Олег Аркадьевич Тарутин - Межледниковье [Попытка мемуаров]

Межледниковье [Попытка мемуаров] 764K, 204 с.   (скачать) - Олег Аркадьевич Тарутин


Олег ТАРУТИН


МЕЖЛЕДНИКОВЬЕ


ПОПЫТКА МЕМУАРОВ


Памяти поэтов Татьяны Галушко и Леонида Агеева


Когда-то в юности, в бодром и развязном стихотворении, начинающемся сло­вами: "Повезет, так доживу до старости, До привычной челюсти вставной..." — я коснулся темы "мемуаров" как почти неизбежного финального взбрыка твор­чески обессиленного литератора. И себе, грядущему, согбенному годами, я тоже прогнозировал такой бесславный финал. Вот, мол, и я дожил...

"Мне теперь оглядываться мысленно, В памяти отыскивать исток. Мне теперь, почесывая лысину, Подводить свой жизненный итог..."

Самым бездоказательным и даже наглым в этом стишке было то утверждение, что все подобные мемуары, в том числе и грядущие свои с задумчивым покусыванием стила вставными зубами, — я чохом определял как заведомо лживые. В лучшем слу­чае — не намеренно лживые.

Очень путано и многословно я высказывал мысль, которую теперь расшифровы­ваю так. Каждый прожитый миг, осев на дно водоема жизни, неразличимо слипается с пластами минувшего, каменеет с ними во времени.

Даже наиболее значительные факты остаются в этой каменной массе. как ископа­емая фауна: палеозойская фауна детства, мезозойская — юности, кайнозойская — зрелости и старости. Прошлое неизбежно, неотвратимо каменеет. И хоть мысленно ты как бы свободно пронзаешь эту окаменевшую толщу, и вот, к примеру, твоим мысленным усилием поплыл трилобит какого-то важного школьного события, и уси­ками поводит, как живой, а все нутро его давно уж замещено донными осадками.

Ну а если отбросить геологические сравнения и обратиться к бытовым, то как мне, грядущему старцу, ко всему охладевшему, ощутить теперешнее мое состояние очередного любовного обалдения, где надежда сменяется отчаянием, радость — оби­дой, а уверенность — ревностью? Может ощутить это помянутый старец? Да никогда!

А уж как этому старцу суметь правдиво поведать обо всех своих неблаговидных, мягко говоря, поступках, накопленных за столь долгую жизнь? Честных мемуаров не бывает!

Завершалось это стихотворение оптимистической надеждой на то, что самому мне вряд ли "повезет", что судьба пошлет мне кончину в пристойном возрасте и мемуарная неизбежная ложь — не моя проблема.

Строки этого стихотворения я восстанавливал по памяти, за неимением первоис­точника.

Несколько лет назад я угодил в больницу, где имел и повод, и время подумать о непредсказуемости грядущего и о судьбе моего творческого архива, который очень даже просто может стать бесхозным, попасть в чужие руки, сделавшись предметом чьего-то досужего перелистывания. Так вот, чтобы не краснеть в потустороннем мире за свое творчество периода оптимистического инфантилизма (весьма, кстати, дол­гого), я в первый же послебольничный день уничтожил весь этот компромат. Сюда попали все школьные стихотворные тетради, блокноты и листы, толстенный днев­ник той поры и многое из институтского, включая, как сказано, и стихотворение о мемуарах и вставной челюсти.

Все же у меня не поднялась рука отправить в мусорное ведро кучу мелко изорван­ной бумаги. Я придал уничтожению торжественный характер, спалив бумагу в тазу на жестяном подоконнике. Благо, было лето, во дворе затяжно тлел мусорный бак, и бурый его дымище совершенно поглотил воскурения моего ритуального костерка.

Уничтожить-то компромат я уничтожил, но многое из спаленного осталось в па­мяти и всплывает иногда оттуда, вызывая то чувство снисходительного умиления, то чувство неловкости, близкое к стыду. Иногда же у меня возникает желание мысленно прокомментировать сочиненное когда-то, что-то похерить с негодованием, что-то прояснить, а что-то даже и подтвердить с позиций сегодняшнего дня.

Подтверждаю: до старости я дожил. Повезло мне или не повезло вопрос спор­ный, но факт есть факт. Вставной челюсти, правда, пока не имею, за неимением средств на ее изготовление,. о чем постоянно сожалею, обходясь остатними зубами. Нет и предсказанной лысины. Что же касается напророченного "мемуарного зуда" — под­тверждаю безоговорочно: он появился и прогрессирует, лишая меня покоя. Чувствую, избавиться от этого зуда можно лишь, начав писать эти самые мемуары. Но как избе­жать почти неминуемого криводушия, как ухитриться фразу за фразой, страницу за страницей говорить только правду, хотя бы в том виде, в котором события помнятся теперь? Как не порадеть себе, любимому, не подчищая того, о чем вспоминается со стыдом, не подчищать, как в школьном дневнике, превращая тройку в пятерку, а еди­ницу в четверку?

Впрочем, мемуары — не исповедь, и я не Жан-Жак Руссо (настолько же, насколь­ко не Эренбург или, скажем, Катаев). А способ избежать лжи существует очень про­стой: перед тем, как соврать, поставь многоточие. Таким образом, последняя фраза в моих мемуарах, кончающаяся многоточием, и будет той фразой, за которой после­довало бы неминуемое вранье.


1


Как рекомендовано в цитированном опусе: оглянуться мысленно, отыскивая в памяти исток...

Я не буду касаться того, с чего обычно начинаются мемуары: предки, родители, младенчество, семейный уклад... Мне хочется начать с истоков того, что сделалось моим жизненным призванием.

Скажу только, что родители мои были людьми замечательными и очень мною лю­бимыми, что родился я в Ленинграде и в шестилетнем возрасте угодил в блокаду, что наша семья (родители, брат, четырьмя годами старше меня, и я), чудом выжившая в блокаде (отец — ополченец, комиссованный по дистрофии, мать — участковый врач, под обстрелами ходившая на вызовы), семья была вывезена по ладожскому льду в лютом феврале сорок второго, эвакуировалась в Омск, к родственникам, а в сорок пятом возвратилась в город, где я пошел уже в третий класс.

Мы жили во дворе Этнографического музея (отец был этнографом и тогда работал там), в замечательном дворе, который временами снится мне до сих пор. Двор тянулся вдоль тыльной стороны музея, отделяясь от Михайловского сада лишь сетчатым забором.

Этнографический музей, в знаменитый Розовый зал которого попала фугаска, оставив там глубокую воронку, был наглухо закрыт и доступен лишь музейным ра­ботникам, совершавшим там периодические обходы. Но существовал тайный лаз в музей через котельную в глубине двора и далее, с поставленных друг на друга ящи­ков, через вполне пролазную пробоину в кирпичной стене.

Не знаю, какой дворовый смельчак первым открыл этот путь, я же получил эти сведения задаром, обязавшись лишь хранить тайну лаза и в случае поимки не выдавать подельников. Помню, как жутко и весело было нам, десятилетним пацанам, протиснувшись в пролом с осыпающейся кирпичной трухой, чиркая спички, пробираться в промозглой музейной тьме. По периметру Розового зала, до балконной выси, на живую нитку были возведены леса, и это был наш путь. Непрерывно нужно было что-то перелезать, перепрыгивать, подтягиваться; внизу, в воронке, еле видная в свете спичек, мертво чернела вода, изредка громко булькая от чего-то, упавшего сверху. Мы пробирались в залы, где вдруг из витрины вперял в нас жуткий покойницкий взор человек в меховых одеждах или женщина в бисерном кокошнике, вся в бусах и вышивке.

Зато вся экспозиция была к нашим услугам — бери, что хошь! Нам всем нужны были только ножи. Ни казацкие сабли времен покорения Сибири, ни старинные крем­невые пистолеты и ружья, попавшиеся в разбитой витрине (ах, какой драгоценной выделки было это оружие!) — нас не интересовали. Только ножи и кинжалы! И мы добывали их. Лично мною были уворованы целых два охотничьих ножа: один — в деревянных ножнах, с рукоятью из оленьего рога, другой — предмет зависти товари­щей по грабежу — с сияющим острейшим клинком и ножнами из моржового бивня. Оба эти ножа я прятал между пружинами родительского старого дивана, проделав сбоку прореху, спешно и криво зашитую мной, благо — невидимую под покрывалом.

Много раз проникали мы в музей со все разрастающейся компанией грабителей, к которой, несмотря на клятву — хранить тайну лаза, — прибились уже и чужаки, в том числе и более старшие парни из нашей школы. Те, не в пример нам, шуровали пре­имущественно по мехам и украшениям и, видимо, сбывали кое-что на барахолке.

В конце концов бдительность была полностью потеряна. Дошло до того, что кто-то из кладоискателей навалил кучу в одном из залов, то ли не в силах терпеть, то ли просто из озорства. В эту свежую кучу вляпался при обходе музейный работник, была поднята тревога, тайный лаз обнаружен и наглухо заделан. Чуть позже был обнаружен и мой диванный тайник: мать застала меня в тот момент, когда, вспоров нитки прорехи, я нашаривал в диванном нутре свое сокровище — приспичило полюбоваться. Хотя во время допроса подельников я не выдал, но вынужден был признать очевидное: ножи украдены из музея. Выпоротый отцом и остриженный им под ноль (самая жестокая и позорная кара моего детства), я, конечно, не задумывался о том, каково отцу было относить мною уворованное музейному начальству и объясняться с ним по этому поводу.

Кстати сказать, этот самый нож в ножнах из моржового бивня я мгновенно узнал в витрине целую вечность спустя, когда привел в Этнографический музей дочку-второклассницу. Я рассказал дочке эту давнюю историю.

— Папа, папа! Иди сюда! — громко позвала она меня, увидев в соседнем зале укра­шения сибирской купчихи. — А эти драгоценности ты тогда не крал? — Чем вогнала меня в краску под взглядами экскурсантов.

А тогда, по-моему, стыдно мне не было, хотя справедливость возмездия я сознавал.

Крыша Этнографического музея, вполне достижимая с пожарной лестницы, начи­навшейся метрах в трех от земли, тоже была подарком замечательного нашего двора. Помню, как хрустела под подошвами кровельная жесть и осколки стекла, сплошь усеявшие крышу, разлетевшись от взрыва огромного ячеистого горбатого фонаря в центре крыши.

На краю крыши, лицом к нашей школе, стояла Афина Паллада с копьем и щитом и с двумя неизвестными нам крылатыми существами по бокам. Невидимый с улицы крепеж не давал сверзиться вниз этой бронзовой скульптурной группе, тяжеленной, хоть и пустотелой, судя по дырам от осколков. В эти дыры мы гукали, наслаждаясь глухим рокотом внутри древнегреческих персонажей.

Однажды я вскарабкался по горячей бронзе на плечи Афины, причем добро бы еще на спор, а то просто так, сдуру, и сел, свесив ноги и держась руками за ее шлем.

Чтобы не прервать мемуаров на этой фразе, перед тем, как соврать, что было мне не страшно, признаюсь, что, угнездившись в таком положении, я ощутил жуть, ледя­ным комом влетевшую в живот, колким током ударившую в подошвы. Пустотелая бронза чуть заметно раскачивалась (если мне это не померещилось), и я, обмирая, представлял, как оскорбленная богиня сейчас вот нарочно качнется сильнее, с ржавым скрежетом вырвется весь этот жалкий крепеж, и Афина со своим копьем и со мной на плечах внаклонку рухнет вниз. Она-то рухнет у входа в музей, а я, подброшенный толчком, перелечу всю Инженерную, вот над этим трамваем, сворачивающим с Садовой, перелечу и вмажусь аккурат в железные ворота нашей школы, 199-И, мужской, средней... Представляя все это, я невольно отклонился назад, на всю длину рук, намертво вцепившихся в головной убор богини, что показалось моим приятелям излишней лихостью, и они торопили меня слезать, тем более что внизу, на Инженерной, уже толпились какие-то взрослые, указывая на нас и громко призывая милицию. С великим трудом я нашел в себе силы перетащить поочередно ноги через Афинины плечи и сползти по складкам ее одежды.

Наша школа стояла на углу Инженерной улицы и площади Искусств и имела два входа: парадный — с площади — и тот самый вход во двор, с железными воротами, расплющивание о которые я пережил мысленно. Впрочем, обычно эти ворота были открыты, так что весь мой путь в школу через Инженерную, через школьный двор занимал максимум три минуты. Школа была еще тем примечательна, что стояла бок о бок с гарнизонной гауптвахтой, и дворы наши были разделены лишь невысокой стеной. По слухам, на этой гауптвахте сиживал сам Чкалов. Может, и теперь там сидели какие-нибудь знаменитости, Герои Советского Союза, неразличимые среди прочих арестантов, что смотрели из-за решеток на наши уроки физкультуры во дворе или, протянув руку на волю, подзывали кого-нибудь из нас: "Пацан, достань где-нибудь папироску!"

Где ж ее достанешь...


2


Первый год обучения в этой школе (третий класс) прошел для меня чередой давно забытых дней: осенних, зимних и весенних. Помню, мне грозила тройка по поведе­нию, а соседа моего по парте вообще выгнали из школы. Помню, что одному ученику из нашего класса, расковыривавшему дома в одиночестве детонатор, оторвaло пальцы, а еще одного, из параллельного класса, зарезало трамваем, прямо напротив парадного входа в школу, на трамвайном кольце. По тем временам это были типичные увечья и смерти. Трамваи, выезжая с Инженерной или с Невского по улице делали кольцо вокруг садика, где ныне стоит аникушинский Пушкин. Подсунуть столбик детонатора или патрон в углубление рельса перед накатывающие трамваем было для какого-нибудь смельчака все же меньшим риском, чем добывать эти боеприпасы на ближних окраинах Ленинграда.

Я никогда не был в числе таких смельчаков, я был в числе зрителей. Гремел взрыв под трамвайным колесом, сыпались с подножки висевшие гроздьями люди, выскакивал из кабины оглушенный вожатый, матерясь в яростном бессилии, а мы во все лопатки мчались в школьный двор, где рассредоточивались по укромным углам. Детонатор — это для трамвая, дураком надо быть, чтобы ковырять его пртсто так.

И еще одним событием запомнился мне этот школьный год: зимой, как раз во время каникул, вешали немцев. Казнь совершалась на Калининской плодади, возле кинотеатра "Гигант". Казнимые немцы, как говорили, прославились зверствами именно под Ленинградом, и вешали их как военных преступников. Хоть до "Гиганта" было далековато, но несколько моих приятелей побывало в той огромной толпе горожан, собравшихся на место казни. Благодарю судьбу, что не довелось мне там быть, хотя слушал я рассказы приятелей с живейшим интересом: как кто-то из немцев выкрикивал проклятия, когда ему накидывали на шею петлю, как медленно отъезжала машина с откинутыми бортами, как кто дергался, умирая. Это им за пaртизaн, это им за Зою Космодемьянскую! Она-то уж, наверное, не стала бы так извиваться в петле, не вскидывала бы колени к животу, как тот рыжий, с краю, в рассказе моих приятелей.

Обычных пленных немцев того времени я повидал много, иногда иногда и вовсе бесконвойных. Одна группа таких пленных работала на плодади Ис­кусств, что-то восстанавливая. Однажды возле школы к нам подошел фриц с ведром начищенной картошки. От всей немецкой формы у фрица остались лишь пилотка и френч, а башмаки и галифе были наши, солдатские. Фриц показывал то на ведро с картошкой, то на свой рот и, как мы поняли, пытался узнать, где бы ему сварить эту картошку "фюр цванциг менш" — на двадцать, мол, человек. Один из наших повел фрица в свою коммуналку, где как раз топилась плита.

"Хаст ду хойте картошка?" — спросил я напоследок фрица, впервые применив на практике школьные знания. — "Я, я!" — закивал головой немец, смеясь вместе с нами.

Целые толпы пленных немцев я видел тем летом на Карельском перешейке, за Териоками, нынешним Зеленогорском. (Тогда названия поселков за Белоостровом были еще финскими, вполне привычными ленинградскому уху: Ойлила — Куоккала — Коломяки — Териоки...) Пленные деловито строили Приморское шоссе, а редкая охрана, греясь на солнышке, изредка кричала им что-то подбадривающее и шутливое.

Через это строящееся шоссе нас, санаторников, водили купаться на Финский за­лив. В санаторий я был послан на первую смену, но уже на четвертый день сбежал оттуда, с большими приключениями добравшись до Ленинграда, до нашего двора. Каково было молоденькой воспитательнице, не досчитавшейся после купания отчетной единицы? Бледная и зареванная, она примчалась по нашему адресу и увезла меня, уже выпоротого и свежеостриженного отцом, в этот самый санаторий, к которому я вскоре привык и прожил смену с большим удовольствием.

Кстати, это был уже не первый мой побег: в девять лет, еще в эвакуации, в Омске, я удрал домой из пионерлагеря и даже прошел километров пять в неизвестном на­правлении, покуда не был пойман и водворен назад. Думаю, что причиной побегов было не столько то, что я скучал по дому, сколько некий авантюрный зуд, толкавший меня на разнообразные приключения.

В следующем году в наш класс пришла новая воспитательница, которую я с благо­дарностью запомнил на всю жизнь. Вела она русский язык и литературу и была моло­дой, красивой, неизменно справедливой, а главное — любила нас, послевоенных обол­тусов.

Однажды на перемене мы с одноклассником, сцепившись в борьбе, грохнулись прямо под ноги проходивших по коридору завуча и ботанички. Престарелая бота­ничка, отскочив с неожиданной ловкостью, устояла на ногах, а завуч, вполне не ста­рый еще мужчина, споткнулся о нас и грохнулся рядом. Поднявшись, совершенно взбешенный, он схватил нас за шкирки и почти по воздуху потащил к своему кабине­ту, впихнул в дверь. В кабицете он сорвал телефонную трубку, бешено закрутил диск:

— Алло! — закричал он в трубку. — Это ремесленное училище? Я обещал вам чет­верых, так вот: двое уже есть! Фамилии? Сейчас скажу. Как твоя фамилия? — сунулся он ко мне подбородком.

— Тарутин... — слышу я, как чужой, свой обмирающий лепет.

— А твоя?

— Голомысов ... — лепечет товарищ по несчастью.

— Тарутин и Голомысов! — грохочет в трубку завуч. — Записали? Завтра же эти деятели будут у вас! — обещает завуч кому-то неведомому и шмякает трубку на ры­чаг.

— Вон отсюда пока что! Ждите у двери!

Мы стоим с Голомысовым у окна напротив завучевой двери, совершенно расплющенные рухнувшим на нас горем, бывшие враги, братски спаянные общим несчастьем. В ремесленное училище отдают, в "ремеслуху"! В моем сознании это понятие было почти аналогично детской колонии. Во всяком случае, нас тогда стращали и тем, и другим с примерно равным воспитательским успехом. "Ремеслуха" — спецодежда, казарменное житье, дисциплина, пайковая кормежка впроголодь. "Чтоб тебя ремесленники съели!" — было тогдашним ходовым присловьем. И точно — забирали туда, начиная с четвертого класса.

...Так мы стоим у окна и вдруг, не сговариваясь, подвывая, направляемся в класс, где уже давно идет урок.

— Что с вами? — испугалась Верочка, увидев нас, зареванных и несчастных, остановившихся в дверях. — Где вы пропадали? Что с вами стряслось?

— Нас... отдают... в ремесленное... учи-и-лище!.. — прорыдали мы врастяжку, утирая слезы и сопли.

— За что же это?

— Мы упали на пол... Мы с Голомысовым (мы с Тарутиным) боролись и упали на пол... — отвечали мы Верочке и всему нашему классу, заинтересованно затихшему. — Мы больше не бу-у-у...

— Ну-ка, успокойтесь! — приказала Верочка, сострадая. — Садитесь на место, ну­ка живо!

Но дойти до места нам с Голомысовым не удалось. Распахнулась дверь, и в класс ворвался завуч: френч, галифе, сапоги, косая челка над круглым очкастым лицом.

— Вам где было приказано дожидаться? — заорал он на нас. — Живо марш туда, где было велено стоять!

— Сергей Иванович, простите их, они уже все осознали и больше никогда так не поступят! Простите их, пожалуйста! — как-то совсем не по-учительски попросила завуча Верочка.

— Простить? А вы знаете, Вера Ивановна, что эти ваши бандиты сбили меня с ног! И чуть не сбили с ног Нину Гавриловну, пожилого человека! Да по ним не только ремесленное, тюрьма по ним плачет! А ну, марш (это нам с Голомысовым), долго мне тут с вами чикаться? — и повел нас к лобному месту, правда, уже не за шкирки, а легкими толчками в спины.

— Сергей Иванович! — Верочка выскочила из класса вслед за нами, и, поскольку завуч, даже не оглянувшись, скрылся в своем кабинете, в этот кабинет влетела и она, сама уже чуть не плача.

Что там было говорено в кабинете, я не узнаю никогда, как не узнаю с достовер­ностью: в самом ли деле звонил завуч по инстанции или же, нажав на рычаг, вхолос­тую крутил диск телефона и грозно орал в трубку, слушая в ответ лишь короткие гуд­ки.

Дверь завучева кабинета открылась, выпустив Верочку.

— До первого замечания! — раздалось из кабинета. — До первого самого ничтож­ного замечания! И родителям их так и скажите!

Верочка отлепила нас от подоконника, повернула в нужном направлении и, тоже слегка подталкивая в спины, повела обратно в класс. Но насколько же эти ее подтал­кивания отличались от завучевых! Благословенны будьте, Вера Ивановна, самый любимый учитель всей моей школьной поры. А пробыла она в нашей школе лишь два года.


3


Несмотря на благодарную любовь к Вере Ивановне, ни в русском языке, ни в литературе (ее предметах) я отнюдь не преуспевал, а что к стихам не имел особого пристрастия — это уж точно.

И вдруг, в том же четвертом классе, с полной неожиданностью для себя, я сам начал писать стихи, вернее, те ужасаюшие творения, которые я для себя определял этим гордым словом.

В сожженном мною архиве (см. выше) имелась тетрадка в косую линейку, начатая честным диктантом (отметка: четыре с минусом) и двумя упражнениями, а далее изведенная под самостоятельное творчество. Корявым почерком тех времен я записывал сочиняемое впрогон, по всей ширине страницы, без разбивки на стихотворные строки, так, что о наличии куплетов можно было догадаться лишь по отчеркиваниям после их завершения. Там были какие-то послания к соученикам, смысла которых я не смог понять, перечитывая это годы спустя, там было начало поэмы про колхоз (самое, кстати, складное, ввиду полного незнакомства с предметом описания). "Под первый петушиный крик Работа закипела. Все трудятся. Максим-старик Не отстает от дела..." Этот старик пастух, пригнав стадо на луг пастись, садился в тени с газетой, активно реагируя на мировые события: "...в сердцах Макартура ругнул, А пес в лицо его лизнул..."

Самым чудовищным в этой тетради было некое произведение, типа пьесы в сти­хах, в каковой пьесе участвовали Адам и Ева, архангел Автандил (плод моего невеже­ства), соученик мой Вова Тарасов, а также Бог (прости меня, Господи!). Это кромеш­ное произведение я даже не берусь комментировать.

От многих собратьев по перу, причем самого разного творческого уровня, мне приходилось слышать (особенно в последние годы), что сочиняют они как бы не сами, а как бы записывают диктуемое, причем имеют в виду запредельные небесные сферы. Хорошо, коли небесные, а ну как — подземные? Те самые "врата ада"?

Я думаю, что дело обстоит проще, без эксплуатации запредельных сил. Некоторые философы, например, утверждают, что в плане Логоса, Великого Строителя Вселенной, еще до начала времен, наличествовало все, что свершилось, свершается и чему еще предстоит свершиться на Земле. В том числе и существование на ней поэтов. А поэтам, применительно к их свободе воли, предоставлена возможность: либо трудиться во имя торжества Мировой Гармонии, приобщая к ней нечто, от века сущее, пребывающее доселе в немом небытии, оживляя и озвучивая его, либо, стало быть, трудиться на разрушение этой Гармонии, вгрызаясь в нее челюстями своего творчества. Об этих вторых говорить я не стану, а пример первого варианта — Пушкин. Мне представляется, что и "Евгений Онегин", и "Медный всадник", и ... (нет нужды пе­речислять) всегда незримо существовали в Мироздании, но нужно было родиться Пушкиным, чтобы извлечь их оттуда и утвердить на Земле в той же несомненности, как существуют на ней Гималаи или Черное море.

Применительно же к варианту "диктовки" — готов с горечью признать: все коря­вые вирши из помянутой тетради задиктованы мне, несомненно, чертом, не поленившимся потратить не менее двух месяцев своего времени на четвероклассника.

Наваждение прекратилось, как только кончилась тетрадь, исписанная вместе с внутренней стороной обложки. И тут же я забыл о своем лихорадочном стихотвор­стве и очень удивился бы ему, попадись мне на глаза эта тетрадь, тут же куда-то про­павшая. (Через несколько лет, при переезде нашей семьи с Инженерной, тетрадь на­шлась под диваном, никогда не сдвигавшемся с места.)

Помню, в шестом классе другая уже классная воспитательница (тоже русский язык и литература) изредка устраивала нам вечеринки, призванные укреплять дружбу и содействовать нашему общему развитию. В складчину покупались соевые конфеты "кавказские", какое-нибудь печенье подешевле, но в большом количестве (карточки уже отменили), в школьной столовой бралась посуда, кто-то приносил из дому вазу, кто-то красивое блюдо, кто-то патефон с пластинками, из класса выносились парты, ставились столы, и начиналось веселое чаепитие, обязательно — с художественной частью. У нас был свой виртуоз-гитарист, свой чечеточник — постоянные и обязательные исполнители. Конечно же, и всем прочим не возбранялось являть свои таланты, кто во что горазд: хочешь спой, хочешь спляши, хочешь продекламируй что-то, желательно не из школьной программы.

Так вот, на одном из таких вечеров Таисия — наша тогдашняя классная — объявила:

— А теперь Рудик Молев прочтет нам свои собственные стихи! Просим, Рудик, просим! — и захлопала в ладоши, призывая и нас поощрить юного автора.

Юный автор Рудик Молев поднялся над столом и, больше обычного шепелявя (ре­чевой дефект после блокадной контузии), начал читать свои стихи. Сначала, помню, был забавный стих про кота, который такой умный, что даже сам садится на унитаз, за что его уважают все соседи по квартире. Потом было что-то трогательное про маму, а последнее стихотворение было рассуждением о процессе его, молевского, творчества. Дескать, не пойму, как это все получается. Вот сижу, сижу за столом, и вдруг что-то приходит в голову, и я записываю, а потом прочитаю и думаю: что за ерунда получилась?..

Стихи были приняты собравшимися с большим энтузиазмом, автору долго хлопа­ли, хотя болезненный и неуспевающий Молев (он же Моль) никаким авторитетом в классе не пользовался. Лично я был изумлен услышанным. Надо же — сам сочинил! Сидел, сидел и вдруг сочинил! И как это у него получилось? Как это вообще получается: бац — и сочинил?

К себе я возможность сочинительства даже не примерял, ибо, повторю, напрочь забыл о своем стихотворном периоде времен четвертого класса и исписaнной и потерянной тетради.

В том же году Молев ушел из нашей школы, а впечатление, которое произвел на меня первый слышанный вживе поэт, да еще и сверстник, вскоре забылось.


4


Сочинительский зуд, пожизненно не прекращающийся, обуял меня за рубежом четырнадцати лет.

Со стыдом должен признать, что побудительной причиной этого зуда поcлужило тщеславное соревновательство с классиком. Как-то, держа в руках том лермонтовских стихотворений, я случайно сунулся в предисловие, где среди прочих биографических сведений сообщалось, что начало творческого пути гениального поэта относится к четырнадцати его годам. Именно тогда Михаил Юрьевич, вернее, еще просто Мишель, бабушкин внук, осознал свое великое призвание. Стихов этого периода в книге не было, начиналось она "Жалобами турка", очень мне понравившимися. Но датированы "Жалобы" были 1829 годом, то есть, как я высчитал, годом Мишелева пятнадцатилетия. И тут меня прямо-таки ознобила мысль: сравняться с Лермонтовым хотя бы возрастом стихотворного старта. Он — в четырнадцать, и я — в четырнадцать, и если начать писать немедленно, то до “Жалоб турка" еще куча времени.

Откуда взялась эта мысль, почему втемяшилась мне в голову — не вeдaю, но факт есть факт, коли обязался я не врать в этих мемуарах: побудительной причиной вполне сознательного моего творчества было наглое соревновательство с Лермонтовым.

И откуда вдруг появилась эта настырная, оголтелая, дурная писучесть! Предавая огню написанное тогда, я задним числом ужасался мысли, что кто-то, кроме меня, мог прочесть эту стряпню: такая прорва — и ни одной стоящей строки. Какие уж там "Жалобы турка"!

Гаже всего были стихи на идеологическую тематику, которые я писал с особо трепетным настроем, поскольку был убежденным комсомольцем и даже вступил в комсомол на два месяца раньше уставного возраста — четырнадцати лет (опять эти четырнадцать лет!). Добавлю, что, помимо искреннего желания быть в первых рядах борцов за дело Ленина — Сталина, мною при поступлении двигала еще и тогдашняя заочная влюбленность в девушку "с комсомольским значком на груди" — строка из моего стихотворения. Эту девушку-гимнастку я увидал на городских соревнование школьников, когда она, уже отвыступав и переодевшись, подсела к нам, болельщикам: красивая, недоступная, с комсомольским значком на груди.

"Ты к вокзалу меня провожала. Уходил на войну эшелон..." — писал я, имея в виду себя, отправляющегося на ратный подвиг, и ее — не просто возлюбленную, но комсомолку-соратницу, прощающуюся со мной в преддверии верного и терпеливого ожидания. Расставаясь, я впервые сказал ей: "дорогая моя", а она "отвечала, души не тая: Да, товарищ, ты прав — я твоя!"

Много лет спустя этот опус случайно попался на глаза жене, она хохотала до слез, а это "да, товарищ, ты прав — я твоя!" долгое время преследовало меня в качестве ее присловья.


5


Обязательный по программе  седьмого  класса, так  сказать, ознакомительный Пушкин задел меня лишь по касательной. Отведено ему было всего несколько уро­ков. Ни "Деревня", ни "К Чаадаеву" , ни даже "Капитанская дочка" не произвели на меня особого впечатления, как, видимо, и на остальной класс. Но Таисии (та самая — вече­ринки с чаепитием и самодеятельностью), спасибо ей, повезла нас в Пушкин, в Царскосельский лицей, лишь недавно и не до конца еще восстановленный. Дело было зимой, и наша поездка являлась одновременно и лыжной вылазкой, поначалу и прельстившей меня. Но только поначалу. Мне никогда не забыть увиденного тогда: чернеющие копотью развалины Екатерининского дворца, сугробы перед расчищенным лицейским крыльцом и мы, воткнув свои лыжи в сугроб, гуськом поднимаемся в музей. В музее холодина, и мы, только шапки поснимав, слушаем экскурсоводшу, которая — тоже в пальто и в валенках — водит нас по музею: Актовый зал с картиной Репина, классы, кельи лицеистов, келья Пушкина и соседняя — Пущина...

На обратном пути, в вагоне, Таисия рассказывала нам о житье-бытье лицейских подростков: Кюхля, Дельвиг, Пущин, сам Пушкин, еще не великий поэт, а мальчик.

После этой поездки я прочел рекомендованных Таисией Александровной тыня­новских "Кюхлю" и “Пушкина" — от корки до корки — и приобщил их к числу постоянно перечитываемых мною книг (таких, как "Давид Копперфилд", "Спартак", "Судьба барабанщика"). Именно после этой поездки я впервые по конца прочел семейный томик "Избранной лирики" Пушкина, составленный Д. Благим. Мне понравилось все, даже и зубримая прежде "Деревня" прочлась по-новому, но наибольшее впечатление произвели на меня стихи с упоминанием персонажей античной мифологии, завораживающе-звучных и совершенно бы непонятных, если бы не пояснительные ссылки Д. Благого под каждой такой непонятностью. (Издание было послереволюционным, рассчитанным на массового, не шибко образованного читателя.) "Плещут волны Флегетона (сноска), Своды тартара (сноска) дрожат: Кони бледного Плутона (сноска) Быстро к нимфам Пелиона (две сноски) Из аида (сноска) бога мчат..."

Именно из этого томика античная компания бодро перекочевала в мои творения тогдашнего времени: " Q муза! Направь моих мыслей поток! С коньками и трешкой я шел на каток..." Или: "Ногами в сугробе, к трамваю башкой Покоился Вакха поклонник седой..." — из стихов о забулдыге, поднятом мною по дороге на каток.

А вот в музей-квартиру Пушкина на Мойке, 12, Таисия тогда почему-то нас не сво­дила.

Там я побывал по собственной инициативе. Я достоверно называю эту дату — 17 февраля 1950 года, ибо она была зафиксирована в дневнике, который я начал вести вечером того дня.

А утром, по дороге в школу (к этому времени мы переехали с любимой Инженерной на Басков переулок, за три трамвайные остановки от школы, каковое расстояние я ежедневно преодолевал минут за двадцать), так вот, выйдя из дому, я был ошеломлен совершенно весенней погодой этого февральского дня. Абсолютно чистое синее небо, несмотря на минусовую температуру, на солнечной стороне капает с крыш и сосулек, и — удивительный воздух, и общее непередаваемое ощущение весеннего обалдения.

Не знаю, какой астрономический момент соответствует семнадцатому февраля, но не раз потом, в течение многих лет, если вспоминал, я отслеживал этот ленинградский день, и всегда он был таким же неожиданно весенним.

А тогда, в пятидесятом, этот день был словно ниспослан мне, с тем чтобы я, миновав школу, едва лишь глянув в ее сторону, пошел колесить по улицам, непрерывно что-то сочиняя. Не ведаю уж, на каком витке восторженного моего беспамятства я очутился на набережной Мойки, как раз напротив входа в музей-квартиру. Как было не пойти в музей, тем более что пускали туда бесплатно.

Первое мое впечатление по выходе из гардероба было от большого елового венка, прислоненного к постаменту с бюстом поэта. Совсем недавно прошли траурные пушкинские дни, и этот разлапистый венок, остро пахнущий хвоей, был от тех дней.

Не помню, сколько тогда было открыто залов, насколько paзнилacь та экспозиция от теперешней, но точно имелись дуэльные пистолеты в витрине и простреленный на дуэли фрак, и перчатка Вяземского, и кривая палка Паскевича висела на стене в кабинете. Помню, как поразил меня этот кабинет обилием книг, каким-то спокойным жилым уютом стеллажей и тупичков между ними. И уютен был письменный стол с лампой под колпаком, с бронзовым чернильным прибором в виде кудрявого арапчонка с поклажей, с гусиными перьями, лежащими на исписанных листах. Хорошо, наверное, было Пушкину писать в этом кабинете, ходить среди этих книг, отдыхать на этом вот диване, на котором он потом и умер.

После музея, на улице, наваждение схлынуло, и я уже сознавал, что нужно-таки идти в школу и что-то придумывать в оправдание прогула трех уроков.

Но мне необычно везло в этот удивительный день. Мое отсутствие даже не было замечено в связи с общешкольными хлопотами по поводу выдающегося события: согласия Сталина баллотироваться в Верховный Совет по одному (не помню, какому) избирательному округу Ленинграда. Это радостное известие собрало в конференц-зале учителей и старшеклассников (от седьмого класса и выше) для выражения благодарности вождю и принятия обязательств в честь оказанного нам доверия.

Голосоватъ за Сталина, помимо счастливчиков из того самого округа, мог любой избиpaтeль по открепительному талону, взятому на своем избиpaтeлыном участке.

То, как взволнованные люди кидались открепляться, какие при этом возникали у некоторых неожиданные сложности, трогательные и смешные ситуации, как они в конце концов голосовали — было лакомой журналистски темой тех дней. Помню прочитанную тогда историю о том, как две сестры-малышки всю ночь несли семейную вахту, поочередно вставали, босиком прокрадывались в комнату родителей, где тикал будильник: не подвел бы мeхaнизм, не проспали бы взрослые будильничьего звонка в пять пятнадцать, чтобы к шести, всей ceмыeй, быть первыми на избирательном участке.

Примерно о таких умиленных своих тогдашних репортажах уже в наши дни вспоминал Нагибин с присущим ему веселым цинизмом.

...Директор школы призвал нас, в свете сталинского высокого довepия, поднять успеваемость и дисциплину, быть достойными доверия вождя. Гeогpaф, тот самый бывший завуч, что сдавал меня в "ремеслуху", а ныне — преподаватель, славящийся в нашей среде незлобивыми шутками на уроках, поручил нам, старшеклассникам, в завтрашний выходной содействовать тому, чтобы все наши близкие и знакомые проголосовали до десяти утра (ленинградская инициатива!), пусть даже и за обычных кандидатов, а не за любимого вождя. Но это еще, сказал географ, службишка, а не служба. Родные и знакомые — это само собой. А служба наша будет в том, чтобы завтра с утра, ну, скажем, часиков в восемь, мы, распределив между собои дома в районе площади Искусств, обошли как можно больше квартир и вежливо, но настойчиво напомнили избирателям об их гражданском долге.

(И назавтра, гордые возложенной на нас почетной миссией и уж, конечно не подозревая даже о верноподданной подлючести этой самой инициaтивы, ни свет ни заря мы трезвонили в двери спящих коммуналок и излагали заученное "вежливо, но настойчиво".

— Дать бы тебе, засранец, по шее! — сказал, выслушав меня, босой мужик в калошах и в майке. — С твоими (емкое прилагательное) выборами. Только сон перебили, сволочи!

Впрочем, таких несознательных было немного.)

... После официальной части собрания нам был представлен ученик нашей школы Виктор Никитин, уже достигший избирательного возраста — восемнадцати лет. Вик­тор Никитин, ясное дело, собирался отдать голос за Сталина, о чем, смущаясь и ме­кая, прочел свои стихи. Наверное, это была обычная риторика с обязательным набо­ром всех тогдашних символов, но я смотрел на автора с почтительной завистью — подобный жанр был мне недоступен.

Надо сказать, что после тех, продиктованных чертом (см. выше) стихов четверто­го класса, где был колхозный дед Максим, ругающий Макартура, или звучали призы­вы типа: "Эй, избиратель перед урной! С рукой поднятой оглянись! И посмотри, как лавой бурной Несется в гору (!) наша жизнь!.." — после тех стихов я напрочь отошел от политической тематики и памятное мне стихотворение о проводах героя ("Да, товарищ, ты прав — я твоя") к этой тематике не отношу. Как же мне было не завидовать человеку, способному делать то, что самому мне не под силу, да еще и читать это перед всей школой?

(Эх, парень... — качаю я головой, то ли с грустью, то ли с сочувствием глядя из сегодняшнего времени на себя тогдашнего. Вот что я скажу тебе, чтобы потом уж не повторяться. Все-то тебе в твоей жизни привычно и естественно, все правильно, все впору — и время, и дела его. Да только не птица ты в небе, не рыба в море, а зритель ты в кинобараке, название которому — Миф. Вот сидишь ты в своем ряду, в своей ячейке, а на глазах у тебя — спецочки, в обязательном порядке нацепленные тебе при входе, и смотришь ты шикарный цветной фильм жизни, что проецируется на залатанный экран из заспинной кинобудки. И полный — сквозь очки — эффект твоего в этом фильме участия. Как посадили в младенчестве, так и сидишь.)

"Ширь-рока страна мой-я роднай-я..." — рокочет с экрана мощный бас Поля Робсона. Нашу поет! Угнетенный, но не согнувшийся негр! Спасибо, товарищ Робсон, вашу руку! Вы — символ борьбы угнетенного человечества! "От край-я до край-я, по горным вершинам... — старается иностранный бас с жирным оттягом... — прекрас- нуй-ю пьеснью слагает народ..." Да, мы ее слагаем и поем, и лично я, и китайские кули, и вьетнамский солдат, поет весь мир угнетенных, плюя на бичи плантаторов, на автоматы колонизаторов, на безработицу, нишету... на что там еще? На воротил Уолл­стрита, на охранки и тюрьмы. Поют о Сталине и будут петь, потому что он — единственная их надежда в бесправном мире. Эй, не сдавайтесь там у себя, под пятой капитала, мы — с вами! Страна Советов — несокрушимый гранитный бастион, о который расшибаются волны злобы и мракобесия — картина мира, усвоенная с младых ногтей. Да, мы живем в счастливой, свободной стране, нам повезло, но мы думаем о вас, угнетенные! Только уж и вы будьте у себя там посмелее, поактивнее! Сбросьте Франко, свободолюбивые испанцы! Скиньте вы наконец этого урода-карлика в "испанке" с кисточкой (опозорил мой довоенный головной убор!), карлика с человеческой костью в зубах (журнал "Крокодил"). Сбросьте Тито, свободолюбивые югославы, скиньте кровавого коротышку с топором (там же). А вы, французы, долго ли будете терпеть своего де Голля, эту унылую (тоже карикатура), носатую виселицу? Американцы! Мы же были союзниками, встречались на Эльбе (кинофильм), ваши главари всегда пакостили нам, чем могли, но вы-то, простые люди Америки, вспомните боевое брат­ство! Я сам ходил в ваших ботинках до пятого класса, тушенку вашу ел, опомнитесь!

Картина мира, которая с годами все объемней, все понятней. И прошлое в ней прекрасно, и настоящее — единственно возможное, и будущее предвидено. И личная твоя реальность — всегда в центре экрана. Какие там еще "спецочки"! Где они? Неужто не почувствовал бы, кабы они были? Ну что с того, что бедность. коммуналка, вечное напряжение родителей — прокормить, что с того, что улица, шпана, грязь и жестокость... Да уберите вы, киномеханики, эти пятнистые помехи с экрана! Сам уберу: мотнул головой — и нету их, и не отвлекают, и не портят сеанса.

А на экране — великие стройки коммунизма, отбойные молотки стахановцев, налитые золотом колосья бескрайних полей (и комбайны), радостный труд, песни, смех, чистая и гордая любовь ("Кубанские казаки"). Кто на свете лучше нас умеет сме­яться и любить? Да где им! Актриса Ладынина в цветной роли — символ женской вер­ности: "я всю войну тебя жда-лаа..." Было ради чего не щадить жизни в бою! А война — это, конечно, не твое блокадное умирание, не ладожский лед, не штабеля трупов в Жихареве, виденные, как во сне, и не то, что представало тебе в любимом Музее обо­роны Ленинграда, вдруг закрытом, не мины, на которых еще вовсю подрываются в пригородах, не солдатские бесхозные костяки в лесах близ пионерлагерей, война — это не ты и твои близкие, не костыли, не матерящиеся со слезой людские обрубки на деревянных каталках. На спецэкране это совсем другое: возвышенно-красивое. пусть хоть и трагичное.

Кино жизни — не оторвешься! Какие, к черту, очки, в глаза они вживлены, что ли? Нет уж, у нас тут все естественно, все честно!

...Не докричаться мне до тебя, парень, из своего времени, только смотреть (вот именно — с сочувствием и грустью), как обкатывает тебя Система на своих валках, готовя заказную болванку. И кто только не врал тебе со страниц твоих книг и учебников, кроме отошедших в мир иной бесхитростных математиков Шапошникова и Вальцева, кто только не пудрил тебе мозгов по радио и с экранов, а также с экранчиков этого последнего новшества — телевизоров, выставленных на всеобщее обозрение в Пассаже, сто метров от вашей школы, вход с улицы Ракова...)


6


В восьмом классе я завоевал авторитет стихотворца в кругу своих приятелей, правда — малоприличной поэмой, начатой и продолжаемой на протяжении всего первого полугодия. Поэма без тени смущения была названа "Бахчисарайским фонта­ном". В этом "Фонтане" фигурировали все мои приятели (потому-то она им и нрави­лась). один из них был задействован в качестве хана, обладателя гарема, в каковой гарем, с массой опасностей, пробирался другой мой приятель на предмет освобож­дения прекрасной грузинки, давней своей возлюбленной. Миновав целый ряд ковар­ных ловушек, где ему грозила смерть, а пуще того — оскопление, освободитель про­никает в келью грузинки, и вот — долгожданная встреча. "Тут наш Вадик обнимает Тело, трепетно как лист, На кровать ее слагает, Грудь ко груди прижимает И в истоме сладкой скис . .." Им бы рвать когти на выход, а тут — такое отвлечение, дающее ко­варному хану, Юрке Федорову, возможность принять контрмеры.

При столь простом сюжете поэма тянулась бесконечно, обрастая новыми персо­нажами, лирическими отступлениями на темы абстрактно-философские и житейские. Возвращаясь к прерванному на несколько дней труду, я забывал, о чем фонтанировал прежде, и водил своих героев по гаремному замкнутому кругу на протяжении, повто­ряю, целого полугодия. Тем не менее приятели неизменно одобряли написанное и требовали продолжения, являя собой читательскую массу из пяти-шести человек.

В восьмом классе начали по-настоящему проходить Пушкина.

Сколько слышал я высказываний о мертвящей школьной схоластике тех времен, превращающей творчество гения в объект анатомического препарирования: "Образ Татьяны", "Онегин — лишний человек" (подтвердить цитатами), знаменитые "типичные представители"... — все это так, но и тогда от учителя зависело очень многое. Наша Таисия Александровна, та, что возила нас в Лицей, была учителем настоящим и на схоластике не зацикливалась. Пушкинскую тему (а на нее школьная программа с временем не поскупилась) Таисия начала с того, что прочла нам с десяток стихотворений поэта, и так прочла, что класс сидел, не шелохнувшись. Биографию Пушкина Таисия излагала не сама, а поручила подготовить ее нескольким добровольцам — каждому свой период, желательно не по учебнику. Мне достался московский период жизни Пушкина: от возвращения из ссылки до женитьбы. Я готовил свое биографическое сообщение по книге все того же Д. Благого, добыв ее в районной библиотеке. До сих пор помню захватывающий интерес, с которым я проглотил эту книгу — не роман, не повесть, а научное жизнеописание. В этой биографии Пушкин не только создавал гениальные произведения, но при этом еще и жил удивительно интересной, прямо-таки захватывающей жизнью, где были балы (щеголь и танцор), карты (сколько просаживал!), ссоры с вызовом на дуэль и женщины, в которых я даже запутался, и наконец — самая красивая из всех — Наталья Гончарова, на которой он женился.

"Он прикован, очарован, Он совсем огончарован..."

Ни в каких кружках — ни в спортивных, ни в технических, ни в иных прочих, как некоторые одноклассники, я не занимался. Основным моим занятием на досуге было чтение и сочинительство. Никогда я не читал так много, как тогда, пользуясь и нашей школьной библиотекой, где старушка-библиотекарша позволяла старшеклассникам самим выбирать книги на полках, и великолепной районной библиотекой на Литей­ном. Дома тоже имелся книжный шкаф, на треть заполненный отцовскими книгами по этнографии и медицинскими книгами матери. Остальное место занимала словес­ность, пополняемая отцом по мере сил (продавались современные издания широко и стоили относительно дешево). Самый большой формат имели книги, отпечатанные в Лейпциге побежденными немцами. Среди этих книг были Гоголь, Лев Толстой, Турге­нев, Достоевский... Томов двадцать, не меньше. Были в шкафу и дореволюционные, от букинистов, книги: великолепно иллюстрированный Гейне, Беранже, которых я прочел с наслаждением, были поэты Бальмонт и Сологуб, почему-то нравившиеся отцу и вызвавшие у меня лишь скуку и стихотворную отповедь, обличающую их темати­ческое убожество.

Сочинительство мое уже не прерывалось. В семье его просто приняли к сведению, не придав этому особого значения. В классе же круг посвященных в эту мою деятель­ность заметно расширился, составляя уже человек пятнадцать.

Литературного кружка в нашей школе не было — с чего бы? Молев и Никитин — вот и все разновременно встретившиеся мне в жизни собратья по перу. Время от времени до меня доносились слухи о том, что в какой-то школе какими-то талантливыми учениками (или ученицами) издан рукописный журнал с таким-то (обязательно забавным) названием. Поэты-школьники, стихи которых печатались в "Пионерской правде" или "Ленинских искрах", не воспринимались мною реальными существами, приписанными к каким-то школам, сидящими где-то на уроках, они представлялись мне кем-то вроде инопланетян. Общения же (конечно, не с ними, небожителями, а просто с подобными мне, ушибленными стихотворством) я не жаждал искать.

Много лет спустя, спустя почти целую жизнь, мой товарищ, замечательный поэт Владимир Британишский, подарил мне свой последний стихотворный сборник "Старые фотографии". В этой книге стихов и в самом деле было много фотографий времен его детства и юности, а среди них — несколько снимкм Литеpaтуpно-твоpчecкой студии Дворца пионеров конца сороковых годов. Так вот какими были эти ребята, эти "небожители-инопланетяне", почти мои сверстника Bолодя Британишский, Алик Городницкий, Боря Никольский, Лёва Куклин... Вот они сгрудились около руководителя, поэта Глеба Семенова, вот они составляют свой альманах "Зеленые литераторы"... Как интересно, наверное, было им вместе, каким подapком судьбы была для них эта студия!


7


Летом пятьдесят первого меня отправили в спортлагерь, что находился под Зеленогорском, на берегу озера Красавица, рядом с метеостанций (лагерь был от Гидрометинститута). Лагерь состоял из четырех бараков, по два на парней и на девиц, столовой и домика для лагерного персонала. Я жил в "старшем" бараке, где группу составляли парни, окончившие уже девятый класс. Отношения к спорту я не имел, как и большинство, но были тут и настоящие спортсмены, например, заядлый бегун Володя Соболев.

Этот лагерь памятен для меня по двум причинам. Во-первых, Володя Соболев приобщил меня к спринту, разглядев во мне способности. Во-вторых, произошло вот что. Как-то на досуге, в дождь, когда мы валялись на койках, зашел разговор о стихах. Оказалось,что в нашем лагерк среди девятиклассников имеются трое пишущих: Вадим Попов, Витя Варшавер и Юрий Анищенко. (Называю фамилии уверенно, как зафиксированные докумeнталыно.) Кто-то из них и предложил посочинять, скуки ради. Достали листы, карандаши и начали.

Вскоре это занятие надоело, и первому — Вадиму Попову, мpaчновaтому и ироничному малому, говорившему баском. Он извлек из чемодана клеенчатую тетрадь и начал читать из нее свои прежние творения, что-то под Маяковского. Его сменил Анищенко, и тоже — из cтapого. Болышинcтво им прочитанного было о женщинах, вернее, о девицах, которые либо отвергли чистую любовь поэта, либо, наоборот, липли к нему как мухи.

Варшавер читать не стал. Он с любопытством поглядывал в мою сторону, на то, как я, клонясь над тетрадью, пишу что-то, не переставая. (Спалив вместе с прочим компроматом нутро этой тетради, я оставил на память ее зеленые твердые корки и этот, исписанный тогда лист.)

Я закончил писание, закрыл тетрадь, заложил пальцем страницу, и с замиранием сердца стал ждать, когда же наконец умолкнет Юрка.

— Да хватит тебе, Юрка! — прервал поэта Варшавер. — Давайте послушаем, что там втихую Олег сотворил. Давай, давай, не стесняйся, Олег!

Какое там — "стесняйся"! Я открыл тетрадь и начал. "Явилась мысль стихи писать. Она понравилась. И хором Пошли листы друзья марать, Покончив с праздным разговором. Но очень скоро пыл остыл. Угасло дивное горенье, И кто-то бодро предложил Читать былые сотворенья. И вот полез Вадим Попов В нутро клеенчатой тетради И безо всяких лишних слов, Как Маяковский на эстраде ..." И так далее — документальное описание cобытия. В заключение я мягко осуждал любовно-дaмcкую тематику второго автора, а заканчивал стихотворение так: "Но я, друзья, не онанист И на такое — слаб. Своим пером я, други, чист И не охочь до баб!"

Едва я закончил читать и отбросил тетрадь, с пересохшим горлом и бухающей в виски кровью, аудитория разразилась рукоплесканиями. Сосед хлопал меня по спине, а я с деланным скромным смущением дергал плечом: что, мол, тут особенного, мол, такое ли можем?

Это первое в жизни публичное одобрение моих стихов было совершенно искренним. Даже Анищенко не обиделся на мою поэтическую вольность, приравнявшую его любовные переживания к онанизму, видимо, поняв, что этот звучный термин был применен мною лишь для красного словца.

Варшавер, затихший ненадолго с бумагой и карандашом, огласил краткую отповедь мне: "До баб ты, может, не охочь. Но знаешь ли ты их? Проспал бы с ними только ночь И позабыл свой стих!"

И опять был гогот и рукоплескания. И я хлопал громче всех, сознавая с ликованием, что эта отповедь — дополнительный факт признания моей стихотворной победы. Что касается "баб", то Витя Варшавер был тут совершенно прав: в этом смысле я их, конечно, не знал, да и во всех прочих смыслах тоже.

Это поэтическое состязание осталось памятным только мне. Коллектив этот слу­чай вскоре забыл и никаких литературных игр более не устраивал. Лишь один пар­нишка, восьмиклассник, как и я, Алик Гуревич, постоянно интересовался моей зеле­ной тетрадью, и лишь ему, уединившись, я зачитывал куски из стихотворной "хрони­ки" жизни спортлагеря. Тянулась эта "хроника" бесконечно. как некогда "Бахчисарайский фонтан", только еще более многословно и непоследовательно.

В это время я переживал довольно мучительное состояние: едва я начинал что-то сочинять, как меня тут же переполняло, буквально распирало желание высказаться обо всем немедленно. Одна начатая тема тут же вышибалась другой, а та пожиралась третьей, и это был хаос, доводящий меня до исступления. Я ощущал себя, как ощущал бы себя очеловеченный радиоприемник, попытайся он озвучить враз все, что улов­лено им на всех эфирных волнах, на всех диапазонах. Я уединялся, болтаясь в лесу, бормоча и тряся головой, как медведь, заедаемый комарами. И, как медведю, мне хотелось, спасаясь, сунуться головой в мшистую кочку, но и об этой кочке, и об этом медвежьем состоянии мне хотелось написать немедленно.

Из этого поэтического психоза меня вывело спортивное честолюбие. Не проявив никаких талантов ни в шахматах, ни в плавании, ни в командно-спортивных играх, я таки отличился на легкоатлетических соревнованиях, заняв второе место на стомет­ровке и двухсотке, почетное второе место, ибо победителем был Вадим Соболев, многоопытный спринтер, обладатель шиповок.

В общем, это было славное лето, о котором полгода спустя я напоминал прияте­лю в письме, при отсылке наконец-то сделанных лагерных фотографий. Письмо было написано стихами (онегинской строфой), и вообще я становился специалистом по всевозможным дружеским посланиям и стихотворным запискам. Как легко и непри­нужденно это писалось! И как же расстраивали и угнетали меня мысли о том, что — ну а где же у тебя, Тарутин, что-нибудь социально значимое, ну хотя бы что-то серьезное, лирическое хотя бы, ну хоть о природе, в конце концов? Даже до природы ты, брат, не дозрел ... А между тем по радио в "Школьном радиочасе" два вечера подряд читали поэму о Сталине, сочиненную ленинградским школьником, таким же, как я, девятиклассником. Это тебе не "Хроника жизни спортлагеря", не послание к Боре Шабану!

С таким настроением, полный решимости совершить коренной творческий пово­рот, я приступил к созданию поэмы о Юлиусе Фучике. Источник у меня был один — его собственная книга "Репортаж с петлей на шее". Содержание этой книги и было мною переложено стихами. Дело оказалось совсем не сложным, вершил я его не только с большим старанием и ответственностью, но и с истинным жаром. Завершив свой социально значимый труд, я переписал поэму начисто, почти целиком заполнив тол­стенную "общую" тетрадь, и отнес ее Таисии, что вот уже год директорствовала в женской 204-й школе. на улице Халтурина.

