Валерий Иванович Елманов - Око Марены [litres]

Око Марены [litres] (Обреченный век-3)   (скачать) - Валерий Иванович Елманов

Валерий Елманов
Око Марены

Светлой памяти моей дорогой мамы Пелагеи Петровны посвящается эта книга…

Меня, как реку,
Суровая эпоха повернула.
Мне подменили жизнь.
В другое русло,
Мимо другого потекла она,
И я своих не знаю берегов.
Анна Ахматова


Пролог

И вмиг обилие заступников нашлось —
Не меньше дюжины их тотчас набралось.
«Мы подсобим», — лукаво обещали,
А сами сразу примеряли,
Что взять с него в оплату за подмогу.
Увы, коли на всех, так выходило понемногу…
Петр Миленин

Всадник торопился. Он так спешил, что подчас даже забывал приложить ко лбу персты, проезжая мимо очередного храма, благо, что во граде Киеве их было преизрядно. Правда, перед Софийским собором он все-таки остановил коня и не только перекрестился, но и, спешившись, заглянул внутрь. Однако пробыл там недолго — ровно столько, чтобы успеть поставить четыре свечи. Первая во здравие батюшки, вторая — за братьев, третья — за себя, а четвертая, чтобы удалось все, что он задумал.

И вновь вперед, к горделиво возвышающемуся детинцу, а в нем — к княжескому терему. Разгоряченный быстрой ездой всадник стремительно спрыгнул с коня и легко, будто и не было за плечами нескольких десятков верст утомительного галопа, взлетел по ступенькам на высокое крыльцо. Так же стремительно он ворвался в просторную горницу, где о чем-то негромко беседовал с двумя вислоусыми старыми вояками седой грузный мужчина. На его голове красовался неширокий золотой обруч с изысканным орнаментом. Поверх простой и длинной белой рубахи на мужчине была теплая лисья шуба, в которую тот зябко кутался.

— Теплынь на дворе, батюшка, а ты в шубе, — улыбнулся всадник и склонился в почтительном поклоне. — Здрав буди, великий киевский князь.

— И тебе поздорову, любезный сыне Андрей, — кивнул тот. — А что до шубы, то ты поначалу до годков моих доживи, тогда и уразумеешь, что в бабье лето тепло токмо молодые чуют, а нам, старикам… — Не договорив, мужчина сокрушенно вздохнул и кивнул своим собеседникам, отпуская их. — Об остатнем опосля потолкуем.

Оба сразу же послушно встали и, поклонившись на прощание, вышли из горницы.

— Никак ты, отче, дружине своей смотр решил учинить, коли тысяцкого в свой терем зазвал? — еще шире заулыбался вошедший и заметил: — Давно пора настала. Особливо сейчас. Негоже, когда у воев великого киевского князя Мстислава Романовича мечи ржа точит.

— Ты один, Андрей? — устало осведомился мужчина.

— Пока один, — последовал ответ сына. — Но гонцов к братьям я уже отправил, так что должны к вечеру приехать.

— Ну что ж, потрапезничаем келейно, чтоб никто помехой не был, — согласился Мстислав Романович. — Давненько меня все четыре сына разом не навещали. То вам девки красные мешали, то охота знатная…

— Ныне у меня другая охота в думках, батюшка, — нетерпеливо перебил его Андрей. — Вопросить хотел. Тебя, часом, не извещала сестрица наша Агафья[1], что ныне на Рязани творится?

— Да ты и сам не хуже меня ведаешь, — спокойно ответил киевский князь. — Мыслю, она и тебе обо всем отписала.

— Отписала, — согласился Андрей. — Потому я и прилетел к тебе со всех ног. О таком братоубийстве на Руси со времен Святополка Окаянного[2] не слыхивали. Нешто можно стерпеть оное? — И он, резко сменив тон, умоляюще добавил: — Ты ж старейший князь, так вразуми татя, кой по костям родни на рязанский стол залез.

— Ишь ты… — протянул Мстислав Романович, с легкой усмешкой глядя на сына. — Ну-ка, ну-ка. — И он властно указал Андрею на одну из лавок.

Дождавшись, пока тот усядется, киевский князь неспешно поднялся и, покряхтывая, грузно прошелся взад-вперед по горнице. Дощатые светлые полы, до восковой желтизны отскобленные дворовыми девками, солидно поскрипывали под тяжелыми шагами хозяина Киева. Пройдясь в задумчивости пару раз мимо сына, он бросил взгляд на узенькое слюдяное оконце, сквозь которое ярко светило солнце, и уселся к нему спиной, дабы вобрать идущее через него тепло.

— Мне еще помимо Агафьи и сам рязанский князь Константин грамотку отписал, — наконец сообщил он. — А в ней он во всем свово братца Глеба винит. Мол, тот все учинил. Сказывает, что и сам еле-еле утек из-под Исад, да опосля еще в темнице у брата Глеба томился, да господь[3] подсобил, вызволил из узилища, а брата Глеба, яко убийцу родичей, за его великие грехи всевышний живым прибрал на небо, чтоб тот ответ ему дал за все свои злодеяния.

— Ишь ты! — возмутился Андрей. — Значит, на волка поклеп, а кобылу зайцы съели?! Да неужто ты ему поверил?

— Чай, из ума еще не выжил, — сердито отрезал князь. — Толково писано, что и говорить, токмо и мы не дурни. Его послухать, так он ненароком в подклеть попал, да невзначай охапку нагреб.

— Ну слава богу, — облегченно вздохнул Андрей.

— Вот токмо и ты напрасно на дыбки взвился, будто жеребец необъезженный из табуна половецкого, — строго заметил Мстислав Романович. — Думаешь, не ведаю я, почто ты так яро жаждешь божий суд над убивцем сотворити? Ан нет, милый, все я ведаю. Молчи, — остановил он порывавшегося что-то сказать сына. — Я пока еще не токмо великий князь, но допрежь всего отец твой. Да и пожил изрядно, повидал много, а потому зрю — ратиться с Константином ты возжелал не справедливости ради, но рязанского княжения алкая.

Андрей потупился, лихорадочно прикидывая, сознаваться или нет в своих тайных помыслах, и после недолгого размышления пришел к выводу ничего не утаивать. Уж слишком уверенным был тон отца, так что лучше признаться самому. К тому ж ничего плохого в этом нет — не оставлять же княжество бесхозным после того, как удастся сковырнуть оттуда Константина. О том он и поведал Мстиславу Романовичу.

— А ты не запамятовал, часом, что у убиенных князей еще сыны остались? Их куда денешь? — осведомился отец.

— О них уже Константин озаботился, — хмыкнул Андрей. — Он же сразу, еще под Исадами будучи, людишек своих повсюду разослал: и в Пронск, и в Михайлов, и в прочие грады. Нет уже княжичей. Кончились они, а вернее молвить, подсобил Константин их душам на тот свет перебраться.

— Кончились, да не все, — возразил Мстислав Романович. — У убиенного Ингваря и вовсе потомство целехонько вкупе со старшим, Ингварем Ингваревичем, коему уже осьмнадцатый годок идет.

Андрей помрачнел. Ингваря он как-то в расчет не брал, да и его братьев тоже. Княжич почесал затылок, но ничего путного в голову не приходило, и он обиженно протянул:

— Ему осьмнадцатый, а он уже на Переяславле сидит. Да ежели Константина спихнет с рязанского стола, то и вовсе княжество целиком охапит. А тут… — Он, не договорив, тяжело вздохнул.

— И еще об одном ты подзабыл, — напомнил сыну отец и, ехидно прищурившись, поинтересовался: — А как ты тому же Ингварю подсобить замыслил? Насколь мне ведомо, помочи он вроде у меня не просил, а уж у тебя тем паче.

— А мы без просьбы, сами придем, — оживился Андрей и с надеждой уставился на отца — неужто даст «добро» на сбор ратей?

— Негоже то, — мотнул головой Мстислав Романович. — А ежели поразмыслить как следует, то и вовсе никуда не годится. Ну собрали мы дружину. Как на Рязань ее вести? По прямой, через черниговцев, что рязанцам родичами доводятся? Они того не допустят. А там далее сызнова преграда — земли Новгород-Северского княжества раскинулись.

— А матушка твоя, Мария Святославна? — встрепенулся Андрей. — Она ж из тех земель.

Киевский князь иронично хмыкнул и пояснил:

— Да Изяслав Владимирович, кой ныне в Новгороде-Северском княжит, свою двухродную[4] бабку и в глаза-то не видывал. Да и сам ты, поди, ее не упомнишь. Сколь тебе было лет-то, когда ее не стало, три али четыре? Погоди-погоди, когда ж она богу душу отдала?.. — потер Мстислав Романович переносицу.

Андрей хмуро посмотрел на отца, морщившего лоб в тщетной попытке припомнить точную дату смерти своей матери. Его самого куда сильнее волновал вопрос, как попасть на рязанские рубежи, над которым он лихорадочно ломал голову. Придя к выводу, что батюшка прав, а если не идти по прямой, тогда остается еще одна дорога, он осторожно побеспокоил князя, выводя того из раздумий, и робко предложил:

— Тогда в обход. По Днепру на восход, чрез Смоленское княжество, а там вниз и прямиком…

— К Ярославу Всеволодовичу, — подхватил отец. — А ежели и он не дозволит чрез свои земли идти, тогда как? Возвертаться да сызнова по Днепру спускаться ажно до Лукоморья[5], а опосля по Дону вверх?

— Пусть так. Чай, половцы нам помехой не будут, — согласился Андрей и неуверенно покосился на отца, уже чувствуя очередной подвох, который не замедлил последовать.

— А ты не забыл, что Лукоморье — вотчина хана Данилы Кобяковича, а тот в шурьях у Константина Рязанского? — лениво осведомился киевский князь и подвел итог: — Нет, сыне.

— Не пройдем? — сокрушенно спросил Андрей и уныло опустил голову.

— Не в том дело. Мы просто не пойдем, — пояснил Мстислав Романович и сожалеюще посмотрел на сына, но столь же твердо продолжил: — Ведаю я, что третий десяток тебе давно идет, а окромя имени гордого — княжич киевский — за душой ничего боле нет. И у старших твоих братьев тако же, кого из них ни возьми. Все я ведаю. А токмо нельзя нам так. Али забыл ты давний уговор всех князей: «Кажный да сидит в отчине своей»?[6] А ить Рязань под Мономашичами никогда не ходила — завсегда за Святославичами[7] была. Стало быть, свара начнется, а я ее не желаю.

— Да почему свара? — запальчиво возразил Андрей. — Коль на то пошло, то можно и вместях с черниговцами да с новгород-северцами идти, а опосля поделимся.

— Поделимся… А делить-то как собрался? — полюбопытствовал киевский князь. — Неужто мыслишь, будто опосля того, яко мы подсобим Ингварю верх над Константином взять, сей княжич токмо своим Переяславлем удоволится? Да еще черниговцы с новгород-северцами долю свою затребуют. Али сам, по своему разумению сей пирог на ломти нарезать примешься? Кошкам по ложкам, собакам по крошкам, а нам, лю́бым, по лепешкам. Ох, чую, сызнова уйма обиженных эдакой дележкой сыщется. К тому же, пока мы полки сбирать учнем, да пока до Рязани стольной доберемся, Ингварь-младший и сам, поди, за отца своего отмстит.

— А ежели силенок не хватит? Ну как не возможет он злодея одолеть? Тогда что? — попытался возразить Андрей. Очень уж ему не хотелось расставаться с заманчивой идеей обрести пусть и небольшое, но свое собственное княжество.

— Тогда он помощи попросит, — пожал плечами киевский князь, но сразу же, покосившись на оживившегося сына, безжалостно уточнил: — У соседей.

Андрей нахмурился, понимая, куда клонит его отец, а тот, желая окончательно расставить все точки над «i», продолжил:

— Тем же черниговцам челом ударит али владимирским князям в ноги поклонится. К кому придет, тому и резон идти на Рязань.

— Так владимирцы те же Мономашичи, что и мы, — возмутился Андрей. — Выходит, им можно, а нам нельзя?

— Те, да не те. У детишек Ингваря-старшего, кои в Переяславле сидят, родная прабабка Аграфена Ростиславна[8] двухродной сестрицей доводится всем Всеволодовичам. Стало быть, родичам малолетним им сам бог повелел подсобить.

— Погоди-погоди, — насторожился Андрей. — Ежели она их двухродная сестрица, стало быть, и нам тоже сродни. — И он пытливо уставился на отца.

— Ну сродни, — нехотя признал тот. — Да родство-то уж больно дальнее — трехродный братанич[9] я ее.

— Тогда выходит… — обрадованно улыбнулся Андрей.

— Ничего не выходит, — сердито перебил сына Мстислав Романович. — Ежели такую дальнюю считать… Да ты сам помысли, кто ты тому же Ингварю?

Андрей помыслил и приуныл. Получалось, вроде как стрый[10], только пятиродный. Такое и впрямь никуда не годилось.

— К тому же у них и куда ближе родич имеется — Мстислав Удатный, кой покойному Ингварю, да и всем прочим убиенным под Исадами князьям через мать свою двухродным братцем приходится[11], — на всякий случай добавил отец.

— А мы как же?! Ведь старейший стол у нас!

— А ты не забыл, кто нас на стол этот подсаживал?! — рявкнул киевский князь. — Должон в памяти держать — всего-то три года и минуло с тех пор[12]. Коли не Удатный, доселе сидели бы мы в Смоленске. Да и Всеволодово наследство, за кое свара у братьев была, тоже Мстислав Удатный переделил. Так что поглядим, как он на все это откликнется, а покамест обождем. — И он, смягчив тон, почти просительно произнес: — Пойми, сыне, не с руки нам ноне туда встревать. Сам, поди, ведаешь, что у меня одно название и осталось гордое — Великий князь Киевский. На деле же взять — кто меня ныне слушаться станет? Да и великий ноне не я один, — грустно усмехнулся он. — Того же Всеволода Юрьича усопшего сколь лет при жизни так величали, а ежели призадуматься, то и по делу! — вздохнул Мстислав Романович.

Говорить все это вслух, да еще родному сыну, было неприятно, но надо. Хотя будь в горнице еще кто-то, киевский князь такого ни за что бы не произнес — кому приятно сознаваться в собственной слабости. Но кроме Андрея, в ней никого не было, поэтому он и выдал все как есть, напрямую. Выдал и с грустью посмотрел на понурое лицо самого младшего из своих сыновей.

Андрея было жалко. Впрочем, не так, ибо жалко ему было всех четырех сыновей, ни один из которых до сих пор не имел своего удела, но Андрея особенно — как-никак самый младшенький, последыш. Вона какой вымахал, а все в княжичах ходит, хотя этой зимой уже двадцать пять годков исполнилось. А уж про старших и вовсе говорить нечего. Разве лишь первенца Святослава удастся посадить на княжение в Великом Новгороде, да и то если Мстислав Удатный сызнова свой взор к Галичу повернет да перед уходом словцо за двухродного сыновца замолвит, а с остальными и вовсе худо.

Чего греха таить, Рязанское княжество и впрямь было бы неплохим выходом, но и то, что предлагал Андрей, не лезло ни в какие ворота. К тому же пока многое было неясно — сколько сил у младшего Ингваря, решится ли он вообще на войну со своим двухродным стрыем. А главное — будет ли просить помощи у соседей? А если будет, то у каких?

По всему выходило, что у владимирцев, поскольку с черниговцами его сближало лишь наличие общего пращура Святослава Ярославича, вот и все, а кроме того, уж больно много там ныне скопилось безудельных княжат или сидящих на таком крохотном уделе, что только смех. Следовательно, обратись Ингварь к ним, — не миновать делиться. И хорошо делиться.

У владимирцев иное. У них своей земли в избытке. А вот захотят ли они подсобить меньшому Ингварю? Зять его, Константин Всеволодович, ныне и носа не высовывает из своего любимого Ростова, опять же хворает шибко, как ему дочь писала. Да и миролюбив он — не только сам не пойдет, а и прочим может воспретить, хотя тут как сказать… Юрий своего старшего брата скорее всего послушается, а вот Ярослав… Этот горяч, может и на запрет наплевать.

Словом, вопросов имелось много, пожалуй, слишком много, а вот ответов на них — ни одного, так что рассуждать обо всем этом можно хоть до бесконечности — все равно без толку. И Мстислав Романович еще раз протяжно вздохнул, тем не менее подтвердив свое окончательное решение, которое в последние годы все чаще и чаще срывалось с его губ:

— Обождем малость. Тут горячку пороть — себе дороже выйдет, а посему отложи эти блины до другого дни. — И как бы в свое оправдание он еще раз напомнил сыну: — Вон, все помалкивают — и черниговцы, и владимирцы. Выжидают. И нам тако же надобно…

— И сколь ждать? — грустно спросил Андрей.

— Сколь? — Мстислав Романович задумался, но ненадолго, почти сразу отыскав единственно правильный ответ. — Так ведь я уже тебе поведал — пока Мстислав Удатный свое слово не огласил. Нынче, как ни крути, все от него зависит.

— Понятно. — Андрей поднялся с лавки и обреченно вздохнул. — Вот тебе, сынок, кукиш, чего хотишь, того и купишь.

Мстислав Романович в ответ развел руками:

— Жизнь, она такая. Не все в ней сбывается, чего желается.

Киевский князь, как умудренный опытом человек — как-никак разменял седьмой десяток, — говорил разумно, взвешенно и толково. Все в его словах было правдой, кроме одного — и в Черниговском, и в Новгород-Северском, и во Владимиро-Суздальском княжествах все было далеко не так тихо, как ему казалось. И там вот уже который день судили и рядили — как быть дальше.

На письмо рязанского князя Константина Владимировича внимания особо не обращали. Да, написано вроде бы потолковее, нежели полученное месяцем ранее от Глеба, но разве в том дело, кто из них прав, а кто виноват? Речь о другом — пользуясь удобным поводом, стоит ли им идти на Рязань или не стоит.

Черниговцы из числа молодых безудельных княжат основной упор делали на то, что все они, равно как и рязанцы, такие же Святославичи, свой род. К тому же женка одного из убиенных под Исадами князей — Кир-Михаила — меньшая дочь недавно умершего Всеволода Чермного, то есть его брату, Глебу Святославичу, который ныне сидел на черниговском столе, она доводилась братаничной, а потому…

Страсти разжигало и то, что уж больно много собралось ныне безудельных княжат в Чернигове и прочих градах. И не просто безудельных, но и без малейших перспектив на будущее — землю на всех не растянешь, а какая есть, уже занята родичами, притом основательно. У усопшего Чермного двое непристроенных сынов, да и у младших братьев черниговского князя потомство будь здоров. Одни Мстиславичи чего стоят — Дмитрий, Андрей, Иван, Гавриил… И куда ему, Глебу, всех братаничей распихать, когда он не ведает, чем родного сына Мстислава наделить.

А по соседству с ними, в Новгород-Северском, говорили примерно так же — и об общем пращуре Святославе Ярославиче, и о родстве с покойными князьями, разве что имя убиенного было иное, а так один в один. Да и как иначе. Заботы-то одинаковы — всем по уделу сыскать, вот только если Черниговское хоть и трещит по швам от обилия княжичей, то Новгород-Северское и вовсе как курица-несушка — что ни десяток лет, так яйцо с новым уделом: Курск, Путивль, Вщиж, Трубчевск, Рыльск…

Потому и разгорелась нешуточная пря[13] что там, что тут. Повсюду щитами гремят, мечами звенят. У наследников неимущих глаза как яхонты горят. Все в один голос кричат: «Подсобить немедля меньшому Ингварю, чтоб справедливость на Рязани восторжествовала!»

А с другой стороны посмотреть — как подсобить, когда он за помощью не шлет? Самозванно-то идти негоже. Опять же неведомо, о чем владимирцы думают. Но главным и тут был вопрос: «А что скажет Мстислав Удатный, который родня всем — и убийцам, и убиенным?»

И как ни горячились молодые княжичи, у которых кроме этого звания да небольшого городишки за душой ничего не имелось, как ни настаивали, все равно старшие порешили не по-ихнему. Уж больно свежи у князя Глеба Святославича воспоминания о раздоре трехлетней давности, когда сводные дружины смолян и новгородцев смерчем пронеслись по черниговской земле… Нет, в таком деле спешка даже не вредна — смертельна. Братаничей понять можно — такой удобный случай, чтобы поживиться за счет соседских междоусобиц, навряд ли представится. Но он, Глеб, в ответе за все княжество в целом, и ему ошибаться нельзя. А посему надобно ждать слова Удатного. Благо, что тот медлить не любит, так что, поди, что-нибудь уже да надумал. А вслед за ним и Изяслав Владимирович тоже решил погодить.

Да и у владимирцев без споров не обошлось. Особенно горячился Ярослав, который жаждал реванша, и неважно, что биться предстоит вовсе не с тем, кто одолел его на Липице. К тому же будущего противника звали точно так же, как и его старшего брата, которого переяславский князь после проигранного сражения ненавидел. Стыдно ему было ехать к брату Юрию — как ни крути, а тот пострадал именно из-за него, Ярослава, — но видел, что своей дружины, уменьшившейся вдвое, для похода на Рязань не хватит, вот и пришлось скрепя сердце катить к нему.

У самого Юрия дружина была тоже невелика, ибо потеряла на Липице еще больше людей, но зато брат, как и погибший Кир-Михаил, был женат на дочке недавно усопшего черниговского князя Всеволода Чермного, только старшей, Агафье. И расчет Ярослава строился на том, что тот сговорится с родичами, а против двойного удара — с запада и севера — рязанскому князю нипочем не устоять.

Однако Юрий, замирившись со своим братом Константином, не хотел выходить из его воли, тем более теперь, когда было ясно, что дни великого владимирского князя из-за его тяжелой болезни сочтены. Об этом доверительно поведал его лекарь, старый Матора. Вот и получалось, что он, Юрий, его ближайший преемник. Да и сам старший Всеволодович, не иначе как чуя скорую кончину, недавно перевел брата из маленького волжского Городца в Суздаль, так что ныне сердить его своим самовольством ни к чему, а потому он предложил Ярославу отправиться вместе с ним в Ростов Великий. Не хотел тот ехать к старшему брату, ох как не хотел, но жажда реванша оказалась сильнее. Коли по-другому никак, то пускай…

Однако миролюбивый Константин ответил точно так же, как и старшие черниговские и новгород-северские князья своим сынам и сыновцам, — мол, не след нам ныне встревать в чужие распри. Неужто мало крови пролилось на Липице, так к чему ее множить.

— Они ить нам не чужие. Тебе усопшие хошь и двухродными, но внуками доводятся, — в тщетной надежде склонить миролюбивого Константина на распрю с южными соседями напомнил Ярослав. — Давай хошь детишкам их заступу дадим.

— Ты ж сам токмо что чел грамотку, кою мне мой рязанский тезка прислал, — парировал Константин.

— А допрежь того Глеб иную выслал, так отчего ты ему веры не даешь, а Константинишке-братоубийце…

Видя, что младший брат не в меру распалился, Юрий решил вмешаться. Успокаивающе положив руку на плечо Ярослава, он остановил его на полуслове и с легкой укоризной, адресованной Константину, произнес:

— Правому помочь — святое дело.

— Правому — да, — не стал спорить тот. — Вот токмо не ведаю я, кто из них прав, а потому, — и далее он чуть ли не слово в слово повторил то, что говорили в Киеве, в Чернигове и в Новгороде-Северском, — пождем, что нам Мстислав Удатный скажет. Он-то, сами ведаете, куда ближе всем рязанцам по крови, нежели мы, одначе покамест молчит. — И Константин, резко поменяв тему, осведомился у Ярослава: — Он, к слову, не надумал еще свою дочку тебе возвернуть?

Тон вопроса был заботливым, даже участливым, но Ярослав прекрасно понял, что это была маленькая месть за «Константинишку-братоубийцу».

— Нет! — отрезал он и, резко развернувшись, даже не вышел — выбежал прочь из покоев брата.

Хозяин терема скрыл в усах довольную улыбку — сквитался — и с укоризной заметил оставшемуся стоять в растерянности Юрию:

— Тоже мне — нашел кого слушать. Ты-то хоть горячку не пори. Вот поведает Мстислав Мстиславич свое словцо, тогда и поглядим.

— А коль не поведает? — осведомился Юрий.

— Все одно, — пожал плечами Константин. — К нам рязанцы за помощью не обращались, а незваным в такие распри соваться — себе дороже. Да и не мыслю я, что Ярославов тесть такие вести мимо ушей пропустит…

Вот и получалось, что все, кто был заинтересован в походе на Рязань, надеясь урвать себе кус из обширного княжества, затаились в ожидании решающего слова.

Что же касается сидевшего в Великом Новгороде Мстислава Мстиславича, то тут старший из братьев Всеволодовичей оказался абсолютно прав — князь, прозванный на Руси Удатным, вести из Рязани мимо ушей не пропустил и молчать не собирался…

* * *

И обсказаша князь Глеб в сих грамотках, яко все стряслось на земле резанскай, ничего не утаив и не солгав ни единым словцом. А еще повинишися за недогляд свой, что не сумеша распознати козни подлые, а уж егда спохватишися, то поздно сталось…

Из Суздальско-Филаретовской летописи 1236 г.
Издание Российской академии наук, Рязань, 1817 г.
* * *

И обсказаша княже Константине в тех грамотках, яко все стряслось на земле резанскай, ничего не тая, и не бысть тамо ни единага слова лжи. А еще покаялся за недогляд свой, что не сумеша вовремя распознати козни подлые брата свово, да и опосля не враз возмог ему противустати…

Из Владимиро-Пименовской летописи 1256 г.
Издание Российской академии наук, Рязань, 1760 г.
* * *

Странным оставалось только одно — непонятное равнодушие, которое овладело всеми русскими князьями при известиях о трагедии под Исадами. Такое впечатление, что ни черниговских князей, ни суздальских, не говоря уже о далеких киевских или еще более западных — волынских и полоцких, отнюдь не обеспокоило все, что там стряслось. Раздробленная Русь, терзаемая княжескими междоусобицами, не пожелала как-либо отреагировать на кровавую свару, и ни один из князей не предпринял никаких конкретных практических действий.

Можно сказать, удивительное и загадочное безразличие. Объяснение этому только одно — последующие события происходили настолько быстро, что никто не успел опомниться, как князь Глеб уже был смещен с рязанского стола. К тому же Константин и сам не просил никакой помощи.

Правда, остается неясным еще один момент — доподлинно известно, что после произошедшей бойни Глеб незамедлительно написал всем соседям, в подробностях изложив свою версию случившегося. Во всяком случае, упоминания о его письмах встречаются сразу в нескольких летописях того времени, равно как и о письмах Константина, который, сев в Рязани, поступил аналогичным образом.

А нам остается только гадать, каким образом Константин сумел столь убедительно опровергнуть послания Глеба, что все поверили именно ему. По принципу «Победителей не судят»? Отпадает. На Руси того времени существовали достаточно строгие морально-этические нормы для князей, и нарушивших их могли вообще изгнать из города, а тут на редкость удивительное единоверие со стороны всех князей.

Однако, к превеликому сожалению, ни одна из этих грамоток до наших дней не дошла, так что мы с прискорбием вынуждены констатировать, что ознакомиться с этими, вне всякого сомнения в высшей степени талантливыми произведениями в области дипломатии, нам никогда не удастся…

Албул О. А. Наиболее полная история российской государственности, т. 2, стр. 121. Рязань, 1830 г.


Глава 1
Когда хочет женщина

И это рассказ не о находчивой женщине или ее путях, — это урок всем, кто забывает в вещах их свойство казаться и быть…

Ольга Погодина

Мстислав Удатный уже надумал было идти походом на Рязань, поскольку послание Константина ничуть не уверило его в невиновности нынешнего рязанского князя. Более того, грамотка князя Глеба выглядела для Мстислава куда убедительнее. Почему? Ну хотя бы потому, что она пришла раньше, а Мстислав если уж принимал чью-то сторону, то надолго, и редко, притом весьма неохотно, менял свою точку зрения.

Однако, перед тем как по обычаю собрать новгородское вече, он решил заглянуть в светлицу к дочери Ростиславе. Ежели идти в поход на Рязань, то через переяславские земли, и тут князя Ярослава никак не миновать, а жена его — вот она сидит, с девками дворовыми рубахи вышивает.

Это для всех прочих Мстислав в такой обиде на зятя за свой Новгород, что в качестве наказания даже забрал у него жену. Да мало того — уже два посольства от Ярослава отправил восвояси. Не отдам Ростиславу, и все тут! На самом деле именно за город он особой обиды на зятя не таил. Ну поцапались малость, пришлось поучить, на будущее урок дать — серчать-то чего? К тому же на битых и вовсе зла держать негоже. Наоборот, сейчас самое время к окончательному примирению прийти.

Одно худо — для этого дочку свою старшенькую, Ростиславу, непременно вернуть придется. А как это сделать, когда она всякий раз на своего батюшку глядит, а в глазищах такая смертная тоска застыла, что все внутри переворачивается. Отец же он родной — не зверь какой-нибудь.

К тому же и мать ее, свою первую жену Догаду Давидовну, любил он крепко. Рано она ушла из жизни — всего-то и длилось их счастье три лета. С тех пор Мстислав успел жениться на дочери половецкого хана Котяна, прозванной после святого крещения Марией, прожить с нею без малого пятнадцать годков, сызнова овдоветь, но память о Догаде оставалась свежа, будто та умерла не двадцать три года назад, а совсем недавно.

Вот и перенес Мстислав любовь к безвременно ушедшей из жизни жене на единственную дочь, которой успела одарить его Догада. Да и как ее не любить, когда чем больше подрастала Ростислава, тем отчетливее становилось видно, что дочка переняла от матери всю ее ангельскую красу. К тому ж добавлялось и родство судеб — ведь и сам Мстислав тоже остался без матери будучи пяти дней от роду.

Нет, услужливая и во всем покорная супругу Мария Котяновна падчерицу всегда ласкала и свою родную дочь Анну, которая родилась буквально годом позже, чем Ростислава, ни в чем не выделяла, равно относясь к обеим, однако как ни крути, а все одно — мачеха.

То, что не все ладно в супружестве любимой дочери, Мстислав понял еще давно, спустя всего год после веселой шумной свадьбы. И пусть Ростислава не жаловалась, но в весточках своих к отцу добрыми словами тоже не сыпала. Если изложить вкратце суть ее посланий, то смысл их был таков: нормально все, живем не тужим, как и все прочие. Только просьбы частые — румян с белилами прислать заморских, самых лучших, кои токмо попадутся у купцов, а то, дескать, худо с ними тут, в Переяславле.

Слал, конечно, и гривен за них не жалел, но позже, и то от верных людей, а не от самой Ростиславы, прознал он кое-какие подробности их совместной жизни. Тогда и понял, зачем его умнице и красавице понадобились в таком количестве румяна с белилами. Да затем, что негоже, когда на лице синяки видны. Что для холопки иной не в поношение, то для переяславской княгини — страшный позор. А для Ростиславы вдвойне — гордая у него дочка.

Однако и у каждой гордости есть свой предел. Последнее письмо от нее ему привезли, когда он был в Галиче. И вновь жалоб в нем не было, только просьба подсобить с выбором — какой монастырь лучше всего выбрать. Да еще внизу свитка стояла необычная подпись: Феодосия.

Никогда ранее дочь своим крестильным именем не подписывалась. Не любила она его. Всегда ей больше по душе гордое княжеское было — Ростислава. Да и к монастырской жизни тяги у нее отродясь не имелось. Скорее напротив. «Чем рясу на себя надевать, так уж лучше сразу к русалкам. У них-то жизнь попривольнее», — говорила она всегда. А тут и муж ее словно с цепи сорвался, решил любимый Мстиславом Новгород на колени поставить. Словом, все одно к одному — возвращаться надо. За град поквитаться да… за дочку.

Оттого и Ярослав, разбитый на Липице и устроивший со зла страшный самосуд над ни в чем не повинными новгородскими и смоленскими купцами, оказавшимися на свою беду в Переяславле-Залесском, поехал, смирив гордыню, не к тестю, а именно к брату Константину. И просьба у него была одна — чтобы тот не выдал его Удатному на расправу.

Потому и Мстислав, обычно добродушный и незлобивый, невзирая на все уговоры своего союзника, не захотел мириться с зятем — и к городу его не пошел, и даже видеть Ярослава не пожелал. Последнее из опаски, что сдержаться не сумеет. Он и даров его не принял — счастье дочери на злато-серебро не купишь, — лишь потребовал, чтобы зять ему Ростиславу вернул. А дабы скрыть нелепость своего пожелания — когда такое было, чтоб князь у князя жену отбирал, пусть даже она ему и дочь родная, — Мстислав к этому повелению присовокупил, чтобы и все новгородцы, кои в живых остались, тоже были к нему доставлены.

