Елена Настова - В объятьях богини раздора

В объятьях богини раздора 1084K, 213 с.   (скачать) - Елена Настова

Елена Настова
В объятьях богини раздора

© Настова Е., 2017

© ООО «Издательство «Э», 2017


1

«Всё дело в том, – думала она после, – что у него было слишком маленькое тело. Маленькие руки и ноги в смешных ботинках, один из которых слетел во время падения, открыв грязную детскую ступню». Да, всё дело в этом: ей показалось, что это – ребёнок.

Она вышла из автобуса. Огляделась. Отметила, что отсюда рукой подать до реки. Когда она собиралась сказать Ивану, как это здорово, что они выбрались за город, раздался крик и одновременно какой-то звук. Звук оборвался – крак! Будто пластмасса треснула.

Они обернулись и увидели… В тот же миг Наталья бросилась туда…

Какой её запомнила эта женщина, Крис? Вот Крис видит маленького неподвижного человека (скорее всего, ей представилось то же, что и Наталье, – ребёнок). Женщина в сарафане, из-под которого ползут бретельки купальника, стоит на коленях, и, наверное, её лицо при этом безобразно кривится…

Позднее Наталья много думала об этих минутах; тогда Крис смотрела на неё через стекло, а Наталья не чувствовала её взгляда. В этих минутах что-то было – своеобразное величие, быть может? Когда судьба делает паузу, раздумывая, повернуть людей друг к другу затылками или всё же столкнуть лбами? Где-то, в каких-то неведомых горних сферах, качалась-покачивалась Натальина жизнь на единственных точных весах, и стрелка колебалась между «изменить» и «оставить всё как есть»…

Да, в этом есть что-то удивительное и ужасное одновременно – когда движение одной жизни становится для другой тем же, чем шар для кеглей в боулинге. Шар летит по собственной траектории, но кегли от его движения падают, сыплются, сбивая друг друга…

* * *

Если бы они не стали свидетелями несчастья, этот день был бы другим. Он запомнился бы им безмятежной радостью дня вдвоём, первого – после месяца встреч почти на бегу.

Утром она проснулась, проверила список продуктов, которые нужно купить по дороге. Вещи для пикника стояли в прихожей. Наталья натянула на себя трусики от купальника и несколько раз повернулась перед зеркалом. Подумала: «Тридцать три, и прекрасное тело, лёгкое, сильное. Крепкая грудь нерожавшей женщины…» В этом месте, правда, свет наступившего дня померк в Наталье, будто выключателем щёлкнули. Она ещё покрутилась в прихожей, потом стянула белье и пробежала к Ивану. Хотелось чувствовать себя желанной, и она надеялась, что желание мужа вернёт ей светлое настроение пробуждения.

Спустя пару часов они стояли у лотка с мороженым. Наталья взяла полотенца, Иван держал пакеты с едой, и, пока ждали автобуса, он то и дело, словно бы невзначай, касался её то плечом, то рукой, а один раз, сделав вид, что сдувает пылинку с её волос, на секунду прижал к себе. На секунду, но ещё раньше к ней вернулось ощущение, что мир устроен добротно и правильно. Они купили эскимо, перекинулись парой слов, пока ели. Наталья пошутила, вспомнив любимую поговорку Ивана-студента: мы не ищем лёгких путей, и если заниматься любовью, то – в гамаке… Иван посмеялся: а вот как раз в гамаке – ни разу, за десять-то лет…

Они приехали на стоянку пригородных автобусов. Место для пикника было выбрано заранее – берег небольшой речки за городом, недалеко от конечной остановки. Иван в детстве ездил сюда с матерью и хорошо знал местность. За столько лет берег превратился в культурный пляж, навезли чистого песка, оборудовали спасательную станцию и прокатный пункт, где можно взять лодку, шезлонги и большой пляжный зонт. Но Иван с Натальей предпочитали проходить мимо благ цивилизации. Они углублялись в кусты, шли небольшим леском и через полчаса выходили на тихую поляну. Эту поляну они открыли несколько лет назад, когда пригородный пляж стал пользоваться популярностью.

Они стояли в центре, ждали автобуса и всё ещё были под впечатлением от утреннего секса. Всё в этом дне – яркий свет, люди, на которых была лёгкая одежда, открывающая много тела, сочная листва деревьев – казалось ей наполненным их любовью друг к другу. Наталья попыталась представить, что было бы, будь её мужем кто-то другой, не Иван, или как она чувствовала бы себя, будь у неё любовник. Радовалась бы она сексу с ним так же, как близостью с Иваном, или испытывала вину за измены? Она сказала ему об этом, и он ответил, что почувствовал бы чужого и тогда убил бы её. «А если бы у тебя появилась любовница?» – поинтересовалась она. От изумления у него чуть приподнялась бровь: «У меня?..» Они взглянули друг на друга и рассмеялись.

Потом они сидели, плотно прижатые друг к другу узким сиденьем. Иван заговорил о станках. Он преподавал в технологическом университете и Русско-немецком учебном центре теорию и практику обработки металлов, заведовал технической частью разработок и любил поговорить о работе.

Вышли на конечной остановке. Пропустили автобус, который двинулся на стоянку. Вот эти минуты она и назвала после точкой отсчёта vita nova. Это было начало и одновременно конец. Целый кусок её жизни, большой и важный этап отсчитывал финальные минуты. Если бы Наталья знала это, она подвела бы итог своему браку. Десять лет их совместной жизни прошли в любви и заботе друг о друге. Была соперница, которая занимала много времени ее мужчины, но это была лучшая из соперниц – работа. Наталью это устраивало, потому что «соперница» позволяла ей заниматься малооплачиваемой (зато и необременительной) деятельностью и иметь достаточно времени, чтобы вести домашнее хозяйство. Такой распорядок не давал им привыкнуть друг к другу, и их сексуальная жизнь оставалась яркой и волнующей, а то немногое время, которое они проводили вместе, наполнялось особым смыслом.

Они жили в трёхкомнатной квартире, доставшейся Ивану от матери, в благоустроенном районе; одну комнату целиком занимал кабинет и библиотека. Жили спокойно: продвижение Ивана по службе, редкие вечеринки с друзьями, предсказуемый бюджет и запланированный отдых. И хотя у Натальи было о чём сожалеть и о чём мечтать, ее сожаления были добротно упакованы в материальное благополучие.

Мечта обывателя – так определяла свои будни Наталья. Иногда в эти слова она вкладывала удовлетворение, нередко – горечь, но чаще всего – мягкую иронию.

Что же делал Иван, когда Наталья стояла на коленях перед сбитым человеком?

Иван после рассказывал, что в первую секунду, когда он увидел лежащего на асфальте мальчика (он тоже думал, что это мальчик) и то, как Наталья бросилась к нему и кинула свои руки в кровь и грязь, его затошнило. Он ничего не мог поделать – его выворачивало наизнанку. После, вытерев лицо полотенцем из брошенной Натальей сумки, Иван прошёл метры, отделявшие его от места происшествия. Он услышал, как Наталья сказала:

– Это не ребёнок!

Ивана поразило, что в голосе жены звучит облегчение.

Наталья перевернула жертву на спину, и стало понятно, что это взрослый человек. На вид пострадавшему было лет пятьдесят или чуть больше. Он был карликом. Джинсы и рубашка с рукавами скрывали повреждения тела, но кровь, текшая из разбитого виска, не оставляла сомнений, что мужчина мёртв; крови было много. Она уже загустела, а Наталья всё сидела на асфальте и, щурясь, смотрела в сторону. Рядом с ней, свесив руки по сторонам тела, стоял водитель «Лендровера».

Вокруг вмиг образовалась толпа, и сразу стало шумно. Люди ахали, причитали, кто-то заплакал, кто-то набросился на водителя. Но нашлись те, кто решительно заступился. Они видели, как карлик бродил за остановкой и вдруг прыгнул под колёса машины… Иван поднял Наталью и повёл к обочине.

Вот тут-то наверняка Крис их и увидела. Возможно, Ивана она увидела раньше, но не связывала с Натальей. А тут ей ударили по глазам его руки, бережно поддерживающие жену, выражение тревоги на лице… И Крис не стала выходить из машины.

Они сидели на траве; солнце палило нещадно, и струйки пота стекали у Натальи по спине между лопаток, она жалела, что надела купальник, а не бельё. Дома думалось, что на берегу они сразу разденутся, не хотелось терять время на переодевания, а теперь было душно, противно.

Иван сходил к толпе. Когда он вернулся, лицо его блестело, по майке расплывались влажные пятна.

– Он был местной достопримечательностью, – сказал Иван, – мало того что карлик, так ещё блаженный. Жил в кочегарке, работал кочегаром. Безобидный дурачок. Его любили.

– Какой ужас, – тусклым голосом отозвалась Наталья. – Он что, хотел покончить с собой?

– Нет, вряд ли, – ответил Иван, – скорее, он сам не знал, чего хотел…

И вот так они сидели, хотя можно было уйти. Зачем они сидели? Ведь, строго говоря, они не были свидетелями, а в толпе имелись те, кто видел, как случилось происшествие. Наталья и сама не знала, зачем сидит, чего или кого ждёт. В тот первый миг, когда ей показалось, что сбит ребёнок, её охватило пронзительное, давно и надёжно упрятанное в глубинах памяти чувство личной трагедии, и теперь у неё не было сил, чтобы покинуть это место… Иван присел рядом.

А Крис тем временем смотрела на них через тонированное стекло.

* * *

Примчались машины «Скорой помощи» и дорожной полиции. Территорию оцепили, людей отогнали на обочины. Начались замеры, замелькали фотовспышки. Мужчина в форме закричал в рупор, чтобы свидетели происшествия остались, остальные разошлись и не мешали работать. Но никто не ушёл. Люди тянули шеи, чтобы рассмотреть, как на деле выглядит работа следователей ДТП. В воздухе висело возбуждение.

Кто-то подошёл к ним. Иван показал свое удостоверение заведующего кафедрой, которое всегда носил с собой. Их имена и адрес записали. Ивана пригласили прийти в такой-то день по такому-то адресу для дачи показаний; Наталью почему-то не пригласили. И опять никто из них – ни Иван, ни Наталья – не удивился просьбе, не отказался, не объяснил, что они-то как раз и не видели происшествия, а только лишь его последствия.

Иван вызвал такси.

Сидя на заднем сиденье, Наталья произнесла слова, которым суждено было стать пророческими:

– Я никогда этого не забуду…

* * *

К обеду они добрались домой, где всё было таким же, как они оставили, – небольшой беспорядок в прихожей, две чашки и две тарелки с вилками в мойке, косо поставленный чайник на плите. Будничная обстановка после пережитого показалась им странной.

Иван достал из пакета бутылку с вином, одну из двух, что они брали с собой на пикник. Разлил вино по бокалам, и они сели друг против друга.

Наталья поднесла вино к губам, но тут же поставила бокал. Всё было не так. Напряжение не отпускало, в горле стоял ком, и дрожали руки. Она подняла глаза и увидела, что Ивану тоже не по себе. Он поставил бокал, поднялся и потянул её из кухни. Она мгновенно поняла – в спальню.

Она закрыла глаза и, подчиняясь его движениям, вспоминала картинки из виденных когда-то эротических фильмов, но от этого становилось только хуже. Было страшно; она думала о том, как непредсказуема и хрупка жизнь, хотелось плакать и чтобы её пожалели. «О боже, сейчас он заметит, – думала она. – Боже, прости меня, сделай, чтобы он не заметил!» Так она молилась, а ей было холодно и хотелось в ванную.

Когда после всего они раскинулись по разным сторонам кровати, выравнивая дыхание, оставив посредине только руки, ладонь к ладони (рука к руке после – это был ритуал), Иван повернул к ней лицо:

– Люблю тебя.

Она заметила, что глаза у него влажные, и ей стало стыдно за своё притворство. Наталья подумала: пока человек способен любить – и физически любить, – человек молод, человек жив. Она угадала: Иван таким образом утверждал пошатнувшуюся веру в жизнь. И не его вина, что её способ восстановления душевного равновесия был не страстью, а теплом и близостью. Нет, не его вина, в этом нет ничьей вины, что родные люди не всегда совпадают…

– Люблю тебя, – повторил Иван.

– И я люблю тебя, – отозвалась Наталья.

Она ушла в ванную. Было слышно, как Иван включил в кухне воду и стал плескаться. Наталья усмехнулась. Любовь Ивана к порядку принимала подчас гротескные формы. Когда-то он вычитал, что если мужчина спит с одной и той же женщиной, то его член привыкает к среде её влагалища и становится со временем менее чувствительным. Хочешь сохранить чувствительность – быстрее смывай с достоинства следы пребывания в женском теле. Поэтому Иван не лежал с ней после секса. Он вскакивал и мчался в ванную и только потом возвращался для продолжения любовных игр. Вот и сейчас. Он уступил ей душ, но не смог подождать, когда ванная освободится, – обмылся в кухонной раковине. Наталья много раз объясняла, что для женщины самое важное – не половой акт, а то, что до и после, и после даже важнее, чем до. Всё, кроме после, с Иваном было приятным; после из-за его кошачьей чистоплотности – отвратительным.

Вымывшись, Иван разложил припасы, приготовленные для пикника. Наталья надела свежий халат, разлила по чашкам чай. Заваренный утром травяной чай набрал душистость, но, вдыхая его аромат, Наталья снова и снова вспоминала струйку крови, как она текла, огибая неровности асфальта, превращаясь из алой в грязно-красную, усталую и неживую. Будто тот человек не умер от удара, а вытекал кровью и умирал уже на асфальте, по каплям, по частям.

Молчание становилось невыносимым, и они заговорили. Иван рассказал, как услышал крик и обернулся, увидев, что Наталья бросилась туда. В первую минуту он только удивился, когда она упала на колени перед кем-то – из-за неё он не успел разглядеть, кто там был. А потом он увидел (будто показывали крупным планом) её руки – длинные, гибкие, обнажённые – и все в крови, в грязи, в какой-то, как ему показалось, слизи. И его стало рвать. Даже сейчас ему было стыдно за то, что он мучился приступом рвоты, вместо того чтобы бежать к ней. Он испытал потрясение от вида Натальи в такой обстановке.

– Это оттого, что ты для меня неземная, – смущённо сказал Иван.

Он опустился на колени и стал целовать её ладони. Она смотрела в его глаза, такие преданные, обожающие и виноватые, и думала о том, как правдиво и надёжно устроен Иван, он весь перед ней – и в силе, и в слабости. Ивану нечего скрывать, а у неё, в отличие от него, в шкафу лежит крепкий, прекрасно сохранившийся скелет. Наталья вздрогнула и, отгоняя незваных гостей, поспешно произнесла:

– Но как же страшно было, что он – маленький!

Иван поднялся с колен и подал ей бокал с вином.

Он рассказал, что узнал о Толике Евсеенко. Его, взрослого мужчину, так звали все, даже дети; Толик – потому что он был как ребёнок. Его любили, помогали, молодые перед поездкой в ЗАГС заходили в кочегарку, чтобы занести Толику угощение и получить от него не всегда связное напутствие, жители приносили ему продукты, одежду выросших детей. Была ли у него семья? Нет, ни детей, ни жены, ни родителей, и никто не мог вспомнить, откуда он вообще появился в микрорайоне. Иван говорил, что слышал разговор жителей. Им казалось, что Толик жил здесь всегда.

– Что теперь будет с водителем? – спросила Наталья.

– Разберутся, – уверенно ответил Иван. – Свидетелей много, никто не будет наказывать невиновного…

Вспомнили машины полиции и «Скорой», похвалили слаженную работу специалистов. Разговор перескакивал с одного на другое, обрастая деталями, окрашиваясь в новые тона. Теперь они говорили громко, перебивая друг друга, словно надеясь, что остатки напряжения вырвутся, как пар из кастрюли, – через речь. Им обоим уже было неловко перед всеми этими людьми – сбитым Толиком, водителем, экспертами и следователями, которые сейчас, наверное, занимаются происшествием, – за то, что они, придя домой, первым делом завалились в кровать. Ивану было неловко больше, чем Наталье: мало того что его вырвало в самый острый момент, так он ещё не смог отдать должное трагизму случая дома. Вместо того чтобы прочувствовать трагизм, он потащил жену в койку. Он хотел быть уверенным, что с ней ничего не случилось, что она – та же Наталья, которую он знал и любил столько лет, и не нашёл другого способа убедиться в этом… Теперь он жалел о своей поспешности.

Наталья угадывала внутренние метания мужа и чувствовала, как уходит напряжение, словно внутри разжимается кулак. «Он так любит меня, – говорил голос внутри её, – он любит меня больше всего на свете, а ведь я самая обычная женщина, да ещё и неудачница, и со скелетом в шкафу… а вот он, умница и талант, меня любит!»

Заговорили о детских страхах. Иван рассказал, как в первый раз летел на самолёте. Ему было десять лет, он крепко увлекался техникой и считал себя взрослым человеком. В отличие от других мальчишек не боялся ни грозы, ни темноты, и вообще не боялся ничего, чему мог найти объяснение. И вдруг, когда самолёт оторвался от посадочной полосы и пошёл вверх, Иван понял, что твёрдая, такая привычная земля его больше не держит, его накрыла паника. За жизнь он поборол этот страх, но до сих пор, устраиваясь в кресле во время очередного перелёта, вспоминал первый опыт и поёживался.

– В общем, нелепость, да и только!

– Как и все детские страхи.

– Не все, большинство, – поправил Иван.

– Ну да, большинство, – согласилась Наталья.

В отличие от мужа она летать не боялась – ну и что, что самолёты падают? Не чаще, чем на земле машины сбивают людей, но никто ведь не боится ходить по улицам. Вот как сегодня, например…

Зато Наталья до дурноты боялась вторжения незнакомцев. Много вечеров своего детства она провела в одиночестве: у отца часто случались ночные подработки, а мать работала по сменам, иногда она приходила домой за полночь или вообще утром. Тогда Наталья не могла глаз сомкнуть от страха. Ей мерещилось, что вот-вот входная дверь откроется и в неё войдёт Кто-то… Кто-то неотвратимый и ужасный…

– Я сидела на полу напротив двери и пялилась на неё, – рассказывала, смеясь, Наталья. – А иногда даже засыпала там, в углу. Мне всё казалось – тот, кто стоит за дверью, только и ждёт, чтобы я повернулась к двери спиной. А когда я отвернусь, он меня схватит!

Она встала и пошла в комнату, он потянулся за ней взглядом. В комнате Наталья села на диван. Иван пришёл следом, неся бутылку и бокалы. Отдыхая от потока речи, они выпили по бокалу.

– Только ты могла так поступить, – нарушил молчание Иван. – Только ты – кинуться к нему и трогать… Никакая другая женщина не вела бы себя так мужественно и непринуждённо.

«Да, – подумала она, – и мужественно, и непринуждённо, – но только там, на шоссе. А когда мы были дома, я смалодушничала. Я солгала тебе. Я сказала, что люблю тебя, хотя в тот момент не чувствовала любви».

Она поставила бокал на ковёр и потянула Ивана за руку, чтобы он встал. Он вскинул на неё удивлённые глаза, но подчинился. А когда он оказался над ней, Наталья обхватила Ивановы бёдра, повела большими пальцами по средней полоске строчки шорт. Глядя на неё сверху вниз, Иван добавил:

– А больше всего я люблю в тебе ясность…

Наталья стянула с мужа шорты вместе с бельём и подождала, пока он закончит переступать ногами. Потом, когда его ставший прозрачным взгляд снова вернулся к ней, медленно произнесла:

– Знаешь что? Я думаю так: мы с тобой стали свидетелями у-жас-но-го… Вот жил, жил человек, и умер, пусть он и дурачок… Какой урок мы должны извлечь из этого? Я думаю, мы должны…

Тут она запнулась, потому что ей показалось, что в такой обстановке, когда сама она сидит, раздвинув колени, а между колен стоит её муж, и при этом на нём совсем нет одежды, слова «мы должны жить на полную катушку» прозвучат неуместно.

– Сильно-сильно любить друг друга, – подсказал сверху Иван.

Наталья заглянула в глаза мужа, светло-карие, чуть навыкате, отчего на лице Ивана навсегда задержалось выражение лёгкого удивления, словно он начал удивляться, едва появившись на свет, да с тех пор так и не перестал. В зависимости от чувств, которые Иван испытывал, удивление могло иметь разные оттенки. Брезгливое удивление читалось на лице Ивана, когда он листал работы нерадивых студентов. Уважительное удивление – когда разговаривал с людьми знающими и опытными. Весёлым удивлением его лицо наполнялось во время встреч с друзьями, удивлением-недоумением – когда в его жизнь приходили неприятности. «А на меня он смотрит с удивлением-обожанием, – бегло подумала Наталья. – Да, так – с удивле-нием-обожанием. Словно говорит: ну надо же, ну бывает же!»

– Я говорю, мы должны извлечь такой урок, – повторил Иван. – Мы должны сильно-сильно любить друг друга.

– Хотя и не знаю, как можно еще сильнее любить тебя, – тут же добавил он. – Ты ведь это хотела сказать?

– Конечно, – поспешила согласиться Наталья.

Он хотел лечь на диван, но она помотала головой. Казалось, если она сейчас возьмёт всё на себя, то маленькая ложь о том, что она его любит, сказанная после секса, несколько часов назад ушедшая в неизменяемое прошлое, – сгладится. Она знала, что после оргазма скажет ему, что любит, и это будет правда, потому что она всегда в такие моменты испытывала прилив любви к нему и растворялась в этом чувстве столько минут, сколько проходило до его рывка в ванную. Поэтому Наталья взяла всё Иваново существо в свои руки, и он уступил. Потом они перебрались на диван, услышали скрип под собой, оба прыснули сквозь трудное дыхание, и в конце, конечно же, она сказала, что любит его, и он, счастливый, побежал мыться.

«А ведь моя жизнь идёт сильно не так, – внезапно подумала Наталья, глядя на голый зад мужа, – сильно не так идёт моя очень личная жизнь…» Мысль эта прозвучала в её голове конкретно и ясно; это был давно усвоенный вывод: она всегда приходила к нему после воспоминаний о скелете, что ж говорить о сегодняшнем дне…

«Очень личной жизнью» Наталья про себя называла свою внутреннюю жизнь – собственные эмоции и мысли. Этот мир она не делила ни с кем, никому о нём не рассказывала, но он определял её существо больше, чем что-либо. И в этом как раз мире, в «очень личной жизни», хранился у Натальи скелет. Заглядевшись на ягодицы мужа, Наталья вдруг почувствовала, как скелет зашевелился, и неожиданно для себя заплакала.

Вернулся Иван, испугался, утешал её, говорил, что на всё есть промысел Божий, что тот карлик был Божиим человеком, и ещё какую-то разную нёс нежную ерунду.

– Мы все дети Божьи, – сказала Наталья. Но слёзы вытерла.

– Может, гостей позовём? – нерешительно предложил Иван.

Наталья испытала прилив благодарности. Ей хотелось вернуть ощущение привычной благополучности, и одним из способов сделать это была возможность увидеться с хорошо знакомыми людьми.

Скоро они пили чай в обществе Сергея Ларионова, коллеги Ивана, и его жены Светы. Перед приходом гостей договорились, что не станут пересказывать происшествие, но не сдержались. Кто-то первым обронил слово – и обоих прорвало. Говорили, как обычно это делают семейные пары или близкие друзья, – перебивая друг друга, дополняя, уходя от логики повествования в сторону и забегая вперёд, сгущая краски, добавляя к месту и не к месту восклицания. Говорили больше для себя, чем для Ларионовых, в присутствии чужих впервые выстраивая последовательность впечатлений. Гости слушали внимательно, однако их реакция была совсем не той, на которую рассчитывала Наталья.

– Слушайте, а почему вы детей не заводите? – спросила Света, когда супруги замолчали.

– Тем более, Наташ, у тебя такая удобная работа… – добавила она, и в её тоне проскочили завистливые нотки.

Иван посмотрел на Наталью, а та – на него. Весь день, с первых минут происшествия, тема отсутствия у них ребёнка висела в воздухе, но ни один из них, щадя чувства другого, её не озвучил. И вот теперь эта чужая женщина…

– Мы ещё не готовы испытать счастье родительских обязанностей, – делано шутливым тоном сказал Иван. – Не то что некоторые! Ну-ка, расскажите, как вы растёте?

Гости оживились. Их малышу недавно исполнился год, и было о чём рассказать. Они с упоением делились своими открытиями, а Наталья, приклеив на губы улыбку, раскладывала по тарелкам куски пиццы, которую принесли с собой Ларионовы. Ей стало обидно, что они так подробно описали, как она бросилась к этому несчастному. Показалось, что она выдала самое сокровенное, а её порыв не был оценен и даже, возможно, был воспринят как неуместный. Она поймала себя на этих мыслях и вдруг поняла, что так оно и есть – самое тайное про неё выдал этот поступок, и, знай Иван больше, чем знает, он наверняка это понял бы. И Наталье стали неприятны Ларионовы, и пицца, и даже муж с его напускным оживлением, с его желанием скрыть от чужих, какую больную тему они затронули.

Спустя три часа Ларионовы стали прощаться. Их сын гостил в этот день у родителей Сергея, пора было его забирать.

– Кто же мог знать?.. – задумчиво сказал Иван, когда за гостями закрылась дверь.

– Ненавижу! – громко сказала Наталья. Ушла в ванную и накинула на дверь крючок.

Из ванной послышался плеск воды. Когда Иван деликатно стукнул костяшками пальцев по косяку, Натальин голос велел ему собраться: они идут гулять.

Остаток дня гуляли по городу. Бродили тихими улицами, зашли в парк и там целовались под старыми липами, корни которых выпирали из-под земли причудливо и мощно, так что даже верилось – это души мёртвых, корни мандрагоры. Посидели в кафе, где на столиках стояли плошки с плавающими в воде свечами. Чтобы убрать отзвуки боли, Наталья думала о том, как ей повезло с Иваном. Иван порядочный и надёжный, он умный и нежный, с ним хорошо в постели, он её обеспечивает…

Удовлетворённая этим выводом, она прижала к груди руку мужа, в кольцо которой была продета её рука. Он в ответ улыбнулся так светло и мягко, что она уже по-настоящему растрогалась.

Вечером она быстро уснула. Перед тем как уплыть в сон, подумала: «Как хорошо, что этот день уже закончился…»

Бедная Наталья! Откуда ей было тогда знать, что уходящий день был лишь началом событий, которые перевернут её жизнь?..


2

Когда они проснулись, в спальне витал дух тревожности и несчастья. Но это был не дух трагедии, свидетелями которой они стали накануне. Отсутствие детей – проблема, которую случай на дороге вытащил на поверхность, а бестактный вопрос гостьи обострил до настоящей боли, – вот что первым вспомнилось Наталье. И тут же её скелет ожил. Чуть только Наталья осознала себя, явился перед её внутренним взглядом во весь свой ужасный рост. И Наталья не встала готовить завтрак.

Иван проснулся по звонку будильника. Она слышала, как он собрался и ушёл на работу.

После ухода мужа Наталья встала, умылась и с чашкой чая пришла в комнату, которую они называли кабинетом. Там она уселась в кресло и с полчаса сидела, старательно размышляя, не пойти ли ей в магазин за новым сарафаном или, может, сшить платье на заказ? Потом она ещё о чём-то подумала, о чём-то пёстром и пустяковом. Ничего не хотелось, и потому то, о чём не хотелось думать, так и лезло в голову. Чтобы отвязаться от мыслей, она открыла журнал. Прочитала рассказ; говорилось, что автор его известен всему миру. Рассказ был о человеке, члены семейства которого жалуются, что видят некоего ужасного Буку. От этого все родные главного героя сходят с ума. Друг семьи, доктор, пытается лечить их, но безрезультатно. Рассказ заканчивался тем, что сам главный герой сходит с ума и тоже видит Буку, а Букой оказывается доктор.

Рассказ раздражил Наталью. Фотографию автора она посчитала неудачной и не к месту вызывающей. Она принялась было листать журнал, но ощущение несчастья, с которым она проснулась, мешало сосредоточиться. «Бука, Бука, – вертелось в голове, – у каждого свой Бука. Но где же начало этого Буки? То, чего человек боится, что контролирует его жизнь?»

Она опустила журнал на колени. Обхватив руками затылок, откинула голову на спинку кресла.

Она думала о том, что уже десять лет замужем, а детей нет. Специалисты, к которым они обращались, утверждали, что со здоровьем у пары порядок. Со здоровьем порядок, а зачатия при предусмотренных природой действиях не происходит; вот тебе и вся наука…

В первые годы замужества Наталья ходила в церковь, отстаивала службы, покупала и жгла дорогие свечи. Молилась. Ездила по святым местам, что находились не слишком далеко от города. Ей посчастливилось даже побывать у матушки-настоятельницы монастыря в М. – маленьком городке с большой религиозной славой. Матушка считалась женщиной святой и суровой, добиться приёма стоило машины дров – монастырь топился от дровяных котелен. Наталья оплатила дрова, матушка смилостивилась. Дала целовать крест и ручку, выслушала и посоветовала признаться во всём мужу. «Бог милостив, – сказала матушка, – толцыте, и отверзется…» Наталья покивала, пообещала признаться, и была благословлена. Но, когда она вернулась домой, решимость растаяла, высох платок, которым она утирала в дороге слёзы. И Наталья ничего не рассказала Ивану.

Через несколько дней после этого она пошла к гадалке.

В отличие от благообразной матушки гадалка была вульгарна и завёрнута в многослойные одежды. Повисев тяжёлым лицом над картами, ткнула в одну пальцем:

– Не будет у тебя с мужем детей. Не дано.

Палец был грубый, корявый, с плоским ногтем. Наталью покоробило обращение на «ты». Сердце ухнуло, и категоричность ответа показалась почти нахальством: за её-то деньги могла б и поласковее отказать!..

Упрямство вскинуло в Наталье норовистую голову.

– А нам говорят, всё нормально, – заметила она не без вызова.

Гадалка презрительно сузила глаза:

– Зачем тогда пришла?

– Ну, знаете ли, – задохнулась Наталья, – могли бы всё же хоть надежду мне оставить!..

Встала, уперев руки в стол, и гневно посмотрела на темноликую сверху. Гадалка и глазом не повела. Качнула подбородком:

– За надеждой-то… по чужим людям не ходят!

Больше Наталья ни к кому не обращалась. Ни к святым, ни к гадалкам-грешницам. Скелет вёл себя тихо, больших проблем не доставлял, и, если бы не подозрение, что именно скелет мешает ей стать матерью, на него вообще можно было бы внимания не обращать.

Но подозрение было. И отмахнуться от него у Натальи не получалось.

Скелет представлял собой не какой-то ужасный или постыдный поступок, а эпизод Натальиной юности, последствиями своими до неузнаваемости изменивший её жизнь. В двадцать лет у Натальи случилась аменорея.[1] До пятнадцати, когда начались месячные, никаких проблем со здоровьем у Натальи не наблюдалось. Она ни разу не была у гинеколога и, чем занимаются такие врачи, представляла смутно. Так что, когда мать привела её к женскому доктору, Наталья пережила минуты стыда, близкого к потрясению. И вот – аменорея…

Седая врач скучливым голосом перечисляла причины, от которых возникает подобный сбой, и почти на все Наталья покачала головой. Ну разве что стресс? Но можно ли в полной мере назвать стрессом то, что месяц назад Наталью сбила машина? Нелепость – она выскочила на встречную, а водитель не успел отвернуть. Она крепко приложилась тогда лбом к асфальту, ударилась боком и рукой, но больше ведь ничего. Действительно ничего: ни сотрясения мозга, ни трещин-переломов, ей выписали мазь от ушибов и отпустили домой…

– Что-то в головном мозге, может, нарушилось, – подумала вслух доктор.

«Резонанс, что ли, по полушариям прошёл?» – захотелось съязвить Наталье, но она, конечно, промолчала. Доктор принялась объяснять последствия: меняется гормональный фон… перестраивается работа всех систем организма… напрочь исчезает детородная функция…

– Будешь принимать витамины. Если не поможет, назначу гормоны, – заключила врач.

И, глядя в расширившиеся Натальины глаза, добавила мягче:

– Надо лечиться… потому что, если всё это не поможет, придётся всю жизнь жить на таблетках.

– Как при удалённой щитовидке? – догадалась Наталья, давно когда-то, краем уха слышавшая про проблемы со щитовидной железой какой-то знакомой матери.

– Как при удалённой щитовидке.

– Значит, я буду инвалидом? – мужественно уточнила Наталья.

– В каком-то смысле да, – кивнула доктор. – Детей зачать не сможешь, вот что…

Как-то поаккуратнее надо было обойтись доктору с впечатлительной Натальей. Но не обошлась: гинекологи не обязаны быть психотерапевтами.

Потянулись месяцы восстановительной терапии. С Натальиным организмом они творили диковинные вещи. И без того не страдавшая избыточным весом, Наталья похудела, превратившись в тень себя самой. С лица сошли краски, а глаза сделались такими большими и беспокойными над острыми скулами, что с одного взгляда наводили на мысль о нездоровье.

Но всё это было полбеды. Настоящей бедой стало то, что у Натальи стал дребезжать и срываться голос, а ведь она уже училась не где-нибудь, а на вокальном отделении вокально-хорового факультета Института культуры. Наталья пела, сколько себя помнила, и всегда мечтала о вокальной карьере. Глубокое, сильное меццо-сопрано, замечательный тембр, убедительный диапазон – по окончании института она обещала стать примой академической филармонии. Не вес, не внешность и не сама, собственно, аменорея, а потеря голоса – вот что стало трагедией для Натальи.

Текли месяцы, пугающий диагноз стал прошлым. Наталья набрала вес, округлилась, на щёки вернулись лукавые ямочки. А голос не вернулся; ушёл, как говорили в институте, сравнивая, очевидно, по народной традиции голос со стихийным, а значит, и своенравным по своей природе явлением – источником, ручьём… Такое сравнение снимало с обладателя определённую толику ответственности, но что с того было Наталье? Потеря низвергла её с вершины – в самые низы вокальной иерархии, противопоставила тем, кто имел хотя бы немного, смешала с уличной толпой.

Наталья расписалась в журнале выдачи документов с чувством, будто подписывает собственный приговор. Прощальный хлопок институтской двери прозвучал, как хлопок двери камеры для осуждённых к пожизненному заключению.

Она остригла длинную свою косу (да как! под мальчика!), объявила родителям, что учиться не хочет, пойдёт работать, и спустя немного времени устроилась помощником кладовщика на склад стройматериалов. Очень быстро Наталья отдалилась от семьи. Её родители не стремились заглядывать в Натальину душу. Не понимали они, что происходит с дочерью, и втайне надеялись на скорое её замужество.

Помощник кладовщика – место бойкое. Постепенно Наталья научилась, по тихой просьбе ласковых оптовиков, отпускать больше указанного в накладной (то гвоздей, то цемента, то краски) и, прикрыв глаза ресницами, укрывать в карман фартука мятые бумажки. Вечером она вываливала шуршащий ворох перед кладовщицей, подсчитывала прибыль и вместе с наставницей подбивала цифры в ведомостях. Наталье полагалось двадцать процентов «дохода», кладовщица забирала тридцать, а пятьдесят отдавали директору склада. Мошенничали аккуратно, не зарывались, умеряли аппетиты ради безопасной стабильности. Так что материально Наталья жила куда лучше бывших своих сокурсниц, о чём она себе напоминала.

А напоминать приходилось часто. Потому что саднила душа, отворачивалась в горестном недоумении от новой Натальиной действительности, задыхалась. «Ничего, привыкну, – упрямо думала Наталья, – человек ко всему привыкает, такая скотина». И назло пересчитывала-пересчитывала-пересчитывала банки с краской, проверяла-проверяла-проверяла номенклатуру гвоздей-шурупов-саморезов, отмечала бессмысленным пинком съехавший с кучи мешок цемента.

И редко, на самом деле редко, – срывалась… бешеным вихрем выскакивала на улицу и стояла, глубоко дыша и перебегая по предметам вокруг горячечными глазами.

Гордячка Наталья. Отчаяние, ожесточение – она и сама не понимала, зачем она на этом складе. Никуда не ходила: ни на вокальные концерты, ни на выступления бывших сокурсников. От афиш филармонии шарахалась, как от щитов «Не подходи! Убьёт!». А вериги меж тем день ото дня становились тяжелее.

Шёл ей тогда двадцать первый год. Потом пошёл двадцать второй, двадцать третий… Её подруги повыходили замуж, а у Натальи после потери голоса даже коротеньких романов не случилось. И не то чтобы она не имела успеха у мужчин. Напротив, успех она имела, и такой даже, что всем вокруг в глаза бросался. Но она им не пользовалась.

Посетители склада заигрывали, ухаживали, и порой настойчиво. Дарили цветы, подарки, зазывали в рестораны. Наталья только качала головой. Волосы к тому времени отросли, Наталья их не стригла, хотела отрастить косу, какая была у неё раньше. Качала русой своей головой, улыбалась, отводила глаза – а глаза у неё были яркие, беспокойные. «Глаза только и остались от меня прежней», – думала она, разглядывая себя в зеркале. Конечно, юность, миловидность – никуда это не делось, не могло деться. Только словно бы выцвело против того, что она видела на прежних своих фотографиях.

Тем временем её стали считать дурочкой. Не то чтобы ненормальной, а девицей не от мира сего. Наталья об этом знала, но и ухом не вела. Напрасно умудрённая жизнью кладовщица мигала ей то на одного, то на другого клиента, а порой и откровенно пыталась учить уму-разуму. Не трогали разбитные оптовики, ушлые посредники, директора, замы и завы Натальину душу.

Таким образом, в двадцать три года Наталья готовилась к одиночеству. Готовилась осознанно, подпитываясь внутренним отчаянием и не загадывая, что будет, когда отчаяние обмелеет.

И в это смутное, глухое время в её жизнь, как в заколдованный замок – доверчивый путник, вошёл Иван.

* * *

Среди вещей, доставшихся безголосой Наталье от Натальи-певицы, был читательский билет научной библиотеки. Билет именной, с фотографией, он же – пропуск в читальный зал. Новая Наталья нигде не училась и необходимости в посещении научной библиотеки не испытывала. Года полтора билет лежал в шкафчике, а потом Наталья решила сходить в библиотеку. «Просто так, – сказала она себе, – надо же ещё чем-то заниматься, кроме работы?» То, что библиотека находится рядом – через дорогу – с филармонией и филармонию напоминает – благородством и простором внутренних помещений, высокими окнами в белых многоярусных шторах, приглушённым светом, строгой тишиной залов и, наконец, акустикой, – в этом Наталья себе не призналась.

Она брала пару-тройку журналов, садилась за столик и делала вид, что читает. Сама же в это время ловила, вдыхала волшебную атмосферу строгости и осознанности, важности и серьёзности. Ощущения уверенности. Ощущения правды. Ощущения иного мира, потерянного ею по злому умыслу судьбы… И, наверно, именно это понравилось в ней Ивану, хотя он назвал это другими словами. Он говорил, что его привлекло светлое, неземное – нездешнее, как он говорил, – её лицо и весь её точный, одной стремительной линией вычерченный облик.

Они познакомились в кафе рядом с библиотекой, он подошёл, когда она допивала кофе. Сказал, что давно заметил её в читальном зале, и вот решил пригласить в филармонию.

Рука Натальи застыла на полпути к чашке. Она подняла к лицу Ивана медленный взгляд.

– Куда?

– В филармонию, – повторил он. – Там завтра будет концерт классической музыки.

Ресторан или дискотека, выставка или парк, или даже филармония, где звучит голос, – Наталья бы отказалась. Но в филармонию, где музыка…

От каких случайностей порой зависит жизнь!.. От каких нелепостей, совпадений, вскользь брошенных слов и спонтанных поступков отталкивается судьба, вычерчивая именной рисунок! Действительно ли это случайность или, по вере древних и астрологов, поворотные моменты жизни предопределены до нашего рождения? Встречи и болезни, события и черты характера? Любовь? Дети? Точки приложения сил? Благосостояние? Мечты?.. И, наконец, то, что мы оставим, когда уйдём навсегда?..

Одним словом, филармония, где музыка, оказалась единственно возможным для Натальи компромиссом.

Потом они всё-таки гуляли. Он рассказывал о станках, металлах, сплавах, электролитах, о том, что год назад умерла мама, и теперь он один в большой квартире. Она слушала, думая о филармонии и о своей жизни, переживала встречу с концертным залом после трёхлетней разлуки… Голос идущего рядом не мешал ей.

На следующий день он дождался её на крыльце библиотеки. И снова рассказывал о станках. Ей было неинтересно, но в то же время не скучно, и даже как-то спокойно. Его речь действовала умиротворяюще, и ей нравилась его увлечённость такими серьёзными вещами – металлы, станки…

Это повторялось и в третью их встречу, и в последующие: Иван рассказывал о своей работе, Наталья улыбалась и молчала. Иван то и дело бросал на неё взгляды, в его глазах она читала удивление. «Он всё говорит о своих производственных делах, – думала она, – и, видимо, недоумевает, почему я не сбегаю…»

По его просьбе она рассказала о себе. Её монолог лишь в одном месте вильнул в сторону, а в остальном был правдой. Родилась в этом городе, училась в институте культуры, но после болезни (ангина) потеряла вокальные способности и вынуждена была уйти. Больше учиться не захотела, работает на складе, живёт одна – снимает квартиру в двух шагах от работы…

– О! – сказал Иван.

Он остановился и долго смотрел на неё.

И в его глазах, в выражении его лица Наталья неожиданно увидела многое. То, например, что он думал, пока целый месяц смотрел на неё в читальном зале библиотеки: она особенная, она играет на скрипке… на клавишных… или поёт?.. Она страдала… да, таким, как она, грубая материальность мира причиняет страдание… Она необыкновенная – такая, какая – как раз и именно! – нужна ему, трудяге, зануде и земляному кроту…

То, что он долго набирался решимости подойти к ней.

То, что во время прогулок он делится с ней самым дорогим, самым личным – рассказами о своих делах, он (неловко, косноязычно) старается убедить её в том, что он – надёжный, ему можно доверять, его стоит любить…

И, поняв это, Наталья вдруг звонко, на всю улицу, рассмеялась.

Взяла Ивана под руку. Прижалась к его плечу.

И в этот момент скелет внутри неё заворочался, шевельнул распальцованной кистью. И в памяти тут же всплыла аменорея и гормоны, вывод, который доктор озвучила по окончании лечения: «А как обстоят дела с зачатием, проверишь на практике…» Наталья сбоку, искоса, посмотрела на взволнованного её близостью Ивана…

У них не нашлось ни одного общего знакомого. Она любила одиночество – он говорил, что дома бывает мало, а в дальнейшем будет бывать ещё меньше. Он рассуждал о конкретных вещах, не врал и не рисовался, и совсем, ну абсолютно её не раздражал… В целом он производил впечатление пусть не особо тонкой, зато здоровой и надёжной натуры, добротной, как станки, в которые был влюблён. С ним было спокойно.

Как и в случае с решением остаться одной, но не размениваться на ненужные отношения, у неё и в решении стать женой Ивана имелся Самый Главный Аргумент. Этот аргумент был – внутренняя чистоплотность будущего мужа, которую Наталья скорее почувствовала, чем узнала. Его натура исключала двусмысленность. Она ему верила. Когда Иван смотрел на неё, у Натальи появлялось ощущение, похожее на то, какое она испытывала, когда пела… Да, пела, а преподаватели слушали с удовлетворением на многоопытных лицах, и толпящиеся сокурсники – с восхищением, и кое-кто даже с завистью… Бледненькое, но всё-таки ощущение гармонии времени и места.

Наталье нравилось отражаться в глазах Ивана.

С течением замужней жизни она поняла, что оценила его совершенно правильно. Иван заботился о ней и слов на ветер не бросал. А то, что они были совсем разными, – Наталья принимала философски, запомнив раз и навсегда, что она ведь вообще собиралась остаться одна-одинёшенька. «Да и скажите, пожалуйста, – рассуждала она про себя, – много ли женщин, выходя замуж… м-м… скажем, не совсем по любви, со временем начинают всерьёз любить и ценить свою вторую половину?» Обычно – наоборот! Многие ли могут похвастаться тем, что муж смотрит на них, как на нечто чудесное? Многие ли скажут, что в их семейной жизни практически напрочь отсутствуют ссоры? Ох, немногие! Только те, которым, как Наталье, исключительно, можно сказать, штучно повезло…

И при этом – вот парадокс! – вообще (потому что женское любовное счастье, как и счастье в браке, для Натальи не были одним со счастьем вообще) она чувствовала себя человеком несчастным, и корни её несчастья с течением времени не только не размывались, а, напротив, крепли и уходили всё глубже.

Она не рассказала Ивану подробностей своей работы на складе и, конечно, даже не заикнулась об аменорее. И хотя её частенько мучило чувство вины по поводу скрытых фактов биографии, в собственных глазах Наталья со временем реабилитировалась чувством, которое пришло к ней в браке.

Что же касается Ивана, то он о Натальином скелете не подозревал. Жена всегда – с того первого похода в филармонию – казалась ему существом ясным и безгрешным. Все эти годы ему было легко её любить, ничуть не сложно оставаться с ней откровенным. Талантливый изобретатель, крепкий преподаватель, жесткий оппонент, высококлассный специалист (одним словом, серьёзный человек), Иван Ильин по отношению к своей жене оставался идеалистом. Он был эталоном мужа, мечтой абсолютного большинства женщин – таким, каким и надо быть мужчине по отношению к любимой женщине. И Наталья это ценила и радовалась тому, что у неё возникло ответное чувство к такому замечательному человеку. И если у неё иногда и появлялся где-то на дальнем плане сознания вопрос, почему она не рассказывает Ивану всей правды о потере голоса, то она отвечала себе так: как сказать, что, возможно, детей нет по её вине? Что она знала об этом ещё до брака с ним? Как сказать – после стольких лет молчания?..

Об этом Наталья думала, уже отняв от головы руки и свернувшись удобно в просторном кресле. И ещё о том, что, как ни крути, кроме чувств, она обязана Ивану многим. Квартирой, где полная чаша, вкусной едой, вот этими тапочками – бархатными, с низким каблучком и меховыми помпонами, безбедной жизнью. Тем, что работу себе она выбирала по принципу «что бы поделать, чтобы ничего не делать»: администратором в салоне красоты… Тем, что у неё много-много свободного времени на себя и домашнее хозяйство…

Она по-прежнему не ходит на вокальные концерты и в филармонии последний раз была давным-давно. И в библиотеку больше не заглядывает. Иногда её навещает вкрадчивая мысль, что всё это – глубоко скрытый, застарелый невроз, что работа её – проявление того же ожесточения, всё тот же склад стройматериалов, быть может, даже посерьёзнее, чем был. Но Наталья научилась гнать эту мысль. Она больше не выскакивает на улицу. Она открыла способ уходить от жизни иначе и так искусно, что самой кажется, будто она только и делает, что живёт. Многоликий собеседник ныне живущих – Интернет – стал Наталье лучшим другом. Новости. Сплетни. Форумы. Ютуб. Соцсети… Подруги детства, юности, сокурсники и сокурсницы, преподаватели – все они в разное время пытались к ней пробиться, но каждому она ответила беспощадным «Отклонить». Ей не нужны люди из прошлого – люди, которые давно тебя знают, всегда знают больше, чем нужно. Поэтому у Натальи без малого двести незнакомых «друзей» «ВКонтакте». Оставить комментарий, лайкнуть фото, перейти по ссылке – такая дружба безопасна и предсказуема.

И в этот раз она оживилась, нашарила ногой тапку, чтобы встать и пойти в спальню за ноутбуком. Как вдруг в прихожей зазвонил телефон. Наталья соскочила с кровати и прошла в прихожую. Сняла трубку.

– Слушаю вас.

В трубке было тихо.

Наталья, сбитая с траектории движения, побыстрее нажала отбой и вернула телефон на место. Но только она повернулась к телефонной полке спиной, телефон зазвонил снова.

– Да, – с лёгким нетерпением сказала Наталья.

В трубке молчали.

– Безобразие, – пробормотала она и снова нажала перечёркнутую трубку.

Дошла до спальни и там передумала возвращаться в кресло. Пристроила ноутбук на подушку, удобно улеглась и нажала кнопку.

Из прихожей раздалось курлыканье телефона. Наталья замерла. Перед её глазами разгорался экран монитора, за спиной, из открытой в спальню двери, неслось навязчивое треньканье, и в этот раз Наталье почудилось в нём что-то насмешливое, даже угрожающее… Не выдержав, она сползла с кровати и отправилась в прихожую.

В трубке по-прежнему стояла тишина.

– Хулиганы! – произнесла она и в сердцах выдернула штепсель из розетки.

Вернулась в комнату. Монитор приветливо светился жёлтыми тюльпанами – заставка, которую Наталья выбрала и установила в мае как символ наступающего лета. Сейчас она испытала всплеск острого неприятия этих тюльпанов – их канареечного цвета, их тугого, пингвиньего оптимизма. Отрывисто тыкая пальцами в клавиши, заменила тюльпаны синим фоном. Зашла в Интернет, пробежала глазами закладки. Из-за того, что отвлеклась на звонки, настроение сбилось и расхотелось общаться и читать чужие записи, и даже лениво перебирать информацию.

Пока она думала, на экран выплыло окно рекламы, замелькало картинками, призывая Наталью купить автомобиль бизнес-класса. Её раздражение вмиг перекинулось на интернет-модераторов. Весь Интернет загажен рекламой, так теперь она лезет даже в закладки! Эти деятели действительно считают, что, если тебе под нос совершенно некстати выскочит изображение крутой тачки и бодрый голос начнёт расписывать преимущества, ты тут же испытаешь жгучее желание её купить? Конечно, мы ведь не покупали эту машину только потому, что не знали, как она хороша! А теперь, когда знаем, мы достанем из сохранного места заначку в полтора миллиона и рванём за покупкой…

Запала хватило минут на пять. Её всё уже раздражало. Юная модница в окошечке с выделенной кнопкой внизу картинки – «Купить платье», её высоко изогнутые брови и алый ротик. Новостная лента с мелкими, как иконки, фотографиями, в которой политические новости перемежались сообщениями о событиях шоу-бизнеса и торговых новинках. Какие-то ссылки внизу страницы, где надписи вопили о сенсациях и скандалах в жизни знаменитостей. Двадцать первый век… а мир, как идиот – предлагает стекляшки, цепляет вирусы пустоты и разрушения!

«И я вместе с ним», – подумала Наталья.

Но тут же поняла, что ни мир, ни Интернет к её сегодняшнему состоянию не имеют никакого отношения. Мир, Интернет – такие, какие есть, и ничего с этим не поделаешь. А вот она каждую минуту готова плакать. Толик Евсеенко. Мужчина с телом ребёнка, кровь на асфальте. Как хорошо, что она не знала его живым.

Ей вспомнились разные услышанные истории, одна другой ужаснее – о планах человека с утра и его смерти в обед или вечером… Страх стиснул Натальино сердце холодным кулачком, и сердце пошло перебоями: а если с Иваном что-нибудь случилось? И телефонные звонки, так настойчиво сверлившие тишину её квартиры, были предзнаменованием?.. Или, быть может, ей звонили коллеги Ивана и никак не могли произнести страшных фраз?..

Наталья поднялась, отыскала мобильный телефон и нажала кнопку быстрого дозвона. «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети», – сообщил приятный голос. Наталья отняла трубку от уха и с изумлением посмотрела на телефон. Иван не мог быть вне зоны действия… Весь этот день он должен был провести в городе, в учебном центре, она знала это наверняка. Он никогда, даже на исключительно важных переговорах и совещаниях, не отключал телефон! Если Иван не мог говорить, он ставил телефон на беззвучный сигнал – таково было правило Русско-немецкого центра: сотрудник должен быть доступен всегда. Что же случилось? Что могло случиться с Иваном?

Потными руками Наталья подключила телефон и набрала номер приёмной учебного Центра. Ей срочно надо переговорить с мужем, а он не берёт трубку. Не могла бы секретарь дойти до аудитории и попросить Ивана Николаевича позвонить домой?

– Иван Николаевич уехал, – ответила секретарь. – Ещё до занятий ему позвонили из полиции, попросили подъехать по какому-то делу. Он отпустил студентов и уехал…

Наталья поблагодарила и нажала отбой. Сердце понемногу находило прежний ритм. Иван уехал давать свидетельские показания по вчерашнему ДТП. Его, возможно, попросили отключить телефон – бог знает, какие в этой конторе порядки…

Она смотрит на часы: начало второго. Секретарь сказала, что Иван уехал в полицию до начала занятий, значит, с тех пор прошло уже четыре часа! В Натальиной голове загораются новые вопросы. Что можно делать в полиции целых четыре часа? С какой стати следователь попросит свидетеля выключить телефон? Особенно если телефон и без того на беззвучном сигнале? Организация, расследующая обстоятельства ДТП, – это не церковь, не театр, не филармония, где зрителей просят отключить мобильную связь!..

Не филармония.

Наталья была натурой музыкальной. Несмотря на то что она была практична, мало интересовалась вопросами, не имеющими отношения к её жизни, не употребляла выражения «шестое чувство» и, наконец, уже больше десяти лет назад поставила крест на вокальной карьере, – несмотря на всё это она сохранила интуитивную чувствительность, так часто свойственную одарённым натурам. В эти минуты она не находила себе места от тревоги. Беспокойство возрастало, но она могла только ждать. Иван включит телефон, увидит пропущенный вызов и перезвонит. Обязательно перезвонит. Он жив, он здоров, он в сознании, он в порядке, не в реанимации – ведь если б такое случилось, ей бы уже сообщили…

Не зная, что происходит, и понимая, что её беспокойство, возможно, плод воображения, Наталья сидела и тихонько плакала от необъяснимого страха.


3

Иван действительно был в полиции. Его вызвали с утра, в начале десятого, по телефону, через секретаря, и – срочно. Негодуя и недоумевая (почему вызывают в разгар рабочего дня? по телефону? что за бардак!), Иван отпустил студентов и поехал в отделение. Следователь в звании майора, крепкий мужчина лет сорока, сообщил, что вчерашние зеваки, которыми были полны обочины на месте происшествия, выложили в Интернет фотографии трагедии с провокационными комментариями. Поднялся шум, поползли слухи и домыслы о том, что якобы из-за того, что сбитый был человеком без роду-племени, следователи работали спустя рукава… Бывает такое, развёл руками следователь, когда на пустом месте возникает бочка арестантов. Руководство полиции потребовало, чтобы начальник отделения выступил в вечерних новостях с опровержением, рассказал, как всё было на самом деле. До трёх часов нужно опросить как можно больше свидетелей.

Следователь извинялся. Иван вздохнул и взял ручку.

Через полчаса он вышел из кабинета. Как и почти всякому гражданскому, попавшему в военную организацию, в этом казённом, насквозь прокуренном здании ему было не по себе. Он спешил в учебный Центр, где у него ещё оставались дела.

Когда он уже открыл дверцу машины, сзади раздался крик:

– Ванька-а-а!

Это был даже не крик – призывный вопль. Он никак не мог быть адресован Ивану, поскольку Ванькой его называли, наверно, только в детском саду. Тем не менее Иван обернулся.

От здания полиции к нему летела женщина в длинном красном платье, босоножках на высоких каблуках и в ореоле развевающихся волос… Не дойдя до Ивана несколько метров, она натолкнулась на его недоумевающий взгляд и остановилась:

– Ты… не узнаёшь меня?

На него смотрели большие, темные, выразительные глаза. Смуглые пальцы смахнули с лица чёрные пряди. Полные, ярко накрашенные губы сложились в улыбку.

– Крис…тина?..

– Ванька! – Крис в один рывок повисла у него на шее. В его грудь толкнулась её тугая грудь, крепкое тело прижалось, обдав запахом пыли, травы, леса, каких-то цветов, – а может, это была иллюзия. Неожиданно для себя он почувствовал, как внутри что-то ёкнуло: он помнил её ребёнком, а сейчас?..

Но копна волос была та же, та самая копна – жёсткая, непослушная, густая.

– Крис! – Он растерялся. – Это ты? Крис! Откуда ты взялась?

И, отодвинув её от себя:

– Какая красавица стала!

– Да я же была там! – Крис говорила быстро, и её глаза постоянно двигались, сверкая белками. Они перебегали с лица Ивана на его плечи, руки, заглядывали в ворот его рубашки, гладили его открытые руки, обметали пыль с его туфель, возвращались к лицу. Её глаза ликовали. – Я была в той машине, я сидела рядом с Илюшкой и всё видела! И тебя видела! Она – твоя жена?

– Кто? – глупо спросил Иван, не успевающий за потоком её слов.

Крис досадливо топнула ногой под платьем. Верх его был облегающим, с глубоким вырезом, открывающим гораздо больше, чем нужно, а низ – длинная прямая юбка с захлёстом, при резком движении распахивающаяся до середины бедра. Всё это Иван ухватил одним растерянным взглядом и опять глубоко внутри себя удивился: неужели эта женщина – Крис?..

– Та женщина. Которая выбежала на дорогу. Она – жена тебе?

– Кристина… – Иван улыбнулся. Воспоминания проявлялись в его памяти постепенно, как далёкий пейзаж при сильном приближении. – Кристина, неужели это ты?.. Какая красавица выросла! А худющая какая! Да, жена. Как ты там оказалась? Что ты здесь делаешь?.. Я ни за что тебя не узнал бы!

Крис вдруг отодвинулась, быстро опустила глаза, слегка ссутулила плечи. И он, глядя на неё, наконец вспомнил ту маленькую Кристину – молчунью, от которой за весь год, что её маленькая ручка держалась за его широкую ладонь, услышал разве что несколько десятков слов.

Он рассмеялся:

– Кристина, ты научилась говорить!

Она всё стояла, глядя в землю и не двигаясь, а с крыльца отделения за ними наблюдали вышедшие покурить полицейские.

– Пошли, пошли скорее в машину!

Мгновенно – он не ожидал такой прыти – Крис перебежала на другую сторону машины и юркнула на сиденье. Иван усмехнулся. Сколько лет они не виделись? Лет десять… тринадцать?.. А Крис и изменилась, и не изменилась; по-прежнему похожа на диковинное животное. Ей сейчас… – он прикинул в уме – да, точно, между ними разница в девять лет, значит, ей двадцать пять.