Придя к Таисии. я был настолько взволнован, что даже не осознал того факта, что впервые нахожусь в женской школе и целая толпа в передниках, высыпавшая на боль­шую перемену, изумленно разглядывает меня. Таисия тоже была удивлена моим по­явлением, а еще больше тем, что я пишу стихи. Она взяла тетрадь и обещала внима­тельно все прочесть и высказать свое мнение. Зайдешь денька через три.

Через три дня я как на крыльях летел на Халтурина. И тени сомнения у меня не было в том, что "Фучик" вызовет восхищение бывшей нашей классной руководительницы. Если уж народу нравились мои прежние бессодержательные опусы, то уж ей-то, опытной литераторше... Такая тема, такое содержание...

Да, скажет она, порадовал ты меня, Тарутин. И как это ты утаил от меня, что пишешь стихи? Тетрадь эту я пока тебе не отдаю, я должна показать ее одному знакомому писателю, не возражаешь?

И, воображая этот разговор, я даже как бы слышал баритон того самого актера из "Школьного радиочаса", что читал поэму школьника о Сталине, только читает он теперь моего "Фучика".

— Да, — сказала Таисия в яви, — не ожидала я от тебя, Олег, ничего подобного. Что ж ты раньше не говорил про это свое увлечение? Рада, что ты пишешь стихи. Пиши и дальше. Это лучше, чем балбесничать, как другие, как и мой собственный оболтус. например. А что касается поэмы, Олег, то она еще очень сырая. И очень длинная, — добавила она, возвращая мне тетрадь. — Ну, будь здоров, передавай привет вашей школе!

Поэма была не сырой и не длинной, она была мертвой от первой до последней строки. Это был стихотворный муляж, и говорить в отношении его о сырости — зна­чило приписывать ему хоть какой-то намек на жизнь. Законченный, раскрашенный под стихи муляж. Вряд ли Таисия не поняла этого, скорее всего, не захотела расстра­ивать меня окончательно.

Боже мой! А ведь при каких-то иных обстоятельствах эта картонная мертвечина могла и в самом деле прозвучать и по радио, как прозвучала поэма несчастного школь­ника, моего сверстника. И каково было бы мне сознавать это потом, когда я малость поумнел? Слава Богу! — говорю я опять и опять.

А тогда я шел домой, вдребезги расстроенный, порешив никогда не иметь дела ни с Таисией, ни с кем был то ни было из учительской среды. А радиочтение? Да и хрен бы с ним!

Ко всем пакостям этого дня добавилась еще одна: я, оказывается, забыл ключ от второй, внутренней двери. Между дверями был узкий тамбурок, в котором стояли ведро и швабра. Невыспавшийся, голодный, расстроенный донельзя, я решил дожидаться кого-нибудь из домашних в этом тамбуре. Я запер изнутри наружную дверь, сел на пол, обхватив колени руками, закрыл глаза, стараясь заснуть, чтобы скоротать вре­мя. Заснуть все не удавалось, а перед закрытыми глазами поплыли четкие и ясные, словно видимые в упор, картины, сменяющие друг друга — сначала медленно и плав­но, а потом все быстрее, быстрее, вовсе стремительно. Но все равно в доли мгнове­ний я узнавал эти невероятные, странные сочетания фигур, контуров, цветовых узо­ров и успевал определить их для себя и назвать увиденное. Причем сознание того, что я успеваю это сделать, доставляло огромное удовлетворение, словно кто-то устроил мне экзамен, а я его выдержал. Не помню, сколько это продолжалось, а свое состояние я приписал последствиям сотрясения мозга, полученного мною еще в семилетнем возрасте, в эвакуации.

Не раз потом со мной происходило подобное, обычно в состоянии крайнего утомления, на грани яви и желанного, ускользающего сна. Что это за тесты, кем и зачем они посылаются — не ведаю.


8


Весь девятый класс я отходил в секцию легкой атлетики при Дворце пионеров, то в тамошний спортзал, то на Зимний стадион. О этот потрясающий стадион! Навсегда сохраню я к нему благодарную память. До сих пор снятся мне иногда тренировки под его высоким кровом, и опять узнается во сне ни с чем не сравнимый запах гаревых дорожек (тогда еще не было пластиковых покрытий), и запах здорового пота, и запах песка в прыжковых ямах, и лязганье штанги, и грохот сбитого кем-то барьера, и короткий тяжкий чмок приземлившегося ядра, и резкие команды, и вскрики, такие звучные в этом малолюдном огромном помещении.

Каково было прямо из морозного зимнего дня оказаться в теплом вестибюле ста­диона и, показав пропуск, пройти за спинами трибун в раздевалку, чтобы уже через пятнадцать минут бежать по дорожке в легком разминочном темпе.

А кто это вот уже полчаса месит ногами песок в прыжковой яме? А это Юрий Иль­ясов, лучший прыгун в высоту, рекордсмен Союза. А кто это на пустой трибуне, уце­пившись носками ног за скамью, "качает" брюшной пресс? А это Юрий Литуев, тоже, между прочим, чемпион Союза. А кто эти двое в потрясающих спортивных костюмах ("молнии", полосы, буквы "СССР" на спине) уходят с тренировки, что-то оживленно обсуждая? А это знаменитая Галина Зыбина, будущая олимпийская чемпионка (совсем скоро, этим же летом в Хельсинки) и Виктор Алексеев — великий тренер. Та-ак, а кто это, картинно прихрамывая, возвращается к старту, пробежав очередную тренировочную стометровку? А это, прошу любить и жаловать, Олег Тарутин, юный представитель легкоатлетической секции Дворца пионеров. И этот гомонящий коллектив — трое парней и девица — оттуда же. И всем хватало места: и мировым знаменитостям, и начинающим, с нулевыми спортивными заслугами. И никто из "великих" не шокирован таким соседством, разве что цыкнет, утихомиривая нас, наводя порядок, нервный Юрий Литуев.

На первых же районных соревнованиях школьников я перекрыл третий разряд на стометровке (тогда разряды были общими, не подразделяясь по возрастам), разряд, которого вожделел в спортлагере. Как только я этот разряд выполнил, былые мечты показались мне ничтожными и я тут же стал мечтать о втором разряде. Его (11.5 сек.) в летнюю лагерную пору не было даже у Вадима Соболева. У меня же из всех спринтерских качеств наличествовала лишь частота шага: "Прямо швейная машинка!" — комментировал мой бег тренер нашей секции. Частота-то частотой, но сам шаг был короток, и бежал я предельно скованно. Тем не менее во Дворце пионеров и в школе конкурентов у меня уже не было.

Весь свой досуг я посвящал теперь тренировкам, стихи же писал урывками, обыч­но на уроках. О моем стихотворстве знал уже весь наш класс и параллельный деся­тый, лишь учителя не ведали об этом до одного примечательного случая, едва не сто­ившего мне исключения.

У нас была историчка — нездорово толстая, некрасивая женщина, да еще и со смешной фамилией. Свой предмет она знала великолепно, по каждой теме европейской истории она таскала нас в Эрмитаж, подводила к нужным картинам, растолковывала их содержание лучше всякого экскурсовода и всегда — применительно к тому, что в те дни объясняла на уроках. Она придумывала какие-то особые хронологические таблицы, облегчающие запоминание дат и событий, она приносила в класс уникальные исторические атласы, даже показывала диапозитивы — и все же класс ее терпеть не мог. Эта, безусловно выдающаяся в плане преподавания, историчка была женщиной неуравновешенной, жесткой, не терпящей ни малейших возражений, постоянно срывающейся на крик. Ходили слухи, что в школе, где она преподавала до нас, из-за нее повесился какой-то ученик.

Наш класс терпел ее из последних сил. Терпение лопнуло после очередной конт­рольной по истории, когда за ничтожное перешептывание она выперла за дверь под­ряд четверых.

Выражая волю класса, я составил стихотворную прокламацию, начинающуюся словами? "Друзья! Довольно нам терпеть Все подлости Заплатки! Довольно овцами сидеть Под взглядом этой кадки..." И так далее, чем дальше, тем круче, с постоянным рефреном: "Друзья, смелей, друзья, смелей, Поддержим газават!" (Как раз мы прохо­дили историю Кавказских войн). Написав все это безобразие, на обороте той же про­кламации я собрал подписи класса (подписали все), и в следующий приход в наш класс, несчастная историчка увидела эту петицию на пустом учительском столе, стихами вверх.

Чтобы сообразить, что к чему, историчке достаточно было прочесть две началь­ные строки воззвания. Схватив листок, она выскочила из класса и более в него уже не вернулась.

Цель была достигнута, теперь предстояло платить по счетам. Кисло пришлось бы мне за этот "газават", за эту "коллективку", кабы этому делу был дан ход. Но учителя сами с трудом переносили историчку и сделали все возможное, чтобы убедить ее не кидаться с жалобами по инстанциям — ведь подписался весь класс. Вгорячах исто­ричка уволилась.

Тем не менее я (идиот: хоть бы почерк изменил, хоть бы изложил петицию печат­ными буквами!), тем не менее я был привлечен к ответу. В класс явился директор. мужик, нами весьма уважаемый, поднял меня с места, безошибочно отнеся ко мне авторство "этого гнусного пасквиля". Директор выпер меня из класса с тем, чтобы сегодня же мать пришла в школу! Чтоб оба родителя пришли!

Отец мой в школу никогда не ходил и не пошел бы ни за какие коврижки. Мать, вернувшись после беседы с директором, долго разглядывала меня с неприязненным любопытством.

— Taк вот, значит, каково твое творчество? — спросила она. — Теперь понятно, почему ты дома ничего не показываешь. Представляю наш восторг по поводу такого творчества! А ведь есть в Ленинграде пишущие школьники, ребята, сочиняющие настоящие стихи! Вот в классе у сына нашей медсестры один ученик и в стенгазете печатается, и в литературных олимпиадах участвует. Тут я понимаю: есть, чем гордиться и школе, и семье. А ты? Ты считаешь стихами ту гадость, которую дал мне прочесть Аркадий Исаакович (директор)?

Потом мать поведала, что этой моей рифмованной мерзостью оскорблен весь педагогический коллектив нашей школы, что в РОНО, а может, и в ГОРОНО уже известно все, и только под личную ответственность директора меня, может быть, оставят в школе, а если и оставят — то до первого серьезного замечания. И следить за мной отныне будут неусыпно: первое серьезное замечание — и я вылетаю из школы "с волчьим билетом". Этот "волчий билет" помнился матери еще с гимназии, где она начинала учиться перед революцией.

Конечно, это была накачка с максимальным запугиванием по поручению дирек­тора, уже давшего понять матери, что карательных мер ко мне не применят. Конеч­но, ни в каких ГОРОНО об этом случае не узнали, но я, надо признать, проникся опас­ностью момента и недели три после этого был образцом поведения и даже учебы, особенно на уроках нового нашего историка.

А историчку, надо сказать, мне было жалко...

Вскоре, столкнувшись со мной в коридоре, директор сказал:

— Ты, Тарутин, вместо того чтобы сочинять всякие непотребства, написал бы для школьной стенгазеты стихотворение о Советской Армии (приближалось 23 февра­ля). Сделаешь?

— Постараюсь, Аркадий Исаакович, — скромно ответил я, переполненный внут­ренним ликованием и уверенностью: конечно же, смогу!

— Давай, давай...

Вот оно, то самое официальное задание, подобное лицейскому: "А вам, Пушкин, советую встретить Гаврилу Романовича пиитическим подарком", или как там у Тынянова?

После уроков, не заходя домой, я пошел в Таврический сад, белый и безлюдный, очистил от снега скамью, уселся с тетрадью и карандашом и приступил к сочинительству, норовя осветить важнейшие вехи славного пути армии: становление, гражданская война, озеро Хасан и Халкин-Гол, взятие Берлина, боевая вахта на страже мира.

"Она возникла ... Она родилась... Ее создАл великий Ленин..." Дурак! Не "создАл", а "сОздал". "Ее великий Ленин создал..." Ну, создал, а дальше что? Создал — роздал... Кому что он роздал? Все не то! На слово "Ленин" имелись десятки рифм, хорошо мне известных, но Ленин угодил в начало строки. Может, все-таки "создАл"? Как, в самом деле, правильно: "создАл" или "сОздал"?

Кучу времени я провозился с этим заколдованным началом, с этим чертовым ударением. С каким злорадоством наблюдал бы из преисподней за этими творческими муками истинный создатель Красной Армии — Троцкий, — предоставь ему черти такую возможность. Наконец выдавилось нечто нейтральное: "Она родилась в зорях новых..." Завершить первый куплет (сразу же откинув новые сомнения в правильности ударения) было уже просто: новых — оковы, мрак — враг (который со всех сторон). Что дальше? Дальше-то что, поэт несчастный? Да что ж это с тобой стряслось, совсем сочинять разучился! Со скрежетом родилось четверостишие о гражданской войне и еще одно — о ней же. Очередным этапом должен был стать Халкин-Гол. "Хал­кин-Гол ... монгол... Халкин... галкин... У Халкин-Гола и Хасана ловили сокола-сапсана..."

Я истоптал весь снег, мотаясь по аллее мимо скамьи в полном творческом отчая­нии. В конце концов слепился и этот куплет, а также куплет об Отечественной войне и спасении народов Европы. Но как осветить сегодняшнюю жизнь нашей армии? "На­род и армия — едины!" Это не твое, это ты с плаката украл! "Так пусть же мощь Стра­ны Советов... наветов... заветов... приветов..." Сам ты с приветом!. . Домой я возвра­щался по темным уже улицам и с мраком в душе.

Я так подробно описываю эти творческие муки в Таврическом саду потому, что это была единственная моя попытка выполнить социальный заказ такого рода. Охаянного Таисией "Фучика" я изготовил по собственной инициативе, и смастерить это было неизмеримо легче, чем армейское изделие. На заснеженной аллее я ощутил оглушающее чувство утраты: вот было у тебя нечто, кем-то или чем-то дарованное, уже привычное, а теперь вдруг конфисковано, отобрано, и не писать тебе уже, как прежде, никогда...

Директор, которому я вручил эту стихотворную болванку, прочитав, хмыкнул:

— Да, Тарутин, — сказал он, — пасквили-то у тебя ярче выходят!

Вот тебе и одобрение потрясенного Гаврилы Романовича...

Впрочем, красноармейские стихи он в стенгазете опубликовал, и, лишь когда эту стенгазету сняли, я смог с облегчением выкинуть из памяти эту историю.

Случай припомнить мне историю с пасквилем на историчку представился учите­лям весной, на экзамене по письменной литературе. Я писал сочинение по "Войне и миру" что-то типа: "Образ народа в эпопее..." Там у меня был эпиграф из "Евгения Онегина", из десятой сожженной главы: "Гроза двенадцатого года настала. Кто тут нам помог? Остервенение народа, Барклай, зима иль русский Бог?" С грамотностью у меня было не ахти, а засомневался, как пишется слово "остервенение": "остерве..." или "остервя..." Я сунулся в парту, где на подобный случай был припасен словарик Ушакова. В принципе это было запрещено, но застигнутый на подглядывании обычно отделывался легким испугом, а пособие просто отбиралось. Мой маневр заметил наш литератор (я помню только его кличку — Штольц). Он извлек из моей парты словарь и двумя пальцами, точно дохлую крысу за хвост, отнес его на экзаменационный стол к ассистентам.

— На осень? — спросил он их.

— На осень, — кивнула немка, — это послужит ему хорошим уроком.

— Можешь быть свободным, — махнул мне рукой от стола Штольц, — следующий сеанс — осенью.

Я долго не верил, что мне в самом деле влепили переэкзаменовку, тем более что по остальным экзаменам (а сдавали их много) я получил пятерки. Убедился я в этой гнусной реальности, лишь получив на руки табель, где в экзаменационной графе по письменной литературе стояла аккуратная двойка, а внизу табеля вместо слов "Переведен в десятый класс" стояло: "Ученику Тарутину переносится экзамен на осень. Время явки в школу — 20 августа 1952 года".

От моральной травмы по поводу переэкзаменовки я был отвлечен травмой физической. Дело было так. С купленным билетом в кино, с подаренными на день рождения часами на руке, с новеньким, наконец-то полученным значком третьего разряда на груди я вышел из дому за четверть часа до начала сеанса в кинотеатре "Спартак". Ну углу нашего Баскова и улицы Восстания я стал поджидать ближайший проходящий трамвай, чтобы вскочить в него. Делал я это сотни раз и при тогдашнем редком автомобильном движении в этом не было никакого риска. Требовалось только одно: прыгать на последнюю площадку, вне досягаемости вагонных колес. Но этот самый "семнадцатый" вдруг так резко ускорился по Восстания, что я (позор спринтеру!), рванув за ним, промахнулся рукой, схватившись за поручень не вверху, а где-то в середине. Трамвай наддал еще, ноги мои заплелись, рука, не выпуская поручня, соскользнула к самому его основанию, и меня на бешеной скорости проволокло по асфальту метров сто пятьдесят. Уже выпустив наконец этот проклятый поручень, я по инерции проехал еще какое-то расстояние и остановился только по закону трения. Последнее, чем я тормозил, была правая скула. Когда я встал, совершенно очумевший, вокруг начала собираться ахающая толпа. Я оглядел урон. Кисти рук, продранные колени были в крови, кровь лилась из разодранной скулы на мою бывшую новую куртку, на разрядный значок, превращенный скоблежкой об асфальт в бесформенный металлический блин. От наручных часов, родительского подарка, осталась лишь задняя крышка на ремешке, и так далее, и тому подобное... А главное — позор при всем честном народе. Выбравшись из толпы сочувствующих, я потрусил домой, благо было рядом, ввалился в квартиру, к изумлению и ужасу родителей, только что закрывших двери за мной, спешащим в кино в новой куртке, при часах, со спортивным значком на груди. Мать, будучи врачом и убедившись, что я не в болевом шоке и сотрясения мозга у меня, скорее всего, нет, быстро и умело обмыла мои раны, перебинтовала, дала мне переодеться и тут же повела меня в ближайший травмпункт — больше всего, кроме сотрясения мозга, она опасалась столбняка. В травмпункте мне вкатили противостолб­нячный укол в задницу — единственное место, не пострадавшее при волочении за трамваем. Долго потом я ходил, прихрамывая, с перебинтованными руками и обо­дранной скулой, так что в трамвае наиболее сердобольная публика даже пыталась уступить мне место.


9


Лето я провел в Мичуринском, на Карельском перешейке. Отпуска у родителей совпадали лишь частично, и вначале мы жили вдвоем с отцом. Хозяева (молодая пара) сдавали нам комнату, а когда приехала мать, я перебрался ночевать на чердак. "Кры­ша, крытая щепой, На веревке — брюки. Сокровенный угол мой Пылких грез и ску­ки..." — писал я тогда в балладе, посвященной дачному моему приятелю Игорю Сенченко, сверстнику и, как оказалось, тоже с Баскова переулка.

Ни особых грез, ни тем более, скуки у меня не было. Впереди маячила переэкзаменовка, а насчет своей грамотности я сильно сомневался. Нужно было в конце концов выучить все эти правила. Я долбил правила, а раз в три дня отец диктовал мне что-нибудь из книг.

К хозяевам на лето приехала их ленинградская племянница Вера, года на два старше меня. Красотой, в моем понимании, она не блистала и меня мало интересовала, несмотря на свои развитые формы, оттопыривающие платье. Надо сказать, что даже для того пуританского времени я был явно приторможен в плане интереса к противоположному полу, и все мои стихотворные вольности к практике касательства не имели. Ни с кем я еще не целовался, ни, тем более, не обжимался. Думаю, не последнюю роль тут сыграла моя комсомольская принципиальность ("Да, товарищ, ты прав..."). Первую в жизни голую женщину (вернее, сразу двух) я узрел тем самым летом, о чем еще расскажу.

Хозяйская Вера была большой поклонницей Зощенко, которого я доселе не читал, за исключением нескольких рассказов из довоенного юмористического сборника, имевшегося дома. У Веры же была собственная книга зощенковских рассказов с "Баней", "Аристократкой и другими замечательными рассказами. Помню, как хохотал я у себя на чердаке, читая этот сборник с портретом грустного человека на внутренней стороне обложки. А еще Вера, развитая девушка, привезла с собой "Войну с саламандрами" Чапека и тоже дала почитать. И вообще, она, как вспоминается, относилась ко мне более чем хорошо, но толку от меня, здорового парня, было чуть.

Приятельствовал я с Гариком Сенченко, приехавшим в Мичуринское много рань­ше. Он познакомил меня со своими подругами Галей и Томой — чьими-то дочками из персонала соседнего пионерлагеря. Мне нравилась Галя, которой нравился Гарик, а Гарику нравилась Тома, которой нравился я. Часть досуга мы проводили вместе, часть вдвоем с Гариком, человеком легким, покладистым и незлобивым. Основное время проходило на озере, где у нашего хозяина стояла своя лодка, и иногда он давал мне весла и ключ от замка. На пляже всегда было людно. Плескалась у берега детскоса- довская малышня, дачники загорали, плавали, играли в волейбол.

Почти ежедневно, примерно в одно и то же время, на озере появлялись две молодые женщины, обе высокие и симпатичные, обе в одинаковых сарафанах. Они скидывали сандалии, выскальзывали из своих сарафанов, оставаясь в купальниках: одна в красном, другая в синем. Даже не попросив кого-нибудь присмотреть за вещичками, они входили в воду — гибкие и загорелые — и красивым кролем, голова в голову. плыли к острову, зеленевшему километрах в полутора от пляжа. Наши подруги Галя и Тома провожали их завистливыми, но как бы равнодушными, взглядами. Галя (та, что нравилась мне) сообщила, что обе эти тетки — учительницы из Ленинграда, и кто-то ей говорил, что на остров они плавают для того, чтобы там, вдали от посторонних глаз, принимать голышом солнечные ванны. Да-да, ей говорили, а кто говорил — не ваше дело! Может быть, может быть... Часа через два эти якобы учительницы приплывали обратно, подбирали с песка свои сарафаны и, натянув их прямо на мокрое, с босоножками в руках, удалялись куда-то восвояси.

Однажды мы с Гариком ловили рыбу с хозяйской лодки у камышей возле этого острова. Гарику приспичило, мы причалили к берегу и разошлись в разные стороны: он за своим делом, а я пособирать земляники, которой на острове была прорва. И вдруг я остолбенел, почти наткнувшись на эту пару. У подножия огромного замшелого валуна на траве лежали эти училки. Абсолютно голые — их яркие купальники сушились, растянутые на валуне. И училки эти не просто лежали, а, переплетясь каким-то невероятным способом, елозили друг по другу, негромко постанывая. Я был настолько ошарашен, что, даже не рассмотрев вожделенной их наготы, кроме каких-то деталей, промелькнувших у меня перед глазами, отпятился к ближайшим кустам и лишь там, повернувшись, поспешил к лодке. Гарик уже сидел за веслами и уже собирался кричать мне, куда-то запропастившемуся. Отчаянными знаками я показал ему: молчи, мол! Рвем когти! Оттолкнул лодку и плюхнулся в нее, запаленно дыша. Когда мы отплыли от островка метров на триста, я поведал приятелю о том, что видел.

Как и я, Гарик не имел никакого понятия о лесбиянках. Из всего спектра половых извращений оба мы слыхали лишь о педерастах (как расшифровке ходового ругатель­ства), но чтобы баба с бабой... Гарик предположил даже, что одним из действующих лиц под валуном был все же мужик, по запарке принятый мною за бабу. Но — купаль­ники, что сушились на валуне, те самые купальники тех самых учительниц! Приятель был страшно заинтригован, и я едва отговорил его от возврата на островок, чтобы понаблюдать странный процесс уже вдвоем. Я даже сменил его на веслах и стал грести к камышовому мысу в стороне от пляжа. Я пугал его возможной засадой, которую мог­ли устроить нам эти бабы, почуявшие неладное, засадой и сопряженным с ней позором разоблачения подглядчиков. Лично мне увиденного было более чем достаточно.

Когда мы, гомоня и препираясь, добрались до мыса, мы увидели оттуда две кача­ющиеся на воде точки: к берегу кролем плыли учительницы. Назавтра на пляже, когда в урочное время они проходили мимо нас перед своим парным заплывом, мы лишь перемигнулись за их спинами. А вскоре эти пловчихи куда-то исчезли: то ли их на островке спугнул кто-то по-настоящему, то ли просто пришел им срок уезжать.

В Мичуринском, крупном поселке с каменной школой, был даже стадион с трехдорожечным гаревым кругом. Однажды после каких-то местных соревнований я попросил задержавшегося на стадионе физкультурника с секундомером на шее засечь мое время на стометровке, тем более что деревянные стартовые колодки были еще на месте. Физкультурник согласился. Он встал с секундомером на финише, а Гарик с красным флажком — на старте. "На старт! Внимание! Марш!" — Гарик сделал отмаш­ку, и я в одиночку помчался к финишу.

— Одиннадцать восемь, — огласил мой результат физкультурник, — в шиповках было бы быстрее. — И пошел к своей школе, прихватив пару колодок.

Одиннадцать восемь! В тапках! Все-таки я "вышел" из двенадцати секунд, и второй разряд в городе сделаю обязательно! Только изволь, брат, тренироваться и соблюдать режим!

Стихов в это лето я практически не писал. От "чердачной" поры сохранилось одно стихотворение, которое я даже не предал огню в день архивного сожжения. Стихотворение называлось "Утренний сон" (первый сон из череды "снов" — жанра, любезного моему -сердцу). "Снится мне наш старый дом На углу Садовой. С другом верным мы идем, Ко всему готовы. Там живет моя зазноба — Лет тринадцати дитя. И ее похитить оба Мы решили, не шутя..." "Друг— это, конечно, Гарик, а "зазноба" — девочка с Инженерной, всегда мне нравившаяся. Сон развивался так. Мы звоним в двери, но вместо девочки Марины нам открывает ее невесть откуда взявшаяся там женщина, тоже из нашего дома, но из другой квартиры. И эта посторонняя женщина с ходу вцепляется в меня со словами: "О спаситель юный мой! Как ждала тебя я. С затаенною тоской время коротая! Мужа знать я не желаю Больше ни минутки! Жизнь тебе свою вручаю И своей малютки!.." Я чрезвычайно поражен ее словами, но вынужден исполнить ее желание. Я на руках выношу из квартиры "младую мать", которая в свою очередь держит на руках младенца. При этом мать жарко лобзает меня, спасителя. Но вдруг — грохот, дым, и на руках у меня уже не они! "Что такое? На руках В голом состоянье — (Ну-ка, мой представьте страх) — Уж не то созданье. Романтизма тут уж нет. Спрашивает в очи: Есть ли деньги на билет — Ехать с нею в Сочи?"

"Голое состоянье" появившейся бабы — явное порождение увиденного на острове, всплывшего в раскрепощенном сознании.

Узнав, что денег у меня нет, голая баба скандалит и требует моего немедленного ареста как якобы соблазнившего ее негодяя. А Гарик, друг и сообщник из начала стихотворения, тут же превращается в мента с наганом. "Тут строптивое созданье Обращается к нему. (Смутно чувствую желанье. Но какое — не пойму)..." Бывший друг делает предупредительный выстрел в воздух, от этого выстрела я просыпаюсь, тут же осознав, что значило "смутное желанье". И спешно скатываюсь с чердака по лестнице, поскольку мне было категорически запрещено увлажнять сверху землю перед хозяйскими окнами.

"Сон" я прочел в нашей компании, причем Гарик был очень доволен тем, что попал в стихи, а нравящаяся мне Галя еще больше укрепилась в своих симпатиях к нему.

Меж тем приблизилась переэкзаменовка, надо было возвращаться в Ленинград. Я писал сочинение, сидя в пустом классе под присмотром Штольца, который куда-то уходил и подолгу не возвращался. Весной бы так, гад ползучий! Забрав сданные мною листы, бегло просмотрев их, Штольц сказал, что все в порядке и я могу первого сентября являться в свой десятый "б".

И покатил новый учебный год, последний школьный год.


10


В сентябре я распрощался с легкоатлетической секцией Дворца пионеров и пере­шел в спортобщество "Труд" (там давали шиповки и форму) . "Труд" помещался на ули­це Софьи Перовской, в стенах бывшей шведской церкви, и я — комсомолец и безвариантный атеист, — конечно, даже не задумывался о том, что являюсь еще одним осквернителем храма. потеющим тут на тренировках.

Впрочем, в протестантской церкви по соседству плескалась вода бассейна, в Конюшенной церкви сидело учреждение, а в огромном, как Исаакий, Троицком соборе на Фонтанке, говорили мне, вообще собирались устроить крематорий.

Тренер "Труда" Гойхман Павел Наумович, сделавший впоследствии блистательную карьеру как воспитатель рекордсменов Союза, мировых рекордсменов и даже олимпийских чемпионов по прыжкам в высоту, Гойхман и в ту пору все свои таланты и всю энергию отдавал "высотникам". В секции их было большинство. Все остальные виды легкой атлетики интересовали его лишь постольку, поскольку обойтись без них тренеру было нельзя. Тренировки своих подопечных он постоянно снимал на кинопленку, а потом обсуждал с ними каждую деталь прыжка, непрерывно он что-то придумывал для них, экспериментировал, находил. Ну а то, что он походя бросал мне по поводу, допустим, закрепощенности моего бега, я и без него знал. Все же, за неимением лучших бегунов, я еще осенью выбился в ведущие спринтеры секции.

Тренировались мы до самых холодов на "Медике", уютном стадионе за речкой Карповкой. Там еще в первые тренировки я познакомился с Левой Левинзоном. Он ходил в секцию уже второй год и специализировался на прыжках в длину, а заодно и бегал: и то, и другое — слабовато. Как и я, особого внимания Гойхмана Лева не привлекал. У Левы была своя, детально разработанная система тренировок, которой он следовал с невероятным упорством. Этим упорством он и привлек мое внимание: что это за фанатик часами прыгает в опилках то на одной ноге, то на другой? Лева учился классом ниже меня и жил от меня поблизости. Самое же главное — он оказался собратом по перу, что выяснилось почти сразу. Я предложил ему идти с тренировки пешком, а Лева торопился, чтобы, как он сказал, доработать стихотворение для школьного вечера. На мою просьбу — прочесть, кочевряжиться он не стал и огласил это стихотворение, довольно гладкое, что-то типа "Родная школа, ты нас всех растишь..." По-моему, дорабатывать его не было нужды. Лева сказал, что это, конечно, заказная ерунда, есть у него и другие стихи, когда-нибудь он мне их покажет. Мы сели в трам­вай, тот самый "семнадцатый", покалечивший меня несколько месяцев назад, и на задней площадке я прочел Леве последнее свое творение — чердачный "Утренний сон", который Лева совершенно бескорыстно расхвалил.

Был новый мой приятель парнем общительным и добрым. развитым и начитанным. Единственным, на мой взгляд, недостатком его было вранье, вернее, страсть выдавать за реальность то, что было порождено его фантазией. Впрочем, тут неосознанно и бесконтрольно буйствовало его творческое начало. Я долгое время принимал эти фантазии за чистую монету. Вечно в своих рассказах он попадал в необыкновенные истории, переживал головокружительные приключения. В него, например. в какой-то странной компании влюбилась красавица-уголовница. Она познакомила Левушку со своей преступной средой, но запретила ему, чистому юноше и поэту, погружаться в эту самую среду, где блатные уважали его, обещая свою немедленную помощь, посмей кто его тронуть. Или Лева рассказывал, как ребенком попал в партизанский отряд, был этим отрядом усыновлен и даже имеет партизанскую медаль. И так далее, и тому подобное. Все рассказанное (а, кроме меня, были у него ведь десятки разновременных слушателей.) Левушке нужно было держать в памяти: кому, о чем и как именно было наврано, чтобы не попасть впросак. Но у него была истинно поэтическая память, и сбоев она не давала.

— Представляешь, Олег, — говорил он, слегка подгундосивая из-за того, его нижняя его губа чуть наезжала на верхнюю, — она мне говорит: "Вот здесь мы с тобой и ляжем... "(Она — это красавица-уголовница.)

— Ну а ты? Ты-то что? — подгонял я рассказчика.

— Знаешь, не буду врать: я отвалил. Можно сказать, позорно бежал, — признавался Левушка, добавляя этим признанием достоверности всей. картине потрясающего приключения. — Ведь мало ли что можно подцепить. Она и сама может не знать, что больна.

И я, полностью поверив услышанному, прикидывал, а как бы я поступил на Левушкином месте: с одной стороны, влюбленная в тебя красавица, а с другой — действительно ведь можно такое подцепить, что вся жизнь пойдет под откос...

Засомневался я в правдивости Левиных баек много позже, и причиной этому был герой фадеевского "Разгрома" Левинсон. Как-то я заговорил с Левой о схожести их фамилий: Левинсон—Левинзон, и услышал, что на самом деле Лева тоже Левинсон, что фадеевский герой — его родственник со стороны отца, а букву в фамилии они поменяли из скромности, во избежание лишних разговоров. Своих сомнений я не выдал, но с тех пор к рассказам Левы относился с осторожностью. Нашему же приятельству это ничуть не вредило.

В школе все шло накатанной чередой. Из всех предметов меня по-настоящему интересовали литература и история, да, пожалуй, еще неожиданно понравившийся немецкий.

По литературе изучались советские авторы. Со странии листаемого учебника смотрели фотографии Горького, Демьяна Бедного, Маяковского, Алексея Толстого, Твардовского, Фадеева, Симонова, Суркова, Павленко, Бориса Полевого... На Есенина (правда, тоже с портретом) был отпущен один лист учебника: даты жизни, грустно-осуждающая статья о творчестве поэта и четыре его стихотворных строки. Об Ахматовой и Зощенко поминалось лишь в постановлении ЦК, обязательном для изучения. Пастернак упоминался мельком, Бунин, Цветаева, Мандельштам, Бабель, Булгаков не упоминались вообще, о Платонове и Пильняке едва ли знал сам Штольц, наш литератор.

Удивительно, но этот мир советской литературы казался мне богатым и полным и уж отнюдь не обкорнанным уродливо и безжалостно. Есть то, что есть, и с какого переполоха предполагать, что так было не всегда? Блаженны неведающие! К тому же обрубленное и выдранное из живого тела литературы регенерировало не одним ведь диким мясом типа Безыменского, Павленко или Софронова, появлялись ведь и насто­ящие писатели.

Конечно, обязательный роман "Мать" не мог породить ничего, кроме серой скуки, но им не исчерпывался Горький. Помню, с каким удовольствием читал я у доски наизусть обязательного горьковского "Буревестника": "...глупый пингвин (!) робко прячет тело жирное в утесы...", и прочие перлы этой романтической безвкусциы. И в Маяковском мне нравились не только ранние стихи и "Облако...", а и все его РОСТовские и газетные поделки. А у Твардовского не менее "Теркина" нравилась мне "Страна Муравия" со всей ее, неведомой мне тогда, ложью. А у Фадеева... А у Симонова... Блаженны неведающие! — повторю я вновь.

Русская и зарубежная классика — вот чего было вдоволь и невозбранно на протяже­нии всей школы. "Хижина дяди Тома" — и детская слеза от этой истории не менее чиста. чем детская слеза на одновременном кинофильме "Зоя". А с "Павликом Морозовым" не соседствовал ли "Маттео Фальконе", а с Ажаевым — Диккенс, а Гоголь — с Павленко?

А вообще — что было бы с нашими душами, не будь в них того, что вложила клас­сика? Много лет спустя меня как-то ознобила мысль о таком фантастическом вари­анте. "Вдруг не стало бы русской классики В утро некое деловитое. Встал пустырь бы на место пасеки, Вместо ульев — бачки набитые. И не знаем мы, и не ведаем Ни Жу­ковского, ни Державина. Гложем что-то демьяно-бедное, Над болванкой сопим зар­жавленной..." и т. д.

Писал я в десятом классе много, но урывками, как бы спохватываясь и наверстывая упущенное. К этому времени у меня появился даже свой издатель, парень из параллельного класса. Красивым, четким почерком он перебелял все написанное мной. Среди прочих творений им была издана поэма "Галоши" и нравящаяся мне "Сказка о медалисте". (Пишу об этом, поскольку оба произведения сыграли отчетливую роль в моей творческой жизни.) Поэма повествовала о галошном буме, охватившем всю школу. Кто-то однажды, то ли по ошибке, то ли сознательно, вместо своих нацепил чужие новые галоши (тогда их носили почти все). Хозяин, не найдя своих галош, схватил еще чьи-то, и понеслось! Через пару дней окончившие занятия классы, сметая дежурных, обвалом скатывались по лестнице в раздевалку, расхватывая галоши "на хапок". Содержание "Сказки о медалисте", окочурившемся в момент получения вожделенного золота, понятно без пояснений. В тетрадь друга-издателя перекочевала и двухактная пьеса в стихах "Бродвей", то есть Невский проспект. Начиналась пьеса с основания Петербурга, с прокладки "Невской першпективы". Тут действовали Петр, Меншиков, солдаты и Екатерина, поочередно тискаемая всеми персонажами. Петр строил планы, толкал возвышенные речи о будущем городе, Меншиков отпускал скептические замечания, мол, хрен еще знает, что у тебя получится! Во второй части пьесы, современной, действовали уже горожане наших дней в избирательном наборе шпаны, их подружек легкого поведения, милиционера (вечный мой персонаж!) и меня — задумчивого стихотворца с тетрадкой в руках. Петр во второй части был уже Медным всадником (ремарка: "Он постарел, но глаза — те же" и общался преимущественно со своим конем, с которого слезал, разминаясь.

Создавая подобные вещи, я испытывал творческое удовлетворение, но по завершении вновь и вновь впадал в сомнение: опять все то же!

Как два года назад, возжаждав социально значимого, я приступил к поэме "Ленин" и даже завершил вступление к ней. Во вступлении (Ленин там тоже был бронзовым памятником) было вроде бы учтено все необходимое: "Огромный лоб. Глаза в прищуре, Рука отброшена вперед. Он поднялся навстречу буре, Он поднимает, он зовет..." и тому подобное, и все же рука моя не шла. При всем моем преклонении перед Ильичем писать было невероятно трудно. И не в том дело, что памятник памятнику рознь, что броневик — это тебе не конь, закавыка была в другом: схоластика, даже любезная моему сердцу, под перо не ложилась. Может быть, я бы и домучил эту поэму, но тут произошло событие, резко изменившее направление моих мыслей и чувств — я влюбился, втрескался.


11


Встретил я предмет своей любви 7 ноября пятьдесят второго года на вечеринке, в квартире одноклассника. Была эта Галя семейной знакомой одноклассника и порази­ла меня в самое сердце. Моя любовь к ней тянулась лет около двух и была перенасы­щена (для меня) и нежностью, и ревностью, и обидами, и ликованием, и тоской, и всем прочим, что сопутствует первой любви, воспринимаемой тобою как нечто, ни с кем никогда не бывавшее. Свои мысли и чувства той поры я попытался описать потом в рассказе "О, голубка моя...", названном так по фразе из популярной тогда песенки. Так что повторяться здесь я не буду, а коснусь лишь основных вех своего романа, применительно к написанному тогда, ибо это было первой моей попыткой излить душу в лирических стихах.

Начал я довольно решительным напором, поощряемый приятелями, любовные интересы которых лежали в иных сферах. Вначале через одного из конфидентов я передал Гале стихотворение, начинающееся словами: "Знаешь, я полюбил не напрасно. Обнимал я красавиц не раз, Но таких вот глубоких и ясных Никогда не встречалось мне глаз..." И требовал от предмета моей любви ответного чувства, а если нет: "Гордым сердце мое называлось, И тогда — проходи стороной!..." Конечно, все эти обнимаемые красавицы были романтической фантазией в духе Левы Левинзона, а "глубина и ясность" Галиных глаз были чистой условностью. Спроси меня кто-нибудь, какого эти глаза цвета, я бы не ответил. Ее рост, подробности фигуры — то же самое. Перед моим внутренним взором возникало нечто, одному мне видимое, совокупное, не нуждающееся в детализации. Из этого абстрактно-совокупного лишь на какое-то краткое время проглядьшало что-то конкретное: походка, манера смеяться, манера сердиться, убирать со лба упавшую прядь... Постоянно помнилась лишь алебастровая, с нежной розовостью белизна лица, контрастирующая с чернотой волос. Такую алебастровую кожу лица я изредка встречал потом лишь у молодых евреек. Галя была еврейкой, похожей на хохлушку. Впрочем, ее национальная принадлежность интересовала меня меньше всего.

Переданное стихотворение было Галей прочитано и даже удостоено похвалы (по литературным критериям), однако никакой ответной пылкости оно не вызвало. Мне была предложена "дружба", которую я вначале с негодованием отверг, а потом все же принял, в надежде исподволь, но как можно скорее, преобразовать эту пресловутую "дружбу" в обоюдную любовь. Минимум раз в неделю я катил в морозном трамвае на ее Петроградскую сторону, на ставший для меня священным Морской проспект. Галя жила в двух шагах от Приморского парка Победы, в безликой внешне длиннющей пятиэтажке постройки тридцатых годов. С виду барак бараком, но с удивительными деревянными лестницами в каждом подъезде. С замиранием сердца я поднимался по этим ступенькам, поскрипывающим под ногами, звонил, и меня впускали в светлую просторную квартиру. Галины родители, какие-то медицинские светила, как понимаю — весьма состоятельные, жили то в Москве, то в Ленинграде, да и сама она лишь недавно переехала из Москвы под присмотр домработницы. У Гали была своя комната, куда она и уводила меня с моим свежеиспеченным стихотворением — все на ту же тематику. Галя выслушивала читаемое, иногда даже чмокала меня в щечку, но неизменно восставала против категоричности содержания стихотворения.

Вскоре выяснилось, что у общительной Гали имеется целая куча приятелей из мужской школы, соседствующей с ее женской школой, а среди приятелей — некто, по имени Петя, который тоже в нее влюблен. Но, не в пример мне, этот Петя не домога­ется ответных чувств, а всегда остается ее настоящим, верным другом.

— Ну неужели, Олег, не может быть простой дружбы между мужчиной и женщиной?

Какая, к дьяволу, дружба, какие могут быть Пети, если есть я и я ее люблю?

В общем — типичные перипетии первой любви, причем — любви односторонней. Удивительно лишь то, что все мои переживания (а они были весьма сильны и даже мучительны), все эти переживания превращались в стихах в гладкие романтические абстракции, с привлечением природных стихий, с космическими обобщениями. При­чем эту однообразную рифмованную вереницу я искренне считал лучшими своими стихами. До лирики мне было еще — как до неба.

Учился я довольно прилично, продолжая ходить на тренировки, утюжа свою "сотку" на Зимнем стадионе. Сделав на соревнованиях второй разряд, я мечтал уже о первом (10,9 сек.), как мечтает солдат о маршальском жезле. Шансы у нас с этим солдатом были примерно равны.


12


И спорт, и любовь отошли на задний план перед лицом неожиданного грандиозного события: 5 марта пятьдесят третьего года умер Сталин.

К тому времени культ вождя казался мне вполне естественным, хотя, конечно, культом не воспринимался. Мудрено было избежать этого: понятие "Сталин" было всепроникающим, как божественная субстанция, оно было разлито во всей природе. Божественная суть личности (хоть я никогда бы не признался себе в таком ее восприятии) как бы предполагала и чисто физическое бессмертие, во всяком случае — исключительное долгожительство.

В хрониках послевоенного времени я, конечно, видел низкорослого старого чело­века, стоящего либо на трибуне Мавзолея, — в шинели и фуражке, либо в зале, терпе­ливо пережидающего нескончаемую овацию, — в полувоенном френче. Этот старый человек был, наверное, подвержен и недугам, и даже смерти, как все прочие, но он воспринимался "Сталиным" лишь до тех пор, пока присутствовал на экране, заменяясь затем в сознании истинным Сталиным — могучим генералиссимусом с портретов, памятников и из кинофильмов.

И вдруг — сообщение о болезни, а через пару дней — о смерти бессмертного.

О тех днях в стране написаны горы литературы, отсняты километры пленки. Речь пойдет о том, что я тогда видел и чувствовал сам. В школе собрали траурный митинг, и на этом митинге у меня окончательно созрело решение ехать в Москву, стать свидетелем похорон любимого вождя. Приятели-одноклассники, которым я предложил ехать тоже, ни у кого не отпрашиваясь, оторопели от этого предложения, впрочем, обещав подумать до завтра. Чувствовалось, что назавтра они тоже откажутся. Более того, кто-то из них позвонил Гале, чтобы она своим влиянием пресекла эту мою авантюру.

В отношениях с Галей был как раз период очередного моего "гордого ухода навсегда", а ее заботливый звонок, будь он при иных обстоятельствах, обрадовал бы меня несказанно. Теперь же я коротко и сухо ответил, что никакие отступники-друзья и никакие ее обывательские доводы не удержат меня дома, и повесил трубку. После этого пути к отступлению уже не было, хотя катить в Москву в одиночку очень уж не хотелось. Но тут вдруг у меня сыскался напарник — Сережа Евдокимов, отличник из параллельного десятого "а", парень, которого я толком не знал прежде, зато до сих вспоминаю с большим удовольствием.

Поездку в Москву мы назначили на завтра. Я дождался ухода родителей на работу, а собраться в дорогу мне хватило нескольких минут. Я взял паспорт, из семейной бюджетной коробки отсчитал денег на билеты туда и обратно плюс трехдневное питание, надел под пальто теплый свитер (дни стояли морозные). У меня, вечно пи­жонящего своей спортивностью, все же хватило ума сунуть в чемоданчик кальсоны и шерстяные носки — на всякий московский случай. О том, куда и зачем я отправля­юсь, я поведал только бабке, недавно приехавшей к нам на жительство из неведомого мне Кириллова, родины отца.

Московский вокзал был забит народом и полон милиции. Шум стоял такой, что не только мы с Серегой едва слышали друг друга, но и постоянно повторяемые слова из милицейского мегафона дошли до нас не сразу: все поезда на Москву отменены, кас­сы не работают, убедительная просьба гражданам разойтись. Мы протискались к кассам: точно — закрыты. Вот тебе и Москва, вот тебе и гордый телефонный ответ Гале...

Сколько-то времени спустя мы с Серегой стояли на канале Грибоедова, вяло обсуждая вопрос: расходиться ли по домам или все же идти в школу, хотя бы к третьему уроку. В это время возле нас затормозил автофургон, и шофер, открыв дверцу кабины, крикнул:

— Не в Москву ли, ребята, собрались?

— В Москву! В Москву!

— По стольку-то с носа, и будете в Москве, идет? — шофер назвал цену, даже меньшую стоимости плацкартного билета.

— Идет, идет, спасибо!

— Тогда скачите в кузов!

В фургоне в соседстве с бензиновыми бочками впереди была скамья, по краям которой, у стенок, уже сидело двое: девушка в пальто и шали и тетка в огромном тулупе. Мы с Сергеем пристроились между ними.

— Будем проезжать Среднюю Рогатку, накрою вас двоих брезентом, — предупре­дил шофер, — там обязательно милиция сунется, а вас у меня в путевом листе нету.

В кабине с шофером тоже сидела женщина. Автофургон вез бензин для трех авто­бусов, везших людей с их предприятия в Москву на похороны. Автобусы должны были ждать автофургон в Торжке.

— К утру там будем, пересядете к нашим в автобус и — со свистом до Москвы, до самого Колонного зала! — весело пообещал шофер.

У Рогатки он действительно накрыл нас брезентом, заскорузлым от мороза, во­няющим бензином, и снял его лишь на подъезде к Пушкину. Далее путь был свободен. Машина мчалась по заснеженному шоссе, временами подскакивая на ухабах, хлопая мерзлым брезентом занавески. Температура в фургоне была та же, что и за бортом.

Считанные разы в жизни, несмотря на все свои Заполярья и Антарктиды, я промерзал так, как в этом фанерном ящике. Я проклинал свою дурость: не надеть кальсон и теплых носков дома, как надел их Сергей! Вот они, вот — в чемоданчике, под рукой, а ты корчись мерзлой кочерыжкой, сидя между этими чертовыми женщинами, не будь которых, я мог бы без всяких хлопот прямо на ходу отлить из фургона, а не терпеть из последних сил, ожидая с тоской, когда лопнет мочевой пузырь и я все равно опозорюсь перед этими окаянными спутницами. А машина все катит и катит. а мука все длится и длится...

Машина остановилась в тот момент, когдая уже смирился с неизбежным самоистеканием.

— Отливать! — весело крикнул шофер, откидывая дверной брезент. — Бабы — налево, мужики — направо!

Пулей вылетел я наружу, проваливаясь в снегу бесчувственными уже ногами, ото­шел шагов на десять: наконец-то! Какое счастье...

Пустынное шоссе в сугробных обочинах пронзало лес, зелено-снежными стена­ми высившийся с обеих сторон. Смеркалось. Сколько же еще до этого неведомого Торжка, сколько мне еще промерзать, хотя бы уже и отлив?

— За Новгородом я посплю часок, — предупредил шофер, — а вы там грейте друг друга всеми доступными средствами.

— Смотрите только, не согрешите! — хохотнула баба из своей теплой кабины.

— Ладно-ладно! — отмахнулась моя соседка в тулупе. — Сами за этим делом в кювет нас не свалите!

Покатили дальше. Совместное мероприятие по "отливанию" заметно сблизило нас в нашем фургоне, мы разговорились, и я уже безо всяких церемоний, натянул теплые носки.

Девушку в шали звали Ирой, она была студенткой и тоже собиралась в Торжке пересесть в автобус. Тетка в тулупе представилась нам тоже без отчества — Алевтиной (впрочем, при ближайшем рассмотрении оказалась она совсем не старой), ехала она в Москву, но не на какие не на похороны, а к сестре на свадьбу.

В шерстяных носках, конечно, было теплее, но вскоре я опять начал дубеть — к ночи похолодало еще заметнее. Новгород мы проехали в полной уже темноте, по совершенно пустынным улицам. Вскоре, как обещал шофер, остановились на отдых. Используя остановку за Новгородом, я, уже в единственном числе, опять потоптался у ближайшего сугроба, а когда влез в кузов, коллектив, укачанный долгой дорогой, уже вовсю спал. Спала Ира, закутавшись в шаль и обхватив себя руками в мохнатых варежках, спал Серега, прислонясь головой к ее плечу, спала Алевтина, даже не запахнув своего тулупа, под которым виднелось еще что-то, мохнато-вязаное. Вот кому было не просто тепло, а небось даже жарко. Я скорчился на скамье, пытаясь уснуть тоже. В конце концов мне это удалось.

Проснулся я оттого, что вдруг оказался накрытым с головой полой Алевтининого тулупа, прижатым к ее горячему боку.

— Совсем замерз, парнишка? — прошептала мне в ухо Алевтина. — Ничего, сейчас я тебя согрею. Сейчас ты у меня согреешься . .. — шептала она. — Только тише, этих бы не разбудить... Мы с тобой так, мы с тобой потихонечку ...

Я ничего не соображал спросонья, вдыхая запах овчины и еще чего-то — терпко­го, незнакомого, ошеломляющего. Моя ладонь, уже отогретая горячей Алевтининой рукой, направляемая ею под всеми ее вязаными кофтами, блуждала по ее голой гру­ди, и я не враз догадался, что эти мягкие, чуть влажные выпуклости — и есть женская грудь. А вторая Алевтинина рука ...

— Да ты что, парень, — в одних трусах, что ли? Ах ты, дурачок, ах ты... — слышал я ее жаркий шепот. — Да у тебя же все хозяйство отмерзло!.. Давай-ка лучше ко мне, ко мне... — И моя рука, направляемая ею, переместилась вообще невесть куда.

Что случилось дальше, я всеми силами старался потом позабыть, а когда воспоминание выплывало, то всегда — вкупе со стихотворным предвидением времен "Бахчисарайского фонтана": "в истоме сладкой скис..."

— Ах ты, моя целочка... Олегом тебя зовут, да? — прерывисто шептала Алевтина, все не отпуская мою руку. — Я сейчас, сейчас...

Потом, совершенно морально раздавленный, я сидел под ее тулупом, а Алевтина уже обычным, будничным голосом допытывалась, как же я, лопух этакий, отправился в дорогу по морозу без кальсон? А без них в Москву не пускают! Узнав, что кальсоны имеются, лежат в чемоданчике, она тут же заставила меня надеть их, деликатно отвернувшись.

— Теперь поспим до самого Торжка, — сказала Алевтина, вновь прикрыв меня полой своего необъятного тулупа.

В Торжке, когда я проснулся, в фургоне я никого не увидел. Фургон стоял на ка­кой-то площади, забитой машинами. В кабине тоже было пусто — ни шофера, ни его тетки. Снег под ярчайшим солнцем слепил глаза. Откуда-то прибежал Серега и взвол­нованно сообщил следующее: автобусы, которым везли бензин, в Москву не пойдут. И вообще никакие машины с людьми в Москву не пойдут — категорическое распоря­жение! Москва переполнена приезжими, там несусветная давка. Если какие-то маши­ны пробуют прорваться, то милиция на подъезде к Москве стреляет по баллонам без предупреждения!

Вот тебе и приехали... Нашлись какие-то знатоки, говорившие, что надо добираться до Калинина, а оттуда уже пытаться прорваться поездом — в Москву отовсюду гонят порожняк, чтобы срочно разгрузить ее, так что есть шанс прорваться хоть товарня­ком. А до Калинина подбросит любая попутка.

Ни шофера, ни кого-то другого из нашей фургонной компании не появилось. Пла­тить было некому, да, в принципе, и не за что (не довезли же до конца, как договари­вались), и мы с Сергеем решили прорываться на Калинин. Прощай, фургон, прощай, Алевтинин жаркий тулуп, прощай, сама Алевтина, не знаю даже, как тебя и опреде­лить, как определить то, что ты со мной сотворила!

Расспросив людей, в каком хоть направлении находится этот самый Калинин. мы вышли на шоссе и тут же остановили проходящий самосвал. Кабина была уже занята двумя пассажирами, и молодой веселый мордатый шофер за совершенно чепуховую цену предоставил нам кузов, посоветовав только держаться крепче и не околеть от холода. До Калинина он домчал нас воистину с "ветерком". Един­ственным воспоминанием от этого перегона, уцепившись руками в железный борт самосвала, был встречный ездок. Он стоял в санях, в которые была впряжена корова, и, размахивая кнутом, подгонял ее, бегущую рысью. Когда мы расплачи­вались с шофером, я случайно увидел в зеркале заднего обзора свою физионо­мию и даже вздрогнул: исхлестанная ветром, она была совершенно кирпичного цвета.

В Калинине мы первым делом кинулись в столовую и долго сидели там, жуя и ото­греваясь. Столовая то пустела, то переполнялась пассажирами, наскоро перехваты­вающими. Все они катили из Москвы, побывав уже в Колонном зале, повидав Стали­на. Две студентки, подсевшие за наш столик, торопливо глотая гуляш, перебивая друг друга, поведали нам подробности: как лежит (руки вытянуты), как одет, как выглядит (он рябоватый, ребята!), кто стоит в почетном карауле. Студентки даже объяснили нам, как добраться до Колонного зала от Ленинградского вокзала. Но, ребята, там такая давка, такое людское месиво, даже трупы имеются!

Что нам трупы! Главное то, что эти счастливчики уже обратно катят, целые поез­да счастливчиков, повидавших вождя, а мы еще — туда, мы еще в каком-то Калинине застряли и когда еще доберемся до Москвы! И неизвестно еще — доберемся ли ...