И оба — и Удатный, и Ярослав — знали, какое из требований главнее, а какое так, лишь для отвода глаз. Скрипнул переяславский князь зубами в бессильной ярости, но делать нечего — все исполнил. И скоро Ростислава с густо набеленным лицом — а как иначе два свежих синяка скрыть? — сидела у отца в шатре.

Глядел на нее Мстислав и тоже зубами от злости скрипел. Это ж сколь его лапушка, заинька, кисонька, детонька ненаглядная перестрадала, коль ныне от нее прежней — а ведь всего два года прошло с начала замужества — почитай, половина былой стати осталась. Была-то розовощекая, округлая, словно яблочко наливное, а ныне эвон какая исхудавшая.

Тогда-то, сидючи в шатре, он в сердцах решил вовсе не возвращать ее мужу. К тому же и за собой чувствовал изрядную вину — ведь предупреждали его, что не просто так умерла первая жена Ярослава, Аксинья Юрьевна. Хоть и терпеливой была дочка половецкого хана Юрия Кончаковича, но все одно — доставалось ей порядком, а рука у мужа ох и тяжела. Вот только он, Мстислав, не послушался доброхотов, порешив, что пред такой красой никто не устоит, потому и дал согласие на свадебку. Зато ныне сызнова вручать ее извергу на поругание он не собирался. Да и сама Ростислава сразу повеселела, узнав про отцовское решение, так что обратно в Новгород он уехал вместе с нею.

Да и потом, когда Ярослав прислал за нею послов, выпроводил их ни с чем. Стоило ему вспомнить то свидание в шатре и измученную, исхудавшую Ростиславу, как тут же все в нем вздымалось, и он, глядя на вновь расцветшую под его заботливым крылом дочку, решительно отказал в ее выдаче. Правда, выпроводив восвояси второе по счету посольство, князь поневоле призадумался — а что же дальше? Как ни крути, а такое ведь тоже не может длиться до бесконечности. Замужней бабе — будь она хоть кто — место рядом с законным супругом, а не у отца.

Зато теперь вроде бы подворачивался удобный случай — не просто отвезти Ростиславу, а заодно и зятя с собой на Рязань пригласить. Думалось, что совместный поход должен их как-то друг с дружкой сблизить, а коли Ярослав сердца на тестя держать не станет, глядишь, и с женой своей полюбезнее будет, а там как знать, может, и к общему ладу придут. Да и намекнуть можно, время подходящее выбрав, что, мол, все, шутки давно кончились и вдругорядь он, Мстислав, такого обращения со своей кровинушкой прощать не намерен.

Но вроде бы и все продумал, а на душе у него по-прежнему было неспокойно, так что он продолжал хмуриться, хотя и сам толком не понимал почему. Вроде бы со всех сторон складно получалось, так чего ж кошки на сердце скребутся? Однако раз решено, значит, быть по сему.

— Сбирайся, — хмуро буркнул он, войдя к дочери в светлицу, и повелительно махнул дворовым девкам, что сидели рядышком с переяславской княгиней на лавках, склонясь над вышивкой.

Челядь мигом исчезла. Лишь Вейка, любимица дочери, как бы невзначай немного замешкалась у выхода, ожидающе косясь на свою хозяйку, не подаст ли та какой знак, не повелит ли остаться. Знака она не дождалась, зато Мстислав так грозно глянул в ее сторону, что пришлось проследовать за остальными. Уходя, Вейка успокоила себя мыслью, что отец — не муж и худа над ее обожаемой княгиней не свершит.

— Как скажешь, батюшка, — послушно откликнулась Ростислава, поняв все без дальнейших объяснений и лишь спросив: — Сколь скоро ехать повелишь?

— Пока вече сберу, пока дружину проверю — с неделю, не менее, провозимся.

— Так ты сам меня повезешь? — не поняла княгиня. — А почто со всей дружиной? Чай, не на битву едешь, к зятю родному. — Но не утерпела, тут же иронично протянув: — Хотя да, иной зять, он… — А договаривать не стала, и без того обоим ясно.

Мстислав вздрогнул и смущенно пояснил:

— Я к нему лишь попутно загляну, чтоб тебя из рук в руки передать… да поговорить кое о чем, — добавил он грозно.

Лицо Ростиславы вмиг зарделось ярким румянцем. Она прекрасно поняла, о чем именно, а точнее, о ком будет идти речь. Ох, как же стыдно, как же непереносимо стыдно… Мстислав же, не обращая внимания на раскрасневшиеся щеки дочери, продолжил:

— А дружину с собой на Рязань поведу. Да не токмо дружину, но и новгородский полк мыслю прихватить, потому как негожее там творится.

— А я-то думала, что ты ныне Галич непокорный в мыслях держишь.

— Да бог с ним, с Галичем этим, — беспечно отмахнулся Удатный. — Подождет он, никуда не денется. Успею угорского королевича оттель выгнать, а сейчас поважнее дела имеются. Слыхала, поди, что там на украйне земель русских стряслось?

— Как не слыхать. Ужо две седмицы[14] весь Новгород, почитай, токмо о том и говорит. Да и ты мне последнюю грамотку от князя Константина показывал, чла я ее. А ты, стало быть, сызнова о правде печешься? — печально вздохнула Ростислава.

— Надо ж кому-то, — проворчал Мстислав Мстиславич, которому в этот миг пришло на ум, что на душе у него, скорее всего, неспокойно как раз из-за Рязани.

Дело-то даже не в ней, а вообще — ну сколько ж можно?! То в Киеве творится бог весть что, то в Галиче, то у Всеволодовичей, а теперь вот еще одно к ним добавилось. Неужто у князей ныне вовсе ни стыда ни совести не осталось, коли они вот так-то?!

— А меня, значит, попутно… — задумчиво протянула Ростислава, прерывая тягостные раздумья отца.

Лицо ее слегка омрачилось, но длилось это недолго.

«А ведь ежели не поедет батюшка на Рязань, тогда и меня… попутно… не повезет, — мелькнуло у нее в голове. — Ежели не поедет…»

Она покосилась на князя и тихонько осведомилась:

— Одного я токмо в ум не возьму. Когда ты прямиком с моей свадебки на Чернигов подался — тут все ясно. Святославичи Мономашичей забижали — негоже такое спускать. К тому же Мстислав Романович, что на Смоленске сидел, братом тебе двухродным доводился. И когда ты с Галича вернулся, чтоб за свой Новгород вступиться, да на Ярослава с Юрием пошел — там тоже все понятно.

Что именно, она вновь уточнять не стала. Ни к чему свой срам лишний раз прилюдно выставлять. Хоть и отец родной, ан все одно. Вместо этого далее свою ниточку потянула:

— Ты за старину вступился, Константина на Владимирский стол усадил, порядок должный навел, чтоб средь суздальских Мономашичей тоже все по дедовым обычаям было. А вот ныне я в толк не возьму: чай, в Рязани Святославичи грызню учинили. Так почто тебе туда лезть?

— Ежели бы черниговские али с Новгород-Северского княжества — тогда и впрямь чужие, — возразил князь. — А с теми, что на Рязани, я в родстве, потому и болит у меня душа. Никогда еще братоубивец на столе княжом не сиживал. Лучше помереть, чем неправду терпеть.

— Ан тут запамятовал ты малость, — деликатно заметила Ростислава отцу.

Ну не говорить же ему: «Батюшка, ты хоть одну харатью[15] за свою жизнь читал ли?»

Нет уж, тут тоньше надобно, чтоб, упаси бог, не обидеть. Лучше про плохую память сказать. Она — дело житейское. Для воина зазору нет предание далекой старины подзабыть.

— Еще пращур наш общий Владимир, хошь и равноапостольный, но повелел своего брата Ярополка на мечи вздеть, — привела она пример.

— То сами варяги учинили, — неуверенно возразил Мстислав, сам чувствуя слабость своих слов.

— Без княжьего дозволения на такое ни один варяг бы не решился, — не согласилась она. — К тому ж не в битве и не в сече, а когда тот мириться к Владимиру приехал. Один! Без меча!

— А Святополк Окаянный? — взвился князь. — Пришел Ярослав Мудрый и покарал братоубийцу.

— Это верно, — не стала спорить Ростислава. — Но он поначалу в точности уяснил, что Святополк в смерти братьев повинен, а уж тогда пошел на Киев. А ты, батюшка, сам-то до конца ли уверен, что это Константин Рязанский задумал братьев своих изничтожить?

— А кто же еще? — с недоумением посмотрел Мстислав на дочь. — Али ты словеса его, кои он в грамотке отписал, на веру взяла? Мол, ненароком в лес пошел, невзначай топорище вырубил. Тогда Глебовы письмена припомни. Там-то вовсе иное сказывается.

— Стало быть, ты Глебовым словесам больше веришь? — уточнила Ростислава, еще раз прикидывая в уме, как половчее зайти да с чего начать, и припоминая, что именно было написано в обоих свитках.

— Как же не верить, коль людишки Константина не токмо его братьев под Исадами, но и все их потомство сгубили?! — возмутился Удатный. — Один токмо род Ингваря и остался в живых, да и то потому, что не успел Константин и сам в полон угодил. Ну а после уж исхитрился и своего последнего брата Глеба умертвил. Тут тоже все ясно как божий день. А не выступлю я, чтоб правду на рязанской земле учинить, он и остальных на мечи поставит. Мне же юный Ингварь Ингваревич и братовья его меньшие хошь и двухродные, ан все одно — сыновцы. Стало быть, надобно им заступу дать.

— Это хорошо, когда все ясно, а я вот ничегошеньки уразуметь не могу, — певуче протянула Ростислава, бросив в сторону отца лукавый взгляд и тут же вновь низко склонив голову над рубахой.

Казалось, девушка полностью отдалась вышивке, но это было обманчивое впечатление. На самом деле она торопилась все продумать. Времени, можно сказать, не было вовсе, а надо успеть выстроить из обоих посланий и прочих всевозможных обрывочных сведений, полученных преимущественно от заезжих купцов на богатом новгородском торгу, единую нить логичных рассуждений и веских доводов.

Вообще-то послание от Константина понравилось ей куда больше. У Глеба оно было написано слишком уж льстивым языком. Так впору оправдываться после свершенного, а не пояснять, что стряслось. А вот Константин спины перед ее отцом не гнул, держался с вежеством, почтительно, но и своей чести не забывал. Мол, ты мне старший братан[16] не только по летам, но и по своим делам, потому и хочу тебя известить о том, что стряслось…

Хотя, конечно, спору нет, и он тоже чего-то недоговаривал. Ну как может господь на небо живым взять? Конечно, возможны всякие чудеса и стоит лишь вседержителю захотеть, так он любое учинит, но вроде бы такой благодати лишь праведников удостаивают, а тут совсем напротив, братоубийцу. Но сейчас ее задача была убедить отца не вмешиваться в рязанские дела, следовательно, нужно безоговорочно принимать сторону Константина, вот только зайти похитрее и донести до своего отца то, в чем хотел убедить его нынешний рязанский князь. Хотел, да… не сумел.

Эх, знать бы ей еще тогда, при чтении свитка, как все обернется, она б сразу этим занялась. К тому ж и времени для обдумывания у нее было бы куда больше. Во всяком случае, не один день, а ныне, коль не получится, и денька лишнего нетути. Уже завтра грянет вечевой колокол, сберется новгородский люд, скажет ее батюшка свое словцо, а Великий Новгород, после того что Мстислав Удатный для них сделал, за своим князем и в огонь и в воду.

— И чего ж тебе не ясно, разумница ты моя? — почти весело осведомился князь.

Ему и впрямь стало радостно. Еще бы. В кои веки выпадал случай разъяснить что-то в многомудрых княжьих делах своей дочери, которая порой просто поражала Мстислава своими умными рассуждениями. Выслушав ее, он иной раз еще долго расхаживал в раздумьях, а случалось, что и менял свои решения. Порой сразу, иногда только к утру, но поступал именно так, как подсказывала своими намеками Ростислава. Однако теперь-то уж она наверняка не права, и пришел черед отца утереть ее милый славный носик.

— Ну вопрошай, — ободрил он ее, усаживаясь рядышком с дочерью, — чего там моей Догаде невдомек.

«Догаде, — радостно отметила Ростислава. — Это хорошо, добрый знак. Раз матушкиным именем назвал, стало быть, и выслушать готов, и душой на долгую беседу настроен».

— Да невдомек мне, почто Константин, ежели к убийству страшному еще с зимы изготовился, лучших воев из дружины своей на мордву отправил? Да еще и Ратьшу с ими вместях, — пропела она.

— Боялся, поди, что не пойдут они на такое, — предположил Удатный. — Хороший вой катом[17] николи не станет.

— Может, и так, — легко согласилась с ним Ростислава. — А те, кого он за пару месяцев до Исад у себя поместил? Они-то людишки подневольные. Нанялся на службу, гривны получил — служи и делай что укажут. Одначе он их тоже вместях с Ратьшей отправил. Это как?

— Тоже не согласились, — уже не так уверенно пояснил князь.

— А ежели они все в отказ пошли, тогда неужто среди них людишек не нашлось, дабы о беде страшной прочих князей упредить? Неужто они все молчунами оказались?

— Может, он допрежь того, как с ними поделиться, роту[18] о молчании взял? — предположил Мстислав и наставительно заметил: — К тому ж хороший вой завсегда язык за зубами держать умеет.

— А мне ведомо, что иной мужик почище бабы этим языком мелет. И что было, и чего не было — столь всего наплетет, что и за месяц не распутать, — возразила дочь, предложив: — Да ты, князь-батюшка, свою дружину оком в думах окинь. Она ведь у тебя ладная, один к одному, а такие языкатые все едино сыщутся, да не один-другой, а поболе десятка.

Мстислав послушно окинул, после чего крякнул и возражать дочери не стал, а Ростислава все так же неспешно продолжала плести свои словесные кружева:

— И опосля опять же не понять мне, батюшка, ни Ратьши, ни прочих. Вот себя на их место поставь. Ты, к примеру, воевода в дружине Константиновой. Предлагает тебе князь братьев своих умертвить. Отказался ты и со всеми прочими уехал мордву бить. А возвернувшись, узнаешь, что побил он их все-таки. Ныне же пояли Константина люди князя Глеба, и он, в железа закованный, в Рязани стольной, у брата в нетях[19]. Ты бы что стал делать — неужто пошел бы с дружиной да стал бы требовать, чтоб братоубийцу на волю выпустили?

Князь кашлянул, продолжая все сильнее хмурить брови и морщить лоб. Разумеется, он бы на месте воеводы только радовался такому исходу дела и никогда бы не стал ратовать за освобождение этого каина. А вот Ратьша — муж хоробр, сед, честен — стал. Почему?

— Тут я и сам в толк не возьму, — откровенно сознался Мстислав.

— Мне гости[20] рязанские да и иные, что в его Ожске побывали этим летом, про суд княжой взахлеб сказывали, — тем временем продолжала Ростислава. — Обо всем я тебе глаголить не стану — больно долго, но в каждом случае Константин строго по Правде Русской[21] судил, не глядя, кто там пред ним — боярин али смерд простой. Ну прямо как ты, батюшка.

— Что ж ты меня с убивцем рядышком ставишь? — недовольно буркнул князь.

— И в мыслях не держала, — заверила девушка, торопливо пояснив: — Я тебя рядышком не с убивцем, но с рязанским князем ставлю, и токмо потому, что сдается мне — не повинен Константин в той татьбе.

— Но его же людишки под корень потомство князей убиенных извели, — упорствовал Мстислав.

— Это верно, извели, — опять согласилась княжна.

За долгие годы общения со своим отцом она давным-давно усвоила одно непреложное правило: если хочешь, чтобы князь начал дудеть в твою дуду, не вздумай ему ни в чем перечить. Горячий и вспыльчивый Мстислав Удатный терпеть не мог, когда ему возражают, а пуще того — обвиняют в неправоте.

«Да прав ты во всем, батюшка, — всегда говорила Ростислава. — Токмо ты растолкуй, а то невдомек мне что-то. Как-то оно получается непонятно…»

А далее следовали факты, стянутые неразрывной цепью стальной логики. Тактика была надежная, многократно и с успехом проверенная на деле, и Ростислава менять ее не собиралась.

— А вот откель в том же Пронске али в Кир-Михайлове людишки сведали — кто перед ним стоит да с чьей дружины вои эти будут?

— Так они сами об себе сказывали, не таились, — пояснил Мстислав.

— Вот-вот, — кивнула Ростислава. — И впрямь не таились. И это мне тоже в диковину.

— А тут-то чего дивиться? — не понял князь.

— Дело-то уж больно страшное. Чтоб детишек убить — не каждая черная душа такой грех на себя возьмет, а коли и возьмет, так все едино — с утайкой да с опаской к нему приступит. А тут еще и похваляются.

— Видать, вовсе без бога в душе людишки те были, — вздохнул Мстислав Мстиславич.

— Может, и так, — не перечила Ростислава. — А может, и иначе быть. След они свой заметали. Как зайцы на снегу петли делают, чтоб охотник не додумался, куда за косым идти и где он в нору забился.

— Погоди-погоди, — нахмурился князь. — Чтой-то я в толк не возьму — след заметали, а сами о себе сказывали во весь голос. Как так?

— А его всяко можно замести. Ты вспомни-ка, какой навет померанская княжна на своих пасынков измыслила. И ведь поверил ей твой шурин. А опосля что вышло? Я тебе еще грамотку от тетки зачитывала.

Мстислав нахмурился, припоминая. Действительно, совсем недавно, и месяца не прошло, получила Ростислава от родной тетки, некогда Янки Мстиславны, а ныне, после принятия пострига в одном из полоцких монастырей, сестры Агриппины, грамотку, в которой та сообщала о делах, творящихся в Полоцке.

Произошло же там следующее. На старости лет удумал тамошний князь Борис Давидович жениться вторично. В жены себе выбрал красавицу Святохну, дочку померанского князя Казимира. И мало того что она хотя вроде бы и приняла греческий закон, но все равно не отпускала от себя латинского попа, так вдобавок решила извести взрослых сыновей Бориса Василько и Вячко, чтобы княжение досталось ее малолетнему сыну Владимиру, которого она успела к тому времени родить престарелому Борису Давидовичу.

С этой целью она вначале надоумила пасынков отпроситься у отца на самостоятельное княжение в разные грады полоцкой земли, а после того, как они удалились, составила подметное письмо, адресованное им. Было оно написано якобы от имени наиболее авторитетных полочан, которые являлись рьяными сторонниками Василько и Вячко. В письме эти люди будто бы звали сыновей Бориса на княжение, убеждая свергнуть с полоцкого стола отца, выжившего из ума, а Святохну и ее сына предать смерти. Послание это померанская княжна передала Борису — дескать, удалось ей перехватить.

Зная о том, что в народе не любят его молодую жену, Борис Давидович поначалу поверил клевете, и как ни божились и клялись обвиняемые, однако были казнены. Но затем, проведав о случившемся, Василько Борисович сам отважно приехал к отцу, нашел того, кто все это писал под диктовку Святохны, и, приперев его к стенке, сумел обличить клевету мачехи.

— Так ты мыслишь, что и они… — задумчиво протянул Удатный.

— Коль уж баба таковское возмогла учинить, то мужику оное измыслить — раз плюнуть, — передернула полным плечиком Ростислава.

Вообще-то в душе она считала совершенно иначе, однако, зная точку зрения своего отца на умственные способности тех и иных, решила и тут ему угодить.

— Выходит, на волка помолвка, а теленка пастух украл. Так, стало быть, ты мыслишь? — И он с невольным восхищением поглядел на умницу-дочь.

— Так, батюшка, — кивнула она. — И иное мыслю — ить из черного белого все одно не сотворишь. Как ни жаться, а в правде признаться. Эвон, Святохна крутила-вертела, ан правда все одно всплыла. А енти убивцы княжат малолетних признались в ней одним тем, что уж больно громко свою лжу везде повторяли.

Мстислав вновь погрузился в раздумья, беззвучно шевеля губами. Ростислава, внимательно посмотрев на отца, решила ковать железо, пока оно горячо, и на всякий случай тут же подкинула новый довод в пользу своей версии:

— Да еще об одном помысли-ка. Сказывали, что у Константина, когда он из Исад бежал, от воев Глебовых спасаясь, всего трое али четверо осталось из дружины всей, да и сам он весь в ранах был. До того ли ему, чтоб о детишках княжьих думать? Да и на что они ему, ведь в Рязани не он сидит, а его брат Глеб. Опять же и послать ему некого, да еще сразу во все места. А ведь сказывают, токмо в Пронск десятка два приехало, да и в другие грады столько же, — ты сам-то сочти, батюшка.

— А кто же тогда?.. — Мстислав, не договорив, оторопело уставился на дочь. — Убивец-то тогда кто?

«Экий ты недогада, батюшка!» — чуть не сорвалось с ее языка, но она сдержалась и спокойно, даже чуточку равнодушно — мол, далеки от меня дела рязанские — предложила:

— А ты на каиново место князя Глеба примости, и сразу все вмиг сойдется. Да и никакой несуразицы уже не будет. Опять же помысли, нешто гражане Рязани стольной утерпели бы такое непотребство, чтоб над ними братоубийца сидел? Они, конечно, не вольные новгородцы, но буйства и у них в достатке. Земли-то украйные, неспокойные, так что там удалец на удальце.

— А я вече сбирать хотел, — растерянно протянул Мстислав.

— Собрать его завсегда успеешь, — деловито заметила дочь. — Токмо в народе не зря сказывают: «Сперва рассуди, а опосля осуди». К тому ж я тут и еще кой-что вспомянула. Ты ведь на Чернигов не самовольно пошел — смоленские князья подсобить просили. А Великий Новгород возьми. Сами людишки за тобой в Торопец, а опосля и в Галич прибежали. Да и Юрия со стола во Владимире ты ссаживал не для себя — для старшего Всеволодовича старался, кой сам в твой стан полки свои привел. А ныне незваным возжаждал пойти. Рязань же, сколь я памятаю, незваных гостей не жалует. Там даже сын покойного Всеволода Юрьича усидеть не смог, а уж на что его батюшка силен был[22].

— Силен-то силен, а со мной потягаться он не возмог — уступил[23], — заметил Удатный с удовлетворением и легкой гордостью.

— Верно, уступил. А еще и потому он так сделал, что чуял, на чьей стороне правда. А ныне, батюшка, ты сам-то ведаешь, у какого края ее в Рязани искать?

Мстислав смущенно засопел. До разговора с дочерью он это ведал точно, а вот теперь, после всех ее слов, и впрямь получалось, что… Нет, он все равно так до конца и не согласился с тем, что правда на стороне Константина, но если ее нет и у Глеба, тогда где она вообще? И что тогда делать?

— К тому ж и путь туда не близок, — прибавила Ростислава, видя отцовские колебания. — Как знать, можа, пока ты полки соберешь да туда подойдешь, младшой Ингварь с Константином, во всем разобравшись, сами мирком поладят. А тут и ты заявишься с дружиной. Получится, что ни к селу ни к городу.

Она окончила шитье, деловито перекусила нитку зубами и, держа рубаху на вытянутых руках, принялась придирчиво оглядывать свою работу. Мстислав сидел погруженный в глубокое раздумье. Молчание затянулось, но Ростислава терпеливо ждала, не мешая неторопливому ходу отцовских мыслей. Она даже затаила дыхание, чтоб ничем не потревожить князя, пока он будет делать новый выбор.

— Да-а-а, мыслится мне, что ежели все взвесить как следует, то надо бы малость погодить, покамест все до конца не прояснится. Какой ни будь острый меч, ан и им всех концов не отрубишь — все равно рано или поздно, а наружу выйдут, — пришел наконец Удатный к окончательному выводу и вопросительно посмотрел на дочь.

— Ох, ну до чего ж ты у меня мудер, батюшка, — радостно подхватила Ростислава. — Ишь яко славно поведал. А ить верно, — всплеснула она руками, словно только что постигла глубинный смысл отцовского решения. — Как ни крой, ан все одно — швы наружу выйдут. Так и тут — как ни путай, а божья воля со временем все распутает.

Довольный поддержкой, Мстислав уже гораздо увереннее продолжил:

— Опять же никто и подсобить не просил — так чего лезть? Можа, они и впрямь сами замирятся. Ты-то сама как думаешь? — повернулся он к дочери.

— Да по мне, как ты скажешь, батюшка, так оно и ладно, — певуче откликнулась Ростислава. — А думать я никак не думаю. Нешто бабское дело — в мудреных делах княжьих разбираться. Вон, — она с гордостью показала на рубаху с уже оконченной вышивкой, — это работа по мне. Как оно тебе, по нраву?

— Княжьи думы и впрямь не бабского ума дело, — согласился с дочерью Мстислав. — Тут со всех сторон обмыслить надобно. И так покрутить, и эдак посмотреть. Иной раз и вовсе ум за разум заходит, — пожаловался он. — А рубаха, что ж, и впрямь славная получилась.

— Самому лучшему богатырю на земле русской шила. Всю душу вложила, — похвалилась Ростислава, и Мстислав тут же ощутил легкий укол ревности.

С одной стороны, конечно, хорошо, что дочь всерьез решила замириться со своим мужем, раз принялась вышивать для него, но с другой — чего-то и жалко стало, вот только чего именно — непонятно.

Князь встал, выпрямившись во весь свой богатырский рост, и, глядя на рубаху, еще раз подтвердил:

— Баская[24]. Токмо у витязя твово я на Липице одну спину и видел, — не удержался он все-таки, чтобы не съязвить.

— А тут ты неправду речешь, батюшка, — впервые за все время разговора возразила Ростислава отцу, и ее васильковые глаза строго потемнели. — Мой богатырь николи ворогу спины не казал, потому как везде и всюду токмо за правду бился и бог завсегда на его сторону вставал. — Ростислава поднялась с лавки и, держа рубаху на вытянутых руках, низко склонилась перед отцом в глубоком поясном поклоне. — Так что прими ее и носи на здоровье, коли так по сердцу тебе моя работа пришлась, витязь ты мой любый.

— Так ты что же? — оторопел Мстислав. — Оно как же? Ты для кого ее шила-то?

— Для князя великого, чья слава по всей Руси соколом летит и коего в народе уже давно Удатным кличут, — напевно ответила Ростислава.

— Вона как, — растерянно констатировал ее отец и уже совершенно иначе оценил всю прелесть мудреной витиеватой вышивки, идущей по вороту и далее спускаясь к глубокому разрезу на груди. Да и обшлага рукавов вышивальщицы тоже не обделили своим вниманием, потрудившись на славу.

В причудливом сплетении волшебных трав и растений таились диковинные звери, готовые к прыжку на неведомую добычу. Золоченая нитка хитро свивалась с синей, та с желтой и зеленой, и все это в окружении всевозможных оттенков красного.

— А я-то мыслил, что ты ее супругу своему Ярославу вышила. — И он посетовал: — Негоже оно так-то. Сама ведаешь, где мужней женке место.

— Ведаю, — кивнула Ростислава, помрачнев.

Зрачки ее глаз потемнели от гнева, став почти фиолетовыми, и она отчеканила, как заученный урок:

— В замужестве девица род свой в одночасье меняет, и должно ей с мужем делить все невзгоды честно и пребывать при нем неотлучно, яко в радостях, тако же и в несчастьях. Потому, батюшка, ежели повелишь, вмиг соберусь, ибо вся в твоей воле.

«Да неужто зря я это затеяла, вступившись за рязанского Константина?» — промелькнуло у нее в голове.

— Вся-вся, — раздраженно пробурчал Мстислав. — А я вот и повелю — готовься. Не ноне, конечно, — торопливо добавил он. — Коли я с Рязанью погодить решил, то и тут торопиться неча. Опять же и дожди того и гляди зарядят. Еще завязнешь где в дороге. А вот как снег выпадет, так прямо по первопутку тебя и отправлю. И все! — отрезал он. — И не прекословь!

— Отродясь слова тебе поперек не сказывала, — пожала плечами Ростислава. — Коль велишь готовиться, стало быть, учну готовиться. — И, провожая взглядом уходящего из светлицы отца, перекрестилась: «Вот и еще пару-тройку месяцев отсрочки себе выхлопотала».

Она вздохнула и, чтобы быстрее прогнать от себя грустные мысли о неизбежном возращении в Переяславль-Залесский, вспомнила о том, что именно она насочиняла отцу про события в далеком Рязанском княжестве.

«Вот будет забавно, если мои слова и впрямь правдой окажутся, — невесело усмехнулась Ростислава. — А впрочем, какая разница, кто там убивец, а кто страдалец. Главное, что отец мне поверил и отказался от похода на Рязань, а там… Там я еще что-нибудь удумаю. Ништо. Не пропадем», — ободрила она сама себя.

Свои хитрости она и за малый грех не считала. Никто же не спрашивал ее согласия, когда выдавал замуж. Сказали — надо, вот и все. На что уж отец всегда был потатчиком к старшей дочери, а тут и он не захотел хотя бы попробовать поговорить по душам.

А с другой стороны, о чем разговор-то вести? Это у дочек простецов жизнь невесть как сложится, а у княжеских иначе. Она еще в люльке качается, ее и от груди отнять не успели, а судьба уже известна — и за кого замуж, и когда. Ей самой и так изрядно свезло — почитай, почти до осьмнадцати годков невестилась, а ведь иных и в двенадцать лет, а то и того раньше под венец отдают.

Да и потом все заранее определено, до самой смерти. А коли супруга твоего костлявая раньше подстережет, у вдовы путей только два — либо в монастырь, либо, ежели сыновья малы, оставаться вдовствующей княгиней и ждать, когда они подрастут да когда молодая невестушка придет, чтоб свою власть утвердить. А далее все одно — монастырские стены.

Увы, но у нее, Ростиславы, детишек нет, и, случись что с Ярославом, дальнейшая дорожка известна… Впрочем, имелась и еще одна тропка, коя в Плещеево озеро вела. Страшно, конечно, только если призадуматься, то неведомо, что на самом деле страшнее — сразу на тот свет отправиться али заживо себя в темнице каменной похоронить? Ежели для нее самой такой выбор бы встал — как знать, как знать…

А вот обратно к отцу уже нельзя — не дочь, а вдова, пусть и молодая. Да и кто она в его тереме будет? Так, не пойми что. Повторно же замуж выйти — так не принято у князей «залежалым товаром» торговать. Да и кто на нее польстится — разве старик какой, а это значит из огня да в полымя. Ярослав-то хоть и суров, и зол, и несправедлив, и невнимателен, да много еще всяких «не», включая буйный нрав и тяжелую руку, но все-таки когда он на коне, да в воинской справе, да еще бравая дружина позади — тут уж у любой сердце в груди защемит. По первости, бывало, пару раз щемило и у нее.

Опять же взять — пусть и чужой, и сердцем далек, и мыслями, и отталкивал ее постоянно своими насмешками, когда она пыталась помочь советом, и руку на нее поднимал, а уж про податливых холопок, коих он сменил невесть сколько, и вовсе лучше умолчать, ибо не сосчитаешь, — но ведь муж. Другого-то нет и уже никогда не будет.

Хотя что об этом сейчас-то? Может, и будут еще дети. Ох как хотелось Ростиславе их иметь — маленьких, ласковых, ненаглядных. С ними и сердцу отрадно, и супротив всех несправедливых упреков, получаемых от Ярослава, устоять куда легче. Да и будущее тогда вырисовывалось совсем иное.

Ростислава упрямо тряхнула головой. Ладно, обождем до первопутка, а там…

И пошла в свою светелку — гордая, молодая, красивая, умная, но такая несчастливая.

* * *

Если же упоминать о молчании такого неустанного борца за справедливость, как Мстислав Удатный, то оно больше говорит о мудрости этого князя, чем о его нерешительности. К тому же, как мне думается, его в то время, скорее всего, гораздо больше занимали иные проблемы, напрямую связанные с Галичем, где вновь воцарился венгерский королевич Андрей…

Албул О. А. Наиболее полная история российской государственности, т. 2, стр. 121. Рязань, 1830 г.


Глава 2
Ингварь, сын Ингваря

Мне гибель не страшна. Я заявляю,
Что оба света для меня презренны,
И будь что будет; лишь бы за отца
Отмстить как должно.
Вильям Шекспир

Душно было в просторном шатре. Душно и сумрачно, потому что слуг не допускали, а споры затянулись далеко за полночь и часть восковых свечей, окончательно выгорев, погасла. Те, что горели, находились на последнем издыхании, хотя и продолжали выжимать из себя неяркий грязно-желтый свет.

А еще было холодно. Поставленный в чистом поле шатер мог лишь сдержать порывы студеного сырого ветра, а вот согреть собравшихся в нем — увы. Жаровни с углями стояли давно остывшие, а поменять их нечего и думать — дров не было. К тому же то один, то другой из спорящих откидывал полог, выходя наружу или возвращаясь обратно, а суровый холодный ветер только того и ждал, радостно залетая внутрь.