В машине, глядя ему в глаза, Крис сказала:

– Я, как только приехала, сразу узнала, там ли ты ещё живёшь. И номер телефона. Я звонила, да только на тебя всё не попадала, и вдруг – ты, и прямо передо мной, на дороге. У вас только первые цифры поменялись, да?

– Подстанцию новую подключили, – сказал Иван. – Криска, давай рассказывай: где ты, как, чем занимаешься? Откуда ты взялась? Какая ты стала красивая!

Про себя он порадовался, что не чувствует стеснения. Словно эта молодая женщина по-прежнему была двенадцатилетней девчушкой, которой он вытирал слёзы, перед тем как она уехала в чужой далёкий город.

* * *

С Кристиной Агаповой Иван познакомился, когда ему было семнадцать, а Кристине – восемь. Занятый учёбой, спортом и конструированием, он, конечно, не заметил бы женщину и девочку, которые появились в их большом дворе, если бы не мать. Однажды за ужином мать сказала:

– Ты помнишь, я говорила, что мы ищем сотрудника в отдел главного конструктора? – Мать Ивана работала в большой проектной организации. – Так вот, три месяца назад мы такого сотрудника, вернее – сотрудницу, нашли. Испытательный срок она прошла, будет работать у нас.

– Угу, – кивнул Иван. Он совершенно не помнил разговора, на который ссылалась мать.

– Она купила квартиру в соседнем доме. У неё дочка… маленькая такая, чернявенькая… Восемь лет.

Мать посмотрела на Ивана. Иван помотал головой. Восемь лет? Да он с высоты своих семнадцати и пятнадцатилетних-то едва замечал!

– Ну так вот… – Мать вздохнула. – Светлана Владимировна дочку растит одна… Хорошая женщина. А девочка, Кристина, милая, но очень стеснительная. Аж до диковатости… Молчунья. Мать говорит, у неё не всё благополучно со здоровьем было, может, поэтому… Можешь ты в школу её отводить?

– Что-о-о? – Иван с изумлением посмотрел на мать. Ему – ему! – сделаться нянькой какой-то мелкопузой?!

– Ты ведь знаешь, как рано нам на работу, – просительным тоном сказала мать. – А матери надо в коллективе обживаться, ей опаздывать нельзя… Ну, что тебе стоит дойти с девочкой до школы? Только до раздевалки малышей её довести, и всё! Знаешь, как трудно одной растить ребёнка!

«С чего это ты взялась ей помогать?» – хотел спросить Иван. Как вдруг понял: мать жалеет эту незнакомую женщину, потому что сама когда-то была в её ситуации. Но что скажут ребята, когда он будет плестись с сопливой девчонкой! Он-то долетает до школы в десять минут, а с этой пигалицей надо будет выходить за полчаса!

– Ма, я пас, – решительно сказал Иван. – С какой стати я буду с ней нянчиться?

Мать вздохнула. Посмотрела на сына и стала собирать со стола посуду. Зная характер Ивана, на эту тему она больше не заговаривала.

Прошёл месяц или два от начала учебного года. Как-то завхоз попросил старшеклассников, среди которых был и Иван, помочь перенести в корпус начальных классов учительский стол. И вот, когда Иван втаскивал стол в дверь учительской, его внимание привлекла толпа детей, которые стояли полукругом, спиной к Ивану, в углу коридора и хором скандировали:

– Ста-ту-я! Ста-ту-я!

Водворив стол на место, Иван подошёл и заглянул через головы шумевших.

В углу стояла девочка. Небольшого роста, худенькая, чуть не до пояса завешенная чёрными волосами. Она не возмущалась, не плакала – стояла, закрыв под волосами лицо ладонями; неподвижная и немая, как изваяние.

Контраст между поведением детей и их жертвы был таким разительным, что неожиданно для себя Иван возмутился:

– Эт-то ещё что здесь такое?!

Голоса смолкли. Дети развернулись к Ивану. Секунда – и со всех сторон посыпалось:

– А она не играет с нами!

– Да, никогда!

– Молчит всё время!

– Слова не добьёшься!

– Чего молчит? Смотрит и молчит!

– И что с того? – навис над малышнёй Иван. – Кто молчит, у того мысли умнее, ясно вам? Он их понапрасну не разбазаривает! А если ей нельзя с вами разговаривать?

Дети притихли.

– Почему нельзя? – спросил кто-то.

– Директор не разрешает ей с вами разговаривать, – придумывал на ходу Иван. – И играть тоже. Потому что она скоро будет сниматься в фильме про немых детей. Вот ей и приказано молчать всё время и не дружить с теми, которые болтают. Чтобы лучше понимать, как играть немую девочку.

Десяток пар глаз испытующе впились в его лицо.

– А где снимать будут? Фильм? – спросил кто-то.

– Да, и когда?

Ивану стало смешно. Надо же, влез в разборки второклашек!

– Когда и где будут фильм снимать – пока секрет, – стараясь, чтобы голос звучал как можно естественней, сказал Иван. – Но будут, это точно.

– А вы откуда знаете? – пискнула какая-то девчушка.

– От верблюда. Я сам играю в этом фильме, ясно?

Ребята переводили взгляд с него на чернявую пигалицу. Иван открыл было рот, чтобы продолжить вдохновенное враньё, как вдруг зазвенел звонок. Дети вокруг него зашевелились.

– В общем, так, – строго сказал Иван. – Если узнаю, что кто-то нашу актрису обижает, – отведу к директору. Ясно вам?

– Ясно, – ответил ему нестройный хор.

– Вы почему не в классе? – в дверях учительской появилась женщина с журналом под мышкой. Ребятня и вместе с ними чернявая девчонка ринулись в класс.

Дня через два мать, придя с работы, сказала:

– Ну так что, теперь ты, может быть, возьмёшься водить Кристину до школы? Для закрепления, так сказать, имиджа?

– Какого имиджа?

– Как какого? – удивилась мать. – Светлана говорит, ты пришёл, наговорил ребятам, что Кристина – будущая актриса и что ты, если её будут обижать, надаёшь всем по шее. Ты это был или нет?

– Не по шее, – поправил Иван, – а к директору отведу… А что, это была её дочка?..

– Представь себе. И она тебя вычислила. – Мать улыбнулась. – Увидела, что ты с ней в одном дворе живёшь…

Иван озадаченно смотрел на мать.

– Сделал шаг – делай второй, – назидательно сказал мать. – Доброе дело наполовину не делается.

Иван вспомнил девчонку: длинные спутанные волосы, узкие полоски ладошек, по-детски, внутрь носками, поставленные ноги и царапнувшая его поза покорного ожидания. Вздохнул:

– Ладно уж… Звони.

Следующим утром он вышел из дома пораньше, с бумажкой, на которой был написан адрес его подопечной. К удивлению, девчонка уже ждала на лавке перед подъездом. Голова опущена, сама ссутулена рюкзаком, который возвышался за плечами, как разноцветный горб; яркая курточка, из-под которой топорщился подол коричневой юбки, тёмные колготки и туфли с тупыми носами; по спине текли чёрные косы. Иван подумал, что из-за своей малости девочка выглядит как кукла-брелок, пристёгнутый к ранцу. Сравнение развеселило, и он сказал:

– Привет. Чего у тебя в рюкзаке, что он такой огромный?

Девочка не ответила. Встала, поправила юбку и, не глядя на него, протянула руку.

– Здороваешься, что ли? Ну, здравствуй. – Иван пожал маленькую ладошку. Но она не убирала руку, наоборот, цепко ухватилась за него. Он не вдруг догадался, что она готовится идти, держась за него, как наверняка держалась за мать. «Этого ещё не хватало», – подумал Иван. Одновременно с этим ему почему-то стало её жалко. – Ладно, пошли.

Она была так мала, что приходилось идти, наклонившись набок. Скоро у него затекло всё тело, а Кристина словно не замечала этого, шагала, держась за его руку, глядя вниз перед собой. Её профиль оставался неподвижно-серьёзным. Пока они шли, Иван незаметно оглядывался по сторонам, проверяя, не идёт ли кто-нибудь из одноклассников, чтобы успеть вовремя выпустить компрометирующую руку. Но никто не шёл, и он расслабился. Попытался завязать разговор. Самым что ни на есть доброжелательным тоном задал несколько вопросов. В ответ – ни звука, у неё даже выражение лица не изменилось. Такой скучной и неудобной дороги, как та дорога в школу, у Ивана ещё не было.

У здания начальной школы он не выдержал:

– Да ты глухая, что ли?

Девочка резко вскинула голову и взглянула на него в упор. На Ивана глянули огромные, с каким-то диковинным разрезом, глазищи.

– Сам ты глухой! – и выдернула из его руки ладошку. Поддёрнула на спине портфель и, не успел он придержать дверь, нырнула со своей громадной ношей в проём и быстро застучала подошвами туфель по растрескавшемуся линолеуму.

«Дикая, – подумал Иван. – Ну точно, дикая какая-то». От её взгляда, а ещё от того, что в его ладони чувствовалась заполненная теплом ямка, у него появилось ощущение, что эта девочка – существо, больше похожее на зверька, чем на человека. «Какая дурость, – с раздражением думал он по дороге в своё здание, – что я согласился привести её. Больше – ни за что…»

Но случилось прямо наоборот. На следующее утро, когда он вышел из подъезда, она уже сидела на скамейке в той же самой позе, что и накануне. Чтобы не опоздать на занятия, Ивану пришлось не только самому схватить её за руку, но и тащить всю дорогу её портфель. Он вспотел и разозлился. Перед тем как уйти, сказал:

– Завтра не приходи ко мне. Поняла?

Девчонка кивнула, а на следующее утро он увидел её сидящей на лавке перед домом. Нахмурясь, он пробежал мимо, но на каком-то повороте неосторожно оглянулся – и силуэт её фигурки, согнутой под тяжестью портфеля, медленно бредущей по осенней грязи, отозвался внутри эхом вины. Так что, когда другим утром Иван увидел Кристину на скамейке перед подъездом, он почувствовал облегчение и даже что-то, похожее на радость.

Он водил Кристину в школу весь год, до середины мая, пока подготовка к его выпускным экзаменам не нарушила неабсолютную синхронность их учебных занятий. Осенняя слякоть, её хлипкий зонт и чавкающие ботинки, снег, мокрый нос, суровый блеск глаз, скрюченные пальцы (варежки остались дома, пришлось отдать ей свои), её неповоротливые валенки и толстая зимняя куртка. Её портфель скоро перекочевал на его плечо. Трудно сказать, почему взрослый, семнадцатилетний парень, загруженный заботами последнего школьного года, подготовкой к экзаменам, увлечённый спортом, конструированием, занятый неизбежными для этого возраста любовными волнениями и беспокойствами, целый год провожал в школу чужую маленькую девочку. Его мать, так же как и мать девочки, считала, что такое поведение есть неоспоримый признак благородства. Одноклассники, вопреки опасениям Ивана, не обратили на парочку никакого внимания. Сам же Иван объяснял это тем, что просто не мог оставить беззащитное существо: даже ногти на её пальцах были до того малы, что напоминали коготки птенца.

Она стала приходить к нему домой. Первый раз это случилось, когда он заболел. Он лежал в постели, измученный температурой и кашлем, забывшись неглубоким сном, и, открыв глаза, вдруг увидел, что она в комнате и что она танцует… здорово танцует! Он тогда очень удивился, был просто заворожён. Но, когда он заговорил и начал расспрашивать, она насупилась и отвечала с явной неохотой. Осталось ощущение, что он подсмотрел тайну. Позднее во время своих визитов она ещё несколько раз танцевала, причём всегда за его спиной, спонтанно, словно повинуясь какой-то одной ей слышной музыке, так что он мог только угадывать её движения краем глаз. После танца она делалась более расслабленной, с ней можно было говорить. Постепенно из обрывочных её рассказов – и после пояснений матери, которая покровительствовала новой коллеге, – он восстановил жизнь Кристины до приезда в их район.

Чуть ли не до пяти лет девочка была глухой, и мать вынуждена была отдать её в интернат, где Кристину обучали специальной азбуке жестов и умению жить глухому среди слышащих. Одновременно мать возила Кристину по клиникам. До пяти лет ей сделали несколько операций. Сделали удачно – постепенно она стала различать звуки, потом слова. Несколько месяцев назад слух восстановился полностью, и мать, чтобы сменить обстановку, решила переехать в другой район.

В больнице, где Кристине делали операции, в курс реабилитации включались танцы. Там танцевали все – пациенты, персонал, взрослые, дети; с ними занимался специально обученный врач, он ставил танцы для глухонемых. Не привыкнув говорить и живя в кругу людей, говорящих жестами, Крис полюбила танцы. В унылой обыденности больничных будней танцы были отдушиной и надеждой одновременно – они были её главными событиями.

Со временем Иван привык к Кристине, привык к её постоянному присутствию, глубоким глазам, смотревшим в его лицо внимательно и неподвижно. Но привык не как к человеку – и он часто ловил себя на этом, – а как к явлению, причём явлению древнему, языческому, или домашнему животному, и тоже непременно какой-нибудь диковинной породы (как, например, кошки породы сфинкс). К тому же выяснилось, что Крис совершенно незаменима, когда хочется излить душу. Наталья и не подозревала, откуда берёт начало привычка Ивана произносить монологи. А привычка сформировалась именно тогда, когда он, восемнадцатилетний, расхаживал по комнате перед молчаливой девчонкой и вещал о технических целях и спортивных победах, о карьерных планах и любовных переживаниях. Да, именно в то время были заложены первые навыки Ивана-оратора. Крис превосходно справлялась со своей ролью: она внимательно слушала, чутко угадывая моменты, в которые надо было сделать удивлённое лицо, и те, когда уместно было покачать головой или одобрительно кивнуть. «Крис, ты мой душеприказчик, ты мой дневник!» – восклицал, смеясь, Иван. В целом они отлично сочетались!

Три года пролетели незаметно. Иван учился в институте и уже не мог провожать Крис в школу. Да ей это уже было и не нужно. Они виделись регулярно, по утрам воскресений, когда Иван переводил дух перед марафоном грядущего понедельника. Он, как и раньше, рассказывал ей всё, что больше никому не мог рассказать, а она по-прежнему говорила только при необходимости. В другие дни он мало думал о ней, иногда даже не вспоминал. Да, это был необычный тандем, но кто об этом задумывался? Для него она была и оставалась чудно́й малышкой.

И всё же, когда в его жизни случилось первое серьёзное и очень личное потрясение, Иван пошёл не к друзьям, а к Кристине. Ей одной он в нескольких словах рассказал и о своих надеждах, и о своём отчаянии. В ответ на это девочка включила музыку и начала танцевать – впервые не скрываясь. В её танце он увидел всё, что тяжёлым грузом лежало у него на душе, – страсть, вдохновение, открытие измены, унижение от сознания ошибки и в финале своё твёрдое решение переболеть, перебороть – и забыть. Комната была небольшая, он отчётливо видел лицо Крис и мог поклясться, что её глаза во время танца отразили всё, что он пережил. Музыка смолкла. Крис выключила магнитофон, повернулась к нему, ещё трудно дыша, и произнесла:

– Не переживай. Всё впереди.

Вечером, дома, он вспомнил танец Крис и вдруг остро поразился её словам, и даже больше чем словам, – её уверенному голосу, взрослостью фразы. Он нашарил в памяти все случаи, когда ему довелось хотя бы вскользь быть свидетелем танцев Крис… Каждый раз после танца она говорила – говорила немного, но непринуждённо. Иван перебрал всё, что знал о девочке. Когда он восстановил и связал все впечатления, её история развернулась перед ним в новом ракурсе, словно картинка, проступившая из хаоса пазлов. Он понял, почему она не защищалась, когда её дразнили, – тогда, в их первую встречу, – потому что не знала, как вести себя. Понял, почему она привязалась к нему – потому что он нечаянно угадал во время своего вранья про фильм её прошлое. И главное, он понял, что могут значить для жизни Крис танцы.

Иван встретился с матерью девочки и рассказал ей свои наблюдения.

– Мне кажется, Кристине надо учиться, – говорил Иван. – Ей нужна серьёзная танцевальная школа. Танец впишет её в социум, в жизнь обычных людей…

Через полгода прохладным августовским утром машина увозила Кристину с матерью в далёкий большой город. Чёрный плащ-трапеция, красный берет с помпоном, сиреневые тени под припухшими веками – она казалась ему такой маленькой! Смотрела враждебно, и он вдруг засомневался, правильно ли поступил, настояв на том, что ей необходимо учиться? Быть может, сам того не ведая, он навредил ей? Но она только смотрела, молча, и он успокоил себя: ну куда с такими особенностями? Только танцевать…

Воздух пах яблоками. Упираясь в недружелюбный взгляд, он скупо поцеловал её в щёку. Слова последних напутствий, пожеланий, прощаний – и вот машина с Крис на заднем сиденье тронулась. Он постоял, посмотрел ей вслед. Было немного грустно от того, что его маленькая подружка уезжала в свою жизнь, но сознание, что её ждёт множество интересных открытий, что он явился катализатором этих перемен, и – что скрывать! – только что начавшийся роман с сокурсницей привносили в грусть нотку радостных ожиданий.

Прочувствовав всё это, Иван расправил плечи, развернулся и уже направился было к крыльцу. Как вдруг сзади раздалось пронзительное:

– Ва-а-нька-а-а! Ва-а-ань-ка-а-а!

Крис бежала к нему от машины. Натыкалась на свой размотавшийся шарф, берет съехал, и она скинула его в дорожную пыль. За её спиной мать отчаянно сигналила ему рукой. Он сделал несколько шагов навстречу, и вот уже маленькие горячие руки обвили его шею, мокрые щёки прижались к его щекам, по лицу скользнула прядь волос.

– Мне надо ехать. – Крис шептала в самое ухо. – Ты будешь меня ждать?

– Да, конечно, – подтвердил растерянный Иван.

Её мать шла к ним, но не успела она дойти, как Крис, поцеловав Ивана в щёку, развернулась и пошла обратно. Она прошла мимо матери, подняла берет, отряхнула его и так, с беретом в руке, дошла до машины и забралась внутрь. Иван поднял руку, чтобы помахать. Она не оглянулась.

Первое время мать Кристины часто созванивалась с матерью Ивана. Она рассказывала, что Кристина учится с большим увлечением, уверенно завоёвывая славу одной из лучших учениц прославленного танцевально колледжа, обживается на новом месте, обрастает друзьями… дочери так нравится, её не узнать, и – она наконец-то говорит! Мать Кристины была счастлива. Она передавала, что будет ставить за Ивана свечи во всех храмах огромного города.

Она передавала трубку дочери, с другого конца провода трубку брал Иван. Но у Ивана с Крис диалога почему-то не выходило. Поначалу Иван подробно расспрашивал Крис о её житье-бытье, шутил. Его маленькая подруга отвечала односложно. На шутки молчала, встречные вопросы задавала вяло. Быстро и без сожаления прощалась… Значит, сделал вывод Иван, перемены захватили её настолько, что она начала жить нормальной жизнью двенадцатилетней девчонки, и даже бремя сложного, перекрученного судьбой таланта вошло наконец в понятную ей колею.

Постепенно их с Крис телефонное общение сошло на нет. Потом не стало матери Ивана. Связь с семьёй Агаповых оборвалась.

И вот теперь, спустя тринадцать лет, она сидела перед ним – взрослая, красивая, успешная – и не сводила с него глаз.

– Ты даже немного подросла, – подмигнул ей Иван. – Ну, что будем заказывать? Выбирай.

– Я есть не хочу, – сказала Крис.

У него после посещения полиции аппетита тоже не было. Заказали кофе и мороженое.

– Я окончила колледж, работаю в большом танцевальном коллективе. Мы много выступаем в стране и за границей, – не дожидаясь его вопросов, заговорила Крис. – За последний сезон я переработала, да ещё спину, видно, потянула, и мне дали дополнительный отпуск. Вот, и мы с мужем приехали сюда…

– Ого! Так ты замужем, – обрадовался Иван.

– Да. Здесь осенью открывается новая школа танца. Мы с мужем и ещё пара хореографов – учредители… Сейчас полным ходом идёт организационная работа.

– Надо же, – удивился Иван. – Не забыла ты, значит, родной город…

– Не забыла, – улыбнулась Кристина. – У мужа дела, а я осталась заниматься. Здание нам дали – там делают ремонт, в бывшем Дворце молодёжи, знаешь, наверное… И вот, ремонт, программу утрясать, штат, зарплаты, согласования… Организационная, в общем, работа – по финансированию с местной властью никак не договоримся. А здесь вот такое…

– Да как ты оказалась в той машине?

– Водитель – друг моего мужа. Он здесь проездом, возвращался из другого города и заехал к нам, ему было по пути… Мы с ним как раз провожали в тот день мужа на поезд.

– Что с ним теперь будет?

– Ничего. – Крис пожала плечами. – Он ведь не виноват. На неделю только придётся задержаться, пока идёт разбирательство. А там – подписка о невыезде с ПМЖ на какой-то срок, и поедет домой. Ну, может, ещё вызовут пару раз.

– Ну, хорошо хоть так… А то и промурыжить могли бы. – Иван покачал головой. – Ужасная история. Мы с женой долго не могли в себя прийти.

– Да, ужасная… Но, – Крис блеснула глазами, – она помогла мне встретиться с тобой!

Иван улыбнулся:

– Ну и как теперь тебя зовут – по мужу? Дети у вас есть?

– Да, сын. – Крис кивнула. – Иван.

Она посмотрела в глаза Ивану. Взгляд получился странный, словно напоминающий о чём-то.

– Три года, – продолжала Крис. – Но занимается им, к сожалению, моя мама. Мы-то вечно в разъездах.

– Как мама?

– Спасибо, хорошо.

– Что, твой муж тоже танцует?

– Нет. Он режиссёр-постановщик. Хореограф. У него всегда много работы…

И она снова посмотрела на Ивана неуютным взглядом. Он пошевелил плечами; что это за взгляды у неё?..

– Где ты остановилась?

– В гостинице «Огни города», знаешь её?

– Видел.

– Там неплохо. Я в этом номере одна…

– Чем занимаешься?

– Так… – Крис неопределённо пожала плечами. – А ты? Как ты?

Иван начал рассказывать. Крис сидела, подперев подбородок ладонью, медленно помешивая в чашке ложечкой, и смотрела в его лицо. У него возникло то же ощущение, что и в юности, что она его не слышит.

– Я так много думала о тебе, – неожиданно перебила она. – И знаешь, о чём?

– О… чём? – Иван споткнулся на полуслове. Посмотрел укоризненно, но она не обратила внимания.

– О том, что ты обещал меня ждать. Ты помнишь?

– Помню. – На самом деле Иван, конечно, давно забыл сцену их прощания.

– Ты забыл, – констатировала Крис, глядя на него немигающими глазами. – Но я тебе напомню. Да. Я думала о том, что ты обещал меня ждать… Поедем ко мне. – И она протянула через стол руку и дотронулась до Ивана кончиками пальцев. Рука была смуглая, сильная, с короткими аккуратными ногтями.

От неожиданности Иван чуть не подавился. Из глубин памяти вывернулись слова матери: «Можешь ты отводить её в школу?» Тогда он также был поражён.

– Крис?..

Крис рассмеялась. Смех у неё оказался мягким, грудным, словно бы чуть снисходительным. Иван машинально подумал, что никогда не слышал её смеха. Он даже улыбающейся её ни разу не видел.

– Я столько раз себе это представляла…

– Почему ты не хотела разговаривать со мной по телефону? – неожиданно для себя выпалил он.

Крис пожала плечами. Она улыбалась спокойной улыбкой, красиво изгибавшей полные губы, но в глубине её глаз, в едва уловимых оттенках их густой черноты, он разглядел пульсирующее напряжение.

– Я и так-то плохо разговаривала, а уж по телефону…

Больше она ничего не добавила. Смотрела на него немигающим взглядом.

– Понятно… – Иван никак не мог собраться с мыслями. Поведение Крис не укладывалось в его голове.

– Давай-ка, Кристина, расскажи о себе подробнее. Давай-давай, не жульничай. – Он попытался вернуть разговор в прежнее русло.

Крис взглянула коротко, вздохнула. Медленно помешивая ложечкой в креманке, стала рассказывать: хорошая квартира в центре города, но бывают они с мужем там мало – много гастролей. Мама здорова, слава богу, просила передать Ивану поклон… В коллективе Крис – прима, и не потому, что жена хореографа. Нет, она – признанная танцовщица с кучей профессиональных наград. В ближайшем будущем планирует открыть детскую школу танца, когда сын подрастёт немного, чтобы и он мог заниматься. Объездили с танцами полмира, везде аншлаги. Она ждёт не дождётся, когда можно будет брать сына с собой…

– Я очень люблю его, но наша профессия – день-два не работаешь, и уже не та форма, – сказала, словно извиняясь. И неожиданно закончила: – У меня всё хорошо, Иван… Мне только тебя не хватало все эти годы.

– Да ладно тебе, – улыбнулся Иван. – Ностальгия – она, знаешь, ко всем приходит время от времени. Не стоит возводить её в степень.

– Это не ностальгия. – Крис покачала головой.

Иван сделал вид, что не понимает её тона. Он расспрашивал Кристину об обычаях стран, где она бывала, о её муже, сыне и матери, о жизни в городе, откуда она приехала. Крис отвечала, но в то же время он чувствовал, что ей не интересно, что она уступает, даёт ему время для осознания того, как она изменилась за эти годы. «Я стала другой», – говорили её глаза. «Я вижу», – отвечали глаза Ивана. Он чувствовал, что поведение Крис поменяло его зрение. Теперь одновременно с выросшей соседкой, маленькой подругой его юности, он видел взрослую, уверенную в себе женщину. Ему стало неловко.

– И ничего бы этого не было, если б не ты, – подвела итог женщина напротив.

«И теперь ты хочешь поехать со мной в гостиницу?» – машинально подумал Иван. Он не мог поверить, что Крис всерьёз говорит эти странные слова.

Крис, словно угадав его мысли, улыбнулась.

– Так поедем? – Она оглянулась, чтобы позвать официанта.

– Нет, нет, постой. – Иван смял салфетку. – Подожди. Послушай. Я… не могу…

– Жена? – Кристина понимающе подняла брови.

– Нет… То есть да… Да, жена. Прости.

Крис снова протянула свою руку через стол. Он увидел, как переливается свет в её глазах.

Неожиданно на него нахлынули образы прошлого. Ласковые глаза матери, их двор, обсаженный сиренью. Острый запах свежего ветра, который будто говорил: «Всё ещё впереди – выбор пути, разочарования и победы…» И сам он – юный, вдохновенный, популярный в школе парень, которого любят учителя, которому строят глазки девушки… Его первая любовь – тоненькая, нежная, и при этом, как оказалось, – девушка с большим любовным опытом… Маленькая, смешная молчунья Кристина… Всё это закружилось в голове Ивана так, что он на мгновение потерял ощущение реальности.

Телефон зазвенел так резко, что он чуть не подскочил.

– Ты ещё в полиции? – спросил ректор.

Иван не любил врать. Его «да-да» прозвучало так, будто его держали связанным под дулом пистолета.

– Замурыжили тебя совсем, – посочувствовал ректор. – Даже голос какой-то странный… В общем, кончится там у тебя, поезжай домой, отдохни. На работу выйдешь завтра.

Иван положил трубку и встретился взглядом с Крис. В её глазах плясали сумасшедшие искорки. Надо было как-то избавляться от этого наваждения. Позвонить Наталье, услышать её голос…

– Мне надо выйти, извини. – Он положил телефон на стол и встал. Он только на секунду повернулся к Крис спиной.

– Ой! Что-то брякнуло. Ты задел!

Его телефон лежал в луже чая, а она поднимала опрокинутую чашку.

– Задел?.. – Ивану казалось, что, вставая, он даже не коснулся стола.

– Вот чёрт… – вытерев телефон салфеткой, он достал аккумулятор и ещё раз всё перетёр. – Ну вот, теперь я без связи…

Опустился на стул, как по обязанности. Но тут же почувствовал, что не может здесь больше находиться. Внутри нарастало беспокойство. Хотелось выйти на воздух. Ещё лучше – оказаться дома…

– Крисонька, извини, мне надо идти, – виновато сказал он. – Я с утра дома не был, да вот телефон ещё… Давай в другой раз встретимся… Завтра или когда тебе удобно…

Крис откинулась на спинку кресла. Не сводя с него взгляда, завела руки за голову, потянулась. На него уставились её груди, выпукло очерченные под низким вырезом.

Она смотрела на него (нет, он не ошибся!), как на неполноценного. Или как на старика. Или как на очень, очень плохого – никудышного – специалиста. Так сам Иван смотрел на студентов, чьи документы готовил на отчисление за неуспеваемость.

Её глаза стали ещё темнее. Смотрела долго горящими глазами, в которых был вызов. Никогда ещё Иван не бывал в такой ситуации, чтобы женщина прямым текстом, откровенно заявила ему о своём желании переспать с ним. И какая женщина!.. Он чувствовал себя виноватым и ещё почему-то дураком; он вконец растерялся и не мог найти нужные слова, чтобы остановить её…

Иван молчал.

– Ты, наверное, не понял, – с нажимом заговорила Крис, – я всю жизнь мечтаю об этом. Я любила тебя тогда, только ещё не понимала этого… Ты что, правда поверил, что мы сегодня случайно встретились?..

* * *

Наталья в эти минуты вытирала ладошкой слёзы. Она прошла в ванную и умылась, вернулась в спальню. Снова включила ноутбук, вышла в Интернет и нажала первую попавшуюся закладку. Это оказался форум для планирующих материнство. Раздел, собирающий женщин, у которых проблемы с зачатием. Её подруги по несчастью обсуждали больную для всех тему о том, что в бездетных по вине женщины парах мужья в большинстве случаев ходят «налево», в «налеве», как правило, образуется ребёнок: браку приходит конец…

Наталья задумалась. Её мысли приобрели новое направление. Может ли Иван втайне винить её в том, что у них нет детей? Может ли он, несмотря на всю нежность и любовь к ней, Наталье, решиться на отношения с другой женщиной?.. В последнее время в нём появилась какая-то неуловимая напряжённость. Лёгкие штрихи, неявные шероховатости и мелочи… Замечая это, она думала, что он стал стесняться их общего неблагополучия, не только во внешнем мире, но и перед ней, перед собой. Могут ли быть у него иные причины чувствовать себя с ней неловко?

Наталья рассмотрела версию со всех сторон. Она чувствовала себя так, будто её окатили водой, и внутри всё загорелось холодным огнём. Через несколько минут она пришла к выводу, что подозрения беспочвенны: нет никого у Ивана. Его любовница – работа, и ведёт он себя так же, как всегда. А что напряжён – ну мало ли, какие дела у него на работе!.. Он ведь не всё ей рассказывает… О чём-то, быть может, молчит, о чём-то говорит вскользь, хотя она знает, за одной его небрежно произнесённой фразой может стоять многомесячная работа и многомесячная интрига, научные сражения, килограммы нервов.

Наталья прибрала кровать и перешла в большую комнату. Уселась в угол дивана, ноутбук – на журнальный столик.

«Надо будет расспросить его», – думала Наталья, а сама каждой клеточкой прислушивалась к тишине в квартире. Ждала звонка. На душе у неё было тяжело и сыро от невыплаканных слёз, и мысли от этого шли бессвязным потоком. Неожиданно накатила сонливость, но она знала, что не заснёт. «Кто-то же звонил, – вспомнилось вдруг. – Да мало ли кто, – попыталась отмахнуться Наталья, – мало ли ненормальных на свете!..» Но её раздражённое сознание снова и снова возвращалось к этому вопросу: кто звонил?..

И тут наконец заверещал телефон!

– Наташа. – Голос Ивана звучал как-то непонятно-отсутствующе.

От его голоса кровь бросилась в ноги, словно в скоростном лифте, к глазам подступили слёзы.

– Где ты был? – шмыгнула она носом.

– Наташа, – повторил Иван. – Что случилось?

– Почему ты отключил телефон!

– У меня разрядился, – торопливо проговорил Иван. – Как ты себя чувствуешь?

– Плохо. Очень плохо! Приезжай скорее.

– Что случилось?

– Почему ты был там так долго? Мне сказали, ты уехал с самого утра!

– Кто сказал?

Её ухо царапнул его глухой голос. Тут же она услышала, как Иван закашлял, и её мысли тут же перепрыгнули: неужели простыл?

– Секретарь в учебном Центре… Ты простудился?

– Нет… Мы, знаешь, долго там были… Там была куча свидетелей, всех вызывали по очереди…

– Приезжай!

– Уже выезжаю. Купить тебе черешни… или что ты хочешь?

Она почувствовала, как напряжение медленно отпускает. Хотелось плакать, но уже не из-за Ивана, а о своём, несбывшемся. «А что он стал неуловимо напряжён, – подумала она, – так это, конечно, работа… Это, может, из-за проекта, который он с коллегами начал недавно…»

– Мороженое, – уже немного капризно произнесла Наталья. – Купи упаковку сливочного пломбира… Большую.

В ожидании мужа Наталья позвонила на работу и решительно заявила, что ближайшие две смены выйти не сможет по семейным обстоятельствам – оформит за свой счёт. После этого зашла на форум и с тайным торжеством написала, что гуляющий муж в бесплодной паре – это отнюдь не приговор и не тенденция. «Моё мнение, – написала она, – что бездетность не разрушает отношений между супругами, но проверяет их на прочность. Будь иначе – чем бы мы отличались от животных?»

Не дожидаясь откликов на своё сообщение, она выключила компьютер, возвратилась в спальню и легла на кровать. «Погода меняется», – успела подумать Наталья перед тем, как почти мгновенно заснуть.

Ей показалось, что прошла всего минута – и её обняли руки мужа.

– Наташа! Ты не заболела?

Наталья открыла глаза и, моргая, вгляделась в лицо Ивана.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – уточнил он. – Что с тобой?

Она приподнялась на локтях. В глаза бросилось возбуждение, которое сквозило в каждом движении Ивана, непонятное, какое-то чужое выражение его лица.

– А с тобой? – машинально произнесла она. – Ты отключил телефон… Почему не предупредил меня, что отключишь?..

– Сумасшедший день. – Иван сел рядом. – Какой день! Я так люблю тебя! Ты меня слышишь?

Она слышала. И ещё она слышала в себе любовь, сейчас её любовь к мужу была густо приправлена громадным облегчением. Он не пропал. Он здоров. С ним ничего не случилось.

– Я так и думал, что ты спишь, – взволнованно продолжил Иван. – Смотрю, дверь закрыта. Подумал, легла отдохнуть… Не хотел тебя будить. Ты любишь меня?

Да, она любила мужа. В любви к нему не было периода головокружения, уходящей из-под ног земли и ненасытной жажды обладания, о чём она слышала от других и читала в книгах. Но чем больше они жили вместе, чем старше она становилась, тем глубже и яснее убеждалась в силе своих чувств к Ивану. Их разность, её тайны и мучения – всё это были острые камни, которые река её любви огибала в своём полноводном стремлении к сохранению семейного покоя и благополучия. Эти мысли тёплым ветерком пронеслись в её не до конца проснувшейся голове. Наталья улыбнулась и кивнула.

Они сели на кровать, прижавшись друг к другу, и Иван сбивчивыми репликами рассказал, как столкнулся в полиции с другими свидетелями несчастья, как в полумраке коридора они встретились хмурыми взглядами – и мгновенно поняли, что они здесь по одному и тому же поводу. «Он был разнорабочий, – говорил, имея в виду сбитого, Иван, – у него был начальник, истопник, с образованием и подготовкой, но истопник беспробудно пил, и Толик Евсеенко занимался котельной один. Его любили жители. Водитель был проездом в городе, его немного задержат, но оправдают, это уже точно известно…»

– Неужели у него совсем нет родственников? – спросила, имея в виду Толика, Наталья.

– Нет. – Иван пожал плечами.

Она совсем уже проснулась и заметила, что Иван расстроен, даже как будто подавлен. Очевидно, не только её, но и его тоже происшествие на дороге выбило из привычной колеи. Стало стыдно за то, что она (фантазиями!) довела себя до истерики, в то время как он восстанавливал по минутам трагедию во время разговора со следователем, снова и снова переживал события вчерашнего дня. Наталья сконфуженно усмехнулась, и Иван, очарованный её гримаской, притянул жену к себе. Крепко прижав её, он глубоко и порывисто вздохнул, как ребёнок после плача.

– Ты купил мороженое? – спросила, целуя его в ухо, Наталья.

– Да! – встрепенулся Иван. Продолжая обнимать её, он отстранился и смотрел в любимое лицо неподвижным взглядом.

– Титры! – Давняя их шутка, Наталья помахала перед лицом мужа ладошкой.

Они поднялись и, обнявшись, двинулись в коридор. Застряли в дверном проёме, засмеялись; дурачась, боком протиснулись в кухонную дверь. На столе стояло ведёрко с мороженым. Наталья радостно ойкнула и, отпустив Ивана, бросилась открывать ведёрко, раскладывать мороженое по креманкам. Они сели и, поглядывая друг на друга, стали есть.

«Я хочу его, – подумала Наталья, перекатывая на языке сладкий комочек, – я хочу Ивана весь день. Да, правда. Весь этот чокнутый день я его хочу. Надо взять мороженое и пойти в постель». И ей сразу стало легко и весело от того, что её настроению найдено такое простое объяснение, и сейчас, вот прямо сейчас, мо́року этого дня будет положен естественный и приятный конец. Она посмотрела на мужа, уверенная, что он почувствует её взгляд и всё поймёт.

Иван в это время сосредоточенно скрёб стенки креманки. Он набирал боком ложки остатки мороженого, отправлял её в рот, там переворачивал и втягивал мороженое языком. Его губы при этом морщились, вытягивались трубочкой, а лицо оставалось странно серьёзным. Оно поняла, что он вспоминает часы, проведённые в коридоре следователя… как же его зацепило!

Она смотрела на него, а он не слышал её взгляда. С отсутствующим лицом Иван возился с креманкой. Наталья почувствовала уже нетерпение. Ей захотелось легонько пнуть мужа под столом ногой. Наконец он поднял голову. Встретился с ней. Ресницы Ивана дрогнули, его взгляд метнулся в сторону, тут же вернулся – затуманенный, будто внутри глаз Ивана опустились шторы. Иван сказал:

– Ещё хочешь? Давай положу…

Она растерялась. От растерянности не поняла, что он сказал, и с недоумением смотрела в его лицо. Секунду взгляд Ивана сохранял необитаемую неподвижность, потом вспыхнул, потеплел. Иван вернулся к ней из своих, как она запоздало догадалась, тревог. Вид у него был потерянный.

– Прости меня, – заторопился он. – Ох, прости меня! Прямо не знаю, что такое… Будто провалился…

– Там, может, ещё что-то случилось? – напряжённо спросила она.

– Нет-нет, эти дни – сумасшедшие, всё то же… – И Иван развёл виновато руками и потянулся к ней с выражением раскаяния и досады.

– Нет? Точно нет?

На его лице появилось отчаянное выражение:

– Не будем, не будем… Наташа, ты моё счастье, моя любимая…

Она вздохнула. Ясно было, что Ивану не до игр с мороженым.

Он встал, потянул её со стула. В обнимку они двинулись назад – в дверной проём, коридор, снова дверной проём, спальня. В запахе мужа Наталья неожиданно уловила запах сигарет, запах казённого помещения. В голове мелькнуло: «Мужики… уж если падают… так прямо сейф – целиком – хлоп! Но как же хорошо, что он здесь, со мной!» Прошедший день вымотал, она остро нуждалась в ощущении безопасности. Его старательное тело, идеально подогнанное под её потребности, шоколадное тепло его глаз, изнанка предупредительных губ – все эти телесные впечатления сейчас успокаивали лучше слов, стирали для неё (и, она надеялась, для Ивана) тревоги двух прошедших дней.

* * *

Наталья проснулась среди ночи от того, что запершило в горле. Удивилась сквозь сон: простыла? Когда, где? Но почти сразу вспомнила о мороженом. После любви они доели его, и Наталья, успокоившаяся, весёлая, хватала подтаявшее месиво большими кусками.

Иван спал. Даже во сне он выглядел серьёзным человеком – строгое лицо, собранная поза. Она встала, включила ночник и, зевая, на неловких ногах прошла в кухню. Там налила в чашку воды из-под крана и с жадностью выпила.

Перед тем как лечь, Наталья ещё раз провела взглядом по спящей фигуре мужа. Взгляд зацепился за тумбочку. На тумбочке рядом с Иваном лежал телефон – располовиненный корпус, аккумулятор. Сон мигом слетел с неё. Зачем Иван разобрал телефон, промочил? Где? Почему ничего не сказал ей? Почему сказал, что выключил? Как днём могло оказаться, что у него разряжен аккумулятор? У Ивана в жизни такого не было, Иван – предусмотрительный. Пару лет назад он купил второе зарядное устройство и держал его на работе, чтобы не попадать в подобные ситуации. Если он сказал неправду – зачем?

Мелкие вопросы, которые могут иметь сотню ответов. Незначительные факты, на которые смешно обращать внимание. Но – любящие подтвердят! – если близкий человек ни с того ни с сего за один день совершает несколько несвойственных ему поступков, это значит, что в его жизнь вошло что-то, чего там не было раньше. И если он молчит об этом, значит, не хочет, чтобы жена об этом знала. Особенно если это пунктуальный, консервативный и правдивый человек…

Такой, как Иван Ильин.

Наталья лежала с открытыми глазами. «Совсем нервы расшатались из-за этого несчастного случая, – подумала с досадой. – Подозреваю мужа. Подозреваю бог знает в чём… да сама не знаю в чём! А всё, наверное, проще пареной репы, и даже думать об этом глупо…»

Успокаивала она себя. Убаюкивала. А сон не шёл, и только тревога всё больше и больше закрадывалась в душу.

Когда за окном начало светлеть, Наталья подняла затёкшее тело и вышла на лоджию. Открыла окно, налегла на подоконник. Призрачная синева царила вокруг, не туман, но удивительный сиренево-голубоватый, прозрачный свет струился со всех сторон. Этот свет принёс Наталье, хмельной от бессонницы, странное, странное предчувствие: надвигается беда.


4

Утром, когда они проснулись и, как обычно, вышли в кухню завтракать, Наталья выбрала момент и заговорила о ночном открытии:

– Ты телефон разбирал на ночь? Зачем?

Иван ответил не сразу. Сделав вид, что занят намазыванием масла на булку, он потянул паузу и только потом сказал:

– Что-то динамик стал барахлить… Я подумал перезагрузить таким образом… Вдруг поможет…

Невинный вопрос – убедительный ответ. Но голос Ивана прозвучал неуверенно. Они сидели друг напротив друга, и Наталья ясно почувствовала, как муж напрягся.

– Это правда? – спросила Наталья.

– Что? – Иван уже жевал булку. Он смотрел на неё, старательно работая челюстями, с вопросительным недоумением, но она чувствовала дистанцию, которую держит муж.

– То, что ты говоришь, – уточнила Наталья в замешательстве.

– Про телефон? Конечно, правда. Если не поможет, придётся обращаться в сервисный центр. Ремонтировать… Почему ты спрашиваешь? Что тебя беспокоит? – Глаза Ивана как-то странно – неуловимо проскальзывали мимо её взгляда.

«Он говорит неправду, – подумала Наталья, – но зачем? Зачем врать по такому пустяковому поводу?» Она улыбнулась ему, не отвечая, причём улыбнулась фальшиво, и сама это почувствовала, но он принял её улыбку, не стал расспрашивать. Быстро собрался, чмокнул в щёку и выскочил за дверь.

Наталья осталась со странным ощущением, что с Иваном что-то не так, но что могло быть не так, она даже представить себе не могла.

* * *

После ухода Ивана Наталья решила немного поспать – после бессонной ночи гудела голова, и всё – обстановка, события – воспринималось в каком-то зыбком тумане. Она устроилась было на кровати, но, как ни старалась, заснуть не могла. Тогда она снова перебрала в голове все непонятности вчерашнего дня и сегодняшнего утра. Зашла в своих размышлениях в тупик и почувствовала прилив острого недовольства жизнью – недовольства, уже не связанного с Иваном, но имеющего прямое отношение к тому, что называла своей «очень личной жизнью».

Наталья прислушалась к себе. Так и есть. Опять это чувство, что она проживает жизнь инфузории-туфельки. Она не выполняет главного предназначения женщины – продолжать род, и она не занимается тем, что любит больше всего. В иные моменты она чувствует себя предательницей. И дело не в том, что она должна стоять над замершим залом, а после – низко, в пояс, кланяться под бурные овации, прижимать к груди тяжёлые цветочные свёртки. Не в тщеславной шелухе. Дело в неубиваемой тоске по удовлетворённой выжатости, по благодарности судьбе, по служению настоящему. Вместо того чтобы бороться за мечту, она сдалась без боя и оставила свою жизнь равнодушным обстоятельствам…

В такие моменты Наталья утешала себя тем, что в компенсацию потере судьба подарила ей Ивана; ей выдали, прямо в руки положили любовь, хотя она этого и не осознавала тогда. Она любит мужа. Она стала хорошей хозяйкой. Она научилась печь такие пироги, что Иван берёт их на работу, чтобы угощать коллег… С точки зрения социума она стала благополучной женой преуспевающего мужчины, хорошо устроилась – мечта, между прочим, многих девушек… «Но разве этого я хотела, – думала Наталья, – разве этого?» Ей никогда не вернуть те дни, тяжёлые дни, когда она учила новую партию, билась, иной раз со слезами, с истериками, над трудными местами. Ей незачем по нескольку раз на дню распеваться, незачем контролировать рацион питания. Незачем снова и снова слушать записи великих, мучительно переживая невозможность приблизиться к достигнутым ими вершинам и успокаиваясь тем, что она пусть и на десятых ролях, но из того же рода-племени! Теперь не только её бывшие преподаватели или сокурсники, но даже ученицы самой обычной музыкальной школы, даже уборщицы филармонии не воспримут её всерьёз…

Под впечатлением собственных мыслей Наталья встала, прибрала постель и стала заниматься домашними делами. Привычные действия, выполняемые изо дня в день, – иногда это спасение… Она сходила в магазин и приготовила ужин. Вымыла пол. Позвонила портнихе и выяснила, что у той заказов на две недели вперёд, но если постоянной клиентке Наталье Ильиной очень срочно…

– Не срочно, – ответила Наталья. – Я подожду.

Забралась на диван и включила телевизор.

Часа два Наталья смотрела на экран телевизора. Мысли, как бабочки в круге света, кружились вокруг печальной оборванности её вокальной карьеры… «То, что я чувствую сейчас, – подумала Наталья, – лишь производное от того, что случилось со мной раньше. Если бы я могла петь, то не чувствовала бы себя такой беспомощной…»

Думая об этом, Наталья включила ноутбук и забила в поиск первое, что пришло на ум: «Вернуть голос», «Поиск», и на страницу высыпались заголовки статей. Больше шестидесяти тысяч результатов. Неужели столько людей считают, что это возможно? Как всегда в подобных состояниях, Наталья открывала страницу за страницей, проглатывала рассуждения про гоголи-моголи, дыхательные упражнения, специальное питание, про духовные практики, и чего только нет на эту тему! Надежда призрачным миражом дразнила её заголовками, а кончится, она знала, чувством опустошённости. Но, даже заранее зная, открывала, открывала… Неожиданно в пестроте советов её глаза зацепились за два близко стоящих слова – «ребёнок» и «творчество». Наталья остановилась и прочитала внимательно. Речь шла не о пении – о литературе. Скандинавская писательница, лауреат таких-то премий, рассказывала в интервью, как много лет лечилась от бесплодия. Она работала в какой-то конторе, потом засела дома и от скуки вернулась к забаве юности – сочинительству. Это так увлекло, что она пошла на курсы литературного ремесла и целые дни проводила за письменным столом. Свои сочинения скандинавка спустя время отправила в издательство, а когда оттуда позвонили с предложением издать её творения, она уже была беременна. В конце статьи приводился комментарий врача, из которого Наталья уяснила, что творческая реализация является катализатором для перестройки организма. Врач советовал женщинам, у которых проблемы с зачатием, найти занятие по душе и предаваться ему с такой страстью, на которую они только способны…

Дочитав до конца, Наталья некоторое время сидела без движения. Она ждала, как отреагирует на информацию её скелет. Но он молчал. Только голова кружилась, сине-сиреневый туман, который встретил её на рассвете, казалось, поселился внутри её: всё вокруг было какое-то фантастическое, размытое, стёрлись грани между «реально» и «нереально», «можно» и «нельзя»… Тринадцать лет назад она потеряла голос. За прошедшее с той поры время к ней дважды возвращалась надежда. Последний раз это случилось полтора года назад, когда они с Иваном побывали в святых местах. Она просила у святынь ребёнка – но и возрождения мечты тоже просила… Не дали… но ведь, как говорится в пословице, каждой птице даётся червяк, но его не приносят в гнездо… вот эта, быть может, информация и есть ответ на её просьбы?.. Всё – можно. Всё – льзя!..

Наталья готова была поверить в любые идеи, лишь бы они обещали ей надежду.

Она встала. Двигаясь безотчётно, как сомнамбула, достала из тайных глубин шкафа пакет. В нём – синее платье в пол. Это был её концертный наряд, сшитый незадолго до болезни. Она не успела надеть его, а после и тем более носить не захотела. Платье невесты, брошенной на пороге ЗАГСа, – вот как она думала, вспоминая о нём. Тринадцать лет оно хранилось в целлофане, и Наталья сомневалась, что будет выглядеть в нём, как раньше.

С замирающим сердцем Наталья надела наряд, расправила широкую бретель, усыпанную крупными переливающимися стразами. Второй бретели не было, вырез плавной линией уходил под мышку. Нарочно не поворачиваясь к зеркалу и мелко перебирая ногами в узком подоле, Наталья вынула из бюро шкатулку с украшениями и вдела в уши длинные, искрящиеся серьги. Растягивая время, тщательно расписала перед карманным зеркальцем лицо, как шутили у них на курсе, «под софиты». Причесалась и, наконец, подошла к большому зеркалу. Машинально выпрямила спину, втянула живот и расправила плечи. И лишь тогда подняла глаза.

В зеркале отражалась дива. Уверенная, привыкшая к вниманию и восхищению женщина. Тёмно-синее облегающее платье сидело на ней даже лучше, чем на двадцатилетней студентке вокального отделения Института культуры, а глаза женщины смотрели из-под выразительно накрашенных ресниц вопросительно и капризно. Кажется, что она остановилась на пути к… гримёрке? Репетиционной? А может, на сцену?..

Наталья разглядывала отражение. Она была поражена.

«Как изменилась, – думала Наталья. – Совсем другая. Женственнее… Эффектнее…» И одновременно чувствовала, как скелет отвечал ей определённым «Да!».

У Натальи появилось ощущение, что она держит в руках ниточку от клубка. «Как это я раньше не догадалась, – подумала она, глядя в зеркало, – как не связала одно с другим? Я должна восстановить голос. Тогда – наверняка! – я смогу забеременеть… Да, именно такая логика моей жизни; я смогу даже больше, чем могла бы, если бы со мной не случилось несчастья, именно для этого всё и было нужно… Я должна пройти путь назад».

У Натальи перехватило дыхание. Она ещё постояла перед зеркалом, потом тихо опустилась на пуфик. Она смотрела себе в глаза и напряжённо слушала, как идёт работа внутри её. Ей казалось – всё случилось само собой, логично вытекло одно из другого. И она даже не догадывалась, что сейчас, вот только что (и благодаря размывающей контуры мира бессоннице), она подхватила петельку от узелка, что завязала неизвестная ей, чужая – и чем-то так похожая на Наталью! – Кристина Агапова.

И небесный стрелочник, пожав плечами, перевёл рельсы её жизни на другую линию…

* * *

Для того чтобы понять, как могло произойти то, что произошло вечером того дня между Ильиными, лучше воспользоваться версией Ивана.

…Утренний разговор с Натальей оставил у него неприятное чувство. Он не любил врать, но, как любому человеку, ему приходилось это делать. Но не жене. В представлении Ивана Наталья была той священной пристанью, которая бережёт и вдохновляет, где в нём проявлялось лучшее и жила его совесть. В отличие от многих людей он рано почувствовал взвешенную зрелость – гораздо раньше, чем большинство его сверстников, – рано осознал ценность человека, которого можно назвать своим. В юности Иван был влюбчив, но амурные увлечения не проникали в него настолько, чтобы вытеснить главное увлечение – конструирование. Единственным исключением стала для него первая любовь – Марина (казавшаяся девушкой весёлого нрава, и это открытие потрясло его до глубины души). После этого случая он избегал глубоких отношений. Про себя он шутил, что берёг пыл, интуитивно веря в то, что, когда наступит время, он почувствует свою женщину в любой обстановке. Так и случилось: приглашая Наталью в филармонию, Иван уже хотел, чтобы она стала его женой. Последующие десять лет подтвердили, что он не ошибся…

И вот сегодня ему пришлось разыграть спектакль, чтобы обмануть её!..

Иван чувствовал досаду.

Он снова и снова прокручивал в голове встречу с Кристиной, пытаясь понять, почему ни вчера вечером, ни сегодня утром ему не захотелось рассказать о Крис жене. Перед тем как уйти из кафе, он спросил, почему она приехала в город только сейчас? Почему не нашла его раньше, когда он был не женат? Почему вышла замуж, родила, между прочим, ребёнка!

И Крис с улыбкой, в которой он прочитал недоумение и ярость, ответила, что не готова была к встрече:

– Мне, чтобы сказать тебе об этом, надо было вырасти и снаружи, и внутри, а это оказался долгий процесс. Ну а муж, дети… они у всех.

Иван молчал, и она добавила:

– С тобой мне, например, общих детей иметь никогда не хотелось.

– Ты что, не любишь своего мужа?

Крис пожала плечами:

– Почему? Любила и люблю. А ты был моей мечтой. Я, когда рожала, думала: если б ты видел, какое трудное дело я делаю…

…Усомнился ли он в том, что Наталья поверит ему? Или поведение Крис задело в нём какие-то струны? А может, дело было в том, что Крис оставалась для него связью с беззаботной юностью, тем личным опытом, который (без объяснения причин!) ему хотелось оставить только себе и не делиться им ни с кем, даже с Натальей?..

Он так и не пришёл ни к какому выводу.

Меж тем день выдался напряжённый. С утра Иван принимал экзамены в университете и был разочарован не только знаниями студентов, но в первую очередь отсутствием у них амбиций и их скепсисом по поводу дальнейшего трудоустройства. Почти все по окончании университета собирались разбежаться по торговым центрам и автомастерским, работать по специальности хотели единицы. Расстроенный этим открытием, он отправился в учебный Центр с тайной надеждой восстановить душевное равновесие. Но когда Иван приехал, выяснилось, что студенты курса, куратором которого он был, сорвали лекцию, требуя изменить годовой план работы и отпустить их на каникулы не в сентябре, как было заведено в Центре, а со следующей недели, как в других учебных заведениях. Это было удивительно, потому что в Центре царила чисто немецкая дисциплина. Разговаривая со студентами, Иван так и не смог найти пружинку, которая заставляет этих организованных, целеустремлённых ребят вести себя так глупо и рискованно. После того как все разошлись, его вызвал ректор и, разбирая случившееся, посетовал, что тоже не понимает случившегося. Выйдя от ректора, Иван вернулся в кабинет, чтобы полистать работу ученика, и вскоре выяснил, что автор – одна из самых светлых голов на курсе – ошибся в основных расчётах. И вконец раздражённый всеми этими событиями, он проколол по дороге шину и приполз домой почти в семь вечера.

…Квартира Ильиных на третьем этаже. Поднимаясь по ступенькам, Иван чувствовал, как у него неприятно тянет под левой лопаткой. Он сделал глубокий вдох – и острая боль в спине сбила дыхание. «Простыл, – обречённо подумал Иван, – только этого мне не хватало!..» Он осторожно дышал, одновременно пытаясь вспомнить, где его могло просквозить… Вероятно, это случилось в кабинете ректора, он сидел между открытым окном и вентилятором…

Иван дошёл до площадки между первым и вторым этажами и остановился у окна. Межлестничные площадки в старых домах в этом районе широкие, с окнами во всю стену, что удивительно для зданий советской постройки. Объясняется исключение тем, что микрорайон строили венгры по собственным проектам – существовал в те годы такой договор. Благодаря этому спустя тридцать с лишним лет «венгерские» дома в приличном состоянии, чего не скажешь об их ровесниках, возведённых местными силами.

На широкой площадке у окна стоял потёртый диванчик и маленькая тумбочка, накрытая салфеткой. Это – место курения-общения соседей с ближайших этажей. Ивану захотелось опуститься на диван, перевести дух, но он оборвал себя: молод ещё сидеть между этажами, тридцать четыре всего!.. Его мысли перекинулись на случай на загородном шоссе, затем – на Кристину и снова – на утренний разговор с Натальей…

Иван поставил портфель на диван и достал из внутреннего кармана листок. Конверт с письмом он получил вместе с бумагами, но пришло письмо не почтой: Крис сама принесла его в приёмную, узнала адрес…

Он пробежал строчки глазами. За целый день Иван не пришёл ни к каким выводам – ни про себя, ни про свою выросшую визави. Что заставляет Кристину так вести себя? Любовь, пронесённая сквозь годы? Любовь – двенадцатилетнего ребёнка?.. Абсурд! Но тогда что?..

Иван тяжело вздохнул. Сложил листочек и засунул в карман. Нет, всё-таки ему придётся открыться Наталье… Показать письмо, потому что, если Кристина вздумает звонить на домашний, будет хуже. А вообще, какое счастье, что его жена совсем другой породы!..

Иван вспомнил, что от квартиры, в которой находится Наталья, его отделяют всего три лестничных пролёта. Он осторожно отделился от подоконника и стал подниматься по лестнице. Добрался до квартиры, открыл замок.

Он собирался позвать Наталью, как вдруг увидел, что жена стоит в проёме двери в комнату. На секунду его ослепила яркость её лица, обнажённых рук, подчёркнутых густым синим цветом ткани, блеск на плече, – он видел это платье впервые. Потом он заметил глаза.