Мы помчались на станцию, где на путях шныряли подобные нам жаждущие, и в конце концов забрались в пустой пассажирский состав, якобы идущий в Москву. Во всяком случае, головой он был направлен в нужную сторону. Сели на пол, затаясь, остерегаясь даже разговаривать. Вскоре состав действительно тронулся и безоста­новочно, на большой скорости, пер до самого Клина. Мы уже перестали опасаться, спокойно ожидая конца стоянки, и тут как раз и захватил нас милицейский патруль, прочесывающий вагоны с двух концов состава.

Поверженные и вялые, стояли мы на клинской платформе: финишировать в двух шагах от Москвы, после стольких преодоленных препятствий! Состав медленно тронулся. Человек пять из нашей вагонной братии и мы с Сергеем двинулись за ним, потом побежали, и бежали даже за пределами платформы, неизвестно на что рассчитывая, просто не в силах расстаться с этим поездом, идущим, правда, все еще очень медленно. И вдруг:

— Давай на тендер, ребята! — крикнули нам с паровоза, и мы, один за другим, вскарабкались по лестнице на тендер, поплюхались на угольные кучи.

Чумазый кочегар весело помахал рукой ментам на платформе, паровоз пронзи­тельно свистнул, вышвырнул из трубы столб дыма, и наш родимый поезд покатил к Москве.

Финишировали мы где-то на запасных путях Ленинградского вокзала. В вокзаль­ном сортире, набитом людьми, как и все остальные углы здания, я вновь увидел в зеркале свою физиономию. К общей кирпичной ее окраске добавилась еще угольная гарь, въевшаяся во все поры, плюс красные, как у кролика, глаза, плюс свалявшиеся в паклю волосы, и в довершение всего — неистребимый бензиновый запах фургонно­го этапа путешествия.

Но все это было неважно: вот она — Москва, и теперь уж последние препятствия мы преодолеем наверняка!

Скажу сразу: в Колонный зал мы не попали, хотя уже были в какой-то сотне-другой метров от него. О том, что из себя представляла тогдашняя давка на подступах к сталинскому гробу, живописали многие. Хотя в нашей с Серегой части толпы никто не был затоптан насмерть, я навсегда с тех пор сохранил отвращение к любому людскому скопищу. Представьте себе человеческую массу, точно поршнем вдавливаемую в промежуток между стеной домов и параллельной этой стене колонной стоящих впритык "студебеккеров" с солдатами. Впереди тупик: "студебеккер", поставленный поперек. Толпа давит сзади, передние, прижатые к борту грузовика, умоляют солдат отвести машину, вопят, плачут, проклинают, плюют солдатам в лица. Вот какая-то вопящая женшина (как она сюда пролезла?) вдруг замолкает, свесив голову, и солдаты с руганью и невероятным трудом втаскивают ее в кузов, уже без пальто и в одном башмаке, и тут же бьют по рукам кого-то, цепляющегося за борт, пытающегося влезть следом. Вот мужчина, притиснутый к витрине булочной, так с распростертыми руками, вопя, вдавливается внутрь, а вслед за ним, в звоне осколков, еще кто-то, и еще...

Как нас с Серегой не расташила толпа, как нам удалось вползти под брюхо "студе­беккера" (не тупикового, а бокового), я не ведаю. Но, миновав эту давилку, мы оказа­лись перед следующим кордоном, и еще перед следующим, и еще — уже на площади, в преддверии неумолимо приближающегося срока прекращения доступа в зал. Перед толпой, надежно блокированной у Дома Советов, медленно передвигался бронетран­спортер. Стоя в люке, какой-то генерал через мегафон призывал граждан разойтись, клятвенно обещая еще и завтрашний, внеплановый доступ к телу вождя. Этому вра­нью не верил никто, поскольку на завтра уже были назначены похороны, но и воз­можности прорваться не было никакой.

Делать было нечего. Мы вернулись на вокзал. Оставаться на похороны мы не могли — и так столько школы промотано.

Мы с Сергеем порешили говорить всем, по возвращении, что Сталина видели, по­скольку наше топтание в сотне метров от Колонного зала вполне можно было при­равнять к нахождению внутри него. Нужно было думать об обратном пути. Деньги наши оставались почти нетронутыми, но, как и в Ленинграде, все кассы тут были закрыты. Мы с приятелем, уставшие как собаки, сидели на подоконнике, поочередно откусывая от купленного батона. И тут меня окликнули. Кто могла быть эта улыбаю­щаяся красотка? Я еле узнал в ней свою знакомую времен спортлагеря лета пятьдесят первого: невзрачную тогда, длинноногую девчонку. Помнится, звали ее Ингой. На тебе, какой стала! Я мгновенно вспомнил, как выглядела моя физиономия в сортирном зер­кале, и почувствовал себя неуютно перед ее взглядом. Но Инга, кажется, не заметила во мне особых перемен к худшему. Была она веселой и возбужденной: вся их техникумовская группа побывала в Доме Советов, а теперь вот их парни отыскали пустой состав, который примерно через полчаса пойдет на Ленинград. Она объяснила, где стоит этот состав. Билеты? Какие, к черту, билеты — из Москвы увозят бесплатно во все концы необъятной родины. А ты, кстати, знаешь, что мы с тобой — соседи по Баскову? Пока!

Инга убежала к своим. Мы с Сергеем отыскали этот состав, в котором двери всех вагонов были нараспашку. В пустом вагоне мы залегли на соседние верхние полки и тут же уснули: пойдет поезд или не пойдет — будь что будет!

Проснулись мы от неумолчного людского гомона и жары. Наш вагон был под завязку набит молодежью: на какой-то подмосковной платформе сюда ввались целая толпа ленинградских студентов. Вот когда с лихвой было компенсировано мое фургонное замерзание. С потолка капало, как в бане, и я почти сварился в своем свитере и теплых кальсонах. Зато никогда прежде я не слышал столько анекдотов враз. Я даже ослабел от почти непрерывного хохота, и, когда мы остановились вдруг в чистом поле и паровоз загудел, я не сразу сообразил, что это и есть скорбная минута молчания, сопровождаемая гудками по всей стране: вождя внесли в Мавзолей.

Потом поезд двинулся, и вновь пошли анекдоты.


13


Дома меня встретили с великим облегчением и даже ругать очень не стали. Отец постучал себя пальцем по лбу: дурак, мол, что с тебя взять!..

Оказывается, прознав о нашем с Сергеем отъезде, директор звонил матери, сказав, что коль она не могла уследить за своим отпрыском, то пусть теперь не особо рассчитывает увидеть его живым, — знала бы она, сколько таких удавленников собралось в московских моргах!

А вообще, родители уже привыкли к всевозможным моим финтам, а мысли о моей досрочной гибели просто не допускай.

В школе (как ни крути, а промотали мы три дня) карательна санкции к нам с Сережей Евдокимовым ограничились лишь внушением директора почти отеческим: мол, конечно, он понимает наш гражданский порыв, но как прикажете его понимать в плане своеволия, так вас и разэтак!

Соклассники не очень верили рассказам о подробности нашего путешествия и лицезрения Сталина в Колонном зале, не очень верили даже самому факту нашего пребываниЯ в Москве, даже после того, как мы предъявили им бумажные билеты метрополитена.

Галя, оказывается, волновалась за меня, мы опять помирились "На началах друж­бы", и опять чередой пошли стихи, отличающиеся друг от друга лишь вариантами стихий, окружающих героя, переживающего грандиозное чувство: "Стою я над черной Невою..." или "Что скажешь мне, ветер балтийский? Что мне посоветуешь, друг?..

Удивительно, но никаких стихов о Сталине после Москвы я так и не написал. "Сталинская" тема нашла у меня отражение лишь в коротком стихотворении, которое я написал в день сообщения о болезни вождя. А ведь ехал я на похороны, имея в виду еще и грядущую свою поэму "Иосиф Виссарионович Сталин". Нет, не суждено мне было приравнять свое перо к штыку, чтобы, умирая, мог сказать: вся моя жизнь... И так далее по тексту революционного классика.

После Москвы мы стали часто встречаться с Ингой — она жила на Баскове, через два дома от меня. Она действительно стала настоящей красавицей, к тому же еще и модно одевающейся. И была она абсолютно не схожих с моими политических и литературных взглядов. Она ни в грош не ставила дорогие для меня идеалы революции вместе со всеми героями гражданской войны, она терпеть не могла ценимого мной Паустовского, непреклонную Любовь Яровую называла стервой, а, например, пресловутую Веру Павловну, героиню Чернышевского, вообще — жабой. Любимыми поэтами ее были Гейне (которого я и сам любил) и неведомый мне Вильям Блейк.

Кажется, Инга догадывалась о моем стихотворстве, но читать ей стихов я не рискнул, справедливо опасаясь резкости ее суждений.

На улице на Ингу таращили глаза, но что мне была ее красота и ее благосклонность вкупе с близким соседством, когда на далеком Морском проспекте жила Галя. С Ингой, видимо, и была у нас та самая "дружба", правда, недолго продлившаяся.

Однажды я встретил Ингу по дороге на тренировку и почему-то зазвал ее с собой потренироваться на Зимнем стадионе.

— Иди, как есть, — сказал я ей, — в чем есть, в том и потренируешься, разомнешься. побегаешь-попрыгаешь, а кеды я тебе дам.

И она пошла. Я провел ее через вахту, показал женскую раздевалку, в которой она и скрылась, взяв мои заношенные кеды. На кой ляд я спровоцировал Ингу на этот необдуманный поступок? Скорее всего, хотел похвастаться перед коллективом кра­сотой своей подруги. Я предупредил Гойхмана, что привел новенькую, которая скоро выйдет, и начал разминаться, собираясь поразить Ингу своими талантами в спринте. Инга все не выходила. Появилась она под легкий удивленный гул тренирующихся. Была она в нежно-голубом, очень красивом и, видимо, очень модном белье и в моих кедах, особенно нелепых на ее длинных, потрясающе красивых и совершенно неспортив­ных ногах.

— Это. что ли, твоя новенькая? — негромко спросил Павел Наумович. — Ну, зна­ешь... — и ушел к своим высотникам.

— Вот это девочка! — восхитился Левушка Левинзон. — У нас будет тренировать­ся?

— Дай ей свои тапки, — попросил я Левушку, обладателя почти женской ступни.

Как ни в чем не бывало Инга подошла к нам.

— А у вас тут тепло, — сказала она, — ну, что будем делать?

Левушка уже суетился возле, протягивая Инге не тапки, а шиповки.

— Сначала попробуем прыжки в длину, Инга. Надевайте шиповки, вот так, вот так, это только в первый момент непривычно — в шиповках, — тарахтел он. — Вы уже занимались где-нибудь? Нет? Я вам все покажу! — и увел ее, оглядывающуюся на меня, к прыжковой яме. Прыгнул сам, сделав заступ, заставил прыгнуть ее. Господи! Что это был за разбег, что за прыжок! Даром что ноги такие длинные и красивые! В голубом белье, в Левушкиных шиповках... Я готов был провалиться сквозь землю. Девочки из нашей секции, глянув на меня, отводили глаза. Радовался один Лева.

— Очень неплохо, Инга! — бодро гундосил он. — Попробуем еще!

Эта прыжковая яма привлекла уже внимание чуть ли не всего стадиона. Времена­ми Инга махала мне рукой, подзывая: сам-то, мол, что с нами не прыгаешь?

По простоте ли душевной она послушалась меня: иди, в чем есть (а что у нее могло быть, кроме этого белья?), или это был эпатаж в пику мне (вообще-то, она любила всяческие прилюдные истории), но в конце концов ей надоело быть в центре внима­ния. Она скинула Левины шиповки, вновь надела мои болтающиеся на ногах кеды.

— Я ухожу, — сказала она мне, — проводишь?

— Я еще потренируюсь, — буркнул я, — а ты, конечно, иди...

— Проводи меня хотя бы до этой чертовой раздевалки, — попросила Инга, — а то пялятся на меня, как дикари.

Но, взглянув на мою кислую физиономию, презрительно усмехнулась, поверну­лась и пошла. Потом она остановилась, не оборачиваясь, содрала с ног мои кеды, швырнула их по очереди через плечо в мою сторону и пошла дальше босиком.

Больше она мне не звонила. Не звонил и я, задним числом ощутив себя полной свиньей, трусливо спасовавшей перед общественным мнением.

Лет через десять, живя уже в другом месте, я встретил Ингу в метро. Была она еще красивее. чем запомнилась, и одета так же модно. Она заговорила со мной вполне дружески, вспоминая былое.

— А ведь я на тебя тогда глаз положила, — сказала она. — Помнишь, как мы встре­тились на похоронах этого рябого людоеда?

Конечно же, я помнил поездку, вот только до людоедова гроба так и не добрался - и секретной его рябизны не наблюдал.


14


Меж тем наступила весна пятьдесят третьего. На Морской проспект я гонял теперь на велосипеде, и это было довольно опасно, поскольку тормоз у велосипеда не работал (тормозил я ногой), да и все прочее было старым и расхлябанным. По поводу этих поездок я написал стихи: "„Москвичи”, „Победы”, „ЗИМы” // Светят фарами во мгле. // По дороге от любимой // Маюсь в кожаном седле. // Скрип, скрип — одна нога, // Скрип, скрип — другая... (Это был рефрен.) Я описывал свои дорожные злоключения и кончал стихотворение так: "Если б милая узнала // Цену наших кратких встреч, // То, наверное, б не стала // Равнодушьем сердце жечь. // Не была бы так строга // Милая, родная ... Скрип, скрип — одна нога, // Скрип, скрип — другая".

"Милая-родная" приняла стихи благосклонно, а Лева Левинзон, которому я их прочел. категорически заявил, что это лучшее из того, что я ему читал. Хрена с два — лучшее! А любовная лирика?

На первомайскую вечеринку в квартире у одноклассника, семейного Галиного знакомого, она явилась с другом Петей. Он (хороший, кстати, парень) уже не раз бывал в нашей компании, но тут я почему-то психанул и ушел с вечеринки, никого не преду­предив. Все было кончено, как мне казалось. И пора. Нужно начинать новую жизнь. Назавтра были соревнования школьников на Кировском стадионе. Я выиграл и сто, и двести метров (двести я бежал второй раз в жизни), возможно, из-за неявки основных конкурентов, загулявших накануне. Новая жизнь продолжалась еше день, а потом позвонила Галя, попросив приехать немедленно. И опять я поднимался по скрипучей деревянной лестниие, опять колотилось сердце, и опять за ее дверью ждала меня неизвестность.

— Ну что же ты, Олег, вытворяешь? — с нежным укором спросила Галя.

Я забормотал что-то про Петю, с которым она... которому она...

— Дурачок, — еще более нежно произнесла она. — Петя — это совсем иное дело... — и вдруг обняла меня и поцеловала в губы.

Как же все изменилось вдруг, как изменилось все в мире после того часа, что просидели мы на ее диване, когда обнимал я ее за плечи. И насколько же безгрешными были мои руки, насколько помыслы были чисты!

Когда я, полный раскаянья. хотел отобрать одно из моих обличительных стихо­творений, чтобы разорвать его тут же, она, не отдавая (пусть тебе всегда будет за него стыдно), не отдавая, вдруг сунула его себе в вырез блузки: попробуй достань. отбери! — я и пробовать не стал, это было для меня просто немыслимо.

Домой я летел, совершенно ошалевший от счастья, и, едва придя, сел писать ей письмо, на которое она, прощаясь, обещала ответить.

Я описывал ей, как ехал в трамвае, как счастье переполняло меня, как мне хотелось поделиться им с каждым из пассажиров, с тем вот мрачным дедом напротив: "Эй, дедуля в мятой кепке! Не грусти, не унывай! Ты еше дедуля крепкий! К счастью движется трамвай!" Все, все пусть будут счастливы, даже милиционер, засвистевший мне на Некрасова и даже двинувшийся было за мной. "Оглянувшись с постной миной // На мильтоновский свисток, // Вдруг подумал я: „Галина”, — // Улыбнулся и убег. Таких восторженных писем я не писал больше никогда в жизни.

Будь же благословенна, юность, которой даровано такое восприятие любви, ког­да любить — важнее даже, чем быть любимым, когда все чувственное — еще на самом последнем месте, а на первом — чистейший образ любимого человека, измысленный тобою, как стихи, образ существа, конечно же, ни с кем в мире не сравнимого.

Через день я получил ответное письмо Гали, довольно милое и предельно дружес­кое. Сколько я его ни перечитывал, сколько ни доискивался хоть какого-то намека на позавчерашнее на этих двух страницах, посвяшенных грядущим экзаменам и нашей общей (десятиклассников) проблеме поступления в институт, сколько я ни пытался истолковать в пользу ее собственного любовного чувства строки. типа: "А ты, Олег, тоже должен в конце концов определиться, в какой институт будешь подавать". — ответного обвала чувств я не ощутил. Ну и что? Не может Галя в первом же письме признаваться в том, что и без слов стало мне понятно в ее комнате — и на лестнице при прошании! И нечего настырничать, и нечего домогаться от нее непрерывного подтверждения. Сказано же было тебе: "Петя — это совершенно другое дело..." Вот и помни это, вот этим пока и ограничься.

Я не особо и настырничал во время наших велосипедных прогулок на Крестовском острове, почти безлюдном по вечерам, во время сидения над Невкой. (Кстати, это было не совсем безопасно: недавняя амнистия наводнила город уголовниками, только и было разговоров о том, что где-то кого-то ограбили, раздели, изнасиловали. Нас Бог миловал.) А потом наступили экзамены, к которым Галя относилась мало сказать, что серьезно, и встречи наши стали вообще редкими, правда, по-прежнему сопровождались они мимолетными поцелуями.


15


Свои экзамены я сдал на пятерки, а в промежутке между алгеброй и немецким выиграл на первенстве города среди школьников двухсотметровку, что приписал благотворному влиянию любви и, вероятно, не очень ошибся. Результат "двухсотки" был много лучше второго разряда (я уже таскал его на груди), но до первого все еще было далеко.

Приятели мои давно уже определились с дальнейшими планами: двое шли в воен­ное училище, двое — в институт Бонч-Бруевича, Сережа Евдокимов, напарник мой по московской эпопее, золотой медалист, подавал в ЛЭТИ, а сама Галя, давно уже, ока­зывается, решившая стать учительницей, — в Герценовский институт. Куда идти мне самому, я все еще толком не задумывался. Хотя аттестат у меня был вполне прилич­ный, бестроечный, я понимал, что сугубо технические вузы мне противопоказаны. Сугубо гуманитарные профессии (истфак, филфак) меня тоже не прельшали, "Макаровка" — всем бы хороша — отпугивала военной дисциплиной и казармой. Оставался нейтральный Горный институт, где на четвертом курсе учился старший брат. Мне нравилась их студенческая компания, иногда собиравшаяся у нас, лихо поддававшая, голосящая песни, типа: "Глобус крутится -вертится, словно шар голубой..." Кроме того, мне нравилась горняцкая форма, в особенности — погоны, где на черном бархате золотом сиял трехбуквенный вензель — "ЛГИ". И — никакой военной дисциплины.

Подумав самую малость, я отвез аттестат в приемную комиссию Горного. Уже на ступенях этого удивительного, впервые, пожалуй, по-настоящему увиденного мной здания, прямо у подножия которого плескала волной Нева, я понял, что выбрал пра­вильно.

В списке абитуриентов пятьдесят третьего года мои документы шли под пятым номером. В приемной комиссии я неожиданно увидел Виктора Никитина, того самого поэта из нашей школы, что когда-то читал в актовом зале свои стихи о выборах. Никитин, в горняцкой форме, уже обношенной, при погонах и кантах, помогал абитуриентам правильно заполнять анкеты и составлять заявления. Меня он узнал и, одобрив мой выбор — геологоразведочный факультет, — сказал, что учиться мы будем на одном курсе: он много времени проболел и опять стартует с начала. Откуда-то наслышанный о моем стихотворстве, Никитин поведал мне, что при институте сушествует газета-малотиражка "Горняцкая правда", в которой он уже печатался, так вот и я могу зайти туда со стихами — на усмотрение редактора.

Доселе мой единственный опыт печати ограничивался школьной стенгазетой (заказ директора), и никитинское предложение показалось мне очень лестным — настоящая газета!

Павел Наумович Гойхман готовил нашу секцию к летним московским соревнованиям, предстояло междугородное первенство спортобщества "Труд" (Ленинград — Москва — Одесса), а затем — Спартакиада профсоюзов — это уже среди всех спортобществ страны. Перед грядущими московскими баталиями Гойхман увозил коллектив на двухнедельные сборы под Приозерск. Спортбаза располагалась на одном из островов Вуоксы. Место, говорили, райское, и все было бы замечательно, кабы не два обстоятельства: во-первых, две недели не видеть Гали, а во-вторых, будущая московская поездка, почти месячная. Когда же готовиться к экзаменам? Хорошо тем, кому не поступать в этом году, как Леве Левинзону, например. Поступаюших, вместе со мною, в команде было лишь трое.

— Да поступишь ты в свой Горный! — отмахивался Гойхман. — Нашел, о чем бес­покоиться! Не об этом сейчас нужно думать, а о том, как выиграть спринт в Москве. Кто тебе мешает заниматься на базе? Чем баланду травить по вечерам, сядь в уголок и долби свою тригонометрию.

Основу команды, намеченной для поездки в Москву, конечно, составляли прыгуны в высоту, крепкие уже перворазрядники. Лучшим из них был Ося Берхин. Этот удивительно прыгучий парнишка при росте метр шестьдесят три прыгал за сто девя­носто (при тогдашнем всесоюзном рекорде Юрия Ильясова — два метра). То, что его питомцы займут в этом виде все призовые места, у Гойхмана сомнений не было. Но обязательны были и спринт, и метания, и шест, и копье, и по парням, и по девицам, и общий успех в соревнованиях далеко не был ясен. Команда наша составляла человек тридцать.

Вернувшись в город после спортбазы, где я так и не прочел, ни одной страницы из ненавистного учебника тригонометрии, я вновь засомневался: ехать в Москву или не ехать? Отказываться было крайне неловко, я подводил команду, изымая из ее теоретической "копилки" причитающиеся мне очки, но экзамены в Горный... За день до отъезда мать, узнав у меня имя-отчество тренера, сама встретилась с ним в "Труде": мол, спорт — это, бесспорно, замечательно и полезно, и подводить коллектив не в характере моего сына, но... Гойхман клятвенно заверил ее, что поступление в институт он мне гарантирует. Конечно, удобнее было бы, если бы я подал в Лесгафта или в Сангиг, где у него знакомые деканы на всех факультетах, но и в Горном работает его ученик, мастер спорта, доцент, и он (Гойхман) уже звонил этому доценту по поводу вашего сына. Кроме того, для вашего успокоения, Валентина Ивановна, обещаю, что в перерыве между первыми соревнованием и Спартакиадой ваш Олег будет заниматься дома, билеты на дополнительную поездку ему будут обеспечены.

...На знакомом уже мне Ленинградском вокзале нас встретили ребята из московского "Труда" и сопроводили в неведомые Сокольники, где они базировались на стадионе с таким же названием. Там уже готовились к бою приехавшие раньше одесситы. Поместили нас (мужской состав) в зале, со стенами, увешанными по периметру портретами членов Политбюро, из которых особо приметным — своим пенсне — был Лаврентий Берия.

Соревнования начались назавтра и продолжались пять дней. Героями, естественно, были наши "высотники". Они выходили в прыжковый сектор, когда с него сходили москвичи и одесситы. Потом прыгал уже один Берхин, потом он устанавливал рекорд стадиона, потом — рекорд общества "Труд".

Я выиграл все спринтерские дистанции, а также эстафету, в которой финишировал. Наши были первыми по шесту, по ядру, еще по чему-то и, несмотря на завал в прыжках в длину и в тройном прыжке, с большим отрывом заняли первое место.

— Ну вот, а ты не хотел ехать! — говорил мне Гойхман, обнимая за плечи после эстафеты. — Наш кубок! Завтра устраиваем праздничный день: экскурсия по Москве. а вечером чаепитие с тортом и пирожными — ленинградцы угощают друзей-соперников.

Но победных тортов отведать мне не довелось: наутро я уезжал в Ленинград на обещанную побывку до Спартакиады, на две недели.

Ежедневно с каким-нибудь учебником, запихнутым в спортивный чемоданчик, я приезжал на "Искру", уютный стадион недалеко от Морского проспекта, и бегал там до изнеможения. Победа на междугородном первенстве "Труда" распалила мое честолюбие, хоть результаты мои на всех выигранных дистанциях были лишь чуть лучше второго разряда. Я был уверен, что на "Профсоюзах" в грязь лицом не ударю.

Близость к Морскому проспекту отнюдь не участила наших с Галей встреч. Она долбила как проклятая и никаких отвлечений не терпела. Долбили и остальные мои приятели, даже по телефону общались неохотно. Разозлившись (и расстроившись), я принялся писать стихотворную пьесу, начатую как памфлет, осмеивающий зубреж­ку, а потом разросшуюся (в планах) до потусторонних сфер: "Чистилище", "Рай", "Ад". В чистилище попадал я сам, спортсмен-абитуриент, не попавший в Горный и покончивший с собой прыжком с Исаакиевского собора.

Штука получалась забавная, жаль, что я иссяк на "Чистилище" и более к ней не возвращался.

Несколько лет спустя Володя Британишский, товарищ мой по ЛИТО Горного института, знавший это мое "Чистилище", прочел мне в деканатском коридоре рукописного "Теркина на том свете". Теркин заполнял анкету на том свете, мой герой сиганул на тот свет, убоявшись анкет на этом. "Так по пунктам той анкеты // Вопрошают строго вас: // Был ли дедка ваш кадетом? // Есть в родне дворянский класс? // Не сидел ли ваш папаша? // Не судилась ли родня? // Верит в Бога бабка // ваша, Дух преступный сохраня?.." И так далее. Володя Британишский постучал пальцем по "анкетным" страницам "Теркина", глянул значительно: заметил, мол, сближение?

Сближение, конечно, было относительным.

Пьесу свою я не дописал, торопясь в Москву за очередными лаврами. Лучше б я не возвращался... Товарищи по команде (даже Левушка) встретили меня как капризную примадонну, возвратившуюся с курорта в самый разгар театрального сезона. За время моего отсутствия они коротко подружились с москвичами и одесситами (с их девочками): вместе тренировались, вместе шастали по столице, несколько раз побывали даже на Химкинском водохранилище. В их тесный междугородный круг пробиться было мудрено. Со стены спального зала исчез портрет Лаврентия Берия, английского шпиона, недавно арестованного. Личность Берии почти ничего мне не говорила, разве что вспоминалась его речь на похоронах Сталина, речь, на мой взгляд, самая яркая. И — английский шпион! Надо же, куда пробрался, как сумел? То-то так зловеще поблескивали стекла его пенсне на портрете! Этот портрет был, с благословения директора стадиона, казнен на поле азартным метанием копий на точность, в самую его шпионскую рожу, в самое пенсне. И все это без меня! А чего я достиг в Питере? Активного повторения математики? Частых свиданий с Галей? Хрен с маслом! Поэма о самоубийстве — вот и весь навар.

Спартакиада профсоюзов проводилась уже на стадионе "Локомотив" — не чета сокольниковскому. Когда я увидел участников Спартакиады — опытнейших "лосей" из черт знает каких спортобществ, городов и республик, — на душе у меня стало кис­ло.

Мне еще повезло, что я выиграл свои забеги на сто и двести метров. Забегов было десятка два, и по результатам я оказался где-то в середине.

Четыреста метров я не хотел бежать ни в коем разе. (Вообще-то, я бегал эту изнурительную дистанцию от силы пять-шесть раз в жизни, включая и выигранный забег в Сокольниках.) Притом я уже видел тут парней, специализирующихся именно на "четырехсотке". Нет и нет! И не просите!

— Да ты что, Олег? — разыгрывал изумление коварный Гойхман. — Четыреста — это твоя коронная дистанция! У тебя же что? У тебя же скоростная выносливость! Я давно собирался натаскивать тебя именно на "четырехсотке"!

Перед стартом я оглядел соперников: ни одного меньше ста восьмидесяти. А пле­чи, а ножищи... На старте оглядываться не приходилось: мне досталась восьмая до­рожка — все соперники были за спиной. Выстрел! Первую двухсотку (вираж и пря­мая) я пропилил необогнанным, но тут мои силы иссякли. На втором вираже меня поочередно обошли шестеро истинных специалистов этой коварной дистанции (ка­ким-то краем помутненного сознания я фиксировал количество появляющихся пере­до мной спин). Где же седьмая спина? На старте нас было восьмеро. Я оглянулся. И восьмой участник забега, приближаясь неумолимо, настиг меня на середине финиш­ной прямой. Но, настигнув меня, обессилел и он. Под хохот всего стадиона, измож­денной рысцой, чуть ли не переходящей в шаг, мы с этим "восьмым" боролись на ос­тавшихся метрах. Но все же я выиграл у него эту борьбу. Седьмое место.

На Павла Наумовича я старался не глядеть. "Скоростная выносливость"! "Четыре­ста — твоя коронная дистанция!" Сволочь такая...

Впрочем, и тренеру было неловко передо мной, брошенным "на мясо" ради необ­ходимого зачета. (Надо ли говорить, что "высотники" — визитная карточка тренер­ского мастерства — выиграли и эти соревнования?)

Назавтра Гойхман повез меня на какую-то базу, заваленную всевозможным това­ром. Оказывается, мне, помимо грамот спортобщества "Труд", полагалось за три пер­вых места три вещественных приза на очень приличную по тем временам сумму.

— Выбирай, Олег, не стесняйся! — сказал Павел. — Заслужил!

Я взял патефон (давно мечтал), широкопленочный фотоаппарат "Комсомолец" и потянулся было за шерстяным тренировочным костюмом (третий приз).

— Нет-нет, это больно жирно! — остановил мою руку Павел. — Вот это тебе на третье, — и снял с полки металлический кубок.

Под мой новый патефон прошел прощальный вечер в Сокольниках. Какие там, оказывается, были девочки! Сколько упущенных возможностей!..

Домой я возвратился, обремененный московскими дарами, уверенный, что Галя оценит мои спортивные подвиги.

Ничего подобного. Отношения наши невесть с чего складывались день ото дня все хуже и хуже. Что-то во мне ее раздражало. Думаю, она просто не знала, как быть со мной дальше, и хотела спустить на тормозах то, что произошло между нами в начале мая, видимо, неожиданное и Для нее самой.

В конце концов я психанул и, уезжая с Морского, в очередной раз поклялся себе страшной клятвой положить всему этому конец. Итоги были подведены в стихотво­рении на всю ту же заунывную тему, начинающуюся строфой: "Проносятся думы вол­ною. // Связать и осмыслить нет сил. // Не знаю, что было со мною, // Но кажется мне, что любил..."


16


Неумолимо приближался август — начало экзаменов. Накануне я поехал в Горный узнать, когда, что и где сдавать. Ни в одном из вывешенных списков групп я не нашел своей фамилии. Что за притча? Ведь я сдавал документы пятым по счету. В панике я помчался в приемную комиссию. Пересмотрели тамошние списки — нету. Я даже помнил число, когда сдавал бумаги, вот этой самой тетке в вязаном платье. Вязаная тетка пересмотрела первичные списки — есть! Точно, иду под пятым номером. "Так где же мой аттестат с пятерками и четверками? Где мое заявление? " — "Не волнуйтесь, пожалуйста: вот ваш аттестат, вот заявление, видите, куда случайно запихнули? Будете сдавать экзамены с группой номер двадцать шесть, мы ее сегодня как раз доукомплектовали. Это — опоздавшие иногородние. А когда и что сдавать, увидите в расписании".

Вот тебе и абитуриент номер пять — опоздавший иногородний!

Еще мне надо было передать гарантийную тренерскую записку (помните, обещал матери?) преподавателю на кафедре какой-то гидрогеологии. Отысканный препода­ватель с мастерским значком на пиджаке прочел гойхмановскую записку, полистал мой квалификационный спортивный билет и сказал так:

— Все это хорошо, но все будет зависеть от того, какой вы наберете балл. "Развед­ка месторождений" — это очень серьезно, конкурс там сумасшедший, основной кон­тингент — медалисты. В общем, как сдадите, так и будет. Но на кафедру физкультуры зайдите обязательно.

На кафедре физкультуры (и ее надо было отыскивать, а завтра экзамены) поли­стали мою спорткнижку, выписали мою фамилию в какой-то лист и, в свою очередь, посоветовали сдавать, как следует, ничего конкретно не обещая. И это — гарантия поступления!

На первом же экзамене за свое четырехстраничное сочинение в стихах (идиот!) я получил трояк.

— Была бы двойка, если бы не стихи, — сказала мне экзаменаторша на устной литературе. — Это ж надо умудриться наделать столько ошибок!

Два балла было потеряно сразу. Еще по баллу я потерял на математиках. Итого — двадцать шесть баллов вместо тридцати.

Тем не менее на "Разведку месторождений я прошел. Не знаю уж, насколько помогла мне кафедра физкультуры, но в наших группах я знал и других "двадцатишестибалльников", отнюдь не самых тупых.

Итак, экзамены в институт были свалены, и до сентября оставалось кой-какое время, а потом — неведомая студенческая жизнь.

На радостях от свершенного и вспомнив приглашение Виктора Никитина, я сел в читальном зале институтской библиотеки, наскоро переписал несколько вспомнив­шихся стихотворений и с этими листочками в руках отправился разыскивать редак­цию "Горняцкой правды". Какой-то дядя, тощий и длинный, как жердь, назвавшийся Яном Петровичем, бегло просмотрев листы, стихи мои взял, попросив их подписать. Под каждым стихотворением я написал требуемое: "Олег Тарутин, геологоразведоч­ный факультет, первый курс".

Забегая вперед, скажу, что из всего принесенного этот Ян Петрович избрал для публикации самую гадостную и безжизненную из моих романтических придумок, которые к этому времени у меня, к счастью, были уже редки. Это было стихотворе­ние о комбайнерше Анюте, "о которой шумят ковыли". Эта комбайнерша, обычно такая веселая за своим штурвалом, что-то нынче вдруг загрустила. Что это такое с ней? "Только ветру скажи одному: // Видно, парня хорошего ты полюбила, // Да не можешь признаться ему".

Эта гадость, за которую мне доселе стыдно, была напечатана в одном из первых номеров "Горняцкой правды". Впрочем, по тогдашнему поэтическому невежеству, я эту "Комбайнершу" особой дрянью не считал и с гордостью хранил в своем столе с десяток купленных номеров газеты.


17


Началась учеба. Наша группа на две трети состояла из парней, девичья же треть не поражала ни внешностью, ни общительностью. Все красотки курса сконцентри­ровались либо в группах гидрогеологов, либо вообще на чужом факультете горных экономистов.

Один из моих новых приятелей, Гарик Любич, заинтересовавшись какой-то моей стихотворной запиской, сотворенной на лекции, решил познакомить меня с поэтом из своего класса — Валерием Шумилиным, ныне первокурсником факультета журналистики университета. Об этом факультете, как и о Московском литинституте, я, конечно, слыхал, но у меня и мысли не было пытаться туда поступить. Но как промылил на этот выдающийся факультет Шумилин, даже не медалист, по словам Любича?

Поэт Валера Шумилин оказался невысоким рыхловатым парнем довольно неряш­ливой внешности. Школьная кличка его была почему-то Кура. Писал Валера детские стихи, где-то уже вроде публиковался, а главное — был хвалим в литобъединении университета.

— Маршак помрет, Барто не тянет! — говорит Валера. — Считай, что детская ли­тература — моя!

Впрочем, и "взрослую" литературу он не выпускал из виду. Необъятные его карма­ны были набиты малоформатными сборниками современных поэтов.

— И ты, Олег, должен покупать такие сборники. Надо быть в курсе дел конкурен­тов. Читай каждую свободную минуту! Сел в автобус — читай, сел в сортире на тол­чок — читай! Делай выводы, корректируй свое творчество.

Кура познакомил меня со своим согруппником Борисом Гусевым. Как выяснилось, Гусев (Гусь) был тем самым неведомым мне школьником, поразившим когда-то мое воображение своей поэмой о Сталине, читанной по радио. Что-то болезненное было в худом и длинном лице Гусева, в его изморщиненном лбе, на который падала косая челка. У Бориса Гусева уже была публикация в университетской малотиражке — на первой странице первого номера, посвященного началу нового учебного года: "Мы отсюда пришли сегодня рано. Над Невой румянился рассвет. Так, наверно, юноша Ульянов // Шел, волнуясь // в университет..." и так далее. Наверное, это было еще гаже моей "Комбайнерши", но ничего такого я тогда не почувствовал, с почтением возвращая газету поэту.

Как и Валера Шумилин, Гусев был переполнен самыми радужными планами: впереди им светили постоянные публикации в университете и, скорее всего, в "Смене", на втором-третьем курсе прогнозировалось участие в коллективных сборниках, а там и свои сборники на подходе.

Главное — попасть в струю, главное — не лопухнуться с моментом!

Ближайшей задачей друзей-поэтов было свержение замшелого руководства свое­го литобъединения, чинящего всяческие козни молодым свежим талантам.

Тут особые надежды возлагались на мое грядущее выступление в университетском ЛИТО — та самая "свежая струя". Я, мол, начинаю, а они развивают акцию протеста. То, что я не универсант, а горняк, значения не имело: буду выступать в форме и запросто сойду за студента их геолфака. Кто будет разбираться в вензелях на моих погонах: "ЛГУ” они изображают или "ЛГИ".

В один из вечеров конца сентября я и еще несколько любопытных из нашей группы, ведомые Шумилиным и Гусевым, Гусем и Курой, пернатой парой поэтов-бунтовщиков, вошли в университетские двери.

В аудитории, где проводилось занятие ЛИТО, народу было битком. (Такова была обычная практика их занятий — со зрителями и болельщиками.) Среди студентов сидели люди и вполне матерого возраста. Кто тут поэт, кто посторонний, разобрать­ся было невозможно. Наши провожатые показали нам нескольких стихотвориев, на­звав фамилии, тут же вылетевшие у меня из головы. Обещанной поэтессы с филфа­ка — Авроры, разрекламированной Гусем и Курой в качестве любвеобильной красотки, в аудитории не оказалось.

Заседание открыл взошедший на кафедру лобастый кудреватый студент.

— Илья Фоняков, — шепнул мне Шумилин, — со второго курса. Уже вовсю печата­ется...

Илья Фоняков напористо заговорил об организационных трудностях литобъеди­нения в период временного отсутствия руководителя и закончил заявлением о том, что вот и сегодня у них нет никакого плана занятий.

— Дайте выступить новому поэту с геолфака, Олегу Тарутину! — крикнул с места Гусев.

— Это кто такой? Где он? — спросил Фоняков, стоя за кафедрой.

Я встал, сверкая погонами под взглядами всех собравшихся.

— Но он даже не представил нам своих стихов, с его стихами не знакомо бюро литобъединения, и заявления о принятии в ЛИТО он не подавал!

— Бюро, бюро! — шумнул Шумилин. — Развели бюрократию, не продохнуть! Пусть тогда он выступит как гость!

Аудитория загудела, одобрительно кивая мне, жертве бюрократизма.

— Пусть почитает, — решил Илья Фоняков. — Иди сюда, Олег, не стесняйся.

Он вышел из-за кафедры, предоставив ее мне. Я встал в этот ящик, разложил свои бумажки. Странное дело, но на этом своем первом публичном выступлении я нисколько не волновался. Самую малость подумав, с чего начать, я начал с короткой поэмы "Галоши", где, как я твердо помнил, не встречалось никаких двусмысленностей. Читая, я изредка взглядывал на аудиторию. Аудитория смеялась на "Галошах", пригорюнилась на стихах о болезни Сталина, опять смеялась на "Сказке о медалисте". Даже слушая мой кошмарный лирический цикл, она сочувственно кивала. Правда, самое сопливое стихотворение из этого цикла я, застеснявшись вдруг, назвал "переводом из Гейне". Разохотившись, если не сказать — обнаглев, я все читал и читал, добравшись уже до "Утреннего сна" времен чердачного житья в Мичуринском, добрался до завершающих строк "Сна", где я просыпаюсь под диктатом природного желания. "А природе дело мало, — читал я, обнаглевши, — // Так устроен мир: // Или делай под одеяло, // Иль беги в сортир..."

— Это уже лишнее! — запротестовал из первого ряда Илья Фоняков. — Это уже не поэзия! И, по-моему, вполне достаточно для первого раза.

— Поэзия, поэзия! — галдела добрая аудитория, и громче всех — мои приятели. — Пусть читает еще!

Но я и сам уже почувствовал, что вполне достаточно. Я поклонился публике, со­брал свои бумажки и под горячие аплодисменты зала отправился на свое место, сел, хлопаемый по плечам приятелями.

— Кто желает высказаться по поводу услышанного? — спросил Илья.

Я совершенно не рассчитывал на то, что будут еще и высказывания (это было для меня впервые), но тем не менее потупился с лицемерной скромностью, как бы гото­вый услышать любые замечания, как бы горьки они для меня ни были.

Критики, впрочем, было мало. В основном все дружно отмечали "свежую юмористическую ноту" в стихах и оригинальность тематики, лишь некоторые слегка покритиковали лирику. Поэт Валентин Горшков, симпатичный первокурсник, сказал, что в моей лирике явно чувствуется влияние Есенина и Блока (если бы!).

— Да, я тоже это заметил, — поддержал его Фоняков.

Знали бы они всю глубину тогдашнего моего невежества! Завершая критический разбор, Илья Фоняков, тоже отмечая "свежую струю" новичка, сказал:

— У нас в ЛИТО тоже есть поэты со схожим направлением дарования — например, Валерий Шумилин.

— Которому никогда не дают здесь слова! — прокричал с места Валерий Шумилин.

— Да ради Бога, Валера, — развел руками Фоняков, — выходи и читай!

Валера вышел к трибуне и, перебирая пальцами пальцы, стал читать что-то длин­ное про папу, маму и сына, про их недавно купленный автомобиль "Москвич" — причину разнообразных семейных приключений. Я слушал плохо, все еше оглушенный впечатлением от собственного выступления, от обсуждения. "Папа-мама, мама- папа", — влетало время от времени в мозг. И вновь были дружные аплодисменты этой на редкость мягкосердечной аудитории.

Заседание литкружка завершилось. Никакого бунта не произошло. Бунт Валера променял на свое выступление. Неужто это тут у них такой дефицит?

Потом мы всей компанией горняков, с Курой и Гусем, пошли пить пиво и обсуждать событие в знакомую столовую на Восьмой линии. Университетские поэты полагали, что теперь я автоматически становлюсь членом их литкружка, и я, кивая, твердо знал, что больше туда я не ходок. А вот показать стихи литконсультанту газеты "Смена", как советовали они мне, будучи ушлыми и многоопытными, это, пожалуй, нужно сделать, и поскорее. Почему бы не напечататься в газете "Смена", если, например, Кура со своими "папами-мамами" помышляет аж о сборнике?

Поразительна была моя тогдашняя самоуверенность вкупе с доверчивой наивно­стью.


18


Разузнав, где находится эта самая "консультация" и что консультант — поэт Семенов Глеб Сергеевич, я в ближайший же приемный день отправился завоевывать газету "Смена" .

В полутемном коридорчике тесного помещения сидела разновозрастная очередь, человек из пяти, шелестящих бумагами. Я уселся на свободный стул и тоже принялся перебирать свои листочки: какой шедевр положить на прочтение первым? У двоих в очереди стихи были перепечатаны на машинке, и это выглядело гораздо значитель­ней рукописного варианта. Невидимый консультант сидел в комнате, откуда слы­шалось невнятное бухтенье. Я знал, что в комнате трое: один беседует с консуль­тантом, двое сидят на стульях — и что обрабатывает консультант поэтов довольно быстро.

Из комнаты вышла женщина, впихивая в сумочку сложенные листы, в двери вошел очередник-коридорник. Чем-то это напоминало перемещение у врачебного кабине­та, где я побывал недавно. Консультант и в самом деле работал быстро: не прошло и получаса, как я оказался в комнате, уже третьим в очереди.

За столом сутуло высился худошавый длиннолицый человек, в пиджаке и свитере, с волосами, зачесанными набок, на косой пробор. Это и был поэт Глеб Сергеевич Семенов.

Знал бы я тогда, на кого вывела меня судьба! О том, что значил этот истинно вы­сокий поэт для молодой ленинградской литературы той поры, написано немало. Все, что было в этой литературе значительного, так или иначе прошло через его руки. Начав еще с конца сороковых работать с подростками литстудии Дворца пионеров, в пяти­десятые он создал любимое свое детище — ЛИТО Горного института, а после его раз­гона — ЛИТО при ДК Первой пятилетки, а после его разгона... а после разгона следу­ющего...

Он был истинным Учителем нескольких поколений поэтов.

Но всему этому еше предстояло свершиться.

Итак, за столом сидел сухощавый сутулый консультант "Смены" и негромко, как говорит врач пациенту, чтобы не смущать того в присутствии посторонних, что-то втолковывал поэту. Чутким ухом я уловил часть разговора:

— "РукУ" и "на суку" — это не рифма, — говорил консультант, — нет, не потому, что нескладно, а потому, что по-русски говорят не "рукУ", а "рУку". Вы уж мне поверьте... Ну, а слово "ногУ" вам не режет слух?

— Бух-бух-бух, — ответно бухтел консультируемый.

"НогУ" — думал я. "Я сижу на берегу, // Не могу поднять ногУ, — есть такая при­сказка, — Не ногу, а нОгу! Все равно — не мОгу". А у меня-то как с ударениями? Я опять начал перебирать листы.

У стола уже сидел следующий поэт.

— Стоит ли так длинно пересказывать общеизвестный анекдот? — донеслось до меня сказанное консультантом чуть громче обычного.

— Бух-бух-бух, — неразборчиво зазвучало в ответ.

Наконец подошла моя очередь. Я сел перед Глебом Сергеевичем, положил перед ним листки и, уже зная порядок, представился:

— Олег Тарутин, студент.

Читал консультант быстро, но внимательно, судя по тому, что, взяв ручку, переправил "а" на "о" в слове "простор", из стихотворения про комбайнершу. Переправил и равнодушно отложил "Комбайнершу" текстом вниз. На нее, одно за другим, легли стихи из лирического цикла "Галина" (подавая товар лицом, я положил их в своей пачечке первыми). Читая стихотворение "Велосипед", консультант фыркнул и прочел его еще раз. Потом принялся читать "Сказку о медалисте".

— Послушайте-ка! — вдруг громко обратился он к тем, что были в комнате: "Электричества извел // Он рублей на триста, // По ночам садясь за стол // С пылом медалиста". Неплохо, не правда ли? И еще: "Пал подбитым голубком // На медаль свою..." Впрочем, это уже несколько не то ...

Далее консультант говорил со мной уже в полный голос. В поэме "Галоши" он показал мне несколько мест, лучших и худших, с его точки зрения, и спросил, понимаю ли я, в чем разница. Этого я, честно говоря, не понимал — и то и другое нравилось мне одинаково.

Глеб Семенов вернул мне листочки, а заметив мою фуражку с двумя скрещенными молотками на околыше, спросил, не из Горного ли я института.

— Значит, скоро мы с вами встретимся, — непонятно посулил он, — где-нибудь в ноябре.

Ни о какой печати, ни о какой "Смене" речи не было. Вышел я на улицу разочаро­ванным. Кура с Гусем сборники готовят, а я ... Когда вскоре Валера Шумилин, припер­шийся к нам на лекцию по геодезии, опять заговорил о стихотворных "подборках" и сборниках, я выдрал листок из тетради и написал ему стихотворную отповедь: "О, кипучие натуры! // Я с такими не сравнюсь. // Выпускает сборник Кура, // Выпускает сборник Гусь..." И далее, сколько позволяла площадь листа, я излагал свое гордое кредо в отношении печати: раз она связана с такими унижениями, то шла бы она куда подальше! Пусть рвутся к ней университетские честолюбцы.

— Это ты сейчас написал? — спросил Валера недоверчиво.

— А когда же еще?

Валера вдруг обиделся, встал, протиснулся из нашего ряда и пошел к дверям перед изумленными взглядами переполненной аудитории и самого лектора, профессора Звонарева.

С тех пор наше приятельство пошло на спад.


19


Между тем студенческая моя жизнь шла своим чередом. Науки интересовали меня лишь в том плане, что их придется сдавать в январе. Из всех предметов к грядущей специальности прямое отношение имели лишь общая геология и геодезия. Любимый мной немецкий язык, на котором после школы я уже довольно сносно разговаривал, геологоразведчикам заменили на обязательный английский, который нужно было начинать учить с азов: вся-де иностранная геологическая литература написана на английском языке. Как ни выклянчивал я разрешения ходить на занятия в немецкие группы — бесполезно. Хорошо было нашим "англичанам" пользоваться восьмилетним школьным запасом, а каково было нам познавать, что написанное четкими латинскими буквами слово "Азия" с какого-то переполоха читается по-английски "Эйша", а бессмыслица "секурити вера мух" складывается в ходовую английскую фразу "секьюрити вери мач". Впрочем, до экзаменов было еще далеко.

Профилирующими видами спорта в Горном традиционно были бокс, лыжи и тяжелая атлетика, а в легкой атлетике он не блистал. Выступая на первенстве института и на первенстве вузов, я числился в ведущих наших спринтерах, отнюдь не улучшив летних своих результатов. Тренировался я от случая к случаю, и, похоже, уже распростился с мечтой о первом разряде.

В конце сентября в "Горняцкой правде" я прочел объявление: "Возобновляет работу литературно-творческий кружок института. Занятия будут проводиться по средам под руководством поэта Глеба Семенова. Запись в литкружок продолжается в помещении редакции газеты".

Глеб Семенов — тот самый консультант из "Смены"! Так вот почему он говорил, что мы с ним скоро встретимся. А что значит "Запись продолжается"? Все, наверное, уже записались, а я, лопух, ушами хлопаю! Я спешно направился в знакомую уже мне комнату редакции. Там, помимо очкастого редактора — Яна Петровича, я неожиданно увидел и самого Глеба Семенова.

— А давайте-ка с обсуждения ваших стихов мы и начнем новый сезон ЛИТО, — предложил Глеб Семенов.

— А как это?

— Занесите сюда завтра ваши стихи, ну хотя бы те, что приносили в "Смену". Впро­чем, выбирайте, конечно, сами. Обычно наши оппоненты работают каждый со своим экземпляром, но для первого раза обойдутся одним — передадут друг другу, — и по­яснил мне на всякий случай: — Оппоненты — это те, которые подробно знакомятся со стихами по рукописи, а остальные обсуждают стихи со слуха. Оппонентов два. Согласны, Олег? Вот и хорошо. Сразу как головой в воду, вам это будет весьма полезно.

На это занятие ЛИТО, для поддержки духа, со мной взялся идти одногруппник Славка Лободюк, побывавший на моем университетском выступлении. Он активно интересовался литературой, а вскоре выяснилось, что и сам он скрытно пишет стихи.

В небольшой, в два окна, комнатке собрался народ, плотно сидящий за учебными столами. Где-то среди этих студентов были и мои оппоненты. Перед аудиторией стояли пустой стол и два стула. Глеб Семенов стоял у окна.

— Начинаем. Садись, Олег, — сказал Глеб Семенов, впервые назвав меня на "ты". — Представься ребятам, поведай коротко о себе: кто ты, как дошел до жизни такой, да и начинай читать.

Один из кружковцев с первой скамьи, по виду старшекурсник, со споротыми уже погонами, привстав, протянул мне мои листы и подмигнул.

Я уселся за пустой стол.

— Олег Тарутин, — представился я, — первый курс геологоразведочного факуль­тета. Пишу стихи примерно с восьмого класса. Не знаю, что еще говорить...

— Твой любимый поэт? — спросил усатый парень из угла заднего ряда.

— Пушкин, — ответил я.

Усатый поморщился, но промолчал.

По знаку Глеба Сергеевича я начал читать. Желая подольститься к аудитории, я начал с написанного накануне стихотворения-объяснения, ради чего я поступаю в ЛИТО. "Как порядочные барды, // Отрастил я чуб лихой, // И усы, и бакенбарды, // А писать — ни в зуб ногой. // Ах, не могут волосищи // Заменить природный ум. // В голове лишь ветер свищет, // Как в пустыне Каракум..." Так вот, мол, вся надежда на кружок. (Кстати, о бакенбардах. Я в самом деле отрастил на щеках эту шерсть и таскал ее довольно долго, пока однажды, глянув в зеркало, не пришел в ужас и тут же не сбрил это безобразие.)

Стихотворение было принято вежливыми улыбками, но не более. Эта аудитория мало напоминала университетскую. Когда я приступил к чтению "Комбайнерши", открылась дверь и в комнату, извинившись, вошел парень в тренировочном костюме и со спортивной сумкой в руке. Тоже новичок. Он представился Леонидом Агеевым, первокурсником с геологоразведочного факультета. Нос у Агеева был лилово-красным и вспухшим.

— Бокс? — сочувственно спросил Глеб Сергеевич.

— Прямо с тренировки, — Агеев шмыгнул распухшим носом, усаживаясь среди потеснившихся кружковцев.

По знаку Глеба я продолжил прерванное чтение "Комбайнерши". Затем пошли дру­гие стихи. Поглядывая временами на публику, я неизменно встречался с мрачным взглядом усача в углу, но он был единственным мрачным на фоне улыбающихся круж­ковцев. Окончиля чтение "Велосипедом" ("Скрип, скрип — одна нога, // Скрип, скрип — другая . .. ").

— Отскрипел, — повернулся я к улыбающемуся Глебу.

— Прошу оппонентов. Алик, ты начнешь?

— Давайте я, — отозвался мой первый в жизни оппонент, остролицый, носатый и бровастый парень, стройный и подтянутый, в аккуратно застегнутом кителе.

— Алик Городниикий, — представил его мне Глеб Сергеевич — третьекурсник-гео­физик.

Алик Городницкий сел рядом со мной за стол, вынул из кармана свернутый лист, глянул.

— Самым привлекательным качеством стихов Олега Тарутина является юмор, — сказал Алик, — причем юмор ненавязчивый, а я бы сказал, органично ему присущий. По-моему, автора такого плана у нас еще не было. — Алик глянул на Глеба Сергееви­ча. и тот кивнул, соглашаясь. — Я имею в виду такие стихи, как "Велосипед", "Сказка", эти ужасно длинные "Галоши"... Кстати, длинноты — это его постоянная беда. Что же касается Олеговой лирики...

Тут я приготовился услышать знакомые мне снисходительные упреки относитель­но влияния на мою лирику Есенина, Блока или еще кого-нибудь, не менее знаменито­го. Но не тут-то было.

— Что же касается его лирики, — сказал Алик, — то она резко проигрывает в срав­нении с юмористическими стихами. Она, я бы сказал, бледна и лишена живых дета­лей, запоминающихся образов. Она как-то абстрактна, несмотря на то что автор об­ращается к конкретному человеку. Вот, например... — Он взял мои стихи, перебрал их. — Вот хотя бы это: "Если буду смеяться при встрече..."

Тут Алик принялся подробно разбирать это стихотворение, казавшееся мне сугубо конкретным, а потом другие любовные вирши, в которые я вкладывал свою конк­ретную влюбленную душу — все как примеры бледной незапоминающейся абстрактности. Закончил он разбор тем, что он верит: я еще овладею лирическим жанром, где мне может пригодиться и присущий моим стихам юмор.

Алик закончил. Его место за столом занял второй оппонент, вальяжный, в расстегнутом кителе.

— Виктор Салов, — представил мне его Глеб Сергеевич, — наш сатирик, металлург. Четвертого, по-моему, уже курса, а, Витя?

— Четвертого, увы!.. — подтвердил сатирик.

Разбор Виктора Салова был краток. Он просто прочел обращенное ко мне стихо­творение, где "Олега" рифмовалось с "коллега", где он приветствовал меня, новичка, и передавал мне свою сатирическую лиру.