Впрочем, как раз холода люди не замечали — не до того…

Князь Ингварь, возглавляющий это походное совещание и всего несколько месяцев назад перенявший от погибшего отца правление во граде Переяславле Рязанском, ныне пребывал в тяжких раздумьях. Последнее слово было за ним, и как он порешит, так тому и быть. Он же пока не знал, что предпринять. Бояре, собравшиеся еще засветло к нему на совет, судили-рядили и так и эдак, но мнений было много, предложения звучали самые разнообразные, и князь растерялся.

Причиной тому была его молодость и отсутствие опыта. От роду было ему неполных восемнадцать лет, хотя выглядел он куда старше. Темноволосый и кряжистый, он оставлял о себе впечатление двадцати — двадцатипятилетнего молодого, но уже заматеревшего телом мужчины. Вдобавок, чтобы казаться солиднее, Ингварь стремился всегда и всюду соответствовать высокому званию: степенно вышагивал, тщательно следил за своими жестами, чтобы были уверенные и властные. В разговоре же старался быть неторопливым и немногословным — как бы ни хотелось поспешать с надуманным, пусть даже оно давно созрело в голове, помнил, что поначалу надо дать выговориться другим, ибо так всегда вел себя отец.

Однако то, что до недавнего времени он, хоть и был самым старшим из братьев, ни разу не принимал ответственных решений, вселяло сейчас вполне понятную робость и боязнь за возможную ошибку, ибо отец его, Ингварь Игоревич, княживший до недавних пор в Переяславле Рязанском, не очень-то спешил привлечь юношу к участию в княжеских советах. А зачем? Ему и самому лишь четыре с половиной десятка. Правда, некоторые нутряные хворости стали уже ощущаться, но поддаваться им он не собирался, твердо вознамерившись помереть не ранее чем обженит последнего своего сына Олега, коему пока что исполнилось только четыре года.

Поэтому Ингварь Игоревич принял решение отправить своего первенца на самостоятельное княжение всего лишь полгода назад, после той злосчастной зимней охоты, когда от рук шатучих татей изрядно пострадал и едва не умер от ран гостивший у них в ту пору ожский князь Константин. Именно приключившееся с ним несчастье и навело старшего Ингваря на мысль о бренности всего живого. Ныне жив, а там кто ведает, когда господь приберет его к себе, так что лучше побеспокоиться о своих сынах загодя, пока сам в силах посмотреть, как будут править, да подсказать что-то, если понадобится.

Все прочие для самостоятельного княжения были слишком малы, а вот первенцу, Ингварю-младшему, он выделил в удел небольшой городок Зарайск, стоявший на реке Осетр. Для начала правления лучшего места и представить нельзя. Окруженный со всех сторон дремучими лесами городок был мал, а жители селищ, относящихся к нему, нрав имели тихий и спокойный, так что событий почти не случалось и никаких сложностей не предвиделось. Словом, еще до весеннего половодья уже не какой-то там княжич, а полноправный удельный князь Ингварь Ингваревич выехал в Зарайск. Пока обосновался, пока вник во все, пусть не до самых тонкостей, но более-менее основательно, прошла половина лета, и ничто вроде бы не предвещало беды.

Но в конце месяца зарева[25] в его хоромы поздно ночью ворвался черный гонец[26]. Одежда его была покрыта запекшейся кровью, а левая рука от самого плеча и до локтя была неумело замотана какой-то грубой серой тряпицей и плетью свисала вниз. Едва войдя в княжий терем и увидев вышедшего молодого Ингваря, гонец рухнул на половик, успев прошептать лишь два слова: «Беда, княже».

Более внятные сведения удалось получить от раненого дружинника лишь ближе к утру, когда он, периодически впадая в беспамятство от неимоверной усталости, поведал потрясенному Ингварю о том, что случилось на княжеском съезде близ села Исады в Перунов день.

Правда, в самом шатре, где пировали князья, воина не было, а потому, что именно там стряслось, он пояснить не мог. Зато как напали на них люди из боярских дружин князя Константина — видел воочию. Бились недолго, уж очень неожиданно и врасплох их захватили, но вислоусый старый Пожар, ходивший у Ингваря Игоревича в сотниках, успел повелеть ему и еще троим скакать в Зарайск и Переяславль Рязанский, дабы упредить домочадцев князя о случившемся, а сам с остатками дружины решил пробиваться к шатру, где находился Ингварь Игоревич с остальными князьями.

Что именно произошло с отцом молодого князя, равно как и с его боярами, дружинник не ведал, однако когда уже забирался на коня, то почудилось ему, что услышал он голос Ингваря Игоревича, и слово «предатель», выкрикнутое им, гонец запомнил накрепко. И хоть кому оно было адресовано — тоже неведомо, но, учитывая, что подлое нападение было организовано людьми бояр князя Константина, особо гадать не приходилось.

Первая мысль Ингваря — куда только подевалась недавняя степенность — немедля скакать к батюшке на помощь. Хорошо, что удержали старшие дружинники. И впрямь, сейчас это не имело смысла — коль жив, так сам, наверное, поспешает в свой град, а коли нет, чем тут поможешь? Следовательно, и ему самому тоже необходимо в Переяславль Рязанский.

Во-первых, дождаться возвращения отца или, на худой конец, выяснить, что с ним стряслось, а во-вторых — причем не дожидаясь возвращения, а сразу — предстояло начинать срочно готовить к обороне сам город. Ну и, в-третьих, — ободрить мать, Всеславу Мстиславну, а коль понадобится, то и утешить в горе. Опять же и братья меньшие там остались. Давид с Романом совсем большие, одному пятнадцать годков, другому четырнадцать. Глеб поменьше — ему этой осенью лишь десять минет, а Олегу и вовсе едва пятый пошел. И если что — хотя от мысли, что батюшка погиб, Ингварь и открещивался, но она все чаще и чаще приходила на ум, — то получалось, что удельный князь Зарайска в одночасье должен взвалить на свои плечи все огромное хозяйство отца.

Уходили в Переяславль налегке, но из полусотни дружинников, которых выделил сыну Ингварь Игоревич, отправляя его в Зарайск, молодой князь все-таки оставил с десяток во главе с самым опытным — кряжистым Костарем, наказав спешно собрать рать из мужиков близлежащих деревень. Дело это обещало быть долгим, а посему заняться им надлежало немедленно.

Собрав с бору по сосенке ополчение — три сотни кое-как вооруженных мужиков — и повелев утроить бдительность и осторожность оставшимся на страже Зарайска, Костарь через пару недель выехал вслед за Ингварем в Переяславль Рязанский. К тому времени о случившемся под Исадами Ингварь знал еще не все, но самое главное. Два князя-братоубийцы, из коих один Константин, а второй — родной брат Константина Изяслав, порешили умертвить всех прочих братьев, дабы одним княжить на рязанских просторах. Однако новоявленным каинам было не дано претворить в жизнь свой злодейский замысел, ибо у прочих князей дружины оказались тоже крепки и сумели дать злодеям достойный отпор. Правда, к превеликой печали, к тому времени лютые вороги уже успели порубить и Святослава, и Ростислава, и прочих князей, среди коих оказался и отец Ингваря.

Обо всем этом говорилось в послании князя Глеба Владимировича, чудом уцелевшего в этом побоище. Сообщал тот также, что тело Ингваря Игоревича, равно как и других невинно убиенных князей, будет погребено в белокаменном рязанском соборе Бориса и Глеба, и приглашал всю семью погибшего князя проститься с отцом. Особенно настойчив он был, зазывая к себе молодого Ингваря. А еще просил, ежели только объявится в его краях князь Константин-братоубийца, сумевший бежать от праведного возмездия, немедля заковать оного злодея в железа и с надежными людьми отправить его в стольную Рязань на справедливый княжеский суд.

Непонятным для Ингваря было одно — зачем Константин вообще появится в этих краях, и будет ли он один или же ему удалось удрать из-под Исад вместе с дружиной. Но на всякий случай повелел спешно укреплять городские стены, дабы злодей не смог внезапным штурмом взять Переяславль.

Уезжая на княжеский совет, его отец взял с собой почти всех бояр, оставив для бережения града лишь опытного воеводу Вадима Данилыча по прозвищу Кофа. Из молодшей дружины под начало Кофы Ингварь Игоревич выделил половину воев. Оно, конечно, две сотни не так уж много, но и не мало, ибо тут как посмотреть. К тому же молодой князь был уверен, что и ратников Константина тоже потрепали изрядно. Вдобавок не все же бояре ожского князя причастны к злодейству. Стало быть, силы должны быть равны, и ежели только князь-братоубийца объявится под стенами его града, то ему несдобровать.

Но ожидания Ингваря оказались напрасны. Уже через неделю он получил от Глеба новую весточку — пойман Константин и сидит в порубе. Судить же его рязанскому князю хотелось бы не единолично, а со своими сыновцами, коих осталось немало после невинно убиенных под Исадами князей. Те, что еще пребывают во младенчестве, — ясное дело, в судьи не годятся, а вот Ингварь и его братья — Давид и Роман — слово свое сказать должны. Поэтому Глеб и не стал самостоятельно учинять расправу, а решил дождаться всех, но в первую очередь княжат из Переяславля. В заключение же Глеб просил по возможности ускорить приезд, ибо рязанский народ волнуется и, чего доброго, может в одночасье сам порешить Константина-братоубийцу.

Отказаться от такого ответственного дела Ингварю и в голову прийти не могло. К тому же изрядно льстило то, что именовали его не просто князем Переяславля, полностью признав за ним все права на второй по величине после Рязани город в Рязанском княжестве, но и приятно намекали на большее, причем значительно большее. Писал Глеб, что своих сыновей господь ему не послал, и потому есть у него горячее желание взглянуть на будущего рязанского князя, под чью руку со временем несомненно перейдут все земли. Время же это, по всей видимости, не за горами, ибо ныне сам Глеб изнемогает телом от ран, полученных под Исадами, а душой от великой скорби по безвременной кончине двухродных братьев, так что…

За сборами прошло еще три дня. На четвертый, рано поутру, Ингварь с Давидом и Романом, сопровождаемые Вадимом Данилычем Кофой и полусотней дружинников, должны были отправиться на трех лодьях вниз по Оке, но тут прискакал еще один гонец.

На сей раз вести от князя Глеба пришли тревожные. Извещал он своего сыновца о том, что вышла под стены Рязани Константинова дружина, такая же богопротивная, как и возглавляющий ее Ратьша, а с нею вместе пришли и дикие язычники с далекого севера, закованные в железа, которых Константин и навербовал именно для Исад. Да с ними вместе разбил стан под рязанскими стенами еще и степной народец во главе с половецким ханом Данилой Кобяковичем. Требуют они вернуть им своего князя, вынув его из поруба, иначе грозят штурмом стольного града. У него, Глеба, воев довольно, но еще лучше было бы, если бы пришел со своими людишками Ингварь Ингваревич, дабы задать осаждающим такую трепку, чтоб из-под стен Рязани не ушел ни один человек.

Пришлось вновь откладывать отъезд и отряжать во все концы своего удела дружинников для сбора ополчения. Но не прошло и седмицы, как на взмыленном коне в Переяславле появился новый гонец. На сей раз им оказался Константинов боярин Онуфрий, про которого Глеб еще ранее писал, что сей честной муж к злодейским помыслам своего князя никаким боком непричастен.

Поведал боярин, что ожский князь, коему не иначе как подсоблял сам сатана, выбрался-таки из поруба, а воевода Ратьша со своими людьми и вместях с северными язычниками и погаными нехристями из половецкого войска сумели взять Рязань. Ему же, Онуфрию, удалось ускользнуть только чудом, притворившись поначалу мертвым. Вместе с ним бежал и еще один боярин по имени Мосяга, так что если он уйдет от погони, то по приезде в Переяславль непременно подтвердит сказанное.

Ингварь не сразу, но узнал Онуфрия. Тогда зимой, когда Константин приезжал звать его отца на встречу всех князей под Исады, с ним тоже был этот боярин. Молодой князь хотел было задать вопрос о том, как случилось, что один из самых ближних бояр ожского князя ничего не ведал о преступных замыслах своего господина, но не успел. Поначалу это казалось не совсем удобным — боярин только с дороги, а спустя день Онуфрий, не дожидаясь расспросов, сам завел разговор на эту тему, пояснив, что он как раз с зимы впал у князя в немилость. Константин перестал ему доверять, а самому догадаться о жуткой задумке князя Онуфрию и в страшном сне не могло присниться. Для вящей убедительности старый боярин то и дело целовал золотой наперсный крест и горячо божился, что говорит сущую правду.

Опять-таки все тот же Онуфрий рассказал, что безбожный Константин, еще до того как угодить в поруб к князю Глебу, успел учинить новое злодейство, отправив своих воев по рязанским градам, дабы они беспощадно вырезали все потомство братьев, вне зависимости от возраста.

Поначалу ужаснувшийся Ингварь усомнился в словах боярина — слыхано ли такое, — однако вскоре получил подтверждение от купцов, которые рассказывали, будто сами слышали от ратников, прибывших в град Кир-Михаила за его сыновьями, как те громко похвалялись, что они посланы от князя Константина, а чуть погодя такое же сообщили и пронские купцы. Правда, по их словам, малолетнего Святослава никто не давил, как детей Кир-Михаила, а он сам будто бы угорел в баньке, собираясь к своему стрыю, но догадаться, кто недосмотрел за княжичем, было несложно. А в дополнение пришла весточка из Белгорода о маленьком Федоре Юрьевиче, которого попросту зарезали.

Вот и получалось, что тут либо самому покорно ожидать смерти, как в старые времена князья Глеб и Борис, либо дать отпор. Вот только Ингварь был не один, и кому, как не ему, защищать своих меньших братьев? Да и терновый венец святомученика его, честно говоря, ничуть не прельщал.

Однако оказать пассивное сопротивление означало лишь отсрочить неминуемую гибель. Во всяком случае, именно так говорил ему отец, когда обучал играть в шахматы. «Кто нападает, может проиграть, но кто только защищается — проиграл изначально», — частенько повторял он сыну. Следовательно, предстояло незамедлительно готовить дружину и собирать ополчение, чтобы успеть выступить самому, упреждая рязанского каина, благо последний вроде бы не спешил показать свой волчий оскал, а поначалу прислал послов с просьбой выдать боярина.

Да ведь что удумал — отписал, будто именно Онуфрий был в числе тех, кто по уговору с Глебом убивал несчастных князей, а сам Константин, мол, пытался спасти его отца, да не успел. Ишь какой ловкий — решил с больной головы на здоровую свалить. Вот только люди лгут — иглу в щель не подоткнешь, а этот сбрехал — целое бревно подсунешь. С какого такого перепоя Онуфрий к чужому князю прислушался бы?! Да мало того, выходит, он еще и от своего утаил — вовсе уж несуразица!

Но перечить послам Ингварь не стал, отделавшись отговорками, что боярина в Переяславле нет. Поначалу молодой князь, памятуя о том, перед ним стоят возможные убийцы его отца, хотел вовсе отказаться говорить с ними, а вместо того вытолкать их взашей, да еще остричь им бороды, но опытный в таких делах Вадим Данилыч уговорил поступить иначе, похитрее. Дескать, с волками жить — по-волчьи выть, а посему, пока рать не готова, лучше сделать вид, что смирился и всему поверил. Ну а на нет и суда нет.

Меж тем сам Кофа и ряд дружинников спешно принялись обучать пеших ратников элементарным азам воинской науки, а Ингварь, списавшись с материнской родней, отправил в Черниговское княжество, куда уж точно не сумеет дотянуться князь Константин, и свою мать Всеславу Мстиславну, и своих меньших братьев, оставив при себе лишь одного Давида — в пятнадцать лет пора привыкать к княжеским делам.

Едва проводил семью, как тут новое посольство. На сей раз с предложением в знак того, что Ингварь не держит зла на своего двухродного стрыя, составить с ним ряд[27]. Глянул Ингварь опять же для виду в предложенную на подпись грамотку, да чуть не ахнул. Предлагалось ему с братьями Переяславль, Зарайск, Ростиславль и все селища, деревеньки и починки подле них принять в держание из рук рязанского князя.

Это как же так?! Выходит, он своему уделу после подписания вовсе не владетель?! Не-эт, такое подписать — себя вовсе не уважать, а коль ты сам себя не уважаешь, то чего тогда от прочих требовать? И вновь пришел на выручку боярин Кофа.

— Такое враз не примешь — тут все обговорить надобно, — миролюбиво заметил он послам, а те и рады стараться.

Мол, указания у них от князя Константина имеются, так что ныне промеж себя все обговорите, а завтра, коль с чем не согласны, давайте вместе обсуждать. Список же можно и перебелить, составив новый, где будет окончательно указано, что да как.

— А ежели с ентим не согласны? — ткнул перстом в слово «держание» Вадим Данилыч.

Молодой посол лишь плечами пожал. Дескать, о многом дозволил ему говорить рязанский князь, во многом он может уступить в угоду Ингварю, но вот прописать в свитке владение вместо держания прав у него нет. И снова выручил Кофа. Заметили они или нет, как властно удержал боярин молодого князя за локоток, остановив его порыв немедля разодрать грамотку и бросить обрывки в ненавистные лица послов, трудно сказать, но на ответ Вадима Данилыча, что надо крепко все обдумать, отреагировали спокойно.

А наутро сам Ингварь, с трудом сохраняя хладнокровие, но твердо держа в памяти мудрый совет сдерживаться что есть мочи, ответил, что надо бы отложить подписание до личной встречи с Константином. Уж очень ему охота самолично узнать у своего двухродного стрыя, за что он так разъярился сердцем на своего сыновца, коли решил в одночасье лишить его всего владения.

— Может, тогда прямо с нами до Рязани проедешь? — предложил посол.

— Распутица на дворе, — вздохнул Ингварь и ядовито усмехнулся. — Приеду весь чумазый, а мне теперь по милости князя Константина бережливым быть надобно. Нет уж. Вот грянут морозы, выпадет снег, тогда пусть и ждет меня по первопутку.

На том послы и укатили.

А осень в этом году изрядно припозднилась, потому первопутка, хотя оно было бы куда сподручнее для ратей, дожидаться не стали, выступив еще в распутицу. Кофа предлагал чуток обождать — еще седмица, а там зимушка-зима все одно возьмет свое, так что к чему грязь месить, — но на сей раз Ингварь настоял на своем:

— Вот и князь Константин тоже так мыслит, что покамест холодов нет — и начала нет, а тут мы ему яко снег на голову.

— Яко снег… — уныло протянул Вадим Данилыч, глядя на падающие и тут же тающие снежинки.

Однако резон в рассуждениях молодого князя имелся — и впрямь, в ратном деле неожиданность дорогого стоит и может окупить все трудности, связанные с передвижением рати по непролазной грязи, а потому назавтра войско выступило.

План был таков. Для начала предполагалось захватить стоящий на пути к столице Ольгов и родовую вотчину Константина — Ожск, с каковыми, особенно если удастся внезапно подступить к стенам и взять их изгоном[28], проблем не предвиделось. Сами по себе городки были маленькие и особого значения не имели, но, во-первых, у людей под началом Ингваря благодаря этим победам появится чувство уверенности в воинском мастерстве князя, который ими командует, да и в самих себе тоже.

Во-вторых, потери ратников при взятии этих городов, конечно, неизбежны, но зато оставшиеся смогут не только изрядно пополнить запасы, но и улучшить свое вооружение за счет захваченных трофеев. К тому же урон в людях можно было бы восполнить ольговцами и ожцами — навряд ли все горожане смирились с тем, что они ныне попали под власть каина.

В-третьих же, узнав о случившемся, Константин не станет отсиживаться за толстыми бревенчатыми стенами Рязани, а решит непременно выйти в поле, дабы дать бой. Ну а далее все решит божий суд, ибо не должен попустить господь-вседержитель неправды и даровать братоубийце победу.

С этими соображениями, высказанными умудренным опытом Вадимом Даниловичем еще до похода, согласились все принимавшие участие в обсуждении, и Ингварь с легким сердцем порешил, что так тому и быть.

Непредвиденные осложнения начались почти сразу же, едва наспех собранное войско, состоящее из двух тысяч пеших ратников и пятисот всадников, достигло первой своей цели — Ольгова. Поначалу предполагалось взять град изгоном, внезапно, подойдя к нему затемно, но не вышло — ждали их.

Значит, предстояло брать на копье, благо, что и это было предусмотрено. С рассветом Онуфрий, который еще в начале лета сидел в нем воеводой, повел их оглядывать городские укрепления, желая указать, откуда половчее зайти, но и тут вышла промашка. Там, в Переяславле, боярин уверенно говорил, что надо заходить со стороны Оки. Дескать, именно там наиболее обветшалые стены, которые давно нуждаются в ремонте, а одна из башен из-за прогнивших бревен и мягкого грунта и вовсе дала угрожающий крен по направлению к реке.

— Плечиком подпереть, гнилушки и развалятся, — разглагольствовал он, пока они не дошли до нее.

Дальше он уже ничего не говорил, умолк и лишь оторопело взирал на те разительные изменения, которые успели произойти.

Сразу было видно, что конец лета и вся осень не были потрачены людьми князя Константина бесцельно. Сотни мужиков, собранные им с окрестных деревень, навезли земли, заново углубили ров, чуть ли не повсеместно освежили островерхую кровлю над самими стенами, подновили, а кое-где и вовсе заменили старые ветхие ряжи[29], засыпав их утолоченной глиной.

Словом, потрудились на славу.

Результаты этой работы теперь предстали перед Ингварем. Новые, аккуратно подогнанные бревна то тут, то там чуть ли не светились, прочно усевшись среди серых и старых, но тоже прочных дубовых кряжей. Более того, башни были не только отремонтированы, но еще и изрядно надстроены.

— Плечиком, сказываешь? — усмехнулся Кофа, с упреком глядя на Онуфрия. — Можно и плечиком, токмо у нас в дружине Святогоров отродясь не водилось. Рази что тебе самому ее своим плечом подтолкнуть. Как, согласный?

Пристыженный боярин лишь развел руками.

— Кто ж ведал? — уныло протянул он.

Оставалось только осадить и взять на измор, но и тут досада — нельзя. Об этом наглядно свидетельствовали опустевшие городские посады, которыми осаждающие занялись первым делом. Нет, кое-где сыскались людишки, однако не больше десятка, да и то пребывающие в таком возрасте, когда не очень-то боишься пленения с последующей продажей. Причина проста — кто же их купит? А раз прочим жителям хватило времени укрыться в детинце, уповать на то, что гонцы с предупреждением не ускакали в Рязань, было глупо.

Одна надежда — ополчение за день не соберешь и за два тоже. Тут не меньше двух седмиц возиться надо, а по такой грязи и все три, если не месяц. Учитывая, что с одной дружиной князь ратиться не станет, получалось, что время у них есть, хотя излиха мешкать тоже не стоило.

Ну а пока везут пороки[30], изготовленные загодя, но застрявшие в грязи, пришлось дозволить ратникам поживиться добычей в посадах. Правда, добра в домах осталось маловато — самое основное убежавшие под защиту городских стен Ольгова прихватили с собой, но мужики из Ингваревой рати тем не менее сумели разжиться кое-каким скарбом.

В хозяйстве ничего лишним не будет, а потому брали чуть ли не все подряд, особенно железное — ухваты, топоры, горбуши, медяницы[31]. Тут и там возникали споры за забытые хозяевами лады, за старую, изрядно замусоленную и залапанную полсть. Какой-то счастливчик, воровато озираясь, ухитрился засунуть в свой холщовый мешок оставленное ольговской молодкой копытце и, торопясь, пихал туда же никак не помещающуюся сукмяницу. Другой, рядом с ним, не успев ухватить ничего путного, с досадой совал за пазуху изрядный кус востолы. А за брошенное впопыхах нерето[32] два мужика и вовсе устроили что-то вроде состязания по перетягиванию каната.

Жители посадов мрачно наблюдали за происходящим с крепостных стен, сокрушенно вздыхая и сквозь зубы отпуская очередное незатейливое ругательство. Из них напутствие подавиться чужим добром на фоне остальных выглядело наиболее миролюбивым и благожелательным…

Стоявшие на городницах и вежах[33] ольговские вои, дома которых находились внутри детинца, выглядели более веселыми и лишь осыпали переяславских мужиков градом язвительных насмешек, сопровождая каждый поединок из-за трофейной вещицы, ухваченной одновременно двумя или тремя ратниками, ехидными комментариями. Впрочем, пыла у мародеров от этого не убавлялось.

Еще более язвительно встретили защитники Ольгова парламентеров Ингваря, пытавшихся уговорить жителей открыть городские ворота. Общая суть остроумных высказываний заключалась в том, что мешки у воев молодого князя не бездонные, а в данный момент и без того наполнены доверху. Посему пусть их рать сходит к себе в Переяславль, выгрузит награбленное добро, а уж затем возвращается для более обстоятельного разговора. Дай волю ратникам Ингваря — они бы так и поступили, разве что назад по доброй воле не вернулись бы. Однако суровое начальство, которое и без того в бессилии скрежетало зубами, видя, что все задуманное рушится, такой команды конечно же не давало.

Лишь спустя несколько часов, после того как в стане переяславского князя удалось навести относительный порядок, дружинники, пытаясь использовать старую половецкую тактику, приступили к осаде как таковой. Но и здесь тоже изначально все пошло наперекосяк. Стрелы, обмотанные горящей паклей и исправно впивающиеся в кровлю и стены городских домов, никак не хотели разгораться. Виной тому были постоянные дожди со снегом. Из-за них и лошади, везущие четыре порока, окованных добротным железом, прибыли лишь на третьи сутки, да и то к вечеру.

К тому времени стало окончательно ясно, что договориться с осажденными миром не выйдет. Может, и имелись сочувствующие Ингварю, но так мало, что они не смели и рта открыть. Столь же уперт был и возглавлявший оборону города воевода Стоян. Впрочем, касаемо его удивляться не приходилось. Онуфрий успел рассказать кое-что о бывшем сотнике, который предал князя Глеба, и Ингварю стало окончательно ясно — без штурма не обойтись.

Но на следующий день после доставки пороков, когда уже можно было начинать ломать ворота, перед дружиной Ингваря и его пешей ратью как из-под земли выросла несокрушимая железная стена пешего ополчения, которое рязанский князь невесть когда успел собрать. Куда глядели выставленные дозоры и куда они вообще делись — снова непонятно. Кофа только руками разводил.

Одно хорошо — рать оставалась неподвижной, давая врагу время выстроиться и не собираясь немедленно перейти в атаку, хотя почему Константин медлил, тоже загадка, тем более что строй ратников князя-братоубийцы даже издали внушал невольное почтение невероятной монолитностью сомкнутых рядов и удивительной стройностью выполнения команд, подаваемых зычными голосами сотников и тысяцких. Такого не ожидал никто, включая Вадима Данилыча. Вроде бы и опытен был воевода Кофа, однако в первые минуты и он оказался ошеломлен увиденным.

Правда, по количеству воев, как удалось выяснить чуть погодя, Константин немногим опережал Ингваря, а может, даже и наоборот — чуть отставал от переяславского князя.

Если последний насчитывал в своих рядах две тысячи пешцев, то князь-иуда, судя по разожженным кострам — один на десяток ратников, — выставил против него едва ли полторы, однако что с того? Вот если бы Ингварю и его воеводам дали хоть с годик времени, чтоб научить своих мужичков ратному делу, можно было бы без колебаний бросаться в атаку, но посылать их в бой теперь — означало обречь всех на верную гибель, от коей, куда ни глянь, виделся один вред и никакой мало-мальской пользы.

Словом, на следующее утро пороки были брошены и войско Ингваря начало медленно отступать от Ольгова. Поначалу это еще не выглядело как стихийное беспорядочное бегство, но уже к исходу дня, невзирая на все старания Вадима Данилыча, боярина Онуфрия, дружинников-сотников и самого Ингваря, отступление все больше и больше стало напоминать постыдное бегство от неминуемой смерти. А вот рать Константина и тут представляла собой явную противоположность — шла вслед за ними мерным шагом, сохраняя ровность рядов, разве только перестроившись в походную колонну.

Заночевали два враждебных войска почти рядом, близ одной и той же небольшой рощи, разместившись по разные стороны от нее. Расстояние между ними не превышало двух полетов стрелы. И вновь разительное отличие. Если мужики Ингваря вынуждены были в самом лучшем случае довольствоваться лишь краюхой ржаного хлеба, куском сала и луковицей, то со стороны, где разместились Константиновы ратники, легкий ветерок доносил до переяславцев густой аромат горячей похлебки, щедро приправленной травами и мясом.

А на следующий день, где-то после полудня, Ингваря ждала новая неожиданность. У опушки далекого леса, миновав который можно уже было узреть вдали стены родного Переяславля, перед ними предстало чуть ли не такое же по численности войско, что и преследовавшее их. Денек выдался на редкость солнечный, и отблески небесного светила щедро отражались в сплетении колец и пластин начищенных кольчуг вражеских ратников.

Оба строя — что спереди, что сзади Ингварева войска — выглядели почти одинаково. Разве что ратовища[34] копий у тех воев, что преграждали путь в Переяславль, не так густо вздымались над головами, но зато вместо них в изобилии виднелись оскорды[35]. Роднила эти две рати не только стройность рядов, но и поведение. Обе застыли в неподвижности, не подавая ни единого звука.

Ингварь в отчаянии хотел попытаться пойти на прорыв конной дружиной, чтобы проломить брешь, но, как бы предупреждая, что попытка будет безуспешной, из-за спин вражеского ополчения, стоящего на дороге в родной город, медленно, никуда не торопясь, выехало не менее четырех сотен конных дружинников, сосредотачиваясь на фланге, противоположном речному изгибу. Одновременно точно такой же маневр совершила и дружина, преследовавшая неудачливых воев Ингваря от самого Ольгова.

Паника в стане молодого переяславского князя быстро достигла предела. Даже привычные к ратному делу дружинники стали растерянно оглядываться на своих воевод и князя, понимая, что с таким перевесом в силах вои Константина прихлопнут их всех с такой же небрежностью, как надоедливого комара, вознамерившегося попить крови.

И тут мерно застучали барабаны. Под их басовитое буханье рати медленно двинулись навстречу друг другу, угрожающе ощетинив копья и норовя окончательно сомкнуть кольцо окружения, но, пройдя полторы сотни метров, неожиданно остановились, и от одной из них, шедшей следом от Ольгова, отделились три всадника. Копье имелось лишь у среднего, да и то оружием его назвать было нельзя, ибо на шейке[36] наконечника широко развевалась по ветру белая тряпица.

Метрах в двадцати от шатра Ингваря он спешился, бросив поводья одному из остававшихся в седлах, воткнул копье подтоком[37] в землю и, протягивая в знак доказательства, что он не вооружен, руки ладонями вверх, двинулся к переяславскому князю, близ которого скучились бояре и сотники дружины, настороженно взирающие на идущего.

Нимало не смутившись угрожающе нацеленных прямо в его грудь перьев копий и пренебрежительно скосив глаза на готовых в любой момент выхватить свои мечи переяславских дружинников, парламентер остановился перед князем, однако начинать речь не спешил. Вначале он выдержал небольшую паузу, во время которой успел окинуть внимательным взглядом всех стоящих подле него. Увидев среди них Онуфрия, он зло прищурился, многообещающе кивнул боярину, после чего повернул голову к Ингварю и наконец-то заговорил:

— Послан я к тебе от рязанского князя Константина.

— Неведомо мне имя оное, — сухо ответствовал Ингварь. — Может, ты прискакал от того, кто не во крещении, но по делам своим наречен Каином? Так мне его и слушать негоже.

Всадник вновь прищурился, но на сей раз насмешливо, и предложил:

— Не для посторонних ушей речь моя к тебе, княже. И мыслю я, ежели восхочешь ты жизнь своих воев сохранити, то слух свой ко мне все же обратишь и слову мирному внемлешь.

— Я от бояр своих тайн николи не держал, — не сдавался Ингварь. — А коли жаждешь слово свое донести, допрежь обскажи мне и советникам моим, кто сам будешь?

— Я, княже, наречен батюшкой своим в честь князя, оттого мне и имечко дадено Константин. А буду я тысяцкий во всей его конной дружине, коя, — не удержался парламентер, чтобы не съязвить, — ныне выстроилась пред тобой во всей своей красе. Да чтоб ты ее хорошенечко мог разглядеть, мы ее пред тобой на две стороны поставили. Хошь налево взор кинь, хошь направо — всюду пред тобой славные вои рязанского князя.