Глаза Натальи смотрели на него с такой решительностью, что Иван забыл о спине и даже о прошедшем дне. Ему вспомнились поездки к святым местам, которые Наталья предприняла в надежде вымолить ребёнка. Одно «место» находилось на самой окраине их огромной области, другое – в противоположной стороне, на границе с соседней. Путь лежал по бездорожью, с середины маршрута пришлось идти пешком, оба раза – километров пять или больше, на жаре и солнцепёке – в одном случае, по слякоти – в другом. Привыкший к автомобильному комфорту, Иван порядком тогда намучился, а Наталья выдержала путешествия без единой жалобы. Он тогда сделал открытие: истовость надежды, граничащая с фанатизмом, – другая сторона сдержанной натуры женщины, которую он любил.

Не задав ему ни одного вопроса, не дав сказать слова, Наталья заговорила о своих настроениях, о том, как хочется ей изменить свою жизнь…

Платье, косметика, серьги – это Наталья не пояснила.

От неожиданности Иван забыл осторожность. Он наклонился снять туфли, и боль скрутила с новой силой. На миг он перестал что-либо слышать, а когда, держась за больной бок, разогнулся и обрёл слух, то обнаружил, что Наталья говорит уже о другом. Она говорила, что ей надо, непременно, обязательно, ей просто необходимо найти специалиста, который помог бы ей восстановить голос. Ей нужен учитель по вокалу, она наведёт справки в родном институте… Это возможно, она читала в Интернете, такое случается… Ивану захотелось сказать: «Наташа, у меня был жуткий день, и я простыл! И что, скажи, означает твой наряд?» Но Наталья продолжала говорить, она словно не видела лица мужа, его руки, неловко заведённой за спину в инстинктивной попытке ослабить боль.

В какой-то момент у Ивана наступил предел восприятия. Он ничего уже не понимал, и только боль в спине не давала пройти в спальню и упасть на кровать. Он старался сосредоточиться на том, что ему надо сделать, чтобы не стало ещё хуже.

Иван прошёл на кухню и достал лечебную мазь. Наталья встала рядом и повторяла уже по второму кругу, что ей нужно восстанавливать голос. Всё это выглядело так странно, что Ивану пришла в голову мысль о вербовщиках-инопланетянах. «Впрочем, – машинально напомнил он себе, – ведь такое с ней уже происходило, дважды происходило за десять лет их семейной жизни». Последний срыв случился года полтора назад, и тогда Наталья решила, что вокальная тема в её жизни закрыта навсегда. «Слишком много прошло времени, – сказала тогда Наталья, – я не занималась, а голос – это такой же инструмент, как тело для спортсмена, его надо тренировать».

«Стало быть, платье и весь антураж – это нервный выплеск по поводу пения», – сделал вывод Иван.

Он прошёл в ванную. Наталья – за ним. Он помыл руки, разглядывая одновременно в зеркале своё лицо. Бледное, между бровями глубокая складка, щёки ввалились. На заднем плане отражения Иван видел синюю Наталью, стразы отсвечивали в зеркальной поверхности; Наталья стояла в дверях и продолжала говорить. Прозвучало имя Толика Евсеенко. «Вот оно что, – догадался Иван. – Её состояние спровоцировала трагедия… Конечность жизни. Непредсказуемость жизни. Наталья и Кристина – и у обеих возврат к прошлому, у обеих что-то нездоровое, воспалённое воображение…»

Сравнение Натальи с Крис, сделанное машинально, неприятно поразило Ивана. Он закрыл кран и пошёл в спальню. Наталья отступила в сторону, а потом направилась за ним, не замолкая ни на минуту. Иван шипел от боли, снимая одежду. Мазь уже, наверное, нагрелась, хорошо было бы попросить Наталью намазать спину, но он не мог вклиниться в поток её речи. «Мужчина должен относиться к недостаткам своей женщины снисходительно, – уговаривал себя Иван, – мужчина не будет устраивать скандала из-за пустяков, только потому что он перенервничал и устал». Эти мысли заставили его молча развешивать брюки на вешалке. Не переставая говорить, Наталья забрала из его рук рубашку, подала домашние штаны и футболку. Конечно, сейчас и без неё полно поющих, и гораздо моложе, но знал бы Иван, какой у неё был голос!..

К боли в спине добавился голодный спазм в желудке. Но даже больше, чем есть, Иван хотел вымыться. Целый день в жаре и духоте, целый день взвинченные нервы – к вечеру он был покрыт слоем пота и пыли. Он потянул из комода трусы, и Наталья так же автоматически, как только что забрала рубашку, достала полотенце. По розовой махре – бледно-красная вставка «Ты моё счастье», как-то Наталье на работу принесли полотенца с сентиментальными надписями. Иван сунул трусы в полотенце и заметил, что и трусы ему попались с надписью, на этот раз шутливой – «Руки прочь от семейного достояния!» – подарок Натальи на первое апреля. Вместе с полотенцем создаётся ансамбль…

Конечно, в таком состоянии он видел Наталью всего дважды, но ведь уже видел. Так что ничего нового для него нет. И если бы он мог вымыться, поесть и хотя бы немного посидеть в тишине, то смог бы поговорить с женой. Выслушать её рассуждения, рассказать о своём дне, о Кристине. Направить стихийную трансляцию мыслей в русло конструктивного диалога. Конструктивный диалог дисциплинирует сознание, помогает сделать выводы, и в принципе, если существует проблема, то идти к её решению возможно только при помощи конструктивного диалога…

Одновременно он вспомнил жалобы коллеги, который недавно во второй раз женился. Коллега сетовал, что, пока они с его нынешней женой были любовниками, у них был фантастический секс, но стоило любовнице стать женой, как у неё стала болеть голова, появилась срочная работа, и вообще она начала неоправданно часто уставать. Супругам требуется выносливость другого рода, чем та, что нужна любовникам.

Наталья в это время говорила, что если подумать, то кусок времени, что она пропустила с момента исчезновения голоса и до сегодняшнего дня, – этот кусок времени ничего не значит. Вокальное искусство, слава богу, консервативно, это не наука, которая всё время ищет возможность двигаться вперёд, что нового может предложить классическое пение? Только голос, только вокальные его характеристики. Только бы её бывшие преподаватели согласились помочь!

Иван стоял спиной к Наталье, перебирал в комоде носки, хотя на самом деле ему безразлично, какие на нём будут после душа носки, – бежевые, чёрные или в серо-буро-малиновую полоску. Внутри его набухало раздражение. Он множество раз слышал, как Наталья напевает то одну, то другую мелодию. Что мешает ей заниматься пением самостоятельно? Ведь она серьёзно училась, она знает, как это делается! Прямо сейчас она может закрыться в комнате и сколько хочешь возвращать свой голос. Чудесные лекари, специалисты, особенные условия – весь этот антураж нужен Наталье только потому, что она не уверена в результате.

Наталью вернуло в далёкое прошлое, потому что она всё ещё переживает происшествие на дороге. Бедная Наталья! Похоже, она не подозревает: то, что она принимает за чистую монету, – всего лишь реакция на стресс…

Иван направился в ванную. Наталья шла следом, и у него создалось впечатление, что, не закрой он дверь, она вошла бы за ним, уселась на крышку унитаза и продолжила говорить. Иван вздохнул и включил воду. Подумав, он решил, что в ванной спина прогреется лучше, чем в душе, с кучей предосторожностей снял одежду и забрался в воду. Но наслаждаться покоем пришлось недолго. Наталья постучала в дверь:

– Ужин на столе. Выходи скорее, – и в её голосе прозвучало нетерпение.

Он сел за стол один, а через минуту Наталья появилась из большой комнаты. По её лицу он догадался, что она заходила в Интернет.

– Есть ещё лечение нетрадиционной медициной. Духовные практики, – сообщила Наталья. – По чакрам. Это в Екатеринбурге.

Иван отложил вилку и внимательно посмотрел на жену. Он снова вспомнил Крис. Одни люди больше склонны к эмоциональному хаосу, другие – меньше, но предугадать, в ком и как проявится эта сила, невозможно. Он с юности не терпел хаоса. Поэтому его так привлекла сдержанная, спокойная Наталья.

Что-то в его глазах, в выражении его лица заставило Наталью замедлить поток речи, и наконец она, словно очнувшись, спросила:

– Что-то случилось?

Ему хотелось ответить: «Случилось?! Я пришёл домой поздно, я голодный, уставший и больной, а ты этого не замечаешь!»

Но вслух он сказал:

– Ты меня видишь?

Его неприятно задела буквальность, с которой Наталья постаралась ответить: она обвела его глазами с ног до головы. Задержала взгляд на лице. Кивнула:

– Вижу.

Запах сыра с укропом вызывал у него слюноотделение. Продолжая глядеть на жену, Иван зацепил вилкой вермишель и отправил её в рот. Тщательно пережевал. Он ждал, что Наталья что-нибудь добавит, но она молчала.

– На эту возможность ты вышла через Интернет? Но ты помнишь, полтора года назад ты пришла к выводу, что вернуть голосу концертный уровень невозможно, а ты всё же училась профессии. Почему ты веришь байкам из Интернета и не веришь себе?

– Потому что они дают мне надежду, – сухо возразила Наталья.

– Ну, надежда из Сети – вещь спорная…

Наталья открыла было рот, но Иван жестом остановил её. Он хотел подвести Наталью к осознанию того, что всё, что её сейчас волнует, – это следствие перенесённого стресса.

– Мы много раз говорили на эту тему, ты же помнишь… Ну не сложилось, не получилось… Это было в юности! Ты сама решила, что эту тему надо закрыть. Тему… пения. Я думаю… может быть, ты расстроена… из-за чего-то другого? И твои сегодняшние волнения – это всего лишь реакция на то происшествие?

Он смотрел на Наталью и одновременно продолжал есть; откуда взялось это платье?..

– Реакция на происшествие? На какое происшествие? Ты думаешь, это из-за Толика?.. Что другое может меня беспокоить?..

Его неожиданно задела интонация, с которой она произнесла имя сбитого, – как будто он был родственником или другом. «Жертва ДТП стала милым домашним призраком», – с неожиданным сарказмом подумал Иван. Отложил вилку. Он был сыт, и на него наваливалась усталость.

Иван решил пойти ва-банк:

– Возможно, вот так, таким образом на поверхность выходят твои страхи из-за малыша?

В последний момент он спохватился и постарался смягчить тон вопроса. Он надеялся, что сейчас, когда Наталья молчит и не суетится, разум возьмёт в ней верх, и она поймёт, что выбрала не лучшее время для серьёзного разговора.

Наталья задумалась. Иван почти зримо увидел, как она проверяет и перепроверяет свои эмоции. От сопротивления, которое она почувствовала в муже, Наталья неожиданно ослабела.

Сказала, будто про себя:

– Какая разница, что не ладится в жизни, разве я об этом? Я просто хочу заниматься. Теперь я хочу этого серьёзно и наверняка. Я верю, что это возможно. Скажи, что мне делать?

И она с надеждой посмотрела на него. Иван неловко повернулся – и ощутил, как в правой стороне груди, за сердцем, образовалась пустота. Это продлилось миг, но он успел испугаться. Иван приложил руку к груди. Под тканью кармана он почувствовал плотную бумагу. «Записка, – вспомнил он, – письмо Кристины!» Он собирался показать его Наталье, объяснить… Достать листок, рассказать о Кристине – это, быть может, повернёт мысли Натальи в другое русло? Иван кинул взгляд на жену. Наталья по-прежнему смотрела на него с надеждой, но в её лице что-то неуловимо поменялось. Губы сжались, в лице – упрямство. Иван отвёл руку от кармана. В груди как-то нехорошо щемило. «Её увлечение темой пения может мне дорого стоить», – невесело пошутил он про себя.

– А что ты сама за десять лет сделала для того, чтобы вернуть себе голос?

Это был запрещённый приём. Наталья заморгала:

– Что?..

– Я спрашиваю, что ты сама сделала для того, чтобы петь так, как ты хочешь?

– Но ты же знаешь, что мои усилия бесполезны… – растерянно проговорила Наталья.

– Кто тебе это сказал? Ты пробовала? Вот придёшь ты к специалисту. Одно дело, если ты скажешь: я десять лет подряд ежедневно по пять часов распевалась, делала то-то и то-то, а ещё вот то-то и то-то, результат нулевой, помогите мне! Другое дело, если ты скажешь: я десять лет ничего не делала, помогите мне, потому что я хочу петь!

Иван сам не ожидал, что его слова прозвучат так резко. Он встал и унёс посуду в мойку, собрал губкой крошки со стола. Наталья не двигалась, смотрела прямо перед собой. Через минуту она подняла на него глаза, и в её взгляде Иван прочитал ожесточение.

– Я так и знала, что ты не захочешь вникать.

На самом деле Наталья, скорее всего, не думала ничего подобного. Но слова и тон Ивана вынудили её защищаться, а защищаясь – нападать.

– Я вникну позднее, – пообещал Иван. Принять валосердин, намазать спину и лечь. Как можно быстрее. – У меня был очень тяжёлый день. Я думаю, у тебя тоже.

Он нашёл в шкафу нужный пузырёк, накапал в стакан и выпил. Взял мазь.

– Ты думаешь, у меня один только этот день? – почти шёпотом спросила Наталья. – У меня таких дней!..

С мазью в руке Иван ушёл в спальню. Он уже жалел, что допустил такой тон. Но у него действительно был на редкость поганый день; ему нездоровится.

Иван стянул майку и, стараясь не делать лишних движений, начал втирать мазь в спину. Они почти не ссорились за эти годы, ну, разве дулись друг на друга из-за пустяка, – чтобы потом жарко помириться в постели… Он не владел техникой словесного боя с собственной женой; он слишком любил её всегда, чтобы отрабатывать приёмы эмоциональной самообороны…

Наталья вошла в спальню. Он не видел её лица, но по выработанной годами привычке улавливать её состояния понял, что она только что вытерла слёзы.

– Я ждала тебя весь день, – обвиняющим тоном сказала Наталья. – Я только что, недавно, всего несколько часов назад вдруг поверила в то, что смогу петь, как раньше. Понимаешь? Раньше я этого очень хотела, но не верила, что это возможно. А теперь верю! А ты в это время думаешь только о том, чтобы поесть и заставить меня мазать твою спину!

Наталья и сама не поняла, откуда выскочило слово «заставить». Иван никогда не пытался навязать ей свои решения, не говоря о принуждении заботиться о нём. Наталье самой всегда нравилось ухаживать за ним, когда он болел, или уставал, или у него было плохое настроение. Иван обернулся с открытым тюбиком в руке и оторопело посмотрел на неё. Незаслуженная обида кинулась жаром в голову и скатилась тугим комком в солнечное сплетение.

– Быть может, у тебя слишком много времени на раздумья? И от этого все твои драмы!

Намёк на пустоту её переживаний на несколько секунд лишил Наталью речи. В словах Ивана она услышала косвенную ссылку на то, что она живёт за его счёт. Наталья не нашла ответа и только смотрела на мужа горящими от подступающих слёз расширенными глазами.

– Боже мой, – тягуче произнесла она.

Она отвернулась. Уткнулась взглядом в своё отражение в трюмо. Взяла со столика расчёску и медленно, тщательно расчёсывала каждую прядь, будто демонстрируя Ивану намерение вернуться к нему из тех далёких далей, куда она забрела в своих эмоциях. Во всяком случае, Ивану хотелось думать, что именно это предполагают размеренные движения расчёски в Натальиной руке. Управившись с волосами, она медленно повернулась к мужу. Её лицо выражало усилие.

– У меня появился шанс, – низким голосом заговорила Наталья. – Я это точно знаю, потому что я впервые чувствую в себе силы бороться за свою жизнь. Я всего лишь хотела, чтобы ты меня понял и поддержал.

Но Иван, ожидая, что Наталья вернётся из своего сумасшествия, совсем забыл, что и сам он далеко ушёл от территории безопасности и любви, где они до сих пор жили. В Натальиных словах, а особенно тоне и взгляде – будто он ребёнок или дурачок! – он услышал упрёк в невнимательности и эгоизме. Ему показалось, что жена в пылу своей страсти к самореализации отодвинула его на задний план, забыла, как много он сделал для того, чтобы она была счастлива! И сейчас, когда он так плохо себя чувствует, она слышит только себя и свои чувства.

Ивана захлестнула обида:

– Да нужно ли тебе это пение, подумай трезво. Столько лет одни и те же разговоры… Ты столько лет жила без пения, и хорошо жила… Это иллюзия, понимаешь?

Наталью так поразил его ответ на свою попытку проложить мостик к примирению, что она могла только молча смотреть на Ивана. Пока она собиралась с силами, Иван искренне полагал, что жена обдумывает его слова. В этот момент он думал о том, что их разлад исчерпал себя. Через полчаса их отношения вернутся в прежние предсказуемые берега. Они помирятся, обсудят произошедшее, и даже, может быть, посмеются над пылом взаимных обвинений. Одновременно он вспомнил про Кристину и неосознанно провёл параллель между Кристиниными фантазиями и Натальиным стремлением к пению. Высказывая мысли, Иван великодушно включил в обобщение и себя.

– Знаешь, мне кажется, что после тридцати со всеми нами что-то происходит. Наверное, потому, что не вся жизнь уже впереди… неудивительно, что так и хочется вернуться к началу жизни… К тому, что могло бы сложиться, но не сбылось… Это нормально, – сказал Иван примирительным тоном. Посмотрел на Наталью ясным взглядом миротворца.

Его благостная речь произвела на Наталью живительное действие. Но это не светлые сентиментальные чувства, на которые рассчитывал Иван, не то состояние, к которому он обращался. В Наталье вскипела буря. На языке вертелось столько слов, что она не могла подобрать начальное.

– Значит, ты действительно считаешь, что я маюсь дурью? – всё тем же низким голосом уточнила она.

Иван устал от словесной борьбы. Он улыбнулся мягкой, укоризненной улыбкой и выставил вперёд ладони в безмолвной просьбе остановиться.

Его жест и (особенно!) улыбка лишили Наталью последнего самообладания.

– Ты… это ты – ненормальный! – задыхаясь, бросила Наталья. – Ты… ты формалист, ты ходячая схема!

Прозвучавшие слова поразили обоих. Но в Натальиных глазах не было растерянности; она смотрела в его лицо с выражением страдания и ненависти. Не выдержав напряжения, она вдруг сорвалась с места, быстро прошла мимо Ивана в прихожую. Минутная возня – и до Ивана донёсся хлопок входной двери.

Несколько минут Иван стоял посредине комнаты, не в силах пошевелиться. Он был обескуражен. Он был потрясён. Он не находил формы для мыслей, которые, будто оборванные провода, болтались в голове. Произошедшее, последние Натальины слова казались ему такой невообразимой, нереальной дикостью, что он не мог до конца поверить в то, что только что случилось.

Иван долго смотрел на майку, которую уронил, когда выставил вперёд руки, и никак не мог взять в толк, почему эта вещь лежит у его ног; наконец наклонился (боль), поднял майку, натянул и побрёл в ванную.

Иван достал из кармана рубашки письмо. Глядя на листок из записной книжки, исписанный мелким неровным почерком, он неожиданно почувствовал укол мстительности: Наталья забыла всё хорошее, но есть женщина, которая жаждет его внимания!.. Он тут же понял, что придумал эту маленькую, никому не адресованную месть, что на самом деле это всего лишь обида, но тёмные глаза Крис уже вспыхнули в его мозгу и заронили крошечную искру сообщничества.

Иван отнёс листок в кабинет и заложил между листами технического справочника. Когда он поднял руку, чтобы вернуть книгу на место, в груди вновь возникла пугающая пустота. Иван прошёл на кухню. В шкафу стояла недопитая бутылка вина и ещё одна, полная: спиртное, оставшееся от неудавшегося пикника. Подумав, Иван достал бутылку, поставил на стол фужер.

Может быть, ему станет легче…


5

Наталья выбежала на улицу. Ей казалось, сердце вот-вот разорвётся от переполняющей его горечи. В глаза било алым, и она не сразу поняла, что это – закат. Все окна, все фасады были облиты нежно-розовым, а на западе, над крышами и трубами, заштрихованное снизу антеннами и снегоограничителями, пылало зарево. Она остановилась и несколько минут хватала ртом воздух.

Вокруг разливалась прохлада. Платье с голым плечом, неуместное на мокрых улицах, и короткая ветровка – наряд не защитит её от близкого холода. «Надо было плащ», – подумала Наталья и безотчётно быстро пошла из двора. Она шла не разбирая дороги, ноги стали мокрыми, рука скользила по влажному боку сумочки, прихваченной в прихожей. Тут только Наталья сообразила, что недавно прошёл дождь. Они не заметили, а он гулял по городу: мокрая земля, мокрая листва, влажные карнизы, прильнувшие к земле фантики, лужи на асфальте…

Дышалось легко. Машины скользили по мокрому шоссе, люди, обходя лужи, двигались осторожнее. Наталья шла ровным, коротким из-за узкого подола шагом, не обращая внимания на любопытные взгляды. Закат горел. Его отсветы придавали воздуху какое-то нереальное свечение. Наталья сошла с тротуара на обочину. Машины, люди – все они двигались, двигались – навстречу, сзади, сбоку, рядом. Все эти люди казались Наталье фальшивыми, какими-то ненатуральными, как если бы они не спешили, а только делали вид, что спешат; даже одежда на них выглядела одеждой с чужого плеча. Двигаясь среди людей в своём длинном концертном платье, Наталья представляла, что идёт сквозь декорации, сквозь актёров и их постановочные действия. Неслышный режиссер хлопает в невидимые ладони, и пошло: заторопились по оговоренным маршрутам люди; дети, подкупленные сладостями, захныкали, тявкнул цирковой пёс на поводке у актрисы, правдоподобно играющей старуху; полетели взятые в прокат машины, автобусы, маршрутные такси… Она видела это сотни раз, а дубли всё повторялись.

Где-то впереди и где-то сзади были перекрёстки. Она чувствовала себя внутри огромного квадрата. Там, снаружи квадрата, на одной из его фасадных сторон, стоял её дом, а сама она в глубине квадрата думала свою думу. Странным образом эта дума была не про мужа, не про только что отгремевшую ссору. Наталья думала, что будет, если она придёт завтра, вот прямо завтра придёт в вуз, на тот самый факультет, на вокальное отделение? Придёт и скажет: «Здравствуйте, я тут училась, заболела и потеряла голос, а теперь хочу восстановить, потому что это мечта всей моей жизни!..» Как посмотрят на это её старые преподаватели? Что ответят? А ей ответят: «И-эх! Наташенька, сколько воды утекло!.. В твоём возрасте толку для дела уже не будет, так что не голос тебе воскрешать, а борщи варить да детей растить…» И никому не будет дела до того, что ей тридцать три, она работала бог знает кем, тринадцать лет боялась даже думать о пении и вот набралась смелости вернуться к своей мечте. И, кроме того, борщи у неё отменные, а дети – неизвестно, будут ли. Тьфу-тьфу на твою мечту, а ты что думала, тебя тут ждут?

Она зашла в сквер в конце квартала, прошла мимо скамеек. Захотелось сесть, но скамейки были мокрые. Наталья огляделась. Рядом никого, люди поодаль не обращали на неё внимания. Можно было погулять по дорожкам парка, но что-то внутри неё суетилось, гнало с места. Наталья двинулась дальше и оказалась на задворках большого нежилого здания. Здесь не было людей и машин. Место на краю земли с чахлыми городскими кустами, а посередине – свалка. Переполненные мусорные баки, вокруг баков кучи грязи и хлама. Лёгкий ветерок играл пакетами и обрывками газет.

Наталья запустила руку в сумку и вытащила небольшой флакон. Эти духи известной марки Иван привёз ей из Испании, купил в дьюти-фри. Она отвинтила крышку, поднесла флакон к носу. За то время, пока она шла, гнев переплавился в возмущение, ни на кого не направленное, или, скорее, направленное на собственную судьбу. Почему обстоятельства её жизни сложились так нелепо? Почему столько лет судьба не даёт ей забыть мечту юности, бередит, зовёт и тянет? Почему сегодня, когда в ней произошёл переворот, её мужа больше заботили голод и боль в спине, чем её прозрения? И вспоминается: когда она бросилась к лежащему на дороге, Иван не последовал за ней. «Вот когда началась его глухота, – думает Наталья, – вот с этих минут…»

Когда она опустила руку с духами, её взгляд заметил какое-то движение. Там, в куче мусора, был человек. Мужичок в одежде, которая в прошлой, не иначе, жизни была спортивным костюмом, ворошил длинной палкой внутренности баков. Вид баков такой, что Наталья упала бы в обморок от запаха, а этот только пофыркивал. Наверное, если бы этот человек залез внутрь, его невозможно было бы отличить от содержимого баков, такой он был грязный. Наталья разглядывала его со смешанным чувством отвращения и любопытства. В её голове возникали совершенно неуместные мысли. Она думала, что должно быть у этого существа внутри? А у других, чтобы оно отразилось в материальном мире таким мерзким мусором? Одновременно она слышала изысканный запах духов. Благородный запах на фоне грязи – как оранжерейная роза в ржавой расщелине городской канализации.

Мужичок, которого она окрестила про себя Этот, поднял голову. Они встретились глазами. Этому не понравилось, что она наблюдала за ним. Наталья отвела взгляд. А когда снова подняла глаза, увидела мужичка уже рядом с собой. Его глаза были в нескольких шагах от неё. Под левым глазом темнел синяк, морда в свалявшейся щетине, нос и подбородок торчат вперёд. Склабясь щербатым ртом и опираясь на свою палку, ужасное существо протягивало лапу с когтями к флакону, который Наталья забыла в руке. Невыносимо воняло мочой.

Наталья не помнила, как оказалась в другом дворе. Он тоже был пуст. Она оглянулась: Этого не было. Всё правильно, не станет же ледащее создание преследовать сильную женщину, которая, собственно, в состоянии постоять за себя. Но и двор был чужим, какие-то ходы-выходы, и все длинные, так что даже не видно, куда ведут. Наталья пошла наугад в надежде, что ведь куда-нибудь да выведут её эти переходы. И, свернув, увидела своего знакомца. Он стоял в тени арки, привалившись к стене и растянув губы в ужасной улыбке. И в его руке был нож!

Мысли понеслись в голове с ужасающей скоростью: он отнимет у неё пузырёк, изнасилует, зарежет своим засаленным перочинным ножом… А у неё от страха ноги вросли в землю.

– Помогите!!! Помогите!!! Помогите!!!

Она кричала с закрытыми глазами, одновременно всем своим существом, каждой клеткой и каждым напряжённым нервом ожидая лезвия – горло? бок? грудь?..

Но её не трогали. Этот даже не попытался вытянуть флакон из её руки.

– Перестаньте кричать, – раздался совсем рядом мужской голос. – Э-эй, да перестаньте же кричать!

Наталья распахнула глаза.

Перед ней стоял мужчина – молодой, лет тридцати пяти, джинсы, толстовка. Высокий, подтянутый. На груди – фотоаппарат с массивным объективом и громоздкой вспышкой. На лице – смесь удивления и любопытства.

– Что случилось? – спросил мужчина.

Она обшарила глазами закоулки дома, провалы окон и дверей, проёмы арок. Её обидчика не было. Он исчез. Наталья перевела глаза на незнакомца. Не меняя позы, тот наблюдал за ней.

– Что случилось?

– На меня напал… хотел… собирался напасть бомж, – выпалила Наталья. Бессознательным движением поправила воротник ветровки.

– Бомж? – удивился незнакомец. Так же, как Наталья, он обвёл глазами двор. – Когда я пришёл, тут никого не было…

– Он был. Он хотел… вот. – Наталья протянула зажатый в ладони флакон. – У него был нож, я видела, и он гнался за мной!

– Какой ужас, – рассеянно сказал незнакомец. Его глаза в это время с непонятной дотошностью рассматривали Наталью. У неё уже выровнялось дыхание, она спрятала злосчастный флакон и подозрительно оглядывалась. Её глаза только на секунду встретились с глазами спасителя, а потом его взгляд ушёл вверх, и вдруг он весь подобрался, загорелся, будто услышал сигнал.

– Ах чёрт, уходит! – с досадой бросил он. Обвёл Наталью последним – стремительным – взглядом. – Пойдёмте со мной? Да? Тогда скорее! Скорее! Быстрее, я вам говорю!

Наталья была в недоумении. Она не успела ничего спросить, даже подумать не успела, как он схватил её за руку и потащил в ближайшую арку.

– Куда?.. Куда вы меня?.. – задыхаясь, лепетала она (какой узкий подол!).

– Быстрее же, – шипел на бегу незнакомец. – Шевелите ногами!

Они вбежали в арку, вынырнули с другой стороны на открытое место. Это оказался строительный пустырь. Везде высились свалки мусора, битый кирпич, там и сям валялись доски, куски материалов, обрывки бумажных мешков. Незнакомец подтолкнул Наталью к краю арки, потянул куртку с её плеч:

– Снимайте! Снимайте! Так, теперь становитесь вон туда и поднимайте руки над головой…

– Не туда! – крикнул он через секунду. – Левее! Вы тянетесь за руками… Тянитесь! Голову запрокинуть! Улыбка! Лёгкая, одними углами губ! Так, хорошо!

Наталья была словно под гипнозом: не сопротивляясь, она выполняла его команды. Незнакомец быстро пробежал пальцами по своей аппаратуре, и на неё нацелился вампирский глаз объектива.

– Теперь присядьте! Колени повернуть в арку, лицо на меня! Подбородок, выше подбородок! Руки на угол! Правая выше, левая вниз! Ещё!

Плечи развернуть! Голову немного вбок… Наклонить, я сказал! Так!

Раскиньте руки в стороны, смотреть на меня и немного вверх! Вдохните!

Так, теперь расслабленная поза. Стоим, ноги чуть расставлены, сумочка, возьмите сумочку… Сумочку держим в руке и смотрим вдаль, голова чуть приподнята, вторая рука на затылке, лицо задумчивое, вы мечтаете, вы наслаждаетесь вечером…

И вдруг он опустил фотоаппарат:

– Всё…

Положил аппаратуру на землю и опустился рядом. Вытер пот со лба.

– Как вас зовут? Что это было? – они заговорили одновременно.

– Наталья.

– А… прекрасно. – Он улыбнулся усталой улыбкой. – А меня Влад. Будем знакомы. Я фотограф, – пояснил он через минуту.

И, поскольку Наталья молчала, продолжил:

– Я, собственно, собирался сре́зать, пройти через стройку на другую улицу, а тут вы… Что вы делали в этом дворе так поздно и в этом наряде? Платье… вы что, сбежали с вечеринки?

Пока он говорил, Наталья озиралась по сторонам. Она чувствовала мокрый подол платья, ледяные ноги и руки, онемевшее тело, которое покалывали мелкие иголки. Где она? Что она делает в этом месте так поздно? Она только что кривлялась перед этим человеком, зачем?..

– Неплохие получились снимки, – продолжал Влад. – Как я могу отблагодарить вас, можно я заплачу вам за работу?

И тут Наталья вспомнила про Ивана, перед глазами калейдоскопом промелькнули детали их дикой ссоры – до самых последних её, Натальи, ужасных слов. Что случилось с ними? Убежала – в платье, в холод, в ночь!.. И тут же, в противовес раскаянию, ей вспомнилась своя новая, только что обретённая воля к возрождению и глухое, безнадёжное непонимание Ивана… Противоречие этих сфер жизни явилось перед нею так наглядно, что Наталья застыла.

Неожиданно её затрясло. Наталья устремилась вперёд; сделала пару шагов, и вдруг её ноги подогнулись. Она обхватила лицо руками и опустилась на землю.

– Что с вами? – Владислав присел на корточки, потряс её за плечи. – Э-эй, вам плохо? Болит что-нибудь? Да что с вами такое!

Наталья разрыдалась. Она не хотела плакать, но эти минуты – решающая капля в чаше её горечи.

– Ну и ну! – воскликнул её спаситель. – Да что с вами? Или вы простыли? Вставайте, я отведу вас домой, я тут рядом живу, напою чаем с водкой!

Наталья помотала головой. Какой чай, ей надо домой! К себе домой!

– Где вы живёте? – спросил Влад.

Наталья отвела от лица волосы, снова огляделась. Она не понимала, в какой стороне находится её дом.

– Адрес скажите. Я всё здесь знаю.

Наталья назвала адрес. Он помог ей встать, и они двинулись по периметру стройки. Наталья шмыгала носом. Вдобавок ко всему ей стало стыдно за то, что она выглядит так неприглядно. Судя по ощущениям, потекла тушь, и на лице, скорее всего, безобразные разводы. И – в этом Наталья себе ни за что не призналась бы – ей было не всё равно, как она выглядит.

Её спутник молчал. Она ловила на себе его взгляды, и выражение его глаз ей было непонятно.

– Так что же с вами случилось, Наталья? – спросил Влад. – Как вы оказались в таком шикарном платье на стройке?

Она отметила, что он разговаривает с ней свободно, даже немного развязно. Но в то же время он заинтересован – и это тоже заметно. С тех пор как она вышла замуж, никто не пытался говорить с ней таким тоном.

– Да так, пустяки, – ответила она. К собственному удивлению, ей захотелось улыбнуться.

– И всё-таки?

– Я поссорилась с мужем, – призналась Наталья. Она не чувствовала вины перед Иваном, она снова забыла о нём. Зато Наталья отчётливо осознавала, что её личная сила – сила, которая родилась в ней сегодня и которую ей ещё изучать и учиться применять, – вот эта сила от такого поведения росла.

– Ого, у нас есть муж? – притворно удивился её новый знакомый. – Если не тайна, насколько серьёзен повод для ссоры?

Наталья задумалась. Сказать правду чужому человеку – всё равно что объявить всему миру о своих проблемах и надеждах. Но ведь скоро, скорее всего, ей придётся делать это в ещё более суровой обстановке…

Она решилась:

– Повод серьёзный. Я когда-то профессионально занималась вокалом, потом заболела и бросила. С тех пор прошло много лет, а желание петь не отпускает. Не просто петь – стать настоящей артисткой… Я хочу восстановить голос. А муж считает, что это блажь.

– Почему?

Наталья пожала плечами:

– Наверное, потому, что он более рациональный человек. Есть дело, которое он любит. И, я думаю, он не верит в серьёзность моих намерений, как не верит в то, что у меня получится добиться желаемого.

Наталья и сама не ожидала, что в ней так глубоко сидит обида; на последних словах её голос задрожал.

– Физик и лирик? – усмехнулся фотограф.

– Да нет. Мне приходит в голову, что он просто не хочет ничего менять. Его устраивает, что я не слишком много сил трачу на работе, занимаюсь бытом, кухней… Детей у нас нет.

Наталья ждала, что он спросит: почему нет детей? Но ему, похоже, было всё равно. Он смотрел на неё с интересом:

– Я могу вам предложить поработать моделью. В вас что-то есть… вы необычны. Камера вас любит. А мне иногда до зарезу нужна модель в кадре… Не часто. Иногда.

Наталья не услышала намёка. От слёз, волнений, от перепадов погоды внутри её было холодно и сыро. В ответ она лишь покачала головой.

– Напрасно. Я ведь не забесплатно предлагаю. Час работы модели стоит… – настаивал Влад. Он назвал сумму.

– Спасибо, не надо.

– А за сегодняшний день?

– Нет, не надо. Это был ваш гонорар.

– За что?

– За спасение от бомжа. Будем считать так.

– Ну что ж… – Фотограф тянул паузу. – Значит, за знакомство с очаровательной женщиной мне нужно благодарить бомжа-мародёра?

– Получается, так. Кстати, как вы собираетесь распорядиться этими фотографиями?

Влад пожал плечами:

– Пока не знаю. Скорее всего, оставлю для портфолио. У меня не так много хороших фотографий, сделанных в «синий час», а эти должны быть удачными.

– В синий час?..

– Синий час – это сумерки, когда солнце только ушло за горизонт… Ну или вот-вот взойдёт. При таком освещении получаются такие… пронзительно-синие снимки. Да вот увидите. В любом случае вам нечего бояться. Вы там прекрасно выглядите.

Наталья неопределённо улыбнулась. Она не была уверена, что выглядит так, как он говорит.

Некоторое время они шли молча.

– О, полюбуйтесь-ка на этот образец частной архитектуры начала двадцать первого века. – Влад указал на огромный дом, выстроенный в виде гигантского двухэтажного сарая. – Чувства вкуса и меры обошли этот район стороной…

– Да, – кивнула Наталья.

Они шли по улице, застроенной коттеджами, один другого внушительнее. Раздвижные ворота, виднеющиеся из-за высоченных заборов крыши беседок, флюгеры; за ажурными железными заборами машины – как одна – иномарки, и почему-то всё чёрные или красные.

Разговаривать не хотелось.

Наталья подумала о том, сколько всего намешано в человеке: нелепая ситуация не мешает ей получать удовольствие от общества незнакомого мужчины. И даже больше – испытываемое ею удовольствие от осознания того, что она нравится человеку, профессионально работающему со зрительными образами, отзывается в ней подобием удовлетворения.

Она вспомнила об Иване и почувствовала тревогу. Их ссора показалась ей всего лишь столкновением разных восприятий: Иван не был глухим и упрямым – он просто заблуждался, принимая за отстоявшуюся истину их ситуативные реплики. Она всё объяснит ему, и мир между ними восстановится.

Они вышли на перекрёсток. Наконец-то Наталья узнала улицу: на другом конце находился дом, в котором она жила. Они молча перешли перекрёсток и двинулись к её дому: она – впереди, он – за ней. Когда она замедлила шаги у своего подъезда, Влад что-то сказал и сунул в её руку твёрдый квадратик. Она не расслышала из-за шума проезжающего мимо, сочно расплёскивающего лужу такси. В свете фар Наталья увидела в глубине зрачков спутника своё отражение; в её голове мелькнула какая-то мысль, но осознать ее Наталья не успела. Машина проехала и свернула к соседнему дому.

– Там номер телефона, – сказал Влад. И, как давно знакомой, добавил: – Будет настроение – позвони.

– Спасибо.

– Это тебе спасибо.

Она кивнула, сунула визитку в сумку и открыла дверь подъезда.

* * *

На часах в квартире Ильиных было почти три, когда в гулкой тишине подъезда Наталья возвращалась домой. Она шла по лестнице – так же как Иван несколько часов назад, – лифт не работал. Мокрыми балетками она наступала на оставленные в лестничной пыли следы своего мужа. Наталья старалась переключиться на ссору, которая случилась между ней и Иваном, но какая-то её часть тянулась назад, к случайному знакомцу, который назвал её необычной. Это слово волновало её. Наталья не понимала, что именно её зацепило, но оно дразнило, манило скрытым смыслом. Границы твоего мира можно раздвинуть, да и вообще убрать – вот о чём говорило слово «необычная» Наталье.

Она готовилась к тому, что услышит от Ивана упрёки, и, возможно – злые. Но её это не пугало. Минувший день что-то изменил в ней, и Наталья отчётливо чувствовала, что обязана этим даже не тому, что появилось в ней до прихода Ивана, а ссоре, вечерней прогулке и особенно – встрече с фотографом. Она больше не приложение к своему мужу. Она – человек, который принял решение бороться с судьбой…

Более того, решил победить.

Наталья дошла до площадки с диванчиком и опустилась на него. Было ещё кое-что, что ей надо было обдумать до того, как войти в квартиру.

Когда Наталья обвиняла Ивана в эгоизме, она чувствовала за собой всю полноту правды. Встреча с Владом и усталость привели её рассудок в обычное состояние. Наталья вновь прокрутила в голове ссору с Иваном и вдруг поняла, что не только он, – она, ослеплённая своими открытиями, была глухой. Иван пришёл домой усталый и больной, а у неё не нашлось даже крупинки внимания. Теперь Наталья раскаивалась. Она обдумывала, каким образом можно дать понять, что она просит прощения, но вместе с тем ожидает от мужа более открытой ответной реакции и ещё – готовности к пониманию? Всей своей женской натурой она рассчитывала на благородство и великодушие мужчины, который делил с ней постель и жизнь, и больше всего боялась, что он не поймёт этого, потому что знала – назад пути нет. Если он поведёт себя иначе, она не сможет признать вину. Наталья всем сердцем желала примирения на единственно возможных для неё условиях и молилась, чтобы Иван каким-нибудь чудом понял это.

Собравшись с духом, Наталья поднялась по лестнице и подошла к своей двери. Она хотела открыть дверь ключом, который, к счастью, нашёлся в сумочке, но обнаружила, что дверь не заперта.

В квартире было темно и тихо. На миг Наталье стало страшно. Она включила свет, прошла в комнату, вгляделась в темноту. Иван был здесь, он… спал, вытянувшись на диване не в обычной строгой позе, а по-детски свернувшись калачиком, засунув руки между колен. Его непривычная поза так испугала Наталью, что она включила свет – резко, будто выхватила фонарик. Наклонилась к Ивану. Он действительно спал: расслабленное лицо, губы обмякли и распустились, он ровно, удовлетворённо посапывал. В его дыхании Наталья с новым изумлением уловила запах спиртного.

В кухонном ведре она нашла две пустые бутылки из-под вина. Вымытый фужер кверху ножкой стоял в сушилке. Наталья опустилась на табурет и потрясённо уставилась в темноту за окном. Она никогда ещё не видела Ивана пьяным. Нет, он выпивал, но это всегда было состояние контроля и осознанности и никогда не выглядело так жалко и отталкивающе. Натальин мозг, словно телетайп, регистрировал, чтобы ознакомить хозяйку, когда та выйдет из оцепенения: Иван вовсе не ждал её, сходя с ума от тревоги. Он не пытался разобраться, что произошло, не мучился вопросами, он сбежал из этого дня в опьянение – сбежал, как трус, как ребёнок. Это открытие было таким пугающим, что сердце Натальи участило ход, пытаясь синхронизировать толчки с выводами ума, и, конечно, не справилось.

«Я – нарушенный механизм», – подумала Наталья.

Стало быть, подвела она итог, этим вечером она и её муж в своих отношениях ступили на неведомую ранее землю… Как каждый из них поведёт себя в новых условиях, каким будет и что предъявит другому – Бог весть. С нынешнего дня ей придётся учитывать, что Иван – это не тот Иван, которого она знала и любила много лет. Нынешний Иван может быть каким угодно.

В свете этого принятое днём решение выглядело единственно возможным. Она на правильном пути и будет придерживаться его во что бы то ни стало. Что же касается раскаяния и чувства вины…

Их можно выбросить в мусорное ведро вместе с бутылками.


6

Иван Ильин привык считать себя человеком, у которого всё в жизни упорядочено и разложено по полочкам. Случай на загородном шоссе, встреча с Кристиной и особенно – поведение Натальи выбили его из колеи, так что теперь он чувствовал замешательство и даже какой-то страх, словно заблудившийся путник.

После ссоры всё пошло наперекосяк. Утром он обнаружил себя на диване, а не на кровати в спальне, и очень удивился. Взгляд упал на часы, и Иван понял, что проспал первую лекцию в университете. Такое в его жизни случилось впервые. Он позвал Наталью, но никто не ответил. Влетев в спальню, он обнаружил, что постель заправлена. И тут вчерашний вечер встал перед его глазами во всех подробностях. Он заснул! После нервного дня он выпил полторы бутылки вина и уснул! Ночевала Наталья дома или нет?!

Иван кинулся в ванную. Натальино платье, которое так поразило его вчера, лежало в корзине для грязного белья. Значит, Наталья дома была. Но когда она вернулась? Что подумала, увидев его – пьяного, спящего? Куда ушла сегодня, когда? Иван схватил телефон.

– Где ты? – Он понял, что голос звучит грубо, но было уже поздно.

– Добрый день. – Наталья осадила его голосом. – Я на работе.

– Почему?.. – по инерции договорил он.

– Потому что сегодня моя смена.

– А…

– Извини, я занята. – Ему показалось, в её голосе звучит насмешка.

Иван глядел на умолкшую трубку и никак не мог поверить в то, что ему это не снится: Наталья говорит с ним таким тоном… Да что с ними обоими происходит?!

Когда он, уже одетый, запихивал бумаги в портфель, раздалась телефонная трель. Это была секретарь его кафедры, она интересовалась, что случилось. Пробормотав, что скоро будет, Иван выскочил из дома и уже в лифте, который наконец-то заработал, вспомнил – шина проколота. И вот тут у него возникло странное подозрение-предчувствие, что в его жизни наступает чёрная полоса…

Объяснения с ректором и студентами, решение проблем, созданных с его отсутствием на занятии, вечерние хлопоты по замене шины так и не вернули ему ощущения твёрдой земли под ногами. Из головы не шла перемена, которая произошла в Наталье. Что случилось с женщиной, которую он знал и любил столько лет? Как они могли так ужасно поссориться?..

Следующие недели не добавили ясности. Наталья и Иван разговаривали и пару раз даже гуляли в парке. Никто из них не решился заговорить о злосчастном вечере. Он попросил её рассказать о своих планах. Наталья сдержанно рассказала: в ближайшее время сходит в институт, поговорит с преподавателями. В зависимости от того, как оценят её шансы на восстановление голоса профессионалы, определится, что делать дальше…

Он понял, что Наталья не хочет слушать доводы разума. Она написала на своём знамени великую идею и теперь жила ею, готовилась бороться, а ему в этой борьбе не отводилось даже крошечной роли. Откуда взялась эта напасть? Что, чёрт возьми, будет с их семьёй при таком раскладе – они уже больше двух недель не занимаются сексом!

– С нами обоими что-то происходит… Твоё упрямство плохо сказывается на наших отношениях.

Когда он сказал это – без малейшего нажима, – Наталья посмотрела на него, как на ребёнка, который не понимает, какую ерунду несёт. Она ничего не ответила. Встала и вышла из комнаты.

– Куда ты? – крикнул он ей в спину.

– Извини, мне пора на работу.

Он ждал, что она вернётся, но она крикнула:

– Счастливо оставаться! – И сразу за этим раздался хлопок входной двери.

У Ивана осталось ощущение, что его обманули.

В этот день он остался дома из-за спины, которая продолжала болеть. Накануне Иван съездил к врачу, и тот строго-настрого запретил нарушать домашний режим. Трижды в день Иван мазал спину мазью и заворачивался в старый махровый шарф. Мазь пачкала одежду, поэтому вместо привычных домашних брюк ему пришлось надеть штаны от пижамы, которые он терпеть не мог из-за того, что чувствовал себя в них лет на десять старше.

После ухода Натальи Иван решил засесть за работу. Он разобрал документы по темам: статистика успеваемости, отчёты по публикациям в научной литературе, переписка… Ворох бумаг ассоциировался у него с мусором, и, разбирая папки, он должен был почувствовать удовлетворение человека со шваброй в руках. Вместо этого Ивана охватила паника. Десятилетие их с Натальей безоблачной жизни вдруг показалось ему миражом, взаимным обманом, непредумышленным и почти случайным. Случай на дороге каким-то образом обнажил их непохожесть и скрытые ранее черты характера, и их семейный корабль пошёл ко дну. Его выбросило на берег, Наталью – уносит за горизонт…

И всё произошло так стремительно и внезапно, что Иван никак не мог взять в толк, как это могло случиться.

Иван винил Наталью в том, что с ними происходит. Он считал, что её категоричная решительность дала толчок разрушению их семейной идиллии. Но почему она считает виноватым его? Почему она уверена, что он настолько заблуждается, что даже не хочет прислушаться к его словам?

День назад он заговорил о том вечере, когда Наталья ушла на улицу в вечернем платье. Он думал отрезвить её, показать, каким безответственным было её поведение. Он сказал, что ему обидно видеть, как она тратит столько энергии на строительство воздушных замков, когда можно поступить в другое учебное заведение, окончить его и заниматься интересным делом. Он старается снять с её глаз розовые очки, но она за эти дни стала такой – тут Иван запнулся – одержимой своей вокальной темой, такой…

Наталья стояла у открытого окна и смотрела ему в лицо. Солнечный свет обводил её фигуру мягким контуром, высвечивал пушок на щеке, и от этого Наталья показалась ему нездешним существом. Как всегда в таких случаях, у него сжалось горло. Внутри промелькнуло: сама не знает, какой дар в ней, дар света, чистоты; хочет променять его на какие-то пустячные, суетные забавы… Он сказал совсем не то, что собирался:

– Тебе нельзя жить быстрой жизнью. Тебе надо жить медленно и беречь свой дар.

Наталья смотрела на него. Он не понял, какое впечатление произвели на неё эти слова. Она стояла без движения и молча смотрела на него задумчивыми глазами – так же она смотрела на него в их первую встречу.

И ему снова пришла в голову мысль, что, пожалуй, он, в силу устройства своих мозгов, не может оценить значение процессов, которые идут в ней. Он со щемящей нежностью оглядел её лицо, шею, уши, отметил блеск и тугую тяжесть волос, росчерк ключиц. Он осмотрел её кисти, пальцы с розово-прозрачными ногтями, провёл взглядом по рукам от края рукава до локтей. Всё в ней – даже шероховатые локти, даже несовершенство черт лица, слегка асимметричные плечи – казалось ему исполненным обаяния. Мысль, что она хочет быть со всех сторон освещённой перед сотнями ощупывающих её глаз, и страстно мечтает об оценке этих глаз, мечтает зависеть от чьего-то одобрения или неодобрения, – эта мысль была невыносима. Чужие взгляды заляпают сияние чистоты, которое мерцает в Наталье, подобно тому, как пальцы ребёнка бездумно стирают пыльцу с крыльев бабочки…

Наталья тоже наблюдала за ним. Она по-своему истолковала его взгляд и произнесла тоном, в котором его чуткое ухо различило обвиняющие нотки:

– Ты смотришь на меня, как на свою собственность. Притворяешься, будто заботишься обо мне, а сам боишься, что у меня появится отдельный от тебя интерес. Ты устроен чисто по-мужски: я могу проявляться как угодно, а жена должна сидеть дома, готовить, стирать и ждать, когда я вернусь и удостою её своим вниманием!

Несправедливость Натальиных слов вызвала в нём ощущение беспомощности. Что толку, если он скажет: «Я думал о том, что, возможно, в силу своей приземлённости, я не понимаю тебя?» Теперь эти слова будут выглядеть как попытка оправдаться. Иван почувствовал горечь и ещё что-то, смутно напоминающее ожесточение. Почему она предъявляет ему одно нелепое обвинение за другим? «Смотришь, как на свою собственность…» Пожалуй, она права! Он должен оберегать её – даже если оберегать придётся от неё самой.

Он видел, что Наталья ждёт его реакции. Но он не собирался больше оправдываться в том, чего не совершал.

Посмотрев Наталье в глаза, он задал вопрос, который всё это время держал в голове:

– Откуда у тебя это платье?

И Наталья закусила губу, отвернулась. Не поворачиваясь, ответила:

– Ты так ничего и не понял.

– Что я должен понимать? – взорвался Иван. – Что ты хочешь петь, что хочешь восстановить свои вокальные способности? Так это я понимаю. Но я не понимаю, зачем ты нарядилась в платье, перед тем как сказать это мне. Ты купила его в тот день, утром?

– Нет. Оно было у меня давно.

– Почему же я ни разу его не видел?

– А это, знаешь ли, платье для особых случаев. За десять лет нашей с тобой совместной жизни такого случая у меня не было ни разу, – сказала Наталья, и по тону её голоса он понял, что больше на эту тему жена говорить не будет.

Она вышла из комнаты и занялась сборами. До её ухода они не сказали друг другу ни слова.

Почти сразу, как закрылась дверь, Ивану позвонила Крис. Она предлагала встретиться, и в её голосе звучало такое нетерпеливое, почти отчаянное желание, что он смутился и от этого не просто отказался, как следовало бы, а отказался, сославшись на занятость. Через несколько минут после того, как он положил трубку, пришла эсэмэска. Крис писала, что не верит в его нежелание видеть её, чего он боится?

Чего он боится?..

Иван вернулся к своим мыслям. Ему казалось – это сон. Кошмарный сон, в котором ты тем не менее отчётливо сознаёшь, что приговорён досмотреть его до конца. Он не хотел, он противился, но тем не менее чувствовал, что начинает поддаваться Кристине. Он остро нуждался в спокойной уверенности и принятии, и это было как раз то главное, в чём ему отказывала Наталья и что щедрой рукой предлагала его выросшая подруга. Его захлестнула обида на жену: сейчас, когда он подвергается искушению, она, вместо того чтобы быть рядом и держать его своей любовью, далека как никогда.

«Платье для особых случаев…» Что это могут быть за «случаи»? У Ивана голова шла кругом. В кружащуюся голову лезли самые чудовищные догадки. Не могла ли Наталья встретить другого мужчину и усомниться в своём счастье с ним, Иваном? Мог ей кто-то понравиться? Запасть в душу?

Встревоженный этими мыслями, он поднялся и вышел в коридор. Немного потоптался там, обдумывая, какие места в квартире могут считаться лично Натальиным пространством. К собственному удивлению, пришёл к выводу, что таких мест практически нет. Кухня и спальня были общими. Кабинетом пользовался он, там стояли стеллажи с его книгами, его письменный стол с разложенными документами, стопки журналов и газет, на стене висели его дипломы…

Озадаченный этим открытием, Иван направился в спальню, и первое, что увидел, был ноутбук, который Наталья оставила на кровати. Он купил его несколько лет назад по просьбе Натальи; когда у него прибавилось работы, Иван стал много времени проводить за компьютером. С тех пор закрепилось: компьютер – его, ноутбук – Натальин.

Включая ноутбук, он был убеждён, что хочет всего лишь посмотреть технические сайты – не за столом, а лежа на кровати. Открывая закладки и журнал, он мог бы дать голову на отсечение, что собирается сравнить настройки ноутбука с соответствующими настройками своего компьютера… Но когда Иван начал просматривать названия страничек, сохранившиеся в журнале, представлять, что его интерес – обычное любопытство, стало уже невозможно.

Просидев за ноутбуком полчаса, он не узнал ничего нового. Натальин интерес предсказуемо кружил вокруг сайтов, где рассматривались проблемы вокала и проблемы материнства. И только последние три страницы выглядели чужеродным вкраплением в постоянство: они были посвящены фотографии. Открыв их, Иван прочитал: «В фотографии синим часом называют сумерки, когда можно делать особенно красивые снимки. Не ждите солнца утром и не прячьте камеру сразу после заката: это – время настоящих открытий…»

Иван с недоумением разглядывал картинки. Фотоаппарат у них был. Но он не помнил, чтобы Наталья проявляла особый интерес к фотографированию: так, снимала по случаю…

Хотя интернет-сайты нельзя было потрогать, у него возникло ощущение, что он роется в Натальиных вещах. Неожиданно его охватила брезгливость по отношению к себе – что с ним происходит?

– Я всего лишь хочу понять, что случилось с моей женой, – громко произнёс Иван.

Звук собственного голоса успокаивал. Глядя на фотографии, иллюстрирующие световые эффекты, Иван убеждал себя, что его действия имеют целью добиться ясного понимания ситуации, в которой они с Натальей оказались, поскольку его прямая обязанность – защищать свою жену…

С этой позиции его намерения выглядели безупречно и даже благородно.

Удерживая в себе ощущение благородства, Иван открыл Натальин шкаф и начал перебирать вешалки с одеждой. Он обшаривал карманы, заглядывал в углы – в самом деле, кто, кроме него, способен взять грех на душу, спасая Наталью? Никто. И значит, он имеет право знать, почему она не слышит его доводов… быть может, услышать ей мешает какая-то иная причина? Например, настойчивый поклонник – скажем, посетитель тренажёрного зала…

На руки Ивану выпало шёлковое кашне жемчужно-серого цвета. Сердце захлебнулось кровью, но спустя минуту он вспомнил, что это кашне Наталья подарила ему в прошлом году. Иван закрыл дверцу шкафа и выдвинул ящики. В пяти ящиках не нашлось ничего подозрительного. Жизнь женщины, которая является твоей женой, сосредоточена на тебе и доме – вот что говорили ему вещи. Иван снова открыл шкаф – вспомнилось, что, когда он шарил по вешалкам, там, за одеждой, в углу шкафа, ему почудился свёрток. Он раздвинул ряды вешалок: точно. Тугой свёрток, замотанный тканью, втиснут в пакет, засунут за длинную шубу и ещё прикрыт сверху стопкой одежды, вышедшей из употребления. Что это может быть? Ещё несколько неизвестно откуда взявшихся платьев для «особого случая»?

Дрожащими от осознания преступления руками Иван вытащил содержимое пакета на кровать. Развернул слои ткани, вытряхнул за углы наволочку, которая служила внутренней упаковкой, – и что же?

Мягкой кучкой упали перед ним ползунки и распашонки. Крошечные чепчики с кружевными краями, затейливо связанные башмачки кукольного размера, – всё это ударило по глазам простодушной расцветкой, заглянуло в душу наивной бесхитростностью Натальиных страстей и определённостью её мук. Укором легли маленький серебряный крестик на шнурке, в магазинной упаковке, и чёрная щепка, в которой Иван по внезапному озарению узнал лучину от иконы святой Матроны, из обители, куда они ездили полтора года назад.

Потрясённый, он разглядывал вещи и не мог собраться с мыслями. «Почему это производит на меня такое впечатление? – спрашивал он себя. – Я знаю, что дети у нас не получаются, для меня это не открытие; так почему же?» Потому, отвечал ему внутренний голос, что Наталья покупает детские вещи и прячет их от тебя – из суеверия? Из-за того, что разуверилась в тебе? Из-за того, что для неё это очень личные страдания?

Одной из любимых тем Натальи были фантазии на тему, каким замечательным отцом был бы Иван. Она считала, что дочка вила бы из него верёвки, а с сыном Иван держался бы строго и заботливо, словно мутировавшая курица. «Почему курица?» – спрашивал немного задетый сравнением Иван. «Курица-мутант, – убеждённо повторяла Наталья, – курица укрывает своих детей крыльями от холода и непогоды и бросается защищать их от коршуна и кошки; а мутант потому, что какая же ты курица?» Ивану это объяснение казалось нелепым. Он смеялся, а Наталья сжимала губы; для неё за этим сравнением стоял только ей понятный образ, возможно, образ уюта и самоотверженности.

Ивану никогда не приходилось долго общаться с детьми – студенты не в счёт, – и он не знал, какие черты он олицетворяет в своём отношении с ними. Коллеги время от времени приводили на работу, а иногда даже и к ним домой своих детей. Иван с удовольствием с ними занимался, но ведь это были чужие дети. Он старался наводящими вопросами узнать, что любит ребёнок, как живёт, чем интересуется, после этого разговорить маленького собеседника не составляло труда. Все вокруг, включая Наталью, восхищались, как легко получается у Ивана установить контакт с детьми. Они считали, что у него талант воспитателя.

