Вероника Вячеславовна Горбачева - Сороковник. Части 1-4

Сороковник. Части 1-4   (скачать) - Вероника Вячеславовна Горбачева

Горбачёва Вероника
Сороковник


ЧАСТЬ 1


Пролог

Не верьте, что женское сердце — вещун, ничего подобного. Никудышный из него барометр. А иначе сунулась бы я в тот злосчастный вечер на незнакомую улочку? Да хоть бы и сунулась: ёкнуло бы в груди в предчувствии неприятностей — глядишь, и сменила бы маршрут. Так нет же: понесло меня к чёрту в пасть…

Внесу уточнения. Не к чёрту, а прямёхонько в портал. Мой, личный, под меня заточенный, как и весь предстоящий Сороковник. От портала судьба, как того колобка, покатила меня к первому квесту, от квеста — к ведунье, от ведуньи — сюда, к Васюте, странному трактирщику богатырской стати, у которого ручищи более к боевому топору приспособлены, чем к стаканам на стойке, у которого шпоры на сапогах бряцают, у которого пёс во дворе — и тот боевой… Не бойцовский, прошу не путать, а из тех, для коих в старину доспехи ковались, как на рыцарей. И в честном бою такой вот Хорс супротив двоих-троих пеших ратников выстоит запросто. Это мне Ян рассказал, пока учил ножи точить.

…Я с ногами забираюсь на подоконник, большой, устойчивый, надёжный — как и всё в Васютином доме. И сам этот дом — островок безопасности, где до меня не доберутся ещё десять дней. Нет, девять, один-то уже отгорел закатом. Поколебавшись, отворяю окно. Да чего бояться-то, одёргиваю себя, сегодняшнее представление закончено, ждать больше некого, а кто появится — так во дворе Хорсова будка, уж этот телок никого не подпустит, ни человека, ни монстра. Удивляюсь, как он давешнему железнорукому в горло не вцепился? Впрочем, о чём я, боевой пёс без приказа в драку не полезет. У Васюты, поди, всяк своё место знает, не только племянник.

Давно уже разошлись поздние гости, обсудив в деталях Янкин меткий бросок и скупо похвалив парня, давно поблёкли и истаяли брызги крови на дощатом заборе, фонари на крыльце начинают шипеть и потрескивать — масло, должно быть, некачественное. А у меня перед глазами — урод с обожжённым лицом, вспарывающий грудь хилому пацану, и уже не спасут того ни доспех, ни сабля. Потому что малый — гвоздь программы, главное действующее лицо в спектакле, поставленном специально для попаданки-новенькой. Для меня, Ванессы-Иоанны. Для непутёвой матери, которую занесло путями нехожеными куда-то… чёрту в пасть.

Моей вины в смерти мальчика нет. Отчего же такое чувство, будто я сама, своею собственной рукой толканула его в спину, прямо на стальную перчатку?

И настойка не помогает. Не могу забыть.

Мотаю головой, словно пытаясь растрясти негативные мысли. Нельзя так. Последнее время я только и делаю, что дрожу и впадаю в панику, этак никаких нервов не хватит. Впервые за истекшие сутки у меня, наконец, появилась возможность спокойно обдумать недавнишние события, а я лишь в очередной раз падаю духом. Мне бы… выстроить хоть какой-то план, свой, помимо того, что так активно навязывают мне окружающие. Конечно, им лучше знать, как в этом мире выжить, они-то свои Финалы давно отыграли, и уж кто-кто — а они имеют право и советы давать, и всё за меня рассчитывать и уж, безусловно, я это ценю. Окажись я здесь в полном одиночестве — и всё, пропала бы… ну, не пропала, но пришлось бы гораздо хуже. А тут — и крыша над головой, и заработок, и относительная безопасность, чего ещё желать? От добра — добра не ищут. Однако в мои-то годы не привыкла я, чтобы за меня решали и думали, поэтому, хоть и со всем уважением к советчикам, но надо же и самой как-то крутиться. Ведь через девять дён снарядят меня, отпустят в квест — и рули как хочешь. Одна.

Поэтому, пока никто не гонит, давай, Ваня, соберись, вспомни, как оно всё было. Может, на что полезное наткнёшься. Квесты — они такие, ключом может послужить любое случайное слово или мелочь, что ты в карман походя сунула. Думай, Ваня, думай, и не обращай внимания на лёгкий туман в голове — это Васютина настойка ещё действует, это скоро пройдёт, а вот ты — так и останешься лицом к лицу с новым страшным миром. Угораздило же тебя…

Почему — тебя, Ваня? На Героя, в общем-то, даже с большой натяжкой не похожую? Какая из тебя воительница или амазонка — в твои сорок, скажем честно, два, с твоим-то аппетитным животиком и округлыми бочками, на которые местные стандартные кольчуги вряд ли налезут? Сколь там в тебе лишних-то килограмм? Ты даже себе стесняешься признаться. Что там ещё? Да, самое то — с близорукостью, заработанной постоянным сидением за экраном, только в лучницы и идти, как Васюта предлагал…

Но физическая форма — это ещё не так страшно, перебиваю я себя самоё, приспособиться хоть и тяжело, но можно, а вот почему именно меня сюда затянуло? Как мне объяснили, этот злобный Мир притягивает к себе исключительно фанатов-геймеров, тех, кто бессмысленно прожигает жизнь, погружаясь в любимую игрушку. А я? А мне — когда просиживать за компом, с двумя-то девчонками на руках, постоянными квартальными отчётами и нередкой работой по вечерам и выходным? Так почему?.. Ведь даже Сонька с Машкой, мои отчаянные девахи, и те, имея здравое чувство меры, порубятся в очередную Эр-Пэ-Гэшку — и убегают к своим тренировкам, кулинарным экспериментам, к друзьям в клуб…

У меня холодеет в груди.

А что, если это — не для меня? Сороковник, квесты… Что, если не мне суждено было попасть в этот мир, скроенный неким заскучавшим Творцом аккурат по классической Дьябле? И не мне — с самодельным копьецом бродить по незнакомым улочкам, трясясь от страха, пока не рыкнет из подворотни ящер…

А ведь не хотела я вчера из дома выходить, хоть тресни! Да из-за того, что на работе устала, корпела над таблицами без обеда, спина моя к вечеру разнылась сильнее обычного, вот я и заставила себя пройтись. Устроила девочкам выходной и пошла с Норой на гулянки.

Останься я дома, отлежаться — кто тогда, выгуливая перед сном собакина, мог бы зарулить прямёхонько к замаскированному порталу?

Прямо в пасть…

Может, и бред. Но всё равно — лучше уж я, чем девочки.

И, как в детстве, мне вдруг хочется сложить молитвенно руки и воззвать: Божечка, если ты есть… Или здесь, в этом мире на Твоём месте — другой, бездушный — если это слово применимо к демиургу — он хозяин, он забавляется, строит локации, ваяет монстриков, приуготовляет новые квесты, а Ты по каким-то там вашим демиурговским правилам — не вмешиваешься?

Если Ты есть — помоги мне вернуться. Не отдавай меня на откуп своему конкуренту. И, Божечка, не оставь без меня детей моих.


Глава 1

А ведь на самом-то деле началось всё немного раньше. До перехода. И зря я грешу на нечуткое сердце, не его, а голову надо бы включать вовремя. Потому что, если вспомнить в деталях последний мирный вечер дома — можно понять: Знаки — были. Словно какая-то высшая сила предостерегала, пыталась удержать на месте, только я сказалась слепоглухонемой и упрямо пёрла к своему персональному порталу.

Становится зябко. Не сползая с подоконника, я, перегнувшись, тащу с кровати вязаное покрывало и натягиваю на плечи. Чужой работы покрывало, чужая кровать, чужой дом. Всё, что осталось моего — штаны да обувь, да Нора, верная лабрадорша.

И ещё — память. Уж этого у меня никто не отберёт.

* * *

…В тот вечер, перешагнув родной порог, я так и застыла, балансируя на одной ноге. У самой двери прямо на новой бежевой дорожке было щедро размазано какое-то бурое месиво в подозрительных ошмётках. Неэстетичная цепочка из крупных тёмных клякс, местами смазанных собачьими следами, вела от двери прямиком на кухню, к собачьей миске. И витал в воздухе характерный запашок размороженной скумбрии.

Ну, спасибо, дорогие детки. Опять оставили какое-то собачье лакомство в свободном доступе. А Нора, по своему обыкновению, растерзала добычу на пороге, устряпав всё, что можно, и теперь не только полы замывать, но и… Присматриваюсь. Нет, панели чистые, на этот раз обошлось. И всё равно, картина просто как из фильма ужасов. Кровищи-то сколько… Не почуяла бы рыбный запах — решила, что медведя завалили.

Я сбросила босоножки и, прошлёпав в зал, плюхнулась в кресло. Не позволяем мелким неприятностям испортить себе настроение! В конце концов, бывало и хуже. Например, когда у Норы резались зубы, она дорвалась до книжных полок, и прогрызенные насквозь «Географию» и «Геометрию» за шестой класс пришлось обновлять дважды. Так, где это наша преступница?

Могучий храп из-под журнального стола прервался, высунулась довольная собачья морда, перепачканная бурым. Усиленно запыхтела и принялась тыкаться в ладонь. Классический лабрадорский хвост со стуком лупил об деревянные ножки. Мам, ты пришла!

Я попыталась оттолкнуть морду.

— Нора, фу! Опять уделалась! Ты бы хоть у Малявки поучилась следы заметать!

Наш мелкий кот презрительно фыркнул с серванта. Отвернувшись, почесался задней лапой с таким остервенением, что от трясучки задребезжали хрустальные фужеры. Уж его-то шкурка была безукоризненно чиста.

Из дверного проёма детской, смежной с залом, высунулись мои девахи, довольные донельзя, косы сколоты кое-как, растрепались, глаза горят… Смуглые мордашки в белых пятнах, и гадать не надо, чем люди занимались: что-то спехом наваяли на ужин и сразу ринулись к компьютеру. Что уж с собачки взять, когда у хозяек ветер в голове?

— О, мам, ты пришла! — дщери забегали, засуетились, подпихивая мне под спину подушки и притаскивая тапочки. — Мамочка, мы тебе покушать сготовили!

— Хоть бы муку смыли, как следует, конспираторы! — И рассердиться бы, что собачку недоглядели, да язык не поворачивался. — Погодите, немного отдохну — и всё оценю, все ваши шедевры. Только ответьте мне, бога ради, кто опять скормил этой обжоре рыбьи головы?

Детишки захихикали, но тут же озадачились.

— Машка, это ты! Говорила тебе, мы что-то забыли сделать!

— Сонька, это ты! Ты сегодня дежуришь по кухне!

— Короче, виноватых не найдёшь, — заключила я. — Весь подъезд провонял… пропах жареной скумбрией, пол в коридоре устряпан черте чем, а вы режетесь в «Титанов»? Угадала? Почему за собой не убрали? Так и не выяснили, кто дежурный?

— Э-э-э, — протянули девахи в один голос. Зачесали в затылках. — Мы только доиграем — и сразу уберём! У нас там актовый босс недобитым остался, никак нельзя прерываться, а диск нам дали только на два дня. Ты пока отдохни, покушай, а мы и полы ототрём, и посуду вымоем! Потом…

— Ироды! — сказала я беззлобно, больше для порядка. — Идите уж. Как же ему оставаться, боссу вашему недобитым. Ёлы-палы, — это уже вслед девчачьим спинам, — в доме на троих — два ноутбука; как так оказывается, что при дележе я всё время остаюсь лишней? Сдаётся, дети мои, вы жульничаете… Как насчёт погулять с собакиным?

Из спальни лилась эпическая мелодия заставки. Меня уже не слышали.

— Никак, — сказала я Норе. — Диск только на два дня дали. Что ж, неси, собакин, тряпку. Похоже, дежурные сегодня снова мы!

Кухня была припорошена мукой, как поле первым снежком. Радовало одно: относительно чистая плита и пол не в скорлупе, как иногда бывало. На стол любо-дорого было посмотреть: накрытый парадной вышитой скатертью, сервированный по всем правилам этикета, с льняными салфетками-лебедями на тарелках, ножами-вилками, солонкой соусницами. В центре, рядом со скромной веточкой барбариса красовалась супница из дрезденского фарфора, отписанная мне в наследство бабушкой Иоанной. Н-да. Больше рыбу, конечно, подать не в чем, только в этом раритете… Я приподняла крышку. Аромат рыбьего жира, просочившийся на лестничную площадку, здесь не чувствовался, оставался лишь дразнящий запах да приятные глазу кусочки в золотистой корочке. Ну, может оно того и стоит, а что ей без дела выстаивать этой супнице… Не буду кусошничать, подожду остальных.

Маниакальная страсть к готовке проявилась у моих девочек ещё с детсадовского возраста. Уже с первого класса они жарили картошку и крутили котлеты, в третьем — освоили выпечку, в пятом по вдохновению могли зафаршировать птичку или кролика. Одно плохо: убирать после себя не любили до отвращения. Всё внимание уделялось продуктам, рецептам, технике и красивой финальной подаче, чтобы было эффектно, как на пошаговых фото в кулинарных журналах. К сожалению, я так и не нашла для них мастер-класса по зачистке кухонных столов после работы, поэтому с побочными эффектами приходилось бороться самой.

Нора, покрутившись в кладовке, нарисовалась с тряпкой в зубах.

— Спасибо, дружок.

В благодарность я от души почесала широкую мягкую спину, спровоцировав новую отмашку хвостом. Шестиметровая кухонька для нас двоих была тесновата, поэтому хвост отчаянно колотил по всем вертикальным поверхностям. Чтобы отвлечь собакина, я метнула тряпку в коридорчик и Нора пулей вылетела следом. Я же, взглянув ещё раз на скатерть-самобранку, задумалась.

Супницу-то жалко, а ну, как кокнут? Эстеты мои малолетние… Но предложить им посуду попроще — не на шутку обидятся. И в кого они такие?

И вот уже полы отмыты, Нора тоже, в печке разогревается рис к рыбе, уютно мерцает лампа под вязаным абажуром.

— Эй, заи! — окликаю. Приглушённые расстоянием выкрики в детской стихают. — Ужинать! Я без вас не начну!

Мы рассаживаемся за круглым столом. Нас трое, табуреток четыре. С холодильника бесшумно пикирует мне на плечо чёрно-белая кошачья тень, суёт, прогнувшись, нос в тарелку и оценивающе принюхивается. Спрыгивает на личный табурет. Чередую: кусочек скумбрии мне, кусочек Малявке — едва успевай отдёргивать пальцы, кусочек Норе. Та моментально смахивает языком угощение и застывает, капая слюной, хотя неподалёку — миска с Педди Гри, полнёхонька. Тарахтят без умолку девицы, обсуждая достоинства новой игрушки.

Вот и вся наша семья. Все в сборе.

Я порядком устала за день. Хочется и вместе со своими посидеть, и тишины хочется… Молча поднимаю указательный палец, — девочки «приглушают звук». Давно уже мы понимаем друг друга с полужеста.

— Спасибо за ужин, — говорю после чая. — Выше всех похвал, молодцы. Кстати, как насчёт посуды?

— Ну, ма-ам, — тянут они разочарованно. Видать, надеялись, что забуду.

— Вы обещали, девочки. К тому же, за вами должок. Кто накидал собачке на прожор головы? Зайчики, имейте совесть, я и так после работы никакая. И…

— …и у тебя болит спина, — хором подхватывают они. — Ладно, это мы так, отдыхай, мам.

И вот уже Машка орудует у раковины, Сонька вытирает и расставляет на сушилку тарелки. Обожравшийся кот вперевалку тащится к собачьей миске. Чтобы напиться из ёмкости на высокой подставке, ему приходится раскорячиться на задних лапах и перегнуться через хромированный бортик. Тем не менее, пьёт он изящно и намеренно долго и пока не отвалится, Нора к миске не подходит, лишь почтительно взирает издалека.

…Нора тычет в руки поводок — и совершенно правильно, самая пора собакину лапы размять, а мне — голову проветрить. Вообще-то, мои с ней выходы обычно по утрам, а вечером дочкина очередь, но если я сейчас залягу отдохнуть, то моментально вырублюсь, а потом проснусь в два часа ночи — и бессонница до утра обеспечена. Пройдусь, хоть ноги разомну.

Девочки, к моему удивлению, не сразу несутся к ноутбукам, а идут провожать нас с Норой, как будто мы на край света собрались. Обняв каждую, желаю им забить актового босса — как там его — Телхина? Мефисто? один пень, главное — победить, получить бонусы и шмот и похвастаться на сайте перед фанатами. Кстати, насчёт шмота для себя, любимой: никак не могу разыскать ветровку, вечер хоть и не прохладный, а вот комары — это проблема, загрызут, с голыми-то руками. Потом приходит очередь ключей, которые, должно быть, утащил Малявка, играясь с гремящей связкой, есть у него такая слабость. Ключи находятся Норой под отмытым ковриком. И вот уже собакин привычно перехватывает поводок и тянет меня на лестничную площадку. Наконец за спиной со щелчком срабатывает механизм домофона.

Я отчётливо помню все эти детали.

Наверное, потому, что до сих пор не вернулась.

* * *

Конец июня, вечер. Самые долгие дни в году, самые короткие ночи, сумерками и не пахнет. Ходи, гуляй, наслаждайся прохладой после дневной-то жары. От густо политых машиной клумб свежо тянет мокрой землёй, на ручейки-капилляры, натёкшие сквозь газон к тротуару, слетаются голуби. Нора рвётся поиграться, и я еле сдерживаю её на коротком поводке. Тихо, лапа, мы ж не в поле, здесь нельзя давать волю инстинктам.

Ей хорошо. Обожаемая хозяйка рядом, час собачников наступил и есть с кем поздороваться и поиграть. В собственной «шубе» не жарко: только что мы удачно присели рядом с клумбой и заработали порцию холодного душа из поливальной машины, мы ж водолазы, мы тащимся от воды в любых видах. Вот оно, собачье счастье.

А меня не отпускает работа. Вольф Мессинг, заглянув в мои мысли, сбежал бы в ужасе. В башке у меня ералаш из платёжных графиков, таблиц по ценообразованию, бюджетов, планов на завтра… Впору было вместе с Норой под поливалку подставиться, голову остудить. В общем, спасение одно: ходить, ходить, ходить. И болтать, за неимением собеседников, с тем же собакиным о всяких пустяках. Проверено, помогает.

Стадион для прогулки не подойдёт. Хоть и рядом, и удобно на нём круги нарезать, зато полно велосипедистов и мам с колясками на газонах. Прошвырнёмся-ка по Советской, Норушка. Знаешь, что в каждом городе до сих пор есть улица Советская? А на табличке с названием увидишь — «Христорождественская»; это прежнее название, дореволюционное. Дальше идёт улица Антонова, она когда-то прозывалась Заречной. У нас в городе много таких, что по новым именам только почтальоны знают, а в народе по-старому называют: Пушкари, Стрельцы, Казаки, Оружейники… по тем слободкам, что там раньше были.

Брось бутылку, фу! Так вот, касательно имён. По паспорту своему собачьему ты у нас девица Спринг-Саккура-Спирит, в переводе на человеческий — Душа Весенней Вишни. А по простому, чтобы нам каждый раз не заморачиваться — Нора… Не грызи эту корягу, она грязная, возьми палку, только об коленки мои не задев… О, чёрт, разрешила на свою голову.

Не уклоняемся от темы. Вот меня, например, родители нарекли Иоанной. Откуда такое имечко? Да уж не с потолка. Дед настоял, чтобы единственную внучку так окрестили, в честь супруги своей любимой, прекрасной полячки. Всё надеялся, что красота её необыкновенная в веках сохранится… Подожди, красный свет. Через минуту перейдём. Ох, и досталось мне в детстве от ровесников, у нас ведь любят перевирать имена, особенно редкие! Даже братцы звали меня Иоськой, в школе кликали Ванькой, когда и Иванушкой-дурачком… Так что были у меня причины имечко своё возненавидеть. Хоть бабушку до сих пор люблю, светлая ей память. Но по сей день новым друзьям представляюсь как Ванесса, по своему любимому нику: благородная донна Ванесса. И никаких Иоанн.

Стоять, собакин, дай благородной донне оглядеться! Куда это мы забрели?

За спиной остаётся очередной перекрёсток, а перед нами — гостеприимная на вид, сочащаяся покоем и благостью улочка. Пару раз мне случалось сюда заглядывать, но не больше, почему бы сейчас не пройтись? Тем более что и зовётся она хорошо, позитивно: улица Победы. Вот и побредём себе: наслаждаясь беседой, исследуя обочины и загоняя на деревья невезучих кошек.

Улица тиха и красива. Просвечивают фиолетовым и жёлтым ирисы в палисадниках, осыпается каштановый цвет. Местные коттеджи щеголяют прованским стилем и коваными ажурными оградами. А уж коты при таких хоромах ведут себя барами, и гонять не позволяют. Одного мы вынуждены с почтеньем обойти по широкой дуге, завернув на проезжую часть, потому что он шипит и плюётся и угрожающе точит когти о железный фонарный столб, не на шутку пугая нас с Норой душераздирающим скрежетом.

Уже занесло нас от дома порядочно, но вечер больно хорош, и возвращаться не хочется. Не спеша, как на экскурсии, мы рассматриваем особняки местных боссов: городского мэра (бывшего), районного мэра (действующего) и прокурора. Последний (дом, а не прокурор) мне особенно нравится. Предыдущие два чересчур помпезны, вычурны и неизвестно для кого построены: хоть и вечереет, а света в окнах не видно, спрашивается, кто-нибудь кроме сторожей здесь обитает? Прокурорский дом невольно внушает уважение.

Он угловой и держится от остальных немного наособицу. По всему видно, возводили его с любовью и удовольствием. Если соседние дома выглядят тупыми возгордившимися купчиками, то этот — аристократ, облачённый в изящные округлые изгибы модерновских фасадов. И смотрится он гораздо представительнее, хоть в нём всего в один этаж с мансардой-студией. Будь у меня такой домище, я бы разместила наверху студию или комнату для вышивки, или что-нибудь в этом роде, потому что застеклена она больше чем вполовину, и можно представить, каково там естественное освещение! Рай для художника или рукодельницы.

Нора ныряет за угол, натянув поводок. Я успеваю мазнуть взглядом по свежей штукатурке забора — интересно, будут красить или оставят так? — и заворачиваю в переулок. Здесь безлюдно и сонно, как в деревне, только цивилизованной. Дорога сужается, переходя в однополосную и поглотив тротуар, машин не видно даже во дворах, да что машин — гаражей не наблюдается! Мало того: нигде нет столь любимых нашим окраинным населением сараюшек и погребов, которые частенько своей непрезентабельностью портят вид ухоженных домов.

В воздухе влажно, как после дождя, и веет горчинкой, странно напоминающей самшит, хоть и не наших краёв этот куст. Кстати, асфальт здесь мокрый и кое-где ещё не просохли лужицы, хотя недели три совершенно безоблачно, ни дождинки, потому и машины поливальные разъезжают. Может, и сюда одна завернула? По знакомству, дорогу полить, чтоб пыль в окна не летела, а больше ей тут делать нечего, потому что городских клумб, засаженных по линеечке областными флористами, нет ни одной.

Что же мы раньше сюда не заглядывали? Много потеряли. Вот уж не думала, что в нашей провинции есть настоящие фахверковые дома и, что интересно, не новые, выглядят, как будто взрастили в своих стенах не меньше пары поколений добропорядочных бюргеров. Выбеленные стены, как и положено, перечёркнуты контрастными балками и чем-то напоминают солдат в портупеях, на окна, обрамлённые ставнями, щедро выставлены горшочки с геранями, гортензиями и фиалками. Колышутся от ветра кружевные занавески, вроде бы и лёгкие, воздушные, а внутрь через них не заглянешь.

Но апофеоз самобытности — соломенные крыши. Они тут не на каждом дому, но уж если есть — коттеджик приобретает вовсе пасторальный облик. А как плотно прилегают друг к другу тюки соломы, травинка к травинке, покрытие толстое, добротное, гладкое! Дождевая вода по такому скатывается, не просачиваясь. С одной стороны, ничего удивительного в соломе нет, сейчас вся Европа помешана на экологически чистых материалах и на аутентичности. Но кто же это у нас такой продвинутый?

Заглядевшись на шедевр местного зодчества, подхожу вплотную к невысокому забору. Любопытная Нора лезет следом и пытается просунуть нос сквозь частые гипсовые балясины, но двор оказывается не без сторожа: лохматая местная псина неопределённой породы, на всякий случай спрятавшись на полкорпуса за будкой, облаивает нас по полной программе, а соседние пустобрёхи охотно ей вторят. Я зажимаю уши. Нора коротко взрыкивает, шерсть на загривке топорщится узким гребешком, и если сейчас вступит в перепалку — нарвёмся на скандал. Оттаскиваю собакина и разворачиваю туда, откуда пришли: пока мы здесь, эта какофония не стихнет.

А всё же, почему я здесь ни разу не бывала? Место интересное, спокойное… гхм… почти, но если заглядывать чаще — здешние Шарики привыкнут и таких концертов задавать не будут. Можно и познакомиться, и подружиться. Пустобрёхство — это службишка, но есть ещё и собачья дружба, а Нора у нас, как и я, существо миролюбивое, контактное.

— Скажите, — окликаю проходящую мимо парочку, — как называется эта улица? Мы тут впервые…

От меня шарахаются как от чумной. Собачки, что ли, испугались? Так она не рычит, не ворчит, добродушно язык вывесила. Тем не менее, молодой человек крепче прижимает к себе девушку, как бы защищая, та собирается что-то сказать, но спутник стискивает ей локоть и увлекает вперёд.

— Чудики какие-то, — делюсь я с Норой. — Не обижайся на них, не все люди относятся к вам адекватно. Однако они вот сбежали, а нам тоже пора, темнеет уже.

Какая досада, что я забыла прихватить мобильник. Сейчас бы позвонила девочкам, предупредила, что задерживаюсь, они, хоть и в игре, но рано или поздно прервутся, вспомнят обо мне, начнут волноваться…

Стоп. Что-то я не догоняю. Вот он, угол забора, который мы обогнули минут двадцать тому назад. Вот прокурорский дом. Вот то, что должно быть после него — растянутая на пару кварталов улица Победы. Но то, что я вижу — не улица Победы.

Ещё не веря своим глазам, прохожу дальше. По обе стороны, как ни в чём не бывало, выстроились пасторальные коттеджи, точные копии тех, что остались за углом. А куда подевались особняки бывшего и действующего мэров? А заброшенный сад, покосившийся штакетник, беседка на углу и далее — ограды в прованском стиле с ирисовыми клумбами и котами? Где они, я вас спрашиваю? Может, я ошиблась и свернула не туда? Давай-ка вернёмся, Нора…

Вот же он, знакомый забор, и ничего я не перепутала. Вот дом, который построил… не Джек, конечно, но кто бы ни строил — зрительная память у меня хорошая. Не могла я заблудиться в трёх соснах, мы и свернули-то всего разок, причём именно здесь! Дабы убедиться, что глаза не обманывают, провожу ладонью по кирпичной кладке, старой, с проплешинами мха, с разбегающимися морщинками трещин. Кое-где бетонные швы раскрошены и зияют дуплами, как больные зубы. Но здесь должна быть штукатурка, серая, неокрашенная, и кирпичу тут взяться неоткуда! И даже если какой-то шутник, вздумавший сколоть за моей спиной штукатурку, умудрился сотворить это без шума, мусора и пыли, то когда бы ему успеть высадить и укоренить этот плющ, что затянул собой треть забора и перекинулся закрученными усиками во двор?

Смотрю на дом — и становится не по себе. Он уже не тот, что раньше. Модерновские вычурные линии распрямились, мансарда потеряла часть остекления, а то, что осталось, сияет в лучах заката цветными витражами. Белый камень в отделке углов порозовел, пластиковые рамы переродились в деревянные. С входной двери исчез синий почтовый ящик с нарисованным трогательным белым голубком.

После недолгих колебаний я решаюсь позвонить и, прикинувшись дурочкой, спросить дорогу. Мол, приезжая, не соображу, куда попала, объясните, как выйти к центру? Впрочем, глупости я несу: приезжие с собаками не ходят. Тогда так, близко к правде: допустим, гуляю в новом месте, заблудилась, телефон не берёт, встретить некому… Достаточно, чтобы постучаться в незнакомую дверь?

Потянувшись к гипотетической кнопке звонка у калитки, застываю с протянутой рукой. В замешательстве смотрю на странное сооружение из бронзы — или под бронзу, сильно смахивающее на то, что обычно болтается у наших бурёнок на шеях. Дверной колокольчик. Старинный дверной колокольчик. И я готова поклясться, что в предыдущем варианте дизайна его не было.

Этот раритет наталкивает на определённые размышления. Может, здесь просто все повёрнуты на средневековье? Полон квартал ролевиков, которым однажды показалось мало сезонных сборищ, и таким вот интересным способом они решили устроить себе полное погружение в любимую эпоху. Понастроили домов, соответствующих какому-то историческому периоду, состарили по новейшим технологиям, обставили соответствующе. Не удивлюсь, если у них и освещение свечное или от масляной лампы, вон какие окна тусклые.

Колоколец держится на замысловато изогнутом кронштейне. Я неуверенно берусь за кожаный шнурок, прикреплённый к язычку — а ну как оторвётся, опыта у меня нет в обращении с подобным предметом… Дёргаю раз, другой. Потом ещё, посмелее. Мелодичный звон достаточно громкий, чтобы меня услышали в доме, но никто не спешит открыть тяжёлую дверь и расспросить усталую спутницу с собакой, за каким она тут раззвонилась в поздний час?

Свет в окнах неожиданно гаснет. Это как понять — услышали? Звоню ещё. Да что он там, прячутся, что ли? И уже в сердцах трезвоню, что есть мочи.

За спиной вежливо кашляют. Мы с Норой в испуге оборачиваемся.

— Зря стараетесь, сударыня, — культурно сообщает мне тип бомжеватой наружности. — Нипочём не откроют! Даром только время теряете.

— А вы кто? — напористо спрашиваю. — Вы откуда знаете? Вы сами местный?

Если бы мужичок был опасен или пьяненький, Нора гавкнула бы, но она лишь дружелюбно шевелит кончиком хвоста. Да и не каждый начнёт приставать с дурными намерениями к даме с большой собакой на поводке. Наш нежданный доброжелатель отвечать не торопится. Наружности он весьма примечательной: росту высокого, но сутулый, на вид лет этак шестидесяти с хвостиком, в мятой клетчатой фланелевой рубахе, потрёпанных брючках, шея обмотана тёплым шарфом… это в июньскую-то жару! И с не менее чем с трёхдневной щетиной. Через локоть перекинута какая-то хламида — то ли пальто, то ли куртка, не разобрать, но на ум приходит вдруг старинное слово: лапсердак. Несмотря на обличье человека, который всё своё носит с собой, не разит от него как от бомжа: мы с Норой, как нюхачи, учуяли бы, а он подкрался незаметно.

— Отвечаю по порядку заданных вопросов, — мужичок делает вид, будто приподнимает над головой шляпу: старомодный жест, но к месту. И вообще, какой-то он стильный, несмотря на обтрёпанность. — Звать меня Георгий Иванович, можно просто Жора; а для совсем молоденьких дамочек, — указует невидимой шляпой в нашу с Норой сторону, — дядя Жора. То, что не выйдет к вам из местных домовладельцев никто — ясно, как божий день, коий сей час благополучно завершается. Оглядитесь, — он театрально поводит рукой. Я невольно поворачиваюсь в том же направлении: на всей улице ни одного освещённого окна. — Изволите видеть, ждут-с. А чего ждут-с — об том скоро сами узнаете, я ещё не на все ваши вопросы ответил, а порядок прежде всего. Вы спрашивали, сударыня, откуда я? Сам я, можно сказать, не местный, но частенько бываю наездами. У меня здесь, изволите ли видеть, родня, да и случается иной раз ходить по поручениям. Места сии я знаю хорошо — можно сказать, превосходно, а потому поспешил, увидев даму в затруднении, предложить…

«Вот зануда!» — думаем мы с Норой. — «Но хорошо выводит, шельма!»

— …предложить помощь в виде дельного совета и дальнейших инструкций к действию.

Умею я, конечно, как женщина воспитанная, поддержать разговор на той же волне, что и собеседник, это у меня врождённое, но тут уж, воля ваша, выходило что-то высокоумное. Сколь долго я смогу изъясняться таким высоким штилем и не сбиться? Но упускать дядечку нельзя. Он, хоть и чудик, но такие со всей душой идут навстречу, если с ними говорить на их же языке.

— Благодарствую… сударь, — отвечаю. — Помощь ваша придётся как нельзя кстати. Похоже, меня угораздило заблудиться в трёх соснах, поэтому буду весьма признательна, если вы подскажете, как отсюда выбраться.

Перевожу дух. Вроде получается. Собеседник мой снова кланяется, и в этом его движении сквозит лёгкий намёк на былые ловкость и изящество. Как у постаревшего, давно вышедшего в тираж танцора, который хоть и после десятой рюмочки без труда выполнит два-три фуэте с идеально прямой спиной.

— Приятно, однако, видеть такт и воспитание в столь юной особе, — отзывается сударь одобрительно, а я впадаю в лёгкий ступор, поскольку, если на особу и потяну, то уж никак не на юную. — Не удивляйтесь, сударыня, мне самому лет гораздо больше, чем вы могли бы предположить, и повидал я немало прибывших в этот мир вольно или невольно. Бывали и те, кого случайно притянуло. Вас, например, — он кивает, — по всей вероятности, зацепило случайно. Впрочем, показания есть, есть…

Мне только кажется, или этот шут гороховый всматривается в меня пристально и совсем не дурашливым, а вдумчивым, цепким взглядом? Ощущение мимолётно. Чудак наклоняется и треплет по загривку Нору.

— Вот и собачка с вами в команде, — бормочет. — С кем сюда только не заносит людишек. С подружками и бой-френдами, кошками и шиншиллами, а вот собак до сих пор почему-то не было.

— Послушайте, — не выдерживаю, — уважаемый, дядя Жора, может, вы мне просто поможете?

— Да-да, непременно! — спохватывается помятый джентльмен. — Простите, отвлёкся. А нужно вам, сударыня, аккурат в ту сторонку, куда вы спервоначалу и так направлялись. — Следует приглашающий жест в направлении улицы-перевёртыша. — Тут недалеко. Три квартала пройдёте — и городу конец, там уж и поле, и лес, и дорога прямо до границы локации, но вам пока туда не надо. А надо вам зайти в самый последний в конце улицы домишко…

— Три квартала? — недоверчиво перебиваю. — Уважаемый, через три квартала я выйду на Советскую, это центр, а вы говорите — окраина! Я ещё не сошла с ума, и помню, как сюда шла!

Сударь терпеливо вздыхает.

— Помните, помните, кто ж спорит. А всё же лучше о том забыть, сударыня. Как ни прискорбно, дорога домой вам перекрыта надолго!

Мысленно я считаю до пяти. Нет, он и впрямь чудик, и толку от него никакого.

— Спасибо большое, дядя Жора. Знаете, что? Мы, пожалуй, пойдём. — И тяну Нору за поводок.

…Мы пересекли этот чёртов проулок вдоль и поперёк, раз десять, не меньше. Безрезультатно. Фахверк оставался фахверком и перерождаться в мою современность не желал ни в какую. В направлении, заданном дядей Жорой, идти не хотелось из чистого упрямства. Да и боязно: хоть малый угол, в котором мы курсировали, но уже известный, вроде как обжитой, и всё кажется, что дорога домой вот-вот объявится. К тому же, стемнело окончательно, а соваться в неизвестность, да ещё и в ночь не хотелось.

Дождавшись нашего с Норой очередного явления перед прокурорским забором, дядя Жора пристраивается в тыл. Нора машет ему хвостом, как старому знакомому.

— Зря вы так, сударыня, — сообщает помятый джентльмен, наступая нам на пятки, — ох, зря! Я же вас к нужному человечку посылаю, который всё про здешние порядки обскажет: как здесь обустроиться, какие правила блюсти. Это вам ох как нужно — местные правила знать…

— Ага, — не оборачиваясь, отвечаю, — добавьте ещё, что я попала в другое измерение и у меня здесь своя особая миссия. Вот тогда картина будет абсолютно полной!

— Вы попали в другое измерение, — послушно повторяет дядя Жора. — И у вас здесь своя особая миссия. Ещё не уяснил, насколько великая, но если вас устраивает объяснение в данном аспекте, пусть будет так.

— Дядя Жора, — со вздохом останавливаюсь, и он едва не врезается мне в спину. — Не ходите за нами, пожалуйста, меня это как-то нервирует. Я взрослый человек, как-нибудь справлюсь. Спасибо вам и всего хорошего.

— Как знаете, сударыня… Что ж, и вам спасибо на добром слове, — ответствует он. — Досадно, что вы не восприняли мои слова всерьёз, но, как бы то ни было, на первый квест я вас вывел. Желаю удачи, сударыня!

…сейчас скажет: «Она вам понадобится!»

…да, она вам понадобится! — неожиданно усмехается он, и, прикоснувшись в очередной раз к несуществующей шляпе, растворяется во тьме переулка. Чудик образованный. Нет, я сержусь не на него, а на себя. Не надо было вестись на его бредни, сколько времени потеряно!

Я, благовоспитанная, интеллигентная судар… женщина, ни разу в жизни не матерящаяся, иду и ругаюсь сквозь зубы. Заплутать в городе, в котором сорок с лишним лет живешь практически безвылазно? Невообразимо. Немыслим этот бомж с его аристократическим лексиконом и временами прорывающимся лёгким грассированием, невозможен дом-трансформер и уж тем более не водится в природе улиц-перевёртышей. Такое может только присниться или… зачитаться в очередной книжке-фэнтези, но не более. А вдруг я просто не в себе? Ведь снится же мне иногда, что у меня провалы в памяти, и там, во сне я с ужасом понимаю, что не могу вспомнить, где была и что делала. Что если сны эти — предвестники или симптомы какого-нибудь психического заболевания, и я, проблудив невесть где невменяемой пару часов, очухалась в полной уверенности, что только что вышла из дома?

Мне становится страшно.

А как же метаморфозы прокурорского особнячка?

Да не было никаких метаморфоз. Был остаточный бред. Временно изменённое сознание состряпало иллюзорную картинку, в которую я поверила. Вот всё и разъяснилось, и замечательно. Завтра же — к психиатру. И никаких больше нагрузок на службе. И пора завязывать с работой на дом.

В какой-то момент понимаю, что очень уж долго топчусь на месте. Вот, пожалуйста, даже не заметила, как меня сюда занесло, должно быть, задумавшись, прошла по заколдованной улице дальше, невольно выйдя на маршрут, заповеданный дядей Жорой. Домишки здесь знакомого фасона, полусредневековые, только пониже и поплоше предыдущих, щурятся слепыми окнами. Асфальтовая мостовая сменилась мощёной с неровной, ребристой плиткой, вдоль тротуаров чернеют решётки ливневой канализации.

Всё-таки надо снова постучаться к кому-нибудь и спросить дорогу. Поймут же, не откажут больному человеку… больной даме с собачкой. Ведь ночь на дворе, темно, фонари горят через два на третий, да и то кое-как, тусклые. И стра-а-ашно…

Потому что не слышно привычных городских звуков. Нет вечных кумушек на скамейках, не раздражают вечной рекламой голубые экраны в каждом втором окне, байкеры не тарахтят… даже местные брехуны заткнулись. Даже молодёжь не тусуется с пивом и коктейлями.

Нора жмётся ко мне. Правильно, кто её защитит, как не я? Стряхнув оцепенение, иду к ближайшей калитке. Тут даже дурацкого колокольчика не видно, зато решётка на входе, словно дверь в банковском хранилище. Берусь за прутья, трясу, как следует и взываю:

— Эй! Хозяева! Откройте, хоть кто-нибудь!

Нет ответа. Ещё немного — и я запаникую. Может, перелезть через забор, достучаться в окно? На худой конец, заночевать на какой-нибудь скамеечке или в беседке, вон они, при палисадниках проглядывают. А куда я дену Нору? Через такие заборищи самой, дай бог, перебраться, решётки у всех узкие, кошка, может, и пролезет, но не пухленький лабрадор. Хоть бы какую-никакую палку в руки, всё уверенней я себя чувствовала бы. Палкой, кстати, можно и прутья решётки попытаться раздвинуть… нет, ерунда, я же не Геракл доморощенный. Но поискать можно бы.

И тут меня озаряет. Давеча, когда я ломилась в калитку, один из прутьев под рукой поддался сильнее прочих. Пойти вернуться, попробовать вытащить, что ли? Кстати, а ведь это довольно часто используемый в квестах приём: если нужен предмет для взлома двери или для самообороны, всегда под рукой находится подходящее зарешеченное окно или ограждение с ослабленным звеном. Настал час проверить теорию на практике.

Перетряхнув по очереди прутья на недавнишней калитке, отыскиваю среди них не слишком стойкий. Кстати, соседний экземпляр двигается в гнезде ещё свободнее. Значит, за него и возьмёмся, подёргаем из стороны в сторону, покрутим, вдруг что получится? А набегут на шум домовладельцы — прекрасно, давно жажду увидеть хоть кого-то.

После очередного энергичного толчка в основании железяки что-то хрупает. Ага! Вы ещё не знаете, дядя Жора, на что может быть способна такая сударыня, как я! Лапки у меня, слава богу, крепкие, счас мы этот пруток покрутим-повертим, да и вытащим. А хозяева сами виноваты. Небось, пожадничали с оплатой, вот мастеру и намудрил. Зато теперь у меня в руках — отличный штырь с острым косо обломанным нижним концом. Мы его развернём этим остриём вперёд — и чем не копьецо? И будем держать наизготовку, как нас на Русборге учили. Сразу уверенности в себе прибавилось. Намного.

— Давай, Нора, вперёд. Мы теперь вооружены и очень опасны, не бойся.

Да. А куда — «вперёд» — сами не знаем. Куда прямая выведет.

Прямая не успела и десяти шагов нас провести, когда Нора зарычала. А я испугалась. Никогда не слышала от неё такого злобного рыка: лабрадоры очень мирная порода, а тут… шерсть на хребте вздыбилась, лапы упёрты в боевой стойке, зубы оскалены… И дрогнула земля под ногами. И раздался полурык-полугром совсем рядом, кажется — вот за этим ближайшим поворотом, всего в четырёх домах от нас…

Короткий девичий вскрик, летящие в нашу сторону шаги… Кто-то бежал по переулку, а кто-то ещё — с уверенной мощной поступью — догонял. Лёгкие шаги отстукивали гораздо чаще тяжёлых, но, похоже, не успевали. В оцепенении я уставилась на грань углового здания. Вот сейчас они оттуда выскочат. Вот сейчас… В декорациях патриархального спящего городка всё происходящее казалось диким и инородным.

Из мрака переулка на тусклый свет фонарей выскакивает девчонка-подросток лет четырнадцати, в коротенькой юбчонке, кожаном панцире, высоких сапожках. Ролевичка, думаю в полном обалдении. Точно, ролевичка. Но от кого бежит, кого ей для потешного боя подсунули? На бегу девчонка скидывает из-за плеча арбалет, но ей приходится остановиться, чтобы его взвести. Она управляется не слишком-то ловко, едва не роняя болт, потому что старается не упускать из виду подворотню, из которой выбежала. Шаги её преследователя всё ближе. Он даже темп не снижает, видимо, поняв, что жертва никуда не денется. Девочка наконец прицеливается и стреляет. Низко гудит тетива. Болт чмокает, впившись в толстую ляжку… велоцераптора, показавшегося во всей своей красе.

Только этого не хватало, думаю я в смятении. Только этого не хватало. Только этого… Меня явно клинит.

Это не кадр из Спилберга. Это не голограмма. Это встающий на дыбы, задирающий к небу башку и рычащий ящер. Отчётливо видно, как дёргается проступающая сквозь белёсое чешуйчатое горло трахея, судорожно хватают воздух передние трёхпалые ручки… вернее, конечности. Хрустит случайно попавшее под удар хвоста тоненькое деревце, кем-то некстати высаженное перед палисадником.

Он ОЧЕНЬ большой, в два человеческих роста. И разъярённый. Никому не понравится, когда острая штука больно кусает в бедро. Пригнувшись, он ныряет головой вперёд, словно курица, клюющая корм, и резко выпрямляется с ухваченной поперёк туловища девочкой. Её черёд кричать от боли.

Я отмираю и бросаюсь прочь.

До сих пор стыдно за тот момент, но что было, то было. Ноги сами уносили меня от ужасного места, а в голове стучало: бежать, пока меня не увидели! Не знаю, успела бы я скрыться, может, ящер утихомирился бы, может, счёл бы добычу мелковатой и ринулся бы на поиски жратвы посущественнее, но только перехватил меня отчаянный вопль.

— Ма-а-а! Мамочка! — И я узнала Сонькин голос.

Этого не может быть. От ужаса я выпускаю из рук поводок. Соня? Без раздумий кидаюсь обратно, на ходу поудобнее перехватывая копьецо. Держись, детка, только держись! Мама здесь! И надо бы вспомнить, что дочке здесь делать нечего, она дома, с Машкой. Но сейчас за меня думают бегущие ноги и извечный материнский инстинкт.

— Ма-а-а!..

Крик обрывается с булькающим звуком, и я готова завыть в ответ. Не смей, доча! А ты, сволочь бешеная, отпусти её!

Как кстати он сейчас поворачивается ко мне боком…

Ухватив покрепче прут обеими руками, я с размаху втыкаю его в пятнистое брюхо. Некогда мне думать, что оно там ближе — сердце, печёнка… Велоцераптор вздымается и орёт дурным голосом, железяка, что с моей нехилой подачи увязла глубоко и прочно, выдёргивается из рук и уносится вверх. Мимо меня летит и впечатывается в тротуар изломанное тело.

Мелькает слева белая тень. Это Нора, мой верный собакин, повисла на боку у ящера и тот отщёлкивается зубами, но пока не достаёт. С копьём, бесполезно торчащем в брюхе, он похож на недоколотую бабочку, сбежавшую от энтомолога. Доколоть! Немедленно! И я, отскочив для разбега на несколько шагов, врезаюсь затем что есть мочи в толстую заднюю лапу: всем телом, всем своими лишними килограммами, из-за которых полжизни мучилась и что сейчас так пригодились. Инерция плюс масса — это мощно.

Потому что — может, ты и хищник в две тонны живого веса, но ежели ты прямоходящий и в бедре у тебя арбалетный болт, а в животе копьё, и при этом в коленку летит со всей дури крепкая баба… Тут тебе и оступиться. Хотя бы от неожиданности.

Как я успела отскочить, и он меня не раздавил?

Как получилась, что копьё не по касательной к земле пошло, а уткнулось торчком, и дурак ящер навалился на него, насаживая сам себя? Не спрашивайте. Я не отвечу. Так вышло.

Помню только: схватила девочку под плечи, Нора с другой стороны вцепилась в кольчужный рукав и мы еле-еле успели оттащить её. Хищная пасть лязгнула за нами в пустоту.

…Он ещё пытается подняться, как-то перекосившись, и даже делает несколько шатких шагов в нашу сторону, а затем рушится набок. Мечется меж зубов и замирает, высунувшись, сизый язык, сучат передние лапы, вспарывая воздух когтями, злобой прожигают ядовито-жёлтые глаза с вертикальными зрачками, которые в один момент вдруг сжимаются в булавочную головку — и стремительно расширяются.

Мир на какой-то миг исчезает: остаётся гудёж в голове и мокрый тёплый язык, облизывающий мне щёки. Обнимаю Нору за шею и чувствую, что вот-вот разрыдаюсь…

Где-то тут осталась девочка, торопливо вмешивается внутренний голос. Успеешь ещё нарыдаться, с ребёнком-то что? Судорожно оглядевшись, обнаруживаю её совсем рядом, неподвижную сломанную куклу. Осторожно переворачиваю на спину. Страшно даже браться за кожанку в липких тёплых подтёках. Конечно, это не Сонька, совсем не она: и немного постарше, и светленькая. Неважно. Она тоже чья-то дочка. Главное — что ещё дышит, вот что удивительно. Грудь, живот представляют собой окровавленное месиво из клочьев жёсткой кожи в заклёпках, разорванной проволоки…

— В доспехе дева, — басит за спиной мужской голос. — Эй, там, парни, одеяла волоките, плащи! К Галине донесём, авось, успеем.

Их за моей спиной человек шесть, здоровых, крепких. Пусть не косая сажень в плечах, но если бы, если бы чуть раньше появились…

— Вы где были? — ору, вскакивая на ноги, откуда только силы взялись! — Вон вас сколько, лбов, вы бы этого гада, блин, по стене размазали! Почему ни одна сволочь не вышла, пока я тут как нищая, к вам стучалась? Попрятались, сукины дети?

Ух, как я ору! А тут ещё Нора, поняв, что хозяйка ругается, решает добавить и взрыкивает как следует. Ещё немного, и я бы, выдернув копьецо из поверженной тушки, пошла бы добивать этих трусов, но останавливает меня то, что они как овцы мнутся, жмутся и только что не бебекают. Жалкое зрелище, таких не бьют.

— Не гневайтесь, сударыня, — выдавливает, наконец, один, росточком и статью с борца-тяжеловеса. — Не положено нам, ежели новенький явится, с им встречаться, Мир не велит. Кто, значицца, новоприбывший, тот свой квест получай и иди до него. Пока первый квест не выполнен, значицца, никто не смей появляться, чтобы иф… ин… ин-фор-ма-ци-и лишней не просочилося…

— …значицца, — язвительно подхватываю. — И что мне с вами делать, дивные вы мои? Какой смерти предать? Ноги поотрывать, коль они у вас такие нерезвые?

Последнее предлагаю просто со зла. Но мужики валятся на коленки, словно они у них уже подрублены. И тут набегают со всех сторон бабы в каких-то допотопных платьях, что подолами тротуары обметают, в чепцах, платках, повязках… У меня рябит в глазах.

— Прости, прости их, дураков, сударыня амазонка, — причитывают, — не со зла ведь, а по скудоумию! Прости! — А сами пытаются бюстами загородить своих благоверных, прямо таки живую стену выстраивают. Я даже морщусь.

— Бабы, вы сбрендили, что ли? Ребёнка надо срочно в больницу, а вы мне концерт устраиваете! Цыц, я кому сказала! Ну-ка быстро, организуйте «Скорую»!

— Счас мы её к Галине, Галина тут, рядом, — суетятся они. Шпыняют мужиков, раздают ценные указания, отправляют кого за какой-то дверью, кого за тем, что подстелить… А мне резко плохеет. Вот хлопнусь в обморок — и капец, потеряется Нора и дорогу домой не найдёт. Поспешно наматываю на руку поводок.

— А и вам, сударыня амазонка, к Гале нашей показаться бы… — встревает одна из баб. — Вон аж посинели все…

— Пошли вон, — гоню сквозь зубы и отхожу в сторону, стараясь дышать поглубже. Прислоняюсь к ближайшему забору, авось не рухнет подо мной. И тут мой взгляд, бесцельно блуждающий по округе, цепляется за тушу мёртвого ящера.

Вот кто меня просил смотреть?

Если кто скажет, что ящеры холоднокровные, не верьте. Громадная лужища крови под моим зверем всё ещё дымится. Она парит, как оттаявшая весенняя грядка под солнцем, и даже отсюда я чувствую вонь, как…

…как от жареной скумбрии.

Тут же у забора меня сгибает пополам, потом ещё раз. Пока, наконец, эти лопухи, что суетятся неподалёку, не догадываются оттащить меня подальше от нехорошего места. Кто-то сердобольный приносит в ковше воды — подозреваю, колодезной, уж очень холодна, зубы ломит, меня отпаивают, отмывают и затем докладывают, что к «переносу ранетых» всё готово. Оказывается, за неимением носилок мужики сняли с какого-то сарая дверь, набросали сверху одеял и сейчас осторожно перекладывают на них девочку-арбалетчицу. Действуют слажено; по-видимому, не впервой. Правильно, что на жёстком, вдруг позвоночник повреждён или рёбра. Это ведь даже не с пятого этажа упасть, это ребёнка натурально жрали! Там, наверное, всё в кашу…

— А не бойсь, сударыня, — словно прочитав мои мысли, участливо встревает один из мордоворотов. — Наша Гала, бывалоча, по косточкам человека складывала, глядишь, и этой деве повезёт. Ничо, отобьет её у безносой. Ты-то как, сама дойдёшь? А то доставим, смотри…

— Дойду.

Девочку несут четверо, она пока жива, потому что стонет время от времени. И хрипит. Очень мне не нравятся эти хрипы. Фонари чуть живые, и толком свою свиту я не разгляжу. Кое-как бреду вслед за носильщиками квартала два, и тут город внезапно кончается. За последним домом — чисто поле и ночь.

Вот этот самый дом и служит у них, видимо, чем-то вроде больницы, потому что один из провожатых уже вовсю трезвонит в колоколец у дверей.

— Эй, — толкаю ближайшего мужичка локтем, — а кто это такая ваша Галина?

— Ведунья, — шёпотом отвечает тот. — Сильна — страсть! Сказано ж тебе — иной раз из кусочков человека соберёт, и тот как заново родится. Ты уж с ей поаккуратней. Мы — народ простой, любую брань стерпим, а вот она…

Распахиваются широкие двустворчатые двери. В лучах света возникает силуэт высокой женщины.

— Заносите, быстро. — Сказано совершенно без интонации, но мужики словно по стойке «смирно» вытягиваются. Женщина сторонится, пропуская носилки.

— В смотровую её. Остальные свободны.

Мужиков как ветром сдувает. А я? А мне куда? Эй, люди добрые, хоть переночевать пустите!

— Что мёрзнешь? Заходи!

— Спа… — и прикусываю язык, увидев, что приглашение относится не ко мне. Женщина склоняется над моим собакиным.

— Иди сюда, храбрая псина. Дай-ка я тебя посмотрю.

Тонкие пальцы тщательно проминают собачьи бока, живот, обследуют голову, лапы. Напоследок суют в пасть что-то вкусненькое.

— Ну, хвост здоров, и так видно, вон как молотит. — Ведунья усмехается. — Умница, да ещё такой редкой породы. — Не оборачиваясь, бросает: — Может, всё-таки пройдёшь? Я на ночь запираю.

Это уже мне, что ли?

Зайдя из темноты в ярко освещённую комнату, временно слепну. За мной скрипят, прикрываясь, двери, гремит замок.

— Располагайся, отдыхай. Буду не скоро.

Хозяйка исчезает в двери напротив.

Отдыхай?

Это ничего, что я тут у вас недавно кого-то приколола? Это ничего, что по улицам бродят динозавры? Это ничего, что все вы взялись невесть откуда и неизвестно зачем на мою больную голову? И вы предлагаете мне всего-навсего отдохнуть?

Можно я вам ещё много чего выскажу?

Нора, удоволенная вниманием чужой тёти, растянулась на пёстром тряпичном коврике и вывалила язык. Ей было… ничего. Хозяйка рядом, тепло, мягко, — что ещё надо? Я в изнеможении опускаюсь на деревянный диван. Точь в точь как у моего деда в деревне, и такой же жёсткий. Этих диванов тут вдоль стен стоит несколько, а есть ещё стол, пара стульев и узенькая кушетка. Если рядом смотровая, то здесь явно что-то вроде приёмного покоя.

На диванах раскиданы кожаные подушки. Я собираю их для себя все.

Потом нахожу в углу мелкую фаянсовую раковину, один в один — как в наших больницах, и отмываюсь, как могу. Покосившись на хозяйское полотенце, решаю не церемониться: раз собаке здесь больше рады, чем мне, то для неё и полотенца не пожалеют. Намочив как следует льняную ткань, обтираю Нору от чужой крови и кое-как даю напиться из горстей. Рукава ветровки промокают до локтей, поскольку, забывшись, я сразу не сообразила её снять. Приходится закинуть куртку на спинку одного из диванов, для просушки.

— Как же так, Норуська, — говорю растерянно, — я тебе второй раз за сегодня морду отмываю… От крови, между прочим.

И тут у меня начинают слипаться глаза. Чёрт его знает, может, шок, может стресс, может, всё сразу наложилось, но только чувствую, что если не засну немедленно, то умру на месте. Так… Главное, Нора никуда не денется из закрытого помещения. Судя по тому, как встретили, её уж точно не выгонят. А выход мы завтра найдём. Непременно. Вот только девочки мои испереживаются.

Ничего, они уже большие. Случалось им оставаться одним по несколько дней, когда меня в командировки засылали, не пропадут. Я постараюсь здесь долго не задержаться. Должен же быть где-то выход!

Спать.

Я сбрасываю на пол подушку для Норы, стаскиваю, не глядя, кроссовки и тюкаюсь ничком в скрипучую кожаную горку, подавшуюся подо мной. И отключаюсь.


Глава 2

У моей собачки собственный режим: она просыпается около четырёх утра и немедленно бежит здороваться. Тратить время на утренний сон, с её точки зрения, глупость несусветная, гораздо интереснее подышать хозяйке в ухо, потрогать голое плечо и уткнуться мокрым носом, стянуть, наконец, одеяло. На улице так много интересного после ночи, да и писать хочется, а хозяйка залёживается, как всегда… Вот и сегодня: в установленное природой время моей руки требовательно коснулась когтистая лапа. Я привычно дёрнула плечом, сквозь сон пытаясь сообразить, почему так жёстко и неудобно, а главное — холодно, спина застыла… Пошарила вокруг в поисках несуществующего одеяла и наткнулась на деревянную спинку дивана. И вспомнила, наконец, что я не дома.

Пока прочухалась, пока перевела себя в сидячее положение и постонала… Казалось, не осталось в теле ни одной целой жилки, словно прошлись по мне кулинарным молотком, посолили-поперчили, обваляли в сухарях и подготовили к жарке. Вероятно, так могла чувствовать себя разумная отбивная. Короче, когда я собрала себя в кучку, Нора с поводком в зубах уже нетерпеливо поскуливала у выхода. Я покосилась на дверь, заложенную солидным засовом. Снять не проблема, но ведь ещё замок есть? Хорошо, допустим, открою, а потом куда? Обычно мы по-быстрому сбегаем во двор, под кустик, делаем свои дела и трусим досыпать, а здесь куда податься? Во чисто поле за домом? А откуда я знаю — может, там нас уже поджидает голодные ящеры, а мы сунемся как раз им на завтрак.

— Погоди, дружок, дай сообразить, — бормочу. Может, и зря страсти нагнетаю, но пуганая ворона и куста боится, поэтому я не спешу. Разыскиваю под диваном обувку, поправляю кое-что на себе — какое неудобство спать одетой! — пятернёй приглаживаю волосы. Каждый шаг отдаётся в бедро, но кое-как я хромаю к раковине — умыться. Водичка, как ни странно, тёплая, что заставляет меня сильно задуматься о несоответствии внешнего облика домишек и их внутреннего содержания. Не знаю, может, в тех коттеджах, которые я видела первыми и обозначила для себя как средневековые, и выдержан исторический антураж, и умываются там из медных тазиков, и держат горшки под кроватью — гадать не берусь. Но здешние удобства, обнаруженные в небольшом чуланчике, вполне сносны и оцивилизованны.

Забраковав устряпанное вчера Норкиной мордой полотенце, утираюсь носовым платком. Натягиваю высохшую куртку. Выглядываю в окно.

Снаружи почти светло. Окна домов на той стороне улицы прячутся за ставнями, на цветах в палисадниках играет роса. Тихо, спокойно. Да полно, может, мне приснились эти ночные ужасы, и не было ни спилберговского велоцераптора, ни вонючей лужи крови? Вот только чем-то подозрительным запачканы кроссовки, да у Норы на ухе тёмное пятнышко, не оттёртое с вечера.

А Сонька с Машкой, наверное, всю ночь из-за меня не спали…

Эту мысль я пресекаю на полном ходу. Не в лужицу растекаться от жалости к себе, а дорогу домой надо искать и, если с одним местом не получилось — штурмовать другое. И, конечно, нужна информация. Что это за город? Почему меня сюда занесло? Что за гладиторские игрища проводятся прямо на улицах — ролевики шалят? Какие, к энтой самой бабушке, ролевики, я прекрасно помню, как хлестала вчера кровища из арбалетчицы и чем всё закончилось!

Но об этом можно поразмышлять позже, а на сей момент дело первой необходимости в нетерпении поскуливает у порога и ещё немного — присядет прямо в углу. Пора бежать на розыски хозяйки, иначе как я открою? Повернувшись в сторону смотровой, я напарываюсь на пристальный взгляд.

Да, точно, ведунья… И не знала бы — так подумала. Есть в ней что-то не от мира сего, пугающее, с ходу и не определишь что. Да хотя бы контраст между тяжёлым, давящим к земле взором и радушной, вполне светской улыбкой. Хочется и бежать от неё, и шагнуть навстречу. Она стоит в дверном проёме смотровой и откровенно меня изучает, но я не могу понять, когда она здесь появилась: дверь не скрипнула, половица под ногой не заиграла, словно дух бестелесный возник, а не живой человек. Высока, сухощава, одета просто и с определённым этническим шармом: длинная тёмная юбка с орнаментом по подолу, бежевый свитер из грубой деревенской пряжи, на ногах что-то вроде тапочек-мокасин. Бусы из янтаря вперемежку с полированными кусочками дерева нанизаны на тонкий кожаный ремешок, такими же бусинами украшен пояс на тончайшей талии. Тёмные каштановые волосы собраны в высокий хвост.

— Ну, здравствуй, гостья.

Надо же, это она ко мне обратилась, не к Норе. На самом деле ирония моя вызвана очередным комплексом: при виде стройных и высоких я всегда чувствую собственное несовершенство.

— Доброе утро, — отвечаю как можно вежливее. — Спасибо, что приютили.

— Свой своему поневоле рад, — отзывается она туманно. И добавляет без перехода: — Гала меня зови. Не Галина, не Галя, ни как-нибудь там ещё. Понятно? По-другому не люблю.

Что ж тут непонятного? Тоже, видать, какие-то заморочки с собственным именем. Ну, тогда и меня называйте, как скажу.

— Ванесса, — представляюсь. И мысленно добавляю: не Иоанна, не Ваня, не как-нибудь ещё. Хватит, намыкались.

— С прибытием, Ванесса.

Красавицей её нельзя назвать. Довольно часто такое встречается: отдельные черты лица вроде и неплохи, а всё вместе не гармонирует. Глаза орехового цвета, чуть раскосые, но слишком глубоко посажены; подбородок тяжеловат, нижняя губа слегка оттопырена. Чёлка до бровей совершенно закрывает высокий лоб, а нужно бы, наоборот, открыть. Да ещё этот взгляд тяжёлый, изучающий, совсем не женский. В совокупности ничего особо привлекательного, но есть в ней какой-то шарм, харизма, не иначе. Потому что стоит ей заговорить — и о внешности забываешь, видишь её, настоящую. Умную, незаурядную.

— Молодцы, что сами проснулись. Сказала бы вам «добро пожаловать», да не могу, потому что попали вы, ребята-девчата, в полную задницу.

Она идёт к выходу. Словно сказанного вполне хватает, чтобы всё нам разъяснить.

— Не будем мучить животину, прогуляемся. — Легко снимает и ставит в угол массивный засов, звякает ключами. Выуживает из шкафчика у двери вязаный плед, небольшой, как раз плечи и спину прикрыть. — Возьми-ка, накинь. Тут по утрам прохладно от реки, а куртчонка на тебе совсем несерьёзная. Извиняй, твоего размера у меня ничего нет.

И выразительно разводит руками. Ещё бы. В кости тонка, в плечах узка, она едва ли не вдвое изящней меня.

— Спасибо и на том, — бурчу в ответ. Не слишком, конечно, вежливо, но не люблю, когда намекают на «мой размер». Да к тому же шерстяной плед кусает голую шею. — Как там девочка?

И страшусь услышать: «Уже никак!»

Гала скептически цыкает зубом.

— Хреново. Что, сама не видела? Рёбра в кашу, от груди, считай ничего не осталось. Узнаю, какая сволочь всучила ей некачественный доспех — лично руки поотрываю. Что могла, подлатала, лёгкие срастила, кости на место поставила, саму её выключила: пусть спит. Может, и выкарабкается, но только времени это займёт много, да и пластикой я тут не занимаюсь, придётся другого специалиста искать.

И опять мне на память приходит Сонька. Что, если бы это о ней говорили? Вот ведь… чья-то дочка попала.

— Родителей бы найти, сообщить, — ляпаю. И понимаю по выражению лица ведуньи, что сказала что-то не то.

— Эх, голуба, где они, те родители… Да, ты ж ещё не знаешь ничего, тебе простительно. Давай-ка на выход. Всё расскажу, но в своё время.

Дом ведуньи, единственный из всех, мною вчера увиденных, лишён помпезного палисадника. Хозяйка явно не любит возиться в земле, с неё хватает газона, ровной щетиной обрамляющего четырёхоконный фасад. От тротуара к порогу ведёт дорожка, выложенная жёлтым кирпичом. У ведуньи своеобразное чувство юмора.

Жёлтым кирпичом? Минутку. Если это намёк на Волшебника Изумрудного Города, значит ли это, что мы с Галой — из одного мира?

Улочка обрывается здесь же, через несколько шагов, перетекая в хорошо утоптанную грунтовую дорогу во чисто поле. Мой собакин, исследовав газон, изучает следы на дорожке и, в попытке заглянуть за угол, натягивает поводок.

— Отпускай, не бойся, — разрешает ведунья. — В незнакомом месте далеко не убежит, да и не выскочит на вас никто ближайшие девять дней, это точно.

— А… — начинаю обескуражено. — …Потом может ещё кто-то выскочить? И откуда такой срок — девять дней? И почему…

— После. Помолчи, мне надо настроиться.

Ладно, помолчу, если просят. Подозвав Нору, отщёлкиваю карабин поводка и грожу собакину пальцем, на нашем условном языке это означает разрешение побегать на воле, но только недалеко. Та немедленно уматывает за вожделенный угол. Пройдя немного по дороге, я оглядываюсь: с этого места хорошо просматривается большой внутренний двор Галиного дома, выложенный тем же жёлтым кирпичом. Границы обозначены символически, низким заборчиком, перешагнуть который можно без труда. И не боится она тех, кто ночью по улицам шляется?

Неподалёку шелестит зелёным колосом огороженная жердинами делянка, её обнимает лужок с разнотравьем. Редкие отдалённые деревья теряются в утреннем тумане. А шагах в пятидесяти угадывается цепочка ракит, и туман прёт прямо из-под них. Значит, вода рядом, речушка или озеро. Ах, да, ведунья упоминала о реке.

— Пойдём, пока пчёлы спят, — подгоняет Гала. — Место здесь хорошее, спокойное, и разговоры можно разговаривать, и дела наши скорбные обсуждать. За псину не бойся, тут у меня граница заговорена на пару гектар. Чужой завязнет, а собака сама барьер почует, не убежит.

Какая-то гадкая трава цепляется за кроссовки, брючины моментально промокают от росы. Ногам зябко. Зато Норе нипочём: носится по лугу, совершенно ошалев от непривычного простора, и роса ей, как водолазу, в радость. Продрогнув, я запахиваюсь как следует в плед.

Потянув носом, улавливаю свежие запахи воды и тины. При нашем приближении к невидимому берегу слышатся лёгкие шлепки о воду — так срываются и гроздьями падают в воду лягушки, спасаясь от чужих. Высокая трава расступается, и мы попадаем в широкий земляной круг с плоским круглым камнем в центре, от которого прямо по утоптанной земле идёт лучами разметка белой краской.

— Ну, и зачем мы здесь? — спрашиваю с опаской. Не хватало только использовать меня втёмную в каком-нибудь ритуале! Одно успокаивает: булыга по размерам далека от жертвенной плиты, на ней можно разве что стоять по стойке «смирно».

— Затем, что домой тебе хочется, голуба, — ласково отвечает Гала. — Давай, лезь на камень, больно не будет, обещаю. Ни песнопений, ни жертв кровавых, никакой подставы, не бойся. — Она ориентирует меня лицом на восток, к солнцу, уже пронизывающему ракитовые ветви. — Не такое это простое дело — ходить в гости. Войти вошла, а выйти нужно ещё постараться. Будем тебя тестировать на способности и смотреть, что тебе здесь пригодится.

— На что тестировать?

— На способности, дорогуша. На дары, заложенные свыше, которые при первом квесте должны, как водится, проклюнуться. Хочешь уйти — придётся постараться, не выживешь ты без новой специализации. Решишь остаться — тогда заморачиваться не станем, найдём тебе посильную работёнку и будешь свой век доживать здесь. Определяйся. А то, может, сразу назад, обойдёмся без проверок?

— Как — век доживать? — У меня так и холодеет в груди. — Гала, мне нельзя век! Да у меня дома дети с ума сходят, не знаю, как они эту ночь без меня пережили…

Побледнев, ведунья отшатывается, да так и впивается в меня взглядом.

— Дети? — Облизывает пересохшие губы. — Быть того не может! Скажешь, у тебя и муж имеется? И родители?

— Нет, только дети, — растерянно отвечаю. — Больше нет никого. Гала!..

Она обходит вокруг меня, придирчиво рассматривая, как будто увидела только что, а не с полчаса назад, и мрачнеет на глазах.

— Поняла, не дура. Домой, значит… Ну, тогда и расклад другой. Обычно сюда без якорей прибывают, те, кому в своём мире цепляться уже не за что. И не за кого. А ты у нас мать, оказывается. Потому и девчонку защищать кинулась, на материнских рефлексах. И как тебя к нам занесло, из всех правил выпадающую?

— Можно подумать, что я напрашивалась!