— А под Исадами они тако же выстроились? — в тон Константиновой речи задал вопрос Кофа.

— Под Исадами, воевода, — повернул к нему голову посланец рязанского князя, — нашей дружины и вовсе не было. А из тех, кто твоего батюшку, князь Ингварь, от Глеба-братоубийцы защитить пытался, токмо четверо в живых и осталось. Ныне же они, как и ранее, в дружине княжеской.

— Сладко гадюка шипела, да больно кусала, — хрипло изрек Онуфрий. — Его послухать, княже, дак с Константина-иуды хошь икону малюй.

— С переветчиками и душегубами глаголить мне князь своего дозволения не давал, — недобро прищурился парламентер. — Им не речь, а крепкий сук на дубу уготован, да и словцо иное, кое бабы из пеньки вьют. А ноне я, княже, тебе реку. Ежели руда воев твоих дорога тебе, ежели не хочешь ты, дабы твои неповинные ратари животы[38] свои в этом поле утеряли, то подъезжай один к завтрашнему утру к шатру князя Константина. Он тебя ждать будет.

— А там вы с ним, как с его батюшкой Ингварем Игоревичем. Так, что ли?! — не выдержал Кофа.

— Князь Константин на мече роту дает, что ежели и не выйдет у него со своим двухродным сыновцем мирного уговора, то и тогда переяславский князь доедет до своего шатра живым и здоровым.

— А ты бы допрежь спросил, есть ли у нас вера его слову, — сурово произнес Кофа.

— Я, Вадим Данилыч, что мой князь поведал, то до вас и довез, — уклончиво отозвался Константин, — а уж теперь вам мыслить. Токмо об одном не забывайте, покамест совет держать станете. Коли возжаждал бы рязанский князь покарати всех за дерзкий набег, то вместо того чтоб князя Ингваря к себе зазывать, сразу бы это поле вашими телами устелил. А ты, княже, ежели мне в том не веришь, у своего воеводы вопроси, сколь твои вои супротив нас продержались бы. Он у тебя муж в ратях умудренный и живо тебе ответ даст. А засим дозволь, княже, откланяться, а то кобыла моя, поди, давно застыла, хозяина своего дожидаючись.

С этими словами парламентер, небрежно поклонившись на прощание и более не оборачиваясь, прошел к своему коню, и через какую-то минуту все трое были уже далеко, во весь опор возвращаясь к своим.

Ингварь некоторое время еще продолжал смотреть вслед удалявшимся всадникам, о чем-то напряженно размышляя. Затем, окинув хмурым взглядом свое разношерстное притихшее воинство и не говоря ни слова, молчаливо, одним жестом руки пригласил всех ближних бояр и дружинных сотников в шатер.

Проворные слуги уже суетились, заставляя ковер, служивший скатертью, разного рода снедью, по большей части холодной. В завершение последний из челяди вылил в здоровенную братину добрых полбочонка хмельного вишневого меда, торжественно водрузив увесистую посудину в самый центр. Увидев ее, Ингварь поначалу недовольно поморщился, но потом вяло махнул рукой:

— Можа, в остатний раз доводится мне ноне чашу с питием хмельным опрокинуть, потому пусть будет. Но допрежь того надобно нам решить, что будем делать далее, а тако же ехать мне к Константину или нет.

При этих словах тридцатипятилетний Шестак, бывший воеводой у пешцев, резко отдернул руку от братины, едва не утопив узенький серебряный ковшик, цепляющийся своей резной ручкой за край огромной посудины.

— А тут и думать неча, княже… — открыл импровизированное совещание Онуфрий. — Ежели тебе восхотелось с мучениками-князьями Борисом и Глебом на небесах соединиться, тогда езжай смело. Как знать, можа, наша православная церковь и тебя в святые запишет.

Слово за слово, и в разговор вступили все. Каждый предлагал свое и, как ему казалось, самое лучшее в такой безвыходной ситуации. Ингварь упорно продолжал хранить молчание. Он внимательно выслушивал каждого из выступающих, но по его невозмутимому лицу, начисто лишенному эмоций, никто из присутствующих не смог бы угадать, к чьей точке зрения склоняется в своем выборе молодой князь.

А предложений было масса. Каждый чуть ли не криком пытался утвердить свое мнение как наиболее разумное в такой ситуации, и лишь Ингварь, время от времени поднимавший свою руку вверх, слегка остужал разгорячившихся собеседников, гася чрезмерный накал затянувшейся дискуссии, хотя и ненадолго.

Дебаты, начавшись еще засветло, грозили перерасти в бесконечные, ибо ни один из спорщиков не хотел согласиться с неизбежным. Бояре и военачальники в одном лишь оказались едины — своему князю идти на поклон к Константину не предложил никто. Наконец Ингварь, решив, что больше ничего нового не услышит, подвел итог.

— Тайно, под покровом ночи идти на прорыв со всей дружиной, а пеших воев бросить ворогу на наживу, значит, самому иудой стать. Негоже это, боярин, — строго обратился он к Онуфрию. — Укрыться за возами, вкруг боронясь, тоже хорошего мало, воевода, — повернул он голову к Шестаку. — Пускай на час-другой дольше простоим, ан конец един будет.

Так одно за другим безжалостно гибли под тяжелыми княжескими доводами все предложения.

— И что же ты надумал, княже? — не выдержал Вадим Данилыч.

— С рассветом я поеду к Константину, — спокойно ответил Ингварь.

— Это ж смерть неминуемая! — возмущенно рявкнул Онуфрий. — Князь ты али овца, на закланье добровольно идущая?!

— Князь я, посему в первую голову должон о людях помыслить. И ежели смерть приму, то о ту пору хоть ведать буду, что через руду мою и дружина, и пешцы спасение получат.

— А мы как же, княже? — тихо осведомился Кофа. — С какими очами пред братьями твоими меньшими предстанем? Что матушке-княгине поведаем? Что не уберегли ее первенца? Что сами его на заклание лютому волку в пасть отдали? Тогда уж ты и меня возьми с собой. Вместе оно и помирать не так боязно.

— И меня тоже, — сразу влез Шестак.

Невысокий, плотно сбитый, неутомимый в бою на мечах, воевода пешцев был сейчас растерян и ошеломлен таким решением Ингваря.

— Брать с собой я никого не буду. Случись со мной беда, вы, бояре, хоть часть воев для сбережения нашего града Переяславля, да сумеете вывести из оных силков. Стало быть, и жертва моя получится не понапрасну, а потому и…

— Погоди помирать, княже, — перебил его Вадим Данилыч. — Допрежь надо об жизни все обговорить, а в гости к костлявой завсегда поспеем. Потому давай помыслим о том, что может князь Константин с тебя затребовать и на что свое согласие дать можно, а чему надлежит противиться до… — тут он запнулся, но все же нехотя договорил, — до последнего.

И жаркие споры разгорелись с новой силой, затянувшись до самой полуночи. Наконец, придя к выводу, что обсудили все самое главное, все стали расходиться. Оставшись один, Ингварь неторопливо снял с себя пояс вместе с мечом, устало прилег на небольшой, сложенный вдвое кусок войлока, постеленный на широкую доску, и попытался уснуть, однако смежить очи и погрузиться в забвение получилось лишь перед самым рассветом.

— Будто и не спал вовсе, — улыбнулся он своему верному стременному Прыгунку, который весь остаток ночи просидел в ногах у Ингваря, зорко охраняя княжеский покой.

Тот в ответ сочувственно посмотрел на князя и неожиданно буркнул:

— Коли ехать собрался, то и меня захвати. Чай, пригожусь.

В ответ Ингварь с мягкой укоризной покачал головой:

— Еще один богатырь былинный выискался. Ты лучше иди жеребца моего оседлай. Время не ждет.

Пытаясь прогнать остатки сна, он умылся ледяной водой и, выйдя из шатра, улыбнулся собравшимся его проводить воеводам и боярам:

— Рано хоронить собрались, други мои верные. Мстится мне, еще не одну чашу хмельного меда изопью вместе с вами.

Затем неторопливо обнял каждого, начав с Вадима Даниловича и заканчивая Онуфрием, после чего, уже свесившись с лошади, весело хлопнул по плечу приунывшего Прыгунка и отправился навстречу неизвестности.

Что его ждало — он не ведал, но о возможной смерти почему-то не думалось. Впрочем, по молодости о ней вообще мало кто задумывается, беспечно считая, что роковую чашу предстоит испить еще не скоро.

Вскоре впереди в тусклом свете пасмурного утра показался шатер Константина. Ингварь посуровел лицом и тяжело вздохнул. То был не страх. Просто он помнил, как красиво тот изъяснялся, находясь у них в гостях, и знал, что не сумеет ответить тем же. Но едва он услышал голос рязанского князя, как усилием воли сумел стряхнуть с себя неуверенность и робость.

«Князю надлежит верить в себя», — припомнилось ему одно из наставлений отца, и он с гордо вскинутой головой вошел в шатер, полог которого был гостеприимно открыт услужливым воем.

Внутри неподвижно сидел человек, который убил Ингваря Игоревича, многих стрыев молодого князя, как родных, так и двухродных, и теперь, возможно уже сегодня, убьет и его самого. Человек этот, тяжело опираясь на плечо подоспевшего ратника, поднялся со своего места и дружелюбно произнес:

— Ну здрав буди, князь Ингварь, — после чего, пригласив гостя сесть, отослал слугу прочь из шатра, какое-то время внимательно разглядывал переяславского князя и, видимо оставшись доволен осмотром, неловко уселся напротив.

Плеснув из кувшина с длинным тоненьким носиком вина в каждый из двух небольших золотых кубков, стоящих перед ним, он протянул один Ингварю, предложив:

— Выпьем за встречу.

* * *

Един бысть на земли резанския кречет гордый, кой не смиришися пред сатаны порождением, и а повелеша воев сбираться и ведоша их на грады захвачены, кои под тяжкаю дланью Константине-братоубойцы оказашися…

Из Суздальско-Филаретовской летописи 1236 г.
Издание Российской академии наук, Рязань, 1817 г.
* * *

Един токмо княж Ингварь не вняша гласу разума, ибо позабыша слово пращура свово, Ярослава Володимеровича, кой рек сынам своим: «Аще ли будете ненавидно живущее, в распрях и которах, то погибнете сами и погубите землю отец своих и дед своих, иже налезоша трудом своим великим». И запылаша огнем град Ольгов, кой вои Ингваря сожигаша, и возрыдаша живши во граде оном. И тако же оный княж и други грады земли Резанской порешиша на копье взяти, ежели бы не княже Константине — заступа их, посланный богом и святыми угодниками.

Из Владимиро-Пименовской летописи 1256 г.
Издание Российской академии наук, Рязань, 1760 г.
* * *

Трудно сказать, на что именно рассчитывал князь Ингварь, когда решился на отчаянную авантюру с лихим наскоком на владения князя Константина. Возможно, он надеялся, что его поддержат жители городов, которые совсем недавно перешли под руку Константина. Не исключено, что теплилась в его душе надежда, будто обескровленная Исадами и последующим взятием Рязани дружина Константина не сможет оказать должного сопротивления его рати. Несомненно лишь одно — если бы не безумная жажда мести, толкнувшая его на эту авантюру, то, скорее всего, он продолжил бы править в своем городе и… вся история Руси покатилась бы в неизвестном никому направлении.

Албул О. А. Наиболее полная история российской государственности, т. 2, стр. 122. Рязань, 1830 г.


Глава 3
Si vis pacem, para bellum[39]

И храбрый сонм богатырей
С дружиной верною князей
Готовится к кровавой битве.
Александр Пушкин

Константин уже давно ожидал какой-нибудь агрессивной выходки со стороны своего двоюродного племянника. Он отлично помнил февраль и невысокого плотного темноволосого паренька, который был схож с отцом не только внешне, но и манерой поведения. Та же солидная степенность в жестах, из-под которой отчаянно рвалась наружу стремительная юность, та же аккуратность и взвешенность фраз, тот же внимательный, пытливый взор карих глаз, пытающихся проникнуть в потаенные намерения собеседника по княжескому застолью.

А еще Константин явственно ощущал тогда веющую от него не просто приязнь, но и искреннее восхищение гостем отца, который так красноречив, так много знает, да и сам выглядит как настоящий былинный богатырь. Все это было, было, но сейчас… Сейчас перед ним сидел суровый молодой мужчина, старавшийся даже не смотреть лишний раз на убийцу своего отца, дабы не выдать своим взглядом полыхающую в нем лютую ненависть к подлому предателю.

«Может, и зря я все это затеял? — мелькнуло у Константина в голове. — Раздолбал бы их еще вчера в пух и прах — всего делов-то. А тут… Ну как его разубедить в том, что нет моей вины в смерти Ингваря Игоревича?»

Разбить наспех сколоченное войско переяславского князя было и впрямь легче легкого. Все, включая даже погоду, этому благоприятствовало. Более того, учитывая, что князь Ингварь будет жаждать мести, Константин со своим юным годами, но никак не разумом, верховным воеводой даже спланировал примерную дату возможного нападения переяславцев на Ольгов и Ожск.

Правда, в одном они разошлись с Вячеславом. Если тот, никогда не видевший Ингваря воочию, предлагал принять превентивные меры, то Константин, которому было искренне жаль юношу, до последнего надеялся, что все обойдется. Глупо, конечно, но он все-таки рассчитывал, что у него получится путем простой логики убедить переяславского князя в своей невиновности. Да, не сразу. Поначалу, прочитав послания, адресованные ему, пусть юноша хотя бы призадумается, усомнится, а затем можно неторопливо сделать следующий шаг, ибо потом станет легче.

Однако грамотки Константина Ингварь не удосуживался прочесть вовсе, поэтому столкнуть с места упрямца никак не получалось — боярин Онуфрий знал свое дело и целеустремленно и методично, день за днем и неделю за неделей продолжал отравлять уши переяславского князя своими россказнями. Видное место занимало повествование о героической кончине Ингваря Игоревича, которого — это уж само собой разумеется — сразил лично Константин.

К Онуфрию воевода тоже предлагал применить превентивные меры, подослав в город спецназовцев. Однако рязанский князь после недолгого размышления и в этом отказал Вячеславу. Нет, о каких-то правилах приличия речь не шла, ибо своим подлым предательством боярин поставил себя вне их, ибо кто какую чашу другому налил, из такой не зазорно попотчевать и его самого. Просто он представлял, что начнется в том же Переяславле, если вдруг что-то пойдет наперекосяк и посланных воеводой людей схватят. Причем совершенно неважно, произойдет это до того, как они сделают свое дело, или после, — все равно крику будет до небес.

А впрочем, если даже все произойдет гладко, при обнаружении мертвого боярина все равно будет понятно, чья голова командовала руками убийц. Разумеется, после такого Ингварь настолько уверится в злых намерениях рязанского князя, что дальнейшие переговоры становились бессмысленными, а так вроде бы есть малюсенький шанс обойтись без войны.

Впрочем, его мизерность была понятна как Константину, так и его воеводе. Жаль, но наиболее вероятным исходом виделось совсем другое, прямо противоположное. Именно потому, согласно глобальному плану — Вячеслав постарался на совесть, — была проведена начальная военная подготовка, которой в качестве потенциальных ополченцев подверглись все без исключения мужики. Первая волна обучаемых была призвана под Рязань, под Ожск и под другие грады рязанской земли уже в сентябре.

Слухи об этих сборах, конечно, тоже должны были неизбежно насторожить Ингваря и его советников, но тут уж деваться некуда, а потому по грозному указу Константина ровно половина всех землепашцев были сорваны со своих селищ сразу после уборки урожая, и почти два месяца Вячеслав в самых жестких условиях упорно учил азам военного строя людей, не всегда знающих, где право, а где лево.

Учил не один. Спустя всего неделю после штурма и взятия Рязани ему удалось добиться разрешения на своеобразный КМБ (курс молодого бойца) для всей дружины Константина. Каждый из воинов, входивших в ее состав, отчаянно скакал на коне, прекрасно рубился на мечах, мог метко стрелять из лука и точно разить копьем, но искусство монолитного строя было им неведомо. Победы на Руси испокон веков достигались сокрушительным лобовым ударом, который оказывался столь могучим, что враг не выдерживал и отступал.

Однако в таком сражении основное значение имело лишь количество выставленных против врага ратников, но никак не их боевое умение. Последнее было необходимо только конной дружине — ядру любого княжеского войска, но опять же от них требовалось лишь индивидуальное мастерство.

Благодаря знанию истории Константин понимал, что Ингварю есть к кому обратиться: половецкая родня некоторых его дядьев, погибших под Исадами, обширные родственные связи среди черниговской знати, небескорыстная помощь князей Владимиро-Суздальской Руси… Все это было преодолимо, но поодиночке. Вот почему после двух неудачных посольств в Переяславль Рязанский Константин даже хотел, чтобы Ингварь ринулся мстить как можно быстрее и, желательно, имея в своем распоряжении только собственные силы.

Впрочем, даже если он и попытается прибегнуть к чьей-то помощи, уступать Константин все равно не собирался. Объединить все рязанское княжество в одних руках являлось задачей номер один, от которой ни в коем случае нельзя было отступаться, ибо тогда о задаче номер два — объединении всей Руси — не могло быть и речи. А коль его не произойдет, все останется по-прежнему и русичи будут точно так же разгромлены — вначале передовыми отрядами Чингисхана, а затем несокрушимыми туменами его внука Батыя.

Значит, для объединения предстояло сделать все возможное. Пусть через бои, через войны, через людские потери, против воли могущественных князей, ревностно оберегающих свою самостоятельность и сидящих в своих уделах чуть ли не самодержцами, но все равно добиться своего, зная, что, какую бы высокую цену ни пришлось платить за это единство, в будущем оно все равно окупится сторицей.

Но, с другой стороны, негоже и бескровить Русь перед тяжкими испытаниями, перед врагом, которому нет равных в это время на всей земле. Следовательно, принести в жертву надлежало как можно меньше людей, и не только своих, рязанских, но и с чужой стороны.

Как это сделать, Константин в общих чертах видел. Главным тут было создать такую армию, чтобы она внушала панический страх одним своим видом, чтобы вышедший по приказу князя-противника на лютую сечу простой мужик-лапотник содрогнулся бы, едва увидев могучий строй, а в сердце его закралась робость и испуг. Тогда и только тогда можно будет обойтись малыми потерями, причем с обеих сторон.

А то, что побежденные разбегутся по своим деревням, да так, что их не поймать, так это ерунда. Ловить их никто и не собирается, чай, не в партизаны подадутся. Добрел живым и невредимым до родного дома — вот и славно, вот и молодец. Сиди, дорогой, паши землю, расти хлеб, воспитывай детей. А воевать тебя потом все равно научат, но уже те, кто надо, то есть люди Константина.

Что же касается конных дружин противника, то пеший строй и для них должен был стать несокрушимой стеной, в которой им надлежало увязнуть. Конницей же предполагалось брать в клещи, наносить решающий удар, бить из засады, словом, завершать общий разгром.

Но это была лишь общая концепция, а претворять ее в жизнь, доводя до ума, то бишь до применения на практике, должны были грамотные исполнители, причем не один верховный воевода, а сразу несколько десятков, если не сотня.

Именно потому Вячеслав Дыкин, в прошлом краповоберетовец и грозный спецназовец внутренних войск, имеющий на своем счету, подобно Суворову, только одни победы в схватках с бандитскими чеченскими отрядами, а ныне молодой воевода всей Константиновой дружины, умолял своего друга и князя начать обучение с самих дружинников.

— Пойми, что понять и осознать все преимущества строя они должны только на своей собственной шкуре, иначе они неизбежно будут неправильно обучать остальных, — сипел он, посадив голос после длительных, но безрезультатных уговоров.

Безрезультатными же они оставались потому, что Константин, прекрасно понимая правоту друга, тем не менее всерьез опасался, что после эдакого КМБ как минимум половина, если только не три четверти, попросту разбегутся. Тем более сделать это довольно-таки легко — достаточно лишь произнести одну-единственную магическую фразу: «Не люб ты мне, княже». Что-то вроде пароля, на который сам князь, если он только мало-мальски себя уважает, должен ответить: «Путь чист».

Остаться же с одной четвертью дружины в такое тревожное время было никак нельзя, ибо сулило не неприятности, но куда более мрачную перспективу в виде неминуемой катастрофы. Лишь потому рязанский князь и упирался, заявляя, что без грамотных и специально обученных педагогов, которые не перегнут палку в ходе обучения, сумеют остановиться, когда надо, и прочая, прочая, прочая, затевать столь рискованное дело нельзя.

— Да где я тебе их найду?! — возмущенно всплескивал руками Вячеслав. — Где, если у меня на примете только один такой человек, да и то повелеть я ему не имею права.

— А я имею право? — осведомился Константин.

— Ясное дело, — легко согласился Вячеслав. — Самому себе всегда можно приказать. Но беда еще и в том, что у него совершенно иной профиль. Вместо «равняйсь» и «смирно» на уме одни римские папы, короли и императоры, а также масса глобальных задач, которые к армии не имеют никакого отношения.

— Это ты меня, что ли, имеешь в виду?

— Ну, слава богу, дошло, — вздохнул Вячеслав. — И то сказать: лучше поздно, чем никогда. Давай так, княже: дел у тебя и впрямь немерено, так что другим ты волей-неволей, но обязан доверять. Так?

— Смотря кому и смотря в чем, — последовало резонное возражение Константина.

— Согласен. Тогда перейдем к конкретике. Мне ты в воинском деле доверяешь?

— Тебе? Всецело.

— А какого хрена ты тогда в них лезешь со своими коррективами?

— Так это я доверяю. А моя дружина?

— Надеюсь, что тоже.

— А если надежда не сбудется? И останемся мы с тобой как пушкинская старуха у разбитого корыта. Так, что ли? — не собирался уступать Константин. — Пойми, что гарантий у тебя никаких, и коль ребята разбегутся, то это будет хана всему нашему делу. Мы без них ничего не сможем. Набрать и обучить новых нужны годы и годы, а молодой Ингварь — я в этом больше чем уверен — выступит против меня уже в этом году. И что тогда?

— Значит, тебе нужны твердые гарантии? — прохрипел Вячеслав сорванным голосом. — А ты понимаешь, что в этой ситуации тебе их не даст ни бог, ни царь и ни герой? Разве что… — Он умолк и, склонив голову, внимательно посмотрел на Константина, после чего задумчиво произнес: — А ты знаешь, княже, пожалуй, есть у меня на примете такой человек. Конечно, гарантию на сто процентов и он тебе дать не сможет, но за девяносто я ручаюсь.

— И кто же он? Бог, царь или герой? — насмешливо поинтересовался Константин.

— Ни то, ни другое, ни третье. Он всего лишь сын, — неторопливо пояснил Вячеслав, и на раскрасневшемся лице восемнадцатилетнего воеводы промелькнула легкая кривая ухмылка бывшего спецназовца.

— Чей сын? — не понял Константин.

— Трудно сказать вот так сразу, — почесал в затылке Вячеслав и оценивающе посмотрел на собеседника. — Пожалуй, о царе речь вести пока рано, тем паче о боге, а вот о герое, наверно, можно. Значит, сын героя по имени… Святослав.

— Подожди-подожди, — нахмурился Константин. — Это ты про моего Святослава, что ли…

— Точно. Про него. Только этот парень даст нам гарантию, что твоя дружина не разбежится.

— Каким образом? — продолжал недоумевать Константин.

— Он тоже будет проходить КМБ.

— Чего?! — вытаращил глаза Константин. — Пацану всего одиннадцатый год идет, а ты его в армию? Не дам!

— Скажите пожалуйста, какие мы горячие! Прямо-таки председатель комитета солдатских матерей — не меньше! — возмутился Вячеслав. — Ты лучше вначале все выслушай до конца, а уж потом начинай бухтеть.

— Выслушать выслушаю, — согласился Константин. — Но я все равно против. К тому же он и без того занят под завязку.

Святославу и впрямь скучать не давали. Занятия сменялись одно за другим: на смену греческому языку шло изучение философии и риторики, а там подходил немчин, который давал основы латыни. В учебном процессе участвовала даже… Доброгнева, которая, по настоянию Константина, преподавала княжичу азы траволечения. А еще Святославу приходилось зубрить многочисленные статьи законов, и не только одной Русской Правды, но и «Номоканона», а также «Мерила праведного», и постигать по рукописным летописям историю Руси.

— Некогда ему, — вспомнив обилие учебных предметов, еще раз, но менее уверенно повторил Константин.

— Ничего, лишь бы ты согласился, а время найдется, — обрадовался Вячеслав и принялся для вящей убедительности загибать пальцы. — Во-первых, вопрос психологического плана. Дружинный народ, особенно по первости, пока не втянулся, обязательно должен возмутиться нелепым, на его взгляд, обучением, так?

— Железно, — подтвердил Константин, тут же добавив: — Чего я и боюсь.

— Вот, — не стал спорить Вячеслав. — Возможно, что будут иметь место даже случаи открытого неповиновения. И что тогда делать? Дабы не разлагать дисциплину среди остальных, надлежит выгнать смутьянов в три шеи. А если таковых наберется полдружины?

Константин молчал.

— Если же среди обучаемых окажется твой сынишка, то тем же дружинникам выполнять мои команды будет совсем не зазорно. Раз им беспрекословно повинуется сын князя, куда уж вякать всем прочим? Примерно так они станут рассуждать. Во-вторых, учитывая то, что отрабатываться будет не индивидуальное мастерство, а коллективные действия, никаких напрягов для самого Святослава в обучении не предвидится. От строевой подготовки еще никто не умирал, а поскольку дело для княжича новое, к тому же ратное, учиться он будет в охотку. Тем более ты сам говоришь — он у тебя смышленый.

— Это точно, — миролюбиво подтвердил Константин.

— А раз соображаловка на месте, стало быть, все освоит куда быстрее прочих. И тогда вступает в силу «в-третьих», то бишь психологический фактор номер два — остальным станет попросту стыдно. Как это они, двадцати— и тридцатилетние, не могут угнаться за сопливым мальчишкой? И тут уже пойдет социалистическое соревнование в самом что ни на есть идеальном своем виде.

— Скорее уж феодальное, — не удержался от подковырки Константин.

— Хоть рабовладельческое, — равнодушно махнул рукой Вячеслав, продолжая гнуть свою линию. — Но суть не в этом. Суть, а это уже в-четвертых, заключается в достойном ответе тем смутьянам, которые наотрез откажутся подчиняться и выполнять глупые, на их взгляд, команды начальника. А ответ будет таким. Хотите уйти? Да пожалуйста. Завтра перед строем мы с вами попрощаемся, и зла на вас никто не держит. А на следующий день я вызываю первого из дембелей из строя, выбрав и впрямь самого нерадивого, и заявляю, что самолично пожелал его отчислить из дружины, причем сразу поясню и причину отчисления. Дескать, не нужен мне такой дружинник, который не в состоянии выполнить простейшие команды и не в силах угнаться по своей исполнительности даже за Святославом — самым молодым из всех гридней[40], но уже являющегося отличником боевой и политической средневековой военной подготовки. — Вячеслав перевел дыхание, сделал непродолжительную паузу и, загнув пятый палец, помахал крепким кулаком перед Константином, продолжив: — И тут же в-пятых. Я предложу всем тем, кто тоже считает себя не в силах угнаться за малолетним княжичем, тоже выйти из строя и соответственно из дружины, ибо мне для учебы нужны сообразительные ловкие парни, а не горькие неумехи. Как ты мыслишь, княже, выйдет ли после моих слов хоть один человек, даже если накануне вечером заявят о своем уходе сразу два десятка?

Константин замялся. Все было просто, убедительно, логично и красиво до гениальности.

— Вот только Святослава жалко, — выдавил он, почти согласившись с доводами Вячеслава.

— Ерунда. Ранний подъем и отбой еще никому во вред не пошел, а свое книжное обучение после таких военных игр он легко наверстает, если я его, конечно, не привлеку и дальше.

— То есть как это дальше?! — сразу взвился на дыбки Константин. — В бой его первым пошлешь, что ли?! В целях психологии?! Да плевал я на все твои факторы и…

— Погоди-погоди, — перебил Вячеслав разбушевавшегося от таких перспектив друга. — Тут речь совсем о другом. Мужики ведь, как пить дать, тоже поначалу примутся бухтеть, ибо им тоже многое будет казаться в лучшем случае непонятным, а в худшем — глупым. Их же выгнать нельзя, поскольку они — простые крестьяне, так что уйдут с радостью.

— Зато их можно заставить, — напомнил Константин.

— Можно, — миролюбиво согласился Вячеслав. — Но поверь, обучение из-под палки далеко не самый лучший вариант — проверено, что когда человек занимается по доброй воле, с желанием, то за одинаковый промежуток времени усваивается вдвое, а то и втрое больше материала. Словом, куда выгоднее его попросту переубедить, а еще лучше усовестить. И вот тут перед строем вызывается твой Святослав, который по команде преподавателя выполняет все, что от него требуется. Устыдятся пахари, видя, что князь вначале обучил всему своего сына, а уж потом только добрался до них, а?

— Наверное, да, — неуверенно пожал плечами Константин.

— Да не наверное, а точно, поскольку с точки зрения психологии… — Но тут воевода осекся, с подозрением уставился на друга, после чего осведомился: — Я что-то не пойму — у кого из нас педобразование? Или ты поиздеваться решил? Ты ж все это и сам прекрасно знаешь.

— Это тебе за председателя комитета солдатских матерей, — усмехнувшись, ответил Константин. — Вперед наука — будешь знать, как князей оскорблять.

— Значит, ты со всем сказанным согласен? — уточнил воевода.

— Ну-у, согласен, — нехотя протянул Константин, еще продолжая колебаться, но не зная, что можно противопоставить убийственной логике Вячеслава.

— Да ты не дрейфь, княже, — ободряюще хлопнул тот Константина по плечу. — Это ж тебе не двадцатый век. Никаких издевательств и прочей дедовщины в помине нет и, слава богу, не предвидится, так что опасаться тебе ровным счетом нечего.

Как оказалось впоследствии, Вячеслав все спрогнозировал точно. Покинуть дружину на вторую неделю обучения решили всего четверо желающих. Первым из них воевода вызвал из строя самого никудышного, наглядно продемонстрировав лично присутствовавшему на словесной экзекуции Константину, что в военном училище он занимался не только тем, что чистил вечером сапоги, а с утра надевал их на свежую голову.

Закатив пламенную речугу, в которой было все — от намеков и подколок до сарказма и откровенных издевок, — Вячеслав неоднократно приводил в пример юного княжича. Одним словом, под конец выступления воеводы разбитной увалень по прозвищу Кутя был доведен до слез, но, невзирая на них, решительно изгнан из дружины, причем самим Константином, произнесшим установленную формулу, только на сей раз и «пароль», и «отзыв», так как увольнял сам князь, произносились одним человеком: «Не люб ты мне, Кутя. Уходи, путь чист».

У прочих же, хотя сей дружинник и до того постоянно ворчал, что уйдет, ибо не желает заниматься несусветными глупостями, какой бы князек их ни проводил, явно намекая на воеводу, создалось полное впечатление, что его изгоняют. Остальные трое, остававшиеся в строю, перепуганные и бледные, на вопрос Вячеслава: «Имеются ли еще желающие покинуть дружину?» не просто промолчали, но и отвели глаза в сторону, чтобы тот, упаси бог, не назвал их имен.

Более того, стоило воеводе чуть позже, улучив удобный момент, чтобы не слышали посторонние, лениво заикнуться, что он, дескать, совсем про них забыл, но ничего страшного, ибо завтра поутру он вновь построит дружину и все исправит, как они чуть ли не на коленях умоляли своего сурового начальника КМБ все забыть и не срамить их понапрасну, а уж они верой и правдой…

Больше желающих уйти не нашлось. Ни одного.

Сразу же после этого были устроены сборы мужиков, которых специально отобранные Вячеславом дружинники принялись гонять по полной программе. У них обучение пошло не так успешно, однако спустя два месяца уже никто не признал бы неуклюжего сельского пахаря в расторопном смышленом ратнике. И если в индивидуальном мастерстве многих надо было еще учить и учить, то строй они держали твердо, копья поднимали и опускали одновременно, из походной колонны переходили в боевой порядок за считаные минуты, а на вопрос, что означает мудреное словечко «каре», они уже не чесали в недоумении затылок и не пожимали плечами, да и прочие понятия, вроде «черепахи»[41], стали для них не в диковинку.

Что же касается Святослава, то и тут восемнадцатилетний министр обороны Рязанского княжества попал даже не в яблочко, а в самую его сердцевину. Пускай он и стоял в строю на левом фланге по причине маленького роста, но по успеваемости вполне заслуживал места правофлангового. Не по всем предметам обучения юный княжич был самым-самым, но в первой пятерке всегда. Особенно ему удавалась одиночная строевая подготовка. Он так лихо и четко выполнял все команды, что лица остальных дружинников невольно расплывались в умиленной улыбке восхищения. Вот почему сразу после окончания учебы Святослав, представ перед отцом, уважительно, но в то же время с гордостью спросил:

— Не посрамил я тебя, отче? Не пришлось тебе за меня краснеть от стыда?