На самом же деле с детьми он чувствовал себя неловко; так, будто он их обманул, и они вот-вот должны были догадаться об этом. Он пытался представить, каким его видит ребёнок, и невольно вспоминал своё детское восприятие взрослых в том возрасте, когда «двадцать пять лет» слышится как «без пяти минут старость». Взрослые казались ему тогда потрёпанными людьми, крепко впаянными в рамку скучных забот. Став взрослым, он понял, что взрослая жизнь имеет и другую, важную и интересную, сторону, у него произошла коррекция представлений. Но в возрасте восьми лет Иван, оказавшись втянутым в диалог со взрослым, прятал глаза, чтобы собеседник не заметил в них притворства. Фальшивое внимание, искусственное выражение доверия, распахнутые глаза, которые умиляли незамутнённой чистотой, в то время как его взгляд регистрировал морщинки разочарования в углах губ, усталые веки, смирившиеся с тяготами жизни кисти рук, изъяны тела; и он, наверное, так же выглядит сейчас, когда ему невыносимо тяжело.

Конечно, он хотел, чтобы у них с Натальей был ребёнок. Сын. Или дочь. Но в нём не было того надрыва, который он чувствовал в Наталье. Возможно, потому, что она – женщина, а он – мужчина, но может быть, и оттого, что он давно допустил в свою голову мысль, что они бездетны, а Наталья такую мысль гонит. Она не хочет рассматривать вопрос усыновления чужого ребёнка. Не хочет даже добиваться ЭКО – экстракорпорального оплодотворения, в котором медики отказали им под предлогом, что с репродуктивной функцией у обоих полный порядок! Ждите, сказали врачи, беременность обязательно наступит… И Наталья решила ждать.

Иван тяжело вздохнул и поднялся с кровати.


7

Тот день запомнился Ивану как ещё одна точка в графике развала. Вечером Наталья вернулась домой в хорошем настроении и даже пыталась шутить, передавая истории, случившиеся у неё на работе, но Иван был совершенно выбит из колеи, он только и мог, что отвечать жене односложными репликами, пока наконец она не посоветовала принять противовирусное и лечь спать. Слушая в темноте её ровное дыхание, он думал о том, что, узнай Наталья о Кристине, она наверняка заподозрит его в измене – и как не права будет! А он из-за ноутбука и шкафа, из-за найденной им детской одежды и впрямь чувствует себя преступником. Он пересёк черту невиновности, от его хвалёной выдержки не осталось и следа.

На следующий день, когда он, замотав спину широким шарфом, просматривал электронную почту, позвонил ректор Русско-немецкого центра. Он сообщил, что вопрос о модернизации Центра, который Иван готовил больше полугода, могут исключить из повестки празднования Дня сотрудничества.

– Вам надо срочно ехать в департамент, – сказал ректор. – И боюсь, что департаментом дело не закончится. Не пришлось бы ехать в министерство.

«Только не сейчас, – подумал Иван, – будущее Центра!..» Но умом он понимал, что положение надо спасать, и спасти его можно, только если собрать силы, и именно сейчас. «Какие силы? Где их взять?» Он чувствовал себя обесточенным, пустым, как сдутый воздушный шарик. На поддержку Натальи в нынешней ситуации рассчитывать не приходилось. Иван лихорадочно искал внутри себя резервы энергии. Собрав волю, позвонил в департамент. Ему назначили встречу: завтра, в пять вечера.

Весь день и утро следующего дня он готовился к разговору с директором департамента. Выписал на отдельные листы доводы в пользу реформирования Центра. Оформил небольшую презентацию, показывающую перспективы развития Центра, в случае если реформа будет одобрена. Ещё раз проверил расчёты затрат и показатели экономического эффекта. И, наконец, предпринял массу усилий для того, чтобы выглядеть здоровым, – и всё это для того, чтобы, приехав на следующий день, узнать, что директор департамента уехал на совещание в далёкую область!

– Срочный вызов – приёмная губернатора, мы не успели предупредить, – смущённо извинялась молоденькая секретарша.

– Ничего страшного, – чувствуя, как его разрывает разочарование и боль в спине, утешил девушку Иван.

Домой он поехал другим маршрутом. Вместе с досадой появилось непривычное, даже странное ощущение – он никуда не торопится. Ему не надо спешить ни домой, ни на работу: его нигде не ждут. «Вот с такого вселенского одиночества, наверное, начинается кризис среднего возраста», – невесело пошутил Иван. Почему-то от этой мысли стало спокойнее.

Дорога шла мимо улицы, куда сворачивает пригородный автобус, прежде чем выехать на конечную остановку: тот самый маршрут, по которому они с Натальей ехали три недели тому назад на злополучный пикник. Ивану захотелось взглянуть на место, где они стали свидетелями трагедии; он проехал пару кварталов и припарковался за остановкой. Вышел на обочину и стал разглядывать противоположную сторону улицы, откуда Наталья увидела несчастного на дороге. Ему казалось, что внутренние часы повернули назад. Иван живо вспомнил утро того дня, их поездку в автобусе. Как счастливы они были, как радовались возможности провести вместе день, вечер, ночь – в палатке, на природе! Как близки были, переживая случившееся!..

Иван прошёлся по обочине. Вон там они вышли из автобуса. Там – остановились, пропуская его, и оттуда Наталья бросилась к лежащему. «И Крис, – вдруг пришло ему в голову, – ведь Крис тоже была тут!» Вот здесь остановилась машина, водитель вышел из неё, а Крис не вышла и смотрела на них через стекло…

Мысли Ивана свернули на Крис. Из разговоров с ней он уже знал, как она удивилась тогда, – узнав его в муже женщины, выбежавшей на дорогу, как обрадовалась, когда увидела, что полицейский записывает его адрес. Тогда уже, на дороге, она поняла, что постарается устроить «случайную» встречу. «Если бы мы не встретились в полиции, – сказала Крис, – я выведала бы, где ты работаешь, и бродила рядом с Центром».

– Зачем?

– Ну, не знаю… В случайных встречах есть элемент судьбы.

– Что это за словосочетание – «элемент судьбы»? Да и к тому же ты сама подстраивала этот «элемент»!

– Всё равно. В этом что-то есть – когда встреча не оговаривается, а случается сама по себе… В этом есть что-то мистическое.

Он уже примирился с её настойчивостью и верой в предопределённость их встречи, в неизбежность соединения – хотя бы на периметре постели. Рациональный человек, Иван не верил в любовь Крис, относя её желание близости с ним к разряду «блажь балованной женщины». Он помнил силу характера маленькой Крис и не сомневался, что с годами её характер стал ещё упорнее. «Ты даже не представляешь, как все эти годы я хотела тебя, – сказала она. – Как стремилась к совершенству ради того, чтобы ты увидел меня и восхитился… Неужели ты думаешь, что я позволю твоему упрямству испортить то, чего я ждала столько лет?»

В то же время (и Иван вынужден был признаться себе в этом) ему льстило обожание яркой женщины с гибким тренированным телом, её откровенное «хочу» задевало в нём какой-то глубокий пульсирующий нерв. «Это потому, что у меня давно не было секса, – расстроенно думал Иван. – Было бы всё нормально с Натальей, я бы не чувствовал себя так…» Но факт оставался фактом: маленькая протеже из его детства всего за несколько дней растаяла в памяти, уступив место взрослой, уверенной женщине. Эта женщина смело заявляла о своём желании любить его, Ивана, и принимать таким, какой он есть, в то время как любимая жена даже не давала возможности обсудить их отношения.

Погружённый в мысли, Иван шёл по обочине. Время от времени он встряхивал головой, словно рассчитывая выгнать беспокойные, противоречивые мысли.

Мимо пронеслась машина. Приехал и остановился автобус, из него вышли люди и побрели к микрорайону. Какая-то женщина в толпе на миг показалась ему похожей на Наталью, и всё в нём немедленно отринуло другие мысли, отозвалось и потянулось за видением, но он тут же понял, что это, конечно, не она. Иван огляделся. На одной стороне дороги лежал утопающий в зелени микрорайон. На другой – кустарник и небольшой береговой лесок, в просветы между деревьями проглядывала речка и песчаная отмель на другой её стороне. Теперь, в спокойной обстановке, все это выглядело так мирно, так убаюкивающе-безмятежно, что в нём вдруг затеплилась надежда на семейное счастье.

«Решено! Я расскажу Наталье о Крис… И предложу рассмотреть вариант с ЭКО».

Заправочная станция, куда он заехал, чтобы залить бензин, оказалась заполненной машинами. Ему пришлось полчаса простоять, ожидая заправки, так что, когда он открыл входную дверь своей квартиры, на часах было уже почти семь вечера.

«Сейчас я расскажу Наталье о Кристине». – С этой мыслью Иван включил в прихожей свет и разделся.

– Наташа! – Он хотел, чтобы всё выглядело как раньше, будто между ними не было недопонимания и холода, но голос прозвучал неуверенно, будто он сомневался, правильное ли имя называет.

Тишина.

Иван заглянул в проём кухонной двери. Он пытался понять, не произошло ли чего в его отсутствие, потому что сейчас Наталья должна была находиться дома. На кухне всё было по-прежнему. Он вернулся в прихожую. Увидел её плащ на вешалке и туфли в обувной стойке.

– Наташа? – И опять никто не отозвался.

У него оставалось стойкое ощущение, что Наталья дома. Спит? Спит так крепко, что не слышит? Он открыл дверь спальни – никого. Иван зашёл в большую комнату и оттуда посмотрел через стекло на лоджию – никого. Снова вернулся в кухню и хотел проверить балкон, но ещё раньше, чем он двинулся к двери, шпингалет в положении «закрыто» известил о том, что Натальи на балконе нет. Иван достал из сумки телефон. В последнее время они не звонили друг другу, но сейчас ему ничего не оставалось, как набрать Натальин номер. Гудки шли долго, шли в пустоту. Иван встревожился. Он обманулся, Натальи дома нет. Где, в таком случае, она может быть в семь часов вечера?

Он включил кофеварку и вернулся в прихожую. Набрал номер салона красоты. Ему ответили, что, действительно, Наталья работает в другой день, сегодня она отдыхает. В раздумье Иван прошёл в ванную и тщательно вымыл руки. Он с утра не ел, но есть не хотелось.

С чашкой кофе в руке Иван направился в кабинет – и с порога увидел Наталью. Её вид настолько ошеломил, что он застыл на пороге, держа чашку перед собой. Это была Наталья, и в то же время – не она. И в этот раз дело было не в одежде – она сидела в том же домашнем платье, в каком он видел её вчера; дело было в выражении её лица, на котором возмущение мешалось с брезгливостью. Она сидела в кресле и молча смотрела на него тёмными от гнева глазами. Её губы презрительно кривились.

Он обмер внутренне, хотя на границе сознания маячило недоумение. Пытаясь понять, что происходит, сказал:

– Я звал тебя.

– Я слышала, – безразлично отозвалась она.

Чашка жгла пальцы. Иван прошёл к столу и тут увидел ноутбук. На ноутбуке стояли пинетки. Его пронзило: она узнала! Узнала, что он обыскал её ноутбук и шкаф…

Так и не поставив чашку, Иван опустился на пол.

– Зачем? Ты можешь мне объяснить, зачем ты это сделал?

Иван молчал. Он пытался заставить себя говорить, но тело не признавало в нём хозяина, язык не слушался.

– Если бы ты попросил показать мои закладки, мой журнал, спросил, на какие сайты я захожу, я бы показала тебе. Без проблем. У меня нет секретов. Всё, что я узнаю нового, я тут же докладываю тебе. Зачем ты перерыл шкаф? Выпотрошил мои свёртки? Что ты хотел найти там? Что искал? Иван?

Голос у неё был низкий – такой голос у неё бывал в страсти. Он подумал, что теперь может добавить: и в ярости. В крайней ярости.

– Если бы я защищалась от тебя, я бы давно поставила пароль. Но дело даже не в этом. Дело в том, что между нами что-то изменилось, и сегодня я поняла, что изменилось непоправимо. Твоя любовь ко мне, твоё благородство – это любовь и благородство мирного времени. Испытания они не выдерживают. Ты привык считать меня своим продолжением, просто своей. Появление у меня собственных планов вызывает у тебя панику, и ты скатываешься до уровня… до уровня мерзости. Стремительно скатываешься. Скажи, чего мне теперь от тебя ждать? Что ты залезешь в мой телефон? Будешь выворачивать мои карманы и сумку? Следить? Ну! Говори же! Не молчи! Скажи, чего мне ещё ждать, Иван?!

И пошла-поковыляла хромоногая жизнь…

Наталья, хоть и была в ярости, всё же мысли не допускала, что Иван не покается, не объяснит свой поступок. Но после вечера, когда она уличила мужа в том, что он рылся в её вещах, Иван словно в робота превратился. Он уходил из дома, когда она ещё спала, а возвращался в десятом часу вечера. Несколько раз уезжал на день-два в командировку. Они не разговаривали и не смотрели друг другу в глаза, а их кровать была достаточно широкой, чтобы ночью между ними оставалась свободная площадь. «Натворил дел – и заморозился», – насмешливо думала Наталья.

И вдруг… Опустись на Натальин балкон летающая тарелка – это поразило бы её меньше, чем то, что она узнала.

– Серёжа говорит, он все силы кинул на проект реформирования Центра, ведь проект хотели закрыть, ты, конечно, знаешь… Одновременно – статьи в журналах, выступление на форуме… э-э-э… да, межрегиональном… Ах, Наташка, как же тебе повезло! – Света Ларионова тараторила как сорока. Она звонила, чтобы узнать, что Наталья собирается надеть на вечеринку по случаю Дня сотрудничества, который в этом году был юбилейным, и, очевидно, решив сделать Наталье приятное, хвалила её мужа.

Наталья чувствовала, как её заполняет оторопелое изумление. Стало быть, Иван вовсе не сходит с ума, как она думала. Он, напротив, полон энтузиазма…

– …руководство, все приглашены с жёнами. Немцы приедут, министерство… Не знаешь, где можно купить хорошее вечернее платье?

– Вечернее платье, – повторила Наталья. – Да. Конечно… Я ещё ничего не решила, извини.

И, не слушая стрекота Светы, положила трубку.

Значит, Иван не раскаивается; устроил обыск в её вещах – и не чувствует себя виноватым. Растерянность минут, когда она бросала в его лицо обвинения, прошла и сменилась – чем? – должно быть, ощущением своих прав…

Иван становится самодуром. Почувствовав, что в его «тылах», как он иногда говорил про неё, зреет бунт, он решил подавить его нарочитым невниманием и равнодушием. И его активность на работе – лучшее доказательство того, что он полон решимости… Страсть к порядку… Да, это она. В его доме его жена удумала иметь самостоятельную, от него отдельную жизнь… это есть непорядок! А раз непорядок – вот тебе, жена, мой новый образ… воспитывайся! Вот это перевёртыш! Кого она любила столько лет?!

Так думала Наталья, расхаживая по комнате. Её выжигала новая волна возмущения, новая Большая Обида. Таких сильных эмоций она не испытывала очень давно и сейчас поразилась их, с одной стороны, разрушительной, а с другой – созидательной силе: она чувствовала, как с каждой минутой в ней усиливается энергия самодостаточности. «Я проросла в него и сейчас выдираю себя – с кровью, с мясом, – думала она, уже немного успокоившись. – Но выдеру, будьте уверены. Я смогу. Я всё равно буду делать то, что хочу!»

В эти минуты Наталья даже не вспомнила о том, что совсем ещё недавно благословляла судьбу за то, что её муж – Иван; о том, как клялась сама себе, что будет оберегать их союз. Почему-то не вспомнила она и о том, что много лет чувствовала правдивость и чистоту натуры мужчины, которого выбрала в спутники жизни… Не вспомнила она и о вечере, когда сама спровоцировала ссору… Всё перевернулось! Всё приобрело иной смысл! И совершающийся в душе переворот готовил её к ещё большему искажению реалий…

…А скелет одобрительно кивал. Он залежался, скелет, но теперь, когда Наталья Домашняя всё больше превращалась в Наталью Своевольную, скелет оживал.

* * *

…Это случилось через неделю после звонка Светы Ларионовой. В эти дни Иван бывал дома так же мало и вёл себя так же отсутствующе, как и в предыдущие, и Наталья язвила про себя, что он, конечно, обдумывает очередное выступление, а домашние проблемы… что ж! Домашние проблемы – не царское дело!.. Иван ничего не сказал ей о предстоящем праздновании юбилея Центра, и это обстоятельство добавляло Наталье раздражения. «Что ж, хочет идти один – пусть идёт один», – наконец решила она. И целиком ушла в собственные дела. Хлопнула воображаемой дверью.

Набравшись смелости, Наталья позвонила бывшей преподавательнице по вокалу и с облегчением констатировала, что та узнала её и заговорила с ней тепло и сочувственно. Ирина Николаевна Воронова была замечательным специалистом по постановке голоса. Наталья честно рассказала о цели звонка и своих надеждах – наставница помолчала и разрешила прийти на прослушивание. «Через две недели, когда я выйду из отпуска», – строго сказала она, и Наталья разом вспомнила суровый характер Вороновой и то, как они, молоденькие вокалистки, трепетали, ожидая её суда.

Прослушивание должно было ответить на вопрос: безнадёжна она или нет? Новая забота отвлекла Наталью от мыслей о муже. Теперь она вскакивала с кровати, как только за Иваном закрывалась дверь, и начинала полоскать горло и распеваться. Параллельно, следуя появившейся потребности, она прибирала квартиру, каждый угол, и чуть ли не ежедневно выносила в мусорный контейнер узел вещей, на которые раньше не поднялась бы рука.

Так, в один из дней, она добралась до кабинета. В тот день она отдыхала, но утром позвонила коллега и попросила отработать за неё вторую половину дня. Наталья не любила ломать смены, но тут был особый случай: коллега ждала ребёнка, ей надо было к врачу.

С утра Наталья сделала все кухонные дела и решила протереть пыль на книжных полках. Обычно Иван сам вытирал пыль на выступающей из-под книг части полок, но сейчас Наталье хотелось делать уборку, как на Пасху, – всюду, везде. Поэтому она пододвинула к стеллажу стремянку и начала вынимать книги и перекладывать на соседние полки; она собиралась перемыть все поверхности.

На этот раз узелок их с Иваном семейного сюжета выглядел как листок из блокнота. Он выпал из справочника по инструменту и скользнул к полу.

«Дорогой Иван,

с нашей встречи прошёл день, а я уже скучаю. Перебираю в памяти наше прошлое и прихожу к тому, что знала всегда: нам нужно быть вместе. Для меня любовь к тебе – это и радость, и смысл каждого дня. Как только сможешь, позвони, я жду тебя каждый день. До встречи.

Твоя Крис»

Наталья прочитала письмо и опустилась на пол. Всё в ней враз похолодело, и даже мизинец на ноге, на который она долго смотрела, показался чужим и ей не принадлежащим. В голове крутились, налетали одна на другую фразы из письма.

«С нашей встречи прошёл день»…

«Перебираю наше прошлое»…

«Для меня любовь к тебе…»

«Как только сможешь… позвони…»

И наконец – «Твоя Крис»…

Странное чувство, будто в квартире побывали воры и вынесли оттуда всё сколько-нибудь стоящее – дорогие, личные, тысячью воспоминаний связанные с Натальей предметы. Чужими ногами топали по её полам. Трогали наглыми пальцами её вещи. Разглядывали любимый ею мир. Вторглись. Разрушили. Осквернили.

Бука.

Страшный незнакомец из её детства.

Он всё-таки пришёл.

Какое-то время Наталья сидела без сил. Потом рука её потянулась к телефону. «Набрать Ивана, приказать ехать домой. Поднести к его глазам письмо, спросить: что это, ЧТО ЭТО, ЧЁРТ ВОЗЬМИ?!»

И она уже нашла пальцем кнопку, но тут её поразила новая догадка: примерно за месяц до трагедии на дороге Иван неуловимо изменился. Теперь понятно, почему: Крис. Она появилась уже тогда. И вот почему он сейчас не торопится мириться с ней, с Натальей, причина – другая женщина. У него готова уже ей замена… как же так? Как такое могло произойти?! Выходит, она совсем не знала человека, с которым жила!

Наталья сидела на полу и осмысливала своё настоящее. Листок лежал перед ней как доказательство того, что её прошлое безнадёжно устарело, а будущего может и не быть.

Как трудно ей было в это поверить – Иван (Иван!) – прячет письмо от женщины в книге, зная, что эту книгу Наталья ни в каком настроении не захочет взять в руки…

«В руки – да. А вот на пол кинуть…» – пришла нежданная мысль. Наталья хихикнула. Паника уже заливала её мир, всё в нём плыло, качалось и само себя не узнавало. Мысль, что Ивану звонить нельзя, выбила последние опоры. Наталья закрыла ладонью рот и так сидела на полу, пока не зазвонил будильник. На работу! Она обещала!..

Наталья торопливо, как вор, сунула листочек между страницами и поставила на место справочник; заложила его книгами. Вернулась на кухню и начала собираться. В пластиковый контейнер – кусок курицы и овощи, отдельно – ломтики хлеба, и всё это – в пакет. В отдел сумки – косметичку, на дно – расчёску и упаковку с влажными салфетками. Привычные действия, призванные удержать твою жизнь на плаву, если внутри тебя бушует ураган. Так вот же: пару пшиков духами, расчёской по волосам – и можно выходить. Перед тем как выйти, она пристально осмотрела себя в зеркале, спросила: можно ли по её лицу догадаться, что она борется с невидимой внешнему миру катастрофой?..

Наталья шла по улице. Она не замечала никого, не видела дороги, ноги сами несли её, безучастную, знакомым маршрутом. «Выходит, у Ивана есть свой скелет, – сосредоточенно думала Наталья, – ну надо же! У него тоже есть скелет в шкафу, есть что скрывать от меня, а я-то… я мучилась чувством вины, считала себя преступницей, я уверена была, что Иван не может врать! А у него была другая…»

Наталья рассуждала, как ей казалось, последовательно, а в левой стороне груди у неё всё что-то ныло, стискивало, саднило, и не слышала она в себе почему-то праведного гнева, на который рассчитывала. Ничего там нет, кроме боли, и иногда, она чувствовала, боль сводила судорогой её тщательно накрашенное лицо.

Неожиданно её глаза уткнулись в надпись на фасаде здании. «Весь мир бардак, все бабы – б… остановись, Земля, сойду!» – гласили корявые буквы. Надпись сделана чёрным, буквы большие, на жёлтом фасаде их не захочешь – прочитаешь, хоть сто раз пройди мимо. Наталья была ещё далеко, но хорошо видела эту надпись. Второе утверждение спорно, зато с первым, а особенно с выводом, она в эти минуты была почти согласна.

* * *

Салон красоты – это так далеко от вокальной карьеры…

Наталья записывает клиенток на приём к парикмахеру и косметологу, отвечает на вопросы о специалистах и процедурах. Она берёт деньги из ухоженных, со свежим маникюром рук, выдаёт им чеки. Наталья вежлива и аккуратна, у неё ни грамма лишнего веса, всегда свежее лицо: она и сотрудница, и клиентка салона. Чистое, красивое, всё в зеркалах, цветах и пластике помещение похоже на летний сон, Наталья спит десять лет. Салон красоты в её трудовой – вторая запись; первой был склад стройматериалов.

Смена – двенадцать часов, день работаешь – день отдыхаешь, суббота короткая, воскресенье – общий выходной. Платят немного, зато услуги по льготной цене, и вокруг уютно и изящно; это – работа для спутниц хорошо зарабатывающих мужчин, для студенток и хозяек семейств. Администраторов – шесть человек, работают они парами: одна ведёт запись и кассу на ресепшен, другая бегает по салону, помогая то одному, то другому мастеру, а иногда и уборщице. Сегодня, в чужую смену, Наталье предстоит работать подсобницей, и она рада: лучше двигаться, когда голова не на месте.

Подойдя к зданию, она достала телефон. На экране высветилась смс от девушки, которую она подменяла: «Наташенька, ты на месте?» – «На месте», – ответила на ходу Наталья и поставила скобочку-улыбку: её коллеге, она помнила, тоже несладко. Девушка молоденькая, восемнадцать лет, после школы не прошла по конкурсу в институт. Родители, известные в городе врачи, конечно, подсуетились, нашли ходы-выходы на приёмную комиссию, но время было упущено. Девчонку пообещали взять на следующий год, копите, сказали, деньги. И они копили, а чадо работало в салоне администратором. А теперь вот готовится обзавестись ребёночком, какой тут институт? Девчонка твёрдо решила рожать, но родителям сказать боится, и отцу ребёнка, который такой же молокосос, как и она, студент-очник первого курса. Наталья всё уговаривала её открыться, а та головой мотает, как недоеная корова, – страшно ей. Можно подумать, живот вылезет – смелости прибавится. Зовут будущую мамочку – Юля.

Вторая девочка в их коллективе, Вера, тоже студентка, только заочного отделения. Мама её растила одна, папа погиб, когда Вере было лет семь. Так что после школы сознательная девочка поступила на заочное, а сама пошла работать. У неё есть мальчик, тоже исключительно ответственный, Наталья его видела на фотографии. В костюме, с портфелем и в очках: менеджер в большой фирме. Мальчик уже с дипломом и даже с кандидатской, а работает в отделе сбыта фабрики, которая шьёт детскую одежду. Работа у него – мотаться по стране и продвигать фабричную продукцию. Он всё время в разъездах, в автобусах-поездах, так что костюм надевает только «на выход». Собачья работа, что и говорить, но деньги, по Верочкиным словам, за неё платят существенные. К следующему лету пара рассчитывала накопить на свадьбу и расписаться, тем более что у жениха есть старенькая бабушка с квартирой, и квартира по завещанию достанется ему, единственному внуку. Недавно мальчик сообщил невесте, что бабушка плоха, врачи сомневаются, что дотянет до следующего лета. Практичный внук, ничего не скажешь, но Наталье, которой Верочка это пересказала, от его практичности почему-то стало неловко. Верочке тоже не по себе было, но по другой причине. Наталья себе её тон так перевела: надоел мне этот мелочовщик. Подумала: как бы не дала девочка накануне свадьбы отставку вечно отсутствующему жениху. Амбициозная и целеустремлённая, непростая такая девочка, – как бы не подыскала себе кого… С кем, к примеру, не надо дожидаться смерти родственников и складывать рублик к рублику на удовольствия.

Третья администраторша, Татьяна, чуть старше самой Натальи. У Татьяны двое детей – девочка и мальчик, но она всё говорила, что трое, засчитывая в дети и мужа. Из них всех она самая весёлая и благополучная: есть муж, нисколько не интеллигент, зато без памяти её любящий, двое здоровых деток, трёхкомнатная квартира, неунывающий характер – чего ещё желать? Да в придачу куча деятельной родни, благодаря которой, кстати, у Татьяны и появилась в своё время квартира. Наталья считала, что с Татьяниным характером можно было бы найти работу получше, чем салон, а та на все увещевания только отмахивалась. Я, смеётся, работаю дома, в салоне я отдыхаю.

С двумя другими женщинами – татаркой Асиёй и молодой пенсионеркой Людмилой Семёновной – Наталья сталкивалась нечасто. Они в фирме появлялись на подмену редко, только если основные работницы заболевали или уходили в отпуск, поэтому Наталья почти ничего о них не знала.

Верочка и Татьяна – хорошие люди, но, когда Юля пожаловалась, что визиты к врачу попадают на её смены, отозвалась одна Наталья: Вере надо учиться, она не только оценки, но и знания получать пришла в институт. У Татьяны – дети. «Это ты потому такая добрая, – сказала ей Татьяна, – что у тебя детей нет, а почему нет, кстати?»

Наталья поднималась по ступенькам, старалась думать суетливые будничные думы, избегать думать о главном и страшном. Но, как ни крути, её выносило на главное: некуда от него деваться. Когда появилась у Ивана другая?.. Правы, ох как правы пользователи форума: женщина, которая не может родить, становится для мужчины нежеланной… Се ля ви!

Наталья преодолела двойные двери. Работать предстояло с Верочкой, и слава богу. Татьяну она после того вопроса-упрёка старалась избегать. Не то чтобы Татьяна стала ей неприятна, просто она по простоте житейской могла оттоптать жизнерадостными лапищами Натальину болючую мозоль.

Верочка уже была на месте. Сидела, читала толстенный учебник. Наталья ещё раз вздохнула с облегчением. Вера – девочка серьёзная. Притащив такую нешуточную книгу на работу, она времени на болтовню терять не станет. Наталья переобулась в туфли и присела на кожаный диванчик для посетителей.

– Здрасте, – проронила Верочка.

– А? Ох, прости, забыла… Здравствуй.

– Вы чем-то расстроены? – Девочка подняла голову от учебника.

– Так…

– Понятно, – услышала она в ответ.

И они надолго замолчали и ушли: девочка – в учебник, а Наталья – в свои мысли, и выныривали из своих миров только на телефонные звонки. А после снова погружались: девочка – в учебник, а Наталья – в свои мысли. У неё не было сил идти по кабинетам.

…«С нашей встречи прошёл день…» Что это была за встреча? Очевидно, это была какая-то особенная встреча… Настолько особенная, что дама решила написать письмо… Настолько особенная, что Иван, которого Наталья знала, умер, и в его теле родился другой. Этот новый-старый Иван прячет письма любимой женщины от жены и, возможно, обдумывает, как ему от неё (от жены) избавиться. Хотя, может быть, и не так кардинально. Скорее всего, Ивана устраивает такое положение дел… Возможно, Крис существует в его жизни давно, и рациональный Иван отладил механизмы параллелей своей частной жизни.

Наталья согласно кивала в своём мозгу этой мысли, но вдруг услышала, как мысль про возможную любовницу Ивана скомкалась в голове и разлетелась на мелкие-мелкие клочки. В голове хаос, в голове туман. Зазвонил внутренний телефон, Наталья понимала, что ей надо взять трубку, но никак не могла справиться ни с голосом, ни с хаосом внутри. Верочка бросила на неё взгляд и отложила учебник.

«Ивана устраивает такое положение дел…» Так, ясно.

Простое, в общем-то, и понятное на фоне их проблем объяснение… И ей, в таком случае, надо сделать вид, что никакого она письма не видела и ничего не знает, да и жить себе дальше… Но тут же Наталья почувствовала, что жить как жила она уже не сможет. Больно было у Натальи внутри и горько, и она знала, что если до этого дня она не была счастливой, то теперь точно стала несчастной…

– Вы кем стать хотели после школы? – вдруг спросила Вера. Она только что рассказала парикмахеру, где взять чистые полотенца, и избавила Наталью от беготни на второй этаж.

– Что? – Наталья вздрогнула.

– Вы после школы кем хотели стать? – повторила Вера. – Учились где-нибудь? Или как?

– Певицей, – машинально ответила Наталья.

– Да ну? – оживилась она. Повернулась к Наталье. – Ни за что бы не подумала! Вы и не пели никогда…

Наталья усмехнулась. Как девочка это себе представляет – Наталья приходит на работу и начинает распеваться?

– А где вы учились? – не отставала Вера. – Или не учились, просто мечтали?

– Училась, – неохотно призналась Наталья.

– Где?

– В институте.

– И что? Что вам помешало?

– Голос потеряла после болезни, – уже раздражаясь на себя за болтливость и на Веру, ответила Наталья.

– Насовсем, что ли?

– Ну да, насовсем… Прости, не хочу об этом говорить…

Вера несколько секунд смотрела на неё и, видимо, хотела что-то сказать. Но Наталья взглядом остановила её, и девочка с сожалением поджала губы, отвернулась.

Наталья всегда была не особо общительна, а сегодня и подавно. Коллеги всматривались в её лицо и задавали вопросы про здоровье. «Желудок», – как заведённая, повторяла Наталья. Кивала: уже почти отпустило… А после садилась на диван и погружалась в чёрные мысли. Наталья думала о том, что стоит за письмом Крис, разгадывала головоломку. В сумятице эмоций она пыталась нащупать твёрдую логическую тропинку, которая вывела бы её к способу действия.

– Салон красоты слушает, – донёсся до неё Верочкин голос. – К кому именно? К Анне Прохоровой? Секунду, я узнаю, когда у нее свободное время…

Верочка поговорила по внутренней связи с косметологом. Сообщила клиентке:

– Да, завтра в десять подходите…

Наталья справилась наконец с оцепенением. Встала и налила воды из кулера.

– Вы не заболели? – Верочка прищурилась сквозь очки с узкими длинными стёклами.

– Желудок болит, – повторила Наталья. – Острого наелась вчера вечером…

– У меня есть таблетки.

– Спасибо, не надо.

И Наталья снова вернулась к своим думам. Но опять без толку, она не могла сосредоточиться. Как только она подходила в своих мыслях к письму, её словно затягивало в тёмную воронку. Снова и снова она решала прямо спросить Ивана о Крис, и снова и снова спохватывалась: нельзя! Нельзя, потому что ведь он спрятал от неё письмо!..

Зазвонил мобильный. Она вздрогнула: Иван.

– Привет, как дела? – услышала она его напряжённый голос.

«Паршиво», – хотелось ответить. Но она сказала:

– Нормально. – И сердце сжалось до размеров косточки вишни.

– У тебя неприятности?

– Нет.

Иван молчал. Потом она услышала:

– У нас через неделю юбилей Центра… Приглашали с жёнами…

– Извини, – ответила Наталья. – Меня зовут!

Иван попрощался. Она услышала, как он нажал отбой.

А Наталью и правда звали. Включив пышнотелой даме инфракрасную кабину, Наталья приказала себе убрать эмоции и подумать о том, как ей быть дальше. Это обязательно надо было сделать – подумать и придумать. Потому что вечером она должна была встретиться с мужем, и ей надо было как-то себя вести. Наталья пыталась объяснить себе информацию, полученную из письма, выстроить последовательность событий и предположить, что ждёт её дальше.

Вот что у неё получилось.

Иван познакомился с девушкой, и у них случилось большое чувство. Наталья так думала потому, что слишком хорошо знала отношение Ивана к связям на стороне. Её муж был не просто порядочен – он был фанат честности… Что в этой Крис такого, что встреча с ней произвела неизгладимое впечатление на Ивана? Может, что-то особенное; Наталья читала, так случается, и человек становится сам на себя не похож. Вот и Иван. Прямой, честный, открытый, он не только скрывал встречу с Крис, но и хранил (не рвал, не выбрасывал – прятал!) письмо от неё. Совершенно очевидно, он дорожил этим письмом… Что, в таком случае, он мог испытывать? И как должна была вести себя Наталья? Признаться мужу, что видела письмо, и потребовать объяснений?..

Помимо этих рассуждений какая-то часть её мозга пыталась разгадать загадку: почему Крис написала письмо? Почему не смс?.. Может ли быть такое, что она своим женским чутьём и коварством просчитала, что Иван письмо спрячет, а она, Наталья, его жена, найдёт и прочитает?.. Прочитает – и заварится каша, и, вполне возможно, прогремит развод. Расчёт любовницы её мужа – может такое быть? Любящие способны на многое…

Наталья закрыла в изнеможении глаза. Мысль потребовать от Ивана объяснений – самая логичная, но она чувствовала, что не может этого сделать.


8

Иван не понял, как это произошло. Они лежали в кровати и держались за руки, как раньше. Может быть, напряжение, повисшее в их квартире, дошло до пиковой точки и прорвалось не скандалом, а потребностью прикоснуться друг к другу, чтобы убедиться, что их кожа не покрылась панцирем?..

По его ощущению, было начало третьего ночи. Сквозь плотную тишину и мрак пробивались звуки сигнализации далёкой машины. Потом смолкли и они. Тишина окутывала их, как плотный вечерний туман, в котором легко обмануться. Как ему этого хотелось!.. Он не чувствовал в Наталье ненависти; но в ней не было и любви. Они лежали, будто переводили дыхание в затянувшемся противостоянии; как в детстве – «чур-чур, вне игры».

Они не находили слов, чтобы заговорить. Но он чувствовал в тишине их упрёки и претензии друг к другу: все было тут, с ними, словно горы песка, лежало рядом с их кроватью, и в воздухе висела их незримая пыль. Наталья считала его деспотом, который всеми силами навязывает ей прежнюю роль и перекрывает возможности для личного роста. А он был уверен, что она находится во власти иллюзии и упорствует в этом, тогда как их отношения летят в тартарары.

Они больше не ссорились. Не придирались друг к другу. За три или четыре недели после дня, когда она встретила его в кабинете с ноутбуком и пинетками, Иван изъел себя самобичеванием. Он чувствовал себя так, словно у него на лбу поставили печать «подлец», и теперь люди, которые его видят, смотрят с недоверием и тайной насмешкой. И он бросался с головой в работу, хватал всё, что подворачивалось, с единственной целью: вытеснить мысли обо всём этом, уставать так, чтобы не думать и не чувствовать. Тяжесть вины не давала просить прощения: он сам не желал прощать себя.

За последнюю неделю в Наталье произошли изменения. Она сама заговорила с ним и была доброжелательна. Между ними налаживался диалог, хлипкий и опасный, как верёвочный мостик над пропастью. Он был функциональным: погода, покупки и домашние дела. Иногда Иван в нескольких фразах рассказывал о работе. У Натальи в связи с беременностью коллеги чаще стали случаться неурочные смены, и, когда ему случалось работать дома в её отсутствие, он доставал из шкафа одеяло, сворачивал его по всей длине, а в изголовье клал Натальину подушку. Утыкался носом – наволочка пахла Натальей, – обнимал одеяло и представлял, что обнимает прежнюю Наталью.

Они жили по тому порядку, который диктовался их обязанностями по отношению к работе и быту. Он чувствовал – и знал, что Наталья чувствует то же самое, – их жизнь разрушена неведомым бедствием. Им не вернуться в ту слаженность и гармонию, которая была раньше. Их чувства пошли трещинами, надломились. Что бы ни ждало в будущем, в их сознании навсегда останется ссылка на этот период нелюбви.

Они спали в одной постели, но не вместе. Ели в одной кухне, но порознь. Своё полотенце в ванной Наталья перевесила так, чтобы оно не касалось его полотенца, и переодевалась теперь за закрытой дверью. Они старались избегать тем, поступков, движений, которые могли бы спровоцировать столкновение, потому что боялись сокращать дистанцию даже в ссоре. То, что раньше было само собой разумеющимся – секс, откровенные разговоры, шутки и смех, – стало казаться нереальным, почти невозможным. Подсматривая украдкой, как Наталья двигается, как подбирает под себя ноги, усаживаясь на диван, он вспоминал её тело, как вспоминают пейзажи мест, в которых были давно. Со щемящей ностальгией, понимая, что сейчас эти места за тысячу километров и попасть туда ещё раз вряд ли возможно. Он пытался представить, каким Наталья видит его, и содрогался. Успешный преподаватель, о котором говорят столько хорошего, – и только она знает, что внутри румяного яблока живёт червь. Теперь он сам не понимал, как мог залезть в её ноутбук и обыскивать шкаф.

Когда он заговаривал с Натальей, его голос звучал шаблонно и надтреснуто, словно он говорил не то, что думал. Он раздражал себя, по отношению к себе чувствовал брезгливое негодование и, будь это возможно, бросил бы себя без сожаления и ушёл куда глаза глядят. Когда он встречался с Натальей глазами, ему казалось, что на их глаза опускаются шторы, чтобы скрыть истинное положение вещей. Но они теперь редко смотрели друг на друга. Те Наталья и Иван, которые безудержно любили друг друга в прошлом, ни за что бы не поверили, что их ждёт такое будущее. Они оба чувствовали это, и главным ощущением, когда они находились вместе, была неловкость.

И вот теперь, около трёх часов ночи, они лежали в постели и соприкасались пальцами. Пальцы были безмолвные и словно неживые; они просто лежали, а вокруг них и между ними лежали невидимые, тяжёлые и вязкие, как кучи песка, не одушевлённые звуком слова.

Кристина звонила каждый день, по нескольку раз. Если он не брал мобильный, она пыталась добраться до него через секретаря. Она слала ему эсэмэски. Смысл сообщений всегда был один и тот же: они должны быть вместе, и вся их предыдущая жизнь была подготовкой к этому. В телефонных разговорах она настойчиво предлагала встретиться, зазывала его в гостиницу. Крис не выказывала ни раздражения, ни утомления. Её голос всегда был уверенно-ласков. Она терпеливо выслушивала реплики Ивана, которые раз от раза делались всё неуравновешеннее; его растущее беспокойство её не пугало. Будь на её месте любая другая женщина, Иван давно бы уже позволил себе более резкий тон. Но он слишком хорошо помнил характер Крис – её нынешнее поведение легко вписывалось в логику диковатого характера. Он понимал, что это не может продолжаться долго, но не мог представить, чем это может закончиться, и постоянно заходил в своих размышлениях в тупик.

В последнее время к его растерянности прибавилось новое чувство. Он долго не мог понять, что это, пока однажды, выйдя с работы, вдруг не заметил её фигуру в тени лохматого дерева на другой стороне улицы. Она стояла неподвижно, и густая листва и сумерки почти скрывали фигуру. Он остановился, ожидая, что она подойдёт. Но Крис не шевелилась. Ему показалось, что он видит сквозь листву её лицо, что её глаза опущены вниз, как у провинившейся. Память Ивана нырнула назад и вытащила схожее видение: Крис стоит в углу школьного коридора, завешенная волосами, а вокруг неё прыгают и гримасничают дети, скандируя:

– Ста-ту-я! Ста-ту-я!

«Ремейк из детства», – усмехнулся Иван. Он хотел подойти к Крис, потом вдруг резко раздражился: что она себе позволяет, ведь не ребёнок! Иван нахмурился и прошёл на стоянку. Выезжая из двора Центра, он нарочно не смотрел на другую сторону улицы, но, остановившись перед светофором, не утерпел. Пока горел и моргал красный цвет, Иван украдкой кинул взгляд в зеркало заднего вида и увидел, что Крис идёт по тротуару. Её голова была опущена, а походка и вся тонкая, во что-то облегающее одетая фигура выражали такую печаль, что Иван раздражился ещё больше. Отчего-то ему стало обидно за маленькую девочку из своей юности. Готова броситься на шею – кому? – почти незнакомцу! почти случайному! Да что она, совсем, что ли, себя не ценит?!

С того дня он стал часто замечать её возле здания Центра. Она приходила почти каждый день и вставала за деревом на другой стороне улицы. Он подошёл и попросил её не приходить, Крис молча развернулась и ушла, а на следующий вечер он снова увидел её тень… Ивану казалось, что время повернуло вспять, что он видит адаптированный конспект своей юности. Она не подходила, не встречалась с ним глазами. Она просто стояла и, как он догадался, смотрела на дверь, а когда он выходил, опускала глаза. В этих своих выходках Крис олицетворяла саму покорность и преданность, ожидание – без надежды, без действия. Всем своим видом она будто бы говорила: смотри, я здесь, я для тебя, ты можешь делать со мной что угодно. И это её поведение резко контрастировало с тем, какой Крис была в их телефонных разговорах. Да, в телефонной трубке Крис была другой – ласковой, настойчивой, с лёгкими властными и даже немного снисходительными нотками в голосе. «Я хочу тебя», – влажным шёпотом вливалось в уши Ивана, и, против воли и в обход разума, по его коже бежали мурашки.

…Можно ли измерить расстояние, которое существует между людьми? Расстояние от одних чувств до других? Придумана шкала эмоций, критерии оценки достоверности восприятия действительности, разработаны способы управления сознанием. Кажется, любое движение души можно облечь в слова, сама возможность измерения эмоциональных расстояний – и та стала банальностью: от любви до ненависти – один шаг! И всё-таки по-прежнему загадочна, удивительна та сложная химия, которая зовётся чувствами. На какие коклюшки опираются невесомые нити, переплетаясь, свиваясь и расходясь, как из хаоса возникает рисунок? Неведомо, непостижимо… Иван, думая о Кристине, всё чаще проводил параллели со своей юностью – временем, когда жизнь была нова и свежа, когда всё было понятно, рядом была мать, и, самое главное, казалось – всё впереди. Иван не осознавал, даже не догадывался, он очень бы удивился и отрёкся, если бы кто-то сказал, что в эти дни расстояние между ним и Крис сокращается, более того, что взрослая Крис перестаёт быть чужой, сливаясь в его сознании с естественной простотой прошлого…

* * *

Иван потерял представление о том, сколько минут они с Натальей лежат, касаясь друг друга пальцами. Глаза привыкли к темноте, и он различил черты её лица, нос, выпуклости губ. Было так тихо, что он слышал ровные, как у метронома, удары своего сердца. Иван попытался разобраться, что чувствует, и неожиданно понял – ничего. Даже больше – ему вдруг захотелось отнять свои пальцы от Натальиных, повернуться на другой бок и заснуть спокойным, глубоким сном. Чтобы отделаться от этого желания, он перевёл взгляд от лица Натальи на её плечи, на скрытые одеялом, едва угадываемые очертания тела, и в какой-то момент ему показалось, что в пространстве между ними его взгляд пересёкся со взглядом Натальи. «О чём она думает? – спросил он себя. – Тоже о том, что внутри странная пустота, или вспоминает другие ночи?..»

Он вспомнил, как давно, в самом начале их семейной жизни, им случилось попасть на финал городского конкурса «Семья года», где семейные пары соревновались в конкурсах. Мероприятие было развлекательное, но с романтическим флёром, пары рассказывали о своих семьях, пели, танцевали, готовили и ещё что-то делали, а в финале ведущий сказал:

– Ваша любовь – это хрустальный шар. Вы держите его с двух сторон. Если кто-то один разожмёт руки, шар упадёт. И неважно, кто это будет, ведь шар разобьется…

Наивные слова, сказанные на пике общего возбуждения, прозвучали красиво и к месту. Они с Натальей потом долго шутили на тему хрустального шара, и всегда за шутками стояло их серьёзное чувство друг к другу. Что сейчас с этим хрустальным шаром? Они ходят по осколкам или их шар ещё не долетел до земли?..

«Самое ужасное, – думал Иван, – это начать выяснять отношения. Если мы попытаемся отыскать «начало конца» и начнём разматывать хронику нашего непонимания…» Болото – «Я думал, что ты… а ты!..», «Мне показалось, что…» – неминуемо засосёт и поглотит; они даже не успеют осознать, как оно накроет их с головой. Но слова должны прозвучать. Они столько дней избегали даже мимолётных прикосновений, а сейчас держатся за руки. Это предисловие. Теперь кто-то должен нарушить тишину… Кто и какими словами?

Иван погладил большим пальцем руки ладонь жены, и у него сжалось сердце: ладонь была тёплая, такая родная!.. Если бы они могли сейчас заняться любовью!.. Всё остальное тогда сложилось бы само собой.

Он почувствовал движение. Оно было беззвучным – просто колебания воздуха. Наталья не шевелилась. Он обшаривал глазами темноту, как вдруг Наталья назвала его имя:

– Иван.

Звательная интонация, будто он в соседней комнате.

– Иван, – повторила Наталья.

И ещё раз:

– Иван… нам надо подать на развод.

Ему показалось, что тело втягивает в огромную воронку. Медленное вращение поднимает к потолку, откуда он видит себя и Наталью лежащими на кровати в тех же позах, в каких они лежат сейчас. Комната залита белым светом, как в кинокадре, когда режиссёр собирается показать момент прозрения героя. Иван хочет заговорить громко, вложить в голос энергию изумления и протеста, но не может произнести ни слова. Такое уже было с ним однажды, в детстве, когда ему удаляли аппендицит и ввели наркоз: воронка, и белый свет, и слипшиеся губы; защита, которую человеческий мозг включает, чтобы уберечься от перегрузок. И, как бы в подтверждение догадок, память отсылает его к картинке трагедии: Наталья стоит на коленях перед маленьким телом; Натальины руки, измазанные кровью. Натальины безумные глаза… Вот когда всё это началось. И Крис: выросшая малышка, которая снова жаждет его внимания. Но самое главное – карлик. Он был злым колдуном и сглазил Наталью, а вместе с ней и его… Но за что?!

Женщина, которую он любит больше всего на свете, повторила:

– Иван… нам надо подать на развод. Ты думаешь только о ней. Ты ведь думал сейчас о ней, да? Скажи мне. Думал?

«О нём», – машинально поправляет Иван. Он разлепляет губы:

– Да, думал.

– И как давно это у вас началось? – Голос Натальи дрожал.

– У нас?..

– Вот как. – В голосе Натальи пробились слёзы. – Вот как ты заговорил! Ты всё больше и больше становишься похожим на такого… серолапого мужика. Такого, знаешь… Из анекдотов!

– Да что с тобой такое? – Иван привстал на локте. – В чём ты меня обвиняешь?

– В связи с другой женщиной, Иван! В женщине по имени Крис!

Отчаяние упало на Ивана и подмяло его под себя как снежная лавина. В его голове вихрем пронеслись яростные, беспомощные мысли: Кристина позвонила Наталье, всё-таки не утерпела…

Иван сел в кровати.

– Я не знаю, что она там тебе наговорила, – начал он, – но всё это… всё это не так. Это выдумки. Это её желания, понимаешь? Только её! Не мои! У меня с ней никогда ничего не было… Мы были знакомы детьми… То есть она тогда была ребёнком, а я уже школу заканчивал…

Наталья смотрела на него из темноты горящими глазами. Ему было не видно выражения её лица, но он чувствовал, что её лицо застыло от негодования. Он продолжал, из-за желания убедить её торопился, и от этого говорил неубедительно. Его слова выглядели попыткой оправдаться. Как же он был зол на Кристину!

– Мы первый раз увиделись после стольких лет… Не знаю, отчего ей взбрело в голову, что мы должны быть вместе, что я должен… Не знаю.

Наталья села в кровати. Подложила под спину подушку.

– Боже мой, – сказала она низким голосом. – Боже мой!

И заплакала.

– Наташенька, милая, не верь ей, – убеждал Иван. – Это её, только её одной фантазии!.. Она прилипла ко мне, и я не могу её отшить только потому, что она помнится мне ребёнком. Она не такая, какой тебе кажется… Она талантлива, да, но… немного чудаковата, что ли…

– Ты никогда, никогда мне про неё не рассказывал, – проговорила Наталья сквозь слёзы.

– Да я забыл о ней!

– То есть ты забыл, а она – нет?

– А она – нет, – подтвердил Иван. – Мы общались, когда ей было семь лет, а мне почти семнадцать, через два года она уехала! Когда прощались, она взяла с меня слово её ждать, я пообещал, конечно, но кому я обещал – девятилетней девочке! Наташа, ты стала бы выполнять обещание девятилетнему ребенку ждать его? А вот она считает, что я должен был выполнить своё обещание, более того, что, пообещав, я его действительно выполнил! Понимаешь? Она уверена, что мы созданы друг для друга, просто я этого пока не понимаю! И её главная задача – терпеливо ждать, когда же я прозрею, ходить вокруг меня, чтобы, значит, этот процесс ускорить… Высиживать меня, как курица яйцо.

– Она красивая? – зачем-то спросила Наталья.

«Значит, Крис не приходила сюда, – сообразил Иван, – значит, по телефону…»

– Ну… Она больше яркая, эффектная, чем красивая. Глаза у неё… У неё необычные глаза. Огромные и такой формы… и выражения… Мне её глаза всегда напоминали лошадиные.

– А фигура?

– Ну, она же танцовщица…

– А письмо? Зачем ты прятал от меня письмо? – спросила она с горечью.

«И про письмо Крис рассказала!..»

– Ну, ты же помнишь, как мы с тобой жили… Я не решился тебе об этом сказать…

Наталья молчала. Ему казалось – она не верит в то, что он всего-навсего стал объектом преследований маленькой подруги своей юности.

– А теперь она приходит ко мне на работу, – заторопился он. – Приходит и стоит на другой стороне улицы. Я появлюсь – она тут же уходит.

Он положил свою ладонь на руку Натальи, но она тут же его руку сбросила.

– Может, нам пойти к семейному психологу? – нерешительно добавил Иван.

– О да, психолог нам поможет! – бросила Наталья. – Если мы пойдём к нему прямо втроем, он, наверное, даже сделает скидку!..

Но Иван не услышал иронии:

– Мы запутались, мы готовы подозревать друг друга в чём угодно, мы…

– Мы? – Наталья повысила голос. – Мы запутались? Я обвиняла себя, я думала, что обидела тебя – тогда, в тот вечер с платьем, я думала, что ты страдаешь! Но когда я пришла домой, оказалось, что ты напился и спишь! И даже не думаешь волноваться и искать меня! Потом ты выпотрошил шкаф, обыскал мой ноутбук. Но и тогда я всё ещё думала, что ты переживаешь… Но оказалось, что ты прекрасно себя чувствуешь, ты работаешь не покладая рук, ты активен, как никогда… Я была в недоумении, Иван. И только сейчас я поняла, в чём дело: у тебя появилась женщина. Чувство вины и желание уличить меня хоть в чём-нибудь – вот что толкало тебя на все эти поступки. Ты можешь сколько угодно говорить, что это не так… Но я прошу тебя: не делай этого. Не опускайся ещё больше. Оставь мне хоть капельку уважения к тебе! Я не верю, что женщина сама, без всякого поощрения со стороны мужчины способна написать такое письмо, – продолжала Наталья. – Тем более письмо на бумаге – сейчас, в наше время, когда все пользуются электронкой и эсэмэсками. И я не верю, что мужчина будет хранить письмо женщины, которая ему безразлична.

– Я сохранил его, чтобы показать тебе… – начал Иван.

Но Наталья остановила его, положив на его руку свои пальцы.

Она встала и включила свет. Он зажмурился, а когда снова открыл глаза, на кровати лежала стопка белья. Наталья стояла у спинки кровати и смотрела на него неподвижным взглядом.

– В кабинет. Там раскладывающееся кресло. Сейчас. Ты возьмёшь. Это бельё и уйдёшь спать в кабинет, – повторила Наталья. – Если не уйдёшь, уйду я.

И он ушёл, а на следующий день увидел, что в кабинет перенесена вся его одежда. Он понимал, что объяснения бессмысленны – время упущено, и теперь, что бы он ни сказал, Наталья услышит как враньё, как попытку выкрутиться. И Иван замолчал.

Они жили в одной квартире, но между ними выросла невидимая и непроницаемая стена.


9

Через три дня, в субботу, Ильины должны были идти на мероприятие, посвящённое Дню Русско-немецкого центра. Центр был единственным в области совместным с иностранцами учреждением образования, его курировала Москва, причём сразу два ведомства – Министерство образования и МИД. Появился этот проект после заключения соответствующего договора с одной немецкой землёй, готовящей специалистов в области металлообработки и станкостроения. По договору область дала землю, а немцы построили на этой земле цеха и административные здания, подготовили местных преподавателей и внедрили систему обучения. Скептики качали головами, однако новшество прижилось и играло теперь немалую роль в подготовке квалифицированных кадров – от рабочих специальностей до инженеров и конструкторов. День сотрудничества, который проводился торжественно и с размахом, был и днём публичных отчётов руководства Центра, и днём награждения лучших студентов и преподавателей, и днём, когда партнёры встречались и обсуждали перспективы. Исключительный статус: на Дне Русско-немецкого центра присутствовали первые лица области. В этом году он должен был пройти с особым размахом – Центру исполнялось десять лет.

Что касается жён руководителей, которых, согласно регламенту, тоже приглашали на праздник, то для них это был выход в свет: для этого праздника покупались наряды и дорогие украшения. Каждой хотелось произвести впечатление женщины, достойной своего мужа, и некоторым, особо амбициозным, – показать, что именно они и есть те шеи, которые направляют умные головы. Иван Ильин в этом контексте был фигурой весьма значимой, и свет его значимости падал на Наталью. Она старалась выглядеть с претензией, продумывала наряд, умела быть приветливой, доброжелательной и остроумной ровно настолько, насколько требовала ситуация. Усилия оправдались: Наталья Ильина в обществе коллег Ивана считалась дамой с безупречными манерами, несмотря на то что злые языки набили мозоли, перетирая факт её работы администратором салона красоты. Статус льстил Наталье, сплетни не волновали, а признание собственных достоинств немного даже кружило голову…

И вот теперь она не хотела туда идти. Не только неверность мужа, в которую она то верила, то не верила, – Наталья поняла, что чужие праздники ей осточертели. Быть приложением к Ивану, ничего не иметь своего – всё, хватит. Она хочет что-то значить сама по себе. Не Наталья – жена Ивана Ильина, а просто – Наталья. Наталья Ильина, и точка!

Наталья совсем уже было решила отказаться от приглашения, как вдруг ей пришло в голову, что, возможно, кое-кому из коллег Ивана известно, что у их любимца не всё в порядке в семье; а что, если это известно не одному, а нескольким? Обсуждения, сплетни… Тогда её отсутствие будет выглядеть как поражение смирившейся!.. Ну уж нет! Злая судьба снова бросала ей вызов. И вопреки стойкому нежеланию идти на праздник, вопреки ощущению беды, от которого Наталья даже просыпалась ночами, она решила этот вызов принять.

Как только она приняла решение, наступило облегчение. Она в нескольких предложениях договорилась с Иваном о том, что в ресторане они будут сидеть рядом, улыбаться и делать вид, что у них всё в порядке. Она видела, что Ивану не по себе, но решила не обращать на это внимания и начала готовиться к мероприятию. Записалась на сеанс косметических процедур, на маникюр и причёску в день праздника и обошла магазины в поисках подходящего наряда. Платье – это было самое, пожалуй, важное после свежести лица. Платью полагалось быть длинным, с разумным декольте, не ярким, и обязательно облегающего покроя. Фигура Натальи сохранила девическую стройность, чем, она знала, практически никто из жён сотрудников Центра похвастаться не мог. Ни много ни мало – Наталья собиралась стать звездой вечера!