— Тихо-тихо, голуба, не гоношись. Нас никого ещё не спросили, когда сюда запихивали. Есть факт — ты попала, причём во всех смыслах, и с этим фактом нужно что-то делать, а уж потом возмущаться. Раз не хочешь оставаться — начинаем первый тест.

— Какой? На что?

— Э, нет, так не годится. — Гала щурится. — Скажу тебе ожидаемый результат — ты невольно начнёшь под него ответы подгонять. Лучше сымпровизируем. Что такое медитация — знаешь? — Киваю, хоть и не вижу связи медитации с тестированием. — Вот тебе солнце: рассветное, вполсилы, глаз не обжигает. Помедитируй, мысли в порядок приведи, дыхание успокой, и начнём, благословясь. И вопросов пока не задавай, не отвечу.

Чтоб вам всем, сердито думаю, таращась на розовый диск, почти поднявшийся из ракитовых макушек. Хочется под одеяло, в сухость и тепло; домой хочется. Какая специализация? Какие способности? Взглядом булыжники передвигать? Или двуручником разгонять монстров? Что-то не похоже, чтобы за ночь я обросла мышцами и заблондинилась, как атлетические красотки от Бориса Вальехи. Я вдруг представляю свои телеса, активно выпирающие из бронелифчика и бронестрингов и, не сдержавшись, давлюсь смешком. Спохватившись, кидаю виноватый взгляд на ведунью. Та, словно не замечая моего неприличного поведения, глядит на солнце, и ветер слегка шевелит её чёлку. Мне становится стыдно от собственной несерьёзности. Только-только встретился человек, готовый объяснить, помочь, пусть даже и на условиях какого-то гипотетического тестирования — а я тут дурака валяю! Распрямив спину, делаю глубокий вдох, выдох, и стараюсь освободить голову от посторонних мыслей, как на курсах йоги, лет пять тому назад, на которых отсидела три занятия и позорно сбежала, лишь только дело дошло до асан. Расслабляться мне нравилось больше, чем заниматься.

Состояния парения достичь не удаётся, впасть в транс тоже. Легко сказать: успокойся, когда посторонние мысли сами лезут в голову! Исхитрившись, я просто стараюсь придать лицу благообразно-спокойное выражение, скопировав ту же Галу. В какой-то момент, поддавшись настрою, даже закрываю глаза. Удавалось же мне во времена хронического недосыпа так отгораживаться от мира, что ни шум стиральной машинки, ни телевизор не мешали минут на двадцать полностью отключиться и упасть в сон? Так то было дома… Дома!

— Опять отвлекаешься, — с досадой говорит Гала. — Нет, глаз не открывай. Попробуем по-другому. Переключись полностью на звуки вокруг, только звуки. Воспринимай каждый, даже самый отдалённый, пытайся как бы приблизить к себе. Давай!

А что такого особенного услышишь на лугу?

— Описывай, подробно, — требует Гала.

— Ну… Деревья шумят. Птицы щёлкают. Лягушка голос подала. Нора через кусты ломится, там зверушка какая-то пищит… нет, уже не пищит. Собаки вдалеке брешут. Вода плещет.

Пауза.

— Всё?

— А что ещё? Жук какой-то пролетел. — Открываю глаза. — Дрыхнут все без задних ног, в такую-то рань, кого я должна ещё услышать?

— Ничего постороннего, необычного?

— Нет! — огрызаюсь. Лучше бы она попросила к запахам прислушаться, их тут полно: и травы скошенной где-то невдалеке, и влажной глины, и дымков, тянущих со стороны города — между прочем, хлебом пахнет, а есть-то хочется… Но принюхиваться задания не поступало.

— Хорошо, идём дальше. Снова прикрой глаза и мысленно позови свою Нору. Нет, глаз не открывай! Просто мысленно скомандуй: «Ко мне!» И старайся уловить ответную волну.

Я честно пытаюсь. Хотя своенравный и набалованный собакин и в обычное-то время команды понимала только, когда хотела что-то получить взамен, а уж, увлекшись погонями за луговыми зверушками, в гробу видала всю это дрессуру, устную или мысленную. Ведунье просто был неведом характер лабрадоров, которые и до старости ведут себя, как щенки.

— Н-да, — итожит Гала. — И здесь по нулям. Что ж, цепляй животину на поводок, пока она всех мышей в округе не напугала своей добротой. Здесь у нас всё.

Кто-кто, а Норка явно недовольна тем, что пора идти. С кем уж она успела подружиться — не знаю, но то и дело оглядывалась на прибрежные кусты, словно оттуда ей вслед махали платочками. Наверняка или ёжика нашла, или выдру встретила.

— В город ещё рано, — бормочет Гала. — Слободки только просыпаются, лавки закрыты. Сейчас чайку попьём, чуток поговорим, а часа через два к оружейникам заглянем.

— Искать того гада? — спрашиваю кровожадно. Ведунья непонимающе вздёргивает бровь. — Который девочке плохой доспех подсунул! Ты ж обещала его по стене размазать!

— А, вот ты про кого. Куда он денется, найду… Нет, это мы тебя, голуба, ещё по одному параметру протестируем: чем ты владеть сумеешь, мечом, ножом или какой ещё железкой. Вчера у тебя вроде неплохо получилось, по рассказам мужичков-то. Сымпровизировала с прутом или опыт какой имелся?

Я спотыкаюсь на ровном месте.

— Гала! Даже не вздумай! Какой меч? Да я покалечусь сразу же, и это будет на твоей совести, так и знай!

— Покалечишься — не страшно, вылечу, — рассеяно отвечает та. И спохватывается. — Постой-ка! Что, так плохо? Совсем ничем не владеешь? А как же тебя угораздило раптора кокнуть?

И приходится мне рассказывать обо всём в подробностях. Я выкладываю и про нелепую схватку, которая для меня закончилась благополучно только по случайности, и про то, как позорно бежала от зверя, и лишь сходство девичьего голоска с голосом моей дочки заставило повернуть назад, и про железный прут из чужой ограды, и, наконец, про то, как вообще сюда попала. А потом повторяю то же самое, только в хронологическом порядке.

За это время мы успеваем вернуться в дом и осесть на кухне. Гала уже поставила на плиту чайник, положила Норе какой-то кашки, выставила из массивного буфета на стол большие керамические кружки и несколько баночек с мёдом — судя по цвету, разного вида. Низкий стол придвинут к большому угловому дивану, устланному пёстрыми лоскутными ковриками, и то, что столешница почти вровень с диваном — удобно; и то, что от плиты и уходящей в стену небольшой печи-голландки веет теплом и покоем — хорошо, правильно, по-домашнему. А полки на Галиной кухне не только с посудой, есть среди них и книжные, подальше от печного угла. С такой кухни и уходить не хочется, и необходимость в других комнатах отпадает, если только ты не одна живёшь…

Гала была одна. Одинокая женщина всегда почувствует такую же.

Утро наступает окончательно, и хозяйка, поморщившись от слишком яркого света, приспускает штору на окне. Я давно скинула и плед, и ветровку, но Гала так и остаётся в свитере. Люди подобной конституции часто зябнут. А скорее всего, ей просто неможилось: и тени под глазами обозначились, и то и дело потирала висок, как от головной боли. Ничего удивительного: полночи провозилась с раненой девочкой, а потом, должно быть, сразу же взялась за меня. Было у неё хоть немного времени, чтобы поспать?

Она расспрашивает обо мне, о семье, о работе, о том, что мне нравится, и от чего стараюсь отвертеться, какими были обстоятельства моего рождения и рождения дочек, живы ли родители… Выпытывает моё настоящее имя, хмыкает. Заваривает и, наконец, разливает душистый травяной чай. Суёт мне кружку под нос.

— Определи состав.

— Душица, — тотчас отвечаю. А что гадать-то, я же видела, какие травки с пучков, развешанных вдоль печки, она отщипывает. — Мелисса, лимонник. — Принюхиваюсь. — Зверобой, немного багульника, календула, шалфей. И какая-то ягода чувствуется.

— Ягоду и не узнаешь, она местная. Молодец. Хоть в чём-то молодец.

— И о чём это говорит? — я заедаю обидное «хоть в чём-то» ложечкой мёда. — Мёд каштановый?

— Он и есть. — Гала наклоняет над своей розеткой банку, через край неспешно переваливается тягучая душистая струя. Я уже напробовалась, до сих пор во рту ощущается лёгкая терпкость со специфической горчинкой. Из-за неё каштановый мёд не все любят, а вот мне он по душе. — Говорит лишь о том, что со временем из тебя может получиться неплохая травница. — Она подхватывает остатнюю каплю чайной ложкой, завинчивает крышку на банке. — Неплохой способ заработать себе на кусочек хлеба с маслом, но и только. Подойдёт как запасной вариант. А мы ищем нечто большее. — Со вкусом отхлебывает из своей чашки.

— И? — тороплю я.

Красиво изогнув бровь, она не спеша облизывает ложку. Вздыхает.

— И пока не находим. Предварительные результаты не очень-то радуют. Вот смотри, — Гала отставляет чай, загибает палец: — Насчёт того, что вчера тебя амазонкой называли, не обольщайся. Люди любят привычные ярлыки вешать. Увидели тебя с копьём — всё, амазонка. Им и невдомёк, что материнский инстинкт сработал: ты дитя спасала, любая мать в таком состоянии врага на части порвёт. А вот если предложат тебе: ещё раз на раптора сходишь? Добровольно, прямо сейчас? Вооружат как следует, хоть пикой, хоть мечом, кольчугу выделят ни чета вчерашней, может, и помощника дадут — и скажут: зарубишь ящера в капусту — и прямой наводкой топай к себе, на Землю! Пойдёшь?

Мёд вдруг кажется мне абсолютно безвкусным.

— А ещё есть варианты? — угрюмо спрашиваю. — Или только так?

— Вот-вот. Если скажут, что только так — ты, может, и пойдёшь, но без особой охоты. Нет в тебе «упоения в бою у чёрной бездны на краю», не воительница ты. Это раз. Магия тебе чужда абсолютно. Два. — Она загибает второй палец. — Иначе шарахнула бы по ящеру файерболом или чистой энергией, заодно полквартала разнесла бы. В момент катарсиса маги-новички, даже слабые, выбросов силы не контролируют.

Она задумывается. Тянет руку за спину, не глядя, открывает ящичек комода, извлекает и плюхает на стол тяжёлый серебряный портсигар, а затем и большую морскую раковину. С некоторым опозданием до меня доходит, что это пепельница: хоть она и помыта, и начищена, а всё же слабый запах табака хранит. Гала вещает дальше:

— Знахарство, ведовство и целительство, как производные от магии, так же для тебя закрыты. Псина у тебя умница, но не фамильяр. Ты её не чуешь абсолютно, хотя она тебя с полумысли ловит, просто разбалована, так что ты и не друид, и не оборотень. Это три.

Одно радует — не оборотень…

— Общение с духами и потусторонним миром исключается; у реки крутились несколько русалок, ты их даже не заметила. В транс так и не вошла, а проснись в тебе дар — никакие воспоминания о доме не отвлекли бы. Стало быть, не спирит, не гадалка, не потенциальный некромант. Четыре. — Она тряхнула получившимся кулаком. — И вот смотрю я на тебя, такую бесталанную, и думаю: как ты здесь выживешь вообще?

— Га-ала, — тяну я. — Так всё плохо? Что же делать-то? И почему назад нельзя? Просто назад? Ведь я здесь совершенно лишняя, кому я тут нужна?

Отодвинув окончательно пустую чашку, она взирает на меня с жалостью, подперев щеку ладонью. Нора тем временем в очередной раз впустую вылизывает посудину, напивается из близстоящего ведёрка с водой и, подумав, плюхается мне на ноги. Шумно вздыхает и закрывает глаза.

— Очень не люблю читать новичкам эту вводную лекцию, — говорит вдруг ведунья. — Но что поделать, придётся. Чтобы не было этих бесконечных «отчего» и «почему», давай-ка, я вывалю на тебя всю инфу сразу, а ты по ходу пьесы задавай вопросы, но только безо всяких истерик типа «не может быть». Потому что многое из того, что ты слышишь, будет страшно, неприятно и нежелательно к пониманию.

Она раскрывает портсигар с монограммой на крышке и, чиркнув длинной толстой спичкой, зажигает свечу.

— Люблю от свечки прикуривать, назло всем приметам. — С жадностью затягивается и, как мне кажется, сдерживает кашель. — Ну, слушай. Вначале было Слово.

Я теряю дар речи. Гала от души хохочет.

— Не пугайся, это я для небольшой разгрузки. Получилось ведь! Давай сначала.

Свеча мигает синим, огонёк сжимается, выправляется.

— Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Сейчас уже трудно сказать, что первично: новая Близзардовская игрушка, по подобию которой начал формироваться наш Мир, или идея Мира, населённого монстрами и приснившегося однажды в страшном сне джентльменам Адаму и Пирсу одновременно. Это вопрос из серии: что было раньше — курица или яйцо? В любом случае, здесь тебе многое окажется знакомым. И в том числе — персы, для которых новая специализация — не что иное, как условие выживания.

Адам и Пирс? Знакомые фамилии, но никак не могу припомнить.

Тонкие пальцы Галы простукивают папироску. На запястье блестит чешуёй изумительной красоты татуировка: малахитовая ящерка спит, обвившись вокруг руки и уронив головку на собственный хвост.

— По образу и подобию? — медленно говорю. — Постой… Да, вспомнила: Адам и Пирс — основатели компании Близзард, это ж я на сайте Дьяблы читала! А при чём здесь они? Погоди, выходит, этот мир — воплощение компьютерной игрушки? Что за ерунда!

Гала пресекает мой монолог лёгким движением руки.

— Договорились же — никаких «не может быть» и так далее! Просто прими как факт, что я тебе говорю, легче будет свыкнуться. У нас об этом далеко не самые последние умы спорят. Одни за то, что якобы коллективное мышление игроков-фанатов вызвало к жизни новообразование среди миров, которых, как тебе известно, бесчисленное множество и которые плодятся воображением писателей, режиссёров и разных психов. Другая версия — что информация из нашего мира, сформированного, устоявшегося во вселенной, вдохновила джентльменов, которых я назвала, на создание игрушки. Но факты таковы: в этом мире, как и в одной из самых популярных на Земле игр действуют те же персонажи, существуют похожие локации, бродят монстры, идеально заточенные под каждого игрока. Раздаются и выполняются квесты. Получаются бонусы. Там — как здесь, здесь — как там, и не спрашивай меня, почему. Конечно, есть и различия: игра обновляется гораздо медленнее, а у нас — жизнь с её реалиями и отступлениями, расхождения ты увидишь сразу. Но суть одна: раз ты сюда попала — ты играешь. Твой главный бонус — портал домой.

— Это значит… У вас тут маги, некроманты и друиды? — ошеломлённо говорю. — Настоящие? Вот на какие способности ты искала? И… и… варвары здесь, и эти, как их…

— И эти тоже. Причём с разветвлением умений. Можешь встретить друида-стихийника и друида-оборотня… Впрочем, их здесь зовут оборотниками. Есть маги и магини со своими школами по конкретным стихиям, есть амазонки-копейщицы, лучницы и фуризонки. Продолжать?

Какое-то время молчу.

— Зачем вам вообще это всё нужно? — наконец говорю. — Вы что, тоже в свои ролёвки играете?

Гала стряхивает пепел в ракушку.

— Если бы ролёвки, голуба, разве я штопала бы тут каждого второго попаданца? Думаешь, нам самим это нравится? Слушай, однако, дальше пойдёт собственно лекция.

Наш Мир, как и многие миры, представляет собой энергетически замкнутую систему. — Ведунья изображает руками некую сферу. — Мир-вампир, который не может сам производить энергию. А кушать-то хочется. Приходится воровать. Он закидывает щупальца в соседние миры, там и кормится. Обитатели этих миров интересуют его только с одной точки зрения: сколько в них дармовой энергетики. Это и есть его жратва, то, чего он сам производить не может: энергетика душ, выложенная на алтарь Игры С Большой Буквы.

Если ты, как выражаются, подсела на Дьяблу, ВарКрафт и тому подобную дребедень — серьёзно так подсела, на профессиональном геймеровском уровне — всё: на тебе сигнальный маячок нашему Миру: я вся твоя! И он присасывается. Иногда на чуть-чуть — если у человека здравое чувство меры, он посидит у экрана в охотку и вовремя свернётся. Но чаще Мир припадает к жертве всерьёз и надолго. Не видела ни разу, как тот, что за экраном сидит, есть-пить отказывается, жуёт, что под руку попадётся, общается только в чате с такими же шизанутыми? Ему игра и папу, и маму затмевает, и друзей, и реальную жизнь, в конце концов. Вот такого Мир рано или поздно высасывает досуха, а под конец и оболочкой закусывает. Телом. К себе перетягивает. И тут начинается самое интересное.

— Что?

— Мир — вернее сказать, местный Демиург — развлекается. Он же перетащил к себе профессионала, для которого экстрим, игра — это уже наркотики, случись что — эти парни и в раю спросят: а кто желает пройтись в команде? Он делает из попаданца какого-нибудь Героя. Перса. Наделяет его навыками — в произвольном порядке, чтобы было интересней, и заставляет играть. Раздаёт квесты и Миссии, луты и награды, меняет локации и природные условия, усложняет уровни. Общие для всех этапы таковы: три Квеста проходных и один Финальный. Пройдёшь Финал — считай, отработал энергию на свой перенос, а заодно и Мир потешил, иди теперь на все четыре стороны. Если финальный квест не осилишь, но останешься жива — зависнешь здесь навсегда. Неудачники ему неинтересны, ты пополнишь собой запас местного населения и своими знаниями из другого мира, глядишь, ещё какую-нибудь пользу принесёшь.

— Ерунда какая-то! — шепчу я. У меня вдруг начинают трястись губы. Гала предостерегающе поднимает палец.

— Второе предупреждение! Не дёргайся и дослушай.

Отчего-то у неё никак не получается затушить окурок, наконец, она просто испепеляет его взглядом. Кажется, ещё немного — и вспыхнет стол, так полыхают её глаза.

— Хочешь вернуться? — Она наклоняется ко мне. — Сыграй с Ним. Развлеки Его. Пройди Миссию.

Нервно тащит новую папироску подрагивающими пальцами. Змейка на запястье пульсирует багрянцем, хотя совсем недавно была зелёной. Нора, обеспокоенная повышенными интонациями, вскакивает и косится на меня: всё ли в порядке? Я нетвёрдой рукой глажу её по голове.

— Извини, — вдруг говорит Гала. — Потому и не люблю это объяснялово. Как вспомню, скольким уже все мозги продолбила, и себе тоже, и даже не знаю — дошли они до Финала, те, кто согласились, или сгинули по дороге. Только о тех могу рассказать, кто в квест не пошёл. Здесь тоже жить можно, и нормально жить, ты это усвой.

— Давай дальше, — прерываю. И машинально тяну папироску, хотя завязала ещё во время беременности. Гала бросает мне через стол зажигалку.

— На каждый квест, в том числе и Финальный — десять дней, — говорит уже спокойно. — Итого сорок. Сороковник, на местном жаргоне. Пройдёшь Финал — выйдешь к своему порталу, и свободна от всех обязательств. Возвращайся, куда захочешь и к кому захочешь. Не пройдёшь… этот вариант я уже осветила.

Табак слишком крепок, и я закашливаюсь.

— Не затягивайся сильно, ты к таким не привыкла, без фильтра-то. Надо было раньше тебя предупредить… — Гала тушит окурок, тянется за новой папироской, но, подумав, кладёт её обратно. С треском захлопывает портсигар.

— Мне нельзя оставаться, — тупо говорю я. — Нельзя. Какой Сороковник? У меня дети одни, я же тебе говорила, нет у нас больше ни бабушки, ни дедушки, никого из родни вообще! Ты представляешь, что с ними будет? Они несовершеннолетние ещё! Ведь, не ровён час, по детдомам раскидают или по опекунам, это при живой-то мне!

— Не боись, всё предусмотрено. Наш Мир чрезвычайно гуманен. — В последнее слово ведунья вкладывает достаточно желчи. — Твои стенания по оставленным в прошлой жизни обязательствам не должны мешать в квестах. Какой из тебя игрок, если ты, вместо того, чтобы, к примеру, артефакт ценный добыть, голову ломаешь, в порядке твой бизнес или не угнали ли машину, что ты посреди дороги оставила перед самым порталом? Вот чтобы ты стопроцентно знала, что без тебя твой мир не рухнет, что ты вернёшься — и будто бы и не уходила, для этого с тебя уже снята копия и отправлена назад. Вместо тебя — тутошней.

— Как это? Клон, что ли?

Гала морщится.

— Не клон. Мир называет их Проекциями. У каждого, если ты знаешь, есть Эго, личность, душа — называй, как хочешь — и вот эту сущность Мир как бы раздваивает. Представь, что портал — это зеркало. Ты проходишь сквозь него, на какую-то секунду сливаешься со своим отражением, а затем вы меняетесь местами: ты-настоящая идёшь дальше, ещё не зная, что попала в мир иной, ты-Проекция возвращаешься домой. Это несколько упрощённо, но сам механизм пока объяснить невозможно. Твои дети все эти сорок дней будут бок о бок жить с проекцией, с Ванессой-второй.

— И даже не заметят разницы? — недоверчиво спрашиваю.

— Не-а. — Гала встаёт, перемещает остывший чайник на плиту. — Вы ж с ней одно и то же. Пример с зеркалом — только пример, на самом деле она абсолютная твоя копия, и не только телесная: в мыслях, в чувствах, в привычках это всё ты. И на работе она за тебя отчёты будет делать, и с детьми нянькаться, и, если у тебя назначен день свадьбы, запросто замуж выскочит, не переживай. Просто в твой сороковой день — как раз после Финала — она исчезнет, и ты займёшь её место самым естественным образом. Ну, память только тебе не пересадят, так что придётся как-то объяснять временную амнезию. Да, напомню, этот вариант прокатывает в случае прохождения Финала в твою пользу. А если проиграешь — Мир найдёт способ, естественный, как проекцию ликвидировать: сердечный приступ, пьяный водитель, кирпич на голову… К чему такие сложности? Да чтобы какие-то там причинно-следственные связи не нарушались, на которых завязано развитие твоего мира, чтобы не было эффекта бабочки, как у Брэдбери. Поняла? Ты молчи, молчи, усваивай, мне в этом месте нарочно приходится болтать подольше, чтобы вы, зелень, могли обдумать всё как следует. Вот, значит, как… Побеждаешь — домой. Не побеждаешь — остаются твои дочки сиротами.

У меня тоскливо ноет под лопаткой. Я смотрю, как свивается в кольца табачный дым, как отклоняется в сторону сквозняком… Будто у меня нет другого занятия.

— Почему — я? — наконец, спрашиваю. — Блин, какой банальный вопрос… Гала, в самом деле, я-то почему тут оказалась? Я ж не геймер, хоть игры и люблю, но мне хватает и получаса, и то раз в неделю. Нет во мне ни азарта, ни тяги к приключениям, и навыков никаких нет, не гожусь я в Герои, хоть ты тресни. Я трусиха, я… толстая, в конце концов, мне и лет-то уже сорок с хвостиком, ну какие квесты? На кой я здесь?

— Вот, — говорит проникновенно Гала. — Именно этот вопрос я себе задаю уже полдня. И, знаешь что? — Она выдерживает паузу. — По всему выходит, что тебя — такой, какая ты есть — здесь быть не должно. Не знаю, почему.

— Гала, что же мне теперь делать?

Она постукивает по столу костяшками пальцев. Смотрит задумчиво в окно. Потом на меня.

— Раз уж ты так непременно хочешь вернуться — выход у тебя только один. Через Сороковник. И решить, принимать тебе его или нет, нужно прямо сейчас. Потому что счётчик тикает и твой второй день в самом разгаре.

Глупость какая. Какая глупость. И я в это верю?

— Я принимаю, — говорю онемевшими губами. — Что? — переспрашиваю, потому что Гала зрит так, будто это не я, а лягушка какая-то заговорила человеческим голосом. — Я принимаю этот ваш чёртов Сороковник. Если только это действительно единственный выход.

Она смотрит на меня долго.

— Пальцы сейчас обожжешь, — вдруг сообщает. — Возьми лучше новую прикурить.

Я поспешно гашу окурок.

— Не хочу. Хватит. Делать-то что?

Гала вертит в руках портсигар. Открывает. Захлопывает. Не оборачиваясь, кидает за спину, в оставшийся незакрытым ящик комода. И вид у неё… какой-то потерянный. Неужто и действительно многих ей пришлось спроваживать так же, как и меня, в неизвестность? На мгновение мне становится нехорошо, но я беру себя в руки.

— Говоря откровенно, не ожидала, — говорит она — то ли одобрительно, то ли насмешливо. — Думала, придётся валерьянкой отпаивать, утешать…

— Может, и придётся, только не сейчас. У меня отходняк замедленный. Я детей не могу бросить, Гала. Мне нужно вернуться любой ценой. Ты только скажи ещё раз: это действительно единственная возможность?

Она снова смотрит в окно.

— Гипотетически есть ещё кое-что, — неохотно говорит. — Не смотри так, это один шанс из миллиона. О нём и упоминать не стоило бы, просто тут все играют честно, и я умалчивать не должна. Если кто согласится пройти квесты за тебя — твоё счастье. Но только где ж ты найдёшь такого добровольца? Считай, что нет у тебя другой возможности. Прости. Всё, что я могу для тебя сделать — снабдить информацией и помочь обустроиться. Тебе надо где-то жить, есть-пить, готовить снаряжение в дорогу, а для этого нужны деньги.

Я готова застонать. Ещё и это! Где я тут за такой короткий срок работу найду?

— А как ты думала? — Гала переходит на деловой тон. — Мир придерживается традиций: на момент перехода сюда у попаданца в кармане ни одной монеты не должно быть. Чтобы деньгами обзавестись, либо сразу бери задание, зачищай какую-нибудь локацию и продавай затем трофеи, либо иди трудиться. — Она снова постукивает по столу. — Придётся действовать по шаблону, а если что пойдёт не так — импровизировать. Как ты поняла, я тут вроде куратора. Встречаю, провожаю. Советую, лечу, утираю сопли. Посылаю на х… когда сильно достанут, потому что тоже человек и терпение моё ограничено. Так что договорим сейчас — и отправлю я тебя в автономное плавание. Насчёт посоветоваться — всегда пожалуйста, в любое время суток, а за ерундой не приходи.

— А если не смогу? Не выдержу?

Ведунья смотрит мне в глаза.

— Нет уж, ты выдержи, — говорит серьёзно. — Откажешься на полпути — станешь Ему неинтересна. Возиться с обратным переходом Мир не захочет, вот и увязнешь здесь навсегда. Если же погибнешь до Финала… — она запнулась, — об этом пока сказать не могу. Запомни только: играй до конца; играй на пределе, и у тебя будет шанс. Обязательно будет. Играй.

— А как же… — я вспоминаю чуть не погибшую арбалетчицу. — Ну, ладно, я баба взрослая, пожить пожила, хоть и ещё хочется, но эта-то девочка, вчерашняя, как сюда затесалась?

— А ты, голуба, не в курсе, что большинство геймеров — это как раз подростки? Это для Него — бросовый материал, юниты. Гибнут пачками, потому что легкомысленны и все, как один, думают, что после смерти возродятся, прочухаются — и снова в бой. А не получается. Здесь умирают навсегда.

— Гала, — я, наконец, решаюсь спросить. — А ты? Ты-то как сюда попала?

— Не твоё дело, — отвечает она сухо. — Я свой Сороковник прошла от и до. Пёрла на рожон, потому что умереть хотела, а вот видишь — живу.

Свистит на плите чайник. Гала снимает его с конфорки, вопросительно посматривает на мою пустую кружку.

— Достаточно, — говорю я. — Спасибо. Большое спасибо. Последний вопрос перед тем, как во всё это дерьмо окунуться. Велоцераптор — это и есть местный монстр?

— Велоцераптор — это твой персональный квест, — терпеливо, словно дурочке, поясняет Гала. — Девочка твоя, скорее всего, попала под раздачу совершенно случайно. Так что, голуба, первый этап считай пройденным и радуйся хотя бы этому.

* * *

— Итак, вводная лекция, часть вторая, — как ни в чём не бывало, продолжает ведунья, отмахнувшись от разносчика какой-то сдобы. Ей-богу, у меня сейчас слюна позорно закапает от голода, одного чаю-то с утра маловато будет, я есть хочу! Но Гала морщится, как будто её мутит от одного запаха булочек с корицей. — Запоминай. Раздача и прохождение квестов подчиняются строгим правилам. Но главное — играй честно и не пытайся жульничать, иначе ждут тебя, голуба, штрафные санкции, и весьма суровые… Да не верти ты головой, шея отвалится! Ещё успеешь насмотреться!

Мы проходим через ремесленные кварталы. Моей спутнице, похоже, всё равно, в каких условиях вести обучение, тон у неё, что в собственном доме, что здесь, на шумной улице, одинаково ровный и благожелательный, как будто и нет никаких отвлекающих моментов. У меня же от новизны захватывает дух, и слушаю я невнимательно, хотя надо бы посерьёзней к этому отнестись: вряд ли кто ещё будет так со мной возиться… Жадно пытаюсь охватить всё, за что можно зацепиться взглядом. По обеим сторонам улицы теснятся оружейные лавки. Лавки, как их здесь называют, а не магазины! Здания все, как правило, двухэтажные, с высоким первым этажом и вторым поменьше, а то и вовсе с мансардой. Как объяснила Гала, в одном дому здесь и торгуют, и живут, и мастерская во дворе, всё рядышком, а некоторые вещицы доводятся до ума прямо на глазах почтеннейшей публики: плетут, шлифуют, полируют, затачивают… Кое у кого из торговцев товар разложен прямо на мостовой, на расстеленной мешковине. Солнце бликует в отполированных шлемах, стекает по лезвиям мечей, рассеивается в кольчугах. Пахнет горячим железом, угольным дымом; доносятся удары молотов. Видимо, кузни неподалёку. Мне это всё в диковинку, Гала же обращает внимание ровно настолько, чтобы по ходу выдавать краткие комментарии о новом для меня мире.

— Обрати внимание, — говорит она. — Видишь, какая улица широкая? Пойдёшь по такой вглубь — непременно упрёшься в центральную площадь. И так везде, здесь не заблудишься. Принцип застройки простой: с любой окраины по подобной радиальной улице выходишь к главной городской площади, как к центру паутины. Там у них мэрия, несколько храмов разных конфессий, а заодно и тюрьма. Развлекалово, можно сказать, — желчно добавляет она. — Ну, торговые центры, как без них… Хотя по тебе не скажешь, что ты любительница шопинга.

Нора трусит рядом, жмётся к ногам. Здесь её и придерживать не нужно, она, хоть и любопытна, но в новом месте робеет, хотя вокруг столько много незнакомых звуков и запахов! Украдкой рассматриваю прохожих. В основном, одеты просто, без изысков: льняные рубахи, холщовые штаны, на ногах сапожки или лёгкие кожаные башмаки с чудными завязками… Женщин практически не видно, а те, что попадаются — в каких-то мешковатых сарафанах, простых рубахах, на голове либо платок, повязанный на манер банданы, либо налобная повязка. Впрочем, здесь же, можно сказать, рабочие кварталы в самый разгар рабочего дня, вот и вид соответствующий, затрапезный. У нас в офисах тоже, хоть и корпоративный дресс-код, но не в смокингах и не в бальных платьях на работу ходят, а подемократичнее, особенно когда начальство в отъезде. И всё же, несмотря на бедность красок и однообразие покроев никак не могу отделаться от впечатления, что попала на очередную историческую реконструкцию. Тем более что нет-нет, да объявится в толпе инородным пятном некто в тунике, отделанной понизу зубцами, в плаще с нашитым крестом, или мелькнёт лапоточками деваха в лазоревом сарафане, в лёгком венчике кокошника. Какое-то смешение стилей, потому и выглядит чересчур декоративно. И, несмотря на то, что я уже уверилась, уверилась в чуждости этого мира, не отпускает впечатление, что вот-вот завернём за угол — а там, на стоянке, поджидают трейлеры, на которых всё это добро сюда привезли, и автобусы для развоза туристов, и киоск Роспечати…

Здесь нет проводов, наконец доходит до меня, вот чего не хватает. Фонари вдоль тротуаров дежурят, как и полагается, но невысокие, ничем друг с другом не соединённые. И к домам не подходит никаких кабелей и не видно ни спутниковых «тарелок», ни антенн на крышах и… и всё пешеходное и пешеходное движение. Не то чтобы я устала, просто отсутствие транспорта на колёсах непривычно.

Всё-таки я здесь выделяюсь, в своих джинсах и кроссовках. Да ещё и с собачкой. Иногда ловлю на себе заинтересованные взгляды, но стоит повернуть голову — они словно обтекают, не перехватишь. Вот с Галой — с той почтительно здороваются, затем стрельнут в мою сторону глазами как бы случайно — и идут себе мимо. Может, привыкли? Может, она чуть ли не каждый день новичков прогуливает?

— … Ну, здесь оружейники, ты поняла. Лучшими местными мастерами по оружию считаются Русичи. В других городах, может, иной расклад, а у нас — они. Да, кличут их тут, кто во что горазд, и Северными Варварами, и просто Воинами… Сюда ж не только дьябломаны попадают, но и на различных клонах шизанутые, вот и пользуются знакомыми терминами. Там подальше — кожевенники, ткачи, если доспех кожаный подобрать, обувку, перчатки — в тот край. Все кварталы меж собой соединяются переулками, спокойно пересекай, через них выйдешь на параллельную улицу. Говорю же, не заблудишься, город как будто с линейкой и транспортиром вычерчен, никаких закоулков и тупиков. Ещё дальше, к окраине сдвинуты красильщики, к ним со своим-то чутким носом не суйся, у них вонь бывает несусветная. А ещё тут и ювелиры, и книжных дел мастера, и зодчие, — всех понемногу. Однако продолжим по квестам. Итак, правило первое, ты его уже знаешь. Квестов даётся четыре: три основных, и один финальный.

Невольно припоминаю игрища своих девиц. Да и самой приходилось, чего греха таить, разбираться с самыми главными злодеями. Если так…

— Финальный — с обязательным Актовым боссом? — уточняю. И становится не по себе. Ага, если велоцераптор — это так себе, рядовой монстрик, то кто же будет поджидать меня в конце эпопеи? — Меня, что же, сам Дьябло во плоти встретит, или Мефисто, или Баал? Да ладно!

— Чем у тебя только голова забита? Вовсе необязательно, что они самые. Поначалу и их воплощали, но Мир не любит повторяться. Он даже сроки прохождения установил произвольные, и теперь предугадать, в какой день тебя «накроет» новый квест, невозможно. Тебе ещё повезло, что первый выпал сразу, теперь целых девять ночей можешь спать спокойно, а вот второй может быть и в одиннадцатый день, и в пятнадцатый, и в двадцатый, так что будешь декаду как под дамокловым мечом жить. Исключение составляет Финал, он у всех приходится ровно на Сороковины. Тут уж без сюрпризов.

Улица, по которой мы идём, действительно широка, на ней свободно размещаются и лавочки, и открытые прилавки на тротуарах, при этом покупателям и прохожим тесниться не приходится. Людей негусто, это всё-таки не Мекка для туристов, сюда приходят не из праздного любопытства, а по делу. Нас неспехом обгоняет всадник, и я невольно шарахаюсь в сторону. Заворожённо смотрю на мелькающие массивные подковы серого в яблоках коня, эти железяки бухают в мостовую с совершенно непередаваемым звуком. Разница с озвучкой в фильмах приблизительно та же, что при прослушивании симфонического оркестра в записи и наяву. Всадник в малиновом плаще, в лёгком пластинчатом доспехе спешивается у дверей одной из мастерских, коня привязывает за уздечку к массивному бронзовому кольцу, вмурованному в стену. Из дверей выскакивает парнишка, уважительно поклонившись, провожает посетителя в помещение.

— Зря испугалась, конные все середины дороги держатся, — усмехается Гала. — Тут места всем хватает, как видишь.

Да мало ли что! Не доверяю я им, этим лошадям. Вон они какие — с виду больше моего раптора. Этот, который в яблоках, явно не барьеры брать приучен, мышцами оброс, что культурист. Конечно, потаскай на себе целый день не лёгкого жокея, а груз в доспехах, поневоле сам отяжелеешь. Да и копыта у него…

Впечатлений вокруг так много, что культурный шок ослабляет действие нагнетаемых Галой страхов. Вокруг действительно иной мир. Вроде и новёхонький, как с картинки, и в то же время обжитой, устоявшийся. По-своему красивый. Ой, что-то Гала ещё говорит, а я не слушаю…

— Второе, — продолжает ведунья привычно, словно заученную текстовку вычитывает перед экскурсантами. — Помни: любой квест подобран так, чтоб быть по силам исполнителю. Тебе, в частности. Ничего сверх твоих возможностей, потому что какой смысл тебя на стопроцентную гибель посылать? Вероятность выполнить проходные квесты — процентов шестьдесят-семьдесят, но выкладываться будешь на пределе, по максимуму, как вчера выложилась, иначе нашему затейнику неинтересно. Поэтому если какая-то проблемка, свалившаяся тебе на голову, разрешилась с наскоку — не обольщайся, это ещё не квест, так, разминка. Третье правило…

В промежутке между домами открывается широкий двор: там обустроено небольшое стрельбище с парой высоких дощатых щитов с мишенями. Это полигон при очередной мастерской: здесь же на выбор предлагаются луки и арбалеты различных мастей и размеров, колчаны, болты и стрелы разных видов. Подобрал по себе — и сразу опробуй, чтоб по руке оружие пришлось.

— Третье, — одёргивает Гала. — И это тоже важно. Чтобы игрок на одном месте долго не сидел, мхом не обрастал, он должен помнить: новый квест будет ждать только в новой локации. Не сменишь место — автоматически сойдёшь с дистанции, останешься здесь навсегда без права переигрывать. Это и есть штраф. Поэтому рассчитывай время, чтобы успеть этот город покинуть к концу десятого дня… Эй, ты на что опять уставилась?

Я отвлеклась на ножи. Оружие, как таковое, меня всегда пугало, а вот эти прекрасные блестящие штучки с не менее прекрасной режущей кромкой, в специальной стойке на одном из прилавков, я вдруг представила у себя на кухне. Не знаю, для чего они здешним мужчинам, но на вид — как настоящие японские ножи. Такими и рыбу пластать, и карпаччо резать тоню-усенькими ломтиками… Прелесть какая. Интерес у меня в тот момент сугубо гастрономический; кто сам готовит, тот поймёт.

Виновато отвожу глаза.

— Да я… Извини, отвлеклась. А как я узнаю, что это именно квест? Кто-то придёт с заданием?

— На это не рассчитывай, слишком легко. Включай интуицию: как вляпаешься по самое не могу, — значит, это он и есть, твой квест. И вовсе не обязательно, что снова встретишь ящера. Может зыбун засосать, или в пропасть сорвёшься, или на убийцу напорешься. Каждому даётся по его страху. Насильников не боишься? А то выставят против тебя какого-нибудь Чикатило, да не простого, а с закидонами даже для маньяка. Бывало тут и такое.

— Как это?

— Как… — Гала отмахивается от назойливого зазывалы. — Опять тупишь… У нас много чего в подкорке заложено. Чаще всего Мир реализует воочию для игрока его самые затаённые опасения. Ты, например, чего больше всего на свете боишься? Не террористов, не маньяков, не Чужого и не Годзиллу. Хотя, ведь откуда-то этот твой раптор выплыл. Да нет, — сама себе возражает Гала. — Рептилия — это, скорее всего, для девочки, это её заморочка, а твоя — дочери. Скажешь, не так? А с какого перепугу у тебя вдруг слуховые галлюцинации приключились и ты чужого ребёнка за своего приняла? А-а, то-то же. Вон, даже сейчас побледнела…

— И… что, — с запинкой спрашиваю, — серьёзно, могли быть и маньяк, и Годзилла?

— Тебе того, что выпало, достаточно, — отрезает Гала. — Какой интерес тебя в первом же квесте срубить? Я же сказала: задание по силам, только силы эти у всех разные. Ты вчера после первого еле жива осталась, а для многих здешних крутых парней этот твой раптор — вроде разминки перед завтраком. Вот для них, ребят такого уровня, испытания куда серьёзнее.

Я смотрю недоверчиво. Серьёзнее?

— И какие они тогда, эти здешние крутые парни?

— А вот сама скоро и увидишь, — ведунья неожиданно подмигивает. — Не всё ж тебе тут трястись, надо ж будет и отвлечься иногда.

— Гала!

— Что — Гала! Ты на себя посмотри. — Она поджимает губы. — Женщина в полном расцвете сил, кровь с молоком, знаешь, как по таким местные Муромцы тоскуют? Это к амазонкам не подступишься, они не только пошлют, но и пендель для полёта прибавят, а ты у нас с виду миролюбивая, этакая душечка домашняя…

И почему всем новым знакомым обычно хочется меня сосватать?

— Я тут, можно сказать, по лезвию ножа хожу, — говорю сдержанно, — а ты мне на что-то такое намекаешь…

— Да какие ж намёки, в лоб говорю, сразу. Тут, видишь ли, другие параметры красоты, модельным бизнесом не изуродованные, и по ним ты весьма и весьма котируешься. Брось, голуба, не обижайся. Это я тебе как запасной вариант предлагаю: ежели вдруг сойдёшь с дистанции сама или Мир сбросит — чтобы не унывала и держала в уме: умная и красивая женщина не пропадёт. Ты это помни.

Как ни странно, это придаёт мне уверенности. Нет, воодушевляют не какие-то там намёки на местных Муромцев, а реплика про умных и красивых. В конце концов, я и в родном мире смогла кое-чего добиться, пусть особых звёзд с неба не нахваталась, но себе и девочкам достойный образ жизни обеспечиваю. Больше, конечно, за счёт ума, красота тут не причём, но если придётся начать сызнова — смогу.

И без того неспешно шествующий мимо дородный мужчина восточного вида — в шитом золотом кафтане, сапожках с загнутыми носками, витом тюрбане — замедляет ход и окидывает нас с Галой орлиным взором. Не то, чтобы в упор — правила приличия соблюдаются — но как бы вскользь, ненавязчиво. Мою спутницу он удостаивает внимания недолго, а вот у меня ещё долго лопатки чешутся от его взгляда.

— Вот тебе и наглядный пример, — ведунья пихает меня локтем вбок. — Но эти предпочитают разбирать по гаремам. Хочешь надёжного партнёра или работодателя — это в Европейский сектор или к Русичам. Там в женщинах не только красоту, но и ум оценят, да ещё и уважение выскажут. Запомни правило: первые пять минут ты работаешь на свой авторитет, остальное время авторитет работает на себя. Старайся произвести хорошее впечатление.

— Вот раз им пяти минут хватает, — говорю сквозь зубы, — с первых же карманных денег куплю паранджу. Чтобы лишний раз не пялились.

Гала снисходительно посмеивается. А я не собираюсь её ни в чём переубеждать. У неё свои взгляды на жизнь, у меня свои.

Мы пересекаем улицу, странно изогнутую широкой дугой, словно часть громадной окружности. Кольцо, поясняет на ходу Гала, опоясывает город на манер московского Садового. Здесь — на Кольце — по всей протяжённости натыканы постоялые дворы, караван-сараи, гостиницы, а подле них собираются обозы и караваны. По сравнению с рабочими слободками тут шумно и людно. С изумлением замечаю парочку верблюдов, мирно жующих квёлый кустарник у небольшой палатки. В этом мире есть и пустыни?

— Гала, — трогаю спутницу за рукав, — я смотрю, тут народу полно; должно быть, и по вечерам тоже?

— На Кольце-то? Круглосуточно.

— А как так получилось, что ящер выскочил не здесь, где туча людей, а в безлюдном квартале? Мир, что ли, специально места подбирает, чтобы жерт… игроку не спрятаться и чтобы никто помочь не смог? Один на один оставляет?

Ответ получаю расплывчатый.

— Всяко бывает. Могут и гонки на тебя устроить, и в засаде поджидать, и в толпе цапнуть, да так аккуратно, что никто и не заметит. Да что ты зациклилась на этом ящере? Говорю же — всё, что угодно может быть. Вплоть до психологической какой-то заморочки. Иногда в такую дугу согнёт, чтобы верное решение принять да через себя переступить, полжизни потеряешь, и вдруг окажется — это тоже квест, но узнаешь об этом только, когда бонус свалится. Поэтому в сотый раз повторяю — будь готова ко всему. Затейник он, этот Мир, нравится ему со всех сторон людей прощупывать.

Она хлопает по карманам, лезет в торбочку-сумку.

— Остановись, покурим. Васюта не любит баб с цигарками, а нам как раз к нему заглянуть надо, поговорить. — Заходит в простенок между домами, заслонившись от ветра, щёлкает зажигалкой. — Будешь? Нет, так нет. Скольких квестовых тварей я тут повидала — ты и представить себе не можешь. За это вас, попаданцев, и не любят, вы ж эту шушеру и притягиваете. Чуть кто новенький с другого мира прибыл, — жди неприятностей.

Так вот почему никто вчера особо не рвался мне на помощь! Становится обидно.

— А если бы, допустим, сожрали меня? — интересуюсь язвительно. — Дальше-то что? Им же самим пришлось с динозавром управляться, а народ тут, я смотрю, не из храбрых, хоть ты их и Муромцами кличешь!

— Это ты про вчерашних? — Гала ловко мечет окурок в решётку ливнёвки. Достаёт из сумки коробочку с леденцами, «заесть» табачный запах. — Это ж пейзане в чистом виде, самые что ни на есть обыватели, с них никакого спросу. Там всё схвачено: ограды заговорены, в каждом дому схрон. Отсиделись бы благополучно, пока твой раптор с голоду не сдох или к русичам в квартал не забрёл бы, или к рыцарям. Там разговор короток. У них для таких дружины есть.

Вот как. Значит, не перевелись здесь ещё настоящие мужики? Не поверю, пока своими глазами не увижу.

Мы продолжаем путь по радианной улице. Шум от Караванного кольца стихает перекрытый домами, будто его и не было. Я осторожно пробую вырулить разговор на интересующую меня тему.

— Ты говоришь: вас, попаданцев не любят… А себя к ним уже не причисляешь?

— Я здесь, считай, уже своя. Дар при попадании у меня открылся, ведунья, как видишь, вышла неплохая. После Сороковника особо с поиском работы не мыкалась: Наставник меня сразу в Ковен порекомендовал, выправил лицензию, а в этом городе как раз вакансия была. Так что я здесь вроде бы как на государственной службе. Местных жителей пользую, жилища им от нечисти заговариваю… Приросла.

— Так ты мой Наставник?

Она даже прыскает.

— Эй, не рассчитывай! Ведь обозначила тебе сказу: куратор. Молодёжь… новичков, вроде тебя, ко мне приводят, я их тестирую и распихиваю по углам, чтобы пристроились на первое время. Наставник тебя, голуба, сам найдёт. А может, и не найдёт, если способности не проклюнутся, а и проклюнутся — учителей мало, на всех никогда не хватает. Так что и говорить об этом не будем. Встретишь — твоя удача, а нет — не будешь знать, что потеряла. Ты давай-ка, вот о чём подумай, — неожиданно сменяет она тему, — на что жить будешь. Я ж не просто с экскурсией тебя вожу.

Так. От разговора о себе она, как смогла, увильнула, отделалась минимумом. И, скорее всего, инструктаж подошёл к концу… На что жить, намекает?

— Да будь оно всё неладно, — говорю в сердцах. — Кому я тут нужна со своими двумя высшими, бухгалтерским и экономическим? Что мне с ними здесь делать? Меня ж ни в одну эту рабочую слободу не примут, так совсем другие знания нужны. А в центре что-нибудь есть?

— Счётные работники здесь, допустим, в цене, только вот, — Гала скептически цыкает, — баб на это дело не берут. Не считают способными. После Сороковника, может, и удалось бы, на испытательном сроке посидеть месяц-другой, затем помощником, затем уж бухгалтером… Контор тут много, и торговых домов, и магазинов, но, сама понимаешь, берут проверенных людей, с рекомендациями. Да и срок найма у тебя — девять дней, кто тебя на такое мизерное время подпустит к деньгам да к цифрам? Нет, голуба, надо искать что попроще и особо не кочевряжиться. Да брось, не может быть, чтобы ты ничего не умела! Хозяйство вела? Готовила? Шила-вязала? Травки собирала — со своим-то нюхом, я смотрю, ты в них разбираешься. Пристроим куда-никуда, не бойся. В крайнем случае, хоть за детьми присмотреть, и то хлеб. Не в твоём положении перебирать.

— Это я поняла, — отвечаю угрюмо. — Худо-бедно надо скопить первоначальный капитал, собрать экипировку, оружие и ехать через десять дней на все четыре стороны. Но куда? Что с собой брать? Что там, в других локациях, — лес, тайга, пустыня?

— Правильный вопрос. На север пойдёшь — лес, на юг — пустыня, на запад степи, на восток — море и горы. Поживёшь, пообвыкнешься, пораспрашиваешь — и сама определишься. Куда потянет, туда и поедешь, а твой квест тебя везде найдёт.

В общем, иди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что.

…Целая лавина вкусных запахов проходит по мне ударной волной. Неподалёку — прямо посередине очередной улицы-дуги на громадных подвесных жаровнях шипят и шкварчат колбасы, большущие куски мяса, пирожки какие-то… Нора заскулила, у меня заурчало в животе. Последний раз мы с ней ели вчера вечером. Впрочем, собакину утром хоть кашки перепало, а меня только чайком и попотчевали.

— Денег-то у тебя нет, — ехидно замечает ведунья, — а в долг не дам, не рассчитывай. Должна же быть у тебя мотивация. Ладно, потерпи, мы уже рядом. По определённым причинам дома я для людей не готовлю, поэтому кроме чая ничего и не предложила. А придём к человечку, который трактир держит, там и перекусишь. Это мы с тобой на второе Кольцо вышли. Здесь всё для любителей покушать, местный Обжорный ряд: трактиры, харчевни, забегаловки, таверны… Есть и ресторации для европейцев, и духаны, и чайные, и даже суши-бар недавно появился с пиццерией.

Лучше бы она не перечисляла. Впрочем, голос её вскоре тонет в воплях уличных торговцев и гаме разноголосой толпы. Намного, намного люднее, чем на первом кольце! Питейные и едальные заведения, как я понимаю, для тех, кто поденежнее и хочет посидеть со вкусом, а кому проще и быстрее, а главное — сытнее — лепёшки в уличных каменных печах, плов, лапша. Ещё немного, и у меня слюна потечёт ручьём, как у Норы. Долго ещё идти?

— Соберись с силами, — подбадривает Гала. — Ещё квартальчик — и отдохнёшь. Сразу видно офисного работника: и двух часов не походили, а ты уж выдохлась… ничего, привыкнешь.

Вздохнув, я тяну Нору за поводок, хотя меня вместе с ней так и разворачивает на запахи. Пройдя обещанный квартал, сворачиваем за угол и проходим ещё немного. И хоть я и действительно выдохлась, но сил хватает заметить, что вид здесь несколько иной, словно мы в другой культурный слой переместились. Исчез фахверк, дома преобразились в крепкие и высокие срубы, да и расстояние между ними стало значительно больше. Это даже не дворы, а… Напрашивается давно забытое слово — подворье. Когда не экономили каждый клочок земли, как в Европах, и громадный двор вмещал в себя жилые постройки, хозяйственные помещения, деляночки, колодцы, огороды, сад… И для семейного праздника места выносили прямо под яблони и выстраивали в непомерно длинную линию столы для родни, соседей и нежданных гостей.

— Вот и он, Васютин трактир, — объявляет Гала и мы, наконец, останавливаемся. И глаза мои от изумления открываются всё шире и шире.


Глава 3

Это — трактир? Не знаючи, я с ходу назвала бы его хоромами. Мощь и красоту большого сруба можно разглядеть и оценить, ещё не заходя во двор, просто глянув поверх конька тройных ворот с резными столбицами. Гала толкает дверцу одной из калиток, походит и чуть сторонится, пропуская меня, и с какой-то затаённой гордостью кивает на обиталище этого неизвестного мне Васюты. На лице её так и прописано: любуйся, голуба! Как будто она лично и дизайн разрабатывала, и на своих плечах таскала громадные оцилиндрованные брёвна… Вот странность: при такой толщине стен здание должно смотреться громоздко, приземисто; но массив и прочность уравновешены высотой, и, должно быть, именно правильно подобранные пропорции облагораживают постройку, делая визуально стройнее, легче, равно как удачное платье стройнит полноватую фигуру.

Трактир, говорите?

До сегодняшнего дня у меня были слабенькие познания о трактирах, корчмах и подобных им заведениях, но представлялись они мне несколько иначе. К тому же, недавно я вдосталь на них нагляделась. Ресторации Обжорного ряда теснились, жались друг к другу, срастаясь стенами, здесь же — места в избытке. Потому-то хозяин себя и не ограничивал, распахнувши дом углом на два крыла да на четыре красных окна в каждом. В центре внутреннего угла — солидное, монументальное парадное крыльцо, к которому подводят, смыкаясь в одну, дорожки от обеих калиток, в левое же крыло ведёт отдельный вход, скорее всего — для своих. Ставни на окнах расписные, крыша и крыльцо щедро украшены резными деревянными гребнями, к обширной мансарде пристроена башенка с небольшим балконом и флюгером-прапорцем на высоком шпиле.

Хочется просто стоять и любоваться. Нет, хочется потрогать — и убедиться, что дом настоящий. Жить в нём хочется, и не просто так, а долго и счастливо.

А что это Гала так значительно на меня поглядывает? Точно, есть в этой красоте и её лепта!

— Прекрасно! — от всей души говорю я. — В жизни не видела ничего подобного.

Однако восхищаться чересчур долго мне не дают. В будке размером, пожалуй, чуть поменее парадного крыльца, рыкает, звякает… Нора пятится, где-то в глубине её утробы зарождается ответный рык. Волоча за собой многопудовую цепь, выползает на свет хмурый пёс. Ей-богу, хмурый! У него, как у хаски, характерные черные полосы на морде, этакая «маска», что добавляет облику изрядной свирепости. В холке зверюга перегоняет хорошего телёнка, а окрас у него волчий. Вот если бы мне вчера повстречался такой вместо раптора — живой бы я не ушла. Бежать? Да у меня и ноги к земле прилипли…

— Здорово, Хорс, — приветливо говорит Гала. — Вот тебе новые друзья, они свои, запоминай.

Пёс смеряет нас взглядом с головы до пяток. Я удостаиваюсь его внимания какие-то секунды, после чего он, не торопясь, принимается поедать глазами Нору. Моя скромница прячется за хозяйскую ногу, пытаясь одновременно повиливать хвостом, и не больно-то жаждет познакомиться. А ведунья-то здесь вхожа, если этот волчище к ней со всем уважением… Гала, по видимому, решив, что процедура знакомства закончена, уже идёт по дорожке, и я с невольным облегчением спешу вслед.

Волчара пытается по-хозяйски рыкнуть, но тут моя полуграция, застопорив движение, присаживается и изящнейшим образом протягивает лапу. Не мне. Волку. Э-э… Хорсу. Этого жеста в сочетании с лукавым взором хватает, чтобы отправить крепкого о пса в нокаут и оцепенеть. Переведя дух, дёргаю поводок.

— Пойдём-пойдём. Оглоушила — и будет с него. Нора! Хватит тут глазки строить!

Гала посмеивается.

— Ты за неё не бойся, — она уже всходит на крыльцо. — Ты за себя бойся. Самое время.

Я вдруг упираюсь. Отчего-то явственно вспоминаются её недавнишние намёки на мою привлекательность.

— А чего это мы сюда пришли? С кем ты меня собираешься знакомить?

— Да нормальный он мужик, недоверчивая моя. К плохому не привела бы. С новичками возится, помогает вам притереться, работу найти. Из бывших попаданцев, кстати. Здесь уже лет пятнадцать, а вот, поди ж ты, всё вас опекает.

Я немного успокаиваюсь.

— А почему здесь, если из попаданцев? Сороковник не прошёл?

Гала медлит с ответом.

— Прошёл, даже больше, чем прошёл. Но, чур, уговор: захочешь узнать подробности — сама у него и спрашивай. Он об этом болтать не любит, и вообще молчун. Дом-то оценила? Внутри тоже интересно, сама увидишь. И обрати внимание на хозяина: он с домом — один в один.

— Это как?

— Такой же надёжный. Из пушки не прошибешь. Тупишь, голуба? С чего бы?

С голоду. Вздохнув, я снова окликаю Нору, заглядевшуюся на здешнего мачо. Виновато опустив голову, она бредёт за нами по ступенькам. Неслышно и легко открывается массивная дверь, пропуская в прохладные сени.

По левую руку от входа просторный арочный проход, вероятно, на кухню, потому что краем глаза я успеваю заметить широкий разделочный стол. Но нам — направо, в большой обеденный зал, изрядно затемнённый. Половина ставен прикрыта, но и этого хватает, чтобы подивиться здешней мебели: добротные крепкие столешницы способны выдержать и жареного быка, и удары могучих кулаков, буде захочется добрым молодцам поспорить, а при взгляде на лавки невольно вспоминаешь, что на таких когда-то не только сидели, но и спали с комфортом. Гала дёргает меня за рукав. Опять, мол, загляделась…

— День добрый, Васюта!

— Добрый, — отзывается из-за стойки густой низкий голос. — Рад, гостьюшки. Да я смотрю, у нас тут не одна новенькая, а две…

Хозяин опускается на корточки, протянув руку, и моя псина тотчас суётся здороваться. Такая вот простая. Он позволяет себя обнюхать, треплет собакина по загривку, шепчет на ухо — в общем, очаровывает. Наконец идёт к нам, и мне вдруг хочется спрятаться за Галу, как недавно Нора жалась ко мне от Хорса: первое впечатление, что сдвинулась и пошла каменная глыба. Он слишком велик, чтобы вот так, сходу, рассмотреть. Приходится запрокинуть голову.

— Вот, Вася, это Ванесса. — Голос у Галы звучит мягче обычного. Глаза, похоже, светятся. — Моя последняя подопечная. Прибыла вчера, прошу любить и жаловать. А это Нора, бесстрашная псина.

Ага. Я, значицца, просто подопечная. А собачка моя — бесстрашная. Эк у них, однако, расставляются приоритеты…

— Наслышан, — хозяин кивает. — Ящер, однако, вам достался, гостьюшки… Сильны, ничего не скажешь!

Нет, зачем он меня конфузит, не видит, какая из меня вояка?

А сам он, безусловно, хорош, и я теперь понимаю, почему на подходе к трактиру-терему у Галы подозрительно блестели глаза и расцветали щёки. Первое, что от него ощущаешь — это мощь. Конечно, он не скала, как попервоначалу кажется, но размах плеч сразу заставляет подумать, что дверные проёмы хрущёвской квартиры будут для него, мягко говоря, тесноваты. Второе — краси-ив… Буйные рыжие кудри чуть тронуты сединой, аккуратно подстриженная бородка вьётся кольцами, тёмные глаза из-под лохматых рыжих бровей смотрят по-мальчишески весело, хотя годочков-то ему поболее моего будет, впрочем, борода может и старить, не берусь судить… Белая рубаха с вышивкой мягкими складками обтекает выпуклую грудь, рельефные бицепсы. Кожаные штаны, тоже в мягкую сборку, заправлены в сапоги. Я прищуриваюсь — неужели шпоры блеснули? Снова поднимаю взгляд.

Это — трактирщик?

Кажется, я совершенно неприлично на него пялюсь.

Поймите меня правильно. У нас тоже хватает крутых парней… может быть. Но где я их вижу? В офисе? Наши богатыри — или с возрастными животиками, или болезненно сухощавы, вечно сутулые, вечно зелёные от нервов и переработки. Коллеги, сотоварищи, хорошие ребята, но редко кого можно представить несущим тебя на руках и подставляющим надёжное мужское плечо… За Васютиными плечами хотелось немедленно спрятаться и провести всю оставшуюся жизнь.

Что-то я отвлеклась. Мы вроде как представлены, а дальше? За руку поздороваться? В пояс поклониться? Что здесь принято?

— Хороший у вас пёсик, — говорю невпопад. — Только почему зовут так странно? Хорс — это же конь?

— А он и есть конь, — поясняет хозяин вроде серьёзно, а в глазах пляшут чёртики. — Жеребец. Всех сук в округе загонял, а кобелям сразу хребет перекусывает, вот и держу взаперти, пока соседи с кольями не пришли разбираться. Садитесь, гостьюшки.

У него красиво очерченные губы, просто неприлично для мужчины красивые. Угадывается ямочка на подбородке, на лбу намечаются две-три трогательные морщинки. В очередной раз одёргиваю себя. Прекрати заглядываться! Стыдно, матушка, в твоём-то возрасте…

— Благодарствую, Вася. — Гала легким движением руки задаёт мне направление к ближайшему столу. — А накапай-ка нам по рюмочке твоей наливочки, для знакомства и с устатку. Мы с подружкой с утреца на ногах, притомились.

Я с наслаждением плюхаюсь на лавку, и всё, чего мне не хватает для полного счастья — это вытянуть ноги куда-нибудь повыше. Хозяин прихватывает со стойки плоскую бутыль тёмного стекла, две стопочки, смотрит на меня вопросительно. Я качаю головой, — в чужом месте и с незнакомыми людьми пить не хочу. Он не настаивает, подсаживается к нам, придвигает ведунье наполненную стопку.

Гала поводит стаканчиком передо мной. Подмигивает.

— Определи состав. Может, всё-таки дать попробовать?

— И так чую. — Я тяну носом. — Хороший самогон, двойной очистки. Мускатный орех, гвоздики совсем немного, кардамон, чуть-чуть ванили. И травка… Зверобой, конечно.

— Видал? — ведунья довольна, словно сама готовила этот фокус.

— Травница? — с сомнением говорит Васюта. — Чует хорошо, но… непохожа.

— Вот и я о том же, — бросает Гала с досадой. — Пока ничего определённого. — Нашаривает в сумке флакончик, отсчитывает десять капель в рюмку.

…А Васюта, я же вижу, тоже за ней считает, и результат ему не нравится. Гала, заметив его внимание, грозит пальцем. Какие-то тут у вас свои секреты ребята, только не нужны они мне. Вот покушать бы… мне и моему цыганёнку хвостатому. Как бы опять в животе не забурчало, а то стыда не оберёшься. Хозяин тем временем шумно вздыхает и потирает затылок.

— Такое дело, — говорит, вроде бы ни к кому не обращаясь. — Ольгу-то я вчера выгнал. Так что угостить пока нечем: печь, конечно, протопили, а готовить не готовили.

Гала хихикает.

— Да ты за месяц уже третью выгоняешь! Что, эта тоже домогалась?

Он мрачнеет, насупившись.

— Если бы ко мне лезла, — я б стерпел. Так она к мальцу приставать начала. Вот я её и… рассчитал, в общем-то.

Хорошо, что только рассчитал, а то уж я по его глазам решила, что хребет перекусил. Как пёсик евойный.

— Да, Вася, трудно тебе с такой внешностью. Текучесть кадров у тебя просто потрясающая.

Они, значит, тут воркуют, а мы скоро начнём помирать с голоду… Нора со вздохом кладёт морду мне на колени. Потом вопросительно трогает лапой. Вид у нас в ту минуту, должно быть, ещё тот, жалостливый, потому что хозяин враз серьёзнеет.

— Сама сготовить что-нито сможешь? — спрашивает у меня неожиданно. — Я ведь к кастрюлям не привык, а ты управишься. Иди, похозяйничай.

— Сготовить-то могу, — отвечаю, слегка растерявшись. — Правда, как оно на чужой кухне получится… Да у вас ведь печка, а я к ней непривыкшая.

— А покажу. Пойдём. И собачку забирай, ей там самое место.

— Давай-давай, осваивайся, — машет мне ведунья. — Я ж обещала тебе автономку! Вот и начинай!

Хозяин провожает меня под арку. Ага, правильно я определила: там кухня! Вот что значит — женское сердце!

— …О-го-го! — вырывается у меня, стоит лишь переступить порог. Васюта явно польщён.

— Нравится?

— О-го-го! — повторяю. У меня не хватает слов, даже руки задрожали. После моей шестиметровки эта кухня кажется дворцом. — Да тут жить можно!

Площадь — метров сорок, не меньше. Я прохожусь мимо длинного разделочного стола, где из специальной стойки щерится десяток ножей, с виду — идеальной заточки. Слабость у меня к хорошим ножам, я уже говорила? На полках сияют медными боками кастрюльки, кастрюли и кастрюлищи, сковороды и жаровни. В простенке рдеет угольями громадный открытый очаг. Места с избытком хватает и для широких стеллажей с припасами, и для стоек с посудой, и для пары буфетов. Даже обеденный стол, придвинутый к окну, несмотря на внушительные параметры кажется чайным. Громадная русская печка одним боком втиснута в кухню, другим уходит в общий зал.

И ничего страшного. Печь как печь. В бабушкиной хате стояла почти такая же. Я тогда малая была, но совала любопытный нос во все щели и ходила за бабушкой по пятам, и то, как возилась она с ухватами, чугунками да сковородками — помню: что в детстве в голову легло, не забывается. Мы с ней частенько на пару пекли блины: я наливала тесто, бабушка длинной чапелькой отправляла сковороду в устье печи, а потом вытаскивала, у меня-то руки были коротковаты, да и росточком не дотягивала. Блины не нужно было переворачивать, они румянились сразу с двух сторон.

Вот ими мы сейчас и займёмся. Только проверим хозяйские припасы: всё ли есть, что нужно? На стеллажах в глиняных махотках обнаруживаю крупы и прочую бакалею. Немедленно чихаю от муки, сую нос в крынку с простоквашей, нахожу котелок вчерашней каши и в лукошке с соломой — десятка три яиц. Есть ещё топлёное масло. Что ещё? Сковородок в избытке.

— Отличная кухня, — говорю с воодушевлением. — Прекрасная кухня!

— Помочь чем? — вызывается хозяин.

— Справлюсь. — И правда, справлюсь. Главное, что печь уже вытоплена.

Отрадно встретить в чужом мире такой родной островок безопасности. От этой кухни, от этой печки на меня так и пыхает благополучием и покоем. Никогда ещё не берусь за готовку с таким удовольствием.

…А кухарку-то хозяин рассчитал, однако. Судя по всему, ещё и выгнал с позором. Ишь, к мальцу приставала. К сыну?

С кастрюлями они особо не дружат, значит, сами пока не завтракали. Мужчины, что с них взять… Ладно. Если ко мне с добром, и я тем же отвечу. Забалтываю теста побольше и сковороду подбираю соответствующую. Впрочем, мелкой посуды здесь не держат.

…Я укладываю готовые блины стопками, смазываю пёрышком, опуская его в растопленное масло, и чувствую, как потихоньку разжимаются клещи, что давили на горло со вчерашнего вечера. Жизнь налаживается.

Хлопает дверь со стороны улицы. Влетает и стопорится на пороге парнишка — долговязый, поджарый, в такой же, как у хозяина, льняной вышитой рубахе, в холщовых штанах, заправленных в сапожки. Нора, хоть и отяжелевшая, гавкает и бежит знакомиться. Я, не выдержав, улыбаюсь.

— Привет. Ты кто?

— Я… Янек, — отзывается тот смущённо.

— Есть будешь? Садись, Янек.

Ещё бы он не будет! Да у него глаза, как у голодного лабрадора!

А ты кто? — всё же осторожно спрашивает.

— Ванесса. Новенькая. — Что ж, как Гала меня представила, так и буду называться. — Будь добр, поищи сметанки, мёду, и что там ещё можно к блинам подать.

— А к блинам что-то подают? — изумляется он.

— Варенье ещё можно. Рыбку всяческую, — просвещаю, выставляя на стол у окна тарелки, плошки для сметаны и розетки для сладкого. — Сёмгу, форель слабосолёные. Икру можно, но насчёт этого не знаю, есть ли. Руки иди мой, между прочим.

Он спешит к раковине. Я плюхаю на его тарелку два самых аппетитных, толстых блина — а у меня только такие и получаются! Нора, сума перемётная, кладёт морду парню на колени, и преданно заглядывает в глаза. Всё почти как дома. Только сметана не в банке, а в крынке, и доставать её оттуда приходится кусками, ложкой.

Сердце моё тает, как кусок масла.

Возвращаюсь к плите. Блинопеченье — как конвейер, остановок не терпит.

После третьего захода парень, похоже, осоловел. Щеки зарумянились, живот заметно округлился, как у сытого котёнка.

— Постой, не засыпай. — Пристраиваю на поднос стопу блинов, исходящую паром, сметану, мёд. — Иди, отнеси Васюте на пробу. Кстати, он тебе кто?

— Дядька, — дожевав, отвечает парниша. Хоть и сыт, а на ходу отломил ещё кусочек и запихнул в рот. Подхватывает поднос, чистое полотенце из буфета и исчезает за дверью в зал. Я ставлю на плиту чайник. Есть в русской печке место для долгой готовки — на поду, но встречаются и с одной-двумя конфорками, для подогрева. Чутьё мне подсказывает, что чай или нечто похожее на него — в красивых фарфоровых банках в буфете. Заварив, подсаживаюсь к окошку. Видимо, хозяева здесь сами сиживают. А кто же ещё у Васюты в семье?

Да что я гадаю? Всего два стула к столу приставлены. Вот и ответ.

Из зала скорым шагом проходит Васюта. Довольный. Глаза блестят. Окидывает — нет, охватывает взглядом всех и всё. Хозяин.

— А сама-то что, до сих пор голодная?