— Краснеть как раз пришлось, — ласково улыбнулся Константин, положив сыну руку на плечо. Заметив обескураженность Святослава, он тут же пояснил: — Не от стыда — от гордости краснел.

Святослав смущенно заулыбался, но сразу встрепенулся, напрочь забыв про отца, как только услышал знакомый голос:

— Отрок Святослав!

— Я! — стремительно повернулся он к окликнувшему его Вячеславу.

Тот, тоже довольно улыбаясь, скомандовал:

— Вольно. — И воевода, обращаясь к Константину, заметил: — Славного ты сына вырастил, княже. Я, пожалуй, у тебя его и вовсе заберу.

— Это как? — опешил князь. — На такое мы не договаривались.

— Так мы и о службе его ратной не договаривались, а видишь, как получилось. Ну да ладно, об этом пока помолчим. — Вячеслав заговорщически подмигнул юному ратнику. — Не будем князя-батюшку в такой радостный день расстраивать, верно? — И, властным жестом отправив Святослава к остальным дружинникам, встретившим княжича уважительным гулом, озабоченно поинтересовался у Константина: — Что с Ингварем? Тишина?

— Пока да, — последовал уверенный ответ.

— А это точно?

— Сведения надежные, — успокоил соратника Константин. — Тем более идут сразу из нескольких источников.

Одним из них был родной брат купца Тимофея Малого. Сам Тимофей готов был расшибиться в лепешку, после того как ожский князь спас его и всю семью от неминуемого разорения. Хлебосольный и гостеприимный хозяин, Малой в самом деле знал и поддерживал дружбу чуть ли не со всеми рязанскими купцами, включая тех, кто жил и в далеком Зарайске на Осетре, и в Пронске на Проне, и в Переяславле, который был облюбован на жительство его родным братом Иваном.

Поначалу честная натура купца противилась княжескому поручению, припахивающему чем-то грязным. Тайно собирать сведения и доносить Тимофей был не приучен. Хотя впрямую он и не отказывался, но попытку увильнуть все-таки предпринял:

— Негоже это, вынюхивать в чужой избе, какую кашу — с мясом али с рыбой — соседка варит, княже. К тому же в таком деле ловкость нужна, навык, а я больше торг вести приучен. Ты лучше поручи мне купить товару подешевше, дабы в дальних краях я его тебе продал подороже. Это по мне, а тут… Не справлюсь я, княже!

— А мне нет интереса, с чем каша у соседки варится, — пояснил Константин. — Мне совсем другое нужно. Точит ли сосед топор, в разбой на мою избу собираясь. А навыков в этом не нужно. Коли рать собирается, ее, как повой[42] бабий, за пазуху не засунешь, чтоб никто узреть не смог. Она сразу видна.

Тимофей замялся, но все-таки высказал наболевшее:

— Так-то оно так, токмо гостям всем от свары князей един убыток. Чай, памятаю, как с десяток лет назад грады рязанские полыхали яко свечки, кои Всеволод Юрьевич, князь Владимирский, за упокой ставил дланью суровой. А ныне что ж, Переяславль запалить жаждешь, княже? Гоже ли?

— Нет. Негоже, — сурово отрубил Константин. — Для того и хочу я знать, когда Ингварь с силами соберется. Ведомо ли тебе, что я людей к нему посылал, мир предлагал, он же их восвояси ни с чем отправил?

— То ведомо, — кивнул Малой. — Да и то взять, какой мир с отцеубивцем можно… — И осекся, испуганно втянув голову в плечи.

— Вот, значит, как, — задумчиво протянул Константин. — И что же, многие из гостей торговых так же, как ты, думают?

— Разное сказывают, княже, — уклонился от ответа Тимофей. — Кому верить — не ведаю. К тому ж это я про Ингваря рек. Не я тако мыслю — княжич младой.

— А ты сам?

— Я что ж. Мое дело — торговля. Тут купил — там продал. Где уж нам, простым людишкам, в княжих делах пониманье отыскати. Да и не до того, — заюлил купец.

— Стало быть, никак не думаешь? — уточнил Константин.

Малой вздохнул и с тоской поднял глаза.

— Ин быть по сему. Коли душа твоя в самом деле правды жаждет, не сочти, княже, за обиду, но случись оное прошлым летом — и я бы поверил, что ты каином стал. Ныне же, хучь сомненья порой и мне сердце терзают, а все же я тебе верю. Верю, потому как суд твой помню. Нет-нет, — заторопился он с пояснениями, чтобы его не поняли превратно, — не потому, что ты укорот боярину жадному сотворил. Тут иное. Я опосля слова твово на кажный суд твой хаживал. — И глаза его от избытка чувств наполнились слезами. — Постоишь тихонечко в сторонке, послухаешь речи твои и веришь — есть еще правда на земле русской. И наказ твой, княже, сполню в точности, токмо… — Малой смущенно замялся.

— Ну-ну, — приободрил его Константин. — Сказал «аз», так сказывай и «буки».

— Ты уж не серчай за слово дерзкое, — попросил Тимофей, — токмо просьбишка у меня к тебе будет.

— Какая?

Купец открыл рот, вновь закрыл, шмыгнул носом и, наконец-то отважившись, выпалил:

— Дай роту, княже, что оными вестями ни в пагубу градам резанским, ни во вред гостям торговым, да и прочим мирным людишкам никогда не попользуешься. Да даже роты не надобно, — махнул он рукой. — Слова твово княжева хватит.

— Даю слово, — кратко ответил Константин.

— Ну, стало быть, сговорились. А я, что выведаю, вмиг сообчу.

Малой поклонился, нахлобучил на голову пышную шапку волчьего меха и побрел в сторону пристани.

Свое обещание купец сдержал. Едва Ингварь начал собирать ополчение из мужиков, как весть об этом тут же долетела до Константина. Не успело войско переяславского князя подойти к Ольгову, как из-под Рязани, где Вячеслав занимался, как он их называл, сводными учениями, выдвинулось сразу две рати, которые вскорости соединились, но ненадолго.

Спустя день одна пошла напрямую к Ольгову, а другая, составленная из ратников помоложе, а также привычных к тяжелым переходам полутысячи норвежцев, быстро двинулась в обход, перекрывать обратную дорогу в Переяславль. Помимо тысячной пешей рати в ее состав входила половина княжеской конной дружины и сотня спецназовцев, с грехом пополам подготовленная Вячеславом и возглавляемая им же.

Для бесшумной и качественной работы воевода и Константину выделил из этой сотни целый десяток удальцов, одетых в маскхалаты. Они-то и сняли безо всякого труда и шума передовые дозоры Ингваревой дружины, заслужив из уст князя слова похвалы как в свой адрес, так и в адрес учителя.

Воевода невозмутимо выслушал их, поблагодарил, но потом, оставшись наедине с Константином, заметил как бы между прочим, чтоб князь особых надежд на них не возлагал, поскольку парни хоть и бравые, но на краповый берет изо всей сотни сдал бы каждый пятый, не больше. Он и в дальний рейд по взятию Переяславля уходил с тяжелым сердцем, о чем не скрывая доложил при расставании.

— Из этих салаг я всего через полгода классных по нынешним меркам вояк бы сделал. Они у меня… — Он не договорил, сокрушенно вздохнув и махнув рукой, только предупредил напоследок: — Я понимаю, что так складываются обстоятельства и ты, княже, здесь ни при чем, но цинковые гробы к ним в деревни я не повезу — даже и не проси.

— Здесь покойников в дубовые домовины кладут, — машинально поправил друга Константин.

— Не думаю, что их матерям от этого будет легче, — уходя, буркнул Вячеслав.

Прибыв в расположение второй рати, успевшей обойти войско Ингваря и замеревшей в готовности на опушке леса, надежно перекрыв дальнейший путь отступления молодого князя к своей столице, Вячеслав отдал соответствующие распоряжения, еще раз напомнив, чтоб не спутали возможные условные сигналы от Константина.

Их могло быть три. Одна, а за нею повторно, для гарантии, еще одна чадящая черным дымом стрела — предупреждение просто изготовиться к бою и быть настороже. Две и две — требование немедленно ударить на Ингваря. Три и три — знак о том, что переяславский князь принял решение пойти на прорыв конно, оставив своих пешцев на произвол судьбы. При условии что может возникнуть необходимость подать сигнал ночью, допускалась замена — вместо стрел такое же количество взрывов с небольшим интервалом, только без повторов.

Убедившись, что все в порядке, Вячеслав прошел к двум конным сотням (одна со спецназовцами, а в другую вошли самые лучшие дружинники) и устремился в скоростной марш по направлению к Переяславлю. Под покровом ночи обезоружив сонных часовых и открыв ворота для дружинников, они вошли в город. Жителей, согласно личному приказу воеводы, никто не обижал и дома их не разорял. А к утру часть дружинников, заняв детинец, уже по-хозяйски разместилась в просторных палатах.

Поруб на княжеском дворе к тому времени был забит под завязку — происходила чистка караулен. Оставленные в городе вои представляли собой довольно-таки жалостное зрелище. Большая часть их были обуты в лапти. В сапогах щеголяли лишь два десятка дружинников — основной руководящий состав городской охраны. Из них без крови удалось захватить почти три четверти. Остальные не растерялись, заняли оборону и успели подранить троих спецназовцев Вячеслава. Лишь ворвавшиеся опытные дружинники, не привычные к бесшумному лазанию по крепостным стенам, не ведающие приемов рукопашного боя и самбо, но зато в совершенстве владеющие мечом, сумели утихомирить последних защитников брата Ингваря Давида, ложницу которого те обороняли.

Сам Давид, болезненного вида отрок, которому на вид можно дать двенадцать или тринадцать лет, не больше, никакого сопротивления ворвавшимся к нему в ложницу ратникам не оказал. Когда туда вошел Вячеслав, подросток продолжал молиться, не оборачиваясь на вошедших и не обращая на них ни малейшего внимания. Его не прерывали, терпеливо дожидаясь окончания. Произнеся последние слова молитвы, Давид поднялся с колен и повернулся к Вячеславу. Лицо его было бледным, без единой кровинки, но голос тверд.

— Коли настал мой остатний час — не медлите, вои, — обратился он к своим врагам, поочередно обводя их пристальным взглядом и в конце концов остановившись на Вячеславе, почувствовав, что, несмотря на молодость, всеми ими командует этот худощавый высокий отрок, пусть он и немногим старше самого Давида.

— Ишь какой, — уважительно крутанул головой один из дружинников. — Готов, стало быть, живота своего лишиться. И не страшно тебе?

— Все в руце господа, и коли он повелит… — начал было Давид, по-прежнему не отводя глаз от воеводы, но Вячеслав перебил его:

— Молодец, орел. Держишься смело, как подобает, однако нам тут с тобой засиживаться некогда — поспешать надо, пока народ не проснулся, а посему я коротенько, — будничным тоном предупредил он. — Ты, княжич, босиком на полу стоишь, а это вредно — простудишься и заболеешь. Сопливый орел — штука противоестественная, в природе отсутствует напрочь, так что ложись-ка ты лучше спать, ибо время еще раннее, а говорят, что поутру самый сладкий сон.

Давид слушал его и не верил своим ушам. Какое простудишься?! Какой сладкий сон?! При чем тут сопливый орел?! Господи, да не снится ли ему все это, поскольку не может же быть наяву одновременно и увиденный кошмар, и в то же время эдакие речи?!

Вячеслав меж тем продолжал:

— Убивать тебя, конечно, никто не собирается, посему прописаться на халяву в святомучениках не мечтай, а вот малость взаперти побыть придется, да и то ради твоей же пользы. Опять же охране твоей новой сподручнее. Если просьбы какие будут, то вот тебе сотник князя Константина, который пока остается в сем граде. — Он указал на сурового вида дружинника лет сорока.

Тот хмуро кивнул.

— А-а-а… — растерянно произнес Давид, совершенно ничего не понимая в происходящем.

— Вид не нравится? — не понял подростка воевода. — Так это он на лицо такой мрачный, а на самом деле душа у него нежная, как цветок, да и звать его Улыбой. Что до меня, то срочные дела настоятельно требуют возвращения, а дабы путь мой был спокоен и лютые звери по пути не растерзали, дай-ка ты мне икону, на которую чаще всего молился твой брат Ингварь.

— Он… жив? — испуганно спросил отрок, одновременно и нетерпеливо ожидая, и боясь услышать ответ.

— А чего с ним может случиться? — беззаботно улыбнулся Вячеслав. — Более того, обещаю, что как только благополучно доберусь до места, то эту икону сразу передадут Ингварю — пусть она его и дальше хранит.

Давид с облегчением вздохнул.

— Токмо та икона в его ложнице, где он всегда спал, — пояснил княжич.

— Ничего. Сходишь. Тебя проводят.

Вскоре Давид спустился, держа в руках икону богородицы, осмотрев которую, Вячеслав буркнул:

— Грубая работа. Явно не Рублев. Но зато старина — как пить дать, тринадцатый век.

— На эту икону еще наш дед Игорь Глебович молился, — обиженно насупился Давид, уловив критический тон Вячеслава. — Ее богомаз с самого Царьграда писал. Она у нас так и передается — от отца к сыну.

— Значит, двенадцатый век, — равнодушно поправился Вячеслав. — А все равно не Рублев.

Он небрежно замотал ее в кусок первой попавшейся на глаза холстины, сунул себе в заплечный мешок и через час, после раздачи последних указаний, в сопровождении половины дружинников из числа бравших Переяславль уже мчался по направлению к Константинову войску. Всех своих спецназовцев хитрый Вячеслав, не желая, чтобы они участвовали в возможной битве, оставил для поддержания порядка в городе, придав их Улыбе вместе с полусотней дружинников.

Пока преодолевали несколько десятков верст по раскисшей дороге, окончательно рассвело, и в стан Константина они прибыли лишь ближе к полудню, что все равно само по себе являлось своего рода рекордом, ведь в то время, когда парламентер князя Константина призывал Ингваря для переговоров в шатер к своему двоюродному дяде, Вячеслав только направлялся в Переяславль, а ныне, хотя не прошло и суток, возвращался победителем из взятого города.

Без предупреждения войдя в княжеский шатер, Вячеслав лишь утвердительно кивнул в ответ на вопросительный взгляд Константина, добавив:

— Мои обошлись и без цинковых, и без дубовых. А тут то, что ты велел привезти. — И он положил подле рязанского князя сверток с иконой.

— Исполать[43] тебе, воевода! — улыбнулся Константин.

— Та нема за що, — отозвался у выхода Вячеслав, предупредив: — Я тут малость вздремну неподалеку, с твоего дозволения, княже, но ежели что — буди сразу.

— Непременно, — пообещал Константин и повернулся к Ингварю. — Продолжим?

* * *

И повелеша Константине-княже учити воев своих строю бесовскаму, кой для русича вольнаго вовсе негожь. Тако же оторваша князь оный от рала честнаго смердов нещитаное множество и запустеша земля резанския, ибо не сташа в ей ратарей, но токмо вои едины. И возопиша народ резанский в скорби и печали безутешнай…

Из Суздальско-Филаретовской летописи 1236 г.
Издание Российской академии наук, Рязань, 1817 г.
* * *

Дабы не гибли ратари, во ополченье беромые, дабы возмогли, ежели нужда буде, заместо косы мечом володети, а топором вострым не токмо древо в чаще лесной, но и главу вражью с плеч долой снести, повелеша Константине-княже собрати всю молодь с селищ и градов, едва токмо бысть убран урожай по осени. И учиша его воеводы оных юнот[44] тако: «Не токмо ежели порознь ворога лютаго встретить — беда смертная всем буде. Ан и вместях спасенья ждать неча, ежели вои ратиться не свычны».

А Константине-княже не токмо всех ратарей обучати повелеша, но и сына свово Святослава отдаша в учебу, дабы и княжич младой тако же возмог постичь все ратныя премудрости…

Из Владимиро-Пименовской летописи 1256 г.
Издание Российской академии наук, Рязань, 1760 г.
* * *

Судя по туманным отголоскам летописных источников, именно осенью 6725 года (1217 год от Рождества Христова) началось зарождение русского пешего строя — монолитного и непобедимого впоследствии, неуязвимого и страшного для любого врага. Прототипом его была легендарная фаланга Александра Македонского.

К сожалению, переводы трудов древних греков, где подробно повествуется об устройстве войска знаменитого воителя Древней Эллады, до нас не дошли, так что остается лишь гадать, какие авторы были использованы при ее создании. Однако факт, что они в то время существовали на Руси и были переведены на славянский, не подлежит никаким сомнениям. Просто так, на голом месте, при всем уважении к талантливым воеводам и полководческому гению князя Константина, они никогда не сумели бы создать ничего подобного.

Зато творческое переосмысление и блестящее применение воинского искусства древних греков на практике — это уже целиком заслуга полководцев рязанской земли…

Албул О. А. Наиболее полная история российской государственности, т. 2, стр. 123. Рязань, 1830 г.


Глава 4
Переговоры

Если обладаешь волей к состраданию, то это лишь шаг к тому, чтобы возобладать и волей к жестокости, — именно в качестве как права, так и долга.

Фридрих Ницше

— Да ты уже вроде все обсказал, — тихо молвил Ингварь. — И как под самими Исадами было, и что далее с тобой приключилось.

— Иными словами, веры у тебя моим словам нет, — нахмурился Константин.

— Сам посуди, — уклончиво отозвался его собеседник. — О ту зиму, кою ты гостил у моего отца, невинно убиенного ныне, — сделав упор на трех последних словах, гость Константина перекрестился и продолжил, — ты тоже много чего рек. Тогда я и впрямь поверил, что от всего сердца слова твои идут. И про то, что которы[45] и при наши надлежит уладить, и что сам князь Глеб пуще всего о том же печется, и… Да что там о пустом, — досадливо махнул рукой он. — Получилось же вовсе не так, как тобой было обещано. Скорее обратное. А ведь отец поверил… — Ингварь скрипнул зубами, но после недолгой паузы нехотя произнес: — Опосля батюшка совет со мной держал, ехати ему али нет. Я ж, дурень, сказал, что будь моя воля, то тотчас свое согласие на такую встречу дал. Как знать, кабы не мои слова, то, может… — Он, не договорив, умолк.

— Я понимаю тебя, — вздохнул Константин. — Тяжко все сие вновь и вновь в памяти крутить. Оставь. Тех, кто ушел на небо, уже не вернуть, и не о них ныне речь. Ты — князь, а значит, тебе в первую голову надо беспокоиться о живых.

— А я даже не смог его в последний путь проводить, — никак не мог отойти от тягостных воспоминаний Ингварь.

— Хочешь, нынче же выедем в Рязань? Туда да назад — за седмицу обернемся, коль подольше погостить не захочешь.

— В порубе, — саркастически добавил Ингварь.

— Ну зачем ты так? Княжеское слово — золотое слово. Оно должно быть крепче булата и цениться дороже золота, — с укоризной отозвался на язвительную поправку Ингваря Константин.

— И это ты тож в ту зиму нам рек, — не унимался тот. — Вышло же…

— То не по моей воле вышло. То князь Глеб так восхотел. За это сатана и забрал его к себе в ад.

— И опять скажу: ты в плетении словес умудрен вельми. Я в оном пред тобой, аки кулик пред орлом. Но от слова мед во рту у меня слаще не будет. Ныне тебе надлежит еще чем-то слова свои баские закрепить, дабы вера им была. Иначе… — Ингварь беспомощно развел руками, красноречиво показывая, что, мол, и рад бы я тебе поверить, да не могу.

— А то, что я, вместо того чтоб навалиться на твою рать всей своей силой да тебя вместе с воеводами полонить, речи веду о прочном мире меж нами — не закрепление моего слова? — начал потихоньку злиться Константин.

— То ты своих воев жалкуешь, — проницательно заметил Ингварь. — Пускай супротив моих их вдесятеро мене лягут, но ведь лягут. К тому ж после такого тебе уж и вовсе боле никто не поверит.

— Воев своих, стало быть, я жалею, а родичей не пожалел? Что-то тут я… — Константин запнулся, не зная, как перевести на язык тринадцатого века простейшее выражение «логики не вижу», но Ингварь и так все понял:

— Вои твои, вот тебе и жаль их, а батюшка мой хучь и братаном тебе доводился, но был для тебя уж больно опасным соперником. Опять же, Ольгов, кой у нас Глеб Володимерович отъяша, еще до Исад к тебе в володение передан бысть, одначе ты оный град под свою длань прияша и ворочать батюшке мому и не мыслил.

— И снова ты за свое, — вздохнул устало Константин. — Чего же ты хочешь?

— Дабы вера была слову твоему, вели воеводам своим вольный проход для моей рати оставить, а сам вместе с нами в град мой гостем дорогим приезжай. В нем и разговоры вести учнем.

— Если ты сейчас меня признаешь главой Рязанского княжества и подпишешь грамотку, что берешь от меня Переяславль в держание, то я так и сделаю. В том тебе роту даю, — пообещал Константин.

«Может, все-таки удастся избежать войны», — мелькнула у него надежда.

— В володение, — неуступчиво поджал губы Ингварь.

— Нет, в держание, — поправил Константин, чувствуя, что напрасно он размечтался.

— В володение князь боярам своим селища раздает, а я сам князь. — Ингварь медленно покачал головой в знак отрицания. — Не приемлю я таковского.

— Ну хорошо, — сдался Константин, прикидывая, что сейчас мир куда дороже маленького городка, о котором они говорили получасом ранее. К тому же он в стратегическом отношении все равно ничего не значит. — Пусть Ольгов перейдет в твою отчину на веки вечные. Дарю.

— Ишь какой чукавый![46] — насупился Ингварь. — Стало быть, Переяславль с Зарайском и Ростиславлем в держание, а заместо них куцый Ольгов. На тебе, паря, шкурку заячью, дарю, а про те лисьи, кои тебе от деда с батюшкой остались, памятай, что они теперь мои, а ты ими токмо пользоваться можешь. К тому ж и сам Ольгов всего пять лет назад тоже нашим был. Тако же и Коломна, и Лопасня, где ты ныне своих воев усадил.

— Во как?! А когда это они под княжением твоего батюшки были? — усомнился Константин, который успел изучить подробный расклад владельцев городов в Рязанском княжестве. — Помнится, Коломной владел Олег Игоревич, а в Лопасне сидел Глеб Игоревич.

— Верно, — согласился Ингварь. — И оба — мои родные стрыи. Детишков ни один не оставил, посему я самый ближний и самый старший. А ныне что получается — ты ж мой Переяславль яко волка обложил — куда ни прыгни из логова, везде охотник с луком. Мне и братьям моим меньшим токмо град батюшкин и остался, да еще Ростиславль с Зарайском, кои ты…

— Говорю ведь — выморочное наследство переходит не к братаничу, но к великому рязанскому князю, — отрезал Константин.

— Уже великому, — усмехнулся Ингварь.

— А чем Рязань хуже Киева или Владимира? — пожал плечами Константин. — Вон даже Новгород всего-навсего град, а и тот Великим называют. Ну и отличие в титуле между князем и его меньшой братией тоже должно иметься.

— Ну-ну, — многозначительно улыбнулся юноша. — А я тебе так поведаю. От деда твоего, а моего прадеда Глеба Ростиславича тоже отказа требовали от Коломны и иных волостей рязанских. Притом требовал сам Великий князь Владимиро-Суздальский Всеволод Юрьич, одначе дед твой порешил в нетях остаться, а на таковское «добро» не дал. И стрый твой Роман Глебович тоже помер в нетях у суздальцев, одначе не покорился. Мой же дед Игорь Глебович вместях с твоим батюшкой Володимером в самой Рязани сиживал…

— Ишь куда замахнулся, — невольно вырвалось у Константина.

— Никуда я не замахиваюсь, — огрызнулся Ингварь. — Ведаю, что я — твой двухродный сыновец, потому мне там делать нечего, покамест ты жив. Но и своего места я тебе уступать не стану, и от Переяславля отказываться не подумаю, равно как и в кормление от тебя его принимать не стану, яко боярин какой-нибудь, ибо мой он, исконный!

— В держание, — поправил Константин.

— А чем у него от кормления отличка?

— Ну-у хотя бы тем, что держание учреждено только для князей — это раз, — начал было пояснять рязанский князь, но Ингваря уже понесло, и он перебил:

— И слушать не желаю, ибо ведаю, сколь ты горазд кружева словес плести. — И юноша дрожащим от волнения голосом подытожил свою мысль: — Стало быть, решайся, княже. Ежели ты дружбы жаждешь, то дружба токмо меж равных есть. Открой проход моим воям и сам приходи в Переяславль. Ну а ежели тебе восхотелось, дабы все удельные князья на Рязанщине в данниках твоих ходили, да без твоей указки рать на ту же мордву али еще куда собрать не смели, да пошлин торговых с гостей не взыскивали, — убей, но я ничего не подпишу. К тому ж, даже если б и подписал, у меня братья меньшие есть. Они, когда в возраст войдут, нашу харатью, что мы составим, раздерут напрочь, и правильно сделают.

— Ну что ж… — Константин с трудом — затекли, окаянные, — поднялся на ноги.

Ингварь легко встал и молча, не без некоторой внутренней дрожи во всем теле стал ожидать окончательного приговора. В том, что он, скорее всего, будет смертельным, молодой князь почти не сомневался.

Константин еще раз печально посмотрел на гордо выпрямившегося перед ним Ингваря и тяжело вздохнул. С тем, что предлагал сейчас этот статный юноша, можно было согласиться, да и то с трудом, лет сто или двести назад — не страшно. Хотя и тогда ничего хорошего подобная демократия не сулила. Оно ведь лишь поначалу вроде бы звучит нормально: «Всяк да сидит в вотчине своей». Было, проходили. Только сразу после этого вновь все забывали и начинали новую грызню между собой: брат с братом, дядья с племянниками, Всеволодовичи со Святославичами…

Ныне же о таком и речи быть не может. Все! Надо срочно заканчивать это разудалое веселье, ибо пришло время подчинения единому главе, единой силе, иначе в самом скором времени русские города заполыхают как рождественские свечки, и побредут на юго-восток, в сторону бескрайних степей, падая и оглядываясь с тоской, целые толпы пленных славян, которым уже никогда не увидеть своей родины. И начало будущему единению должно положить именно Рязанское княжество, потому что лишь после наведения должного порядка в своей комнатке можно приступать к капитальному ремонту всего дома, имя которому — Русь.

И чтобы не щерился в глумливой улыбке бездушный вонючий степняк, придется принимать свое первое суровое решение именно сейчас. Первое, но, как чувствовал Константин, далеко не последнее в бесконечной веренице столь же тяжелых, сколь и обязательных решений. Позже у него сыщется время, чтобы попытаться доказать свою правоту, особенно после Калки. Пусть не все, а лишь малая часть князей, но должны его понять или просто покорно склониться перед его силой. Сейчас же… Короткие объяснения не помогли, а на пространные времени у него нет.

Впрочем, у этого юноши, что стоит напротив него, тоже есть своя правда и своя вера в нее. И пока это возможно, хоть и не совсем правильно, в память об его отце, которого Константин хотел, да так и не успел защитить в том шатре под Исадами, надо принять пусть и жесткое, но не жестокое решение.

— Хотел я с тобой яко с сыновцем, да не выходит что-то, — грустно произнес Константин. — Стало быть, будем иначе. Ныне ты, княже Ингварь, неизмеримо слабее меня. Вои твои в моей власти — могу помиловать, могу… Тут все от тебя зависит. Ежели ты дашь мне роту, что нынче же уйдешь из рязанской земли, — я в спину бить не стану.

— А дружина, бояре, пешая рать? — растерянно спросил Ингварь, с трудом приходя в себя и понимая сейчас только одно: он будет жить.

— Твоих пешцев я распущу по домам… к весне. Во всяком случае, никого из них карать не стану. Хоть и показали они себя под Ольговом не воями, а скорее шатучими татями, но я их прощаю, так что вязать их и раздавать своим ратникам в обельные холопы не собираюсь. Дружина пусть оставит бронь и мечи, а самим тоже даю волю и право выбора. Если кто-то захочет уйти вместе с тобой — препятствовать не стану. То же самое с твоими воеводами и боярами, кроме… Онуфрия. Сей переветчик мне нужен.

— Я ему защиту обещал, — неуступчиво поджал губы Ингварь. — В том слово свое княжье дал, потому выдать его не могу.

— И это после всего, что я тебе про него рассказал? — удивился рязанский князь.

— И что? Пока что твое словцо супротив его, — парировал Ингварь.

— Но у меня есть видоки, что все было именно так, как я говорю, — напомнил Константин.

— Видоки-то все из твоей дружины, — пожал плечами переяславский князь.

— А Стожар?

— Ему б поверил, но он одно токмо и заладил: «Ежели Константин сказывает, стало быть, так оно все и было», а сам вовсе ничего не упомнит, — пояснил Ингварь.

— И все-таки Онуфрия придется выдать, — твердо произнес Константин.

— Помнится, ты сам сказывал, что слово княжье из злата и крепче булата. Али ты токмо про свое мыслил, а у князей-данников оно — медь звенящая и кимвал бряцающий?[47] Так, что ли? — горько усмехнулся Ингварь. — Ан памятаю я заветы свово батюшки, так что забрать силой ты его возможешь, а вот выдать…

«Из-за одной скотины отменять всю капитуляцию?» — задумался рязанский князь, видя, что его собеседник уперся не на шутку и миром Онуфрия нипочем не отдаст.

— Ну раз дал слово, — нехотя протянул Константин и согласно махнул рукой. — Ладно, забирай и его. А вот град твой, Переяславль Рязанский, я ныне беру под свою руку. Не хочешь принять в держание — твое право. Но и в твоем владении ему не бывать. Да и иные твои грады тоже забираю.

— Лихо ты меня, стрый-батюшка, — невесело улыбнулся Ингварь. — А не боязно тебе, что народ воев твоих во град мой не пустит?

— Тут уж не твоя печаль, княже.

— Да какой я ноне княже? Милостью твоей изгой я, да и токмо.

— Ты сам выбрал, — посуровел Константин. — А теперь скажи, согласен ли ты на слово мое, дабы кровь людей не проливалась попусту?

— Так ведь ты мне выбора не оставляешь.

— Выбор всегда есть. Даже при твоем упрямстве он еще остается — либо бой, который для многих твоих ратников станет последним, либо уйти без крови.

— Понапрасну руду лить не буду, — твердо произнес Ингварь. — Стало быть, уйду без.

— Что ж, рад, что ты хоть здесь поступил разумно. А теперь… — Константин протянул руку к свертку с иконой, доставленной Вячеславом, и неспешно развернул ткань. — Целуй в том, что слово свое сдержишь.

Ингварь наклонился над изображением божьей матери, да так и замер, не в силах пошевельнуться. Именно эта икона стояла в красном углу его ложницы. Именно перед нею долгими осенними вечерами клал он поклон за поклоном, когда в первый раз в жизни влюбился и истово просил богородицу, дабы она пособила ему и обратила столь милый Ингварю девичий взгляд безмятежных голубых глаз на юного княжича. Именно ее пять лет назад, дурачась с братьями, Ингварь нечаянно уронил на пол, за что ему изрядно влетело от отца, хотя сама икона от падения практически не пострадала, только откололся маленький кусочек снизу. Ингварь провел пальцами по выщербленному деревянному краю — сомнений больше не оставалось.

— Стало быть, вот ты как, — протянул он грустно. — Пока мы тут с тобой… ты уже все давным-давно решил. А Давид, брат мой? — с тревогой спросил он у Константина.

— Жив и здоров — что ему будет? — пожал плечами тот. — Мои вои с малыми отроками не сражаются. Коль захочешь, через день-другой я тебе его пришлю. А пожелаешь — оставишь пяток своих дружинников, и они отвезут его к матери и прочим братьям, чтоб все вместе были.

«Все знает, злыдень», — мелькнула в голове Ингваря мысль.

Пытаясь сохранить остатки мужества и не давая себе впасть в глубокое бесполезное отчаяние, он с благоговением поцеловал край синего плаща богородицы.

— Об одном прошу… — Слова давались Ингварю с трудом. Вместо этого хотелось рвать и метать, грызть землю, а еще лучше впиться зубами в глотку ненавистного врага, который стоял тут же, совсем рядом, только протяни руку и коснешься. Но Ингварь был князь и старался все время помнить об этом. Вот потому он и шел, с его точки зрения, на откровенное унижение. — Отсрочь свою волю хоть малость. Для пешцев моих все ясно, а дружине время надобно, чтоб обдумать все как следует. Про воевод с боярами и вовсе молчу. Сразу поведаю — неволить никого не стану, потому, ежели кто восхочет к тебе на службу перейти, — путь чист, но время поразмыслить им надобно.