На третий день поисков нужный наряд нашёлся. Длинное – в пол – чёрное платье из тонкого бархата, с прозрачными рукавами и строгими чёрными, тоже тканевыми, манжетами, с разрезом чуть выше правого колена впереди, закрытое на груди, но почти полностью открытой спиной. Наталья придирчиво оглядела своё отражение: не слишком ли смело? Но нет, чёрный материал смотрелся благородно даже тогда, когда Наталья прошлась, и её ноги мелькнули в разрезе, а на голой спине заиграли блики. Она осталась довольна. Дома, в шкатулке, хранилась серебряная веточка с жемчужинками – цветочками и длинные капельки – серьги, тоже жемчужные (подарок Ивана на десятилетие совместной жизни). Вот этот подарок она и наденет. Спустя десять лет у её мужа не то появилась, не то не появилась любовница, так что его совсем недавний подарок, сделанный не то искренне, не то не искренне, будет в самый раз. И, произведя все эти продуманные приготовления, Наталья вернулась к репетициям. Она распевалась – часами, днями, полоскала горло и делала дыхательные упражнения, и снова пела, пела и пела…

Шло тяжело. Но Наталья не подпускала отчаяние близко. В конце концов, не ей судить о перспективах, значит, надо делать всё возможное, а дальше – будь что будет.

За день до праздника Наталья провела генеральный осмотр своей внешности. Она тщательно продумала макияж и решила не усердствовать с косметикой; сделав акцент на приглушенного цвета помаде и «вечерних» стрелках, вдела в уши жемчужные капельки. И, наконец, надела платье, прицепила брошку и обулась в туфли, которые носила редко и только в особых случаях: элегантные лодочки на высоком каблуке. Фигура была Натальиной гордостью, и сейчас, смотрясь в зеркало, она с удовольствием отметила, что гордостью оправданной. Ничего лишнего, только строгие, точные линии. Грудь даже под платьем оставалась высокой и крепкой – и всякий, кто видел обнажённую Натальину спину, понимал, что белья под платьем нет. Ноги, пусть не особо длинные (Наталья была среднего роста), но стройные и хорошей формы. Всё, как надо, – просто и эффектно. Оставалось купить колготки и два тонких обруча в волосы – Наталья, зная любовь Ивана к простоте и благородству, задумала «греческую» причёску.

«Пусть видит, – с обидой и смутной мстительностью думала она, – как на меня будут смотреть его коллеги, все эти большие руководители, уважаемые им люди, пусть!.. Пусть видит, что мной восхищаются, что, в конце концов, не только он – а и я могу найти ему замену!»

Тут Наталья неосознанно, но всё-таки лукавила. Думая о том, что, конечно, найти замену Ивану не составит труда, в действительности изменять мужу она не собиралась. Да, она была оскорблена, подавлена и растеряна. Да, Иван вёл себя непорядочно. Да, она так и не нашла объяснения тому, как, при каких обстоятельствах было написано письмо её мужу, что за отношения связывают их и почему Иван прятал это письмо. Но, уже успокоившись, она неуверенно, но всё же подозревала, что у поведения мужа есть неизвестные ей мотивы и обоснования и что они с Иваном увидели все произошедшие события по-разному, в контекстах собственных душевных построений и восприятий.

Самым же важным было, что она до конца не верила в то, что у Ивана есть роман на стороне. Не то чтобы не хотела верить. Просто факты нематериальные, а именно – голос Ивана и его глаза, когда он объяснялся с ней в острые моменты их разрыва, заставили её сомневаться в том, что измена имеет место. Голос Ивана и его глаза говорили о том, что он запутался, что он в панике, что он виноват – но не в измене. К тому же Наталья, уже успокоившись своим внешним видом в наряде, вспомнила ещё один веский довод: патологическую чистоплотность Ивана. Шляться втайне от жены и при этом так натурально играть отчаяние – это для Ивана было не только очень сложно, но и противно его натуре… Если, конечно, натура его осталась прежней – и это был главный вопрос, который мучил Наталью, когда она пришла в себя после потрясений.

Прежний ли Иван или он стал другим?..

Наталья не знала, как им удастся пережить этот период, каким образом они будут – и смогут ли! – залатывать и зализывать раны, нанесённые их отношениям, но неосознанно на самом дне души теплилась надежда, что в конце концов всё прояснится и она снова сможет любить Ивана и чувствовать его любовь.

Эти мысли она держала в голове, обходя магазины. Обручи нашлись быстро, а вот с колготками вышла целая история. Наталья придирчиво рассматривала витрину, на которой было видимо-невидимо упаковок с разнообразным, так или иначе относящимся к колготкам, товаром, когда к ней обратилась продавщица – женщина с живыми внимательными глазами и улыбчивым ртом.

– Добрый день, что выбираете – для ежедневной носки или для особого случая?

– Для особого, – отозвалась Наталья.

– Цвет? Однотонные или с рисунком?

– Однотонные… Чёрные.

– Размер?

– Двойка.

– Фактура?

– Тонкие. Двадцать дэн. Желательно гладкие-гладкие, как шёлковые…

– Вот такие есть… такие… такие… – продавщица начала выкладывать на витрину товар.

Всё было отличное, но Наталье почему-то не нравилось. Она задумчиво глядела на упаковки и даже не сделала движения рассмотреть хотя бы одну внимательнее. И кошелёк доставать не торопилась.

– Может быть, серые? Мокрый асфальт? Мокко? Шоколад? Золотисто-коричневые?

На прилавке появились новые упаковки. Наталья оглядела изобилие. Она сама не понимала, чего хочет. И всё же это не то. Нет, не то…

Продавщица выжидательно смотрела.

– Вам не нравится? А вот эти? Или эти? Может, посмотрим со стрелками сзади?..

Наталья неопределённо пожала плечами. Она подняла глаза на продавщицу. Та ждала ответа.

– Понимаете… – нерешительно сказала Наталья, – мне нужны такие колготки… особенные, что ли… но… я иду на официальное мероприятие… там особо нельзя… ничего такого… Понимаете?

Что можно понять из такого объяснения? Да ничего! Но только не женщине, которая тысячу лет торгует женскими колготами! Фея колготок смотрела на Наталью внимательными глазами, и в её взгляде были видны истории тысяч женщин, мечтающих заинтересовать, произвести впечатление, выделиться, очаровать… Тысячи уверенных в себе женщин, тысячи неуверенных женщин. Тысячи, тысячи, тысячи женщин, для которых то, что облегает их ноги, – это не только предмет одежды, о нет! Для которых колготки – это нечто большее…

Наклонившись к Наталье, она произнесла:

– Вам нужны чулки.

У Натальи блеснули глаза. Ну конечно! Никто не увидит, что она в чулках, но она будет чувствовать полоску голой кожи между резинкой и бельём! Холодок вверху бёдер впрыснет в её кровь маленькую порцию адреналина, от которой что-то особенное, неуловимое появляется в глазах и в улыбке, в выражении лица… Что-то такое, нужное женщине во все времена. Особенно когда у неё тревоги по поводу мужчины. Кошачий зрачок. Мерцающий свет…

– Спасибо, – сердечно произнесла Наталья.

Приглушённо переговариваясь и склонившись к прилавку, как заговорщицы, Наталья и продавщица выбрали две пары атласных чулок. Эти чулки – то, что надо. Они были великолепны. Они – само совершенство. Однотонные, тёмно-серые, прозрачные. Пусть мужчины пожимают плечами, они ничего не понимают в том, что именно заставляет их выделить из толпы одну-единственную. А ведь, возможно, это именно искорка в глазах, виной которой – чулки, заставляющие женщину чувствовать себя таинственной незнакомкой.

– Спасибо! – повторила Наталья, пряча покупки в сумку.

– Приходите ещё, – радушно пригласила чулочная Фея. Она протянула Наталье визитку: розовый квадратик, на котором был изображён контур женской фигуры в грации и чулках на поясе с длинными лентами.

Две женщины обменялись понимающими улыбками.

Всю дорогу домой Наталья чувствовала, что у неё в сумке лежат две пары чулок. Одну она наденет в ресторан, а другая будет лежать в сумочке на всякий случай. И у неё будет отличное настроение!

За годы брака Наталья надевала чулки один только раз, в самом начале семейной жизни, и это был драматический эпизод их с Иваном отношений. До того она чулки не носила, в повседневной жизни они казались ей неудобными. Но тут был особый случай: она надела чулки в постель, для Ивана, потому что прочитала, что всем мужчинам, ВСЕМ без исключения, нравится, когда женщина надевает чулки. Сейчас она вспомнила это – и то, чем закончился её эксперимент. Почти десять лет назад, тоже летом, когда она уже достаточно загорела, Наталья купила чулки на широкой кружевной резинке. Покрутилась в красном белье и чулках перед зеркалом. На загорелой коже чёрное и красное смотрелось дразняще.

Она еле дождалась Ивана. Когда он пришёл, вымылся, поел и, наконец, по Натальиному ощущению, был вполне готов для секса, она быстро оделась в спальне и вышла к нему в кабинет во всей, как она думала, красе. Реакция Ивана привела её в замешательство. С минуту он смотрел на неё в упор с выражением неприятного удивления. Потом сказал:

– Зачем?.. – И по тону она поняла, что ему… не нравится. Совсем, бесповоротно.

– Тебе не нравится? – пролепетала она. – А по…

– Нет, – жёстко оборвал её обычно деликатный муж.

– Но… почему?!

– Ты похожа в этом, – с нажимом сказал он, – на проститутку.

– Но… разве это плохо? Это игра. – Обескураженная Наталья не знала, какие слова подобрать. Она даже предположить не могла, что ей придётся объяснять выбор надетых вещей.

– Нет, – покачал головой Иван, – тебе не идёт быть похожей на… прости господи… Ты от этого теряешь. Сними и больше не надевай. Особенно эту красную… конструкцию…

Вот тебе и «всем мужчинам нравится»! У Натальи слёзы брызнули из глаз.

Потом они, конечно, помирились, но больше она не рисковала, раз и навсегда уяснив, что идеи с чулками Иван не одобряет. Постаралась забыть этот нелепый случай. Не нравится – и не нравится: у каждого свои предпочтения…

Так что теперь чулки были для Натальи ещё и символом неповиновения, доказательством собственной состоятельности.

* * *

В то время как Наталья занималась нарядами, Иван готовил научно-практическую конференцию. На этой конференции он выступал как организатор и как докладчик. Ему удалось-таки отстоять проект реформирования в областном департаменте, и теперь работы хватало. Он был рад: случись затишье, он, наверное, сошёл бы с ума. И он усиленно занимал себя кипучей деятельностью, в то время как внутри его шла непрерывная напряжённая работа.

Перебирая в голове возможные варианты примирения с женой, Иван всё больше понимал, что спасти их может только что-то совершенно необычное, что-то, что позволит взглянуть на ситуацию под новым углом, заставит их услышать друг друга. Может ли помочь консультация семейного психолога? В их ночном разговоре он предложил её неожиданно для себя, с единственной надеждой – вывести Наталью на диалог…

С подобными специалистам Иван не был знаком. Более того – он им не верил. Считал, что в психологи идут люди, которые сами по уши увязли в комплексах, и всё, чем они могут помочь другим, – это накидать пару-тройку тестов типа «Интроверт вы или экстраверт?», «Способны ли вы контролировать свои эмоции?», «Оптимист, пессимист, реалист?» и прочую чушь для легковерных домохозяек. Подумать об этом серьёзно его заставил разговор с бывшим научным руководителем, у которого Иван защищал диссертацию. Виктор Афанасьевич Мальков много лет возглавлял факультет технологии металлообработки университета. За годы совместной работы он стал Ивану наставником и другом, именно он после защиты диссертации рекомендовал Ильина на кафедру технологии обработки металлов.

Две недели назад декан вызвал Ивана к себе и без предисловий предложил:

– Давай выкладывай, что случилось.

Растерявшись от неожиданности, Иван попытался уйти от ответа:

– А в чём, собственно, дело?

– А в том, собственно, дело, – передразнил его декан, – что на тебе лица нет. Ко мне даже студенты подходят, спрашивают, не умер ли у тебя кто.

«Умер, – обречённо подумал Иван, – я сам умер».

– Но, конечно, если у тебя, скажем, любовница беременна, и ты хочешь это скрыть, – продолжал Мальков, – или, скажем, ещё что, сугубо личное, тогда – извини, что лезу в душу. Но, например, если чем-то помочь можно – деньгами ли, звонком нужному человеку или ещё чем, – скажи, не молчи. Не чужие всё ж.

Виктор Афанасьевич смотрел на Ивана из-под морщинистых век глазами мудрой старой черепахи. Ему было под шестьдесят, и по виду, по складу характера он напоминал Ивану старых советских руководителей – или старых же командиров, какими их рисовала советская пропаганда.

Иван вздохнул:

– Запутался я. Сам в себе запутался. И в отношениях… семейных.

Они помолчали. Иван видел, что Мальков обдумывает его слова. Он вытянул из стакана карандаш и задумчиво постукивал им по столу.

– А к психологу не хочешь сходить? – неожиданно предложил декан. – Я сам не особо серьёзно к этому относился, но видишь, какое дело… У меня племянник год назад проходил курс в психологическом Центре на улице Жукова. Такая, видишь, история… Жена у него загуляла. Он на дыбы, конечно, развод, все дела. Но и без жены не смог: любит он её. Да и загуляла она неспроста, а что-то между ними… не так пошло. И вот метался-метался, ни к одному берегу прибиться не мог, весь изодрался… Так и пошёл к психологу. И там, скажу я тебе, его к жизни вернули.

– Как? – вырвалось у Ивана.

– Понятия не имею. – Декан пожал плечами. – Только с женой они воссоединились. Были у меня месяц назад. Нормализовалось как-то. Не без труда, но нормализовалось. Так что, дать координаты?

Иван пожал плечами.

– На тебе нагрузка какая, – рассудительно продолжал декан, – у нас, да центр Русско-немецкий. Как, кстати, немцы: снова к нам едут толпой? Нравится у нас врагам… Я не знаю, попаду ли нынче, готовлюсь вот, тоже командировка намечается… по аттестации… Ох и времена настали, Ваня! Так что надо беречь себя. Следить за собой в оба…

Он открыл записную книжку и что-то переписал на маленький листочек. Протянул Ивану:

– Вот. Это тот самый специалист. Сходи.

«Каретников Борис Михайлович», – машинально прочитал Иван. Ниже стоял номер мобильного телефона.

– Знаешь, – неожиданно сказал ректор, когда Иван уже уходил, – мы с тобой технари, и, конечно, нам такие душеведы-оракулы кажутся подозрительными… Но пойти к психологу – это действие лучшее, нежели бултыхаться в болоте собственных переживаний. Так что удачи.

Крепко тряхнул ему руку. Заглянул в глаза и похлопал по плечу.

Совершенно сбитый с толку, Иван вышел из кабинета. На улице он поймал себя на том, что чего-то ждёт. Остановился и огляделся. Крыльцо университета было высоким, с него открывался вид далеко вокруг, просматривалась даже местность за деревьями, которыми был засажен университетский парк. Иван внимательно огляделся и понял, что ожидает увидеть Кристину. «Её не может здесь быть, – спохватился он, – она знает только Центр…» Но беспокойство не проходило. Должно быть, сказывалось напряжение, в котором он пребывал во время беседы с деканом. «Или, быть может, нервозность – это теперь моё обычное состояние…» – невесело пошутил Иван. Он достал из кармана листочек и повертел его в руке. Он, Иван Ильин, собирается записаться на приём к психологу, как какой-нибудь слюнтяй, погрязший в эмоциях, как экзальтированная барышня, как… Как он докатился до такой жизни?!

Додумав до этого места, Иван вдруг отчётливо вспомнил – как: выходной, несчастный случай, Крис, Наталья… всё как-то зацепилось одно за другое, нелепость за нелепостью, несовпадения, недоговорённости… непонимание. В его жизнь, где стройно и логично было определено место каждому направлению активности, каждой деятельности, вошло что-то сумбурное и не только неуправляемое, но и непредсказуемое. Что ж, в этом ключе визит к психологу не кажется такой уж нелепостью… как там сказал Мальков?.. «Лучше пойти к психологу, чем бултыхаться в болоте собственных переживаний…»

Иван сунул листочек в бумажник. Решено: после праздника он позвонит психологу.

Он знал, что Наталья готовится к празднованию Дня сотрудничества. Иван улыбнулся, вспоминая, как она вдумчиво подбирает одежду, причёску, украшения – весь этот антураж, которому женщины придают такое большое, преувеличенное значение. Сразу после праздника, где Наталья наверняка будет окружена вниманием, он поговорит с ней о встрече с психологом. Он постарается уговорить её встретиться с Каретниковым. Иван прикидывал, какие аргументы он приведёт, чтобы убедить жену. «Пойти стоит даже для того, чтобы приобрести уверенность в процессе работы над голосом» – вот что он ей скажет, и это наверняка станет самым убедительным для неё доводом. А там, возможно, они смогут поговорить и о восстановлении отношений…

Подумав об этом, Иван тяжело вздохнул.

Наталья предложила развестись. Нет, он не мог воспринимать её слова серьёзно. Ему казалось, их любовь должна длиться всегда, во всяком случае, пока они живы. Иван никогда не слышал о колесе сансары, но если бы слышал, то подумал о том, что хотел бы и в следующей жизни быть с Натальей, неважно, в каком обличье они будут.

Оттолкнувшись от мысли о разводе, его память перенеслась на десять лет назад, в тот период, когда он предвкушал, а затем ощущал глубокое внутреннее удовлетворение, вернувшись домой. С появлением Натальи квартира, вызывающая у него тоску своей тишиной и необитаемостью, снова ожила. Он отдавал себе отчёт, что не считает себя хозяином своего дома. В его представлении, дому нужна была женщина, только с ней его собственная квартира приобретала в сознании Ивана статус места, где можно было полноценно жить. Также и себя Иван ощущал только тогда, когда чувствовал свою нужность женщине – сначала матери, теперь – жене. Независимый внешне, внутренне он нуждался в ощущении принадлежности. И так, как маленьким отвечал на вопрос: «Ваня, ты чей?» – «Мамин», – так и во взрослой жизни ему жизненно необходимо было быть чьим-то. И Наталья в его сознании была родная, тёплая, домашняя, полностью повёрнутая к нему, как подсолнух к солнцу, своим вниманием подпитывающая его внешнюю энергию. Предсказуемая Наталья, в которой ему необходимо было быть безоговорочно уверенным.

Иван вспомнил, как в самом начале их семейной жизни она как-то вошла в его кабинет в чёрных чулках на поясе и в красном белье. Сочетание красного и чёрного на по-летнему смуглой Наталье, алый рот и жирные чёрные стрелки глаз. Он опешил от неожиданности. В памяти пронеслось видение далёких лет: снимки любимой девушки в наряде, похожем на тот, в котором была сейчас жена. Тогда это было потрясение, смешанное с презрением, с болью от того, что он всё ещё любил ту, которая бросила его… Глядя на походку, которой Наталья приближалась к нему, он почувствовал брезгливость. Это была чужая, скользкая женщина. Агрессивные цвета, вызывающий прищур глаз. Не возбуждение – Иван почувствовал желание отодвинуться. Отодвинуться не только физически: ему хотелось отгородить свой внутренний мир. Если бы Наталья заранее предупредила его об игре, он бы принял её, ему бы понравилось. Но тогда он увидел опасность. И хотя Наталья, обиженная его реакцией, рыдала, Иван не мог заставить себя объяснить ей этот сплав переживаний. Больше таких сюрпризов она не преподносила, за что он был ей очень благодарен.

…На глаза ему попался ювелирный магазин. Иван, притормозив, оглядел вывеску. Ему вдруг невыносимо захотелось увидеть улыбку жены, её искрящийся взгляд, услышать её голос – весёлый и ласковый, такой, какой у неё был раньше. Банально, конечно, но… быть может, если он подарит ей украшение, она примет и, возможно, хотя бы поблагодарит и улыбнётся?..

Он остановился. Вышел из машины и решительно зашагал к магазину. В тот момент он остро ощущал, как не хватает ему любви, тепла, заботы и просто взаимопонимания.


10

В день праздника Иван ушёл из дома рано. Предыдущие дни запомнились ему суматохой, в которой одно дело налетало на другое, стрелки в часах невозможным образом ускоряли свой бег, а люди, словно сговорившись, опаздывали. В его мозгу крутился разговор с деканом, где красной лампочкой мигала мысль – он должен, непременно должен после праздника убедить Наталью пойти к Каретникову.

Несколько раз за это время ему звонила Кристина, дважды он сталкивался с ней на улице. Ласковая и уверенная по телефону, на улице Крис молчала, смотрела ему в лицо своими глазищами и улыбалась такой загадочной и всезнающей улыбкой, что Ивану становилось не по себе. «Правильно ли я поступаю с ней? – спрашивал он себя. – Ведь она не чужая мне… Но что я могу сделать?» И приходил к выводу: ничего. Дело было даже не в том, что уступка желаниям Кристины была бы изменой Наталье. Всё было проще: Иван никак не мог прийти к единому восприятию Крис. То ему казалось, что эта яркая, настойчивая женщина – оболочка маленькой девочки, что сама девочка сидит внутри женщины и смотрит на него через отверстия – глаза. В другое время у него вдруг холодело внутри, начинало колотиться сердце от её влажного шёпота, от изгибов её фигуры и блеска диковатых глаз, от её доступности… В такие минуты он сам себя не понимал и боялся. Это были очень опасные минуты…

– Ты не звони мне, пока идёт подготовка ко Дню сотрудничества, – попросил он Кристину.

И только когда она пообещала, спохватился: своей просьбой он признавал, что она волнует его, выбивает из привычного ритма, признавал её силу…

Очевидно, Кристина тоже поняла это; два последних перед мероприятием дня она не тревожила его. Иван, не рассчитывавший на такое понимание, испытал прилив благодарности. И – вот парадокс! – носился по лестницам и кабинетам, не выпуская из рук телефона, раздавал указания, контролировал, писал вечерами доклад – и против воли нет-нет да и улыбался, думая о том, что Крис, как в детстве, поддерживает его. Конечно, это был спорный вывод, но ему так нужна была любовь женщины или хотя бы иллюзия!..

Так незаметно одна женщина – вкрадчиво, исподволь – занимала рубежи, которые другая женщина покинула, ослеплённая гневом…

* * *

Главная миссия доклада Ивана состояла в том, чтобы найти поддержку у лиц, представлявших на Дне сотрудничества Министерство образования, Министерство промышленности и Союз машиностроителей, чтобы в последующем добиться с их помощью финансирования модернизации Центра. Это был смелый ход: в связи с кадровыми перестановками в Министерстве образования проект Ивана, совсем уже было согласованный в самых высоких кабинетах, завис в неопределённости.

Иван начал издалека. Он рассказал о потребности области в квалифицированных рабочих, об уровне заработной платы специалистов по металлообработке. Обозначил проблему: при насущной потребности в кадрах большая их часть – приезжие. При этом местные выпускники не работают по профессии. Почему так происходит, ведь их Центр по праву считается элитным учебным заведением? Да потому что он обучает базовым специальностям, предполагающим работу на крупных производствах, на высокотехнологичных станках с серьёзной электронной «начинкой», а в области большая часть производств другого типа. В то же время почти половина студентов – это «целевики» из других областей, где они востребованы, а значит, отказываться от базового обучения нельзя.

– Но его необходимо модернизировать под требования времени, – говорил Иван, – на базе общей учебной подготовки ввести специализации, в которых нуждаются местные производства. Такие, как, например, плазменная резка металла и её разновидности.

Он зачитал перечень специализаций и дал расчёт текущей и прогнозируемой потребности региона в специалистах. Обосновал необходимость проведения научной работы, привёл расчёт финансовой потребности для модернизации. В заключение Иван предложил несколько вариантов финансирования требуемых перемен.

– У меня всё, – закончил Иван, – готов ответить на вопросы.

– У вас есть представление о затратах времени, которые потребует переформатирование Центра? – спросил Ивана слушатель из первого ряда. Иван с трибуны не разглядел имени на бейджике, но и без того знал, кто это: один из сотрудников Министерства образования, где застопорился его проект.

– Да. Но вы, конечно, понимаете, что это приблизительные расчёты.

– С ними можно ознакомиться?

– Конечно. После конференции я готов предоставить всю информацию.

Больше вопросов не прозвучало.

– Уважаемые, – обратился к залу ректор Центра, – доклад закончен. И если вопросов к Ивану Николаевичу нет, переходим к следующей теме…

Иван сел на место. Конференция шла своим ходом. Оставалось ждать, какой последует резонанс на его выступление. А в том, что резонанс будет, Иван не сомневался.

После конференции, когда гостей накормили и отправили на обзорную экскурсию, Иван заглянул в кабинет к ректору.

– Ну что?

– Сложно сказать… – Ректор задумчиво постучал ручкой по столу. – Молчат… А о чём молчат? Всяко, знаешь, может повернуться… Посмотрим, может, на гулянке что скажут… А вообще, знаешь, что-то подсказывает мне, что обратную связь мы получим позже.

До отправки в ресторан Иван просидел в своём кабинете. Он надеялся, что Шалимов – так звали министерского человека, который интересовался его разработками, – подойдёт к нему. Но к нему никто не пришёл. Чувствуя себя сильно не в духе, к назначенному времени Иван закрыл кабинет и вместе с другими сотрудниками Центра отправился в ресторан.

* * *

Наталья и Иван Ильины – каждый в своих переживаниях – связывали с ресторанным вечером определённые надежды: Наталья ждала всеобщего восхищения, которое должно было, как она думала, показать мужу, что она достойна большего, чем её нынешняя жизнь. Иван ждал, что после вечера, где Наталья, без сомнения, будет окружена вниманием, он сможет предложить ей пойти к психологу.

Но вышло иначе.

Наталья опоздала на пятнадцать минут. На сцене уже выступал конферансье, свет в зале был приглушен, но Наталья с порога разглядела Ивана – он сидел у сцены, за одним столиком с ректором и его супругой. Как только она вошла и, стараясь никого не задеть, двинулась между столиков к своему месту, Иван вскочил, побежал к ней через зал и, взяв за руку, повёл к столу. На них оглядывались, Наталья слышала за спиной шёпот. Иван слишком сильно сжал её руку…

Наталья решила, что Иван уже успел выпить, ведь ресторан, она помнила, предваряла конференция. Прежде чем сесть, муж поцеловал её в щёку. Уже две недели она не чувствовала его запах, но теперь на неё снова повеяло их прежней – и, что ни говори, счастливой! – жизнью. Ректор и его супруга приветствовали её улыбками, в которых читалось восхищение. В этот момент прозвучал первый тост, и все вокруг зашумели, задвигались стулья, зазвенели бокалы. Иван поднялся и, наливая вино, заглянул ей в глаза, и его лицо показалось ей странно изменившимся. По её обнажённой спине и ногам в верхней части, где не было чулок, неожиданно пробежал холод, и она пожалела, что взяла к платью только лёгкую накидку. Вся эта череда впечатлений в цветном полумраке позднее вспоминалась ей как сон, слишком нелепый, чтобы в него верить.

Они о чём-то говорили. Супруга ректора, положив на стол обнажённый локоть, полный и белый, приятно улыбаясь, сказала Наталье, что с их последней встречи год назад она ещё больше похорошела. Ректор кивнул, добавив: «Я поддерживаю. Наташенька, вы чудо как хороши». Иван молчал и смотрел на неё с улыбкой, которая должна была показать присутствующим, что в их семье царит мир. Наталья улыбалась, задавала вопросы о детях и внуках, стараясь выглядеть непринуждённо. Конферансье предоставил гостям возможность пройтись по залу и поприветствовать друг друга. Зажёгся свет, все начали вставать со своих мест. Иван потянул её за руку, и они пошли между столиками, здороваясь с коллегами Ивана и их жёнами. Настали минуты, ради которых была придумана стратегия с платьем и чулками.

Она двигалась, кивая направо и налево, издавая умеренно-радостные возгласы при виде знакомых лиц, задавала незначительные вопросы о жизни, с глубоким удовлетворением чувствуя, что сработало: она ловила на себе множество взглядов: восхищённые – мужские и завистливые – женские. Наталья бросала украдкой взгляд на мужа и видела, что он гордится ею. Сознание успеха кружило голову.

К ним подошли Ларионовы. С неосознанным злорадством Наталья отметила, что платье Светы, явно новое и купленное к мероприятию, из разряда «так себе фасончик», да вдобавок полнит, и что Света с завистью оглядывает её фигуру, в то время как Сергей откровенно любуется Натальей. Они перекинулись парой слов, и Света поскорее поволокла своего мужа прочь от Ильиных.

– Ты здесь самая эффектная, – каким-то чужим голосом сказал Иван. – Пойдём, я покажу тебе…

Он потянул её в глубь зала и привёл к застеклённому эркеру. В огромные окна открылась панорама: мост, изгибающийся плавной дугой, весь в огнях, над чёрной атласной рекой, огни города внизу и на другом берегу и прошитое звёздами небо вверху. Наталья ахнула:

– Какая красота!

Когда она оторвалась от окон, Иван протянул ей бархатную коробочку:

– Это тебе. Подарок.

– Подарок?.. – Наталья удивилась. – Но… в честь чего?

– В честь того, что я люблю тебя.

– Спасибо. – Наталья повертела в руках подарок. Она смутилась и не могла понять, что чувствует. Что ей ответить, как себя вести?..

– Открой.

Она откинула крышку. В неверном свете блеснул перстень с тёмным камнем в виде сердца. Наталья вскинула глаза. Она была растеряна.

– Не ожидала… совсем не ожидала. Спасибо.

– Это рубин. Примерь.

Наталья надела перстень на палец. Размер был её, перстенёк загорелся на пальце, будто был там всегда. У Натальи от волнения сжалось горло.

Иван ждал, что Наталья что-нибудь скажет ему, но она молчала. Он вздохнул и заговорил:

– Наташа… Я не знаю, как ты отнесёшься к моему предложению… Но я прошу тебя: подумай серьёзно… Наша семейная жизнь летит в тартарары… Но я люблю тебя и надеюсь, что… в общем, что не всё потеряно. Одним словом, я прошу тебя сходить на консультацию к семейному психологу.

Ивану казалось, что он проговорил всё это с закрытыми глазами. В действительности он смотрел Наталье в глаза твёрдо и решительно, как в прежние времена.

– Я подумаю, – тихо ответила Наталья.

В этот момент послышались голоса и в эркер шагнули ректор, его супруга и Шалимов, нужный Ивану министерский чиновник. Увидев Ильиных, они громко заговорили. Наталья проворно спрятала коробочку за спину.

– Позвольте познакомить вас с моей супругой, – обратился Иван к гостю.

Он представил их друг другу. Наталья сказала: «Очень приятно». Московский гость ответил: «Взаимно» – и поцеловал ей руку. Сказал с нотами восхищения в голосе:

– А ты, оказывается, Иван Николаевич, скрывал, что у тебя жена – красавица!

Конечно, он льстил Наталье, которая была эффектной, но всё же не красавицей. Но в те минуты Наталье хотелось думать, что, пусть даже в полумраке и под винными парами, ей сказали правду. В ответ Иван улыбнулся уголками губ и посмотрел на Наталью взглядом, в котором она разглядела непонятную ей тревогу.

После короткого обсуждения ночной панорамы мужчины заговорили о докладе Ивана, и жена ректора потянула Наталью за рукав:

– Ох уж эти вечные разговоры о работе! Пойдёмте, Наташенька, не будем мешать.

Выходя из эркера в зал, Наталья обернулась. За короткие секунды она увидела, как ректор поставил на стол бутылку с вином и три фужера и широким приглашающим жестом показал на диваны:

– Присаживайтесь, господа.

Иван с Шалимовым как-то слишком запланированно опустились на диван. У неё мелькнула догадка, от которой её размягчённое, растроганное чувство как-то съёжилось и поблёкло.

– У них что… деловая встреча тут была назначена? – вырвалось у Натальи.

– У них вечные деловые встречи, – безмятежно ответила жена ректора. – Вашему мужу надо поговорить с этим человеком, вот и устроили…

«Ему нужна была эта встреча, – недоуменным эхом отозвалось внутри Натальи. – Он повёл меня в эркер, зная, что через минуту-две сюда придут эти двое». Она посмотрела, как неверный свет ломается в рубиновых гранях. Это было невероятно, непостижимо для неё – то, как изменился Иван. «Наш пострел везде поспел, – подумалось с горькой иронией. – И жене колечко на пальчик надеть… И встречу с нужным человеком организовать. Как верить в то, что это – тот же самый человек, которого ты знаешь столько лет?..» Ей сразу стало скучно на этом вечере, полном чужих людей, связанных далёкой от неё деятельностью. Чужой праздник, на котором она присутствует как второе лицо, приглашённое согласно этикету…

Произойди эта ситуация раньше, в пору их безоглядной преданности друг другу, Наталья бы доверилась Ивану, подождала и спросила после, как так случилось, что его коллеги вторглись к ним в такой важный для обоих момент? И узнала бы, что Иван понятия не имел, что ректор задумал непременно свести его с Шалимовым, что он глаз не спускал с Ивана и, конечно, заметил, как он с женой ушёл из зала. Неприятно прерывать нежности супругов – но речь шла о будущем Центра, о его аттестации, статусе, рабочих местах и зарплатах! Ректор решил пренебречь приличиями…

Все эти дни Ильины двигались прочь друг от друга, и расстояние между ними достигло точки, из которой поступки другого видятся сплошным расчётом и корыстью. Так всегда бывает: отсутствие любви искажает зрение, заставляет перенести взгляд на себя, возводит в степень обиды. Метаморфоза: ведь и грехи совершаются не оттого, что кто-то хочет служить дьяволу, но оттого, что хочет бо́льшего счастья для себя…

Наталья шла между столиками, чувствуя холод над резинками чулок, и, ловя на себе восхищённые взгляды, улыбалась – а ей хотелось сдёрнуть скатерть с каждого столика и обрушить тарелки на приветливо кивающие головы.

* * *

Между тем Иван, взволнованный разговором с Натальей, вынужден был переключиться на профессиональные интересы. Вместе с ректором они доказывали и убеждали, спорили и приводили аргументы, пока наконец министерский чиновник не дал согласие создать комиссию для определения перспектив развития Центра. Все трое с чувством пожали друг другу руки.

– Всё, о делах больше не говорим! – шутливо замахал руками ректор. – За успешное сотрудничество!

Он разлил шампанское.

Московский гость готовился сказать Ивану нечто, по его мнению, приятное. Он улыбнулся, разогнул, потягиваясь, спину, закинул ногу на ногу и не спеша потянулся за бокалом. Всё это Иван отметил позже и, конечно, не мог помешать Шалимову заговорить. Но память непонятным образом возвращала и возвращала его в те минуты, вызывая жгучее сожаление: если бы он ушёл тогда, если бы не слышал того, что Шалимов сказал… Позднее ему представлялось даже, что он действительно встал, извинился и вышел из эркера. Бессонными ночами он прокручивал в голове этот сюжет: вот он встаёт и уходит… «Извините, – говорит он своим собеседникам, – мне нужно выйти…»

Но ничего нельзя изменить. Шалимов и Иван сидели рядом, ректор – через столик, напротив.

– Фотографии вашей супруги пользуются большой популярностью, – обратился гость к Ивану.

Иван понял, что ему хотят сделать комплимент. Но при чём тут Наталья?..

– Простите, я не понимаю…

– Я вам сейчас покажу. – Шалимов подмигнул ему и склонился к телефону. Забегал пальцами по экрану. Одновременно рассказывал:

– Я сам увлекаюсь фотографией… Вот есть социальная сеть – «ФотоРим», это ресурс фотографов… не только профессионалов, но и непрофессионалов тоже. Всех, в общем, кто увлекается фотографией. Там выкладывают снимки, пользователи их оценивают, знакомства завязываются… Я сохранил эти снимки у себя… Ага, нашёл!

Он развернул экран Ивану.

– Потрясающие снимки! – Шалимов продолжал говорить – о своём увлечении, объективах и вспышках, зумах и разрешениях, о свете и тени, о путешествиях и удачных снимках… Иван не слышал. Его сознание заволокло туманом. Со всё возрастающим изумлением он разглядывал женщину на экране. В вывернутых, вызывающих позах женщина стояла и сидела у развалин какого-то дома. Лицо с потёками косметики, огромные глаза, отчаяние и отрешённость. Голое плечо, синее платье. На всех фотографиях – призрачный голубоватый свет…

– Синий час – это очень редкое явление, оно и длится-то минуты, в лучшем случае полчаса, каждую минуту меняется… И трудно уловимое, – болтал между тем Шалимов. – Людей в синий час вообще хорошо сфотографировать – дело сложное, обычно этот синий лица размывает… А ваша супруга вышла отлично, просто отлично!

Да. Это была Наталья. В том самом платье…

– Откуда… Кто… Чьи это фотографии? – выдавил Иван. Внутри него начинал кружение какой-то безумный вихрь.

– Автор? Зуммер. – Шалимов, наконец, замолчал и заглянул Ивану в лицо.

– Зуммер?!

В голове Ивана возникла картинка: Натальин ноутбук, закладки на сайте, где рассказывалось о «синем часе». Значит, не так уж далёк он был тогда от истины!..

Иван почувствовал, что задыхается. Прижав руку к левой стороне груди, он задышал глубоко и часто, пытаясь восстановить дыхание.

Всё это время ректор наблюдал за Иваном. Тут он взял его за локоть и твёрдо сказал:

– Нам надо возвращаться.

– Имя в соцсетях не узнаешь… – на автомате договорил Шалимов. – Да что с вами, Иван Николаевич?..

– Нам пора в зал, – с нажимом повторил ректор. Он развернул Ивана к выходу и подтолкнул. Обернулся к Шалимову: – Пойдёмте.

Тот пожал плечами. Они вышли в зал и направились к своим столикам.

– Иван… Иван, только, ради бога, не здесь, – заговорил ректор, когда Шалимов свернул к своему месту. – Иван, только не здесь, я прошу тебя, не устраивай семейных разбирательств. Забирай жену и уходите куда хотите, только, пожалуйста, сдержи себя, не начинай здесь…

– Я понял, – бросил на ходу Иван.

Он разглядел наконец в полумраке зала Наталью и устремился к ней.

* * *

…Интересно, как влияет на нас контекст событий: позднее, когда Иван вспоминал то, что произошло дальше, он не мог воссоздать ни слов, ни запахов, ни даже связной последовательности движений. Будто его сознание перешло в режим фотообъектива и сохраняло только картинки; вспышка – снимок…

Холл между залом и гардеробом. Поднятое к нему лицо Натальи с выражением холодного недоумения. Она стоит, обхватив плечи руками, вызывающе красивая, холодная и чужая. На её лице появляется брезгливое выражение, она что-то говорит, её губы кривятся. Она поднимает руку, растопыривая пальцы – в полумраке холла рубиновое сердечко играет зловещими переливами.

Иван задаёт главный вопрос. Наталья поднимает брови. От неё к нему идут волны насмешки, издёвки, и гнев в нём разрастается, заполняет его целиком. Шалимов понял, что Иван не знал о том, что Наталья позирует фотографу. Что за отношения связывают его жену с этим Зуммером, раз она кинулась к нему в тот день, когда он вернулся с больной спиной и она встретила его в том платье? Кто этот человек?!

Наталья что-то говорит. После он не может вспомнить, что она говорила. Амнезия… Амнезия блокирует его сознание… Его рука сама собой поднимается и кидается к её лицу – измятому злостью, вызывающе горящему подведёнными глазами. Рука возвращается, а на лице Натальи – красное пятно. Он ударил её. Наталью. Он её ударил.

Следующая фотография – Наталья у его лица. Короткие вспышки – бархат платья, её искажённое лицо, её сжатые кулаки. Он, потрясённый тем, что сделал, почти не защищался – только отворачивал лицо от её алых ногтей. Следующий слайд – её обнажённая спина, исчезающая в темноте входной двери…

Иван стоял и долго, молча, не веря собственным глазам, смотрел на правую руку. Встретился со своим отражением в зеркальной стенке – и не узнал себя.

Я схожу с ума… нет, я сошёл с ума…

Неизвестно, сколько бы он простоял, разглядывая то руку, то своё отражение в зеркале, – он действительно был на грани обморока, – но в это время за его спиной послышались шаги. Иван обернулся: к нему, покачиваясь, приближался Сергей Ларионов. Он приобнял Ивана за плечи и, не удержав равновесия, качнулся к его лицу:

– Ты один? А где Наталья? Или ты тут один?

И рассмеялся, словно сказал что-то остроумное. Иван отшатнулся:

– Ты пьян!

– Уж лучше грешным быть, чем грешным слыть, – заплетающимся языком продекламировал Сергей. Поднял вверх указательный палец. – Это, брат, Шекспир!

И, оторвавшись от Ивана, поплёлся в сторону туалета.


11

«Вот что происходит, когда отказываешься от себя. Вот что случается, когда становишься тенью чужой жизни. Подумать только! Ударил меня. Иван – меня – ударил. Ну погоди, теперь уж меня ничто не остановит!» – Наталья, взбешенная, летела по улице. Выскочив под фонарь, она остановилась и открыла сумочку. Какое право имел этот фотограф, как его, Влад, выкладывать её снимки в Сеть?!

Визитка нашлась во внутреннем кармане. Держа картонку в вытянутой руке, Наталья набрала номер. Влад словно ждал – ответил после второго гудка.

– Слушаю вас, – твёрдо произнесли в трубке.

– Это Наталья, – задыхаясь от негодования, заговорила она. – Какого чёрта вы выложили фотографии в Интернет?!

– Я хотел вас увидеть, – невозмутимо ответил собеседник. – Надеялся, что кто-нибудь из ваших знакомых увидит фото и скажет вам. И вы тогда вспомните про визитку…

– Увидел мой муж, – зло сказала Наталья. – Это он мне сказал про снимки!

– Прямо сейчас? – уточнил Влад.

– Вот именно: прямо сейчас! Я завтра же подам на вас в суд!

– За что? – удивился Влад. – Разве я заставлял вас фотографироваться?

– Нет. Но вы выложили мои фотографии без моего согласия.

– Вы проиграете, – мягко сказал фотограф. – Фотографии – моя собственность. Повторяю, я разместил их, чтобы найти вас! Давайте встретимся, поговорим спокойно…

Наталья молчала. Её била дрожь. Она куталась безотчётно в свою тонкую накидку, но это мало помогало.

– Я очень хотел вас видеть, – проникновенно сказал Влад. – Где вы? Любое место! Я приеду за вами.

– Зачем вы хотели меня видеть?..

– Вы мне понравились, – мгновенно ответил фотограф. – Я думал о вас… Куда мне приехать?

Дыхание в трубке… Молчание…

– Куда мне приехать? – повторил Влад.

Наталья назвала адрес.

* * *

Почему она сделала это?..

Почему Наталья села в машину к человеку, который, как она считала, поступил непорядочно, из-за которого она получила пощёчину, из-за которого пропасть между ней и её мужем разрослась до невероятных размеров?.. Почему поехала, сама не зная куда, с совершенно незнакомым человеком?..

Нелогичный поступок, который трудно объяснить… разве что болью и пустотой, которую приносят жизненные кризисы? В такие минуты мы часто обращаемся за поддержкой в детство и юность – в то время, когда всё ещё было впереди. В те состояния, когда на душе было светло и радостно и мы были полны надежд и уверены в будущих победах. В критические моменты прошлое нажимает незримые кнопки нашей души, и мы совершаем вещи, которые позднее не можем объяснить…

* * *

Наталья рано начала петь. Природа наградила её абсолютным слухом и сильным, просторным голосом. Всё это выяснилось, когда она пошла в музыкальную школу. А до этого, в детстве, оставшись одна дома, она вставала у зеркала с массажной щёткой вместо микрофона и пела. В её воображении стены концертного зала гудели от аплодисментов, от криков «Браво!» и «Бис!», а она на залитой светом сцене слушала звуки успеха, скромно и с достоинством улыбаясь; рядом, за занавесом, её ждал влюблённый мальчик с корзиной цветов…

Откуда такие мечты у маленькой девочки?

Всё просто: раз в месяц девочку забирала на выходные двоюродная сестра отца – молодая, весёлая тётя Саша. Она была знаменитая дама – солистка оперетты государственной филармонии. Тётя привозила Наталью в филармонию. Девочка никогда не видела таких роскошных нарядов, великолепия залитого блеском концертного зала, не слышала такого удивительного голоса. Глядя на тётю из-за кулис, она испытывала благоговение перед силой, заставляющей огромный зал замереть, а после – взорваться аплодисментами.

После выступления тётю с девочкой забирал тётин друг. Они шли в ресторан, потом катались на каруселях в парке или отправлялись в шикарную квартиру, которую тётя называла апартаментами. В апартаментах Наталью угощали сладостями, разрешали валяться на белом пушистом ковре и смотреть огромный телевизор. Тётя Саша обожала племянницу. Она первая поняла, что у Натальи есть слух и голос; когда девочка подросла, её по совету родственницы отдали в музыкальную школу.

Началось обучение нотной грамоте и пению, а вечерами тётя давала любимице дополнительные уроки. Труды не пропали даром – скоро племянница опереточной дивы стала звездой вокальных конкурсов в городе и далеко за его пределами. Что же касается отношения самой девочки к достижениям, то пение было тем, ради чего, без преувеличения, отбивало ритм её сердце.

Десять лет пролетели быстро; на вокальном отделении музыкального факультета местного Института искусств её встретили с распростёртыми объятиями…

В это время любимая тётя исчезла из её жизни. По официальной версии – приняла предложение поработать в другом городе, но из обрывочных реплик родителей девочка выяснила, что тётя уехала потому, что её любовник женился, чем поразил тётю в самое сердце. Для Натальи это была большая утрата, но жизнь брала своё, она пела, пела, пела… Так тянулось какое-то время, три академических курса. Девочка блистала, ей пророчили большое будущее, сокурсницы чахли от зависти, а её личная жизнь ограничивалась флиртом.

В один из таких дней она встретила бывшего любовника тёти. Он узнал её, удивился, очаровался, был галантен и предупредителен, и кстати спросил, не хочет ли она пообедать с ним в ресторане?..

Наталья посмотрела внимательно: тётин кавалер был ещё ничего, крепок и по-мужски породист. Она пошла – а там вспомнились и апартаменты, и огромный белый ковёр, и вазочка с конфетами и виноградом. Смех и шутки, и взгляд напротив с лёгким прищуром. Она подумала: а почему бы и не бывший тётин бойфренд? Необычно, и кровь в висках – presto, amore mio! Факт: породистый дядечка заметил вскользь, что скучает (его семья ещё не вернулась с отдыха), а она захотела убедиться, что ковёр в его квартире такой же пушистый, как и много лет назад.

Вот так зерна, брошенные тётей Сашей, причудливо прорастали в девочке!

Бывший тётин, а теперь Наташин друг был по роду деятельности ювелиром, а по призванию – Казановой. Юную певицу он воспринял как сокровище, свалившееся на него нежданно-негаданно, и взялся шлифовать её пыл с величайшей бережностью и умением, на которое только способен искушённый любовник. Так что спустя некоторое время Наташина дикая, сдерживаемая до сих пор энергия вошла в полноводное русло реализуемых желаний и заиграла незамутнённым алмазным огнём. Но не только тело. Изменился голос, налился завораживающей силой и притягивающей глубиной, и она вдруг стала брать уже не полторы, а две полноценные октавы, да ещё и с запасом. И всё это произошло так свободно, естественно, что на вокальном отделении случился переполох. Заговорили о самобытном таланте, о насыщенности звуков, выпускаемых Натальиным горлом, о полноте её голоса в середине регистра и мягкости и объёмности звучания низких нот. Кстати пришёлся показательный спектакль студенческого театра оперетты, подготовка к которому уже начиналась. Похвастаться Натальиным талантом решили самым высоким гостям как из музыкального, так и из обычного, обывательского мира.

Под руководством Ирины Николаевны Вороновой (она ставила голоса лучшим из лучших!) Наталья разучивала главную партию оперетты. Премьеру планировали через полгода, и она обещала стать самой триумфальной постановкой за всю историю старейшего факультета института. Так что днём Наталья репетировала, а вечером предавалась телесным утехам – ювелир снял для неё небольшую, уютную квартирку и привёз туда инструмент – добросовестно настроенное пианино. Натальиным родителям, конечно, даже в кошмарном сне не могло такое присниться. Для них Наталья училась, училась и ещё раз училась, почти как вождь мировой революции, чью биографию они подробно изучали в школе. А их дочь каждый день получала свои овации, розы и апартаменты. Стареющий Казанова относился к ней как к принцессе: отличный результат для первого опыта.

Словом, жизнь закрутилась дерзко и празднично. Казалось, дальше должно быть только лучше… И вдруг всё оборвалось. Как будто злой волшебник позавидовал успеху Натальи и щёлкнул пальцами над её головой…

В один из дней, часа в три, Наталья шагала по асфальту. До автобуса оставался целый час, но она шла быстро, будто опаздывала. Шла во всей красе: светло-голубые джинсы, топик на бретелях, белые кроссовки, натёртые накануне для большей чистоты почти раритетным средством – зубным порошком; хвостик косы подпрыгивал ниже пояса.

Наталья была в ярости. Только что она выскочила из дачного домика после ужасающего скандала с матерью, которая прочитала смс от Казановы. Кто бы мог ожидать от родительницы такого коварства: залезла в Натальин телефон. А в смс – информация, которая не то что разведчику, а полуграмотному невежде всё ясно объяснит и про квартиру, и про новую одежду-косметику, и особенно – про пушистый ковёр.

И что же? Мать назвала её развратной девицей, шлюхой. Спросила, как Наталья могла?..

Наталья вскинулась: прима-вокалистка, с которой носятся лучшие преподаватели, которой пророчат силу и славу, – и такие эпитеты?! Уязвлённая, она ответствовала матери, что это её личное дело – решать, что ей делать и как жить, и если она захочет, то у неё будет не один, а десяток любовников.

Мать также была ошарашена. Она ожидала встретить смущение, слёзы или, на худой конец, объяснения любовью, но никак не бесстыдство. В их диалог включился архетип древний и примитивный: соперничество женщины с женщиной.

– Да что в тебе хорошего-то? – ни с того ни с сего сказала мать. – Волосы да глаза… Что ты о себе возомнила?

Запрещённый приём. Чёрная магия. Человек в секунду превращается в питекантропа. Разговоры утрачивают логику.

– Да ты… ты! – задыхаясь, крикнула Наташа. – Что ты в своей жизни видела?.. Ты – кто ты такая, чтобы мне это говорить?!

Вскочила в подаренные Казановой белейшие кроссовки и понеслась к остановке. В голове метались мысли яростные и глупые, какие бывают только у девушек ее возраста: уйти из дома! Раз не ценят, не понимают и понять не хотят. Уйти! А что, у неё крепкий стартовый капитал: талант и состоятельный любовник. Что же касается того, что в её внешности нет ничего, кроме глаз и волос, – это уж, простите!..

Она вытащила на ходу зеркальце и шла по шоссе, разглядывая своё отражение со всех ракурсов. Планировала в яростном ослеплении пойти с Казановой в ресторан, после поехать в квартиру с пианино… Не возвращаться домой в этот вечер!..

И прямо на середине этих злых и победительных размышлений – покатилась на обочину, сбитая не успевшей отвернуть машиной…

* * *

…Конечно, с матерью она помирилась. И как было не помириться, если потеря голоса едва не лишила Наталью воли к жизни?.. Поплакала, покаялась и пообещала расстаться с любовником, годившимся ей в отцы… И действительно рассталась… Правда, вовсе не потому, что дала слово матери: не имей она в голове эту мысль, слукавила бы.

Казанова был нужен Наталье как атрибут её необычности, как изюминка, придающая её ощущению грядущей славы пикантный привкус. Как составляющая её адреналина – и всего лишь дополнение к целому; без целого он был и не нужен, точнее, она сама себе с ним не нужна была без жизни, в которой остался её голос, сцена, восхищение слушателей… Для самолюбивой карьеристки, которой Наталья ещё только собиралась стать, Казанова был всего лишь тренером, как они шутили, в постельно-прикладной борьбе…

И вот всё рухнуло! Наталья забрала свои вещи из квартирки с пианино.

Она вызвала Казанову в парк на набережной. Произнесла прощальные слова… И вложила в ладонь любовника ключ от квартиры.

* * *

…Но она его не забыла.

В её сознании Казанова был связан с атмосферой вдохновения и близкого триумфа, с пьянящим ощущением запретных радостей, с той жизнью, к которой она стремилась. Сейчас, слушая бархатный голос в трубке, его проникновенные интонации и проскакивающие нотки восхищения, она вдруг остро затосковала по тому периоду своей жизни, по началу, и (главное!) по себе самой – юной, красивой и успешной. Ёлочными огоньками заплясали в памяти весёлые вечера, беспечность, любующиеся взгляды…

Параллель между двумя мужчинами прочертилась без малейшего её участия: в тот вечер, когда были сделаны фотографии, она шла в концертном платье с открытым плечом и непринуждённо болтала, чувствуя на себе заинтересованные взгляды собеседника… Какой убийственный контраст с поведением мужа! Вот что заставило Наталью сказать «да» человеку, которого час назад она собиралась растерзать на кусочки…

Машина проехала город и свернула на загородное шоссе.

Влад, глядя прямо перед собой, молча крутил баранку. Когда Наталья, которую била дрожь, обхватила плечи руками, он вытащил с заднего сиденья олимпийку:

– Вот, накиньте.

У фотографа Влада, который спас её от бомжа, а после заставил позировать и выложил её фото в Интернет, были правильные черты лица, чётко очерченный нос и подбородок. У него были твёрдые на вид губы. От его олимпийки слабо пахло смесью парфюма и тела человека, которого Наталья видела второй раз в жизни. Ситуация странная, как и тогда, когда они познакомились. К Наталье вернулся здравый смысл, и она задавала себе вопросы: что, если этот человек решил, что она ищет приключений, и станет её домогаться? Или, того хуже, окажется маньяком и, когда машина остановится, набросится на неё?.. Пощёчина Ивана – просто недоразумение по сравнению с тем, что её может ждать!

– Куда мы едем? – спросила Наталья.

– У меня тут недалеко дача, – не глядя на неё, ответил Влад.

– Вы там… один? – Наталья старалась говорить непринуждённо, но вопрос прозвучал резко.

Он повернулся и посмотрел ей в глаза. Сказал неожиданно мягко:

– Расслабьтесь. Вам ничего не угрожает, и я так хочу увидеть вашу улыбку…

Они свернули к небольшой деревеньке, проехали улицы, освещённые светом окошек, и остановились у ворот дома за высоким забором. Влад высунул из окна руку с пультом; железные ворота медленно разъехались. У Натальи заколотилось сердце: они въехали в незнакомый двор, и ворота за её спиной сходились створками, которые ей без помощи хозяина ни за что не открыть…

Влад выскочил из машины, быстрым шагом обошёл её и открыл дверцу:

– Прошу вас.

Наталья вышла и огляделась. Двор был небольшой. В сгустившихся сумерках он плохо просматривался, из двух фонарей на высоком крыльце горел один, под ним мельтешила мошкара. Приятно пахло прогретой за день зеленью и душистыми цветами.

Влад поднялся на крыльцо, распахнул дверь и широким жестом пригласил её внутрь.

Дом оказался просторнее, чем выглядел снаружи. Обитые вагонкой стены, диваны, подушки и пледы, кухня-студия с барной стойкой, на массивном деревянном столе – круг от низко висящей лампы с синим абажуром… Сбоку – двери в другие комнаты.

Влад щёлкнул выключателем, и дальняя стена осветилась. Десятки женщин возникли перед Натальей так неожиданно, что она чуть не вскрикнула. Лица крупным планом, изгибы фигур в тени и в ярком свете, глаза, губы – чёрно-белые, цветные… Все они смотрели на Наталью, и она не сразу заметила, что в центре огромного коллажа – она сама, в том самом синем платье, облитая голубоватой дымкой; её обнажённые руки, плечо, лёгкие тени, падающие на её страдальчески изломанные брови и неестественно алый рот… Не сон ли это? Быть может, она спит?..

Фотографии были развешаны асимметрично, в простых картонных рамках, и лишь ту, на которой Наталья узнала себя, оттенял светло-бежевый пластик.

– Вот видите, я вас ждал, – произнёс Влад за её спиной.

Наталья повернулась. Влад стоял в широкой арке, ведущей на кухню, закрывая проём. Белая майка, джинсы, короткая стрижка. Наталья заморгала глазами, проверяя, не снится ли он ей.

– Вы только женщин фотографируете?

– Почему же? – Он улыбнулся. – Я снимаю продукцию для каталогов, работаю с несколькими фирмами. А дамы и природа – это так, для души.

Она прошла вслед за ним на кухню и села на предупредительно подвинутый стул. Вино, широкая ваза с фруктами, кусочки щербета и пастилы и свечи в центре стола… Но ведь не мог же он знать, что она позвонит ему сегодня вечером?..

– Вы хотите есть?

Наталья покачала головой.

– Тогда давайте выпьем. За знакомство! – Влад поднял бутылку над столом.

Наталья потянулась за салфеткой. Её рука неестественно блестела под светом лампы с абажуром. На пальце с рубиновым перстнем задрался и торчал неопрятной зазубриной ноготь. Должно быть, она зацепилась, когда открывала дверь ресторана. А что с её лицом, с волосами?! Она ни разу не посмотрелась в зеркало!

– Я долго думал… – начал Влад.

– Мне надо помыть руки, – перебила Наталья.

Влад поставил бутылку.

– Ну конечно. Пойдёмте, я покажу.

Просторная ванная являла собой резкий контраст с интерьером дома. Керамика и пластик, панели из полированного железа, множество пузырьков и тюбиков на столешнице перед большим зеркалом. Ванна на гнутых ножках, в которой могли бы поместиться два человека, с джакузи. Унитаз с деревянной крышкой, в углу – душевая кабинка.

Огромное зеркало над столешницей отражает бледное лицо. Чёрные от зрачков глаза, брови изогнуты, как на фотографии в бежевой рамке, под глазами – фиолетовые тени. Причёска в порядке, разве чуть распушилась, и немного съехала диадема. Но фигура безупречна. Чёрное платье, просвечивающие сквозь газовую ткань руки, вырез на спине – образ элегантный и таинственный. Наталья провела пуховкой по лицу, пригладила волосы, а после приняла вызывающую позу – в разрезе платья мелькнула резинка чулок – и нервно засмеялась: она, примерная мужняя жена, поздно вечером в доме незнакомого мужчины, за городом, и они совершенно одни! Могла ли она ожидать от себя такого?! Она прислушалась к себе: страха не было.

Наталья вымыла руки и вернулась в столовую. Влад сидел на диване, но сразу вскочил, подвинул стул. Вино уже играло бликами в бокалах.