Увлеклась, каюсь. В самом деле, от первого блина, что отложила себе на покушку, отщипнула, остальное из жалости скормила Норе. Приходится пояснить:

— Пока не закончу, от плиты не отхожу, чтобы ничего не сгорело. С блинами ухо востро надо держать!

Он качает головой. Достаёт две кружки, разливает чай. Ставит ещё тарелку.

— Но ведь закончила? Давай-ка, теперь я за тобой поухаживаю.

— …Хозяйка, — говорит немного позже, и, видимо, в его понятии это высший комплимент. — Пойдёшь ко мне?

Я давлюсь чаем.

— Вместо Ольги, — добавляет поспешно. — Сама видишь — мне без работницы никак, а тебе ж всё равно место искать.

Мне становится смешно.

— А не боишься, — домогаться начну?

Он вздёргивает бровь.

— Не из таких ты. Женщина серьёзная. Там, у себя — замужем?

— Нет, — отрезаю.

— Понял. А Гала сказала — у тебя дочки.

— Дочки есть, мужа нет. — Я отставляю чашку. Как всегда, при подобных разговорах настроение портится. — И не было. И не будет. Всё?

— Всё, — он примирительно вскидывает ладони. — Я ж только спросил! Приходи ко мне работать.

— Васюта, — я даже фыркаю. — Одно дело — в удовольствие со сковородкой постоять, для души, и совсем другое — дни напролёт. А ты предлагаешь, чтобы я сама, добровольно, в это ярмо шею подставила?

— Так ведь ненадолго. За восемь дней я из здешних себе кого-никого подберу. А тебе, кроме того, что заплачу, помогу собраться. Да и почему ярмо? Тяжёлую работу сами справим, будешь здесь только командовать!

Я мысленно чертыхаюсь. Как ни крути, а податься некуда. Хотя, вроде бы, за первое попавшееся предложение не след хвататься, надо бы поискать… С другой стороны, в моём положении нечего капризничать, от добра добра не ищут. А денежка нужна. Интересно, во сколько мне эти сборы обойдутся? Местных цен я не знаю…

— Монет десять-двенадцать на всё — про всё, — подаёт голос Васюта. Надо же, это я вслух думать начала, вот он и отозвался. — Бронь хорошая или кольчуга — пять монет потянет…

— Васюта, какая бронь! Она весит немеряно! Да к тому же, на мой бюст, извини, ни одна кольчуга не налезет!

— Значит, хороший бюст, — замечает Васюта рассеяно. — Мне нравится… Говорю же — нравится, чего сердишься? Я ж хвалю, а не лапаю. Не хочешь железо не себе таскать — найдём кожу или стёганку, их и подогнать легче. От меча особо не уберегут, но скользящие удары сдюжат.

Скользящие удары? Мне вдруг становится нехорошо. Эйфория заканчивается.

— … Кисть у тебя широкая, крепкая, — слышу я и в недоумении рассматриваю руки, — короткий меч удержит. Да что я говорю, — обрывает он себя в досаде, — не натаскаю я тебя за неделю на ближний бой. Была бы ты с моего мира, там бабы к этому привычнее… Тебе бы что полегче дать, хоть засапожник. И в дороге годится, и в защите. — Он задумывается. — Стал быть, его и будем смотреть. Да поглядим, какова из тебя лучница; дальний-то бой безопасней.

— Лучница… Да я с пяти шагов в дерево не попаду, при моём-то зрении.

— Э-э-э, — тянет Васюта, — зрение тут ни при чём. Всё зависит от того, кто учит и как учит. Однако в десять монет снаряжение обойдётся, да пара монет на припасы. А я за восемь дней даю тебе пятнадцать. Идёшь ко мне?

Всё ещё колеблюсь. Кстати или некстати припоминается хронически больная спина. А рыжебородый искуситель продолжает к месту:

— Не думай, котлы да мешки тягать не придётся, мы с Яном будем таскать. Только укажи. Печь протопим, припас с рынка привезём, какой закажешь, соглашайся, а?

Он подсаживается рядом с моим стулом на корточки и проникновенно заглядывает в глаза. Как Нора, когда хочет что-то выпросить. Несмотря на серьёзность ситуации, меня так и подмывает захихикать.

— Да ты работницу нанимаешь или замуж меня зовёшь?

В лице его снова мелькает что-то мальчишеское.

— Так идёшь?

— Вот настырный! — Я, наконец, решаюсь. — Уговорил. Деваться-то мне некуда!

Вот так и начинается моя карьера в новом Мире.

Он встаёт, довольный, протягивает лапищу. Мы торжественно пожимаем друг другу руки. Рукопожатье у него сильное и в то же время осторожное, будто мои пальцы для него хрупче фарфора.

Муромец. А я ещё не верила, что есть такие…

* * *

Ведунья дожидается нас за очередной рюмочкой. Тонкие пальцы рассеянно перебирают бусы, словно чётки, меж бровей залегли две параллельные морщинки… Выглядит она неважнецки, словно провела в полутёмном зале не какой-то час, а суток двое: в лице добавилось желтизны, под глазами залегли тени. И мне становится неловко: это ж я её так упахала. Натаскивать новичков в любом деле нелегко, даже если они и толковые, и понятливые — как я, например, но Гала-то — с ночи, а сколько на меня времени потратила!

А сколько народу через её руки прошло до меня? И ведь каждому растолкуй, объясни, истерику загаси, ежели кто забьется. Скольких она к делу приставила, этак ненавязчиво, как меня сейчас? И всё это время общалась со мной вроде бы нехотя, словно отрабатывая, что положено по долгу службы, но теперь её резкость и проскакивающая иногда грубоватость кажутся мне нарочитыми, наигранными. Будто она намеренно ставит барьер между собой и… не просто мной. Попаданкой. Пришелицей. Как, допустим, я не разрешаю себе привязаться к очередному бездомному котёнку, кормлю его и отпускаю, или, если получится, пристраиваю, но к себе взять не могу — не приютишь всех брошенных.

Гала ослепительно улыбается. Крупные зубы делают улыбку немного похожей на лошадиную, но глаза лучатся навстречу Васюте. Некрасива — но обаятельна. Жёсткая и женственная одновременно. Тебя-то каким ветром сюда занесло, ведунья? Никогда мне этого не узнать, не будешь ты со мной о себе откровенничать. Приголубила, покормила, отдала меня в хорошие руки и — привет. Завтра ещё кто-нибудь вроде меня на голову свалится.

— Сговорились? — спрашивает чуть насмешливо. — Вот и ладушки, голуба. А я знала, что тебе здесь что-нибудь, да перепадёт, если и не здесь, то по соседству, тут народ отзывчивый. Пока к плите не приставили на весь день, пойдём, проводишь, у нас ещё кое-что недоделано. Да за работу не волнуйся, сейчас затишье, сама видишь. Час пик вечером. Я тебя долго не задержу, а если и так — хозяин не обидится, верно?

Васюта степенно кивает.

— Да кто ж её торопит? Пусть походит, обвыкнется, только не до темна. Сама понимаешь, места ей новые, незнакомые, заплутает ещё. А собачку свою тут оставляй, — советует мне. — Нечего её зря по городу таскать, она у тебя домашняя, к хождению не привычна. В твоей светлице тебя подождёт, я отведу. А хочешь, сама устрой, чтоб спокойней было. Ян, проводи гостью!

Гостью? Меня ж, вроде, наняли? Хозяйский племяш тем временем делает приглашающий жест. Я вас умоляю, снова на кухню? Да успею ещё наглядеться! Или я что-то упустила?

— Сестрину комнату отдаешь? — спрашивает Гала, вроде бы даже с недоверием. Васюта коротко отвечает:

— Хватит ей пустовать.

* * *

Могла бы догадаться, с удивлением говорю себе. Снаружи видела в этом крыле четыре окна, а в кухне только три. Остаётся ещё достаточно места для приличной комнаты. А я-то решила при первом осмотре, что эти две двери в торце ведут в кладовые или в подсобки, куда же ещё можно выйти из кухни? Но у местных зодчих свой взгляд на планировку.

Ян торжественно распахивает ту дверь, что справа.

— Сперва глянь сюда!

На лице у него написано: сейчас удивлю! И я на самом деле раскрываю рот от изумления. Ванная? Значит, не всё у нас тут классическое Средневековье? Впрочем, это ж ведь другой мир, а не другая земная эпоха, повторений один к одному ждать не стоит. Может, и нет здесь новейших технологий, зато водопровод имеется. И ещё неизвестно, что лучше.

Пол и стены просторной ванной комнаты выложены крупной изразцовой плиткой, на стенах гладкой, под ногами ребристой. Массивные краны сияют медью, лейка душа едва ли не с колесо КАМАЗа. А сама-то ванна…

— Нравится? — спрашивает Янек с совершенно Васютиной интонацией. — Не у каждого здесь такая красота!

Опасливо склоняюсь над гигантской чугунной ёмкостью, покоящейся на мощных ножках-лапах. А хозяин, однако, не чужд простых человеческих радостей. Бадейка как раз на него. Нора тоже суёт нос, пытаясь зацепиться лапами за бортик. И ей подобные радости не чужды, уж она бы…

— Это ж утопиться можно! — говорю. — Вы что, и ныряете здесь?

— Не, — парень засмеялся. — Дядька воду любит. Раньше на большой реке жил, к воде привык. По часу здесь может отмокать, особенно как с копьём намахается или после учений. Ты уж подолгу тут не засиживайся, ругаться будет. Меня он за это гоняет.

Тебя, может, и гоняет, думаю, а меня… я всё-таки…

…Женщина. Баба простая и неумная. Только сейчас поняла, что подписалась жить под одной крышей с холостым мужиком. Одиноким, поди, озабоченным. Бюст мой ему понравился. Ведь не отобьюсь от такого, случись что…

Ванька, говорю себе с упрёком, забыла, о чём тут недавно упоминали? Да он прислугу за аморалку рассчитал, чтоб к мальцу не приставала, тебе это ни о чём не говорит? О том, например, что могут быть у человека какие-то моральные установки? Хватит во всём видеть скверное, привыкла там, у себя, к негативу.

А как он к тебе обращался уважительно? Хозяйка… И чай наливал, и в глаза заглядывал открыто, спокойно… Не будет такой домогаться.

Только пусть не рассчитывает, что ему здесь спинку потрут.

А помыться хочется — до почесухи… Придётся установить расписание, чтобы самой успевать вклиниться.

— Туточки светлица.

Янек распахивает соседнюю дверь. Вот и недостающее окно нашлось на одной стене, а по другой — ещё два. Потому и светлицей называется, что света много, почти весь день солнце заглядывает. В старину такие комнаты под рукодельные отдавали, чтобы до самого заката над шитьём сидеть можно было. А размах-то какой… Я-то думала, что выделят мне скромный уголок, вроде как прислуге, сообразно статуса, но в этом доме тесных помещений не признают, как и мелкой посуды. Комнатень раскинулась в два моих зала, не иначе, но у меня этакая широкая кровать, что здесь вписана в угол, заняла бы почти всё место, а тут ещё — хоть пляши. Сверху постели — вязаное покрывало, и я невольно приглядываюсь: не Галина ли работа? Больно похоже на плед, в который я с утра куталась. Но нет, фактура тоньше, да и узор хитрее, будто не на спицах, а на игле вязано. А стопка подушек прикрыта так вообще кружевом тонкой работы. На полу расстелены домотканые дорожки, пусть не новые, слегка выцветшие, но добротные, крепкие даже с виду. А в углу… укладка. Да, укладка. Большущий такой высокий сундук, на который, если нужно, бросил перину — и спи, как на кровати, в полный рост; мы, бывало, так и спали у бабушки в гостях. Вместительна — что шкаф. Радуюсь укладке, как родной, она и русская печь — словно подарок из детства.

И при взгляде на такие привычные предметы я вдруг думаю: не всё так плохо, как кажется. Прорвусь.

— Хорошо здесь. — Сбрасываю на коврик рядом с кроватью куртку, чтобы обозначить собакину место. — Лежать, Нора. Спи.

Собачка, шумно вздохнув, делает пару кругов, приминая куртку, и рушится. Ладно, хозяйка, если ты велишь — буду ждать, но тебе это обойдётся потом в лишний блин.

О чём это Гала Васюту спрашивала? Комнату сестры, мол, отдаёшь? Собираюсь уточнить у Яна, но вдруг вспоминаю всего два стула на кухне, одинокое холостяцкое житьё-бытьё здешних мужиков… Племянник он. От этой самой сестры. А светлица её, по всему видать, давно пустует, хоть и чисто в ней, прибрано, словно хозяйку поджидают… Нет, просто помнят.

И ховаю своё любопытство подальше. Не к месту оно сейчас. Пора на выход.

— … Так ты присматривай за ней, Вася, — кажется мне или нет, что Галин голос дрогнул? Это она обо мне? — Видишь, какая она, к нашей жизни не приспособленная. Уж не откажи.

— Присмотрю. Сколько осталось? Сама-то знаешь? — спрашивает Васюта сурово, будто не обсуждал со мной полчаса назад срок найма.

— Дней семь, не больше.

Васюта стискивает зубы, на щеках играют желваки. Гала ободряюще похлопывает его по могучей руке. Это он моим близким уходом расстроен? Нашёл из-за чего переживать. Через день найдёт себе другую «хозяйку», при его-то данных!

— Присмотрю, — повторяет он. — Будь спокойна.

Извлекает из-под стойки такую же плоскую бутыль, как давеча, но запечатанную: горлышко залито фиолетовым сургучом. Гала кивает, бутыль проваливается в недра её бездонной сумки.

— Благодарствую. Пошли, Ванесса. Покажу тебе другую дорогу, расскажу напоследок кое-что. Учись, пока я жива.

Выхожу я из Васютиного дома, свежая и отдохнувшая, но через некоторое время начинаю сдавать. Голова забита полученной за день информацией, она никак не уляжется и я путаюсь в этих бесконечных кварталах и переулках, по которым кружит меня Гала. Кольца, караванное и харчевенное я ещё узнаю, но рядовые улочки для меня становятся все на одно лицо. Пытаюсь зацепить для памяти хоть какие ориентиры, чтобы не заблудиться на обратном пути, но внезапно ловлю себя на ощущении уже виденного: мимо вот этой кованой ограды я проходила, и совсем недавно, потому что смутно знакомы и палисадник с ирисами, и калитка с щербинкой в зубцах… Да, точно. Именно здесь я вчера выломала прут.

А чуть подальше случилось и всё остальное.

Поперёк мостовой всё ещё темнеет оплывшая туша в полосато-пятнистых разводах. Давеча в темноте мне было не до разглядываний, а теперь оказывается, что окрас у покойного был почти леопардовый, словно отобранный тысячелетней эволюцией для маскировки в траве или древесных кронах. Не должен он был здесь появиться, в городе-то, думаю тупо. Вот ежели б на меня напустили какого вампира или вервольфа — и то естественней смотрелось бы, но хищник из Парка Юрского периода? Или и впрямь, каждому даётся по его страху? Вампирскими сагами я как-то в своё время не прониклась, а вот Спилберговские зверушки впечатлили до ночных кошмаров.

Окрестности вымерли: никто из мужиков-храбрецов не появлялся хотя бы полюбопытствовать, а что это мы тут делаем? А вот интересно, как долго жертва моего произвола будет здесь? До полного разложения? Это ж антисанитария какая-то получается. Но если попаданцы в этом мире не редкость, и многие наверняка объявляются прямо здесь, в городе, то должны быть предусмотрены какие-то меры по зачистке?

— Узнаёшь? — тем временем спрашивает Гала. Поморщившись, подносит к носу платочек, явно надушенный. Оно и понятно, поверженная тушка провалялась под солнцем полдня, и сейчас ветер доносит нехороший запах.

Зачем мы здесь? Устроить трогательные похороны? Прикопать на месте, голыми руками вырыв ямку? После всего, что случилось за последние сутки, меня бы это не удивило.

— Ну, и зачем мы здесь? — вслух повторяю.

— Помнишь, я упоминала бонусы? Наш дорогуша Мир действует не только кнутом, у него и пряники припрятаны. Для тех, кто справился. Считай, попала под раздачу. — Гала обходит ящера, придирчиво оглядывая, по-прежнему дышит через платок. Брезгливо тычет носком сапожка узкую морду с обнажившимися клыками. — Вот это он и есть. Забирай.

— Пряник, что ли? — неприязненно бурчу. — Собственно, в окружающие реалии вписывается. Если припомнить Дьяблу и иже с ним, из убитых компьютерных мобов периодически вываливаются шмотки, хоть и не всегда полезные, но на крайний случай их можно продать местным Чарси и Аккарам, а денежка в моём нынешнем положении лишней не будет. Переключаюсь на объект. В игре, пока не подберёшь шмот, трупы лежат целёхоньки, а что с ними дальше происходит, остаётся на усмотрение разработчиков: у кого-то просто исчезают, у кого-то украшают пейзажи, пока локацию не сменишь.

Поэтому он до сих пор тут и лежит? Меня дожидается? Возмущённо гляжу на Галу.

— Я к нему не полезу! Что хочешь делай, пальцем не прикоснусь!

— Не прикасайся, — отвечает она кротко. — Только подумай, от чего отказываешься. Не будешь потом локти кусать?

— Да что в нём может быть?

Лихорадочно соображаю. Что ещё выпадает из монстров? Чаще всего зелье. Иногда деньги, шмот, как уже говорилось, оружие, квестовые предметы. В любом случае, это должно валяться рядом. По примеру Галы кружу возле ящера, пытаюсь заглянуть под брюхо, но нет, ничего инородного не замечаю. Но ведь что-то ведунья обнаружила! Хоть бы платочком поделилась, а то воняет от этого раритета гадостно, особенно из пасти. Туда и смотреть-то жутко: под стянутыми почерневшими губами жутко белеют клыки, меж которых вывален длинный сизый язык, а под ним в глубине раззявленной глотки что-то блестит…

Блестит?

Волей-неволей присаживаюсь на корточки рядом с ощеренной мордой. Разит, словно, падая, раптор подмял под себя сотню тухлых яиц. Но там, в смердящих недрах из-под начинающей распухать склизкой ленты языка и впрямь виднеется что-то… явно не органического происхождения. Я нерешительно оглядываюсь. Гала кивает.

— Давай-давай, голуба. Делов-то — руку протянуть и вытащить. Я за тебя твою работу исполнять не собираюсь.

О, нет! Не полезу я туда, меня и так тошнит от одного запаха!

— Девочке пострадавшей хочешь помочь? — заходит Гала с другой стороны. — Хочешь. Так вот, я даже отсюда вижу, что ей нужна та хреновина. Только вот незадача: бонус под тебя заточен, в чужие руки не дастся, а даже если и так — силу потеряет. Ты заработала — тебе и брать, и давай, поторопись, не задерживай. Бюргеры уже в своих домах все задницы отсидели, боятся выглянуть, пока эта гадость здесь валяется.

И насмешливо добавляет:

— На «слабо» не развожу, не думай. Таким не шутят.

Не шутят, верю. Но лезть в пасть голой рукой? Поколебавшись, надрываю зубами край рубашки, отрываю лоскут и оборачиваю вокруг кисти. Какая-никакая изоляция. Остаётся надеяться, что слюна у раптора не ядовитая и не кислотная, а то будет мне подарочек.

Осторожно, задевая клыки, сую ладонь между склизлым нижним нёбом и пористым, как губка, языком. Там, в подъязычьи, прячется нечто круглое, размером с небольшое яблоко и даже с черенком, который никак не хочет отрываться от мёртвой плоти. После нескольких безуспешных потягов пытаюсь это «яблочко» открутить, но держится оно крепко, мало того — скользит и проворачивается. Чуть не плача от жалости к себе, помогаю другой рукой, голой, которую тотчас начинает немилосердно щипать, и, наконец, прихватываю кругляшок как следует. Отдираю. Извлекаю. Таращусь на то, что у меня в руках.

И краем глаза вижу, что голова раптора начинает таять. И вот уже с тушки сбегают краски, она становится всё прозрачнее, пока, наконец, не истаивает без следа. Вот она, фишка здешних разработчиков. Только железный штырь, бывший когда-то идеально ровным отполированным прутом из калитки, а ныне — изъеденный коррозией, со звоном падает на камни мостовой.

— Очень практично, — заторможено отмечаю. — Ни утилизировать, ни хоронить не надо. С людьми тоже так?

— Скоро сама увидишь, тут чего только не случается. Да вытри ты хоть чем-нибудь эту штуку, дай разглядеть толком!

Руки мне оттягивает прозрачный камень густо-вишнёвого цвета. Содрогаясь, я обтираю его подолом, затем насухо — рукавом, смотрю на свет. Камень идеально кругл и больше похож не на яблоко, а на громадную черешню. Солнечные лучи, пройдя сквозь него, падают на мостовую багровыми пятнами.

И это сокровище выросло в вонючей пасти?

Зачарованно протягиваю камень Гале — пусть и она посмотрит. Но ведунья, протянув было руку, отшатывается.

— Нет, не могу. Сказала же — силу потеряет. Ты заработала — тебе и использовать, и до этой поры лучше не выпускать.

И говорит, на сей раз серьезно, безо всяких там насмешечек или подкалываний. Помогает мне подняться, придерживая за локти и стараясь даже случайно не задеть мой игровой приз. И смотрит с уважением и даже вроде бы с оттенком зависти.

— Ты хоть знаешь, что это такое?

— Э-э… рубин? — Вроде, выпадали подобные из моих компьютерных монстрюков. Только после них не нужно было отмываться неделю, не меньше.

— Совершенный Рубин, — уточняет Гала. — Королевский, как его здесь называют. Обычных, мелких, полно, а такие вот — громадная редкость. Обеспечивают мощнейшую регенерацию. Мёртвого из могилы подымет. Это то, что нам нужно.

— А раптору что ж не помог?

— Резонно. — Мы с Галой одновременно переводим взгляд на железный прут, сам на себя не похожий, в кавернах, раковинах. Всё-таки тварь была ядовитой, я поспешно проверяю руки, но, как ни странно, ни ожогов, ни язв не замечаю, даже зуд начавшийся было при соприкосновении со слюнявой пастью, прекратился. Неужели камень уже действует? — Пока он у твари под языком растёт — он пассивен. Спит. А ты его сорвала и тем самым активировала, да ещё на себя настроила. Теперь сама решай, что с ним делать.

— Так ты же сказала…

— Про девочку? Так больно ты тормозила в тот момент, пришлось растормошить. Подумай хорошенько. Есть смысл его с собой в квест забрать. Держи его при себе, лучше всего — в кармане или на поясе, и будешь неубиваема. Почти. Во всяком случае, пока камень не истощится. Считай, он тебе фору даёт, чтобы смогла за это время или сама себе помочь, или со стороны помощи дождаться. Поняла?

Я ещё раз смотрю на камень. В самой сердцевине пульсирует живой тёплый огонёк.

— А девочка? — спрашиваю.

Гала пожимает плечами.

— Найдутся и на неё лекари. Пластики, правда, не обещаю, да и те паладины, что сейчас не заняты — средней руки целители, остальные в квестах. Плохо то, что она в коме, и я её оттуда вытащить не могу. Словно не хочет возвращаться. Так что, говорю тебе, как на духу: те, что уровнем послабже меня, не помогут, того, кто сильнее, она может и не дождаться. Но, опять-таки, кто она тебе?

— Родственница, — говорю угрюмо. — Приёмная. Не путайся она у раптора под ногами — он на меня выскочил бы. — Запихиваю рубин в карман и оттираю ладони об рубаху, всё равно испорчена.

— Так-то так, — Гала смотрит оценивающе. — Ежели действительно хочешь помочь, сейчас самое время. Но только ты пока в магическом плане никто, не знаю сдюжишь ли энергопоток, его ж через себя пропускать придётся… Не ори, если что.

— Больно?

— Да уж, ощущения не из приятных. Но рожать, говорят, больнее. Так что, идём?

…Через смотровую Гала проводит меня в небольшую палату. Хрупкая девушка лежит на узенькой кушетке, нагишом, как в наших реанимациях, прикрытая до пояса простынёй. Трубок только не хватает и пищащих приборчиков.

— Действуй, — подталкивает меня хозяйка. — Раз сегодня твой день… Не бойся, я ж рядом: и подскажу, и подправлю. Последний лоск только наведи, да не отмывай, вода часть энергетики смоет. На вот.

Протягивает мне полотенце. Пока я оттираю камень начисто, ставит рядом с изголовьем кушетки лёгкий треножник, сверху пристраивает неглубокую фарфоровую ёмкость — очевидно, служащую для растирки препаратов, поскольку предварительно изымает из неё пестик. Выразительно постукивает пальцем по краю. Догадавшись, я укладываю в чашу Королевский рубин.

— Ладненько, — ободряет Гала. — Руку держи над камнем… которая у тебя рабочая? Это важно. Другую над девочкой. Жди. Камень сейчас через тебя настроится, диагностирует и всё выдаст.

Девочка удивительно тонка в кости и изящна, как статуэтка. Может, когда-то она и была загорелой, но сейчас бледно-синюшного оттенка, даже частые веснушки на носу и щеках вылиняли. Но на лицо я смотрю недолго. Одного взгляда на то, что осталось от груди, помогает увериться, что всё я решила правильно. Мне этот камушек даром достался, а, стало быть, и жалеть не о чем.

— Будет неприятно, — участливо говорит ведунья, словно забыв, что уже предупреждала. — Потерпи.

Камень под левой ладонью разогревается. Я чувствую жар, как от небольшого костерка, и слишком поздно понимаю ведуньину заботу. Неприятно? Это больно, больно! и только моя природная особенность — немного тормозить при болевом шоке — позволяет не заорать сразу в полный голос. Рука пульсирует, словно превращается в сплошной нарыв. Внешне ничего не происходит, но невидимый горячий трос протискивается вдоль костей, ключиц, буравом ввинчивается в правое предплечье и, наконец, через кончики пальцев вырывается наружу, поделившись на алые лучи.

Ой, нет, лучше бы родить…

— Терпи, — слышу резкий оклик Галы. Стискиваю зубы.

С ладони, словно с головешки, срывается и капает жидкое пламя, собирается в лужицу на впалом животе и раскатывается плёнкой по искалеченному телу. Время от времени отдельные лучи свиваются в нити и дополнительно оплетают уже закрытые королевским пурпуром места. Не знаю, сколько это тянется, может, и недолго, для меня проходит целая вечность, но всё заканчивается, когда маленькая амазонка оказывается спелёнутой в сияющий рубиновый кокон.

Горящий жгут словно выдёргивается из правой руки.

Оказывается, всё это время Гала поддерживала меня со спины за плечи. И правильно, потому что меня здорово шатнуло. Руки упали плетьми, как неживые.

— Хороший из тебя проводник, — непонятно говорит Гала. Кладёт ладонь мне на лоб. — Слушай внимательно. Сейчас всё пройдёт. Ты выйдешь — и забудешь боль, и саму процедуру тоже забудешь, иначе будет перегруз, потому что регенерация — это пока не твой уровень. Вспомнишь, когда будешь готова к восприятию. Всё. Смотри-ка на камень.

Королевский рубин покрывается сетью трещин, дымится — и рассыпается.

— Одноразовый… Иди, что ли, отмойся, — ведунья подталкивает меня к двери в соседнее помещение. — Там душевая и ванная, полотенце есть большое, в него и завернись, а то от рубахи твоей разит, как… — Я оборачиваюсь и успеваю заметить на её лице странное выражение: то ли досаду, то ли горечь. — Что смотришь?

— Не поняла, — пытаюсь стряхнуть странное оцепенение. В голове словно паучки ткут паутину, шустренько накидывая сеть на события, только что произошедшие. — А что ты до этого сказала?

— Молодец, сказала. Не каждый новичок так справится, да ещё в свой первый день. Пять тебе, Ванесса. Иди, мойся, да воду погорячее сделай, а то посинела вся, не хуже пациентки моей.

…— И что теперь? — спрашиваю позже, пытаясь из предложенных вещей выбрать хоть что-то по себе. Рубашку так и пришлось выбросить. Мало того, что следы от слизи сохраняли стойкое амбре, они ещё и ткань разъели кое-где до дыр. В общем, я согласна была возвращаться «домой» в чём угодно, хоть в полотенце, лишь бы не в испорченной одёжке.

— Теперь только ждать, — отвечает Гала. — Это тебе не кино, где после живой воды встал и пошёл. Будут сращиваться ткани, нарастать мышцы, восстанавливаться внутренние органы. Не один день пройдёт. Зато жива. Думаю, когда тело более-менее в порядок придёт, к нему и душа подтянется… Да что ты возишься, возьми вот это, — она выдёргивает из груды тряпок широкую тунику свободного покроя. — Ещё с тех времён, когда я поздоровее была. На мне она как балахон болталась, а тебе в облипочку сядет.

— Ой, Гала… — только и говорю. Туника — крупной вязки, ажурная, в дырочку. И как я в этом пойду? Особенно мимо всяких торговцев и караванщиков восточной национальности, охочих до женского полного тела?

Хозяйка только руками разводит. Сжалившись, дополняет гардероб топом… подозреваю, для неё великоватым, моя же замечательная грудь прикрывается им только наполовину, пупок же вообще торчит наружу, как у тинейджера. Только пирсинга не хватает.

— Нет, конечно, могу и дерюжку твою из мусорки вытащить, — замечает. Я поспешно натягиваю и тунику. В конце концов, две полупрозрачные одёжки лучше одной. И правда, туника в облипочку, хоть и доходит почти до колен. И… ужасно неприлично я выгляжу.

— Однако, — только и говорит хозяйка. — Голуба, а тебе идут такие вещички! Бросила бы ты свои размахайки, носила бы обтягивающее. Шикарно выглядишь!

Я верчусь перед небольшим зеркалом в приёмной и досадую, что нет паранджи. Сейчас начнут таращиться все, кому не лень.

— Так я завтра загляну? — сконфуженно уточняю. — Проверить, как и что…

— Вечером приходи, после шести-семи. Думаю, к тому времени освободишься. Готова на выход? Ну-ка, постой, задам тебе направление, чтобы не заблудилась. — Она заглядывает мне в глаза как-то по-особенному. На миг, только на миг я слепну и глохну. Трясу головой — и моментально отпускает. — Теперь сама до Васюты доберёшься, без провожатых.

И снова, как вчера, я на незнакомых улицах одна, даже без Норы. Но страха нет. Я лавирую между прохожими, как лихач на трассе, молчу на комплименты или огрызаюсь на непристойные предложения, сворачиваю в нужных местах; в общем, иду по заданному Галой маршруту как по ниточке.

И никак не могу вспомнить, а что же было после того, как я вытащила рубин из мёртвой пасти?.. Вытащила. Протёрла. Потом в памяти — провал. Скоблюсь и моюсь, как могу, с мочалкой, с мылом, а Гала ищет, во что бы меня одеть. Она даже побрызгала меня какими-то духами, пока не удостоверилась, что мерзкий запах сошёл с рук без следа.

И ещё о чём-то мы говорили…

Вроде бы, она сказала, что девочке лучше. Да, именно так. И мы договорились встретиться завтра.

Зажигались на кромках тротуаров фонари, сгущая первые сумерки. С Васютиного двора навстречу метнулись два собачьих силуэта, светлый и тёмный. Нора, конечно, выплясывала, Хорс, как мужчина, подошёл сдержано, крутнул хвостом. Я с удовольствием чешу Норе спину, наклонившись, целую в тёплую переносицу. Выпрямляюсь — и чувствую, как ведёт меня на сторону. Что-то голова закружилась.

Надо срочно присесть, хотя бы на крылечко. Я просто устала.

В коленку тычется мокрый собачий нос. Хорс выжидательно смотрит. Пригибает здоровую башку, подставляет холку: чеши, мол.

— Ах ты, бабник, — говорю. Конечно, не отказываю в ласке. Пёс подставляет то бок, то спину, то суётся мордой в ладонь Шерсть у него жёсткая, как проволока, такую только конским скребком вычёсывать, простой гребень сломается.

За спиной чуть слышно скрипит, открываясь, дверь, половицы отзываются на шаги выходящего. Обернуться не могу — занята. Да и сторож мой не отвлекается, значит, тот, кто у меня за спиной, ему не кажется опасным.

— И это боевой пёс, — гудит с укоризной Васюта. — За ласку продался! Что ж ты хозяина позоришь?

Хорс смотрит с обидой, исподлобья.

— Не слушай его, — говорю, не прекращая чесать тёплый бок. — Он просто завидует.

Притягиваю к себе громадную башку и целую в переносицу, как и Нору. И вдруг глаза у него становятся… лукавые-лукавые. Через моё плечо он бросает взгляд на хозяина, на физиономии явно проступает: что, съел?

Бабник. Как есть — бабник.

— Прибью, — беззлобно отзывается Васюта. — Мало на цепи сидел?

Хорс, осаживаясь на хвост, чешет задней лапой за ухом — видал он эту цепь! — и с достоинством отбывает в будку. Вздохнув, кое-как поднимаюсь со ступенек. Спину, как обычно к вечеру, ломит, поэтому нечего на семи ветрах рассиживаться, прострел зарабатывать. Да и с нанимателем надо поговорить, негоже к нему спиной-то сидеть всё время, обидится.

Едва я ставлю ногу на первую ступеньку, Васюта, недолго думая, перегораживает мне дорогу. Рукой упёрся в столбик, что крышу подпирает, и мне мимо него — ни туда, ни сюда.

— И к чему ты так вырядилась? — говорит строго. — Лучше бы сразу рыбацкую сеть нацепила, все было бы видно. А так — угадывай, что там у тебя. Где рубаха-то?

Я стою на нижней ступеньке, он — наверху и возвышается надо мной, как гора. И кажется ещё больше, чем при знакомстве.

— У Галы рубаха, — отвечаю, чувствуя себя маленькой девочкой перед воспитателем. Даже голос становится тоньше. — Испачкалась совсем. Что в доме на меня сыскалось, то и надела. Пропусти, пожалуйста.

Он качает головой и даже не думает посторониться.

— Стыдобищща какая! Ладно, у тебя ума ещё нет, ты местных нравов не знаешь, а Гала о чём думала?

— Васюта, — не выдерживаю, — ты слепой, что ли? В мой размерчик две таких Галы войдут, а то и три. Хоть что-то нашлось, и то хорошо.

Он мягчеет.

— Ладно, найдётся и у меня для тебя что-нито на смену; иди, в укладке поищи. Только не здесь, пройди там. — Кивает на отдельный вход в кухню. — Нечего тебе в зале делать.

До меня, наконец, доходит: это он так своеобразно обо мне заботится.

— Нужна-то я твоим посетителям? Им девок подавай, молодых да стройных…

— Много ты знаешь, кого им подавать! Добром прошу, обойди!

А насупился! А руки скрестил на груди — так сразу в два раза шире стал! Честно говоря, даже захотелось попробовать ради озорства проскочить мимо, но воображение тотчас услужливо нарисовало картину перехвата за шкирку, как котёнка. Конечно, до такого позора не дойдёт, но нечего гусей дразнить, то есть, хозяина. Он тут главный, ему видней. Да мне какая разница, с какого крыльца заходить, лишь бы к себе попасть! Послушно заворачиваю. И чувствительной к вечеру спиной так и ощущаю Васютин взгляд.

В кухне царит аромат жареного мяса. На вертеле в очаге томится баранья тушка, срываются с прожаренных боков капли жира, падают на уголья, шипят. Янек, весь взмокший, спрыскивает жаркое из ковшика, оглядывается на меня укоризненно. Мол, работница, тоже мне… шатается неизвестно где.

— Да знаю, — винюсь. — Прости. Надо было с Галой все дела закончить. Сейчас, только руки сполосну — и помогу!

Но сперва загляну в укладку. Не бегать же по кухне в сетчато-ячеистом недоразумении, а то, чего доброго, Васюта решит, что и я к мальцу клинья подбиваю, как моя предшественница. Скромнее надо быть, Ваня, скромнее.

Приходится попыхтеть, чтобы откинуть тяжёлую крышку сундука. И сразу же меня окутывает аромат лаванды, полыни и старого благородного дерева: где-то там, в недрах укладки, втиснут мешочек-саше. Глаза разбегаются. У-у, да тут не только рубахи, тут и сарафаны, сорочки, платки, шали, душегреечки… И всё — с вышивкой, красной на белом, чёрной на белом, гладью, крестом, накладным шитьём… Ох, всему бы этому смотр учинить, да некогда — Ян ждёт.

Сестрица-то Васютина постройней меня была, так что пусть лежат её вещицы спокойно, а я возьму вот эту рубашку, не иначе, как с хозяйского плеча. Хоть и широка, но под пояс пойдёт, а рукава подвернуть недолго — и хоть в мир, хоть в пир, как моя бабушка говаривала.

И впервые в своей жизни заступаю на работу в вечернюю смену. Ян смотрит на меня, преображённую, с таким одобрением, что мне становится неловко: значит, прошлый мой наряд он забраковал, как и дядька, хотя вслух ничего и не высказал.

— Много народу? — интересуюсь, чтобы скрыть смущение.

— Полон зал.

— А этого хватит? — киваю на барашка.

— Это уже второй. — Ян поворачивает вертел, фиксирует, прижимая какими-то защёлками к распоркам. — Они ж не есть приходят, а выпить, за жизнь поговорить. Еда — это так, на закуску, чтоб не захмелеть.

— О чём же разговоры? — интересуюсь.

— Всяко разно. Да и не только. В нарды играть могут, песни петь, походы вспоминать. Иногда во дворе на учебных мечах бьются.

Это ж… не трактир, а какой-то клуб по интересам получается.

— И что, даже девки не ходят? — не удерживаюсь. Как оно там с «облико морале» у нынешних Муромцев?

— Ну… если кто со своей придёт. У нас с этим строго.

Да, парень. Крутой у тебя дядька. Не только тебя блюдёт.

— А если кто чужой заглянет? Так, погулять-подраться захочет?

Ян смотрит на меня, как на ненормальную, и я прикусываю язык. Такому хозяину вышибала не нужен, сам забияку выставит. Да и не в своём уме надо быть, чтобы на неприятности с Васютой нарываться, ведь, как в былине, на одну руку посадит, другой прихлопнет — мокрое место останется.

— Ладно, Янек. Прости, что бестолковлюсь, я ж тут новенькая. Чем помочь?

— Всё, — отрезает он. — Доходит уже.

Вот так. Сам, мол, управился, без твоей помощи. Я, собственно, не в претензии, сама знаю, что прогуляла, но вроде уже настроилась на работу… Дай хоть что-то предложу.

— Давай попробуем чесночный соус сделать. И вина туда добавим, и специй. Увидишь, ещё лучше будет.

Янек косится недоверчиво. Пожимает плечами.

— Ты кухарка, — говорит осторожно, — тебе и делать. Пробуй, коли испортить не боишься, мне-то что.

Ещё днём я приметила связки чеснока, развешенные между посудными стеллажами и ступку на полке со специями. Прикидываю: и барашек велик, и любят мужики остренькое, экономить не будем. Очищаю две крупные головки, растираю в ступке кусочек мускатного ореха, гвоздику, перец, подумав, туда же строгаю несколько щепоток сушёного розмарина. Потом уже добавляю чеснок, всё хорошенько толку, помещаю в сотейник.

Хорошо бы, конечно, разбавить это дело крепким бульоном, но за неимением — добавляю кипятку из чайника. По моей просьбе Янек, тяжко вздохнув, изымает из шкафчика бутылку вина. Пробую на язык — ничего, лёгонькое, сухое, то, что надо; добавляю к соусу и слегка увариваю.

Янек принюхивается к душистому пару. Недоверчивая гримаса сменяется удивлённой.

— И чего мне с этим?

— А то же, что и раньше. Поливай потихоньку со всех сторон, и корочка будет румянее, не пересохнет, и вкус добавится. Надо бы, конечно, с самого начала так делать, но тут уж моя вина, не успела. Что-нибудь ещё нужно сделать? Может, хлеб нарезать?

— Можно. Вон там, на стойке, и доска, и ножики. Только не порежься, с тебя станется!

Нож входит в каравай, как в масло. Бесподобная заточка. Настолько хороша, что мякиш свежайшего хлеба под лезвием не сминается. Кто хоть однажды боролся с тупым ножом, тот меня поймёт.

— Сам точишь, Ян?

— Ну.

Дядьке подражает или сам по себе неразговорчивый?

— Меня бы поучил, — с завистью говорю. — А то всю жизнь приходится кого-то на стороне просить, чтобы заточили…

Он смотрит растеряно и внезапно краснеет. Да не домогаюсь я, парень, честное слово!

Минут через двадцать заглядывает Васюта. С удивлением, и, кажется, насмешливо смотрит, как Ян учит держать меня точильный брусок (тут уж моя очередь краснеть), затем принюхивается, довольно хмыкает. А то! По всей кухне уже прочно царит чесночный дух, а мужички до него всегда большие охотники. Васюта отмахивает тесаком от тушки два громадных куска на нашу долю, остальное без видимых усилий уволакивает гостям.

Я с опасением тыкаю вилкой ломоть, края которого свешиваются с тарелки, и понимаю, что без Норы не справлюсь. Собакин как чувствует, уже ломится в дверь, капая на ходу голодной слюной.

— Да она тут без тебя полбарана умяла, — ухмыляется Ян. — Куда в неё столько влезает? Совсем животину не кормишь.

— Она попрошайка, и ты на её уговоры не поддавайся. — А сама отрезаю и стужу для любимицы вкусный кусочек. — Лабрадоры все такие, у них чёрная дыра в желудке. В тебя вот тоже полбарана войдёт… — Перекладываю в его почти опустошённую тарелку большую половину от своего куса. — Куда что девается, не пойму, не кормит что ли дядька?

Он возмущённо вскидывает глаза, затем понимает: шучу. Улыбается.

— Кормит. Только потом гоняет сильно: воинскому делу учит.

Есть над чем подумать. На вид парню не больше четырнадцати, а его уже гоняют. Впрочем, суворовцев с того же возраста начинают обучать. А здесь жизнь страшнее: не знаешь, кому на зуб попадёшь, выйдя из дому в ближайший магазин.

— Ты подмети, — говорит он, поднимаясь из-за стола, — а посуду я сам помою. Уж завтра с утреца начнёшь тут заправлять.

Печь за меня протопят, посуду помоют, тяжести перетаскают, пылинки сдуют. Вот я попала… Видимо, здесь и впрямь очень нужна кухарка.

А, собственно, зачем? Сейчас, например, мужики прекрасно без меня управились. С кастрюлями не дружат, но, может, просто не любят? Наверное, им легче на целую ораву зажарить одного-двух барашков или поросят, или гусей, — по-простому, без изысков, чтобы сытно было, чем с борщами и пирогами возиться, а хочется ведь иногда и горячего похлебать, и побаловать себя чем.

— Обедать к нам приходят, — разъясняет парнишка мои сомнения, высказанные вслух, — человек пять-шесть у дядьки всегда столуются. Покушать любят хорошо, чтоб спокойно было, по-домашнему, сами-то холостяки. А у нас тут тихо, не то, что у других. Ну, это он тебе завтра сам обскажет. А ты здесь надолго? — Поколебавшись, уточняет: — Уйдёшь… или остаться решила?

— Уйду, — отвечаю, и сразу в носу начинает щипать. Что за притча: я ещё толком здесь не работала, на этой чудесной кухне, не обжилась, а мне уже и уходить обидно!

— Жаль, — говорит он. И непонятно, чего ему жалко: того, что придётся вновь искать на моё место замену, или меня, бестолковую.

От открытого огня жарко, к тому же кажется, что вся я пропахла чесноком, даже волосы. Распахиваю настежь дверь — проветрить, и выхожу на воздух. Отяжелевшая Нора волочётся следом.

Уже темно, на крюки под скатами крыши вывешены лампы. Я таких ни разу не видела, даже гадать не берусь, масляные или керосиновые? Керосинки-то я ещё помню, застала в детстве, но если здешние мастера ваяют их по собственным образцам, могу и не узнать. Свет падает и из окон дома, и от дальних фонарей, протянувшихся частой цепочкой вдоль улицы. В общем, заблудиться трудно даже при желании. Человек шесть Васютиных гостей, здоровущих, под стать хозяину, степенных, расположились на крылечке, кто стоит, кто сидит, крутят цигарки. Переговариваются, временами похохатывают, в мою сторону не глядят. Хорс нахально оттесняет моего собакина, требует внимания. Чешу его за ухом.

— Ишь, ластится, паразит, — доносится с крыльца насмешливое. Я так и замираю: вот тебе и не глядят! — И Васюты не боится…

— А главное, что она его не боится, — подхватывает другой, а кто — в тени не разберёшь. Настораживаюсь: кого это мне надо бояться — Васюту или Хорса? — Ведь он, паразит, на прошлой неделе оборотня заломал, и хоть бы что. Только крепше стал.

Кто — Хорс или Васюта? С обоих ведь станется.

— А ей что! — вмешивается ещё один. — Она вчера на Цветочной улице ящера уложила!

— Врёшь!

— Не вру! С полщелчка! Из забора штырь одной рученькой выдернула и, как на рогатину, насадила. Так что — смотри, лапы не распускай! Это тебе, брат, не Ольга!

— Так-то, брат, — вздыхает ещё кто-то. — Богатырка! Бывает же на свете такая красота!

Да это они обо мне, что ли?

Сзади, словно сгусток тьмы, появляется в дверях Васюта: ей-богу, он, я его снова спиной почуяла. Хорс виновато отступает. Так кого из вас мне бояться, мальчики?

И тут откуда-то с дальнего конца улицы доносится вскрик, словно от боли. В ночной тиши пустынного квартала его хорошо слышно. Потом короткий вопль, прерываемый уханьем-смехом. И в ответ немедля рявкает Хорс, да так гулко, что у меня звенит в ушах.

Не могу понять, почему Васютина спина маячит перед глазами: он ведь только что сзади стоял! Да он просто сделал шаг вперёд и закрыл собой весь обзор.

— Хорс, а ну, тихо! Слушать!

Муромцы на крылечке уже все на ногах, подобрались. Там, за забором, в уличном полумраке вновь слышится крик.

— Пацан, — быстро определяет один из гостей. — Хлипковат, подранили. Чего, робята, разомнёмся?

Слава богу, хоть тут нормальные люди! Вот куда от ящера нужно было бежать!

— Чур, мой, — вклинивается Васюта. — Мне мальца учить надо.

— Копьё, дядечка? — подскакивает Янек.

— Дротика хватит. Сам пойдёшь.

Янек ныряет в какой-то закуток поблизости.

— Вы ему поможете? — я пытаюсь потрясти Васюту за плечо, но тут как чёртик из табакерки, выскакивает Янка, с дротиком наперевес. В глазах — азарт.

— Дождись, — советует Васюта, не обращая на меня внимания. — Сюда его гонят, мимо не пройдёт. Поди, для гостьи нашей представленье устроено.

Да что происходит? Опять какой-то новичок попался монстру? Здесь что — каждый вечер такие шоу, после которых людей по кусочкам собирают? И причём здесь я, и о каком представлении говорит Васюта? Всё это мелькает в голове за считанные секунды, а напротив распахнутых ворот уже виден силуэт парнишки, действительно субтильного. Он неумело отмахивается сабелькой от угловатой нескладной тени с неестественно длинной конечностью. Тень картинно взмахивает рукой — и становится видно, что наращена она за счёт полуметровых лезвий-когтей. Шаг монстра составляет мальчишкиных четыре, только тень не торопится.

Росомаха бессмертный? Нет же, любимец моих дочек не таскал помятую шляпу и замызганный свитер, чьи оранжевые полоски видны даже отсюда.

Раз, два, Фредди придёт за тобой…

Нелепо сидящий на пацане кожаный нагрудник больше сковывает движения, чем защищает. Где, в каких кошмарах и на какой улице Вязов он напоролся на свой персональный страх? С юными родителями насмотрелся?

Янка приплясывает на месте в нетерпении. Тем временем Фредди коротко замахивается и подаётся вперёд, и даже я с моей близорукостью вижу, как легко, словно давешний нож в хлеб, когти вонзаются в грудь жертвы, пропарывая нагрудник, и затем выходят со спины. Всплёскиваются фонтанчики крови из ран и изо рта мальчишки. Монстр, довольный, высвобождает руку и оборачивается к нам. Его жертва, постояв немного, словно в недоумении оглядывается — и рушится наземь.

И только тогда со свистом летит Янкин дротик. Сила броска так велика, что пригвождает железнорукого к забору.

Боже.

Одних детей, как волчат, натаскивают на нежить, других ради этой охоты калечат. Взрослые смотрят и обсуждают.

— Молодец, хлопец, — доносится с крыльца. — С одного удара пришпилил!

Кажется, мне становится плохо. Иным не могу объяснить, что уже сползаю, цепляясь за Васютино плечо. Он подхватывает меня… и тащит прямо на место бойни. Я слабо трепыхаюсь.

— Смотри! — требует он.

— Ты, — я задыхаюсь — ты его нарочно подставил! Янка нарочно ждал!

— А как же, — говорит Васюта. — Этих дурней только так и учить!

Он встряхивает меня.

— Нет, ты смотри!

Не в силах глянуть на искалеченного ребёнка, я отворачиваюсь.

— Кому говорю! — шепчет Васюта зло, — дура! Я ж для тебя стараюсь!

Ошеломлённая, поворачиваю голову.

Фредди уже нет. Янек выдёргивает из дощатого забора дротик и деловито обтирает тряпицей. Я перевожу взгляд на того, кто недавно был жив.

Тело парня истаивает быстро, точно так же, как недавно мой раптор. И минуты не проходит, а на мостовой даже следов крови не остаётся.

— Всё, — говорит Васюта. — Этот вернулся.

Он разворачивает меня к дому. Фактически волочёт, я едва успеваю ногами перебирать, чтобы не упасть.

— А почему… — пытаюсь спросить.

— Погиб в честном бою. Бой не финальный, рано ещё — парень три дня как объявился.

— При чём здесь — не финальный? Да погоди! Что же получается? Если человек здесь погибнет, он возвращается домой? Вот так сразу?

Васюта коротко свистит, и Хорс неохотно тащит за ошейник Нору из свой будки. Водворяет на кухню, как меня — его хозяин.

— Слушай внимательно, — говорит Васюта, развернув меня к себе. — Это ж для тебя Мир устроил, чтобы своими глазами убедилась: если играешь честно, до конца — то пусть ты слабее, пусть погибнешь, всё равно бонус получишь, за старание: тебя возвращают домой. Это правило для всех Квестов, кроме финального. Если гибнешь в Финале — это уже навсегда.

Усаживает меня. Пытливо заглядывает в лицо.

— Вот такой он, — добавляет. — Любит правила наглядно разъяснять, а заодно и шугануть новенького.

— Так он сразу отсюда… выходит, если бы я вчера погибла… Может, и надо было поддаться? — Я не слушаю Васюту.

— Да ты меня поняла ли? — сердито говорит он. — Никаких поддавков! Только бороться! Подставишься нарочно — он же тебя раскусит враз, и тогда уже в обоих мирах погибнешь. Я о чём тебе толкую, голуба, что до конца стоять надо!

— Поняла. — Какое-то время я молчу. Поднимаю глаза на Васюту. Он склонился надо мной — гора горой, серьёзный, нахмуренный и словно ожидает ещё чего-то. — Зачем? Зачем так… изощряться?

— А чтоб не отступали. Каждому по силам даётся, хоть нелегко, но сдюжить можешь, вот как в первый раз сдюжила. И погибнуть не страшно, коли потом в своём мире окажешься.

— А Финал как же?

— А от Финала тебе деваться будет некуда. — Васюта распрямляется, идёт к порогу. Оборачивается. — Или вперёд — или оставайся навсегда. Никто таких не осуждает, жизнь каждому мила.

Я провожу ладонью по столешнице, смахиваю несколько попавших под руку хлебных крошек.

— Вася, — говорю, и слышу, как подсел голос, — да как же с теми, кого дома-то оставил? Они-то как без…

…без меня, хочу добавить, но горло сжимается.

— Мы для них все — мёртвые, Ваня. Навсегда.

Сжимаю ладонь в кулак. Стискиваю зубы.

Я вернусь. Уж я-то вернусь!!!

И знаешь, почему, ты, Мир?

Потому, что я тебя больше не боюсь. Я тебя ненавижу.


Глава 4

Сидеть бы мне до утра за этим столом, смахивая с поверхности несуществующие крошки и всё более погружаясь в депрессию после нежданной вспышки гнева… Чужая смерть, которая вовсе и не смерть, а освобождение, спокойствие Муромцев, для которых развернувшееся зрелище было не кошмаром, не бойней, а куда страшнее — обыденностью, Янкин боевой азарт, Васюта, который безжалостно ткнул меня чуть ли не в лицо умирающему пацану с одной целью: смотри и запоминай! — всё смешивается в моём мозгу в какой-то жуткий ералаш.

Прямо у меня под носом оказывается стакан, до краёв наполненный тёмной жидкостью с едким запахом.

— Не буду, — слабо вякаю я.

— Быстро! — чеканит Васюта. — Взяла, выдохнула, выпила залпом. Иначе сомлеешь. Давай. А то силой напою, парней позову, чтоб держали. Хочешь?

И что мне после этаких слов, отказываться? Кликнет ведь, потом стыда не оберёшься. Настойка обжигает горло, пищевод и взрывается в желудке бомбой. Выдохнуть перед этим выдохнула, а вздохнуть не могу. Наконец мне это удаётся.

— Добро. — Васютин голос доносится откуда-то издалека. — Давай-ка помогу дойти.

Вот ещё… Пытаюсь подняться, но мой работодатель сам вздёргивает меня на внезапно онемевшие ноги и помогает доплестись до светлицы.

— Спи. Нос высунешь — запру.

И захлопывает за моей спиной дверь. Сознание или подсознание — кто уж там из них ещё не захмелел, не знаю — улавливает только команду «Спи!» и даёт мне точную наводку на кровать. Куда я благополучно и валюсь снопом.

…По голым пяткам тянет сквозняком, и я невольно начинаю шарить в поисках одеяла — прикрыться. В голове не то что туман — какое-то отупение, однако мне удаётся сообразить, что одеяло-то — подо мной, а я сверху и, хоть в каком ты состоянии, а ложиться в чистую постель одетой — нехорошо. По крайней мере, перед тем, как рухнуть, я успела скинуть кроссовки, видимо, машинально. Оттого и стынут ноги. А еще от… Перевернувшись на спину и поискав глазами источник притока воздуха, обнаруживаю оба окна открытыми — вот и гуляет по комнате ночной ветерок, приводя меня в чувство. Но не соображу, сама ли я их открыла, или чья-то добрая душа позаботилась, дабы я прочухалась от холода поскорее?

И вдруг соображаю, что там, во дворе, давно уже кто-то переговаривается. Остаточный шум в ушах частично глушит звуки, и до меня доносятся лишь обрывки фраз.

— …молодец, с одного удара…

— …славно учишь…

— …одно слово — воин растёт…

— Цыц, — низкий голос Васюты перекрывает гудёж. — Спортите мне мальца похвалами. Как учили, так и управился.

— Будет тебе, Вася, — слышится звук шлепка, и ещё один, как будто кто-то с силой огрел другого по спине, но я вдруг понимаю, что на самом-то деле — это дружеское похлопывание. — Малый уже в возрасте, его не спортишь. Что дальше с ним думаешь, в дружину али как?

— Пусть пару квестов пройдёт, сперва со мной, потом один, там и посмотрим. — Голос у моего нанимателя спокоен, как будто он не об опасной экспедиции сообщает, а об увеселительной прогулке. Я ошарашено сажусь на кровати.

Мало того, что пацана учат военному делу, так его ещё и в квест? Он же местный, зачем ему это? Или это вроде инициализации, как в индейских племенах, когда мальчики, взрослея, обязаны были пройти испытание на смелость, отвагу и мужество и только тогда получали и взрослое имя, и статус мужчины? А какой статус получит Ян?

Северного Варвара, кажется, робко подсказывает внутренний голос. Или Воина. Как-то так Гала их обозначила, помнишь? Ты чему там удивлялась — Васютиным шпорам? Клубу по интересам и учебным боям во дворе? Это трактирщик может повстречаться бывший, а Воин — бывшим не бывает.

Сквозняк так и гуляет по полу, но подняться, закрыть окно — неловко, подумают мужики невесть что. Однако ежели они до сих пор на крылечке разбор полётов проводят, то времени с момента, как я заснула, прошло чуть-чуть, а мне сперва показалось, что полночи, не меньше. И как это Васюта так ловко меня загасил? Видать, озаботился, что истерику могу устроить, подстраховался. Ловко это у него получилось, а главное — без побочных эффектов, настойка-то, хоть и моментального действия — недаром её Гала махонькими стопками принимала — но и выветривается из головы быстро. Что самое удивительное — успокоилась я, совсем успокоилась, не иначе, как в состав зелья ещё и пустырник входит. На запах-то он слабоват, другими компонентами забивается, а вот срабатывает быстро.

И голова на удивление чистая. И спать абсолютно не хочется. Перебила сон-то, теперь долго придётся маяться.

Из голосов снаружи пытаюсь уловить уже знакомый Васютин, но хозяин либо примолк, либо отошёл. Да не запрёт же он меня, в самом деле, если я из своей комнаты нос высуну? Невмоготу сидеть в одиночестве и в темноте, на кухне хотя бы светло. Стоит мне подняться, скрипнуть половицей — за окном раздаётся шиканье, и разговор переходит в другую тональность, намного тише. Вот это слух…

Приоткрываю дверь. И впрямь светло, от двух ламп вроде тех, что над крыльцом сейчас светят. Ян ставит стопки чистых тарелок в посудный шкаф, степенный, старательный хлопчик, как будто и не он совсем недавно… Стоп, плохое не поминать. Он оборачивается ко мне обеспокоенно.

— Ты что не спишь? Помешал кто?

Я только головой мотаю.

— Просто не спится. Побуду здесь немного… Скажи-ка мне вот что: завтрак-то у вас в котором часу? В конце концов, — тороплюсь объяснить, — я всё-таки человек нанятый, и раз уж подрядилась — надо отрабатывать, не буду же я всё время разлёживаться.

Он понимающе кивает.

— Встаём-то мы с рассветом, уроки у нас с Васютой. Только сперва печь ставим протапливаться, а уж после уроков что и готовим. Да ты не суетись, твоё время завтра придёт.

— Придёт, конечно, — отзываюсь рассеянно, осматривая полки с крупами. — Только, видишь ли, привыкла я с вечера заготовку какую-нибудь на утро делать, чтобы потом время сэкономить. Может, гречку запарить? Чугунок подходящий найти бы…

Ян снимает с одной из полок увесистый чугунок, с другой — мешок с крупой. В мешке килограмм восемь, навскидку, а парень тягает его как пёрышко. Я бы так не смогла. Мне остаётся прокалить гречу на сковороде, засыпать в посудину и залить кипятком, после чего Ян, подхватив чугун ухватом, ловко водворяет его в печь. И так я бы не смогла, это ж ещё руку набить нужно, чтобы этакий узкий да гладкий черенок в ладонях не провернулся и не ухнули бы на пол каша или щи. А вот Васютин племянник управляется со всем этим хозяйством играючи, даром что квестов ещё не прошёл.

— Всё? — спрашивает. — Больше ничего не нужно?

— Всё, в тепле к утру упреет.

— Ты ж городская, — говорит Ян вроде бы невпопад. — И руки-то у тебя… Что смотришь? Белые ручки-то, не в мозолях, к работе тяжёлой непривычны. Откуда про печь-то знаешь?

Это мне как похвалу понимать, что ли?

— Я, когда маленькой была, часто у бабушки гостила, так у неё такая же печка была, разве что поменьше. Вот и насмотрелась, и кое-что и запомнила.

Ян с каким-то удовлетворением кивает.

— Из нашенских ты всё-таки. Не зря Гала тебя сюда привела. — Он снимает с пояса полотенце, которым, должно быть, подпоясывался вместо фартука, пока мыл посуду. — Раз ничего не нужно — пошёл я. Доброй ночи, Ванесса.

— И тебе доброй ночи, Ян. Спасибо.

Для него день, наконец, закончен, пора и мне на покой.

Но долго я ещё сижу на подоконнике, вглядываясь в ночь и думая горькие думы. И сон, который, наконец, меня смаривает, приносит не облегчение, не отдых, а лишь тоску.

* * *

А потом я просыпаюсь, неожиданно, как будто кто-то тряханул меня за плечо. Полная луна заглядывает в окошко и в комнате светло на удивление, я даже могу сосчитать петли на вязаном покрывале. Нора похрапывает на коврике, а я и не помню, когда она успела просочиться? Тяжко мне, душно. Потираю виски, уж очень в них стучит — и вдруг обращаю внимание на свои руки. В лунном свете кисти бледные, с голубизной, как у какого-то умертвия. Такие же, только с побелевшими лунками ногтей, были у девочки, побывавшей в пасти раптора, и бесполезно было пытаться нащупать на них пульс.

Меня вдруг заливает волной лунного сияния, и вот уже я вся — такого же синюшного оттенка, я чувствую, как леденеют от недостатка крови лицо, кончики пальцев, ступни. Хорошее воображение играет со мной скверную шутку: мне уже кажется, что это у меня самой вспорота клыками грудь, прокушены лёгкие, просто я в шоковом состоянии и потому не чувствую пока боли, но вот-вот начну захлёбываться собственной кровью, булькать и хрипеть, как та девочка, совсем не похожая на Соньку. В сознании вдруг соединяются две действительности. Тело будто зажато в тисках, словно это я вишу куклой в пасти ящера. Мир ужат до размера этих челюстей. Последнее смыкание — и смерть.

Иллюзия настолько совершенна, что я едва успеваю зажать рот руками, сдерживая крик и, скукожившись, глушу его в подушке. Только сейчас я понимаю, как близко ко мне подошла Смерть. Она только выжидает, она держит паузу, уверенная, что я никуда не денусь…

Только что я готова была орать от призрачной боли, что уж говорить о настоящей? Я не пройду Сороковник. Не смогу. Спекусь при первой же опасности, даже не поняв, случайная она или квестовая, и не вернусь домой, и девочки останутся сиротами… Не сдержавшись, всхлипываю. Долго этот плач во мне накапливался — и, наконец, прорвался. Я рыдаю до икоты и, тщетно пытаясь остановиться, прикусываю угол подушки. Встревоженная Нора скулит и пару раз гавкает.

И случается то, чего мне никак не хочется: в дверь стучат, и, не дожидаясь ответа, входят. Я спешно прячу зареванное лицо в подушку. Судя по тяжкой поступи, это Васюта. Он подсовывает мне под щеку полотенце, подсаживается рядом, приминая перину, гладит мне затылок, плечи.

— Плачь, — говорит просто. — Не держи в себе. Мужики и то орут, так их порой ломает. Плачь, легче будет.

И, словно нужно было его разрешение, я отпускаю себя. До ломоты в висках, до заложенного носа. Скоро становится легче. Отсмаркиваюсь и стыдливо сую под подушку мокрое полотенце.

— Иди-ка ты умойся, — советует Васюта. — А я чайник поставлю. Посидим, поговорим. Да не прячься, что я, баб зарёванных не видел? Иди-иди… — И сам встаёт, чтобы дать мне подняться.

В ванной комнате долго умываюсь холодной водой, но чувствую, что глаза всё равно опухшие. Плевать. Кое-как приглаживаю волосы. Потом спохватываюсь, что из одежды на мне — длинная рубаха, а под ней, кроме меня, почти ничего и нет, стыд-то какой… Осторожно выглядываю. Пока Васюта зажигает свечу и ставит на стол у окна, мышкой проскальзываю к себе.

Беседовать ни о чём не хочется, но одной страшно. Что за притча? Я, вроде бы, уснула нормально, а тут вдруг накатило… На столе мерцают две больших свечи, меня ждёт горячий, чуть ли не кипяток, чай. Стараясь не глядеть на Васюту, беру чашку, обжигаюсь и поспешно ставлю назад.

— Ишь, нежная какая. — Васюта не насмехается, просто констатирует. — Домашняя, мягкая. Одно слово — лапушка.

Уши мои загораются.

— Такой не броньку носить, — продолжает он, — а сарафаны да платья, да платки узорчатые, да пряниками её кормить. А ей вместо пряника — засапожник. Да ещё учить, как с ним работать. Страшно?

— Страшно, — признаюсь.

— Все боятся. И стыдного в этом нет. Только одни хорохорятся да на рожон лезут, тем сразу рога отшибают. А видел я вроде тебя, — он вертит чашку, в его лапищах та смотрится напёрстком. — Баб, правда, не было. Но вьюноши встречались, да и мужи твоих лет, сами хлипкие на вид, пальцем ткнёшь — уже помирают. Ну, думаешь, хорошо, если быстро такой отмучается…

— И что? — мне кажется, что разговор ведётся не просто так.

— И то. Кого-то… — он делает выразительный жест большим пальцем по горлу, — а кто-то, глядишь, и выжил. И откуда чего берётся! Брыкается, так за жизнь свою боится, что со страху-то и жив остаётся. Так что, лапушка, бояться можно. Главное при этом — головы не терять.

Я молчу.

— Смотрю на тебя и думаю, что ты из тех, слабеньких, да удаленьких. Вроде и вежлива, и терпелива, а стержень в тебе есть. Давеча могла спокойно в дому отсидеться, так нет, за мной побежала, за парня новенького просить. Семеро мужиков во дворе, небось, как-нибудь сами управились бы. Почему не ушла, не спряталась?

Угибаюсь к чашке.

— Я ведь неспроста тебе его показал, — говорит Васюта, — чтоб ты видела, как он уходит. Ты это помни, даже если худо совсем придётся. Умирать страшно, больно, но ты потом дома окажешься.

А мне вспоминаются слова Галы: «Я свой Сороковник прошла. Потому что умереть хотела». Изящная, тонкая, хрупкая. Несгибаемая. Пёрла на рожон, а ведь, поди, тряслась, как и я.

— Дома окажусь… А Финал? — спохватываюсь. — В Финале уж… навсегда.

Не могу сказать «погибну».

— А до Финала ты, Ванечка, совсем другой дойдёшь, — спокойно говорит Васюта. — Ты и так уже другая. С каждым квестом человек сильнее становится.

Я… как-то не чувствую себя другой. Вздыхаю. Делаю глоток — и чай растекается огнём по жилам, изгоняя остатки ночного кошмара.

— У тебя в семье воевал кто-нибудь? — неожиданно спрашивает Васюта.

— Деды.

— Оба живые пришли?

— Оба. Правда, один без руки, другой без лёгкого, но вернулись.

— Видишь, вернулись. Сказывала Гала о вашей войне. Думаешь, там легче было? Четыре-то года?

Задумавшись, я отставляю чашку.

«…Самое страшное, что я видел в жизни — чёрное солнце над Днепром. Два дня Днепр кровью тёк.»

Это дед Павел, мамин отец. Мать кое-что записала из его рассказов. До моего рождения он не дожил.

«…И вот волочёт меня эта медсестра-пигалица, а у меня рука на одних сухожилиях болтается, мешает меня тащить. Так она эту руку зубами отгрызла, нож-то потеряла».

Второй дед Павел, папин отец. Его я немного помню.

Люди четыре года под смертью ходили, в глаза ей глядели и — переглядели. Им — не как мне было. Хуже. И не только себя защищали, а тех, кто за их спинами оставался. Четыре года. У меня — всего лишь Сороковник. Фигня какая.

— Молодец, — говорит Васюта и, перегнувшись через стол, осторожно пожимает мне свободную руку. — Думай. Всегда помни, чьих ты есть, предков не позорь. Всегда иди до конца, до точки.

— Ох, — я нервно вцепляюсь в волосы. — Васюта, я вот ещё что спрошу. Ты почему сейчас так быстро появился? Не подумай, что я на что-то намекаю, но ты будто дежурил за дверью с этим полотенцем, дожидался…

И сбиваюсь от смущения.

— В первую ночь всех скручивает. Морок это, Ваня, Миром на тебя напущенный. Одной тебе хуже было бы, потому и ждал, чтобы подойти. — Он встаёт, огромный… надёжный. И я снова чувствую себе маленькой девочкой. — Неделя впереди спокойная, живи себе, приглядывайся. Многому успеешь научиться.

— За неделю-то? — Что-то мне последнее весьма сомнительно.

Васюта вручает мне свечу в литом тяжёлом подсвечнике.

— Со светом посиди. Здесь время другое, Ванечка, иногда день за год покажется, а уж неделя-то… Научишься.

* * *

Раннее утро встречает меня привычно: когтистой Нориной лапой. И кое-чем новым — незнакомыми звуками во дворе. Я прислушиваюсь: как будто тяжёлый предмет тюкается в деревяшку. Негромко звучат два голоса.

Кому ж тут быть, как не дядьке с племянником! Видно, те самые уроки, о которых Ян упоминал. Подбегаю к окну.

Первое, что вижу в отдалении — Васютину спину. Её невозможно не увидеть, она так и притягивает взор. Вот он отвёл руку с копьём назад, над лопатками перекатились тугие комки мышц, другая рука пошла противовесом, корпус слегка откинулся… Копьё, сперва единое с рукой, срывается вперёд и со стуком вонзается в деревянный щит. Муромец, не торопясь, подходит, высвобождает оружие, возвращается. Я спехом отстраняюсь от окна: заметит — ещё решит, что подглядываю. А перед глазами устойчивая картинка: монолиты грудных мышц, плечи — на каждое можно запросто такую, как я, усадить, могучие руки, перевитые жилами, шея, как у быка. Ух, какая шея…

Вот в такую вцепиться бы, повиснуть и не отпускать. Носи!

И это тот самый Васюта, что мне полночи сопли утирал?

Перевожу дух. Мать, неодобрительно вякает проснувшийся внутренний голос, чтой-то тебя с утра не в ту степь понесло. Ты отвлекись, что ли, поди умойся, пока ванная свободна, слыхала вчера — хозяин там плескаться любит? Чай, после тренировки привык водными процедурами заниматься, вот и займёт.