— Это верно, — охотно согласился Константин. — К утру как раз и ладьи с Ольгова подгонят. Будет на чем отъехать.

Процедура с клятвой для него тоже была тягостна. Не нравились ему ситуации, в которых приходилось припирать человека к стенке и диктовать свои условия. Нет, если бы сейчас перед ним стоял какой-нибудь подонок или мерзавец — одно. Тогда Константину было бы наплевать. Но Ингварь был чистым, порядочным человеком, и, ломая этого парня, выкидывая его из города и вообще из рязанской земли, Константину попутно приходилось ломать еще и себя. Он, конечно, понимал, что поступить так требуют интересы даже не Рязанского княжества, а всей Руси, но легче от осознания необходимости всего происходящего ему почему-то не становилось.

— Дружине моей и боярам с воеводами тоже до утра о многом помыслить надобно. Идти со мной или оставаться, а если идти, то куда? Кто нас ждет? — продолжил Ингварь.

— И тут все верно. Однако думается, что до утра времени с избытком?

— А я большего и не прошу. Токмо остатнее — дозволь икону эту с собой взять. Она у нас от отца к сыну переходит. Ею еще Глеб Ростиславич моего деда Игоря Глебовича благословил. И матушке нашей она дорога как память.

— И икону бери. Мне она без надобности, — не препятствовал Константин. — Пойдем, провожу тебя до коня.

«Ну ничего, — стрелой металась в мозгу Ингваря злая, колкая мысль, — роту в том, что не приду более на землю рязанскую, я не давал, а владимиро-суздальские князья давно на Рязань недобро косятся. Дадут мне рать в помощь, а они — не наши… лапотники. Жаль токмо, что я сразу к словесам Онуфрия не прислушался, надо было еще по осени их зазвать. Эх, Кофа, всем ты хорош, да и яко воевода тож из первых, а вот тут сплоховал со своим советом. Не след, не след… Ну и пущай. Теперь уж точно… след».

Он уже вздел ногу в стремя, вскочил на лошадь и собирался погнать ее с ходу в галоп, как был остановлен негромким голосом Константина. Ингварь обернулся. Его двоюродный дядя стоял, грустно глядя на отъезжающего родича.

— Не думай, что я забыл взять с тебя обещание, дабы ты больше не возвращался на рязанскую землю и не наводил на нее полки владимирских или черниговских князей. Мне просто не хотелось, чтоб ты не сдержал княжеского слова, если б согласился дать такую клятву. Пусть уж лучше оно будет на твоей совести. Только если ты все же решишься на такое, то хорошенько подумай: гоже ли самому ворогов на землю нашу звать?

— То не вороги, а такие же русичи, яко и мы с тобой, — возразил Ингварь и осекся, понимая, что он невольно проговорился о своих потаенных мыслях.

Но рязанский князь оставался на удивление спокойным и не отреагировал на эту фразу своего племянника. Он лишь насмешливо хмыкнул:

— Эти русичи только за последний десяток лет нашу землю не раз и не два разоряли, включая и стольную Рязань. А впрочем… у тебя и своя голова на плечах имеется.

Константин устало махнул рукой и отпустил племянника восвояси.


Слово свое переяславский князь сдержал и никаких препон не чинил — каждый дружинник мог выбрать любой вариант. Больше половины — сотни три — тут же направили своих коней к Константинову шатру, изъявив желание послужить новому князю. У таких оружие и бронь не отбирали, но собирали в отдельный отряд. Другие бросали на землю оружие и направляли коней к Переяславлю Рязанскому, а около двадцати человек решили сопровождать Ингваря в дальний и безрадостный путь изгнанника. Бояре же все как один последовали за своим князем.

Что до пешцев, то им пояснили сразу, что после процедуры прохождения под копьями некоторым из числа тех, что помоложе, предстоит поучиться ратному ремеслу в войске князя Константина, заверив, что к весне, еще до половодья, а то и раньше, всех их отпустят по домам. На том и закончилась первая, самая маленькая и самая бескровная гражданская война между русичами за передел Рязанского княжества. Следующей, гораздо большей, по всем прикидкам оставалось ждать недолго.

И вновь Константину пришлось вспомнить латинскую поговорку. Он тоже очень хотел мира, отлично понимая, как необходим он именно сейчас для Руси, и столь же прекрасно сознавал, что время для него придет нескоро. Оставалось только надеяться на то, что удастся подготовиться как следует и что враг окажется достаточно самонадеян, чтобы оказать Ингварю помощь, но малую, посчитав, что и такой для какого-то там ожского князька хватит за глаза.

А Чингисхан взял столицу Северного Китая, уничтожив империю Цинь, и уже начал бросать алчные взгляды на обширное и богатое государство Хорезм[48]. До появления татар на Руси времени оставалось все меньше и меньше.

* * *

Оный же князь тьмы, бысть упрежден сатаною и выступиша противу Ингваря. Диавол, аки верный слуга Константинова, сотвориша тепло необычныя и река незамерзоша, а пеши пути тяжки стали. Константине же окружиша светлу рать княже Ингваря и повелеша воеводе свому безбожнаму Вячеславу рать пешу бити нещадна, а дружину в полон имати. Княже Ингваре с воеводами своими и боярами утекаша чрез Оку, ибо бог ему на заступу приидеша.

Из Суздальско-Филаретовской летописи 1236 г.
Издание Российской академии наук, Рязань, 1817 г.
* * *

Улеща всяко и дары даваша Константине-княже, невзираючи на силу свою великая и Ингваря силу малость, бо не желаючи, дабы христиане резанския терзаемы были нещадна. Ингварь же и дары и проча отвергаша, впаша в смертный грех гордыни непотребнай, и тогда изгнаша Константине свово сыновца с земли Резанской, дабы навеки на ней при и которы пресечь. Ратям же Ингваревым повелеша идти с миром, дабы руду людей росских не лити понапрасну.

Из Владимиро-Пименовской летописи 1256 г.
Издание Российской академии наук, Рязань, 1760 г.
* * *

Войска Константина и Ингваря-младшего сошлись, по всей видимости, неподалеку от Ольгова, который, судя по некоторым летописным источникам, последний успел захватить и, возможно, сжечь.

Будучи застигнутым врасплох, Ингварь, очевидно, пошел на переговоры. Вполне вероятно, что это была лишь тактическая хитрость и на самом деле он ждал новых подкреплений из Переяславля Рязанского. В то же время Константин, скорее всего, тоже не был до конца уверен в своей победе, а потому на них согласился.

После того как переговоры ни к чему существенному не привели, чего, впрочем, и следовало ожидать, события стали развиваться по наиболее напрашивающемуся, исходя из логики, сценарию. Однако если быть логичным до конца, то следует предположить, что еще в ходе переговоров умный и хитрый воевода Константина быстро осуществил заранее намеченную перегруппировку сил, после чего неожиданно атаковал рать князя Ингваря и добился решительной победы.

Вечно поющая осанну князю Константину Владимиро-Пименовская летопись, разумеется, и при описании рассматриваемого нами события не удержалась, чтобы не указать на гуманность и милосердие этого князя, но и она умолчала относительно вопроса, состоялась ли битва. А уж коли молчит сам Пимен, стало быть, сказать ему в защиту Константина совершенно нечего.

Что же касается того факта, будто рязанский князь отпустил с миром всех воинов из Ингваревой рати, то, скорее всего, здесь подразумевается, что он не стал преследовать бежавших с поля боя простых землепашцев. А вот о дружине Ингваря Пимен помалкивает, и поэтому можно думать самое худшее, вплоть до полного уничтожения практически всех воинов.

Так или иначе произошло в декабре 1217 года, но ясно, что после этого Константин временно стал полноправным и единоличным властителем Рязанской земли. Почему временно? Да потому, что спустя всего какой-то месяц с небольшим…

Албул О. А. Наиболее полная история российской государственности, т. 2, стр. 131. Рязань, 1830 г.


Глава 5
Ратник из Березовки

Из края в край, из града в град
Судьба, как вихрь, людей метет,
И рад ли ты или не рад,
Что нужды ей?.. Вперед, вперед!
Федор Тютчев

Время течет неодинаково. Течение его то убыстряется, то вновь становится плавным и неспешным. Но это в жизни страны или отдельного княжества, а также в больших городах. В деревне же все зависит от времени года. Весна — пора горячая, летом опять-таки дома не посидишь, а вот начиная с осени, когда урожай уже собран, можно и не торопиться, посудачить о том о сем.

Правда, новостей — кот наплакал. Разве что в который раз вспомянуть, как у хромого Шлепы волки утащили две последние овцы из хлева, да неспешно обсудить Захария Мутю, вовсе выжившего из ума, коли он решил на старости лет присвататься к молоденькой девке Осинке из соседнего сельца.

Прочие разговоры на мужских посиделках тоже под стать времени — тягучие и неторопливые, касающиеся преимущественно традиционной зимней поездки в Ожск. К примеру, сколь зерна и прочего придется свезти на торжище, дабы справить новую одежонку, кой-что из утвари и прикупить, ежели останется несколько кун, баские колты[49] для своей заневестившейся дочери. А может, все-таки выждать чуток да отправиться в стольную Рязань, где цены, скорее всего, будут куда выше…

Оживление наступит позже, когда на сбор осенних кормов прибудут княжьи люди. Тут-то и можно будет узнать почти все главные новости о происходящем в княжестве. Почти, потому что кое о чем чуть раньше непременно расскажут проезжающие мимо купцы. Тогда народу будет о чем потолковать. А уж если новости действительно серьезные, да к тому же напрямую касаются самой деревни, тут пересуды на посиделках могут затянуться и до глубокой ночи.

Вот и ныне, невзирая на позднее время, в селище Березовка, что стояла близ Ожска, народ еще не угомонился. Шутка ли, коль наутро присланные от рязанского князя Константина дружинники должны увести незнамо куда тридцать пять мужиков и парней. Словом, всех, кому исполнилось осьмнадцать годков и не перевалило за сорок.

Зачем? Куда? Надолго ли? О-о-о, тут есть о чем говорить и… гадать, поскольку хотя тиун со слов старшего из троицы дружинников по имени Бажен все объяснил, но веры ему почему-то не было. Мол, сказали ему, что предстоит обучить всех собираемых ратному делу, вот он и передал. Пробовали тиуна напоить да развязать язык, но не проболтался, окаянный, а может, и впрямь не знал истинной цели сбора.

Сунулись было к Купаве — чай, сам князь к ней частенько наезжает, но и та руками развела. Мол, знать не знаю, ведать не ведаю, потому как со мной он таких бесед не ведет. К тому ж с тех пор, как он сел на княжьем столе в Рязани, она его и вовсе не видела ни разу. А к суровому княжьему вою подступиться даже не пытались — уж очень мрачным и хмурым он выглядел. Такой, поди, коль речь придется не по нраву, и за меч может ухватиться. Нет уж, ни к чему самим будить лихо, пока оно тихо.

Ясно было одно — неспроста забирают мужиков. И словеса дружинников на веру брать — дурнем быть, ибо ранее никогда такого не случалось, чтоб пешее ополчение сбирали только для учебы. Чай, они не вои, в дружине не состоят и злата-серебра за службу не получают. У них перед князем долг иной: землицу вовремя засеять да урожай собрать, а еще скотину вырастить, дабы и самому с хлебом-мясом быть, и князя не обидеть. Для того каждый малец с детских лет нужные навыки усваивает, а чтоб учиться воевать…

Однако с властями не больно-то поспоришь. Да и ни к чему оно — урожай собран, а то, что не обмолочен, так то уж бабские труды, и мужичьи руки об эту пору не шибко и нужны. Нет, поворчать, хошь для прилику, слегка, все равно надобно. Поворчать, а заодно и обсудить, для чего же на самом деле понадобилось ополчение, ибо правда, она как дуга ветловая, — середка в воде, так концы наружу, а перевернешь, концы в воду уйдут, зато середка покажется. Словом, как ни крути, а ежели с умом, то догадаться можно.

Вскоре все пришли к дружному выводу, что предстоит ратиться. Выходит, и остальным тоже трудов прибавится — надо рыть землю, углублять погреба, чтоб было куда схоронить зерно и прочую снедь, а в случае чего и самим в них попрятаться. Но это потом, после проводов, а пока лучше посидеть да обсудить вопрос — с кем свара? Ежели с мордвой, то больно много чести для дикого народца, чтоб людишек чуть ли не под гребенку выбирать. С половцами? Тоже не время — их надо бить по весне. Кони у степняков после зимы заморенные, так что самое то.

По всему получается, что с соседними княжествами. Но едва пришли к такому выводу, сразу же начали гадать — с какими именно? Муромский князь напасть не должен — слаб он, а вот новгород-северцы, что на закате, те вполне. Да еще соседи с полуночи, недовольные тем, что рязанцы все ж таки скинули с себя их ярмо, которое они попытались надеть на их княжество.

Вспомнили, как водится, и былые времена, кои грозой пронеслись по Рязанщине. Случилось это, когда местным князьям вздумалось потягаться со Всеволодом Юрьевичем. Маловато, правда, осталось в живых из очевидцев тех страшных лет. Из тех, кто тогда уходил вместе с Глебом Ростиславичем в лихой набег, и из тех, кому довелось боронить стольную Рязань, в Березовку вернулось всего трое, а ноне в живых остался вовсе один. И теперь этот ветеран сидел и цвел от удовольствия, наслаждаясь тем, как внимательно, стараясь не пропустить ни слова, слушают его сказы о тех временах и о том, как он, тогда еще крепкий и бодрый мужик Зихно, будучи в полном расцвете сил, изрядно повоевал в составе пешей рати рязанского князя.

Слегка шамкая — зубов-то осталось всего с десяток, — старик гордо рассказывал, как лихо они палили города, названий которых никто в Березовке и не слыхивал — какие-то Сморода, Руза, Москов, да сколь всего довелось ему натерпеться, да как он чудом выжил и все же вернулся домой. И ведь вернулся не просто так. Привез с собой Зихно добрый меч, взятый у какого-то знатного боярина, да еще две серебряные гривны за пазухой. В его заплечном мешке тоже хватало всякого добра: и крепкие, добротные поршни, и кожух для отца, и поневы для сестер, и изрядный кус золотного аксамита[50] для матери, а своей милушке Забаве он, как сейчас помнит, привез знатные колты. Да еще как подгадал с каменьями-то на них — подобрал прямо под цвет ее глаз, за что она его и возлюбила пуще прежнего.

О последнем он, конечно, ляпнул не подумав. Ссохшаяся от старости, но еще крепкая и жилистая женка старика с игривым именем Забава тут же подала свой голос из дальнего кутка, где она до поры до времени уютно расположилась с овечьей пряжей.

— У меня глазоньки-то бирюзовые испокон веку были, ирод, а ты меня колтами-то какими одарил?

— Тож бирюзовыми, — встрепенулся Зихно.

— Кулема ты. Желт камень-то.

— Енто они опосля на солнце выгорели, — нашелся Зихно и, дабы уйти от неприятной темы, резко перешел к другому военному трофею: — Завтрева с ентим мечом мой меньшой отправится. Ноне он его весь день начищал. Я к вечеру глянул — чуть глаз не лишился, до того клинок на солнце сверкал. Спит чичас, поди, умаялся.

Но внук старика не спал. Какой уж тут сон, когда завтра суровый дружинник по имени Бажен поведет его и прочих парней невесть куда и невесть зачем. К тому же он за хлопотами да сборами так за весь день и не удосужился сбегать попрощаться с двухродным братаном, чтоб утешить его, потому как из-за нутряных хворостей и рудного кашля[51] болящего не взяли вместе с прочими. Да еще сестричне своей — звонкоголосой Смарагде — тоже пару ласковых слов сказать бы надо.

Перебирая все несделанное и неуспетое, он почти пожалел, что весь последний день провел за чисткой меча, тем более что заставить клинок сверкать на солнце у Любима так и не получилось. Да, он стал светлым, но лишь в некоторых местах, да и то неровно, эдакими волнистыми линиями, а все остальное по-прежнему золотисто-бурое. Однако представив, как гордо подойдет к месту сбора, как восхищенно будут смотреть на него не только домочадцы, гордясь бравым внуком, но и односельчане, тут же устыдился своих мыслей и мало-помалу провалился в тревожный, чуткий сон.

Сбор был назначен у избы тиуна в час, когда солнце покажет краешек из-за леса, но Любим подскочил со своей лежанки намного раньше, однако, как ни старался, первым не был. Уже надсадно кашлял дед Зихно — большак явно собирался сказать свое последнее напутствие любимому внуку, единственному оставшемуся от утонувшего в расцвете сил старшего сына.

Да и большуха[52] — старая Забава — уже вовсю орудовала ухватами и кочергой, собираясь напихать Любиму в котомку еды не на день, как было велено неразговорчивым дружинником, а чуть ли не на всю седмицу.

Выйдя же из полуразвалившейся избенки, подновить венцы которой у Любима все никак не доходили руки, и уже наклонившись над кадкой с водой, дабы сполоснуть заспанную рожу и смыть странный сон, привидевшийся ему, он вдруг услышал за спиной низкий грудной голос:

— Давай солью на руки. Чай, сподручнее будет.

От неожиданности Любим вздрогнул и обернулся. Сзади стояла Берестяница — крупная, дородная девка, жившая с родителями аж на самом краю села. Была она его ровесницей, но, невзирая на изрядные годы — в прошлое лето двадцать минуло, как и Любиму, — еще не вышедшая замуж. Девок в селе и без того было поболе, чем парней, а у Берестяницы к тому же имелся существенный изъян — непомерные размеры.

«И в кого токмо она у нас уродилась», — часто вздыхала ее сухонькая мать, с жалостью поглядывая на необхватную дочку, которая во всем остальном не только не уступала своим подругам, но была получше их: что характер имела покладистый, что на работу любую — не только баб, но и мужиков иных за пояс заткнет. В плотном, могучем теле не было ни единой жиринки, ни единой сальной складки — просто костью уродилась широка не в меру.

Оно, конечно, худых девок в Березовке не уважали. Ну какие из них работницы? Опять же и рожать им тяжко, и с кормлением дитяти зачастую морока. Но и такие чрезмерные габариты мужиков тоже отпугивали.

Да и на руку девка была тяжела. Такую в углу прижмешь, да потом и сам не возрадуешься — вдруг что не по нраву придется, так зашибет с одного удара. Поначалу, правда, все равно пытались — смельчаков в селе хватало, но после того как пару раз приключилась осечка, о чем наутро наглядно свидетельствовали припухшие рожи и здоровенные синяки, красующиеся на них, попытаться в третий охотников не сыскалось. Так и вышло, что все ее подруги давно обзавелись семьями, нарожали детей, а она осталась неприкаянной.

Любиму же как-то раз, было это на Купальский праздник, стало ее уж больно жалко. Видно было — тоскует девка, хоть и старается этого не показать. Все в хороводе веселом, а она вдали у березок одна-одинешенька стоит, потому как идти-то некуда. Девки-то все на четыре-пять годков помоложе ее, так что старовата она для них. Если б кто нашелся да в хоровод привел — одно, а самой в него на третьем десятке соваться — стыдоба. Туда же, где замужние бабы сарафанами крутят, ей и вовсе нельзя, не по чину.

Тряхнул Любим вихрами, да и пошел прямо к ней. Негоже это, когда все веселятся, а у кого-то одного печаль на сердце застыла. Поначалу девка отнекивалась, но больше ради приличия, потому как согласилась быстро, после чего весело кружилась в хороводе, от души смеялась да то и дело с благодарностью посматривала на Любима.

А уж когда Гуней неуклюже над ней подшутил, сказав, что, видать, ведали родичи, какой стройной будет их дочка, коли прозвали Берестяницей[53], и Любим, заступившись за нее, ловко срезал долговязого острым словцом, девка и вовсе расцвела.

С той поры миновало меньше трех месяцев, но кое-кто уже заприметил, как часто Берестяница оказывалась близехонько от Любимовой избы. То бабке Забаве из леса лукошко грибов принесет, то ягод, а то просто забежит пошептаться. Бабка у Любима знатной ворожеей слыла, от многих болезней наговоры знала, да все с молитвой святой, не иначе. Часто к ней люди шли, а Берестяница чаще всех.

И как-то так выходило, что почти всегда в избе о ту пору был и Любим. Впрочем, Берестяница особо с ним не заговаривала, даже не оборачивалась. Так лишь, стрельнет украдкой глазами в его сторону, вздохнет чуток, да и то чтоб никто не приметил, и снова к бабке Любимовой с расспросами. Однако старой ворожее вполне хватило и той малости. Мудрая Забава уж давно поняла, кто на самом деле нужен девке, но благоразумно помалкивала, ничего не говоря самому Любиму. Пусть, мол, сами разбираются.

Ныне же Берестяница нарядилась во все лучшее, будто собралась к кому на свадьбу. Любим поначалу опешил, хотел было даже спросить, кто там нынче идет под венец, но хватило ума вовремя прикусить язык.

— Ну слей, — согласился он, украдкой покосившись по сторонам — ежели парни узрят, как тут подле него Берестяница увивается, чего доброго, на смех поднимут.

Однако вокруг никого не увидел и успокоился. С наслаждением сполоснувшись ледяной водой, взял из ее рук красиво вышитый рушник с цветным узором по краям и яркими цветами посередине, торопясь, вытерся и протянул обратно, не преминув при этом похвалить:

— Эва какой он у тебя баский. Такой и князю подать незазорно.

— Правда по нраву пришелся? — смущенно улыбнулась Берестяница, не торопясь принимать рушник. Вместо того она, покраснев, предложила: — А ты себе его возьми. Утереться там, али еду завернуть. А ежели, не дай бог, случится чего, ты им и перевязаться сможешь.

— Да ну, — стал было отнекиваться Любим.

— Бери-бери, не забижай. То от чистого сердца тебе. А на узор глянешь — хороводы купальские вспомянешь, ну и… — Она густо зарделась и, не договорив, резко повернулась и заторопилась прочь к своей избе.

Любим растерянно посмотрел ей вслед, потом перевел взгляд на рушник, секунду постоял в нерешительности, но потом, махнув рукой, накинул полотенце на плечо и пошел в избу, успокаивая себя тем, что имени дарящей на рушнике не написано и кто там будет знать-ведать, чья рука его вышивала.

Однако все вышло не так. Первой все поняла бабка Забава. Любим этого не узнал, потому что старая женщина вновь благоразумно решила промолчать. Зихно же, узрев рушник, заявил, что когда он уходил с князем Глебом Ростиславичем, то у него ими был набит весь мешок, и посетовал, что внук пошел не в деда — всего с одним и уходит.

А вот Гунейка рушник признал сразу. Так уж не свезло Любиму, что этот насмешник самолично видел, зайдя на днях в хату Берестяницы, как девка заканчивала его вышивать. Потому и всплыло тут же на привале в памяти у Гунея при одном только взгляде на тонкое беленое полотно, кто мог его подарить.

К тому же завистливый парень с самого утра хотел как-то уличить, высмеять Любима, чтоб не больно-то задирал нос, таская в деревянных ножнах свой славный меч, равного которому не было, пожалуй, даже у прибывших дружинников. А тут оказалось, что и повода искать не надо, — вот она, работа Берестяницы.

Впрочем, долго ему шутить не пришлось, да и огрызнуться Любим успел лишь разок, так как вскоре к ним подошел Бажен и, кивая на торчащую из грубых ножен рукоять, хмуро потребовал:

— Покажь.

Любим, чуточку стесняясь, извлек меч, досадуя, что вчера так и не смог вычистить клинок, чтоб тот равномерно блестел, но дружинник поначалу не сказал про это ни слова, лишь спросил: «Откуда?» Пока Любим пояснял, что взят он с бою еще его дедом Зихно на каком-то боярине, случилось же это лет с полста тому назад, завистливый Гуней мигом углядел разводы и, торжествующе ткнув в них пальцем, заметил что-то колкое про то, что он был бы еще краше, коли достался более заботливому хозяину.

Однако уличить в нерадивости не вышло. Бажен, глянув на покрасневшего от стыда Любима, а затем на Гунея, иронично усмехнулся, после чего пояснил, что полосы — это узор железа, который виден как раз когда меч начищен на совесть. Он даже кратко рассказал, какие именно они бывают. По его словам выходило, что качество металла у меча Любима одно из лучших, поскольку такие сплошные изогнутые линии, время от времени сплетающиеся в пряди, знатоки называют сетчатым узором, лучше которого может быть только коленчатый булат, где эти узоры в виде прядей тянутся не вдоль клинка, а поперек. Да и сам меч достаточно светлого цвета, что тоже свидетельствует о прекрасном качестве.

Затем дружинник закинул меч себе за голову, прижав к затылку серединой клинка и ухватив второй рукой за самый край, и никто даже ахнуть не успел, как он, слегка побагровев от натуги, поднапрягшись, согнул его так, что даже сумел прижать к ушам. Любиму оставалось только вытаращить глаза от удивления. Сердце у парня екнуло — сейчас сломает! — но Бажен неторопливо ослабил нажим, и клинок выпрямился. Дружинник внимательно посмотрел вдоль лезвия, после чего удовлетворенно пробормотал:

— Все яко и сказывал — добрый меч, ибо сызнова прямой аки стрела.

А тут и обеденный привал закончился, и вновь в путь-дорогу. Вот только теперь по ней вышагивало не три с половиной десятка, а чуть больше половины — на развилке один из дружинников повел мужиков постарше куда-то влево.

Ожск показался уже к вечеру, но к нему Бажен березовцев не повел. Очередной поворот, и они двинулись к стоящим неподалеку от Оки нескольким приземистым и на удивление длинным избам. К тому времени усталым парням было не до шуток, и даже язвительный Гуней про Берестяницу ни разу не вспомнил. Не до того — повечерять бы да завалиться спать.

В иное время они еще непременно бы поворочались на не совсем удобных, хотя и широких полатях да успели бы вполголоса обсудить меж собой диковинные порядки, а тут от усталости уснули быстро, почти сразу. Утром же, едва забрезжил рассвет, в здоровенную хату, где помимо них спало еще больше сотни мужиков, ворвался тот самый Бажен и заорал что есть мочи:

— Сотня, вставай!

Ошалелые от сна, не успевшие толком понять, что к чему, березовские мужики едва успели поднять голову, как тут же последовала новая команда:

— Выходи строиться!

— Это чего делать-то надо? — поинтересовался у Любима спавший слева от него толстый увалень Хима.

— Сказано же, выходи, — буркнул не выспавшийся из-за духоты Любим и не спеша поплелся к выходу.

У самой двери его притормозил Бажен. Отведя в сторонку, дабы не мешал бестолково торкающимся у двери мужикам, буркнул, глядя себе под ноги:

— Коль я что молвил, должен бегом исполнять. По первости прощаю, а далее поглядим. Ступай пока что.

Двор, в который вышли мужики, был огромен и пуст. Однако, присмотревшись, Любим различил в тусклом утреннем свете несколько длинных борозд, тянувшихся то вдоль, то поперек двора. Он недоуменно посмотрел вокруг и шагнул к чудно́ выстроившимся и застывшим в неподвижности мужикам.

— Ты, — ткнул толстой суковатой палкой в грудь односельчанину Любима Прокуде вышедший на крыльцо Бажен, — станешь здесь, как самый высокий. Остальные за им в две шеренги. — Последнее слово он выговорил с запинкой, будто оно было незнакомым и для него. Видя, что парни не торопятся выполнять сказанное, он сурово рявкнул: — Живо становись, коли я повелел!

Наконец, после некоторой суетливой возни, когда березовцы встали как требовалось и строй угомонился, откуда ни возьмись появился еще один дружинник, которому Бажен бодро изложил, сколько их стоит в наличии и что-то там еще. Был незнакомец одет так же просто, вот только по сравнению с Баженом выглядел еще более суровым и мрачным.

Назвался он Позвиздом и начал с того, что изложил, кем все стоящие перед ним вои являются ныне. Слушать это было не очень-то приятно — вроде и правда, но уж больно неприкрытая. Зато потом, когда он принялся описывать, кем все они непременно станут к концу учебы, совсем иное дело — это слушать оказалось куда приятнее.

Любим было усомнился, сумет ли он превратиться в эдакого богатыря, но Позвизд в самом конце заверил, что станут таковыми все без исключения, независимо от желания самих обучаемых.

— Как наш воевода сказывает: не могешь — обучим, а не хошь, так все равно обучим, — подытожил он.

После этого краткого выступления он разрешил всем разойтись и привести брюхо в порядок. Однако не успел Любим найти хороший лопух, дабы было чем подтереться опосля отправления нужды, как их всех вновь загнали строиться. На этот раз и новички не сплоховали, встав в строй хоть и чуток медленнее, чем прочие, однако уже не с такой суетой и толкотней. Позвизд сразу же дал команду «Нале-во!» и неожиданно резво сорвался с места, бросив на ходу: «За мной бегом! И из строя не выходить».

Все ринулись следом за ним, и тут березовские парни малость растерялись. Они, конечно, знамо дело, тоже устремились за всеми, но строем их гурьбу назвать было никак нельзя. Позвизд вскоре оказался тут как тут, принявшись орать:

— Строем бежать! Строй держать!

Словом, всю дорогу к реке, куда, оказывается, бежали, чтобы умыться, он продолжал измываться над березовскими мужиками, будто, кроме них, никого и не было. Не оставили их в покое и после сытного завтрака, разделив на два десятка и назначив в каждом из них старшего. В один вошли совсем молодые, вроде Любима, а в другой те, что несколько постарше — лет эдак от двадцати двух — двадцати трех и заканчивая теми, кому близилось к тридцати.

Старшим любимовского десятка — очевидно за свой здоровенный рост — был назначен Прокуда. Вместе с Любимом туда же угодили увалень Хима, постоянно жавшийся к Любиму и тяжко напуганный строгим Позвиздом. Рядом оказались и еще семеро: мечтательный Вяхирь, вечно покашливающий Охлуп, веселый Желанко, отчаянный и языкастый Маркуха, самый молодой и чуть ли не самый здоровый из всех Глуздырь, а также нелюдимый Мокша и Гуней.

Уже в первый день еще до полудня были наказаны почти все. За то, что болтал в строю, — Маркуха; за то, что вечно смотрел в небо, не слыша команды Позвизда, — Вяхирь; за отставание от всех во время бега — Хима; за опоздание в этот растреклятый строй — Любим и Глуздырь; за смачное сморкание во время очередной речи сотника — Гуней.

Впрочем, как оказалось к концу дня, помимо Позвизда, который был самым главным, имелись и еще учителя-дружинники. Каждый из них возглавлял полусотню мужиков. Десяток, куда входил Любим, вместе с еще четырьмя десятками молодых парней сразу после полудня принял где-то отсутствовавший утром веселый и совсем молодой — не более двадцати пяти лет — Пелей. Остальные березовцы попали к четырем десяткам молодых мужиков в возрасте до тридцати лет. Эту полусотню возглавил Тропарь.

Что до Пелея, то он Любиму понравился уже тем, что в отличие от Позвизда почти всегда улыбался, хотя потачек тоже не давал. И все-таки с ним было как-то поспокойнее. А уж когда тот сразу после вечерней трапезы отвел их за ворота, усадил на травке да разъяснил что и как, многим показалось, что с полусотником повезло — душевный.

Не торопясь, рассказывал он им, что ратное дело — тоже наука, и далеко не из самых легких. Чтобы освоить ее в должной мере, надлежит пролить не одно ведро соленого пота и заработать не один синяк от деревянного меча или копья. Однако от них такой дотошности никто не требует, ибо здесь их обучат лишь самым азам — слово сие означает первую букву при обучении грамоте, кою тоже придется постичь за то малое время, что они здесь пробудут.

Не стал и скрывать, что придется всем тяжко и жалеть их никто не собирается, потому как времена нынче лихие и если их не обучать на совесть, то во время настоящей битвы каждая капля непролитого ныне пота обернется каплей, а то и чаркой пролитой ими же руды. Но закончил бодро, хоть и не совсем понятно:

— Как сказывает наш воевода Вячеслав, тяжело в учении, легко в бою.

Правда, тут же пояснил изреченное, указав, что тот, кто хорошо обучится всем премудростям, не только уцелеет в битве, ибо даже самая первая, коли хорошо выучился, в какой-то мере покажется привычной. Вдобавок к тому у наиболее отличившихся открывается радужная возможность попасть в дружину к рязанскому князю Константину. Набирает он в нее лучших из лучших, и попасть туда крайне трудно, но зато если выпадет удача, то такому будет повсюду почет и уважение народа, ибо именно дружинники берегут от всяческих ворогов рязанскую землю, собственной грудью заслоняя ее от всех бед и напастей.