– За нашу вторую встречу! – провозгласил Влад.

Он глядел ей прямо в глаза, и Наталья смело встретила его взгляд.

– Что ж… за встречу!

Вино защипало язык, голова закружилась, и образ Ивана встал перед глазами Натальи с укоряющей отчётливостью. Поставив бокал, она сказала:

– Вы плохо поступили, выложив мои фотографии в Интернет. Я поссорилась с мужем.

Влад улыбнулся. Покачал в руке бокал. Несколько минут он молча смотрел Наталье в лицо. Она ждала, что он будет просить прощения.

– Жизнь так коротка… Зачем усложнять её? Зачем придавать такое значение условностям?.. Попробуйте взглянуть на ситуацию глазами художника. Вы красивая женщина… вы – как драгоценный камень, а драгоценностям нужна огранка… внимание, восхищение… Я сразу понял, что именно этого вам не хватает, когда увидел вас в таком прекрасном платье, в заброшенном дворе… Вы были несчастны. Вы были обижены невниманием, а теперь вас знает целый мир. Сотни пользователей глядят на вас и восхищаются вами! Это – мой вам подарок. Будьте проще, Наталья…

Она – драгоценный камень?.. Он догадался, что она несчастна?.. Разместив в Сети её фото, Влад хотел сделать ей приятное? Возмущение Ивана – условность?.. Нет, конечно! Иван вспылил в первую очередь потому, что не захотел её выслушать, не дал ей слова сказать, объяснить… Но она несчастна – это правда. Она – никто, просто жена, приложение к жизни мужчины… Наталья и раньше не была простой, а теперь в её жизни такой период, что «стать проще» – было бы счастьем! Но – сотни людей восхищаются ею… сотни людей! Наталья обвела глазами столовую. Горло пережало, вещи и предметы закачались перед её глазами, как живые.

– Вам нехорошо? – донёсся до неё голос хозяина дома.

– Нет, что вы. – Наталья вздрогнула.

– Будьте проще, – повторил Влад. – Простота – это мудрость. Радоваться тому, что ты жив, дышишь, ходишь по земле, видишь красоту этого мира… Не надо создавать сложности там, где их нет, в мире и без того много сложного…

Он не пытался понравиться ей, не вёл себя так, как обычно ведут себя мужчины, чтобы заинтересовать женщину. Не распускал хвост… Сложностей у неё полно, и простота – это то, чего действительно жаждала её душа… Какое было бы облегчение – принять естественную простоту жизни…

– Как давно у вас эта дача? – спросила Наталья. Она боялась, что Влад прочитает её мысли.

– Пять лет. Я купил её за копейки. Тут всё было разрушено: ветхий дом с дырявой крышей и гнилыми полами, печка, туалет на улице… Зато рядом лес и речка… Так что не печальтесь из-за нелепостей, – неожиданно закончил Влад. – Лучше давайте пить вино – я привёз его из Испании!

– Да, налейте вина… И покажите сайт, куда вы выложили мои фотографии, – ответила Наталья.

– Хотите знать, что написали о вас люди? – Влад улыбнулся.

Наталья не вдруг осознала, а осознав, пришла в изумление: прежде чем ответить, она откинула назад голову, отчего качнулись и заискрились в свете лампы её серьги-капельки, взглянула коротко из-под ресниц… Жест из того времени, когда она пела для любовника в их съёмной квартирке, благополучно забытый после замужества…

Собралась, произнесла с улыбкой:

– Вы угадали…

– С удовольствием. – И Влад, поощряемый её взглядом, достал с полки ноутбук.

…За окном начало светать, когда она наконец оторвалась от монитора. Подняла глаза – и встретилась с глазами хозяина дачи…

Улыбнулась виновато и смущённо. Потёрла уставшие глаза…

Он предложил пойти подышать свежим воздухом. Они вышли, вслед за ним она двинулась по дорожке за дом. Влад привёл её в беседку с прозрачными стенами. Столбы, увешанные масками и сувенирами, фотографиями архитектурных памятников и экзотических пейзажей, массивный стол с ажурной скатертью – всё это показалось угоревшей от вина и впечатлений Наталье сказкой. Усадив её на диван из тёмного дерева, заваленный подушками с восточным орнаментом, Влад скрылся в углу кухни. Он вернулся, держа в руках чашки с капучино.

– Где вы его взяли? – удивилась Наталья.

Влад подмигнул:

– Сотворил для вас…

– У вас кофемашина? Тут, в беседке?

– Почему бы и нет?

Влад выключил свет и сел напротив.

– Во дворе деревенские устроили помойку… – сказал он, помолчав. – Дом этот давно был заброшен… А теперь ходишь – и влюбляешься… Утром я покажу вам розы… Ну как, я оказался прав? – Он отпивал кофе, а глаза улыбались.

– По поводу комментариев?.. – Наталья шумно вздохнула и тут же рассмеялась. – О да! Я не ожидала, что у вас столько подписчиков…

– Скорее, вы не ожидали, что десятки тысяч людей – и все единодушно – признали вас ослепительной, удивительной, необычной, потрясающей, – с улыбкой уточнил Влад. – Успех! Восторг! Вы читали – они спрашивали: «Где ты отыскал богиню заката, фею синего часа?» И, замечу, там были не только мои старые подписчики. Там были и новые люди, которых привлекли ваши фотографии.

– Как они узнали? – Наталья вдруг вспомнила Ивана. Как он узнал?..

– По хештегам. – Влад пожал плечами. – «Красота, синий час, любовь, модель синего часа, фото синего часа, красавица, вечер»…

Наталья думала. У Ивана не было аккаунта в соцсетях. Значит, её фотографии увидел кто-то другой и сказал об этом Ивану. Или показал… Не ректор – ректор бы не стал этого делать. Не Ларионов – Света бы первым делом позвонила ей… Кто-то чужой, а Иван не смог сдержать изумления. Ещё и поэтому он был так взбешен…

– О чём вы задумались? – донёсся до неё голос Влада.

Наталья вздрогнула. Спросила поспешно:

– Вы сами снимали это? – Кивнула на фотографии на столбах. – Или купили постеры?

– Обижаете. – Влад улыбнулся. – Сапожник, думаете, без сапог? Нет, это не про меня. Я много путешествую.

– Расскажите, – попросила Наталья.

– О, про путешествия я могу долго… Вы готовы слушать?..

Готова ли она долго слушать? Сейчас, после этого сайта… да она готова слушать его бесконечно!

Кофейный запах уплывал и таял в предутренней тишине, мешаясь с ароматами цветов и зелени. Розово-бежевый тон всё больше разбавлял голубую акварель воздуха. Сначала раздались одиночные позывные птиц. С каждой минутой птичий хор становился громче, и, когда солнце появилось из-за горизонта, всё вокруг загомонило, затрещало, защёлкало и засвистело ликующим гимном. Где-то совсем близко захлопали двери, зазвучали голоса. Прислонившись к спинке дивана, Наталья слушала Влада, и перед ней разворачивались чужие страны, чудесные города, удивительные обычаи и люди, события, приключения, диковинные растения и животные… Хозяин дома столько всего видел и – он не сводил с неё восхищённых глаз! Наклонялся, мимолетно касаясь её руки, передавал ей горячую чашку, подвигал сахарницу и вроде бы самым естественным образом ухаживал за гостьей, но у Натальи вдруг закружилась голова… Она уже не помнила про пощёчину, про ссору с мужем, виновником которой был человек, сидящий напротив, не помнила своего возмущения и угрозы подать в суд. Влад был прав: если б не он, она бы не стала объектом восхищения тысяч людей!..

Учёными установлено, что влюблённость возникает в результате протекания в головном мозге определённых химических реакций. Но ответа на вопрос, как, каким образом эти реакции запускаются, от каких условий и факторов зависят, никто не дал. Наталья, внимая хозяину уютного мира, вдыхая смешанный аромат цветущих роз и кофе, никогда бы не поверила, что в её мозгу зарождаются «любовные» реакции. Тем не менее, если верить учёным, именно в эти минуты в её голове задвигались, подбирая идеальные соединения, допамин и окситоцин, тестостерон и эстроген с норэпинефрином – смесь, которая слагает, по версии учёных, механизм любви. И главным фактором, который привёл в движение гормоны, оказалась не встряска от ссоры с мужем, как можно было бы подумать, не пикантность ситуации тет-а-тет с чужим мужчиной, а поток обожания, который вылился на Наталью со страницы сайта с её фотографиями. Живая вода – восхищение аудитории, она пила эту воду, захлёбываясь, жадно, как путник, измученный жаждой и безнадёжностью. Она хотела пить ещё, больше, ещё, ещё… потому что, только купаясь во внимании многих, она ощущала себя по-настоящему живой.

Но это было не всё.

Память юности требовала другого опьянения, другой тяги, хотя в эти минуты взволнованная и уставшая Наталья не отдавала себе в этом отчёта. И это было вполне естественно после всего, что случилось, – то, что ей вдруг страстно захотелось любви…

* * *

Совсем иные эмоции проживал Иван.

Он покинул ресторан почти сразу после ухода Натальи. В его голове ворочались тяжёлые и горячие, как раскалённые булыжники, мысли. Позднее он не мог вспомнить, как добрался домой, как поднялся на свой этаж, открыл дверь квартиры. Проёмы распахнулись навстречу необитаемой тишиной, и его пронзило секундное дежавю: первый вечер, когда он вернулся домой с кладбища и внезапно понял, что матери не будет никогда…

Ухабы и ямы жизни легче переносят гибкие и лёгкие натуры. Тех же, кто не научился гибкости, жизнь калечит, а называется это по-разному – «сердечный приступ», «автокатастрофа» или «нелепое совпадение». В эти минуты Иван был близок к смерти, как никогда.

Руки дрожали, он не смог снять обувь. Нажал выключатель и без сил сполз на кушетку.

У Натальи любовник. У его жены любовник. Не первый день, уже какое-то время. Другой. И все её изменения не от того случая на дороге, а потому что у неё появился другой. Зуммер… Значит, она упрекала его, пыталась вызывать в нём чувство вины, а сама…

Нет, он бы не поверил, он бы никогда не поверил, но фотографии! Фотографии, фотографии!!! И она даже не отпиралась; когда он спросил, она даже не пыталась его разубедить!

Наоборот, она сказала:

– Какое тебе дело, кто меня фотографировал? К тебе это не имеет никакого отношения!

– Скажи мне правду, – требовал он в холле ресторана. – Скажи! Скажи, что у тебя нет никого! Объясни мне, как были сделаны эти фотографии, кто их делал?!

– А если у меня есть? – И она так знакомо, вызывающе дёрнула подбородком…

Вот тогда, очевидно, его рассудок помутился. Он ударил… И она набросилась на него, как разъяренная тигрица! Неужели это произошло с ними, с ним и его Натальей?!

Он подумал это – и задохнулся от боли. В ушах звенела странная тишина. Голова кружилась, во рту пересохло. Из зеркала на него глядел умирающий с безумными глазами, и рядом с ним, как акула вокруг жертвы, ходила самая настоящая – физическая – смерть. Древним, звериным чутьём, которое просыпается в человеке в минуты крайней опасности, он ощущал её дыхание…

На память пришла история о том, как мужчина повесился, узнав про измену жены. «Я бы не повесился, – сказал тогда Иван. – Я бы убил».

Теперь он понимал, что это были только слова: ярости не было. Он хотел жить, но сердце шло перебоями и сейчас – прямо сейчас – могло остановиться.

Будущего не было. Настоящим владели кошмар и опасность. Как слепой котёнок, он тыкался в затянутое дымкой прошлое, пытаясь отыскать какую-нибудь зацепку, способную стать опорой.

Неожиданно память нырнула глубоко назад: первая любовь, горячая и сумасшедшая. Измена. Да. Девушка ушла к парню с их двора, с которым он сам её познакомил… Тогда он чувствовал похожую боль, но он был молод, и любовь его была молодой и не пустившей глубоко корни в его душу, – болело сильно, но не опасно… И вылечился он быстро, мгновенно поверив, что всё ещё будет, и будет лучше… Поверив танцу Кристины…

– Поверив танцу Кристины… – машинально повторил вслух Иван.

От этих слов зачахшая в нём жизнь встрепенулась ожившей птицей. В голове блеснула искра, и в её свете Кристина, которую он избегал все эти дни, представилась Ивану единственной надеждой на спасение.

…Нет, он не собирался отплатить жене той же монетой. Не мечтал отомстить. Совсем иначе: он выживал, как выживают заблудившиеся в тайге или дрейфующие на льдине; у него было слишком мало сил, чтобы бороться в одиночку…

Иван набрал номер Крис.

* * *

Дверь номера была приоткрыта. Он вошёл и сразу увидел большой, во всю стену, телевизор. Шли вечерние новости, показывали сюжет о Дне сотрудничества. Мелькнул ректор, потом Иван увидел себя, выступающего на кафедре, камера заскользила по залу, ему бросилось в глаза лицо Шалимова… Диктор за кадром зачитывала тезисы его доклада, и выстраданные выводы, звучащие из телевизора, на фоне того, что он переживал, показались ему поверхностными и далёкими, будто сюжет вытащили из архива телестудии для того, чтобы закрыть дырку в эфире…

– Ты отлично смотришься. – Голос Кристины вывел его из оцепенения.

Она смотрела на него сочувственно, будто знала, что произошло. Лёгкий цветастый халат, из-под которого выглядывали шёлковые шаровары, чернота волос в пучке – он смотрел на неё и силился понять, чего он ждёт от неё, какой помощи.

Кристина указала рукой на кресло у столика.

Он сел. Огляделся: номер был двухкомнатный. Это была гостиная, здесь стояли два кресла, столик и угловой диван, центр большой комнаты оставался свободным. Должно быть, Кристина специально подбирала номер, чтобы тренироваться…

Она поставила перед ним чашку с чаем, корзиночку со сладостями. Выключила телевизор и присела в соседнее кресло.

– У моей жены любовник, – произнёс Иван.

Кристина молча смотрела ему в лицо огромными глазами.

– Мне кажется, я схожу с ума, – медленно произнёс он. – Ты помнишь того несчастного на дороге?

Она кивнула.

– С этого дня всё началось…

Иван заговорил. Он рассказывал день за днём, ничего не утаивая и не жалея себя. Как он обшарил шкаф и ноутбук. Как Наталья нарядилась в синее платье и они поссорились. О желании жены петь – и о том, что он считает это блажью. О том, что Наталья предложила ему развод… И, конечно, о том, что у них не получается с ребёнком…

Он говорил долго, чувствуя, что слова не приносят облегчения, и закончил тем, что сегодня на празднике приезжий чиновник показал ему фотографии Натальи в публичной Сети; откровенные фотографии, о которых он, Иван, не имел ни малейшего представления. Наталья в ответ на вопрос, как эти фотографии появились и попали в Сеть, ответила, что его это не касается…

– Я спросил: «Скажи честно: у тебя появился мужчина?» – монотонно продолжал Иван. А она сказала: «Какое это имеет значение?» Не знаю, как это получилось, но… после этих слов… я её ударил…

«И она убежала к нему», – хотел он закончить. Не смог. Опустил голову и закрыл лицо руками.

– Я не понимаю, что происходит, – заговорил он из-под ладоней. – Всё это так… странно… так вдруг и на пустом месте… всё покатилось. Одно за другим, как снежный ком. Мы… так любили друг друга… хорошо жили… Я не понимаю… кто виноват? Как это всё произошло?

– В твоей жизни уже было такое, – мягко сказала Кристина. – И ты преодолел…

– О чём ты говоришь? – с недоумением спросил Иван. Поднял голову.

Кристина оперлась подбородком на кулак и смотрела на него немигающим взглядом. Неброско накрашенная, но всё равно яркая, спокойная и уверенная. Он вдруг очнулся, вспомнил голос Крис в трубке. Она звала его в гостиницу вовсе не затем, чтобы он плакался ей на свою семейную жизнь… Маленькая Крис была душеприказчиком, безмолвно выслушивающим его монологи. Эта, взрослая, Крис ждала от него совсем другого… В её взгляде ему почудилось сожаление… А он наверняка не сможет даже прикоснуться к ней!

Ему казалось – она думает о том же. Молчание затягивалось.

Чтобы снять неловкость, Иван спросил:

– Ты взяла большой номер, чтобы тренироваться? И как… прости, что не спрашивал раньше… как идут твои дела с танцевальной школой?

Кристина вздохнула. Откинулась назад.

– Здесь много места и единственный во всей гостинице большой телевизор, – сказала неопределённо.

– Любишь большой экран, – невпопад пошутил Иван.

– Не то чтобы… У меня с собой видеоприставка…

Он не понял, но не стал расспрашивать. Неожиданно Кристина встала, прошла в комнату. Вернулась она с бутылкой коньяка и двумя пузатыми стопками. Поставила на стол.

– Дела со школой идут довольно успешно, но говорить мне о них не хочется. Давай лучше выпьем за встречу…

– Я усну, – предупредил Иван. – Я в ресторане пил… два или три бокала…

– Не уснёшь. Тебе легче станет. – Не дожидаясь Ивана, Кристина отвинтила пробку и наполнила бокалы наполовину.

– Ну, за встречу!

Края бокалов щёлкнули друг о друга. Иван выпил не глядя. Он почти не почувствовал вкуса, рот зажгло, горячая змейка скользнула в горло и побежала по телу; его бросило в жар.

Крис пила осторожными неторопливыми глотками, глядя на Ивана поверх краёв бокала. Допив, поставила бокал на стол.

Они долго молчали. Через открытую форточку долетал звук машин, чьи-то далёкие голоса. Иван прислушивался к себе: напряжение, туго скрутившее внутренности, отпускало – будто размыкались обручи. Кристина была права – ему стало легче.

– Спать не хочется? – спросила она с лёгкой иронией.

Иван сконфуженно усмехнулся.

– Я сейчас кое-что покажу тебе… Мы ставили спектакль… и с этим спектаклем объездили полмира, собрали кучу наград… – Она прошла к телевизору.

Вернулась с пультом в руке. Экран загорелся синим, по нему пошли полосы, появилось изображение большого гимнастического зала со светлыми стенами и станками у огромных зеркал.

Кристина пересела на ручку кресла Ивана. Он отодвинулся и, не видя, понял, что она улыбается.

– Хочу похвастаться… Эрида, которую я танцую, – богиня хаоса и раздора… Но в то же время она и жертва своих страстей… Я мечтала показать тебе этот танец! Смотри!

Иван поднял взгляд. Глаза Кристины блестели из-под чёрных прядей.

На экране заиграла музыка и появилась Крис – в чёрных шароварах, в платье с рваными краями и с какими-то длинными, яркими лентами в руках. Под тревожную музыку, где звуки набегали друг на друга, теснились аккордами, чуткое тело Крис повело невероятный рассказ.

…Вокруг неё развевались тревожные цвета лент, непрерывно мелькали, разбегаясь вверх и вниз. На его глазах творилось чудо: в стремительных движениях разворачивалась история, и это была его история. Кристина на экране была словно в двух воплощениях: одна Крис – это он сам, вторая – коварная богиня, разрушающая его судьбу. Мир и покой. Но вот приходит волнение, сначала слабое, потом всё усиливающееся, смятение, отчаяние – и одновременно торжество какой-то невероятно злобной силы. Вот он бьётся в путах обстоятельств, пытаясь освободиться, восстановить разрушенный мир, но новые удары лишают сил и всё больше затягивают его в ловушку… Танец захватывал; Иван забыл про то, что две извивающиеся на экране сущности есть одна Крис, и, затаив дыхание, следил за развитием событий. Он не заметил, как это произошло, но в нём рос протест, поднималось возмущение несправедливой жестокостью обрушившихся несчастий. И, когда Крис-богиня на экране подняла вверх победную руку, он вдруг набросился на сидящую на краю кресла Крис, повалил на пол, сминая под собой, разрывая одежду, грубо – как никогда бы не позволил себе, будь в сознании, – заламывая её руки… он не мог смириться, он жаждал возмездия!.. Всё это совершалось им почти бессознательно, будто во сне, – но во сне, полном острых ощущений, боли и наслаждения…

* * *

Придя в себя, Иван обнаружил, что лежит на полу совершенно голый. По лицу текли слёзы. Крис сидела рядом и гладила его по голове. Ему бросились в глаза её губы – вспухшие, красно-лиловые, как у людоеда. Вокруг валялась одежда.

Иван в смятении закрыл глаза:

– Прости. Не знаю… что это было…

– Наверное, тебе понравился танец. – В её голосе проскочила смешинка.

– Да. Ты великая танцовщица, – пробормотал он.

Она наклонилась и поцеловала его в лоб. Он повторил:

– Прости.

– Тебе не за что просить прощения… Я всю жизнь об этом мечтала… Знаешь, когда я этого захотела? Когда ты рассказывал про девушку, которая изменила тебе с твоим другом… Помнишь?

Иван вздрогнул. Он давно забыл первую любовь – и вспомнил несколько часов назад. Теперь и Крис напоминает о ней…

– Этого не может быть, – пробормотал он. – Ты была совсем маленькая…

– Нет, именно так и было, – настаивала Крис. – Я отлично помню. Да я и не забывала никогда.

По голосу он понял, что она улыбается.

– Ты ненормальная.

– Мы все ненормальные… Не может быть нормальных людей, когда приходит Эрида… Кстати, спектакль, из которого танец, так и называется – «Шутка богини Эриды». По легенде…

Она принесла из комнаты одеяло. Укрыла его и легла рядом. Не понимая, как такое может быть – как такое может быть с ним! – Иван почти сразу провалился в сон.

Ему снилась огромная женщина, вся в развевающихся волосах. Качаясь в воздухе, она нависала над домами и городами. В городах метались люди, завывала сигнализация, там и тут вспыхивали пожары. Глядя в небо, какой-то человечек потрясал кулаками. Глаза богини светились торжеством, она хохотала, и через её воздушные рукава просвечивало солнце.

Иван проснулся и понял, что наступило утро. Боли не было; её сменила тоска и ощущение неуверенности, будто он свернул на незнакомую тропу и сбился с пути. Он вспомнил события предыдущего дня – и у него похолодело под ложечкой.

– Я схожу с ума, – в очередной раз прошептал Иван.

Он оделся и сложил одеяло на кресло. Подошёл к окну. С шестого этажа было видно прохожих, которые спешили по улице, двигающиеся по дороге машины и автобусы. Городская суета, из которой он каким-то непонятным, непостижимым образом выпал и теперь не знает, как вернуться назад, словно время свернулось в петлю… Он изменил Наталье. Он… был с Кристиной… Его мутило. В голове было тяжело, но главное – тяжело было на душе. Если бы он мог обменять свою ситуацию на какой-нибудь простой, незамысловатый жизненный сюжет!

– Доброе утро!

Крис вышла из ванной: белый махровый халат, волосы забраны в тюрбан из полотенца. Она улыбнулась ему припухшими с синевой губами, и он ответил ей вымученной улыбкой.

На её лицо тут же скользнула тень, глаза беспокойно заметались по лицу Ивана.

– Что-то не так?

– Можно я пойду?

Крис замерла. Посмотрела серьёзно. Поправила сползшее полотенце. Фиолетовые синяки на её губах стали заметнее.

– Извини… и спасибо тебе.

Иван поднялся, прошёл к двери. Надел туфли – они стояли у порога.

Крис сорвалась с места, легкими шажками подбежала к нему. Прижалась и прошептала в ухо:

– Я всё равно буду тебя ждать!


12

…Натальи дома не было. Иван не удивился. Он, наверное, скорее удивился бы, если б увидел жену на кухне или в спальне. Вот так они теперь жили, в новых реалиях…

Он огляделся. Узкая прихожая, большое зеркало напротив входной двери, в котором он вчера увидел своё бледное, искажённое лицо, встроенный шкаф, полки с обувью, полосатые обои… За прошедшую ночь во всём этом появилась какая-то неуловимая странность; очертания настораживали лукавой размытостью, и даже в воздухе чудился тревожный запах.

– Нет! – громко сказал Иван. – Нет! Я здоров! Я в здравом уме и в твёрдой памяти!

Посмотрел в зеркало. Снова огляделся вокруг. Нервы… Это просто нервы… Ему нужно выбрать направление и двигаться… двигаться!

Он содрал с себя одежду. Быстро вымылся, налил кофе и пошёл в кабинет. Он будет искать опору до тех пор, пока не найдёт, он – инженер высочайшего класса… Он справится! Даже если для этого придётся рассмотреть самые бредовые версии…

Итак, подведём итоги…

Странно, конечно, верить в то, что случившееся с ними – это козни мифической богини раздора… Но, с другой стороны, мог ли он пару месяцев назад поверить в то, что произошло сегодня между ним и Кристиной, в то, что происходит между ним и Натальей?.. Да он бы голову на отсечение дал, что этого не может быть… что это исключено, как исключено, скажем, пересечение параллельных прямых или возгорание воды. И что же? Его Наталья – удивительная, чистая, нежная – спит с каким-то Зуммером… А он? Приверженец порядка, у которого супружеские измены и прочие сомнительные ситуации вызывали брезгливость, провёл ночь – подумать только! – с подругой юности, которую знал маленькой девочкой!

Он включил компьютер и набрал в поисковике: «Как пережить семейный кризис». Где-то ремонтировали линию, результаты грузились медленно. Иван посмотрел на часы. Стрелки показывали начало первого. В будние дни в это время в Русско-немецком центре начиналась большая перемена. Но сегодня выходной после праздника, и его коллеги, судя по прошлым опытам, сейчас должны отпаиваться чаем или чем покрепче… Хорошо, что все они живут далеко и никому не придёт в голову зайти без предупреждения… Иван криво усмехнулся. Они не знают, что он ударил жену, а после изменил ей с подругой юности мятежной…

«Как пережить семейный кризис – советы психолога… советы бывалых… как пережить кризис отношений с достоинством… как пережить охлаждение в семье… как победить страх будущего»… Как победить…

Ему смутно вспомнилось, что вчера Кристина сказала что-то важное для него. Какую-то мысль, которую ситуация не дала ему осознать. Он вернулся памятью в вечер в гостинице. Да… вот! Кристина сказала… вскользь сказала, что… в его жизни уже было что-то подобное… и он справился… кажется, так?..

Иван нахмурил лоб и тут же едва не подскочил. Конечно! Марина, его первая любовь! Он вспомнил о ней, когда боялся умереть, и позвонил Кристине; спустя несколько часов Крис дважды напомнила ему о Марине; Марина заставила его страдать, но он преодолел… не это ли хотела сказать ему Крис?..

– Может быть, надо вернуться в ситуацию прошлого… и она подскажет выход, – тихо сказал Иван. – Или, быть может, я всё-таки схожу с ума…

…Нет, он не сходил с ума. Спокойная уверенность Кристины подействовала на него сильнее, чем многотомное исследование с крепкой доказательной базой. Иван не отдавал себе в этом отчёта, но в нём начали происходить перемены. Запутавшись в череде реальных событий, которым его мозг не мог найти объяснения, он ухватился за фантастическую теорию, которая тем не менее объясняла всё. И, как только Иван принял ситуацию, он тут же обратился к профессиональному опыту и начал поиск выхода, словно его жизненная ситуация была математической задачкой, требующей решения.

* * *

Стас Котов был на несколько лет старше Ивана. В их дворовой компании его любили за покладистый характер и за то, что он замечательно играл на гитаре. Высокий, добродушный здоровяк с красивым баритоном, он был артистичен и с удовольствием устраивал дворовые концерты. Мальчишки его обожали, а в старшей школе, когда все начали наперебой влюбляться, Стас стал кумиром девушек. Стоило какой-нибудь девчонке увидеть, как он во время выступления откидывает длинную чёлку, а затем поднимает на слушателей глаза необычного ярко-голубого цвета и улыбается уголками губ, а сильные кисти скользят по деке, и всё – девчонка шла за ним как домашняя собачка. Стас шутил, что у него культ прекрасной дамы: он не может никому отказать…

С Котовым никто не пытался драться. Возможно, потому, что Стас был большой и сильный. Или, может быть, потому, что его уважали за талант гитариста. Но скорее всего, оттого, что Стас был удивительно миролюбив и отзывчив. Всё время казалось, что это девушки используют его, а он действительно не может отказать…

Иван сам привёл Марину на дворовый концерт. Семья Стаса к тому времени переехала в другой район, но Стас по-прежнему приезжал к ним. Это был как раз такой день. Ивану и в голову не могло прийти, что его девушка попадёт под обаяние гитариста. Они познакомились на занятиях областного общества молодых изобретателей и уже три месяца встречались. Марина была его первой женщиной. Влюблённый по уши, Иван был искренне уверен, что это взаимно и до гробовой доски.

А через неделю после концерта она сказала:

– Вань… нам надо расстаться. Давай останемся просто друзьями.

– Что случилось? – изумился Иван. Тогда он ещё не связал поведение девушки с посещением концерта.

– Так вышло… У меня другой парень.

Иван не поверил. Какой парень?! Откуда он взялся?!

Неделями он обрывал телефон бывшей подруги, караулил её то у института (она была уже студенткой), то у подъезда дома. Марина проходила мимо, едва здороваясь. Она не хотела встречаться, не хотела разговаривать, а он по-прежнему не понимал, что случилось. Дойдя до отчаяния, решил попросить совета у любимца женщин Стаса. Позвонил, попросил разрешения приехать.

– А я как раз к вам собирался, – ответил Стас. – Зайду.

Они сели на кухне. Иван волновался, от этого говорил коряво, путанно.

– Понимаешь, моя девушка… Взаимно. Три месяца всё было хорошо… очень хорошо! А две недели назад она вдруг сказала: давай останемся друзьями… И я не понимаю, что случилось…

Ты, может, помнишь её, мы приходили на твой концерт… – обессилев от напряжения, закончил Иван.

– Погоди, – сказал Стас. Вышел в прихожую. Вернулся, бросил на стол три фотографии.

Иван взглянул, и у него язык прилип к нёбу. На фотографиях была Марина. Броский макияж, лукавый прищур, а из одежды – только бельё и чулки на красном поясе…

– Она не такая, как ты думаешь. – Стас похлопал его по плечу.

– Откуда… – Иван не узнал свой голос. – Откуда у тебя эти фотографии?

– Лежали в ящике стола в её комнате. Я полез за ножницами, чтобы отрезать нитку с рубашки, и увидел.

Иван повернулся. Стас не отодвинулся. И его голубые, чуть навыкате глаза смотрели на Ивана спокойно и дружелюбно.

– Она ушла ко мне, Иван. Сама пришла и сказала, что хочет быть со мной. И я в этот момент даже не знал, что это твоя девушка, об этом она мне не сказала, это выяснилось позднее. Что я, по-твоему, должен был делать?.. А вот фотографии я нашёл только вчера и пока ещё не знаю, откуда они. Одно знаю точно: Марина не такая, как ты думаешь. Далеко не такая.

– Ты… любишь её?

Стас рассмеялся. Снова похлопал Ивана по плечу.

– Извини, старик. Мне пора.

Он собрал фотографии и вышел в прихожую. Надевая обувь, сказал:

– Не переживай… Я думаю, скоро она меня бросит. У неё много было парней, и, думаю, сейчас тоже кто-то есть. Она развлекается. Это характер такой…

– Зачем же она стала… со мной? – вслух подумал Иван.

– Ну, ты парень интересный, понравился девушке, – рассеянно ответил Стас. Пожал Ивану руку и открыл дверь.

– Стас! – окликнул Иван. – Скажи мне: ты… со всеми с ними?.. Никому не отказываешь?

Стас не ответил. Шагнул за порог и закрыл за собой дверь. На площадке заскрипел под его подошвами песок, потом Котов сбежал по лестнице вниз.

Благодаря Кристине он быстро вылечился от сердечной боли. Марина в белье и чулках то и дело возникала перед его глазами, и он содрогался от брезгливости и отвращения. Для кого она так одевалась? Кто её фотографировал? Откуда Стас знает, что у неё было много мужчин? Как он мог так попасться! Любовь прошла, но обида ещё долго тлела внутри крошечным огоньком; потом прошла и она.

…Кофе остыл. Иван отпил и поставил чашку на место. Да, всё так и было, только вряд ли ему это поможет… Банальная история: он думал одно, она оказалась другой, хотела – была с ним, расхотела – ушла… И, стало быть, никакого способа понять, что делать дальше, у него не появилось. Остаётся последнее средство: психолог. Он пойдёт к нему один.

Номер и имя с бумажки, которую дал ректор, Иван по своей привычке к порядку переписал в записную книжку. Теперь он достал её из портфеля и приготовился позвонить.

– Итак, Каретников Борис Михайлович…

Раздел на «К» открылся. Ивану бросилась в глаза первая запись – «Котов Стас, дом. тел.». Иван долго разглядывал строчку. Как телефон Стаса появился в его книжке, которой он пользовался года три, не больше? Наверное, он машинально перенёс его из старой книжки, а до этого – из предыдущей старой книжки… Так номер телефона добрался до этой минуты, чтобы попасться ему на глаза как раз в тот момент, когда он думал про Котова. Что ж…

Иван протянул руку к телефону. Подержал в руке и снова положил на место. Встал и начал медленно ходить по кабинету, безотчётно прислушиваясь к окружающим звукам. В приоткрытое окно доносились голоса, во дворе дети играли в мяч, взрослые праздными кучками стояли по периметру и негромко переговаривались. В глубине водопроводных труб журчала убегающая вода. На кухне урчал холодильник, у кого-то из соседей невнятно бормотал телевизор, с другой стороны еле слышно ссыпались каскады фортепианной музыки. Вернувшись в кресло, Иван взял телефон в руку. Такое происходило с ним впервые: ему очень хотелось позвонить Стасу, но он не знал зачем. Они не были близкими друзьями, не виделись без малого двадцать лет, что Иван ему скажет? Как объяснит свой звонок?..

– Я делаю всё больше глупостей, – сказал Иван. – И ещё я разговариваю сам с собой вслух.

Стас снял трубку после пятого гудка. Как только Иван назвал своё имя, Стас воскликнул:

– Сколько лет, сколько зим! Иван! – словно и не было двадцати лет, которые они не общались.

– Увидел твоё имя в записной книжке и решил позвонить, – справившись с неловкостью, пояснил Иван.

– Это ты правильно решил, – одобрил Стас. – Бери такси и приезжай! Я сегодня один, жена с детьми уехала к родителям, вернутся не скоро.

Ехать к Стасу?..

– Я просто хотел узнать, как дела у тебя… Как живёшь, где работаешь…

– Да что разговаривать по телефону? – с удивлением сказал Стас. – Приезжай! Если время есть. Хоть поговорим спокойно… Иван, я сто лет тебя не видел!

Внезапно Иван перестал сопротивляться. Его мысли то и дело возвращаются к его юношеской любви, вот и телефон Стаса выскочил словно сам по себе… В контексте ничем не оправданных случайностей, из которых в последнее время состоит его жизнь, поездка к Стасу выглядит вполне оправданной… Стас, в конце концов, – не мифическая богиня…

Он записал адрес и положил трубку.

Через сорок минут Иван стоял у единственного подъезда девятиэтажки в спальном районе города. Это был новый район, и всё в нём было относительно новое: дома, асфальт дворов и проезжей части, магазины и торговые тонары, детские площадки, даже деревья. Иван набрал номер квартиры, и голос Стаса тут же спросил:

– Это ты?

– Да.

Пропикал замок. Лифт со скрежетом поднял его на седьмой этаж. Дверь справа открылась – Стас вышел ему навстречу. За эти годы он заматерел, немного раздался, но вид имел бодрый и моложавый, несмотря на чуть обрюзгшее лицо и улыбку, в которой недоставало пары зубов. Растерянный взгляд Ивана в секунду охватил перемены, которые нанесло кумиру дворовой ребятни время. В следующую секунду Стас стиснул его в своих объятиях.

– Ух, какой ты стал!

Его квартира ничем не отличалась от других таких же «двушек». Стандартная мебель, паласы, бытовая техника. Разве что гитары – Иван насчитал их пять штук: четыре висели на стене, и одна лежала в кресле. В большой комнате рядом с диваном стоял журнальный столик. Стас постелил на него салфетку и расставил: большую сковороду с жареной картошкой, тарелки с соленьями, бутерброды с колбасой и сыром. Сбоку стоял довольно вместительный графинчик и пара стопок.

– Вот это ты стол собрал, – не удержался Иван.

– Я люблю готовить, – с готовностью отозвался хозяин. – Ну, моем руки и садимся!

– Зачем столько хлопот? – Ивану было неудобно, что он пришёл с пустыми руками. Он совсем не хотел пить.

– Давай-давай! А ты как думал? За встречу!

– У нас вчера корпоратив был, – заговорил Иван, усаживаясь. – Не надо бы мне на старые-то дрожжи…

– Ерунда, – отмахнулся Стас. – Мои вернутся только послезавтра, если что, завалишься на боковую. Ну, как ты? – Стас зазвенел стопками. Его глаза, ярко-голубые, как в юности, светились радостью. – Жена, дети?

– Жена есть, а детей нет… не получается что-то. Твоим-то сколько? – Ивану стало не по себе. И чего он поддался порыву, позвонил, приехал? Стас хлопочет…

– Десять и семь. Отличные ребята! Оба футболисты, старший гитару осваивает, учу его. – Стас кивнул на кресло. – Ну, давай!

Они выпили. Иван ткнул наугад вилкой, подцепил груздь и сунул в рот.

Стас заговорил про детей. Жалел Ивана, советовал съездить к врачам и знахарям за тридевять земель. Иван кивал, а про себя морщился. Их с Натальей больная тема, вынесенная на обсуждение чужого человека, – это было неприятно, почти больно. Он сам потянулся к графинчику с водкой:

– Между первой и второй перерывчик небольшой…

Выпили ещё, а потом ещё.

– Где ты работаешь? – поинтересовался Стас.

Иван начал рассказывать – и увидел огонёк уважения в глазах бывшего соседа. Стас расспрашивал его с таким интересом и вниманием, что он сам не заметил, как расслабился и выложил все свои сомнения по поводу реформирования Центра.

– Вот не знаю, что теперь и ждать, – закончил он. Взглянул вопросительно на собеседника.

– Какой ты молодец! – с искренним восхищением отозвался Стас.

– Ну а ты? Чем занимаешься? – спохватился Иван.

Стас работал тренером по лечебной физкультуре и массажистом в двух санаториях. Он неплохо зарабатывал, но говорил о своей работе скучно и неохотно, всё время перескакивая на истории людей, с которыми сводила его профессия. Иван сделал вывод, что Стасу не нравится дело, которым он занимается.

Пока Стас говорил, Иван получил возможность рассмотреть его получше. У Стаса сохранился прямой дружелюбный взгляд, плечи держали уверенную линию, ногти на руках были аккуратно подстрижены. Движения тоже были спокойные и неторопливые.

Вспомнили ребят со двора. Все они разъехались, и Иван почти ничего не знал про бывших друзей. Стас, наоборот, через социальные сети нашёл почти всех и знал о каждом. Он взгромоздил на край стола ноутбук и принялся показывать Ивану фотографии выросшей дворовой команды.

Графинчик незаметно опустел.

– Стас…Ты помнишь Марину? – неожиданно для себя сказал Иван. – Не знаешь, где она сейчас?

Стас оторвался от ноутбука. На его лице появилось странное выражение – смесь замешательства, удивления и тревоги.

– Ты… что, до сих пор?.. – спросил он.

– Нет, что ты, – Иван рассмеялся. – Так просто, вспомнилось, и спросил.

– Фух, чёрт, а я так даже напугался. – Стас смущённо взъерошил волосы. – Я, понимаешь, совсем забыл, что у вас что-то было… Марина – жена моя. У нас, я говорил уже, двое мальчишек…

Такого Иван не ожидал. Перед глазами отчётливо встали фотографии, разбросанные на светлой столешнице, в ушах прозвучал смущённый голос Стаса: «Она не такая, как ты думаешь…» Неужели Стас тогда оговорил девушку? Зачем? Неужели для того, чтобы избавиться от Ивана?!

Взрослый, серьёзный человек, Иван Николаевич Ильин вдруг снова стал семнадцатилетним. Забыв о приличиях, он выпалил:

– Но… фотографии?.. Помнишь? Ты говорил, что у неё… – Он запнулся. Закончил после паузы: – Мм, личная жизнь… богатая…

Стас достал из стенки бутылку водки и, не слушая протесты Ивана, открыл. Разлил по стопкам. Иван напряжённо ждал ответа, а Стас не торопился. Заговорил задумчиво:

– И фотки, и жизнь… Всё было. И знаешь… мне как-то сначала не особо хотелось… с ней. Ну, девчонка и девчонка, у меня их знаешь сколько было… А потом полгода прошло. Ещё полгода… И я понял, что не хочу её отпускать.

Иван молча смотрел ему в лицо.

– Так как-то получилось. – Стас пожал плечами.

– А она?

– И она.

Иван молчал. Странно было видеть своё давно забытое прошлое, которое всё это время жило, как оказалось, в этой квартире, ходило, дышало, обустраивало свою жизнь.

Стас по-своему истолковал его молчание:

– Потому что, Ваня, если ты чувствуешь, что встретил свою женщину, то её держать надо двумя руками… Даже если она ошибается, оступается… Вот уж сколько лет живём-поживаем, счастья наживаем.

– За вас! – Иван первый поднял стопку.

– Ну и ты ведь не точишь всю жизнь слёзы без Марины, – поднял стопку и Стас. – Ты тоже смог встретить свою женщину…

– Это точно! – подтвердил Иван.

– Но фотографии эти, конечно, мне долго покоя не давали, – похрустев огурчиком, задумчиво сказал Стас. – Не сразу, а потом уж… Марина сказала, что снимала её подруга, фотограф. Баловались, сказала, интересничали… Предложила с подругой той познакомить, я отказался… Помаялся-помаялся, да и решил выбросить из головы… Он вопросительно посмотрел на Ивана.

– Значит, и ты примерно в то же время перестал заниматься благотворительным сексом? – поторопился перевести разговор Иван. – Никогда не мог понять, как у тебя так выходило – со всеми…

– А у меня, понимаешь, была такая тема в юности, – тоже поспешно заговорил Стас, – что я проживу короткую жизнь… Что не доживу до старости, да что там – даже до сорока лет…

Иван вскинул изумлённые глаза.

– Глупо, конечно, но у меня так было, – Стас пожал плечами.

– А сейчас?..

– Чёрт знает… Куда-то ушло. Вот сорок переживу – и совсем успокоюсь…

Стас выбрался из-за стола, чуть не свалив ноутбук, взял из кресла гитару, затренькал, настраивая. Приладил на колене и, негромко наигрывая, запел:

– Ой, ты не вейся, чёрный во-о-орон, ой, над моею галааавой, чё-оорный ворон, чёрный вооорон, чёрный ворон, я не твой…

«Вот за этим я сюда приехал, – подумал Иван. – За тем, чтобы Стас сказал мне главные слова. Узнать, что Марина счастлива со Стасом. Услышать, как Стас поёт». Внутри него всё перемешалось: благодарность, пронзительная нежность; качалась дымка лёгкой, светлой грусти, и в горле стоял ком.

Они проговорили до позднего вечера. Допили бутылку. Стас пел, и, когда пел, в его голосе звучала серьёзная, почти торжественная сосредоточенность, и совсем не чувствовалось опьянения.

– Нравится тебе, как я пою? – неожиданно спросил он, когда Иван засобирался домой. Стас не останавливал его, не просил задержаться, но видно было, что ему жаль расставаться.

Иван надевал ботинки. Застыл с ботинком на одной ноге. Ответил растроганно:

– Очень. Очень! Ты – настоящий…

– Эх, а ведь думал жизнь связать с гитарой, с песней… – ероша волосы, признался Стас. – А не с той ерундой, которой занимаюсь…

– Почему же не стал?

– Побоялся. Подумал: пороху не хватит… Всю жизнь жалею.

– Ничего, ещё не поздно, – попытался утешить Иван.

– Да нет, я так-то не горюю, – спохватился Стас. Видимо, ему стало неудобно перед Иваном за вырвавшееся признание. – Просто вижу, что ты занят тем, что с детства любил, нравится тебе… Счастливый ты человек, Ильин!

Иван удивился: Стас завидовал ему! Беззлобно, по-хорошему; он считал Ивана счастливым…

«У него талант, – мелькнуло у Ивана. – Он работает массажистом и физкультурником. А он артист. Он должен был стать артистом. Он страдает, что у него что-то не то с работой, а всё «не то» – это то, что он родился артистом…» Иван посмотрел на друга юности с сочувствием. Похлопал, как тот его когда-то, по плечу:

– Стас… Ты не кисни. Сейчас клубов полно, авторская песня, ещё что-то… Ты поищи единомышленников…

– Да ладно, – уже немного с досадой отмахнулся Стас. И попросил: – Не теряйся. Не у меня, так в кафешке где-нибудь давай ещё встретимся… Звони, ок?

Иван, изумлённый нечаянно открывшейся тайной, только молча кивнул.

И уже позднее, гораздо позднее, когда он ехал домой на заднем сиденье такси, в его голову вдруг пришла спокойная ясная мысль: он отпустит Наталью. Фотограф или кто-то другой – неважно, если этот «кто-то» поможет ей вернуться на сцену… Потому что если этого не случится, она будет несчастна, как Стас Котов… Да! Он не будет пытаться реанимировать отношения, оправдывать и оправдываться… Он не станет больше вмешиваться в течение событий Натальиной жизни. Уйдёт в свою жизнь…

За окном мелькали огни фонарей, фары встречных машин высвечивали фигуры прохожих, деревья и кусты, за которыми шли лужайки, детские площадки; собаководы выгуливали в темноте четвероногих подопечных. Очертания домов с освещёнными окошками, встающие за придомовыми территориями, вызвали в нём щемящую тоску. В окнах за спущенными гардинами шла жизнь. Там готовились ужины, на стол ставились тарелки, и какая-нибудь Наталья садилась напротив своего мужа и с улыбкой наблюдала, как он ест… задавала вопросы, и муж отвечал ей с набитым ртом, а она улыбалась и ахала…

Иван расплатился и поднялся в квартиру. Он думал, когда раздевался, когда умывался и чистил зубы, думал, засыпая на узком диванчике в кабинете. О Стасе, о Наталье. О себе…

Он скучен, зануден и пресен. Он совершил отвратительные поступки… Но он не негодяй и не подлец. Все эти годы он любил Наталью так сильно, как только мог, и не его вина, что в их жизнь вошли непредвиденные обстоятельства и каким-то нелепым образом перевернули её… Как не его вина, что он не может помочь.

Десять лет Наталья была его женой. Что случилось с ними и с их чувствами, покажет время – как оно показало Стасу с Мариной… А он сейчас, когда в жизнь любимой им женщины вместе с тягой к сцене вошла любовь к другому мужчине, может только отойти в сторону… Он будет жить своей жизнью, без Натальи, – как жил без Марины… Он не будет больше фонтанировать эмоциями и упираться… каждому своё!

Утомлённый встречей и мыслями, Иван заснул глубоко и крепко. Уже проваливаясь в сон, пробормотал слипающимися губами:

– Я… принимаю…


13

Со Дня сотрудничества прошло две недели. Всё это время Ильины виделись мало и почти не разговаривали друг с другом. Иван, приняв решение, придерживался его твёрдо и с головой ушёл в работу.

Шалимов не обманул: через несколько дней после того, как он уехал, из Министерства экономики пришла бумага, извещавшая о создании рабочей группы по рассмотрению проекта Ивана. В группу вошли представители обоих министерств, депутаты областной Думы и Иван с ректором. Так что теперь раз в неделю Иван с ректором ездили в Москву, а остальные дни выполняли рабочие расчёты по детализации сумм, необходимых на переоснащение Центра. Суммы получались немалые.

– Ох и дело мы с тобой затеяли, – вздыхал ректор. – Если, не дай бог, замнётся, попадём в опалу, как пить дать!

– Да почему? – удивлялся Иван. – Благое ж дело! Уже тот факт, что они его так детально рассматривают, доказывает, что там, наверху, это дело считают нужным.

– Молод ты да зелен, – усмехался ректор. – Найдут финансирование – посчитают нужным. Не найдут – посчитают блажью. Любое ж дело денег требует, понимаешь? А чьи интересы победят при делёжке денег – нашей или другой какой области, – это, друг мой, зависит от многих факторов.

– Плохо, если проект ляжет на полку, – соглашался Иван. – Но при чём же здесь опала?

– При том, что, если денег не дадут, постараются побыстрее об этом факте забыть, – втолковывал ректор. – А как обычно забывают? Отодвигают в сторонку, с глаз долой – из сердца вон: денег – поменьше, поставки оборудования – в последнюю очередь, научная помощь – тоже задней левой… На моей памяти сколько таких случаев…

– То есть и нового делать не помогают, и старое губят? – переспросил Иван.

– Ну, может, сейчас уже не так, – развёл руками ректор. – А раньше именно так и было…

Во всём остальном работа шла своим чередом. Иван по-прежнему преподавал на кафедре в университете и в Центре, писал статьи в научные журналы и занимался конструированием. Он старался не замечать жену, а когда им приходилось сталкиваться, смотрел на неё, как на чужую.

Он позвонил Кристине.

– Я так и думала, что ты захочешь увидеться, – сказала Крис, в её голосе проскочила улыбка. – Я уехала, но у меня остались дела в городе. Так что на выходные смогу вернуться…

К своему удивлению, он еле дождался выходных. Кристина, оживлённая, таинственно поблескивающая глазами, встретила его в том же номере. И на этот раз Иван ночевал на кровати.

* * *

Наталья чувствовала перемены, происходившие в муже, но её это мало волновало. Она больше не думала об их отношениях, о том, куда всё идёт и что с ними будет, она даже почти забыла о так возмутившем её вероломстве Ивана. Десять лет замужества, нелепые конфликты последних полутора месяцев – всё это отодвинулось от неё, словно бы заволоклось туманной дымкой. Сталкиваясь с Иваном на кухне или в коридоре, она опускала глаза, но не потому, что ей было неудобно или стыдно. Совсем наоборот: это Иван был чужим для жизни, которой она с некоторых пор жила, и, опуская глаза, Наталья лишала мужа даже самой малой возможности присутствовать в её мире.

Они виделись с Владом каждый день, и каждый день он фотографировал её. Чаще всего это происходило в студии – так он называл квартиру, находившуюся недалеко от двора, где они познакомились. Одна, маленькая, комната этой квартиры была жилая, в другой, большой и светлой, размещалась фотостудия. Наталья испытывала настоящее, давно забытое ею блаженство, растянувшись после утомительных съёмок на диване в маленькой комнате, вдыхая запах кофе, который варил на кухне Влад (он был кофеман). Если что и омрачало её счастье, то это то, что Влад так и не предпринял попытки сблизиться с ней.

Но не только в студии проходили съёмки. Влад доставал где-то костюмы, возил Наталью в интерьерные мастерские; в воде, в лесу, на лугу – где она только не позировала! И все люди, с которыми Влад её знакомил, были рады ей, и всем он говорил:

– Это Наталья. Она певица, – и его знакомые поднимали брови.

– Зачем ты говоришь, что я певица? – упрекнула Наталья. – Хорошо ещё, никто не спрашивает, где я пою!

– Ты звезда, это главное. А где петь – это дело времени, – пожал плечами Влад. – Ты только посмотри, каким ты пользуешься успехом!

…Он открывал сайт, и она видела сотни восторженных комментариев.

– Это не одно и то же, – не соглашалась Наталья. – Ты нарочно так говоришь!

– Да зачем мне это? – удивлялся Влад.

Она смотрела на него задумчивыми блестящими глазами. Ему казалось, она хочет заплакать, а она думала: «Почему он не тянет меня в постель?»

Она снова начала распеваться. И как только вошла в систему, ей позвонила Воронова. Гуру вокалисток сообщила, что у неё есть свободное время, и предложила встретиться с Натальей вечером.

– Какая тебе разница? – спокойно сказала она онемевшей от волнения Наталье. – Что ты сейчас придёшь ко мне, что через месяц… Это не имеет значения, ты же знаешь.

Они встретились в кабинете Вороновой. У Натальи сорвалось и полетело в ноги сердце, когда она увидела Ирину Николаевну – немного постаревшую, но по-прежнему подтянутую и собранную, её знаменитый инструмент – старинное фортепиано, которое Вороновой привезли много лет назад из Германии. Только сейчас Наталье стало отчётливо ясно, с какой нелепой просьбой она обратилась: с тех пор, когда она могла петь, прошло тринадцать лет…

– Вы знаете, я… – начала Наталья после приветствия. Но Воронова не дала ей договорить, пригласила жестом к фортепиано.

– Распеваемся, – скомандовала она.

Наталья прошла и встала рядом. Закашлялась. Ужас сжал горло, как будто она всё ещё была студенткой, да к тому же не выучившей урок.

– Распеваемся как следует! – повторила Воронова. Её пальцы привычно побежали по клавишам, и, не дожидаясь Наталью, Ирина Николаевна, не открывая рта, запела-загудела хрестоматийную распевку. Наталья спохватилась, подстроилась, чувствуя, как першит в горле, как срывается дыхание. Воронова повела подбородком, но не остановилась…

Наталья послушно следовала за наставницей: с закрытым ртом, потом бельканто, глиссандо, вьени-вьини-вьяни, стаккато… Она сознавала, что сейчас всё решится… Все, кто учился – или хотел учиться – у Вороновой, знали её методику: разогреть связки вокалиста, чтобы потом задать ему свой знаменитый тест, который как на ладони покажет настоящие и будущие возможности испытуемого. Ирина Николаевна была не просто одарённым педагогом – она была педагогом с безупречным ухом и чутьём. За двадцать лет работы в институте она ещё ни разу не ошиблась в определении вокального потенциала. Именно она много лет назад сказала Наталье, что будущее академической певицы для неё закрыто, и даже не попыталась отговорить лучшую студентку курса бросать институт.

Тест прозвучал. Наталья спела. Воронова убрала руки с клавиатуры и закрыла крышку инструмента. Она молчала, задумчиво глядя в окно.

– Ирина Николаевна, не молчите, – не выдержала Наталья.

– Ты сможешь восстановить голос до приличного уровня. Занятий пять-шесть, чтобы ты вспомнила и поняла направление… – ровным голосом сказала Воронова. – Если решишь, я буду заниматься с тобой.

– Значит, оперу я петь не смогу? – напряжённо спросила Наталья.

– Я сказала тебе это много лет назад.

– Но, быть может, если заниматься… – начала Наталья.

– Нет, – отрезала Воронова. – Нет, и не дразни себя. Не мани несбыточными надеждами. Я предлагаю тебе реальный вариант. Он неплохой. Ты сможешь петь на достойном уровне. С твоим тембром это будет даже очень интересное пение… Да! Ты можешь попробовать состояться как эстрадная певица. Это у тебя получится.

– Но мне не надо так! – почти крикнула Наталья.

– Не надо – значит, давай прощаться. Других предложений у меня нет. – Ох, не зря о Вороновой говорили как об одном из самых суровых наставников вуза!

Лицо горело. Пол под ногами покачивался. Наталья словно со стороны услышала свой голос:

– Спасибо вам, Ирина Николаевна. Я пойду.

– Передумаешь – звони, – подытожила Воронова.

Наталья не помнила, как вышла из института. У неё ослабели ноги, в груди было пусто, словно Воронова лишила её не только надежды, но и внутренних органов. Ей никогда не петь со сцены филармонии. Никаких софитов. Никаких оваций. Никакого будущего как у певицы оперетты у неё нет. Всё, всё напрасно! И никакой профессии за плечами… Администратор салона красоты – вот её удел на много лет вперёд…

Она присела на подвернувшуюся скамейку. Телефон зазвонил, и она не глядя поднесла его к уху.

– Чем занята самая красивая женщина в этом городе? – Голос Влада слышался, словно с другой планеты.

Наталья молчала.

– Что-то случилось? – забеспокоился Влад.

Наталья заплакала.

– Где ты? – надрывался в трубке Влад. – Где? Скажи, я приеду!

Она огляделась. Это был городской парк. Не так уж далеко она ушла от института…

Влад приехал с букетом ярко-красных роз. Наталья уже перестала плакать, но, увидев цветы, снова залилась слезами. Такие букеты ей должны были дарить поклонники, но не будут, не будут! Ей никогда не создать своей собственной яркой жизни… Она несостоятельна. Она – безнадёжный банкрот.

Влад привёз её на дачу. По дороге она рассказала ему о встрече с Вороновой.

– Моя жизнь кончена, – шмыгая носом, говорила Наталья. – Я никуда не гожусь… Это крах, понимаешь? Крах всех моих надежд… – Она снова заплакала.

Они въехали во двор. Влад выключил зажигание, открыл дверь и подхватил Наталью на руки. И, пока он вносил её в дом, она, уткнувшись в его плечо, всё плакала, и когда он раздевал её, почти бесчувственную, и дальше, почти до того последнего момента, когда её тело выгнулось и Наталья застонала глухим прерывистым стоном. В её распахнутых глазах отразилось лицо Влада с расширенными зрачками, его почти звериная улыбка, судорога, прошедшая по лицу, его голые плечи…

Когда они раскатились по разные стороны дивана, его рука нашла её руку и сжала в своей. Наталью пронзило дежавю: вот так же они с Иваном, распавшись после целого на половинки, сжимали ладони…

Она очнулась.

– Я сварю кофе. – Влад быстро встал и, вытянув откуда-то халат, ушёл на кухню.

Наталья лежала, раскинувшись на кровати, и смотрела в потолок. Как после тяжёлой болезни, в голове не было ни одной мысли.

Влад вернулся с подносом, на котором стояли две чашки и тарелочка с бутербродами. От чашек шёл пар. Он поставил поднос на пуф, подоткнул Наталье под спину подушки, накинул покрывало. Угощайся, моя королева.

– Ты прекрасна, – сказал он, когда она взяла чашку. – Ты прекрасна. Ты рождена для поклонения. Ты не будешь работать где попало.

Наталья подняла несчастный, вопросительный взгляд.

– Подумай здраво, – продолжал Влад. – Ты жива. Ты живёшь. А пока человек жив, он не имеет права сдаваться. Эта женщина сказала, что ты можешь состояться как эстрадная певица. По-моему, это гораздо веселее, чем петь кучке любителей в академической филармонии. А если ты думаешь, что эстрадное пение – это несерьёзно, то вспомни, какая аудитория слушает эстраду и какая – оперу. Эстрадным певцам дают звание народных артистов, это разве не признание?