— А что касается замечаний по стихам, — сказал он, — то я согласен с замечани­ями Алика Городницкого: конечно, лирика Олега много слабее.

Виктор Салов торжественно пожал мне руку, как бы символически передавая эту самую лиру, и неспешно вернулся на свое место.

— Прошу высказываться. — Глеб Сергеевич сделал приглашающий жест кружков­цам.

Поднялся тот самый усач, оказавшийся еще и долговязым.

— Белоцерковский Всеволод, — назвался он. — Первый курс горной электроме­ханики. Сам стихов не пишу. Но что это за мягкотелый разбор стихов, прямо уши вянут! Ладно, я не беру его юмористические стихи, по поводу которых тут даже лиру пере­дают державинским жестом. Я говорю о его так называемой лирике, в кавычках. Ни­какая это не лирика, пусть он даже и не воображает, что это лирика. Это какая-то детская болтовня!..

— Ну зачем же так категорично, — подал голос от окна Глеб Сергеевич.

— Я просто предостерегаю автора, чтоб он не воображал, что пишет лирику! Какие-то глаза, в которые он глядит... Всю дорогу какие-то у него глаза! Вот я записал даже: "Погляжу я в глазищи без края // И увижу в них ясный ответ". Ну что ты там увидишь, в глазах у своей, как там ее?..

— Гали, — подсказал парень с распухшим носом, Леонид Агеев.

— Гали-Вали-Ляли... Какая разница, — гвоздил меня Всеволод Белоцерковский. — Ни черта ты там не увидел, если так описываешь! Ты Симонова читал? Плохо, значит. читал! "Я унести хочу с собою // Цвет глаз твоих, вкус губ твоих", — вот как пишут настоящие поэты, вот что такое настоящая поэзия!

— Ты уверен, что эти стихи — вершина лирики? — спросил Глеб Сергеевич.

— Во всяком случае, одна из вершин! — ответил Белоцерковский и попер на меня с новой силой.

— Или этот стишок про комбайнершу, как ее там?

— Анюту, — опять подсказал Леонид Агеев.

— Опять эти пресловутые глаза! Ну, почему они голубые? Ответь ты мне, Олег! Да просто потому, что штамп!

— По-моему, понятно, почему голубые, — возразил Агеев, — потому, что она ча­сто смотрела в небо, у автора оговорено...

— И я в небо смотрю, а у меня — черные! — совсем разозлился усач. — Ничего себе метафора! В общем, я, конечно, извиняюсь перед Олегом Тарутиным. но вся его так называемая "лирика", честно говорю, не вызывает у меня ничего, кроме смеха.

— Ну и смейся на здоровье, — буркнул я, отводя глаза от своего согруппника Лободюка, втянувшего в плечи голову при последних словах Белоцерковского.

— Кто еще? — как ни в чем не бывало спросил Глеб Сергеевич.

Дальнейшие выступления были кратки. Все же большинству мои стихи понрави­лись, кому-то даже лирика. Одна девушка хвалила даже несчастную "Комбайнершу", которую уже читала в "Горняцкой правде".

Итоги подвел Глеб Семенов (по правилам ЛИТО, как я узнал, он всегда говорил последним, чтобы не навязывать своего мнения). Глеб согласился с Аликом Городницким относительно "органичности юмора" и "свежей струи", на которые он обратил внимание еще при встрече в "Смене". Но законченных стихов даже этого плана у меня все же нет, а что касается лирики, то на данном этапе едва ли не прав грозный Сева Белоиерковский, судя по всему, наш будущий критик. Но все это дело наживное, нужно лишь работать и относиться к своему творчеству ответственно и предельно критично.

Из института мы вышли с Лободюком, двинулись по набережной к мосту Лейтенанта Шмидта.

— Ну, как тебе разбор? — полюбопытствовал Славка. — По-моему, очень деловой, не то что базар в университете.

Я остановился, вынул из кармана свернутые в трубку листы, сложил их, разорвал пополам, на четверо, на восьмеро и швырнул обрывки в Неву, под борт буксира, сто­ящего у пирса.

— Больше я туда не ходок! — озвучил я этот театральный жест.

— Ну и зря, а мне там понравилось, — сказал Славка.

В ЛИТО я не ходил примерно месяц. На общекурсовых лекциях я видел Леню Агеева — он всегда сидел впереди, был серьезен и записывал лекции. Однажды в переры­ве мы столкнулись с ним у сортира.

— Что ж ты, Олег, в ЛИТО не ходишь? — спросил Леня.

— Ну его на хрен, — отмахнулся я обиженно, — Белоцерковские всякие...

— Напрасно ты, и Севка парень хороший. Приходи на следующее занятие, меня будут обсуждать.

Я не пошел. Встреченный вскоре Виктор Никитин (он теперь учился в агеевской группе) сказал, что обсуждение было интересно, и опять же: чего это я не хожу?

В одну из "кружковских сред" я все же пришел в ЛИТО и угодил на встречу с поэтами-гостями (из Политеха, Мединститута, еще откуда-то, не помню). Был Агеев, сидя­щий рядом с Белоцерковским, были Алик Городницкий, Гена Трофимов — всех их я знал с первого занятия, был и впервые виденный мной Володя Британишский — вылитый Христос в горняцком кителе.

Гости читали стихи раскованно и бойко. Запомнился мне Тумаринсон, не стиха­ми, а напором. Потом читали наши — Британишский и Городницкий, впервые мной слышанные, очень мне понравившиеся, особенно Алик Городницкий. Читал он что- то романтическое и с не меньшим напором, чем гость Тумаринсон. Остальные наши кружковцы читать стеснялись.

— Давай, почитай, Леня, — уговаривал Агеева Белоцерковский, толкая того плечом. — чего ты жмешься, отличные ведь стихи!

Агеев только отмахивался, шмыгая носом.

— Ну, кто еще? — спрашивал Глеб Сергеевич. — Олег, пропащая душа, прочти что-нибудь из нового.

"Нового" у меня были лишь нецензурные послания к приятелям по группе и сти­хотворные письма к Гале (с которой я встречался теперь все реже и реже). И я, точно не Глеб меня подзудил, а черт, не смущаясь, тут же приступил к чтению одного из таких писем. написанных все тем же оседланным мною хореем. "Слушай, я теряю силы, // Я худею, говорят. // Почему ты не звонила // Пару месяцев подряд?.." И так далее, и тому подобное: о том, как я из-за отсутствия ее звонка деградирую и в спорте, и в науках. "Ну, а так как в нашем Горном // Все науки суть важны, // То растут хвосты упорно, // Пробиваясь сквозь штаны".

Цитирую с отвращением и поздним стыдом, но именно эту ахинею я и прочел тогда. И это — после стихов Брита и Городницкого. Впрочем, публика особой глупости этого "Письма" не ощутила, за исключением Белоцерковского, сморщившегося, как от кислого. Началось обсуждение прочитанного. Слово предоставили гостям.

— Стихи Володи и Алика я давно знаю и люблю, — начал Тумаринсон, — но что же остальные горняки? Одни молчат, а другие читают про какие-то хвосты из штанов! Что ты хотел сказать этими стихами? — напустился он на меня. — Что хотел выразить? Откровенно говоря, я ждал от этой встречи большего, — завершил он свою речь.

От наших ответную речь держал Всеволод Белоцерковский. Он сказал, что гости судят о горняках поверхностно, что и, помимо Британишского и Городницкого, у нас есть хорошие поэты, например Геннадий Трофимов и Леонид Агеев, здесь присутствующие. Они почему-то постеснялись читать, не в пример некоторым (взгляд на меня). А что касается Олега Тарутина, то ЛИТО за него ответственности не несет: после своего обсуждения он отсутствовал больше месяца. (Не будучи старостой кружка — им был старшекурсник Саша Гдалин, — Белоцерковский искренне болел за его престиж.) Может быть, Олег и после этого занятия опять обидится и исчезнет на месяц-другой.

Как раз наоборот! После этой читки я посещал кружок регулярно, а если и пропускал, то по сверхуважительным причинам.

А тогда, бредя в одиночку по набережной от Горного, я чуть ли не впервые в жизни всерьез задумался о своем творчестве. Конечно, они правы — и Севка, и Тумаринсон: эти вещи, хохмочки эти можно читать приятелям, да и то, стоит ли? Стоит ли тратить время на эту чушь? И вообще, как это понимать: написана уже прорва, а стихов, по существу, нет. Нет лирики, а есть нытливая тягомотина, скучная и безликая. Правы те, кто говорил мне это, абсолютно правы. И не вздумай больше читать всего этого никому и никогда! И имен в стихах никогда больше не употребляй, понял? "Гали-Вали-Ляли", — вспомнилось мне убийственное, и я остановился и даже зубами заскрежетал от стыда. Ну, погоди, Севка, я тебе еще докажу! Всем еще докажу! Ничего — прорвемся!

Помимо прочего, тогдашний разнос "Письма" косвенно повлиял и на мое отноше­ние к Гале, ускорив то, что уже отмирало естественным путем: пришла пора прощаться с первой любовью. Из действительности эта любовь перешла в память, обрела там свое почетное место, питая ностальгические воспоминания и некоторые стихи.

Под флагом таких ностальгических экскурсов в прошлое я написал тогда стихо­творения "Ступеньки" и "В парке" и читал их на ЛИТО, через несколько занятий после памятного посещения гостей. "Как трудно в первый раз добраться // До двери самой дорогой. // Ступенек было сто двенадцать, // И все скрипели вразнобой..." Стихотво­рение было бесконечно длинным, с количеством строф, чуть ли не равном числу этих самых ступенек, и, безусловно, — все еще инфантильным. Но, читая его, я краем уха услышал, как Белоцерковский сказал Агееву:

— Вот так и надо писать.

Конечно, это было заблуждением расслабившегося моего хулителя, но меня это, помнится, взбодрило, и весьма.

Сам Ленька Агеев прогрессировал и матерел на глазах. Если стихи с первого его обсуждения, которые я прочел задним числом, стихи о природе (лес, грибы, рыбалка) или традиционные стихи о городе, почти меня не тронули, то теперь все сделан­ное им вызывало во мне жгучий интерес. Тут был уже совершенно иной настрой, в этих стихах уже брезжило то, что через два-три года зазвучало в полную силу, что поражало потом всех нас, что позволило впоследствии Британишскому, вспоминав­шему то время, сопоставить агеевскую творческую позицию с некрасовской ("попытка выразить муку всей российской жизни").

Но стоп. Пока что я сижу на занятии ЛИТО зимним вечером пятьдесят третьего года, в тесноватом помещении редакции "Горняцкой правды". У окна привычно сутулится Глеб Сергеевич, а на скамьях, облокотясь на столы, — коллеги мои, "литошники", кто в студенческой форме, кто в цивильном. А за столом обсуждающегося — первокурсник Ленька Агеев, крепкий симпатичный парень, прямые волосы зачесаны набок, под расстегнутым кителем — спортивная куртка, читает стихи, изредка неосознанно ударяя по носу согнутым пальцем.

И слушает его коллектив максимально заинтересованно и благожелательно (как и всех, всегда), полное внимание к каждой фразе — удачному обрадуются, неудачного не пропустят. И мнение свое каждый будет отстаивать до конца.

Слушают стихи горняки-сокружковцы: Володя Британишский, Алик Городницкий, Гена Трофимов, Виктор Салов, Лина Гольдман, Миша Судо, Саша Гдалин, Виктор Никитин... И что кому на роду написано по жизни и по литературе — одному Богу ведомо.

Высокий худой третьекурсник Володя Брит писал стихи, критиковать которые, на мой взгляд, было просто не за что. Форма стихов была совершенна, а их содержание находило неизменный отклик в моей душе, во всяком случае — по вложенной в них мысли. Выросший в семье художника, очень известного в двадцатые годы, запойный книгочей с раннего детства, знаток живописи, философии. музыки, золотой медалист, никогда, по-моему, не получавший даже четверок, Брит был интеллектуалом и истым интеллигентом. Писал он с детства, а лет с четырнадиати уже переводил английских поэтов. При всей своей интеллектуальной высоте был Володя врожденно демократичен и в жизни, и в творчестве. В его стихах не было и тени снобизма или литературщины, стихи были искренни и просты.

Кое-кто (грозный критик Белоцерковский прежде всего) усматривал в стихах Брита некие "интеллигентские комплексы" . Например, в обсуждаемом при мне стихотворе­нии "Рабочие руки". "Принесла ты руки свои домой // И не знаешь, куда положить..." — о женщине поколения наших матерей. Кончались стихи словами: "Я пошел бы к скуль­птору в ученики, // Чтобы слушались камень и дерево. // Я бы вырубил две рабочих руки // Из простого камня серого. // Серый камень, серый камень, // Серый камень — два куска... // Камень крепкий и надежный, // Как рабочая рука!"

— Ну иди, иди к этому скульптору, или уж не пиши! — долбил Брита Севка. Тот только улыбался, слушая.

"Интеллигентскими штучками" Белоцерковский называл и концовку стихотворения "Два окна" — о воображаемом поэтом работяге в окне напротив, в вечно освещенном окне: "...Да будет труд его успешным, //Да будет крепким краткий сон! // И да простит он людям грешным, // Кто может больше спать, чем он".

С Белоцерковским по этому поводу я спорил яростно.

"Интеллигентское" в некоторых стихах Володи усматривал и собрат его по Дворцу пионеров Городницкий, прочитавший мне однажды пародию на Брита, что-то самобичующее, что-то типа: "Кривым путем интеллигента // Иду я ..." Пародия была смешная, я смеялся, слушая, но отнюдь не сопрягал ее содержания с творчеством Брита.

Стихи Алика Городницкого, моего первого оппонента, нравились мне не меньше Володиных. Был Городницкий истинным романтиком, романтиком с открытым за­бралом. Вот уж у кого в стихах возникали разнообразные мужественные красивости: паруса, костры на горных перевалах, ледяная пурга... Худощавый и стройный, гус­тобровый и носатый, затянутый в горняцкий мундир, как кирасир в кирасу, был он склонен к благородным преувеличениям. "Осела пыль на зачерствевшем хлебе, — читал он, добавляя мужественного металла в голос. — // Идут за днями медленные дни. // Стоит Жара. Ни облачка на небе, И шестьдесят по Цельсию в тени..." (По Цельсию!)

— Я ведь тоже был тогда на Крымской практике, Алик, — говорил ему Брит со своей обычной полуулыбкой. — Какие же там ·шестьдесят"? Исправь хотя бы на "пятьдесят " .

Но мне тоже больше нравилось "шестьдесят".

Агеев, Британишский, Городницкий были моими самыми любимыми горняцкими поэтами. Таковыми они остались и доселе.

Гена Трофимов, уже четверокурсник, нефтяник, мощного сложения парень, новгородец, многое уже в жизни повидавший, частенько тогда уже поддававший, тоже нравился мне как поэт. "Трофимов Геннадий в мадамьем стаде. // Или я — в миллионах стадий" ' — называлось одно его раскованное стихотворение той поры. Был Гена честолюбив, к творчеству своему относился серьезно и даже трепетно, но писал по­малу и читал свои стихи редко.

Остальные кружковцы первокурсной моей поры помнятся мне не столько стихами, сколько любовью к литературе и тем, что все они были славными людьми.

Не помню, чем я был, помимо ЛИТО, постоянно и суетливо занят, вечно во что-то встревая. обещая, выполняя, забывая, — но времени мне не хватало катастрофически.

Первую сессию я, спохватившись, сдал с большим трудом и почти все — на тройки, благо в Горном стипендию давали и с тройками. После сессии зазвал шибко занятую Галю на Зимний стадион, где надеялся в ее присутствии выиграть стометровку на соревнованиях "Приз первокурсника", а занял лишь второе место, а провожая Галю домой, вновь с ней рассорился. Но горечь этой ссоры была уже несравнима с прошлогодней.

Угнетало меня вот что: куда-то вдруг подевалась моя былая безудержная писучесть, когда за пару дней я мог накропать стихотворную пьесу о Петре I или поэму "Гало­ши". Писать стало мучительно трудно, конечно, когда речь шла не о посланиях к при­ятелю, а о "серьезных" вещах, стихах завершенных, которые не стыдно было бы прочесть при товарищах-поэтах, под критическим взглядом Севы Белоцерковского. Тем не менее к весне стихи такого плана накопились. Опять было мое обсуждение, а оппонентом был Ленька Агеев. Корили меня прежде всего за длинноты, которых я не замечал, считая в написанном стихотворении все одинаково важным. У меня сохранился тетрадный лист той поры, где глебовским карандашом отчеркнуто не менее десяти строк стихотворения и написано: "Сделай одну строфу!".

— Как это? — спрашивал я Глеба Сергеевича.

— Подумай сам, — отвечал он, способный проделать это в пять минут.

В мае наша малотиражка вышла с весенней. литстраницей. Были там стихи Брита, был очерк Гены Трофимова, стихи о весне Миши Судо, мое стихотворение "Май деся­тиклассника". Наши с Галей велосипедные поездки прошлогодней весны преобразовались в этом стихотворении в пешее посещение парка, где все якобы было не таким, как тысячекратно описано поэтами . "Чудных песен в весенней прохладе // Не спешил поднести соловей. // Воробей, насвиставшийся за день, // Мирно спал с воробьихой своей..." И хотя в действительности на Каменном острове тогда как раз и заливались соловьи, а никаких воробьев там и в помине не было, это отступление от истины уже не казалось мне фальшью.

После первого курса нашему факультету предстояла вначале десятидневная ра­бочая экскурсия на бокситогорские карьеры, а потом — учебная геодезическая прак­тика под Псковом, точнее — под Вышгородом, в селе Дедовичи. Место было изуми­тельное, и село было когда-то богатым, с каменной. церковью на взгорке перед озе­ром. Церковь, как водится, была поругана и покалечена, окна выбиты, крест сбит, теперь она являла собой геодезический ориентир: точная высота такая-то. Мы жили всем курсом геологов, геофизиков и маркшейдеров в палаточном лагере, ежедневно побригадно выходя на работу с приборами: теодолитная съемка, нивелирная съемка, мензульная... Работы было много, приходилось вкалывать с полным напряжением. Помню, что постоянно хотелось есть. Столовая была полевая: утоптанная площадка под брезентовой крышей, длинные самодельные столы и скамьи. Кормили нас не ахти как, и всегда за нашими спинами стояли местные женщины с кастрюлями и бидонами, сливая и вытряхивая в них остатки еды из мисок, собирая все хлебные огрызки.

Почему-то уже тогда, в Бокситогорске или Дедовичах, я не сблизился по-настоя­щему с Ленькой Агеевым, будущим другом всей моей жизни. Правда, палатки бурови­ков и наши — разведчиков — были в разных концах лагеря, и сталкивались мы с ним лишь в столовой да на танцах, на "пятачке".

Завершили практику, получили зачет, месяц до сентября был наш.

Володя Британишский рассказывал мне, как после своей геодезической практики, из Дедовичей, он с приятелем совершил паломничество в Михайловское, на поклон к Пушкину. Шли они несколько дней, просились на ночлег в деревнях, пришли в заповедник, совершенно тогда еще безлюдный, бродили там, увидели, ощутили...

Предпринять что-то подобное мне бы тогда и в голову не пришло.


20


Начало второкурсной осени ознаменовалось для меня неожиданным прыжком с парашютом.

На первом курсе я с несколькими одногруппниками записался в парашютную сек­цию при Аэроклубе, но, проходив несколько занятий, бросил это дело, показавшееся мне скучным: сплошная теория. Постепенно из секции ушли все наши, за исключением самого заядлого. И вот однажды этот заядлый зазвал меня с собой в Озерки для моральной поддержки — он должен был прыгать с аэростата, с восьмисотметровой высоты.

Трое прыгающих входили в корзину к летчику, аэростат на тонком тросе уходил ввысь, на свои восемьсот метров, парашютисты поочередно сигали из кабины, летчик дудел в рожок, по этому сигналу барабан лебедки начинал сматывать трос, аэростат опускался и принимал новую тройку смельчаков. На земле это выглядело обыденно и просто.

Я бродил по летному полю, задрав голову, наблюдал прыжки. Вот, отделившись от корзины, стремительно падает вниз маленькая фигурка, и вдруг над ней распускается белый купол и долго, плавно, бережно опускает человека на землю. Тут ко мне подбежал приятель, уже в шлеме и комбинезоне, и сообщил радостную весть. Один из заявленных на прыжки горняков, активнейший член Аэроклуба Будько (до сих пор помню эту фамилию), сдавший на "отлично" теоретическую часть, неожиданно заболел. У меня есть шанс прыгнуть прямо сейчас под фамилией Будько. Времени на раздумья не было, все. заявленные на прыжки, уже переоделись, скоро будут получать парашюты.

— Будько! Где вы пропадали? Минута на переодевание!

И я уже в комбинезоне и в шлеме.

— Фамилия?

— Будько! — и на меня уже цепляют парашют, закрепляют подвесную систему. Кроме "основного" парашюта — за спиной, на груди у меня ранец "запасного" (Что-то я об этом слышал.)

Обвешанный. парашютами, формируюсь в "тройку".

— Такой-то! Сякой-то! Будько!

Слава Аллаху, в "тройке" я — третий, стало быть, и сигать мне третьим, после этих — опытных, теоретически подкованных. Прыгнуть-то я прыгну, а вот раскроется ли парашют, не хватит ли меня кондрашка с перепугу во время свободного падения? Сегодня я наслушался всяких разговоров, например, о том, как одна девица, вывалившись из корзины, каким-то образом умудрилась уцепиться за нее руками и так висела, вопя. А кто-то вчера дернул кольцо запасного парашюта, не дождавшись раскры­тия основного. А еще кто-то...

Входим в корзину. Я — третий. Правая рука — по инструкции — на кольце запасного парашюта. Летчик прицепляет крючья наших фалов к специальной скобе (парашюты открываются принудительно). Летчик убеждает нас: ни в коем разе, ребята, не дергайте запасной! Вообще, лучше уберите руку с кольца, я вам гарантирую. что основной парашют раскроется!

— Вон — Исаакий, — показывает летчик, а там вот — Смольный, а вон там — Горный институт.

Легкий толчок. Трос натянулся. Все восемьсот метров — под нами. Боже мой, на хрена, ну на хрена я сюда сунулся! Хоть и третьим, а прыгать-то придется! Вот уже и дверцу летчик открыл...

— Ну, что резину тянешь? — говорит мне летчик. — Тебе начинать. Вставай в срез и прыгай, ну!

Мне первому прыгать? Почему это? Господи, хоть бы не так видно было землю. Неужели не прыгну? И-и-ах...

Свободного падения, когда фал стягивает чехол купола, пока купол наполняется (теория), я не помню. Я ощутил мягкий удар под мышки и под ноги, меня как бы понесло вверх, и я понял, что купол раскрылся. Того ощущения, от которого я в восторге орал, болтаясь на подвесной системе, я передать не могу, испытав его лишь единожды.

Спасибо тебе, заболевший Будько, спасибо тебе, белый купол парашюта, спаси­бо, синее небо!

Я сумел приземлиться на "параллельные ступни", как торопливо проинструктиро­вал меня перед прыжком приятель, но устоять не сумел, меня малость протащило по земле, пока я не "погасил" купол, подтянув нижние стропы вдвоем с подбежавшим приятелем.

Это событие я отразил в стихотворении "Первый прыжок". "Летчик сказал: ну! // Встал я, и волосы встали. // Вниз поглядел и зевнул. // Вы так зевали? Едва ли ..." и так далее. Причем, начав стихотворение так, я отверг соблазняющий меня вариант нача­ла: "Встал, лишенный голоса // (И кольцо — в руке). Встали дыбом волосы // Даже на лобке". Вариант был эффектный, но бросовый с точки зрения печати, и даже в ЛИТО принародно не прочтешь!


21


Возобновившиеся занятия ЛИТО стали мне привычными и ожидались с нетерпе­нием.

К каждому заседанию кружка хотелось принести что-то новое. Нового, однако, было мало. Это и огорчало, и настораживало меня: что ж это с тобой происходит, да и давно уже? Посмотри на Леньку Агеева: на каждое занятие приносит чуть ли не по пять новых стихотворений, и каких! Мог бы ты, к примеру, написать о беременной женщине, об усталой кондукторше трамвая? Да ты и не задумывался никогда о таком! А как он написал о похоронах солдата! "Лежали опустевшие носилки, // Бойцы сто­яли хмурою стеной. // И лил на непокрытые затылки // Осенний, неуемный, затяж­ной... "

Виктор Салов, тот, что передавал мне символическую "лиру", заканчивающий в этом году институт, свою дружескую эпиграмму на Агея начал так: "Тук-тук! Слышен стук. Трудится Агеев..." — это относительно выдающейся Лехиной производительности. "Агея" рифмовалось с "апогеем", мол, в этом году он достиг своего апогея. До апогея было еще далеко.

Агеевское же стихотворение "На мостовой" с этим самым "тук-тук" было о чернорабочей, трамбующей на жаре мостовую. "Тук-тук!.. Навязчивый стук // Полнит всю мостовую. // Тяжелой "бабой", тяжестью рук женщина камни трамбует..." Умаявшись, стирая с лица пот, идет она к пивному ларьку, что стоит неподалеку, в котором торгует тучный наглый мужчина, она берет "большую", устало пьет... "Рядом идем мы с вами, // И нам нелегко понять, // Что этих двоих местами // Стоило б поменять..."

Вот стихи, вот темы! И заметь: он почти не пишет о себе, а ты, брат, только о себе и пишешь! Справедливо будет сказать, что и остальные кружковцы, на мой взгляд, и Брит, и Городницкий, и Трофимов, писали тоже преимущественно о себе, только, не в пример мне, серьезно. "Через себя" — о многом.

На обсуждение стихов Володи Брита той осенью в Горный пришел поэт Сергей Давыдов, уже частенько печатающийся в газетах в статусе "рабочего поэта" (токарь на заводе "Севкабель"), но и в этих подцензурных публикациях не опускающийся до воспевания любимого станка (что весьма поощрялось). Пятью-семью годами старше нас, еще успевший захватить войну, матерый крупный красивый мужик, по приват­ным разговорам с ним — ходок и выпивоха, он был принят нами и как поэт, и как личность.

Послушав Володины стихи, а было читано и такое — к годовщине смерти Сталина:

"...Проверенные на живучесть // Упрямо тянутся ростки. // Идут искать иную участь // Из царства гнета и тоски. // Весна растет неудержимо, // И, гордость прежнюю забыв, // Обломки старого режима // Уходят льдинами в залив", — послушав стихи, Давыдов сказал, что с удовольствием, кабы мог, уступил бы Бриту свое место на газетной полосе.

— Для этих стихов, Сережа, газета должна быть другой, — засмеялся Глеб Сергеевич.

Поскольку Глеб, помимо нашего, вел еще и ЛИТО в Политехническом институте (в 56 году он передал его Льву Мочалову, славному поэту давыдовского возраста), кружковцы-"политехи", как бы наша родня, появлялись у нас регулярно. Особенно мы сдружились с Витей Берлиным, Олегом Юрковым и, конечно же, с Сашей Штейнбергом, который стихов не писал, но мало кто из поэтов так любил и знал литературу, в особенности тогдашнюю молодую.

"Политехи" были ребятами активными и деловыми. И неспроста первый общегородской вечер студенческой поэзии, в ноябре пятьдесят четвертого, проходил именно в Политехническом институте.

В просторечии вечер именовался "турниром поэтов" — в память не то средневекового мероприятия, не то игрища начала века с участием Маяковского, Северянина и прочих турнирных бойцов.

Грядущее мероприятие, без преувеличения, взбудоражило студенчество. Стихи каких-то молодых поэтов кто-то где-то непременно слышал, кого-то кто-то читал, а тут (впервые!) — все враз, живьем, твои сверстники, скорей всего единомышленни­ки, а кроме того, если уж это турнир, то — кто кого?

От Горного института Глеб выделил на "турнир" такую команду: Британишский— Городницкий—Агеев—Тарутин, а еще Рацер, грядущий автор комедийных эстрадных пьес, а тогда — пятикурсник, посещавший кружок считанные разы, малоинтересный нам поэт.

По набитости просторный актовый зал Политеха я сравнил бы с современными шабашами популярных рок-групп. Тогда же увиденное столпотворение сравнивать мне было не с чем. Люди сидели на подоконниках, стояли в проходах, все двери были распахнуты, и в них тоже густо толпился народ. Это было самое начало массового "поэтического бума", прокатившегося по стране.

Выступавших было человек под сорок, и читали они в два отделения: кто куда уго­дил. Мне досталось второе отделение. В зале я неожиданно встретил Леву Левинзона. давнего своего приятеля по "Труду". Левушка был теперь студентом Сангига и пришел "поболеть" за универсантов — Шумилина и Гусева, с которыми сдружился в литкружке поэтессы Елены Рывиной. (Поэты-журналисты шастали по многим литкружкам в поисках признания и славы.)

Договорено было читать на вечере не более трех-четырех стихотворений, да и то — ориентируясь на реакцию зала: не принимает зал — уходи со сцены. Мне запомнилось (вообше вечер этот помнится мне фрагментарно, и на целостную картину я не претендую), мне запомнилось, как упрашивал публику какой-то не понравившийся ей поэт: "Ну разрешите, я прочту еще одно, коротенькое!” — "Хватит!" — непреклонно ревел зал.

Зато как были встречены горняки: Агей, Брит, Городницкий! Только совестливость не позволяла им читать до полного удовлетворения слушателей, каждого из них провожал со сцены гром аплодисментов.

— Ну, как тебе? — гордо спрашивал я Левушку.

— Да ничего вроде бы... — вяло дергал плечом поэт и прыгун в длину.

А вот и Шумилин на сцене. Перебирая пальцами пальцы уже знакомым мне жестом трогательной застенчивости, прочел он уже слышанные мной стихи о папе, маме, сынишке и машине "Москвич", а потом еще что-то, столь же умильное. Эх, Валера... "Маршак помрет, Барто не тянет, детская литература — моя!" — вспоминались мне его посулы. Тем не менее зал хлопал Шумилину весьма активно.

А на сцене — еще один знакомый мне универсант, Илья Фоняков. Фоняков обхватил трибуну руками, упер в зал лобастую голову. "Строитель!" — огласил он название стихотворения, оттолкнул трибуну, взмахнул рукой и пошел рубить фразу за фразой — ничего не страшащийся трибун. Строитель кладет свои кирпичи, а счастье стольких людей зависит от того, как скоро он построит этот дом! Зависит счастье и вот этих конкретных влюбленных, парня и девушки: "...И спать им хотелось бы вместе // Не только на скучных кино! (движение в зале — смело!) // У девушки в комнате мама, // Сестренка и брат-егоза. // Вот так и рождается драма, // А мы лишь отводим глаза! — разил поэт всеобщее ханжество. "Строитель, строитель, строитель, // Быстрее клали кирпичи!" — завершил стихотворение Илья, взмахивая рукой, точно подгоняя этого строителя, косвенного виновника драмы влюбленных. И остальные стихи поэта отличались такой же напористостью и гражданским мужеством. Ушел Илья Фоняков со сцены, провожаемый бурными аплодисментами.

Глеб Горбовский, почему-то тогда не выступавший, по поводу этого стихотворе­ния выразился с присущим ему лаконизмом: "Вышел строить Фоняков, нафунял и был таков". Столь же лаконично Горбовский откликнулся и на выступление горняка Рацера: "На трибуну вышел Рацер. Надо ж где-то обосраться!".

Запомнился мне и впервые слышанный Евгений Рейн, о котором очень одобрительно отзывался Глеб Сергеевич. К сожалению, как и большинство в зале, я почти ничего не разобрал из-за чудовищной дикции, с которой он протарахтел свои стихи. (Во время получасового перерыва организаторы вечера предложили публике конкурс буриме с рифмами: ·нега - телега и нос - насос". Какой-то остряк посвятил буриме Рейну: "Разгоняя лень и негу // И вешая через нос, // Рейн талантлив, как телега, // И работал, как насос").

Завершал первое отделение Валентин Горшков, второкурсник-журналист. Совер­шенный восторг публики вызвало его стихотворение "Рассказ молотобойца"— о том. как этому молотобойцу посчастливилось слушать стихи приехавшего на завод Маяковского. "Вот бы к нам его молотобойцем! Дельный парень он, хоть и поэт!"

Бис! Бис! Браво! Шквал аплодисментов.

Я так подробно описываю этот "турнир" потому, что это было первое мое (да и прочих) выступление на такой огромной аудитории. Помню, меня насторожила и озадачила реакция публики: как мог, например, "Строитель" или тот же "Молотобоец" вызывать столь же массовый энтузиазм, как и стихи моих друзей-горняков, совершенно другие стихи, принципиально другие. Я тогда не подозревал еще об относительности успеха или неуспеха эстрадного чтения.

Впрочем, долго размышлять об этом не приходилось — в числе выступающих во втором отделении я был уже за кулисами, ощущая знакомый предстартовый манд­раж: скорее бы!

Со мной заговорил симпатичный худощавый парень Лев Гаврилов — студент Военмеха. Он еще в гардеробе подходил к нашей компании, к знакомым своим Бриту и Городницкому.

— Представляешь, — сказал он с веселым возмущением, — это я должен был за­вершать первое отделение, Глеб не дал. Говорит, после Горшкова мне будет тяжело читать, аудиторией не овладеть! Это мне-то, представляешь?

Я не представлял, еще не зная его стихов. Но о том, что Глебу нечего было беспо­коиться за Гаврилова, я понял малое время спустя, когда тот ушел на сцену. Поваль­ный хохот сопровождал гавриловское выступление, а выступал он долго, в пику усом­нившемуся в нем Глебу.

— Через одного — ты, — предупредил меня Глеб Сергеевич. — Не волнуйся, читай по своему выбору, "Музу" читать не вздумай.

"Муза" — из последних моих стихов, понравившаяся нашим кружковцам, была не совсем прилична. В стихотворении я зазывал эту музу посетить меня, не опасаясь встречи. "На невинность, дорогая, // Я твою не покушусь..." (теоретик!) А если, мол, что и случится — дело житейское, что ж: "Ведь тебе процесс известен: // Разгоняя воем тишь, // Ты родишь мне кучу песен // И к другому улетишь...

Ясное дело, "Муза" — не для широкой аудитории.

Объявили меня. Я вышел на сцену, встал за трибуну — еще один горняк в пого­нах, — начал читать. "Велосипед", "Ступеньки", "Первый прыжок". еще что-то. По­мню, что, перебрав лимит чтения, все порывался покинуть сцену, и если из скром­ности, то густо замешанной на театральном лицемерии.

На следующее занятие ЛИТО Глеб Сергеевич пригласил двух представительниц Со­юза писателей — поэтессу Елену Рывину и критика Тамару Хмельницкую. Обе они были на том вечере и глебовских кружковцев слышали впервые. Больше всего им понрави­лась наша поэтическая несхожесть, а совокупно, по их мнению, горняки на "турнире" были самыми заметными. И не одной ли из этих дам принадлежала заметка о поэтичес­ком вечере, напечатанная "Сменой" и перепечатанная "Горняцкой правдой". В заметке отмечался успех поэтов Горного института с перечнем фамилий. Мои стихи, "тепло встреченные собравшимися", были названы в заметке "шуточными и лирическими".

Эта в очередной раз помянутая "шуточность" (притом поставленная на первое место) в очередной раз насторожила и даже расстроила меня. Я категорически не желал мириться с клеймом юмориста, во всяком случае, главным в своих стихах пола­гал вовсе не это. Но печальная правда была в том, что выезжал я преимущественно на юморе, притом весьма инфантильном.

— Не суетись, все придет со временем, — говорил мне Глеб Сергеевич. — Ты же спортсмен, знаешь, что у каждого свой разбег.


22


В Лито мы все крепко сдружились. После занятий жаль было расставаться. Всей компанией, окружив Глеба, шли мы по полутемной набережной, по мосту Лей­тенанта Шмидта, говоря наперебой. Лишь на площади Труда начинали разъез­жаться по домам.

Появились новые кружковцы. Пришла третьекурсница геофизического факультета Лида Гладкая, симпатичная, вся в веснушках, очень спортивная девушка с разрядами чуть ли не по пяти видам спорта. И стихи Лиды были похожи на нее, такие же лихие и задорные: "Говорят, что я — бродяга, Что бродягой родилась. Это верно — в жизни тяга Помесить ногами грязь. Мой рисунок самый первый — Не ромашки и не дом: Страны — скрюченные черви, Мокнут в море голубом..."

Пришел к нам маркшейдер Григорий Глозман — тощий, густоволосый, очень доб­рый и душевный первокурсник, будущий наш с Ленькой Агеевым друг всей жизни.

— В каком ты жанре работаешь, Гриша? — спросил его в первый день Глеб Серге­евич.

— Пишу куплеты, — гордо отвечал Григорий, имея в виду поэтические строфы.

— Ну, куплеты так куплеты, — согласился Глеб, — будет у нас теперь свой купле­тист.

"Литстраница" малотиражки появлялась не реже пары раз в семестр, студенты уже привыкли к ней, раскупали нарасхват.

Нигде, кроме "Горняцкой правды", никто из наших, конечно, не печатался и даже не помышлял об этом, это было как бы само собой разумеющимся. Но и наступать на горло собственной песне никто не собирался. Писали ребята, о чем хотели и как хотели. Кстати сказать, и читать то, что хотят, ребята не стеснялись в самых разных аудиториях.

Горняцкое Лито становилось самым известным в городе, нас охотно приглашали в студенческие общежития, в красные уголки разнообразных предприятий, в обеден­ный перерыв (помню "Севкабель", завод Молотова, завод "Пневматика". Кое-где были свои литкружки, но даже и без них желающих послушать стихи студентов среди работяг находилось множество.

Учиться на втором курсе было много легче, чем на первом. Глядя на отличника Леньку Агеева, я и сам прилично сдавал сессии. Летом геологам предстояла крымская практика (горы, море, солнце!), причем после ее окончания большинство студентов перемещались на Кавказ и путешествовали там по накатанным предшественниками маршрутам. Это была лакомая практика, но меня с еще одним парнем соблазнил ехать в Хакассию преподаватель петрографии: мол, в Крыму вы еще, всяко, побываете, а вот в Хакассии — вряд ли. (Забегая вперед, скажу, что в Крыму — царском подарке Хрущева Украине, сопредельному ныне государству, — я так и не побывал, как никогда не бывал на нашем черноморском юге, а впервые в жизни погрузился в полуденные волны не на Черном море, а на Средиземном, на обратном пути из Антарктиды.)

О том, что я променял Крым на Хакассию, я не пожалею никогда. Какой там был благодатный климат, какое разнообразие мест: и степи, и горы, и горная тайга, и реки, и заповедные озера. А какие там были встречи, как там здорово писалось!

Мы выехали из Ленинграда втроем: одногруппник Дима Иванов, начальница Та­мара Федоровна и я. Эта Тамара Федоровна была всего на семь лет старше нас и дер­жалась свойски, поначалу протестуя даже против обращения к ней по имени-отче­ству. В поезде она рассказывала нам о своем альпинистском университетском про­шлом, о том, как однажды в горах Памира встретила контрабандистов и они сброси­ли ее с обрыва.

— Вот видите, — демонстрировала нам шрамы на плече и на бедре, свою не до конца разгибающуюся руку.

— Что ж, эти контрабандисты так с ходу и сбросили? — спрашивали мы.

— Нет, не сразу, пытали сначала.

— Это шрамы-то?

— Ах вы, мои мальчики! — смеялась начальница, охватывая нас за шеи руками (меня — той, не до конца разгибающейся).

Экспедиция (была она от ВСЕГЕИ) состояла всего из двух маленьких отрядов: на­шего и отряда гидрогеологов — тот был вообще из двух человек. Был еще шофер из Ленинграда, прикативший в Абакан на платформе, вместе со своим "газиком". Базировались мы на окраине Абакана, снимая у хозяев полдома и чердак сарая, где ночевали мы с Димой. Постоянно на базе жила чертежница, лет сорока с лишним, по нашим понятиям — старуха.

Никаких конкретных объемов работ у отряда не было, предстояло заниматься тематическими исследованиями — самым благодатным видом геологической деятель­ности. Шофер Володя, татуированный и приблатненный, отвозил на "газике" нас троих с палаткой, спальными мешками и продуктами в назначенное Тамарой место и уезжал, договорившись о сроках встречи. Мы ставили палатку где-нибудь около воды, организовывали быт, а наутро неспешно приступали к работе. Обычно это было составление послойного разреза — дело оседлое, подробное, требующее непрерыв­ной работы компасом и мерной лентой.

На жаре мы раздевались до пояса, а Тамара, соответственно, — до лифчика, круп­норазмерного и предельно заполненного.

Раскладушек мы не возили. В палатке, на сложенном брезенте, мы расстилали спаль­ные мешки, но спали обычно в одних вкладышах. Спальник начальницы всегда был в середине, и ночью беспокойно спавшая Тамара непроизвольно наваливалась то на меня, то на Диму, не вызывая при этом у нас никаких сексуальных эмоций: мы про­сто откатывали начальницу на место. Теперь в это верится с трудом: два здоровен­ных парня по двадцати лет и молодая, привлекательная женщина (отнюдь уже не де­вушка) — и такое трогательное бесполое сосуществование. И тем не менее это так: ни сном ни духом. По-моему, и сама Тамара воспринимала такое положение с недо­умением и легкой обидой.

Так прокатались мы по разным местам Хакассии месяц, иногда нанимая лошадей для недальних перебазировок. Потом из Ленинграда прибыл припозднившийся пре­подаватель петрографии. Для дальнейших работ автономно от базы, он нанял мест­ную полуторку с шофером, а также повариху, девчонку лет четырнадцати. Этим раз­росшимся коллективом мотались мы теперь по республике, а новый начальник для базирования выбирал места, перспективные в плане охоты, рыбалки или, по крайно­сти, для купания.

Теперь мы — двое студентов, шофер и повариха — со своими спальниками и про­чими шмотками жили под брезентом, натягивая его на согнутое тонкое дерево, а в палатке помещалось руководство: преподаватель, коренастый и лысый, как я теперь понимаю — тот еще ходок, и наша Тамара. И ставилась теперь эта палатка на отшибе. Шоферюга только плотоядно чмокал, кивая на эту палатку, мы же с Димой видели в этой жилищной комбинации лишь материальный приоритет начальства: им палатка, нам брезент — вполне закономерно.

С самого приезда в Абакан у меня "пошли" стихи. Тем самым долгожданным кося­ком, как некогда в школе. Улучив свободное время, я жаждал одного: уединиться, в крайнем случае, отвернуться от всех в углу под брезентом со своей стихотворной пикетажкой. Под стихами я отмечал места их написания: улус Телехов, озеро Буланкуль, город Аскиз, река Таштып... Питерская суета сменилась ностальгией по дому, по родному городу, все по той же первой любви. Ностальгия воспринималась как некая брешь в душе, и я, заколлапсированный в чужом пространстве, заполнял эту брешь стихами. Это были уже другие стихи.

Еще месяц спустя преподаватель укатил в Ленинград достраивать дачу до начала учебного года, шофер со своей полуторкой и повариха пошли под расчет, и Тамара вернулась к прежней системе: заброска "газиком" и работа на разрезах. Опять нашим жилищем стала та самая палатка, и располагались мы в ней, как когда-то: студенты по бокам, начальница в середине.

Наступила осень. Я помню последнюю нашу стоянку на реке Таштып. Тамара и Дима уже спали, а я лежал в мешке и, пристроив в головах огарок свечи, читал "Мифы Древней Греции в переложении профессора Куна. Захотелось пить, а в чайнике и в ведре было пусто. Я вылез из палатки, в майке и трусах, в сапогах на босу ногу — из належенного тепла в холод. Вокруг была тьма, но река, лежащая в полусотне шагов от палатки, угадывалась по рокоту переката. На этот звук я пошел со своей кружкой. Зачерпнул воды, напился, задрал голову в небо, сплошь усеянное звездами, потом увидел нашу палатку, неожиданно ярко подсвеченную изнутри горящим огарком моей свечи, и вдруг все это — река, звездное небо, палатка со спящими там близкими мне людьми, этот огонек и "Мифы" — все вдруг соединилось в острейшем ощущении сча­стливой благодарности кому-то или чему-то за то, что я стою тут и все это вижу, во­обще за то, что я живу на Земле.

Сейчас бы я сказал: благодарности Богу, но тогда я в него не верил.

С абаканской практики я уехал раньше Димы Иванова: родители просили заехать к брату, работавшему после окончания института в производственной партии под Карагандой. Это был значительный крюк на пути в Ленинград: от Петропавловска на Караганду и далее на каких-то бензовозах еще за двести с лишним километров, в бра­тову партию. Та еще это была поездочка — с многодневным ожиданием этих самых бензовозов, с ночевками по каким-то вокзальным закуткам, кишащим всевозможным бродячим людом тогдашней Караганды. Благо, брать у меня было нечего. Что я знал тогда о Карлаге, о других казахстанских лагерях, о ГУЛАГе вообще!..

Домой я вернулся, переполненный разнообразными впечатлениями, с нескольки­ми десятками стихотворений в пикетажке.


23


Осень пятьдесят пятого ознаменовалась для меня тем, что я опять влюбился, опять неудачно и опять — в Галю. Была она первокурсницей и как иногородняя жила в од­ном из институтских общежитий в Лахте. (Эта пресловутая Лахта, обрастая разнооб­разными рифмами, пошла теперь кочевать по моим стихам, как некогда Морской проспект.)

Нынешняя Галя попалась мне на глаза на осеннем первенстве вузов по легкой ат­летике. (Она бегала спринт, но довольно слабо.) Тогда она возвращалась к старту после проигранного забега (майка, трусики, носочки, шиповки) и враз покорила мое серд­це фигурой, загаром, короткой стрижкой, капельками пота на лице.

После этой встречи я, почти забросивший тренировки, вновь стал усердно посе­щать институтскую секцию ради этой Гали номер два. (Кстати, Галя номер один к тому времени вышла замуж и чуть ли уже не родила.)

Кличка спортсменки, навязанная мною приятелям, посвященным в мои чувства, была "грубая красавица". Насчет "красавицы" я наверняка перехватил, была она разве что стандартно-симпатична, а насчет "грубой" я попал в самую точку.

— Ну, а ты-то куда? — говорила она немного в нос (мы сидели в читальном зале библиотеки, и я встал вслед за ней, поднявшейся с места). — Чего ты-то вскочил? Собираешься меня в туалет провожать? Ну, пойдем, если хочешь.

Поэзией она не интересовалась совершенно, книг почти не читала да еще и учи­лась еле-еле. Единственным известным мне ее увлечением было пение в институт­ском хоре, только как она голосила там со своим прононсом, следствием перенесен­ного в детстве гайморита?

Ко мне Галя номер два относилась совершенно наплевательски, изредка снисходя до согласия сходить со мной в кино или позволить проводить ее до электрички (обще­житие в Лахте). А как я себя вел в период этой влюбленности — и вспоминать тошно.

— Да брось ты за ней по всему институту гоняться! — убеждали меня приятели. — Она ж тебя в гробу видала! А посмотри, какая девочка (называлось имя) к тебе неров­но дышит, а ты тут позоришься!

Что там "девочка", что там "дышит"! Я думал только о своей "грубой красавице", со щербинкой на переносице, с гайморитовым прононсом, с ее необычным равнодушием к литературе, с ее влекущим равнодушием ко мне.

Это наваждение тянулось на протяжении обоих учебных семестров и стоило мне немалых нервов. Впрочем, и творчество оно питало.

Стихи, написанные в Хакассии, я читал на первом занятии кружка вместе с осталь­ными ребятами, привезшими свой летний "улов" со всех концов страны: Ленька — из-под Воркуты, Городницкий — с Гиссара, Брит из Сибири, Гена Трофимов — из Прикаспия. Это было памятное чтение. Я слушал товарищей со смешанным чувством гор­дости за них и некой ревности: ты-то как на этом фоне?

— Откуда что берется! — говорил Глеб Сергеевич. — Золотая у вас специальность, ребята.

Не тогда ли он окрестил поэтическое направление своих питомцев "горняцким реализмом"?

Опять у нас появились новички-первокурсники: Лена Кумпан, Эдик Кутырев, Ан­дрей Битов (тогда еще не прозаик, а поэт).

Об одном грядущем нашем сотоварище Глеб Сергеевич предупредил нас особо. Давид Яковлевич Дар, такой же, как и наш Глеб, подвижник и воспитатель молодежи, руководитель Лито при "Трудовых резервах", передавал горнякам лучшего своего поэта — Глеба Горбовского.

— Я запомнил его по консультации в "Смене", — рассказывал нам Глеб Сергеевич. — Был там у него в одном стихотворении больной на приеме у врача. Стоял он перед врачом, худой, почерневший и согнутый, как горелая спичка. Хороша метафора? В общем, посмотрите сами, что это за поэт. Давно пора нам внести в Лито свежую струю. Но предупреждаю: держите ухо востро!

И вот появился у нас Глеб Горбовский — очкастый, кудлатый, с лицом красивым и породистым, с кистями рук, синеющими наколками, с двумя отрубленными пальцами (исколот он был весь, это мы узнали потом, как и подробности его фантастической биографии). Был Глеб как-то затаенно-надменен: мол, дайте мне только начать читать, поймете, с кем имеете дело, на хвосты сядете!

Он начал читать. "Муха", "Ерш", "Ослик", "Спички", другие — из самых забойных сво­их стихов той поры. "... Ослик тот до смешного скромен. Даже к детям он равноду­шен. Город грохает, так огромен. В центре — ослик. Кульками уши. Тихий ослик, не­много грустный. Служит ослик, как я — искусству".

Стихи были ярки, емки, необычны и — казалось не мне одному — совершенны. Глеб Сергеевич с удовольствием наблюдал некую растерянность в наших рядах. По­том читали наши, и я с облегчением понял, что агеевский "Пес" и "Буссоль" Брита или "Камни" Городницкого — отнюдь не хуже стихов Горбовского, просто они другие. Да и себя я не считал лыком шитым.

— По-моему, вы будете полезны друг другу, — подвел итог Глеб Сергеевич.

В ноябре в Ленинграде прошел официально объявленный "День поэзии" с выступ­лением писателей в книжных магазинах города. Они вживе читали свои стихи, раздавали покупателям автографы, запросто общались с публикой — все это было впервые. Было заранее известно, кто и где выступает, мы знали, что в такие-то магазины (обычно наиболее престижные) ходить не стоит, будут выступать одни официальные барбосы, а вот в таком-то магазине на Петроградской (или в таком-то в Киров­ском районе) будут читать настоящие поэты — такой-то и сякой-то...

А в конце того же "поэтического" ноября в Политехническом институте состоялся второй вечер студенческой поэзии. Народу было не меньше, чем в прошлый раз, публика была столь же активна и азартно заинтересована, и хоть воспринималось событие мною не так остро, как прошлогоднее, но волнений было много. Хороших поэтов на этот раз было гораздо больше, не могли не запомниться Кушнер, Бобышев, Найман, Раиса Вдовина, но все мое внимание было сосредоточено на своих. Опять горняки прошли на ура (с нами был и Гена Трофимов), а новоявленный "горняк" Глеб Горбовский вообще поставил зал на уши. Мало того, что стихи были прекрасными, он еще и читал артистически.

После окончания вечера наши пошли поддавать с "политехами" в их общежитие, тут же рядом, и, как они ни уговаривали меня, компании я им составить, не мог: я должен был проводить на платформу Ланская Галю, приглашенную мной на этот самый "турнир" и проскучавшую весь вечер.

— Что тут интересного? — допытывалась она. — Одна болтовня! Дура я, дура, лучше бы химию учила, послезавтра коллоквиум!

Не она дура, а я дурак: тогда бы мне с ней и расплеваться. Да только время еще не пришло.

От перипетий ли этой односторонней любви, от других ли причин, но в большинстве стихов того периода я впал в какую-то неумеренную жалость к своим персонажам. Я жалел вспомнившегося мне старика-гадальщика с абаканского базара, якобы забитого жизнью, а на деле — вполне прибыльно промышлявшего там со своей морской свинкой, я жалел солдата-музыканта, едущего в трамвае, жалел старушку-поэтессу, читавшую стихи в книжном магазине на Загородном. Кого только я не жалел! Я измышлял им трагические судьбы, придумывал им обидчиков: старику — базарного мента, музыканту — холеного штатского скрипача, старушке-поэтессе — плечистых молодцев-поэтов, выступавших в том же магазине, якобы поглядывавших на старушку снисходительно.

Самое удивительное, что публике (а читали горняки на выезде частенько) эти сти­хи среди мною читанного особенно нравились, как я полагаю, именно обличитель­ной их составляющей.

Из этого жалостливого пике меня вывела работа над студенческим спектаклем. Вслед за "Весной" в ЛЭТИ спектакли прокатились и по всем вузам города. В Горном они писались и ставились на всех факультетах. Для геофизиков трудились Брит, Городницкий и Лида Гладкая. Самым могучим преимуществом геофизиков были первые тогда еще песни Алика: романтические и трагичные. "И не зря от утра до утра Над ущельем кружатся орлы. Наш товарищ разбился вчера, Оступившись у края скалы... Снова солнце встает с утра — Нам в маршрут отправляться пора..."

Что можно было противопоставить этой суровой романтике нам с Ленькой Аге­евым, писавшим для геологов? Только бытовуху. Я помню сцену "Балтика" из тогдаш­него спектакля, где старшекурсник в ресторане на холяву пропивает стипендию зеленого первокурсника под завлекательные байки о трудностях полевой жизни: "От сапог подметки ели, Аж язык распух во рту. А последних две недели Протянули на спирту!..·"


24


Любовные коллизии вовсю крутили не только меня. Помню, в то время Алик Городницкий на наших глазах переживал сильнейшее душевное потрясение: как ему казалось тогда, он терял девушку, которую любил еще со школьной скамьи. Эту девушку, Владу Романовскую (будущую Владу Городницкую), нашу студентку с геофизического факультета, похожую на очень хорошенького негритенка, все мы знали пре­красно — Алик приводил ее на занятия Лито, где воспринималась она "своей", и все в конце концов вернулось на круги своя, и какое-то время спустя Алик уже катал по набережной Мойки коляску с новорожденным сыном, но тогда... "С недавних пор уже не редкость, Что дома нет тебя опять. Открыла на звонок соседка: "Вот заходил. Ушли гулять ...”"· Это о сопернике. Или еще горше: "...Вот и увел неведомо кто Единственную на земле. И нету любимой. А камни — что? Камни лежат на столе..."

Я помню несколько влюбленностей Брита: "... Но в парадной, отдаваясь эхом, Пролетев сквозь лестничную грязь, Девушка с бесцеременным эхом В комнату и душу ворвалась..." Тяжело и непросто влюбляясь, писал об этом Гена Трофимов. Но я не помню ни одного любовного стихотворения Леньки Агеева той поры, да и вообще что-то не враз отыщу любовную лирику в его творчестве.

В конце третьего курса Агей был уже женат. Жену его звали Любой, была она чуть старше Леньки и работала закройщицей на фабрике "Рот-фронт". Жили они самостоятельно, в двух смежных комнатушках на Садовой, в районе Покровки, жили на Любину зарплату и Ленькину стипендию.

Как-то мы встретились с Агеем в ДЛТ накануне 8 Марта. Я покупал для своей "грубой красавицы" что-то плюшевое, бесполезное и недешевое. Агей, держа в руках сковородку, купленную в подарок жене к той же дате, пожал плечами.

— И на черта ей этот медведь? Купи ты ей лучше кастрюлю, — посоветовал он, — в общаге кастрюли — вечный дефицит.