В темпе одеваюсь, умываюсь и выглядываю с кухни во двор уже на законных основаниях: надо бы выпустить Нору. И пользуюсь возможностью ещё немного полюбоваться на бесплатное зрелище. Словно почувствовав мой взгляд, Янек оглядывается, машет мне, затем кивает на собакина: мол, пусть побегает, приглядим. Ага. Ныряю за дверь. Щёки горят.

И ничего удивительного, что меня так заводит, огрызаюсь запоздало. От физиологии никуда не деться. Столько лет одна, что сердце обмирает от одного вида такого вот… ух, как я понимаю Галу…

Вдох, выдох. Сердце тоже мышца, её можно успокоить и расслабить. Можно воспользоваться нехитрым визуальным приёмом: повесить воображаемый замок, замкнуть на два оборота и выбросить воображаемый ключ в воображаемую реку.

Вот так. Там их, замков, много: одним больше, одним меньше… Уже спокойно возвращаюсь к дверной щёлочке.

Щитов с мишенями во дворе два. Один для копья, другой для дротиков — стало быть, Янкин полигон. Пацан, как и дядечка, обходится без рубахи, и, хоть с виду тощенький, а уже кое-где обрастает, обрастает мышцами. Дротики поменее копья, летят дальше. Прикинув на глаз расстояние полёта и силу замаха, я впадаю в уныние: пара таких бросков, и вывих плеча мне обеспечен. Нет, дротики — не моё, лучше и не примеряться.

Пойду-ка, насчёт завтрака похлопочу, ведь придут сейчас голодные копейщики, им чайку с сухариком не предложишь. Правильно я вчера с кашей подсуетилась. Тут, наверное, почти как у Гоголя: «У меня, когда свинина — всю свинью давай на стол, баранина — всего барана тащи, гусь — всего гуся!», аппетиты у всех здоровые, диетами не испорченные. Такую массу мышц чем-то надо поддерживать. Работающую массу, между прочим, жирком не заплывшую… Что это там вчера на крыльце про дружину толковали?

Печь вытоплена, дрова прогорели до угольков, чугунок с упаренной за ночь гречкой заботливо сдвинут на край плиты. Это во сколько же ребята просыпаются, если и по хозяйству успевают, и по воинским делам? Сдаётся, пораньше рассвета. Входит Васюта и сразу заполняет собой полкухни. Рубаха небрежно перекинута через плечо. Глаза у меня уже привычно округляются.

— Доброе утро, мальчики, — говорю, спохватившись. Почему у меня вырывается это «мальчики» — не знаю, но им нравится. Скромно опускаю взор.

— Доброе, — гудит Васюта, и, проходя в ванную, вопросительно поднимает брови. Как, мол, оно, после вчерашнего? Я киваю, слегка прикрыв глаза. Нормально, мол. Порядок.

— Доброе, — почти баском отвечает Янек. Он — к рукомойнику, плещется, фыркает. Усаживаю их завтракать и делаю вид, что не замечаю невесть откуда взявшегося третьего стула. Щедро сдабриваю кашу маслом, добавляю ломти баранины. Ишь, как мужички натрудились с утра, сейчас им всё впрок пойдёт! Они по-прежнему обнажены по пояс (видать, дома не зазорно), с полотенцами на шеях, как после бани.

— Красивые вы мужики, — говорю, не сдержавшись. — Вот кому счастье-то достанется…

Васюта шутливо пинает племянника.

— Слыхал? Это она про меня сказала!

— Нет, про меня! — Янка краснеет от удовольствия. — Ванесса, я ведь тоже красивый?

Васюта делает страдальческое лицо.

— Красавец писаный, — говорю серьёзно. — А молодец-то какой, через год-другой тебя ещё перегонит!

И видно, что мои слова приятны обоим.

— Всё собрала? — неожиданно спрашивает Васюта.

— Вроде, всё… — Я в недоумении оглядываю стол. Чугунок с кашей, две миски, ложки, крынка с молоком, кружки… Что ещё?

— Себе-то миску поставь, хозяюшка. Без тебя не начнём.

Янек прячет улыбку. Я понимаю, что вопрос не обсуждается.

Видимо, я угодила, потому что оба сидят довольные, как коты в сметане, и уходить по своим делам им явно не хочется.

— Добро, — говорит, наконец, Васюта. — Что на обед думаешь? В леднике у меня говядина, хоть на борщ, хоть на горячее, баранов пара; сходишь, посмотришь. Да сама ничего не тягай, нас зови, кто ближе.

Мы переходим к обсуждению дневного меню. Завтрак-то я одолела, а вот к обеду придётся особо расстараться, с учётом столующихся у Васюты сотоварищей. А-а, где наша не пропадала! Как-нибудь отдежурю у плиты, это не квартальные отчёты верстать, когда над потерянной цифрой полдня сидишь до рези в глазах. Муромец проводит меня по всем кладовкам, схронам и заначкам. Нора следует за нами по пятам, обнюхивая новые местечки, и время от времени ей перепадает толика внимания от хозяина, так что я начинаю понемногу ревновать. Нет, ей-богу, пусть своего Хорса по загривку треплет!

После обхода выуживаю из Янека всё, что касается русской печки. Это ж я только хорохорилась, что всё о ней знаю, а на самом деле боюсь, что детских обрывочных воспоминаний не хватит. Основные принципы оказываются просты и прочно вплетаются в мою уже имеющуюся основу. Печь протапливают с утра и с таким расчётом, чтобы за час-полтора дрова прогорели до угольев, при этом нужно точно знать меру, чтобы заложить дров в самый раз: и не переборщить, иначе вместо равномерного нагрева варево выкипит, и так рассчитать, чтоб угольного жара хватило бы не меньше, чем до обеда. Собственно, как раз к обеденному времени и готовятся все блюда. Сперва специальной лопаткой угли сдвигаются по краям, освобождая разогретый под, на который и ставят ухватом и чугуны, и жаровни, и кастрюли. Чуть ближе к угольям подвинешь посудину — доведёшь содержимое до кипения, на середину — будет томиться. В общем, понятно. Жарковато только.

— Только доверху воды не наливай, — предупреждает Янек. — Начнёт кипеть — будет выплёскиваться. И блинов поставь, что ли. Вчера и не мотанулись, сразу расхватали.

Ладно, ребятки, будут вам и блины. Мы ещё вам пару курёнков неплохих потушим, в сметане…

В общем, пока обед поспел, спина моя привычно ныла. Присев на стульчик, я полюбовалась, как Янек без особого труда вытаскивает очередной чугунок, гусятницу, кастрюлищу с борщом и по достоинству оценила, от какого тягла меня разгрузили. Спина пройдёт, а так вот обходиться со мной, как с королевишной, вряд ли ещё где будут.

Выйти обедать со всеми я отказываюсь наотрез, но Васюта решительно подталкивает меня к общему залу.

— С людьми живёшь, лапушка, — выговаривает он, — уважь и дай им себя, как хозяйку, уважить. Ты ж для нас стараешься!

Гостей я разглядываю с тайным восхищением. Кто ж их таких понарожал? Все под стать хозяину, аж скамейки под ними гнутся. Я щедро наполняю миски, стараясь удержать в памяти имена: Флор, Аким, Василий, Добрыня, Илья… Надо бы вызнать потом, откуда они, здесь, русичи, не компьютерной же игрой их сюда затянуло?

И, похоже, хаживали сюда не только пообедать, но и «за жизнь» поговорить. Трапезничали не спеша, с разговорами, но всю мою стряпню до крошечки подобрали. Уважили. Беседы их были мне неинтересны, и я слушала вполуха, а потом ещё и отвлеклась.

Потому что эта Нора…

Бесстыдница с самого начала вместо моего колена пристроила морду на Васютино, и глядела, как всегда, умильно и предано, а ей в ответ выбирались лучшие куски.

Это за что же меня так позорить? Выходит, я совсем её не кормлю? И можно кого-то другого лапой трогать?

К концу обеда я не выдерживаю.

— Нора, как не стыдно! Пару раз тебя погладили, а ты уже чужому мужику в глаза заглядываешь!

— Ну, так… — Васюта, не торопясь, отщипывает кусок хлеба.

— Да не ест она хлеб!

— …это у тебя не ест, — спокойно говорит он. И наглая морда с удовольствием чавкает с его руки, виновато кося на меня карим глазом. — Ты ей просто завидуешь.

— …???

От возмущения я не нахожу, что ответить. И рука с полотенцем взмывает сама собой. Но вдруг мне вспоминается вчерашний разговор на крылечке, моя заступа за Хорса… и я понимаю, что меня элементарно развели. Давясь от смеха, шлёпаю Васюту по спине, не пропадать же замаху.

— Ох, и тяжела у тебя рука, лапушка, — усмехается он. Перехватывает полотенце, тянет на себя.

— Васюта, отдай! — я все ещё улыбаюсь во весь рот. — Да что тебе сделается, здоровому такому! И не называй меня больше лапушкой, пожалуйста!

Глаза у него смеются.

— А как же называть? Лапушка и есть!

И тут наши гости начинают этак сдержанно пофыркивать. Это ж я о них совсем позабыла в праведном своём гневе! Нечего сказать, устроила представленьице…

Ну, Нора. Попросишь ты у меня косточку. Лучше Хорсу отдам, он-то оценит. А эти тяжеловесы… и этот, который тут главный… Бесстыдники!

«Этот главный» провожает гостей до порога, и чтобы лишний раз никому не показываться на глаза, я живо переключаюсь на сбор посуды. Нора суется ко мне, к вернувшемуся хозяину и, наконец, понуро плетётся на кухню.

После обеда у мужчин «тихий час». Совсем как в деревнях. Их с Яном комната наверху, в мансарде, и пока мужики разговаривают разговоры с подушками, я собираюсь потихоньку кое-что выяснить.

Мишени убраны в небольшой сарай рядом с дровяным. Сарай не заперт. По-видимому, репутация Васюты позволяет обходиться без замков вообще, либо… и не нужны они, замки. Я вспоминаю слова Галы о заговорённых оградах. К этому дому она наверняка ручку приложила, недаром отзывалась с такой гордостью.

Щиты прислонены к стене. Вдоль противоположной — широкий верстак, над ним полки с инструментом… ну, это нам без надобности. То, что я ищу, должно быть где-то рядом. Янка прошлый раз обернулся с дротиком быстро, так что наверняка оружие, даже учебное, хранится так, чтобы всегда быть под рукой.

Вот же оно, в углу за дверью, Васютино копьё! Мне до почесухи хочется рассмотреть его поближе, прикинуть на вес. Оно летало у Васюты метров на десять, с виду руку не оттягивало, но и пёрышком не казалось. Интерес у меня чисто познавательный.

Потемневшее древко намного выше меня ростом, почти два метра в длину. Я провожу ладонью по тёплой отполированной поверхности, по верёвочной обмотке в центре… это чтобы руки не скользили… до стального ромбовидного наконечника, вырастающего из деревянного навершия. Пробую приподнять. Моего обхвата пальцев едва хватает, чтобы обхватить древко. С уважением водворяю на место. Килограмм восемь, не меньше. И разработчики Дьяблы ещё предлагают амазонке колющее оружие, как основное?

Не представляю, как изящные полуголые создания, коими изображают воительниц, могли бы орудовать таким вот копьецом. А если рассуждать логически, настоящие амазонки — ну, пусть богатырки, как их тут называют — хрупкими быть не должны. В реальный бой не сунешься в бикини, даже в стальном, нужна «бронька», как говорит Васюта, а это — килограмм десять-двенадцать веса, а то и больше, с учётом того, что все эти поножи, поручни, наплечники сделаны из высококачественной стали. Плюс оружие. Здешний меч, из тех, что я видела в оружейных рядах — потянет на пять-шесть килограмм, короткий, конечно, легче, но железо есть железо. Щит опять таки, шлем. В общем, модельной внешности амазонка от такой тяжести рухнет и не поднимется, если только выползет. Чтобы легко и непринуждённо таскать на себе всю эту амуницию, нужно достаточно плотное телосложение и крепкий костяк. Как раз то, о чём говорил вчера Васюта.

…Слишком часто я в последнее время краснею. Ладно, девушка, не смущайся, а прислушайся к тому, что бывалый человек сказал. Широкую кость отметил, между прочим, не комплимента ради, а реально оценил возможности.

Значит, у меня действительно какие-то шансы есть. Значит, могу.

Давид победил Голиафа камнем из простенькой пращи. Пастушок вряд ли за всю свою жизнь держал в руках более серьёзное оружие. Янек вот… чем не пример, не взрослое копьё от наставника получил, а его облегчённый, подростковый вариант. Значит, и мне надо выбрать, чему я смогу выучиться за оставшиеся дни, найти умение по себе, чтобы не надорваться.

Вспомнив о Яне, перехожу к дротикам. Эти легче копья, короче. Взвешиваю на руке: всё равно тяжело. Припомнив движения Янки, пробую сымитировать бросок… Что-то не так. Вздохнув, ставлю на место. Лук, что ли, попробовать?

Из пневматики я в своё время стреляла неплохо, была у нас в семье фамильная черта: природная меткость. Но с пятого класса пришлось надеть очки, они искажали угол между мушкой и целью, и стрельбу пришлось забросить. Однако не требуется же от меня белке в глаз стрелять! Хотя бы попасть в достаточно крупную цель, ранить, обездвижить, — уже хорошо.

Несколько луков висит на дальней стене сарая, там же — колчаны со стрелами. На последнем Русборговском фестивале нам с девочками выпало немного пострелять, и теперь я старательно припоминаю подробности инструктажа.

Так. Вот эти стрелы не берём, они с какими-то серповидными наконечниками. Похоже, резательные. Эти… не знаю, наверное, боевые: наконечники широко раскрыляются, зазубрены, а как я их из мишени вытаскивать буду? Вот эти больше похожи на учебные: наконечник узкий, оперение попроще. Пять штук хватит. Как начнут «в молоко» уходить, ещё за ними набегаюсь.

Луки. Один высокий, длинный, по типу новгородского, самый простой. Натяжение тетивы такое, что и ребёнок справится. Но мне нужно посолиднее, чтобы сразу привыкать к серьёзной стрельбе. Вот, композитный, кажется. Посмотреть?

Я протягиваю руку.

— Этот не бери, — говорит Васюта. Дёргаюсь от неожиданности. — Ты же левша наполовину. Возьми соседний, у него прицел под левый глаз.

И давно он тут?

Васюта легко подхватывает один из щитов. Бросает мне на ходу:

— Нарукавник найди на себя, из Янкиных.

Выбрав из кожаных нарукавников подходящий, я, подхватив оружие со стрелами, припускаю на стрельбище.

Васюта уже установил во дворе щит, отмерил расстояние, бросает на траву плашку.

— С десяти шагов начнём. Не заступать. Ян, иди сюда!

Серьёзен и собран, как будто это не он с полчаса тому назад у меня полотенце отнимал и лапушкой называл. Пока Янек бегает за своим луком, поясняет:

— Он у нас скрытый левша, как и ты. Стойка при этом другая, чем у правшей, желобок для прицела справа. За Яном будешь повторять.

Янек принимает стойку: ноги на длину шага, одна за одной, корпус развёрнут в профиль, как на египетских рисунках. Легко вскидывает лук, стрела на уровне глаз, два пальца оттягивают тетиву, та звонко щёлкает по нарукавнику. Попадание точно в центр малого круга.

— Повторяй, — говорит Васюта. Я обречённо смотрю на него. — Сама ж выбрала.

Лук далеко не пушинка, оттягивает руку. После того, как новоявленный учитель корректирует мне стойку, все силы уходят на то, чтобы её сохранить. Первая стрела позорно срывается и тыкается в землю в двух шагах.

— Бывает, — равнодушно отмечает Васюта. — Не отвлекайся, потом сразу все подберёшь.

Прицеливаюсь во второй раз, оттягиваю тетиву… хорошо оттягиваю, сильно, и вдруг представляю, как она сейчас хлестнёт — и вопьётся мне в руку, рассекая кожу.

— Ой, — говорю и непроизвольно ослабляю натяг. Стрела уходит в «молоко».

Янек тяжело вздыхает. Мол, что с неё возьмёшь…

— Дура, — беззлобно говорит Васюта. — У тебя ж нарукавник!

Я смотрю исподлобья. «Лапушка» мне как-то больше нравится. А он ещё и при Янке обзывается.

Наплевав на стойку, становлюсь, как мне удобно. Натягиваю до упора. Счас я вам покажу! Да пусть хоть в синее небо уйдёт, лишь бы пар выпустить.

— Эй, эй, — встревожено дёргается Янек. Но я уже спускаю тетиву. Стрела пробивает щит на ладонь от Янкиной. И увязает наполовину.

— Ой, — снова сконфуженно говорю я.

Васюта крякает, передвигает плашку дальше. Янек озадаченно чешет затылок.

— Пятнадцать шагов, — говорит Васюта. — Моих. Заступать не смей. Стойку держи, как можешь.

Я плетусь на новую Голгофу. Вздохнув, пытаюсь прицелиться. Руки дрожат.

Сейчас он меня опять дурой назовёт. Не расслабляйся, Ванька.

Намеренно опускаю лук, даю рукам полминуты отдыха. Стойка. Прицеливаюсь тщательно. Стрела уходит в край щита. Янка подаёт мне ещё одну.

— Не выцеливай, — шепчет он.

Снова вскидываю лук. Железными пальцами Васюта едва не выворачивает мне плечи, правя. Я мысленно протягиваю траекторию к ярко-красному оперению Янкиной стрелы, — и вновь попадаю на ладонь рядом.

— Стрелы собирай, — командует Васюта.

Руки у меня трясутся, и хорошо, что можно передохнуть. Оглядываюсь, куда бы положить лук; Янка молча у меня его забирает. Свой он уже держит за спиной, зацепив тетивой за грудь. Две стрелы я подбираю с земли, две кое-как выдёргиваю из щита. Последнюю, утопленную почти наполовину, Васюта вытаскивает пальцами, слегка расшатав, как больной зуб.

— Становись, — командует он.

И никаких сантиментов. Натаскивает меня наравне с Яном. Да и правда, сама напросилась, никто меня в оружейный сарай насильно не тащил.

А если бы потащил, вдруг думаю, сильно бы я сопротивлялась? И мысленно вешаю на сердечную мышцу ещё один замок. Клац!

Дура.

…Никогда бы не подумала, что тренировки — столь тяжкий труд. Рубаха на мне взмокла аж на животе. После пятнадцатого выстрела Васюта, наконец, сжалился.

— Хватит на сегодня. Оружие прибери.

Я добралась до кровати и рухнула. Минут через пять поняла, что если не встану сейчас, не сделаю этого никогда.

Спину сводит судорогой. Двигаю лопатками, пытаюсь потереться о дверной косяк — сама-то не могу массировать, не дотянусь! и решаю: будь что будет, а ванная сейчас моя. Всех разгоню. Вот только рубаху свежую достану, на смену. Тяжёлая крышка укладки едва не выворачивается из-под ослабевших пальцев. Неловко ткнувшись рукой в груду материи, почувствовала что-то твёрдое там, в холщовых и льняных недрах.

Пошарив, выуживаю на свет ларчик… нет шкатулку! Большую, как моя домашняя, для рукоделья. Ух, ты! Моя-то дешёвым гобеленом обтянута, а эта — из бересты, а на крышке — женская фигурка держит в поднятых руках стилизованные колоски, а за спиной у неё кружит солнышко-свастика. Макошь, покровительница всех женских рукоделий, как в нашем деле без неё? Откидываю крышку.

Так и есть, рукодельная! Вот только всё в ней перемешано — нитки, иголки, крошечные ножницы, лоскуты, и бусины. Зато будет, чем заняться вечерами. Ежели Васюта, конечно, позволит, шкатулка-то не иначе, как сестрицы покойной, тут без его разрешения не обойтись.

— Васюта, — заявляю, входя на кухню. — Чур, ванна моя! Никого не впущу, ни живого, ни мёртвого!

К моему удивлению, он не возражает.

— Я тебе уж воды налил. Горячо, смотри, не выскочи. И травок добавил, попарься; спину, поди, ломит.

…— Оу! — подвываю минуту спустя, выскакивая, как ошпаренная, из воды. — Васюта-а-а! Ты что, сварить меня удумал? Только не вздумай заходить! — добавляю поспешно, потому что он ужё суётся в дверь. — Ничего себе — попарься! Сразу бы в кастрюльку посадил, да на огонь, чего уж там!

— А ты потихоньку, — советует он. И чувствую по голосу — ухмыляется. — Привыкнешь. Мне-то ничего…

— Тебе ничего, — ворчу, окуная на пробу в воду палец и добавляя холодной. — У тебя шкура вон какая толстая, а я существо деликатное, нежное. — Вздохнув, сажусь на край ванны. — Ты сам-то здесь помещаешься? Не тесно?

За дверью смешок.

— Ещё и для тебя место останется.

— Уйди, ирод, не подслушивай! — я швыряю в дверь полотенцем. Опускаю ноги до колен. Горячо, но уже можно терпеть. Немного погодя опускаюсь полностью… почти полностью, улечься не получается — ногам не во что упереться. Рост-то у меня не Васютин! Кое-как пристраиваюсь, опершись спиной о бортик. Всё равно хорошо, хоть и не дома… Минут через десять Васюта деликатно стучится.

— Ты там жива ещё?

— Нет! Как раз вкрутую сварилась. Васюта, а у тебя в укладке шкатулка рукодельная, можно ею пользоваться?

Молчание.

— Эй!

— Какая она из себя? — спрашивает Васюта. Конечно, мужики такие мелочи не помнят.

— Такая… не маленькая, из бересты, с Макошью на крышке. Внутри всякие ниточки, клубочки…

— С Макошью? Узнала? Бери. Полотенце-то дать? — спрашивает он.

— Да… ой, нет! — я вспоминаю, что полотенце у самой двери, брошенное. — Сама возьму. Хитрый какой нашёлся.

Пар наполнен ароматом лаванды, тело моё бел… красное, распарено, размякло, вылезать не хочет. Не заснуть бы, а то нахлебаюсь…

Вечером мы жарим цыплят на вертеле. Цыплятки крошечные, на один зуб. Васюта считает это баловством, мол, хватит с мужиков индеек, но я возражаю. Большие птички сойдут, как основное блюдо, но быстро остынут, а маленьких мы замаринуем в медовой заправке и по ходу будем готовить и подавать горячими.

…Из любопытства заглядываю в зал. Он полон; ставни, как обычно вечером, прикрыты, но уже горят ровным светом масляные светильники. Гул голосов, треск костей на зубах… Говорила я, понравятся им цыплята. Выхожу на крылечко подышать, на белый свет полюбоваться.

И минуты не проходит, как сзади меня облапливают ручищи не менее Васютиных. Потеряла бдительность, блин.

— Ох и сударушка! — шепчут пьяненько в ушко, — пойдём, что ль, помилуемся…

В иное время я бы завизжала. Но дневные занятия как-то резко повысили мою самооценку. И я, не оборачиваясь, без замаха, но достаточно сильно тычу локтём в чей-то живот. Попала.

— Уйй, — отзываются за спиной жалобно. Поспешно оборачиваюсь. Кто ж такой прыткий? Держась за живот, согнулся пополам здоровенный парень, морщится, бедненький. А я виновата, что такая маленькая, но сильная? Мой локоток ему, должно быть, в солнечное сплетение заехал. Болевой центр, знаете ли…

— Ну, ты, — решительно упираю руки в боки. Парень с трудом разгибается, и я вдруг вижу, что годков-то ему не особо много, хорошо если семнадцать-восемнадцать. Он просто вымахал под два метра. — …дамский угодник, — продолжаю, охолонув. — Руки-то не распускай! Смотри, куда лезешь, нашёл «сударушку»! Я ж тебе в тётки гожусь!

Хотела сказать — «в матери», но постеснялась. За спиной охальника как из-под земли вырастает мужичок постарше, придерживает младшего за плечо:

— Прощенья просим, сударыня. Молод, глуп. — И что-то быстро шепчет оболтусу. До меня доносится: «На Цветочной улице… своими собственными ручками… как на рогатину». Ага. Слава моя бежит впереди меня.

Моя жертва трезвеет на глазах, даже становится жаль. Красавец, глазищи зелёные, кудри золотом покрыты, веснушечки милые… Просто Аполлон местный. Сплоховал ты, парниша.

— Прощенья просим, сударыня, — он истово кланяется. — Не досмотрел. Больше не повторится.

— Прощаю, — говорю смягчившись. — Иди уж…

Он деревянно поворачивается и скрывается за дверью.

— Не серчай, — добавляет его заступник. — Девками Петруха набалован, вишь, красавчик каков? Они на него как мухи на мёд… Бить-то не будешь? Его твой Васюта счас и так приложит…

Я готова схватиться за голову. Да что они тут из меня монстра какого-то делают? Скоро мной детей пугать начнут?

Минуточку. Мой Васюта? Эй!

… Бить его он не стал, просто вывел за ухо на крылечко. Велел посидеть, подумать. Это мы с Хорсом уже из-за угла подсмотрели; соваться в зал я не рискнула.

— Видишь? — шепчу Хорсу. — Смотри, дамский угодник! А то налетишь вот так, не знаючи.

Он снисходительно чихает.

* * *

Работа закончена, я открываю на кухне окно: упарилась. На соседней улице тренькает… гармошка? Баян? Янек ушёл послушать старших, и я остаюсь одна. Извлекаю из укладки заветную шкатулку, устраиваюсь ближе к свету и начинаю разбирать доставшееся добро. Прощёная Нора спит под столом.

Тишина вкупе с непривычным одиночеством давят на уши. Люблю быть одна, но когда что-то делаю, на кухне или за пяльцами, напеваю, чтобы не скучать. Голос у меня небольшой, камерный, сгодится разве что для самодеятельности или уютного домашнего концертика, но достаточно приятный.

Я сортирую нитки по цветам и мурлычу негромко, в тему.

Снова замерло всё до рассвета,
Дверь не скрипнет, не вспыхнет огонь,
Только слышно — на улице где-то
Одинокая бродит гармонь.

Потому что действительно бродит, да не частушки какие-то выписывает, а красивую мелодийку, пусть и незатейливую.

Акустика на кухне хороша. Стены в рабочей зоне выложены камнем, звук уходит вверх и резонирует с обитой металлом крышей, там, где вытяжка. Мне самой нравится, как звучит мой голос.

То пойдёт на поля, за ворота,
То обратно вернётся опять, —
Словно ищет в потёмках кого-то
И не может никак отыскать.

Песенка проста, но я обожаю её в исполнении Хворостовского. И в невольном подражании добавляю этакие бархатисто-оперные тона.

Веет с поля ночная прохлада,
С яблонь цвет облетает густой…
Ты признайся — кого тебе надо,
Ты скажи, гармонист молодой.
Может, радость твоя недалёко,
Да не знает — её ли ты ждёшь…
Что ж ты бродишь всю ночь одиноко,
Что ж ты девушкам спать не даёшь?

Наверное, про какого-то там Петруху. Обрываю куплет, потому что слышу шорох за окном и деликатное покашливание.

— Хозяюшка! — в оконном проёме появляется бородач. А, Петин заступничек! — Ещё можешь?

— Тьфу на тебя! — Я даже шарахаюсь. — Ты что, подслушиваешь?

— Не, вышли с ребятами подышать, с крылечка услыхали. Голос больно душевный, наши бабы так не выводят. Спой ещё, а?

— Будет с вас. — Я недовольна. Как бы Васюту не вывести из себя. То Петруха этот пристал, то спой им… Подумает, что я клиентов чем-то приваживаю, только этого не хватало!

— Спой!

— Иди-иди, — решительно захлопываю окно перед его носом. — Концерт по заявкам им подавай!

И вообще, пора к Гале. Чтоб до ночи обернуться.

Вскоре заявляется и Васюта. Смущённый. От него немного пахнет вином.

— Ванечка, спела бы ты для ребятушек. Они ж в походах годами женского голосу не слышат…

— Годами… — якобы недовольно прерываюсь и закрываю шкатулку. С другой стороны, мне приятно. — А кто меня вчера в зал не пускал?

— Так нынче другое дело. Одного отшила — другие не пристанут. Зауважали тебя, лапушка.

— Вот сейчас как дам больно… Какая я тебе лапушка?

Он улыбается, смешливо морща лоб. В тёмных глазах пляшут искорки. Так же улыбаясь, обнимает за плечи и тянет за собой в зал. Что, вопрос не обсуждается?

— Для тех, други, кто здесь недавно — вот хозяйка моя, госпожа Ванесса, прошу любить и жаловать. И не обижать, ручка у неё тяжёлая.

— Да уж, и локоток не из лёгких! — поддакивает кто-то из-за ближайшего стола. — Видели уж…

Ах вы, ироды! Клоун я вам, что ли?

Пока я размышляю, а не двусмысленно ли для здешних мест звучит «Хозяйка моя», мне освобождают лавку. И протягивают… гитару? Я с радостью хватаюсь за гриф.

— А это здесь откуда?

— Инструмент иномирный, — с важностью поясняет сосед. — Был тут у нас один из пришлых, потом к князю в дружину ушёл, а гитару оставил. Отпелся, голос сорвал. Мы бы и сами попробовали, — он смущённо косит на свои ручищи, — да повредить боимся.

Кто-то из попаданцев умудрился перенестись даже с гитарой.

— Давно он здесь? Пришлый? — интересуюсь, подтягивая струны. Колки скрипят, надо поискать, чем смазать. — Ушёл, поди, не меньше года, вон струны как провисли. Жаль, камертона нет.

— Точно, с год. Сороковник прошёл и решил остаться. Романтика, мол, а дома никто не ждёт…

Романтика. Кожаные куртки, брошенные в угол… Ка-Эс-Пе-шник или турист. А гитара хорошая, из бывшего ГДР. Заглядываю в круглое отверстие, где ещё сохранились остатки фабричной этикетки — так и есть, «Резоната». И ласково оглаживаю корпус.

— Лак потрескался, — говорю. — Эх, мужики, у вас даже гитары боевые.

Петруха собирается встрять явно с какой-то пошлостью, но его одёргивают. Всем интересно.

Господи, ну, как дети малые. Незаметно их рассматриваю. Нет здесь сусальных картинных богатырей с огнём в глазах и седыми растрёпанными бородами. Есть здоровые крепкие ребята, и бритые, и бородатые, от обычных нашенских крепких парней не особо отличающие, разве что плечи немного шире, ростом немного выше, душой попроще, без закидонов и распальцовок. Возрастной диапазон от восемнадцати до сорока-сорока пяти. Отцы и дети.

И, откровенно говоря, мне они очень нравятся. Со своими строгими моральными устоями, немного смешными мне, как дитяти своего времени. С весёлыми бесенятами в глазах. С уважением ко мне, ба… женщине и окоротом распускающих руки Петрух. Отчего-то мне кажется, что ежели бы я не шарахнула ухажера, ему бы и так недолго пришлось меня лапать. Ладно, Муромцы, спою, чего уж.

Слушают они заворожённо. А смотрят-то как!

Я пою казацкие: «Ой, то не вечер, то не вечер!», «Любо, братцы, любо».

Я пою «Белой акации гроздья душистые».

Я пою Гамзатовских «Журавлей».

И случайно вижу Петруху. Одно ухо у него покраснело и заметно оттопырилось, глаза, зелёные, как первый берёзовый лист, наполняются слезами. Какой же ты Аполлон, умиляюсь я, ты самый настоящий Лель, пастушок былинный. Ну, Лелюшка, придётся тебе показать, каково это — растревоженным тобой девкам. А кто не любит слушать про любовь?

И завожу последнюю.

…Ромашки спрятались, поникли лютики…
Когда застыла я от горьких слов.
Зачем вы, девочки, красивых любите?
Непостоянная у них любовь…

Отец мой очень любил эту песню, хоть и бабскую.

В отдалении, столика через два, незнакомый златокудрый красавец, разодетый, как английский лорд, строчит карандашиком в книжечку с золотым обрезом. Слова, что ли, записывает? Вскидывает на меня большие голубые глаза и чуть улыбается. А у меня так и проходит тёплая волна по сердцу.

Да что это со мной сегодня? Что я — как девочка, глаз от мужчин отвести не могу? Не по возрасту, вроде бы…

— Всё, ребята, — решительно отстраняю инструмент, — хорошего помаленьку. Меня Гала ждёт.

Петруха срывается с места.

— Дозволь, провожу. Время-то позднее!

Вопросительно гляжу на Васюту. Он усмехается, косит на Петрухино ухо.

— Правильно, пусть проводит. Темнеет уже.

* * *

…— Что это? — спрашиваю поражённо.

Хрупкое тельце девочки едва проглядывается сквозь прозрачный кокон. Словно гигантская куколка обмотана толстыми нитями густо-вишнёвого цвета. Поверх кокона иногда простреливают искры.

Гала почему-то пристально всматривается в меня, прежде чем ответить.

— Считай, что это аналог барокамеры. Регенерирует она там помаленьку. Посмотрела? Давай, подруга, иди, ко мне придут скоро.

Я немного шокирована, но успеваю отдать плоскую бутылочку.

— Васюта просил передать, сказал, тебе для какого-то лекарства нужно.

Она болезненно морщится.

— Благодари. Скажи — вовремя. И послушай…

Она отводит глаза.

— Дня три ко мне не приходи, — говорит сухо. — Депрессняк у меня. Не хочу никому на глаза показываться и видеть никого не хочу, иначе наговорю лишнего. Поняла?

Поняла, чего ж непонятного. Сама, бывало, через это проходила.

— Да всё нормально, Гала. Прости, что дёргаю.

…Какое всё-таки удобство идти с провожатым!

Васютина рубаха красивыми складками облегает мои пышные формы и я не раз замечаю плотоядный огонь в глазах встречных мужеского полу. Особенно сынов Востока. Однако наличие моего спутника пресекает попытки познакомиться ближе. Был бы вместо него Хорс, шарахались бы не меньше.

На крылечке я благодарю Петруху и собираюсь уходить. Он мнётся.

— Госпожа Ванесса, дозвольте слово молвить!

Мне смешно.

— Ну, дозволяю. Молви!

— Ругают меня, мол, по девам бегаю. А мне всех их жалко, я их честно люблю… — У самого глаза ангельские, с поволокой; и девы его, видать, тоже крепко любят. — Я вот слышал, предки наши на нескольких женились, а не можно ли и мне так?

В нашем мире у некоторых племён было такое, а вот там, откуда эти русичи появились? Но ведь надо ответить этому телёнку, да так, чтобы потом родители его высокоморальные меня в землю не закопали.

— Настоящий мужчина, — говорю, и приставляю пальчик к голове его ангельской, — должен любить только двоих женщин. Двоих. Свою мать, — и мать своих детей. Понял, Лельчик?

И стучу в лоб, как бы вбивая установочку.

Он ошалело глядит на меня.

— А откуда… Меня ж так только мамка прозывает…

— Сердце подсказало, — отвечаю в тон. — Все мы — чьи-то мамки. Иди уж, Лель.

Он кубарем скатывается с крыльца, спешит обдумать новую для себя истину, я же встречаюсь с задумчивым взглядом Васюты.

Ещё один день отгорел…

Среди ночи меня снова накрывает паническая атака. Я сжимаю зубы. Не поддамся. Нужно просто чем-то отвлечь себя. Открываю окно, вздрагиваю от ночного холода

Издалека слышно нестройное пение. Несколько мужских голосов с чувством выводят:

— Зачем вы девочки, красивых любите?
Непостоянная у них любовь…

Губы невольно разъезжаются в улыбке. Дорогие мои мужики. Русичи. Родненькие.

Я буду варить вам щи и каши, печь пироги и квасить капусту. Я буду петь, сколько попросите. Я буду учить вас уму-разуму, сколько захотите. Только не меняйтесь. Оставайтесь такими же, в этом жестоком, жестоком, жестоком Мире.


Глава 5

— Васюта, — говорю я убито, — у тебя, может, прекрасная лошадь…

— Это конь! — багровеет он.

— … и вся на тебя похожа, — пропускаю мимо ушей его замечание, — но только я её очень боюсь. — Или я с неё хлопнусь, шею себе сломаю, или помру со страху. Лучше прибей меня сразу, чтоб не мучилась.

Он уезжает злой, как чёрт. При этом умудряется так развернуться, что из-под копыт его монстра летят вывороченные комья глины величиной с тарелку. Хорс сердито рыкает вслед.

Я понуро бреду в дом. Янек подхихикивает.

— Что?! — поворачиваюсь я к нему. — Что опять не так?

Тот уже хохочет во весь голос.

Наконец объясняет: воинского коня следует называть только конём, пусть он и лошадь. Я недоумеваю. Почему?

— Ну… Конь он и есть конь. Жеребец, — объясняет Ян, и в глазах его пляшут весёлые Васютинские искорки. — Зазорно воину на лошади-бабе ездить.

— А-а, — усиленно соображаю. — Очередная ваша мужеская заморочка… Всё равно не понимаю.

— И понимать нечего. Просто запомни.

… Нет, начиналось всё неплохо. С утреца, налюбовавшись на атлетические игрища во дворе, я накормила своих… н-да, пусть будет так, своих мужиков завтраком и занялась заготовкой к большому обеду. Была у меня задумка поставить тесто для пирогов, и я всерьёз обдумывала, сделать ли мне открытый или закрытый пирог, с капустой или с яблоками, с грибами или с мясом… А может, кулебяку на четыре угла? Размышления мои были прерваны топотом копыт во дворе, настолько мощным, аж земля содрогалась. И прямо в раскрытое окошко впёрлась наглая лошадиная морда, угольно-чёрная, с растрёпанной гривой… Заметила на подоконнике яблоко и тут же его схрупнула.

— Это что же такое? — только и спросила я.

А у самой в руке ещё одно яблоко.

Конь пыхнул на меня, потянулся губами, но я опасливо попятилась. Васюта с его спины попытался заглянуть ко мне в окошко.

— Выходи, — скомандовал нетерпеливо. — Посмотрим, как ты в седле держишься.

В седле?

— Никак не держусь, — быстро сказала я. — Не выйду. Не надейтесь.

Он не понял.

— Выходи, говорю, прокачу! Ну, хоть на крылечко выгляни!

Ага. Выгляни в окошко, дам тебе горошку…

На крылечко-то я вышла. Настолько не в себе, что яблоко так и несу с собой. А этот чёрт кудлатый… я имею в виду коня, у меня его прямо из руки — хруп! И звук при этом такой камнедробительный, будто в пасти у него молотилка работает. А сам такой громадный… навис надо мной, как туча. Мышцы бугрятся, глаза горят, в общем, кроме масти — весь в хозяина. Даже грива в колечках, как борода у Васюты. И всадника чумового у себя на спине словно и не замечает, сам передо мной красуется.

Конь-огонь, в общем, только пар из ноздрей не вырывается.

— Э-э… — сказала я. — Это вообще обязательно? В седле?

— Тебе ж через неделю ехать. — Васюта развернул зверюгу ко мне боком. — Пешком я тебя не пущу, ноги оббивать. Давай-ка, садись.

И наклонился, и лапищу ко мне потянул. Я на всякий случай даже руки за спину спрятала. Головой замотала.

— Я на эту гору не полезу, Васюта. Я лошадей, можно сказать, в жизни не видела…

— Это конь, — Васюта оскорблено выпрямился. — Лучший боевой конь в городе.

Кто бы сомневался! Другой его и не выдержит!

— Пусть будет конь, — согласилась я. — Только я верхом не умею.

— Так я научу. — Он понял по-своему. — Ты что, боишься, что нас двоих не выдержит? Да таких, как ты, ещё пятеро усядутся — он и не дрогнет.

— Вот их и сажай, а я не полезу.

— Заладила одно, — он начал заводиться. — Мне тебя в дорогу готовить надобно! Как я коня подберу, ежели не знаю, как ты с ними ладишь?

И вот тут-то я это и сказала.

— Васюта, у тебя, может, прекрасная лошадь…

— Это конь! — побагровел он.

— … и вся на тебя похожа, только я её очень боюсь. Или я с неё хлопнусь, шею себе сверну, или помру со страху. Лучше сразу меня прибей, чтоб не мучилась.

Он взрыкнул, развернулся и рванул прочь, злой, как чёрт.

Похоже, оскорбила его в лучших чувствах. Его и… коня.

В последующий час я узнала о себе много нового. Янек пилил меня, не переставая. Зудел, и что честь мне такая оказана, и как дядька за этого зверюгу необъезженного триста монет выложил, словно за меч раритетный, и как укрощал-укорачивал, и ведь есть же на свете такие ду… Ванессы, не понимающие, что за счастье на их долю выпало, а вот ему-то, Яну, хоть бы раз предложили на боевом коне прокатиться, а тут баба глупая, непутёвая, даже не знает, от чего отказывается…

К концу его обвинений я готова на всё, даже на свёрнутую шею. Воображение услужливо подсовывает свеженькую картинку: я, трогательно бездыханная, Васюта, утирающий скупую богатырскую слезу, Ян с прыгающими губами, поминальные блины… Э, нет, стоп! Ежели меня не будет, кто им этих блинов напечёт? А другую хозяйку я на эту кухню не допущу!

Короче, морально созрела к подвигу. И когда в очередной раз со двора донеслись злобный топот и Хорсов лай, состроила страдальческую физиономию и пошла на крыльцо. Невинную жертву изображать.

Васюта въезжал во двор грозный, как туча. И не один. Вслед за ним…

Моя сердечная мышца пропустила пару ударов. За Васютой на прекрасной белой… коняге следовал вчерашний златокудрый красавец. Тот самый, что за мной в книжечку слова песни записывал.

А в поводу он вёл…

— …это что, моя лошадка? — говорю я голосом Малыша, которому, наконец, подарили собаку. Янек у меня за спиной подозрительно хрюкает.

— Это конь, — мрачно отвечает Васюта. — Мул. Ну? Нравится? Если не нравится, счас на Чёрта посажу и дело с концом!

Его зверя действительно кличут Чёртом!

— Васюта, друг мой… — укоризненно говорит красавец. — И радушно мне улыбается. — Это мул, леди. Насколько я понимаю, до сегодняшнего дня вам не приходилось ездить верхом?

Ошарашено киваю. Да, не приходилось. Спохватившись, мотаю головой. Нет, не приходилось. Как хотите, так и понимайте, милостивый государь.

Спешившись, он направляется ко мне, на ходу снимая перчатки. Настоящий английский лорд, в бриджах, белоснежной рубашке с рукавами в мягкую складку, в высоких сапогах… Ой, боженька… Легонько тренькают шпоры.

— Думаю, этот зверь вас больше устроит. Посмотрите, он невысок, достаточно смирен, хорошего нрава, и, как все мулы, вынослив. Идеальный вариант для новичка. Я взял на себя смелость предложить вам дамское седло, оно удобнее.

И похлопывает по странной конструкции на спине лошадки. С одним стременем, какими-то рогатульками, на которые того и гляди напорешься, если сядешь… Я стою на крыльце в три ступени, он внизу, и наши лица почти вровень. Мои средние метр шестьдесят снова обнуляются, но почему-то мне несказанно приятно чувствовать себя маленькой и хрупкой.

— Вот ты её и учи, — бурчит Васюта. Он явно не в духе. — Я в этих штучках не разбираюсь. Это ты у нас — бабский угодник.

…А он не намного моложе Васюты, и размах плеч поуже, и в кости тоньше, и весь он — утончённее, аристократичней, мягче… И хорош, как херувим. Не замечаешь возраста, когда видишь эти большие серо-голубые глаза, мягкую улыбку, ямочку на подбородке. И своего возраста тоже не замечаешь.

Несмотря на бурчание Васюты, он продолжает улыбаться.

— Не уходите, дорогой друг. В следующий раз вам придётся меня заменить. — Терпеливо добавляет: — Представьте же нас, наконец.

«Представьте же…». У меня лёгкий культурный шок. Васины брови страдальчески заламываются.

По этикету ему вроде бы полагается ответить в таком же витиеватом духе, однако он обходится минимумом формальностей.

— Сэр Майкл, — коротко говорит он. — Майкл Кэррол. Ванесса, хозяйка моя… непутёвая.

— Майкл Джонатан Кэррол-младший, сударыня, — вежливо поправляет херувим. Протягивает мне руку, специфическим таким жестом, ладонью вверх, и мне ничего не остаётся, как подать свою. Сэр бережно подносит её к губам.

Я убита и закопана. Я чувствую всей кожей свои старенькие потрёпанные джинсы и выцветшую рубаху, и даже неновые стельки в кроссовках. Мне хочется провалиться сквозь землю.

— Рад, — мягко говорит он. — Итак, леди Ванесса, не будем терять времени. Познакомьтесь, это Лютик.

Он завладевает моей лапкой и сводит со ступенек.

«Сэр Лютик, это леди Ванесса», — продолжаю мысленно.

Хорошенький коняшка и в самом деле невысок, чуть больше пони, рыженький, с подстриженной гривой и грустными вишнёвыми глазами. В ожидании меня он тихо переступает копытцами.

В ожидании меня!

— Заходим с левой стороны, леди, — сэр подводит меня ближе. — Обратите внимание, — показывает на рогатульки, — это — верхняя лука, это нижняя. Вставляете левую ногу в стремя, — он бросает взгляд на мои ноги и замечает между прочим, — Васюта, ей обязательно нужны сапоги! — и продолжает: — затем я вас подсаживаю…

— Мне удобно в этом, — перебиваю. Не хватало ещё кому-то постороннему решать, во что мне обуваться! И ужасаюсь собственной невежливости. Сэр выдерживает паузу. Не дождавшись продолжения с моей смутившейся стороны, поясняет:

— Для фиксации ноги в стремени вам больше подойдёт обувь с каблуками. Итак, я вас подсаживаю, и вы усаживаетесь поначалу, как в мужское седло. Ах, да, у вас же нет опыта… Как на велосипед. Не удивляйтесь, кое-кому удалось переместиться в наш мир прямо на этой удивительной машине.

Словосочетание из уст сэра настолько неожиданно, что я растеряно моргаю. Он улыбается.

— Берёте поводья, проверяете, насколько устойчиво сидите. Спину держите прямо. Затем, не торопясь, над головой лошади переносите правую ногу вот сюда, — и похлопывает на местечко над верхним рожком. — И не волнуйтесь, вы не упадёте, вы достаточно надёжно поддерживаетесь с обеих сторон: правая нога — верхней лукой, левая — обеими и, вдобавок, упирается в стремя. Понятно?

Чего ж тут непонятного. Подозреваю, что красавчик зануда ещё тот. Однако, как бы не перепутать.

— Ногу в стремя, леди.

В бархатном голосе появляются этакие повелительные обертона. Не задерживайтесь, мол. Пожалуй, один Янек мной ещё не командует.

Примеряюсь к стремени. Оно приблизительно на уровне велосипедной педали. Я вдеваю ногу, приподнимаюсь и внезапно чувствую, как меня подхватывает некая сила… в районе талии, между прочим, подхватывает… и возносит над лошадиной спиной. Торопливо переношу ногу на правый борт и-и-и… прочно усаживаюсь в седле.

Одной рукой он всё ещё держит меня за талию.

— Замечательно. — У него на щеках тоже ямочки, когда он улыбается. Серые глаза ласково лучатся. — Вспоминайте, что делать дальше.

Какое там! Я зависаю, глядя в эти глаза, и тихо млею.

— Поводья, — настойчиво подсказывает он. Привык, должно быть, к подобной реакции. Ах, да. Отвожу глаза. Поводья.

Выпрямляюсь — и едва не опрокидываюсь, и джентльмен с готовностью подставляет плечо. Кажется, я краснею. Что там дальше? Пла-авно переношу ногу над лошадкиной головой, пристраиваюсь меж рогатулек.

— Поводья в правую руку, — напоминает он, — левой держитесь за верхнюю луку.

Просит, а не командует, не то, что Васюта. Перевожу дух.

— Смотреть не на меня, вперёд. Замечательно. Вы прекрасная ученица, леди Ванесса. Удобно? — Мычу что-то невразумительное. — Тогда едем.

Как, уже? Судорожно вцепляюсь в эту самую… седельную луку. Он слегка трогает узду.

…На самом деле я сижу не боком, а прямо, в одном направлении с корпусом лошадки, просто ноги заведены влево, как бывает, когда сидишь в кресле с ногами. Только кресло не раскачивается вперёд-назад, и оно не живое…

Он бережно поддерживает меня, проводя Лютика вкруг двора. Краем глаза вижу, как Васюта супится в сторонке. Что он там ещё говорил, этот сэр? Спину прямо? Какое там — прямо! Мне хочется угнуться и припасть к рыженькой шее, обхватить её покрепче и зажмуриться.

— Прекрасно, леди. У вас хорошая координация. Не напрягайтесь и просто приноравливайтесь к темпу.

Ага. Вот только ноги дрожат и разъезжаются. Стоит Лютику шагнуть чуть энергичнее — и моя коленка уходит вверх, и я вот-вот опрокинусь… Сэр Майкл аккуратно припечатывает ладонью моё бедро к лошадиному боку. И фиксирует, пока я не выправляюсь в седле.

У меня горят щёки.

Должно быть, от волнения в глазах мелькают какие-то голубые пятна. Иногда они кружат над головой, и мне хочется их отогнать, иногда пробегают по лицу моего учителя. На третьем круге я немного приспосабливаюсь к спокойному шагу коняшки. Сэр Майкл даже рискует оставить меня на какое-то время без поддержки, и только я знаю, каких усилий мне стоят последние несколько метров. Наконец он соизволит сказать:

— Достаточно. Продолжим вечером.

И помогает мне спешиться, а если проще — вновь берёт за талию и вынимает из седла. Как я при этом не путаюсь в собственных ногах, не понимаю. Мне уже не до любований мужской красотой, скорее бы опуститься на что-то неподвижное. Он ненавязчиво подталкивает меня к крылечку, усаживает. Отходит, унося с собой всполохи.

Подозрительно быстро я прихожу в себя.

Уже? А я читала, что после первых таких занятий болит всё: и руки, и ноги, и задн… поясница, простите… Васюта круто разворачивается и идёт к оружейному сараю.

— Стреляем, — бросает он из-за спины. — Ян, луки готовь!

Сэр Майкл меж тем привязывает Лютика к коновязи, рядом с конём-огнём.

— Постойте, — спохватываюсь я, — а где же мне его держать? И как за ним ухаживать? И… — у меня снова горят щёки — сколько это…

…стоит, хочу спросить. Судя по всему, купил-то эту лошадку он. И седло, и упряжь… а у меня — ни копья денег.

— Не забивайте свою хорошенькую головку такими пустяками, — отмахивается сэр. — Ваша задача сейчас — научиться держаться в седле хотя бы час-полтора непрерывно. Сосредоточьтесь на этом. — Он подсаживается рядом. — Я помещу Лютика на своей конюшне и буду приводить для ежедневных занятий.

И снова я зависаю, утонув в этих глазах. И ямочка на подбородке такая милая…

— Пройдёте в дом, сэр Майкл? — подскакивает Янек, и я выпадаю из ступора.

— Нет, я подожду здесь.

Он непринуждённо вытягивает ноги, умудряясь притом сохранять безупречную осанку, и Янек успевает принести ему квасу, прежде чем Васюта свирепее обычного за нас принимается.

А у меня в уме прокручивается: «Не забивайте свою хорошенькую головку такими пустяками…» Неужели ещё сохранились такие вот… сэры? Да я всю жизнь мечтала, чтобы кто-то взял — и подумал за меня, всё решил, разрулил, сделал, уберёг. Пусть даже он при этом будет занудой.

Головка моя хорошенькая забита не тем, чем нужно, и потому я невнимательна. То и дело мажу. Стою не так. Роняю стрелы. Васюта уже начинает порыкивать; Янек молча сочувствует. Наконец мне удаётся сосредоточиться, и я всаживаю в центр две стрелы чуть ли не одна в одну. Но, оказывается, опять нарушаю стойку.

Васюта жёстко правит мне плечи, и, видать, не сдержавшись, энергично встряхивает. В спине у меня вдруг что-то громко хрустит. Боль впивается в шею, я вскрикиваю. Одновременно подкашиваются ноги, как будто кто-то ударил под коленки.

Почему-то сами собой разжимаются пальцы. Я пытаюсь перехватить лук, но земля чересчур быстро летит навстречу. Меня рывком тянет вверх, мелькает белое лицо Васюты, затем я вижу только небо. И зависаю в нём, забывая дышать.

Небо сменяется рассерженными серо-голубыми глазами. В них пляшут всполохи и мечется синее пламя. В них тонет время и рождаются вселенные.

Опять зависаю…

Тёплая ладонь закрывает мне веки. Я слышу успокаивающий голос, но не понимаю ни слова, только узнаю латынь. Слова обволакивают, не задерживаясь в памяти.

Во лбу меж бровей расцветает медуза, прорастает в голову, вонзает щупальца в позвонки и выпивает боль. Я чувствую, что плыву. Меня несёт сквозь синие волны, ультрамариновый океан, солнечный свет.

Я выплываю. Покой. Тишина. Боли нет. Шевелю пальцами — они снова послушны.

Надо мной озабоченное лицо сэра Майкла, чуть выше — резные балясины крылечка, ещё выше — стропила крыши… Моя голова, по всей вероятности, у него на коленях. Он бережно гладит меня по волосам и тихо выговаривает Васюте. Тот угнулся, ручищи стиснуты в замке на затылке. У Янки, что жмётся неподалёку, вздрагивают губы.

— Дурак, — говорит Васюта глухо, — старый пень, ведь чуть не убил…

— Теперь вам нужно очень сильно постараться, чтобы она вас простила, — сухо сообщает сэр Майкл. — Женщины не любят, когда им ломают шею. Особенно из ревности.

Я в ужасе закрываю глаза.

Мне только что свернули шею.

… Из ревности? Да мы едва знакомы!

Васюта тихо и яростно что-то шепчет.

Завис…

Тычется, как Чёрт мордой в окно, какая-то светлая мысль, какое-то воспоминание. И, несмотря на пережитый ужас, я вдруг чувствую, что от сердца по телу расходится тёплая радостная волна. У меня есть своя лошадь! Маленькая хорошенькая рыжая лошадка! Моя собственная!

Пусть даже Васюта утверждает, что это конь.

* * *

Сэр Майкл всё ещё гладит меня по голове, как ребёнка. Наконец, видит, что я пришла в себя, и немедленно пресекает поползновения подняться.

— Терпение, дорогая, не пытайтесь встать сами. — Голос ласков, взгляд лучист и безмятежен, как будто не он только что метал громы и молнии. Сэр пытливо смотрит мне в глаза, кладёт ладонь на лоб. Я щурюсь и хочу отвернуться, потому что голубые всполох, исходящие от него, учащаются и слепят, да, вдобавок, совсем уж ощутимо щекочут.

— Видите что-то необычное, — говорит сэр Майкл утверждающе. Ну, да, только в толк никак не возьму, что же это такое. — Не пугайтесь, это лечебная аура.

Часть огоньков, коснувшись меня, рассыпается и гаснет, слегка покалывая, как искры от бенгальского огня.

— Вам лучше?

Осторожно киваю, непроизвольно тянусь к шее. Нет, не больно.

— Почему вы молчите? — обеспокоенно спрашивает он. — Что-то не так?

Хочу ответить, но закашливаюсь: ощущение, будто в горле что-то застряло. Сэр подхватывает меня под плечи, под колени… и поднимается со мной на руках.

— Ян, — говорит этак легко и непринуждённо, как будто не даму весьма тяжеловесную держит, а грудного младенца, — проводи нас. Где её комната?

В светлице он осторожно укладывает меня на кровать.

— Позвольте, я просканирую вас. Нужно выяснить, что мешает вам говорить.

Да сколько угодно. Не знаю, сэр, что входит в ваше определение «сканировать», но вряд ли вы держите камень за пазухой. Если это означает лишние минуты нашего общения, я не против.

Его ладони скользят надо мной, не касаясь. Лицо, шея, ключицы… гм, грудь… И снова разбегается щекотинка, только на сей раз изнутри: от шейных позвонков уходит к лопаткам, проходит сквозь лёгкие, снимает в горле спазм.

— Вот теперь всё, — заключает сэр Майкл. — Я хотел бы уточнить: который у вас день пребывания в нашем Мире?

Видимо, я всё ещё торможу, потому что он переводит вопросительный взгляд на Яна.

— Четвёртый, — быстро отвечает тот.

— Нужно бы дать вам отдохнуть до завтра, — задумчиво говорит сэр, — но время дорого. Мы с вами успеем сделать ещё один выезд. Думаю, часа четыре на восстановление сил вам хватит, леди… Ванесса, — он выдерживает лёгкую паузу перед моим именем, — затем можете вставать. Мы с Лютиком навестим вас вечером, после шести.

Он осторожно пожимает мне ручку, и я отключаюсь.

Просыпаюсь, должно быть, через пресловутые четыре часа и слегка на взводе. Замечательно, что меня спасли, заботой окружили, но в сон загружать, не спросясь — это уже перебор. И так уж мною вертят все, кому не лень, передают с рук на руки, направляют, указуют, словно я несмышлёныш какой-то. Впрочем, так и есть. Опыт выживания у меня нулевой, способности — нулевые, а наработки взрослой самостоятельной жизни можно смело похерить, как бесполезные в здешних условиях. Это амбиции бунтуют, а здравый смысл велит: смириться — и благодарить.

Ох. Я благодарна, конечно. Тем более что лежать бы мне сейчас бездыханной, а я, видите ли, недовольна…

На самом деле в отвлечённые рассуждения пустилась я по вполне определённой причине — чтобы оттянуть подъём. Придётся рано или поздно появиться на людях, но от одной мысли, что предстоит снова столкнуться с Васютой, меня кидает в дрожь. Конечно, не было у него злого умысла. Муромец психанул — и просто не рассчитал сил. Невольно мне припоминается, как вчера он выдернул намертво застрявшую в щите стрелу двумя пальцами, а любому другому понадобились бы пассатижи. Помножить силушку богатырских рук на хрупкость женских позвонков, да ещё с учётом моих сорока, когда косточки становятся более ломкими — и готово дело, нет больше бестолковой Ванессы.

Умом-то я разумею, даже могу объяснить его внезапное раздражение. Какая там ревность, просто успел привыкнуть, что я только ему, считай, и внимаю, в рот заглядываю. А я — чего уж там, скажем честно — малость расслабилась: шуточки всякие у нас с ним пошли, полотенцем на мужика замахнулась… Да ещё этот сэр — тут я невольно улыбаюсь — на себя одеяло перетянул… Нет, какое-то неэтичное выражение в данном случае. Короче, очень уж я на него загляделась, на сэра Майкла, какому ж Васюте это понравится?

И почему я чувствую себя виноватой? Это златокудрому джентльмену нечего было смотреть на меня так ласково.

Умом-то всё разумею, но заставить себя подняться не могу. Встреча с Васютой ничем не грозит, он сам себя казнит за случившееся, да только как теперь под одной крышей жить? И я подрядилась на работу, и он на себя обязательства взял… С этим-то — что делать?

А на вечер мой спаситель уже назначил деловую встречу, и хорошо бы, чтобы обошлось без происшествий. Всё-таки, не мальчики они с Васютой, и я надеюсь, что уже обсудили меж собой инцидент и расставили точки над «i». Хорошо помню, как благородный сэр выговаривал моему незадачливому нанимателю, а тот терпел, между прочим, как наказанный. Значит, влияние на него мой новый знакомый имеет. Вот только его интерес ко мне непонятен, с Васютой-то у нас договорённость — меня к квесту подготовить, а сэр к чему ввязался? По-дружески, товарищу помочь?

Для пробы несколько раз поворачиваю голову вправо-влево: шея даже не похрустывает, как бывало в последнее время. Ну и… ладно. Тянуть больше некуда. Хочешь — не хочешь, а выползти на свет божий придётся.

К неимоверному моему облегчению, Муромца на кухне не видно, только Ян хлопочет у печи. Увидев меня, радостно вскидывается:

— Чаю хочешь? Сэр Майкл велел тебя непременно чаем напоить, сказал, очень крепким и очень сладким, обязательно.

— Давай, — я присаживаюсь за стол. — А где сам-то?

— Уехал с дружками. Сказал, сборы у них, только к ночи будет.

— Сборы… Учения, что ли?

— Вроде того. В поле выезжают, учебные бои у них там.

Янек ставит передо мной горячую кружку, а пока стынет — делает гигантский бутерброд с ветчиной, подумав, наливает миску щей. Хочу его остановить: куда мне столько? но вдруг ощущаю зверский голод. Хватаюсь за ложку.

— Что, об этом тоже сэр Майкл предупредил? — киваю на еду. Ян мотает головой.

— Не. Было дело, нагляделся в походе, как он лечит, после того всех так пробивает, словно три дня не жравши. А ты ещё и обед пропустила, тебе добавка положена.

— А-а… — делаю пробный глоток из кружки. Да уж, сахару не пожалел, исполнительный малый. — А кто он вообще, этот ваш сэр Майкл? Что друзья они с Васютой, это я поняла, а занимается он чем?

Мне хочется себя проверить, и я почти готова к тому, что услышу, поскольку лечебные ауры свойственны только одному очень интересному персонажу.

— Паладин, — буднично отвечает Ян и подрезает мне хлеба. — Слыхала о таких?

Слыхала, ещё бы. Паладин, один из любимых мною персов, и помимо боевых навыков использует ауры: лечебные, защитные, атакующие. Эффективность лечебной была подтверждена совсем недавно, думаю — в связке с регенерацией: надо же было выправить и срастить позвонки, восстановить порванные нервные окончания… Невольно ёжусь.

То-то, пока я на Лютике тряслась, меня никуда не кольнуло. А я-то синие вспышки сперва за глюки приняла… Это ж он на меня одну из аур навесил, избавил меня от всех тяжких для новичков последствий. Приятно, что ни говори.

Паладин, Воин Господень. Северный воин. Ведунья. Где-то поблизости — амазонки, за одну из которых меня случайно здесь приняли. Кого ещё я встречу в этом Мире?

— До ночи, говоришь, не будет? — спохватываюсь. Может, оно и лучше, успею морально подготовиться к встрече. Ян кивает, и вдруг глаза у него становятся жалобные-прежалобные.

— Ванесса, ты бы его простила? Не хотел же он…

Мальчик мой, да если б он хотел меня прихлопнуть, просто голову оторвал бы. Голыми руками.

— Я и не сержусь, — говорю, а сама вдруг понимаю, что так и есть. — Тут и винить-то некого, обстоятельства так сложились. Вот у меня Машка, дочка, когда ей четыре года было, хомячка случайно придушила. Игралась с ним: вытащит из клетки, обнимет, вернёт назад, потом снова возьмёт… а как в пятый раз положила — смотрю, у него уже голова болтается. И виноватой её не назовёшь, не понимает ведь ничего в таком возрасте. Это мне, беспечной, по шеям надо было надавать, что вовремя игру не пресекла, а Машка просто не подумала, что она сильнее. И хоть я, конечно, не хомячок, но что-то похожее сегодня наблюдалось…

Янек, понурившись, сидит рядом. Мы молчим. Потом вместе убираем со стола, вместе смотрим в окно. Хорошо когда есть с кем помолчать.

Так нас, задумчивых, и застаёт сэр Майкл. Его обаяние и лучистый взгляд никуда не делись и также всесильны.

— Насколько я понимаю, вечер у вас свободен, леди, используем его для занятий. Это ваш костюм для верховой езды. — Он протягивает мне объёмистый пакет. — Переодевайтесь, я подожду.

Молча беру пакет и выхожу. Начинается. Опять мною вертят, как хотят.

Но через минуту моё женское сердце оттаивает. В пакете — мягкой кожи сапожки с крошечными шпорами, бриджи и куртка, опять-таки кожи мягчайшей выделки, пара изысканных белоснежных рубашек с распашным воротом. Туалет дополнен жокейской шапочкой с пером, перчатками в мелкую дырочку и маленьким стеком. Изящество и простота классики.

При моём появлении Ян роняет посудное полотенце и смотрит во все глаза. Вот она, разница между потёртыми джинсами и цивильное одеждой для выезда, сразу чувствуешь себя… леди, а главное, что так тебя и окружающие видят. К тому же, глазомер у моего опекуна отличный: костюмчик облегает плотно, но без тесноты, как хорошо подобранная перчатка.

Сэр Майкл одобрительно кивает. И сообщает как само собой разумеющееся:

— Вашу собачку мы берём с собой.

Нору? В незнакомый город, где полно всяких ужасов? Робко пытаюсь возразить.

— Но вы же постепенно осваиваетесь, — сэр Майкл непреклонен, — привыкнет и она. К тому же, ей нужно быть готовой к дальним переходам. Не оставите же вы её одну, когда уедете?

Вопрос застаёт меня врасплох.

— Откровенно говоря, она слишком домашняя…

— Как и вы, леди. Я заметил, вы во многом схожи.

Это шутка? Бедная леди Нора, похоже, тут ею распоряжаются не хуже, чем мной. Хорошо хоть, в седло не сажают.

Сэр Майкл предлагает руку, помогает сойти с крылечка. Подсаживает меня на Лютика, и мы делаем пробный круг по двору. Собакин мой сперва робеет, потом пытается сунуться к Лютику поближе и едва не ловит копытом по зубам, но каким-то образом сэру Майклу удаётся вразумить обоих, и затем эта парочка трусит бок о бок достаточно мирно.

Убедившись, что я держусь в седле относительно уверенно, он снимает руку с моей талии и ведёт Лютика в поводу на улицу. Его белоснежный Василёк остаётся ждать на привязи.

Нервно оглядываюсь на Нору. Сэр Майкл успокаивающе похлопывает меня по руке.

— Будьте уверены, она не отстанет. А мы с вами немного прогуляемся, посмотрим город, нельзя же безвылазно сидеть в четырёх стенах!

Мы проходим места, для меня незнакомые, и я, как в свой первый день, начинаю с любопытством вертеть головой, рискуя свалиться. Пока ещё мы в секторе русичей, поясняет мой провожатый. Но и без того нетрудно догадаться: застройки здесь сплошь и рядом — родня Васютиного дома, мощные срубы с теремами, затейливыми башнями, палисадами и садами. Затем мы пересекаем центральную площадь, о которой упоминала Гала, и заходим в Европейский сектор.

Ни в Париже, ни в Лондоне за всю свою жизнь я так и не успела побывать, но догадываюсь, что впечатлений было бы не меньше. Красивые улочки не слишком широки, но, как и в ремесленных кварталах, здесь никому не тесно, тем более, что наружные прилавки отсутствуют, магазинчики, какие есть, упрятаны в первые этажи или полуподвалы. Старинной архитектуры здания облицованы пожелтевшим от времени камнем, играют цветными стёклами мансард и слуховых окон, усыпаны каскадами плетистых роз. Двухцветная плитка мостовых выложена хитрой мозаикой, в крохотных скверах пускают струи небольшие фонтанчики. Странное смешение наблюдается в нарядах горожан: встречаются и вельможи камзолах, и бретёры в кожаных колетах, и хиппи в извечных фенечках, и уж никуда не деться от белых плащей с алым подбоем. И всё это трудно соотносимо с какой-то конкретной эпохой.

Ну, хорошо, временной разброс в моде ещё можно как-то объяснить. Если представить, что мир этот набирает себе юнитов из миров-соседей, находящихся на разной стадии развития, либо срисовывает декорации и костюмы не только с Дьяблы, но и с клонов, коих достаточно — тогда вполне закономерно, что единообразия во внешнем облике жителей нет, и не будет. Но вот одно обстоятельство не даёт мне покоя.

Срисовано с мира Дьяблы, говорите?

Первая версия Diablo вышла двадцать лет назад. Хорошо помню сей факт, потому как выход в свет Diablo-три её разработчики хотели приурочить как раз к юбилею, в связи с чем рекламная компания на просторах интернета развернулась ещё та. По идее, и этому миру должно быть не больше?

Слишком уж всё здесь основательно, капитально, да и лежит на окружающем то, что принято называть «печатью времени». И выщербленный кое-где тротуарный булыжник, и трещины на облицовке зданий, и стёртые до вмятин каменные ступени у парадных и магазинчиков — всё это дело не двух десятков, а куда большего количества лет. Чтобы покрылись, словно мхом, благородной патиной бронзовые статуэтки на перилах декоративного мосточка через небольшой канал, требуется, наверное, век, не меньше. И каштаны с дубами на небольшом бульваре — тоже долгожители, в два-три обхвата, не меньше. Наконец, решившись, робко интересуюсь у своего гида, сколько же лет городу. И узнав, что около трёхсот, впадаю в прострацию.

— Но как же так? Гала уверяла, что Мир построен по канонам одной из компьютерных игрушек…

Сэр Майкл снисходительно улыбается.

— А-а, это её излюбленная шутка, из тех, «что было раньше: курица или яйцо»… Наш мир, дорогая леди, конечно, первичен. Подчеркну: наш, не придуманный, истинный мир коренных жителей. И существует достаточно долго. Откуда бы тогда взяться таким вот городам, действующим в них инфраструктурам, развитой экономике, государствам, наконец? А всё это есть и работает. Да и население не сплошь и рядом состоит из попаданцев, их двадцатая часть, не больше.

— Но…

Я сбита с толку, но понимаю, что услышала нечто, для себя очень важное, вот только пока не соображу, в чём же суть. Внимание отвлекает яркая и достаточно узнаваемая компания у входа в какую-то лавочку: две высоченные девахи в панцирях, одна с пикой, у другой лук и стрелы; геркулесового сложения обнажённый по пояс верзила с громадным двуручником; завёрнутая в сиреневый бурнус худосочная барышня-смуглянка, в навершии посоха которой пляшет шаровая молния. Вот и они, Амазонки, Варвар и Волшебница, словно сошедшие с игровой заставки. Не хватает традиционного костра и эпической музыки. Думала ли я, что когда-то увижу их своими глазами?