– Это не тот уровень, – безжизненным голосом произнесла Наталья.

– Это снобизм, – решительно заявил Влад. – Сама посуди: биться головой о стену потому, что ты не можешь петь арии, как минимум непродуктивно. А вот направить свои силы на то, чтобы стать профессионалом на эстраде, – это то, что тебе и по силам, и, возможно, заменит неосуществимое… У меня, кстати, приятель есть, у него свой ресторан. Вот там можно было бы начать.

– Петь в ресторане?! – воскликнула Наталья. Кофе выплеснулся из чашки и залил покрывало, но она не заметила. – Ты хочешь, чтобы я пела в ресторане?!

– Вертинский пел именно в ресторанах, – сухо сказал Влад. – А кто скажет, что Вертинский – это общее место?

Он встал, пошуршал на полке, защёлкал мышкой, и Наталья услышала манерный, картавящий, с прононсом голос:

– У меня завелись ангелята, завелись среди белого дня, всё, над чем я смеялся когда-то, всё теперь восхищает меня…

Они молчали. А вокруг лилось:

– Доченьки, доченьки, доченьки мои! Где ж вы, мои ноченьки, где вы, соловьи?..

Когда песня закончилась, Наталья сказала:

– Вертинский был автором своих песен. Он самобытен.

– А ты пой романсы. Пой Вертинского, Окуджаву, Галича… Пой старинные романсы. Подбери такой репертуар, в котором ты будешь чувствовать себя уверенно, будешь выглядеть благородно и изысканно… Ты сможешь, у тебя получится… И про тебя будут говорить, про тебя будут писать, на тебя будут ходить и носить тебе охапки цветов… Ты тоже будешь самобытна!

Всё поправимо, пока ты жива! – Влад откинул одеяло и погладил Наталью по плечу. Она скосила глаза на его руку – длинная ладонь, ровные пальцы с овальными ногтями. Человек, который пытается ей помочь, который хочет показать ей другой путь…

Неожиданно для себя Наталья прижалась щекой к этой ласковой руке.

* * *

Весь июль Наталья занималась с Вороновой. Не только в институте: она работала дома, как ей казалось, – круглосуточно. Жёсткий график занятий, строгость наставницы и её собственное горячее желание принесли свои плоды: голос окреп, налился силой. Как и предсказывала Воронова, оперные произведения остались для неё недоступными. Зато Наталья обнаружила, что эстрадные и авторские песни в её исполнении звучат ярко, выразительно, более того – что ей по душе работать над ними. Она делала серьёзные успехи, и больше, чем даже самоощущение, её убеждало в этом поведение Ирины Николаевны: с каждым уроком её наставница становилась всё более доброжелательной, несколько раз Наталья даже ловила на себе её удивлённый, обрадованный взгляд. Она была благодарна Вороновой. Не только голос – с каждым днём Наталья чувствовала, как расправляется внутри себя, как прибывает в ней личная сила. И эта перемена была настолько значительной, что Наталья думала: «Мне стоило бы заниматься только ради этого. Даже если б с голосом было всё совсем плохо…»

– Мы сделали максимум, и это впечатляющий максимум, – с удовлетворением заметила Воронова. Только что она объявила, что занималась с Натальей в последний раз. Наталья, уверенная, что за этим последует подведение итогов обучения, с замиранием сердца ждала от неё финальных слов.

– Ты нашла свою манеру исполнения, – пояснила преподавательница.

Наталья напряжённо ждала продолжения.

– У тебя появился уровень, – объявила Ирина Николаевна. – Ты спокойно можешь петь эстраду, и это будет выглядеть достойно.

Наталья, подавленная признанием, молчала. Воронова по-своему истолковала её молчание.

– Наташа… – она взяла Наталью за подбородок и заглянула в её глаза. – Если ты вздумаешь петь… где угодно, мне будет не стыдно сказать, что ты – моя ученица. Поняла меня?

– Спасибо, Ирина Николаевна, – только и смогла прошептать Наталья.

Она плакала.

* * *

…А ещё через несколько дней Влад повёл её знакомиться с управляющим рестораном «Старый город».

Ресторан находился в центре города, в боковой улице. Наталья не раз проходила мимо огромной неоновой вывески, но внутри не бывала. Они пришли утром, когда посетителей ещё не было. Поднялись по мраморной лестнице на третий этаж в большой светлый зал с огромными окнами с панорамой на центральную часть города. Крахмальные скатерти, многоярусные гардины, быстроглазые официанты в смокингах и жилетах; Наталья так нервничала, что с трудом соображала, куда идёт.

Управляющий, высокий седой мужчина с умным еврейским лицом, ждал их за столиком у сцены – небольшого возвышения, на котором стоял белый рояль и стойка с микрофоном. Увидев Наталью, он встал и поздоровался.

– Не волнуйся, – шепнул Влад.

– Добрый день. Наталья, знакомься, это – Иван Израилевич Шемет. Иван, это – Наталья, певица.

Наталья ждала, что её попросят спеть, но Шемет сказал:

– Я вижу, вас не очень-то прельщает возможность выступать на этой сцене, – и улыбнулся одними губами.

– Я мечтала о карьере певицы оперетты, – признала Наталья.

– Чем эта сцена хуже? – Управляющий поднял брови. – У нас собирается весьма приличная публика. Здесь устраивают творческие встречи, у нас останавливаются кинематографисты и писатели, музыканты и политики, здесь проходят бизнес-тренинги и мастер-классы…

Наталья недоверчиво оглядела зал.

– Вот что, Наталья… простите, как вас по отчеству?

– Сергеевна.

– Вот что, Наталья Сергеевна… Приходите к нам сегодня вечером. Посидите, посмотрите. Проникнитесь, так сказать, духом заведения.

– Какой репертуар у вас исполняется?

– Когда идут тематические вечеринки, то самый разный. – Шемет улыбнулся углами губ. Его глаза изучали Наталью. – Но тематические вечеринки обычно уже имеют в сценарии своих исполнителей. Нам нужна особенная исполнительница… Благородная исполнительница. Душа заведения. Леди.

– Кто же исполняет эту роль сейчас?

– То одна, то другая вокалистка. Но пока никто не попал в точку. Транзит. И это есть наше большое огорчение. Нет, к сожалению, у наших дам чуйки на атмосфэру.

– Но что же они всё-таки исполняют? – настаивала Наталья.

– Видите ли… мы оставляем за исполнителями право самим подбирать репертуар. И даже, если их просят спеть из зала, они могут петь – если захотят, а могут не петь – если не захотят. Мы не настаиваем на том, чтобы певицы угождали публике. Нам хотелось бы образ… притягательный…

Наталья продолжала смотреть на управляющего.

– Приходите, – повторил он.

Поднялся:

– Сожалею, меня ждут дела. Я оставлю вам столик.

Наклонил голову, улыбнулся глазами и зашагал в сторону выхода.

– Вот видишь, – сказал Влад. – Всё очень достойно. Мы придём сюда вечером?

– Придём, – вздохнула Наталья.

Весь день она крутила в голове слова управляющего. Влад уехал на съёмки, Наталья вернулась домой и принялась выбирать наряд для вечера. Она перетрясла шкаф и осталась недовольна. Одно платье казалось слишком простым, другое – слишком претенциозным. Вконец раздражённая, она остановилась на белом брючном костюме, одинаково подходящем и для повседневной одежды, и для выхода в свет.

Время до вечера тянулось томительно долго. Когда наконец Влад позвонил, чтобы она выходила, Наталья мигом слетела во двор.

Он ждал её на соседней улице.

– Ты не мог ближе подъехать? – упрекнула запыхавшаяся Наталья.

– А что, мы уже не прячемся? – с улыбкой спросил Влад.

За своими тревогами и хлопотами она совсем забыла про Ивана. Они мало виделись, и даже когда муж мелькал тенью перед её глазами, ей казалось – это временно, ещё немного – и её не будет в этой квартире… Иногда, особенно по вечерам, она вспоминала картины прошлых счастливых лет. Но тело, влюблённое в другого мужчину, равнодушно отодвигало их. Теперь, когда между Ильиными встала стена непонимания и обид, больше всего на свете Наталье хотелось самостоятельности, и не только внешней – ей хотелось свободы: думать, чувствовать и поступать без оглядки на своё прошлое.

– Мы не прячемся, – отрезала Наталья. – Мы просто не наглеем.

Влад усмехнулся:

– Ты потрясающе выглядишь. Ну, поедем смотреть место твоего будущего триумфа?

Наталья в ответ передёрнула плечами.

Ресторан встретил их блеском огней. Влад остановился за поворотом, на маленькой улочке.

– Почему ты не подъехал к ресторану? – удивилась Наталья.

– Сейчас увидишь. – Он улыбнулся. – Для тебя много будет удивительного…

Наталья с замирающим сердцем вошла в ворота. Парковка была сплошь уставлена машинами, сбоку от ресторана, в месте для курения толпились мужчины. Все были в костюмах.

Они поднялись по лестнице. На входе в зал их встретил метрдотель. Он поклонился Наталье и негромко сказал:

– Для вас оставлен столик номер пять, у сцены…

– Спасибо, – поблагодарила Наталья. Она напрягалась изо всех сил, чтобы скрыть подступающее волнение.

Зал был полон людей. Наталья ахнула: мужчины в смокингах, с напомаженными волосами, женщины в бальных платьях девятнадцатого века, с высокими причёсками, в перчатках, с веерами…

Столики были сдвинуты к стене, пары кружились в центре зала под салонную музыку.

– Что это?! – Наталья стиснула руку Влада.

Он беззвучно рассмеялся:

– Не пугайся. Сегодня вечер исторического костюма. Такие вечера проводятся здесь раз в три месяца… Салон Анны Павловны Шерер.

Они вошли в зал. Влада здесь знали, он раскланивался направо и налево, улыбался и всем говорил:

– Приветствую… приветствую…

К ним подошёл высокий седой мужчина в белом костюме. На шее красовался галстук-бабочка красного цвета. Наталья не вдруг узнала управляющего.

– Приветствую вас. – Шемет церемонно поклонился. – Я рад, что вы пришли…

– Но что здесь будет?

– Немного танцев, будет звучать фортепианная музыка, будут читать стихи… Петь сегодня не будут.

– Вы будете танцевать со мной? – наклонившись к её уху, сказал Влад.

– Я не умею, – тихо ответила она. – Что здесь танцуют?

– Полонез, мазурку, вальс… Но вальс-то вы, наверное, танцуете?..

Наталья покачала головой. Откуда ей было уметь танцевать вальс?

– В таком случае, мне придётся тебя оставить. Я фотографирую это безобразие.

Влад отвёл её за столик, в центре которого стояла табличка с цифрой «5». Тут же стояло шампанское, фужеры, лежали в большой вазе фрукты. Он налил ей шампанского и ушёл. Наталья села на стул и принялась наблюдать.

Она никого не знала из этих людей и первый раз слышала про вечера исторического костюма, и ей было удивительно и немного дико наблюдать за танцующими странные танцы людьми, разглядывать их одежду, точь-в-точь такую, как она видела в исторических фильмах; причёски дам с локонами и искусственными цветами. Вскоре прибежал маленький человечек во фраке, как она поняла, учитель танцев. Он быстро разбил гостей на шеренги и начал показывать движения. Потом она увидела Влада. Он возникал в разных концах зала, там и тут мелькала его фотовспышка, и дамы наперебой позировали ему.

После танцев заиграла спокойная музыка, и все расселись за столики. К микрофону подошёл конферансье и объявил выступление известного пианиста. Наталья не знала его, но звания, которые перечислил ведущий, не оставляли сомнений, что за инструментом мастер. Высокий мужчина с суровым лицом появился из глубины сцены. Он поклонился и сел за инструмент. Секунда – и в зал полились каскады звуков. Наталья узнала: это была каватина Фигаро из одноимённой оперы, первая часть. Играл пианист великолепно.

После музыканта читали стихи. Чтецы выходили из зала: женщина в розовом, с открытыми плечами платье и молодой мужчина с лицом ярким и свежим. Читали хорошо, и Наталья сидела, очарованная: стихи Ахматовой и Гумилёва – нет, это было что-то удивительное!

Зал аплодировал.

Потом опять танцевали, слушали музыку и снова танцевали.

Наталья не заметила, как пролетело время. Влад появился и тронул её за плечо.

– Пойдём пораньше… Потом будет не выехать…

Он отвёз её домой. Всю дорогу оглушённая впечатлениями Наталья молчала. Ей не хотелось домой, ей хотелось поехать к Владу, в его уютный домик на краю деревни. Поговорить об удивительном вечере, выпить испанского вина в чудной беседке, поваляться в кровати… Но он не предлагал поехать к нему; молча крутил баранку.

Перед тем как выйти, она спросила:

– Я хотела бы всегда ночевать у тебя, но ты не предлагаешь. Почему?

– Потому что я много работаю, моя богиня, – ответил Влад. – Мне лучше быть одному… Но вот, например, завтра мы можем снова сходить в ресторан, а после провести прекрасную ночь. Ты согласна?

Согласна ли она? Быть рядом с ним – это лучшее, что она могла теперь себе представить!

– Тогда до завтра… будущая звезда.

На следующий день они снова были в «Старом городе». Наталья поймала себя на том, что тщательнее выбирает наряд. Продуманная причёска, макияж – как же она любила эти сборы!.. Что ж, может быть… если присмотреться… можно попробовать… только попробовать!..

Зал снова был полным, но на этот раз это был обычный вечер в заведении. В приглушённом свете сновали туда-сюда официанты с подносами, похожие на движущихся манекенов, настолько безупречно они выглядели. С лица бармена за освещённой стойкой не сходила улыбка. Швейцар на входе в зал, белоснежные скатерти, портьеры, зеркала и вид из огромных окон – всё здесь нравилось Наталье. Она услышала живую музыку и оглянулась. За фортепиано сидел музыкант – не тот, что вчера, другой. Он играл, чуть наклонившись к инструменту.

Они сели и заказали ужин.

На сцене появился конферансье.

– Господа, встречайте Анну!

На сцене появилась женщина в золотистом платье. Улыбнувшись публике, она поправила микрофон и запела под аккомпанемент пианиста. Наталья подалась вперёд.

Голос у певицы был простой, хотя и сильный. Она пела, рассеянно вглядываясь в зал и слегка улыбаясь, песню, к которой не шла улыбка, пела точно, хорошо, но люди за столами не слушали её. Дело было не в том, что в зале ели и пили, но в том, что пению Анны действительно чего-то не хватало. Её легко было представить в кругу близких, на сцене в Доме культуры, но не певицей в фешенебельном заведении. Управляющий был прав: Анна не слышала атмосферы ресторана.

Влад словно угадал её мысли. Наклонившись, он шепнул:

– Ты понимаешь, что тут не так?

– Кажется, да, – одними губами ответила Наталья.

Певица спела несколько песен и ушла. Хлопали ей вяло.

Вечер продолжался под фортепианную музыку.

Наталья собралась уже уходить, как вдруг в зале появился Шемет. Он нашёл их глазами, быстро поднялся на сцену. Увидев его, пианист перестал играть. Шемет поблагодарил его кивком и взял микрофон.

– Дамы и господа! – прозвучал его властный голос. – Сегодня здесь, в зале, находится удивительная певица Наталья Ильина. В качестве исключения я прошу вас, Наталья Сергеевна, подняться на сцену и подарить нам песню в вашем исполнении. Господа! Поддержите меня!

Люди оживились. Со всех сторон раздалось:

– Просим! Просим! – И аплодисменты.

А управляющий уже шёл к ней, протягивал руки. Кровь бросилась Наталье в лицо, слёзы подступили к глазам, и сердце заколотилось в горле. Она встала, намереваясь убежать, но Шемет уже подошёл:

– Не отказывайте! Ну что вам стоит? Скажете аккомпаниатору, какое сопровождение вам нужно, и он всё сделает. Пожалуйста!

– Зачем вы? Зачем?.. – лепетала Наталья. – Нет, я не могу!

– Прошу вас, – он твёрдо взял её за руку.

На неё смотрел весь зал. Её ждали. С бьющимся сердцем Наталья поднялась на невысокую сцену. Что петь? Что спеть такого, что подойдёт здешней публике и будет уместно?

Наклонившись к музыканту, она шепнула:

– Здравствуйте… Вы сможете сыграть «Люблю тебя сейчас»? Стихи Бродского… её ещё поёт Полина Агуреева…

У неё почти не было надежды… Но музыкант кивнул!

И вот уже зазвучали первые – пронзительные – аккорды.

– Люблю тебя сейчас, не тайно – напоказ. Не «после» и не «до» в лучах твоих сгораю… Навзрыд или смеясь, но я люблю сейчас, а в прошлом – не хочу, а в будущем – не знаю.

Наталья от волнения закрыла глаза. Но голос не дрожал, звучал искренно, интимно. Плыл, выпевал, выводил послушно фразы. Не совсем песня – мелодичный речитатив с песенной интонацией, Наталья не знала, понравится ли публике её выбор.

Зал молчал. Её ухо не улавливало ни звука, ни малейшего шороха.

– В прошедшем «я любил» – печальнее могил, все нежное во мне бескрылит и стреножит, хотя поэт поэтов говорил: «Я вас любил, любовь еще, быть может…»

Она осмелилась наконец взглянуть в зал. Все лица были повёрнуты в её сторону. Десятки глаз смотрели на неё. Никто не ел. Ни у кого не было в руках бокала или чашки. Официанты стояли у стен. Бармен подпёр рукой щёку, облокотился на стойку.

– Так говорят о брошенном, отцветшем, и в этом жалость есть и снисходительность, как к свергнутому с трона королю. Есть в этом сожаленье об ушедшем стремленье, где утеряна стремительность, и как бы недоверье к «я люблю»…

Внутри нарастало ощущение победы. Кураж. Её слушали… Её слушали!!!

– Люблю тебя теперь… Без обещаний: «Верь!» Мой век стоит сейчас – я вен не перережу! Во время – в продолжении «теперь» – я прошлым не дышу и будущим не грежу. Приду и вброд и вплавь к тебе – хоть обезглавь! С цепями на ногах и с гирями по пуду. Ты только по ошибке не заставь, чтоб после «я люблю» добавил я и «буду».

Она не искала глазами Влада, не думала о муже. Жизнь, судьба – вот к кому обращалась её истосковавшаяся, изголодавшаяся по вниманию публики душа. Голос звучал проникновенно, страстно.

– Ах, разность в языках! Не положенье – крах! Но выход мы вдвоем поищем и обрящем. Люблю тебя и в сложных временах – и в будущем, и в прошлом, настоящем!

Она замолчала и перевела дыхание. Взглянула – и зал зааплодировал.

Шемет, успевший сесть, встал, громко хлопая. За ним стали подниматься остальные мужчины. Стояли и аплодировали – ей!

– Браво! Браво!

Управляющий выхватил откуда-то букет и понёсся к сцене. «Откуда он взял цветы?» – мелькнуло у Натальи. В следующий момент она приняла колкие розы, управляющий шустро наклонился и поцеловал ей руку. У Натальи голова пошла кругом.

– Ещё! – закричал кто-то из зала. И тут же понеслось:

– Спойте ещё! Любую! Что хотите!

– Спойте, Наталья, – шепнул ей Шемет. – Я оплачу ваш бенефис…

– Спойте! Спойте! Просим! – неслось со всех сторон.

Аккомпаниатор, полуобернувшись от рояля, ждал, что она попросит его сыграть. А на неё накатила давно забытая волна горячего, всепоглощающего счастья.

– Хорошо!

– «Целую ночь соловей нам насвистывал…» – Наталья посмотрела вопросительно на человека за роялем. Тот одобрительно кивнул, пробежался пальцами по клавишам…

– Целую ночь соловей нам насвистывал… город молчал, и молчали дома, белой акации гроздья душистые ночь напролёт нас сводили с ума, – повела мелодию Наталья.

Зрители тихонько, стараясь не шуметь, отодвигали стулья, усаживались.

И наступила тишина.

– Сад весь умыт был весенними ливнями, в темных оврагах стояла вода. Боже, какими мы были наивными, как же мы молоды были тогда, – широким, просторным голосом выводила Наталья.

Она пела. Она пела! Её пение было нужно, его хотели, ей внимали, её слушали. И, как в первый раз, когда она закончила, зал взорвался аплодисментами. Наталья поклонилась. У неё запершило в горле, и она едва стояла на ногах.

– Дорогие гости, Наталья подарила нам поистине волшебные минуты, – звучно заговорил в микрофон управляющий. – Но мы не можем её больше задерживать. С нами была удивительная певица Наталья Ильина! Спасибо, Наталья!

– Спасибо! Спасибо! – неслось со всех сторон.

Влад догнал Наталью на выходе из ресторана. Он накинул ей на плечи шарф, забытый на стуле.

– Что это за манера – представлять, как цыганскую звезду? – слабым голосом спросила Наталья.

– Это для того, чтобы тебя запомнили, – пояснил Влад. – Поздравляю! Поздравляю! Неслыханный успех! Шемет доволен. Он просил позвонить завтра.

Влад взял из её рук букет.

В машине она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Она пела… подумать только, она пела романсы, и больше ста человек стоя слушали, как она поёт! Кричали «Браво!», хлопали, просили ещё…

– Я пьяная, – не открывая глаз, сказала Наталья.

– Ещё нет. – По голосу она поняла, что Влад улыбается. – Но у меня есть бутылка отличного вина и ужин… ты любишь роллы? Мы поужинаем и займёмся триумфальным сексом…

– Обожаю…

Они ели роллы и пили испанское вино из запасов Влада.

– Боже, как хорошо! – то и дело восклицала Наталья. – Спасибо, Господи! Как хорошо!

Его глаза напротив, его улыбка, объятия, его близость после такого вечера – Наталье казалось, что она ещё никогда не испытывала такого полного, всепоглощающего счастья. Эта ночь стала её триумфом, её победой, и Наталья торжествовала, ликовала каждой клеточкой своего существа.

– Что с тобой? – спросил Влад, когда они, жаркие, измученные, раскатились по сторонам кровати.

– А что со мной? – Наталья и не хотела, а губы сами собой складывались в улыбку. Его глухой, чуть хрипловатый голос в темноте, после всего – какое же это чудо, какое блаженство!

– Ты сегодня как тигрица. – Влад сонно рассмеялся. – Вот видишь, как влияет на тебя ресторанное пение…

«Это не ресторанное пение, – мысленно возразила Наталья. – Это – новая я».

Но сказала другое:

– Спасибо тебе. Если б ты не настоял на ресторане, я не узнала бы такого счастья…

Но Влад уже спал. Одной рукой он обхватил подушку, другой обнимал Наталью. Лицо во сне у него было милое, нежное. Наталья смотрела на его лицо и снова и снова вспоминала аплодирующий зал. Счастье не помещалось в ней, и она заплакала лёгкими, радостными слезами.


14

На следующий день Наталья поехала к управляющему.

Шемет встретил её в своём кабинете. Когда она вошла, он встал из-за стола и пошёл ей навстречу.

– Добрый день, я рад вас видеть. Присаживайтесь.

Она села, и он без предисловий назвал сумму оклада. Здесь, в кабинете, с Ивана Израилевича слетел лоск ресторанного зала. Наталье одного взгляда хватило, чтобы понять, что перед ней деловой человек, способный отказаться от её услуг, если они не сойдутся в цене. Перевоплощение светского льва в расчётливого управленца показалось ей столь необычным, что Наталья замешкалась и даже не сразу сообразила, устраивает её предложение или нет.

А Шемет продолжал:

– Но это не всё. Дополнительно к этому вы будете получать процент от чистой выручки… скажем, полтора процента. Если учесть, что в среднем наш маржинальный доход около ста тысяч в сутки, то это полторы тысячи…

Наконец-то она свела расчёты: она будет зарабатывать столько же, сколько её муж… даже больше… тем, что она любит делать больше всего на свете…

Управляющий по-своему истолковал её молчание:

– Наталья, это в сутки. Таких суток в неделе семь. Петь каждый день вы не обязаны, это невозможно. Но раза три в неделю, выходные и пятница или среда, вам надо будет работать. Три дня в неделю – это объём, под который рассчитаны эти выплаты. Кроме того, у вас будет право на бесплатное посещение ресторана.

Он замолчал. Держал паузу. Наталья подняла глаза и увидела, что Шемет улыбается своей странной улыбкой – улыбкой уголками губ; должно быть, за время работы в ресторане такая улыбка стала его привычкой.

Она ответила величественно, как королева:

– Спасибо, Иван Израилевич. Я согласна на ваши условия.

* * *

…И полетели дни!

Наталья подписала договор с рестораном «Старый город». В договоре были прописаны условия вознаграждения и, собственно, деятельность, которой ей предстояло заниматься, – «исполнитель вокальных произведений».

Она тщательно продумала репертуар. Основу его составили романсы, которых, как оказалось, она знала немало. Целыми днями Наталья изучала манеры исполнителей романсов и репетировала. Она благословляла Интернет: если бы неиссякаемой электронной библиотеки не было, ей пришлось бы туго.

Из салона красоты Наталья уволилась. Её спрашивали:

– Куда ты уходишь? – И она отвечала с улыбкой, что уходит петь в ресторан «Старый город». На бывшей работе ахали, смотрели с удивлением и даже завистью, и это было приятно.

Иван по-прежнему мало бывал дома. По обрывкам телефонных разговоров, когда они всё-таки встречались, она понимала, что он по-прежнему занят решением проблем на работе и что, как она вскоре догадалась, у него есть женщина. «Крис, – думала Наталья, – ты добилась своего… Ты получила моего мужа». Наталья не испытывала горечи, напротив, такое положение дел её даже устраивало: увлечение Ивана оттягивало разговор о разводе. Умом Наталья понимала, что развод нужен, даже необходим; её коробило от двусмысленности положения, в котором они оба находились. Но начать разговор первой она не решалась.

* * *

…Любовник, помощник, поклонник и вдохновитель – целый мир в одном человеке!

В эти дни Наталья чувствовала небывалый прилив сил. Целыми днями она разучивала романсы, с нетерпением дожидаясь вечера, когда сможет исполнить их Владу. Её любимый был щедр на похвалу. Прослушивания неизменно заканчивались постелью, а потом они ужинали в каком-нибудь ресторане.

– Мы едим бог знает где, – шутил Влад. – В то время как тебе полагаются бесплатные ужины в самом респектабельном заведении города!

Но Наталья не хотела в «Старый город». Она боялась, что управляющий вновь попросит её спеть, в то время как она ещё не чувствовала в себе готовности выйти к публике.

К её чувству к Владу прибавилась признательность: что было бы с ней, если б он не уговорил её встретиться с управляющим? Где бы она была сейчас? Какое будущее ждало бы её? Представить страшно!

Думая об этом, Наталья нет-нет да и шептала быстрой скороговоркой слова благодарности провидению, подарившему встречу с Владом. Умный и ироничный, заботливый, талантливый и деятельный – он был именно таким, какой ей был нужен, о каком она, не понимая этого, тосковала в часы, когда думала о вокальной карьере. И главным в нём было то, чего, как она поняла по внезапному озарению, не хватало Ивану: радостная легкость натуры.

В один из дней, когда она сравнивала Влада с Иваном (в пользу первого, конечно!), ей пришла в голову мысль, что её брак развалился из-за того, что она сразу не рассказала будущему тогда ещё мужу о своей юношеской травме и её последствиях. Она не смогла сказать правду сразу и не нашла в себе сил признаться, за все десять лет их брака – от этого и возникло первое, изначальное непонимание.

Решив не повторять этой ошибки в новых отношениях, Наталья выбрала момент и прямо сказала Владу о том, что, возможно, у неё никогда не будет детей. Она ждала, что он спросит, почему она так считает, – и вот тогда прозвучит её исповедь… Как легко станет, когда она избавится от камня на душе! Конечно, могло случиться и иначе: Влад мог разочароваться в ней… она перестала бы в его глазах быть полноценной женщиной… он мог охладеть к ней… разлюбить… Что ж, лучше сразу всё выяснить, чем любить – и бояться потерять всё из-за не произнесённых вовремя слов.

Наталья боялась этого разговора. Потому он стал для неё своего рода подвигом, актом безграничного доверия; когда она произносила те самые слова, её голос дрожал.

Но разговор повернул совсем в другое русло.

– Отлично! – сказал в ответ на её признания Влад. Посмотрел на её взволнованное лицо и осёкся: – Что, разве нет?..

– Я говорила тебе уже, – дрожащим голосом сказала Наталья. – Я хочу детей. Я очень хочу детей! Мой брак был несчастливым именно потому, что в нём не было детей!

В эти минуты у неё напрочь вылетели из головы все опасения и сама цель разговора. И она искренне верила в то, что до встречи с Владом была несчастна.

– Мне очень жаль… – не спуская с неё глаз, проговорил Влад. – Но… Наташа, я не хочу детей!

– Ты меня не любишь?

– Да при чём тут: «Не любишь»?! – повысил голос Влад. Но осёкся; обнял её, прижал к себе. – При чём тут: «Не любишь»? Я люблю тебя! Но ты и дети – это ведь не одно и то же! Да ведь ты говоришь, что не можешь иметь детей! – воскликнул он через минуту. – О чём тогда весь этот сыр-бор?! Мы с тобой – идеальная пара!..

Наталья молчала; её неприятно царапали слова Влада, раздражение, звучащее в его голосе. «Или он не понимает, о чём говорит, или он таким образом поддерживает меня» – так она думала, пока Влад расхаживал перед ней по комнате. Она не верила, она просто не могла поверить его словам.

– На мой взгляд, хотеть детей противоестественно, – говорил он. – Это животный инстинкт – продолжать род, это обуза! Быть связанным по рукам и ногам всю жизнь, неужели ты не понимаешь? Я не хочу ни детей, ни семьи в общепринятом смысле… Мы с тобой оба творческие люди, зачем нам эти мещанские атрибуты?..

– Это не атрибуты, – возразила Наталья.

Влад остановился посреди комнаты.

– Моя королева, определись, чего ты хочешь. Ты хочешь, чтобы я принял тот факт, что ты не можешь иметь детей? Или ты хочешь, чтобы я был расстроен этим фактом?

«Я хочу, чтобы ты сказал, что мы всё преодолеем и у нас обязательно будут дети», – подумала Наталья. Теперь ей стало ясно, что такого варианта Влад не озвучит.

Было уже довольно поздно, когда Влад предложил посмотреть какую-то комедию. Наталья согласилась и неожиданно уснула на середине. Засыпая под бормотанье телевизора, она думала о том, что, конечно, жестокие слова, которые говорил Влад, – всё это наносное, до поры до времени. Она хотела петь – и вот она поёт. И ребёнок у неё тоже будет. Её долгожданный, выстраданный… он родится, она знает это наверняка. «Главное, – не то думала, не то видела во сне Наталья, – это то, что я всё ему рассказала… никаких недоговорённостей… и он мне свои глупенькие страхи открыл…» В этот момент она была уверена, что они поведали друг другу самое личное.

* * *

Тем временем две недели прошли. Наталья вышла на работу. Первый же вечер показал ей, как прав был в своих расчётах Шемет: её слушали, ей аплодировали и кричали «Браво!». Это был успех, и каждый раз, сходя со сцены, Наталья мысленно посылала слова благодарности Ирине Николаевне Вороновой.

А ещё через пару недель о ней написали в газете. Вечером, приехав с Владом на дачу, Наталья прочитала в «Губернских вестях» (в разделе «Культура») о том, что в ресторане «Старый город» появилась новая певица. «Её творческую манеру характеризует дар проникать в другие эпохи, незаурядные вокальные данные, пластика, лиричность и волнующий эротизм», – писал какой-то критик. Несмотря на то что статья стояла на тематической странице, Наталья не сомневалась, что она заказная и перед выходом в печать вдумчиво читалась милым управляющим ресторана.

Газета вышла в пятницу, а в субботу вечером в большом зале ресторана было не протолкнуться. Все хотели послушать певицу, про которую написали в газете, и цена столиков у эстрады выросла вдвое.

Она перестала бояться ресторанной сцены. Саксофонист, которого где-то нашёл Шемет, превосходно справлялся со своей ролью. Аккомпанемент фортепиано и саксофона творил чудеса.

Так шла неделя за неделей. Купаясь в любви и признании зрителей, Наталья расцвела. Не только самовыражение: суммы, которые поступали на её банковскую карту, вызывали ликование. Она зарабатывает пением! Она смогла это сделать!.. Любовь, творчество, деньги – у неё есть всё, чего она только могла желать! Эйфория, в которой Наталья пребывала, отодвинула на время внутри неё мысли о неминуемом разводе. Единственное, что немного омрачало её триумф, – это то, что после разговора о ребёнке между ней и Владом прошло лёгкое охлаждение. «Временное, так всегда после ссоры бывает», – утешала себя Наталья. Но на душе было неспокойно.

Она говорила:

– Я ждала тебя всю жизнь… Даже когда я была с мужем, я думала о тебе, хотя в тот момент об этом не догадывалась… Я люблю тебя.

– Ты моя любимая модель, – отвечал Влад. – И перед камерой, и в жизни. Богиня моя…

Не удовлетворённая этими словами, она допытывалась:

– Ты по-прежнему любишь меня?

И Влад указывал на её портрет на стене и отвечал с улыбкой:

– Разве не заметно?

Эти слова успокаивали её на время, а потом снова начинало казаться, что что-то не так. «Наверное, я стала мнительной, – уговаривала себя Наталья. – Слишком уж всё хорошо, вот от этого мне и неспокойно».

Два или три раза в неделю она ночевала в Калинках – так называлась деревушка, где жил Влад. Наталья хотела бы жить там постоянно, но Влад уклончиво, но ясно дал понять, что ему это неудобно.

– Я творческий человек, пойми, – говорил Влад. – Одиночество – это залог моего профессионализма. У меня повышенная потребность в одиночестве. Я не зову тебя замуж, потому что это предполагает решение быть вместе и ночью, и днём, в то время как я прекрасно знаю, что не способен на это…

Она вспоминала мужа. Иван, называя себя механиком и технарём, хотел быть с ней постоянно… «Ну когда это было, – отмахивалась Наталья, – и что в итоге? Сам с утра до вечера на работе, я вечно ждала его… одна! Разве помог он мне стать тем, кем я хотела стать? Люблю, люблю – а на деле собственник… и вообще, у него другая женщина…»

Меж тем стремительные перемены не прошли для Натальи даром. У неё кружилась по утрам голова и случались приступы гастрита. В такие минуты она не могла не только петь – стоять, а иногда даже сидеть. Наталья, которой не хотелось омрачать свои дни брожением среди больных людей и разговорами с медиками, оттягивала обследования, сколько могла. Наконец, собралась с духом и отправилась по врачам.

…На второй день обследований она вышла из поликлиники, медленно перешла дорожку и опустилась на скамейку. Достала из сумки и развернула листочек с результатами УЗИ. Пробежала глазами и, откинувшись на спинку, закрыла глаза. В голове крутился романс, который она начала разучивать: «Гори, гори, моя звезда… Звезда любви приветная, ты у меня одна заветная, другой не будет никогда…»

Тёплый ветерок слабо шевелил бумажку в её руке, где размашистым почерком, криво и неразборчиво было написано: «Токсикоз по беременности, срок 4 недели».

* * *

В те самые минуты, когда Наталья сидела на скамейке у поликлиники, её муж разговаривал с ректором. Проект реформирования Русско-немецкого центра, уже почти согласованный, непостижимым образом снова встал на этапе последних утверждений, и никто в министерстве не мог ответить, что это означает. Ректор нервничал. Иван и вовсе не находил себе места.

– А ну как в последнем кабинете зарубили? – задумчиво рассуждал ректор.

– Разве такое может быть? – воскликнул Иван. – Уже всё до запятой согласовали!

– Конечно, может. И за мою жизнь было… не раз. Ещё не такое было. Я, когда работал в администрации, курировал стройку воздушного моста у транспортной развязки на въезде в город… Опасный перекрёсток, железнодорожный переезд, узкое место…

– Но там нет никакого моста! – не удержался Иван.

Ректор укоризненно посмотрел на него.

– Ты думаешь, что я не знаю, что на северо-восточном въезде в город нет моста? – спросил с лёгкой иронией.

– Извините…

– Сейчас там в часы пик столпотворение и аварии каждый второй день. А мы эту ситуацию предвидели тридцать лет назад. Сделали проект моста – над железнодорожной линией, над перекрёстком. Огромных денег стоил. Составили смету, прошли госэкспертизу – тоже чуть не десять миллионов заплатили… Получили одобрения-согласования отовсюду, предусмотрели софинансирование: из областного бюджета и городского. А потом наш губернатор поехал в столицу и там позволил себе нельстиво поговорить с чиновником из администрации президента… Ну и через неделю приходит виза: в выделении средств на строительство воздушного моста из федерального бюджета отказать!

– И вы не отстаивали? – Иван не мог представить себе, что такие деньги – государственные, бюджетные деньги! – могут быть выброшены на ветер. – Вы же уже столько потратили!

Ректор усмехнулся:

– Нам намекнули, что нет смысла делать это… Кого интересовали наши траты?

– Но ведь это… – Иван не мог найти слов, – это… как у бандитов: кинули! Вы без гарантий и не стали бы делать проект и смету! Вам надо было не слушать намёки. Ехать, доказывать!

Ректор усмехнулся:

– Иван… У нас ещё десяток проектов лежал на последней подписи. Не стой под стрелой, понимаешь? Наш проект, должно быть, до сих пор пылится где-нибудь в архиве…

Ректор надавил на кнопку коммутатора:

– Катюша, налей-ка кофейку нам с Иваном Николаевичем…

– Значит, вы считаете, что реформирование могут зарубить? – прямо спросил Иван.

– Эх, Ваня, – вздохнул ректор, – что тогда, что сейчас – всё зависит от таких иногда случайностей! Бывает, всё складывается сладко-гладко, а потом вдруг возьмёт да и появится какая-нибудь закавыка…

Они засиделись до позднего вечера. Середина лета, в учебных классах и мастерских Центра надо было начинать ремонтные работы, а они не знали, как это делать, чтобы не усложнить и без того непростую реконструкцию заведения, в случае если предложенная Иваном реформа будет одобрена. Сдвигать ремонтные работы на август означало спешку и аврал. Иван и ректор, склонившись над планом главного корпуса, пытались найти оптимальный вариант ремонта.

Они вышли на улицу, когда зажглись фонари. Центр стоял в стороне от оживлённых улиц, в этот час здесь было безлюдно и тихо. Они постояли ещё немного, вдыхая свежесть остывающего после дневного зноя воздуха. Ехать или не ехать в министерство? Звонить туда или ждать? Могут ли они ускорить решение вопроса? Эти вопросы висели в воздухе, и Иван ждал, когда ректор выскажет своё мнение.

– Ну, до завтра, – наконец сказал ректор.

Иван ждал продолжения. Его старший друг и коллега молчал, думал.

И наконец вынес решение:

– Если не разродятся до конца месяца, будем готовиться к новому учебному году по старым программам. Во всех отношениях: и ремонт, и образование.

Приняв решение и озвучив его подчинённому, ректор с облегчением вздохнул. Трудный день закончился, его тянуло домой, к семье, к столу с тёплым ужином. Иван понял это по его расслабившемуся лицу и молча протянул руку для прощания.

– Дома как, ничего? – тряхнув руку, негромко спросил ректор. После празднования Дня сотрудничества он не задавал Ивану вопросов, хотя, конечно, не забыл инцидента с фотографиями Натальи в телефоне Шалимова. В этот раз в его интонации прозвучал скрытый намёк на события того вечера.

– Потихоньку, – ответил Иван. Он чувствовал, что голос выдаёт его. «У меня проблемы, но я не хочу об этом говорить» – вот что на самом деле говорила его интонация.

Ректор понял. Вздохнул, принимая условность:

– Слава богу!

Кивнул Ивану и пошёл быстрой походкой на другую сторону улицы, где стояла его машина. Иван проводил глазами его удаляющуюся фигуру. Развернулся и медленно побрёл по направлению к остановке.

Ему не хотелось домой. Будь его воля, он просидел бы с ректором всю ночь, обсуждая планы и придумывая стратегию. Работа отвлекала его от тяжёлых мыслей о своей жизни; если б возникла необходимость ночевать в Центре, он бы с радостью согласился. Несмотря на плотный график, в эти дни он отказался от машины, чтобы растянуть время на дорогу и устать.

«Уходит так, будто ничего не случилось. Хотя у него действительно ничего не случилось: решение вопроса от него не зависит, а дома ждёт жена. Налаженный быт, уютный мир – всё, как всегда, как каждый день. А скажи я ему, что моя жена, которую он хорошо знает, завела любовника и не ночует дома, скажи, что сам я занимаюсь в гостинице бог знает чем и что вся моя жизнь в целом летит к чертям собачьим, как бы он отреагировал?» – размышлял Иван. Он ощущал глубокую несправедливость того, что его личная драма ничуть не меняет установленного порядка жизни людей, с которыми он соприкасается ежедневно. Его мир разлетелся на осколки, а сотни соседних миров этого даже не заметили.

«С другой стороны, будь я на его месте… – продолжал думать Иван. – Скорее всего, ведь тоже бы посочувствовал, но не лез с разговорами… Старался побыстрее сбежать домой, в свой благополучный мир… Совсем недавно так оно и было…»

В эти дни, встречаясь с Натальей, он отмечал её радость, возбуждение, сквозившее в каждом движении, мерцавшее на дне её глаз, дрожавшее в улыбке, которую Наталья не в силах была сдерживать, и, не зная про ресторанные дела, связывал это с темой личной жизни. Он догадывался, что Наталья влюблена, и переживал это открытие тяжело, мучительно. Нежность и страсть их ночей, безоглядное доверие, годы надежности и благополучия – куда ушло всё это?.. Чужой, неизвестный мужчина ласкает её, и она стремится к нему, льнёт и радуется, как совсем ещё недавно радовалась ему. Ревность рисовала сцены одна другой красочнее: разнеженная Наталья с сияющими после любви глазами, её руки, обвивающие чужую шею, её короткие смешки и низкий с придыханием голос… Всё это теперь принадлежало не ему, и он ничего не мог с этим поделать!..

Его тянуло к гибкому и жадному телу Крис, но душа осталась с Натальей. Он знал, что так продолжаться долго не может, им всё равно придётся расстаться. Его мутило от мысли, что Наталья изменяет ему, но представить, что её нет в квартире, что её нет в его жизни, – это было ещё хуже. Не в силах принять никакого решения, Иван решил ждать; может быть, время расставит всё по местам…

Он шёл по тротуару, а мимо мчались машины, шли люди, над головой висело ночное небо. Подошёл набитый до отказа автобус, он едва втиснулся на заднюю площадку. Его всю дорогу толкали и пихали и чуть не ударили локтем в лицо. Какой-то здоровяк встал на его туфлю и топтался на ней, пока наконец не вышел через несколько остановок.

Квартира встретила его застоявшимся воздухом, в котором он с порога уловил запах гниения. Он прошёл в кухню, заглянул в ведро для мусора, проверил шкаф и холодильник. Везде было чисто. Иван огляделся. Вещи и предметы глядели на него отчуждённо и обвиняюще, словно он сделал что-то неправильное, по неосторожности или умышленно предал их. Неустроенность и запах подгнившей жизни. Вот куда он вернулся.

В мойке стояла чашка с остатками чая. Он заметил её и остановился. Чашка была Натальина. Значит, Наталья заезжала домой и снова уехала.

Он прошёл в спальню. Постель была слегка смята. Приоткрыта дверца шкафа. Он прошёл в ванную и обнаружил, что полотенце Натальи чуть влажное, капли воды на стенках ванны, лёгкий потёк мыла в раковине. Он представил: Наталья пришла домой, сполоснулась, немного отдохнула. Потом переоделась, выпила чашку чая и снова ушла… Она была возбуждена, невнимательна и, возможно, заторопилась – иначе она бы вымыла чашку…

«Расшифровываю поведение жены, будто тайный агент, – невесело пошутил Иван. – Вот до чего мы дожили!»

Он вернулся в спальню, включил торшер и улёгся на то место, где обычно спала жена. Подушка пахла её духами, и бельё, как ему показалось, едва заметно сохраняло контуры её тела. Закинув руки за голову, Иван лежал, бесцельно блуждая взглядом по комнате. Всё здесь было такое знакомое, родное – и такое чужое без Натальи. Квартира, в которой он прожил всю свою жизнь, сначала с матерью, потом с женой, казалась пустой. Пустота лилась на него со всех сторон, из коридора, из кабинета, где, как ему почудилось, её было больше всего – потому что Наталья редко заходила туда, – из ванной с её влажным полотенцем, из кухни. Одиночество навалилось на него, словно до сих пор пряталось, ожидая вот именно этого часа, чтобы захватить его в плен. Он повернулся на бок, чтобы проверить часы с электронным табло. Часы светились спокойным серым светом, цифры мерцали изумрудно-зелёным: десять часов одиннадцать минут. Всё, как всегда, если не считать, что в его квартире поселилась пустота.

Иван подумал, что успеет ещё немного поработать. Прошёл в кабинет, включил компьютер и открыл папку с рабочими документами. Декан факультета машиностроения уехал на научный симпозиум в Чехию и все свои занятия со студентами поручил ему. Первая лекция была послезавтра. Иван решил посмотреть план и материалы и, если требуется, переделать. Некоторое время он читал, а потом обнаружил, что ему не работается. Мысли путались, ходили по кругу. Не в силах сосредоточиться, он встал и вернулся в спальню, решив посмотреть лекции завтра, а сейчас попытаться заснуть, но не в кабинете, как он спал уже почти пять месяцев, а в семейной кровати.

– Тебя ведь всё равно здесь нет, – тихо сказал он, имея в виду жену.

Снял покрывало, откинул одеяло и улёгся с края, где спала Наталья. Обнял руками подушку. Зарылся в неё лицом и стал думать о том, каким образом может развиваться ситуация с реформой Центра. Но и тут ничего не получилось. Его голова не желала думать о работе. Вместо этого в неё лезли мысли о том, что будет дальше с ним и Натальей, как они станут разводиться и как он будет жить без неё. Перед глазами вставали картины, одна другой ужаснее: вот Наталья собирает свои вещи, складывая в стопки, связывая в узлы. Он вынужден помогать ей: сносить коробки, узлы, связки вещей в ожидающую внизу «Газель». Её лицо, неуловимо изменившееся от чужих поцелуев. Её глаза со спрятанным глубоко светом, предназначенным не ему. Его родная, почему-то ставшая чужой…

Он заворочался. Хотелось обвинять жену, отстраниться от неё, как он уже решил раньше. Но внутри не было ни обиды, ни ожесточения. Наоборот, откуда-то появилось чувство вины перед Натальей, но он никак не мог понять, откуда оно взялось и в чём, собственно, он может быть виноват? И почему вдруг сейчас, после почти полуторамесячной твёрдости духа и спокойного принятия ситуации, на него нахлынула отчаянная тоска? «Это всё ректор, – думал, ворочаясь, Иван, – это оттого, что я увидел, как ему хочется домой…»

Укладываясь поудобнее, он сунул руку под подушку и наткнулся на какую-то бумажку. Некоторое время пальцы недоверчиво ощупывали тонкий листок. Потом Иван достал его, сел в кровати и снова включил торшер. Он не сразу понял, что это такое, не вдруг разобрал каракули синего цвета. А потом с ним что-то произошло. Позднее он не мог вспомнить, что он чувствовал; быть может, он потерял сознание? В голове звенело, а мысли выскакивали пред глазами, как строчки на тонкой машинописной бумаге, выползающие из-под печатной машинки, – он видел такое в старых фильмах. Без знаков препинания: «детей не было из-за него теперь она точно уйдёт значит он бесплоден вот откуда чувство вины безнадёжно уйдёт».

Его машина на полной скорости врезалась в бетонную стену…

Грохот.

Взрыв.

Крах…

В его руке дрожал листочек с корявыми синими строчками и печатью.

«Токсикоз по беременности, срок 4 недели».


15

…Как могла Наталья оставить листок с результатами УЗИ под подушкой? Как могло вообще прийти ей в голову спрятать дома, в семейной спальне, свидетельство своих отношений с любовником? Каким образом это могло произойти? Листок наглядно доказывал, что в её жизни произошли величайшие, кардинальные перемены, события, которые никогда, ни при каких обстоятельствах не могут быть забыты и которые перевернут её жизнь до основания…

Нет, она не рассчитывала на то, что Иван увидит листок и ей удастся избежать первых минут объяснения. Такое развитие событий не пришло в её затуманенную счастьем голову. Более того, она даже не вспомнила про Ивана. Прибежав домой, Наталья первым делом бросилась в душ. Она двигалась, словно в забытьи, опьянённая переполнявшей её радостью. В голове крутились мысли о том, как она объявит новость Владу. У неё будет ребёнок!.. Всё сложилось! Вот – она была права, когда предположила, что если у неё получится петь, то, возможно, получится и с малышом! Она была права! Нет, не она, а та женщина, писательница… как её зовут? Из Дании… Норвегии… Финляндии… из какой-то скандинавской страны!

Она бросилась было к ноутбуку, включила, но тут же сильно надавила на кнопку. Нет, ей некогда, у неё нет времени искать, кто была эта женщина, потом! Да и какая теперь разница? Главное – у неё будет ребёнок!

Она подошла к зеркалу. Встала боком и выпятила живот. Вздохнула: плоский живот, её тайная гордость, ни малейшего намёка на выпуклость. Наталья подскочила к шкафу. Выхватила джемпер, засунула под платье и снова повернулась боком. Выгнула спину, подражая беременным. Осмотрела себя с гордостью и удовлетворением. Вот так она будет выглядеть совсем скоро… быстрее бы, быстрее!

Но как всё же объявить эту новость?.. Помня разговоры Влада о детях, Наталья прикидывала, как ей подготовить Влада к известию. Показать листок с результатами УЗИ? Она посмотрела на листок. Он выглядел так буднично – желтоватый бланк, где рукой, пишущей такие заключения десятки раз в день, безразличным неряшливым почерком были написаны самые главные слова в её жизни. Да, ей дали только выписку: убедительный белый лист со снимком остался в медицинской книжке…

Подумав, Наталья отвергла идею. Она готова была целовать этот незначительный листочек, но Влад… нет, не оценит, – Влад любит яркое, эффектное… Лучше объявить новость самой… Но как объявить, какими словами? Как подготовить момент?..

За этими размышлениями Наталья рассеянно пошарила глазами по комнате, ища, куда бы убрать справку. Она не хотела брать её с собой, потому что боялась потерять, и боялась забыть место, куда её спрячет. Подумав, Наталья сунула листок под подушку. Здесь она, даже если забудет, найдёт своё бумажное сокровище…

Когда один из двоих не замечает другого, занятый исключительно своей жизнью, ему кажется, что и другой занят собой. Наталье даже в голову не могло прийти учинить обыск в кабинете Ивана, рыться в его вещах. Последние месяцы она не испытывала ни малейшего желания поваляться на диване, где спал Иван, да и вообще не интересовалась его занятиями. И, конечно, она ни на минуту не усомнилась в том, что её тайна будет в безопасности под подушкой. Предположить, что Иван в её отсутствие захочет лечь на «её» край кровати, положить голову на её подушку, предположить это, зная, что у него другая женщина и, более того – что он в курсе её измен, – как она могла бы предположить такое?

Ещё около часа заняли сборы. Боясь, что голос выдаст её, послала Владу смс: «У меня для тебя сюрприз:)). Когда можешь забрать меня?» Ответ пришёл быстро: «Люблю сюрпризы!) Позвони, когда будешь готова».

Наталья читала – и её захлёстывало счастье. Любимый мужчина, успех, которого она ждала много лет, и – ребёнок… ребёнок! Она попыталась представить, кто это будет – мальчик или девочка, как он или она будет выглядеть, на кого будет похож, но воображение отказывало, словно упиралось в стену. Слишком мало ещё прошло времени после известия, что она станет матерью.

Она уложила волосы, тщательно накрасилась. «Мама Наташа» – какое удовольствие думать так про себя! Мысли всё время сворачивали на человечка, который маленьким зёрнышком притаился внутри неё. Это было так странно – осознавать, что внутри тебя есть ещё кто-то живой и растущий. Он будет расти-расти, а потом выйдет на белый свет и заживёт отдельно от тебя… Если бы кто-то сказал ей, что это всё-таки произойдёт, она жила бы все эти годы светло и смиренно, потому что жить стоит только ради того, чтобы почувствовать, как внутри тебя зарождается новая жизнь…

Она надела синее платье. В нём она познакомилась с Владом, и эта встреча стала судьбоносной. Пусть сегодня, когда она скажет Владу самые главные слова (потому что слова «у нас будет ребёнок» – это, конечно, самые главные слова на свете!), счастливое платье тоже будет на ней… А чтобы избежать любопытных взглядов, она накинет сверху лёгкий плащ.

– Забери меня от студии, – попросила Наталья, когда Влад взял трубку. Ей хотелось пройти по улице, чтобы немного успокоиться, дойти пешком до квартиры Влада, в которой он фотографировал.

Влад ответил не сразу.

– В студии ремонт, – сказал он после паузы. – Давай я встану на том же месте, как обычно?

– Хорошо! – легко согласилась Наталья. От мысли о том, что совсем скоро она встретится не просто с любимым мужчиной, а с отцом своего ребёнка, у неё заколотилось сердце.

Наталья быстро добежала до условленного места – двора многоэтажки через улицу от её дома.

Влад уже ждал. Она постаралась сделать спокойное лицо: говорить на бегу не хотелось.

– Поедем в «Старый город», – предложила, забираясь в машину, Наталья. – Пообедаем.

– Не хочется сегодня, – невнимательно откликнулся Влад. – Поедем отсюда.

Он бросил беглый взгляд на ремень безопасности (пристегнулась ли Наталья?), и машина тронулась. Наталья растерялась. Влад даже не посмотрел на неё! Не поцеловал, как обычно, он не заметил её платья! Он что, забыл, что она была в нём, когда они познакомились?!

Наталья пристально глядела на профиль любовника: хмурое лицо, лоб прорезали морщинки, в движениях рук, сжимающих руль, проскальзывает нервозность… Они выехали за город, а он всё это время молчал и не поворачивал голову. Нет, это было что-то невероятное!

– У тебя что-то случилось? – спросила она дрогнувшим голосом.

Влад сжал губы.

– Да нет… – Голос прозвучал глухо. – Так, мелкие неприятности на работе…

– Ты не поцеловал меня…

Влад, наконец, повернул голову. Несколько секунд молча смотрел на Наталью. Потом его лицо разгладилось, глаза потеплели. Он улыбнулся.

– Прости… Прости меня! Дурацкий день… О, да на тебе то самое платье! – Он сделал удивлённое лицо. – Знаковое платье…

Потянулся и чмокнул Наталью в щёку.

– Я как раз думал, что приготовлю для тебя ужин… А вино у нас всегда в наличии! Вот и повод нашёлся – отметить день нашего знакомства… Пусть с опозданием, зато с чувством!

– Конечно! – торопливо откликнулась Наталья. В голове вертелось: Иван тоже не особо распространялся о работе… Мужчины… Не любят рассказывать о неприятностях… Лучше не лезть, пока сам не захочет…

И говорить о ребёнке, когда он в таком настроении, не стоит…

– Что за сюрприз ты мне приготовила? – неожиданно спросил Влад.

– Секрет, – уклонилась Наталья. – Будет настроение – расскажу. Не будет – в другой раз.

Как ей хотелось, чтобы он настоял! Чтобы уговаривал, просил: расскажи! Чтобы пошутил, посмеялся, свёл на нет недоразумение первых минут встречи!

Но Влад сказал:

– Я заинтригован, – и снова замолчал.

Когда приехали, он выгрузил продукты из багажника и скомандовал:

– Я повар, а ты моя муза-вдохновительница! Садись напротив в своём прекрасном платье и вдохновляй меня на кулинарные подвиги.

Он повязал фартук и принялся чистить овощи.

На даче Влад изменился. Он быстро двигался и быстро говорил, он смотрел на Наталью, улыбался, говорил ей комплименты… Но её не покидало чувство, что с ним что-то не так. В его движениях проскальзывала суетливость нервничающих людей, которые изо всех сил стараются скрыть своё состояние, он говорил не то, смотрел не так… Он был сам на себя непохож! Наталья смотрела на него с недоумением. Наконец, не выдержала:

– Так всё-таки, что у тебя случилось?

– Ничего. – Влад вскинул на неё глаза. – Точнее, ничего серьёзного… Так, запорол каталог, выслушал недовольство начальства… Теперь придётся всё переделывать, а времени мало.

– Как это получилось? – допытывалась Наталья. У неё ещё тлела надежда, что она сможет объявить свою радость.

– Да зачем тебе? – Влад театрально взмахнул ножом. – Неприятности есть неприятности… Не хочется говорить о них, когда отдыхаешь… И рядом с тобой очаровательная женщина! – Он дурашливо подмигнул Наталье.

Она улыбнулась в ответ, но лишь потому, что надо же было что-то отвечать. На самом деле ей не было смешно: так ждала этого вечера, а оказалось – зря; нет, не стоит говорить сегодня Владу о ребёнке, не стоит. Он сегодня в каких-то иных и, видимо, очень серьёзных заботах, раз не чувствует, что фальшивит.

Он приготовил рагу и накрыл стол. Достал из шкафа бутылку вина.

Они сели за стол и разлили вино по бокалам.

– За что? – спросил, подняв бокал, Влад.

– За новую жизнь! – подсказала Наталья. Она не собиралась пить спиртное, сделала глоток и поставила бокал.

– За новую жизнь! – согласился Влад. Выпил вино до дна и поставил на стол.

– А что мы относим к новой жизни? – спросила, подняв брови, Наталья. Она не знала, о чём говорить с Владом, который не хотел посвящать её в свои печали, и когда у неё самой голова была занята совсем другими мыслями.

– Рождение, любовь, перемены, – не задумываясь, ответил Влад.

Возможно, ещё удастся повернуть разговор в нужное русло?.. Наталья, улыбаясь, помолчала, а потом осторожно сказала:

– Я так тебе благодарна! Если б не ты, я бы никогда не узнала такого успеха… Так и просидела бы всю жизнь в салоне администратором…

Влад улыбнулся:

– Не стоит благодарности. Я рад, что у тебя всё сложилось. Шемет доволен, в дни твоих выступлений выручка ресторана вырастает вдвое… Он фанат атмосфэрности.