Время было — преддверие ХХ съезда, громыхнувшего в конце февраля пятьдесят шестого года. Знаменитый хрущевский доклад мы, студенты, слушали в набитом кон­ференц-зале Горного, где у стены стояла белая гипсовая статуя Сталина (шинель, рука, засунутая под полу этой шинели). Мы с Ленькой сидели почти возле самой этой ста­туи, в былые времена — привычной до полной почти незаметности. Но только не сегодня: столько взглядов было брошено на нее, столько глаз отведено... Когда пос­ле доклада толпа молча и потрясенно повалила из зала, к нам подошел наш поэт Миша Судо, кивнул на гипсового Сталина, чуть склонившего голову как бы вослед уходя­щим.

— Хочется взять кувалду и снести эту голову, — сказал Миша.

(Весной на курсовом комсомольском собрании Миша Судо поднял зал, а также президиум вместе с сидящими там представителями райкома, объявив минуту молча­ния в память комсомольцев, погибших в годы репрессий.)

От института мы шли вдвоем с Ленькой и в основном молчали, переваривая услы­шанное, примаргиваясь к этой правде. До подлинной правды в хрущевском докладе было еще как до неба. Нам еще предстояло обольщаться мифами о ленинской гвар­дии, о революции, о самом Ленине... Ориентиров же было немного, зато главным ориентиром той поры была наша острейшая ненависть ко всякой несправедливости.

С Агеем я распрощался на площади Труда, троллейбусом доехал до Восстания и пошел пешком в свой Басков переулок. Где-то в середине заснеженной улицы Восстания мимо моей головы просвистел и врезался в сугроб какой-то тяжелый предмет, выброшенный из окна. Я не поленился исследовать сугроб. Это был настольный гипсовый бюстик Сталина — такие широко продавались для подарков на всевозможных официальных торжествах. Я погрозил кулаком захлопнувшемуся окну и пошел дальше, вспоминая, как когда-то в детстве, на Садовой, с крыши гарнизонной гауптвахты, в шаге от меня, грохнулись на асфальт тяжелые кровельные ножницы, а вслед за ними с крыши свесился сам кровельщик и, увидев меня — живого, медленно перекрестился. Погибель от инструмента устроила бы меня сегодня больше, чем от бюста оглашенного тирана.

Мартовский, 1956 года, номер журнала "Молодая гвардия", где отделом поэзии заведовал тогда всеми нами уважаемый поэт Евгений Винокуров, открылся большой подборкой студентов-горняков (Куклин, Брит, Городницкий, Агеев, Тарутин) под рубрикой "В пути" и с предисловием Глеба.

Не знаю, какую славу стяжали этой публикацией мои сотоварищи, а моя извест­ность докатилась аж до города Махачкалы.

"Уважаемый Олег Тарутин! — писала корреспондентка (на адрес института). — Прочла Ваши стихи в журнале "М. Г." № 3. По-моему, у вас есть хорошие задатки", — писала она, оскорбив меня этими "задатками" до глубины души. Она верила в мое будущее и предлагала дружескую переписку, причем отвечать я был должен на адрес махачкалинского драмтеатра, каковым адресом мне дано было понять, что моя корреспондентка имеет к театру непосредственное отношение, а уж кто она там — актриса или уборщица, — выяснится при дальнейшем, более интимном почтовом общении.

Почему эта Стелла Павловна решила написать мне, а, например, не Алику Городницкому, не ведаю, должно быть, интуитивно выбрала среди публикаторов того, у кого хватит тщеславия и досуга ответить далекой любительнице литературы.

На первой же лекции я состряпал ответное послание в Махачкалу по всем прави­лам солдатской переписки: с описанием трудностей солдатского (у меня — экспеди­ционного) быта, с легким сетованием на отсутствие женской ласки (это приходится заменять спортом) и, естественно, с просьбой прислать фотографию.

Ответ не замедлил прийти (я уже не ленился проверять свою ячейку институтско­го почтового стенда на букву "Т". Письмо удивило меня вложенным в конверт газетным портретом Ива Монтана. Что за притча?

Стелла писала, что посылать фотографию у них в Махачкале считается дурной приметой, она отсылает мне портрет любимого киноартиста и певца, а себя поста­рается описать сама. "Глаза — большие, карие, — начиналось самоописание, — лицо чистое, овальное, рот гример называет грустным" (Стало быть, все-таки артистка.) Описание было долгим, но в дальнейшие подробности я не вникал, все было ясно: крокодил.

Еще махачкалинская зазноба писала о своей "насыщенной, интересной жизни, о поездках в Чехословакию, Болгарию, еще куда-то..."

— Слушай, — говорили мне приятели из группы, читавшие это письмо, — мы тут с хлеба на квас перебиваемся, а она по заграницам раскатывает, представляешь, ка­кая состоятельная? Напиши ей, что без денег маешься, без стипендии, мол, что это отрицательно сказывается на твоем творчестве. Напиши, а? Тебе не нужно — нам отдашь!

Но я уже решил прервать солдатскую переписку с далекой актрисой.

Вслед за публикацией в "Молодой гвардии" литкружковцев ожидала еще одна приятность этого года: институтский профком выделил деньги на издание ротапринтного сборника своих поэтов тиражом в триста экземпляров.

Целый месяц кружковцы и добровольцы-студенты разбирали горы листов с синебуквенными, довольно неряшливо отпечатанными текстами, верстали экземпляры. Стихи отбирались Глебом Сергеевичем и редколлегией в лице Брита, Городницкого и Саши Гдалина (старосты). Все они оканчивали институт в этом году.

Сборник начинался стихами неизвестной нам Нины Островской, давней выпуск­ницы Горного, затем шел Лев Куклин, тоже окончивший пару лет назад, в наше время в Лито не ходивший, далее — Борис Рацер, тот самый: "На трибуну вышел Рацер", а далее уже все истинно наши, по годам поступления, по алфавиту.

Триста экземпляров готового сборника разошлись мгновенно — точно корова языком слизнула. Правда, потом тираж втихаря подпечатывали, но всем желающим сборника все равно не хватило.

Где-то в конце марта я обсуждался на Лито в очередной раз. Оппонентами у меня были Глеб Горбовский и кто-то из молодых кружковцев. Горбовский в ту пору осваивал пишущую машинку, то ли свою, то ли взятую напрокат, и свою рецензию принес в машинописном варианте. Я отчитал стихи. Часть из них, весеннего периода, ребята слышали впервые и, как мне показалось, слушали с удовольствием. Особенно при чтении коротенькой поэмки о весне. Началось обсуждение. Что говорил первый оппонент — я не помню, но вот рядом со мной на стул опустился Глеб Горбовский со своими печатными листками. Был он заметно смущен.

— У нас в квартире живет одна баба, то есть женщина, — начал он. — Она — фи­лолог, кандидат каких-то литературных наук, я сам ей иногда свои стихи показываю, советуюсь по серости, — говорил Горб, слегка актерствуя, временами заглядывая в свои листы. — Ну, и Олежкины стихи я решил ей показать, может, скажет что-нибудь дельное, кандидат наук все же...

Что-то меня настораживало в этом глебовском разборе, почему-то стал я ожидать чего-то неожиданного и неприятного. Все слушали Глеба с интересом.

— Ну, прочла она всю эту подборку, — Глеб постучал ладонью по моей стихо­творной пачечке, сколотой скрепкой. — Прочесть-то она прочла, но очень меня уди­вила. Она сказала, что все это не стихи, а чистое зубоскальство, пустое времяпре­провождение, такое, мол, может писать каждый, было бы желание...

Меня точно обварило изнутри — так это было неожиданно. При озадаченном молчании собравшихся Горбовский продолжал:

— Я ей даже не поверил: ведь это же Олежкины стихи, не чьи-нибудь! Но ведь и она — филолог, кандидат наук, должна же она в поэзии разбираться...

Чувствовалось, что Глеб не решается перейти к чему-то еще более для меня пога­ному.

— Да что ты все на свою бабу-кандидата ссылаешься? — перебил Глеба Ленька Агеев. — Ты свое мнение скажи. Ты что, тоже думаешь, что Алькины стихи — зубо­скальство?

— А я и собираюсь сказать свое мнение! — озлился Глеб. — Я просто отталкива­юсь от мнения этой филологини. Я после разговора с ней вновь перечел тарутинские стихи под ее углом зрения. Да, во многом она права — в Олежкиных стихах полно зубоскальства. Вот, например, в поэме "Весна" начал он цитировать: "Весной не быва­ет без крови. Алеет она, пролита. У нас во дворе, на Баскове, убило сосулькой кота ..." — что это как не зубоскальство?

— Да не в этом же смысл стихотворения, — сказал Агей, — а если начать вырывать из контекста, то и "Муха" твоя — зубоскальство. "И в блюдечке елозит хоботком..." — привел он строку из глебовского знаменитого стихотворения.

— Да я вообще могу замолчать! - вконец обиделся Глеб. — Я старался, на машинке рецензию отстукал ... Возьми, Олежка, может, пригодится, а я тебе желаю только добра.

Глеб передал мне свои листочки, вылез из-за стола и, как его ни уговаривали не обижаться и продолжать разбор, вернулся на свое место, рядом с Лидой Гладкой.

Вместо него по моим стихам говорил Агей. Он сказал, что это, конечно, никакое не зубоскальство, а если в тарутинских стихах присутствует юмор — неужто это та­кой уж порок?

— Его стихи, — сказал Ленька, — грешат другим: длиннотами, излишними подробностями, повторами — и этих грехов Тарутин не изжил. Но все равно он пи­шет совсем не ради смеха, как и Горбовский, у которого тоже присутствует юмор, а его соседка, хоть и филолог, ни хрена в Алькиных стахах не поняла!

Глеб Сергеевич, всегдашний завершающий, сказал так:

— Тарутин, конечно, лирик, хоть и сам он сплошь и рядом изо всех сил старается навредить своему лиризму. Юмор в лирике — штука ценная и нечастая, но...

После этого он принялся долбать меня жестче всех — за стихотворную расхля­банность, нетребовательность, падкость на эффект и тому подобное.

— И слишком много у тебя стихотворных баек одноразового употребления, хоть на обсуждение ты их и не представил. А вообще — не расстраивайся, мотай на ус и работай!

Не такого, признаться, я ждал обсуждения... Я, надо сказать, здорово разозлился на Глеба Горбовского, от которого совершенно не ждал подобного обидного выпада (я полагал, что "литературная соседка" была измыслена им самим, постеснявшимся с ходу обвинять меня от своего имени). Вообще же в нашем Лито по делу долбали обсуждавшихся сурово, и я бы не обиделся на оппонента, кабы не "филологичка" и не "зубоскальство". Впрочем, сам Глеб, не стеснявшийся в отношении кого бы то ни было в критической резкости, сам критику переносил с великим трудом.

Наша Лида Гладкая, к тому времени — уже жена Горбовского (о чем я узнал с удив­лением), после занятий кружка сказала мне несколько смущенно:

— Не обижайся ты на Глеба, он же в самом деле — из лучших побуждений... Два дня на машинке стукал.

Я долго хранил эту критическую машинопись, как и листы своих стихов с того обсуждения. Листы были сплошь испещрены глебовскими (не соседкиными же?) карандашными птичками, вопросительными знаками, словами типа: "ах-ах", "ну и ну" и "надо же".

А что касается помянутых Глебом Сергеевичем баек одноразового употребления, то вскоре я жестоко поплатился за их написание.


25


"Горняцкая правда" объявила: "14 апреля открывается Третья областная конференция молодых авторов. От нашего литобъединения в работе конференции будут участвовать следующие товарищи (обычный перечень плюс Глеб Горбовский). На кон­ференции будет подробно разобрано творчество каждого поэта".

Конференция проходила в Доме писателей на улице Воинова, где мы уже бывали не раз: Глеб водил нас на заседания секции поэзии, мы занимали стулья в заднем ряду и помалкивали. Видел я уже и тогдашнего главаря Союза писателей — Прокофьева, хрущевообразного мордатого дядьку, зычно окающего и хозяйски хамовитого. Наш Глеб Сергеевич подчинялся ему по службе — он был ответственным секретарем ко­миссии по работе с молодыми авторами (а глебовским помощником в этой комиссии был замечательный человек — фольклорист Владимир Бахтин).

Глеб объяснил нам, что на время конференции (неделя) нас освобождают от заня­тий в институте (ректор получил бумагу от Союза писателей), что, может быть, уда­стся обеспечить нас кормежкой, раз в день, а занятия будут проходить по семина­рам — кто в какой попадет.

Мы отдали Глебу папки со стихами, и черт меня дернул в последний момент су­нуть в свою папку сверху те самые байки, штук пять: пусть-де руководители моего семинара оценят поэтическую разносторонность семинариста.

В Дом писателей мы пришли в день конференции задолго до начала занятий. Гардероб, мраморная лестница, Маяковский, то ли тоже мраморный, то ли гипсовый. Тут и там сновали молодые дарования, некоторые из них были знакомы мне по "турнирам" в Политехническом институте. Много народу толпилось перед стендом со списками семинаров и перед огромной стенгазетой, заполненной карикатурами и стихотворными текстами. Газету уже успели выпустить какие-то активисты.

Пока друзья изучали списки семинаров (куда кто попал, кто ведущие?), я подошел к газете. Батюшки светы! А это что за вирши, в самом центре, под заголовком: "И та­кое пишут..." И карикатура: два алкаша с лиловыми носами. "Васю расспрашивал Сеня, Как тот провел воскресенье? Мучаясь резью животной, Сеня изрек неохотно: "Лучше тут скажешь едва ли: Весело было. Блевали"". Это была одна из тех баек, которые я сунул в папку для демонстрации своей разносторонности. Но как они — без авторского разрешения? Вот гады! И подпись моя...

Друзья тем временем, не найдя моей фамилии ни в одном из своих семинаров, отыскали ее наконец в самом малочисленном семинаре "сатириков-баснописцев".

Ощущение мое было сродни тому, когда накануне приемных экзаменов в Горный я также вот не нашел себя ни в одном из вывешенных списков, когда мне пришлось сдавать экзамены в какой-то приблудной группе опоздавших иногородних абитуриентов. Куда это меня засунули, на каком основании? Какой я, к дьяволу, баснописец, коли ни одной басни в жизни не сочинил?

Отысканный мною страшно занятый Глеб Сергеевич, выслушав меня, спешно куда-то смотался, но изменить уже ничего не смог.

— Сам виноват! — сказал он жестко. — На кой ляд ты напихал в папку этих сатир? А у них в семинаре людей нехватка, вот комиссия тебя к ним и сунула. Ничего, побудешь несколько дней Крыловым.

По всему зданию загремели звонки, друзья сочувственно похлопали меня по плечу, разошлись по своим нормальным семинарам: встретимся за обедом! Я поплелся отыскивать комнату, где собирался этот чужеродный коллектив. "Только бы мне не сегодня обсуждаться, — молил я судьбу, — хоть пару деньков попривыкнуть! А если сегодня, то уж ни в коем случае не первым".

Семинаристов-баснописцев оказалось человек десять. Всех их я видел впервые, за исключением Левы Гаврилова, знакомого по выступлению в Политехе. Лев вытара­щил на меня глаза:

— А ты чего сюда забрел, Олег?

— Да вот, впихнули в этот семинар, гады ...

— И чего они там думают? — удивился Лев, весь радостный в предвкушении нача­ла мероприятия.

Руководителей семинара было трое. Запомнил я главного — Хазина. Мудрено было не запомнить этого, попутно с Зощенко и Ахматовой, охаянного Ждановым поэта. Знаменитое "Постановление" изучалось в школе, и словосочетание "пошляк Хазин" врезалось в память еще тогда. Так вот он каков, автор "Онегина в Ленинграде"! "Припомнив старые порядки, Решил дуэлью кончить спор, Полез в карман, Но кто-то спер Уже давно его перчатки. За неименьем таковых, Смолчал Евгений и затих..."

Посовещавшись с двумя сотоварищами, Хазин объявил коллективу, что в первый день конференции назначить оппонентов первому читающему не смогли. Всем при­дется работать со слуха. А читать первым будет...ээ ... ну, пусть это будет Олег Тару­тин. Расскажите нам, Олег, коротко о себе и начинайте читать.

Ну, вот и худшее свершилось. В первый день конференции оказаться первым чи­тающим (и обсуждаемым!) на таком семинаре! Может, уйти отсюда сразу же, до нача­ла этого цирка? "Попал как пест в ложки", — как говаривала моя бабка. Семинар сатириков-баснописцев... "Ворона и лисица", "Стрекоза и муравей"... Ну, что я тут могу читать? Пока не поздно, повернуться да и уйти. Уйти, а?

Между тем я уже восседал со своей папкой за отдельным "авторским" столом, и коллеги-баснописцы рассматривали меня с любопытством. Я перебирал бумаги в раскрытой папке. "Васю расспрашивал Сеня"? К черту его, опозоренного стенгазетой! "Дядя — типчик аморальный, Жил в квартире коммунальной"? Это вообще — непотребство! "Пролетария"? "Я — сын крестьянки и двух рабочих, И я родился под залп "Авроры""? Нет!

Время шло. Публика недоумевала. Неожиданно я озлился, выволок из папки сти­хи, лежащие теперь снизу — первоначальный вариант материала для конференции, — и начал читать, со стихотворения "После праздника". "Свистя мотивы всякие, Иду, слегка сконфуженный, Бутылки в сетке звякают, А их не меньше дюжины..." Стихотворение было о том, что нечего, мол, коситься с осуждением на студента с порожней тарой, бутылки, мол, покупались на праздник, и платили за них честно заработанными рублями (разгрузка в порту), а осушались бутылки под хорошие тосты, за хорошие дела. Потом я прочел "Весну", охаянную Горбовским на обсуждении в Лито, потом еще, еще и еще.

Публика, в том числе и руководители семинара, внимали мне с недоумением, креп­чавшим от стихотворения к стихотворению. Недоумение это прозвучало и в после­дующих выступлениях, почти у всех начинавшихся с оговорки, что, дескать, трудно судить о стихах со слуха, но... Но где же, простите, в этих стихах сатира? Где она, с ее разящим жалом? Может быть, автор считает жалом ту самую сосульку, что убила кота? Не мелковат ли объект сатиры? И притом — мораль. Есть ли мораль хотя бы в одном стихотворении Олега Тарутина? А где басенная стилистика? И вообще — что тут осо­бо смешного в этих так называемых сатирах?

Семинаристы дружно отторгали меня в качестве собрата-сатирика, сотоварища-баснописца. Были они, конечно, абсолютно правы, и мне бы только радоваться такой их реакции, но, помню, я в конце концов даже обиделся на это дружное непризнание: интересно, кому это передавал свою лиру сатирика Виктор Салов еще на первом курсе института?

Обсуждение мое получилось очень активным и долгим, мы даже едва ли не опоз­дали на бесплатную кормежку в ресторане писательского Дома.

После перерыва в хазинском коллективе началось обсуждение Алексея Кирносова. И во время его чтения семинаристы кидали на меня выразительные взгляды: понял теперь, что такое настоящая-то сатира?

— "Караван", — огласил Кирносов название очередного стихотворения. "Идет в пустыне караван. И там бархан, и тут бархан... Немилосерден летний зной В пустыне желтой и сухой. Пьют ишаки, и люди пьют. Идет — не пьет — один верблюд..." Этот самый верблюд день не пьет, второй, пятый... "И на седьмой ни капли в рот Верблюд, как прежде, не берет". А вот и басенная мораль — точная и емкая: "Боюсь, что тот, кто много пьет, И этой басни не поймет"

Безусловно, это была натуральная басня, и этот хазинский семинар был для Алек­сея Кирносова истинно родным.

Больше я на этот семинар не ходил. Все остальные дни конференции я болтался по Дому писателей, нелегально проникая на семинары друзей-горняков (Красная гостиная, Мавританская гостиная, Готическая гостиная, биллиардная), я сидел на этих семинарах — гость-нелегал, остро переживая свое изгойство, неприкаянность и обиду.

Все горняки были оценены на своих семинарах (руководители: Шефнер, Панова, Берггольц, Орлов, Дудин...), все были выдвинуты на общее — в последний день конференции — выступление в Белом зале писательского Дома. Более того, всем нашим были даны рекомендации на публикации: кому — в газете, кому — в журнале, а Володе Бриту семинаром был даже рекомендован сборник стихов. Впрочем, тогда я и представить себе не мог всей эфемерной весомости таких рекомендаций для редакций журналов, а тем паче для издательств.

На общей читке в Белом зале я присутствовал в качестве слушателя. Все остальные горняки побывали на этой сцене, выступать с которой было и почетно и ответственно: в переполненном зале, помимо "семинаристов" и проникших отовсюду "болельщиков", было много писателей — не только руководителей семинаров, но и просто любопытствующих: чем она дышит, их поэтическая смена?

И смена показала, чем она дышит после ХХ съезда. Такого чтения эти стены еще не слышали.

Но читать в Белом зале в тот вечер оказалось не только почетным, но и небез­опасным: помимо названных выше категорий слушателей в зале оказались представители суровых инстанций (их в то время мы почти не принимали в расчет, читая на выступлениях безо всякой оглядки), этим представителям чрезвычайно не понравилась общая тональность выступлений молодых. В особенности это касалось горняков: вроде бы — никакой контры, а везде в стихах какие-то намеки, какие-то подозрительные акценты... (Смешно сказать, но даже в шуточном стихотворении Брита "Заяц" подозревался скрытый подрывной смысл. "Мой подарок именинный, Заяц из папье-маше. Что там есть в его невинной, В заячьей его душе. Он и думать-то не может Ни о чем таком большом. Тем и жив, что внутрь положат. Грош кладут — живет грошом. А для пущего удобства На спине отверстие. Наберет монеток до ста, И — и очень даже просто — Есть такая версия...") Что уж тут говорить о стихах Агея или Горба? Но именно на Володю Британишского топал ногами после окончания вечера всесильный Александр Прокофьев.

Я же, повторяю, в тот вечер был только слушателем...

Мой провал на этой конференции был одной из первых серьезных зуботычин в моей литературной судьбе. Впрочем, вскоре уже я вспоминал (и рассказывал) об этом с беззлобным юмором.

Несравнимо более сильная плюха литературного плана, и притом — совершенно неожиданная, ожидала меня в недалеком будущем.

Глеб Сергеевич говорил, что на выход нашего институтского стихотворного сборника планируется официальный отклик в какой-нибудь из ленинградских газет, ско­рее всего — в "Смене".

Как-то поздним вечером я возвращался домой из Гавани, где теперь в общежитии обитала моя "грубая красавица". Я набрел на газетный стенд и каким-то шестым чувством, даже не рассмотрев газеты, понял, что статья о нашем сборнике — тут.

Названия статьи, подписанной каким-то незнакомым мне Яковлевым, я не помню. Напрягая глаза в полусумраке, я впился глазами в статью. Яковлев хвалил инициативу нашего института, который первым выпустил подобный сборник, он хвалил всех авторов сбор­ника, начиная от давней выпускницы Горного Нины Островской, кончая первокурсником Эдиком Кутыревым. Он приводил обширные цитаты из стихов Агея, Брита, Городницкого, Горба... Единственным автором, вызвавшим его острейшую неприязнь, бьш я. "Досадной оплошностью редколлегии сборника, — писал критик, — бьшо включение в него стихов Олега Тарутина, если только позволено будет назвать стихами эти рифмованные поделки, не поднимающиеся над уровнем студенческого зубоскальства..."

Много лет спустя в "Театральном романе" я читал о том, как отреагировал булгаковский герой, одинокий писатель и драматург Максудов, случайно нарвавшийся в книге приятеля на рассказ о себе — рассказ злобный и несправедливый:

"Но клянусь всем, что было у меня дорогого в жизни, я описан несправедливо, — писал Максудов. — Я вовсе не хитрый, не жадный, не лукавый, не лживый, не карьерист, и чепухи такой, как в этом рассказе, я не произносил! Невыразима была моя грусть по прочтении ликоспастовского рассказа..."

Прочтя это "невыразима была моя грусть ...", я тут же вспомнил свое стояние у того газетного стенда.

Всем существом я ощущал несправедливость написанного обо мне. Я знал, что эти мои стихи — не трепотня и не байки, что если я еще не могу высказать четко и емко того, что переполняет душу, то я непременно добьюсь этого, дайте срок. Я не хочу и никогда не захочу писать так, как пишут хвалимые здесь и любимые мною Агей, Брит или тот же Горбовский, я хочу и буду писать так, как пишу я, Олег Тарутин, несмотря ни на какие статьи, несмотря на эту статью, опозорившую меня, которую завтра прочтет весь город.

"Невыразима была моя грусть"...

Но это был лишь первый критический выстрел на поражение.

Полтора года спустя Борис Слуцкий, очень интересовавшийся горняцким Лито, подарил мне свою первую, недавно вышедшую книгу стихов "Память", написав: "Олегу Тарутину в доказательство, что от статей не умирают".

Вряд ли Слуцкий имел в виду эту полуторагодовалой давности статью.

Так начался мой контакт с печатной критикой. Переживал я этот удар в одиночку. Кружковцы, конечно, сочувствовали мне, говорили, что все это несправедливая чушь, не стоящая нервов, что через день даже те, кто читал эту статью, о ней позабудут... Что еще могли сказать они, обласканные тем же самым критиком?

Глеб Сергеевич, который в литературной жизни навидался всякого и начисто был лишен сентиментальности, сказал так:

— Привыкай, брат, к таким зуботычинам. Литература вообще дело жестокое, а это еще что! И чтоб никакого слюнтяйства!

Главное, что меня угнетало, — это неотступная мысль о том, что эту статью читал и обсуждал весь город. Какое там "через день позабудут". Я представлял, как статью обсуждают на занятиях в вузовских кружках, просто в студенческих компаниях: "А про Тарутина читали? Как он его, а?.." — и мне хотелось взвыть от бессильной обиды и тоски.

Внешне же я держался браво. "Водосточная труба. На конце трубы — губа. Слюни капают с губы — Сеет дождик, стало быть. На глазах у всех людей Чуть не капнуло с моей, Но в момент в последний слюни Я не свесил, я их сплюнул. Сплюнул слюни и пошел. Шел и думал: хорошо! А деталью характерной Было то, что было скверно..." — из стихов тех дней.

Как бы в доказательство того, что статья не прошла незамеченной в студенческой среде, на мое имя в редакцию "Горняцкой правды" пришло письмо. Но письмо — мне в поддержку, на четырех страницах, убористым почерком. Писал студент-универсант, второкурсник, некто Юрий Кузнецов. Он начал с того, что матерными словами (впрочем, извиняясь за это) покрыл и Яковлева, и всю официальную критику, которой просто не дано услышать и понять молодых.

"Ты, Олег, — писал он, — прочтя эту статью, быть может, поверил этому мудаку и усомнился в своем пути? Не верь и не сомневайся! Они же этого только и ждут!"

Далее Юрий Кузнецов писал, чем ему нравятся мои стихи и чего, по его мнению, в них еще не хватает. Завершая письмо, универсант признавался, что тоже пишет и, мол, неплохо было бы нам встретиться и поговорить очно.

Но я не встретился и не поговорил — надо было уезжать на практику.


26


На практику я устроился от лаборатории геологии угля, коллектором. Практика предполагалась интересная. Из Питера нас ехало трое: начальник отряда и я с еще одним студентом-ботаником. Поездом до Караганды, а далее — машиной, в самый угол Юго-Восточного Казахстана, в город Зайсан, откуда уже — к самой китайской границе.

В Караганде, где многое было узнаваемо мной с прошлого года, мы несколько дней расслаблялись на базе московских биологов, в Ботаническом саду (сравнить с про­шлогодними вокзальными лавками!), а затем погрузили отрядное барахло в грузовик с брезентовым верхом и двинулись в путь к той самой китайской границе.

Отряд наш увеличился на трех человек: на повариху и работягу местного найма, плюс — шофера-москвича, мужчину лет под сорок по имени Леша. Машина тоже была московская, пригнанная своим ходом из столицы. Начальник — толстый, уравнове­шенный, смешливый геолог-угольщик — ехал в кабине, временами подменяя шофе­ра. Мы четверо, откинув спереди брезент, сидели в кузове на длинном рундуке, гор­ланили песни или разговаривали. Повариха — тетка неопределенного возраста — попала к нам после отсидки, за что сидела, каков был срок, она не говорила. Хоть с головой у нее было не совсем ладно, поварские дела она вершила исправно. Работя­га — долговязый карагандинец-допризывник — больше всего на свете любил кино. Он все норовил пересказать нам содержание "Подвига разведчика", а также неизвестного нам фильма "Серебристая пыль", в котором американские зверюги-ученые проводили смертоносные опыты на неграх, посыпая их этой самой пылью. В истинности всего, виденного в кино, этот Коля не сомневался.

Мы катили по малолюдным степным дорогам, минуя поселки, становища, целин­ные совхозные палаточные городки, снова становища, снова поселки... Изредка ос­танавливались там, где имелись столовые или магазины, — поглазеть. При начале сумерек мы начинали присматривать место для ночлега, машина съезжала с дороги, мы разводили костерок, ужинали, а потом вынимали раскладушки, спальные мешки и укладывались под открытым небом, под звездами. За весь долгий путь я не помню ни одного дождя, ни одной пасмурной ночи.

Так добрались мы до Зайсана, родины Павла Васильева, расстрелянного поэта (Глеб Сергеевич читал нам его стихи).

Славный, тихий, зеленый, одноэтажный городок. Все бы хорошо, кабы не устра­шающие, на каждом шагу расклеенные уведомления санэпидстанции: в районе столько-то процентов сифилиса, столько-то трахомы и прочих пакостей, передаваемых не только половым путем.

За "половой путь" страшиться нам не приходилось: одна прибабахнутая повариха, да и та старуха.

Через день мы уезжали из Зайсана в горы, на угольное месторождение Кендерлык, часть которого была на китайской уже территории.

Лагерную стоянку начальник выбрал прошлогоднюю, где все уже было определе­но: место для палаток, место для костра, отхожая сторона для мужчин, то же — для поварихи. Неподалеку был родник (а между тем платили безводные). С топливом было немного напряженно, но мы в первом же маршруте наломали угля из самого мощного пласта и привезли в лагерь, а древесины на растопку можно было насобирать в окру­ге.

Покатился полевой сезон. До месторождения было километров семь, и мы рас­считывали ездить туда на машине. Но машиной был сделан лишь один рейс, тот са­мый, угольный.

Долина реки Кендерлык после любого дождя раскисала, и в первом же рейсе машина завязла, буксуя и швыряясь грязью. Неподалеку был холм, весь усеянный плитками песчаника, часть из которых почему-то торчала вертикально. Эти песчаниковые плиты мы и начали подкладывать под колеса, пока машина не выехала на твердый грунт.

А на обратном пути у того же бугра нас остановили трое казахов, пожилой и двое молодых. Они кинулись под самый бампер, потрясая дрынами, — вот-вот саданут по ветровому стеклу или по фарам. У двоих на поясе болтались ножи.

Что за притча? Чем же довели мы их до такой свирепости? Уж не за шпионов ли они нас приняли в пограничной полосе? Все стало ясно, когда один из казахов, устав шипеть, плеваться и мотать головой в сторону холма с песчаниковыми плитами, а также тыкать пальцем в плиты, устилающие топкое место, не изобразил покойника, скрестив на груди руки и закрыв глаза. Вот в чем дело: бугор был местным кладби­щем, плиты — надгробьями, а мы, стало быть, — осквернителями могил! Да нас за это зарезать мало!

Первым из кабины вынесло шофера Лешу: сейчас, мол, айн момент! Все на место отнесем, поставим, как было, я примерно помню, где какая плита торчала. Успокаи­вающе улыбаясь, он нагнулся за ближайшей плитой, потянул ее, чмокнувшую в грязи. И тут же старик взвыл еще яростней, ухватясь за нож: шофер своей любезностью, видимо, только усугубил кощунство. Лешу как ветром внесло обратно в кабину, он заскрежетал коробкой передач, надавил на газ.

— Ты же тут второй год! — негодуя, орал он на начальника. — Предупредить не мог? Всю машину бы сейчас раскурочили!

О себе, зарезанном, брошенном окровавленным трупом у подножия осквернен­ного кладбищенского холма, он и думать не хотел.

— Мы другой дорогой ездили, — невозмутимо отвечал толстый начальник. — Там на три версты дальше. Ну, хочешь, опять по ней будем ездить?

Но ни по этой, ни по той дороге Леша ездить не согласился. Когда мы уходили в маршрут, он оставался в лагере, либо ковыряясь в моторе, либо болтаясь по окрест­ностям в надежде подстрелить сурка: во-первых, шкурка, во-вторых, сало, очень по­лезное при его предрасположенности к туберкулезу.

— Черт с ним, — флегматично говорил начальник Валя Воронов, — кто ж знал, что такой прохиндей попадется? Будет в Зайсан с Николаем ездить за продуктами и за почтой — все хоть какая-то польза.

Рабочий Николай определенных обязанностей тоже не имел. Изредка он ходил с нами, когда предстояла особо тяжелая носка накопленных образцов и угольных проб. Или мы брали его на проходку расчисток и небольших канав. В общем, чувствовала себя эта пара как на курорте, а излишки энергии сжигала в непрерывной карточной игре, ежесуточно начиная новый счет. Иногда, просыпаясь душной ночью, я слышал из соседней палатки их приглушенные голоса:

— Тридцать шесть — двадцать девять!.. Давай сдавайся, спать охота!

— Играй! Утром сговаривались — до восьмидесяти, и будем до восьмидесяти!

Примерно так же, как эта карточная игра, тянулся и наш бесконечный послойный разрез угленосной толщи Кендерлыка. С утра мы начинали с того места, на котором заканчивали накануне. Я усаживался с пикетажкой на коленях, начальник отряда дик­товал, поочередно постукивая молотком, меряя рулеткой или работая компасом:

—...аргиллит — семнадцать сантиметров, углистый аргиллит — одиннадцать сан­тиметров, уголь — двадцать два сантиметра. Простирание — то же, падение — севе­ро-восток, угол двадцать шесть градусов. Проба угля. Какой там у нас номер?

— А хрен его знает...

— Так и напишешь: "хрен его знает"? И, вообще, двигайся ближе, что я, орать тебе должен, диктуя?

Пот капал на страницу пикетажки с разбухшего лба, с кончика облезлого, саднящего носа, расплывзлись только что написанные буквы. Ни облачка, ни тени, и камни вокруг — как сковородки. На этом камне я уже присиделся, а надо пересаживаться ближе к Валентину, на новое место, свежей раскаленности. В трех километрах отсюда — река Кендерлык, а идти бесполезно: еще пуще ужареешь на обратном пути...

— ...известняки — десять сантиметров, аргиллиты — двенадцать сантиметров, известняки — четырнадцать сантиметров, аргиллиты...

— Да смерь ты все переслаивание враз, Валя!

— Яйца курицу не учат, — невозмутимо отвечал начальник (ему, толстому, было еще жарче). — У нас послойный эталонный разрез, понял?

— Понял, понял. Яйца ты лучше не поминай, они уже сварились...

— Через десять метров — перекур. Известняки — двадцать три сантиметра, ар­гиллиты с обилием флоры хорошей сохранности. Проба...

Где-то поблизости колотил флору Сергей, универсант-ботаник...

Наконец-то перекур. Подходит Сергей. Мы выпиваем по глотку степлившейся воды, бывшей с утра — родниковой, зуболомной. Валентин дымит своей беломориной, а я лежу в расслабленной позе, носом в землю. "Перекур. А я — некурящий. Я уткнулся в траву лицом. Муравей соломину тащит, От натуги совсем пунцов. Не помеха я доблестной пробе, Но в глазу — вопросительный знак: Разве можно здоровьишко гробить? Для кого ты стараешься так?.."

Стихи можно додумать на обратном семикилометровом пути, когда уже иссякнет общий разговор и каждый будет идти, думая о своем. Или додумывать стихи уже в палатке, где мне разрешено палить свечу хоть до утра.

Два года спустя в многодневных, воистину изнурительных маршрутах в дальнево­сточной тайге я вспоминал этот зайсанский сезон как истинный курорт. Подумаешь, жара, подумаешь, однообразие! А кабан, подстреленный Валентином, а халцедоно­вые гальки реки Кендерлык, а пограничники?

...Пограничники совершенно безмолвно, под мягкий топот копыт и лошадиное всхрапывание вылетели однажды на рассвете на наш бугор. Проснулись мы от зыч­ного приказа:

— Выйти всем и предъявить документы!

Ошалевшие, мы выскочили из палаток. Пятеро конников с карабинами за плеча­ми, окружив наш лагерь, натягивали поводья, сдерживая коней. Мне запомнилась кар­тина: Валентин, одной рукой подтягивающий сползающие трусы, а другой протяги­вающий пачку наших документов старшему коннику с биноклем на груди, а также повариха, полузавернутая в простыню у входа в палатку. Все пограничные взоры были устремлены на нее, застывшую в позе испуганной нимфы.

— А что, собственно, случилось? — забирая стремительно просмотренные доку­менты, спросил начальник. — Мы здесь уже второй месяц работаем...

— Граница! — коротко и сурово бросил старший с биноклем, не сводя глаз с пова­рихи. Потом он круто развернул коня и кинулся во весь карьер с нашего бугра. За ним устремились остальные конники. Мы смотрели им вслед, разинув рты.

— Тьфу! — плюнула повариха. — Бабы живой они не видали! И не лень было фра­ерам лошадей морить.

Скорее всего, она в самую точку определила цель погранналета.

— Теперь уж точно умыкнут тебя, Тамара, — зевнул начальник, подтягивая трусы, сползающие с живота, — супротив заставы нам не устоять. Пошли досыпать, что ли...

В конце сентября мы вернулись в Караганду. Временных рассчитали. Капризный Леша, совсем оборзевший к концу сезона и чуть не побитый нами, укатил в Москву своим транспортом, уехал в Питер ботаник Сергей, а нам с Валентином предстояло еще ехать в Алма-Ату, в геологические фонды: начальнику — по работе, мне — для курсового проекта. Город поразил меня тем же, чем и каждого, впервые там побывав­шего, — яблочным изобилием. Ни до, ни после ничего подобного я не видывал. И зелень, тенистая зелень после голых камней Кендерлыкского месторождения. А еще в столице республики было много столовых, где кормили сытно и недорого. Свою чепуховую работу в фондах я растянул дней на десять и покинул Алма-Ату с большим сожалением — надо было возвращаться в институт.


27


Опять пошли лекции, опять пошли занятия литкружка. В этом году у нас появи­лись "варяги": Глеб Сергеевич привел к нам Сашу Кушнера, филолога, студента Герценовского института, и поэтессу Нину Королеву, аспирантку Пушкинского дома. Стихи их мы знали уже хорошо. Прижились "варяги" у нас очень быстро. Своими у нас давно стали Лев Мочалов, о котором я уже писал, и Саша Штейнберг — политехник. Саша был братом нашего сокурсника Генки Штейнберга, того самого, что на крымской практике прыгнул на спор с "Ласточкиного гнезда". Этот прыжок был одним из его "двенадцати подвигов", описанных впоследствии Андреем Битовым. (Ко времени написания битовской повести вулканолог Генка прославился еще и своими спусками в кратеры камчатских вулканов.) Ни стихов, ни прозы Саша Штейнберг не писал, но литература была для него кровным делом, а стихи наших ребят он знал наизусть (как и огромное количество иных стихов — память у него была магнитофонная). Вместо окончившего Горный институт Саши Гдалина он вскоре стал нашим старостой.

Окончили институт Володя Британишский и Алик Городницкий. Брит уехал по распределению в Сибирь, Алик стал сотрудником Института геологии Арктики, что на Мойке, зимой был в городе и регулярно приходил на занятия Лито.

Наше Лито, конечно, было уникальным. У меня сохранился сдвоенный лист "литстраницы" нашей малотиражки, где одновременно напечатаны стихи Британишского, Городницкого, Агеева, Кушнера, Королевой, Горбовского, Глозмана, Битова, Кутырева, мои стихи ...

Глеб Горбовский поражал меня не только совершенством своих стихов, но и количеством написанного. И летних стихов из Средней Азии (он был там вместе с Лидой Гладкой на ее преддипломной практике) Горб привез целый ворох. "Везде, где есть кусочек тени, Там непременно есть базар... Торговец, рухнув на колени, Прикрыл собою свой товар...- ("Та самая" литстраница.) Или — там же — "Пес": "Вокзал вздыхал в сто тысяч легких, Народ стучал, кричал и мчал... Меж ног людских шныряя ловко, Бродяга пес один скучал..."

В ту осень нас особенно часто приглашали выступать на стороне. Поездка в Пуш­кин в гости к студентам Сельхозинститута осталась мне особо памятной, поскольку у Эдика Кутырева был с собой фотоаппарат и он отщелкал тогда целую пленку. У меня сохранились фотографии: вот все мы в электричке, вот на подходе к Сельхозинсти­туту (идем шеренгой: Глеб, Андрей Битов, Яша Виньковецкий, Леночка Кумпан в се­редине, ведомая мною под руку, Слава Газиас — поэт, не наш кружковец, а приятель Горбовского еще со школы), вот каждый из нас на трибуне. Одного только снимка у меня нет: как мы на обратном пути в тамбуре распивали пол-литра, наливая водку в глебовскую стопку, а закуси — одна сарделька на всех... А ведь Эдик Кутырев снимал и это.

Как и в прошлом году, популярны были факультетские спектакли. Геофизический факультет понес невосполнимую потерю в связи с уходом двух зубров: Брита и Городницкого. Мы с Агеем засели за свой спектакль, сюжетом которого было строи­тельство студенческого общежития в Гавани — долгостроя тогдашних времен. Ста­ринная общага на Малом проспекте была переполнена, студенты жили по пригоро­дам, включая даже Кавголово, годами мыкались в поездах.

На спектакль я пожертвовал своего "Петра I" школьной поры. Идея заключалась в том, что Петр, основатель города, заранее запланировавший в числе прочего и появление Горного института, даже выбравший для него место, хотел строить и большое, со всеми удобствами студенческое общежитие в Гавани, а Меншикову на дух не нравилось ни место для Горного, ни место для общаги. А поскольку спорить с государем — не с руки, он решил тихой сапой затянуть строительство хотя бы общежития до полного безобразия.

Меншиков сидел на берегу Невы и критиковал самодержца: "Течет река, и плещет рыбица, И комары меня жуют. На небе солнце глупо лыбится... И тут он ставит институт! А где задумал общежитие: болото, глушь, лягушек тьма! Сплошь — четвертичное покрытие, И ни карбона, ни перма!" Первая часть спектакля разворачивалась в древности, вторая — в наше время. Вот на этой современности мы с Ленькой и погорели. Один из персонажей застолья на новоселье в гаванском общежитии, произнося тост, говорил так: "Прошу надеть на вилку снедь И на минуту замереть. В Москве прошел двадцатый съезд. Пусть каждый выпьет и заест".

Спектакль прошел замечательно, публика много смеялась и аплодировала, актеры и авторы были довольны, а через день нас с Агеем вызвали в деканат (хорошо, хоть не в партбюро) и спросили: во-первых, как понимать стишки о двадцатом съезде, а во-вторых, как понимать наглый выпад в адрес уважаемых хозяйственников, якобы подкупленных Меншиковым с целью затянуть строительство общежития? Да еще и с упоминанием конкретных фамилий этих хозяйственников?

Не помню, что мы там мямлили с Ленькой по поводу хозяйственников, скорее всего, ссылались на поэтическую специфику без желания оскорбить или обидеть и выража­ли готовность принести свои извинения хоть в устной, хоть в письменной форме, хоть опять же — в стихах. А насчет двадцатого съезда мы даже сами возмутились: что, мол, такого: человек предложил тост за важнейшее событие политической жизни стра­ны, а все его поддержали?

Одним словом, прикинулись дурачками, что и устроило обе стороны. Все же была еще "оттепель".

В Питере прошел очередной День поэзии (уже — традиция), в книжных магазинах продавался мягкокорочный фолиант Московского дня поэзии со стихами Заболоцкого, Ахматовой, Цветаевой (впервые), Мартынова, Слуцкого... Вышла книжка рассказов Платонова, вышла "Повесть о Ходже Насреддине" Леонида Соловьева. Об этой книге — особо.

В детстве я, конечно, видел фильм "Насреддин в Бухаре" с популярным артистом Свердлиным в главной роли, несколько лет спустя видел фильм "Очарованный принц" с тем же героем, потом прочел книгу "Возмутитель спокойствия" и порадовался веселой истории, в которой присутствовали глупый эмир, жадный ростовщик, шпионы, алчные придворные, и всех их оставлял в дураках веселый и неуловимый (и неуязвимый) Ходжа Насреддин, любимец народа. Я порадовался этой книге, но даже фами­лии автора не запомнил. И вот теперь на какой-то лекции я дочитываю последнюю страницу полной, совокупной повести о Ходже Насреддине и закрываю книгу, совершенно потрясенный. И мне хочется тут же снова перечесть эту повесть, особенно — "Очарованного принца", но еще больше хочется мне, чтобы как можно больше народа прочли ее, а прочтя, почувствовали то же, что и я: совершеннейшую уникальность, ее пророческую мощь. Так вот ты каков, истинный Ходжа Насреддин, воспринимаемый прежде веселым бродягой, любимцем фортуны, походя совершающим добрые дела. Так вот каков он, писатель Леонид Соловьев — имя отныне для меня навеки незабвенное. И как совершается подобный прыжок от талантливого ("Возмутитель..." ) к великому ("Очарованный принц"), неужели жизненные страдания (я уже знал о лагерном сроке Соловьева) — истинная плата за такое преображение?

Занятия в Лито становились все интереснее и затягивались допоздна. Помню одно зимнее занятие, на котором не было конкретного обсуждаемого, просто читали по кругу новые стихи. Впервые тогда мы услышали Ленькину "Дорогу на небо": "Дорога — словно трап на пароход — Шла на небо. И шли по ней солдаты. Я все считал, считал, теряя счет, Солдатские избитые приклады. Солдаты эти были для меня Какой-то неопределимой нации: Ни слов, ни самокрутного огня, Ни песен, по которым до­гадаться бы! Дорога шла, теряясь в облаках... А у подножья вздыбленной дороги Все женщины, все женщины в платках стояли, опечаленны и строги..." И вот уже сам он идет в этом строю, в этом немом строю убитых. "И мы идем с гранатами на небо — Мы оставляем землю без войны ... Холодный мрак ... Темно вокруг и слепо... Какие сны! Какие снятся сны".

Горбовский читал "Поэт и коммуналка", "Скука", "Доброе утро" — о том, как на Смоленском кладбище круглосуточно вещал репродуктор: "На кладбище: "Доброе утро!" — По радио диктор сказал. И как это, в сущности, мудро! Светлеет кладбищенский зал. Встают мертвецы на зарядку, Тряхнув чернозем из глазниц..."

Читали другие, читал я — среди прочего — недавно написанную ·Казнь — о Хри­сте, но о Христе-борце (тогдашняя моя позиция): ·Вот видишь крест? Дрожи! Визжи!.. Он рвал веревки за спиною, Он молод был, он жаждал жить, Он знал, что жить на све­те стоит ..."

После занятий все были слишком возбуждены, чтобы разойтись. Была кромешная погода с мокрым снегом и ветром, мы остановились на набережной возле сфинксов. Появилась бутылка водки, но не было стакана. Мы выскребли яблоко (у кого-то на­шлось единственное) и по кругу пили из него, мы все и Глеб Сергеевич, в своем неизменном пальтишке и в берете, сдвинутом набок. На втором круге голодный Горбовский не удержался и, выпив свою долю, закусил тарой, а поскольку пить "из горла" тогда никто, кроме него, не мог, то и все недопитое в бутылке досталось ему же. Потом мы шли по пустынному мосту Лейтенанта Шмидта и голосили "Снег" Городницкого — первую песню Алика, враз получившую широкое признание публики.

Весной в "Советском писателе" вышла "Первая встреча", тоненький твердокорочный сборник молодых ленинградских поэтов. Открывал его Леонид Агеев, а я был предпоследним (перед Уфляндом). Там я впервые прочел стихи Тани Галушко, до этого лишь однажды слышанной мной на выступлении и запомнившейся тогда лишь знойной внешностью. Слава Богу, эта красотка оказалась настоящим поэтом. А тираж сборника был три тысячи экземпляров — вдесятеро больше, чем у нашего прошлогоднего, институтского.

В начале мая "Смена" опубликовала большую стихотворную подборку горняков с предисловием Глеба Семенова: "Поиск продолжается".

Я уже был готов к очередному пакостному выпаду в мой адрес незабытого мной Яковлева, но никаких официальных откликов наша подборка не вызвала.

К лету должен был выйти второй ротапринтный сборник поэтов Горного, тиражом уже в пятьсот экземпляров. Он вышел, и судьба его была печально знаменита. Версткой отпечатанных истов опять занимались кружковцы и добровольцы-студенты. Нам с Ленькой Агеевым нужно было уезжать на месячные военные сборы, а потом — на производственную практику. Мы взяли себе по паре еще не переплетенных экземпляров и отправились на сборы, а руководить завершением работы по сборнику пришлось Лене Кумпан.

В Москве летом проходил фестиваль молодежи — "дети разных народов" и тому подобное. Там присутствовал тогдашний ленинградский партглаварь Козлов Фрол Романович, как сейчас помню. Говорили, кто-то ему капнул в Москве, что в фестивальной среде ходит по рукам некий крамольный питерский сборник, которым уже и иностранцы интересовались. Никакой крамолы в сборнике не было, как не было и верноподданнического восторга, не было ни слова о партии, что, конечно, вполне можно было приравнять к крамоле.

Говорили еще, что в тот злосчастный московский экземпляр кто-то вложил листок со стихами Лиды Гладкой о венгерских событиях пятьдесят шестого года: "Там алая кровь заливает асфальт, Там русское "Стой!" — как немецкое "Хальт!". "Каховку" поют на чужом языке И наш умирает на нашем штыке..." Стихотворение, конечно, убойное.

Одним словом, Козлов освирепел и обрушился на администрацию Горного института, допустившую политическую близорукость, провокационное попустительство и т. п.

Посыпались выговоры по партийной линии, по линии административной, а весь тираж сборника был предан огню в закоулке одного из институтских дворов. Сохранилось лишь то, что успели забрать авторы и те многочисленные помощники-студенты, которым за десять сверстанных экземпляров в награду выдавался один — премиальный.

Надо сказать, что институтское начальство (преподаватели) авторов-студентов в обиду не дали, в том числе и Лену Кумпан, срочно вызванную с практики. Наиболь­шая опасность грозила, конечно, Лиде Гладкой, автору "венгерских" стихов.

— Она и так уже распределилась на Сахалин, — ответил кто-то из профессоров представителю инстанции, — дальше ссылать вроде некуда.

Обо всем этом мы узнали, лишь вернувшись в город осенью.

А в бытность нашу на военных сборах на Карельском перешейке (по военной ка­федре горняки были артиллеристами) Никита Сергеевич насмерть бился с антипар­тийной группировкой ("И примкнувший к ним Шепилов"), в результате чего со стены солдатского клуба в одночасье исчез портрет Ворошилова, а из столовой — портре­ты Молотова и Маленкова.

— Смотрите, смотрите, чем нас тут кормят! — говорили мы, бывало, этим вождям.


28


Производственная практика была у меня опять в Казахстане, только в Северном. Устроиться на практику самому, как в прошлом году, деканат мне не разрешил: при­шла, мол, заявка на семерых из нашей группы — работать на разведке угля и бокситов в районе неведомого нам города Кушмуруна. Кем работать? Узнаете на месте!

Все семеро мы угодили на буровые старшими рабочими. По сравнению с моим двухлетним коллекторским прошлым это было резким спадом карьеры. И это — преддипломная практика!

Я попал на буровую, где сменным мастером работал разжалованный за многожен­ство и злостную аморалку, изгнанный из партии райкомовец. В новом статусе бурма­стера он поливал советскую власть в хвост и в гриву. Он и тут женился в очередной раз, и юная его жена была на нашей буровой младшим рабочим.

Старший рабочий на колонковом бурении — это тяжко, особенно с непривычки. Трехметровая колонковая труба крутится, вгрызаясь в породу где-то на глубине пя­тисот метров. Вгрызается, наполняясь постепенно тремя метрами высверленной породы. Заполнилась под завязку. Стоп. Станок вырубается, включается лебедка, и начинается подъем снаряда. Вся пятисотметровая колонна (за счет этой колонны и крутится на забое режущая часть снаряда), вся эта распроклятая длина состоит из отдельных свинченных девятиметровых отрезков, и их нужно развинтить один за другим. Бурмастер поднимает лебедкой колонну на эти девять метров, в специаль­ный паз очередной девятиметровой заразы я пихаю металлическую "вилку", и она ложится на металлическую горловину скважины. Далее я нахлестываю на замок штанги тяжеленный ключ и начинаю развинчивать первый отрезок. Раскрутил. Теперь он висит на элеваторе (цеплялке) лебедки, и юная супруга многоженца, младший рабочий, по­чти без усилий, оттаскивает его за конец в сторону, опускает на землю, освобождает элеватор. Теперь этот элеватор опускается ко мне, я цепляю его на головку очередной трубы-штанги и, едва она пошла наверх, выдергиваю "вилку", чтобы через девять метров воткнуть ее в очередной паз. И все повторяется: накидной ключ — элеватор — вилка, ключ — элеватор — вилка... Не приведи Господи об этой "вилке" позабыть, начав раскручивать трубу: весь снаряд ухнет вниз, и все аварийные работы — за твой счет.

Вначале я считал отрезки: девять метров, восемнадцать, двадцать семь, тридцать шесть ... Но дальше сотни метров не шел никогда, совершенно чумея от этой работы. Ломит спину, ломит руки, которые все в набухших волдырях, пот заливает глаза, многоженец на лебедке вопит, исходя на мыло от моей медлительности, я ответно воплю на него: легко ему там, за рычагами... Но вот вынута вся колонна труб, вытя­нута колонковая труба, выбит из нее и уложен в ящики трехметровый столбик поро­ды, керн. Наплевать мне на эту породу — плод всех наших усилий, я на него и не взгляну, я думаю о спуске снаряда на забой, когда только что завершенное развинчивание сменится завинчиванием тех же труб плюс еще одна — на углубление снаряда.

Впрочем, через десяток смен я работал уже посвистывая. Но что это были за заработки при такой работе! В обрез хватало только на еду. В конце концов все мы, согруппники, сговорившись и бросив свои буровые, уехали в Кушмурун собирать в фондах материалы для диплома.

По семейной традиции перед отъездом в Ленинград я опять должен был заехать к брату, благо их экспедиция в то лето работала неподалеку, в районе озера Боровое. Их полевая база представляла из себя многопалаточный городок с двумя огромными шатровыми палатками: столовой и камералкой. Семейная палатка была и у брата с женой. Я рассчитывал пробыть у них максимум пару дней. На второй день с утра брат полетел на аэросъемку, его жена отправилась на работу в камералку, а я с молотком пошел побродить по окрестностям. Мое внимание привлек дикий вороний хай. В небе каруселью крутилась воронья стая, то разлетаясь, то снова сжимаясь в черный ком. Приглядевшись, я увидел вот что: вороны насмерть заклевывали свою товарку. Не­счастная ворона шарахалась в сторону, норовя вырваться из смертельного кольца, она, как мне казалось, пыталась в воздухе прикрыть голову крыльями, а те все долби­ли ее и долбили бессчетными своими клювами. Наконец ворона рухнула наземь, за­тихла, а стая тут же с криком умчалась за ближайшую сопку.

Что-то мерзкое было в этой групповой расправе. Чем она так провинилась перед коллективом? Добро бы, хоть белой вороной была — такая же черная, такая же носа­тая, такая же ворона, как и прочие. Я даже подходить к ней не стал, а с испорченным настроением поплелся к палаткам.