Впрочем, не стоит огорчаться и тем, кто в нее не попадет, а таковых будет абсолютное большинство. Дело в том, что дружинники постоянно находятся на защите Рязанского княжества, но количество их невелико, так что когда грянет большая беда, то драться им предстоит всем вместе — как пешцам, так и конным, а потому и гордиться своей победой смогут все.

Однако мечты, которые во множестве вспыхнули в голове у Любима, тут же бесследно испарились, когда Пелей потребовал встать всем тем, кто был наказан Позвиздом. С травки поднялось почти три десятка, и получилось, что их, любимовский, пострадал больше всех.

Пелей только удивленно качнул головой и пояснил, что те десятники, у коих половина воев или больше наказаны, тоже должны отбывать казнь[54] вместе с ними. Пришлось Прокуде и еще двоим, назначенным старшими, становиться рядышком.

Затем полусотник еще более скучным голосом добавил, что коли более половины полусотни наказаны, значит, и он, Пелей, должен быть вместе с ними. На вспыхнувшие было веселые смешки он тем же скучным голосом ответствовал, что когда полусотник ночью не спит из-за нерадивых подчиненных, а не по какой иной причине, то наутро бывает весьма зол и на будущее советует всем нарушителям особо запомнить завтрашний день.

После того как почти вся ночь у штрафников ушла на то, чтобы нарубить кашеварам дров, спать ратникам и впрямь почти не пришлось, так что наступивший денек тому же Любиму действительно запомнился надолго уже одним тем, что растянулся до бесконечности. Крепкие деревенские парни старательно терпели, но к вечеру каждый из проштрафившихся еле передвигал ноги. А ведь впереди для кое-кого угрожающе замаячила вторая бессонная ночь, потому что за те или иные упущения палка Пелея, точно такая же, как у Позвизда, не раз указывала то на одного, то на другого березовского мужика. Остановилась она разок и на Любиме, который тут же с ужасом представил, что с ним будет наутро.

Когда Пелей после ужина отозвал всех наказанных в сторонку, Любим начал потихоньку настраиваться на тяжелый труд дровосека, но тут с радостью услышал слова полусотника о том, что он по доброте душевной всех их не то чтобы прощает, но переносит начало нынешней ночной работы на следующий вечер. Спали березовские парни на жестких досках, покрытых толстым куском войлока, как на мягкой пуховой перине — сладко и крепко.

А наутро сызнова разбудила их команда «Подъем!», и вереницей потянулись тяжелые, загруженные до отказа дни. Следуя один за другим, они незаметно сливались в седмицу, затем в другую, а там уже глядь — позади оказался месяц.

Учеба же день ото дня становилась все интереснее и интереснее. Не прошло и двух седмиц, как им стали учинять свод, то есть устраивать занятия сразу для всей сотни и обучать, как правильно держать оборону против вражьей конницы, как прорывать для нее тайные препятствия, причем все время разные, зависящие от того, сколько времени имеется в запасе. Иногда это были волчьи ямы, другой раз их заменяли длинные глубокие канавки, а когда следовало поторопиться, то рыли дырки, как их назвал Пелей. Те были совсем маленькие — четыре вершка вширь и столько же вдоль, но достаточно глубокие — не меньше дюжины вершков, чтоб лошади ворогов, угодив в них копытом, непременно споткнулись и упали.

Кроме того, их учили, как не робеть, как перестраиваться, если враг зажмет в кольцо, как разом всем строем, выполняя команду «Бронь!», стать неуязвимыми для нападающих, наглухо прикрывшись своими щитами от вражьих стрел, причем как спереди, так и сбоку, и даже сверху, как наступать самим, чтоб не рушить строй…

А еще учили, что, может, у иных князей на первом месте и стоит дружина, а пешцы так, вроде некоего приложения к ней, но князь Константин меж ними различия не делает, ратный труд и тех, и других ценит очень высоко, потому и задачи для них в грядущих боях будут самые что ни на есть ответственные, а это в свою очередь налагает на каждого обязанность быть достойным его доверия. Например, стойко держаться не только против пешего строя, но и против атаки вражеской конницы. Разумеется, тут уж о своем собственном наступлении думать не приходится, но и об отступлении тоже, которое непременно обернется для подавляющего большинства неминуемой гибелью.

Учили их и различным приемам обращения с мечом, и каждый из сотников и полусотников показывал какой-то свой, единственный и излюбленный, после чего раз за разом заставлял его повторять. Такой тупой повтор одного и того же Любиму не очень-то нравился, но Пелей сразу пояснил, что делается это для того, дабы порядок действий запомнила не голова обучаемого, ибо в бою о таком вспоминать некогда, но само тело. Оттого и самих приемов не столь много — с дюжину простейших, да еще с десяток тех самых излюбленных.

Что до коней, то тут их особо не дергали, хотя азам научили. И как стремена, если надо, удлинить али укоротить, чтоб ногам поудобнее было, и как копье держать, и как из конного строя не вылезать. На войне ведь может случиться что угодно, а потому пеший ратник должен уметь все помаленьку.

Довелось Любиму поглядеть и на воеводу князя, Вячеслава, который пару раз приезжал к ним поглядеть, как идут дела с учебой. Правда, тут березовский ратник несколько разочаровался. Уж больно много всякого довелось о нем услышать, так что в его представлении воевода был эдак в полторы сажени[55] ростом, да и плечи не меньше сажени, опять же голос такой, чтоб крикнул и птицы сверху попадали. Прочее тоже должно соответствовать стати.

На деле же оказалось, что вид у него самый что ни на есть обыкновенный, а что до роста, то тот же Прокуда куда выше, да и сам Любим как бы не вровень с ним. Плечи тоже не больно-то велики. Крепок, конечно, но до богатыря явно недотягивает. Правда, в ратном мастерстве воевода и впрямь оказался силен — проверяя занятия по бою без оружия, Вячеслав некоторое время глядел на них, а затем не выдержал и сам ринулся в круг. И ведь вызвал на поединок не кого-нибудь одного, а сразу пятерых, потребовав от Пелея лучшего от каждого десятка. От березовского вышел Маркуха. Так вот, воевода закрутил такую карусель, что спустя всего минуту и Маркуха, и остальная четверка ратников уже лежали, разбросанные ловким Вячеславом кто куда.

Позже Пелей поведал, поначалу взяв со всех слово молчать, что сам Вячеслав из дальних краев. Оклеветали его перед батюшкой злые люди, да так, что он чуть головы не лишился. Тогда-то, став князем-изгоем, он и отправился в Ожск, где его обласкал и принял к себе на службу князь Константин Владимирович.

Верховного воеводу Ратьшу Любим тоже разок повидал. Ох и силен старик. Хоть и хворает, по всему заметно, но еще о-го-го. Правда, тягаться врукопашную он ни с кем не стал, но зато показал ратное художество. Такой хитрости[56] в бою на мечах Любиму видеть не доводилось.

А еще Любим успел повидать юного княжича. Да не просто повидать, но и поглядеть на то, как Святослав по команде Пелея выполняет все строевые приемы. Вроде бы и лета малые, смени ему одежонку на более простую, так малец мальцом, а как ловко у него все выходило — бодро, четко, поневоле залюбуешься. Сам Любим эти приемы доселе не очень-то жаловал, а некоторые в душе и вовсе считал ненужными, но теперь, после увиденного, стал относиться к ним совершенно иначе.

А кое-кого из ратников этот приезд наследника рязанского князя побудил к ретивости в иной учебе, связанной с грамотой. И тут пример Святослава оказался благотворным — ох и лихо он чел из свитка, который дал ему Пелей. Даже не верилось, что мальцу, как им сказали, всего ничего — только одиннадцать лет.

Лишь об одном сокрушался Любим — не давали им в руки настоящего оружия. Даже то, что они принесли с собой, сразу отобрали на сохранение, да так и не возвращали. И проку с того, что их толстые деревянные мечи, грубо выструганные из дуба, по весу ничем не отличаются от железных. Все равно не то, ибо дерево оно и есть дерево. Да и копья ихние воткнуть в цель не смог бы даже сам воевода — наконечника-то нет. Правда, метать их все равно метали, намазывая тупое острие мелом, чтоб сразу было видно, в какое место угодило оно на мишени. Пелей же в ответ на аккуратные намеки — пора уж и настоящие в руки брать — лишь усмехался, отделываясь шуточками и прибауточками, которых полусотник знал в превеликом множестве, а наиболее настырным говорил напрямую:

— Не доросли еще, так что вам пока и щита за глаза.

Однако на втором месяце они получили-таки копья. Мечей, жаль, так и не дали, но хоть что-то. Зато боевой доспех к тому времени имелся у каждого. Правда, шили они его себе сами, по вечерам, опять-таки под руководством полусотников. Трудились над ним старательно — чай, для себя, — аккуратно вгоняя под подкладку плотных шапок из пеньки металлические пластины и тщательно обшивая каждую из них — чтоб не соскользнула. То же самое и с бронью, в которую после вшивания металлических вставок превращалась обычная одежа. Получалась она тяжеловатой, хотя на самом деле в сравнении с настоящим кольчатым доспехом того же Пелея, который тянул никак не менее чем на полпуда[57], весила вдвое меньше.

Словом, много чего познал и много чему научился Любим. К концу второго месяца он если и вспоминал себя тогдашнего, то лишь со стыдом, догадываясь, каким недотепой в первые дни он, наверное, казался Пелею. Десяток, в который он входил, был ныне лучшим во всей полусотне, а та, в свою очередь, как доверительно сказал сам Пелей, постепенно выходила в первые в сотне Позвизда. Впрочем, сотней она только именовалась, а на самом деле в нее входило аж четыре полусотни, то есть вдвое больше.

Помнится, поначалу любознательный Любим слегка недоумевал, но все тот же Пелей, к которому ратник обратился с вопросом, пояснил, что сделано это для того, дабы Позвизд, даже после того, как у него заберут наиболее способных людей для особых сотен какого-то спецназа, а также в дружину и в арбалетчики, все равно не нуждался в пополнении. Кроме того, как неохотно заметил Пелей, отводя взгляд в сторону, полноценным ратником станет не каждый из них, но только тот, кто… выживет после первого сражения, а в нем тоже неминуемы потери.

Вот странно. Казалось бы, все это, включая свою возможную гибель в бою, Любим должен был прекрасно сознавать и без пояснений полусотника, однако только сейчас будущий защитник рязанской земли в полной мере осознал, что он может и не успеть стать тем самым полноценным ратником. Нет, он не испугался, но холодок по спине у него пробежал.

А потом пришел знаменательный день, которого так ждали, хотя в то же время немного и страшились новобранцы. В этот день им сообщили, что, кажется, появилась возможность стать полноценными ратниками, которыми, как известно, становятся после первой битвы…


Глава 6
Победители без битвы

Не может сердце жить покоем,
Недаром тучи собрались.
Доспех тяжел, как перед боем.
Теперь твой час настал. — Молись!
Александр Блок

Хватило событий и накануне этого дня. Любим как сейчас помнил послеобеденный отдых, когда кто-то из березовских парней спросил Пелея о странной угрюмости Позвизда. Полусотник помрачнел и нехотя пояснил, что тот до сих пор опечален смертью своего родного брата, который погиб в мордовских лесах этим летом.

После этого рассказа Пелея о сотнике остаток дня все ходили угрюмые и молчаливые, а вечером Гуней принялся подзуживать тихого Мокшу, допытываясь, почто его родичи так подло поступили с братом Позвизда. Тот долго не отвечал, однако задира не унимался и продолжал допытываться, все сильнее толкая Мокшу в плечо и брызжа слюной.

Любим хотел уж было вмешаться, потому что чуял, что сейчас парень не выдержит подначек и полезет в драку. И добро бы, если б он отколотил противного Гунейку, но скорее всего получится наоборот. К тому же в любом случае их всех еще в первые же дни строго-настрого предупредили, чтоб никто даже не помышлял махать кулаками, посулив за это лютую казнь. В чем именно заключается ее лютость, правда, не пояснили, но заверили, что небо покажется с овчинку.

Любим уж было и с места привстал, и шаг шагнул, но больше ничего не успел. Как раз в это время Гуней неосторожно прошелся по внешности матери Мокши, и в тихого парня словно черт вселился. Спустя миг клубок из двух тел покатился по изрядно притоптанной земле, которую последнюю неделю чуть ли не через день поливал дождь со снегом. Теперь о том, чтоб их растащить, нечего было и думать.

Отчаяние поначалу помогало Мокше, но затем более сильный Гуней стал одолевать, и неизвестно чем бы все закончилось, если бы не подоспевший Пелей. Любим никогда бы не подумал, что их невысокий полусотник столь силен, а тут… Не успел никто опомниться, как Пелей уже развел их в стороны, крепко ухватив за грудки и не давая сблизиться для продолжения драки.

Расспросы поначалу ничего не давали — Мокша молчал, а Гуней говорил лишь, что он ни в чем не виноват, потому как первым драку не начинал. Лишь спустя некоторое время полусотник все-таки выяснил, что именно предшествовало столь страстному мордобитию, и немедленно приказал подошедшему к месту происшествия Прокуде созвать всю полусотню. Чтобы было посветлее, принесли несколько факелов, и при их пламени, яростно метущемся из стороны в сторону под порывами студеного ноябрьского ветра, белый от ярости Пелей с сурово поджатыми губами вызвал из строя Мокшу и Гунея.

Поначалу он кратко рассказал, какой единой дружной семьей должны быть все вои у князя, потому как в бою, возможно, одному ратнику — палец полусотника назидательно уткнулся в Мокшу — придется защищать спину другого ратника — и он указал на Гунея.

— Мыслю я, что это будет плохая защита, — мрачно заключил он. — Гоже ли сие?

Мокша вскинул было понурую голову, желая что-то сказать, но потом сник и вновь медленно опустил ее.

— Вина завсегда лежит на обоих, — продолжил Пелей. — Но на том, кто учинил свару, она неизмеримо больше.

При этих словах Гуней приободрился, а Мокша вновь поднял было голову, но только зло сплюнул кровь, сочащуюся из разбитой губы, и вновь промолчал, опять хмуро уставившись в раскисшую землю.

— За оный бой, учиненный двумя резвыми молодцами, каждый из них исправно отработает нонешнюю ночь. Это одно. Однако, как я и сказал, на том, кто учал, тройная вина. Стало быть, тебе… Гуней, надлежит потрудиться еще три ночи.

Удивленный Гуней не успел рта открыть в свое оправдание, как Пелей тут же рявкнул:

— Ты своим поганым языком уже изрядно поработал, так что, покамест я речь веду, прикуси его и помалкивай. А вам всем, — обратился он к строю, — надлежит накрепко запомнить мои слова: един на всех нас христианский крест, единому князю мы все служим, единую родину станем защищать. Стало быть, и сами мы должны быть едины, а потому нет среди ратников князя Константина ни лесной мордвы, ни косопузого вятича, ни неумытой мери, ни болотной мещеры, ни глупой муромы, ни вонючего половца. Нет и никогда не будет. Зато есть славные вои, будущие заступники рязанской земли, коим всем как один и в лютой сече биться, а ежели придет нужда, так и живота лишиться, но с поля ратного не сойти и ни на пядь[58] не отступить. А кто мыслит инако, тому в наших рядах места нету, и, ежели таковой имеется, пусть сразу выйдет ко мне, а я ему укажу дорогу прочь. И обратно отправлю не просто так, но с провожатыми, кои всем в его родных местах поведают, за какие грехи недостоин сей парень гордого звания рязанского ратника.

Строй как по команде охнул. Так вот в чем заключалась страшная кара за драку! И впрямь наказание такое, что ой-ой-ой. Это ведь только так кажется — забудут люди со временем, что понарассказывают про того же Гунея прибывшие с ним дружинники. Как бы не так. Народ в селах и деревнях памятливый, так что от черной молвы ни за год, ни за два отмыться нечего и думать. А девки? С таким ведь ни одна в хоровод не встанет. Про сватовство и вовсе разговору нет — надо ехать туда, где ты никому не известен, да и то надолго ли спасешься? Это ведь добрая слава на печи лежит, а худая — она быстро по свету летит.

— О родичах же ратника, особливо о матери, ежели токмо услышу от кого худое слово, выгоню из полусотни в тот же час, ибо ее не выбирают и святее ничего у каждого из вас нет. Они, да еще рязанская земля — вот и все наше богатство, коего мы никому отнять у нас не позволим.

Любим не знал, что большая часть тех слов, которые сейчас произносил Пелей, принадлежала не ему. Да и Гуней тоже не догадывался, насколько дико ему не свезло, что разбором их драки занимался именно этот полусотник. А дело заключалось в том, что родители самого Пелея тоже были издалека. Их привели в Рязань еще лет тридцать назад, полонив в дремучих лесах, охватывающих весь левый берег Оки. Оба они были из финно-угорского племени мещеры.

Пелея, взятого в дружину за стремительность и удивительную силу всего полгода назад, тоже поначалу изрядно поддевали некоторые шутники. Прекратилось это совсем недавно, ранней осенью, когда парень не выдержал одну из достаточно злых шуточек в адрес родителей и чуть не задушил обидчика.

А потом все было как и сегодня. Точно так же горели поздним вечером факелы, разве что свет их был поярче, да погода потеплее, и крупные снежинки не носились в воздухе, как ныне, подобно диковинным белым бабочкам. И так же застыл в неподвижности строй суровых дружинников, который виделся Пелею из-за подступивших очень близко к глазам слез каким-то темным мрачным пятном.

Только тогда он молчал, а говорил, чеканя каждое слово, их воевода Вячеслав. Стоял он между двумя драчунами: Пелеем и полузадушенным Будяком, всегда веселым и задиристым, а ныне непривычно хмурым и угрюмо потупившим взор…

«Выгонит», — пульсировала в голове мещерского парня горькая мысль, и он поначалу почти не прислушивался к словам воеводы.

А чего тут слушать, когда Пелей и без того успел усвоить, что Вячеслав попусту говорить не будет, и коли укажет на ворота, то тут уж проси не проси — назад дороги не будет. Вон, Кутя, помнится, даже плакал, а что проку? От полной безнадежности и понимания, что в данной ситуации уже ничего не поправить и не изменить, Пелей потихоньку стал прислушиваться к словам воеводы и поначалу ушам своим не поверил.

Его обидчик был в ратной науке одним из лучших в дружине. К тому же состоял он в ней не несколько месяцев, как сам Пелей, а уже три года, успев не раз отличиться в бою. Словом, безвестный парень из мещерского рода не имел против него ни одного шанса, но по речи воеводы выходило как раз напротив. Получалось, что из дружины могут изгнать не его, Пелея, а как раз Будяка.

Впрочем, и тогда до изгнания дело не дошло. Более того, Будяк в конце обучения тоже попал в число лучших. Вот только Пелея назначили помогать будущему ратному ополчению в изучении всех премудростей, а Будяка сам Вячеслав отобрал в свой спецназ — уж очень ловко и быстро освоил тот мудреное умение драться. Зато слова воеводы, кои парню из мещеры запали в память на всю жизнь, сегодня очень даже пригодились.

Вот только тогда концовка получилась насколько иной. Будяк, после того как распустили строй, сам подошел к Пелею и молча протянул меч рукоятью вперед, выпятив свою широкую грудь. Не словами — поступком своим показал, что не только осознал — ждет кары, и ежели надо, то безропотно примет и саму смерть. И не было в том жесте показной похвальбы перед другими — вот я, мол, какой бесстрашный, — ибо все давно разбрелись и уже зашли со двора в дом. Правда, когда расходились, то каждый молча норовил обогнуть Будяка по самой широкой дуге, дабы, упаси бог, не коснуться и не запачкаться. Может, это его и добило, заставив предложить Пелею самому свершить казнь над ним.

Но будущий полусотник, не приученный втыкать меч в безоружного, сам вложил ему обратно в ножны смертоносное оружие и открытой ладонью раза два легонько хлопнул его по выпяченной груди. Вряд ли обидчик ведал о том, что у мещеры сей примирительный жест означает нечто вроде «простили и забыли», но понял он Пелея хорошо и, робко улыбнувшись, подался следом за ним в избу.

Нынче же этот Гуней распустил сопли перед всем строем, и слезы безудержным потоком потекли по его чумазым щекам. Да и меч он Мокше не подавал, подставляя беззащитную грудь, лишь канючил, семеня за Пелеем, что он не нарочно, что это его поганый язык, да еще клялся и божился, что впредь он никогда и ни за что… Полусотник приобнял его за плечи и, нежно улыбаясь, ласково шепнул на ухо:

— Твое счастье, что ты тихого Мокшу задирать учал. Будь я на его месте, так за такие поганые словеса вовсе бы убил. А ныне дуйте вместе с ним к реке, да чтоб одежонку свою дочиста отмыли, а к утру предо мной в сухом стояли.

Поначалу оба полоскали свою одежду в кромешной темноте. Потом Гунея осенило, и он, бросив стирку, принялся искать сухой хворост. Кое-как набрав охапку, он с превеликим трудом запалил ее, после чего робко тронул Мокшу за плечо, указывая на костер. Тот тоже отказываться не стал. Выжимали они свою одежду уже вдвоем, после чего, развесив на кольях рубахи со штанами, на пару уселись у костра, тесно прижавшись друг к дружке, а спустя еще время стали потихоньку переговариваться. Словом, помирились.

А наутро к ним прискакал взмыленный гонец с вестью о том, что пришла пора менять деревянные мечи на железные — враг идет. Очевидно, гонцов было много и весточку они довезли до всех одновременно, так что на дороге к Ожску сотня Любима встретилась еще с пятью или шестью такими же, а когда град остался за спиной, то их рать и вовсе увеличилась чуть ли не вдвое.

Едва миновали Козарь, как пешцев догнала конная дружина, следующая из Рязани, а вместе с нею влился в их пешие ряды еще и диковинный народ. Таких Любим ранее никогда не видел. Светловолосые, высокие, статные, а говорят так, что ничего не понять, — ну явно из иных земель. Опять же и вооружены они были по большей части не мечами, а оскордами, да и бронь на них смотрелась куда богаче, сплошь железо. Пешей же рати выдали лишь мечи с копьями, щиты, да еще железные шапки для тех, кому стоять впереди. Бронь же — ох не зря трудились ратники по вечерам с иголками да нитками — досталась только десятникам.

Шли быстро. Выходили еще до рассвета, а останавливались на ночлег уже затемно. Однако были и костры, и непременная горячая каша перед сном, так что особо не мерзли. Едва же стали приближаться к Ольгову, как одна половина рати ход замедлила, зато другая, в коей оказался и Любим, вместе с половиной конной дружины и северянами подалась куда-то в обход, время от времени вовсе переходя на бег.

Оно, конечно, Любиму было уже не привыкать, за последние пару месяцев довелось побегать о-го-го сколько, только стало чудно — почему и куда они торопятся прочь от вражьего войска. Лишь когда достигли опушки леса и всем объявили долгожданный отдых, Пелей все разъяснил. Оказывается, бежали они не прочь, а обходили врага, дабы перекрыть ему обратный путь домой.

Наутро же, после того как все на славу выспались, довелось им и самолично повидать этого врага. Тот поначалу пошел было прямо на них, но затем в нерешительности остановился. Любим даже малость расстроился от того, что неприятель достался им какой-то несерьезный и вовсе не страшный. К тому ж сразу видно — не учили их так, как Любима и прочих. С виду поглядеть — не рать пешая, а толпа толпой, разве что с копьями да с мечами, да и то не у всех. Кто с косой, кто с вилами — смех, да и только. Глядя на них, усмехнулся даже угрюмый Позвизд, заметив, что если овце засунуть в рот клыки, то от этого она мясо есть все равно не научится.

Затем вступили в дело барабаны. У Любима вся учеба под них прошла, и что означает каждый бой, он, как и прочие, знал назубок. Вот и тут не растерялся, мигом отыскав свое место в тесном строю. Он — первошереножник, стало быть, его удел — орудовать дедовым мечом, а тем, что позади него, шуровать копьями.

Попробовал кто-то затянуть дрожащим голосом песню, чтоб ободрить самого себя перед битвой, но непривычно хмурый и серьезный Пелей так зыркнул своими глазищами, что певец вмиг осекся. И вновь наступила тишина, нарушаемая лишь нескончаемой мерной барабанной дробью.

Глядь, а перед каждой полусотней старшие забегали. Глядь, и Пелей перед своими тут как тут. Слово свое обсказал, как дальше им быть, что делать, да как чужая рать примется себя вести. Даже барабаны, пока их полусотник говорил, и то, казалось, стали гораздо тише стучать. Договорил Пелей и, обнажив свой меч, сызнова в строй нырнул, встав вместе с прочими в самом первом ряду.

А чужая рать и впрямь повела себя точь-в-точь как предсказывал Пелей. Даже чудно — вроде не похож на волхва их полусотник, однако ж выходит, что слово у него вправду вещее — все так и приключилось. В точности.

Тут и барабаны свой голос усилили, а им в такт мечи зазвучали. Ох и славно они звенят, когда металл о металл бьется. Это сотники и полусотники свою мерную музыку завели — у них щиты с умбонами[59], по которым они мечом и стучат. Умбон же из металла, потому и грохот такой.

Всего пять ударов нанесли сотники по умбонам. Шестой получился куда громче — присоединились десятники, у которых тоже щиты с умбонами. Еще пять ударов. Все. Теперь подключились и остальные, которые до того только считали. Звук, конечно, более глухой, потому как умбонов у них нет, а железные полосы, что наложены крест-накрест на каждый щит, да и металлическая оковка вдоль края не столь отзывчивы, зато в целом получалось куда громче — чай, весь строй наяривает. И снова надо отсчитать пять ударов, а на шестой сделать шаг вперед, причем непременно левой ногой.

Все, двинулись. Теперь так и надлежит наступать на врага — удар и шаг, удар и шаг.

Любим в первом ряду идет. Копья у него нет — только щит да обнаженный меч наготове. Зато на плечах у него сразу пяток положен — три на левом и два на правом. Однако тяжести он не испытывал. Во время учебы — там да, трудновато, поскольку товарищи позади отпускали — привыкай, ратник. Бывало, к вечеру рубаху скинешь, а на каждом плече здоровенный синячище. Но то учеба, а ныне, перед боем, иное — стараются помочь, придерживать, особенно те, у кого копья на правом плече Любима — ему мечом махать, так что нечего надсаживать попусту.

И так повсюду. Торчат копья из строя, как частые иглы из ежа. Не подлезть, не проломить, не прорвать. Сам Пелей сказывал, что в древние времена таким строем, как у них ныне, полмира завоевали. Фалангами они прозывались. Давно то было, ан до сих пор против такого строя противоядия никто не сыскал.

Любиму полмира не надо. Ему и в Березовке хорошо. Главное, чтобы их никто не трогал. А вот если попробуют, тут уж держись. Хорошо их учили, славные были учителя. Низкий поклон тебе, хмурый Позвизд! Здрав буди, веселый Пелей! Теперь пришло время показать все, что освоено, и не посрамят березовцы и прочие парни и мужики своих сотников и полусотников.

Правда, далее все было совсем не так, как во время учебы. Там полагалось убыстрять звон мечей о щиты и соответственно ускорять свой ход, потому как в чужую рать лучше врезаться с разбегу. Здесь же Пелеем и другими полусотниками по-иному было указано. Мол, надлежит дойти только до ошкуренных жердей, кои в землю вбиты, а они вон торчат, уже совсем рядом. Хорошо их видать, желтое на черном, не промахнешься.

Вот только непонятно это Любиму. Да и прочим тоже невдомек — к чему такая остановка? Однако коль команда последовала, стало быть, надобно ее выполнять, а своевольничать да перечить не след — не время. Это потом, ежели интерес не пропадет, можешь спросить у полусотника, а он тебе ответит, разъяснит все как есть, ибо всяк ратник должон понимать свой маневр. Так Пелей говорил, а ему воевода Вячеслав. Маневр — слово мудреное, нерусское, но что оно означает, им тоже хорошо разъяснили, а потому Любим позже непременно спросит полусотника: «А зачем такой чудно́й маневр понадобился?»

Но это потом, все потом. Сейчас же надо остановиться близ этих жердей. Остановиться и стоять. Так и сделали все дружно. Одновременно стих и звон мечей. Нет шага — нет звона. А вот уже и барабаны бить перестали. Тишина теперь над полем, мертвая тишина. Хотя нет, пока живая, ибо нет еще пока на нем мертвецов. Не появились они, а там как знать — вдруг и вовсе не появятся. Почему-то Любиму вдруг очень-очень захотелось, чтобы не было никакой битвы и не лежали потом на поле трупы на радость волкам и воронам.

Нет-нет, он не струсил. Чего бояться этих мужиков, сбившихся в перепуганную кучу. Сходство лишь в одном — у них тоже копья и такие же мечи, да и то не у всех, зато во всем остальном… Не гонял их до седьмого пота Позвизд, не учил их всяким тонким премудростям хитроумный Пелей. А ежели кто-то и пытался дать уму-разуму, то все равно не так хорошо, как Любиму. Не повезло им. Ох как не повезло. Да они это и сами чуют. Да что чуют — воочию видят.

Но только и о другом забывать не след. Сами-то они ни в чем не повинны. Даже отсюда, издали, и то видно, что они совсем такие же, как и березовские. И пусть совсем иначе прозывается их деревенька — хотя как знать, может, такая же Березовка, — и тиуна в ней тоже кличут иначе, да и у князя ихнего другое имечко — а все ж таки люди. Велели им, вот они и пришли.

Ежели отдадут приказ, тогда деваться некуда — придется идти и рубить. Сами виноваты. Не надо было супротив нашего князя меч поднимать, пусть и подневольно. И станет Любим протыкать их мечом и наступать на павших, не глядя и не сбавляя мерного шага. Но неужто нельзя обойтись без этого? Ведь остановился же строй, и смолкли боевые барабаны, да и копья вверх подняты.

Может, и впрямь обойдется, а?

А спустя час барабаны вновь забили, но уже иначе. И Любим обрадовался, хотя именно эту команду выполнять тяжелее всего, да еще на кочковатом, неровном поле, потому как надлежало пятиться. Ну ничего, сзади друзья поддержат, ежели что. Зато сечи не будет. Отложили ее пока, а там как знать…

Двое суток длилось ожидание. Слухи ходили, что князь Константин, не желая проливать руду простецов и дружинников, равно жалея как своих, так и чужих, вызвал на переговоры своего двухродного сыновца Ингваря, и, ежели тот согласится на те условия, которые выскажет рязанский князь, ратиться не придется вовсе.

Однако перемирие перемирием, а ночную сторожу выставляли регулярно, как и полагается, и не напрасно — время от времени отлавливали беглых. Нет-нет, из их рати не удрал ни один человек. В стане победителей, пусть даже только будущих, дезертиров не бывает, а вот из мрачной темноты, знобко шевелившейся от холода, изредка выныривал кто-либо из продрогших насквозь мужиков и просил милости, умоляя отпустить его подобру-поздорову. Таких отводили в особое место и бдительно сторожили, но поначалу кормили похлебкой и кашей. Похлебка, конечно, остыла, да им и такая в радость. Только и слышалось: «Спаси Христос».

А спустя двое суток опять забили барабаны. И снова Любим не мешкая занял свое место в строю. И вновь Пелей, выскочив вперед, стал давать своей полусотне разъяснения, ибо такой команды на учениях березовцы никогда не выполняли.

Но вот наконец встал их строй с сомкнутыми щитами по обе стороны от дороги. Одни на правой стороне, другие — на левой. Проход меж ними — сажени две, не больше. Одним словом, маленький проход, совсем узкий. К тому же каждый из ратников навстречу друг дружке свое копье склонил, и получилось будто два ската у диковинной крыши. Пройти под ними в полный рост можно еле-еле, да и то если невысок. Сам Любим непременно бы нагнулся, иначе никак. Да и добрая половина из его десятка тоже.

В тишине и молчании стояли около часу, а затем к краю строя подошла толпа мужиков, которую расторопные дружинники тут же принялись торопливо сортировать — лет до тридцати в одну сторону, а прочих, постарше, в другую. Вот этих-то, что постарше, и пропустили через строй под копья. Поначалу шли они по узкому проходу медленно, боязливо втянув голову в плечи, то и дело робко поглядывая на стоящих по сторонам вооруженных ратников. Однако видя, что никто их не собирается ни рубить мечом, ни колоть копьем, осмелели и за какие-то полчаса прошли все.

Затем пришел черед конной дружины. Те, подъезжая к их строю, бросали на землю такие же продолговатые, миндалевидной формы, как и у пешцев, но значительно меньшие по размеру щиты, тяжелые мечи, копья, тулы со стрелами и луки, скидывали с себя бронь. И лишь после того, как у дружинника не оставалось оружия, скрещенные копья перед строем, загораживающие проезд, размыкались, и воин двигался дальше.