Они рассмеялись.

– Да-да! – продолжал Влад. – И это настоящее признание…

Он снова налил вина. Поднял бокал, сделал удивлённое лицо, увидев, что Наталья почти не пила. Наталья ответила извиняющейся улыбкой. Бокалы зазвенели, столкнувшись краями. Влад выпил, а Наталья поставила на стол. Она решила начать разговор издалека.

– Влад, – медленно начала Наталья, – я хочу поговорить с тобой… о важном.

– Говори, – предложил Влад.

– Понимаешь… Всё сбылось: есть ты, есть сцена… признание… Сейчас для полного счастья мне не хватает только ребёнка. И я хочу, чтобы его отцом стал ты.

Влад отодвинул тарелку. Вытянул из салфетницы салфетку и вытер губы. По его лицу пробежала тень досады.

– Наташенька… Ты опять заводишь этот разговор… Ты же не можешь иметь детей, разве нет?

– Да, пока это было так, – напряжённо ответила Наталья. Она не поняла, к чему ведёт Влад, и не спешила говорить правду. – Но сегодня утром я узнала, что есть очень эффективная методика искусственного оплодотворения… С её помощью я могу забеременеть.

– В этом я тебе не помощник, извини. – Влад скрестил на груди руки.

– Но почему?! – Наталья чувствовала, что сейчас заплачет. В животе вдруг образовался тугой комок, и она испугалась. Нет, нет, ей нельзя нервничать! С Владом или без – у неё ребёнок!

– Да потому, что я не хочу детей, я же сказал! – Влад бросил раздражённо салфетку на стол и встал. Зашагал по кухне. Наталья, удивлённая вспышкой, следила за ним глазами.

– Наташа… Давай закончим это раз и навсегда. Тебе нужен ребёнок – для этого у тебя есть муж. Или не муж… Но не я. Не я, понимаешь? Мне не нужны дети. Ни один, ни два, нисколько. И обсуждать это по сто раз – уволь. Я высказываюсь предельно ясно, разве нет? Я категорически против детей!

Наталья молчала. Всего пара минут – а она уже поняла, что её подготовка к разговору бессмысленна. И все её мечты о счастливом будущем – она, Влад и их малыш… Это не мечты. Это – плод её воображения, фантазии, не имеющие ничего общего с реальностью.

Влад вышел в арку.

– Моя позиция прежняя. Она не изменится ни при каких обстоятельствах, – донёсся его голос. – Ты мне нужна. Ребёнок – нет.

Наталья услышала первые аккорды нежной мелодии. Влад вернулся в кухню. По его лицу было видно, что он прислушивается к музыке.

– И не пытайся меня обмануть, – сказал Влад. – Если ты придумаешь что-нибудь… Обманом привезёшь меня в медицинский центр… ну, я не знаю… Не знаю, что вообще может прийти женщинам в голову! В общем, если ты каким-то извращённым способом попытаешься получить ребёнка от меня, имей в виду: максимум, что я смогу тебе предложить, – это деньги на аборт.

Наталья смотрела на него широко раскрытыми глазами. Влад остановился напротив – заострившиеся скулы, губы в ниточку.

– Ты услышала меня? – Его голос прозвучал жёстко.

– Да. – Наталья отстранилась. Её сердце стучало так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет прямо ей в ладони.

– Наташа, – позвал Влад. Она поняла, что он делает над собой усилие. – Ты обиделась?..

Он обнял её за плечи. Наталья не шевелилась.

– Не обижайся. – Влад говорил ей в ухо, ей было неприятно от его влажного дыхания. – Ты попробуй меня понять…

– Я понимаю, – медленно сказала Наталья. Она передёрнула плечами, и Влад снял руки. – Я прекрасно понимаю… Знаешь что? Отвези меня, пожалуйста, домой…

Ещё один маленький штрих, который она позднее вспоминала, как ни странно, с благодарностью: он молча оделся и вышел заводить машину.

* * *

Иван лежал в кабинете. Он не знал, сколько прошло времени, ещё вечер или уже глубокая ночь. Временами он проваливался в забытье, выныривал и обнаруживал себя лежащим на диване в той же позе. Тело затекло, но он не чувствовал этого. В его голове текли медленные мысли. Тяжёлые и обрывистые, они не давали ему заснуть, не давали бодрствовать. «Должно быть, я заболел, – думал он равнодушно. – Или, может, сошёл наконец с ума… Это было бы кстати…»

Мысли разбегались, он ежесекундно терял логическую нить, рассуждения таяли под его рассеянным взглядом. Он попробовал применить метод, которым пользовался при выполнении ежедневной работы. Метод систематизации данных, он никогда не подводил: факты, только факты…

«Первое, я бесплоден. И ребёнка у нас нет по этой причине; обследования, которые мы проходили, не выявили это вовремя. Но жизнь показала правду…

Второе, Наталья ждёт ребёнка. Сбылась её многолетняя мечта, её жажда. Где ребёнок – там и Наталья… У ребёнка есть отец, значит – Наталья будет с его отцом… с этим, как его, с Зуммером…

Третье, беременность длится девять месяцев. Значит, совсем скоро Наталья переедет из их квартиры к любовнику. Никакой надежды на примирение…»

Вывод: он потеряет Наталью навсегда…

Десять лет они были вместе. Бездетность была их общим горем. Врачи разводили руками, поэтому ни один из них не мог, даже втайне, обвинить другого в том, что он сделал их обоих несчастными. Но оказывается, виновником был… он, Иван. Наталья не знала об этом… или догадывалась? Не потому ли она стала искать возможность получить желаемое?.. Ведь одно дело – измена, и совсем другое – ребёнок… Измена преходяща: пришла и ушла; ребёнок определяет будущее…

Мысли перепрыгивали с одного на другое, как вода горной речки – через валуны, шли стремительным, неостановимым потоком. Иван морщил лоб, силясь вспомнить, о чём он думал только что, и тут же забывался, уносимый потоком дальше, в сторону.

Он снова вспомнил разговор об изменах. Он тогда сказал: если узнает о том, что Наталья изменила, убьёт её… Конечно, это была шутка… На самом деле он и мысли не допускал, что у жены может появиться другой мужчина… Он никогда не примеривал на себя такую ситуацию, не обдумывал, как бы он поступил, узнав об измене… И вот сейчас, когда речь идёт не просто об измене, а о том, что его жена беременна не от него, он готов ползать на коленях, готов целовать её ноги, только бы она осталась с ним, только б не бросала его!

«Это потому, что я бесплоден, – думал Иван с горечью, – потому, что у меня нет надежды, что я могу создать отношения с другой женщиной…»

Он тут же спохватился, что обманывается. Дело было не в том, что он сомневался в своей способности жить с другой женщиной; дело было в том, что другая ему была не нужна, и, пожалуй, в том, что он скрывал от себя и от Натальи: он… он не так страстно, как жена, хотел детей. Он хотел стать отцом, конечно, хотел… но это желание было вялым, неочевидным и поддерживалось извне – Натальей.

Иван спрашивал себя: мог ли он в какой-то момент изменить ситуацию? Направить её по другому пути? И приходил к выводу: нет, не мог. События развивались так стремительно и нелепо, что ни на какой стадии выбора не было, всё свершилось само собой…

Он вспомнил про Крис – и его вдруг накрыла волна гнева. Вот! Вот в какой момент можно было повернуть события! Письмо… если б Наталья не нашла это проклятущее письмо! Если б он выкинул его! Тогда не случилось бы этой дурацкой ситуации, она не потеряла бы веру в него. Между ними сохранилось бы, пусть и хрупкое, доверие… Тогда он ещё мог всё исправить!.. Да, это Кристина! Кристина виновата во всём… во многом, во всяком случае… ну, пусть не во многом, но вот это письмо…

Иван вскочил, схватил телефон. В эти выходные Кристина снова должна приехать… Перед его глазами встали их вечера, ночи в гостинице, её зовущий взгляд и жадное тело. Танцы… танцы! И тот, поразивший его, – танец Эриды… Крис – это и есть Эрида! Да, да! Это она… письмо, её письмо! Зачем он убрал его в книгу, почему не выбросил по дороге в мусорный контейнер?! Если бы Наталья не увидела письма, если бы!..

Он понял, что не сможет разговаривать с Кристиной. Нет, не так, – он не должен с ней разговаривать. Возможно, он не прав, ослеплён своим горем… возможно. Одно он знает наверняка: им не надо встречаться. Да! К чёрту, к чёрту! Забыть всё, вытереть из памяти! Порвать на раз – навсегда.

Он открыл сообщения и быстро написал: «Мы больше не будем встречаться».

Крис ответила через минуту: «Что случилось?»

Иван с раздражением бросил телефон. «Что случилось»! Она ещё спрашивает! Его жизнь разбита вдребезги – вот что случилось.

«Не приезжай и не звони». Отправил сообщение и тут же с суеверным ужасом удалил все смс. Всё! Маленькая подружка его юности останется с ним навсегда. Но выросшая – прощай!.. Пусть он несправедлив, пусть жесток: он не может иначе… не может, и всё!

Как бы он хотел чувствовать ярость, ожесточение!.. Как бы он хотел просто обнять Наталью, просто обнять!.. Иван зарылся лицом в подушку. Ему хотелось заплакать, зарыдать, как в детстве, и почувствовать, быть может, маленькое, но всё же – облегчение…

В эту минуту в замке зашевелился ключ. Дверь открылась, потом с лязгом захлопнулась. Щёлкнул выключатель, в прихожей загорелся свет. Иван услышал, как Наталья, вздыхая, сбрасывает туфли.

Он поднялся на диване. Её листок, где он? Вздохнул с облегчением, вспомнив, что вернул его на прежнее место, под подушку. И даже кровать оправил. Если, конечно, Наталья не оставила каких-нибудь своих меток…

Иван тут же отмёл эту мысль. Было бы странно, если бы Наталья решила устраивать ему ловушки, в таком-то состоянии… Он слышал, как жена прошла на кухню и поставила на плиту чайник. Открыла шкаф, зашуршала какими-то пакетами. Иван помнил, что шкаф пустой, он ничего не покупал к чаю. Значит, Наталья купила продукты…

Иван встал, наскоро пригладил волосы. Он не представлял, в каком состоянии Наталья и что он ей скажет. Но хотел увидеть её… Как долго ещё у него будет эта возможность – видеть Наталью на их кухне?..

Он вышел на кухню и ослеп: Наталья, красивая, роскошная, в том самом синем платье, из-за которого вышла их первая ссора, ставшая началом конца… На звук его шагов она обернулась и теперь смотрела на него огромными глазами, в которых стояли слёзы.

– Что случилось? – Жалость сжала горло, его голос прозвучал глухо.

Наталья помедлила. Отвернулась и ответила из-за плеча:

– Да так, ничего. Хочешь чая?

Он кивнул. Сел на стул. Чайник закипел, и Наталья разлила по чашкам чай. Поставила на стол вазочку с конфетами.

Они пили чай и молчали. Наталья заговорила первая:

– Иван… Мы хорошо жили целых десять лет… И пусть последние полгода между нами было много непонимания, я думаю… Я думаю, что мы сможем достойно расстаться…

Вот оно! Вот то, о чём он думал эти часы… Оно уже наступило.

Иван чувствовал, что не в состоянии произнести ни звука. Такое было с ним впервые: он не мог отвести глаз от Натальи и не мог говорить.

– Я скоро уеду… съеду с квартиры. Если хочешь, мы можем развестись хоть завтра.

Она подняла глаза, ожидая ответа.

– Делай, как считаешь нужным, – выдавил он.

Наталья помолчала. Ему показалось, она думает. Наконец она поднялась, поставила чашку в мойку.

– Я устала. Спокойной ночи.

И вышла из кухни. Он проследил за ней взглядом. Как ей идёт это платье! Открытое плечо, по которому скользят блики света… Высокая причёска, она не делала такой раньше, тонкие прядки выбившихся волос на шее… Как, как он будет жить без неё?!

Иван слышал, как Наталья умылась. Она вышла из ванной, прошла в спальню, и вскоре там погас свет. А он всё сидел и думал о том, что не представляет, просто представить себе не может, что останется без неё один – в квартире и в огромном холодном мире. Сердце заколотилось и сжалось предчувствием: он будет любить её всю оставшуюся жизнь…

В жизни Ильиных начался новый этап – этап очень странных отношений.

Несколько дней после разрыва с любовником (а это был именно разрыв: возвращаться к Владу она не собиралась) на Наталью нападала необъяснимая сонливость. Реакция ли на стресс, гормональные скачки начала беременности, а может, всё вместе, но ей постоянно хотелось спать, да так, что стоило открыть рот, как нападала безудержная зевота, тело слабело и глаза сами собой закрывались. Она позвонила в ресторан и сказалась больной (управляющий пожелал скорейшего выздоровления) и залегла, как она позднее шутила, в спячку.

Через несколько дней сонное состояние прошло. Наталья, осознав, что она в своей квартире и своей кровати, неожиданно испытала всплеск радости. Первая её мысль была о том, что в тот вечер она предложила мужу развод… Она долго вспоминала, что ответил ей Иван? Вспомнила: он ответил, что оставляет ситуацию на её усмотрение… Благородство? Или же он (в это трудно было поверить) надеется, что они снова будут вместе?..

Неожиданно Наталья почувствовала острую жалость к себе, к мужу, к их так бестолково размётанной жизни. Она знала, откуда взялось это чувство: проявил ли Иван благородство, позволяя ей жить в его квартире до развода в то время, как у него самого есть другая женщина, или он действительно надеется на совместную жизнь с ней, Натальей, – результат будет одинаковый. «Он не знает, что у меня будет ребёнок, – грустно думала Наталья, – что назад пути нет…» Она не знала, как заговорить с мужем, как вести себя с ним, но этого и не требовалось: как и раньше, Иван уходил, когда она спала, а приходил поздно – и сейчас гораздо позднее, чем в пору их безоблачного счастья. Наталья гадала: много работы или неизвестная ей Крис?.. И у неё отчего-то ныло, всё сильнее ныло в левой стороне груди.

Другим вопросом, который бесконечно крутился в посвежевшей голове Натальи, было её отношение к отцу ребёнка. После просьбы отвезти её они с Владом не произнесли ни слова – ни по дороге, ни на прощание. Это можно было понять – они поссорились. Но! Их ссора выглядела столкновением из разряда «нашла коса на камень» – она ведь не сказала, что ребёнок уже есть. А он не звонил! Ни на следующий день, ни несколько дней спустя… Он даже смс не удосужился написать…

«Неужели он не хочет увидеть меня? – недоумевала Наталья. – Загладить недоразумение, помириться… поговорить, наконец!» Да, он не хочет детей. Да, если бы выяснилось, что она беременна, он сам бы предложил расстаться. Но сейчас, когда он ничего не знает, – почему он не пытается наладить отношения?.. Чувство оскорблённого самолюбия мешало ей сосредоточиться. Оно не было таким уж сильным, нет. В новой ситуации Натальино «оскорблённое самолюбие» было больше похоже на удивление, на желание понять, что стоит за поведением Влада.

…Если бы ребёнок не был таким желанным и долгожданным, если бы у Натальи не было любимой и хорошо оплачиваемой работы, если бы всему этому не предшествовали годы мучительных сомнений и отчаянья, – то, конечно, в эти дни она чувствовала бы себя слабой и беспомощной. Но теперь, когда у неё было так много сбывшегося, своего, она испытывала только растерянность и замешательство. Ко всему этому примешивалось удивившее её чувство презрения к бывшему любовнику: яркий и талантливый умница оказался обычным эгоцентристом…

Её любовь теперь казалась наваждением, очарованием момента; нет, она не могла по-настоящему любить человека, который не любил детей и так поступал с ней. «Должно быть, высшие силы послали мне его для того, чтобы я могла получить желаемое, – размышляла Наталья. – Работу мечты. Ребёнка… это ведь так много! Не зря же я ездила к святым местам и молилась… Пусть не сразу, спустя время, разве чудо от этого перестаёт быть чудом?»

Вспомнила она и о предсказании гадалки. Вспомнила – и подивилась: надо же, действительно, ребёнок «не с мужем»… Вспомнила и убеждение своих подруг по несчастью с интернет-форумов о том, что в бездетной паре муж обязательно пойдёт «налево», в «налеве» родится дитя, и всё – браку конец… «Я – исключение из правил, – грустно улыбалась Наталья. – Не Иван, а я нашла в «налеве» малыша… Впрочем, финал тот же».

И на фоне всего этого на неё всё больше и больше наваливались воспоминания об их счастливой жизни с Иваном. «Собака на сене, – ругала себя Наталья, – сначала всё разрушила, потом давай жалеть…» Ругала не слишком серьёзно, понимая, что, не будь этой ситуации, не было бы и зреющего зёрнышка внутри неё, и суеверно боясь сглазить…

Меж тем график её выступлений в ресторане остался прежним. Три вечера в неделю Наталья пела на сцене банкетного зала, улыбалась, интонировала, играла звуками, а сама в это время всматривалась в зал. Ей аплодировали, кричали «Браво!», ей дарили цветы… А Влад не звонил и не появлялся в «Старом городе». Будто сгинул. «Не только эгоцентрист, но и трус, даже не попытался достойно расстаться! Любитель красивого, изящного, не смог закончить отношения, превратил всё в дешёвенькую мелодраму с очень слабым финалом…» – язвила про себя Наталья.

Язвила, а на душе у неё тем временем становилось всё тяжелее. Желание правды и ясности томили Наталью, в то время как она не понимала своего отношения к мужу, их общему прошлому, не понимала поведения бывшего любовника… Но успех поддерживал, вдохновлял, успех вселял уверенность в то, что она сможет и выстоит, что бы ни произошло.

…Любимым занятием Натальи в эти дни стало хождение по магазинам детских товаров. Она неторопливо расхаживала между полками, заваленными ползунками-распашонками, чепчиками, пинетками и прочей детской одёжкой, рассматривала посуду, бутылочки и пустышки, приспособления для кроватки и коляски. Яркие расцветки, нежнейшая ткань, она перебирала, перетряхивала – чтобы понести в итоге к кассе, одну или две вещи. Наталья не спешила покупать – зачем? Она хотела продлить удовольствие. Складывала свои сокровища в стопочку в шкафу с величайшей бережностью.

Она снова стала вести дом. Это случилось естественно, само собой. Наталья прибиралась и готовила, закупала продукты и стирала просто потому, что квартира была её жильём, и, не отдавая себе в этом отчёта, Наталья чувствовала себя здесь хозяйкой. Переходя с тряпкой или пылесосом с места на место, трогая привычные, такие родные, связанные с ней тысячами воспоминаний, предметы и вещи, она ощущала себя человеком, вернувшимся домой из долгого, трудного путешествия. Иногда, забывшись, она ловила себя на том, что планирует, как можно переставить мебель, заменить гардины или купить, скажем, новое кресло, – и чувствует себя при этом безмятежно счастливой.

Интернет, где она, конечно же, перечитала всё-всё, что только могла найти по любимой теме, утверждал, что беременность может вытворять с женщиной чудеса… Так, например, беременные могут полдня заниматься чем-нибудь, а потом не вспомнить, что делали… у них открывается сумасшедший инстинкт гнездования, гастрономические причуды и капризы приводят в отчаяние их родных. «Дур каких-то из нас делают, – усмехалась Наталья. – Разжижение мозгов у нас, видите ли! Гормональный выброс… А вот я, представьте себе, не хочу ананасов с помидорами и пирожных с хреном! И вообще ничего такого особенного не чувствую… Всё помню и много работаю!» Ей быстро надоело сидеть у монитора. Реальные дела были интереснее.

* * *

Иван вёл свою обычную жизнь, курсируя между Русско-немецким центром и университетом. Теперь эта жизнь приобрела новый смысл: каждый вечер он возвращался домой, где была Наталья. Пусть она не ждёт его, пусть занимается своими планами и своей жизнью, главное, что Наталья ночевала дома; засыпая, он чувствовал её присутствие, представлял, как уютно она свернулась под одеялом. И хотя они почти не разговаривали, Наталья выполняла женскую работу по дому. Не бытовой комфорт, нет, – его квартира вновь обрела хозяйку, стала живой и уютной. От пустоты, которая так напугала его, не осталось и следа, и Иван, не признаваясь себе в этом, снова чувствовал себя чьим-то. Натальиным. Он понимал, что обманывается, что его душевный покой скоро разобьётся о действительность. Тем острее ощущались им дни, когда Наталья жила с ним рядом, – дни, которым, как он думал, суждено было скоро закончиться.

Он ждал, что она будет уходить на ночь. Но нет, Наталья ночевала дома. Она вставала, когда он уходил на работу, и занималась домашними делами. Делала ли она ещё что-нибудь кроме этого – он не знал, но предполагал, что она, конечно же, ходит к врачу и, скорее всего, по магазинам детских товаров.

Скоро он догадался, что она ушла с работы. Позвонив в салон красоты, он узнал, что Наталья уволилась два месяца назад. «Она ушла, – думал Иван, – но куда? Как она жила всё это время? Неужели её содержал любовник?» Раньше этот вопрос не приходил ему в голову, а теперь он жалел, что не оставлял жене денег в эти прошедшие месяцы… Хотя, конечно, это было нелепо… Да и вряд ли Наталья приняла бы его помощь…

Он пристально наблюдал, пытаясь угадать, что Наталья собирается предпринять дальше. Первые дни их совместного проживания он ждал, что она объявит день, когда они пойдут писать заявление о разводе. Но Наталья молчала. Должно быть, ей было пока не до этого.

Три вечера в неделю, вернувшись с работы, он не заставал жену дома. Дни недели были всегда одни и те же: вторник, пятница, суббота. И каждый раз по разложенным на кровати нарядам, косметике, оставленной на трюмо в спальне, по невысохшим каплям на стенках ванной он понимал, что, прежде чем уйти, Наталья долго и тщательно собиралась. Должно быть, в эти дни у Зуммера были свободные вечера… Он отгонял невесёлые мысли и сосредотачивался на ожидании, гадая: вернётся?..

Поздно, после одиннадцати вечера, открывалась входная дверь, в прихожей загорался свет. Наталья, стараясь не шуметь, снимала обувь. Потом она проходила в ванную. Слышался шум воды, затем Наталья мимо кабинета шла в спальню. Ещё минут десять, и в квартире наступала тишина. «Она встречается с Ним, – думал Иван, – но ночевать почему-то идёт домой… Значит, в их отношениях что-то изменилось… Что?»

Наталья спала, а он лежал, буравя глазами темноту и силясь разгадать её тайну. Почему она не торопит с разводом? Почему живёт дома и даже после встреч с отцом ребёнка возвращается домой? В один из дней ему пришло в голову простое бытовое объяснение: любовник Натальи делает ремонт… Конечно! Они ждут ребёнка, собираются пожениться, и он делает ремонт. Поэтому Наталья живёт дома…

Если бы год, полгода назад кто-то сказал Ивану, что он окажется в такой ситуации, Иван был бы оскорблён самим предположением, что такое возможно в его жизни. Теперь же, думая, что Наталья вернулась к нему всего лишь переждать ремонтный период, он был безмерно счастлив, что видит жену, слышит её голос, чувствует запах её духов, ест еду, которую она приготовила. В те вечера, когда её не было дома, он, как и раньше, прокрадывался в спальню и трогал её вещи, лежал на её подушке, зарывался лицом в складки её халата – и едва сдерживал слёзы. Он не хотел, он не мог потерять её!

Тем временем срок, отведённый ректором учебного Центра под ожидание известий о проекте, подошёл к концу. Наступила середина июля. Иван и ректор, как планировали, занялись подготовкой к ремонтным работам. О проекте не говорили. И без разговоров было ясно, что проект реформирования Центра лёг под стекло в каком-то из министерств, и даже узнать, в каком именно, они смогут, скорее всего, только в сентябре, когда закончится сезон отпусков.

Ректор хмурился, вздыхал; Иван догадывался, что он не заводит разговор о проекте потому, что боится ранить его. Руководитель то и дело бросал на него обеспокоенные взгляды, а один раз даже заметил сочувственно:

– Потемнел ты весь, Иван Николаевич, похудел…

«Он думает, из-за проекта, – догадался Иван. – Ну и слава богу!»

На самом же деле вывод своего старшего коллеги о том, что Москва не поддержала реформирование Центра, он принял почти равнодушно. Единственное, что огорчало его в этом отказе, – что не сбылись его надежды на работу от рассвета до заката, которую предполагала реформа. Круглосуточная работа – единственное, что может спасти его, когда Наталья уйдёт…

В эти дни он часто вспоминал несчастный случай на загородном шоссе, фигуру Толика Евсеенко и Наталью, застывшую над телом. Что-то было в этом моменте. Какая-то энергетика, непостижимым образом относящаяся к Ильиным. Несчастный случай свёл на дороге Ильиных с Кристиной, подтолкнул Наталью в состояние одержимости вокальной карьерой, а его вынудил встретиться с Крис… Могли ли они избежать этого опыта – отправной точки всех недоразумений и несчастий? Сколько бы Иван ни думал над этим, всегда приходил к одному и тому же выводу: нет, не могли. Судьба заранее готовила им испытание, и, как пара, они с этим испытанием не справились… или, возможно, не справился только он, а Наталья, наоборот, получила всё, о чём мечтала…

В один из дней, выйдя из Центра, он увидел Кристину. Она стояла под тем же деревом, как и тогда, когда он избегал её. Но в этот раз она не опустила голову. Смело глядя ему в лицо немигающими глазами, Кристина направилась к нему. Иван растерялся. За своими переживаниями он почти забыл про Крис; сообщения, которые он ей отправил, он посчитал окончанием отношений, принятым обеими сторонами.

– Пойдём отсюда. – Иван взял Крис за локоть и почти затащил назад, за деревья, к скамейке для курильщиков. Остановившись у скамейки, он оглянулся. Никто не выходил из здания, не шёл в их сторону.

– Здравствуй, – выдохнул он. – Зачем ты приехала?

В другое время Иван, наверное, чувствовал бы себя неловко, возможно, он даже чувствовал бы себя виноватым. Но не сейчас. Он перевёл дух и посмотрел наконец Кристине в лицо.

Крис стояла, чуть откинув голову, и спокойно наблюдала за ним глазами, в которых застыла усмешка. В этот раз на ней было длинное светло-голубое платье. Небольшой вырез-лодочка, короткие рукава и широкий тёмно-синий пояс; тёмные волосы, огромные диковатые глаза. Яркая, элегантная женщина…

– Я приехала попрощаться с тобой, Иван, – медленно сказала Крис. – Ведь ты, надеюсь, не считаешь, что эсэмэс – это приемлемая форма расставания для близких людей?

– Нет… Не считаю… – пробормотал Иван. Её слова застали его врасплох.

– И поблагодарить тебя, – продолжала Крис. Она так и стояла, глядя на него снизу вверх и чуть покачивалась на носках. – Ты много сделал для меня…

Она стояла, задумчиво глядя на дорогу. Он смотрел на её профиль, чёткий, прорисованный падающим сквозь листву солнечным светом, и не знал, что сказать.

– Я хочу дать тебе совет, можно? – Крис повернулась и коснулась его руки.

Иван кивнул.

– Не обижайся на свою жену… Детская мечта, бывает, становится взрослой страстью… Купи лучше ей цветы.

Иван нахмурился. Но Крис уже подхватила сумочку, достала из неё солнцезащитные очки. Передёрнула плечами, распрямляя спину.

– Пусть у тебя всё сложится, Иван!

Он стоял и смотрел, как она идёт к остановке. Вечернее солнце обливало ярким светом её фигуру, отчего Кристина казалась двигающейся золотой статуэткой. Прежде чем сесть в автобус, Крис повернулась и помахала ему рукой.

…После ухода Кристины Иван, вместо того чтобы идти к своей машине, как собирался, и ехать домой, вернулся на скамейку. «Детская мечта становится взрослой страстью…» – о чём это она? О пении, которое стало для Натальи светом в окошке? Скорее всего… о том вечере, когда Наталья встретила его в синем платье… Разве он говорил об этом Крис?.. Иван наморщил лоб, вспоминая. Не вспомнил, махнул рукой. Говорил – не говорил, какая теперь разница… Знала бы Кристина, что он не только не обижается на Наталью, он всё ей простил, всё! Зуммера, её отсутствие дома, ребёнка… чужого ребёнка! Всё простил и готов забыть, всё готов сделать для неё, только бы знать, что сделать… какие там цветы!..

Он вздрогнул и бросил взгляд на часы. Смешно, наивно… но хотя бы!..

До закрытия ближайшего цветочного магазина оставалось полчаса.


16

…Каждые три дня – новый букет. Они появлялись словно бы сами по себе: она просыпалась и видела розы. Алые, малиновые, красные, нежно-розовые, тёмно-розовые, пёстрые, кружевные… Иван словно решил соревноваться с её ресторанными поклонниками.

Она уносила их в спальню, расставляла на подоконнике, на полу и на комоде. Цветы были повсюду; в коридоре стояли банки с цветами. Увядшие Иван выбрасывал в мусоропровод и тут же заполнял освободившуюся банку новым букетом. Наталья каждый раз произносила растерянное «Спасибо», а после отмалчивалась. Она не знала, как себя вести.

Как ни пыталась она найти объяснение поведению мужа, вывод напрашивался один: Иван, не решаясь на откровенный разговор, давал ей понять, что хочет примирения. Придя к этому, Наталья пришла в смятение. Когда разговор состоится, что она скажет мужу? Как объявит Ивану, что ждёт ребёнка от другого?.. «Но это в любом случае скоро будет заметно, – возражала она себе, – так, может, не тянуть время?..» Но стоило ей представить глаза Ивана, его лицо в тот момент, когда она произносит: «Я беременна… не от тебя», – как её сковывала оторопь, и Наталья решала: не сейчас! А через минуту натыкалась взглядом на розы и снова спрашивала себя: как быть? Как сказать, что она не только изменила ему, а и собирается родить от чужого мужчины?..

От всех этих мыслей у Натальи начинала болеть голова. Она глотала таблетку и шла гулять – приводить в порядок нервы и обеспечивать организму физическую нагрузку, как советовал врач. Шагая неспешно без направления и цели, Наталья старалась глядеть по сторонам и думать о ребёнке. Но у неё не получалось: она так долго ждала его, что теперь мысли пугливо шарахались в сторону, не желая складываться в образы. В подсознании сидел страх потери, она боялась сглазить своё выстраданное счастье. Наталья отвлекалась, считала шаги, обдумывала новые романсы, новые наряды, мечтала, что когда-нибудь… Когда-нибудь наступит время, в котором у неё всё будет хорошо, просто замечательно…

Однажды ноги завели её в соседний микрорайон. Очнувшись от своих мыслей, она обнаружила, что стоит у дома, где находилась студия Влада. Наталья подняла глаза: в знакомых окнах горел свет. В открытую дверь подъезда видно было, как медленно открывается внутренняя дверь: совсем юная мамочка вытаскивала на улицу коляску с малышом.

– Постойте, я помогу вам. – Наталья, зайдя сзади, помогла спустить коляску на асфальт. Она повернулась к двери: внутренняя дверь закрылась. Домофон…

– Спасибо! – поблагодарила девушка.

Малыш в коляске спал, накрытый москитной сеткой от мошек и от чужих взглядов. Проследив за Натальиным взглядом, она быстро взбежала по ступенькам:

– Вы, наверное, ключ забыли? – и поднесла железный кружочек к замку. Пропикал сигнал.

– Заходите. – Девушка придержала дверь.

– Спасибо. – Наталья не поняла, как оказалась внутри. Что ж, видимо, ситуация сама подталкивает её к тому, чтобы расставить все точки…

Дверь в квартиру оказалась не запертой. Наталья открыла – и чуть не столкнулась с высокой, ярко накрашенной блондинкой. От неожиданности они обе отступили назад. Первой пришла в себя хозяйка.

– Вы к кому?

Короткое чёрное платье, жакет и туфли на шпильках – красные. На вид – её ровесница.

– Я… я к Владу, – растерявшись, пробормотала Наталья.

– Мама, кто это? – из комнаты вышла девочка лет десяти. За ней выглянул мальчик, чуть помладше. За его руку держался малыш лет пяти. Все они уставились на Наталью. Из глубины квартиры донёсся звук дрели. За спинами детей, в комнате, заплакал ребёнок.

– Яна, идите к Кате, – скомандовала женщина.

Девочка, исподлобья взглянув на Наталью, развернула братьев и увела их в комнату. Женщина закрыла за ними дверь. Наталья в секунду оглядела прихожую: стены ободраны, пол застелен кусками картона, повсюду строительная пыль. Влад сказал правду: в студии шёл ремонт…

– А вы, наверное, певица, Наталья Ильина? – хозяйка бесцеремонно оглядела её с ног до головы. – Певица и модель моего мужа? Это ведь ваши фотографии он выкладывал на своём сайте?

Вырасти у говорящей на лбу рог – это не поразило бы Наталью так сильно, как то, что она услышала. Она стояла и, забыв про приличия, во все глаза смотрела на блондинку. Сердце стучало так громко, что, казалось, дама в чёрно-красном тоже слышит его. Жена?! Эта женщина – жена Влада? А дети… это, значит… его дети?..

– Что вы молчите? – нетерпеливо спросила женщина. Она посмотрела в зеркало, рядом с которым стояла. Поправила волосы.

– Да, мои, – невпопад ответила Наталья. В голове вертелось: он говорил, что не женат и никогда не женится, он говорил, что не любит детей и что детей у него никогда не будет…

– И что за дела у вас с моим мужем? – с нажимом спросила женщина. – Вы зачем пришли?

Наталья не успела даже подумать – дрель смолкла, из дальней комнаты раздался голос Влада:

– Карина! С кем ты там?

– Это к тебе! – прокричала Карина. Повернула голову – волосы взметнулись – и снова скосила глаза в зеркало.

– Что? – прокричал Влад.

– Сейчас, – жена Влада кивнула Наталье и пошла по коридору в дальнюю комнату.

В ту же минуту Наталья выскочила за дверь. На её счастье, лифт стоял на этаже. Наталья влетела внутрь кабины, нажала кнопку первого этажа. Было трудно дышать, тело колотил озноб. «Должно быть, у меня аллергия на цементную пыль, – подумалось было. Но тут же Наталья рассмеялась злым смехом. – «Не женюсь»! «Не хочу детей»! Вот, значит, откуда такие установки! Четверо! Четверо детей! Пока жена возится с детишками и раскрашивает своё вульгарное личико, ты играешь в Дон Жуана, инсценируя жизнь, которой бы хотел жить! И вот почему ты сбежал – почувствовал, что я серьёзно… о-о-о-очень серьёзно настроена!»

Она почувствовала подступающий приступ тошноты и поскорее выскочила на улицу.

…Никогда, никогда ещё Наталья не испытывала такого отчётливого чувства гадливости!

* * *

…С Владом было всё ясно, и ясно настолько, что даже не было обидно, даже не хотелось думать о нём. Наталья морщилась, вспоминая свои влюблённые взгляды, свои восторженные мысли. Бабник… Бабник, женатый на самовлюблённой дуре… блондинка с бульдожьей хваткой, узнай она про твои похождения, она бы показала тебе, где раки зимуют! Ей захотелось снова заглянуть в «студию», устроить показательный скандал, полюбоваться, как лощёная мамашка влепит пощёчину отцу своих четверых детей… Несколько минут она наслаждалась, представляя в красках эту сцену, потом её снова затошнило.

Она вспомнила ощущение вечера, когда познакомилась с Владом: весь город – декорация, все люди – актёры, ощущение обмана. Это было предостережение… нет, это было пророчество…

«Да и бог-то с ним, – размышляла Наталья. – Видимо, не такая уж глубокая была моя любовь, если я не чувствую сейчас ни боли, ни горечи… Такая она была… функциональная, что ли… Для сцены и для ребёнка». Она думала о том, что никогда не сознается Владу, что он отец её ребёнка, что будущий ребенок – родственник по отцу двум девочкам – Яне и Кате и двум мальчикам, имени которых она не знает. Так, проходной персонаж… сыгравший важную, но тем не менее лишь функциональную роль в её жизни… её ступенька к исполнению мечты… Всего лишь ступенька… И всё!

«Вот почему меня так к нему тянуло, – думала она, – потому что он способен был помочь мне получить желаемое… Судьба послала мне его тогда, когда я уже не могла больше терпеть… Не человек – палочка-выручалочка в человеческом образе…»

Наталья не лукавила: поняв, что представляет собой её любовник, она действительно перестала думать о нём. Процесс осознания и принятия произошёл в ней настолько легко, что она сама удивилась, и единственное, о чём жалела, – что ребёнок у неё всё же не от мужа. Будь это их с Иваном общий ребёнок, как счастлива бы она была!

Успокоившись, Наталья перебрала в голове все события последних месяцев. Она была не права… ох, сколько раз она была не права и не справедлива к мужу!.. Сколько раз под влиянием эмоций она неправильно истолковывала его слова, его действия!.. Даже самым возмутительным его поступкам… она не дала ему даже объясниться…

«Всё перевернулось с того дня, когда я надела синее платье… – думала Наталья. – Мне тогда будто глаза застило…»

…Нелогично. Непоследовательно. Невообразимо и шиворот-навыворот…

Всё перевернулось с точностью до наоборот: в эти дни Наталья каялась в собственной жестокости и слепоте. Как же она жалела теперь о разрыве с Иваном!..

* * *

Начались плаксивые дни.

Утро начиналось со слёз, когда Наталья открывала глаза и видела розы, розы… букеты роз, которые Иван, знающий о её измене и не знающий, как она думала, о её беременности, приносил ей в надежде на примирение…

Она с трудом заставляла себя двигаться, делать домашние дела. Она неохотно собиралась в ресторан… И, хотя её голос звучал, возможно, ещё более проникновенно, чем обычно, она больше не радовалась успеху. Жизнь разделилась на «до» и «после», и склеить её не было никакой надежды – вот что мучило Наталью. С одной стороны был Иван. С другой – ребёнок и сцена. А соединить всё это, к своему горю, она была не в состоянии…

Ко всему этому прибавились симптомы первой половины беременности – тошнота и постоянный голод. Есть хотелось всегда. Но стоило Наталье проглотить даже самый безобидный кусочек, как живот схватывало спазмами, и её начинало выворачивать наизнанку. Сначала такая реакция наступала только после еды. Потом Наталья начала реагировать на запахи. Особенно её удручало, что она не могла заранее понять, какой именно запах способен вызвать такую реакцию. Она стала бояться времени, когда Иван был дома, и постоянно держала при себе леденцы от укачивания. Если она успевала сунуть в рот леденец, чувство голода немного смягчалось, и тошнота отступала.

Чтобы скорее принять неизбежное и обжиться в новой ситуации, Наталья решила ускорить вопрос с разводом. Для начала нужно было снять квартиру. Она часами листала сайты объявлений, звонила, узнавала, ездила смотреть сдаваемое жильё. Вскоре ей подвернулся подходящий вариант: «однушка» в хорошем состоянии, в том же районе, где жили Натальины родители. Встретившись с хозяйкой жилья, Наталья внесла предоплату и стала готовиться к переезду.

Вечерами, оставшись одна, она садилась перед зеркалом и, прислушиваясь к тому, как ворочается за стенкой муж, распускала волосы и подолгу вглядывалась в своё лицо. «Как я буду жить, когда мы расстанемся? – спрашивала она себя. – Буду ли я так же тосковать и сожалеть о том, что мы не вместе? Или ребёнок займёт моё сердце и станет для меня Вселенной, в которой не будет места сожалениям? Как же я хочу, чтобы было так!»

Она надевала на палец перстенёк с рубином – подарок Ивана в тот злополучный день, когда он узнал о фотографиях Влада. Подносила руку с перстнем к лицу. Следила влажными глазами за лёгким отблеском на щеке… Наталье казалось: даже с таким желанным, таким долгожданным малышом она будет мечтать вернуться сюда – любимой, нужной… И, главное, искренне, по-настоящему, наверняка – прощённой.

* * *

…Иван не мог знать о Натальиных метаниях. Но он угадывал её беспокойство и мучился неизвестностью и неопределённостью её и своего положения. Сейчас, после того как стало ясно, что она нужна ему любая, когда он уверился в том, что бесплоден, и особенно после признания Кристины, – ему стало казаться, что без Натальи он не сможет жить. Это трудно представить, но Иван был абсолютно уверен, что может умереть в тот же день, как останется один в пустой квартире.

«Я – Чудище из «Аленького цветочка», – думал Иван. – Она не вернётся, и я умру…»

Он вспоминал День сотрудничества, когда он вернулся домой и смотрел на себя в зеркало. Тогда он чувствовал смерть… медленными, предупредительными кругами, как акула вокруг жертвы, смерть ходила в зеркальной поверхности… и, не видя её, он ощущал её дыхание.

Он не знал, как это может быть. У него произойдёт сердечный приступ или, быть может, откажет дыхание… случится инсульт, инфаркт, и рядом не окажется никого, кто смог бы помочь… А может, он умрёт во сне, в холодной постели, слишком большой для него одного… или, того проще, не справится с управлением и врежется в столб…

До мозга костей рациональный человек, Иван в эти дни передвигался на общественном транспорте, внимательно переходил дорогу и сторонился электроприборов. Он боялся нелепых случайностей и ничего не мог с этим поделать.

Целыми днями он занимался координацией ремонтных работ Центра; заказывал материалы, вёл переговоры с бригадирами, обходил участки – и был счастлив, что может занять голову мыслями о конкретных делах. Ближе к вечеру ехал в университет, где ему поручили составлять учебные планы на следующий год и где его ждала рукопись большой научной статьи в зарубежный журнал. Работалось плохо. Иногда Иван несколько часов сидел за компьютером, не в силах набрать ни одного абзаца по теме, которую знал наизусть. В голове вертелась словомешалка: «Наталья, Наталья… как могло получиться так, что мы стали чужими людьми?!»

Час за часом он прокручивал в голове события последних месяцев. Он был не прав… Да! Занятый работой, он не понял, насколько важны для его жены были обе темы – ребёнок и карьера певицы. Наталья пыталась донести это до него, но он отмахивался… Он не давал себе труда вникнуть в её внутренний мир серьёзно, глубоко. Бедная Наталья! Конечно, она не могла поступить иначе: не получив того, чего жаждала её натура, она отправилась искать… И нашла!

Иван обхватывал голову руками и едва сдерживался, чтобы не застонать. Как поздно… как поздно пришло к нему осознание! Когда ничего нельзя уже исправить, изменить… Он вспомнил про Стаса. Любимец женщин, хорошо зарабатывающий глава семьи, убеждённый семьянин и отец двух мальчишек, наверняка любимый клиентами, – он также был несчастен, потому что не сбылась его мечта стать артистом. Что же говорить про Наталью?.. Наталья жила этой мечтой… Если бы он вовремя понял, что у неё срыв, если бы он пересилил тогда своё настроение и свою боль, – что он просто обязан был сделать как мужчина! – то она бы не убежала в ночь… не появились бы злосчастные фотографии… не закрутилось бы колесо нелепых ситуаций…

Однажды утром, когда он сидел в горестном настроении на кафедре, ему неожиданно захотелось выпить. Не напиться, а именно выпить – в спокойной обстановке, с хорошим собеседником. Иван перебрал в уме всех знакомых и снова вспомнил про Стаса – в их встречу тот предлагал «не теряться» и «посидеть в кафе». Что ж, формальный повод для звонка есть… Если сегодня у него есть свободный часок вечером…

Иван набрал номер Стаса. Ответил ему женский голос. У него сердце упало в ноги: Марина!.. За своими переживаниями он забыл, что она жена Стаса, что может взять трубку… Марина, его первая любовь… Хорошо, что телефон – не скайп, как бы он сейчас выглядел, если б она могла видеть его… От неожиданности он закашлялся.

– Добрый вечер, – хриплым от кашля голосом проговорил он. Не решился ни представиться, ни назвать её по имени. – А… простите, Стаса можно услышать? Мы дого…

– Нельзя его услышать, – перебила Марина. И замолчала, дышала влажно в трубку.

– А… почему? – пробормотал сбитый с толку Иван.

– Потому что он умер, Иван. – Её голос прозвучал спокойно и жёстко. – Две недели назад…

…Они сидели на кухне. Одни – детей Марина отправила к бабушке. Маленькое, узкое помещение было заставлено кухонной мебелью. Сидящий за столом Иван ногой упирался в стенку холодильника; Марина облокотилась спиной о газовую плиту. Рассказывала голосом, который ничего не выражал:

– Уснул и не проснулся. Ничего не болело… ни-че-го. Врачи сказали – остановка сердца. Почему – неизвестно.

Иван молчал. С первых минут в квартире, в которой он три недели назад встречался со Стасом, с первых мгновений встречи с Мариной, которую он и помнил, и словно бы видел впервые, он как будто вошёл в туман. Ему плохо верилось в то, что она говорила. Он не мог поймать ни одной мысли. Хотя все окна были открыты, дышалось тяжело, и он поминутно оттягивал ворот рубашки.

Марина говорила долго и монотонно. Он едва различал слова. В голове вертелось – как? Как такое может быть?! В разговоре Стас сказал, что с детства был уверен, что умрёт рано, умрёт молодым… Он спал со всеми девчонками, которые липли к нему, он был уверен, что рано умрёт и поэтому ни одной не отказывал… Он говорил, что успокоится, когда переживёт сорокалетний рубеж… Успокоился!

– Сколько лет ему было? – невпопад спросил он.

Марина осеклась. Посмотрела невидящими глазами:

– Сорок через месяц… было бы.

«Сорок лет! Так мало! Возраст, который он боялся не перешагнуть… Откуда? Откуда у него было такое предчувствие?..»

– Не знаю. – Марина пожала плечами. Он подумал вслух? – Он мне тоже это говорил, давно уже, правда. У меня подруга была, училась на фотографа… Мы с ней как-то дурачились, нащёлкали откровенных фотографий… Стас эти фотки нашёл. Он, конечно, не поверил… А потом сказал, что мне, мол, жить на свете не так уж долго… не стану укорачивать дни ещё больше ревностью и недоверием… Я удивилась, помню, почему… он думает так. А он говорит: умру молодым… А фотографии давай, сказал, забудем… И действительно – забыл.

– Откуда… откуда такая уверенность? – повторил Иван.

Марина достала из шкафа пепельницу. Щёлкнула зажигалкой. Прикурила сигарету – и бросила её в мойку.

– Он очень одарённый был. Талантливый. Просто очень талантливый… Была в нём какая-то чувствительность… тонкость восприятия… Может быть, от этого?..

Она встала и, обойдя ноги Ивана, вышла из комнаты. Он смотрел на лёгкий дымок, поднимающийся из раковины, и никак не мог сообразить, о чём ещё её спросить.

Марина принесла и поставила перед ним большую фотографию, перевязанную наискосок чёрной лентой. С фотографии на Ивана смотрел Стас, каким он его запомнил, – та же открытая улыбка, выражение глаз. Его мозг не хотел принимать, что Стаса, вот этого самого Стаса, с которым он разговаривал всего лишь три недели назад, больше нет… что он ушёл из жизни вдруг, внезапно, по необъяснимым причинам.

Поговорили о похоронах, Марина посетовала, что кладбище разрослось, место под могилу смогли получить только в самом конце от центральных ворот – далеко будет ходить…

– Не представляю, просто не представляю, как я буду жить без него… – Марина закусила губу. Потом выпрямилась.

Снова заговорила про похороны: пришло такое огромное количество людей, цветы, венки, все плакали…

– Его так любили все, – говорила, всхлипывая Марина. Утирала глаза носовым платком, он был мокрый, скомканный. – Такие слова говорили! И про то, что он пел для них, тоже говорили, он пел для своих пациентов… И я… как я любила его! С первого взгляда… Я поверить не могу… Просто не могу поверить… Захожу в квартиру и не понимаю, что мне здесь делать, без него?.. Всё опустело… Весь мир…

«Она, должно быть, помнит меня… просто помнит, – догадался Иван. – Но каким-то образом забыла, что ушла к Стасу от меня… наверное, я был не слишком значимый персонаж в её жизни…»

– А ты ведь женат? – Марина высморкалась. – Стас говорил, что ты приезжал…

– Женат… – Иван сжал губы. Его собственная жизнь, побледневшая было перед лицом чужого горя, немедленно явилась перед его глазами во всей драматичности.

– Женат, – повторил он.

Вздохнул и продолжил:

– Но, видимо, скоро буду свободен…

– Что случилось? Ты её не любишь больше? Или она тебя?

В голосе Марины прозвучала тревога. Он поднял глаза: её лицо с едва заметными влажными полосками выражало внимание и неподдельное сочувствие.

– Боюсь, что она меня… – выдавил Иван.

– Давай рассказывай! – потребовала Марина.

Он сам не понял, как это случилось: он рассказал Марине всё без утайки, умолчав только о своём бесплодии. Слишком тяжело было на душе у обоих, слишком придавлен был Иван известием о смерти Стаса. Марина слушала внимательно, лишь изредка задавала вопросы.

Когда он замолчал, она спросила:

– А ты действительно готов растить чужого ребёнка? Ты уверен, что никогда-никогда не взбрыкнёшь, не взбеленишься ревностью к прошлому?..

Готов ли он?.. Ивану не надо было думать об этом. Он не просто знал ответ – он его чувствовал внутри себя.

– Она моя женщина, – с трудом подбирая слова, проговорил он. – Не в том смысле, что я считаю, что она мне принадлежит… Нет! Она моя в том смысле, что… её любовь… да нет, даже просто её присутствие… даёт мне ощущение смысла… и делает меня счастливым.

Марина грустно улыбнулась:

– Вот и Стас так говорил… Если чувствуешь, что человек твой, – держи его крепко…

Иван вскинул глаза. Он тоже вспомнил. Именно это говорил Стас, когда объяснял, почему он решил забыть про откровенные фотографии Марины.

– Он тебя очень любил, – проговорил он. – Когда мы с ним тут сидели… Он говорил о тебе… что ты – его женщина.

Марина заплакала. Он подвинул стул, сел и обнял её за плечи. Она уткнулась ему в плечо и плакала, плакала, плакала… А он гладил её по голове, как маленькую, и чувствовал пустоту, которая разрасталась в её мире. «У неё двое детей, – подумал, успокаивая себя. – Она думает, как тяжело ей будет с ними, но это её спасательный круг… Что будет со мной, когда Наталья уйдёт?»

Его утрата была несопоставима с утратой Марины, но ощущал он её так же: как потерю смысла собственной жизни. В эти минуты Иван был искренне уверен, что теряет Наталью навсегда.

Марина затихла. Выпрямилась. Отстранилась. Вытерла слёзы, звучно высморкалась.

Сказала насморочным голосом:

– Пересядь, где сидел.

Иван, смущённый её тоном, немедленно передвинул свой стул на прежнее место.

Марина убирала со стола посуду. Она молчала, и Иван не знал, что и думать. Он сделал что-то не то? Ей стало неприятно, что он обнял её?.. Он пытался понять по лицу Марины, о чём она думает, но у неё вдруг стал такой серьёзный и сосредоточенный вид, что он совсем потерялся.

– Знаешь, что я думаю, – неожиданно сказала Марина – голос у неё стал спокойный и рассудительный. – Я думаю, что у твоей жены всё плохо с любовником.

– Почему?! – вырвалось у Ивана. Мгновенно, за одну секунду в нём вспыхнула и затеплилась надежда.

– Всё плохо, – повторила Марина. – Я думаю даже, что они расстались, и… и она хочет остаться с тобой…

Иван, вытянувшись в струнку, слушал. Он весь был – внимание.

– Потому что если б она не хотела быть с тобой, она нашла бы способ уехать от тебя…

– Ты уверена? – Иван впился глазами в её лицо.

Марина кивнула:

– Абсолютно. Поверь мне, так и есть. Твоя жена – решительная женщина. Она не осталась бы рядом с тобой, если б у неё было всё хорошо с любовником… Но даже если б с отцом ребёнка они расстались, а с тобой она тоже не хотела оставаться, – она тоже бы съехала… Но она тянет. Медлит, потому что не может решиться.

– Почему же она тогда не даст мне это как-нибудь понять? – воскликнул Иван. Мысли в его голове шли неостановимым ледоходом. Он хотел, больше всего в эти минуты он хотел верить, что догадки Марины – правда. Но как же он боялся обмануться!..

– Но она же не знает, что тебе известно про ребёнка и ты готов принять эту ситуацию. – Марина подняла брови. Лицо её разгладилось, глаза ожили. – Что, по-твоему, она должна думать? Что с чужим ребёнком она тебе, конечно, не нужна. Что ты оскорблён в лучших чувствах и нет ни малейшей надежды на прощение. Она не говорит – а что тут скажешь? И не съезжает, потому что не может решиться порвать с тобой. Вот и весь расклад, – закончила она. – Я, конечно, могу ошибаться, но мне почему-то кажется, что я права. Мы, женщины, живём любовью и, если любим, решения принимаем быстро… Люби она другого – её бы у тебя уже не было.

У Ивана вспотели руки. Мысли метались в голове безумным пламенем, он не мог ни одну додумать, ни за одну ухватиться. Как хотелось верить в то, что говорила Марина! Как страшно было в это поверить!

Марина смотрела на него и улыбалась.

– Поговори с ней. – Она подтолкнула его голосом. – Вызови на разговор.

– Как? – простонал Иван. – Что я скажу – что я опять лазал по её вещам?! И знаю про ребёнка?

– Скажи, что любишь её и хочешь быть с ней. А после говори только правду. Иди, Иван. – Марина поднялась. – Иди…

В дверях она обняла его. Прижалась.

– Спасибо… Всё-таки не зря мы с тобой встречались когда-то. – Он не видел её лица, но по голосу понял, что она улыбается. – Вот ты пришёл – и мне полегче стало…

– Пожелай мне удачи, – попросил Иван. От волнения он переминался с ноги на ногу.

Марина подняла лицо:

– Она поймёт. Вот увидишь… Поймёт!

«…Мы все когда-то умрём. За суетой дней забываешь о том, что жизнь идёт и что ни одна из прожитых минут не повторится. Не только конечность – непредсказуемость жизни, её спонтанность и нелогичность, её коварство и мастерское умение создавать и разрушать за доли секунды – вот что сводит на нет все претензии… И только любовь имеет смысл в мире случайностей и стечений обстоятельств, только любовь даёт опору в этом зыбком мире… Но понимаешь это почему-то только тогда, когда приходит отчаяние, только в минуты потрясений…»

Всё это крутилось в голове Ивана, пока он добирался до дома. Внутри него всё бежало, торопилось, теперь он досадовал, что оставил машину в гараже. Трясясь в автобусе, он думал о Толике Евсеенко и о Стасе. Думал о словах Марины. Но больше всего он думал о том, что ответит ему Наталья.

Ему казалось, транспорт ползёт как старая черепаха. Лица людей сливались, расплывались. Голоса звучали отдалённым эхом. Иван дрожал от напряжения.

Добежав до своего дома, он остановился и закинул голову. Окна в их квартире светились спокойным, уютным светом. Ему показалось, за тюлем кухни мелькнул силуэт Натальи.

Иван, всю сознательную жизнь считавший себя атеистом, широко перекрестился и бросился в подъезд…


Эпилог

Наталья нетерпеливо ждала, когда врач заговорит. Наконец женщина за монитором повернулась:

– Мальчик.

– Точно? – Наталья так и подалась вперёд.

– Точно, точно, – невнимательно ответила врач. Она заглянула в карту. – Это у вас второй ребёнок?

– Да, – подтвердила Наталья. – Первая у меня дочка… Три года уже!

– Хорошая разница, – машинально сказала докторша. Она наконец посмотрела Наталье в лицо:

– Не страшно рожать в тридцать семь лет?

– Что вы! Нисколечки…

Наталья вышла из медицинского центра и медленно пошла по тротуару. В ней качалась мирная, спокойная радость. У неё есть дочка… и будет сын. Конечно, Ивану не так уж и важно, кто родится – девочка или мальчик… Но всё же разнополые дети – это как бы символическое повторение родителей… да и для них с Иваном это, пожалуй, лучше…

Она вышла на своей остановке и пошла к дому, каждую минуту прислушиваясь к своему состоянию. Второй ребёнок. Всё понятно, всё радует. Совсем не так было с первым… Ох, не так!

Тот год был тяжёлым для них. Сколько всего они пережили!.. И в то же время, если б не события почти четырёхлетней уже давности, у неё не было бы ни двоих детей, ни любимой работы, да и семьи бы, скорее всего, такой крепкой не было… Если б не эти события и не Иван, не его к ней, Наталье, отношение, которое она открыла для себя как новое чудо…

«Когда дети подрастут, я расскажу им, что любовь – единственное средство против невзгод», – подумала Наталья. Растроганная этой мыслью, она поднялась на крыльцо.

* * *

Иван ехал домой.

В учебном Центре подходило к концу строительство производственных цехов, и со дня на день они ждали проверяющих из двух министерств – тех самых, которые больше трёх лет назад с долгими проволочками утверждали проект модернизации. Дел было по горло, но в те дни, когда жена выступала, Иван уходил с работы пораньше и забирал дочь из садика. Сегодня был и вовсе особый случай: Наталья сказала, что, возможно, врач сможет определить, кто у них – девочка или мальчик.

Подъехав, он вышел из машины и посмотрел на окна своей квартиры. Попытался угадать: успела Наталья вернуться или нет? Решил, что нет.

Неожиданно ему вспомнилось, как он так же стоял во дворе и смотрел на свои окна, только поздним вечером. Как страшно ему было подниматься в квартиру! Как он боялся, что тот вечер будет последним общим для них с Натальей… И не какая-то внешняя злая сила, а то, что находится внутри каждого из них, не даст им услышать друг друга… То был жуткий период. Счастье, что он в прошлом!

Иван с досадой потряс головой. Вот, нашёл время предаваться тягостным воспоминаниям!

Он поправил обёртку на букете и взбежал на крыльцо.


Примечания


1

Аменорея – отсутствие менструаций, симптом ука-зывает (в том числе) на физиологическое или психическое нарушение (прим. ред.).

(обратно)

Оглавление

  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5
  • 6
  • 7
  • 8
  • 9
  • 10
  • 11
  • 12
  • 13
  • 14
  • 15
  • 16
  • Эпилог
  • X