Меня встретил охранным лаем щенок — собственность братовой семьи. Никого в палатке не было. Я провалялся на раскладушке, ожидая родственников — давно уже должны быть дома, — потом сунулся в соседнюю палатку, откуда слышались глухие голоса. Тут выпивали: двое сидя, один лежа. Лежачий отмачивал в тазу ногу, сизую и вздувшуюся. Это был пилот с вертолета, на котором утром улетел на съемку брат.

— А он в больнице, в Кокчетаве, — сказал мне летчик. — Вертолет-то наш наеб... Жена его в больницу машиной повезла.

— Да что с ним, что сломал, в каком состоянии? Расскажите подробнее!

— А хрен его знает. В сознании был тогда. Я и сам, видишь? — кивнул он на свою сизую ногу. — Вернется жена, расскажет.

— Я сам туда поеду.

— Дело хозяйское, — ответил летчик, которому приятели опять протянули ста­кан. Больше разговаривать он был не намерен.

Я вышел из этой приветливой палатки, совершенно не ведая, что предпринять. Как добраться до Кокчетава? На какие шиши? На кого оставить братово барахло, того же щенка? С кем брат тут дружит, к кому обратиться за помощью, а главное — что с бра­том?

Часа через два из Кокчетава на машине приехала братова жена: он уже был в боль­нице с переломом шейных позвонков, но, по рентгену, перелом был удачным, и мож­но было надеяться на лучшее.

Кокчетавская больница была набита под завязку, в палатах лежали койка в койку, без расфасовки по заболеваниям. Преимущественно это была хирургия: резаные, стреляные, ломаные... В конце концов брата перевезли в Ленинград, и после больни­цы он еще несколько месяцев проходил в корсете. На этом его отдельная перифе­рийная жизнь закончилась.


29


Вернувшись в город, я узнал о судьбе нашего сборника и о сопряженных с этим летних репрессиях. Остальное происходило уже при нас. В начале сентября "Ленин­градская правда" аж в передовой статье (!) обрушилась на опальное Лито и на Глеба Сергеевича, который "...пренебрег необходимостью воспитывать членов литобъединения в духе глубокой идейности, правильного партийного отношения к литератур­ному творчеству. В результате такого "руководства" в студенческой поэзии Горного института появилось много стихов, проникнутых настроением уныния, апатии, безразличия к окружающему..."

Появление такой статьи с такими примерно пунктами обвинения Глеб Сергеевич прогнозировал давно. Оргвывод был предрешен — у Глеба отобрали Лито.

Союз писателей выделил Горному институту своего сочлена, некоего Левонев­ского, прозаика и переводчика. Чтобы дело не выглядело бойкотом (Глеб просил), да и обижать незнакомого человека было неловко, мы выдержали пару месяцев заня­тий, бесцветных и никчемных, и более в институтских стенах не собирались.

Гена Трофимов и Брит работали на периферии, на Сахалин уже уехали Лида Гладкая с Горбовским и их новорожденной дочкой. (Это уже был третий "наш" ребенок: Алик Городницкий родил сына, Ленька Агеев — дочку.)

Хоть и реже, чем прежде, мы собирались теперь либо у Глеба Сергеевича на канале Грибоедова, либо у Леньки на Садовой. Сколько там было говорено, пито и пето! Порядок занятий кружка не менялся: обсуждаемый поэт, оппоненты и совершенно бескомпромиссный, даже жесткий порой, но всегда предельно заинтересованный разговор о стихах. Потом читали по кругу и никогда — под рюмку. Рюмки имели место только после стихов.

Новые стихи ... Агеев — "Встреча поэтов с 1937 годом": "Лежал их путь — трагичен и короток. Они не знали — будет ли, как было... А им еще глядеть из-за решеток, А им еще точить в Сибири пилы..."

Брит, переписывающийся с Глебом Сергеевичем и Сашей Штейнбергом, присылал из Сибири, из своего Березова, стихи, и вот это, о Маяковском — "Смерть поэта": "Когда страна входила в свой позор, Как люди входят в воду — постепенно (По щиколотку, по колено, По этих пор... По пояс, до груди, до самых глаз...), Ты вместе с нами шел, но был ты выше нас. Обманутый своим высоким ростом или — своим высоким бла­городством, Ты лужицей считал гнилое море лжи..."

Новые стихи... Гордость за друзей-поэтов, жажда собственного совершенства, соревновательство, ревность даже, общий наш двигатель, общая аура. Это потом мы стали замкнутыми системами, тогда мы были сообщающимися сосудами.

Стихи самого Глеба Сергеевича мы слушали с Ленькой у Глеба на канале. Глеб тогда уже преодолел тяжкий творческий кризис, в который его загнали последние сталин­ские годы, и преодолел он его не без помощи горняцкого Лито. То, что мы слушали на канале с Ленькой, было по-настоящему высоко.

Несколько раз на "квартирных" занятиях нашего кружка был Борис Слуцкий, тогдашние стихи которого мы знали наизусть, а песню на его слова "Давайте после дра­ки помашем кулаками" голосили при каждом застолье.

Помню, как однажды, придя с мороза, Борис Абрамович стоял, прислонясь спиной к горячему кафельному боку агеевской печки, и рассказывал нам о Майорове, Кульчицком, Когане — о своих погибших однокашниках. В соседней комнате заплакала, проснувшись, грудная Ленькина дочка.

— Пойди покорми ребенка, — говорил жене Агей.

— Я послушать хочу! — отмахивалась Люба, но вставала и уходила кормить.

Все праздники кружковцы отмечали вместе, чаще всего — у старосты Саши Штейнберга, обладателя большой квартиры на Пушкинской. Все, кроме меня. У меня на квартире собирались тогда же ребята из группы — куда мне их было деть? Но я всегда тянул до последнего, клялся кружковцам, что на сей раз буду обязательно, может, чуть опоздаю, а свою долю складчины приволоку с собой. Где-то в разгар нашего веселья трещал телефон, и Агей уже изрядно поддатым голосом корил:

— Что ж ты, Тарутин, опять формазонишь? Ты ж клялся-божился! Давай дуй к нам немедленно, ребята обижаются, Глеб обижен!

— Ленька, ты мне друг? — голосом, еще более поддатым, отвечал я. — Ты ж знаешь, как я вас всех люблю! Но у меня тут, — снижал я голос до задушевного сипа, — важнейшее объяснение с Ирочкой (Танечкой, Светочкой, Ниночкой)! Дело жизни!

— Ну и хрен с тобой! — шваркал трубкой на том конце Агей.

Кстати, о девушках. Та самая "грубая красавица" Галя давно была извергнута из моего сердца целой серией новых влюбленностей. Теперь, встречая ее в институте, я искренне поражался былой своей дури: надо же — так увиваться, так унижаться, и перед кем? Один прононс чего стоит...

Во время зимних каникул в студенческом Доме отдыха под Сиверской я встретил Таню, студентку-третьекурсницу из Строительного института. Вот уж кто была на­стоящей красавицей, и не по одной моей заинтересованной оценке — это мнение было всеобщим. Кроме того, была Таня девушкой веселой и общительной, и уж ни в коем случае — не кокеткой. Красоту свою она, по-моему, вовсе не принимала в рас­чет, удивляясь порой, что это на нее так глазеют?

Вот в нее я и влюбился.

На вокзале, по возвращении в Ленинград, она, отвергнув прочих претендентов, выбрала в провожатые меня (кстати, и жили мы в ближайшем соседстве, возле Мальцевского рынка). И началось наше городское общение.

В нашу компанию (не поэтов, а согруппников, уже обросших постоянными девуш­ками и даже женами) вошла Таня легко и просто. "Леха — Надя, Генка — Лида, Олег — Таня ..." — прикидывали мы состав очередной вечеринки. Вообще поначалу все у нас с Татьяной шло по восходящей. Тогдашние времена — не теперешние, сексуально раскованные и решительные, но уже в мае мы вовсю целовались на ее лестнице. "Ну все, — думал я, возвращаясь домой, — это тебе не предыдущие варианты, это уже — навсегда... "

Впрочем, я забегаю вперед.

Володя Бахтин, помощник Глеба Сергеевича в комиссии по работе с молодыми авторами, человек редкого обаяния и душевности, чьи заслуги в помощи молодым трудно отделить от глебовских (я уже говорил об этом), свел меня и Леньку Агеева с молодой литредакторшей телевидения. Редакторша была на многих наших выступле­ниях, наши стихи ей нравились, и она загорелась желанием сделать нас участниками телепередачи.

Тогдашняя телестудия находилась в саду на Малой Невке, ютясь в старом деревянном доме неподалеку от старой телебашни. Поскольку предварительной записи тог­да не было и все сказанное и сделанное в студии шло в прямой эфир, процедура под­готовки к передаче была строга и трудоемка. Отрепетировать нужно было каждое слово, каждый жест будущего выступления. Это касалось не только стихов, много­кратно проверенных, одобренных и "залитованных", это касалось и непринужденной беседы ведущей с поэтами: "А скажите, Леонид... А как вы думаете, Олег..." Счастли­вые телезрители должны были увидеть нас вечером, но уже с самого раннего утра мы с Лехой в лучших своих костюмах, с напудренными мордами прели под юпитерами, стараясь как можно более непринужденно таращиться в наезжающие на нас и отъез­жающие мониторы, изо всех сил преодолевая желание почесаться или утереться. И это ради двух-трех стихотворений на брата!

Мы-то еще что! Вместе с нами в будущей сборной телепередаче, посвященной творчеству молодежи, выступали бедолаги из балетного училища. Вот кому приходилось по-настоящему потеть на своих прыжках и поддержках! Трикотажные трениро­вочные их костюмы были мокры, как облитые водой, когда, запаленно дыша, они отдыхали, прислонясь к стене.

Кстати, эта телепередача была дебютом Нелли Широких, будущей популярнейшей телеведущей города. Именно она объявляла на репетиции нас с Агеем и нашу литера­турную собеседницу.

Тренировка завершилась. Мы были отпущены домой из студии до такого-то часа — за час до начала прямого эфира. Но за четыре часа до этого самого эфира и мне, и Леньке позвонила домой телередакторша, грустно сообщив, что в последний момент наше выступление снято по причинам, сами понимаете, от нее не зависящим.

Родителей, которые уже наладились наслаждаться нашей передачей, я развлекал тем, что досконально предсказывал ход прямого эфира. Вот Нелли Широких объявля­ет балетный номер, и на экране скачут знакомые балеруны, но уже не в промокшем трикотаже, а в балетных костюмах. Вот предсказанная мною толстая певица голосит арию Марфы. Далее за столиком должны были сидеть мы с Ленькой, беседуя с молодой литературоведшей. Интересно, кто рискнет нас заменить? Вот Нелли Широких выходит на сцену в очередной раз. Выйти-то она вышла, но молчит, а потом, беспо­мощно оглянувшись, говорит тихо и растерянно: "Забыл..." Мгновенно на экране — заставка с видом Петропавловки, а уже через несколько секунд Нелли звучно объявляет эстрадный номер.

Прямой эфир — штука ответственная! Это им, гадам, за нас! Будут знать, как вы­кидывать поэтов из телепередачи!

А мы с Ленькой еще долго спрашивали друг друга при встрече: "А как вы думаете, Олег?.. А скажите, Леонид..."

Дипломный проект я писал по тому самому месторождению, где два месяца махал накидным ключом, развинчивая и свинчивая штанги. Причем я запроектировал пре­дельный минимум скважин, и не из соображений экономии, а памятуя о ведрах пота, пролитого мной в дневных и ночных сменах под вопли многоженца-буровика.

Защите диплома предшествовало распределение. Судя по прошлому году, хоро­ших казенных мест ожидать не приходилось: распределяли в основном в Воркуту, Инту или под Челябинск. Причем и в этих местах законных инженерных должностей вы­пускники не получали. Ими затыкали любые производственные прорехи, могли су­нуть хоть работягой, хоть ламповым, хоть коногоном, если еще где-то под землей сохранились шахтные лошади. И доказывай потом на месте, что ты — геолог, что учился этому пять лет. Нужно было не хлопать ушами и самому искать место в ленинград­ских организациях и убеждать эти организации в своей нужности, да так, чтобы их представитель пришел на распределение и стоял бы за тебя горой. .

Прошлогодний буровой опыт научил меня кой-чему. Да и вообще я не собирался катить на периферию. А родители? А стихи? А Татьяна? Лето — в поле, в любой пус­тыне, тайге и тундре, в любой дыре-раздыре, но уж зима — в Ленинграде, отдай и не греши!

Ни ВСЕГЕИ (от которого я ездил в Хакассию), ни лаборатории угля (практика под Зайсаном) молодые специалисты моего профиля нужны не были. Обойдя ряд геоло­гических контор, мы с несколькими согруппниками заручились поддержкой Ленгидропроекта — могучей организации, содержащей геологическую службу под строи­тельство гидростанций. Строились эти гидростанции по всему Союзу — от Прибал­тики до Колымы и поперек страны — соответственно. Полевики-геологи требовались там постоянно. Базировалась организация в двух местах: над кинотеатром моего детства "Родина" и в Конюшенной церкви, той самой, где отпевали Пушкина. Я побывал и там, и там. Помню, на Конюшенной меня поразили ряды канцелярских столов, заваленных бумагами, стоящих впритык на каменном мозаичном полу, под высоким куполом с церковной росписью.

Представитель Гидропроекта на распределении был нам обещан, и, если инсти­тутское начальство совсем уж не упрется, можно было не волноваться. Но дня за два до распределения приятель из параллельной группы предложил мне устраиваться вместе с ним в Ленинградскую экспедицию Дальневосточного геологического управ­ления, от которой он работал на преддипломной практике. Управление находилось в Хабаровске, а экспедиция арендовала несколько подвалов в Ленинграде, выезжая на полевые работы весной и возвращаясь осенью. То, что надо.

— Будешь заниматься настоящей геологической съемкой, а не этой порнографи­ей — буровые керны описывать, — посулил приятель (имелись в виду высверленные станком столбики породы. См. описание моей преддипломной практики). — В Гидро­проекте именно кернами тебе бы и пришлось заниматься. Правда, — предупредил он, — работа на Дальнем Востоке тяжелая, сезоны длинные, многодневные маршру­ты, таскать все приходится на себе, а самое поганое — энцефалитный клещ, и пут­ной вакцины от него нет.

— Что за клещ?

— А такой, что если укусит — либо концы отдашь, либо калекой останешься, иди­отом например.

— Черт с ним, если стану идиотом, попрошусь в Воркуту, — сказал я. — В самом деле — Дальневосточная лучше Гидропроекта.

С приятелем мы посетили экспедицию. Это оказалось совсем рядом с моим до­мом — в одном из подвалов громадного старого школьного здания на улице Восста­ния. Тот геолог, который на распределении должен был предъявить заявку экспеди­ции на моего приятеля, согласился похлопотать и за меня. Потом нужно было посе­тить Гидропроект — с извинением и отказом. Это был риск — заявка могучего Гидро­проекта была для распределительной комиссии гораздо весомее заявки какой-то Даль­невосточной экспедиции.

Наступил день распределения. Увидев среди членов комиссии, помимо нашей профессуры, представителя парткома, того самого, что был главным обвинителем на нашей с Агеем выволочке в деканате по поводу самодеятельной пьесы о строи­тельстве обжещития ("В Москве прошел двадцатый съезд"), увидев того самого парткомовца, я понял, что дело мое кисло. Подошла моя очередь распределяться.

— На вас есть заявка из Геологического управления Инты, — сказал кто-то, водя пальцем по заявочному списку. — Вы согласны? Вас это устраивает?

— На меня есть заявка из Ленинградской экспедиции Дальневосто чного управле­ния, — сказал я. — Представитель экспедиции здесь, в коридоре.

— Ну, если персональная заявка ... — благосклонно начал наш профессор Погребицкий, но тут же встрял парткомовец:

— А как быть с заявкой Инты? У них постоянная нехватка специалистов вашего профиля. Или думаете, что государство даром обучало вас пять лет? Извольте-ка отработать три года! Подписывайте документы!

— А я и собираюсь отрабатывать, только геологом, а не тем, кем меня там сунут, как прошлогодних выпускников, этими, как их там...

— "Как их там!" — передразнил меня парткомовец. — Стишки небось легче писать? Про романтику да про трудные дороги, а как до дела дошло — хвост поджал и в кус­ты? Подписывайте!

— Не буду я подписывать, — сказал я, — и стихи тут ни при чем. Что мне в Инте делать, если я знаю, что там нет мест по специальности? А в Дальневосточной экспедиции...

— Подпи-и-шете! — грозно пообещал парткомец.

Преподаватели, впрочем, глядели на меня сочувственно: уж они-то знали цену подобных заявок. Туго бы мне пришлось, если бы не заглянул вдруг в дверь и не по­манил моего ненавистника некто, а поманив, не увлек бы его с собой.

— Сейчас вернусь, — пообещал, уходя, ненавистник, с таким выражением лица, точно отправлялся за подкреплением.

— Подождите в коридоре и давайте сюда вашего представителя с заявкой, — ска­зал Погребицкий.

Через несколько минут заявка Дальневосточной экспедиции была удовлетворена, и я стал ее полноценным сотрудником.

— Постарайтесь защитить диплом досрочно, — сказал спасший меня от Инты дальневосточник, — как только освободитесь, оформляйтесь у нас в кадрах и — в поле. Наши уезжают еще в мае.

О том, что после защиты мне предстоят еще военные сборы, я ему не сказал. Впро­чем, я слыхал, что их тоже можно пройти досрочно при какой-нибудь артиллерий­ской части.

Так оно и оказалось. Защитив диплом на месяц раньше срока, я оказался в Павлов­ске, в артполку, в числе двух десятков человек, таких же досрочников с нашего курса. Как мы там стажировались, будущие комвзводы управления артиллерийских батарей, я не помню. По сравнению с прошлогодними лагерями это был курорт. Ни стрельб, ни строевой, ни обязательных лекций. И отменная кормежка, и даже мертвый час, будто бы введенный в армии Жуковым. Мы загорали, болтались на стадионе (по ста­рой памяти я прихватил с собой шиповки), изредка нас зазывали на политзанятия, проводимые для солдат, занятия весьма тоже либеральные, почти семейные.

— В прошлый раз мы проходили, — начинал офицер, налистывая нужную страни­цу в толстенном пособии, — юные годы Владимира Ильича Ленина, тогдашнего Во­лоди Ульянова. В частности, я читал вам о его разговоре с жандармским офицером. Кто желает высказаться по этому поводу? — вопрошал он дремлющую аудиторию. — Гаврилин! Что вы узнали на прошлом занятии?

Поднимался Гаврилин, парень в быту на редкость сообразительный и предпри­имчивый. Поднявшись, он молча глядел на офицера.

— Жандармский полковник, как вы узнали на прошлом занятии, сказал Ленину, тогдашнему Володе... Что он ему сказал? — офицер опускал глаза в пособие: "На что вы, молодой человек, рассчитываете? — сказал он Володе. — Перед вами стена". Что он имел в виду, что подразумевал под словом "стена"?

— Царский строй, — отвечал Гаврилин, полон скуки.

— Правильно, царский строй. А Володя что ответил? Что Володя-то ему в ответ? "Стена, да..." Какая стена? — клещами тянул старлей ответ из упрямого солдата.

— Гнилая! — не выдерживал кто-то из рядов.

— Правильно: "Стена, да гнилая, — кивал офицер, — ткни, да..." Что будет, если ткнешь, а? — подначивал он аудиторию. — "Стена, да гнилая, ткни, да..." Ну?

— Развалится! — опять не выдерживал кто-то.

— "Стена, да гнилая, ткни, да развалится" — завершил офицер, точно античный шедевр, по фрагментам собрав и склеив это историческое изречение юного гимназиста Володи Ульянова.

Кстати, и старлей этот был в быту отнюдь не схоласт и имел широко известную репутацию сердцееда и ходока. Именно он обеспечивал нам доступ к цивильной одежде для редких самовольных отлучек в Ленинград.

Из Павловска я слал Татьяне письма в стихах с описанием солдатского быта, о том, как она снится мне на моей верхней койке солдатской казармы. Люби меня, как я тебя, Таня!

В отношении ее чувств ко мне я был совершенно уверен: кого же ей любить, как не меня?


30


После военных сборов я явился в отдел кадров экспедиции и доложил, что готов ехать. Мне объяснили, что оформят меня на работу лишь за день до моего отъезда в поле, так что доставайте билеты, а пока что идите на инструктаж к бывшей начальни­це Бакторской партии, той самой партии, где вам предстоит работать.

Бакторская партия давно уже была в поле, а бывшая начальница осталась в городе по причине какой-то болезни.

Инструктаж был таков:

— Вы, Олег, доедете до Хабаровска. В Хабаровске пересадка. Сядете в поезд, кото­рый идет до Комсомольска-на-Амуре. (Правильно, записывайте, записывайте!) До­едете до Комсомольска, спросите речную пристань, там сядете на пароход и добере­тесь по Амуру до поселка Нижние Халбы (Нижние Халбы, записали?). Пароход подхо­дит почти к самому берегу, так что на лодке проплыть остается совсем ерунда. Прав­да, это обычно бывает ночью, но, думаю, вам повезет, и доберетесь до Халб засветло. Там, в Халбах, имеется медпункт и при нем медсестрой — Мей-хай-дарова, — про­диктовала начальница по слогам, под мою торопливую запись. — Надежда. Отчество — боюсь соврать. Надежда и все, тем более она еще молодая. Надя хорошо знает нашу партию, у нее вы и остановитесь. Она подскажет, когда пойдет почтовый глиссер на поселок Бичи. (Мать-перемать! — думал я, записывая. — Мейхайдарова, глиссер, Бичи какие-то, ни хрена себе, маршрут!)

— А на том пароходе, который... на котором до Хал... до Хол... до медсестры я поплыву, на нем нельзя сразу до этих... самых... добраться?

— До Бичей пароход не идет, — сказала полная начальница, — туда идут только глиссеры и моторные лодки. Значит, доберетесь до поселка Бичи. Там остановитесь у Василия Ивановича (имя я запомнил за счет Чапаева, а фамилию забыл), два его сына постоянно к нам нанимаются рабочими, он вас, конечно, примет. Ну, и ждите там, когда пойдет какой-нибудь транспорт вверх по Горюну. Горюн — это левый приток Амура. На Горюне в поселке Бактор и находится наша база. Но и это еще не конец, — сказала начальница и улыбнулась, глянув на мою растерянную физиономию. — Наши люди, скорее всего, уже не в Бакторе, а выше по Горюну, километрах в сорока. Но в Бакторе у нас свой транспорт — моторка. Моторист — наш рабочий, муж тамошней продавщицы, у нее мы продукты закупаем. Особо в Бакторе не задерживайтесь, и на этой моторке добирайтесь до партии. Все поняли? Ничего не пере­путаете?

— Хождение за три моря... — только и сказал я, бережно пряча бумажку с запи­сью, которую мне предстояло затвердить наизусть.

— Ничего, доберетесь. Там теперь командует Тоня Ильинова, Антонина Афанасьевна, — поправилась она, — плюс трое геологов: наш старый. кадр и двое ваших одно­кашников, а коллекторами — ваши сверстники, парень и девушка, так что не соскучитесь. Ну, по-моему, я вам все изложила. Счастливого пути, привет Бактору! А я вот... — и вздохнула.

Я вышел из экспедиционного подвала, удрученный предстоящим путем, не столько длинным, сколько многоступенчатым и сложным. Впрочем, это было еще впереди: я дал себе три дня на сборы и всевозможные прощания.

Назавтра наш курс уезжал в плановые военные лагеря под Выборг. На вокзале я распростился с одногруппниками (некоторых с тех пор так и не видел), а главное — с Ленькой Агеевым. Леха по собственному желанию распределился в Североуральск на бокситовое месторождение и уезжал туда (после лагерей и двухмесячного отпус­ка) с женой и двухлетней дочкой. Уже как периферийный поэт он был заявлен на Все­союзную конференцию (в Москве) молодых авторов.

— Отбухаю три года, заработаю и вернусь, — сказал он мне, — а там буду соби­рать книгу. Все отпуска, конечно же, в Питере. И ты тут ушами не хлопай, пиши боль­ше и тоже о книге подумывай.

В эти последние дни я постоянно вызванивал Таню из дому и умучивал ее беско­нечными пешими прогулками. Вопроса о том, что любит ли она меня, я не задавал, поскольку вопрос этот был уже задан мной в одной из павловских самоволок. Тогда Татьяна со слезами, навернувшимися на глаза, ответила, что относится ко мне "исключительно хорошо", но должна разобраться в своих чувствах. "Разбирайся, разби­райся, — думал я самоуверенно, — дело решенное, куда ты денешься".

В день отъезда, после такой же прогулки, я распрощался с Таней в своей подворотне, а когда она ушла, поехал на вокзал, провожаемый родителями. Впервые я уез­жал в экспедицию без спутников.

Аванс в экспедиционной бухгалтерии мне выдали под обрез ("Целее деньги будут!" — сказала кассирша), и, если бы не сумма, сунутая мне матерью, денег на это "хождение за три моря" мне бы точно не хватило.

В Москве, используя время до посадки на поезд Москва — Хабаровск, я смотался домой к Слуцкому, дома его не застал, но передал его жене папку со своими стихами: в один из последних приездов в Ленинград он предложил это сделать нескольким нашим кружковцам — чем черт не шутит, авось удастся куда-нибудь пристроить. Глеб Сергеевич, правда, очень не советовал мне торопиться. "Во всяком случае, предупреди в Москве, что эта рукопись — отнюдь не книга, просто пачка стихов", — сказал он.

В хабаровском поезде я познакомился и сдружился, покровительственно и нежно, с бледнолицей невзрачной девушкой, в одиночку едущей до Иркутска. Я читал ей стихи, посвященные Тане, отрывки из стихотворного письма к ней: "Вот уже четыре дня Путь бежит великий. "Та-ня, Та-ня", — бьют колеса в стыки..." И растроганная слуша­тельница сулила мне непременный счастливый финал наших с Татьяной отношений.

В Хабаровске, следуя выдолбленной наизусть инструкции, я без приключений пересел на комсомольский поезд, а в Комсомольске, показавшемся мне очень чис­тым и уютным, сразу же двинулся на речной вокзал.

Нижние Халбы, все еще воспринимаемые мной как часть абстрактного заклина­ния, и в самом деле значились в вокзальном расписании. И не виданный мной колес­ный пароход, пришвартовывающийся к деревянному пирсу, — вот и он имеется в наличии.

По трапу, опередив толпу пассажиров, сошел, громко стуча сапогами, мужчина в штормовке и свитере. Был он огненно-рыж - буйной шевелюрой и бородой, а свобод­ные от растительности части его лица тоже имели медно-красный цвет. Голенища его сапог у щиколоток и наверху были перехвачены ремнями с пряжками, рюкзак небрежно висел на одном плече, у пояса болтался нож в деревянных ножнах. Залюбуешься. Увидев меня, стоящего на пирсе, с набитым рюкзаком у ног и зачехленным ружьем на плече, он направился в мою сторону, заранее протягивая руку.

— Из Ленинграда? Из Дальневосточной? — спросил он, издав сильный запах пере­гара. — Значит, свой. Хлопушин Юрий, — представился он. — Будем знакомы. Куда добираетесь?

— Сначала в Нижние Халбы, потом в Бактор, в партию Ильиновой, — сказал я, оглядывая этого человека с восхищением.

— Доберешься, — пообещал Хлопушин, перейдя на "ты" — Слушай, а пожевать у тебя найдется? — и хлопнул себя по булькнувшему карману. — Примем по граммульке!

— А как же... — начал я, имея в виду пароход.

— Уложимся до отхода этой лайбы, гарантирую, — прервал меня лихой Хлопушин, — пошли вон туда, в тенек.

Мы сели на берегу Амура, у самой воды. У меня были тушенка и полбуханки хлеба, купленного на хабаровском вокзале.

— И кружку доставай, — сказал рыжебородый, лихо вонзая нож в днище консервной банки, — у меня только одна.

То, что булькало в его кармане, оказалось бутылкой питьевого спирта, опорожненной наполовину и заткнутой какой-то подозрительной тряпицей, уж не сморканным ли носовым платком? Спирта я доселе не пробовал. Хлопушин плеснул в свою кружку, но разбавлять спирта не стал, а поставил кружку с водой рядом.

— Сейчас я выпью, а ты потом разбавляй, как тебе нравится.

Хлопушин, ловко вбросивший в красную белозубую пасть свою порцию нераз­бавленного спирта, шумно выдохнувший и лишь после этого запивший и заевший, снисходительно созерцал мои конвульсивные усилия, с которыми я пропихивал в горло смесь теплого спирта с теплой амурской водой.

— Научишься, — говорил мне рыжий, поедая с ладони тушенку, — тут, брат, ниче­го другого не пьют. Давай повторим, — говорил он немного погодя, — и брось ты думать об этом энцефалите (я расспрашивал его об этом страшном клеще), ну, знаю я пару укушенных, ничего особенного. У одного руку скрючило, у другого морду пе­рекосило — ну и что? А смертельный случай вообще только один знаю. Ну, будь здо­ров! — и вновь забросил спирт в свою пасть.

На пароход я вошел последним, под яростные вопли швартового матроса, волоча по трапу ружье в чехле и рюкзак, мотаемый из стороны в сторону, ужасно вдруг по­тяжелевший.

Весь путь до Нижних Халб я просидел на палубе, у поручней, обдуваемый ветром на неоглядной речной шири, таращась в амурские волны, вначале тупо и бездумно, а потом уже вполне осознанно.

К Нижним Халбам пароход подошел ночью и встал метрах в ста от берега, как можно было судить по редким поселковым огням. В числе еще трех пассажиров я был погружен в пароходный вельбот и высажен на берег. В отличие от моих совельботников, тут же куда-то исчезнувших в ночи, идти мне было некуда. Я сел на берегу, прислонившись спиной к полуразвалившейся, ушедшей в песок лодке, и наблюдал, как удаляется мой пароход, расцвеченный всеми огнями, подобный плывущей люстре на фоне речной и небесной тьмы, и люстра это все уменьшалась, уменьшалась, пока не исчезла. Потом я достал из рюкзака одеяло, завернулся в него и уснул.

Утром я отыскал медпункт и Надежду Мейхайдарову, при этом медпункте живу­щую. Она нисколько не удивилась моему приходу: экспедиционники останавливались у нее не впервые. Без лишних разговоров она застелила мне раскладушку у свобод­ной стены комнаты, а на мое робкое предложение ночевать на кухне только усмехну­лась:

— Не бойся, парень, я тебя не трону!

Почтового глиссера пришлось ждать всего два дня, но и этот срок был для меня существенным в плане затрат на пропитание. Денег было в обрез, слишком уж я ши­ковал в вагоне-ресторане поезда Москва — Хабаровск. Сколько надо будет платить за глиссер? Сколько проторчу я в поселке Бичи, попав наконец в них? И когда наконец достигну я Бактора, доберусь до вожделенного котлового питания? Питался я факти­чески за счет медсестры, изредка принося к столу то консервный "рыбный частик", то кулек макарон. "Частик" не ела даже хозяйская кошка.

Медсестра Надежда, могучая женщина, посмеиваясь над моими потугами, ставила на стол чугун вареной картошки и очередную соленую кетину, нарезанную крупными ломтями: не кочевряжься, мол, парень, ешь, пока дают, пока я добрая!

Пришел почтовый глиссер — впервые мною виденное стремительное плавсредство, и цена проезда оказалась приемлемой даже для меня. Моторист врубил двига­тель, над головой со свистом завертелись лопасти, слились в один неразличимый круг, глиссер птицей понесся вниз по Амуру возле правого берега.

Несколько раз мы останавливались у неизвестных мне поселков, моторист передавал почту, и мы мчались дальше. Свистело в ушах, трепетала на ветру oдежда, веселый моторист кричал мне что-то нерасслышанное, и я кричал ему в ответ то, что не слышал он, брызги летели в лицо, хотелось петь от восторга.

Потом, лихо развернувшись, глиссер пересек амурскую ширь и влетел в устье Горюна, левого притока могучей реки. Вот и те самые Бичи, предпоследняя моя остановка на пути в геологическую партию. Я вышел на берег с пакетом, который мне нужно было отнести на почту, командир глиссера показал мне дом Василия Ивановича, посулил дня через три-четыре прибыть с почтой для Бактора (а вообще хрен его знает, как получится), описал широкую дугу по Горюну и застрекотал винтами в обратном направлении.

Дом Василия Ивановича стоял на высокой речной террасе в окружении многихихозяйственных построек. Василий Иванович был потомком столыпинских переселенцев, таких по Амуру и его притокам прижилось множество, судя по завезенным сюда русским названиям: Средняя Тамбовка, Нижняя Тамбовка, Орловка... Меня хозяин встретил гостеприимно, а я после гостевания в Нижних Халбах уже не манерничал, а с благодарностью пользовался его радушием, стараясь лишь хоть как-то отработать постой — то ли колкой дров, то ли тасканием воды.

Кроме двух сыновей, рабочих нашей партии, у Василия Ивановича была еще дочь Лариса — высокая, статная, симпатичная девушка лет семнадцати, кончившая местную семилетку.

— Слышь, геолог, — говорил мне чапаевский тезка, — брось ты топором махать, своди лучше Лариску в кино, чтоб местные кобели к ней не липли.

Я бы и сам к ней липнул, кабы не Танечка, ждущая меня в далеком Ленинграде. Дело ограничивалось нашим с Ларисой сидением на бревнах, прижавшись плечами под моей курткой.

Ожидая глиссера, прожил я в Бичах неделю и даже присутствовал на именинах хозяйки, на которых закусывал спирт "талой" — сырой — осетриной, только что выловленной из Амура, нарезанной мелкими кусочками, с уксусом, перцем и укропом.

Ко времени прихода глиссера я уже обжился в хозяйском доме. Прощание наше было сердечным.

— Слышь, Семеныч, — сказал мотористу Василий Иванoвич, — ты денег с Олега не бери, понял? Потом с тобой разберемся.

— А чего разбираться, — отвечал тот, — один черт мне туда почту везти.

Под знакомый уже стрекот лопастей мы двинулись в путь и я все оглядывался на Ларису, машущую рукой со штабеля бревен.

Поселок Бактор встретил нас негустой толпой местного населения, сошедшего к реке на звук глиссера. Толпа состояла из невысокого, коренастого русского мужчины с красным, как у Хлопушина, лицом, двух русских женщин и двух нанаек: молодухи в белом платочке и обычном платье, а также беременной мамаши в национальнлй одежде и с младенцем на руках. Несколько нанайчат, бойко переговариваясь, глазели на прибывших. Мы с глиссеристом вышли на берег, здороваясь.

— Так вы и есть тот геолог, которого ждали? — спросила одна из русских женщин в полевой одежде: брюках, куртке, сапогах, подозрительно краснолицая. — А тут на базе никого из экспедиции, кроме меня, и нету, все в тайге, а Антонина Афанасьевна в больнице в Комсомольске.

Вот тебе и на! Хоть в Ленинграде я и был предупрежден о возможности такого варианта, но физиономия моя, видимо, вытянулась.

— Да не расстраивайтесь вы! — сказала вторая русская, дородная и благообраз­ная женщина. — Завтра Фомич, — она кивнула в сторону мужчины, — пойдет вверх на моторке, у него договорено с Гришечкиным. Вас отвезет, его заберет. Тот в Ком­сомольск едет насчет Антонины справляться. Мой Фомич мотористом в вашу партию нанят, — пояснила она мне, — а я тут магазином заведую, Марья Сергеевна меня звать. А вы, значит, Олег? Пошли, Олег, за стол. Мы там сидим на вольном воздухе, сегодня вечер, комара считай что нет. Мы там сидим, из-за вас только и прервались.

Всей толпой, и глиссерист с нами, пошли от берега, сопровождаемые галдящими нанайчатами. Тут только я заметил, что у них, почти у всех, темные стриженые голо­вы белеют проплешинами стригущего лишая. Ни хрена себе! Не хватало еще подце­пить! Возле магазина — безо всякой вывески бревенчатого дома — стоял струганый стол на врытых в землю ногах, две скамейки по сторонам. Стол был заставлен посу­дой с недоеденной снедью, стояли кружки, стояли две порожние бутылки из-под спирта.

— Шурка, твоя очередь выставляться, — сказала завмагша краснолицей женщине в полевой одежде.

— Я только под запись, ты ж знаешь, — искательно ответила та, и я увидел, что лицо ее в самом деле испитое.

— По записи, у тебя перебор, — усмехнулась завмагша, — давай живые деньги, нечего тут!

— У меня только на полбутылки, — вздохнула Шура.

— Вот возьмите, — я вынул свои последние восемьдесят пять рублей, сэконом­ленные на бесплатном переезде, — вот, в общий котел, для знакомства...

Завмагша передала деньги Фомичу, тот ушел и вернулся с двумя бутылками спир­та. И началось бакторское застолье на вольном воздухе. Шура, наша повариха, оказа­лась разнорабочей местного найма. Биография у нее была пестрая и, судя по всему (наколки, например), не без отсидки. Почему-то она сразу же начала меня прельщать ленинградками, находящимися теперь в тайге, в верховьях Горюна. Зоечка — такая девочка: ножки, бедрышки, буферочки!... А Наденька — студентка — та вообще кон­фетка!

В какой-то момент застолья, попрощавшись, пустился в обратный путь водитель глиссера. В какой-то момент подсела к столу беременная нанайка со своим младен­цем на руках, и тоже пила, и даже вливала с ложки разбавленный спирт в рот расхны­кавшемуся младенцу, а завмагша гнала эту нанайку из-за стола, суку пьяную! В какой-то момент Фомич грохал кулаком по столу, грозя запалить и магазин со складом, и весь этот сраный поселок, — видимо, жена протестовала против очередной бутыл­ки. В какой-то момент опять появилась беременная, уже без младенца, но со шкурой выдры, на которую хотела выменять у меня часы плюс — на бутылку спирта. В какой-то момент я, не желающий и не могущий больше пить огненную воду, заеденный комарами, которых якобы "сегодня нет", потребовал у Шуры как представительницы нашей партии хоть какого-нибудь пристанища. Я был отведен Шурой на базу партии, в помещение бакторской школы, состоящей из одной большой вытянутой комнаты, совершенно пустой, если не считать стола с двумя чурбаками-сиденьями и высокой лежанки под марлевым пологом. И тут было полно комаров, и хотелось одного: ско­рее забраться под полог и уснуть. Но повариха, с теми же подмигиваниями и ужимка­ми, с которыми соблазняла меня Зоенькой и Наденькой, далекими таежницами, ска­зала, чтоб под полог я пока что не лез, что она приготовила мне сюрприз.

Повариха удалилась, а вернувшись вскоре, в дверь не вошла, а впихнула в комнату ту самую молоденькую нанайку в белом платочке, что была среди встречающих на берегу.

— Вот тебе и сюрприз! — крикнула из-за двери повариха. — Зовут Милой! — и, хохотнув, захлопнула тяжелую дверь.

— Мила, — представилась нанайка и, поправив платочек, протянула мне ладошку лодочкой. — А вы из Ленинграда приехали? Эта Шура — такая смешная ... Говорит, что я очень понравилась...

Именно с этой молодой нанайкой, на лежанке под пологом, я расстался наконец с осточертевшей мне невинностью. Именно — с нанайкой, вот что значит — сын эт­нографа!

Утром Милы, вроде бы уснувшей вчера рядом, под пологом не было. Пришла Шура. Ко вчерашней ее амуниции прибавился накомарник с поднятой над лицом сеткой. Она принесла миску горячей картошки, слабо заправленной тушенкой, сказала, что с сегодняшнего утра я поставлен на пищевое довольствие, а Мила, сообщила она, с раннего утра уехала на огороды — это километрах в десяти ниже по Горюну. Ну как, понравилась она вам?

Покраснев, я задал Шуре встречный вопрос. Будучи сыном этнографа, я поинте­ресовался: национальная ли это нанайская особенность — неснимаемый белый пла­ток на голове?

— Никакая это не особенность, — усмехнулась повариха, — просто у Милки во­лосы лишаем выстрижены, вот она и прикрывает.

Мама миа! Я побледнел. Теперь и мне в платочке ходить, после вчерашних-то кон­тактов!

— Не бойся, не пристанет, — успокоила меня повариха, — ее еще в детстве облишаило, тут почти все такие. Ты собирайся, Фомич уже с моторкой возится, скоро поедете. Вчера, к ночи уже, сверху на оморочке Алитет приплыл. Это кличка у него "Алитет", а вообще-то он Афанасий Самар, рабочий наш. Тут почти все Самары, — пояснила повариха. — Говорит, Гришечкин из тайги на Горюн уже вышел.

Самое время было уносить ноги из Бактора, слишком уж гостеприимно и бурно встретившего меня вчера.

На базе я повесил на гвоздь одежду, в которой приехал, облачился в полевую робу и ботинки с обмотками. Эти брезентовые обмотки, если сделать напуск над шнурка­ми, говорят, не пропускают воду и вполне заменяют голенища.

Уже через полчаса моторка с хмурым, непроспавшимся Фомичем за рулем пилила вверх по Горюну, берега которого то сужались меж скальных выходов, то расширя­лись на ровных заболоченных участках. Туча гнуса стояла над нами даже на середине реки, не давая поднять сетку накомарника. Эти твари, много меньше комара, состо­яли из крылышек и того, чем они выгрызали кусочки кожи, вызывая нестерпимый зуд.

— Мокрец, — назвал эту разновидность гнуса Фомич.

Никакой жидкости или мази против этой нечисти у меня не было, время от време­ни я опускал в воду изъеденные мокрецом кисти рук, матерясь сквозь стиснутые зубы: такого обилия кровососов я и вообразить себе не мог.

— В тайге этой пакости еще больше, и не сравнить, — говорил Фомич, подогнав моторку к берегу и поедая картошку со сметаной, приготовленную ему в дорогу за­ботливой завмагшей. Миску он просунул под сетку накомарника, иначе пришлось бы ему глотать свою снедь пополам с мокрецом.

Фомич рассказал мне по дороге, что Бактор — колхоз, рыболовецкий и зверодобывающий. Кроме того, колхозники сажают картошку и заготавливают сено для ко­ров и трех лошадей. На мой вопрос: "Где же все эти бакторские колхозники, когда вчера я видел лишь двух нанаек и детишек?" — Фомич ответил, что кто где. Большинство работают по экспедициям, один — Юрка Самар (тут все Самары) — загнал колхозное сено и загулял в Нижней Тамбовке. Теперь коров придется либо продавать, либо, скорее всего, резать, а лошади сами сбежали, уплыли на остров, целы ли, нет ли — никто не знает. Председатель караулит картошку вместе с Милкой твоей вчерашней, чтоб без него не выкопали и не пропили. Караулит и Милку заодно потягивает. Этот председатель еще и директор школы, и фельдшер, во время корейской войны насобачился, и депутат наш поселковый, и у вас кем-то оформлен — эвона сколько должностей нахватал! Сейчас в Бакторе затишье, вся работа — осенью и зимой: путина и охота. Придет путина — вот уж попьют спирта! Из Комсомольска шакалов наедет за рыбой да за шкурками: пять кетин — бутылка, а шкурки... Моя баба на факто­рии шкурки и принимает. Все у нее в долгу по уши. Я с ней два года только и живу. Сын у меня свой, шестнадцать лет, в Тамбовке сейчас у сестры, скоро сюда его заберу, у вас будет работать ...

На моторке шли мы часов пять. Река сузилась, с двух сторон подступила тайга.

— Эвон они! — крикнул Фомич и резко подал моторку к правому берегу.

На небольшом травянистом пляже стояли трое. С рюкзаками и ружьем я выпрыг­нул на берег. Невысокий, загорелый, прямоносый и мрачноватый мужчина лет за сорок, немного похожий на индейца, в накомарнике с откинутой сеткой, протянул руку:

— Гришечкин, — представился он, — Сергей Александрович. А вы — Тарутин? Олег... эээ...

— Олег и есть, — отверг я отчество, здороваясь с ним и двумя молодыми его спут­никами: нанайцем Юрой и земляком Володей.

Гришечкин торопился в Комсомольск.

— Вернусь дней через десять, — сказал он.

— А что мне пока делать?

— Я вам не указ, — поморщился немногословный Гришечкин, — я такой же геолог, как и вы. Там на лагере еще два геолога — Зоя Москаленко и еще один выпускник — Гостинцев, решайте с ними. — Гришечкин прыгнул в лодку, Фомич оттолкнулся от берега, и моторка ушла вниз по Горюну.

— Пойдем на лагерь? — спросил меня бородатый Володя, оказавшийся практи­кантом из университета. — Тут недалеко, километров пятнадцать. И затесы у нас наделаны до самого лагеря.

О затесах я читал только у Арсеньева. Двинулись к лагерю: впереди нанаец, за ним Володя, сзади я — новичок. Над каждым из нас висела своя туча гнуса. "Так вот она, дальневосточная тайга..." — думал я урывчато, изо всех сил стараясь не отстать от спутников. Исчезни они сейчас — и не выйти бы мне отсюда, никаких затесов не отыскать. Тянул рюкзак с плохо пригнанными лямками, окаянное ружье, повешенное мной спереди, терло ремнем шею, пот лил по лицу, по телу, по ногам в ботинки, зуде­ли кисти рук, туго перетянутые резинками, чтобы не пробрался энцефалитный клещ. Сколько же этих клещей нападало на меня с веток, сквозь которые мы продирались? И неужто же этот подлый гнус, которого столько, что живую массу его чувствует поднятая рука, что этот гнус — постоянная здешняя данность? И как ориентировать­ся в такой тайге, где нет ничего приметного, одни бьющие по морде ветки, одни кор­ни, выворачивающие ноги?

Каким-то образом я все же несильно отставал. Наконец добрались до лагеря, рас­положенного в долине ручья на редколесом пространстве. Вместо палаток тут беле­ли легонькие сооружения из тентов и пологов. Тенты — квадраты прорезиненной материи — натягивались крышей меж деревьев и боковых кольев. Чуть ниже тенто­вых крыш подвешивались марлевые домики пологов. Все это сооружение в сверну­том состоянии не составляло и четверти палаточного объема. Таскать в многоднев­ные маршруты палатк и, а тем паче спальные мешки было невозможно, и вскоре я узнал почему.


31


У костра стояли несколько человек с кружками.

— Олег! Дорогой! — и на шею мне кинулась Зоя Москаленко. Была она из парал­лельной группы, особо теплые отношения в институте нас не связывали, но уж очень обрадовалась она однокашнику. Стояла тут и Наденька, настойчиво рекомендован­ная мне базовской поварихой, был Гостинцев — незнакомый выпускник нефтяного факультета. Остальной контингент составляли работяги: молодой нанаец и два рус­ских парня — сыновья Василия Ивановича.

Зойка обрадовалась мне еще и потому, что партия в связи с отсутствием началь­ницы и опытного Гришечкина пребывала в растерянности и смуте. Работяги предла­гали коллективный выход на Горюн — ловить рыбу и предаваться отдыху в ожидании начальства. Зоя требовала продолжать работу. По ее словам, здесь оставалось три маршрута — каждый дней на семь-восемь, а потом — три маршрута с выходом на Горюн.

Ни в чем этом я не разбирался, но беспрекословно поддержал Зойку. На совете у костра было решено завтрашний день сделать все же выходным, а потом уходить в маршруты. Мы с Зойкой оба наших маршрута делаем вдвоем, дабы она натаскала меня в незнакомом виде работы. Я был разведчиком-угольщиком, Зойкина же группа вы­пускала специалистов именно по геологической съемке, чем тут и занимались. Гос­тинцев делает свой маршрут и выходит на Горюн, дожидаясь там Гришечкина, чтобы на той же моторке спуститься в Бактор. А коллектриса Наденька, которой делать тут, в общем-то, нечего, завтра с Колей-нанайцем на его оморочке спускается по реке и ждет начальницу на базе.

На ночь мы, четверо ленинградцев, влезши в один полог, лежали валетом, по двое с каждой стороны. Постелью каждого был чехол от спального мешка и простынный вкладыш. Я лежал рядом с Наденькой, худенькой, малорослой, коротко стриженной девушкой с простецким лицом, и изредка клал на нее плотоядную руку, которую она тут же снимала решительно и беззлобно. Впрочем, откровенно говоря, мне было не до Наденьки. Желудок мой бунтовал после бакторских возлияний и горюнской воды. Многократно я выползал из полога, шепотом матерясь, бежал куда-то во тьму внеш­нюю, неведомо куда, а потом возвращался на ощупь, изгрызенный мокрецом в самых интимных местах. Господи! Где ты, моя Хакассия, где ты, Зайсан, где ты, незабвенная моя буровая?!

Через день мы уходили в маршруты. Меня, бородатого Володю и Юрку-нанайца вела Зоя Москаленко, решительная моя однокашница в очках. Как выяснилось, на территории съемки (сорок на сорок километров, тысяча шестьсот квадратов) партия работала третий, последний год. Наши маршруты были завершающими в этом самом дальнем углу, где коренные выходы пород были крайне редки, камни можно было обнаружить лишь в корнях поваленных деревьев — "коренных выворотах".

Маршрут следовало описывать на всем протяжении хода. Примерно через кило­метр на карте ставилась "точка наблюдения", а наблюдения записывались в пикетаж­ке. "Точка наблюдения 304". Коренной выворот. Серые песчаники, — дублировал я Зойкины записи, — на протяжении 350 метров обнаженности нет. В 800 м от предыдущей точки наблюдения, на правом берегу ключа — небольшой (2 х 4 м) выход коренных алевропесчаников. Простирание 65°, падение на юго-запад, угол падения 17°, образец № 304" и так далее.

Через каждые 100 метров хода требовалось взять в пронумерованный пакет про­бу грунта — один из видов попутных поисков полезных ископаемых — на спектраль­ный анализ в Ленинграде. Километр хода — десять пакетов. Это делал Володя. Юрка мыл лотком шлихи в каждом встреченном ручье, он же отбирал в свои пакеты донные пробы ила — на тот же спектральный анализ. День за днем наши рюкзаки наполня­лись всеми этими пакетами и мешочками с образцами, опережая вес съеденных к тому времени продуктов. Из соображений все того же веса в маршрут старались не брать ни консервов, ни даже крупы. Брались мука и топленое масло. Ели дважды в день: перед маршрутом и встав на ночевку. Становились в начале сумерек, приглядев место по­ровнее и с деревьями, на которые можно было привязать полога. Тенты натягива­лись до звона, чтоб не пробил никакой дождь. Разводили костер, на рогатулину-таган подвешивали котелок, Юрка-нанаец в лотке делал мелкие мучные "рванцы" и ссыпал их в кипяток. Это мучное варево, "затируха", экономно сдабривалось маслом, и в че­тыре ложки мы опорожнивали котелок. Затем в нем же, вымытом, заваривался чай. Кружка, как и ложка, у каждого была своя. Потом расходились по пологам: мы с Зойкой — в один, Юрка с Володей — в другой.

В пологе при свече начинались поиски энцефалитного клеща, ползающего по одежде или, не дай Бог, уже впившегося. Отворотясь друг от друга и осмотревшись спереди, мы поворачивали поочередно друг к другу голые спины: посмотри, мол. Никаких грешных мыслей у меня при этом не возникало, хоть я и отмечал для себя матерую округлость созревших форм подруги, ее вдруг показавшиеся при осмотре груди. Отношения наши были исключительно дружескими, доверительно-заботли­выми.

Зойка, вышедшая замуж за одногруппника еще в институте, переживала отголоски прошлогоднего забайкальского романа. Целую пачку писем от влюбленного в нее геолога я привез ей из Бактора, и она перечитывала их перед сном, изредка протирая затуманившиеся от слез очки. "Чуть бы еще, чуть, — рассказывала она мне, — броси­ла бы я своего Мишу... Соответственно, и я рассказывал ей о Татьяне.

И снова — "затируха", чай, и снова: "Точка наблюдения 354. Корневой выворот... простирание... образец..." Жара, духота, гнус... Впрочем, в маршрутный ритм я втянулся быстро и даже что-то уже сочинял на ходу.

После полумесяца маршрутов мы вернулись на старую лагерную базу, где нас ждал Гришечкин. Начальница вышла из больницы и пребывала в Нижних Халбах на пути в Бактор. (Кстати, всезнающая Зойка поведала мне, что у Антонины с Гришечкиным роман.)

В маршрут с выходом на Горюн я шел уже самостоятельно, с рабочим Федькой, меньшим сыном Василия Ивановича. Маршрут рассчитывался дня на три-четыре, да и то — если делать его, не перемогаясь, нога за ногу. У меня теперь была своя карта с пунктиром намеченного хода, с обозначением места встречи отрядов на реке. Ра­довало меня то, что часть моего маршрута шла по хребтику, где гарантирован вете­рок, где гнуса заведомо меньше.

Мы шли, совершая все положенное в маршруте: Федька мыл шлихи, я описывал ход, отбирая пробы. Хребтика, который должен был появиться через пять километ­ров, все не было, хотя прошли мы, считая шаги (шестьдесят четыре пары шагов — сто метров), не менее семи километров. Заподозрив неладное, я влез с компасом на самое высокое дерево: в нужном нам направлении не просматривалось никаких вы­сот. Хребтик был в стороне, резко правее, но что это за хребтик? Куда это я запилился, какие шлихи, из каких ручьев мыл Федор, какие пробы отбирал я?

Пошли направо — опять никаких хребтиков! Тут я запаниковал. За все свое детство я не облазал столько деревьев, сколько в тот несчастный день. Куда идти? Переночевав пес его знает где, я решил вернуться к началу маршрута и оттуда стартовать по новой. Это была самая большая моя глупость. Пытаясь совершить обратный путь по дневниковым отметкам азимутов хода, я запутался вконец. Федька мой, парнишка лет семнадцати, заметно пригорюнился. Перед каждым моим подъемом на очередное дерево он вспыхивал надеждой и тускнел, когда, ободранный и мрачный, я сползал по стволу наземь.

Вторая наша ночевка была в безнадежно незнакомом месте. Стараясь поддержать в напарнике бодрость духа, я рассказывал ему анекдоты, пересказывал фильмы, даже пел, но взбодрить его не мог. Федька уже готовился к безвестной погибели в дебрях приамурской тайги вместе со мной, хреновым предводителем. В ответ на мои рас­сказы и песни он поведал мне историю о том, как якобы три года назад в этих краях сдался властям японский шпион, неправильно сброшенный с парашютом, проплутав­ший в тайге полтора месяца. Он сдался, сжевав весь свой шпионский шоколад и тони­зирующие таблетки, расстреляв весь боекомплект, и был счастлив, что вышел на людей живым, хоть оголодавшим и ободранным до предела.

Самим нам голодная смерть не грозила: мы набрели на орешник. Здешние орехи были покрыты кожурой, усеянной тончайшими жалящими иглами, но мы очистили эти орехи и набили ими по полрюкзака каждый. После орехов мы кружили еще два дня. Я уже не верил не только карте (что оказалось справедливым), но и компасу: правильно ли он, зараза, показывает? И вообще — действительно ли красная стрелка должна указывать на север?

Федька все ныл, чтобы мы выходили прямо на Горюн и сплавлялись на бревнах до Бактора. Но, во-первых, маршрут, а во-вторых, где этот самый Горюн? По карте — на западе, а где запад? Как назло, стояло марево, притом у меня уже не было уверенно­сти даже в отношении солнца: точно ли оно восходит тут на востоке?

Наконец я внял Федькиным доводам, взял по компасу азимут 270 — чистый запад, и мы пошли напролом. На шестой день от начала этого паскудного маршрута мы вышли на марь, несомненно свидетельствующую о близости реки. И с мари я увидал этот окаянный хребтик далеко в стороне, километрах в десяти от нас.