— Не засматривайтесь! — со смешком советует мне сэр Майкл.

— Почему? — Я не могу отвести взгляд от столь колоритной группы.

— Это пустышка, дорогая моя, всего лишь живая реклама. Заманивают новеньких, падких на яркие образы. А хотите, — он отыскивает взглядом кого-то в толпе, — я покажу вам настоящую Амазонку?

— Правда, что ли? — срывается у меня. — Конечно, хочу! Вы ещё спрашиваете!

Он уже приветственно машет рукой. И затем помогает мне спешиться. А я безмерно рада остановке и возможности хоть немного постоять.

К нам приближается интересная парочка. Женщина лет тридцати — тридцати пяти с ног до головы упакована в плотную чёрную кожу, не скрывающую, облегающую, обтягивающую… Есть там что обтянуть и что показать. Рыжие длинные волосы небрежно рассыпаны по плечам. Роста как бы не пониже моего, плотненькая, но до того ладно скроена, что проходящие мужчины, глядя вслед, просто шеи выворачивают… ох, дались мне эти шеи. Безо всяких церемоний хлопает сэра по плечу.

— Привет, Майкл! Выгуливаешь новенькую?

— Леди Лора, — укоризненно говорит сэр Майкл. Мол, что за фамильярности! — Позвольте вас представить. — Церемонный жест в мою сторону. — Леди Ванесса, подопечная сэра Васюты. Мы решили совместить уроки верховой езды с осмотром города. Леди Ванесса, это леди Лора Кораблик, не только достойная представительница клана Амазонок, но и верный и надёжный товарищ. Сэр Аркад Кораблик, — он указывает на спутника амазонки — наш непревзойдённый мастер оборотничества. Уверен, ему есть чем поделиться с вашей спутницей…

— Васюты? — удивляется Лора.

— Оборотничества? — не понимаю я.

— Какая красавица! — ахает наш новый знакомец.

— ??? — встревает Нора и активно лезет здороваться. И суётся в первую очередь именно к этому субтильному парнишке, светленькому, я бы сказала — палевому, одной с ней масти. Эк они друг другу рады, того и гляди, тот тоже хвостом замолотит, растерянно думаю я и с запозданием понимаю, что не мной он восхитился, не мной… «Друид-оборотень», — шёпотом комментирует мне сэр Майкл. Лютик потихоньку пятится, спасаясь от Нориного хвоста, Лора смешливо фыркает и, наконец, хохочет: достаётся и ей от собачьих приветствий… Лёд сломлен.

— Не думала, что этот медведь ещё набирает учеников, — говорит, наконец, Лора. Простреливает меня взглядом, прощупывает, я бы сказала, профессионально, цепко. — Что вы с ним отрабатываете? Копьё, дротики?

— Луки, — коротко говорю. Какая я вам, нафиг, ученица? Работаю у него, кухаркой, на большее не потянула. Но не станешь же объяснять, как-то неловко…

— О-о! — уважительно тянет она. — Надумаешь сменить специализацию, — милости просим к нам в отряд, Майкл проводит. Хороших лучниц нынче редко встретишь.

— Спасибо за предложение — отвечаю сдержано. — Но я только начинаю.

— Ничего, освоишься быстро, — усмехается она и треплет Нору по ушам. — Здесь день за год идёт. А Васютины ученики на вес золота ценятся, тебя в любую гильдию с руками и ногами возьмут, ты это учитывай и цену себе знай… Майкл, а ты-то тут при какой статье? Вроде в паре с Василием вы ещё не работали?

— Теперь работаем, — лаконично отвечает мой сэр.

— О-о! Что-нибудь новенькое? Молчу-молчу, всё равно не скажешь: профессиональная этика и всё такое. Аркаша, нам пора, хватит обниматься. Сманишь животину — а у человека квест впереди, одной в дороге тяжко. Пошли-пошли! — Дама тянет молодого человека за рукав, а мне подмигивает. — Удачи в Финале!

— Вы уверены? — с какой-то странной интонацией спрашивает сэр Майкл.

— А то! — она снова хлопает его по плечу. — Серьёзно говорю: не определится со специализацией — приводи к нам! Задатки у барышни есть, да после Васютиной-то школы мы ей свою навесим — и ни один Босс не устоит. Аркашка, ну!..

Её спутник, не сказавший нам и пары слов, счастлив донельзя. Похоже, он так занят общением с собакиным, что полностью отключился от окружающего мира. Наконец до него доходит, что его шебутная подруга уже тянет его за ухо. Он неохотно оставляет Нору, хотя та — категорически возражает. Оборотник приподнимает указательный палец — совсем как я, когда прошу девочек помолчать — и собакин, вздохнув, усаживается смирно.

— Надумаете сменить специализацию, сударыня, — друид скромно кланяется, — буду рад поделиться всем, чем могу.

Они уходят. Нора преданно глядит вслед. У неё появился ещё один кумир.

— Ну, и какая же у меня специализация? — спрашиваю заметно погрустневшего сэра Майкла. — Может, поделитесь соображениями? Дело всё-таки касается меня непосредственно. Надо же понять, на что мне предлагают сменяться. И на будущее: если вы не хотите, чтобы я услышала слишком много нового, в следующий раз не знакомьте меня со своими друзьями, сэр Майкл, они такие общительные… в отличие от вас.

Он вновь берёт Лютика за повод. Виновато улыбается.

— Откровенно говоря, я знал, на что иду. Но мне было важно свести вас вместе. Я же обещал показать вам настоящую амазонку, вы забыли?

Минуточку. Да какая же она амазонка? Обычная хорошенькая женщина, каких и в моём мире хватает, вполне современная, раскованная, если не сказать — разбитная… Улыбается мило, собак любит… Внешне ничего особенного ни в ней, ни в Аркаше я не заметила. Может, пообщайся я с ними подольше, и у меня сложилось бы иное мнение?

— Обычные люди, не так ли? — говорит сэр Майкл, словно отвечая на мои мысли. — А теперь представьте, что именно эта маленькая женщина три года тому назад организовала оборону, когда по какой-то причине Мир натравил на город несколько иномирных армий.

— И? — задерживаю дыхание.

— Она заставила его пойти на переговоры. Я до сих пор не могу в это поверить, но факт остаётся фактом. Ей удалось забросить в каждый портал по несколько смешанных десантов — не только амазонок, но, в основном, рыцарских и варварских, и они учинили в иных мирах такие погромы, что, как мы думаем, нашему, местному Демиургу изрядно влетело от хозяев других миров. Но самое главное, что, сумев привлечь на свою сторону наиболее способных магов, Лора Кораблик каким-то образом сумела заклинить порталы. Свернуть их не смогли, зато удерживали открытыми всё то время, пока десанты бесчин…. Впрочем, — сэр Майкл спохватывается, — обойдёмся без излишних подробностей, это не для ваших ушей. Добавлю только, что Лориным девам-воительницам удалось взять в качестве заложников одного из Мессий — впрочем, полагаю, что он сдался добровольно, дабы остановить кровопролития во всех мирах, и уж тут-то Нашему пришлось пойти на уступки. Ибо ситуация в высших сферах сложилась весьма похожей на дипломатический скандал.

Вот это дамочка, умираю я. Вот это… Да это больше чем просто Амазонка, это ж Богиня! Паллада!

— И он пошёл на переговоры? — с восторгом спрашиваю. — Сам? И как же это происходило?

Паладин неожиданно краснеет.

— Я… не могу при вас повторить те выражения, в каких леди Лора пересказала ход их приватной встречи. Скажу только, что по сегодняшний день чужеродных монстров у нас больше не водится. Нашему Миру приходится изощряться, чтобы создавать собственных тварей. И для нас наименьшее зло.

— И она… Лора не боится, что Мир ей это рано или поздно припомнит?

— Дорогая моя… — Сэр ненавязчиво предлагает мне взгромоздиться на Лютика, напоминая об основной цели нашего путешествия. — Надо отдать должное, наш Демиург — Игрок с большой буквы. Волей или неволей, а он следует установленным собой же правилам. Дабы сохранить лицо, он зачёл эту победу Лоре как Финальную. Ей — и ещё одному человеку.

— Аркадию? — с замиранием сердца спрашиваю я.

— Вы совершенно правы. Впрочем, нетрудно догадаться, вспоминая эту прекрасную пару. До решающего сражения они прошли нелёгкий путь, и прошли его вместе. Сэр Аркад — великолепный полиморф, при этом удивительно мягкий и добрый человек, он не сражается, не убивает, во всяком случае — без крайней необходимости; он искренне любит представителей того вида, в кого оборачивается. В той самой осаде он умудрился договориться со стаей гарпий, и те несколько недель поддерживали оборону города с воздуха. Случай беспрецедентный, леди, поверьте.

— Надо же. — Я задумываюсь. — А ведь и не подумаешь, что они такие герои. То есть, я, конечно, не хотела никого обидеть, просто они… Вот Васюта, например — сразу видно, что богатырь, я, когда его в первый раз увидела, даже не поверила, что он простой трактирщик. А Лора с Аркадием вроде бы ничем не отличаются от окружающих…

— Как и вы леди. Я заметил, вы во многом схожи.

— Погодите. — Я смотрю на него во все глаза. — Эту фразу я сегодня уже слышала. Вы что же, спланировали всё заранее? И даже Нору с собой взяли из-за этого?

— Конечно, — отвечает сэр безмятежно. — Считайте это акцией поддержки. На случай, если начнёте в себе сомневаться. Леди Лора и сэр Аркад начинали практически с того же, что и вы — с нуля, и с тех пор достигли многого. Помните об этом.

У меня к нему ещё куча вопросов: если они прошли Сороковники, то почему остались здесь? И какие такие задатки вдруг во мне разглядела эта амазонка, что даже приглашала в свою школу? И Аркадий что-то там заметил, а ведь Гала ясно дала понять, что… Он протестующе поднимает руку.

— Леди Иоанна, не всё сразу. Нам пора возвращаться.

— Но вы так и не сказали… Погодите, — спохватываюсь. — Как вы меня назвали?

— Иоанна, — он закатывает глаза, — вы забываете, кто я. Мне открываются имена всех, за кого я молюсь, чтобы молитва к Господу шла конкретно за каждого. Адресно. А называть вас вашим… псевдонимом, простите, не могу: он чересчур походит на языческое имя. Считайте это моей причудой.

А когда это он за меня молился?

А это когда тебе твой хозяин шею свернул, ехидно подсказывает внутренний голос. Или ты думаешь, он тебе на латыни стихи читал? Горация, блин?

И, между прочим, он опять ловко увернулся от вопроса о моей… как её… специализации.

Нет, но каков психолог? Самооценку мою повышает, даже ценой утечки информации. А ведь тут, на самом деле, есть над чем подумать. Получается, базовые параметры у меня с этой парочкой были одинаковые, нулевые. А сейчас вдруг что-то уже нарисовалось… Может, им просто нужно время? Необученный маг в состоянии катарсиса может снести полквартала, так, кажется, сказала ведунья. Но это — если пресловутые способности в экстремальных условиях проснулись — и взорвались. А если им иногда просто нужно время, чтобы подрасти? Как ростку в зерне: набухнуть, проклюнуться, пробиться сквозь землю…

— Так что же вы решили? — голос паладина выводит меня из транса. Оказывается, мы уже в квартале русичей. — Напоминаю, что вы получили сегодня два достаточно серьёзных предложения. Как незнакомой с местным деловым этикетом, позволю себе перевести: вам предлагают на выбор место в гильдии Амазонок либо в гильдии Друидов. По-видимому, задатки своих навыков они в вас обнаружили, поскольку просто из вежливости подобных предложений не делают.

— А как же полное отсутствие способностей? — я решаю проверить свои догадки. — Ведь Гала однозначно высказалась…

— На тот момент, возможно, так и было. Однако успешное прохождение первого Квеста достаточно часто стимулирует рост новых возможностей. Мне кажется, что из навыков Воина вам, женщине, подойдут далеко не все, поэтому советую вам подумать над будущим уже сейчас. Костюм амазонки был бы вам к лицу.

Представляю себя туго затянутой в чёрный декольтированный комбинезон, не оставляющий практически ни одного шанса для воображения, и невольно краснею.

— Откровенно говоря, тот, что от вас, мне больше нравится, — произношу вслух. И по реакции сэра Майкла вдруг вижу, что он-то расценил мои слова совершенно по-своему. Что-то он слишком серьёзен. И вроде бы безо всякого повода торжественно подносит мою руку к губам.

— Я благодарен вам, леди, за ваш выбор.

Кажется, я сейчас на что-то подписалась.

…Предлагаете его разубедить? Да у меня язык не повернётся — огорчить прекрасного сэра хоть чем-то.

Мы подъезжаем к Васютиному трактиру в сумерках. Сэр Майкл медлит с отъездом. Он уже и с Яном попрощался, и Василька подозвал, но на честном и открытом его лице — печать каких-то сомнений, будто он никак не решится о чём-то спросить.

— Леди Иоанна, — говорит он наконец. — Прошу извинить, что затрагиваю столь деликатную для вас тему… Что вы думаете о дальнейших взаимоотношениях с сэром Васютой после сегодняшнего происшествия? Я всё же надеюсь, вы сможете если не простить, то хотя бы придерживаться нейтралитета…

Ещё один заступничек, думаю с невольной усмешкой. Сдаётся мне, ребята… мужики… сэры… в общем, видите вы меня как-то иначе, чем я себя. И почему-то вам кажется, что теперь от вашего Муромца мокрого места не останется: на одну ладонь положу, другой прихлопну. Может, по их меркам, я и в своём праве, но только не люблю обиды в себе копить.

— Да не такая уж я кровожадная, — объясняю снисходительно. И для вящего эффекта стараюсь подладиться под обычно благожелательный тон собеседника. — Сэр Майкл, мне всё-таки не пятнадцать, чтобы дуться всю оставшуюся жизнь. Нам с Васютой ещё вместе работать, общаться, жить под одной крышей, в конце концов. Может, он и переборщил во гневе, но в какой-то мере я сама его спровоцировала. Да и вы тоже хороши, — не удерживаюсь от укола. — Надо было вам хватать меня за коленки…

Ох, вот это я, наверное, зря сказала. Вот у него сразу какие глаза стали… обиженные.

— Я просто не давал вам упасть, — кротко отвечает он. И я готова провалиться сквозь землю.

— Простите, сэр Майкл.

— … Хотя, возможно, вы и правы, — заключает он. — Я не учёл некоторых обстоятельств. Но всё же я могу надеяться?..

— Надеяться можете. Другое дело, как он сам себя поведёт. Подозреваю, что совесть у вашего друга больше, чем он сам.

Сэр мрачнеет, и я понимаю, что попала в точку.

Нора с облегчением проскальзывает в знакомую дверь. Я даже отсюда слышу, как тяжело она рушится у порога и часто дышит, и кое-что начинаю подозревать.

— Сэр Майкл, а почему я не вижу этой вашей синей ауры? Между прочим, мы довольно долго бродили, мне полагается уже согнуться крючком. Признавайтесь, что вы сделали?

Он улыбается. На щеке снова обозначается трогательная ямочка.

— Попробуйте разобраться сами, Иоанна. Считайте это домашним заданием.

Вот чёрт! Или я вправду на что-то подписалась?

…Переодеваясь, я отслеживаю голубые искорки на изнанках рубашки и куртки. Ничего себе, этот красавчик каким-то образом умудрился навесить ауру на одежду! Надо расспросить, как ему это удаётся.

И, честно сказать, от мысли о том, что он своими прекрасными паладинскими ладонями касался рубашки, что потом так плотно прилегала к моему телу, пробирает сладкая дрожь.

Ой, Ванька! К чему тебе эти страсти на склоне лет?

Васютины завсегдатаи наслышаны об отъезде хозяина, если не с ним же на сборах пребывают, и потому трактир пуст. Тем не менее, я прошу Яна поставить разогревать ужин, потому что наниматель мой приедет с учебных боёв голодный как пёс, верняк. Ежели поехали в поход одним днём — вряд ли мужики стали вожжаться с кашеваром, смысла нет, коли вечером по домам возвернутся. А так — мужчина поужинает как следует, подобреет, заодно в моих мирных намерениях убедится.

Угадываю, однако. Двадцати минут не проходит, как во двор заваливается кавалькада: Васюта плюс вчерашние гости. Или я становлюсь чересчур подозрительна, или он не хочет встречаться со мной наедине.

— Добрый вечер, мальчики — говорю с крылечка как можно дружелюбнее. — Не обедали, поди, так заходите поужинать. Найдём чем покормить.

И иду накрывать на стол.

Видели бы вы, как они на меня смотрели: Флор, Аким, Василий, Добрыня, Илья… Во главе с Васютой. А они думали — я его здесь со сковородкой поджидаю? Может, и думали. Потому что простреливали меня взглядами, как пулемётными очередями, я разве что не вздрагивала, пока их потчевала. И ничего, улыбалась всем мирно, а у самой в голове мысль: чего же он им такого наговорил? Потому что, вижу, смотрят на меня всё более сочувственно. Дожидаюсь, пока у них по кругу начинает разливаться бутылочка, и деликатно их покидаю. Болит голова. В самом деле, болит.

— Иди-ка ты отсюда, — выпроваживает меня Ян с кухни. — Без тебя управлюсь.

Здесь нет ни анальгина, ни но-шпы, а из того, что под рукой, разве что… Хм. Рубаха с навешенной лечебной аурой. А почему бы и нет? Она же настроена на меня в целом, и неважно, в каком месте кольнёт. Поколебавшись, ложусь в обнимку с одной из подаренных рубашек, и не проходит и минуты, как перед глазами пляшут знакомые синие всполохи, мало того — я даже чувствую, как тёплые руки осторожно массируют виски и затылок. Латыни только не хватает… Прижавшись щекой к тонкому полотну, засыпаю.

Сплю я сегодня вообще бессистемно, и неудивительно, что просыпаюсь среди ночи, в неурочный час. Нора храпит на коврике, у меня же — ни в одном глазу. С бессонницей я на «ты», знаю по опыту, что сразу её не прогнать, поэтому бреду на кухню: выпить чаю, отвлечься. И вздрагиваю, потому что у кухонного окна спиной ко мне стоит Васюта. Блин, хорошо что дверь не скрипит, я тут прусь себе в ночной рубашке, по привычке, как дома.

А что это он здесь делает? Тоже бессонницей мается? Или опять караулит, как в первую ночь?

А как он тогда здесь же чаем меня отпаивал, наставлял, подбадривал, лапки мои в своих ручищах держал… Я ведь всё, оказывается, помню, и до чего жаль его становится! Ну, не дурак ли он со своими переживаниями!

Тихо ретируюсь, прикрываю за собой дверь и рада без памяти, что петли смазаны и не выдают моего присутствия. Вздыхая, на цыпочках возвращаюсь к кровати и сижу какое-то время бездумно, потом разыскиваю джинсы.

Нарочно топая, не таясь, захожу в кухню. Стучу Муромцу в плечо, как в дверь.

— Васюта, так и будем дальше друг от друга прятаться? Давай хоть поговорим…

Он поворачивается ко мне, едва не сбив с ног, до того громадный, и даже в темноте я вижу, насколько он измучен. У него действительно слишком большая совесть.

— Ты думаешь — говорю, сдерживая дрожь в голосе, — я забыла, как ты со мной тут нянькался? И не только в ту ночь… Ты всё время обо мне заботишься. Просто силу свою иногда не рассчитываешь. Ты ж не привык с бабами возиться, они хрупчее…

А сама глажу его по бицепсу, то ли его, то ли себя успокаиваю. И думаю: откуда я знаю, к чему он привык? Я вообще про него ничего не знаю… Он шумно вздыхает, но молчит.

— Ты просто завёлся ни с того, ни с сего. Если тебе не нравится, что я на твоего сэра как-то по-особенному смотрю — не буду я с ним встречаться. И если так хочешь — сажай меня на своего Чёрта, как-нибудь удержусь, может, он не такой и страшный… Я ведь лош… коней за всю жизнь издалека только и видела, а уж таких, как твой, у нас и не водится.

Плету, что в голову придёт, лишь бы не молчать. Он осторожно снимает с плеча мою руку, целует ладонь. У меня перехватывает дыхание.

— Васюта-а, — шепчу жалобно, — прекрати, что ж ты делаешь… — А руку отнять — духу не хватает. — И потом, не хочу, чтобы ты с другом из-за меня ссорился. Мне уж уходить от вас скоро, а вы тут останетесь, из-за меня незамиренные…

Я почему-то оказываюсь притиснутой к его груди. И обмираю, и слышу, как гулко бухает его сердце. Руки его, могучие, жилистые, могут быть, оказывается, и мягкими, и бережными… Так ничего и не сказав, он отстраняется от меня и быстро уходит.

И что это было?

Чайник, бедный, успевает выкипеть, исходя паром, пока я сижу, тупо уставившись в тёмное окно. Пить совершенно не хочется.

Утро встречает меня знакомыми постуками во дворе и Нориной когтистой лапой. Припомнив, что с вечера ничего не заготовила на завтрак, поспешно вскакиваю. На миг замираю, вспомнив вчерашнее, но… есть дела, есть работа, подумаем о загадках позже. Сейчас заявятся два голодных мужика, а у меня на плите пусто.

К счастью, есть такой типовой и беспроигрышный вариант для холостяков, как яичница, а для разнообразия можно её немного облагородить. Режу кольцами лук, помидоры, отправляю на сковороду. Затем туда же — хорошие ломти ветчины и отварной курицы. В омлетную смесь добавляю соль, специи, горсть порезанного кубиками белого хлеба, заливаю всё на сковородку, и — в печь. Омлет получается, что надо, толстый, пышный, в пенках и под конец удачно перемещается на подогретое блюдо. Посыпаю сверху зеленью. Красиво, должны оценить! И встречаю «своих» мужиков:

— Доброе утро, мальчики!

— Доброе, — улыбается Ян. Он-то мне искренне рад, а Васюта лишь стеснённо кивает. Подсаживаюсь к ним, но толку чуть, в мою сторону он даже не смотрит. Янек украдкой кидает на меня вопросительный взгляд; я украдкой развожу руками: ума не приложу, как дальше быть. Так и секретничаем за Васютиной спиной.

После завтрака он, опять-таки молча, уходит. Переглянувшись в очередной раз, мы с Яном убираем посуду.

Я не выдерживаю.

— Не знаю, что с твоим твердолобым родственничком делать! — В сердцах швыряю в мойку полотенце. — И как это получается: шею свернули мне, а я же ещё должна за ним бегать, чуть ли не прощения просить!

Раскипятившись, загружаю себя работой по полной программе. Шпарю с Янкиной помощью поросёнка и ставлю запекать с гречневой кашей, творю тесто для долгожданных пирогов, делаю начинку из яблок, из капусты. С остервенением снова рублю капусту, на этот раз для борща. Ян косит с опаской, держась на всякий случай подальше.

Приезд сэра Майкла не застаёт меня врасплох, но я и не думаю переодеваться в свой прекрасный костюмчик для верховой езды. Всего лишь споласкиваю руки, кое-как привожу себя в порядок и… всё. Выхожу на крыльцо в чём есть, демонстративно прислоняюсь спиной к столбику, подпирающему крышу. На душе — кошки скребут.

Глаза сэра заметно суровеют.

— Васюта запретил вам выезжать? — отрывисто спрашивает он.

— Нет! — огрызаюсь. — Это я себе запретила. Я и так между вами, как чёрная кошка, и чувствую, что с каждым днём будет всё хуже. И почему, скажите, я должна за ним бегать по пятам и уговаривать помириться? Между прочим, это я — пострадавшая сторона!

И вдруг чувствую, что вот-вот разревусь. Лютик, не понимая причин задержки, тянется ко мне мордой, вытягивает губы — и я с облегчением лезу в карман за припасённой горбушкой. Можно отвлечься на коняшку и скрыть, что совершенно раскисла.

— Это бунт? — поражённо спрашивает сэр Майкл.

— Можете считать, что так. — Перевожу дыхание, чтобы выровнять голос. — И что вы со мной будете делать? Накажете?

— Даже не знаю, — сэр задумывается, одновременно к чему-то прислушиваясь. — Право, дорогая леди, мне кажется, тому, что сейчас произойдёт, вы бы предпочли наказание.

Не успеваю понять, а что, собственно, он имеет в виду, как во двор влетает взмыленный Чёрт. С, естественно, хозяином на спине.

— Нет, — говорю в панике. — Нет, только не это!

Кто меня вчера за язык дёргал!

И непроизвольно отступаю к паладину. Видимо, на лице моём написан неподдельный ужас, потому что сэр, выкинув из головы мысли о наказании, загораживает меня собой. Попросту говоря, загоняет себе за спину. И каменеет.

Я робко выглядываю. Чёрт надвигается этакой грозовой тучей.

— Сэр Васюта! — предупреждающе говорит мой защитник, и в голосе его лязгает металл. Лишь бы не подрались, в страхе думаю я.

— Сэр Майкл, — учтиво отзывается Муромец и разворачивает Чёрта к крыльцу боком. — Извольте передать той непутёвой, что у вас за спиной хоронится, что она может безбоязненно выйти. Я не кусаюсь. Он, — кивок в сторону коня, — тоже. Но терпение моё небезгранично.

Надо же! Он умеет так красиво изъясняться!

И тут этот… чёрт кудлатый… как-то по-особому перехватывает поводья, прищёлкивает языком, и его звероподобный першерон опускается на колени. Как в цирке. И ждёт.

— Иоанна, — сэр Майкл поворачивает ко мне голову. Ему не слишком удобно подавать реплики за собственную спину, но даже так он умудряется выглядеть изящно и безупречно. — Вам придётся выйти. Похоже, у него честные намерения.

— Сговорились? — спрашиваю горько. — Конечно, куда мне против вас, троих… Не пойду.

Он деликатно подхватывает меня за локоток, но не особо сильно, оставляя возможность вырваться, и не дождавшись моих попыток к освобождению, неназойливо подталкивает вперёд. Заговор. Сбегу я от них, прямо сейчас сбегу, и не достанусь никому…

— Ваничка, лапушка, — говорит Васюта проникновенно. И я застываю на месте, поскольку ждала чего угодно, но только не этих слов. — Ну, прости. Сплоховал.

Он вздёргивает меня к себе, словно репку с грядки, и вот уже я намертво прижата к его груди, как к скале. Свободной рукой Муромец трогает поводья, и конь-огонь, не торопясь, поднимается, сперва на передние ноги (у меня ёкает сердце), затем на задние.

Васюта трогает его с места. Оба одинаково фыркают. Вижу, как сэр Майкл скептически поднимает брови. «Позёр», — написано на его лице.

Оказывается не так уж и страшно. То ли я уже приноровилась быть в седле, да ещё и боком, на прогулках с Лютиком, то ли конь сдерживает свой коварный нрав — но идёт он плавно, ровно, словно пароход. А спина у него широкая, как стол. Чёрт не торопясь нарезает круги по двору, я же говорю сердито:

— А с самого начала нельзя было так сделать? Без выкрутасов?

Васюта крепче меня обнимает, наклоняется к уху, щекочет бородой.

— Похвастать хотел. Как мальчишка. Не серчай, лапушка.

— А-а, — говорю. — Теперь, конечно, лапушка… — И таю.

— Васюта, у вас полчаса, — слышу я знакомый голос. — И не увлекайтесь! — кричит паладин нам вслед, потому что всадник мой, услыхав, что ограничен по времени, собирается, по всей вероятности, припустить вскачь. Я шлёпаю его по мощной руке. Не увлекайся! У меня тесто поставлено, между прочим; пироги вместо меня вы лепить будете?

Скоро я забываю о тесте. Потому что реально осознаю: вот везёт меня, можно сказать, принц, на, можно сказать, коне… Чего ещё надо? Хоть полчаса, да мои.

— … Да что ты, с Майклом этого всего не видала? — досадливо спрашивает Васюта. — Не вертись, а то упущу. — И обжимает сильнее. Какое-то время я сижу тихо, как мышка. Потом осторожно пробую погладить Чёрта. Кожа у него атласная, а грива жёсткая, у Васюты борода мягче. Конь трясёт головой, Васюта говорит строго: — Не балуй! — не пойму, кому из нас… Прохожие оглядываются и почтительно расступаются: он горделиво расправляет плечи, хотя куда уж больше, вот, мол, я каков: и сам хорош, и конь у меня лучший, и баба всем на загляденье. И ещё Хорс, боевой пёс, вышагивает сбоку важно… Чем не молодец!

Я снова шлёпаю его по руке. Не хвастай. Он снисходительно хмыкает и быстро целует меня в висок. Вот тут ему действительно приходится меня придержать, потому что я едва не сваливаюсь. Мне хочется шипеть и кусаться. Так всё испортить!

Ладно, Вася, я потерплю. Главное, что стены между нами больше нет. Но привязка такая не нужна ни мне, ни тебе. Мне уезжать, тебе оставаться.

И ставлю на сердце своём… даже не замок, — броню. На веки вечные.


Глава 6

— Друг мой, это лишнее. — Сэр Майкл останавливает Васюту, который собирается вновь опустить Чёрта на колени. — Вы и без того достаточно долго сдерживали своего красавца. Мы с Иоанной справимся.

«Мы…» Настаёт мой черёд гордо расправить плечи. При Васюте я почему-то чувствовала себя чем-то вроде трофея, хоть и долгожданного, а вот голубоглазый паладин, одним словом зачисливший меня в команду, сразу дал мне ощутить свою значимость. Почему?

Муромец и бровью не ведёт, однако подъезжает со мной, драгоценной, ближе к сэру. Паладин ловко прихватывает меня за талию, как будто ежедневно только тем и занимается, что ссаживает с сёдел прелестных дам. Впрочем, может, так оно и есть, я ведь, в сущности, ничего о нём не знаю. Может, у него куча сестёр, знакомых и обожательниц…

— Иоанна, руки мне на плечи, смелее, и спрыгивайте, я поддержу.

Оказывается, таким образом слезать с лошадиной спины вовсе не страшно, хоть и высоко. Нужно всего лишь соизволить сползти вниз, а там тебе и прыгнуть-то не дадут, а заботливо перехватят, снимут, слегка прижав к надёжной груди, и бережно опустят на землю. Мне вдруг страстно хочется очутиться в веке девятнадцатом, каждый день разъезжать на лихом жеребце, в дамском седле, и не в теперешней джинсе, а в настоящей амазонке, в развевающихся юбках, в шляпке с длинной дымчатой вуалью, и чтобы меня и подсаживали, и выгуливали, и снимали, сдували бы пылинки… Красивое время. Изящные хрупкие дамы. Рыцарственные мужчины.

Впрочем, не об эпохе я тоскую — гнетёт меня недополученное когда-то…

Кажется, я замечталась. Чёрт шумно пыхает мне в ухо, Васюта вздыхает откуда-то с высоты.

— Всё в порядке? — тихо спрашивает сэр Майкл. Опять он считывает с моего лица куда больше, чем я думаю. — Может, вы всё-таки переоденетесь для дальнейшей прогулки? Сегодня мы увеличиваем дистанцию, поэтому должен предупредить: без поддерживающей ауры вам придётся трудно. Ну, хорошо. Кстати, Васюта, с каких это пор у вас новый пёс?

Новый пёс? Прослеживаю за направлением его взгляда — и не верю своим глазам. Откуда здесь, в этом мире, ещё один лабрадор? Да ещё такой красавец, тёмно-палевый, в рыжину, шерсть почти как у золотистого ретривера — настолько густая, что крупными волнами идёт. Добродушный, как все представители его породы, улыбается, вывалив язык, глаза лукаво закашиваются. А хвост молотит, не переставая, не ровён час, кто сзади пройдёт — вот получит по коленкам!

Моя скромница, поколебавшись, направляется встречать гостя. Она, хоть и робка с чужими, но по натуре своей общительна, и потому встреча с себе подобными для неё настоящий праздник, а уж если ей выпадает случай порезвиться и побегать в компании — это апофеоз собачьего счастья. К тому же, новый друг, возникший на горизонте — не какой-то мелкий фоксик или мопс, йорк или ши-тцу, а свой, братец-лабр, такого не помнёшь случайно и не затопчешь!

Но тут Хорс, как хозяин двора, решает вставить веское слово. Грозно рявкнув, топорщит шерсть дыбом и сразу кажется вдвое толще. Глаза его наливаются кровью. Я хватаюсь за сердце и не знаю, к кому бежать: своего ли пса сдерживать, шугать пришлого, чтобы удирал, порвут же! Однако сэр Майкл удерживает меня на месте.

— Подождите-ка, — говорит с неподдельным интересом, — это любопытно… Давайте посмотрим, что будет дальше.

Странно: паладин, оплот справедливости и порядка, спокоен и выдержан, Васюта не шелохнётся там, у себя, на верхотуре, даже Чёрт равнодушен; одна я дёргаюсь. Тем временем чужак целеустремлённо, как таран двигается к боевому псу, а тот уже напружинился для перехвата. Я закрываю глаза, чтобы не видеть предстоящей расправы, но сэр Майкл ободряюще похлопывает меня по плечу.

— Смотрите смело, Иоанна. Крови не будет.

Да?

Хорс замирает этакой лохматой глыбой, и я даже слышу скрежет, с которым убираются назад в подушечки лап железные когти; пёс делает несколько резких вдохов и… почтительно отступает. Новенький хладнокровно его минует, направляясь прямо к Норе. И та, наконец, срывается с места.

В полном обалдении я смотрю на пляску лабрадоров: они сшибаются грудь в грудь, словно кони, скачут, описывая круги, размахивают на бегу ушами и едва ли не взрывают лапами землю. Они, шутя, покусывают друг друга, отскакивают, притворно рычат и снова улыбаются. Бедлам, да и только. Терпение моё лопается.

— А ну-ка тихо! Нора, фу! Ты-то хоть прекрати!

Бесполезно. Если лабруха распоясалась, унять её — всё равно, что попытаться остановить поезд.

Не сразу, но парочка угомоняется, причём пример подаёт чужак, усевшись сам. Весело зыркает синим глазом и протягивает мне лапу для приветствия. После представления, устроенного недавно Чёртом, меня не удивило бы, заговори пёс человеческим голосом, тем более что эти очи, пронзительно синие, я видела не далее как вчера, при знакомстве с молчаливым спутником Амазонки.

— Э-э… Доброе утро, Аркадий, — я почтительно пожимаю лапу. Он уморительно заламывает брови: мол, как вы догадались? — Между прочим, голубые глаза бывают только у чёрных лабрадоров, а у вас они вообще синие, не в масть. Нарочно не меняете?

— Это влияет на зрение, — поясняет сэр Майкл. — Иначе окружающий мир виден в чёрно-белой гамме, в то время как желательно сохранять полноту человеческого восприятия. Здравствуйте, сэр Аркад. Не желаете составить нам компанию?

Пёс — даже не знаю, можно ли так его теперь называть — желает, и, по-видимому, не один. Выразительно поглядывает на мою подопечную, на меня.

— Да без проблем, — отвечаю на немой вопрос. — Что же ей дома сидеть в четырёх стенах, пусть идёт с нами!

Спохватившись, оглядываюсь на Васюту: а моя прогулка с сэром вписывается в его планы? У меня из головы вон, что я собиралась вовсе не общаться с паладином, дабы лишний раз не раздражать нанимателя. Но Муромец, похоже, задет не этим, а потерей всеобщего внимания. Свистом он подзывает Хорса, раздражёно хлопает рукавицей по Чёртову боку — рядом мол! Нахмурен… Господи, ну как дитя малое. Сейчас уедет разобиженный и снова нырнёт в депрессию, а мне — за ним по пятам бегать, мириться!

— Минутку, — торопливо бросаю честной компании и спешу к Чёрту, уже его не опасаясь. Маню Васюту пальцем: нагнись, мол. Он неохотно наклоняется ко мне; встав на цыпочки, я обхватываю его за шею и быстро целую в щёку.

— И не вздумай больше прятаться, — говорю строго. — Из-под земли достану. Будешь тогда вообще на порожке ночевать.

У него в глазах пляшут прежние бесенята. Губы чуть дрогнули, будто сказать что намеревался, но вместо этого он лишь треплет меня по голове… как щеночка, честное слово… и улыбается. Хорошая у него улыбка, открытая, и, мне кажется, этот дружеский поцелуй в щёчку он воспринимает правильно — как знак окончательного примирения. Нет, прощения. Причём, объявленного всему миру.

Он отбывает, умиротворённый.

— Так-то лучше, — говорю я вслед.

Сэр Майкл подводит ко мне Лютика. А я… В отличие от паладина, должно быть, совершенно не умею читать на лицах, потому что теперешний его взгляд расшифровке не поддаётся.

— Что не так? — спрашиваю жалобно. — Вы же сами хотели, чтобы мы с Васютой помирились?

Сэр только вздыхает.

— Поговорим в дороге, Иоанна… Аркадий, присоединяйтесь!

Мы успеваем миновать оба Кольца, а он всё молчит, время от времени прожигая меня взглядом. Становится всё неуютнее.

— Сэр Майкл? — робко окликаю. Он, наконец, отзывается.

— Да, Иоанна, простите. Безусловно, я рад воцарившемуся миру, к тому же, вы так недвусмысленно подтвердили ваше прощение… Иоанна, вы меня беспокоите. Я ведь не только накладываю ауры, я вижу чужие. У вас без того было достаточно рукотворных блоков на сердечной чакре, и буквально с четверть часа назад вы поставили ещё один. Зачем? Это опасно: мешает току энергетики и приводит ко многим заболеваниям, достаточно тяжёлым, поверьте.

Я в недоумении. Чего-чего, но такой постановки вопроса я не ожидала. Ладно, обвинил бы меня в легкомысленности, во флирте, но — какие-то блоки? Не мои ли воображаемые замочки на сердце он видит, часом? Вздор какой. Я их ставлю для самоуспокоения — и тут же забываю.

— Это не более чем психологическая заморочка, — оправдываюсь, впрочем, не так уж уверенно. Кто знает, может, в этом мире привычные действа проявляются по-другому? — Помогает… отвлечься и перевести мысли в другое русло. Причём здесь какие-то блоки?

Он вопросительно поднимает бровь.

— В таком случае, Иоанна, соблаговолите объяснить, из какого русла вы переводили свои мысли совсем недавно? Между вами и моим другом нет даже намёка на флирт, не говоря уже о большем, так чего же вы испугались? Вы словно заранее дистанцируетесь, замыкая сердце от малейшего проявления чувств, а ведь ему больно.

От участия в его голосе мне немедленно хочется разреветься. Я отворачиваюсь.

— Я жду, — говорит он суше. — Это не праздное любопытство, леди.

Выискался психотерапевт на мою голову!

— Я не хочу дальнейшего развития наших с Васютой отношений, — чётко отбарабаниваю. Как на школьном уроке, полным ответом. — Мне это не нужно. Через несколько дней меня здесь не будет, я не вернусь… — Судорожно сглатываю и нахожу в себе силы завершить: — …при любом исходе Финала. Расставание — это больно, вы, должно быть, сами знаете. И если я позволю себе увлечься, то слишком много боли причиню и себе, и Васюте. Я же вижу, какой он: если прикипит, то намертво.

— Вы не хотите делать больно ему? — уточняет сэр Майкл.

— Ну конечно, — я закипаю.

— А себе?

— Причём здесь я? Я — сильная. Справлюсь.

— Не сомневаюсь. А предыдущие блокировки — тоже оборванные отношения? Связаны с мужчинами, которых вы пожалели?

— Сдались вам эти мужчины! — возмущаюсь шёпотом. Повышать голос не хочется, улица довольно людная. — Не нужны они мне! — И, чтобы избежать дальнейших вопросов, признаюсь, скрепя сердце: — Ну да. Я же не обсевок какой-нибудь в поле, были у меня… увлечения. Вот только пустые все. Отчима дочкам приводить не хотелось, иной раз лучше без отца, чем с чужим человеком, а такого, чтобы нам всем ко двору пришёлся, не встретила. Вот не встретила и всё тут.

— Допустим. Хотя при безболезненном расставании блоков, подобных вашим, не ставят. А отца ваших детей вы тоже жалели? За что, хотел бы я знать?

— Нет. — У меня вдруг пересыхает горло. И отвечать не хочется, но почему-то не могу я увиливать. — Не жалела. Просто забыла. Я была слишком зла на него. Я сказала себе, что ни он, никто другой больше не заставят меня плакать. Это был даже не блок, это… Я просто отсекла ту часть жизни.

Я вижу в глазах паладина не праздное любопытство, а искреннее сострадание. И только потому до сих пор не свернула разговор на болезненную тему. А может, мне просто нужно выговориться, потому что слишком уж долго сдерживала я в себе эту боль, под семью навешанными на сердечную мышцу замками.

Рыжий лабрадор хмуро притормаживает. Демонстративно обойдя Василька, переходит на мою сторону, тем самым показывая неодобрение.

— Простите, Аркадий. Иоанна, прошу извинить, что бережу ваши раны, но это необходимо. Считайте это профессиональным долгом. Я пытаюсь донести до вас мысль, что ваш многократно усиленный энергетический блок опасен. Да, поначалу он себя оправдывает, заглушает горечь от потерь, но надолго ли? Вынужден задать ещё один вопрос: если прямо сейчас я попрошу вспомнить человека, заставившего вас впервые применить этот ваш так называемый психологический трюк, сможете ли вы сделать это без обиды и сожаления?

Я упрямо сжимаю губы. Сэр Майкл качает головой.

— Не лгите хотя бы себе, Иоанна. Вам по-прежнему больно.

Если бы он знал, как! И охота ему меня так растравливать?..

— Больно, — печально повторяет он. — Не смотря ни на что. Может статься, что в ближайшем будущем вам понадобятся все внутренние резервы, но они, увы, пока что блокированы. Вы будете развиваться, это неизбежно в нашем мире, расти, как маг или воин определённой специализации, но в вашем развитии пойдёт перекос — опять-таки, из-за сбитого энергопотока. Последствия могут быть фатальными. Иоанна, дорогая, снимите блоки, найдите в себе силы простить и своих обидчиков, и, главное, себя, и вам самой станет легче.

Мне нечего ему ответить. Я упорно рассматриваю стелящуюся под копыта Лютика мостовую с редкими травинками меж булыжников. Нора, притихнув, трусит рядом и исподлобья на меня поглядывает: ничего не случилось? Чует, что у хозяйки кошки на душе скребут.

А та самая сердечная мышца, предмет обсуждения, вдруг начинает активно ныть и взывать к состраданию. Потому что очень уж ей хочется, чтобы, наконец, посочувствовали, пожалели… Обеспокоенно глянув на меня, сэр Майкл наклоняется с высоты Василька и кладёт руку мне под левую лопатку. От его ладони исходит успокаивающий жар.

— Простите, дорогая. Не нужно было затевать этот разговор. Простите.

Может, вы и правы, дорогой сэр, и надо бы последовать вашему совету, но… Сказали бы вы ещё заодно, как их снимать, эти блоки? К тому же, дело сделано, замки заперты, ключи выброшены, и возвращаться к ним — опять себя мучить.

Помолчав немного, мой спутник продолжает:

— Знаете, Иоанна, мне ведь по долгу службы приходилось бывать и на полях сражений, и в госпиталях, и я повидал немало страданий, несравнимых с сердечной болью. Душевную муку можно облегчить молитвой или работой, но от собственного тела не убежишь. Мы, паладины, хорошие целители, но далеко не всесильны; горше всего чувствовать собственное бессилие, когда на твоих глазах навсегда уходит близкий человек, уходит тяжело, в муках. По сравнению с этим…

Вы правы, дорогой сэр.

Мой отец уходил таким образом бесконечных четыре месяца. Тяжело и в муках.

Трижды в день я ставила ему уколы, между ними он кое-как перебивался таблетками. Ему приходилось ежедневно, еженощно терпеть боли в спине, лишь иногда проваливаясь в кратковременный сон: это когда я уже стала смешивать промедол с димедролом в куда больших дозах, чем советовал врач, лишь бы папа хоть немного поспал. Словно лежишь на раскалённой жаровне и — самое страшное — отползти не можешь, тебя всё жжёт и жжёт, сказал он однажды. Это был единственный раз, когда он пожаловался.

Боль, которая всегда в тебе. И ни просвета, ни надежды, только приближающийся провал могилы. Мои замочки-заморочки по сравнению с этим — ничто.

— Я… подумаю над тем, что вы сказали, — отзываюсь, наконец. — Обещаю.

Мой дорогой сэр кивает. Понял ли он, что меня проняло всерьёз, или просто решил, что хватит на сегодня поучений — останется для меня загадкой.

Случайно или нет, но мы шествуем знакомым мне маршрутом и сейчас проезжаем как раз мимо Галиного дома. Нора суётся было на знакомую дорожку, вымощенную жёлтым кирпичом, но рыжий покровитель строгим рыком её одёргивает. Смущённый мой собакин возвращается в строй, а я с невольным уважением кошусь на друида. Вот чего мне не хватает в воспитании — так это дисциплины, все из меня верёвки вьют, даже Нора. Хорошо, что профессиональные собачники не видят, сколько шалостей попускается этой прохиндейке, а не то всыпали бы по первое число нам обеим. Наконец-то нашёлся для лабрушки авторитет!

Паладин отвлекает моё внимание.

— Вы давно виделись с Галой? Помнится, на днях вы собирались её навестить.

Морщу лоб. Ах, да, он же присутствовал на маленьком концерте, когда я во всеуслышание заявила: хватит, братцы, мне давно пора к подруге заглянуть, а я тут с вами распеваю. Запомнил, значит. Минуточку. Он уже второй раз упоминает о знакомстве с ведуньей. Повязаны они тут все, что ли?

— Позавчера, — отвечаю на его вопросительный взгляд. — И больше не пришлось. Она просила её не беспокоить в ближайшие дни.

— Так и сказала? — Сэр Майкл задумывается. — Тем не менее, надо бы навестить её на обратном пути. Я слышал, у неё появилась пациентка?

Да это же о нём говорила ведунья, намекнув, что для моей «крестницы» нужен специалист более высокого уровня! Шею-то он мне… не могу сказать, что в считанные минуты поправил, у меня тогда ощущение времени пропало напрочь, но всё равно, это ж маленькое чудо, а паладины, надеюсь, способны и на гораздо большее. И если поначалу я из чувства женской солидарности собиралась упросить сэра повременить с визитом, то сейчас энергично киваю. Конечно дорогой сэр. Депрессия депрессией, но и сама Гала будет рада вас видеть. Да кто может быть вам не рад, покажите мне этого человека?

Вдруг начинает ощутимо ныть поясница: как-никак, я в седле уже достаточно долго. Пожалуй, погорячилась я, отказавшись от костюма с лечебным эффектом… Терпеливо вздохнув, паладин касается моего плеча, и сразу же меня плотно обнимает голубоватая дымка. Похоже, в этот раз я вижу не отдельные всполохи, а целиком ауру; означает ли это, что, как обещал сэр, мои способности уже потихоньку растут?

— Как вы догадались? — спрашиваю растерянно. Он лишь улыбается.

— Я оставлю её до вечера. У вас впереди занятия с Васютой, а он, скорее всего, начнёт увеличивать нагрузку, так что поддержка вам пригодится.

Благодарно дотрагиваюсь до его ладони, затянутой в перчатку, в ответ он бережно пожимает мои пальчики.

Позволив собакам вдосталь нагоняться на лугу, мы заворачиваем обратно. Возле дорожки, вымощенной жёлтым кирпичом, сэр Майкл вновь останавливает Василька.

— Дорогая леди, прошу меня извинить, но по некоторым причинам я бы хотел встретиться с нашей общей знакомой один на один. К тому же, может возникнуть необходимость задержаться, а я не хотел бы сбивать вас с вашего распорядка. Вы не будете в претензии, если на обратном пути в качестве сопровождающего выступит Аркадий? Будьте уверены, он сможет вас защитить и в нынешнем своём обличье, и в традиционном.

Ох, дорогой сэр… Не так давно, пытаясь подстроиться под велеречивого дядю Жору, я чуть язык не сломала. Придётся привыкать изъясняться столь же изысканно и куртуазно, дабы не позориться перед вами. Только не очень-то у меня пока получается.

— Сэр Майкл, с такими провожатыми я доберусь до дома без происшествий, будьте уверены. Да что со мной случится белым днём? Не беспокойтесь.

Лабрадоры чинно занимают места по бокам Лютика: принимают пост. У моей изнеженной и разбалованной красотки верхняя губа время от времени приподнимается, демонстрируя великолепный прикус, стойка не хуже, чем у боевого пса, глаза умнющие, без малейших признаков лукавства — одним словом, достаточно внушительный вид. Аркадию за неполный час удалось достичь эффекта, над которым я безрезультатно билась два года.

Наш дорогой сэр откланивается, унося в глазах некую долю вины, но я не в претензии за то, что «меня не взяли». У местных взрослых дядей и тётей могут быть разговоры, не предназначенные для ушей новичков, а мне и своих забот хватает. В сопровождении почётного эскорта благополучно достигаю Васютиного дома.

Муромец, покусывая травинку, сидит на крылечке, и у меня отчего-то ёкает в груди: неужто поджидал всё это время? Он ссаживает меня с седла и подозрительно долго не отпускает. С замиранием сердца жду, что будет дальше, но тут раздаётся собачий визг.

Сэр Аркад всё ещё в облике лабрадора зализывает Норе бёдрышко. Дама обиженно поскуливает, но не сбегает.

— Ничего себе, — только и могу вымолвить. — Э-э… Аркадий, это как понимать? Ах, вы же сейчас не можете ответить? Уж будьте добры, когда заговорите, — объяснитесь, с чего это вы так разыгрались?

Васюта поглаживает меня по плечу, словно собираясь о чём-то напомнить.

— Ой, — спохватываюсь, — у меня же тесто, между прочим, на подходе! Сбежит ведь!

И сама поспешно сбегаю на кухню: в мою тихую заводь, маленькое царство, где никто не посмеет лишний раз потревожить, где можно укрыться и подумать. Хорошенько подумать над всем происходящим. Вымешиваю как следует тесто, не торопясь, вдумчиво, сил не жалеючи, в общем, тяну время, чтобы подольше во двор не выглядывать. Но не вечно же его месить! Присыпаю мукой, накрываю бадью чистым полотенцем и оставляю выхаживаться во второй раз.

— Ну? — заглядывает в окно Васюта. В голосе явная досада. — Управилась? Пошли на стрельбище.

Н-да. Лирически-романтическая часть закончена. Началась работа.

Лук сегодня кажется мне легче. Без напряга я всаживаю первую же стрелу в центр мишени — должно быть, случайно, и уже не Ян подаёт мне стрелы, а я сама на ощупь вытаскиваю из колчана очередную. Накладываю на тетиву, прицеливаюсь…

И в замешательстве опускаю оружие.

— Что не так? — зависает надо мной Васюта. А я растеряно промаргиваюсь и на всякий случай тру глаза. Смотрю опять. Почему-то при моих-то минус трёх диоптриях я замечательно вижу вдаль, вплоть до того, что различаю пятнышки на оперении стрелы. Васюте хватает нескольких секунд, чтобы понять, в чём дело.

— А как ты думала — с паладином вожжаться? — ворчит он, и я опасливо поглядываю: не камушек ли это в огород сэра Майкла? Но нет, вроде бы мой учитель настроен добродушно. — Что ж ты думала, он тебе зрение не подправит просто так, по доброте душевной? Это у него запросто… Присмотрелась? Продолжай. Не выцеливай, легче.

Не выцеливать — значит, не смотреть на цель слишком долго и пристально: руки устают, взор туманится. Удерживая первую стрелу взглядом, вновь накладываю следующую на тетиву и аккуратно вклиниваю одна в одну.

— Ещё, — говорит Васюта. — Стойку не забывай.

Стойка мне сегодня даётся сама собой. Третья стрела расщепляет предыдущую. Я снова опускаю лук, на этот раз — в недоумении. Да не может быть! Я ли это? Невозможно стать снайпером за каких-то два занятия!

Со стороны полуоткрытых ворот раздаются одобрительные возгласы и хлопки. Это Лора аплодирует. Она въезжает во двор на невысокой белой лошадке и смотрится весьма колоритно — в настоящем ковбойском костюмчике с бахромой, с лассо, притороченным к седлу… Между прочим, не боком ездит, но по мужски, а вот сэр отчего-то упорно сажает меня именно в дамское седло. Надо будет спросить, почему… Аркадий рядом с подругой, уже в родном обличье, когда-то успел перекинуться. Смущённо улыбается, но показывает мне в знак одобрения большой палец.

— Молодца, — говорит Лора, — на глазах растёшь. Не надумала ещё ко мне?

Васюта неодобрительно крякает.

— Ты нарукавник-то сними, Ваня, — размеренно говорит мне, а сам в упор смотрит на амазонку. Странная просьба во время занятий, однако, он здесь старший, ему видней. Не успеваю стащить кожаный нарукавник, как Васюта защелкивает вместо него широкий бронзовый браслет. Тот смыкается удобно, как специально подогнан, и что самое странное, хоть и скользит по руке свободно, когда Муромец двигает его для пробы вверх-вниз, но словно прилипает к тому месту, где его зафиксируют.

— Вот так, — с удовлетворением говорит мой наниматель. Словно и для себя, и для кого-то ставит железную точку. — Носи и не сомневайся, всегда будет там, где нужно. Надо будет — и чужую стрелу сам отобьёт.

Лора с досадой пристукивает кулаком по столбице ворот.

— Опередил таки, медведь!

Васюта хмыкает.

— А то я не понял, зачем ты тут! Переманить хотела?

— И что это значит? — Это уже я грозно встреваю, пытаясь одновременно расцепить половинки браслета. Не поддаётся.

— Окольцевали тебя, голуба, — поясняет Лора с лёгким сожалением. — Ясно показали другим кланам, и мне заодно, чтоб на тебя не зарились. Вася, ты же зарекался учеников брать!

— Браслет — это знак от Наставника, — дополняет Аркадий. — У кого-то браслет, у кого-то — кольцо… Госпожа Ванесса, я хотел бы объяснить то небольшое недоразумение…

Я спохватываюсь.

— Вот-вот объясните! Я, понимаете ли, доверяю ему самое дорогое, что от прошлой жизни осталось, а он кусается!

Лора хватается за сердце.

— Он тебя укусил? — и недолго думая, замахивается отвесить друиду плюху. Тот привычно уворачивается.

— Ло, прекрати! Да не её, а Нору! Всего лишь прививка!

В который раз за этот день я теряюсь. Что за прививка?

— Мало ли, клещей нахватает, — поясняет Аркадий, — у них сейчас самый сезон. Не могу же я отпустить собаку в дорогу непривитой! У меня в крови иммунных тел — полно, они и со слюной хорошо передаются, вот мы лапу-то и зализали как следует. Иммунитет к местным кровососам ей теперь надолго обеспечен.

— Лапу они зализали, — повторяю в смятении. — А если меня саму клещ укусит? Или я просто заболею в дороге, что тогда?

— Так к тому времени Майкл с вами наверняка поделится. С его-то лечебной аурой бояться нечего.

— Поделится? — Я откровенно туплю.

— Васюта, пень, ты что, ничего не сказал? — Лора ловко соскальзывает на землю и, уперев руки в боки, окидывает Муромца негодующим взором. — Используешь её тут, как домработницу, и даже не удосужился просветить до конца! Ну, мужики, вечно они всё на самотёк пускают! Дорогуша, — Лора берёт меня за локоть, игнорируя насупленного хозяина. — С этими мужчинами каши не сваришь, дай-ка я тебе объясню сама. — Она отмахивается от оборотника, пытающегося вставить словечко. — Мы не просто от нечего делать с вами, с новичками возимся. Мы — Наставники, — строит нарочито надменную физиономию. — И не просто — мастера в своём деле, а можем и поделиться, с кем захотим. Если очень захотим, конечно. Не веришь? Ты вон за два-три занятия одолела столько, что другой и за месяц не сподобится. Обидно признать, но этот дурень постарался на славу. И не переживай, дорогуша, — Лора хлопает меня по плечу, — думаешь, ты теперь ему всем обязана? А вот и нет. На пустом месте Дар не приживётся, только если для него фундамент есть. Вот Вася его в тебе и разглядел, остальное уж при наших способностях дело нехитрое.

— И сколько же вас, Мастеров? — спрашиваю, набычившись. Не люблю, когда со мной играют в тёмную.

— В ближайшем окружении… — она хитро улыбается. Тычет пальцем в себя, Аркадия, Васюту. — Присчитай сюда и сэра тихушника, и Галу, и ещё одного типа, ты его пока не знаешь, но, может статься, он тебе и не понадобится. Наставников должно быть не больше двух, иначе навыки не приживутся, законфликтуют. А что Аркашка здесь крутится, не обращай внимания: это он не к тебе, а к собачке твоей сам набился.

— А что это Хорс от него так попятился? Пуганый, что ли?

— Так я ж и его и обучал, — скромно поясняет друид, — он не пуганый, просто старшим меня признал.

— А со мной, значит, решили поделиться, — задумчиво говорю. — А с чего…

— Наговорились? — внезапно вмешивается Васюта. Что-то он опять не в духе. Лора примирительно вскидывает ладони.

— Всё-всё! Уходим!

— К обеду пожалуйте, — бурчит он, уже мягче. — Ждём.

И снова лирическая часть заканчивается. Он гоняет меня безо всяких сантиментов, разбирает ошибки, иногда правит стойку, увеличивает дальность стрельбы, посылает вытаскивать стрелы — сам уже до этого не снисходит. На моём счету уже не мене полусотни выстрелов, и в который раз я поминаю добрым словом сэра Майкла. Не будь его целительной ауры — ох, меня бы сейчас ломало.

И ещё одну ауру замечаю внезапно. Такая же сияющая дымка, только не голубоватая, а огненного оттенка, обустроилась на Васютином подарке.

От тепла моего тела браслет нагрелся, я его практически не ощущаю. Интереса ради я иногда слегка его сдвигаю на руке, то к локтю, то к запястью, но при стрельбе он вновь оказывается именно там, куда бьёт тетива.

— Не балуй, — строго говорит Васюта при очередной моей попытке, и хозяйским жестом поправляет браслет. — Не для того он. — И не торопится снять свою лапищу. На миг зависаю в его тёмных глазах… и вдруг чувствую, что неудержимо краснею. Мы поспешно отстраняемся друг от друга, словно школьники, застуканные на горячем.

Он смущённо отводит взгляд.

— Ладно. Хватит на сегодня. Иди… хозяюшка.

* * *

Во время обеда Лора бесцеремонно втискивается между мной и Васютой: надо же девочкам посекретничать, а где ещё? И когда? Но между разговорами она умудряется лопать в три горла; ни за что не подумала бы, что у женщины может быть такой волчий аппетит, но, к стыду своему, и сама с трудом сдерживаюсь, чтобы не выскочить за рамки приличий. Жрать хочется — спасу нет, мне уже стыдно.

Лора вдруг отрывается от разговора с Муромцами о каких-то неизвестных мне мастерах по металлу, и ощутимо лягает меня под столом ногой.

— Ты вот что, мать, бросай все эти церемонии. Хватай, сколько влезет, лишнего не наешь, даже скинется. Мышцы у тебя нарастают, им белок нужен. Да что жмёшься-то, я же вижу… — И щедрой рукой наваливает мне на тарелку очередную горку каши с мясом. — По себе помню. Ты на мужиков посмотри, думаешь, они от пеших прогулок так оголодали, наворачивают? Со стрельбищ, поди, как и я, или с поля, сами рубились либо молодёжь натаскивали. Тут как полопаешь, так и потопаешь, лишних калорий не бывает, так что — ешь, кому говорят! Авось потом всё в норму войдёт. И к медведю-то своему присмотрись, грех упускать…

Переход на другую тему до того неожиданен, что я чуть не давлюсь.

— Что вы все меня сватаете? — откашлявшись, шепчу ей сердито. — Что ты, что Гала… Сговорились, что ли?

Лора делает большие глаза.

— Гала? С чего бы это? Ну, у неё свои заморочки, она из всей нашей команды к Васе-то больше всего неравнодушна, разве что ещё к Ма… Впрочем, тебе это не интересно. Я к чему речь веду: ты ведь женщина одинокая, изменять никому из того, кто дома остался, не изменишь, ежели что… Да брось ты, в самом деле, я же не сводня какая, просто коли наметится у вас — не теряй времени, мой тебе совет, такого случая-то может уже не представиться. — Взгляд её на миг затуманивается. — Знаешь, а я вот иногда думаю, что, ежели б я его в своё время захомутала? Да не смотри так, не слышат они ничего, когда дела свои обсуждают. Не бойсь, не сошлись бы мы с твоим, даже не встреть я Аркашку. Два медведя… — она неожиданно фыркает, — в одной берлоге не уживутся. Хотя, — она заговорщически подмигивает и наклоняется к моему уху, — до сих пор гадаю, что же я такого потеряла? Поделись, если что узнаешь этакого.

Уши мои загораются. Она дружески обнимает меня за плечи: да всё нормально, подруга, просто хочется посплетничать о своём, о женском… Не могу я на неё сердиться. В смущении отворачиваюсь, краем глаза отслеживаю Нору. Железной волей Аркадия прикорм со стола был жёстко пресечён в самом начале обеда, а нам с Васютой нашлёпано по рукам и сделано строгое предупреждение. Лабрушка ничуть не обиделась и до сих пор сидит смирнёхонька, не сводя влюблённых глаз с оборотника. По сравнению с прочими богатырями он, кстати, кажется худеньким подростком, но сила в нём таится недюжинная, я ж чувствую, и за столом он от прочих едоков не отстаёт. Видать, перекидывание в чужую личину энергии отнимает не меньше, чем учебный бой.

И он когда-то смог договориться с гарпиями? Ладно, Нору он за полдня приручил, но ведь это — лабрадор, у них агрессия отсутствует генетически. Но гарпии?

Аркадий перехватывает мой взгляд и застенчиво улыбается. Лора тычет меня локтем в бок.

— А здорово он для тебя Чёрта усмирил! И всего-то пару слов на ухо пошептал, а тот как шёлковый… Не заглядывайся на моего красавчика, честно предупреждаю.

— Ты с ума сошла! Я ж ему в мамки гожусь!

— У него я — вместо мамки! — гордо заявляет она. — Ты не смотри, что он такой дохлый, ему лет может поболе, чем нам с тобой, просто внешне в этом возрасте застрял. А в постели-то… о-го-го! Зверь! Представляешь, — она снова шепчет мне в ухо, — может даже перекинуться…

Моя очередь лягнуть её под столом. Ещё немного — и я провалюсь на месте от стыда. Мне так и кажется, что все, абсолютно все — и Васюта, и его гости, и Аркаша с Янеком, и даже Хорс во дворе — слышат нашу фривольную беседу. Амазонка смотрит насмешливо, треплет меня по руке.

— Шучу-шучу, подруга. И мыслей не было — тебя в краску вгонять. А насчёт нашего первого разговора — подумай, я тебе советую. По крайней мере, будет что вспомнить.

Вздохнув, я наливаю ей морсу. Нет, она всё-таки неисправима.

— Угомонись! Есть тут и без тебя советчики.

Она недоумённо морщит лоб.

— А-а, — понимающе тянет, — это ж наверняка наш тихушник, сэр златокудрый? Молодец, правильно воспитывает. А он-то тебя ещё не окольцевал?

Я пребываю в недоумении, пока до меня не доходит, что «окольцевать» — это, как и в случае с Васютой, официально признать ученицей.

— Нет пока ещё. А должен?

— Всенепременно. Не просто так он вокруг тебя крутится. Ты, мать, какая-то недогадливая, честное слово. Это ж он, как джентльмен, ждёт, когда Васюта раскачается и первым тебя ученицей признает, чтобы поперёд друга не влезть, не обидеть… Слышь, хватит шептаться, давай-ка я тебе с посудой помогу, а там хоть поговорим нормально.

Мы выпроваживаем Яна с кухни: теперь это наша территория. Он вроде и не возражает.

— Соскучилась, — признаётся Лора, вытирая тарелки. — Знаешь, иногда охота заняться чем-нибудь таким простым, ро́дным… Видела бы меня сейчас моя прислуга — обомлела бы. У меня ж в доме все по струнке ходят, потому как мне нельзя руки портить грубой работой. — Я тем временем вываливаю из дежи на стол, обсыпанный мукой, окончательно подошедшее тесто. — Оставь и мне что-нито слепить.

Конечно, я тут же вручаю ей вторую скалку, фартук, несмотря на который, она тут же пачкается в муке по самые брови, донельзя довольная. Видела бы… нет, не прислуга, а видели бы боевые подруги, с каким упоением амазонка-Мастер ваяет из теста какие-то фигурки, в которых сперва с трудом, но потом всё лучше узнаются коняшка, птица, собакин. И, в общем, неплохо получается, хоть я-то надеялась, что мне помогут именно мелочёвку лепить, мне с ней нелегко бывает. Но раз человек старается, душу отводит… Замечаю только:

— Сделай тесто покруче, а то ведь расползутся, как начнут подниматься, и не узнаешь потом, кто где был!

— Без сопливых обойдёмся, — говорит она важно. — Будьте уверены: лепили мы пироги, лепили! Куда ставить-то?

Выделяю ей отдельный противень и плошку запаренного изюма с черносливом, и вот уже зверушки награждаются глазами, носами, конопушками… Красота, да и только.

Распахивается наружная дверь, и в кухню влетает встрёпанный Янек.

— Ты чего? — удивляюсь я. Он, смущённый, пытается бочком прошмыгнуть мимо нас в зал, а сам аж красными пятнами покрывается. Причина его странного поведения в полный рост высится на пороге, воинственно уперев руки в боки. Чтоб мне пропасть! Кустодиев, Васнецов и Суриков заработали бы по инфаркту, увидев эту диву красоты неописуемой, стати королевской, с косищей ниже пояса, глазищами в пол-лица… Даже Лора восторженно присвистывает. Нехилая девушка и не боязливая. Потому что, сразу видно, пришла разборки устраивать. Стоит, замерев, не хуже меня на тренировке, и только ветер снаружи чуть колышет подол лазоревого сарафана. И переводит озадаченный взор с меня на Лору, с Лоры на меня, видимо, гадая, кто из нас ей нужен.

Как хозяйка, начинаю первой я.

— Ну и что тебе здесь, голуба, надо? — спрашиваю миролюбиво. — Мальчика нашего зачем пугаешь? Ян, — это парню, — иди-ка, с мужичками посиди, тебе в бабские склоки лучше не влезать, а то зацепят ненароком.

А сама внимательно Ольгу эту рассматриваю. Поскольку вдруг понимаю, от кого наш мальчик мог так шарахнуться. Так вот ты какая… домогательница.

И своими уже неблизорукими глазами совершенно не в тему рассматриваю расшитые рукава на её рубахе.

Она, определившись, набирает в грудь воздуху. Сейчас начнётся…

— Ты проходи, Оля, не стой на пороге-то, — говорю ласково. — Гостям всегда рады. Пироги будешь с нами лепить?

Тут главное — из колеи противницу выбить, не дать ей по задуманному сыграть.

Она раскрывает рот для ответа.

— С капустой пироги, — перебиваю я её, — с грибочками, с яблоками и изюмом. Ты какие больше уважаешь?

— С рисами, — неуверенно отвечает она. Глазами — хлоп-хлоп… Совсем растерялась. Ой, а годочков-то ей, хорошо если двадцать будет, а глазищи синие — совершенно наивные, дитячьи, как у давешнего Петрухи. Вот на мальца и запала, сама-то разумом ребёнок. С рисами… Мои девахи так говорили, когда были маленькие: с рисами пироги… С кем тут связываться?

И энто дитё Васюта из дому попёр? Не разобравшись, хотя бы, по отечески?

— А-а, — тяну понимающе, — это мы можем. И рис есть, и яйца, и лук зелёный. Проходи, сейчас начинку сделаем. Теста у меня, видишь ли, много получилось, нужно куда-то девать.

Её первоначальный запал проходит. Пока она, не спеша, цепким взглядом окидывает поле деятельности, я тоже не теряю времени даром, пытаясь её просчитать. Пышненькое телосложение говорит о явной любви к пирожкам, булочкам и всякой прочей сдобе — это я по себе сужу, — а ловкие ручки с музыкальными пальчиками так и рождены для тонкой работы вроде фигурной защипки теста. И смотрит-то она с пониманием, оценивающе, и уже комок теста прижимает, дабы проверить — дышит ли, как подошло? И стрельнула взглядом на противень, почти заполненный Лориными творениями, даже головой качает — видать, ей такое в новинку. Хорошая будет помощница. Выделяю и ей фартук и скалку, выставляю кастрюльки с начинками, в общем — не даю ей и слова сказать.

— Маленькие да фигурные пирожки мы для себя заделаем, — поясняю, — а для мужичков, что к вечеру придут, на больших противнях цельные поставим. Уважаешь?

— Уважаю, — говорит. А голос-то приятный, низкий, прямо почти как у меня. Ещё немного — и заворкует. — У меня мама, пока жива была, любила такие делать, говорила, возни меньше. А вот мне нравится махонькие лепить…

Лора помалкивает, ухмыляясь — должно быть, ей интересно, чем всё закончится. Девушка-то до того хозяйственная, что, захлопотавшись, уже не помнит, зачем пришла. А я и не спрашиваю. К тому времени, как выставляется в тёплое место на расстойку первый пирог с капустой, поспевает рис. Откидываем его, студим, добавляем рубленых яиц, лучку зелёного и лучку колечками, обжаренного, специй. Смотрю, в азарт дева вошла.

Вот и хорошо; не станешь ты глаза выцарапывать тому, с кем из одной квашни тесто делила.

Забалтываю несколько яиц с сахаром, обмазываем ими Лорины художества и ставим в печь. Маленькие, быстро дойдут.