Двинулись по мари. Издали эта зеленая мерзость казалась ровной, как скатерть, но вся она состояла из высоких конусообразных кочек с узкими промежутками меж­ду ними. Сквозь траву сверху не было видно, где кочка, где промежуток. Кочка, как живая, выворачивалась из-под ноги, мы плюхались на вытянутые руки, по самые пле­чи увязая в мокрой каше... Целый день шли мы эти десять километров. Но всему при­ходит конец. Мы выбрались на хребтик и повалились у геодезической вышки, постав­ленной на коренных развалах белых кварцитов. Это было то самое место, в пяти ки­лометрах от которого нас должны были дожидаться коллеги. Если только они, плю­нув на нас, не подались в Бактор. Мы с Федей залезли на треногу и уснули как убитые, даже не отреагировав на начавшийся дождь.

Проснувшись, мы доели весь НЗ, и пятикилометровый отрезок позорного марш­рута я проделал по всем правилам геологической съемки.

Коллеги ловили рыбу, и наша задержка нисколько их не возмутила. Моторист Фомич привез почту и мне, и Зойке: ей от мужа и от забайкальца — толстую пачку, мне — от родителей, от Татьяны и от Леньки Агеева (еще из военных лагерей). Лежа в пологе над Горюном, мы с Зойкой шелестели страницами долгожданной почты. Татьянино письмо было совершенно бестемпераментным и каким-то детским и за­канчивалось странным шифром: шесть точек и еще пять точек.

— По-моему, это расшифровывается как "крепко целую", — предположила Зойка, подсчитав буквы первых двух слов в конечной фразе своего забайкальца: "крепко целую, мое солнышко!" — Но зачем такая конспирация?

— Такая она у меня девочка стеснительная, — снисходительно ответил я, совершенно не уверенный. в правильности расшифровки. "Свет в палатке в одну свечу, Да и той остается мало. Я лежу и письмо учу, То, что ты мне сегодня прислала..." Это было началом моего первого таежного стихотворения.

Прибыв в Бактор, несколько дней мы прожили там всем составом (плюс излечившаяся начальница). Кстати, слух о моем грехопадении в день приезда гулял по этому малонаселенному колхозу и активно обсуждался работягами, как оказалось — поголовно моими молочными братьями.

Затем мы разделились. Начальница, Зойка и Гришечкин с рабочими отбыли на составление детального разреза на одном из ключевых мест территории. Работа рас­считывалась дней на двадцать, а то и больше. Мне же было поручено обколачивать два скальных обрыва (километрах в десяти выше Бактора) и — кровь из носу — выко­лотить хоть какую-нибудь юрскую фауну. Мне передавалась персональная моторка и рабочий Олег Макаров, тот самый парнишка, сын Фомича и пасынок завмагши, а также повариха Шура, совсем запьянствовавшая в Бакторе. Обколотив обрывы, мне следовало провести опробование на сурьму в низовьях Горюна, а затем следовать моторкой в Нижние Халбы, где все мы и воссоединимся.

Денег мне не оставляли, все продукты я должен был брать у завмагши. Очень не хотелось расставаться с большинством, особенно с Зойкой и сверстниками-коллекторами. При этом неприятно томила мысль, что оставлен я как не справившийся со съемочным маршрутом, оставлен на чисто механическую, бездумную работу, это я-то, знакомый с детальными разрезами еще по Хакассии и Зайсану! Я еще не понимал, что вынужденное одиночество, тот самый коллапс, в котором замкнут ты со всем своим прошлым, с надеждой на будущее, — лучшее состояние для стихов.

Наутро в мое распоряжение явился юный тезка, Олег Макаров — курносый, пухлогубый парнишка. К тому времени у меня уже была составлена диспозиция наиболее рациональной организации самостоятельных работ: "ди эрсте колонне марширт, ди цвайте колонне марширт...", верхние обрывы, нижние обрывы, сурьма. От услуг поварихи пришлось отказаться. Едва вниз по Горюну ушел экспедиционный караван во главе с начальницей, Шура хватанула флакон цветочного одеколона и, покрытая пятнами крапивницы, вперлась ко мне, предлагая заменить собой вновь отсутствующую нанайку Милу. Тут уж надо было действовать решительно, не давая новой пищи вздорному общественному мнению. Я вытолкал повариху за дверь, пригрозив рапортом за срыв полевых работ, и решил обойтись без ее кулинарных услуг — сами сготовим.

Через час наша моторка уже шла вверх по Горюну к урочным скальным выходам юрской толщи.

В небольшом распадке мы отыскали место для полога, натянули тент, попили чаю, и я тут же приступил к работе. На моторке на тихом ходу мы прошли вдоль черных скал, тянущихся километра на три. Это была толща переслаивания плитчатых мелкозернистых осадочных пород. Искомой фауны тут могло попросту и не быть.

Я объяснил Олегу Макарову, что такое фауна, нарисовал на листке несколько ви­дов ракушек, велел ему с любым подозрительным осколком немедленно идти ко мне. Затем мы разошлись вдоль уреза воды и начали в два молотка обколачивать толщу.

Трещиноватые породы под ударами молотка распадались на плиты, пластины, шуршащую дресву. В сырых, но все равно прогретых трещинах было полно змей — гадюк и медянок. Отворотишь молотком пласт, а под ним, шипя, поднимает голову гладкокожая тварь и по сыплющейся дресве лениво скользит в воду. Сначала я вздра­гивал и отскакивал после каждого такого сюрприза, но вскоре привык. Главное — не залезли бы в полог, не затаились там среди нашего барахла.

Вкалывали мы с полной отдачей. Бессчетное количество тонн породы обрушили в воды Горюна, переколотили молотками и осмотрели. Изредка я поглядывал на напар­ника, который то колотил молотком, то созерцал отколотый камень, сверяясь с бу­мажкой, мною данной. С каждым подозрительным включением он бежал ко мне: не ракушка ли? За найденную фауну я обещал ему премию — банку сгущенки (геологи­ческая традиция), но не корысть руководила юным сыном Фомича, а чисто научный азарт.

Фауны мы не сыскали ни в первый, ни в пятый, ни в последний, четырнадцатый, день. Единственная живность, которой изобиловала эта юрская толща, были змеи.

Вечерами после каши и чая мы забирались в полог. Ночи были уже прохладными, и спали мы в своих чехлах от спальных мешков, натянув свитера и шерстяные носки. Я запалял свечу и начинал писать, а деликатный парнишка замолкал, стараясь не заглядывать в мою тетрадь, и принимался читать единственную нашу книгу — роман-газету с "Владимирскими проселками" Солоухина. Не очень-то ему, наверное, интересно было читать о путешествии горожан по этим самым проселкам, но отвлекать меня разговорами он стеснялся. Зато за работой на обрывах я пересказал ему несчетное количество кинофильмов.

...В нескольких шагах от нашего полога ровно и негромко звучал Горюн, пронося свои воды в Амур, мимо нас, мимо Бактора, мимо поселка Бичи, где в недавнем про­шлом (навсегда уже — прошлом) прожил я очень даже неплохо, есть что теперь вспомнить, помянуть добром. А выше по Амуру лежит сейчас в поздних огнях поселок Нижние Халбы, как тогда, когда сошел я с парохода в темноту и неизвестность. И этот поселок теперь мне не чужой: столько там хожено по прибрежной косе в ожидании глиссера, вспоминая Таню. А теперь я вспоминаю, как вспоминал ее тогда, и это прибавляет мыслям о ней и печали, и нежности. Все в памяти, все всегда, навсегда со мной. А в Ленинграде сейчас еще день... Но о Ленинграде лучше не думать, далеко еще до него, хотя первые желтые листья с берез уже падают на тент, листья с берез, меж которыми натянуто невесомое наше жилище.

Я писал, напарник читал, потом я гасил свечу, и, поговорив немного, мы засыпа­ли, неудачливые искатели юрской фауны.

Проковырявшись без толку две недели, мы с Олегом, не заезжая в Бактор, пере­базировались на новые обрывы, пятнадцатью километрами ниже. Тут нам повезло больше, и первый осколок раковины нашел Олег. Горд он был необычайно, но по­едать премиальную сгущенку в одиночку категорически отказался. Потом повезло мне, потом снова Олегу и — как отрезало. Впрочем, у нас уже было что показать начальни­це.

В принципе, можно было расслабиться: Бактор лежал в пяти километрах выше по реке, в Бакторе была Мила, приславшая трогательную записку с Фомичом, привезшим нам картошки и рыбы, но я отверг этот соблазн, и не из-за стригущего лишая (ведь не пристал же с первого раза), и не из-за боязни пересудов, а из-за боязни выбиться из стихотворной колеи. Письма, что могли бы прельстить меня в Бакторе, я перехватил у проплывающего мимо обрывов знакомого глиссериста. И вновь среди родительских писем было Танино письмо — в один листочек, откуда-то с юга, куда она ездила с подругами из группы. В половину страницы был рисунок: беседка на фоне кипарисов и, спиной к зрителю, в этой беседке — девушка, над чем-то склонившаяся. И подпись: "Это я пишу тебе письмо..."

Олегу тоже не хотелось в Бактор, где почти ежедневно сцеплялись отец с мачехой.

Их развод все же грянул после очередного пьяного скандала, когда мы вернулись в поселок по завершении всех работ. Фомич пошвырял в моторку свои и Олеговы вещи, сказал мне, что едет в Нижние Халбы, что ноги его больше не будет в этом сра­ном Бакторе, с этой — трам-тарарам — он жить больше не намерен, а я — как хочу: могу ехать с ними, могу оставаться тут куковать неизвестно сколько с этим — мать-перемать — народонаселением!

Выбирать не приходилось. Я отнес в моторку рюкзак и ружье, в последний раз оглянулся на поселок. На берегу стояла толпа, в том же составе, как и в день моего приезда: повариха Шура, завмагша, детишки, беременная нанайка с младенцем на руках, Мила — в неизменном белом платочке... Только на сей раз толпа эта была не молчаливой, а разноголосо звучащей. Завмагша безутешно рыдала, детишки ревели с перепугу, Шура выкрикивала что-то пьяное и обидное для Фомича, беременная на­найка хохотала, хлопая себя свободной рукой по животу, резко увеличившемуся за истекший срок. Одна Мила молча поправляла на голове платочек, тайна которого была мне известна. Моторка, враз заведшаяся от яростного рывка Фомича, на предельной скорости устремилась вниз по реке.

Сына Фомич высадил в Нижней Тамбовке, теткином поселке, и Олег еще долго стоял на берегу, маша вслед рукой, грустный и неприкаянный, а я махал ему ответно. Хоро­ший он был парнишка.

Вся партия была уже в Нижних Халбах, и встреча с ребятами получилась душев­ная. Потом коллектора уехали в Ленинград, а нам предстояло еще несколько заездов из Халб по доделкам пропущенного.

Уезжали мы домой вдвоем с Зойкой во второй половине октября. Все шло в обрат­ном порядке: пароход, поезд Комсомольск—Хабаровск, поезд Хабаровск—Москва. На одной из забайкальских станций Зойке предстояла встреча с тем самым геологом.

— Я ведь сейчас могу выйти и не вернуться, — сказала подруга, — но это было бы трагедией для всех. Обещай мне, что ты его не увидишь.

Я обещал и геолога этого не видел. Сидя в купе, я гадал: вернется — не вернется? Главное, вещи-то ее не собраны, что мне с ними делать? Но Зойка вернулась, несчаст­ная и зареванная, держа очки в руке. Поезд тронулся. Проводница, видимо свидетель­ница Зойкиного свидания, оглянувшись на нас, ушла в вагон. Я дружески обнял Зойку за плечи:

— Ну что ты, Зоенька, все пройдет, все минует, все еще будет хорошо...

Зарыдав в голос, подруга уткнулась лицом мне в грудь.

— Это у тебя все будет хорошо, — рыдала она, — а у меня никогда уже-е...

Я гладил ее по голове, братски целовал ее соленое от слез лицо, я читал ей стихи о том, что наши подруги-геологини просто обязаны быть счастливыми, хотя бы за то героическое дело, которое они совершают скромно и незаметно: "У девчонок из экспедиций, Возвращающихся обратно, Голоса огрубели и лица По причинам, вполне понятным..." Но они, мол, самые замечательные для нас, знающих, что такое полевой труд, что такое плечо товарища, верное плечо соратницы по маршрутам. (Кстати, когда я обдумывал это романтическое стихотворение на хабаровском вокзале, именно Зойка вставала перед моим мысленным взором.)

Не знаю, как это произошло, но минут через десять мы с ней уже целовались, как сумасшедшие, и сунувшаяся в тамбур проводница попятилась, захлопнув за собой дверь. Какой там забайкальский геолог, какой там ленинградский муж, какая там Танечка, ничего не ведающая о жизни геологов! Только тот, кто шел рядом по тайге, под тучами гнуса, кто ел с тобой из одного котелка и спал рядом в отсыревшем пологе, способен понять тебя до конца, разделить с тобой и радость, и печаль, в особеннос­ти, если этот "кто-то" — женщина. Женщина... женщина с таким нежным и беспомощным — без очков — взглядом, с такими жаркими плечами, с такой упругой грудью, с та... Если бы мы были уверены, что никто не войдет в тамбур, мы бы наверняка впали в грех. В купе же у нас постоянно присутствовала молодая мать с двумя детьми, севшая в поезд в Биробиджане. Они даже в вагон-ресторан не ходили до самой Москвы, питаясь запасами бездонной домашней корзины. И до самой Москвы не нашлось нам ни места, ни времени для настоящего грехопадения, а уж на перегоне до Ленинграда — о чем говорить...


32


Явившись на работу (подвал школы на Восстания), я опять оказался не у дел. При составлении окончательного отчета (я говорил, что партия отработала третий, пос­ледний год), при составлении карт моего активного участия не планировалось. Все мои специальные знания разведчика-угольщика были тут неприменимы. Я маркиро­вал коллекцию образцов (мазни белилами, напиши номер тушью; кстати, ракушки, выколоченные с таким трудом из горюнских скальных обрывов, потерялись), я тас­кал пробы в различные лаборатории, перечерчивал какие-то схемы и диаграммы... Все это составляло слишком малый объем занятости для полноценного рабочего дня. Я даже пытался овладеть пороком курения ради законных перекуров, но освоил только пускание дыма без затяжек. Я слонялся по подвалу, с завистью поглядывая на Зойку, склонившуюся над микроскопом: она-то была завалена работой по уши.

Громадный школьный подвал имел сложную конфигурацию. В самой его простор­ной части, в "зале", сидели несколько партий, и наша Бакторская в том числе. Часть подвала была разгорожена системой занавесок на веревках, а за этими пыльными занавесками тоже размешались партии. В одном из занавесочных закутов, прежде безмолвном, однажды зазвучали громкие голоса — вернулась задержавшаяся полевая партия.

— Это Герман Степанов, начальник Урушинской партии, — шепнула мне Зойка, кивнув вслед крупному бородатому мужчине, прошедшему через "зал" немного вразвалку. — Знаменитая личность. Знаешь, почему их партия задержалась? Германа хотели судить за драку с милицией, еле отвертелся. Прекрасный, между прочим, геолог.

А вскоре Герман Степанов подошел ко мне.

— Я слышал, вам тут работы найти не могут, — сказал он, — а мне требуется гео­лог. Хотите работать в Урушинской партии?

Мне было все равно. Я и представить не мог тогда, что судьба сводит меня с луч­шей командой, с которой мне довелось работать в геологии, с будущими друзьями на всю жизнь.

В занавесочном отсеке Урушинской партии, кроме Германа (при всей матерой бородатости он был всего четырьмя годами старше меня), сидели еще двое: геолог Володя Левитан и старший техник Витя Ильченко. Левитан — горняк, как выяснилось, давний товарищ Володи Брита, знал и наше Лито, и стихи кружковцев. Был он весьма начитан, остроумен, порой язвителен и товарищем был хорошим. Витя Ильченко — сухощавый, спортивный, очень сильный человек — был старше всех годами, еще во время войны добровольцем знаменитого лесгафтовского лыжного батальона он партизанил в лесах под Ленинградом.

— Давай-ка будем на "ты", — сказал Герман в ответ на мое обращение к нему по имени-отчеству, — не порть нам общую картину. И давай-ка пойдем отметим знаком­ство. Я угощаю.

И мы, кроме категорически непьющего Вити Ильченко, пошли в шашлычную напротив, через улицу Восстания. В те благословенные времена можно было и поддать, и закусить относительно задешево, и шашлычные были вполне доступны. "И в каждой дрянной шашлычной (Не удержаться от вздоха!) Можно выпить "Столичной" И закусить неплохо..." — писал тогда поэт и геолог Юра Альбов, товарищ Германа.

Теперь я уже ходил на работу с удовольствием, спешно затыкая прорехи образо­вания в основном за счет Германовых знаний: объяснял он охотно и доходчиво. Эру­диция его была удивительна, и отнюдь не в одной геологии.

Почти каждый день перед работой я встречал Татьяну на углу Лиговки и Некрасо­ва и провожал ее, спешащую в институт, до метро. Отношения наши шли ни шатко ни валко. При первых послеприездных встречах я, обогащенный бакторским опытом, проявил было тот самый напор, для нее неожиданный и весьма ее озадачивший. Но она довольно хладнокровно пресекла мои поползновения. Впрочем, торопиться было некуда. Я был уверен, что никакого, во всяком случае, активного ухажера, кроме меня, у Тани не было, — так за кого же выходить ей со временем замуж? "Ровно в двадцать минут Или в двадцать с лишним Ты идешь в институт С чертежом под мышкой. Хоть от снега бело, Хоть потоки с крыши, Я стою за углом, Прислонясь к афише. Вот завижу чертеж И шагну навстречу. Ты плечами пожмешь, Я расправлю плечи..." Нет, сомнений в том, что я провожаю до метро свою будущую жену, у меня не было. А поговорки "Загад не бывает богат" я тогда еще не знал.

Володя Британишский работал в Сибири. В апреле пятьдесят восьмого (еще до моего отъезда в поле, до защиты еще диплома) у него вышла тоненькая книжка "Поиски". Ожидать, что в книгу попадут наиболее значительные Бритовы стихи, такие, как "Смерть поэта", конечно, не приходилось, но все равно это было событием. Разгромные статьи после выхода "Поисков", например — в "Ленинградской правде" — статья "Снимите с пьедестала", пес его знает чья, лишь добавили читательского энтузиазма, книжку разбирали нарасхват.

Отпуска Брит проводил в Питере, мы с ним, конечно, видались.

Ленька Агеев вкалывал в своем Североуральске, переписывались мы с ним редко, но зимой пятьдесят девятого года (как и Володя) он должен был присутствовать на Всероссийском съезде поэтов, проходившем в Ленинграде. Были они там с Володей по гостевым билетам. Именно там с трибуны Борис Слуцкий провозгласил Леонида Агеева и Наталью Астафьеву (москвичку, будущую жену Британишского) "самыми перспективными молодыми поэтами России".

Этот съезд и пара лет после были апогеем публичного признания Агеева.

Неожиданно с Сахалина вернулся Глеб Горбовский, вернулся насовсем, и без Лиды Гладкой, которая, оказывается, родила на Сахалине еще и сына. Глеб работал там в полевых партиях, попадал в передряги, замерзал... Стихи с Сахалина он привез отменные. Я увидел Глеба в квартире у Саши Штейнберга, верного кружковского старосты. Глеб двумя пальцами перетюкивал на машинке сахалинский цикл. "Я умру поутру От родных далеко, В нездоровом жару С голубым языком. И в карманах моих Не найдут ни копья. Стану странным, как стих Недописанный, я..." Тогда же впервые я прочел его "Памяти поэта" — на мой взгляд, лучшее из того, что было написано о смерти Пастернака. "В середине двадцатого века На костер возвели человека. И сжигали его, и палили, Чтоб он стал легковеснее пыли, Чтобы понял, какой он пустяшный... Он стоял, бесшабашный и страшный. И стихи в голове человека Стали таять сугробами снега. И огонь стихотворные строчки Загонял ему в сердце и почки. Пламенея, трещали поленья. И плясало вокруг поколенье. Первобытно плясало, пещерно И ритмически очень неверно. А на небе луна умирала, Что убита ракетой с Урала".

В то время я особенно сдружился с Григорием Глозманом, тем самым, что, придя в Лито, сказал, что "пишет куплеты". Теперь он был дипломником-маркшейдером и писал очень много, поскольку был влюблен, и, судя по всему, неудачно. Часами мы бродили с ним по улицам, читая стихи, посвящая друг друга в превратности своих "романов". Гришка очень нравился моим родителям.

Неожиданно я получил письмо московского поэта Виктора Бокова, доселе мне неведомого. Боков писал, что познакомился с моими стихами по рукописи Слуцкого, что рад открытию нового поэта (это, мол, всегда приятно), что готов всячески по­мочь мне, буде у меня возникнут затруднения с публикациями.

Затруднения были налицо. А кто такой Боков, мне поведал Борис Венус, геолог, сидящий в смежном с нами занавесочном отсеке.

О Борисе Венусе стоит рассказать особо. Маленький, щуплый, постоянно обнажающий в улыбке зубы или фыркающий смехом, был он сыном писателя Георгия Венуса, репрессированного, вначале сосланного, потом посаженного и умершего в тюрьме в 1939 году. Георгий Венус — петербургский немец и патриот России. Октябрьский переворот встретил фронтовиком-окопником, сколько-то времени воевал за белых в Дроздовском офицерском полку, был ранен, эмигрировал и в эмиграции стал писателем. Его роман "Война и люди" в 1926 году был издан в СССР — первая книга непосредственного участника белого движения. Книга имела успех, ее хвалил Горький, он же содействовал возвращению Георгия Венуса в Союз, где впоследствии тот и ответил за правдивое описание событий гражданской войны.

Сыну же писателя, Борису, государство вменило в вину его немецкое происхож­дение, когда ленинградским доходягой-блокадником он эвакуировался в тыл. В числе прочих молодых немцев призывного возраста Венус загремел на лесоповал, хотя еще и не в лагерь. Парень он был исключительно живучий, смышленый и ловкий и вскоре выбился в десятники. За мухлеж с замером кубов, получив уже лагерный срок, Венус и там не пропал, пристроившись вначале истопником клубной печи, а потом — по­мощником скульптора при лагерной художественной части. Скульптор, по рассказам Бориса, был профессионал, насобачившийся на изготовлении бюстов и статуй Ста­лина. Когда в мастерскую наведывалась какая-нибудь проверочная комиссия, Венус хватал глину и штихиль и начитал что-то подправлять в районе сапог и брюк генера­лиссимуса.

Когда Борис, отмотав срок, получал документы, он категорически потребовал, чтобы ему в приказе изменили национальность: с немца на еврея — по матери.

— Немцем из лагеря не выйду! — заявил он. — Выйти немцем — снова садиться. Я лучше прямо за воротами возьму кирпич, разгрохаю первую попавшуюся витрину и сюда же вернусь.

На счастье Венуса, начальник лагеря попался душевный.

— Ладно, — сказал он писарю, — так и быть: сделай парнишку жидом!

Это смешанное немецко-еврейское происхождение доставляло темпераментному Венусу массу хлопот. Он без счета сцеплялся, вплоть до мордобоя, то с евреями, ма­терившими немцев, то с немцами, поливающими евреев.

В год моего прихода в экспедицию Боре Венусу удалось переиздать книгу недавно реабилитированного отца, что свидетельствовало о его (Бориса) выдающихся про­бивных способностях. И литературную среду он знал не понаслышке.

Итак, Борис Венус рассказал мне о Бокове. Оказывается, тот тоже отсидел за что-то, а теперь занимал немалую должность в руководстве Союза писателей и при этом считался покровителем молодых литераторов.

Поездка в Москву и без того назревала. В Москве (а все в один голос говорили, что печататься там несравненно легче, чем в Питере) был Слуцкий, был Евгений Винокуров, уже печатавший нас в "Молодой гвардии", был Окуджава, с которым знакомил нас Глеб Сергеевич и который тоже обещал содействовать, чем может. А тут еще — персональное письмо покровителя молодых. В Москву, в Москву!

Ехать мы собрались с Сашей Кушнером. Но как мне было осуществить это технически? До отпуска было далеко, а в столице нужно было крутиться именно в рабочие дни. Дадут ли мне, недавнему сотруднику, отгулять за свой счет по заявлению?

— Какое, к черту, заявление, какое там "за свой счет"! — сказал Герман, узнав о моих проблемах. — Поезжай, если надо, будем тебя отмечать в книге, а в случае чего — отмажем. Вон Володя — пятнадцать суток в милиции трудился, и то начальство не пронюхало. (Незадолго до того Левитану за драку дали пятнадцать суток, и все дни подневольной его овощной базы мы расписывались за него в книге прихода-ухода сотрудников Дальневосточной экспедиции.)

Полные самых радужных надежд на покорение столичных издательств, с папками стихов, мы с Сашей Кушнером отправились в Москву. Остановились в Останкине, в многолюдном и шумном номере, а с утра двинулись по инстанциям.

Уже к середине дня наш энтузиазм потускнел и скукожился.

У Бориса Слуцкого болела жена, и принять нас он отказался. По телефону же крат­ко и несколько раздраженно сказал, что кушнеровской рукописи у него вообще не было, а мою он передал такому-то и сякому-то (не помню) в "Советском писателе". Кто этот человек, я, естественно, не ведал. Отысканный в издательстве, спешащий по коридору, такой-то, сякой-то сказал, что рукописи еще не читал, а по прочтении непременно уведомит меня. Я было заикнулся, что хотел бы изменить в рукописи некоторые стихи, но он даже руками замахал: и сложно, и некогда, и не практикуется. И убежал.

В стенах этот солидного учреждения с дубовой мебелью, с книжными стендами — весомой продукцией издательства — вся моя затея с устаревшей рукописью начала казаться мне наглой авантюрой. Прав, ох прав был Глеб, предостерегая меня от спеха!

Потом в "Литературке" мы встретились с Окуджавой, взявшим на просмотр по нескольку наших стихотворений, но "трудно, трудно..." Держался Окуджава дружески и просто, но впечатление от встречи с ним было вскоре смазано отвратным впечат­лением от разговора со Станиславом Куняевым (не помню уже где, а главное — на кой ляд мы с ним встречались?). Самым отрадным моментом этого дня был наш визит домой к Евгению Винокурову, нравящемуся всем нам поэту ("В полях за Вислой сон­ной..."). И читанное им в тот вечер понравилось мне, как и сам Винокуров — мягкостью, интеллигентностью, даже болезненной полнотой и задыханием, вызывающими сочувствие.

В принципе, нам можно было уезжать из Москвы в тот же вечер. Но оставался еще Боков, меценат, неутомимый и бескорыстный выискиватель молодых талантов. Еле уговорил я Сашу Кушнера остаться до завтра, суля неисчислимые выгоды от знакомства с этим членом правления. (Что это за чин, я и понятия не имел, как не был уверен, является ли Боков этим самым членом.) В конце концов Кушнер поддался на уговоры, и вечер мы ознаменовали посещением ресторана "Арагви".

Назавтра из своей ночлежки мы двинулись на свидание с Боковым. Телефон, ука­занный в письме, отвечал нам короткими гудками, но был ведь и адрес, и вскоре мы уже звонили и звучно шлепали ладонями в пухлый дерматин поэтовой двери. Нако­нец на эти шлепки и невнятную нашу ругань выглянула соседка Бокова по лестнич­ной площадке. Она сказала нам, что стучим мы зря, что здесь, в квартире бывшей жены, поэт бывает крайне редко, и странно, что он дал нам именно этот адрес. А истинных адресов у него два: его собственный и адрес новой жены. Сообщает она (соседка) их нам, только снисходя к тому, что мы приперлись аж из Ленинграда. Адрес новой жены — такой-то, адрес Бокова — сякой-то.

Искать Бокова по двум адресам Саша Кушнер категорически отказался: один ад­рес — и будь что будет! Выбрали адрес жены как наиболее близкий, а оказалось — пес его знает где. И выбрали правильно: Боков находился именно там.

Поэт по-турецки сидел на тахте, пристроив на коленях балалайку и, ударяя по струнам, пел какие-то нескладушки. На наш приход он не отвлекся, лишь показал гла­зами, что видит нежданных гостей: присаживайтесь, мол, слушайте, наслаждайтесь! Жена, вернувшаяся из прихожей вместе с нами, присела на край тахты, глядя на бала­лаечника с обожанием.

Пропев десятка два нескладушек, Боков наконец притомился, отложил балалайку и спросил, кто мы такие и откуда узнали этот адрес? Услышав, что мы — ленинград­ские поэты Александр Кушнер и Олег Тарутин, он соскочил с дивана, горячо пожимая нам руки. О Саше он уже слышал, а мою рукопись читал, запомнив из нее одно стихо­творение, точнее (как выяснилось), одну строчку этого стихотворения.

— Знаешь, — радостно говорил Боков жене, — у него (у меня) есть стихотворение о том, как в геологической экспедиции варят аиста!

— Журавля, — уточнил я.

— Ну да, журавля! — отмахнулся меценат. — Дело не в журавле, а в крупе!

— Фу, какое варварство — варить журавля, — сморщилась жена.

— Да жрать они хотели! — кричал Боков. — И не в этом дело! В крупе дело, гово­рю! Как у него там здорово сказано... Как у вас там сказано, Олег, напомните-ка! — орал он, бегая по комнате.

Совершенно обалдев от этих выкриков и беготни, чувствуя себя самозванцем-конферансье, силком вытолканным на сцену, я забормотал это чертово стихотворение "Журавлиное сердце". "Пухом, как снегом, покрылась земля. Грянулся — радость великая. Вот мы и щиплем того журавля, С голоду сами курлыкая. Вот в кипятке завертело крупу..."

— Вот! — воскликнул Боков, прервав мое чтение. — Именно ·завертело” Этого ведь не придумаешь! Это нужно было видеть своими глазами! Поздравляю вас, это просто здорово!

Более всего боковские похвалы напоминали восторги редактора из рассказа хорошего нашего знакомого, прозаика Вити Голявкина, "Среди потока самотека". Там редактор восторгался фразой автора "Жара жгла": "У вас очень точно сказано про жару: "жара жгла". Она именно жжет! — радовался редактор. — Сразу чувствуется, что вы видели это собственными глазами. Поздравляю".

Кушнер тоже знал этот рассказ. Мы переглянулись, фыркнув. Вообще, все было в высшей степени несерьезно. Никакой помощи нам, молодым периферийным поэтам, москвич Боков (с высот правления) не предложил, а предложил дерзать, как дерзает, например, его молодой друг Андрей Вознесенский. Это ведь он написал знаменитое: "Богу — Богово, а Бокову — Боково" — знаете это стихотворение?

Мы вывалились из этой квартиры, точно мыла наевшись. Более всего мне было совестно перед Кушнером за все мои посулы, связанные с Боковым. И на кой ляд высунулась та самая соседка со своими явочными адресами!

— Ладно, — махнул рукой Кушнер, — хорошо, хоть тебя признали автором стро­ки. "Это нужно увидеть своими глазами!" — выкрикнул он, подражая пронзительному боковскому голосу. Мы захохотали. А в Ленинграде среди кружковцев, которым мы пересказывали нашу московскую эпопею, эпизод с посещением балалаечника пользовался особым успехом.

А месяца через полтора я получил уже местное письмо из Ленинградского отделе­ния "Советского писателя". Отстуканный на машинке текст предлагал мне как можно скорее забрать из издательства рукопись.

Забирать рукопись (ясно было, что она отвергнута) мы отправились с Володей Левитаном. На третьем этаже Дома книги, где помещался этот "Совпис", расписавшись в какой-то амбарной книге, подсунутой секретаршей, я получил эту несчастную рукопись в косо разодранном бандерольном пакете, густо оклеенном марками. Кроме рукописи, туда был вложен конверт и лист машинописной рецензии. Письмо- сопроводиловка было от того самого (не помню фамилии москвича, коридор издательства), а смысл текста был таков: поскольку, мол, автор — ленинградец, эта рукопись и отправляется по принадлежности. Просьба отнестись к творчеству молодого поэта внимательно и доброжелательно.

Итак, годовой круг замкнулся. Доброжелательное внимание к моему творчеству проявил член Союза писателей Глеб Пагирев, поэт. Вся рукопись была испещрена чернильными пометками рецензента. Отчеркнутые куски авторского текста сопро­вождались вопросительными и восклицательными знаками, причем вопрошал и восклицал Глеб Пагирев, движимый сильнейшим негодованием. Изредка, смягчаясь, он предлагал свои варианты рифм и целых строк, но тут же спохватывался и ставил над стихотворением жирный минус, обведенный кружком. Строки, особо ярко демонст­рирующие авторскую развязность и безответственные намеки, Пагирев цитировал в рецензии. Самое сильное отвращение вызвало процитированное в рецензии почти целиком стихотворение "Комар", с концовкой: "И умер он, не вынув носа, А я уснул в дыму костра. Я ненавижу кровососов, Пусть хоть в масштабе комара". Общий вывод рецензента не допускал двойственного толкования: и на порог издательства нельзя допускать подобных авторов! "Которые, — добавлял Пагирев, — помимо всего прочего, проявляют неуважение к редакции, посылая свою галиматью, так неряшливо и слепо отпечатанную".

— Насчет неряшливости — его единственное попадание, — сказал Левитан. — Плюнь! — и сам плюнул в урну, стоящую у скамьи (выйдя из "Совписа", мы сидели в садике у Казанского собора). — Разбираться в этом маразме — самому чокнуться недолго.

Плюнуть-то я плюнул, но долго еще меня преследовали досада и стыд за всю эту глупую затею с московскими меценатами, начиная даже со Слуцкого.

Забегая вперед, скажу, что на протяжении всей моей дальнейшей литературной жизни, вплоть до сегодняшнего дня, меценатов более я не имел. Если только я пра­вильно понимаю под этим словом некую дружескую опору, поддерживающую десни­цу, литературно значительную или, по крайности, сановную. "Старик Державин нас заметил..."


33


В подвале за занавеской жизнь шла своим чередом. Вместе с нами постоянно сидел теперь наш радист-хозяйственник Паша Филиппов, дальневосточник со стажем, бывший военный моряк, тонувший вместе с кораблем, побывавший даже в штрафниках, человек бурной биографии, начиная с происхождения — по линии знаменитого булочника.

Однажды, ближе к весне, к нам за занавеску вошел белозубо улыбающийся человек, в расстегнутом пальто, в лихо насаженном набок берете. Вид его был настолько располагающим, что я, еще не зная, кто это, заулыбался ему в ответ. Да и все заулыбались.

— Леня, здорово! Привет, Леня! — зазвучали голоса моих сотрудников.

Это был Леня Обрезкин, один из двух братьев Обрезкиных, работавших в партии в прошлом году. Об этих братьях я был много наслышан: о них с удовольствием рассказывали и Герман, и Левитан, и Витя Ильченко, обычно немногословный. Борис Обрезкин, товарищ Германа и Вити еще по Сихотэ-Алиню, покалечивший здоровье тамошними маршрутами и прочими издержками геологического быта, в прошлом году работал уже больным. Это бы тот самый. "Боб", которому вместе с Германом адресовал свое стихотворное письмо Юра Альбов, тоже сихотэалинец: "Дождь истрепал все нервы. Трудно ходить без троп. Выпить бы, что ли, Герман, Выпить бы, что ли, Боб..."

Ленька — о нем разговор особый, поскольку был он одним из самых памятных людей в моей жизни — Ленька Обрезкин попал в геологию лишь в прошлом году, по настоянию брата, чтоб не спился в городе, где он шоферил в тресте очистки. Оба брата были коренными питерцами с Фонтанки, оба были во время войны в армии. Ленька набил морду майору, получил срок и отмотал его на Колыме. В лагерь угодил он настолько свирепый по быту и смертности, что даже в те времена после какой-то комиссии начлага расстреляли за вредительское превышение власти.

Ленька остался жив. Выжил он и тогда, когда страшно покалечился на руднике. Он стоял на терриконе и увидел как кто-то идущий. внизу хочет бросить недокуренный "бычок". С криком "Не бросай, оставь!", Ленька побежал вниз, его догнала сорвавшаяся вагонетка, так вместе с вагонеткой его и выбросило к подножию террикона. Очнулся он от того, что его пихал ногой вохровец: "Вставай, падла!" Ленька поломал обе ноги, крестец и руку. В больничку его положили формальности ради: все равно не выживет. Он выжил на удивление тамошним коновалам, только еще долго хромал. Подкармливал его земляк, ленинградский вор. Этого "вора в законе" за отказ работать забили ломами вохровцы. "Смотри, Хромой, — сказал тот перед смертью Леньке, — будешь менять пайку на махру и на чай — сдохнешь".

После амнистии пятьдесят третьего года, проработав сколько-то времени на том же прииске уже "вольняшкой" — вольнонаемным, Ленька вернулся в Ленинград и вскоре загремел на новый срок, уже на "стройку коммунизма", на Куйбышевскую ГЭС. По сравнению с Колымой, по его словам, это был курорт.

За что он получил второй срок, я так и не узнал. Во всяком случае, при бытовой кристальной честности к соцсобственности Ленька относился с полным презрением: "Тебя это сраное государство грабит, как хочет, и тебе его грабануть — дело святое", — говорил он.

В тот день Ленька зашел к нам поговорить с Германом о предстоящем сезоне: когда планируем отъезд, когда начнут функционировать экспедиционные курсы техников-радиометристов, ему их нужно было пройти.

Через полчаса мы все сидели в облюбованной шашлычной, и я уже точно знал, с кем буду ходить в маршрут.

Приближался полевой сезон. На "весновку" (на заброску продуктов и снаряжения на полевую базу) уже укатил Паша Филиппов, чуть позже, в помощь ему, отправился Витя Ильченко. Герман и Володя Левитан уехали на совещание в Хабаровск, в управление. Встретиться мы должны были уже в Большом Невере, куда из Нижней Тамбовки (с Амура) перебазировалась база экспедиции.

Перед своим отъездом Герман Степанов (по моей просьбе) сходил в Горный на распределение Гришки Глозмана. Тому, как год назад мне, грозило распределение в какую-нибудь дыру, где он был бы никому не нужен. Герман подал на него заявку Дальневосточной экспедиции, и это решило дело. После защиты диплома и военных сборов Григорий должен был работать с нами.

В один из предотъездных дней Таня выдала мне такую информацию. Да, она очень хорошо ко мне относится, она очень ко мне привыкла, но она очень сомневается: любовь ли это? В ее жизни, оказывается, был человек (имярек), много старше ее, так вот, к нему она чувствовала нечто другое, чем ко мне. Она мне ничего о нем не рас­сказывала, потому что ничего такого между ними не было, но чувства ее к нему (это факт!) были не такими, как ко мне. Она могла не говорить мне всего этого именно перед моим отъездом, но я все время пристаю к ней с этим замужеством (правда, все­гда с вечными своими шуточками, так что трудно понять: серьезно это или нет?). Она хочет быть со мною честной и откровенной. Вот я уеду, и давай оба разберемся в своих чувствах, ладно?

Ничего себе "ладно" — укатывать почти на полгода под такие прощальные арии... Впрочем, я почему-то не очень верил ее речам. Изо всех моих любвей эта любовь внушала мне наибольшую надежду на счастливый финал.

Вот и опять — скорый поезд Москва — Хабаровск, знакомая мне "шестерка"... Но насколько веселее прошлогодней была эта поездка! В Большой Невер с нами ехали в основном экспедиционные женщины: лаборантки и минералоги, а еще — целая компания практикантов, тоже преимущественно девушек. Душой компании был Леня Обрезкин — всегда веселый и непосредственный.

— Я бы тебе отдался! — говорил он очередной женщине, и та смеялась, понимая, что это абсолютная правда. Ленька (очень, кстати, красивый парень) отдался бы любой, в любое время, в любом месте.

Где-то под Читой в наш вагон сели трое. Без багажа, видимо, — не на долгую езду. Все трое имели приблатненный вид: кепочки, сапоги гармошкой, челки, пиджаки, у одного — яркие фиксы. Этот фиксатый, судя по всему, главный — восточного типа, смуглый и носатый, подсел к нам (мы играли в карты на чемодане, держа его на коле­нях меж скамеек).

— Давайте в буру, — мрачно предложит чужак.

— Не, мы в дурака, — сказал кто-то из студентов.

— Пусть в дурака, сдайте и мне, — потребовал фиксатый.

— Не пойдет, — сказал Ленька, впервые глянув на него в упор.

— Что так?

— Рожа мне твоя не нравится, — пояснил Ленька.

— Выйдем в тамбур, — еще более потемнев лицом, сказал фиксатый.

Ленька аккуратно положил карты, рубашкой. вверх, на чемодан:

— Пошли.

Похолодев, я подумал о рюкзаке, где у меня лежал нож и малокалиберный писто­лет, купленный у Хлопушина перед отъездом (тот самый рыжий полевик с речного вокзала в Комсомольске). Вынимать все это было поздно: Ленька, фиксатый и двое его спутников стояли в закуте перед туалетом. Я и кто-то из студентов пошли туда же. Ленька открыл туалетную дверь, впустил фиксатого, вошел следом и с лязгом эту дверь захлопнул. Мы встали по бокам мрачной блатной пары, ожидая от нее чего угодно: тычка ножом, выстрела...

— Я — пацан, — слышался голос фиксатого, — а ты мне, как фраеру...

Ленькиного голоса слышно не было. Потом дверь открылась, и фиксатый вышел, слегка подпихнутый Ленькой в плечо. Ленька подошел к нашим двоим, глянувшим на него еще более мрачно, взялся обеими руками за козырьки их кепок, резко надвинув им на лица, и, не оглянувшись, пошел в наше купе, а мы за ним. Те трое в вагоне больше не появлялись.

Я так и не узнал, что такое Ленька сказал в сортире фиксатому: сам он только усмехался и отмахивался. Кстати, в поезде я впервые увидел его наколки (кисти рук были чисты). Не помню, что там было еще на его сплошь исколотой тощей груди, помню только большой крест и слово "Софа" — имя его жены.

Пункт прибытия, станция Большой Невер, был то ли поселком, то ли городом, бессистемно застроенным и широко раскинувшимся. База экспедиции находилась на отшибе и состояла из нескольких бараков, где уже обжилось начальство, лаборато­рии, базовская радиостанция, бухгалтерия, отдел кадров. Возле отдела кадров вечно гомонила толпа нанятых на сезон работяг, еще не вывезенных в поле. В основном это были бичи. Опытные экспедиционные вербовщики (тот же Хлопушин) набирали их в самых разнообразных местах по ближайшим станциям: на вокзалах, в столовых, вплоть до КПЗ. У согласившихся работать забирали под аванс паспорта и отдавали их в отдел кадров, а тот распределял завербованных по партиям. Вот и толкались они тут: кто домогался денег, кто требовал паспорт назад.

От Невера начинался знаменитый Алданский тракт. Для нас он стал знаменит шоферской столовой. Ее всегда посещали водители перед своими дальнобойными рейсами. Кормили тут сытно, чисто и дешево. Мне не забыть бочки с солеными груздями, откуда буфетчица накладывала в тарелку щедрую порцию хрупких, крупных, сахарно-белых, в нежной бахроме груздей чепуховой цены. Так же щедро накладывала она гуляш и наливала солянку. И бутылки с крепленым вином продавались тут без ограничения.

Два дня расслаблялись мы на базе, а затем появился Витя Ильченко и отвез нас в Ольдой, откуда партии предстояло вертолетом забрасываться в тайгу. Поселок сто­ял на реке — притоке Амура, который протекал километрах в ста южнее, почти па­раллельно железнодорожной магистрали. Магистраль пересекала притоки великой реки, нанизывая на свою нить их названия: станция Омутная, станция Уруша, стан­ция Ольдой... Сам поселок стоял чуть в стороне от станции на высоком обрывистом берегу. Партия Германа Степанова занимала пустую школу — обычное место постоя геологов. Собрались уже все, кроме Германа, — он выбивал у начальства вертолет. С работягами вроде бы повезло, истинных бичей попались только трое, остальные были школьниками неверского найма. Двух бичей, сцепившихся в поножовщине, Витя сра­зу же уволил.

— Надыбал слабину, что я плохо бегаю! — скрипел зубами окровавленный здоро­вяк вслед убегавшему врагу. — Ничего, гад, придешь за ксивой в кадры, сукой буду, порешу!

Замену этим двоим нашли тут же в Ольдое. Ольдойской была и наша будущая по­вариха, дочка директора школы, Неля. В семье директора школы партия и столова­лась, платя за содержание.

Неля — высокая, спортивная, очень симпатичная, деликатная и воспитанная де­вушка лет восемнадцати — после школы и каких-то еще курсов мыкалась без работы, но ехать с нами согласилась не враз: оказаться в тайге одной со столькими мужика­ми, пусть даже и ленинградцами... Решилась она на экспедицию лишь после того, как прибывший в Ольдой Герман привез с собой нашего минералога — Тамару Ильинич­ну.


34


Наконец на ольдойскую речную косу сел долгожданный вертолет и в два рейса перебросил нас на полевую базу в таежный брошенный приисковый поселок Березитов. Поселок вел название от "березитов" — измененных пород гранитного состава, сильно минерализованных и (в числе прочих полезных металлов) содержащих золото. На этих золотоносных породах и стоял поселок. Впрочем, и берез тут было на редкость много.

Строился в свое время этот поселок капитально: десяток рубленых домов, баня, пекарня, школа и даже обогатительная фабрика на берегу реки. Но был поселок бро­шен еще до войны, в конце тридцатых годов. Крыши домов зияли дырами, срубы прогнили и осели, лишь в редких рамах сохранились стекла.

В некоторых домах стены были оклеены местными газетами тех времен, изобилу­ющими статьями о разоблачении подпольных троцкистско-бухаринско-зиновьевских шпионско-диверсионных групп в таких интересных местах, как неверская автобаза, сковородинское железнодорожное депо или благовещенский молочный завод. Что случилось с самими обитателями поселка Березитов, побросавшими добротные дома, буровой станок и даже бочки с рудным концентратом на складе обогатительной фабрики, можно было только гадать. То ли содержание золота в породе оказалось непромышленным — в чем и заключалась хитро задуманная диверсия, то ли еще что, но впечатление было такое, что всех березитовцев дальневосточный НКВД аресто­вал и вывез в одночасье.

Грешно извлекать пользу из чужой беды, но этот пустой поселок был для нашей партии подарком судьбы.

Вскоре в Березитов подоспел караван оленей, ведомый двумя каюрами-эвенками. Можно было начинать маршруты. Наш отряд сформировался окончательно: мы с Ленькой Обрезкиным, китаец Джан, практикант с геолфака университета и двое рабочих-промывальщиков. Один промывальщик — ольдоец Олег (везло же мне на работяг Олегов) по кличке "Рюмзак" — так он упорно именовал рюкзак, другой — Юрка Шишлов, малый лет двадцати семи, попавший в Невер откуда-то из-под Читы. Был этот Юрка приземист и широколиц и имел в облике что-то раскольничье за счет еще доэкспедиционной рыжеватой бороды и усов, волос скобкой, зачесанных вперед по-пугачевски. Человек он был компанейский, работящий и совестливый. Улыбаясь, он обнажал крупные зубы, через один — металлические.

— Этот, — объяснял он мне, стуча ногтем по металлу во рту, — из ложки-нержа­вейки, этот — из японского сплава, этот — из тракторного клапана, этот... В лагере Миша Культя делал, золотые руки у него, я тебе скажу.

Сидел Юрка дважды. В первый раз — по пресловутой "малолетке", а второй, относительно недавно, — за продажу каких-то "шуховских котлов" с вверенного ему объекта в частные руки. Никаких тягостных воспоминаний по поводу лагеря у Юрки не было, судя по его рассказам. Лагерь воспринимал он как некий неизбежный жизненный этап, как, например, школа или армия. И в блатные он не рядился. Юрка был густо исколот по груди и по рукам. Наколки его оригинальностью не отличались, за исключением одной: на плече у него было выколото большое, чуть ли не в натуральную величину, густо засиненное яблоко.

— Тут у меня раньше баба была, артистка Уланова с открытки, — объяснял Юрка. — Видишь, бородавка у меня тут с волосами? Так эти волосы — как ее были, в самый цвет попало! Такая миникюрная (миниатюрная) наколочка была, а потом поползла, кололи-то резиной жженой. Вот и пришлось потом в яблоко переделывать...

Уже несколько дней. вокруг Березитова паслись, позвякивая боталами, олени, схо­дясь вечером к дымокурам, разведенным каюрами. В ожидании, когда спадет вода в Хайкте (наша река, приток Ольдоя) для переправы каравана, мы готовили вьюки с продуктами — каждый отряд свои. Дело было хлопотное. Олений караван должен был развезти продукты по "лабазам" — продуктовым складам, места которых были наме­чены на картах. От этих лабазов расходились петли маршрутов, намеченных Герма­ном для каждого отряда: пятидневные маршруты... семидневные... десятидневные... Часть лабазов были общими, на несколько отрядов, часть индивидуальными. Мы паковали продукты с Пашиного склада, подписывая брезентовые мешочки: "Первый лабаз", "Второй лабаз", "Степанов", "Левитан", "Тарутин"...

Наконец караван, провожаемый Пашей-радистом, Нелей и минералогом Тамарой Ильиничной, тронулся в путь. (Германовский отряд ушел накануне.) Форсировали Хайкту под вопли поджавших ноги верховых каюров. Мы перебрели реку по грудь в воде, лишь китаец Джан переехал ее, вцепившись в оленьи рога. На "холостом" ходу в наших рюкзаках не было ничего, кроме личных вещей и отрядного снаряжения, и подшитые под рюкзачные лямки широкие войлочные полосы казались излишней заботой..

Первый лабаз, предназначенный только для нашего отряда, мы ставили в долине ручья Дес. Это был мрачный глубокий каньон, врезанный меж каменных стен вулканической породы, а стены были пропилены еще более узкими врезами притоков. Сейчас Дес был мелководен, но по могучим валунам, по обглоданным водой и камнями буреломным стволам в русле можно было представить, каков этот Дес в большую воду. Здесь нам предстояло работать месяца через полтора. Герман советовал вер­нуться сюда, на эти перепады высот, после того, как мы по-настоящему втянемся в маршруты.

Лабаз (даже по инструкции) положено было делать в виде высоко поднятого над землей настила, обычно на трех ошкуренных деревьях, по возможности ощетинив стволы торчащими гвоздями от медведей и рысей. Делать такое сооружение было, конечно, хлопотно.

— Нету тут, однако, никаких медведей, — сказали каюры — сыны тайги.

И с великим облегчением настил мы сделали прямо на земле. Завернутые в бре­зент продукты придавили несколькими стволами, а я, тогда — некурящий, растряс над этим сооружением пачку махорки: а вдруг да сунется какой зверь, нюхнет, чихнет и отвалит.

Двинулись дальше. Через день добрались до места очередного лабаза на реке Долышме, места последней общей ночевки с левитановским отрядом. Дальше мы с ними расходились маршрутами. Утром расстались. Я надеялся, что часть нашей работы сделает "подотряд" в лице практиканта Джана и Юрки Шишлова. Для начала я поручил Джану легкий ближний маршрут, дня на два-три, с выходом на этот же лабаз, где мы сойдемся после нашего недельного маршрута. Китаец Джан, обладатель литрового национального термоса, весь в ремнях и с планшеткой через плечо, а за ним бородач Юрка, с лотком и здоровенным ножом у пояса, скрылись в тайге. Двинулись и мы с Ленькой и Рюмзаком.

Ориентировка тут была несравненно проще, чем в прошлогодней приамурской тайге, а память о днях блуждания с рабочим Федей уже притупилась. Частые остановки на ориентирование казались мне теперь привилегией новичка. Мою спесь осаживал Ленька.

— Стой, Олег, давай-ка поищемся, по-моему, не туда пилим.

— Туда!

— Все же давай поищемся.

С проклятиями я вытаскивал карту (сейчас докажу!), ориентировал ее по компасу, и всегда Ленька оказывался прав: не туда пёрли.

Геология тут была — не чета прошлогодней, где корневые вывороты обнажали лишь щебенку осадочных пород. Район был сложен магматическими породами, и притом чрезвычайно разнообразными. Боясь ошибиться, схалтурить, не дай Бог, пропустить рудную вкрапленность, я непрерывно колотил молотком, набирал лиш­ние образцы, часто присаживался, записывая, все время сознавая, что задерживаю маршрут, что пройдено еще так мало, а продукты рассчитаны на столько-то дней, что Ленька уже давно обмерил радиометром породы, уже сделал запись в журнале, что Рюмзак уже отмыл очередные три шлиха на развилке ключа внизу, а теперь курит, поглядывая на меня, а я все ковыряюсь со своими образцами и записью. Впрочем, отрядники мои никогда не роптали на задержки и лишние образцы. Лишь где-то в конце маршрута я научился запоминать целиком пройденный километровый интервал, рассовывая по карманам образцы, и записывал интервал лишь на "точке наблюдения", отбрасывая лишние камни. Все равно рюкзаки со всеми пробами были почти неподъемно тяжелы (вот когда пригодились войлочные полосы под лямками!), и, когда эти рюкзаки сбрасывались, на секунду ощущалась невесомость.

На последнем маршрутном перегоне перед выходом на Долышму к лабазу, когда мы плюхнулись передохнуть у подножия очередного склона, Ленька, покопавшись в своем рюкзаке, вынул оттуда кружку и пачку чая, о существовании которого мы с Рюмзаком и не подозревали.

— Надо чифирнуть. Дай-ка, Олег, свою кружку, — сказал Ленька и стал разводить костерок.

Минуты через две, вынув из костерка булькающую кипятком кружку, Ленька, вы­звав мое изумление, сыпанул в нее полпачки чая (такой дефицит!). Он снова сунул кружку в огонь и выдернул ее, взметнувшую бурую шапку пены. Он прикрыл кружку тряпкой, а когда чаинки осели, осторожно слил в мою кружку жидкость цвета дегтя. Потом он высыпал на тряпку щепотку соли, положил несколько кристалликов соли себе на губу и с наслаждением прихлебнул из кружки. Передал кружку Рюмзаку. В жизни ольдойца Рюмзака это, видимо, был не первый чифир: он тоже положил на губу соли и прихлебнул варева с не меньшим наслаждением. Очередь была моя. В ноздри мне шибанул не очень приятный запах. Как глотать такое, да еще с солью?

— Без соли хуже, особенно с непривычки, — сказал Ленька, — подцепи сольцы и пей смело, сам почувствуешь, что это такое. Чифир — человек!

Я лизнул соли и сделал глоток. Что-то жгучее, преодолев горловой спазм, прока­тилось по пищеводу, плюхнулось в желудок.

— Еще по паре глоточков, — сказал Ленька, расслабленно, как во время выпивки, улыбаясь. — Чифир — человек! Он мне жизнь спас. Когда-нибудь расскажу...

Следующая пара глоточков (по кругу) пошла у меня уже легче.

Оставшуюся в кружке массу разбухших чаинок ("эйфеля", как назвал их Ленька) он, прикрыв тряпкой, бережно уложил в рюкзак.

— На лабазе вторячок заварим.

Мы полезли на склон, и только на вершине я удивился тому, как легко мы его оси­лили, да еще шли разговаривая, а не плелись молчком, как до этого, согнувшись под тяжестью рюкзаков.

— Это чифир, — пояснил Ленька, — понял теперь, зачем я чай экономил, травка­ми заваривал?

На лабазе присутствовал один Юрка Шишлов, вылезший из полога нам навстречу, мрачный и заспанный.

— А где Джан? — спросил я Юрку. — Сожрал ты его, что ли?

— Сожрешь его, падлу хитрожопую! — ощерился Юрка всем своим зубным метал­лом. — На Березитове уже твой Джан, мать его китайскую так!

Оказывается, в первый же день маршрута, пока Юрка с лотком спускался мыть шлихи, китаец, пробив дырки в банке со сгущенкой (отрядный НЗ), половину сгущен­ки высосал, а половину выцедил в свой знаменитый термос, объяснив освирепевше­му напарнику, что без сладкого он совершенно не может. А на второй день Джан по­требовал срочного возвращения на лабаз: у него, мол, начался приступ давней болез­ни, и он боится умереть в тайге. Болезнь (которой приступ) Джан называл по-китай­ски.

— Чтоб я не понял! — негодовал Юрка. — Может, триппер старый открылся, а может, с сердцем что! Вычислил, падла, когда каюры с оленями с верховьев Долышмы пойдут мимо лабаза!

Джан вернулся в Березитов, оседлав свободного оленя. На лабазе он оставил за­писку Герману, на тот случай, если наши отряды встретятся до возвращения на базу. "Уважаемый учитель Герман Иванович! — писал Джан в своей объяснительной. — Мне очень стыдно за мое подведение моих товарищей, что я оказался непригоден ходить в маршрут. Прошу искупить мою вину своим трудом на базе Березитов. Да здравствует советско-китайская дружба!"

В Березитове, как мы узнали потом, волшебно выздоровевший Джан бескорыстно трудился, помогая то минералогу, то Неле, то радисту-хозяйственнику Паше. Рекор­ды производительности он ставил на изготовлении пакетов под маршрутные пробы грунта (километр хода — десять проб). Наверченные им пакеты исчислялись тысяча­ми и отличались особой добротностью и изяществом. Впрочем, и все известные мне по институту китайцы отличались невероятной работоспособностью.

Дезертирство Джана пошло отряду только на пользу: высвободился Юрка — от­менный промывальщик. Ручьев было много и шлихи нас заметно притормаживали. Кроме того, Юрка был лишней тягловой единицей. Бывшие "китайские" маршруты мы приверстали к своим и на следующий же день ушли. Более месяца мы отрабатывали территорию к северу от Долышмы, ни разу не встретившись с левитановским отрядом даже на общих лабазах, где мы сбрасывали пробы (их потом заберут каюры), брали продукты и уходили в очередной маршрут. Наконец мы снова вышли на реку.

Километрах в десяти, на той стороне Долышмы, мрачно высился десовский массив, который нам предстояло утюжить. Маршруты с такими перепадами высот предстояли суровые, но зато там, в долине Деса, нас ожидал самый жирный лабаз, целиком наш.

Западную часть массива удобней было "брать" с теперешней стоянки, и хотя продуктов у нас было всего дня на три, решили сделать так. Мы с Ленькой и Рюмзаком отрабатываем маршрутом верховья Деса, постаравшись уложиться в два дня. Юрка, оставленный нами в долине, спускается по Десу, отмывая шлихи и в нем, и в низовьях его притоков. Верховья этих притоков отмоет в маршруте Рюмзак. Встретимся на жирном лабазе, где "гужуемся" два дня как минимум, затем картируем остальную часть массива и, счастливые, выходим из Березитов. Юрке выдается его часть продуктов, второй наш полог с тентом и мое ружье. У нас остается Ленькина винтовка-трехлинейка, с казенником, рассверленным под патроны тридцать второго калибра.

Мы расстались в долине Деса, посулив Юрке за проявленный героизм премиаль­ную литровую банку компота на вожделенном лабазе. Постучали по Юркиному дере­вянному лотку на счастье и пошли.

Километров пять маршрута прошли мы бодро. Перед очередным отрогом Рюмзак должен был отмыть несколько шлихов. Чтобы не ждать его внизу, на комарах, мы полезли с Ленькой на склон: ждем, мол, наверху, отмоешь — догонишь.

Подъем был долог и крут. Ленька, который с утра заметно прихрамывал и держал­ся за живот, все отставал. Оглянувшись, я увидал, как, согнувшись пополам, он блюет какой-то белой жидкостью, Бог знает сколько недугов таил он в себе после Колымы...

Наверху, на ветерке, я описал в пикетажке пройденный интервал, расфасовал образцы по мешочкам, отметил на карте место шлиховки Рюмзака. Самого его все не было. Подождав еще, мы начали орать, потом я, матерясь и непрерывно вопя, спус­тился до середины только что преодоленного склона, откуда было видно место шли- ховки, Рюмзака не было. Что с ним стало, какая моча ударила ему в голову, куда по­гнала, почему не откликается и не откликался прежде? Где искать его теперь? Рюмзак, мы знали, был малость глуховат после какой-то детской болезни, но не мог же он не слышать близких наших воплей? Орали мы так, что далекий Юрка уверял потом, что слышал отголоски наших воплей на Десе.

В самом начале маршрута — и такую свинью подложил нам Рюмзак! Все километ­ры, предназначенные для работы, мы истоптали на этом водоразделе и в соседних распадках периодически паля в воздух. Мы извели все патроны, вплоть до особо сбе­регаемых жаканов.

И, удивительное дело, во все маршрутные дни нам ни разу не попадалось ни зверя, ни птицы, а тут, после последнего спаленного даром патрона, как прорвало. С тяж­ким, многокилограммовым шумом из-под самых ног вылетел тетерев и нагло уселся напротив, на самом виду. Пробежала не виданная в здешних краях кабарга и, увидев нас, остановилась, прежде чем скакнуть в сторону. И зайца мы видели, и колонка...

— Ну, Рюмзак! — мотая головой, стонал Ленька. — Ну, падла ольдойская!

Уже в начале сумерек мы увидели дымок в самом неожиданном месте — в одном из распадков, верховья которого мы проходили уже дважды, мотаясь своими поиско­выми кругами и петлями. Спустившись, увидели натянутый полог, увидели и самого Рюмзака, склонившегося над костром. (Рюмзак был хранителем основных отрядных ценностей: полога, котелка и продуктов.) Ну, слава Богу, нашелся!

— Кашу варит, гад, — сказал Ленька, — на ночевку уже наладился. Ну, я его сейчас пугну! — и потянул через голову винтовку.

Патронов уже не было, но Рюмзак об этом знать не мог.

— Брось, Ленька, испугается ведь, окочурится еще от страха, мы ему по-другому сейчас внушим, — запротестовал я.

— Морду бить — лучше? Ничего, не окочурится, меня еще и не так пугали!

Увидев нас, Рюмзак радостно замахал рукой. Никакой вины за собой он явно не чувствовал.

— Ты, падла пропащая, уже и жрать наладился? Не спеши, на том свете пожрешь! — Ленька передернул затвор и вскинул винтовку к плечу.

— Ты чо? Чо ты? — забормотал Рюмзак и вдруг побледнел, уставясь на винтовоч­ный ствол.

— Я тебя научу о товарищах думать! — сказал Ленька, поднял ствол вверх и нажал спуск. Раздался сухой щелчок. — Все патроны из-за тебя извел. Ты почему не откли­кался?

— Не слышал, — всхлипнул Рюмзак.

— И выстрелов не слышал? Мы ж рядом палили!

Рюмзак не слышал ни криков, ни выстрелов. Он полез после шлиховки не на ту гору, а когда не нашел нас наверху, спустился не в тот распадок. После этого поиски он прекратил и, не зная, что делать дальше, растянул полог. А кашу наладился жрать, потому что проголодался.

Ну что тут будешь делать? Да и сами мы были виноваты, не учтя ни глуховатости Рюмзака, ни его логики. А блудануть, конечно, может всякий. В конце концов отматеренный и в хвост и в гриву Рюмзак был прощен. Маршрутный день пропал. Завтра — кровь из носу — надо было наверстывать.

Перед сном в пологе Ленька рассказал нам историю о том, как на Колыме чифир спас ему жизнь.

Отмотав срок, уже "вольняшкой" Ленька шоферил при лагерной обслуге. Одежда у него была еще лагерная, только без номеров. Однажды осенью он разговорился со встречным шофером: мол, чифирнуть бы, да нету. А шофер ему говорит, что в том вон распадке, в километре примерно от дороги, он видел сегодня кострище, а возле — котелок с недопитым "вторяком". Чей котелок — неизвестно. Ленька оставил машину у распадка и пошел за чифиром по берегу ключа. Видит — костер, а у костра двое вохровцев с карабинами, а рядом котелок с чифиром парит из-под тряпки. "Вот и сам пришел, — говорят, — набегался?" Ленька им: "Да что вы, ребята, я — вольняшка, машина моя стоит на дороге, километр отсюда, я за чифиром шел". — "Рассказывай", — смеются. "А что нам с ним чикаться, волочь его живым, — один другому говорит, — шлепнем его тут, и все дела". А глаза у самого мертвые, и человека ему убить, как два пальца обоссать. А в лагерь для отчета — кисти рук приволочь, как практиковалось. И чувствует Ленька, что сейчас его шлепнут. А еще чифирный запах чует, аж голова кружится. "Дайте, — говорит, — хоть хлебнуть напоследок, из-за него ведь пропадаю!" Тот вохровец, который шлепнуть предлагал, усмехнулся, поднял котелок, отхлебнул, передал Леньке. Тот отхлебнул, передал второму. Еще по кругу пошли. Второй и говорит: "Сходить, в самом деле, глянуть, может, не врет про машину?" Пошел. Оставшийся у костра сидит — ствол на Леньку. Молчат. Тут Ленька видит: на косу ручья медведь вышел. "Стреляй!" — кричит он вохровцу. Тот увидал медведя: бах! — мимо, снова бах — мимо! Медведь — в заросли, а снизу распадка второй вохровец бежит. "Шлепнул, что ли, его? — кричит издали. — А машина его, в натуре, там стоит".

— Потом я возил того вохровца, что по медведю стрелял, знал он меня уже. "Слышь, — говорит Хромой, — а ведь мы бы тебя тогда как пить дать кокнули, кабы не чифир!" — закончил рассказ Ленька Обрезкин.

Наутро двинулись чуть свет и к вечеру наверстали потерянное вчера. Третий маршрутный день мы закончили, спустившись в долину Деса, и — удивительнее всего — вышли прямо на Юрку, домывавшего свои последние шлихи.

— Больше один я не ходок! — первое, что заявил Юрка. — Тут точно медведи есть или еще кто покрупнее, от которых треск идет по кустам.

— Слоны, — подсказал Рюмзак.

— Слоны — хрен с ними, а на медведя у меня всего один жакан в Олеговых патро­нах, остальные-то дробь.

Двинулись на лабаз, предвкушая двухдневный отдых, купание с мылом, изобиль­ное питание. Снова припоминали припасенное там: восемь банок тушенки, шесть ба­нок сгущенки, две банки персикового компота, а крупы там, а муки — от пуза!..

Я оглядывал свой бодро гомонящий отряд: обросшие лица, одежда в пестрых заплатах из мешочков для образцов, горбы рюкзаков, оружие... "У героев Джека Лондона Подбородки были круты. У героев Джека Лондона были сложные маршруты. Бородатые, плечистые, Гнали к северу упряжки, Жили так, чтоб в драках выстоять И в невзгодах самых тяжких..." — сочинялось мне тогда.

А вот и знакомый плес с песчаной косой, где мы купались полтора месяца назад, а метрах в пятидесяти отсюда — лабаз.

Все подходы к лабазу были истоптаны старыми медвежьими следами. Кучи медве­жьего дерьма (от каких щедрот можно наворотить столько?) тоже были старыми. Когда мы подошли к лабазу, стал ясен источник медвежьей продуктивности. Лабаза больше не было. Стволы, прижимавшие когда-то брезентовую горбину лабаза, были откину­ты в стороны, настил раскидан по бревнышку. Сам брезент был располосован на ленточки. Мука и крупа пожиралась прямо через мешки, втоптанные теперь в землю, изгрызенные и изжеванные. Все банки сгущенки и тушенки валялись пустыми, вскры­тыми и искореженными. Их, зажав в лапе, медведь (или медведи) шмякал о дерево с такой силой, что отскакивало днище. Килограммовые металлические банки с вожде­ленным персиковым компотом были пробиты когтями, точно шрапнелью. Я поддал ногой одну банку (Юркина премия), и она отлетела, тарахтя персиковыми косточка­ми, как детская погремушка. Сожран был весь сахар, весь чай, изжеван был мешок с пачками махорки, даже на куске мыла остались следы зубов. Словом, наш самый жир­ный лабаз был разграблен, уничтожен и обосран.

Ленька кинулся подбирать разбросанные, втоптанные в землю патроны с позеле­невшей латунью, загнал жакан в патронник. Порыв был понятен: грабиловку медведь мог компенсировать лишь собственной тушей. Вот только где его искать? Может, он сейчас в десяти верстах отсюда жрет ягоды или орехи стланникового кедрача, жмуря свои мародерские глазки, вспоминая нашу сгущенку.

До самой темноты мы по крохам собирали оставшееся: вытряхивали в общую кучу из изжеванных мешков, соскребали остатки муки, сахара, махорки, чая... Медвежьих объедков, считая расколотые Рюмзаком персиковые косточки, могло хватить на че­тыре, максимум на пятъ маршрутных дней. На подножный корм надеяться было не­чего. Вечером у костра решили так: Рюмзака, предварительно накормив и вручив ему ружье, отправить по знакомой тропе в Березитов (километров тридцать). Самим зав­тра уходить в маршрут и работать до последней щепотки продуктов, затем выходить на Дес и, если к тому времени уведомленные Рюмзаком каюры не подбросят продук­тов, тоже выходить на Березитов.

Мне вспомнилось из сочиненного днем стихотворения о героях Джека Лондона: "На пути их в стужи лютые Не встречалось древесины. У костров они, разутые, По­едали мокасины..." Я покосился на свои башмаки с обмотками, и меня передернуло. Лучше уж древесину глодать...

На наше счастье, утром, когда мы сворачивали лагерь, загремели оленьи ботала и появился каюр Семен с пятью оленями. Он шел забирать пробы, вынесенные отрядами на опустевшие лабазы. Семен мигом оценил произошедшее:

— Однако миска тут побывал? Весь лабаз скусал? — заулыбался он, с интересом разглядывая продырявленную когтями компотную банку.

— Миска, миска и два тазика, — отвечали мы ему. — Скусал, скусал, не сомневай­ся. Интересно, какая это падла говорила, что медведей тут, однако, нет? Кто присове­товал лабаз на земле ставить?

— Однако осипся, есть тут миски, — улыбаясь, признал свою вину Семен.

Забрав у каюра почти все его продукты, мы отправили караван обратно с запиской хозяйственнику Паше: случилось то-то, пришли продуктов. И ушли в маршрут.

Самой поганой местной десовской особенностью были обширные заросли кедрового стланника. По проходимости такие заросли были сравнимы только с прошлогодней марью на Горюне, на которой мы корячились с рабочим Федей, выворачивая ноги, непрерывно падая. Стланники — это фантастическое переплетение упругих ветвей, словно одушевленных и враждебных человеку, капканом защемляющих ноги, нахлестывающихся на шею, с оттяжкой толкающих в грудь, прицельно бьющих в лицо... Проще было сделать пятикилометровый крюк, чем пересечь полкилометра таких за­рослей. Стланникам мы даже посвятили песню и орали ее временами на мотив попу­лярных "Ландышей". Особенно ходовым был куплет: "Если бы в эти стланники-то Угодил Хрущев Никита Хоть в маршруте укороченном, Доставали б мудака Представители ЦК Кириенко и Коротченко!.. Стланники, стланники, вылезу я или нет? Стланники, стланники, рваный штиблет..."

Зато с комарами на Десе было полегче.

Когда после четырехдневного отсутствия мы снова вышли на несчастный лабаз, навстречу нам белели стволами ошкуренные деревья со срубленными вершинами, держащими аккуратный настил с новым запасом продуктов.

Отработав десовский массив, мы двинулись на Березитов с сознанием выполнен­ного долга. Половина сезонной работы — весь север территории — была сделана.

На базу уже вернулся отряд Володи Левитана, вернулись Герман с Витей Ильчен­ко — их отряд делал самые дальнобойные и ответственные маршруты по границам нашей территории с соседними. С опозданием, как и я в прошлом году, появились двое свежеиспеченных геологов: из Львовского университета и из нашего Горного. Вскоре должен был появиться Григорий Глозман вместе с завербованным Германом на станции Уруша рабочим.

— Неделю отдыхаем, а потом делаем южные маршруты, — сказал Герман.

Ах, Березитов, очаг цивилизации! Баня, хлеб, выпеченный Нелей, ее кормежка трижды в день из индивидуальных мисок за длинным выскобленным столом в про­сторной половине еще крепкого дома с непротекающей крышей. А сама Неля, так обрадовавшаяся нашему возвращению...

Вторая половина этого дома тоже была перегорожена пополам, но уже в длину. В одной половине жил наш отряд плюс Володя Левитан, кроме того, я зарезервировал место для Григория. За стеной обитали женщины. Впрочем, и Ленька Обрезкин, схлестнувшийся с Тамарой Ильиничной, практически тоже обитал там. Изредка он забегал к нам, принося то тарелку с румяными оладьями, то котелок с чифиром, а то и склянку со спиртом — по глотку на брата. За стеной играли в семью: Ленька — папа, Тамара — мама, Неля — дочка. Ленька усиленно сватал "дочку" за меня — с ней еще со времен Ольдоя была у нас обоюдная симпатия. Но я знал, что Нелька — девственница, а это, по моим тогдашним понятиям, было почти табу.

В один из дней нашего березитовского отдыха в поселке появился Григорий Глозман, поэтически возбужденный трехдневным переходом с оленьим караваном от станции Уруша и переправой на бревне через реку Хайкту, готовый к любым трудностям и опасностям. Гришка был душевно встречен уже наслышанным о нем коллективом и тут же в этот коллектив влился, заняв законное спальное место в нашей половине дома.

Напарником Григория по переходу был тот самый, нанятый Германом на Уруше рабочий с опасной для тайги фамилией — Плуталов. Этот молодой долговязый парень с интеллигентной внешностью был законченным бичом с немалым стажем. Уже пятый год он добирался с Сахалина в Ростов "к маме", и станция Уруша, где Герман спас его от милиции, была серединным этапом его пути. Плуталов употреблял слова "кушать", "благодарю", говорил: "Если это вас не затруднит" или "Позвольте с вами не согласиться" и другие культурные слова и фразы, но при этом сочетал их со словами иного сорта. В целом это выглядело так. Например, по поводу предложенной ему Нелей добавки каши: "Благодарю вас, но это говно я и так с трудом докушал". И пояснял ошарашенной и оскорбленной поварихе: "Я имею в виду эту пшенку, а не вашу готовку". По поводу будущих маршрутов он говорил: "Позвольте с вами не согласиться: восьмичасовой рабочий день — это законно, а все эти переработки я..." (Следовал известный глагол.) Он спрашивал у нас о женщинах: "Позвольте спросить, кто этих фемин...?" (Тот же глагол.) Он требовал компота на третье, красного уголка, шашек, шахмат. И это был тот самый бич, спихнутый, по рассказу Германа, проводницей с вагонных ступенек, бич с объеденной буханкой хлеба под грязной телогрейкой.

Плуталова нужно было приструнить, но без мордобоя. Договорились сделать так. Партия собирается в столовой наблюдать игру в преферанс. Играем четверо: Леви­тан, Паша, Ленька и я. На первом же мизере мы с Пашкой сцепляемся в договоренном споре со взаимными оскорблениями и угрозами. Пашка хватается за нож, я — за пи­столет (тот самый, хлопушинский, заряжаемый одним патроном). На меня замахива­ются ножом, а я над Пашкиной головой палю в потолок.

До сих пор я изумляюсь идиотизму задуманного: какой воспитательный урок мог быть преподан бичу этим мероприятием? Чего проще было внушить Плуталову пра­вила поведения в геологической партии простым способом, на хрена была вся эта самодеятельность? Скорее всего, развлекали мы самих себя.

Народ, уведомленный о предстоящем спектакле, собрался в столовой, расселся по лавкам. Началась игра. Дождались мизера, объявленного Пашей. Мизер, конечно, был липовый.

— Ты чего в мой снос глядел! — заорал Пашка. — Глянул в снос — мизер сыгран!

— Не глянул, а случайно тронул.

— Сыгран мизер! — заводился Паша.

— Хрена!

Пашка выхватил нож, замахнулся на меня и всадил его в стол, посреди дефицит­ных карт.

— Ах ты, гнида! — как оно было договорено, ответно освирепел я, выхватил из-за пазухи пистолет и бухнул в потолок.

Это уговаривались — в потолок. Пуля прошла над самой Пашкиной головой. Мне даже показалось, что шевельнулись редкие волосы над его залысым лбом. Все ошара­шенно замерли. Глянув в мое побелевшее лицо, побледнел и сам Паша. Я вскочил и тут же, не устояв на ватных ногах, плюхнулся на скамью. Двумя сантиметрами ниже, и что было бы?. .

— Сейчас карабин принесу, разнесу тебе башку! — взревел Паша, то ли все еще про­должая спектакль, то ли уже всерьез. Он выскочил из комнаты, побежал к своему складу.

— Ну что за народ, — среди гробовой тишины помещения сказал Герман, — ни дня без стрельбы не могут! Кончайте игру, валите отсюда!

Все еще потрясенный, я поспешил на склад извиняться перед Пашей за свой рис­ковый выстрел (он хохотал, хлопая меня по плечу), а Плуталов в это время пошел к домику Германа и Вити просить расчета.

— Куда ж я теперь тебя дену? — удивился Герман. — Будешь вести себя как чело­век, никто тебя не тронет. А ходить будешь со мной.

Знать бы мне, какую пакость еще готовит мне этот несчастный хлопушинский пистолет, я бы, секунды не раздумывая, выкинул бы его тогда же, не пожалев ни трех­сотрублевой игрушки, ни трех пачек патронов.

За пару дней до конца березитовского отдыха всей компанией мы стреляли из этого пистолета. Сначала на улице по банке: за двадцать шагов, за пятнадцать, за десять... Попасть не мог никто. Исследовав засевшую в пне пулю, Юрка Шишлов сказал, что ствол калибру не соответствует и пуля летит почти плашмя. Стрельбу продолжали уже в комнате — из одного конца в другой все в ту же банку, подвешенную на гвозде.

За толстыми бревнами стены была, как сказано, столовая, она же — минералоги­ческая лаборатория. Попасть в банку, хотя бы и плашмя, жаждал каждый из нас. Про­мазал Ленька, промазал Григорий, промазал Володя Левитан, пришла моя очередь. Тщательно прицелившись, я нажал курок. И тут же всех нас потряс вопль, раздавший­ся за стеной, за толстенными ее бревнами. Что такое?

— Человека убили! — сообщил Рюмзак, заскочив в комнату и снова исчезнув.

Мы выскочили из дверей. Мимо нас, пригнувшись и подвывая, пробежала Тамара Ильинична, взмахивая одной рукой, точно крылом птичий подранок. Вторая ее рука, обнаженная и окровавленная, висела плетью.

— Дурак! — крикнула она мне на бегу, безошибочно определив лиходея. Убежала она к себе в комнату, и уже оттуда доносились ее рыдания и крики Нели:

— Главное, кровь остановить! Сейчас, Тамара Ильинична, миленькая, сейчас! Вот она, пуля, вот она!..

Ну все, Тарутин, доигрался...

Не заходя даже к женщинам выяснить, куда ранена Тамара, выживет ли или исте­чет кровью, я поплелся в домик Германа: пусть вызывает вертолет.

— Мы там стреляли... по банке, — замямлил я Герману. — Тамара ранена...

— Кто стрелял конкретно, чей выстрел? — спросил Герман, сбрасывая ноги с топ­чана.

— Я стрелял, — выдавил я.

— Мудак, — сказал Герман, усилив Тамарино определение, — где я тебе сейчас вертолет возьму? — и побежал к Тамаре.

Я поплелся следом. Навстречу мне спешно шел Григорий.

— Пулю вынули, руку перевязали, неглубоко пуля была, кровь уже остановили! — крикнул он мне еще издали. И не передать словами того облегчения, которое я почув­ствовал после этих его слов.

Пуля плашмя влетела в паз между бревнами и ударила в руку подвернувшуюся Та­мару, пробила кожу, неглубоко засела в предплечье. Счастье, что плашмя, счастье, что в руку.

Герман, убедившись, что ничего страшного не произошло, вразвалку пошел к себе.

— Иди извинись перед Тамарой, — сказал он мне, — а хреновину эту сегодня же выброси, понял?

Тамара Ильинична, уже перебинтованная и успокоившаяся, сидела за столом в обществе Нели и неизменного подселенца Леньки.

— Что, Олег, небось матка с перепугу опустилась? — зубоскалил Ленька. — Глав­ное, в Нельку не стреляет, бережет, в мою целит!

— Да какая я "твоя"? — откликалась раненая Тамара, блюдя конспирацию.

— Простите, Тамара Ильинична, — покаянно попросил я.

— Дурак ты, дурак! — беззлобно обругала меня минералог. — Это ж удумать надо: в комнате стрелять! А если б ты глаз мне выбил? Ладно, что с тебя взять, прощаю!

— Пусть с него Нелечка возьмет, она знает что! — развлекался Ленька, прикрыва­ясь от шутливых шлепков смеющихся женщин.

Испросив прощения, я тут же сходил за паскудным пистолетом, спустился к берегу Хайкты и, размахнувшись, зашвырнул его в воду.


35


На другой день уходили в южные маршруты. Их было не меньше, чем северных, и главной задачей было сделать как можно больше работы до дождей, которых не миновать.

Наш Рюмзак был передан промывальщиком в отряд нового геолога, горняка Наторхина, сюда же попал и Григорий, взять его в свой отряд я никак не мог.

Дожди пошли во второй половине августа. Просидев пару дней в пологе под тентом, мы поняли, что этой пакости нам не переждать: продукты на лабазах на "пустые" дни не рассчитывались.

По утрам, высунувшись из-под полога, мы с надеждой смотрели на небо, и, как вчера, оно нависало над тайгой темно-сизой низкой крышей обложных туч. Под по­логом мы ели, наливались "от пуза" кипятком, раскочегаривали напоследок костер, чтобы пропариться впрок, потом разбрасывали костер, и маршрут начинался.

Дождь лил с ничтожными перерывами. Вроде бы теплый дождь, но он постепенно высасывал тепло из тел, одежда липла, в хлюпающих башмаках деревянели ноги, пальцы рук корчило так, что с трудом можно было удержать карандаш или компас. Пока я записывал, Юрка прикрывал мою пикетажку лотком. Несколько раз в день мы разжигали костры не с тем, чтобы просохнуть, а с тем, чтобы пройти потом сколько-то времени в горячем пару мокрой одежды. "Небо — тряпка половая. Жмут ее четыре дня. Хоть бы молния какая Угораздила в меня! Хоть бы высушила сразу Желтой вольтовой дугой! Стать бы рыбой круглоглазой С красной жаброй за щекой..." — сочинял я потом в Березитове. А тогда в голове, казалось, не было ничего, кроме холодной воды, булькающей там на каждом шагу.

Главное было — не прозевать начала переохлаждения.

Последний день обложных дождей был 31 августа. С ночлегом мы припозднились, и, когда углядели подходящую площадку для стоянки, уже темнело. Ленька принялся разжигать костер. Сухие коробки спичек хранились у нас в одном из двух презерва­тивов из купленной мною в Невере пачке. (Второй презерватив, оставленный в Березитове, я с недавнего времени хранил для Нели.)

Встав на четвереньки, Ленька скрюченными пальцами вычиркивал спички одну за другой, пихая их под стружки, под бересту, — все было мокро, все сочилось водой. Мы с Юркой Шишловым натягивали меж деревьями тент. Потянули — лопнула веревка. Свели деревянными пальцами концы веревки, но затянуть узел не было никакой возможности.

— Зубами тяните! — матерясь, командовал Ленька, стоящий на четвереньках с залитым водою лицом.

Стали тянуть концы веревки зубами. Я глянул в ощеренную Юркину пасть с верев­кой, зажатой его зубами из разнородного металла: "этот — из ложки-нержавейки, этот — из японского сплава..." — вспомнил я это и, захохотав, выпустил изо рта конец веревки. Мы попадали в разные стороны. Глядя на меня, заржал и Юрка.

— Дурной смех! — сурово определил Ленька. — Не удастся разжечь костер, будем идти, покуда сил хватит, иначе передохнем от переохлаждения!

Потом Юрка, вспомнив опробованный кем-то способ, отхватил ножом кусок сво­его резинового каблука, и Ленька все же разжег костер. Мы раскочегарили этот кос­тер, как доменную печь, ставя шатром целые сухостойные стволы, валяющиеся тут в изобилии, и, разморенные благодатным жаром, любовались на то, как, клокоча ог­ненным нутром, костер вышвыривает во тьму малиновые фонтаны искр.

А назавтра дождь прекратился, и оставшиеся маршруты воспринимались нами чуть ли не курортными прогулками. В одном из таких маршрутов мы отмечали день рожде­ния Леньки — тридцать четыре года. На вечернее послемаршрутное пиршество у нас были припасены рожки с маслом (это тебе не "затируха") и по банке сгущенки на брата. Я вручил имениннику поздравительное послание со всевозможными пожеланиями. Послание заканчивалось так: "И основное не забыто. Тебе желаем, старина, Попасть скорее в Березитов, Где спирт, чифир и Шевнина" (Фамилия Тамары Ильиничны.)

Наконец все наши южные маршруты были завершены. На последней стоянке мы отоспались, доели остатки харча. Далее был выход на базу — холостой ход, пусть и с полными рюкзаками, пусть и двадцатипятикилометровый, но все равно прогулоч­ный — по тропе!

На тропе мы растянулись. Я намного опередил ребят и пёр в Березитов, точно подталкиваемый в спину, — там ждала меня почта, непременно уж доставленная со станции каюрами. Тропа уткнулась в Хайкту, тут должен был иметься брод, но толь­ко не после таких дождей. Сбило меня с ног, когда я прошел уже середину бывшего брода, да и то очень удачно сбило, прижав к берегу метрах в ста ниже. Я даже не вы­пустил из рук молотка, цепляясь за кусты.

Когда появились наши, я успел уже выжать одежду и почти обсохнуть и с выруб­ленным заранее шестом в руках орал им со своего берега, куда их примерно снесет. Потом мы все трое двинулись на Березитов.

Конец маршрутам, и сезону почти конец. В прошлом — Дес. Разграбленный лабаз, комарье, дожди, все наши мокрые ночевки и продуктовый подсос — в прошлом. Отбухали, отработали, сделали все, что было положено, впереди — одна только закон­ная приятность. Удивительное это ощущение — конец сезона.

В Березитов мы вошли, горланя песню о стланниках. Все отряды уже собрались на базе, ждали нас. Герман умел устроить людям праздник. Все — потом, все — завтра, даже баня, даже письма, сейчас — застолье, все вместе: и геологи, и работяги, и обе наши хозяйки. "Наливай! — Ну что же, резонно. И себе налью, и другим. Мы справля­ем конец сезона, Мы пришли вчера из тайги..." Не вчера мы пришли, а сегодня, это — стихотворная фальсификация, ради складу, и не я разливаю, а Ленька Обрезкин набулькивает во все кружки щедрой рукой. Лей, Ленечка, хоть и косой я уже, потому что не закусываю, а воплю песни, ничего, если что — пойду поблюю вслед за Гришкой, любезным сердцу поэтом, ничего — все ведь свои. Это тебе не прошлогодняя моя партия, это березитовский коллектив! Чувствуешь, Гришка, какие люди, как тебе повезло с полем? И мне повезло. Повезло мне, что мешок мой спальный кто-то расстелил, есть куда воткнуть рога пьяному и счастливому...

Дней через десять должен был прилететь вертолет, чтобы в несколько рейсов перебросить людей в Невер. Пока мы потихоньку занимались камералкой — готови­ли полевые материалы к приемной комиссии.

Наш с Нелей роман полыхал вовсю. К решительным шагам ее подвигнуло почти круглосуточное Ленькино квартирование в женской половине. Неля просто шалела от всего, чему была свидетельницей.

Как-то мы пошли с ней за водой на березитовский ключ. Со всех сторон к поселку под­ступала тайга. В безветренной прохладе ясного осеннего дня стояла она на фоне голубо­го неба в лучшем своем убранстве из всех оттенков пурпурного, желтого, зеленого...

Неля поэтически вскинула голову к небу и начала нараспев:

— Золотая осень, осень без дождей...

— Давай-ка ведра бросим, и будь-ка ты моей! — подхватил я, и мы захохотали.

— Дура я, дура, — сказала она, — давно бы уж нам надо было согрешить...

Неля-Нелечка, прелесть ольдойская, чудо березитовское, подарок судьбы, подарок того удивительного сезона.

А вертолет все не летел. Продуктов в Березитове оставалось в обрез, хорошо еще, что часть людей (и Григорий среди них) ушли с оленями на Урушу для отбора водных проб с дальнейшим переездом в Невер.

Не летел вертолет. Более того, базовский радист нас не слышал.

Отослали на Урушу вторую группу: Ленька, Неля, Тамара Ильинична, трое рабо­тяг. Осталось нас шестеро. В несколько ходок перенесли мы все отрядное барахло в соседний, за семь километров, поселок, брошенный прииск, совсем уж разваливший­ся. Там, мы знали, был большой лабаз топографов, работавших в нашем районе, мож­но было надеяться на встречу с ними: если уж не продуктов позаимствовать, так хоть попользоваться их рацией — в нашей мы уже сомневались. Неделю мы просидели там в палатке на грибах и ягодах. Каждое утро, в часы связи, Паша цеплял наушники, сту­чал ключом, пытаясь связаться с базой. Эфир был набит разговорами базы о каких-то списанных костюмах х/б, о спальных мешках и сапогах, об остатках муки и сахара, а нас радист не слышал. Мало того, база совсем не интересовалась самой дальней парти­ей, почти месяц не подающей о себе вестей.

— Все он, сволочь, слышит! — скрипел зубами Паша. — Это начальство Герману пакостит, а радист перед начальством шестерит, гнида! — объяснял он нам, обсту­пившим рацию, бурча животами, полными непереваренных грибов. Все мы исходили злостью на этих базовских гнид, один Герман невозмутимо рисовал геологическую карту, напевая что-то тягучее и однообразное.

— Прорежется он, обязательно прорежется, — говорил о радисте Герман, — а как только будет связь, отстучи ему вот эту докладную.

Суть докладной на имя начальника экспедиции была следующей. На протяжении месяца база намеренно не выходит на связь с партией. По вине руководства люди находятся в аварийной ситуации и вынуждены, оставив казенное имущество, выхо­дить из тайги пешком, через поселок Экскаваторный. Копия докладной — в Хабаров­ское управление.

Наконец начальство сочло, что сполна проучило строптивого Германа Степано­ва — базовский радист запрашивал Пашин позывной. "Как слышимость?" — просту­чал Паша. Подтвержденная слышимость была "на пятерку". "Тогда принимай" — и Паша застучал ключом. Докладная ушла в Невер. В ответ посыпалась лихорадочная базовская морзянка: горячая просьба не раздувать конфликт, уверения в дружбе и любви, обещание срочной помощи. Не страшась быть обвиненным в эфирном хулиганстве, Паша послал базовского радиста по адресу известным всем радистам сокращением и вырубил рацию.

Сразу же после связи, приобщив к оставленному имуществу еще палатку и рацию, мы двинулись на Экскаваторный.

Почему это брошенное таежное поселение называлось столь технически пышно — не ведаю. Домики стояли на телефонной линии, идущей, говорят, до самого Владиво­стока, в том числе и через нашу территорию. Широкую просеку со столбами, несущи­ми стратегические провода, мы не раз пересекали маршрутами.

Жили на Экскаваторном, как в сказке, — старик со старухой, и был у них огород. Впервые за много дней мы наелись досыта, даже по стопке дед нам налил.

К вечеру застрекотал на подлете и сел вертолет: маленький, двухместный. Именно такой транспорт прислала нам база.

— Ну, я им устрою! — посулил Герман, втискиваясь вместе с Пашей в вертолет. — Ждите, ребята!

О том, как Герман Степанов тряс экспедиционное начальство, долго потом поми­нали сотрудники. Наутро тот же вертолет забрал еще двоих — Юрку Шишлова и Витю Ильченко. Юрку с запасом харчей закинули на охрану оставленных шмоток (скоро, мол, заберем), а Витю увезли в Невер, в помощь Герману. Остались мы с Володей Левитаном. Больше вертолет не появлялся. Потом выяснилось, что, отскандалив с начальством и завершив дела с вывозом из тайги имущества и Юрки Шишлова, Гер­ман запил и про нас с Володей забыл.

Неделю мы испытывали дедово гостеприимство, потом нас, безденежных, заела совесть. Надо было самим выходить на Урушу — километров за пятьдесят по тропе. Отягчали задачу спальные мешки (кроме Юркиного), брошенные впопыхах улетевшими коллегами. Мы свернули и утрамбовали все в рюкзаки и привьюки. Чтобы хоть как-то компенсировать недельное захребетничанье, я отдал деду свои новые сапоги, надев его рваные, а от предложенных часов благородный таежник отказался. На дорогу мы взяли у стариков пару лепешек и пару картофелин. Едва рассвело, мы двинулись на Урушу. Если бы мы не сбились с тропы на каменистом водоразделе и не проплутали несколько часов, рыская то вправо, то влево, покуда не отыскали тропу снова, если бы не это, мы дошли бы до Уруши еще засветло. Мы вышли уже на урушинские покосы, когда стемнело окончательно, — надо было ночевать.

Мы отогрелись у костерка, съели по лепешке и по картофелине, разгребли нору в ближайшем стогу и влезли туда в спальных мешках.

Ноги приятно ныли от пройденной полусотни с гаком километров, приятно было сознавать, что снаружи холодная октябрьская ночь, а у нас тут двойное тепло — от спальников и от стога, и совсем не по-таежному, а забыто — по-деревенски, дачно — пахнет сено, и отчетливо слышны в ночной тишине паровозные гудки: станция — вот она, а от Уруши рукой подать до Невера, до встречи со своими, а там и Питер, Тать­яна, родители... Конец сезона. Возвращение. Ощущение счастья, на миг перехватив­шее дыхание.. .

На Урушу мы вышли хорошо выспавшимися, но голодными сверх всякой меры и без копейки: ни на еду, ни на билеты у нас не было. Хорошо, что Володя вспомнил адрес прошлогоднего рабочего. Полсотни поверила нам в долг жена этого работяги, кстати, с ним уже разведенная. Взяв в вагоне-ресторане по сто пятьдесят и по пор­ции винегрета (хлеб и горчица — на столах), мы растянули трапезу до самого Невера. Ну, а в Невере нам стоило только добраться до почты: еще с начала лета у меня хра­нился бланк перевода от родителей.

На базу мы шли уже с шестью бутылками трехзвездочного коньяка — был он в одну цену с водкой, но, не в пример водке, имелся во всех продуктовых магазинах.

В отведенной партии комнате царило межгудежное затишье, взорвавшееся вос­торгами в связи с нашим прибытием да еще с бутылками. Из всего коллектива трез­вым был один Витя Ильченко.

— Что ж вы — трах-тарарах — нас на Экскаваторном бросили? — напустились мы на Витю.

— Вот все это Герману и выскажите, — отвечал Витя. — Который день уже керо­синит, никаких резонов не слушает. Хорошо, хоть за барахлом и за Юркой слетали.

— А где Герман?

— Напротив, в комнате у женщин, чаем отпивается.

Герман сидел с дымящейся пиалой в руках и, морщась и одуваясь, прихлебывал чай.

— Пей, Герман!

— Пейте, Герман Иванович! — наперебой уговаривали его женщины.

Женщин было двое: старшая — очень крупная яркая брюнетка, очень полная не­здоровой какой-то полнотой, и совсем молоденькая русоголовая красивая девушка с толстенной косой на плече.

— Ребята! — взревел, увидавши нас, Герман. — Сами пришли! Ну, молодцы! Моя вина, бросил я вас там, закеросинил на этой паскудной базе! — ревел он, обхлопывая нас по плечам и спинам. — Хорошо, что сами вышли! Девочки, это такие ребята! Познакомьтесь! И к мерту этот ваш чай, сейчас мы кое-чего получше сообразим!

Познакомились. Старшая, хозяйка комнаты Тамара ("Гросстамара", как ее окрестили тут), оказалась заведующей химлаборатории. Девушку с косой звали Наташей. Была она техником-радиометристом, в просторечии — геофизиком, как и наш Ленька, недавней десятиклассницей. После окончания сезона она застряла в Невере по той причине, что все ею заработанное забрала взаймы знакомая полевичка, срочно уезжавшая в Ленинград, не дожидаясь расчета. Эта знакомая давно уже была дома, но высылать Наталье деньги не торопилась.

И загудела наша партия с новой силой. Не ведаю, сколько раз гонцы по очереди бегали в магазин, сколько выхлебал я тогда трехзвездочного коньяка, но на всю жизнь сохранил с тех пор стойкое отвращение к этому напитку. Помню, что я очень хотел понравиться Наташе и штурмовал ее своими стихами, поминутно забывая их и вспо­миная подолгу, а она внимала мне терпеливо и сочувственно.

— Наташа! Ты — человек! — кричал ей Ленька из своего угла. — Я бы тебе отдался! Ты его не слушай, он тебе там наплетет в стихах, чего и не было!

— Стихи не плетут! — разлепив глаза, сурово отчеканивал поэт Григорий Глозман. — Стихи пишут кровью сердца! — и вновь затихал, свесив голову на грудь.

Вскоре окончательно свесил голову и я, затихнув возле слушательницы.

Наутро мы с Григорием и Володей пошли к Наталье, обещавшей обстирать и обгладить нас на отъезд. Мне она показалась еще красивее и милее, чем накануне. Ната­лья жила уже не на базе, где ее отвращал тамошний женский коллектив, злокознен­ный, завистливый и склочный, она снимала угол поблизости, у каких-то стариков с внуками. Наша партия ей очень понравилась, а Леньку Обрезкина, "Ленечку", она знала еще по совместным экспедиционным курсам радиометристов. Весной в Невер она прибыла уже после нас, но тогда на базе тоже были хорошие ребята, один, кстати, тоже поэт — Ося Бродский, настоящий джентльмен: уступил ей свою раскладушку, а сам спал в кабине машины.

Какой там может быть поэт Ося, будь он хоть трижды джентльменом, когда есть поэт Олег Тарутин!

Мы сообщили Наталье, что она едет в Ленинград с нами, может быть, даже завт­рашним поездом Хабаровск—Москва, а деньгами ее ссужает Витя Ильченко (не я!), как только получим расчет. Такова была специфика экспедиции: заработанное за весь сезон выдавалось на месте, так что некоторые умудрялись не довезти деньги даже до Москвы.

Но поезд — он хоть везет. А получившего расчет неделю назад Плуталова, того самого, из-за которого я едва не угробил радиста Пашу, мы увидели за столиком в неверской столовой, пьяного в дым, лежащего щекой на клеенке. Тормошить и вра­зумлять его было уже бесполезно — и в этот раз к маме в Ростов ему было не доехать.

Мы и сами покидали базу и грузились в купейный вагон с приключениями, разду­тыми базовскими злопыхателями как выдающийся по пьяной аморалке факт — в ко­пилку антигермановского компромата.

Последними неверскими звуками были прощальные крики провожавшего нас Юрки Шишлова. Прощай, Юрка! Хорошим ты оказался товарищем, хорошо с тобой работа­лось! Век не забуду тебя и твои разнометальные зубья!

Проводник, которому дали на лапу, отнесся к нам вполне благосклонно. Он пло­тоядно взирал на то, как Григорий, войдя в купе, выхватил из кармана свою денежную пачку и шмякнул ее веером на пол: на все!

— А ну, подбери! — приказал ему Герман. — Подбери и спрячь. До Читы заказы­ваю я. (В Чите он пересаживался на самолет, чтобы лететь в полевую партию к жене.)И поплыли в обратном порядке станции великой магистрали: Сковородино, Еро­фей Павлович, Магоча, Шилка...

Никогда мне не было так легко и радостно в компании. Я приписывал это состо­яние радости ожидания встречи со всем тем, о чем мечталось во время этого длинно­го сезона, как и во все предыдущие времена. Я, конечно, и подумать не мог тогда, что судьба только что вывела меня на самую главную любовь, на единственную предна­значенную мне женщину, что придет срок и я это пойму.

Этим поездом Хабаровск — Москва, этим октябрем пятьдесят девятого года, пока еще всем помянутым в этих записках близким мне людям кажется, что все — впереди, пока, по крайности, все они живы, я завершаю последовательное мемуарное изложение.

Дальнейшее, мною сказанное, будет отрывочным, непоследовательным и недолгим.


36


Жизнь в Ленинграде — и в этом году, и в следующем, до отъезда в поле — шла у меня по привычной схеме: литературные дела и Татьяна (уже пятикурсница). Ничего нового ни там, ни там не наблюдалось.

Ни в каких московских благодетелей я больше не верил, как почти разуверился в том, что могу что-то опубликовать в ленинградских изданиях. Писать в "стол" казалось мне вполне естественным, а критерием успеха (или неуспеха) написанного служило мнение Глеба Сергеевича и мнение оставшихся в городе кружковцев на наших редких сборищах.

Выход к читателю (в ипостаси слушателя) осуществлялся напрямую, "поэтический бум" только еще набирал силу. Мы читали стихи по каким-то общагам, НИИ, кафе и столовым, и всегда при полной аудитории. Хотя, безусловно, эстрадный успех мерилом служить не мог: предпочтение публики отдавалось эффектному, смешному или политически смелому, точнее сказать — лобовому.

Из литературных событий того периода, до отъезда в поле, мне запомнились оче­редной "турнир поэтов" и новая конференция молодых авторов Северо-Запада. "Турнир" проходил уже не в Политехническом институте, а в ДК Горького, у Нарвских ворот. И организовали его совсем другие люди, точнее сказать — инстанция: была отбороч­ная комиссия, на сцене сидело жюри, присутствовали какие-то непонятные "предста­вители". Но опять огромный зал был полон.

На этом мероприятии было довольно много впервые слышанных мной поэтов. Из них более всех запомнились мне двое: Евгений Кучинский и Иосиф Бродский. С Бродским мы были уже знакомы по работе: до самой весны он проработал в Дальневосточной экспедиции техником. Зная, что он — поэт, стихов Бродского я еще не слы­шал и не читал.

— Здравствуй, Алик, — сказал он мне на лестнице, ведущей в зал, — я сегодня тоже выступаю.

Ну-ну, послушаем...

Но из выступления Бродского мне тогда мало что удалось услышать из-за подняв­шегося в зале шума — и негодующего, и поощряющего, да еще при его своеобразной манере чтения. Стихи Бродского в нормальной обстановке, в квартире у Глеба Сергеевича, я услышал пару недель спустя. Читал он там довольно много, и было ясно, что это — настоящий поэт.

А Евгений Кучинский понравился мне на "турнире" стихами о деревне — "Зимник", стихами неожиданными, добрыми и трогательными.

Весенняя конференция молодых авторов прошла для меня без прошлых "баснописных" неожиданностей. Кто вел наш семинар — не помню, но именно там я по-настоящему узнал удивительного поэта, одного из главных поэтов (и людей) в моей жизни — Татьяну Галушко. Даже по тем молодым ее стихам чувствовалась ее будущая бесстрашная мощь. "Когда придет пора угомониться, Последним стуком прянув из груди, Пройди под солнцем реактивной птицей, У соколиной пади упади..." Или: "Еще веранда, словно палубка, В саду, в оранжевом ветру, Еще в пути к земле то яблоко, Которое я подберу. Летит в огне, летит в воде оно, Земли подобие и плод, В ладонь мою, в мое владение Оно сегодня упадет..."

Татьяна была женой знакомого нам филолога Рюрика Шабалина и на занятиях семинара ходила животом вперед, донашивая своего первенца, как вскоре выясни­лось — дочку.

Весной шестьдесят первого года, незадолго до неожиданного расформирования Дальневосточной экспедиции, я, точно проснувшись вдруг и спохватившись, женил­ся на Наталье. Гостями на свадьбе были преимущественно геологи и поэты. Свадеб­ным подарком Глеба Горбовского была его только что вышедшая книжка "Поиски тепла". Ленька Агеев, попавший на свадьбу будучи в своем последнем североураль­ском отпуске, своего сборника подарить мне еще не мог. Его книжка "Земля" вышла годом позже в Москве (периферийный поэт) под редакцией Бориса Слуцкого. Тогда же вышла книжка Саши Кушнера (а еще раньше — Нины Королевой). До моего перво­го сборника "Идти и видеть было еще четыре года, из которых около двух лет он, уже готовый и отредактированный, пролежал в "Советском писателе". Меценатов (еще раз повторяю) у меня не было, а недруг оказался сановным — сам Прокофьев (который топал ногами на Брита). Причину его острой неприязни ко мне я узнал много позже, после его снятия с поста главы Ленинградской писательской организации. Оказыва­ется, какой-то доброхот сказал ему, что мое постоянно тогда читаемое на выступле­ниях стихотворение "Свинья" написано о нем, Прокофьеве. Прочтя эти стихи, Про­кофьев проокал в ярости, что покуда он первый секретарь... и так далее.

Надо сказать, что никакое начальство — ни производственное, ни литературное — никогда меня не интересовало, а уж растрачивать на него поэтический пыл мне бы и в голову не пришло. Стихотворение мое не имело никакого иного адресата, кроме самой этой свиньи.

Кто был тот самый доброхот, кто были иные доброхоты, дыхание которых за спиной я ощущал всю жизнь, но никогда не мог увидеть их, оглянувшись, я не ведаю и теперь.

Сборник "Идти и видеть" был подписан в печать в день снятия Прокофьева с долж­ности.

Единственным стихотворением институтских времен в этом сборнике было сти­хотворение "Муравей", написанное на зайсанской практике. Сборника этого я отнюдь не стыжусь, за исключением двух дурных опусов: "Моцарт и Сальери" и "Театр". Первый — на тему отравления гения завистливой посредственностью. На этот популяр­ный сюжет, разработанный с таким же, как у меня, лобовым негодованием потомка (и как бы духовного наследника Моцарта), я натыкался потом у нескольких совре­менных поэтов и каждый раз клял себя за свершенное. В стихотворении "Театр" изла­галась история удушения Дездемоны и исследовалось психологическое состояние обманутого ревнивца. С каким удовольствием я бы сжег эти стихи в день расправы над архивом, будь они ненапечатанными! Но ничего уж тут не попишешь...

Итак, до первой моей книжки было еще четыре года. Но в том же шестьдесят пер­вом началось для меня Лито при ДК Первой пятилетки, та самая "Пятилетка", второе любимое детище Глеба Семенова.

Глеб долго не хотел пускать нас с Григорием Глозманом в это Лито: что, мол, вам, горнякам, тут делать? Но мы его уломали, тем более что там уже была наша Лена Кумпан. А еще в "Пятилетке" были Таня Галушко, Женя Кучинский, Витя Соснора, Наталья Карпова, Марина Рачко, Нонна Слепакова, Анатолий Пикач, Олег Юрков, Герман Плисецкий, Валерий Попов, Вадим Халупович, Геннадий Угренинов, Яков Гордин, Темп Смирнов...

Спасибо судьбе за "Пятилетку", от поля до поля (я тогда работал уже в Арктике), от стихов до стихов, спасибо за последние годы молодого общения, которое вот уже скоро, вот-вот уже, неумолимо сменится "одиночеством слуха и речи" (Галушко).

Далее была вся моя литературная жизнь, но это уже совсем иной разговор.

На этом, пожалуй, пора финишировать.

Мандельштам в автобиографическом "Шуме времени" (детство и юность) настой­чиво уведомляет читателя: "Повторяю — память моя не любовна, а враждебна, и ра­ботает она не над воспроизведением, а над отстранением прошлого". Честно говоря, ничего подобного в воспоминаниях этого истинно высокого поэта я не увидел, по- моему, "Шум времени" противоречит жесткому авторскому посылу.

Что касается моего повествования, то мой изначальный душевный посыл был диаметрально противоположен процитированному, а как он воплотился, судить не мне. Хочу сказать, что на всем протяжении своих воспоминаний я старался, мыслями и чувствами, оставаться лишь в тех годах, в том времени, о котором шла речь, лишь в крайнем случае прибегая к минимально необходимым, на мой взгляд, комментариям из теперешнего настоящего. И никто из моих героев, оставленных мною в шестьде­сят пятом году, не знает своей судьбы (ни я). И Володя Брит не знает, что через два десятка с лишним лет напишет вот эти стихи: "Ранним утром с похмелья ловлю Влаж­ный воздух василеостровский... Ранних — я вас вовеки люблю, Ранний Уфлянд и ран­ний Горбовский! Ранний Ленька и ранний Олег! Все мы ранние, все молодые, Мы поем Городницкого "Снег" И горняцких своих эполет Драим буквы почти золотые. Ранний Рейн, ранний Бобышев, рань ленинградская! Ранний Голявкин!.. Не вернуть тот поте­рянный рай В Ленинграде моем ненаглядном... "

...Питерские поэты, друзья моей юности, всегдашняя моя любовь и гордость.

Есть такое геологическое понятие — эпоха орогенеза или горообразования. Это тот непредсказуемый созидательный период, когда усилием земных недр начинает неуклонно вздыматься горная страна, сминая и перекристаллизовывая исходные породы, изливаясь магмой, воздымается, претерпевая разломы, сбросы и надвиги, а поднявшись, стоит, единая всеми своими вершинами.

Есть другая эпоха — эпоха пенеплеа: разрушения, смыва и выравнивания. Но при любом выравнивании не обходится без "оттанцов", наподобие красноярских столбов или просто крепеньких шишей, пощаженных эрозией. Любому такому останцу, стол­бу или шишу вольно считать себя истинной вершиной, если только он предпочтет отвергнуть единственный критерий — высоту над уровнем моря, над "нулем кронш- тадского футштока", как говорят геодезисты.

(Применительно к культуре — теперь самый апогей этой эпохи, но не о том речь).

Питерские поэты, друзья моей юности, — вы вершины поднявшейся некогда гор­ной страны, и не вам завидовать удачливости нынешних шишей, и не вам мериться головами друг с другом.

И еще одно хочу сказать я напоследок (и движет мною преимущественно озада­ченность). После нескольких снисходительных печатных попыток критики затолкать меня сначала в "юмористы", затем — в "типично геологические поэты", она, эта кри­тика, перестала замечать меня вовсе.

На всем протяжении литературной работы я не имел о своем творчестве ни одно­го, сколько-нибудь серьезного высказывания. Книги мои раскупались быстро, в бу­кинистических магазинах мне их никогда не доводилось встречать, стало быть, кни­ги эти либо сдавались читателями непосредственно в макулатуру, либо все же оста­вались у них на полках. Я писал стихи — глухо, писал прозу — глухо, писал детские книги, фантастику, наконец, — глухо и глухо. Ни к одной "обойме", хвалимой крити­кой или поносимой ею, я никогда не бывал причислен.

Остается самоуверенно предположить, что ни к одной из литературных "обойм" я не подхожу, будучи боеприпасом сугубо несерийного калибра. Косвенным подтверждением этого самоуверенного предположения может послужить тот факт, что никогда в жизни, ни одному из собратьев-писателей я не завидовал.

Что же касается моего отношения к литературной известности, популярности или даже славе, то я не... (см. с. 2 данного "Межледниковья”. Представляя трудности, уготованные читателю в поисках этой страницы из начала мемуаров, я просто процитирую то, на что ссылаюсь. Это — изобретенный мной способ преодоления заведомой мемуарной лжи: "...способ из­бежать лжи существует очень простой: перед тем как соврать, поставь многоточие. Таким образом, последняя фраза в моих мемуарах, кончающаяся многоточием, и будет той фразой, за которой последовало бы неминуемое вранье".)


Март—июль 1998 г.


X