Пальчики у Ольги удивительно ловкие, и пирожки она ваяет ювелирно. Будь тут же рядом мои девочки — ей-ей, вдвоём не угнались бы… Поспешно заталкиваю воспоминание назад. Не время. Ставлю чайник.

В дверь со стороны обеденного зала озабоченно суётся Васюта: долго же он соображает, добрый молодец! В другой момент я бы и не прочь с ним побеседовать на воспитательные темы, но не при Ольге же! Не ровён час, со своей прямотой всё испортит. Грожу ему издалека кулаком, чтобы не вздумал заходить, а потом делаю успокаивающий жест: мол, справлюсь. Он отступает; к счастью, увлечённая делом, незваная гостья его не видит.

Да нормальная она… вон, с нерасплетённой косой ещё, видать, действительно, дева. Не поклёп ли на неё Васюта возвёл? Или, может, настолько нравственность племяшкину блюдёт, что поблазнилось — и раздул из мухи слона. Надо разобраться. Отправляем на выпечку Ольгин противень, и я завариваю чай. Заделываем второй пирог, с яблоками, изюмом и корицей, открытый. Лора накручивает жгутики, мы с Ольгой укладываем фигурную решётку, тоже отправляем расстаиваться. И скоро уже мирно пьём чай, втроём. Вот теперь можно и поговорить.

— Лор, посмотри только, кого к нам занесло, — говорю задушевно. — Ведь красавица, да? — амазонка энергично кивает, рот у неё забит вкуснятиной. — И хозяйственная, и умница-разумница, — продолжаю, якобы не замечая, как расцветает юная дева, заливаясь румянцем. — И нравом кроткая, чисто голубица. Вот кому невеста будет! — И тут же маков цвет на щеках красавицы сменяется бледностью, и глаза тускнеют. Видать, был жених-то девочка, да случилась какая-то драма… — Почто на мальчика нашего западаешь? На твоего бывшего похож? — спрашиваю в лоб.

Это всё моя способность подстраиваться под собеседника. Бываю я иногда и туповата, но если соберусь — получается у меня выйти с человеком на общую волну. Ляпну, как сейчас — и попадаю в яблочко.

— Все мы счастья хотим, — говорю, внезапно расстроившись. Жалко мне девочку. — И ты хочешь, так ведь? Приманить пытаешься, а оно бежит. Почему бежит, знаешь?

Смотрю в её широко распахнутые глаза — и смятение берёт. Что угодно ей скажи — поверит чистая душа, поверит, через всю оставшуюся жизнь пронесёт! Ох, Ваня — мой внутренний голос, кажется, даже хрипнет от волнения — аккуратней со словами-то, умоляю!

Краем глаза вижу, как Лора отставляет чашку и, сделав неуловимое движение, отодвигается вместе со стулом куда-то в сторону, будто не хочет мешать. Но это уже — на задворках сознания. Сейчас я почему-то сосредотачиваюсь на вышивке, что круговой свастикой, обрамлённой орнаментом, пламенеет на одном из рукавов девичьей домотканой рубахи. Ладинец…

Прекрасный оберег. Милость богини Лады призывающий — на женщин, девушек, девочек. Замужним — в супружестве помогает, учит, как мир в семье хранить, очаг беречь, детишек носить, да рожать, да растить. Незамужним — себя блюсти, красотой да умом цвести, суженого сыскать.

Вот с этим-то последним у нас и проблема.

— Вот и Ладинец у тебя на рукавах, — роняю. — Сама нашивала-то? Угу, сама. А зачем на обоих рукавах-то? Чтобы уж точно подействовал? Ну, что ж тогда удивляться-то… Погоди-ка минуту.

В моей новоприобретённой рукодельной шкатулке ножнички идеально подходят для распарывания негодных стежков. И нашлись даже крохотные щипчики, чтобы вытаскивать обрезки нитей.

— Поправим мы тебе судьбу, Олюшка, если хочешь, конечно. Хочешь? — Она истово кивает, отчего-то сдерживая слёзы. Что за драма в её жизни случилась, отчего жениха потеряла, ушёл ли, на другую променял, погиб — не знаю; но, должно быть, до сих пор она его в других ищет. Может, и в Яне увидала, потому и внимание оказывать стала, да хоть и робкое — а Васюта возьми и пойми неправильно. Не живи прошлым, девочка. Развяжись с ним. Кого встретишь — того и прими, каков есть, а прошлую любовь в нём узнать не пытайся. Просто прими…

— Не дёргайся, — предупреждаю. Но Ольга даже вскрикивает, когда с лёгким щёлканьем ножнички разрезают первый стежок на обереге. Неправильно нашитом. Не на той руке. Лишнем обереге.

— Слушай меня внимательно Оленька, — говорю, а сама ножницами — щёлк, щёлк… Да пинцетом ниточки время от времени подхватываю и на столе собираю. — Оберег никто сам себе не шьёт. Одно исключение — оберег Макоши. То ж его сама себе Обережница нашивает, чтобы от богини благословение получить, не для себя — для других работу делать. Не знала? Некому было тебе сказать, мамы-то нет… Сама себе оберег нашьёшь — до беды недалеко. Да и неправильно силу женскую вокруг себя выстроишь. Смотри, что получается: Ладинец из восьми лучей состоит, что против солнца направлены, так? А то, что он — обратный оберег, знаешь? На обратной-то стороне лучи по солнцу повёрнуты, а это уже Колядинец, мужской оберег. Вот так и получается… — Дева заворожённо следит за тем, как растёт на столе пушистый комок из выдернутых красных ниток. — Вот и получается, что носит на себе девица благоволение не только Лады, но и Коляды, который ей рано или поздно суженого-то и притянет. А у тебя что получилось?

— Что? — выдыхает она. — Ванесса-свет, так нет у нас Обережниц, бают, уж с той поры, как Василиса к верхним людям ушла. Сказывают, был такой старец — Симеон, последний в этом мире оставался из Обережников, да только где он и как найти его? Вот я и… сама…

— Тихо, не реви. Всё поправимо. — Выдёргиваю последний инородный хвостик из переплетения льняных нитей. — Запомни: мы сейчас с тебя лишнее сняли. Два Ладинца — два Колядинца, так ведь? И что же это получается: двух суженых тебе сразу подавай? Не по закону это, сама знаешь. Тут любой Коляда руками разведёт да скажет: ты уж определись, Оленька, скольких суженных тебе нужно… Повернись другим боком.

Ольга послушно подставляет второе плечо. Но смотрит со страхом: а ну, как удумаю и этот Оберег спороть?

— Не бойсь, — ободряю, — сейчас лучше прежнего будет.

Подумав, вытягиваю из шкатулки белую и золотую нити. И тут словно кто-то толкает меня под руку. Не дрогнув, я срезаю с пряди, выбившейся из Ольгиной косы, несколько длинных волосков. И скручиваю их вместе с нитями жгутом. И…

— И не дёргайся, — предупреждаю снова.

Жгут тонок и легко входит в ушко штопальной иглы. Переплетение нитей у домотканого льна не слишком плотное, поэтому я без особого труда обшиваю оставшийся Ладинец белым с золотом. И ещё раз это делаю. И ещё. Пока оберег не оказывается заключённым в тройной концентрический круг. Хвостики жгутов я сплетаю в небольшую косицу.

— Вот теперь он у тебя в замкнутом круге. В надёжном. Теперь всё по правилам. И коса-девичья краса тебе тоже пригодится. Это как жертва Ладе — за то, что по незнанию ошиблась с оберегами в первый раз. Всё, Оля, нет на тебе никакой вины. Живи спокойно, жди суженого. Придёт непременно.

Тут ведь главное — что? Установка. Программа. Что сейчас в эту благодатную почву упадёт — то и прорастёт.

А суженые тут — хороши, сама видела. Плохого не встретит.

Ольга растерянно проводит ладонью по пустому месту на рукаве. А там — даже дырочек не осталось от вышивки. Я ж говорила — лён, структура рыхлая, да и работаю я аккуратно, без огрехов. Дева, на глазах хорошея, встаёт и… кланяется мне в пояс.

— Благодарствую, Обережница, — говорит тихо. — Век буду помнить.

И замедленно, как во сне, идёт мимо нас к двери.

Не идёт — лебёдушкой плывёт. Не девчонка разгневанная, что часа два тому назад к нам влетела — Царь-девица.

А я вдруг прихватываю полотенце и вытираю со лба градом бегущий пот. Спина у меня мокрая. В изнеможении опускаюсь на свободный стул.

— Пробило? — участливо спрашивает Лора. — Откуда знаешь эту науку?

— Увлекалась когда-то, — начинаю шарить по столу и натыкаюсь на кружку, что протягивает мне подруга. Горячий, очень крепкий, очень сладкий чай, прямо как тот, которым меня Ян не так давно отпаивал. Кипяток даже не обжигает. — Было дело, и прочитала много — в интернете же всего полно — и пошила. Хочешь, верь, хочешь, не верь, а если оберег шьёшь для кого-то конкретно — он так выматывает, потом неделю как варёная ходишь. Потому-то я с ними нечасто связываюсь. Надо же! — удивлённо кручу головой. — Ни за что не подумала бы, что здесь мне это пригодится.

Лора бросает взгляд через окно во двор и вдруг подскакивает:

— Гляди, гляди!

Мы прилипаем к стеклу, я даже забываю об усталости; однако, стол нам мешает, поэтому бежим к двери. А во двор к нам уже заехали двое всадников, явно не из здешних завсегдатаев, в доспехах, в алых плащах, кони резвые под ними пляшут… Притиснули бедняжку Ольгу к забору и пройти не дают. Мы с Лорой в праведном гневе одновременно шагаем в дверной проём и застреваем, мешая друг другу.

В это время один воин цыкает на другого, спешивается. Прижав руку к груди, говорит что-то Ольге, видать, извиняется. Она пунцовеет, но глаз с обидчика не сводит, молодец. Тот берёт её за лапку, деликатно отводит в сторону и начинает задушевный разговор.

Второй чешет где-то в районе шлема — облом, мол, и подъезжает к крылечку.

— Может, сразу и в дом заедешь? — не стерпев, окликаю я строго. — Прямо с конём, чего уж там!

— О, хозяюшка! — он оборачивается к нам, поправляется: — Звиняйте, хозяюшки! А как мне Васюту найти?

— Гонец, что ли? — подозрительно спрашивает Лара. — Так одного хватило бы, с каких это пор вас по двое посылают? Заплутать боитесь?

— Воевода Ипатий в два место послал, так мы на обратном пути встретились. Решили хозяина здешнего предупредить, что воевода вечерком зайти может.

— Ступай, мы передадим, — отвечает Лора.

— Так я…

— Ступай-ступай, — она непреклонна. — Сказано — передадим. Будет ждать к вечеру. Да предупреди своих головорезов, чтобы не выражались тут и сильно не пили, могут быть дамы… Дамы, а не девки, понял?

Тот аж вздрагивает от грозного оклика.

— Всё понял, хозяюшка.

— Свободен. И дружка своего забирай, нечего ему там девушке зубы заговаривать, чай, на службе.

— Ты что? — шиплю я. — Пусть поговорят!

— А ничего, — твёрдо отвечает она, — нечего дисциплину разлагать. Пусть чин чином свиданку назначает, а не любезничает в рабочее время. Так пойду Васюте передам, что нужно.

На входе в зал она оборачивается — и очень уж пристально на меня смотрит. Словно впервые видит.

— Обережница, значит?

Зачищаю следы девичьих посиделок. Какая я вам, к шутам, Обережница? Нет такого персонажа. И не было ни в одной игре. И не будет. И долго ещё ворчу, потому что чувствую, что обижена: чаёвничали-то вместе, а посуду мыть мне одной.


Глава 7

Ох, пироги-пирожочки, всем вы хороши, и румяны и пышны, да только пока с вами закончишь — уж и есть не захочешь. Хорошо, что на подходе целая орава голодных и благодарных едоков, всё подчистят. Спину снова привычно ломит, да и надоело, по честности сказать, лепить, смазывать, ставить в печь, проверять, вынимать. Но вот, наконец, и до последнего очередь дошла: достаю его, капустным духом соблазняющего, сбрызгиваю водичкой и прикрываю чистым полотенцем. Хватит на сегодня. Немного теста осталось, да оно слегка перестояло. Сейчас мы его заварим, лишнюю кислинку уберём, и пусть до утрешних блинов подождёт.

Ставлю на плиту корчик.

И надо ж тому случиться: мне молоко надо караулить, глаз не спускать, а тут, как на грех, появляются двое, и, по всему видать, внимания сейчас начнут требовать. Хоть и краем глаза, но вижу, что вид у Лоры рассерженный, у Васюты — подозрительно смущённый.

— Случилось что? — спрашиваю обречённо. Васюта мнётся. — Не тяни, а то молоко упущу.

— Ваничка, тут такое дело… Гость у меня будет нынче. С дружиной.

— Знаю, и что, не накормим, что ли? У нас вон пирогов немеряно, гусей зажарим…

Он опускает глаза.

— Надо бы встретить… Ты сперва от сковородок отойди подалее, лапушка…

Та-ак. И что у него за пазухой, из-за чего я, по его мнению, должна за сковороду схватиться?

— Хороший гость, уважаемый: воевода Ипатий. Традиции любит, так надо бы соблюсти, встретить, по старинному обычаю чарочку поднести.

Не люблю, когда взрослые мужики мямлят.

— Васюта, уж не хочешь ли ты, чтоб я ему сама эту чарочку поднесла? На серебряном подносе?

По глазам вижу — хочет.

Что, такой серьёзный гость?

Рука моя тянется за сковородкой, но в этот момент молоко в корчике шипит. Поспешно его снимаю.

— Даже не надейся, — говорю строго. — Ты хоть своей головушкой подумал? В чём я пойду? В этих затрапезных штанах? Не стану я позориться, да ещё перед этим, как его… Евпатием!

— Ипатием, лапушка!

— Тем более. Не проси.

Он горестно вздыхает.

— Хороший человек воевода, — негромко говорит Лора, — много для нас сделал. Да и нужный. — Кошусь подозрительно: когда это они с Васютой успели сговориться? С виду вроде только что поцапались. — Если дело только в прикиде — найдётся у меня платье; мы с тобой, считай, одинаковы, мне чуть длинно, а подшить не успела.

— Даже не надейся, — упираюсь я. — Ишь чего удумали…

— У тебя размер ноги какой?

— Тридцать шестой, — отвечаю машинально, и спохватываюсь. — Это ещё зачем?

— Хорошее платье, — мечтательно говорит она, — в пол, с серебряным шитьём, в облипочку всё. А сапожки у меня к нему какие — ты бы только видела!

— Да ну тебя, — сержусь. — Не люблю в подоле путаться: всю жизнь в штанах хожу, так удобнее. В пол, говоришь?

— Да так, ерунда. Могу с Аркадием прислать, посмотришь. С вышивкой, с жемчугом, тебе понравится. Ты такие только в музее видывала, а тут — прикинь, не только полюбоваться, в нём ходить можно!

— Ну, — говорю нерешительно, — если только одним глазком глянуть…

— Знамо дело — только одним глазком. Не понравится — вернёшь. Так до вечера!

Васюта не уходит, скорбно вздыхая за спиной, и я не выдерживаю. Раз уж это для него так важно…

— Ладно уж, — смягчаюсь. — Встречу. Но только если платье подойдёт!

Он сияет, а я, наконец, завариваю тесто кипящим молоком и делаю последний за сегодня замес. Уф. Всё, надоело.

Иду отлежаться. Что-то меня сегодня загоняли, и с поездкой верхами, и со стрельбой, и с разборками, и с пирогами. Визит этот ещё… Доживу я вообще до десятого дня, чтобы в путь спокойно отправиться? Давно у меня не было такой напряжёнки.

Минут через сорок появляется Аркадий с двумя большими свёртками и просит разрешения навестить… сами понимаете, кого. Конечно, Аркаша, идите к своей новой любимице, ей с вами в последнее время куда интереснее, чем со мной. Может, чему новому научится. Я разворачиваю свёртки с твёрдым намерением «только одним глазком» — и не могу сдержаться, чтобы не ахнуть.

— Королева в восхищении! — только и бормочу, разложив платье на кровати.

Платье действительно хорошо. Плотного изумрудно-травянистого бархата, расшитое серебром, нарукавья унизаны мелким жемчугом… не речным, неправильной формы да ребристым — нет, морским, жемчужина к жемчужине, идеально ровным. Да и шитьё настоящее, не люрекс какой-нибудь, не металлик — серебряная канитель, тончайшая, в нить, проволока. То-то мне свёрток тяжеловатым показался. Такими цветами не по кайме и кокетке, а всё платье заткать — оно само стоять будет, без манекена. В комплекте к нему во втором свёртке — белоснежная рубашка с пышными рукавами, что будут красиво выглядывать в прорези бархатных рукавов, ещё — лёгкие черевички, и, наконец, расшитая серебром и жемчугом налобная повязка, чтобы не простоволоситься. Хорошо, что не кокошник, сконфуженно думаю. Ну, Лора, ну, молодец, как всё подобрала! А ведь, в самом-то деле, к любому платью-костюму достойное обрамление требуется: и обувь соответствующая, и бижутерия какая-ни…

Открыв небольшой футляр, нахожу серьги с крупными изумрудами.

В растерянности присаживаюсь на край кровати. Это что — тоже «только поглядеть»? Изумительной красоты и чистоты каменья так и горят в солнечном луче, словно по заказу упавшем из окошка мне на колени. Не надеть их под этакий наряд — просто преступленье.

Ну, Лора…

Ладно, говорю в нерешительно, а затем более уверенно, буду считать, что беру всё это напрокат. В кои-то веки прибывает к нам… к Васюте большой человек, и мне своего работодателя позорить затрапезным видом никак не можно. Придётся потерпеть, даже если от этих серёг уши начнут отваливаться.

… Вечер. Переодеваюсь. Васюта деликатно стучится в дверь.

— Готова, лапушка?

— Какая я тебе лапушка? — сержусь. — Доверься вам только, иродам… Знала бы — не пошла у вас на поводу!

— А что не так?

— А то. У этого платья пуговицы до самой… вдоль всей спины, короче; у меня рук уже не хватает, иди, сам застёгивай.

Он деревянными пальцами кое-как справляется. Пуговок много, они махонькие, с горошину, и Васюте с его-то ручищами, к мелкой работе непривычными, приходится попыхтеть. Сам виноват, мстительно думаю. Твоё мероприятие? терпи, старайся. Он застёгивает последнюю и делает робкую попытку обнять.

— Это ещё что? — сурово говорю я.

— Ничего, лапушка, я вот тут подправлю…

И он действительно расправляет воротник, слегка касаясь при этом моей шеи.

Затем нехотя уходит. Я прислушиваюсь к весёлому гомону и бряцанью железа, доносящемуся из зала, и пытаюсь сообразить: а как же мне потом раздеваться? Васюту пригласить — платье расстегнуть? Так, судя по всему, он будет не прочь и продолжить… Я вспоминаю недавнее касание его пальцев, и тут же память услужливо накладывает на виденье хруст собственных позвонков. Э-э-э, нельзя так, Ванька, говорю себе сурово. Не поминай старое. Эту страницу мы закрыли. Лучше на себя полюбуйся, вон хоть в оконном отражении, коль зеркала нет: пусть издалека, но в полный рост получается. Ведь хороша… может, и полновата немного, да по местным меркам это вроде и не недостаток, а наоборот. И талия у тебя на месте, и вообще девушка ты рельефная, не хуже Лоры, есть что продемонстрировать. А длинное, да ещё по фигуре платье любую женщину преображает. Вот так.

Крутнулась я перед вечерним окном, взяла поднос с полной серебряной чарочкой, расправила по-Васютински плечи, и пошла…

Зал встречает меня одобрительным гулом, свежестью распахнутых окон с вечерней зорькой и любопытствующими мужскими взорами. Что-то их много, дружинников, и все на одно лицо кажутся; где же среди них любитель традиций?

Васюта шагает сбоку из-за стойки, приобнимает ласково; знает, негодник, что при народе одёргивать не буду.

— Вот, Ипатий, хозяюшка моя, Ванесса-свет…

Почему-то я ожидала встретить кого-то, покрупней Васюты. Воевода всё-таки, звание обязывает. Но от ближайшего стола ко мне неспешно поднимается немолодой воин роста чуть выше среднего, седоусый, седогривый… правда, грива как у льва, величественная и малость растрёпанная, сам жилистый, крепкий. Взгляд весёлый, с прищуром. Вот про таких-то, пожалуй, и говорят: седина в бороду — бес в ребро. С Васютой его роднят, пожалуй, такие же затаённая мощь и основательность.

Под алым плащом поблёскивает пластинчатая кольчуга.

Интересно, они хоть в бане доспехи снимают? Смахнув с лица улыбку, с церемонным поклоном протягиваю дорогому гостю чарочку. Выпеваю ласково:

— Здрав буди, воевода!

Он с удовольствием окидывает меня взором. Сканирует, почти как паладин, только по-своему, по-воеводиному. И, по всему видать, результатом остаётся доволен.

— Благодарствую, хозяюшка!

Церемонно отставив мизинец, цепляет тяжёленькую чарку двумя пальцами и, приветственно подняв, осушает.

Пока он, не торопясь, пьёт, я ищу место, куда сунуть поднос, и вдруг напарываюсь на торжествующий взгляд Васюты. И внезапно понимаю, что этот чёрт кудлатый, этот ирод… меня подставил. Он мной просто хвастается, как пацан. А сейчас увидел по моим глазам, что я его раскусила. И понял, что так просто ему это не сойдёт.

Наши обжигающие переглядки с Васютой занимают какие-то доли секунды. Воевода тем временем не спеша отставляет чарочку, приглаживает усы.

— Ну, красавица, — шагает ко мне. — Уважишь ли служилого человека?

И вроде как объятья дружеские распахивает. Вот тут-то до меня доходит, чем венчается встреча гостя дорогого: поцелуем хозяйки в уста сахарные. Я-то об этом только сейчас вспомнила, а вот Муромец — знал ли, когда подъезжал с просьбой гостя уважить? Если нет — сейчас узнает.

Не глядя, опускаю поднос на стойку. Будь что будет. Обвиваю белыми рученьками воеводину шею, у того вопросительно приподнимаются брови — видно, не ожидал такой прыти — а сам тут же меня за талию зацепил, к себе тянет.

— Уважу, гостюшка, — говорю с придыханием. — Как не уважить?

И целу-ую… Как следует, без отмазок. Не мы традиции устанавливаем, не нам их нарушать, а Васюте — урок.

Ипатий не растерялся, нет. Обнимая, чуть об кольчугу не расплющил, да и целовался тоже всерьёз. А как же! У нас, воевод, всё строго…

Через минуту в зале засвистели. Гость неохотно оторвался от губ моих сахарных, перевёл дух, горделиво оглянулся. Руки, наконец, разжал. Мы с ним церемонно поклонились друг другу — и разошлись.

Всё. Формальности в порядке.

Васюта аккуратно отгоняет поднос от меня подальше. Видать, заметил, куда я глазами разъярёнными стрельнула в первую очередь, решил не связываться.

— Да-а, — говорит со значением. — Ты меня… в щёку, а его — вон как. Будешь должна.

— На кухню даже не заходи, — сквозь зубы цежу, улыбаясь на публику. — Прибью.

«Не прибьёшь, лапушка», — щурится он.

«Чёрт кудлатый!» — мысленно огрызаюсь я.

И, не выдержав, сбегаю, шипя и негодуя, как молоко.

Вслед за мной на кухню ужом проскакивает Лора, чуть не визжа от восторга. Теребит меня, крутит, оглядывая со всех сторон.

— Ванюшка, как хорошо-то тебе! Я сразу поняла, твоё это платье! Дай-ка, рассмотрю поближе! Да ты что такая хмурая? Пошли, с нами посидишь!

— Спасибо, — сухо отвечаю, — только что мне там делать? У вас свои посиделки, у меня свои. Моё место на кухне. Я тут, между прочим, работаю, а не хвостом кручу, а вы меня кем тут выставляете, хотела бы я знать?

Она аж в лице меняется.

— Вань, ты что, обиделась? На своего медведя, что ли? Или на меня? Да перестань, что ты сразу всё с ног на голову переворачиваешь! Ну, посмотри на себя: ведь красавица, глаз не отвесть, а хозяйственная какая, а способная! Что ты себя вечно в угол загоняешь? Ипатий — мужик правильный, уважение твоё заценил, и, случись что — отблагодарит. Да не смотри ты так, ей-богу! Я в том смысле, что добро помнит. Он же с дружиной своей на границе дозорами разъезжает, может статься — повстречаешься в степи, когда в квест поедешь, так помощь лишней не будет.

— На какой границе? — хмурюсь.

— Локации. Области, если хочешь. Минуешь границу — въедешь на территорию очередного квеста. Там и монстры сильнее, и задания круче, в общем, лишние знакомства не помешают. А я договорюсь, чтобы тебя ребята чуток за сам рубеж проводили, насколько можно, чтоб хоть первое время тебе не одной пробиваться-то, — Лора переводит дух. — Ну? Мир-дружба? — и, как ребёнок, протягивает мне мизинец.

Не выдержав, я фыркаю. Лора расплывается в улыбке.

— А на медведя своего не сердись, — смущённо говорит. — Он, видишь ли, слишком уж долго одиноким куковал, поди, забыл, как с женщинами обращаться, а тут — ты ему, как ясно солнышко…

— Вот с этим хватит, — обрываю. — Не время. И ни к чему.

Она смотрит на меня огорчённо.

— Смотри сама, не маленькая. — Спохватывается. — Подожди, да я тут тебе ещё кое-что привезла!

Она опрометью кидается во двор и волочёт с крыльца две большие холщовые сумки. Без излишних церемоний тащит в мою светлицу. Оглядывается.

— Всё, как прежде. Ты знаешь, мне ж здесь пару дней пришлось в своё время прокуковать, когда только-только в этот мир попала. Вася меня случайно от одной пьяной швали отбил, магической, бузили тут некоторые. Тут и отсиживалась, пока он кое с кем разбирался, а уж потом с рук на руки амазонкам сдал. А здесь закон железный: чужого ученика не тронь! — Лора вытряхивает на кровать содержимое обеих сумок. — Я из-за тебя Васе шею-то намылила как след. — Она быстро сортирует вещички, укладывая в стопки. — Пятый день, мать вашу, ходить в одном и том же! О чём он думает! Тебе даже постирушку нельзя устроить, потому что переодеться не во что. Что ж я, не понимаю, что ли?

— Да подожди! — перебиваю, сообразив, что подруга из воспоминаний перескочила на текущие проблемы. — А тогда — чем дело-то кончилось?

— Чем-чем… Я же сказала — к амазонкам меня Васюта отвёл. Перед этим ещё сам меня поднатаскал. Как сейчас помню, я себе тетивой синячище набила офигительный, даже через нарукавник. Потом уже поняла, что, если б не его, Васина, протекция — шиш они меня приняли бы. Учителей здесь мало, а желающих к ним на выучку попасть — пруд пруди, и не потому, что престижно, а потому, что даёт шанс выжить. Поняла? Ну и всё, завяжем с этой темой. Не люблю детство вспоминать. Вот смотри… — она переводит дух, — здесь четыре рубашки разных на смену, пара штанов кожаных, их для верховой езды используй, дольше продержатся; на выход тебе костюмчик льняной, брючный, шила под себя, но в местном стиле… Куртка полегче, на каждый день, а эта — походная, просмотришь потом, в ней карманов много, и ещё пояс с креплениями — для фляжки, для ножа. Сапожки в запас, вот эта пара изнутри с ножнами для засапожника, имей в виду. Носков четыре пары, две тёплых, самое то в дорогу. Ну и бельишко, потому как сама помню, как мне его на первых порах не хватало…

Она тараторит без умолку, то ли всё ещё чувствуя себя виноватой, то ли надоело в строгих рамках держаться, хочет наговориться, а я… в лёгкой растерянности и в эйфории одновременно. Как она догадалась, что мне уже отчаянно нужна хоть какая смена? Денег-то у меня до сих пор ни гроша, а подъехать к Васюте с таким деликатным вопросом было неловко.

— Дурень твой даже в уме не держит, что женщины тоже потеют и им во что-то переодеться надо, — негодует Лора. — Что молчишь? Не нравится?

Я присаживаюсь на край постели и с восторгом оглядываю замшевую куртку с бахромой вдоль рукавов. Настоящая ковбойская! Ничего, что немного экзотично выглядит, здесь на это никто не обратит внимание, но зато какая удобная! Я прямо-таки предчувствую, как мягко, словно обнимая, она уляжется на плечи и прикроет спину…

— Постой, — спохватываюсь, — ты что, это всё для меня накупила? Это ж не по правилам! Я же помню, что должна сама на всё заработать!

— Не глупи, — грозит Лора. — У меня куча всякого добра ненадёванного, пропадать ему, что ли? Не сегодня и не специально для тебя куплено, всё лежало и пылилось. Что не так — по себе подгонишь, ты с ниткой и иголкой дружишь, в отличие от меня. Ну, что?

— Ты — друг! — торжественно возвещаю. — Да мне штаны эти и рубахи — прости, конечно, но куда важнее этого платья, хоть оно и замечательное. А зачем так много?

— Так твой же медведь… ладно, — поправляется она, — наш медведь не додумается до таких мелочишек. Им, мужикам, только бы воинскую справу подобрать — от и до, вот на это у них ума хватит, это они могут. А чтобы носки тёплые да платок носовой, да пару трусиков лишних в дорожный мешок сунуть — это для них высшая математика. Вот нам, девочкам, и приходится друг о дружке заботиться. Давай обнимемся, что ли, — говорит растроганно, — тебе не подскажешь — не догадаешься…

От души обнявшись, мы какое-то время сидим молча. Затем она бодро хлопает меня по плечу.

— Молодец! Всё понимаешь! Пойми и то, что придётся сейчас к народу выйти. Это ж местный этикет, раз встретила — надо и поприсутствовать. Сделай вид, что приглядываешь, всё ли у гостей дорогих в порядке, довольны ли. Никто тебя не заставляет с ними любезничать, пройдёшься, поулыбаешься — и сиди себе в уголке. Я ж не просто так сюда припёрлась, а как группа поддержки.

— Лора, — я порядком расчувствовалась. — Ну, скажи, на кой я тебе сдалась? Ты меня так обхаживаешь, что мне неловко становится, я же тебе и ответить ничем не могу!

Она смотрит грустно.

— Со мной так не возились, — сказала. — Просто помню, каково это — одной в дерьмо окунаться. Тебе ещё свезло, Гала сразу к русичам привела, а меня забросило аккурат на границу восточного и европейского квартала, да в такую дыру, к местным боссам, что хлебнула там полной ложкой. Всего хватило. А когда Аркадий у меня завёлся, пришлось и его отбивать, он даже драться тогда не умел. Это уж после я на Васюту наткнулась, без него — не знаю… нет, пробилась бы, конечно, но с большей кровью. Поэтому ещё до того, как в Мастера попасть, стала вместе с другими новичков отлавливать, хоть как-то помогать удержаться на плаву. Ты просто не знаешь, каковы здесь бывают люди. Злые, как сам этот Мир.

Щелчком сшибает пылинку с моего рукава.

— Всё, подруга. Пошли службу нести. И улыбайся, улыбайся застенчиво, как ты можешь, они от этого просто тащатся…

Мы чинно обходим зал, я послушно улыбаюсь. Пироги мои расходятся на «ура», гости довольны, поглядывают благосклонно, иные и руку уважительно к сердцу прижимают, а что ещё нужно хозяйке! На отношения больше, чем уважительные, не отваживаются, потому как — вот он, в углу, громадный Васюта, и вот он, за свободным столом скромненький оборотень, которому только намекни на нескромный интерес к его пассии — и неизвестно, чем это закончится: то ли конь понесёт, то ли собственный пёс укусит. К сэру Аркадию мы и подсаживаемся.

У стеночки неподалёку кем-то заботливо пристроена гитара. Лора делает страшные глаза.

— Если уж новенькие начнут бузить, тогда и споёшь, чтобы отвлечь. Поняла? А так — не балуй их. По рюмочке опрокинем?

— Сами — как хотите, ребята, а я не люблю.

— Расскажи о себе, — неожиданно просит она. — Я ведь здесь уже десятый год, волей-неволей скучать начинаю. С малолетками говорить не о чем, а нашего возраста здесь мало кто появляется, да не с каждым сойдёшься. Ты сама откуда?

Васюта ставит перед нами стопочки, Лоре наливает доверху, мне плещет на донышко, больше для виду и для поддержания компании. Аркадию не предлагает. Видать, у оборотников свои отношения со спиртным.

— Заботливый ты наш, — насмешливо-нежно говорит Лора. Провожает Муромца взглядом. — Ну, давай, подруга, начинай…

За неполный час она грамотно вытаскивает из меня всю подноготную, мне даже невольно приходит на ум сравнение с Галой. Но в отличие от ведуньи, Лора о себе ничего не скрывает. Да, здесь уже десятый год. Родом из небольшого российского городка, тоже, кстати, из казаков, только я из донских, а она из кубанских… Попала сюда с Аркадием практически одновременно, и, чтобы не пропасть, решили они друг за дружку держаться, пока выкарабкиваться из своих Сороковников будут. Так и прошли до Финала — вместе. А когда открылся перед каждым портал — личный, в его собственный мир — поняли простую вещь: что ежели сейчас разойдутся по домам — больше не встретятся.

— …А он посмотрел на меня своими синими брызгами, — при этих словах Аркадий рдеет, как юная девушка, — и говорит: Ло… Впервые ты меня так назвал, помнишь? Ло, говорит, этот Мир, конечно, сволочь порядочная, но без него мы не встретились бы. Как хочешь, но я тебя не отпущу.

— И что? — замираю я. Хотя вот она, концовка рассказа, передо мной сидит. Но до чего ж мы любим про любовь послушать!

— Что… И пошли мы обмывать Финалы в ближайший кабак, да на всю ночь и загуляли, чтобы порталы уж наверняка без нас закрылись. На всю ночь…

Губы её сами собой складываются в мечтательную улыбку, как будто вспоминает она о чём-то необыкновенно приятном. Глаза уже давно туманятся.

— Не жалеешь, что не вернулась?

— Может, и жалею, — отвечает она совершенно трезвым голосом. — Но три тысячи раз изжалелась бы, откажись я от Аркаши. Оно того стоило. Жаль только, с детьми не получилось. Не хочу. Чтобы их потом Ему на потеху отдавать?

Она опрокидывает в себя уже пятую стопочку… или шестую? Глаза подозрительно блестят. Аркадий обеспокоенно трогает подругу за локоть, та дёргается… ох, сейчас, чего доброго, нарвётся друид на скандал, потому как настроение у амазонки резко идёт на минус. Я тянусь за гитарой и начинаю настраивать, преувеличенно серьёзно шикнув: потише! И думаю: может, раскрутить её спеть на два голоса? Отвлечь, увести словами. Есть одна вещица, как раз для миротворчества. Как одного поколения со мной, Лора должна её знать.

Виноградную косточку в тёплую землю зарою,
И лозу поцелую, и спелые гроздья сорву…
И друзей созову, на любовь своё сердце настрою,
А иначе, зачем на земле этой вечной живу.

Подруга наша прислушивается и неожиданно улыбается. Подхватывает.

Собирайтесь-ка, гости мои, на моё угощенье,
Говорите мне прямо в лицо, кем пред вами слыву,
Царь небесный пошлёт мне прощение за прегрешенья,
А, иначе, зачем на земле этой вечной живу.

У меня голос ближе к альту, у неё — звонкое сопрано. Сочетание на редкость хорошее, и я беру на себя вторую партию: пусть Лора ведёт.

В темно-красном своём будет петь для меня моя Дали,
В чёрно-белом своем преклоню перед нею главу,
И заслушаюсь я, и умру от любви и печали,
А иначе, зачем на земле этой вечной живу.
И когда заклубится закат, по углам залетая,
Пусть опять и опять предо мною плывут наяву
Синий буйвол и белый орел, и форель золотая,
А, иначе, зачем на земле этой вечной живу.

И длился печальный проигрыш, и клубились, словно сошедшие из песни, закатные облака по углам зала, и тонуло всё в дымке. Хотелось петь и дальше: о любви, о верности, о вечности.

Лора трясёт головой, рыжие пряди разлетаются языками пламени.

— Да… Умеешь ты уводить, Ваня. А получилось-то как хорошо! Давай-ка ещё.

Что-то слишком тихо вокруг. Заслушались дружинники, засмотрелись на нас, как на диво дивное, а я ужас как не люблю чужого внимания. Хватит с меня и недавнишнего концерта. Отставляю гитару. И собираюсь было попрощаться, как к нам за стол подсаживается воевода.

— Уважите, хозяюшки?

— Что, опять поцеловать? — Лора подмигивает. — Так не могу, видишь, у меня свой кавалер присутствует. С ним лучше не нарываться, с Васютой, кстати, тоже. Традиции традициями, а честных разборок ещё никто не отменял.

Он улыбается. Аккуратно разливает нам с Лорой по чарочке. Подаёт: мне, по старшинству, первой.

— Уважьте, — и добавляет тихо, — а то хлопцы начнут с кружками приставать, вам оно ни к чему.

А-а, вот оно что. Пригубливаю для вида.

— И как же мне на твою доброту да ласку ответить, Ванесса-свет? — задумчиво говорит воевода. — Уж извиняй, я человек военный, рассусоливать не люблю. Скажу сразу: нехорошо, когда такая хозяюшка — да без хозяина. Счастья-то — его у двоих больше, чем у одного. Сам бы посватался, да женат, таить не буду. Хочешь, наречённым отцом тебе стану? Чтоб было к кому Васюте сватов засылать?

Я верчу в руках стопочку.

— Спасибо на добром слове, Ипатий. Да не до сватовства мне. Сороковник у меня, видишь ли, только начатый. Или не сказали тебе?

— А и с этим люди живут, — отвечает спокойно. — Ты погодь, не торопись.

Он слегка постукивает пальцами по столу. Кисть у него небольшая для мужчины, но хваткая, до сих пор помню, кончики пальцев слегка сплющены, что бывает, когда с «железом» подолгу работают. А ещё, как хироманты говорят, такие пальцы у натур настойчивых, лидеров по призванию, упорно идущих к своей цели… И у Васюты такие же, невольно вспоминаю я. Одного поля ягоды, спорить с ними — что танк пытаться остановить.

— Негоже это, когда баба на войну идёт, — веско говорит он. — Одно дело — дом родной защищать, другое — бойню на потеху другим устраивать. То я про Мир этот треклятый. Ладно, когда парни к чёрту в зубы суются — им мужчинами расти надо, ко всему привыкать, а тебе, бабе — на что? Оставайся, свет. Не пожалеешь.

Верчу в пальцах стопочку. Ставлю на стол. Неохота в очередной раз душу изливать, всё про себя рассказывать, сколько можно? Отвечаю лишь:

— Мне надо вернуться. Домой. Вот и весь сказ.

— Или ждёт кто?

— Дети.

И от этого короткого словца он мрачнеет.

— Вон оно как… Супротив этого сказать нечего. Я-то думал — одинокая. Прости, Ванесса-свет. Не обессудь — посижу с вами ещё немного, побалакаю, когда ещё выпадет случай с такими девами поговорить…

И тут из своего угла подаёт голос Аркадий.

— Не тяни кота за хвост, Ипатий, лучше сразу говори, зачем пришёл, я ведь дальние твои подходцы знаю. Уйдёт сейчас Ванесса — доведёшь её своим сердобольством, да и останешься ни с чём.

— Оборотник… — Воевода недовольно косится на друида. — Зачем влез? Я ж просто поговорить хотел, хорошим людям помочь…

Аркадий показательно зевает. А я чувствую странное облегчение. Ну и хорошо, что человек подошёл за какой-то собственной надобностью, а то мне неловко было разговор обрывать: вроде, ко мне с сочувствием, а я — не ценю. Теперь можно спокойно забыть все намёки о сватовстве. Воевода, конечно, жук ещё тот, но надо отдать должное: подъехал со своим сочувствием виртуозно, я и сердиться на него не могу.

К тому же, доля истины в его словах есть. Не место женщинам на войне и в квестах. И если бы не дети… и если бы я могла остаться…

Сердце моё делает предательский скачок, и я слышу чуть заметное звяканье в груди: не иначе, как стукнулось оно в свеженький навешанный замочек, или, как его сэр Майкл называет — блок. А не стучись, не надо, бестолковое. Зря я, что ли, тебя осаживаю?

— Будет вам, — говорю примирительно. — Не цапайтесь. Одно другому не мешает. Ты, воевода, на будущее имей в виду: со мной можно и по-простому, без подходцев. А за участие спасибо, я же понимаю, от души оно. Однако мне и в самом деле уходить пора, шумно здесь. Если нужно что — сказывай сразу.

— Ох, Ванесса-свет… — Ипатий задумывается. Запускает пальцы в седую шевелюру. И вдруг решается. — Бают люди, дар у тебя проклёвывается свой, для наших мест редкий, обережный. Правда то?

— Это не я, — быстро говорит Лора в ответ на мой укоризненный взгляд. — Честное слово!

— Не она, — подтверждает воевода. — Считай, сорока на хвосте принесла. А что ты хочешь, город небольшой, всё друг о друге знают…

Всё, как у нас. Даже сорока мне эта знакома — пышненькая, с русой косой ниже пояс. Так её никто и не просил молчать, а девушка она разговорчивая, или новому знакомцу проболталась, или отцу, а хорошие вести не стоят на месте.

— Пустое, Ипатий. Не бери в голову. Чего только в таком возрасте сороки не придумывают, но ты-то взрослый человек, сам понимать должен, что к чему.

— Понимаю, — тяжело говорит он. — А вот скажи, краса моя, в будущее заглянуть не сможешь? Дело есть серьёзное, давно с ним хожу, уж второй десяток лет, а толку никакого. Никогда к ворожеям не совался, врут они, а вот, сказывают, Обережники никогда не ошибаются.

— Большой человек, а в сказки веришь, — не могу я сдержаться. — Какая я тебе… Ипатий, думай, что хочешь, но только нет во мне никакого дара. Я самая обыкновенная, понимаешь? Люди поумнее меня — и то в толк не возьмут, почему я здесь оказалась. Накуролесил видно кто-то при поиске юнитов, случайно меня зацепил, а больше ничего не могу придумать.

— Эх, Ванесса, не знаешь ты здешней жизни. Хоть капля дара в тебе будет заложена — прорастёт непременно. Ну да ладно. Скажи просто: найду, чего ищу, али нет?

— Что на ум придёт, то и ответь, — вдруг быстро говорит Аркадий. — Не задумывайся. Давай.

— Не знаю! — говорю сердито. — Что вы все из меня кого-то делаете! Кто богатырку, кто Обережницу… Обычная я, понимаешь? Чего вы от меня все хотите?

Васюта сзади обнимает меня за плечи. При его-то росте — и так бесшумно приблизиться? Но его появлении не пугает, а, напротив, успокаивает.

— Будет, Ипатий, — говорит веско. — Зелень она ещё, разве с таких спрашивают? Спугнуть можешь. И ты, Аркаша, не поваживай его, потатчик. Ты как? — наклоняется ко мне.

— Да что со мной сделается! Только не бей никого, а то начнёшь сейчас разборки устраивать!

— Надо бы, — отвечает он. — Да вишь, за одного мне твоя подруга в бороду вцепится, за другого — сотоварищи горой встанут, этак у меня наливки не хватит — мировую с ним потом распивать. — И видимо, что-то в его словах есть, не для меня предназначенное, потому что воевода вдруг смущённо крякает и потирает бицепс, словно заныло у него там что. — Пойдём, Ваничка, провожу, отдохнёшь.

— Идите-идите, — поддакивает Лора. — А я с этим Ипатием ещё разберусь. И с тобой, Аркашенька, заодно.

В светёлку мне не хочется: спать ложиться ещё рано, куковать там одной — скучно. Подсаживаюсь ближе к кухонному окну и начинаю рыться в сокровищах рукодельной шкатулки. Муромец, убедившись, что со мной, драгоценной, всё в порядке, проверяет, как там Ян у вертелов с гусями, выглядывает во двор, откуда Хорс незлобивым ворчанием даёт понять, что у него всё под контролем, и уходит к гостям. У самой двери в зал оборачивается.

— Так о чём воевода спрашивал-то?

— Найдёт что-то там или не найдёт, — рассеянно отвечаю. — А уж что он там искать собрался — не знаю.

— А как сама-то думаешь?

— Мужик он упёртый, — я задумчиво верчу в руках моток красных ниток, гадая, что мне он напоминает. — От своего не откажется. А кто ищет, тот находит, хоть, может, и не сразу. Эй, это я просто так сказала, не вздумай из меня пророчицу делать!

Он, кивнув, уходит.

Янек возится у очага, а я не могу даже на подхвате быть, не в платье же, шитом жемчугом, гусятину соусом поливать! Нужно срочно искать себе хоть какое-то занятие.

— Ой, Ян! — окликаю. — У тебя рукав по шву поехал, давай зашью.

Нитки в шкатулке имеются не только вышивальные, но и простые, швейные, и целых три напёрстка — медный, серебряный и золотой, как в какой-то сказке. Пока я рукодельничаю, малец набрасывает на плечи полотенце. Ишь, застеснялся; можно подумать, я не вижу его таким каждое утро после тренировок. С прорехой справляюсь быстро, расправляю рубашку и рассматриваю.

Вышитый на нарукавьях орнамент кое-где обтрепался, нитки выползли. Прикинув на глаз повреждения, вытаскиваю тот самый моточек, что недавно в руках держала, и иглу с широким ушком. Узор несложный, восстановить его просто.

— … Держи! — я протягиваю рубаху. Ян так и впивается взором в нарукавья.

— А оберег нашить можешь?

— Дались вам эти обереги! Нет, на память не смогу, схема нужна, иначе боюсь испортить.

— Так я дядькину рубаху принесу. На ней есть один, сможешь повторить?

Остаётся только вздохнуть. Называется, коготок увяз…

— Неси, сперва посмотрим, тогда и скажу.

Васютина рубаха накрывает собой весь стол. Я разглаживаю шитьё ладонью. Да уж, добрая работа: хоть и много лет прошло, но алые нити не потускнели, не потрепались. Крестик к крестику лежат чётко, выпукло, и схемы не надо: скопировать можно прямо с них. Янек смотрит вопрошающе. Глаза подозрительно блестят.

Однако. Вот ты на что замахиваешься, парниша…

— А не рано тебе Ратиборца носить? — спрашиваю. — То ж для бывалых воинов. — Он вздыхает с каким-то отчаянием: мол, так и знал, не поймёшь… И я сдаюсь. — Ладно, сделаю. А пока займись чем, не мешай.

Перед Лорой и перед Ольгушкой я не форсила: обережную вышивку и в самом деле знала хорошо. Было дело, наткнулась однажды на сайт со славянской символикой, и затянул он меня, затянул… Вышивка вообще дело заразное, на неё подсаживаешься не хуже, чем на наркотик. Кто хоть раз отшил картину или хотя бы простенький сувенир — тот меня поймёт. А уж обереги — это круто. Лет пять назад на вышивальных форумах начались дружные хороводы вокруг символов Фен-Шуй, а я, покривившись, в пику некоторым конкуренткам, решила найти нечто своё славянское. И нашла. И — попалась…

Дело это оказалось не таким уж простым. Энергетическая привязка оберегов шла к самому Мирозданию, и потому так строги были правила и ритуалы, невзирая на исходные материалы: вышитые, нарисованные, вырезанные по дереву или кованые обереги, и даже куклы — Берегини, Веснянки, Долюшки — творились по своим, отработанным веками, канонам. Учитывалось многое: лунные циклы, непременный позитивный настрой при создании, регламентированное количество стежков либо узлов, атрибутика, а главное — любовь и уважение к будущему носителю. И если ты — Мастер, по местному, а выражаясь современным языком — профи, себя уважающий, ты эти условия соблюдёшь.

Поэтому я прикидываю, который нынче лунный день, возвращаюсь к окошку: чтобы и закат, и лунный свет вышивку мою омыли. Отделяю от пасмы и вдеваю нити сразу в десяток игл, чтобы во время работы не отвлекаться, и принимаюсь за дело.

Ратиборец в исполнении несложен: алая свастика в квадрате и вписанный в неё же идеальный крест. Я решаюсь обнести квадрат ещё и кругом, символом щита. Ян — парнишка молоденький, неопытный, дополнительная защита не помешает.

А теперь — настроиться бы ещё на того, для кого оберег предназначен.

Стежок укладывается за стежком, алеют на холстине новорожденные крестики, а я всё вспоминаю хрупкого на вид парнишку, у которого хватает силёнок и на хозяйство, и на воинское дело, и обо мне, непутёвой, заботиться, словно о старшей сеструхе. Он показывал мне, как точить ножи, поднимал брусок, то и дело ускользающий из моих пальцев, стрелы подавал на первых занятиях, тетиву учил натягивать. Были бы живы мои племянники — точь в точь такими бы выросли. Как же я хочу тебе помочь, мальчик мой!

Наконец, заканчиваю. Хвосты ниток заправляю на изнанку, чтобы узелков не оставлять, это важно. Положив рубаху на стол, любуюсь, и, наконец, зову Яна.

Он благоговейно прикасается к оберегу, будто здороваясь. Протягивает рубашку мне.

— Одень сама! Своими собственными ручками!

Всё правильно, кто в шитьё силу вкладывает, тот её и передаёт. По месту назначения, или, как говорит сэр Майкл, адресно. Чтобы Судьба не перепутала, кому благоволить.

Одела я его, положила руку на свою работу…

…на Ратиборца Огненного, что очи врагов ослепляет и с поля боя гонит…

и говорю, чтобы торжественность момента поддержать, а у самой вдруг в носу щиплет и слёзы наворачиваются.

— Благословляю тебя, Ян, на подвиги воинские, на службу ратную. Живи честно, правь достойно.

Поклонился он мне в пояс, как и Ольга.

— Благодарствуй, Обережница.

Я уже и не возражаю. Сказать-то нечего.

Ушёл Ян, улетел, будто вместе с Ратиборцем и крылья на рубахе выросли. А я сижу одна и думаю: что же мне теперь со всем этим делать?

А Васютина рубаха — вот она. На столе так и осталась.

А свет лунный в окно — так и полыхает.

И нитки есть у меня с золотой огневистой канителью, и схема новая в голове до того чётко высветилась, что снова я открываю шкатулку. Хотя… поначалу колеблюсь, не положено рядом с одним оберегом второй нашивать. Но вспоминаю ещё одно правило, самой Макошью заведённое. И говорит оно: как мастерица решит, так быть по сему, коль считает верным.

Я выкладывала крестик за крестиком, вдыхала запах лаванды, смешанный с мужским духом, слушала, как, лопаясь, тренькают на моей многострадальной сердечной мышце дужка за дужкой, обруч за обручем. И плакала. Никому не скажу, что открылось мне о тебе тогда, Васюта.

Отнесу утром, пока они там копьями стучат, суну ему под подушку. И пусть даже не думает, что буду благословлять. Обойдётся.

Закончила, полюбовалась, задумалась… А глаза уже слипаются. И сомлела.

Васюта меня разбудил. Попытался шкатулку из-под щеки вытащить — я и прочухалась.

— Рубец остался, — говорит он, растирая мне щёку. — Смотреть надо, куда ложишься. Ты почему вообще здесь? Время-то за полночь.

А, это он, наконец, гостей своих выпроводил… или проводил… Что-то мысли путаются.

— Васенька, — говорю виновато, спросонья, должно. А что сказать дальше — не знаю. И протягиваю рубаху эту несчастную. Не бегать же мне, в самом деле, по мужским горницам втихаря, под подушки подарки прятать; лучше сразу отдам.

Он оглаживает моё шитьё, смотрит задумчиво и грустно.

— Или понадобится? — спрашивает. — Чуешь что? К чему мне Валькирия, когда Ратиборец есть?

— Одного будет мало, — говорю, будто кто меня за язык дёргает. — Ратиборец — огненный, а Валькирия — ледяная, вдвоём тебя уберегут, когда трудно будет. Может, меня вспомнишь добрым словом.

Ой, сейчас опять зареву. Пойду-ка я.

— Да погоди, — он меня перехватывает, — что ж ты убегаешь от меня всё время, лапушка…

И притягивает к себе, и обнимает ласково.

— Ой, — вспоминаю я и отстраняюсь. — Васюта, ты прости… Но ты бы мне хоть платье расстегнул. Не думай ничего плохого, просто у меня не получается, я уж сколько раз пыталась. Не Яна же мне просить? Сам понимаешь…

Он молча заходит мне за спину. Пуговки махонькие, на тоненьких ножках, пока это их Васюта своими борцовскими пальцами подцепит… И как-то он не особо торопится. Я, не сдержавшись, зеваю.

— Готово. — Его голос неожиданно суров. — Сама дойдёшь, что ли? Как есть непутёвая… Или донести?

Донести, чуть не срывается у меня. От того, что я до сих пор в каком-то дурном состоянии полусна-полубодрствования, в голову приходит невесть что. Васюта, приобняв, провожает до светлицы. На пороге сурово спрашивает:

— Эй! А должок?

Да? А я ему что-то должна?

Пока ворошу память, тупо пытаясь сообразить, в чём это я провинилась, он неожиданно берёт меня за подбородок. Я чувствую его дыхание, щекотку от бороды и… жёсткие губы.

У меня вдруг слабеют ноги.

Чтобы не упасть… конечно, только чтобы не упасть, я обхватываю его за могучую шею. Васенька, ты что это? И понимаю, что говорю вслух.

— А я что? — грустно отвечает он. — Люба ты мне. Могла бы и догадаться, лапушка.

Остатки сонной одури с меня слетают окончательно, и только сейчас до меня потихонечку доходит, что, собственно говоря, творится. Время позднее. Я — на пороге спальни, не одна, между прочим. И в этом самом, расстёгнутом во всю спину платье, заспанная, чудная и беззащитная.

И остатками ума соображаю, что не домогнётся ведь. Не просто так он на порожке застрял. Как я сейчас решу, так и будет.

Немеющей от страха рукой толкаю дверь светёлки.

— Заходи. Разберёмся, кто кому должен.

Он склоняется к моему уху.

— Ваничка, лапушка, я ж не просто так зайду. Я ж… навсегда зайду. Не пожалеешь?

И это «навсегда» меня добивает.

— Мне, можно сказать, каждый час дорог, — говорю сурово, — а ты тут упираешься. Заходи, кому сказано!

Платье само сползает под его взором. Остывшая постель холодит спину. На губах моих — вкус полыни и зверобоя.

— Всё у тебя будет хорошо, — шепчет он. — Только верь мне, Ваничка… Медовая моя…

— Вася, — отвечаю, в какой-то момент опомнившись и не веря в происходящее, — ну, на кой я тебе сдалась? Не девочка уже, и непутёвая, сам говоришь…

— И высокоумная больно, — подхватывает он. И на ушко добавляет: — Желанная ты. Поняла?

Это как же меня угораздило? Даже луна в окошке надо мной смеётся. До самого утра смеётся.

…Розовеют в рассвете потолочные балки. Васюта любовно перебирает пальчики на моей руке, целует каждый. Душа моя поёт и трепещет.

Рассеянно обвожу взором комнату — и в изумлении обнаруживаю на полу изумрудно-серебристую груду. Да что же это такое! Я из-за этого платья, можно сказать, кусочек женского счастья ухватила, а оно тут, бедное, валяется? Право же, оно того не заслужило. Подтягиваю с пола «счастливый» наряд, встряхиваю, разглаживаю: сейчас отправлю в укладку, на отдых…

— Васечка, — говорю озадаченно, — а это что ж такое, голубь мой?

В обоих плечевых швах скрываются потайные крючочки. Заметь я их сразу, и не пришлось бы мне дважды смущаться, можно было бы спокойно натянуть и стянуть платье через голову. Это почему же я сразу не заметила? А Васюта — неужто своим острым глазом не углядел? Впрочем, ему-то откуда знать, разве мужчины такими деталями интересуются… Но, глянув в его смеющиеся глаза, поняла: об этой конкретной детали он знает.

— Вы что же, — говорю с угрозой, — сговорились? То-то эта аферистка вокруг меня вчера так увивалась… Ах, вы… вы…

И не так обидно, что с пуговичками накололи, это ладно, может, без этих расстёгиваний я и не решилась бы Васюту к себе затащить; обидно, что меня опять втихую провели.

Я хватаю подушку.

Васюта даже не уворачивается. Мол, бей, бей меня, голубка, как есть виноват! Бей сильнее! Оп, а подушку-то я отобрал, не отнимешь, лапушка! У меня даже руки опускаются.

— И-и-извращенцы, — от злости я заикаюсь. — И-и-зверги… И-и…

— Ироды, — доносится глухо из-под подушки.

— Ироды! — машинально повторяю. И взвиваюсь: — Не смей мне подсказывать!

Он выглядывает одним хитрым глазом.

— Ла-апушка, — шепчет ласково. — Побила, пошумела, и хватит! Скажи лучше, чем вину загладить? Всё сделаю!

Облапил, притянул к себе. Уложил на плечо.

— Разве плохо тебе со мной?

Хорошо. Но я ж не признаюсь ни за что!

Он целует меня в макушку. Возражать не хочется. Говорить не хочется. Так я и засыпаю, наконец, под стук его большого сердца.


Глава 8

Если уж не задастся день, так с самого начала, вяло думаю я, собирая осколки разбитой тарелки. Это уже вторая за утро. И не то чтобы целенаправленно бью, нет, одну локтём случайно зацепила, другая из рук выскользнула — пальцы вдруг ослабли.

И такие минуты слабости накатывают через каждые пять-десять минут. Словно во мне, как в детской игрушке, кончается завод, а потом кто-то невидимый, сжалившись, повернёт ключик — и я трюхаю себе потихоньку дальше, до следующей остановки. Странное ощущение полусна-полубреда, сыгравшее со мной вчера злую шутку, нет-нет, да вернётся, и уж тогда мне становится совсем худо.

Янек, видя такое дело, оттесняет меня от печи и сам достаёт горшок с упаренной пшёнкой. И правильно, а то ведь точно, опрокинула бы, и остались бы мужички без завтрака. Я упускаю момент, когда присела за стол, ловлю себя только на том, что вяло ковыряюсь ложкой в каше, а есть что-то не хочется. Поднимаю голову — и встречаю обеспокоенный взгляд Васюты.

— Да ты здорова ли? — спрашивает он. Ему-то самому бессонница нипочём: встал легко, как будто не полчаса сна урвал, а полноценную ночь, и копьём успел намахаться, и Яна пуще прежнего нагрузил, даже Хорса по двору погонял — и свеж, и бодр. А я почему-то как варёная.

Муромец щупает мне лоб, трогает ладони.

— Холодные, как у лягушки. И глаза твои мне не нравятся, смурные какие-то. Никуда я тебя сегодня не пущу. Пусть наш сэр тебя посмотрит, авось поможет чем.

Мне и самой не хочется никуда отпускаться, а вот полежать бы, отдохнуть… Но как представлю, что приедет сейчас лучезарный и сияющий и начнёт хлопотать надо мной, время и силы тратить — становится неловко. Да и дорого это время, не хочется день упускать. Многолетняя привычка выходить на работу при любых обстоятельствах берёт своё. Ничего, перетерплю.

Но от одного только взгляда на костюм для верховой езды мне делается нехорошо. Мало того, что придётся напяливать эту амуницию, так ещё в седле трястись несколько часов… Может, всё-таки разрешить похлопотать над собой? Хоть немного, в порядке исключения?

Кое-как переодевшись, запахиваю плотнее куртку. Кажется, меня знобит. А сердце подсказывает, что солнце на дворе всё выше, жарче, поэтому в ожидании паладина выползаю, как моль бледная, на крылечко — погреться. Кладу руки на тёплые перила. Васюта, зайдя со спины, бережно меня обнимает. От него исходит горячая волна, не хуже, чем от целительных ладоней сэра Майкла, и я прижимаюсь к нему сильнее и даже жмурюсь от удовольствия.

Васюта ласково ерошит мне волосы.

— Не обидел я тебя ничем, голубка? — Я только головой качаю, невнятно что-то промчав: говорить неохота. Так бы и задремала в его объятьях. — А то ведь глаза у тебя с ночи на мокром месте были, и подушка отсырела. Я ещё решил, — может, сон плохой? Что, не помнишь? — Помедлив, снова качаю головой. Не помню. — А чувствуешь себя как? Болит что?

— Чувствую… — Я не сразу подбираю определение. — Как будто меня до донышка выпили. Досуха. Никогда со мной такого не было.

— Угораздило тебя, — говорит он с досадой. — Недоглядел я. Не иначе, как вчера под луной пересидела.

— Ну, сидела, шила, так свет был очень уж хорош, можно было без лампы обойтись. А что в том плохого?

Тёплые большие ладони по-прежнему гладят меня по голове, массируют виски, затылок, шею. Никогда бы не подумала, что эти пальцы, коими Васюта без труда баловства ради давил грецкие орехи, могут быть такими ласковыми.

— Зелень ты ещё, со своей силой управляться не научена. Эх, Ваничка, другого тебе Наставника бы, не меня, да нет поблизости Обережников. Лунный свет — он силы раскрывает, даже самые малые. — Васюта делает паузу. Видно, что-то обдумывает. — Да не в том беда, что ты его набралась, а в том, что всё затем потратила — и сама не знаешь куда. Точно не помнишь, что во сне видела? Плохо. Покамест вот что сделаем. Расскажу, как Майкл силу набирает, попробуй и ты так, да продержись до его приезда, он в энергетике лучше разбирается. А сейчас глаза закрой, спину прямее держи. — Он осторожно расправляет мне плечи, заставляет вытянуться в струнку. — Видишь, в этом деле тоже стойка важна, как и в воинском. Руки подними вверх, к солнцу, к небу. И впитывай ладонями и солнце, и неба синеву: в них силы немеряно, сколь ни черпай — не убудет. Тяни на себя, набирайся.

Я послушно подставляю ладони. Тепло, конечно, приятно, но не так, чтобы недомогание моё как рукой сняло.

Хотя… и в самом деле, немного отпускает.

С улицы доносится знакомый сдвоенный цокот копыт. Вот и сэр Майкл, с Лютиком, конечно. Но только движения паладина, когда он спешивается и следует к нам, как-то странно скованны, и когда он приближается, глаза мои сами собой распахиваются широко-широко.

— Вот если бы сам с тобой не был, Ваня, — медленно говорит Васюта, — так и решил бы, что вы с ним вместе где-то всю ночь колобродили. Краше в гроб кладут, пожалуй.

Да, выглядит наш сэр несколько утомлённо. Глаза запали, как после бессонной ночи, сам бледный до синевы, даже золотые кудри потускнели. Неужели и я такая, что Васюта нас поневоле сравнивает? Вымученно улыбнувшись, он здоровается. Жестом отметает вопросы, зависшие у меня на языке, и обращается к Муромцу.

— Васюта, нужно поговорить. Простите мою бесцеремонность, Иоанна, но мне хотелось бы обсудить с нашим другом кое-что наедине.

— Может, чаю? — робко предлагаю я. — Потом, когда вы закончите…

— А поставь, лапушка. Мы скоро подойдём. — Васюта распахивает парадную дверь перед сэром. Тот, на мгновение задержав на мне взгляд, болезненно морщится, снимает с руки кольцо и чуть ли не силком надевает мне. Ошеломлённо сжимаю пальцы в кулак: кольцо велико, тяжело и вот-вот соскочит.

— Здесь ещё осталось немного энергии, дорогая леди, похоже, это вам не повредит. Мы займёмся этим немного позже.

Ой, божечки, да он еле на ногах держится, куда ж ему ещё и меня лечить? Самому бы кто помог. Я горестно вздыхаю и бреду в свою тихую заводь… на кухню, короче.

— Ян, есть у нас мёд или малиновое варенье?

Тот, закинув посудное полотенце на крючок, обозревает полки с бакалеей.

— Не. Кончилось всё. Нужно? Пойду к соседям загляну.

Он уходит, как мне кажется, с облегчением, и только сейчас я вдруг понимаю, что всё утро Ян старается не встречаться со мной взглядом. Он по-прежнему доброжелателен и услужлив, но… как-то начал меня стесняться, что ли? Или я его? А что ты хочешь, Вань, шепчет внутренний голос, ежели его дядька сегодня на законном месте не ночевал — что ему думать? где ему было ночь коротать, дядьке, кроме как с тобой? Конечно, парень в растерянности: как ему теперь к тебе относиться? У тебя ж вроде статус малость изменился…

Да какой там статус, решительно обрываю сама себя. Всё, как было, так и осталось. Уезжать, конечно, будет тяжелее… да сделанного не воротишь. Однако прочь все эти мысли, чуждые квестам и будущим подвигам, они только расслабляют, к делу, Ваня. Забыла, зачем пришла?

Всем нам сейчас не помешал бы хороший травяной чаёк: витаминный, бодрящий и обязательно с мёдом, чтобы прогреться. Посмотрим, что тут у нас в застеклённом шкафчике. На верхних-то полочках — жестянки с разными чаями, это я уже знаю, а вот средние и нижние заставлены мешочками с подозрительно душистым и шуршащим содержимым. Раньше было недосуг, а сейчас самое время устроить ревизию.

Так, это у нас противовоспалительное и антисептическое — зверобой, календула, девясил, возьмём их на случай, если сэр подхватил инфекцию. А вот тут в мешочке — сушёный клевер, хорош для повышения иммунитета, берём и его. Добавим мяту, душицу, малиновый лист, липовый цвет, почек смородиновых… И откуда у Васюта столько добра? Не иначе, Гала расстаралась, те зелья, что не запакованы, а просто в пучки увязаны, живо напоминают мне о её печке-голландке с натянутой вдоль изразцовой стены бечевой, обвешанной душистыми вениками. Я сгребаю мешки с травами в охапку и волоку на рабочий стол. И замечаю притом, что до сих пор держу безымянный палец поджатым, чтобы паладиновское кольцо не соскользнуло. Э-э, с чего, собственно, я взяла, что оно велико? Сидит себе ни свободно, ни тесно, а как надо. Странно. Сэр, хоть и аристократ, и кисти у него довольно изящные, но пропорциональны росту и мужской конституции, ему это колечко и на мизинец не должно налезть… Пожав плечами, возвращаюсь к травкам.

Пожалуй, тут нужен заварочный чайник побольше нашего обычного: вот тот, что на стеллаже с посудой, на верхней полке. Ох уж эти мужчины, загоняют самые ходовые предметы на верхотуру, им-то с их ростом — никаких проблем, а мне хоть подпрыгивай. Без особых усилий волоку тяжеленную табуретку и, уже сполоснув кипятком добытый чайник, спохватываюсь: это — я, в таком чудно́м состоянии, сама справилась? И мебель двигаю, и по полкам скачу, умирающая?

Что-то там дорогой сэр говорил об остатках энергии в колечке?

Только успеваю заварить сбор кипятком и прикрыть чайник парой полотенец, как появляется Ян с горшочком мёда. Вместе собираем чайный стол.

— Ты как? — спрашивает Янек.

— Лучше. Ян, всё в порядке, слышишь? — У него вдруг краснеют уши, он, наконец, решается посмотреть на меня прямо. — Всё по-прежнему, и не бери ничего в голову. Я его у тебя не отнимаю, слышишь? Через несколько дней уеду — и всё у вас будет как раньше.

Он собирается что-то сказать, потом только кивает. Ну, вот и ладушки. Пойду ещё на крылечке постою, там подожду, пока мужчины приватную беседу закончат.

А снаружи-то славно, день уже вовсю разгорелся. Я разворачиваю ладони к небу. Теперь, когда мне заметно легче, можно включить воображение, чтобы уж использовать Васины советы в полную силу. Ведь если мои придуманные замочки на сердце оказались самыми что ни на есть настоящими, почему бы мне не вообразить ток этой самой пресловутой силы? Мысленно тяну носом воздух из небесной синевы, чистый, ядрёный, как после грозы, заставляю его вместе с кровью пройтись по телу раз, другой, третий… Руки-ноги ощутимо согреваются, но, что самое интересное — теплеет и кольцо! Жар от него расходится волнами, захлёстывая макушку, стекая на пятки… Вот теперь мне совсем хорошо!

Возвратившись на кухню, приоткрываю крышку заварочного чайника и вдыхаю целебный бодрящий аромат. Не всё вам одному лечить, сэр Майкл, мы ведь тоже могём кое-что маленько. Поддавшись старой привычке, оставшейся после одной из холодных зим, когда у нас в целом квартале полетело отопление почти на месяц, возлагаю ладони на крутые глазурованные бока. Кольцо печёт изнутри, чайник снаружи, ни толики тепла не пропадает.

— Давай, что ли, твоего чаю, лапушка, — говорит Васюта, заходя в обнимку с дорогим гостем. — Видишь, сэру нашему совсем неможется. Не возражай, — отмахивается от протестующего жеста паладина, сам тем временем быстро меня оглядывает. — Красу нашу поправил, а на себя-то силёнок не хватает, Воин Господень…

— Ты ему настойки своей предложи, — советую, разливая чай по большим пол-литровым кружкам. Для трав мензурки не годятся, тут «настоящая» посуда нужна. — Постой, дай-ка, сама, а то сейчас полкружки плеснёшь, а надо-то всего чуть. — Добавляю мужчинам по чайной ложке настойки прямо в кружки, туда же — мёду. — Да, будет немного горчить, это из-за девясила, зато на пользу пойдёт.

В кухне сразу пахнет цветущим лугом. Васюта, отхлебнув, кивает одобрительно. Сэр Майкл обхватывает кружку, грея ладони… у-у-у, видать, колотун у него ещё тот, вон как пальцы напряг, чтоб не дрожали… делает для пробы глоток и удивлённо вскидывает на меня глаза. Ага, пробрало, а сейчас ещё как побежит огонь по жилочкам!

Едва ли не залпом он осушает кружку, протягивает мне. Я с готовностью затворяю свежую порцию.

Вторая кружка пьётся медленнее, с растягиванием удовольствия, с пробивающимся на скулах румянцем. Я подкладываю ему под руку чистое полотенце: надо думать, сейчас сэра кинет в пот как следует, после двух таких бадеечек с мёдом, да с липовым цветом, да с малиновым листом. Наливаю ему и третью кружку, спохватившись, двигаю ближе к гостю блюдо с пирожками. Подперев щёку рукой, любуюсь красивыми мужчинами — а что не полюбоваться, если хороши — и ловлю ласковый взгляд Васюты. Невольно улыбаюсь. Он улыбается в ответ. Так и смотрим друг на друга.

— Иоанна, — окликает сэр Майкл, и я стряхиваю оцепенение. — Прекрасный чай. Не знал, что вы ещё и травница.

— Какая там травница! — улыбаюсь я и ему. — Травницы и собирают, и сушат, у них для каждой травинки свой час и заговоры, а я просто пользуюсь: это ж меня отец научил, он любил такие чаи. А у деда пасека была каждый год на новом лугу, вот он у нас был травник настоящий. Я от них только науку сборов переняла, не больше.

Сэр Майкл, выразительно подняв бровь, рассматривает пустую кружку, и я невольно кидаю взгляд туда же. По ободку ёмкости нимбом зависает устойчивое золотое сияние.

— А ведь мы с вами ещё не работали с предметами, — говорит сэр Майкл. — Вы что же, зарядили чай? Но тогда вам нужно было достаточно восстановиться, а в кольце оставалось немного… Или вы и с кольцом справились?

— Ну, так, — подаёт голос Васюта, — я ж видел, как ты иногда заряжаешься, рассказал, а схватывает она быстро.

— Только со слов, так вот сразу? — сэр Майкл качает головой. — Впрочем, ничего удивительного. Я уже имел случай убедиться, что интуитивное мышление у нашей с вами подопечной весьма развито, в ряде случаев оно помогает ей найти решение совершенно оригинальным способом. Кстати, не всегда безопасным, поскольку последствия вами, Иоанна, не продумываются, не от легкомыслия, а по неопытности. — Покаянно вздыхаю. Похоже, сэр и впрямь приходит в себя, раз уж начал изъясняться столь витиевато. — И, раз уж мы об этом заговорили, может, вы объясните причину своего недомогания? Чем это вы занимались прошлой ночью?

От недвусмысленности вопроса меня прошибает пот, безо всякого чая. Васюта отворачивается, пряча улыбку. Сэр переводит взгляд с меня на него, затем опять на меня. Кажется, мы краснеем одновременно.

— Я… я имел в виду несколько иное, — смущённо поясняет он. — Безусловно, я рад, что вы, наконец, объяснились. — Как он, однако, тактичен! Только сейчас понимаю, что спросил-то он про ночь безо всякой задней мысли. — Однако, леди, когда я вас сегодня увидел, вы были полностью опустошены, вот я и хотел уточнить, на что же вы так потратились?

— И я о том же думаю, — подхватывает Васюта. — Глаза у неё с утра посеребрённые были, так бывает, когда под луной пересидишь. Вспомни, как высветилось вчера, хоть иголки собирай!

Мне становится досадно.

— Да что ты привязался к этой луне? Обереги я вчера шила, и Яну, и тебе, но только ничего такого после них не было. Никакой… силы, как ты называешь, я не чувствовала.

Муромец внезапно с досадой хлопает ладонью по столу.

— А кто заснул прямо за столом? Скажешь, не ты? А рубаху Яну перешил так, что парень сегодня дроты ломал об мишень, пришлось ему боевые давать вместо учебных? Это — как? Я-то сперва думал — нашло на мальца, а оно вон как выходит, что работает его оберег, силу-то ему подкачивает! Ян, иди-ка сюда!

Сэр Майкл постукивает пальцами по столешнице.

— Вы думаете? Говоря откровенно, обережничество меня как-то не интересовало, я считал его курьёзным, но совершенно бесполезным ответвлением от стихийной магии. Правда, мой отец упоминал как-то о некоем старце, но слухи, с ним связанные, более похожи на легенды, нежели рассказы о живом человеке, хоть и маге. Ян, могу я взглянуть на ваш этот… оберег?

Он сканирует Ратиборца столь тщательно, как будто перед ним — не фрагмент ткани с цветными нитями, а тяжелобольной. Ян стойко выдерживает щекотку, потому что — я это отчётливо вижу — сэр Майкл бомбардирует оберег несколькими видами аур, да столь плотно, что от столкновения с вышивкой от них то и дело сыплются знакомые бенгальские искры.

— Защита от огня, — наконец, выносит своё резюме паладин и скептически поджимает губы. — Никогда бы не подумал… Простите, Иоанна, — он спохватывается, — видит бог, я выразился так не от неверия в ваши силы, а потому, что впервые сталкиваюсь с обережной магией, как таковой. А ведь вы притянули к себе энергию лунного света не случайно, ваши энергетические составляющие схожи. Вы ведь, помимо стихийной защиты, поставили этому молодому человеку не что иное, как усилитель его способностей, катализатор, так сказать, причём, без обратной связи, вот что удивительно.

— Это как понять? — интересуется Васюта.

— Если я ставлю ауру на предмет, она держится до тех пор, пока с первоисточником — то есть, со мной, всё в порядке. Случись мне попасть в передрягу и исчерпать все ресурсы — моя аура временно истощится, что неизбежно повлечёт за собой гашение остальных, существующих автономно. Грандиозные описания колдовских замков, рушащихся со смертью создателей, возникли не на пустом месте. Дорогая леди умудрилась сделать свою защиту работающей не от себя, а непосредственно от носителя рубахи, в данном случае — от Яна. Чтобы с ней не случилось, её оберег проживёт до тех пор, пока не сносится материя, на которую он нашит. Уникально… Минуту. Вы говорили — оберегов было два? — У него на лице такое грозное выражение, что я готова залезть под стол. — Иоанна! — Сэр Майкл сдерживается, но в глазах его загораются сердитые огоньки. — Конечно, я понимаю, что вы ещё не полностью сориентировались в нашем мире, — говорит он, уже более спокойно, — но зарубите себе на вашем хорошеньком носу, что любое действо, каким бы оно не казалось вам — и не только на физическом плане, но и воображаемое, мысленное — может привести ко вполне реальному воплощению. Оберег Яна заряжен энергетикой до отказа! А вы ещё работали и с Васютиным? А… — он на миг запинается, подыскивая слова, — учитывая личную привязанность, вы наверняка вложили в эту работу куда больше, чем в первую! И уснули вы, скорее всего, от первичного истощения, вот что я вам скажу!

Я потерянно смотрю в пол.

— Майкл, — пытается за меня заступиться Васюта, но встречается взглядом с паладином и примирительно вскидывает руки. — Молчу, в этих ваших штучках я не разбираюсь. Только не слишком уж серчай, Наставничек, ты-то сюда нынче каким приехал? А ведь мог бы и сам поберечься!..

Сэр резко выдыхает и… становится кротким, как херувим.

— Благодарю, что напомнили, друг мой. Вы правы. Простите мне мою несдержанность. Однако, — он вновь постукивает по столу и смеряет меня взглядом, похоже — сканирующим, потому что я ощущаю едва заметное щекотание над головой, — мы разобрались только с одним вопросом. Стало ясно, куда ушла часть энергии собственной, а что касается приобретённой, от лунного света — до сих пор загадка. Энергопоток был, и немалый, но вот куда и кому он ушёл?

Он явно расстроен.

— Вы меня огорчили, дорогая леди. — И в голосе его столь неподдельная грусть, что я чувствую себя виноватой сразу и во всём. — Я надеялся стать вашим вторым наставником, но мне магия лунного света чужда, абсолютно. Это больше свойственно некромантам.

У меня даже спина леденеет от страха. Но тут опять вмешивается Васюта.

— Нет, погоди, друже. Не путай себя и не пугай её. Уж слишком ты торопишься. С луной, сам знаешь, многие дружат, не только маги: и моряки, и землепашцы, и травники, и ваши астрологи. У русичей, почитай, все обряды с ней увязаны, а что касается рукоделий женских, обережных особливо, — и он кивает на меня, — так там без этого не обойтись. Верно, Ваничка? И ведь заметь, что кольцо твоё она недавно под солнцем зарядила, иначе как ей самой было восстановиться так быстро? Было бы в ней что от некроманта — обожглась бы.

Наш паладин погружается в размышления.

— Теоретически возможно, — говорит, наконец, — при условии, что имеется врождённая способность сочетать в себе энергетику обеих природ, и солнечной, и лунной. Да-да, иногда такое встречается. Дайте-ка кольцо, Иоанна, мне любопытно на него теперь взглянуть.

— Не могу, — отзываюсь растерянно. Уже с минуту, как только заговорили о кольце, я пытаюсь его снять, чтобы вернуть владельцу — и ничего не получается. Мне жутко неловко. — Простите, сэр Майкл, но оно не снимается. Смотрите сами. — Протягиваю руку с уже посиневшим от бесплодных попыток пальцем.

Тяжёлая серебряная печатка свободно проворачивается на месте, но застревает на суставе. Невольно обращаю внимание на то, что пальчики-то у сэра намного мощнее, такие не то, что меч, но и Васютино копьё удержат, и понимаю, что его кольцо действительно изначально было мне велико. Оно… оно на мне подсело, как Васютин браслет.

Муромец одобрительно хлопает паладина по плечу. Такого толчка запросто хватило бы, чтобы сбить с ног моего Лютика, но сэр даже не дрогнет. Он сияет от непонятного мне счастья и осторожно сжимает мою ладонь в своих.

— Дождался-таки, — Васюта, похоже, доволен. И я понимаю, что меня только что во второй раз «окольцевали», как выражается Лора.

— Ух, ты! — не выдерживает притихший было Янек. — Так у Ванессы теперь два Наставника, что ли? Пойду, скажу Петрухе, что он проспорил! — и, увернувшись от незлобного дядькиного подзатыльника, пулей вылетает из дому.

— И что? — спрашиваю сердито, чтобы скрыть смущение. — Паладинов-женщин всё равно не бывает!

Сэр Майкл сдерживает улыбку.

— Вы и не будете паладином, Иоанна, я просто поделюсь с вами частью того, что сам могу. В сочетании с навыками лучницы и обережницы из вас получится очень интересный персонаж, смею заверить. Уникальный. Я уже горжусь вами.

У-у, оказывается, у него ко мне чисто исследовательские интересы, а я-то, грешным делом, надеялась, что хоть чуточку привлекаю его не как перс — а как женщина. Эта сторона моей натуры весьма огорчена.

Васюта хитро грозит мне пальцем. Вот чёрт, он меня прочитал, сканирует не хуже сэра. Надо спросить, может, это у него тоже навык? Пусть поделится.

Он трогает сэра за плечо.

— Майкл, ты сам-то как? Если в порядке, то я отъеду подежурить, как договаривались. Думал Ваню нынче дома подержать, но раз такое дело — можете и проехаться.

— Да, пожалуй. Будет нелишним показать ей технику зарядки, — отвечает сэр, думая о чём-то ещё. — Вот что, дорогой друг, побудьте ещё немного. Мне бы хотелось, чтобы вы присутствовали. — Отчего-то его последние слова меня напрягают. Он успокаивающе поглаживает мои пальцы. — Нужно, чтобы вы кое-что вспомнили, Иоанна. Нет, со вчерашним инцидентом разговор закончен, меня интересует кое-что другое, что может оказаться в вашей памяти. Скорее всего, эта информация кем-то закрыта, и я подозреваю, кем, но нам с Васютой она необходима, поэтому я и прошу его остаться.

— А что именно?

Я в недоумении. Кажется, со времени пребывания в этом мире я только и делаю, что рассказываю о себе всё чуть ли не каждому встречному. О чём я могла умолчать?

— Вчера у Галы я видел вашу девочку, ту, что вы спасли, помните? — Ну, конечно, маленькую арбалетчицу! — До этого мне не приходилось наблюдать Королевский Рубин в действии. Впечатляет, и весьма, но меня больше интересуют обстоятельства его активации. Гала отмалчивается, а вы уже достаточно знаете её характер, чтобы понять: большего из неё не вытянуть. Иоанна, повторюсь, это важно. Расскажите всё, что знаете.

— А вы ей поможете? — с надеждой спрашиваю я.

Сэр Майкл судорожно вздыхает.

— Видите ли… Ах, вы имеете в виду девочку? Ей моя помощь уже не требуется. — Должно быть, я бледнею, потому что он торопится меня успокоить. — Дорогая, вы меня не так поняли. Я хотел сказать, что всё уже сделано без меня, причём наилучшим способом. Регенерирующей магии Королевского рубина подвластно то, что даже нам, паладинам, не под силу, увы. Иоанна, вы нам поможете?

— Я… да конечно, о чём речь? Только я не знаю, что именно вас интересует, какие подробности? Понимаете, это был мой первый день здесь, в вашем мире, и я настолько вымоталась, что он для меня прошёл как в каком-то угаре. Я толком-то ничего и не помню.

— Вы не станете возражать, если я немного помогу?

— Это как же? — Я поневоле заинтересовываюсь. Гипнозом, что ли, попытается освежить мне память? Поначалу кажется, что так и есть, потому что сэр снимает с шеи тяжёлый золотой кулон, который запросто можно использовать в роли маятника для введения в транс. Однако вместо того, чтобы качнуть блестящую вещичку перед моими глазами, паладин протягивает её мне.

— Возьмите, Иоанна. Эта вещица в числе прочих полезных дел может устранять ментальные блоки, а у меня есть основания думать, что вам поставлен как минимум один. Просто зажмите в кулаке и не отпускайте. Теперь расскажите нам всё, что знаете о Королевском Рубине.

И мне приходится во всех подробностях описывать тот вечер: как мы с Галой нашли тронутую солнцем пахучую тушу раптора, как ведунья заставила меня искать причитающийся именной бонус, как я купилась на её обещание, что моей крестнице найденное непременно поможет, как кружила в нерешительности и, наконец, собралась с духом, нашла, вытащила, перепачкалась, как Гала отказалась взять камень в руки… Тут кулон ощутимо выстреливает искрой. Я ойкаю. Сэр Майкл обжимает мой кулак ладонью.

— Продолжайте. Итак, что она сказала?

Забытые фразы всплывают в памяти.

— Она назвала его — Совершенный рубин. Сказала: он-то нам и нужен. И ещё добавила: мёртвого из могилы поднимет.

Кажется мне, или глаза паладина увлажняются? Но голос его спокоен и доброжелателен.

— Дальше, — только и просит он.

И вдруг его кулон начинает раскаляться. Я пытаюсь разжать пальцы, но паладин сжимает их сильнее, быстро пододвигает свой стул ко мне.

— Терпение, дорогая, я сейчас обезболю. Сделаем немного иначе… Васюта, и вы тоже смотрите. — Кладёт руку мне на лоб — и пропадает. Исчезает вместе с кухней, нет, это я исчезаю.

Я снова в Галином доме, перед заштопанным хрупким телом, и завёрнутый в грязную тряпицу Королевский Рубин ощутимо оттягивает мне руку.

— Действуй, — подталкивает меня хозяйка. — Раз сегодня твой день… Не бойся, я рядом: и подскажу, и подправлю. Руку держи над камнем. Которая у тебя рабочая? Это важно. Другую над девочкой. Жди. Камень сейчас через тебя настроится, диагностирует и всё выдаст. Терпи, будет неприятно.

Ой, нет, лучше бы родить…

— Терпи, — слышу резкий оклик Галы. Стискиваю зубы. И вдруг чувствую, как невидимые сильные руки сэра сжимают меня в объятьях, ощутимо облегчая боль. Мне легче, настолько, что я могу уже воспринимать показ отстранённо, словно наблюдатель, а не действующее лицо. С моей ладони, словно с головешки, срывается и капает жидкое пламя и раскатывается плёнкой по искалеченному телу, пока оно, наконец, не оказывается полностью упакованным в сияющий рубиновый кокон.

Горящий жгут словно выдёргивается из правой руки.

— Хороший из тебя проводник, — слышу ведунью и чувствую на лбу её руку. — Слушай внимательно. Сейчас всё пройдёт. Ты выйдешь — и забудешь боль, и саму процедуру тоже забудешь, иначе будет перегруз, потому что регенерация — это пока не твой уровень. Вспомнишь, когда будешь готова к восприятию. Всё.

Королевский рубин покрывается сетью трещин, дымится — и рассыпается.

— Одноразовый… Что смотришь?

— Не поняла, — пытаюсь стряхнуть оцепенение. — Что ты до этого сказала?

— Молодец, сказала. Не каждый новичок так справится. Пять тебе, Ванесса.

…— Хва-тит, — умоляю, с усилием выдираясь из воспоминаний, — пожалуйста, хватит!

— Уже всё, дорогая, — слышу голос сэра Майкла. — Возвращайтесь. Вы меня слышите? — Он встревожен. — Васюта, смотрите же! Здесь ещё что-то!

А меня тем временем подхватывает и закручивает невидимый смерч, вынося прямёхонько из дома с дорожкой, вымощенной жёлтым кирпичом, прямо в…

Мой мир.

Мой дом.

Мой маленький зал. Я сижу за тем самым журнальным столиком, где давно обустроено любимое Норино лежбище, сижу, скукожившись, с тлеющей сигаретой, которая вот-вот обожжёт мне пальцы. Я — курю? И не втихаря, на кухне? И при девчонках?

Впрочем, кажется, я даже их не замечаю. У меня одна мысль так и долбит в виски: как им сказать? Как им сказать? Не поверят…

— Мам… — Машка настойчиво трясёт меня, я смотрю непонимающе. Она отбирает у меня окурок, гасит в пепельнице. Решительно говорит: — Мам, хватит. Она ещё найдётся.

Сонька распахивает настежь балкон, я всей грудью вдыхаю свежий, насыщенный влагой, как после проливного дождя, воздух.

— Мам, она найдётся, слышишь? Нора найдётся, — как маленькой, повторяет Машка. — Хватит курить, ты уже зелёная вся. Мы расклеили объявления, и нам звонят правда, всё не те собаки находятся.

Тут я начинаю неудержимо рыдать. Они совсем теряются.

— Ма-ам, — Машкин голос дрожит, и я с трудом беру себя в руки. — Ну что нам сделать, чтобы ты успокоилась? Ну, скажи!

С другой стороны меня обнимает Сонька. Девочки мои… У меня не будет другого случая. Я вытираю слёзы.

— Всё сделаете? — спрашиваю. Они с готовностью кивают. — А если я попрошу…

— Всё! — говорят они хором.

И я собираюсь с духом, потому что запрашивать подобное от современных детей — практически дохлый номер. Варварство.

— Сотрите игрушки со своих компьютеров, — говорю я. У них вытягиваются личики, а я безжалостно повторяю: — Все. Даже «косынку», чтоб ей пусто было. Сотрите навсегда. Можете считать это блажью, но только так я успокоюсь, обещаю вам.

И, чтобы придать вес своим словам, сгребаю с журнального столика полупустую пачку сигарет, пепельницу и иду выбрасывать. Возвращаюсь в комнату и ловлю девчачьи переглядывания.

— Мам, — жалобно говорит Сонька, — ну, хоть Дьяблу можно оставить? У меня Амазонка уже на тридцатый уровень выведена… — Должно быть, я очень уж страшно хватаюсь за сердце, потому что Машка в сердцах отвешивает ей плюху и уходит в детскую. И я понимаю: может, они и решили, что с матерью что-то не то от потери любимицы, но, дабы меня успокоить, пойдут на самые страшные жертвы.

Надо видеть эти скорбные лица, когда девчата притаскивают и включают передо мной оба ноутбука и, не заморачиваясь с каждой игрой по отдельности, просто-напросто форматируют жёсткие диски! Я чувствую, что горло у меня сжимается. Я знаю, что они, хоть и легкомысленны, но слово своё держат крепко, и пока я жива — пока проекция моя жива, наконец, понимаю! — новых игр не заведут. И хотя бы за это я спокойна. Ибо теперь некий любитель реалити-игр, гордо именующий себя Миром, до них не дотянется. Просто не будет повода.

Лезу в карман за мобильником.

Пока нутра ноутбуков щёлкают, урчат и стирают всё, что положено стереть, размечают, загружают, устанавливают, я разыскиваю номер двухгодичной давности. И разговариваю с председателем Липецкого клуба кинологов. И беру у него нужный телефон. Созваниваюсь ещё раз.

Скорбное выражение на лицах девиц сменяется возмущённым.

— Мама, — яростно шепча, перебивают они друг друга, — Не смей брать нового щёнка! К тому же, они сейчас стоят жутко дорого! Ты что, не веришь, что Нора вернётся?

— Вернётся, — отвечаю твёрдо. — Но надо же вам на что-то теперь переключиться, вот и займётесь воспитанием…

— А когда Нора придёт, что мы с ними будем делать? Велишь отдать кому-нибудь? Ты же сама говорила, у нас и с одной собакой тесно!

— Ну… — говорю я. — Будет у нас две собаки. А что тут такого? Пока не попробуем, не узнаем, каково это. Собирайтесь, едем.

Они не верят своим ушам.

— Прямо сейчас?

Радостно визжат и бегут переодеваться. А я выгребаю заначку, отложенную на отпуск, отыскиваю ключи от гаража и машины, выхожу во двор…

И не могу понять, в чём несообразность. Меня здесь быть не должно. Что же получается: я или моё сознание попали в тело проекции? Временно перехватили управление? Ладно, посмотрим, что дальше. Вывожу старенький Шевроле из гаража. До Липецка по хорошей дороге добираться минут пятьдесят, и мне хочется гнать быстрее, но я сдерживаюсь, веду аккуратно.

Потом я вижу нас с девочками уже в квартире у заводчицы. В просторном манеже копошатся толстенькие, как поросята, невероятно милые маленькие лабрадошки, в складочках, как шарпеи, с торчащими хвостиками… Два мальчика и две девочки палевые, как Нора, а в сторонке безмятежно спит ещё одна — чёрненькая. Вот она просыпается и открывает чистые голубые глазёнки. Маруська охает и садится рядом с ней прямо на пол.

— Не продаётся, — говорит заводчица. — Себе оставляю.

Молча отдаю ей всё, что выгребла из заначки. Она ошарашено смотрит и говорит:

— Тогда берите и второго. Родословные я сама в клубе выправлю и привезу.

Она вещает о прививках, кормах, режимах, подготовках к выставкам… А я думаю: второго? Сонька смотрит мне в глаза и медленно вытягивает из вольера палевую девочку. Прижимает к груди.

— Ну, — говорю я, собравшись с духом, — будет у нас три собаки, когда Нора вернётся. А что тут такого?

Мы возвращаемся. Девочки растаскивают щенят по углам, знакомят с новым домом, подбирают имена. На большом альбомном листе я расписываю график прививок, на другом — режимы кормления и прогулок, прикрепляю школьными цветными магнитами на холодильник: в кухне дети бывают куда чаще моего, вот пусть и следят. Проверяю, есть ли в наличии молоко, овсянка… Всё. Теперь тут и без меня обойдутся. Можно уходить.

«Молодец!» — весело шепчет мне в ухо звонкий женский голос. «Справилась!»

И снова перемыкает картинку. Меня затягивает в какой-то тоннель без конца и без края.

— Хватит, — я едва не рыдаю, — больше я не выдержу!

— Всё, Иоанна, всё, — слышу успокаивающий голос сэра Майкла. — Похоже, это был последний блок. — И чувствую, как из моей руки вынимают медальон. Разлепляю веки. Я вернулась.

Он заставляет меня отпить холодного чая. Промокает лоб полотенцем. Васюта, присев рядом на корточки, всматривается мне в лицо. Убедившись, что я прочухалась, поднимается.

— Майкл, что ты ещё понял?

— Многое, друг мой. Наша дорогая Иоанна уйму энергии потратила на поддержание связи с проекцией. Должно быть, она настолько часто думала о детях, что каким-то образом во сне с помощью подсознания проложила дорожку в соседнее измерение. Можно предположить, что обмен сознанием всё-таки проще, чем перенос тела, хотя и достаточно затратный по энергетике. Нашей подопечной хватило, чтобы полностью себя обесточить. Остальное… Над остальным нужно подумать. Остановимся пока на этом. Бедняжке сейчас и без того нелегко.

Я ставлю чашку на стол. Руки уже не трясутся.

— Я всё время о них думаю. Иногда запрещаю себе, но надолго не получается. Они же у меня игроки, геймеры; а я, как ту девочку вспоминаю, что со мной в одну заварушку попала, так боюсь панически, что их сюда тоже затянет.

— Уже не затянет, — говорит сэр Майкл. — Вы всё сделали правильно, дорогая, хоть и совершенно непостижимым способом. Надо бы мне проконсультироваться по этому поводу с…

И вдруг меня прорывает. Ничего не могу поделать, плачу, как в недавнишнем видении, не в силах остановиться. Сэр Майкл бережно притягивает меня к себе.

— Идите, идите, Васюта, мы же договаривались… Ничего, я справлюсь, — слышу сквозь слёзы. — Это естественная реакция на снятие блоков. Слишком большая нагрузка на психику.

— … Так, — говорит он решительно спустя какое-то время, — Иоанна, ставлю вас в известность, что у меня при себе ограниченный запас носовых платков и ни одной запасной рубашки. Может, вы всё-таки успокоитесь? И дайте, наконец, унять вашу головную боль. И знаете, что я вам скажу?

Я невольно прислушиваюсь.

— У вас прелестные дети. Удивительно красивые девочки.

Слёзы мои немедленно высыхают.

— Правда?

— Жаль, что совсем не похожи на вас, — продолжает он. — Внешне, во всяком случае. Но кое-что из черт характера у них явно наследственное.

Я невольно улыбаюсь.

— Они обожают готовить. Лет с пяти им можно было смело доверить ножи и сковородки.

— Вот как? — говорит он как-то растерянно. — Даже это передалось? Нет, я хотел отметить цельность характеров, упорство, решительность, причём при кажущейся покладистости, уж это у них явно от вас. — Он слегка массирует мне виски. — Не хотите немного отдохнуть?

И вдруг я кое-что вспоминаю и поспешно отодвигаюсь.

— Нет, — говорю, вытирая щёки. — Нет, никаких там внеплановых отдыхов и навязанных снов! Я слишком хорошо помню, как вы меня не так давно отключили на полдня из самых лучших побуждений; пожалуйста, не надо повторяться. Сэр Майкл, у меня уже шестой день пребывания, мне скоро в дорогу, и я не хочу терять времени. И если у нас намечены какие-то занятия…

Он сдерживает вздох.

— Иоанна, — говорит без упрёка, без осуждения, но я вдруг снова чувствую себя виноватой. — Я безмерно вам благодарен за то, что вы смогли своим замечательным чаем частично восполнить мои силы, но поймите: мне-то нужно гораздо больше, чем вам. У вас аура ещё совсем небольшая, для пополнения же моего запаса времени понадобится дольше, чем вы думаете.

Мне нестерпимо хочется узнать, а на что же он, голубчик, так потратился? Если я ухнула на связь между мирами чёртову уйму энергии, так хоть дармовой, извне полученной, а он-то свою отдавал… Видимо, мысли мои, как всегда, прописаны чёткими буквами на челе, потому что сэр Майкл качает головой:

— Не спрашивайте, Иоанна. Я просто не вправе сейчас ничего рассказывать. Ну, хорошо, едемте. Даю вам полчаса на приведение себя в порядок и на сборы. Постараемся совместить занятия с подзарядкой.

Хочу возразить, что управлюсь гораздо раньше, но вовремя прикусываю язык. Что же я всё о себе-то думаю? Полчаса так полчаса.

На умывание уходит минут пять. Чтобы как-то занять оставшееся время, роюсь в сундуке, перебираю вещички. Вытаскиваю костюм, подаренный сэром, и замираю: целительная аура снова на месте. Наглядный пример обратной связи, так, кажется, дорогой сэр? Это что же получается: он сюда пришёл, выжатый, почище, чем я, а мне, непутёвой, отдал кольцо с остатком энергии?

Как там сказал Аркадий?

«Ло, этот Мир, конечно, сволочь порядочная, но без него мы не встретились бы…»

И я не встретила бы сэра Майкла. И… Васюту, конечно. И всех остальных. Выходит, не попади я сюда, не нашла бы таких друзей?

Получается, я этому ползучему гаду уже чем-то обязана?

И чей это был голос, похваливший меня в странном сне? И чей это был ментальный блок? Первый-то, я уже поняла, Галы, а второй? И смогу ли я ещё раз связаться с Ванессой-два?

Видимо, следы глубочайшей задумчивости всё ещё пребывают на моём личике, потому что при моём возвращении сэр Майкл, окинув меня прозорливым взором, вновь подавляет вздох.

— Иоанна, — говорит он мягко, чрезвычайно мягко, сейчас наверняка последует какое-то поучение. — Вы меня весьма обяжете, если пообещаете не экспериментировать с незнакомыми для вас стихиями или явлениями. Поймите, последствие могут быть непредсказуемы и даже непоправимы. Обещаете?

Охотно, дорогой сэр. Вы совершенно правы. Я действительно бываю слишком легкомысленна, должно быть, виной всему — моё богатое воображение. Придётся приструнить его, чтобы не выдумывало лишнего.

* * *

Мы снова едем незнакомой дорогой: сэр Аркад, догнавший нас в образе лабрадора, сэр Майкл, леди Иоанна и леди Нора. Весьма живописная компания, или, как здесь говорят — команда и занимаем собой почти всю мостовую. Я ловлю на себе одобрительные взгляды прохожих и в очередной раз жалею, что нет у меня настоящего платья-амазонки. Вот когда вернусь, непременно пошью. И надо записаться в клуб верховой езды, хотя бы раз в неделю выкраивать время… Почему я раньше боялась лошадей?

Конечным пунктом нашего назначения оказывается та самая рощица, в которую мы с сэром Майклом заглядывали вчера, и я недоумеваю: на кой нужно было делать такой крюк? Поехали бы сразу мимо Галиного дома, я уж немного освоилась, дорогу-то знаю. Должно быть, это для того, чтобы я приучалась ориентироваться на местности. Ох уж мне эти Наставники, у каждого, должно быть, своя программа по обучению… Интересно, они их как-то состыковывают? И какой из меня, по их мнению, должен получиться перс?

Хотя, откровенно говоря, как Наставников я их не воспринимаю. Васюта… это Васюта. А дорогой сэр — не пойми когда, но уже успел стать мне другом, и на поводу у него я ведусь не из-за его статуса, а просто из-за нежелания огорчать, всё равно ведь настоит на своём. Может, это у него метода такая, паладиновская, воздействовать на учеников не давлением, не авторитарностью, а вот так — просто заставить себя полюбить?

Сегодня мы с Лютиком обучаемся галопу. Как объяснил сэр, при всём желании дорогая леди не сможет все оставшиеся квесты миновать лёгким прогулочным шагом, пора переходить на аллюры как таковые, а для посадки в дамском седле галоп даже предпочтительней рыси… Это я на слух запомнила, мне самой всё едино, что рысь, что галоп. Пока что этот самый, последний, ассоциируется у меня с названием какого-то старинного бального танца, не более. А вот то, что далее сэр небрежно заявляет о преодолении препятствий, меня не на шутку тревожит. Это что же — придётся брать барьеры?

Сэр, посмеиваясь, заставляет Лютика переступать через отдельные крупные ветви, разложенные на земле, и я поначалу сжимаюсь при каждом непривычном для меня сотрясении лошадиного корпуса, но постепенно успокаиваюсь и перестаю вцепляться в луку седла. Затем мы выходим на полянку, где уже не ветви, а довольно толстые брёвна, уложены рядком в полуметре друг от друга. Кавалетти, поясняет сэр Майкл, как будто это мне о чём-то говорит, это поможет вам с Лютиком подготовиться к прыжковым препятствиям. Обречённо смотрю на конструкцию. От уровня земли брёвна не так уж высоки, но в моих глазах это те самые гигантские барьеры, на которых всадники ломают себе…

… не думать о шее.

Аркадий-лабрадор неожиданно рычит. Не одобряет такой нерешительности. Поменяв тональность, слегка ворчит на Нору, та мило наклоняет голову, задумывается. И, что вы думаете, они делают? Не спеша трусят к этим самым кавалетти. Аркаша, а затем и моя красотка грациозно перепрыгивают все препятствия до единого, сперва друг за другом в оба конца, затем синхронно, и смотрят на нас с Лютиком лукаво: мол, слабо? Лютик, переступив с копытца на копытце, в запальчивости шагает вперёд.

— Просто не мешайте ему, Иоанна, — ободряюще говорит мне в спину сэр Майкл. — Это упражнение больше для Лютика, нежели для вас, поэтому предоставьте ему полную свободу.

И представьте, Лютик спокойно справляется! Правда, перед одним из препятствий он запнулся, пришлось сделать слишком длинный шажок, и сэр Майкл слегка корректирует расстояние, чуть передвинув это и последующие брёвна. Он прогоняет нас не менее десятка раз, причём в одном и том же темпе, и я замечаю, как постепенно Лютик переходит на свой определённый ритм.

— Хорошо, — наконец, сообщает сэр Майкл. Подзывает Василька. — Неплохая разминка. А теперь в том же темпе по кругу. Старайтесь удерживать равновесие за счёт ровной посадки и мышц пресса, ноги не напрягайте.

Держась рядом, он делает с нами несколько небольших кругов по поляне, пока с другого боку к нам не подкатывает ещё один мул, потемнее Лютика, синеглазый. Неосёдланный, естественно.

— Аркадий, я могу вас оставить за старшего? — спрашивает сэр Майкл. — Нам с Васильком тоже не мешало бы размяться. Не волнуйтесь, Иоанна, вы под надёжным присмотром. И не снижайте темп, дорогие мои!

А я и не волнуюсь, просто мне самой было бы интересно взглянуть на их игрища. Тем не менее, Аркаша не даёт нам отвлечься, увлекая за пределы рощицы. Не снижая темпа, конечно. Я уже чувствую настоящее удовольствие от быстрой езды. Это и есть галоп?

После того, как мы огибаем рощицу по наружному периметру пару раз, Аркадий решает, что мы достаточно выдохлись, и, слегка замедлившись, ведёт к леску неподалёку.

И там нам удаётся подсмотреть настоящую тренировку. Да на этой поляне чуть ли не ипподром обустроен! Лютик, как и я, боязливо поёживается, наблюдая, как Василёк с сэром Майклом перемахивают препятствия с меня ростом, а то и выше. Белоснежный жеребец, словно не замечая тяжести на спине, берёт барьер за барьером, одиночные, двойные… В тот момент, когда он взмывает ввысь, кажется, что и у него, и у всадника вырастают крылья, и на какой-то момент они парят, как в замедленной киносъёмке. Это немыслимо красиво. И снова я спрашиваю себя: почему я боялась лошадей?

— Одно обидно, Лютик, — дополняю вслух, — никогда нам не стать такими.

Рука Аркадия отбирает у меня поводья.

— Пойдёмте, Ванесса, а то малыш заревнует. Какой смысл сожалеть о том, чего вам просто не дано? Зато у вас обоих есть неоспоримые преимущества перед крупными всадниками.

— Например? — спрашиваю уныло. — И почему, кстати, я всегда упускаю момент, когда вы перекидываетесь?

— Не очень эстетичное зрелище, я стараюсь в это время никому не попадаться на глаза. Что касается преимуществ… Ваш малый рост, который вы считаете недостатком, сопровождается и меньшим весом, и большей проходимостью; мы с вами просочимся там, где не протиснутся тяжеловесы вроде Васюты и его Чёрта. Препятствия, они, знаете ли, разные бывают.

— Кстати, о Чёрте, — вспоминаю я. — Как вам удалось его сподобить на такое смирение? Помню, я даже удивлялась, на какое же время его хватит при таком-то характере… Долго пришлось его уговаривать?

— Вы не могли бы подарить мне этот цветок? — вместо ответа просит он.

Скромная ромашка притулилась на кротовой кочке; умудряюсь, склонившись с седла, сорвать её, протягиваю Аркаше.

— Спасибо, — он мило пристраивает цветок за ухо. — Я просто попросил Чёрта, как и вас сейчас. Вы захотели сделать мне приятное, и он тоже.

— И всё?

— И всё, — он обезоруживающе улыбается. — У нас с сэром Майклом многие навыки основаны на любви и привязанности.

Нас обгоняет взмыленный Василёк. Похоже, всадник тоже слегка в пене. Аркадий показывает ему большой палец: молодцы, мол!

— Куда это они?

— Остыть, искупаться. Тут речка неподалёку, — беспечно отвечает оборотник. — Могу и вас сводить, между прочим.

— Аркадий! — сердито шиплю я. — Что за шуточки! Как вы это себе представляете?

— Так я покараулю, — во взгляде его недоумение. Э-э, друг любезный, может, ты и в самом деле так наивен в житейских делах, но не ровён час проболтаешься Лоре, — и прощай, наша с ней девичья дружба! Рисковать единственной подругой я не хочу.

— Нет, спасибо. Что-то не хочется. К тому же, не хватает ещё напороться на нашего сэра. Этак, чего доброго, он тоже начнёт меня караулить, вместо того чтобы самому освежиться.

— Это он может, — кивает Аркадий, — с его-то чувством ответственности… Вы правы. Не будем ему мешать.

— Мне вот что интересно, — говорю. — Ещё с утра он был как выжатый лимон, потом вроде бы восстановился, но по его словам — слегка, и всё-таки у него хватило сил устраивать здесь этакое родео?

— Это входит в методику восстановления. Хорошая физическая нагрузка раскрывает энергетические каналы; подзарядка после неё более качественная. А вы, кстати, наблюдайте за ним и повторяйте; сэр не очень-то любит объяснять, предпочитает, чтобы его ученики больше занимались самостоятельно. Смело пробуйте за ним всё, что он делает сам, только советуйтесь, если берётесь за что-то для себя новое.

Ну, спасибо. Учту.

На солнечной поляне сэр Аркад выбирает самое освещённое место, достаточно ровное, без ямок. Натаскивает сена из копёшки неподалёку. Умудрившись спешиться без посторонней помощи, присоединяюсь, и даже Нора тащит в пасти пучки сушёной травы. Аркадий отводит Лютика в тенёк, показывает мне, как приучить коняшку пастись только с хозяйского разрешения, и мы отпускаем малыша покушать. А сами усаживаемся на солнцепёке. Я даже не спрашиваю, почему: мальчики, что меня окружают, ничего не делают просто так.

Скоро к нам присоединяется сэр Майкл, предварительно оставив Василька в компании с Лютиком. Паладин хорош, как никогда: на мокрых золотых кудрях ещё искрятся капли воды, глаза сияют от удовольствия, трогательная ямочка на подбородке так и притягивает взор… Он благодарно кивает нам и опускается на устланную сеном делянку. Блаженно смотрит в небо, прикусывая соломинку. Покосившись на меня, похлопывает ладонью рядышком с собой. Аркадий, недолго думая, плюхается и зарывается в сено по другую сторону, Нора, покрутившись, пристраивается у оборотника в ногах, а я что, так и буду столбом торчать? Чинно усаживаюсь.

Сэр Майкл вытягивается на душистой подстилке во весь свой нехилый рост, закрывает глаза, раскинув руки… развернув, между прочим, ладонями вверх. Ага, понятно. Заряжается. Подперев кулаком подбородок, наблюдаю. Он совершенно безмятежен и расслаблен, по лицу пробегают разве что тени от облаков. Не открывая глаз, тыльной стороной ладони снова похлопывает по местине рядом, под боком, явно намекая. Да?

— Ванесса, — шипит Аркадий, — о чём я только что говорил? Бросайте вы эти условности, занимайтесь делом!

Сэр Майкл улыбается… и словно уходит внутрь себя. Его улыбка всё более напоминает улыбку Будды, спокойную и отрешённую, и я каким-то шестым чувством понимаю, что от внешнего мира он уже отключён абсолютно, и ему всё равно, есть кто с ним рядом, или нет, женщина или никого… Хочешь учиться — наблюдай, учись. Работай, в общем. Внимательно смотрю, анализирую.

В общем, схема ясна.

Позитивный настрой обязателен, так же, как и при работе с оберегами. Подозреваю, что до седьмого пота он гонял себя ещё и для того, чтобы физической нагрузкой вышибить негативную дурь, подобно некоторым моим знакомым, что снимают стрессы в тренажёрном зале. Руки, развёрнутые к солнцу и к небу — это мы с Васютой проходили. И есть ещё кое-что, скрытое под улыбкой Будды, то, что объединяет паладиновские навыки с оборотническими и обережными…

Любовь.

Стараюсь скопировать безмятежно-спокойное выражение с лица сэра Майкла. Не спеша ложусь на спину, руки раскинув крыльями. Закрываю глаза.

«Таймер, Иоанна», — неожиданно звучит в моей голове голос сэра Майкла. Чуть не подскакиваю. «Мысленно задайте себе время зарядки, иначе переборщите, как с лунным светом. Сегодня вам и четверти часа хватит».

«А если всё-таки будет слишком много?» — осмеливаюсь спросить, тоже мысленно.

«Излишек сбросится в кольцо. Это аккумулятор. И не беспокойте меня больше, справляйтесь сами».

Очаровательно. Приятного сна, сэр Майкл, спасибо за доброту.

…Не знаю, как это он умудряется телепатировать свою милую улыбку? Но у него получается.

Пятнадцать минут. Мысленно рисую цифру. Потом, подумав, накладываю её на воображаемый циферблат. Повторяю: пятнадцать минут, четверть часа. Эй, там, внутри, слышишь? Голос! Толкани меня под локоток, пожалуйста, когда время выйдет.

Я ловлю солнечные молекулы каждой клеточкой кожи. Я представляю себе золотисто-голубые, как от тлеющих угольков, всполохи, что разбегаются по мне: это солнечные и небесные крошки осыпаются дождём. Я стараюсь вызвать на коже ощущение покалывания, которое впервые испытала, когда сэр Майкл вытащил меня с того света. И, кажется, у меня получается. Я собой довольна. Я люблю себя, люблю этот стог сена, который поделился с нами душистыми травами, люблю прогретую землю, Лютика, Аркадия, дорогого сэра, Васюту… Девочек моих родных, далёких… И даже этот чёртов мир люблю, за то, что дал мне стольких хороших друзей, тем более что я совсем недавно натянула ему нос, теперь можно и позлорадствовать…

И воспаряю.

Зависаю в этом небе, невидима, неслышима, бесплотна. До тех пор, пока подсознание, как я и заказывала, не толкает меня в плечо. Делаю вдох и возвращаюсь в собственное тело.

Глаза открывать не хочется. Тем более, сэр Майкл упоминал не так давно, что ему восстанавливаться далеко не полчаса, и время ещё есть. Однако моя-то подзарядка закончена, и как бы мне, такой белокожей, не обгореть. И вдруг ощущаю рядом нечто… некоего большого, сильного и надёжного, помимо сэра Майкла. И безошибочно определяю: Васюта.

Ох, говорю я себе. Ох, что сейчас будет… Что он обо мне подумает?

Он сидит рядом, смотрит задумчиво и грустно. Прижимает палец к губам: не мешай мол, остальным. Потихоньку тянет за руку, помогая встать. Вытряхивает из моих волос соломинки и вдруг целует. И я даже не думаю сопротивляться потому что — вот она, я, со своей любовью, а вот и он, Васюта, со своей. Как не поцеловаться?

Мы отходим в тенёк, оставляя на солнцепёке сэра Майкла и друида.

— А Аркадий что, тоже заряжается? — спрашиваю шёпотом.

— А как же, лапушка. Сила-то всем нужна.

— А ты?

— А у меня своё. У вас от неба и солнца, да у тебя от луны ещё, у меня от земли и огня. Природа разная, как наш сэр говорит. Главное, сумей вовремя отследить, когда пополнить, а ещё лучше — как мы с Яном тренируемся, так и ты себе время выдели, чтоб каждый день, не забывая… Давай-ка посидим, подождём их.

Притягивает меня к себе. Вдыхает запах. Я пахну душистым сеном, он — почему-то горячим железом окалиной… Северный Варвар. Русич. Мой.

— Красивые у тебя дочки, — неожиданно говорит он. — Вырастут — отбоя от женихов не будет. Родня-то есть ещё?

Я качаю головой.

— Уже нет. Отец семь лет назад как… ушёл, маме с братьями — три года. На одном пароходе плыли по Волге, мы же хотели в кои-то веки отпуск все вместе провести. С паромом столкнулись, утонули все. А у меня перед поездкой девочки заболели, мы потому и не поехали. Вот и пришлось мне всех хоронить, даже племянников. Хорошо хоть, было кого, моих-то нашли…

Три года прошло. А вспоминать до сих пор больно.

— Одни, значит…

Его Чёрт соизволил развалиться на траве, мы сидим, прислонившись к тёплой атласной спинище. Нора уже у наших ног, неподалёку мирно пасутся Лютик с Васильком.

Идиллия. Не хочется верить, что когда-то она закончится.

Я мысленно фотографирую каждый кусочек этого вида, делаю раскадровку для панорамы. Это будет моё особое место, особый уголок в памяти, который я навек заберу с собой. Со всеми, кто на нём запечатлён. Навсегда.

Назад мы возвращаемся все вместе. И снова я не успеваю уловить момент, когда Аркадий перекидывается.

Я поглядываю на лабрадоров, на посерьёзневшую Нору, и вдруг думаю: а правильно ли я сделала, прикупив девочкам щенков? Нет слов, конечно, эта парочка забавных поросёнков сейчас загружает моих детишек и Ванессу-вторую по полной: и ночи им не спать, и луж бессчётное количество вытирать, и режим дня, и гуляния, и прочая и прочая… Не до компьютеров, да и на улицу почаще будут сами выходить. Это сколько мороки на меня свалится, когда мы с Норой вернёмся… О чём я только думала?

А о чём ты думаешь сейчас, Ванька? — окликает меня внутренний голос с затаённым одобрением. Ты хоть обратила внимание? За все эти дни Ты впервые подумала: не «Если вернёмся», не «Может быть, вернёмся», а «Когда мы с Норой вернёмся».

Молодец. Пять. Так и продолжай.


Глава 9

Уж мы и с паладином распрощались, и Аркадий куда-то отчалил с новой любимицей, а Васюта всё не въезжает во двор, медлит. И к обеду никого не пригласил, не как вчера. Я бы расстаралась, хоть и времени не так много, солнце уж за полдень перевалило, да ничего, Ян помог бы; однако гостеприимный наш хозяин, очевидно, перекраивает свои планы на ходу.

— Ну, что, лапушка, проедешься со мной? — спрашивает он. Чёрт уже послушно преклоняет колена. Я улыбаюсь вовсю, но спохватываюсь.

— А стрельбища? Неужели пропустим? Вася, да ведь дел на кухне полно, я ж не бралась ни за что! И товарищи твои придут трапезничать…

Он суровеет.

— Сегодня никого не жди, лапушка. — Протягивает ручищи, помогая мне усесться впереди него. Добавляет, как мне кажется, нехотя: — Оно, может, и завтра так будет. Сбор у нас нежданный-негаданный, так что — кто знает, когда ещё встретимся. Служба, Ваничка, долг воинский.

У меня ёкает в груди.

— Что-то случилось?

Он трогает Чёрта с места, обнимает меня покрепче.

— Пока нет, голубка, но неспокойно на заставах. Степняки зашевелились, по одному, а то и по трое прорываются. Где-то защиту пробили на рубеже, да не в одном месте. Воевода собирает помощь, так что, видишь, и трактирщик ему не лишний будет.

Невесело мне от таких шуточек.

— Надолго? — только и спрашиваю. А сама боюсь услышать ответ. Вдруг он сейчас скажет: на неделю, на две, на месяц? Нарушение границ — дело нешуточное, тут войной попахивает, и одим-двумя днями патрулирования не обойтись. А мне в его доме осталось побыть всего ничего, ещё несколько дней — и в путь. Я тихо паникую. Получается, мы с ним можем вот прямо сейчас — и расстаться навсегда? Не готова я к этому, не готова! Муромец, словно услыхав мои мысли, успокаивающе гладит по плечу.

— К вечеру вернусь, а уж потом надолго отбуду. Прости, Ваничка. Не могу своих оставить.

— Я понимаю, — говорю печально. — Ты — мужчина, у тебя свои пути. Спасибо и за то, что сейчас рядом.

Я не буду реветь, растравлю так и себя и его. Вон как он поводья стиснул, аж пальцы побелели. Я стерплю.

— Об одном прошу, — говорит он вдруг. — Если надолго пропаду — живи в моём доме, сколько сможешь, не уходи. И ежели помощь понадобится — иди к Майклу, я ему как себе доверяю.

— Вася, — говорю ошарашено, — о чём ты говоришь? Да ты… — «Ты прощаешься со мной, что ли?» — хочу сказать, но вовремя прикусываю язык. Не накаркать бы. А ведь он обещал снарядить меня в квест, и оружие подобрать, и в дорогу собраться, да, видно, ему сейчас не до того. Нет, не буду напоминать, сама справлюсь, как-никак мне есть теперь к кому обратиться. Думаю, и сэр Наставник, и Лора не откажут в помощи. — Хорошо, — отвечаю. — За меня не волнуйся. Делай, что должно.

— И будь что будет, — невесело договаривает он. А я временно теряю дар речи. Как, каким ветром занесло сюда этот знаменитый девиз крестоносцев?

Ох, Вася, какой же ты… непростой. Непредсказуемый. Неразгаданный.

Я вспоминаю его вроде бы простецкую речь — и учтивый ответ сэру Майклу: «…но терпение моё небеспредельно…» Его ласковое «ла-апушка!» из-под подушки — и профессиональный разбор с товарищами неизвестного мне боя. Его лапищи способны свернуть в трубочку серебряную тарелку и легко вытащить занозу из Янкиной ладони, согнуть кочергу и ювелирно выстругать из брусочка шахматную фигурку взамен потерянной разгорячёнными игроками. Я почти не знаю тебя, Васюта, и уже вряд ли узнаю больше.

И всей шкуркой чувствую, как хорошо ему со мной сейчас — как и мне с ним, хорошо просто быть вместе, ощущая тепло наших тел. И само собой забывается, что в прошлом мы ничем не связаны, а будущего у нас просто нет. Зато есть настоящее. Хоть и ему скоро придёт конец.

Уже возвращаясь, у самых ворот нос к носу сталкиваемся с Лорой. Она лихо гарцует на светлой лошадке, в очередном немыслимом наряде, из которого так и выпирают здоровые женские прелести. Безумно нам рада!

— О, Васюта! — и вот-вот выпрыгнет из своего ковбойского костюма, чтобы броситься ему на шею. — А я за твоей хозяюшкой! Воевода проговорился…

И тут ладонь Васюты ощутимо стискивает мою талию. Готова поклясться, что в этот момент он сердито хмурится, словно Лора ляпнула что-то лишнее. Не знаю, почему мне так кажется, как и то, что прекрасная всадница заканчивает фразу не так, как собиралась.

— … что вы в дозоре до вечера, стало быть, и заведение твоё временно простаивает. Так что ж твоей красотке скучать в одиночестве? У нас с девочками тренировки, пусть с нами развеется, глядишь, чему полезному научим. Не боись, не переманим такую… дважды окольцованную, — добавляет она с внезапным уважением, приглядевшись к моей руке.

— Глазастая, — беззлобно говорит Васюта, и в голосе слышится явное облегчение. — А и то, сам думал, что бы ей предложить, чтоб не скучала. Только как ей с вами пешей? Конягу-то её мы уже спровадили, а ты, смотрю, без заводного.

— Нет проблем, — фыркает Лора. — Снежинка моя и двоих снесёт. Авось тут недалеко, до казармы доберёмся, а там найдём ей замену.

— Дозоры на реке выставляйте, — предупреждает Васюта и ссаживает меня. — Хоть от рубежа далече, да всё может быть. Ваничка, ты там осторожнее с этими девицами, уж больно они свободных нравов…

И глаза его, несмотря на строгий тон, лучатся в этот момент едва ли не ярче, чем у нашего прекрасного сэра. Мы, как и утром, заглядываемся друг на друга, пока Лора не начинает трясти меня за плечо.

— Эй, подруга! Нас ведь ждут! Давай-ка подсаживайся!

Муромец при этих словах вдруг смущённо кашляет.

— Та-ак… — Лора оценивающе смеряет меня и его взглядом. — А не слишком ли вы её разбаловали, мужички, а? Кто ей в походе скамеечку для ног подставлять будет и пылинки сдувать? Какой-то у вас перекос в воспитании. Вот мы его сейчас и выправим.

— Только аккуратнее, — сурово говорит Васюта. — Знаю я твои методы.

— Не учи учёного. Значит, так, Ваня, это у Чёрта спинища здоровенная, а моя Снежиночка вся в меня, миниатюрна, так что ехать будешь сзади. Аркаша!

Как из-под земли вырастает оборотник, уже в своём обличье.

— Аркадий, покажи!

Она стряхивает с левой ступни стремя, отводит ногу вперёд, сама слегка свешивается на правую сторону. Завернув правую же руку назад, подставляет оборотнику. Вдевши ногу в стремя, тот обхватывает её запястье, легко подпрыгивает, и вот уже Лора тащит его себе за спину. Он показательно придерживает Лору за плечи, за талию, держится за заднюю луку, а сам косит в мою сторону — смотри, мол, запоминай. Ага. Теоретически-то всё понятно…

— Это, конечно, прокатит, когда лошадка согласная да приученная, — поясняет Лора. — Всё, красавчик, слезай, да помоги Ванессе на первый-то раз.

Васюта только вздыхает. Ерошит мне волосы… да что за привычка у него, честное слово!

— Ну, иди, лапушка, не задерживай их.

И срывается с места. Похоже, прощаться он не любит.

— Давай, — подставляет Лора локоть. — А то ишь, всё вокруг её обхаживают… В дороге таких кавалеров не будет.

Кое-как с Аркашиной помощью я всё же забираюсь к ней. Оборачиваюсь: а как же Аркадий? Он с нами?

— Я догоню, — друид улыбается. — Нору здесь оставлю, а то перегреется.

Лора с места пускает лошадку в галоп, да так шустро, что я едва не заваливаюсь.

— А, извини, — бросает она, — отвыкла я от необученных, в наших-то краях все в седле с малолетства. Ты напомни, если снова забуду, не стесняйся.

Я не стесняюсь, но уж больно ощутима разница между комфортным дамским седлом и не слишком узкой лошадиной спиной, на которой сидишь, непривычно раскорячившись; хорошо, не на самой спине, кусочек потника мне всё же достаётся и я хотя бы не соскальзываю. Но трясёт ощутимее; вот когда я по достоинству оцениваю деликатные уроки сэра Майкла!

За дорогой следить некогда, всё внимание уходит на то, чтобы удержаться. Отмечаю лишь, что проезжаем оба Кольца и двигаемся на выход из города.

— Дальше целый квартал — казармы и конюшни, — поясняет Лора. — Причём, всехние: и мои, и русичей, и рыцарей, и местных стражников…

— А они есть? — удивляюсь я.

— Рыцари или стражники? Про кого спрашиваешь? Все есть. Ах, да, ты ж сидишь у своего медведя безвылазно, свету белого не видишь. Завтра устрою тебе экскурсию по всем злачным местам.

Мы въезжаем в широкие ворота; по громадному двору копытами взрывают песок нетерпеливые лошадки, такие же невысокие и крепкие, как под Лорой, только все — гнедой масти. Между ними носятся, гомонят, хохочут, переругиваются десятка полтора девиц совершенно разномастных, разновозрастных, горластых, грудастых, нехилых таких… Лора складывает два пальца колечком, закладывает в рот и оглушительно свистит. Девицы с лошадками молниеносно разбиваются по парам, и буквально через минуту вместо сумасшедшего дома перед нами — шеренга воинственных амазонок. Никаких разговорчиков, хихонек-хаханек, строй выдержан, все — по стойке «смирно».

— Дисциплина у тебя, однако, — шепчу Лоре.

— А то, — тихо отвечает. — Без этого нельзя. Только дай слабину почувствовать — на шею сядут. — Отсалютовав подчинённым, распоряжается: — Катерина, подбери из запасных лошадок посмирнее, у нас гостья из новеньких, к седлу непривычная. И, чур, зубы никому не скалить, ещё вчера сами такие были!

— Так кого вывести? — спокойно спрашивает махонькая девушка. Лет ей все двадцать, а вот росточком не вышла, и даже её мирная коняшка кажется под ней едва ли не Чёртом. — Там остались Веснушка да Ванесса.

Я чувствую, что краснею. Лора подавляет смешок.

— Давай Веснушку.

Кое-как под любопытными взорами слезаю. Ох, сойдутся ли мои ноги вместе или нет? Пока сходятся… Мне подводят аккуратную лошадку немногим выше Лютика и знакомят. Мы друг другу явно нравимся. Глажу её по тёплой шее, вскарабкиваюсь в седло, к собственному изумлению — не так уж и неуклюже. Всё-таки пятидневная практика что-нибудь да значит.

— Вот девочки, знакомьтесь, — начинает Лора, и странным голосом добавляет: — Это… Ванесса.

И все, не таясь, ржут во весь голос. Вместе со мной.

Сборы оказываются недолги, амазонки только Лору и поджидали, чтобы сорваться с места. Поэтому уже минут через пять мы выезжаем на самые окраины города. По дороге я откровенно любуюсь девушками. Всадниц под Лориным руководством общим числом четырнадцать. На лошадях их рост немного скрадывается, и, несмотря на кажущуюся разность, есть в них что-то неуловимо общее. Вместе с хихоньками они оставляют за спинами и легкомысленность, свойственную нашему полу: лица серьёзны, если не сказать — суровы, сосредоточены. Они разделены в две группы: семь лучниц, семь копейщиц… впрочем, это у них не копья, а дротики.

— Фуризонки? — уточняю у Лоры, кивая на вторую группу.

— Молодец, соображаешь. Они. С тяжёлыми копьями и пиками я уже давно не работаю. Больно часто гибнут девчата, они ж открыты. Тяжёлую бронь не наденешь, сковывает, а нам быстрота движений нужна, иной раз доли секунды от смерти отделяют, потому и доспех приходится облегчённый носить. Всё ж не мужики мы… А дротик в одной руке — это плюсом щит в другой. В моей школе — дротики, лёгкий щит, лёгкая броня, развитие уклонений. Так что девчата у меня вертятся, как вьюны на сковороде. Хорошие девочки, — с гордостью добавляет она. — Половина новеньких, остальные — постоянный состав. А ты думала, только зелень набираю? У меня, как у Македонского, каждый новенький под присмотром ветерана. У меня ж таких отделений не одно, а четыре, собой-то все дырки не заткнёшь, вот я и распределяю ответственность. И в обучении также: я по одному навыку каждой новенькой ставлю, а уж остальные — мои ветеранши натаскивают. Вколачиваем от души, не сомневайся.

Мы минуем последнее вдоль дороги здание, пересекая виртуальную границу города, и Лора внезапно даёт отмашку. И все девахи одновременно начинают стаскивать свои маечки, кофточки, рубашки, футболки и поголовно остаются топлесс. Причём, Лора — первая.

Я шокирована. Слов нет, зрелище изумительное: девчата все, как на подбор, спелые, крепкие, груди налитые, в такт шагам подрагивают, цветные бусы подпрыгивают… это что же, они под верхней одеждой специально ещё и цацки нацепили? Готовились, значит?

Лора подмигивает.

— Вот за ради этого зрелища местные ухажёры за полдня на окраинах собираются, чтобы нас отследить. Ты не представляешь, иногда взглядами всю высверлят.

— А зачем же… — я даже не знаю, как продолжить.

— А затем, — обрезает она. — Привыкают телешом выставляться. Бывает, случается в одиночном квесте с мужиками сцепиться, так попадаются сволочи, что сразу завалить девушку норовят, а та от девичьего страха всю науку воинскую теряет. Тут не маму звать надо, а вспоминать, чему учили, хоть голяком, но отбиваться. А если в бою подранят, да придётся кольчугу с рубахой стаскивать для перевязки? Пока стыдиться будешь — кровью изойдёшь. А ведь красивое зрелище, скажи? — неожиданно добавляет она. — Как в Элладе. Настоящее шоу, причём каждый день!

— Безумно красивое, — соглашаюсь я. — И что, никто из местных до сих пор не домогнулся? Даже не пытались?

— На большее, чем в кустах сидеть, не потянули, — кривится Лора. — Да и те… Мы ж сюда не только купаться ездим, у нас тренировка по полной программе, с пробежками, с разведкой; вот пару-другую глядельщиков подстрелили случайно, не до смерти, а так, попугать, заодно и отвадить. Теперь только из-за заборов носы и кажут.

Мне становится интересно.

— Что, ни одного нормального мужика не попалось?

Она хмыкает.

— Обыватели, что с них взять. Хотя… — крутит головой. — Был в прошлом году случай. К одной нашей местный парнишка подбирался. Считай, всё лето в ракитах хоронился, думал, мы не видим.

— Ну?

— Что — ну? Самим интересно стало, кого же он там выглядывает. Пока, наконец, девчонка одна, из новеньких, тонуть не догадалась. Ногу вроде свело, перепугалась, заверещала, стала захлёбываться. А до этого месяц как рыба плавала. Он, как был, в одежде, так за ней и сиганул. Вытащили обоих. Пришлось Аркадию его того…

— Что? — ахаю.

— Укусить, в общем. Через пару месяцев они в одной группе так и уехали, общий квест искать. Так что, подруга, случаются и у нас романтические истории.

— Подожди. Значит, в квест уходят и добровольно? Не только попаданцы?

— А у вас, что ли, такого не бывает? Для чего, по-твоему, молодёжь в экстремальный спорт ударяется? За этим же самым! У вас — сплавы, горы, парашюты и парапланы, у нас — квесты. Адреналин, подруга, это тот же наркотик.

Выезжаем на берег реки. Песчаный пляж с одной стороны ограничен высокими соснами, подступающими вплотную к воде, с другой — редким кустарником, сквозь который угадывается открытое пространство, по словам Лоры — степь. Девицы обустраивают лошадок в тени и разбредаются вдоль мишеней, развешанных на сосновых стволах. Лора даёт кое-какие распоряжения и возвращается ко мне.

— И нам с тобой пора делом заняться. Давай руку, попробуй меня подсадить.

— Уроню! — в ужасе обещаю я.

— Уронишь — не страшно, авось, здесь песок, а падать я умею. Давай-давай, когда-то надо учиться!

Я послушно освобождаю стремя. Завожу руку за спину, отклоняюсь вправо… вот зачем это нужно, для противовеса. И тут мои лишние килограммы оказываются кстати. Хоть и меньше их стало в последнее время, но оставшихся хватает, чтобы Лора меня не перевесила и с седла не утянула.

— Твоя очередь забираться, — спихивает она меня с Веснушки.

Нога моя выворачивается из стремени, и я хлопаюсь копчиком на песок. Веснушка шарахается в испуге, копыто мелькает почти у моего лица, и я отшатываюсь.

— Не залёживайся там, — окликает Лора, как ни в чём не бывало, — с тебя штрафной. Лезь, жду.

И снова я хлопаюсь.

Девицы издалека сдержано подхихикивают. Я беру себя в руки — и удачно влезаю мучительнице за спину. Лора небрежно спрыгивает, а я, попытавшись перелезть в освободившееся седло, умудряюсь завалиться набок и наглотаться песку в третий раз.

— Так, — говорит моя преподавательница удручённо. — Устала ты. Давай ещё раз, но только медленнее, и отдыхать почаще. Всё забываю, что ты у нас ещё маленькая.

И снова я невольно вспоминаю деликатное обхождение сэра Майкла на наших занятиях. Но, хоть убейте, не могу осудить Лору. Потому что и у неё своя правда. Сэр, хоть и понимает, что в квесте мне придётся нелегко, но в силу своего характера держит себя со мной как настоящий джентльмен, он просто не может иначе. Амазонка, хоть и жалеючи, работает по-суворовски: тяжело в учении — легко в бою.

После седьмого падения и седьмого подъёма девчонки даже смеяться надо мной перестают. Только сочувствуют. Но Лора оставляет меня в покое не раньше, чем я штурмую Веснушку благополучно три раза подряд. И мне же сетует:

— Замучила ты меня совсем. Надо было тобой раньше заняться, но разве влезешь теперь меж Василием и сэром? А скажи… — она вдруг задумывается, и глаза её становятся мечтательные-мечтательные, — а Майкл к тебе ни разу не подъезжал? С каким-нибудь неприличным предложением?

Мне смешно.

— Ло-ора, — тяну укоризненно. — Клянусь, если это случится, ты узнаешь об этом первая! А потом, о чём ты говоришь? У меня же Васюта!

— Ну да, — кивает она серьёзно, — но ты ж сама понимаешь, любовь любовью, а женское любопытство ещё никто не отменял! Не забудь, свистни, если что!

Отсмеявшись, обещаю. Ах, сэр Майкл! Могу представить, скольким девичьим и женским сердцам вы внушили несбыточные надежды ласковыми взорами и ямочкой на подбородке!

Выбив из нас обеих песок, Лора тянет меня к мишеням.

— Пойдём, покажем девочкам класс. Хватит им над тобой смеяться. Нарукавник-то при тебе?

Васютин браслет у меня давно пригрелся, я его и не чувствую, и потому даже не снимаю. А сейчас просто засучиваю рукав до локтя. Краем глаза вижу, как девчонки вытягивают шеи, стараясь рассмотреть, к чьему клану принадлежу, и кто-то из них шепчет недоверчиво: «Васюта? Варвар?» Ага. Не верится им. Мол, эта неуклюжая домашняя цыпочка, что только недавно тыкалась носом в песок, просто не может быть ученицей легендарного Васюты. Во мне просыпается азарт. Окидываю грозным взором мишени.

Те утыканы стрелами совершенно вразнобой: есть и по центру, есть и по периферии, причём последних гораздо больше. Не торопясь, вытаскиваю стрелы из ближайшего щита. У Васюты так: настрелял — зачисти за собой территорию, при случае и за другим не поленись убрать и чужими стрелами не погнушайся, потому как в бою всё сгодится. Пару стрел, особо глубоко засевших, вытаскиваю, расшатав, двумя пальцами… и вспоминаю, как это же самое делал Вася в нашу самую первую тренировку. Улыбаюсь этому воспоминанию.

За спиной у меня подозрительно тихо. Совсем тихо.

Ссыпаю собранные стрелы в протянутый Лорой колчан. Она придирчиво осматривает луки, выделяет мне один из своих составных. Тетива не натянута. Ну, это мы с Яном вместе проходили, делов-то…

Прикидываю расстояние до мишеней, отхожу ещё на десяток шагов. И вовсе я не думаю перед кем-то там выхваляться, просто выхожу на привычную дистанцию. Сколь уж урок с Наставником не вышел, надо продолжать самой в тех же условиях. Не халтурить.

Браслет ощутимо греет руку и придаёт уверенности. Не знаю, навешана на него какая-то магия или нет, но стреляю я лучше, чем подсаживаюсь в седло. Васюта был бы доволен. После двадцати выстрелов привычно суюсь за стрелами, но Лора цыкает на девчонок, и две из них опрометью бегут к мишеням.

— Хорошо, — медленно говорит Лора. — Всегда приятно наблюдать, как другой мастер работает. Знаешь, подруга, а ты не думала…

— Я не останусь, Лора, — прерываю, шестым чувством угадав, что она собирается сказать.

— Как догадалась? — спрашивает она раздосадовано.

— Можно подумать, ты меня первая об этом спрашиваешь.

Аркадий подаёт ей колчан пошире. Вот чёрт, я опять за ним не уследила. Откуда он выскочил?

— У неё, скорее всего, есть что-то от предвиденья, Ло, — говорит он. — Может, пройдёт, а может, и разовьётся, там видно будет. Хватит уж вам с учебными стрелами возиться, попробуйте эти.

Он совершенно не обращает внимания на обилие топлессных женских тел вокруг, да и Лора, похоже, не заостряет… Взвешивает колчан на руке.

— Они всё-таки тяжелее. Дадим ей отдохнуть. Девочки, убрать всё за собой и купаться!

Девицы чинно зачищают мишени. Собирают на берегу две пирамиды — как в казарме, честное слово! Первая — аккуратно прислоненные шалашиком друг к другу дротики, вторая — луки.

— А это для чего? — спрашиваю Лору. Она выпутывается из штанов, поясняет;

— Мало ли кому вздумается припожаловать, а оружие тут, рядышком.

— А что, жалуют часто?

— Да хоть и раз в десять лет; дисциплина нужна, пусть приучаются. — И вдруг таращит на меня глаза. — А ты что стоишь, как неживая? Раздевайся!

Аркадий тактично отходит в сторону, снимает рубашку, расстилает на песочке. Демонстративно укладывается позагорать.

— Давай-давай, — командует Лора. — Нечего тут комплексовать. Упарилась, поди!

— Знаешь, подруга, — отвечаю я растеряно, — я всё же немного покомплексую. Мне… неловко как-то. Вот скину ещё пять-шесть килограмм, тогда присоединюсь.

— Эх, — говорит Лора. — Сколько раз повторять: мы с тобой практически одинаковы, разве что я пониже. Посмотри, есть во мне что-то лишнее?

— Может, и так, — я не спорю, — только себя я вижу по-другому.

— Ну и парься, — сердится она. — Больше приглашать не буду.

Я смотрю ей вслед, на восхитительно налитое тело, которое так и хочется ущипнуть, на крепкие крутые ягодицы, ноги… пусть и не от ушей, но любой мужик шею вывернет, взглядом провожая. А вот и не совсем мы одинаковые, у меня грудь немного больше… впрочем, это не недостаток. Животик чуть выпирает… хотя сейчас уже нет, как-то подтянулся; бёдра… украдкой провожу по ним рукой, чувствую, как под привычной округлой мягкостью упружит наращенный недавно слой мышц. Да? Почти одинаковы? Может быть, но мне, как тугодуму, надо к этому привыкнуть.

Влеку себя, красивую, ближе к Аркаше, чтобы не торчать одиночным столбом на берегу. Присаживаюсь рядом.

— Аркадий, — обращаюсь шёпотом, — можно спросить?

— Ммм? — доносится из-под согнутой руки, которой он глаза прикрывает от солнца.

— Мне просто любопытно, а как вы относитесь к такому количеству голых женских тел? Лора не высказывает никаких опасений, хотя при первой нашей встрече серьёзно предупреждала, чтобы я на вас не заглядывалась. Тут-то она почему не ревнует?

— Есть такое понятие, как цеховая этика, — выдаёт он. Я впадаю в лёгкий столбняк. Никак не могу привыкнуть к несоответствию между его внешностью субтильного парнишки и зрелыми рассуждениями. — На чужих учеников смотрят… как на чужих учеников, не более. Девочки, мальчики — пола не имеют, они чужие, и я в их сторону хоть и гляжу, но не вижу. Всё?

— Всё, — скромно отвечаю я. Он переворачивается на живот, подставляя солнцу бледную спину. Ясно: дай, мол, человеку позагорать, не дёргай со своими вопросами. Пару минут сижу смирно. Затем трогаю за плечо, у меня на то есть причина.

— Аркадий, простите, что беспокою…

Он что-то недовольно бурчит. Потом обречённо выдыхает:

— Ну?

— Мне неудобно, честное слово, но не могли бы вы посмотреть на эти шевелящиеся кусты? Вон там, справа от вас. Может, у меня паранойя, но мне кажется, что они приближаются.

Он по-прежнему неподвижен, но я слышу, как он втягивает ноздрями воздух, и понимаю — принюхивается. И вдруг у меня на глазах на этой с виду тощенькой спине вдруг наливаются и каменеют мышцы. Он медленно поворачивает голову. Всматривается. Торс его темнеет, через кожу начинает пробиваться шерсть. Это зрелище пугает меня больше, чем то, что я от него слышу.

— Это степняки, Ванесса. Очень опасны. Хорошо, что вы одеты, они наверняка принимают вас за служанку и пока только присматриваются. Слушайте и выполняйте.

Двухсекундная пауза, за которую я успеваю ужаснуться, запаниковать и… собраться. Он продолжает быстро и чётко:

— Медленно встаёте, идёте к ближайшим лукам; берите уже обстрелянный, рассматривайте. Как бы случайно рассыпьте стрелы, опуститесь на песок, чтобы был упор на одно колено. Считайте до трёх и оборачиваетесь. Они к тому времени будут ближе, но я отвлеку. Стреляйте на поражение — в грудь, в горло. Девочки к тому времени подоспеют.

— Я… Я не смогу… — шепчу я в ужасе.

— Тогда от нас с вами останутся прокушенные насквозь кости. Вперёд, Ваня.

И поднимает голову.

При виде трансформирующейся морды я подскакиваю.

— Куда… — голос у Аркадия срывается, очевидно, меняются связки. — Не рвись, ты ж их не видишь…

Раскалённый песок обжигает пятки, я то и дело очень натурально подскакиваю. Это помогает скрыть нервный мандраж. Ковыляю к ближайшей пирамиде из луков и весьма удачно спотыкаюсь об обронённый кем-то колчан, поднимаю и яростно вытряхиваю из него стрелы. Надеюсь, у меня не слишком взыскательные зрители. Затем тяну лук из пирамиды — и та рушится. Кажется, или сзади неподалёку слышится приглушённый гогот? С умным видом верчу оружие в руках, вскидываю, как бы играясь, и стараюсь не выдать профессиональную стойку.

— Эй, как тебя, Ванесса! А ну, не тронь!

Это из воды шумит на меня владелица. Я её игнорирую. Заинтересованно наклоняюсь за стрелой и, неловко повернувшись, запинаюсь, как бы невольно припав при этом на одно колено.

Раз. Беру стрелу.

Два. Накладываю на тетиву.

Три. Вскидываю лук и разворачиваюсь.

С места, где лежал Аркаша, наперерез странно скачущим мохнатым фигурам взмывает в прыжке чёрный волчище. Время для меня замедляется. Я вижу, как в волка летят одновременно несколько дротиков, как моя собственная стрела, вибрируя опереньем, не торопясь, отправляется в полёт к ближайшему козлоногому, за ней вжикает её товарка, потом ещё одна, ещё… Выстрелив, я тотчас цепляю взглядом следующего степняка, не заботясь более о предыдущем. Целилась — значит, попала, не отвлекайся, бей дальше, не то тебя собьют. Так учил меня Васюта.

Я снимаю стрелами пятерых, но те, что остались… Их слишком много, и мчатся они, хоть и врассыпную, но производя впечатление неумолимой лавины. Я вижу жёлтые злые глаза, узкие оскаленные морды, кривые зубы, выпирающие наружу. И… они действительно козлоногие, мне не показалось, а из одежды на них лишь широкие набедренные повязки и перевязи для мечей, а то, что я приняла за меховые куртки и штаны — их собственная шерсть.

Сатиры…

И зубы эти, жёлтые, длинные… Я невовремя вспоминаю слова Аркадия о прокушенных костях. И понимаю, что в шестой раз выстрелить не успею: лишь на несколько мгновений отвлеклась на запоздалый ужас — а чудовища уже рядом. Всё, на что меня хватает — черпануть обе горсти песка и швырнуть в глаза тому, кто летит прямо на меня, и каким-то чудом успеть отпрыгнуть с его пути, иначе он меня и вслепую достал бы, меч-то у него — наготове! Получеловек по инерции проносится мимо, мотая головой и рыча, и налетает горлом на жалящее лёгкое копьё. Ещё с десяток таких же свистят через мою голову.

А я ещё посмеивалась над пирамидой с дротиками, ведь девочки для прикола развешивали на ней трусики… Сейчас вместо неё — взрытый песок, не более. Пока мы с Аркашей отвлекали на себя внимание, девахи повыскакивали на бережок и расхватали оружие, и уж замах у каждой оказался — будь здоров, били по-Васютински, не жалеючи. А потом и лучницы подоспели.

Успели степняки насмотреться на юные девичьи тела, хоть краешком глаза, да успели. Было их, гадов, тридцать два, как потом девоньки подсчитали. А нас семнадцать.

Меня подхватывают под локотки — а я до сих пор стою столбом, подходи и бери голыми руками — вертят, дабы проверить на наличие повреждений, отряхивают, постепенно переходя на всё более ободряющие шлепки. От них я мало-помалу прихожу в норму, хотя при виде свеженьких трупов и пятен крови на песке меня ведёт на сторону. Девицы торопливо одеваются и организуют две дозорных группы — прочесать окрестности, проверить, не затерялся ли ещё кто из плохих дядей. С запоздалым раскаянием я вспоминаю совет Муромца: раньше надо было выставлять дозоры! Рыщу взглядом в поисках Аркадия и нахожу, наконец.

Лора причитывает над ним, стараясь то ли обнять, то ли перевернуть. Побуревший волк почему-то не возвращается в человеческий облик. Лапы его странно подёргиваются, тело вытягивается и усыхает на глазах, застывает оскал. Подбежав ближе, я вижу сперва засевшее в груди древко, затем блеснувший из-под лопатки ограненный наконечник. Навылет, тупо думаю. Это называется — рана навылет.

— Арка-аша, — поскуливает Лора. — Не уходи, прошу!

Волк пытается приподнять голову. Я делаю ещё один шаг… и, словно мне подсекают коленки, бухаюсь в песок рядом с Аркадием, чуть не заскулив, как и Лора, потому что прошивает меня насквозь ещё один дротик, только призрачный. Он жжёт невыносимо, но, несмотря на боль, я чувствую, меж какими рёбрами он застрял, знаю, что пробил левое лёгкое, поцарапал сердце и повредил важное сухожилие. Это раны Аркадия и боль тоже его.

Я пытаюсь зацепить и вытащить призрачное древко, но пальцы проходят насквозь. Постой, говорю себе, постой, только не паникуй; вспоминай скорее, как тебя сэр Майкл лечил… Было ему больно, как мне сейчас? Наверняка. Но он же справился!

Подползаю к Аркаше, отпихиваю Лору. Почему-то это важно — заглянуть волку в глаза, ядовито-жёлтые, с расширенными от боли зрачками… Почему жёлтые? Он же всегда синеглаз, в любом обличии!

Потому, что он умирает.

Собственная боль мешает сосредоточиться.

— Лора, — говорю, задыхаясь, — как хочешь, но вытащи из него эту штуку. Только не пугайся, он кашлять начнёт кровью. Нужно сразу с обеих сторон рану закрыть, чтоб воздух в лёгкое не шёл. Я чи… — у меня перехватывает дыхание. — … читала про такие раны.

— Он же умрёт, — шепчет она. — Как только вытащу — сразу умрёт.

— Мы всё равно не успеем ни к сэру Майклу, ни к ближайшему лекарю. Смотри, у него уже глаза изменились.

Лора удерживает рыдание. Берёт себя в руки. Из зарёванной бабы превращается в суровую подругу-воительницу.

— Потерпи, — сухо говорит Аркадию и примеряется к торчащему наконечнику. Мне кто-то протягивает льняной сарафан, шепчет: «Перехвати этим, другой сейчас на полосы надерём». Держу сарафан наготове. Лора, напрягшись, обламывает наконечник.

— Прости, Аркаша!

И резким движением выдёргивает дротик. Волк по-человечески охает и тут же булькает, закашливаясь. Я поспешно обматываю, перетягиваю сквозную рану и прижимаю ткань плотнее в месте входного и выходного отверстий. Что дальше?

Что он делал, сэр Майкл, когда я умирала? Что-то говорил на латыни… Где я тут возьму латынь?

И тут у меня перед глазами возникает картинка из далёкого детства: лесная поляна, опрокинутое лукошко с клюквой, зареванный пацан на полусгнившем пеньке… Штанина на ноге задрана, а под коленкой — две точки, сочащиеся кровью. Бабушка ласково гладит его по колену и прикладывает к гадючьему укусу подорожник. И нашептывает, отчитывает, отговаривает.

«…Живый в помощи Вышнего, в крове Бога Небесного водворится…

Не убоишься от страха ночного, от стрелы летящия во дни…

Не приидет к тебе зло, и рана не приблизится телеси твоему…

Яко Ангелом Своим заповедаю о тебе, сохранити тебя во всех путех твоих…

На руках возьмут тебя, да не преткнёшь о камень ногу твою…

Долготою дней исполню его, и явлю ему спасение Мое…»

Слова приходят, словно не из памяти рождаясь — из сердца. Не из древней книги, чтимой многими, но из наговора тысяч женщин, провожающих в путь своих родных и любимых, слова ограждающие, оберегающие, спасительные. Единым духом шепчу речитатив, коим бабушка провожала нас в дальнюю дорогу, отчитывала от болезней, ожогов да случайных ран, полученных в уличных драках. Не уверена, что помню всё до единого, но каждое слово кажется мне вдруг весомым и зримым, как целебное пламя Королевского Рубина, которого, вроде бы, и существовать не должно, но оно — было! Вот и сейчас я вижу, как слова — нет, аура слов — срываются с моих губ, растекаются по волчьей шерсти, слипшейся от крови, проникают под повязку. И чувствую, как раскалённый штырь в моей груди постепенно остывает, истончается.

Вот только аура моя, хоть и целительная, но не голубая и не золотистая. Она ослепительно-изумрудная. Это — не сэра Майкла цвета.

Неважно. Главное, что волчьи глаза постепенно окрашиваются зеленью, потом синевой.

Шерсть, закурчавившись, редеет, перекинувшись в чуть заметный пушок на теле. Втягиваются когти. Уплощается морда и видоизменяются зубы. Исчезает хвост. Тело трансформируется. И… прав был Аркадий, это не слишком эстетично, но отойти я уже не могу, просто отворачиваюсь и молча растягиваюсь на песке. Я снова выпита досуха.

А кольцо-то? Ваня? — укоризненно напоминает внутренний голос. Дарёное, паладиновское, сожми-ка его покрепче.

Оно помогает. Потому что я нахожу в себе силы повернуться на спину и даже сесть, а тут и девочки в несколько пар рук меня поддерживают, до этого-то, видно, не осмеливались подойти, чтобы не помешать.

— У тебя получилось, — сдавленным голосом говорит Лора. — Вань, какая ты… — Она тянется меня обнять, но вдруг отстраняется. — Как бы мне тебя не повредить, что-то ты как смерть, бледная! Что дальше-то делать, и с ним, и с тобой, скажи? Я такого лечения ещё не видела!

— Его в тенёк, и пусть поспит, а меня тут оставьте, и чтобы никто не мешал. Да, как проснётся — питья ему горячего и сладкого, вроде чая, и поесть.

Я выдаю сборные рекомендации из собственного горького опыта — и почти сразу же отключаюсь. Ухожу в себя, как уходил не так давно сэр Майкл. Только и успеваю почувствовать, что под голову мне подкладывают что-то мягкое.

Это что же мне, второй раз за сегодня заряжаться? Ох, нелёгкая наша паладинская доля…

И всё есть, и солнце сверху, и тишина внутри, и умиротворение от хорошо сделанной работы, но не могу воспарить, как тогда на лугу. Потому что нюх мой безошибочно даёт знать: песок поблизости всё ещё в густо-вишнёвых пятнах, к пролитию которых и я руку приложила.

Эх, Ванька, под солнышком, на душистом сенце, под бочком у прекрасного сэра куда как хорошо да романтично силы восстанавливать, а вот что делать в настоящем бою? Там ведь некогда о высоком рассуждать, нужно друзей с того света вытаскивать, и где ты найдёшь главное для ауры — любовь?

Люби тех, кого спасаешь. А кого только что завалила, просто вычеркни из памяти — они сюда не подарки раздавать пришли, вот и напоролись. А ты думай — о Лоре с Аркадием, о девицах-воительницах прекрасных, полуголых, о лошадицах их, прекрасных, как они сами; солнце это люби, что снова силу в тебя вливает, небо, что куполом раскинулось…

Что-то ещё нужно.

Таймер, Иоанна, строго напоминаю я себе. Полчаса. Эй, внутренний голос, слышишь? Через полчаса постучись!

И теперь-то — воспаряю…

* * *

— Послушай, Ваня, — говорит мне Лора, — а глаза-то не только у Аркаши менялись. У тебя они прямо позеленели, когда его отчитывала.

— Я тоже заметил, — подтверждает Аркадий, покусывая, должно быть, уже десятый пирожок. Девицы-красавицы щедрой рукой выложили на походной скатёрке немудрящие запасы и теперь расселись вокруг на травке и с умилением смотрят, как он ест. Пока я набиралась сил, его отмыли, причесали, прихорошили и не дали умереть с голоду. И меня, кстати, отмыли, потому, что здорово я перепачкалась в Аркашиной крови.

Я всё думаю о другом. Выходит, паладин не только исцеляет, но и берёт на себя чужую боль? А что, отвечаю себе невесело, зато отличная диагностика получается. Сразу чуешь, что и где не в порядке и до конца ли залечено. Вот почему сэр Майкл всегда точно определял, что со мной не так.

Мне становится не по себе.

А через ауру, навешанную на подаренный костюм, он тоже диагностирует? У меня, значит, в голову вступит или в спину, а он издалека определит и подправит? Или аура действует автономно?

Хорошо, что я сейчас не в его дарёном наряде. А то ведь примчался бы сюда, на разборки, мою и Аркадия боль почуяв, и не миновать бы нам тогда его праведного гнева за все наши огрехи.

— Лора, — говорю, — можно тебя попросить кое о чём?

— О чём угодно! — торжественно заявляет она.

— Не рассказывайте ничего ни Васюте, ни сэру. Я что-то явно напортачила. Во-первых, залечила не полностью, вон шрамы остались…

Аркадий великодушно машет рукой.

— Рассосутся при следующей перекидке, мне не привыкать.

— Во-вторых, — продолжаю, — цвет ауры у меня другой был. Не как у сэра Майкла.

— А вот это интересно. Меня ведь Майкл пару раз на ноги ставил, и метода у него такая: он как бы лекаря вовнутрь запускает, чтобы тот сам очаг разыскивал и залечивал…

Вспоминаю голубую медузу, высасывающую боль из моих сломанных позвонков.

— А от тебя свет сплошняком шёл, я чувствовал себя, — продолжает Аркадий, — ну, как фонариком зелёным, и себя изнутри видел при этом. Как лёгкое затягивается, видел, как сгустки кровяные наружу выходят. Ну и что? Просто ты его методы под себя подгоняешь, вот и получается что-то новое. Главное, чтобы работало, так?

Я и не заметила, как мы с ним перешли на «ты». В самом деле, глупо «выкать» тому, с кем одной кровью умылся.

— Да, — спохватываюсь, — а что это вообще за твари? Откуда взялись? Почему прошли вообще? Какие-то границы, кордоны вокруг города есть?

— Барьеры должны быть заговоренные, — сердито отвечает Лора, — и заставы есть. Вот чёрт, предупреждал же Васюта, а я расслабилась, думала — далеко, никто сюда не сунется, да и какую наглость надо иметь, чтобы у дружины под боком к городу просочиться! Неподалёку барьер или просел, или его с той стороны раздолбали. Заводятся у них иногда такие шаманы, что даже Галины постройки взламывают. Я уже послала в Европейский сектор за другим ведуном, пусть прощупает здесь всё по магической части да подправит, ежели надо.

— А кто они такие? Меня ж никто не предупредил, что это — сатиры, представь — увидеть вживую такую страсть!

Лора чешет в затылке.

— Так мы к ним привыкли, мне и в голову не пришло… Да и не думала я, что ляпсус такой получится. Привыкай, что придётся многому на ходу обучаться, времени-то на премудрости особо нет.

Она разворачивается к девицам.

— Все слышали, что Ванесса сказала? Лишнего не болтать, я сама отчёт кому надо сделаю, а вас, ежели кто будет расспрашивать, так о том, что Ваня с нами была — молчать, как рыбы. Просто она скромница, не хочет о своих подвигах говорить. За шмоном ходили? Давайте-давайте, живо, иногда с этих козлоногов что-то полезное падает.

С десяток девиц, на которых указывает Лора, с готовностью подхватываются и убегают. Им, по-видимому, надоело быть привязанным к одному месту, натуры они деятельные, непоседливые, и последнее распоряжение начальницы им куда как по душе. То, что придётся обыскивать остывающие трупы, их не смущает, а вот добыча — это здорово, это интересно, это они заработали.

— Погоди, — удивляюсь я запоздало, — это ж не квест! Какие вещички?

— Да будет тебе, подруга. Скажешь, ты при себе деньжата и оружие таскаешь, только когда в квест выходишь? — У меня нет при себе ни того, ни другого, но я помалкиваю. — У рядовых налётчиков обычно всякое барахло, а вот с того, что с вожаков снимешь, встречаются интересные штучки, особенно если вот такие сунутся, что барьер сумели пробить. Наверняка магическая навеска на чём-то у них была. Да, ты имей в виду, что и твоя доля в трофеях есть, законная. Сама носить не будешь — продашь, денежка тебе не лишняя. И не возражай, — решительно говорит Лора, — ежели б ты их первая не заметила…

— Это же всё Аркадий. Я только кусты странные увидела и его спросила.

— Ежели б ты первую пятёрку не снесла напрочь…

— Это Аркадий, — упрямо повторяю, — его идея.

Она тянется к Аркаше, отнимает у него пирожок и нежно целует в лоб.

— Ежели б не вы с Аркадием, нам бы тяжко пришлось. Отбиться бы отбились, потому как и голыми руками бить приучены…

— И просто голыми, — невинно добавляет её дружок и едва не получает в тот же лоб, но карающая рука вовремя останавливается.

— Молчи, балбес. Отбились бы, но новичков потеряли. А у нас, хоть и новенькие, но все из отборных, и умницы какие, жалко терять!

— И красивые, — мечтательно влезает Аркадий. Подмигивает мне.

— Красивые, — соглашаюсь я. — Особенно когда верхами скачут. Глаз не отвести.

Девицы, раскрасневшись, гордо поглядывают друг на друга, и, кажется, тоже перемигиваются. Я мысленно сочувствую Аркадию — не миновать ему выволочки, чуть окрепнет! Но Лора удивительно благодушно воспринимает похвалы своему молодняку. Очевидно, в этот момент Наставница берёт верх над женщиной.

Меня вдруг тоже пробивает на еду. Я нерешительно тянусь за яблоком. И со всех сторон меня начинают активно потчевать. Аркадий вдруг становится чрезвычайно сосредоточен, и глаз не спускает с моей руки. Он тянется через скатёрку, отбирает яблоко и рассматривает мою ладонь. А она у меня, между прочим, вся в свежих шрамах: это я, когда стрелы хватала, опереньями порезалась. Пока Аркашу заживляла, и у меня всё затянулось, что он так волнуется?

— Ага, — говорит он как-то растеряно. — Ванесса, а ты ж меня трогала, да? Когда раны зажимала, я же помню? Порезы ещё открыты были?

— Ну, — туплю я. Он поднимает глаза.

— Кровь-то у нас смешалась. И что теперь будет?

— Балда, — в сердцах говорит Лора. — Жениться ты на ней не сможешь, это уже однозначно. Кровники вы теперь, брат с сестричкой: вот, блин, угораздило вас… Ванечка, это ж теперь ты мне почти родственница!

— Не в этом дело, — отмахивается друид. — То есть, это тоже важно… Ло, ты же знаешь, чтобы инициировать ученика, я его кусаю.

— Это как Нору, что ли? — вспоминаю я. — И рану зализываешь?

— Мы смешиваем кровь, — с нажимом говорит он. — Для передачи способностей.

Наступает пауза.

— Забудь, — неуверенно говорит Лора. — Просто не приживётся. Третий дар с двумя предыдущими несовместим, ты же знаешь.

— Так-то оно так. Хорошо бы, чтоб иммунитеты остались, антител у меня много. А приживётся или не приживётся — это как знать, ты же видишь, она у нас не такая, как все: у неё всё наперекосяк, нетрадиционно.

— Антитела должны прижиться, — говорю растеряно, — они же к наставничеству отношения не имеют. Ой, не хочу я оборачиваться, это так страшно, прости, Аркаша. И, наверное, жутко больно.

— Нет, только если что лишнее отрастает, — успокаивает он, — хвост, например, плавники, жабры. Или если из змеи перекидываешься — а нужно руки-ноги наращивать. Это жесть, как нынешние новенькие говорят. Жесть, — задумчиво повторяет он. — К боли можно привыкнуть, Ваня. Оно того стоит.

Оно того стоит, думаю, и смотрю на него с нежностью. Вот если скажут мне: Ванька, а сможешь ещё раз перетерпеть всё, что сейчас случилось, лишь бы его снова живым и здоровым увидеть? Лишь бы Лора не ревела над ним, бездыханным? Отвечу: смогу.

Придётся привыкать.

Он подсаживается ближе:

— А вот скажи… Была бы возможность… Ну, гипотетически, если бы дар прижился. В кого бы ты всё-таки хотела перекинуться? Есть же у тебя любимый зверь?

— В симурана, — отвечаю, не задумываясь. Он озадаченно хмурится. — Это такой крылатый пёс-хранитель, в моём случае — псица, конечно. Представляешь?

— Мифический персонаж? Или здесь такого успела увидеть?

Я задумываюсь.

— Миф… Не привыкла я к такому слову. Легенда есть о том, как один верный пёс, узнав, что хозяевам грозит беда, решил добраться до богов и попросить у них защиты. И так страстно этого захотел, что добрался. Богов так тронула его преданность, что они наградили пса и его потомство крыльями. Это, конечно, только самый краешек сказаний о симуране, кто-то называет его воплощением Огнебога Симаргла, кто-то — стражем Правды, у кого-то это волк, но мне больше нравится собака, она к людям ближе. Эх, рисовать я не умею, столько хороших рисунков видела…

Оборотник качает головой.

— С трудом представляю. Рисунки было бы неплохо посмотреть, сам-то я только по образцу меняться могу. Но совместить в одном теле разные природы, птицу и животное? Крылья — это всё-таки перья, как их отрастить на млекопитающем?

— Почему обязательно перья? — подумав, отвечаю. Можно и кожистые, как у летучей мыши. Пуши-и-истые такие, чтоб детёнышей греть. И костяк сделать облегчённый, чтоб косточки полые, как у птичек. Это-то можно совместить? И, кстати, у наших майя был Кетцалькоатль, крылатый змей, в нём ведь тоже две природы совместились — рептилия и птица. А мифы на пустом месте не возникают, наверняка водились в старые времена подобные твари. Как у нас — трёхголовые Змеи-Горынычи…

Через каких-то полчаса обсуждений нас прерывает поисковая группа: тащит и вываливает перед нами кучу всяческого добра. Отдельно несут меч, пожалуй, великоватый для низкорослых сатиров. Но тут я вспоминаю, что среди нападавших был один достаточно высокий, его я первым срезала, эта вещица наверняка его.

Пока девицы идентифицируют, сортируют и перетаскивают из кучки в кучку трофеи, Лора рассматривает меч. Вынимает из простых ножен, и мы видим широкое, до зеркального блеска отполированное голубоватое лезвие, слегка суживающееся к концу; солнечные блики словно вязнут в нём, заставляя сиять ещё ярче. Синий ограненный ромбом камень вделан в гарду. Рукоять достаточно широкая, в расчёте на лапу какого-нибудь варвара…

— А ведь какому-нибудь Васюте точно по руке. Не хочешь подарить? — предлагает Лора. Я даже шарахаюсь.

— Ты как себе это представляешь? Да он сразу перестанет меня лапушкой называть и начнёт по углам прятаться. Давай его Аркаше подарим. Смотри, и камень ему прямо под цвет глаз, очень миленький.

— Миленький, — передразнивает Аркаша, — что бы вы, женщины, в мечах понимали. Дайте-ка сюда.

Он рассматривает клинок, любуясь.

— Ты ж посмотри, откуда у этих вонючек такой раритет? Вряд ли в бою взяли: или выкрали, или могильник разрыли. Внешне прост, но навешано на него много, его бы экспертам отнести. Ло, а правда, давай подарим его мне, — и голос друида переходит в интимное мурлыканье, — я ведь тоже старался, а?

— Ах, дурачок, — шепчет Лора в ответ. И, посерьёзнев, хлопает его по расшалившейся ручке. — Не выйдет, приятель. Ване больший бонус полагается, у неё этот бой первый. Зря ты в молчанку хочешь уйти, Ванюша, — говорит она даже с осуждением, — Наставники о таких моментах должны знать. Твои успехи — их успехи. Я за своих учеников так радуюсь, когда они мне свои подвиги расписывают… ну, твоё дело. — Она суровеет. — Значит, так, Ванесса, меч этот — твой. Он тобою честно заработан: и воинским делом, и лечебным, а отказываться от добычи не по правилам. Не хочешь сама владеть — продавай, деньги в дороге всегда пригодятся.

От этого напоминания я невольно грустнею. Лора кивает.

— Да ладно, подруга, не печалься. Мне и самой жалко, что ты уйдёшь, но раз решила — нечего плакаться. А покупателя на меч я тебе сыщу. Правильно Аркаша говорит: надо, чтобы знатоки оценили. Думаю, монет на двести он потянет.

— На сколько? — недоверчиво спрашиваю. Помнится, Васюта оценивал обычный меч монет в двадцать, неужели мой трофей настолько хорош?

— Двести, не меньше. Камушек, смотри, явно не простой, магией накачан, и металл подозрительно чистых, железо метеоритное, не иначе, да и ковка…

— Четыреста пятьдесят — пятьсот, — перебивает Аркадий. — Он, похоже, из набора. К специалистам я его сам снесу, только уж извините, и куплю сам. Ты не против, Ваня?

— Аркадий, — говорю жалобно, — да я тебе его так отдаю, пользуйся! Мне-то он на что?

Он гордо вскидывает брови.

— Я сказал — куплю!

Лора пихает меня в бок.

— Даже не противься, а то поднимет цену. Думаешь, ежели оборотник, то карман пустой? Да он на своей работе огребает больше моего! Собирает он эти мечи, — добавляет она, — у него уже такая коллекция, что развешивать негде, стен в доме не хватает. Ещё и похвастает перед друзьями, за сколько эту железку у тебя выкупил, ему, чем дороже, тем престижнее. Ты ж знаешь, коллекционеры — они на всю голову поеханы.

И тут я вспоминаю ещё кое-что.

— Хорошо, — говорю. — Мне, собственно, всё равно, кто его купит, хотя, если Аркаша — будет приятно. А вот просьба у меня к вам большая, ребята: поможете мне в квест собраться?

Аркадий отрывается от своей новой игрушки. У Лоры вытягивается лицо.

— А как же Васюта? — с запинкой говорит она. — И сэр? Полагается, вообще-то, Наставникам своих-то собирать; случилось что?

— Васюта… — я прокашливаюсь, — сообщил, что уезжает в эти свои дозоры, надолго. Я так понимаю, что ему сейчас не до моих сборов, — добавляю с невольной горечью, — да оно и понятно. Его дело ратное, важное, и с моим не сравнится. Но вы-то здесь, могу я на вас рассчитывать? У вас опыт, вы же учеников снаряжали, отправляли…

— Ваня, здесь что-то не так, — говорит Лора серьёзно. — Не подумай, я не отнекиваюсь, снарядим тебя чин по чину. Но только не нравится мне этот отъезд. Ну, кликнул воевода добровольцев, он и к нам клинья подбивал, и мы, конечно, тоже пойдём, чтобы форму не терять, но пока что не война, прорывы — явление рядовое. Но ученицу свою в квест не проводить? Не похоже на Васюту. Может, подстраховывается он, говоря, что надолго едет? У тебя сегодня который день?

— Шестой.

— Минуту, — вмешивается Аркадий, — день — это по календарю, а сутки какие? Ты сюда когда попала — днём, утром, вечером? До полуночи или после?

Сперва сбиваюсь от такого вопроса, а потом до меня доходит: сутки! Надо, как командировочные, считать ночи, а не даты!

— Тогда получается, — прикидываю, — пятые сутки, а шестые начнутся часов в восемь вечера. Я точно не знаю, это навскидку.

Аркадий удовлетворённо кивает.

— Видишь, какая разница! Ты в уме держи, может пригодиться. Так вот: за четыре дня, да на его-то Чёрте рубеж локации можно несколько раз прочесать. Да у воеводы в дружине парни не хилее Васюты, и не один десяток, так что твой герой там погоды не сделает. Что-то он темнит, твой герой.

Оборотник раздражён. Лора успокаивающе гладит его по плечу.

— Давай не будем встревать, Аркаша. Может, он Ване сам всё и объяснит. Васюта ничего зря не делает. Не кипятись…

Он сердито хмурится. Подтягивает на своём запястье манжет.

— Смотри сюда, — говорит мне.

И я вижу странно знакомую татуировку: ящерку. Только у Галы она малахитово-зелёная, плоская, а здесь выпуклая, словно живая, и каждая чешуйка топорщится, словно крошечный сапфирчик. Оборотник щёлкает пальцами — и ящерка перебегает на тыльную сторону ладони. Легко скользит между пальцами, взбирается по рукаву, замирает на щеке, и замирает экзотической татуировкой.

— Ты Галин ученик? — поражённо спрашиваю я.

Друид дёргает щекой, ящерка виновато моргает и скользит по шее на грудь, под рубашку. Где уж она там обосновывается, не знаю, но только на запястье больше не появляется.

— У меня был другой учитель, Ваня. Ящерка — это знак отличия, им не каждого жалуют, только при хорошем развитии Дара. У меня есть иногда неплохие предвиденья, Ваня, вот я и говорю тебе: здесь что-то не так. Потолкуй с Васютой, если ещё появится, но не в лоб его спрашивай, иначе замкнётся и вообще ничего не скажет, найди обходные пути. Что он от тебя скрывает? Почему не хочет сам тебя собирать? И мне кажется…

— Аркаша! — предостерегающе говорит Лора и, похоже, намеревается заткнуть ему рот.

— Помолчи, Ло. Может статься, мы убережём её от многих неприятностей. Что-то он задумал. Прости, Ваня. Ничего не могу с собой поделать, если что вижу — оно во мне не удерживается.

Я молчу. Лора смотрит виновато. Прости, мол, его дурака, что на уме, то и на языке.

Я верю тебе, Аркашенька. Потому что с момента последнего разговора с Васютой поселилась у меня в душе непонятная тревога.

Что-то идёт не так. Не по сценарию. Или впрямь я такая непутёвая, что всё у меня наперекосяк?


Глава 10

Как же у меня всё болит! Копчик, попа, ноги, снова копчик… И чем ближе к Васютиному дому, тем сильнее. Так и кажется, что всё нижеспиние — один громадный сплошной синяк. Хорошо, я в песок тюкалась, не в землю и не в мостовую, а то одними синяками и ушибами не обошлось бы. Что же я такая неуклюжая? Может, у меня центр тяжести неправильно расположен?

Вдобавок ко всему, чтобы Веснушке не делать лишний крюк, Лора оставляет её на конюшне, а меня снова подсаживает на Снежинку, к себе за спину. Мол, ты у нас хоть и героическая подруга, а практику ещё никто не отменял, не ленись. Знаю, что общаться нам осталось недолго, потому терплю.

Когда мы подъезжаем к Васютиному дому, на небосклоне моргает первая звезда.

— Бывай! — салютует Лора и, поставив на дыбы белую лошадку, красиво разворачивается и уносится галопом, как будто не было позади утомительного дня. Аркадий покинул нас ещё раньше — остался на лугу, объяснив, что второй раз за короткое время степняки сюда не сунутся, а он пока найдёт подходящий объект для перекидывания, чтобы отдохнуть и пополнить силы. Луна, ночное небо, чужая ипостась — вот всё, что нужно оборотнику для окончательной реабилитации.

В трактире непривычно тихо. С отъездом Васюты словно лампочку выкрутили: пустынно, нет жилого духа, по углам таится мрак и даже половицы перестают сиять, лишь белёсо отсвечивают. Янек встречает меня угрюмо; убедившись, что вернулась в целости и сохранности, скрывается у себя наверху. Впервые за неделю я остаюсь совершенно одна. И не знаю, куда себя деть.

Пытаюсь прилечь, отдохнуть, но минут через десять ловлю себя на том, что бездумно таращусь в потолок, а сна — ни в одном глазу, только сердце колотится. Такое случается при больших нагрузках, думаешь: вот сейчас упаду в подушку — и усну без задних ног; но вместо того ворочаешься, ворочаешься и встаёшь, измаявшись.

Вот и я встаю и отправляюсь бродить по дому. Ставни в пустом зале закрыты, я приношу из кухни свечу и подсаживаюсь к столу, где недавно мы сидели с амазонкой и друидом. Гитара сиротливо прислонена к стене. Беру на ней для пробы несколько аккордов, но свежие шрамы на ладони пощипывают, и я отставляю инструмент. Замираю. Слышу собственное дыхание, слышу, как тикают часы в кухне, как заводит в углу свою песню сверчок, и далеко на соседних улицах перебрёхиваются псы. Тоска и скука. Что ж он не едет?

Долгие здесь дни, но этот вечер вообще бесконечен.

Кажется, я задремала. Вздрогнув от какого-то громкого звука, открываю глаза: это Ян спускается из мансарды. Наверное, хлопнул дверью, вот я и проснулась. Минус тебе, хозяйка: время позднее, а единственный в доме мужик не накормлен. Да и Васюта ведь, если приедет, с дороги наверняка будет голодный. Подхватываюсь лётом на кухню, на скорую руку собираю ужин. Зову Яна.

…Я им просто любуюсь. И не только потому, что похож на своего дядьку. А сходство несомненное: в повороте головы, в манере скептически приподнимать бровь, и даже пальцы у него такой же формы, со слегка сплюснутыми кончиками, видать, это у них фамильное. Он, несмотря на возраст, цельный, упёртый, литой. Будущий воин. А ведь не просто так я ему Ратиборца нашила, думаю. Придёт время — парень ещё всем покажет.

Когда я разливаю чай, он подвигает ко мне ближе плошку с засахаренным миндалём, до которого я большая охотница. Берёт орешек, дабы показать, что себя не обделил, остальное — мне. А я колю для него сахар. Мне нравится смотреть на Яна, ему — на меня. Его смешит, как я пыхчу с щипчиками над большим куском, кое-как стёсывая крохи. Такой твердокаменный сахар — не рафинад, не пилёный, не крупнокусковой, а прессованный в настоящую сахарную голову — я пробовала только в детстве, у бабушки, и у неё же впервые увидела такие вот щипцы для колки. Зажав в зубах небольшой сколок, можно выпить не одну чашку.

— Ян, — отставляю пустую кружку. — Вот засада, я до сих пор не знаю… а как вообще-то город называется? Не Тристрам, случайно?

— Тардисбург, — отвечает Ян и наливает мне вторую кружку. — Вот уж не знаю, что это означает, но некоторые из попаданцев сильно изумляются. Что, у вас такой тоже есть?

Я невольно фыркаю, едва не обжёгшись.

— Нет, города такого нет, а вот есть одна умная полицейская будка, она же по совместительству — машина времени и космический корабль, Тардис… или это просто совпадение? Вообще-то, получается чудно: Гала говорит, что Мир срисован с компьютерной игрушки, значит, вроде, совсем молодой, а сэр Майкл утверждает, что только этому самому Тардисбургу около трёхсот лет, а значит, и название у него должно быть старинное. А в нашем мире имя Тардис прозвучало впервые лет тридцать назад, не раньше. Как-то это не вяжется меж собой. Кто прав?

— А что тут думать? — отвечает Ян. — Я ваших заморочек с именами и будками не знаю, но вот что скажу: Гала твоя — пришлая, а сэр местный, коренной, ему и лучше знать, как всё устроено. Чудная ты, Ваня. Тебе думать о своём мире надо, а не о чужом.

— Понимаю. — Со вздохом тянусь за новым орешком. — Да видишь, какая незадача, не идёт всё это у меня из головы. Почему одна говорит одно, другой — другое? Вроде бы, если они хорошие знакомые, друг о друге многое знают… Могли бы договориться, как Наставники, чтобы новичкам информацию по единому образцу выдавать. А, видишь, не договорились. Почему? И странностей здесь много. Будь этот мир действительно скопирован с Дьяблы, меня бы тут совсем другие люди встретили и направили бы по определённому маршруту. Хотя, может, поначалу так и было, да надоело местному устроителю, за столько лет-то… Но не водилось в той игре, что я знаю, велоцерапторов, и ведуний, и северных варваров, а уж тем более — их дружин. Давно хочу спросить: как вы вообще здесь оказались? Ведь видно же — не отсюда вы, и не только этот дом, а весь ваш квартал словно из другого мира перенесён. Ничего, что я так, а то, может, тебе говорить об этом не хочется?

— Перенесён, — помедлив, кивает Янек. — Считай, пятнадцать лет назад. Половину селения Мир сюда перетащил. Васюта рассказывал, будто кто кусок вырезал, как из пирога, да в этот город и воткнул, как есть: с домами с людьми, со скотиной. Тут сперва пустырь был, на этом-то месте… И сразу попёрли из степи всякие твари невиданные. Ну, мужики-то у нас не промах, всем миром отбились. А после с местными поговорили, с ведунами, от них и узнали о квестах. О том, что Миру надоело по одному к себе выдёргивать, вот и решил он посмотреть, что будет, если разных людей собрать: выживут или друг друга поубивают.

— Да уж, затейник, — зло говорю я. — Умеет он развлекаться. А дальше?

— Сперва, конечно, народ не поверил. Тогда и первую дружину собрали, да против кого обороняться? Пожили, присмотрелись — вроде поутихло вокруг. Решили: раз уйти некуда, надо обживаться. А кто-то и на Сороковник согласился. Многие прошли.

— Вернулись? — тихо спрашиваю.

— Должно, вернулись. Бают люди: перед каждым, что Финал прошёл, свой портал открывался, и было сквозь него видать наш мир, село, откуда нас сдёрнули, да только портал недолго висел и пропускал лишь одного, а потом пропадал.

— Вот оно что… Постой, а в дружине-то, я заметила, и ветеранов много, и все — крепкие, сильные, неужто они своих Сороковников не сумели пройти?

— Сказал же — не все поверили. — Ян задумчиво чешет переносицу. — А были и те, кто прошли и вернулись, не захотели своих бросать. Из них и пошли первые наши Наставники.

— И Васюта?

Ян словно налетает на какое-то препятствие. Замыкается. Отводит глаза.

— Он… совсем по-другому Наставником стал. Только ты про это не спрашивай: не велит он никому говорить.

Снова какие-то тайны. Ну, спрошу про другое.

— А твои родители? Что с ними случилось? Неужели кроме Васюты нет больше никого из родни?

— Отец в нашем мире остался. В отъезде в то время был, как нас сюда утянуло. А мать, — Ян судорожно вздыхает. — На седьмом месяце она была, когда сюда попала. Умерла, меня рожая.

Я даже голову пригибаю. И кто меня вечно за язык тянет?

— Прости.

— Ладно, — сухо отвечает Ян. — Всё равно выпытала бы когда-нито. А что с рукой-то? — меняет он тему.

Оказывается, я уже не в первый раз потираю больную ладонь, чтобы унять зуд. Рубцы воспалились и свербят.

— На стрельбищах порезалась. Видно, занесла что-то. Чем бы обработать?

— Настойкой прижгу, — встаёт Янек, — только уж не прыгай тут до потолка.

Он лезет в шкаф за бутылкой и чистой тряпицей. Правда, настойкой не сразу на ладонь плещет, чего я втайне опасаюсь, а смачивает кусок полотна и осторожно прикладывает. Конечно, щиплет, но по сравнению с тем, что я сегодня умудрилась перенести… Задерживает мою руку в своей. Хмурится.

— Ты Васюту правда любишь? — вдруг спрашивает. И у меня моментально наворачиваются слёзы.

— Кто ж о таких вещах спрашивает? — шмыгнув носом, отвечаю. — Пойду на крылечко посижу, там прохладней.

Он выходит за мной.

— Нет, ты ответь, — говорит упрямо. — Мне важно.

— Люблю. Понял? Вот где он, спрашивается, пропадает? Обещался к вечеру быть, а до сих пор нет. Ты не ревнуй, Ян, не отберу его у тебя. Я… — вспоминаю, как он отозвался о Гале. — Я пришлая, а ты — свой, так кто ему роднее?

Он молча уходит. Обиделся?

Сижу, в расстройстве смотрю на звёзды. Луна, негодница, опять расстаралась и, кажется, смеётся, как вчера, когда мы с Васютой… Да что же я всё время про него вспоминаю? Но тут шрамы на ладони взрываются болью, и мысли мои резко перебегают в другую сторону.

А что, если это не инфекция, а кровь оборотня приживается, или, наоборот, отторгается? Нет, одёргиваю себя. Чтобы через царапину, пусть даже глубокую, прошла чужая кровь, да ещё через плотную повязку, да ещё пробила бы естественную защиту этих, как их… лейкоцитов, фагоцитов… Вероятность нулевая. Есть же у меня собственный иммунитет, в конце концов! Да и Лора сказала: не приживётся третий Дар.

Я устала и, наконец, хочу спать. Настолько, что сил нет сдвинуться с места. Прислоняюсь к балясинам с честным намерением посидеть ещё только минуточку, а потом подняться и уйти к себе, на миг прикрываю глаза…

… а когда просыпаюсь — дрожу от ночного холода. Большая круглая тарелка в небе сияет совсем уж нестерпимо. Кажется, этот свет можно горстями собирать, ломтями резать, в щебень дробить — такой он становится плотный, материальный… Я невольно вдыхаю его полной грудью. Впитываю каждой клеточкой. Зажмуриваюсь при очередном вдохе.

Открываю глаза. Свет как свет, обычный. А у тебя, матушка, глюки какие-то, даже в глазах малость двоится. И плывёт. Как будто ты Васютину настоечку не наружно применила, а вовнутрь, грамм этак триста, не менее.

Ванька, ты кажется малость… того, перебрала, говорит задумчиво внутренний голос. Тебе нужно срочно лишнее куда-то сбросить. Только не в паладиновское кольцо, оно на солнце завязано, найди ещё что-то.

Встаю, охнув от боли в копчике, хватаюсь за поясницу. Даже ноги занемели. Сколько же я здесь прокуковала, под лунным светом? Точно, перебрала. Ведь только утром решила, что без присмотра сэра Майкла с луной баловать не буду!

И в лечении у меня прокол… Какая-то непутёвая из меня Ученица. Непослушная. Недистцип… вот чёрт, даже мысленно не выговорю: не-дис-цип-ли-ни-ро-ван-на-я. Счас я в этом лунном хмелю не только мысли растеряю, но и дверь на кухню не найду. Надо сосредоточиться…

Дверь я всё-таки нахожу, и, открыв её на ощупь, долго осматриваю кухню, вспоминая, зачем пришла. В серебристом свете луны поблёскивает стайка ножей, воткнутых в специальную стойку. Не они ли мне нужны? На ножи часто делают заговоры, волшбу перекидывают, болезни насылают. Это значит…

Ванька, возьми себя в руки и думай. И не порежься. Себя в руки бери, за нож пока не хватайся, кому говорю!

Это значит, что нож может быть таким же аккумулятором магической энергии как и кольцо. Вот. Молодец. Сообразила. Теперь выбирай. Который тебя устроит из этих нескольких?

Рука моя зависает над стойкой. Возьму самый маленький, чтобы Ян не хватился. Мы с ним обычно орудуем средними, а этот, фитюлечка, больше для коллекции, чтобы линейку размеров выдержать. Теперь вопрос: что мне с ним делать?

Он целиком помещается меж зажатых ладоней. Призываю на помощь своё богатое воображение и представляю, как лунная энергия, что во мне накопилась, разреживается, словно газ, остаётся небольшая дымка, для поддержания энергетики, а прочее уплотняется, стекает в ладони… ещё больше уплотняется, липнет к лезвию, жадно им впитывается…

Будет мне резерв на чёрный день, говорю, окончательно протрезвев. Ножичек заметно потяжелел и больше не отражает, а, налившись синевой, тянет на себя лунный свет прямо с улицы: я вижу ползущие от окна призрачно-дымчатые паутинки.

Украдкой, хотя прятаться не от кого, втыкаю его в дверной косяк, повыше, за притолоку, пусть дом охраняет от недобрых людей. Не обратно же его в стойку, лично я им картошку чистить не собираюсь!

Ну, вроде всё. Набедокурила, но следы за собой замела и пойду, наконец, спать нормально, в постель. А ждать Васюту больше не могу. Пусть этот медведь возвращается, когда хочет и к кому хочет.

И не успеваю так подумать, как слышу топот копыт во дворе. Ноги сами несут меня вон из дому. Васюта едва успевает спешиться, как я налетаю на него, чуть ли не подпрыгивая, висну на шее. Он подхватывает меня, прижимает, едва не царапая о металлический кругляш, что на перекрестье перевязи, осторожно отпускает. Пахнет от него степью, железом, ещё не остывшим… блин, конём пахнет…

— Ждала, лапушка, — целует меня в макушку. — Погоди, Чёрта устрою, весь твой буду. Погоди.

Я, как собачон, следую за ним по пятам, пока он привязывает своего зверя, ослабляет подпругу, что-то там ему даёт… Чувствую, что начинаю ревновать даже к Чёрту! Спохватываюсь: голодный, поди? Он отмахивается.

— Ничего не нужно, голубка. С тобой приехал побыть немного. Уж скоро назад…

Сгребает меня в охапку — догадался, наконец — и несёт в дом.

— Назад? Скоро?

— Не думай, — отвечает. — Хоть час, да наш. Уж мы не упустим. Дай только пыль дорожную смыть, не могу ж я к тебе прямо с седла.

Он отстёгивает с перевязи меч — раз в пять тяжелее того, что сегодня выторговал у меня Аркадий. Стаскивает перевязь. Кольчуга на нём лёгкая с коротким рукавом, под кольчугой плотная вязаная безрукавка да рубаха. На запястьях — широченные нарукавники, он их как-то ловко отщёлкивает, те распадаются на половины, скрепленные незаметными снаружи петлями. Вот и вся броня. И справляемся мы с ней быстро.

— Попить что найдётся? — спрашивает, и я бегу за холодным морсом. У меня ж всё есть!

Когда, небрежно обмотавшись полотенцем, он выходит из ванной, меня кидает в жар. Подаю ему большую кружку, едва ли не литровую, он выпивает одним махом и, не глядя, отставляет куда-то за спину. Целует меня уже на полпути в горенку.

С мокрых волос и с бороды срываются капли мне на грудь, на живот. В ласках его и жар, и горечь. В последний раз мы любим друг друга, я это знаю…

Я провожу пальцами по чеканному лицу. Высокий лоб с двумя чуть намеченными морщинками, густые рыжеватые брови, красивый нос, твёрдые губы, может, чересчур полноватые и чувственные для мужчины; ямочка прячется под бородой. Запоминаю глаза тёмно-карие, почти вишнёвые, с лукавыми искорками. Он смешно морщится, ему щекотно.

— Васенька, — шепчу, — какой же ты у меня красивый. Не любила бы, — влюбилась прямо сейчас до помрачения. Где ж я раньше-то была? Что ж мы с тобой столько ночей потеряли?

— Молчи, — он закрывает мне рот поцелуем.

Свеча на столе потрескивает фитилём, выгорая.

Он гладит мне спину, руки его скользят ниже. Слегка обжимают больное место, и я, не сдержавшись, ойкаю.

— Это что ещё такое? — по голосу можно понять, что хмурится. Быстро разворачивает меня к себе спиной, обжигает взглядом все мои ушибы. — Чем это вы с Лориными девицами занимались?

И после моих робких объяснений только головой качает.

— Вишь, какая ты у меня нежная да деликатная. У них-то самих шкуры дубовые, а на тебе сразу всё пропечатывается. Погоди-ка.

Уходит, вскоре возвращается с небольшой баночкой в руках.

— Дай-ка намажу, — и начинает обрабатывать мои «раны». Мне и больно, и приятны его касания. — Просил же, осторожнее с этими девахами. Они, ежели в силе, сдержаться не могут… Прямо как я, — с неловкостью добавляет и, видимо, торопится сменить тему. — А как на реке было, спокойно? Степняки, слышал, где-то прорвались.

— Ну, — я мучительно соображаю: и врать не хочется, и всего не скажешь, чтоб не сердился, чего доброго, запретит Лоре меня приглашать. — Ну, прорвались несколько, так девчонки отбились в лёгкую. Дротиками закидали.

Его реакция неожиданно жёсткая:

— Пару дней дома посиди. Не хватало ещё, чтобы случайно подстрелили.

— Эй, — я удивлённо поднимаю голову: что это он распоряжается? — Ты же сам… — Хочу сказать: Ты же сам меня стрелять учил, неужто не отобьюсь? И нарываюсь на очередной поцелуй.

— И возражать не моги, — шепчет он, прервавшись. — На кухне сковородкам приказывай, а тут, в спальне, я главный. Уж смирись, лапушка, хоть на сегодня, хоть на сейчас.

Ох, умеет он уговаривать. А кто не смирился бы? Командуй, милый, я немного потерплю.

— Хоть бы ты ребёночка от меня понесла, — говорит он с тоской. — Хоть бы память тебе оставить…

Теперь уже я прерываю:

— Молчи!

Не будет никого, Вася. Но я тебя и так не забуду.

Ни о чём не спрошу. Пусть Аркадий твердит, что хочет, пусть голос мой внутренний робко вякает о каких-то там предчувствиях… Разгорается за окошком седьмой день, и чтобы пересчитать оставшиеся до отъезда, хватит пальцев на руке. Делай что должно, и будь что будет.

Главное — не уснуть. Проводить его хочу.

* * *

Я просыпаюсь одна и чуть не подвываю от досады. Да что же это такое! Почему меня смаривает в самых неподходящих местах и в самые ненужные моменты! Постель рядом со мной давно остыла. И браслет с моей руки снят, лежит рядом.

Машинально цепляю его на запястье, защёлкиваю. Привыкла я к нему. Подавив вздох, прислушиваюсь. Уехал? Или ещё здесь? Меча и одежды не видать.

Накинув рубаху, босиком выскакиваю во двор. Там пусто и тихо. Чего-то не хватает.

Будка Хорса пуста. Цепь не сорвана: она снята, свёрнута аккуратными кольцами и закреплена к боковой стенке.

Да, уехал. Хоть бы разбудил… Не хотел затягивать прощанье? Боялся, на шее повисну, реветь начну? И верно, у меня в последнее время глаза всё на мокром месте. А зачем он Хорса с собой взял, боевого пса, там опасно, куда он едет?

Ох, что я говорю? В безопасном месте ему делать нечего…

Возвращаюсь в дом; роса холодит пятки. Что ж, знала, что так будет. Не реви, Ванька, сохраняй лицо. Одну страничку своей жизни закрыла, оставь от неё только хорошее.

В окно мне видно, как Ян вытаскивает для занятий щит-мишень. Правильно, война войной, а тренировки по расписанию. Я же займусь завтраком. У меня свой фронт работ, пусть даже для одного-единственного едока.

Оставшиеся дни придётся загружать себя полной мерой, брать пример с Яна. Стрелять буду с Лорой, глядишь, ещё чему научусь. Сэр Майкл что-то говорил о прыжках через препятствия: тоже неплохо, чтобы отвлечься. Да ещё Аркадий расплатится за меч, и будет у меня своя личная денежка. Соберусь в дорогу как-нибудь, не маленькая.

Постойте-ка, а ведь сэр Майкл теперь мой единственный Наставник, значит, он и должен меня провожать? Вспоминаю лучистые серо-голубые глаза, ласковую улыбку, и на душе теплеет. Не пропаду я, с ним-то и с ребятами точно не пропаду.

И в который раз задумываюсь. Выходит, что за неполную неделю у меня здесь завелось больше друзей, чем в собственном мире?

А может, я, наконец, перестала замыкаться в себе? И те мои приятели-подруги, которых я считаю просто хорошими знакомыми — случись что, точно так же встанут рядом, помогут, сумеют отвести беду… А я? Я — встану? Или настолько привыкла получать, что не догадаюсь и отдать, когда придёт время?

Накрываю на стол. Янек ковыряется в тарелке нехотя, видно, что подавлен.

— Ян, — пытаюсь я его подбодрить, — перестань. Не первый раз он на войну уходит. Да и не война это — так, заставы охранять, и не один он там. Вернётся, куда он денется?

Ян поднимает голову, что-то собирается сказать. Передумав, тянется за чаем. Вспоминаю кое-что, говорю задумчиво:

— А ведь с ним ещё долго ничего плохого не случится. Я сама ему на рубаху Валькирию поставила, а в ней силы всех воинских оберегов сплетаются. Поверь, она дорогого стоит.

И снова, как когда-то, мы вместе собираем со стола, молча моем посуду, смотрим на улицу. У каждого из нас свои думы, невесёлые.

Переодеваюсь в ожидании сэра Майкла, опять прилипаю к окну. Жду. Но вместо Паладина во двор въезжает воевода. Без дружины, без Васюты. И то, что он один, почему-то пугает меня больше всего.

На негнущихся ногах выхожу.

— Здрава буди, Обережница, — говорит он, спешиваясь. Он в тяжёлом панцире, плащ не алый, а попроще, серый, дорожный. Ипатий снимает шлем. Взгляд тяжёлый, ничего хорошего не предвещающий. Ох, не так он на меня смотрел в нашу первую встречу!

В мыслях у меня одно: Васюта… Ранен? Убит?

— Жив? — только и спрашиваю.

Вслед за мной на крыльцо выскакивает Ян.

— Да жив, — с какой-то досадой отвечает воевода. Неспешно оглаживает коня, медлит с дальнейшим. Что же такое он не решается сказать?

— Давай, Ипатий, — тороплю, хоть внутри всё сжимается. — Говори всё сразу.

Он досадливо хлопает рукавицами о ладонь. И выдаёт то, чего я никак не ожидаю услышать.

— Сороковник он пошёл за тебя выполнять. — Смотрит мне прямо в глаза. — Прости, обережница, что такие вести приношу.

Сперва до меня не доходит. Я даже головой трясу.

— Подожди. Повтори. Я не поняла.

— Сороковник твой он на себя берёт, — с расстановкой говорит воевода. — Решил, как твой мужчина и защитник. Нельзя тебе рисковать, шансов у тебя мало — пройти. А он — воин, справится.

— Решил, значит, — я в растерянности опускаюсь прямо на ступеньки. Ян кладёт руки мне на плечи, то ли защищая, то ли поддерживая. — И ты так думаешь, воевода? Что мне не пройти?

Он отводит глаза.

— Баба ты. Можешь испугаться, подставиться. Квесты, может, и осилишь, а Финал не пройдёшь.

В груди у меня ворочается какой-то тяжкий клуб, мешает вдохнуть.

— А что же тогда все вокруг, — говорю спокойно и незло, — всё это время пытались меня уверить, что я такая сильная? Васюта, сэр, Лора с Аркадием. И кто из них мне врёт, они или ты?

Молчит. Собственно, понимаю, что он ни при чём, всего лишь передаёт, что велено. Васютой велено. От этого тяжело вдвойне. Словно…

…Словно меня опять бросили. Как когда-то.

— Сюда зачем приехал? Всё сказал? Уходи.

— Не всё. Слово от тебя нужно отказное, что согласна ты Сороковник Васюте передать. Тут договоров на бумаге не пишут, сказать достаточно. Дважды, чтобы разных толкований не было.

Ян судорожно стискивает мне плечи. Осторожно пожимаю ему пальцы. Встаю.

Значит, как я решу, так и будет. Вот и ладно. А то повадились все за меня решать; ишь, раскомандовались. И пусть не думают, что я сейчас в истерике начну биться.

— Ну, так слушай, воевода. Я свой Сороковник никому не уступаю. — За спиной порывисто выдыхает Ян. — И давай для ясности повторю, дважды, как полагается: я свой Сороковник пройду сама, полностью, до конца, до точки! И никаких разночтений тут быть не может, так и передай Васюте.

Дорого мне даётся это спокойствие. Аж челюсти сводит.

— Вот уж удивила, — быстро отвечает воевода. — Думаешь, он иного ждал? Так я тебя дома запру, чтоб раньше срока не уехала.

Шагает ко мне. Ян выступает вперёд, и, кажется, становится выше ростом. Кулаки сжаты, плечи шире стали…

— Осади назад, воевода, — говорит… властно даже так говорит. На равных. — Пока Васюты нет, — я здесь хозяин, и запереть её никому не позволю.

Вот это да!

— Так я и тебя могу… — начинает воевода, удивлённый, но тут меня прорывает.

— Вот что, Ипатий, — говорю зло. — Я сорок с лишним годков как-то своим умом жила, с чего это вы вдруг решили, что мне ваши советы и помощь понадобились? Иди-ка ты отсюда подобру-поздорову, а мы уж как-нибудь сами о себе позаботимся!

— Хлопцев расставлю на караул — говорит он хладнокровно. — В дом, может, и не зайду, так и быть, но со двора ты не выйдешь.

— Да ты рехнулся! У тебя на заставах людей не хватает, добровольцев ищешь и при всём этом будешь их с постов снимать, бабу караулить? Сам-то понимаешь, что говоришь?

Другой бы меня уже по стенке размазал за такие речи. Но старый вояка лишь отвечает сдержано:

— Обещал я. Сердись, сколько хочешь, но я слово дал: пока твоих десять дней не пройдёт, не выпущу из города.

— Ах ты…

Я задыхаюсь от злости и возмущения, ищу слова побольнее. Он бледнеет.

— Говори, что хочешь, обережница. Ты в своём праве.

Это меня отрезвляют.

В своём праве, да. Сейчас как пошлю его… А что он имеет в виду?

Боится, должно быть, что проклинать начнёшь, услужливо подсказывает некто голос. Ты ж сейчас негативом по самую маковку заряжена, как припечатаешь его — семи поколениям не отмыться! Не просто так он бледнеет да пятится, хоть сам крученый да верченый…

Поспешно опускаю глаза. Заставляю себя остыть.

— Ты-то тут причём? Успокойся. Ничего не скажу. Что за слово он с тебя взял?

Он смотрит исподлобья. Неужто пронесло? Ян по-прежнему настороже, но хоть кулаки не сжимает, сложил руки на груди.

— У тебя сегодня седьмой день, так? — Допустим. Он загибает пальцы: — Седьмой, восьмой, девятый дни и десятый до полуночи я за тобой слежу, чтоб ты из города никоим образом не ушла. И я это сделаю, даже если заставы оголю. Так что, Ванесса, не серчай, но, может, договоримся…

Я не верю своим ушам. Договоримся? Он думает, после всего сказанного я на какие-то переговоры пойду?

Ипатий тяжело присаживается на крылечко, кладёт шлем рядом. Приглаживает седой загривок. Нелегко ему этот разговор даётся.

— Вишь, как получается, — говорит смирно. Ага, решил, что гроза пронеслась, можно расслабиться, и даже тон сменил. — Не мог я другу отказать. Слово дал, не узнав, о чём речь пойдёт, а потом уж не откажешься. Поймал он меня. И теперь за ради твоего упрямства должен я людьми рисковать? Ты подумай: ведь если сбежать попробуешь, мне ж из города все выходы перекрыть надо будет, а их восемь, да вдоль дорог дозоры ставить, да менять их. Вот и подсчитай, во что оно обойдётся, и скольких ты людей на границах под смерть подставишь.

Такого поворота я не ожидаю.

— Я, значит, подставлю. Я. Умнее ничего не мог придумать?

— Ты умная — ты и придумывай! — неожиданно срывается он. — А я между вами попал, как промеж двух огней!

В изнеможении опускаюсь рядом. Так и сидим бок о бок, вчерашние друзья, сегодняшние недруги.

— Десятый день, говоришь… до полуночи. — Я задумываюсь. И вдруг кое-что вспоминаю из моего вчерашнего разговора с Аркадием.

А ведь Васюта с Ипатием не знают, когда именно я попала в этот мир! Никто не знает, кроме Галы. А тот десятый день до полуночи — это лишь начало десятых суток, и у меня будет ещё время до следующего вечера. Моё личное время, о котором никто не догадывается.

Воевода смотрит настороженно. Моё неожиданное спокойствие его беспокоит.

— Не придётся тебе ничего нарушать, — говорю холодно. — Так и быть, и я тебе слово даю: до указанного часа из города — ни ногой. Хлопцев своих из-за меня не отвлекай, пусть своим делом занимаются, но только учти: я потом всё равно уеду, здесь не останусь.

Он прищуривается.

— Ох, где-то ты меня обводишь, обережница, чую. Где-то совсем уж в простом…

— Лишних трудов на себя не бери. Тебе что нужно было? Чтоб я весь тобой указанный срок дома высидела, так я высижу. Доволен?

— А от квеста, значит, не отказываешься. — Он поднимается на ноги, смотрит на меня сверху вниз изучающе. — И в чём хитрость? Не скажешь, — отвечает сам себе. И неожиданно с облегчением добавляет: — А я и допытываться не стану, не моё это дело.

Собирается уходить.

— Постой, — перехватываю, — спросить хочу. Вот ты, воевода, давно Васюту знаешь?

— Ну, давно. Вместе сюда попали. А зачем тебе?

— А меня — говорю, — сколько знаешь? Что смотришь? Один-единственный раз до сегодняшнего дня видел. Что же ты…

Не хочу, чтобы голос дрожал, но горло сжимается. Сглатываю комок.

— Неужели я тебе дороже друга? Как ты мог его на смерть отпустить? Ежели на меня, непутёвую, в первый же квест ящера выпустили, то кого же ему приготовят, да ещё к Финалу? Как ты мог, Ипатий?

Не реветь. Марш в дом, Ваня, хватит тут рассусоливать.

— Дочери у тебя, — говорит он мне вслед. — Не мог Васюта допустить, чтобы, если сгинешь, они совсем одни остались.

Ухожу, не ответив.

Делаю несколько глубоких вдохов-выдохов, чтобы успокоиться, иду умыться. Хватит. Больше слёз не будет. И снова занимаю свой пост у окошка в ожидании сэра Майкла.

— Ваня, — говорит Ян, и я вдруг вижу, какие у него измученные глаза. — Ваничка, спасибо.

У меня дрожат губы. «Ваничка». Только бы лапушкой не назвал.

А ведь он знал, парнишка, догадываюсь внезапно. Потому с утра и был не в себе, а я-то ему соль на раны сыпала… Видать, и с него Муромец слово взял какое-то.

А не подумал, со внезапной злостью думаю, что случись с ним страшное — и с кем тогда племяш останется? Один на всём белом свете?

— Всё в порядке, Ян, — отвечаю уже спокойно. — Неужели ты думаешь, что я бы согласилась? Не привыкла я за чужими спинами отсиживаться.

И думаю: зачем же я вчера промолчала? Чего боялась? Надо было рассказать и про степняков, которых сама уложила, и про то, что обнаружила их раньше всех, и как Аркашу вылечила. Меч этот, чтоб ему пусто, притащить, как доказательство: на, мол, любуйся, Наставничек! Гордись! Как же права была Лора, нельзя молчать, нельзя! Ведь Васюта до сих пор так и видит во мне беспомощную «лапушку», нежную да хрупкую. А я ещё со своими пирогами, да с песнями, да с шитьём обережным образ этот только поддерживала. Как меня после этого отпускать?

И как он сказал строго тогда, ночью: дома сиди, чтобы не подстрелили случайно… А на кой тогда учил, если в меня не верит? Ведь выучил! Ой, не надо было молчать. Как я ошиблась со своей ложной скромностью!

— Я ж тебе в тот раз не досказал, — слышу Яна и только сейчас понимаю, что он уже давно говорит. — Дядька вообще не любит об этом судачить, а недавно особо напомнил, чтобы я тебе не проболтался. Ведь сам он дважды Сороковник прошёл: за себя и за сестру, мамку мою. Помнишь, я говорил, она на седьмом месяце была, когда сюда попала, так куда ж ей с пузом-то на подвиги соваться? А вернуться очень уж хотела: дома муж да родители, отец их тогда сильно недужный был. Вот Васюта с неё согласие и стряс, за ради них всех да меня, ещё не родившегося. И прошёл оба Сороковника.

— А как же…

Я в растерянности умолкаю. Боюсь сказать лишнее, чтобы не разбередить мальчишке душу. Но он, видимо, решился себя не жалеть.

— Ты же знаешь, как тут: новый квест всегда в новой локации. Не подгадаешь, где портал появится, далеко ли от того места, с какого начал. Дядьке его портал открылся рядом, на полпути в соседний город, да не успел он. Мать истосковалась, его дожидаючи, да прежде срока рожать начала, нельзя было везти. И потом уж… со мной одним не успел добраться, закрылся проход. Вот мы тут и остались.

— Остались, — эхом откликаюсь я. — Вот почему…

— Обережница она была. Таких среди наших больше нет. Вот и странно: ты вроде из другого мира, а тоже Обережница. Никто такого и не ожидал, потому, должно, и не распознали тебя сразу. Васюта ещё удивился, когда ты на шкатулке Макошин оберег узнала, видно, правду говорят, что Макошь в любом мире объявиться может.

— Как её звали? — помолчав, спрашиваю.

— Василиса.

Вот так. Василий и Василиса.

Не буду об этом больше, потому что реветь себе запретила. Думать надо, как дальше жить. Слово, данное воеводе, сдержу, до полуночи десятого дня дотерплю, а с утра — в путь. И никто мне не указ, чем хочу, тем до этого срока и занимаюсь: хоть стреляю, хоть с амазонками ношусь, хоть полрынка скуплю себе в дорогу — кому какое дело? Не взыщи, Вася. Ты про дедов моих расспрашивал, кои войну прошли, ты мне в пример их ставил, было дело? Я их память позорить не буду. Они своё тягло на других не перекладывали.

Всё, Ваня, всё. Попала ты сюда одна, одна и справляйся. А пока что сиди, поджидай своего сэра. У тебя по расписанию занятия по верховой езде, так что не нарушай режим.

…Время идёт, а доблестного паладина всё нет.

А не в курсе ли наш златокудрый, что меня в собственный Сороковник не пускают? Нет ли тут заговора? Если знал племянник, знал воевода — то с другом-то мой Муромец наверняка сокровенным поделился! Меня обжигает ещё одно воспоминание: «Понадобится помощь — обращайся к Майклу!» — так, кажется, сказал Васюта совсем недавно, как раз до того, как мы с Лорой встретились. Он всё решил уже тогда! И распланировал! И…

…и прощался со мной. Только сразу — не смог, потому и примчался вечером.

У меня даже руки опускаются.

И сэр драгоценный — тоже знал всё заранее? О чём они с Васютой беседовали наедине? Если знал — так он же сам и запрёт меня в светлице, и замок повесит для верности. И тысячу причин найдёт: ради моего же блага, из чувства ответственности, чтобы исполнить волю друга, отправившегося на подвиги… Почему он до сих пор не приехал?

О, сэр Майкл, только не это! Умоляю!

Да нет же! Вчера утром он ничего не знал, это ясно; он со своими проблемами приехал, такой измотанный, о том и хотел побеседовать. А второй раз они встретились с Васютой на лугу, но почти не общались. Прекрати, Ваня. Это уже паранойя. Так ты скоро и Нору подозревать начнёшь.

Где она, кстати?

Ян кивает за окно.

— Вон, в Хорсовой будке лежит. Тоже тоску