Иные плакали, проезжая. Такого обычая — прокатиться под копьями — на Руси отродясь не бывало, но тем не менее сердце дружинникам сразу подсказало: унижение. Сделать же ничего не могли. Вот и текли по щекам злые слезы. Не от обиды — от бессилия.

Правда, не все, как заметил стоящий чуть ли не в середине Любим, согласились так пройти. Больше половины остались у шатров рязанского князя, а почти три десятка всадников направились к обрывистому берегу Оки. Их никто не преследовал, даже не пытался, и те поочередно исчезали за крутым обрывом.

Лишь вечером на привале узнал Любим, из-за чего разгорелся весь сыр-бор. Оказывается, наплели злые советчики худого молодому Ингварю Ингваревичу, вот он и разъярился на князя Константина Владимировича, ополчась войной на своего двухродного стрыя. И если бы не доброта последнего, простившего разорение посадов своего града Ольгова и постаравшегося решить дело миром, неизвестно как бы все обернулось.

Впрочем, известно как. Возможно, война и возобновилась бы, скройся князь Ингварь за большим и густым лесом в своем Переяславле, но Константин Владимирович вместе с воеводой Вячеславом все смекнул заранее. Потому и разделились они надвое, взяв в клещи хилую дружину и еще более хилую рать князя Ингваря, после чего тем оставалось либо принять бой, ибо отступать некуда, либо сдаться.

— А тут мы почто? — встрял в разговор Хима, которому в учебе доводилось тяжелее всех по причине его изрядной толщины и неуклюжести, и он сильнее всех остальных березовцев мечтал оказаться дома, в родной избе.

— Поживем чуток, пока жители Переяславля с мыслью не свыкнутся, что град сей ныне ко князю Константину перешел и никуда теперь до скончания веку из-под его длани не вырвется, — ответил Пелей.

— А почему нас для того выбрали? Иные вон, как я слыхал, сразу домой подались, — не унимался Хима.

— Потому как каждый сотник лучшую четверть выделил. Позвизд нашу полусотню назвал, а с лучших и спрос наособицу, — улыбнулся Пелей.

— Чем же лучше? — разочарованно протянул Хима. — Вона как резво остальные обратно двинулись. Не иначе как отпустят их вскорости по домам. А мы теперь незнамо когда в Березовку свою попадем.

— Тебя, дурня, — пояснил полусотник, — град сей будет поить и кормить всю зиму до самой весны. Вот и сочти, сколь пшена да ржи, не говоря уж о репе, моркови, огурцах и прочей снеди, сбережет твоя мать, пока тебя не будет. И еще одно: остальные-то пошли, да недалече, ибо по домам никого из них все одно не пустят и всем им сызнова учеба предстоит. Вы же в граде — хучь по ночам в холе да в тепле будете.

— А днем како?

— Днем кажному ратнику дадут по десятку из мужиков, что в селах окрест града живут, и вы их станете обучать. Видали, поди, что не всех по домам распустили — придержали тех, кто помоложе. Так вот, к весне мне воевода наказал полтысячи воев в строй поставить и взыскует по всей строгости, коли я того не смогу. Ну а допрежь я вас заставлю семь потов пролить, дабы наказ Вячеслава сполнить.

— А мы кого? — хихикнул Гуней.

— Вы? — строго посмотрел на него Пелей. — Знамо кого — парней, кои под вашим началом будут. И не семь, а семижды семь. Зато вам, по весне, когда пора уходить настанет, каждому по гривне серебром дадут, потому как все вы не просто учились, а хорошо учились, и ныне уже будете нести ратную службу, иных обучая.

— Это князь наш так поведал? — спросил Любим.

— Нет, то наш воевода так сказывал, князь Вячеслав Михайлович, а его слово такое же твердое, — отчеканил Пелей.

— А Ратьша? — вспомнил кто-то. — Он-то верховный воевода, стало быть, его словцо поглавнее. Вдруг да переменит?

— То так, — согласился Пелей. — Может. Токмо я не слыхал, чтобы он хоть раз повеление князя Вячеслава отменил.

После чего полусотник пояснил, что Ратьша, чувствуя свои хвори, становящиеся с каждым годом все сильнее, уже давно готовил князя на свое место, а нынешний поход был вроде как проверкой. Мол, ежели ни разу нареканий не последует, то все, сдал ее молодой князь, а потому место верховного, после того как сам Ратьша уйдет на покой, по праву за Вячеславом. Теперь получается, что раз нареканий не было…

Потом он внимательно обвел взглядом всех своих ратников, обступивших его, и счел нужным ободрить:

— Как ни крути, а нам пуще чем всем прочим свезло. Мы-то в Переяславль к завтрешнему вечеру спокойным шагом дойдем, к тому ж и дорогу к нему еще Ингваревы ратники притоптали. А прочим ажно до Ростиславля добираться али до Зарайска.

Любиму на секунду стало жалко, что встреча со стариками откладывается до самой весны, но, с другой стороны, им теперь зимних припасов точно хватит, коли тратить на него не придется. Опять же подарки сможет всем купить, что тоже приятно.

Черед сторожить и поддерживать костер был не его, Любиму отчего-то не спалось. Вроде бы все в порядке, но что-то мешало, тоненько жужжа в ушах эдаким назойливым комаром, и он тронул за плечо Мокшу, таращившего осоловелые глаза в темноту.

— Ты поспи малость, а то мне все едино сон нейдет.

Мокша благодарно кивнул, признательно улыбнулся и почти тут же облегченно заснул, а Любим продолжал мечтать о том, какие именно подарки он сможет купить на княжескую гривну.

«Смарагде колты справлю баские али кокошник прикуплю. Опять же Маркуха слыхал, что здесь, в Переяславле, славные мастера по серьгам есть. Пусть самые простенькие, да куплю, порадую сестричку, а ежели недорого запросят, то, глядишь, и на две пары хватит — одну Смарагде, а другую… Берестянице. В самом деле, почему бы и не порадовать хорошего человека…»

Он покраснел и воровато огляделся по сторонам — никто не услышал, как он тут рассуждает о подарках? — но сразу же попрекнул себя: чай, нет у человека таких ушей, чтобы мысли чужие можно было слушать.

«Нет, есть», — отчетливо прозвучало у него в голове.

Любим вздрогнул и принялся испуганно озираться, прикидывая, кто же мог сотворить с ним такую шутку, но большая часть воев уже спали, а остальные потихоньку клевали носом.

«Померещилось с устатку», — облегченно вздохнул Любим и чуть не подскочил от все того же голоса, прозвучавшего ясно и отчетливо: «Нет, не померещилось»…


Глава 7
Чудесный дар

Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес,
Оттого что лес — моя колыбель, и могила — лес,
Оттого что я на земле стою — лишь одной ногой,
Оттого что я тебе спою — как никто другой.
Рюрик Ивнев

«Ты кто?» — выдохнул Любим еле слышно — горло перехватило от волнения, но невидимый собеседник услышал.

«А ты в лесок зайди, сам и узришь».

Ратник с опаской покосился на темнеющий в сотне саженей от него лес. Вообще-то бояться было нечего, эвон сколь тут воев. К тому ж хоть и ночь, а возле каждого костра один не спит — бдит за огнем, пламя поддерживает, так что если неведомый тать… Но тут он сразу осекся — какой может быть тать с эдаким звонким девчоночьим голосом?! Тогда выходило, что…

«Ну чего гадаешь? — Голос вновь хихикнул. — Сказываю ведь, приходи и сам все поймешь. Али боишься?»

— Я?! — возмутился Любим. — Боюсь?! Да ты ведаешь ли, что я — ратник князя Константина, коему бояться…

«Вот и приходи», — бесцеремонно перебил голос.

— Вот и приду, — пробурчал Любим, решительно поднялся со своего места и двинулся к опушке. Дойдя до нее, он горделиво подбоченился и с легким вызовом в голосе поинтересовался: — Ну и где ты там схоронилась?

«А ты смелый, — одобрил голос и посоветовал: — Токмо тебе чуть подале зайти надобно».

— Подале так подале, — фыркнул ратник, давая понять, что ему все нипочем, и отважно шагнул вперед.

Лес, в который зашел Любим, был не просто старым, а очень старым. На каждом шагу, рядом с молодой жизнью свежих порослей, стояли деревья, приговоренные к смерти. Те, которые попросту валялись, будучи окончательно сгнившими, за последние дни почти исчезли — ратникам на ночные костры потребовалось их изрядно. Но тут и там еще высились черные лесные великаны — погибшие, но продолжавшие последним предсмертным усилием воли удерживаться от падения. Подножие каждого титана густо облепил поседевший от морозца мох, напоминая огромный венок из грустных ландышей, положенный у диковинного надгробья.

Но далеко в глубь леса Любим не заходил. Все тот же звонкий голос, звучащий громче и громче, довел его лишь до печально склонившейся своими длинными тонкими ветвями почти до самой земли небольшой березки. Почему именно до нее, ратник не понимал, так никого и не видя перед собой, но раз все время подсказывают: «Сюда, сюда», значит…

— Ну и где ты? — озадаченно спросил он, стоя подле деревца.

«А ты еще чуток вперед пройди», — посоветовал голос.

— К ней, что ли? — кивнул Любим на березку.

«Ну да, к ней», — весело подтвердил голос.

Любиму даже не понадобилось раздвигать тонкие ветви, чтобы добраться до ствола. Они сами пропустили ратника под уютный покров и вновь сомкнулись за ним, отгораживая березовского парня от окружающего мира. И — странное дело — не было уже на ветвях ни единого листочка, но все, что осталось по ту сторону этого природного шатра, как-то поблекло и резко отодвинулось далеко-далеко.

«А ты молодец, что не испужался», — поощрил его неведомый голос, явно идущий со стороны… ствола.

Он осторожно коснулся рукой белой коры и ошеломленно спросил:

— А ты кто?

Вообще-то бабушка всегда рекомендовала ему в таких случаях осенять себя крестом и рассказывала о множестве всяческих уловок расстроить козни лешего и прочих лесных обывателей. Однако ни одной из них ратник даже и не подумал воспользоваться, ибо все они были очень конкретны, то есть направлены индивидуально против непосредственно какой-то одной нечисти, а Любим так толком и не разобрался — кто же сейчас стоит перед ним?

Ему было до жути страшно и в то же время до одури интересно. Последнее чувство, благодаря уютно горевшим невдалеке кострам, пускай теперь и еле видным, пока пересиливало. Да и сам голос был очень молодой, а веяло от него добротой, спокойствием и даже каким-то озорством. Леший же, судя по бабкиным рассказам, голос имел грубый и хриплый, а лесавки[60] должны давным-давно спать. К тому же они почти и не разговаривают, только шуршат прошлогодней листвой, пугая запоздалых путников. Слепой листин?[61] Так он тоже молчун. Бабка, правда, рассказывала, что он любит девушек и иногда ворует их, но Любим вроде бы никаким боком на девушку не похож.

Ратник вновь легонько коснулся рукой ствола и вздрогнул от игривого смеха:

«Щи́котно, — пожаловался голос и вкрадчиво посоветовал: — А ты пониже возьмись — за стан меня обними».

Любим внял совету, и рука его бережно, едва касаясь гладкой коры, скользнула чуть ниже, там, где ствол молодой березки, как это ни удивительно, был чуточку тоньше.

«Вот, — удовлетворенно произнес голос. — Совсем иное дело».

— Так кто ты? — снова поинтересовался Любим.

«А ты догадайся, — хихикнул голос и попросил: — Токмо не горлань во всю глотку — оглохнуть можно. Я и так хорошо слышу. Чай, не глухая».

— Ага, раз не глухая, значит… — Но тут ратника заклинило.

Тембр голоса — звонкий, ясный, девчоночий — совсем не подходил ни к одной из лесных обитательниц. Ни лесавки, ни жена листина никак не подпадали под него. Лешуха[62] вроде бы тоже не должна была так нахально заигрывать. Да и вообще им всем сейчас, судя по рассказам старой Забавы о нечисти, полагалось спать.

«Тогда что ж получается? — спросил себя Любим и с досадой ответил: — А получается, что передо мной никакая не нечисть. Но тогда кто же может иметь такой славный, задорный голос? Разве только дите лешего, уродившееся девчонкой».

Он уже было хотел высказать свою догадку вслух, но тут в голове вновь хихикнули и попрекнули:

«Ишь как мысли путаются. Аки мышки глупые так и бегают из стороны в сторону, а все не туда, куда надо. — И посулили: — С первого раза догадаешься — гостинцем одарю».

— Щедра ты на посулы, — по привычке вслух откликнулся Любим, надеясь, что голос скажет о себе что-нибудь эдакое, после чего на ум придет отгадка. Но не тут-то было.

«А тебе все едино не догадаться. Ты ж вовсе не о том мыслишь, — иронично заметил голос и печально вздохнул. — Вот потому-то нас так мало и осталось, что люди забывать стали».

Вроде бы ничего существенного из этих слов выжать было нельзя. Разве что попытаться вспомнить, о ком еще говорила или хотя бы мельком упоминала бабка. Однако ничего путного на ум не приходило, и Любим уже разочарованно вздохнул, но тут яркое, как радуга после дождя, видение неожиданно всплыло в его памяти.

Приключилось с ним это давным-давно, в глубоком детстве, когда он, босоногий шестилетний мальчик, заигрался в прятки с друзьями, и в очередной раз удачно схоронившись, да и уснул возле одинокой березки, растущей, как и эта, на опушке леса близ их деревни. До сих пор он так и не определился с выводом — то ли привиделось ему во сне, то ли и впрямь спустилась к нему с березовых ветвей совершенно нагая красивая девушка с длинными распущенными волосами, ниспадающими до самых ягодиц и отливающими зеленью майской травы.

Зато он хорошо помнил, с какой тревогой расспрашивала его бабка, после того как он, уже под вечер, рассказал ей о своем загадочном сне. Забаву интересовало все — и что делала девушка, и что она говорила мальчишке, и не касалась ли его своей рукой. Узнав же, что она улыбнулась, глядя на Любима, и ласково погладила его по голове, старуха еще больше расстроилась.

В тот же вечер она наварила в горшках целую кучу корешков, что-то долго шептала над ними, а затем чуть ли не до самого утра читала странные, никогда ранее не слыханные Любимом молитвы и жгла перед иконами восковые свечи. Да еще время от времени Забава сбрызгивала мальчика наговорной водой.

Уже ближе к рассвету, исчерпав запас свечей и воды, она пришла к выводу, что всего этого мало, и принялась будить старого Зихно, дабы он немедля срубил зловредную березу под самый корень, причем на всякий случай и сама собралась идти вместе с ним, чтобы накрепко заговорить даже само место, но тут в дело вмешался проснувшийся и все слышавший Любим.

Уж очень жалко ему стало несчастной девушки, чье единственное жилище собрались порушить испуганные люди. От жалости он и придумал, что будто бы говорила она ему о том, что желает ему, Любиму, жить долго и счастливо и что не будет ему никаких хворей и болезней, пока продолжает расти эта береза. Бабка долго сопела, погруженная в тяжкие раздумья, после чего сокрушенно махнула рукой и оставила несчастное дерево в покое.

Приглядевшись же к внучку, который и впрямь рос на удивление здоровым и недоступным даже мало-мальской простуде, бабка и вовсе сменила гнев на милость и каждый год ранней весной и осенью повадилась привязывать на ветку березы, с которой спустилась девушка, тоненькую цветную ленту, а то и просто чистый обрывок старенькой одежи. Даже если год выдавался неурожайным, Забава, виновато вздыхая, все равно повязывала на нее шнурок или обрывок конопляной веревки, предварительно выкрашенной ею в луковой шелухе или ореховом отваре.

Любим, не привыкший обманывать, одно время хотел было рассказать бабке о своей невинной шутке, да все как-то не решался, а спустя годы и вовсе махнул на это рукой. Но лишь один раз, в тот самый день, когда бабка читала наговоры, упомянула она имя таинственной обитательницы, живущей в березовых ветвях. Оно сейчас и всплыло в памяти Любима. К тому же это имя как нельзя лучше соответствовало и звонкому девчоночьему голосу таинственной незнакомки, и потому ратник без колебаний отчетливо произнес его, уверенный, что ошибки быть не может:

— Ты берегиня.

«Ой! — испугался голос. — И как мне теперь с гостинцем быть? Я ж уверена была, что ты не догадаешься».

— Ты лучше о себе расскажи, — снисходительно отмахнулся ратник. — А подарок ладно, не надо мне его.

«А что рассказать? Живу я тут, и все».

— Так вроде бы ты зимой тоже спать должна вместе со всеми.

«Должна, — вздохнула берегиня. — Мать Мокошь[63] оставила приглядеть тут за вами как следует. А опосля битвы кому дорожку в светлый ирий[64] указать, а кого просто добрым словом в смертный час утешить».

— Выходит, коль битвы не было, то ты здесь попусту бдила, — посочувствовал ей Любим и поинтересовался: — Ну а сейчас-то чего не спишь? Теперь-то уж, поди, можно?

«А теперь время неурочное, — пожаловалась берегиня. — Холодно, сыро. Я привыкла, чтобы лесавки мне колыбельные пели, убаюкивали, а ныне они сами давно спят. Вот я и мыкаюсь, будто жду неведомо чего».

— А может, я тебе заместо них спою? — неожиданно для себя предложил ратник.

«А ты умеешь?» — полюбопытствовал голос.

— Ну-у… — замялся Любим. — Мне бабка много хороших песенок в детстве пела. Кои в памяти остались, те и спою.

«А лесавки мне еще и листвой шелестели. Тихонько так, ласково», — вздохнула берегиня.

— Ну это тоже не беда, — улыбнулся Любим. — Вон ее сколь возле тебя навалено. Буду петь, а руками листву ворошить.

«Ой, как здорово, — радостно зашевелились ветви березы. — Тогда я точно засну. Только погоди малость. Я же подарок тебе обещала».

— Да ладно тебе, — великодушно улыбнулся довольный своей находчивостью ратник.

Ну в самом деле, чем уж таким несказанно дорогим в состоянии наградить пусть милая, пусть стройная и красивая, но всего-навсего березка. Да и, честно говоря, было чуточку страшновато. Она ж по своему разумению отдариваться станет, а годится ли это человеку — навряд ли задумается. Вот и может так выйти, что гостинец ее окажется настолько чудным и странным, что хоть стой, хоть падай. Отказаться же от него — берегиню обидишь. Возьмет в сердцах да и накажет как-нибудь. А наказание, в отличие от подарка, точно плохим окажется.

Однако березка не унималась, перечисляя свои возможности и сетуя на то, что из-за холодного времени года они весьма ограничены.

— А показаться ты мне можешь? — поинтересовался ратник, желая хоть как-то отвлечь неугомонное создание от темы подарков.

«Холодно, — пожаловалась берегиня, но потом решилась, предупредив: — Токмо совсем на чуток, а то замерзну. Ну-ка, закрой глаза и не открывай».

— А если открою? — не удержался от вопроса Любим.

«Тогда зрить меня перестанешь, — предупредила она. — Истинный мой лик лишь иным оком видеть можно, тем, что внутри у тебя. А гляделки твои, — тут она даже фыркнула от сдерживаемого смеха, — они лишь помехой станут».

Ратник закрыл глаза, но, странное дело, продолжал по-прежнему ясно видеть все окружающее, будто они оставались открытыми. Обнаружилось лишь одно существенное различие — рука его лежала не на стволе березы, а на талии обнаженной девушки.

Точно так же, как и та, которую ему довелось увидеть в далеком детстве, имела она длинные распущенные волосы, свешивающиеся чуть ли не до колен. Вот только цвет у них был немножечко иной: не зеленоватый, а скорее серовато-коричневый, да еще в двух местах отчетливо поблескивали ослепительно-белые пряди, бросаясь в глаза своей мертвенной сединой.

— А это у тебя отчего? — протянул Любим руку к одной из них.

— Срубить хотели, — беспечно сообщила девушка. — Первый раз давно еще. Я тогда вовсе маленькой была. Перепугалась ужасть как. А последний об эту пору. — Она недовольно фыркнула. — Будто мало им для костра тех, что уже и так померли. — И, сверкнув на Любима своими огромными глазищами, состоящими, казалось, из сплошного зеленого зрачка, игриво поинтересовалась: — Как я тебе, по нраву ли?

— Хороша, — восхищенно шепнул ратник, любуясь девушкой.

В самом деле, ее юное очарование не омрачал ни один мало-мальски крохотный изъян. Даже несколько тоненьких, еле заметных шрамиков, видневшихся на белоснежном теле чуть пониже левой девичьей груди, ничуть не портили общей картины идеальной красы.

— А это откуда же? — полюбопытствовал он, не прикасаясь (кощунство!), а лишь поднося палец поближе и указывая им на шрамики.

— То о прошлое лето крови моей усталый путник отведал, — спокойно пояснила она. — Да он с умом, бережно. Ежели бы чуток поболе времени было, ты бы их и вовсе не заприметил. На мне хорошо все затягивается, — похвалилась она и лукаво осведомилась: — Хороша, говоришь? А в женки меня бы взял?

— Такую красоту не в нашем селище держать надобно, — покачал головой восхищенный девушкой Любим. — Тебя бы в град стольный, в терем княжой.

— Ишь ты, вывернулся, — одобрительно хмыкнула берегиня и заулыбалась. — А я, кажись, поняла, что тебе в дар надобно. С ним и ты, ежели восхочешь, свой терем в граде выстроишь. Токмо ты уж тогда и меня не забудь — в гости зайди непременно. Договорились?

— Согласен, — кивнул тоже заулыбавшийся ратник. — Как терем в стольной Рязани срублю да деда с бабкой туда перевезу, сразу к тебе и примчусь.

— Смотри, я ждать буду, — предупредила девушка. — Но гляди, чтоб окромя бабки с дедом никого более с собой не звал, а то знаю я вас.

Почему-то Любиму тут же вспомнилась Берестяница, грустно глядевшая на него при расставании и не отводящая глаз все то время, пока они нетерпеливо топтались возле двора тиуна. Будто ожидала, что скажет ей Любим при расставании что-то обнадеживающее… И так печально стояла она, зябко обхватив саму себя полными крепкими руками с большими, не по-девичьи широкими натруженными ладонями, что будущий воин не удержался и помахал ей на прощание рукой. Словно намекнул, что не напрасно это ее ожидание. Всего один жест он себе позволил, но девушке для радости хватило и его. И еще долго-долго стояла она, махая в ответ рукой, даже когда последний из березовских парней давным-давно скрылся за крутым косогором.

— Вот-вот, — посуровела лицом берегиня. — А то ишь, имечко себе выбрала. Прямо как мы.

— А ты что же, — опешил Любим, поняв, кого именно имеет в виду девушка, — у всех людей можешь мысли читать? И как далече — отсель и до самой Рязани?

— Да нет, — пожала плечами она. — Коли человек с открытой душой, то могу его ажно на десяток-другой ваших саженей услыхать. А ежели таится, лишь с двух-трех разберу, чего у него там в голове шевелится. Такие же, как ты, — вовсе редкость. Думаешь, не ведомо мне, яко ты мою сестрицу от лютой смерти спас. Малой ить был, ан возмог измыслить. Если б не та встреча, ты мой глас нипочем бы не услыхал.

— А она тоже такая, как ты? — поинтересовался ратник.

— Да мы все схожи, — вновь пожала она плечами. — Чай, сестры. Токмо она постарше малость, вот и вся отличка.

— А зовут тебя как? — не унимался Любим.

— И имячко у нас всех единое. Берегини мы.

— А иного нет? — разочаровался ратник.

— Ну ежели тебе так уж захотелось, называй меня, — она на секунду задумалась, но тут же нашлась, весело тряхнув своими тяжелыми густыми волосами, — Берестянкой. Звучит похоже, да токмо я самую малость потощее. Потому и имечко пускай похудее будет. Ладно ли придумала? — лукаво сверкнула она зелеными глазищами.

Любим молча кивнул в ответ, не собираясь перечить своенравному лесному созданию. Довольная его послушанием берегиня зябко поежилась и пожаловалась:

— Ноженьки-то мои и вовсе застыли. Замерзла я тут с тобой, на морозе стоя.

— Так давай я спою тебе, как обещал, а ты ложись, — ляпнул Любим и осекся, испуганно глядя на Берестянку.

Берегиня только звонко рассмеялась и пояснила:

— Мы ложимся лишь один раз, когда у нас жизнь заканчивается. Ну да ладно, я не осерчала. А ты глаза открывай да начинай свои песни. Токмо про листву не забудь. Люблю я, когда она шелестит. Дар же мой береги и помни — ежели ты хоть един раз крови из тела сестер моих напьешься, то сгинет он, как и не было его вовсе.

— А что за дар? — чуточку испуганно спросил ратник.

— Узнаешь, — вновь улыбнулась Берестянка. — Скоро узнаешь. Уже ранним утром, едва народец гляделки свои от сна продерет, как ты вмиг все и поймешь.

Берестянка сдержала слово. Ратник понял это после того, как подошедший к их костру Пелей растолкал его, приказав будить остальных воев. Поначалу-то Любим решил, что ночное приключение ему попросту привиделось, и поплелся поднимать свой десяток, но едва ратник занялся их побудкой, как раздраженные голоса тут же заполонили его голову. Совсем по-щенячьи что-то поскуливал недовольный Хима, что-то невразумительное, но злое бухтел мрачный Гуней, грустно, но тоже нечленораздельно тосковал о чем-то так и не проснувшийся толком Желанко…

Нет, слов Любим не уловил. Вместо них было нечто невнятное, похожее то ли на бормотание, то ли на гудение, скорее выражающее общее настроение того или иного человека, чем что-то конкретное. И так они наперебой ворчали, кряхтели и ругались, но никто ни разу не разжал рта, чтобы произнести хоть слово.

«Вот это дар! — крякнул Любим. — И что же мне с ним дальше делать? Я ведь так долго не протяну».

Он с тоской покосился на лесок, где совсем рядом, близ опушки, спала крепким сном берегиня, наделившая человека таким интересным и, как сразу выяснилось, изрядно шумным даром. Спасения оттуда ждать не приходилось. О том, чтобы разбудить лесную красавицу, нечего было и думать.

«Придется с этим мучиться до весны, — вздохнул ратник. — Дождусь, когда проснется, тогда уж приеду, упрошу, чтоб забрала назад. Али сока березового напьюсь, да и вся недолга — на кой мне это? Одно беспокойство. А может, мне это все… приснилось?»

Основания предполагать такое у Любима имелись, поскольку чувствовал он себя на редкость скверно. В груди ратника при каждом вздохе что-то хрипело, а при выдохе столь же недовольно кряхтело, да вдобавок еще и ощутимо покалывало. Голова кружилась, перед глазами все плыло. Он равнодушно поглядел на кашу, предложенную ему Мокшей, и лениво отодвинул от себя миску в сторону Химы — есть не хотелось вовсе.

«Авось тронемся в путь, разомнусь, а там, глядишь, и полегчает», — подумал Любим, но после первой же полусотни шагов, которые он сделал на ватных, непослушных ногах, ратника окончательно повело, и он потерял сознание.

В себя Любим пришел уже в Переяславле, но первое, что он понял, едва открыв глаза, так это то, что произошедшее в лесу вовсе не приснилось ему и не привиделось в горячечном бреду, ибо дар берегини сохранился в целости, да вдобавок усилился, поскольку мысли сидевшего у его изголовья Мокши он слышал столь же отчетливо, как если бы тот говорил вслух.

«До весны», — напомнил себе Любим, покорно настраиваясь на постоянное разноголосье, от которого ему теперь никуда не деться.

Однако спустя несколько дней его первоначальное мнение о чудном и не совсем приятном подарке стало постепенно меняться, причем в лучшую сторону. Началось все с одного из вечеров, когда он уже встал с постели и занял место в общем строю. Тогда Пелей, построив всех ратников, начал в уме прикидывать, кого из них назначить на очередное ночное дежурство, и гадая, не пора ли ему привлечь Любима или же еще рановато.

«Можно было бы Гунея. Давно я его не ставил, — отчетливо прозвучал его голос в голове избранника берегини. — Но у него, поди, еще рука не зажила. Нет, наверное, все-таки Любима. Вой добрый, ко всякому делу подходит сурьезно, да и выздоровел он, скорее всего».

Заступать в ночную стражу Любиму не хотелось, и не успел Пелей озвучить принятое решение, как ратник, опередив своего полусотника, сам подал голос, спросив Гунея, стоящего поблизости:

— Рука-то твоя как, зажила ли?

Тот, ничего не подозревая, бодро откликнулся:

— Да на мне что хошь яко на собаке. Я уже и перевязь снял давно.

«Ага, — вновь зазвучал голос Пелея в голове Любима. — Стало быть, мы тебя, голубок, и поставим ноне в дозор»…

Прошла всего неделя, и дар берегини вновь пригодился. Получив выданные в счет обещанного полугривенки, почти все из березовского десятка, кто был свободен от службы, потянулись на городской торг. На нем Любим и приглядел у шустрого купчишки сразу все, что хотел приобрести в качестве подарков для своих домашних.

У молодого торговца на прилавке в изобилии лежали и нарядные разноцветные платки, и колты, заманчиво поблескивающие еле видимой золотой нитью, витиевато сплетенной в замысловатый узор, и очелье с красивыми аграфами[65], нарядно сверкающими от лучиков скупого на ласку декабрьского солнышка.

От самого дорогого, с золотом да каменьями, Любим отошел сразу, тяжело вздохнув и успокоив себя мыслью, что когда-нибудь вернется, коли сама берегиня ему пообещала привольную жизнь в роскошном тереме в стольной Рязани. Но были там товары и подешевле, хотя и стоившие все равно достаточно дорого.

Он выбрал для деда теплый кожушок, для бабки — нарядный расшитый повойник вместе с убрусом, а для Смарагды и Берестяницы — по венцу[66]. Потом мысленно подсчитал, во сколько это ему обойдется, и пришел к выводу, что сможет приобрести меньше половины. Цельную гривну с добрым десятком кун в придачу ему ныне не заплатить. Разве что призанять у своих, а опосля, как вторую половину выплатят, отдать. Но все равно — еще десяток кун взять неоткуда.

Но тут его внимание привлекли игривые мысли купца, который откровенно млел, глядя на миловидную горожанку, стоящую чуть поодаль от Любима. Ратник даже раскраснелся от тех поз, которые живописало воображение торговца, не обращавшего на воина ни малейшего внимания. По его мнению, пеший ополченец — это отнюдь не дружинник, и если в его калите не свистит ветер, то лишь по причине отсутствия самой калиты.

Женщина, скромно выбирающая для себя нарядную рубаху[67], как уловил Любим, будучи вдовой и тяжело перенося вынужденное воздержание, сама была бы не против и отнюдь не отвергла бы притязания дородного, но в самом соку мужика.

«Ну скоро он, что ли, начнет-то? — бродила у нее в голове нетерпеливая мысль. — Иззябла совсем. Видать, и ноне ужо не насмелится. Робеет, поди. Ладно, завтра сызнова подойду. Авось тогда у лавки покупателей будет поменьше — глядишь, и насмелится…»

Она недовольно оглянулась на Любима как на одну из возможных помех в сорвавшейся затее и раздраженно заявила купцу:

— Не баской товар-то у тебя. Так, лежит себе, а в душу не глядит. На днях загляну, можа, ишшо чем порадуешь.

С тем и ушла. Купец долго смотрел ей вслед, досадуя на свою нерешительность, после чего обратился к ратнику:

— Ежели возьмешь все, что присмотрел, то от названной цены с пяток кун скину. А хошь, за гривну все отдам?

— Мешаю? — понимающе осведомился Любим. Купец замялся, а ратник равнодушным тоном продолжил: — Оно, конечно, тут и торг не в торг, коли в голове совсем иные думки блукают.

— А тебе ведомы мои думки? — недовольно буркнул купец, который и впрямь был далек мыслями и от своего товара, и от гривен, и от возможной прибыли.

— У нашего князя Константина, — пояснил Любим, — кажный ратник не токмо мечом махать да из лука стрелять обучен. Ведомо многим из нас, кто не ленился тайное знание постигать, и ведовство, и приворот, и прочую мудреность. Хошь, поведаю, на что у тебя думы греховные в пост устремлены?

И такая уверенность была в этом вопросе, что купец замялся, не желая открытого обнародования своего блудодейства, пусть пока лишь в мыслях, предложив вместо этого Любиму сказать, что, к примеру, думала только что отошедшая от его прилавка женщина. Ратник поначалу решил было ответить откровенно, но передумал и поступил чуточку иначе.

— А давай я еще лучше сделаю. Сотворю так, что завтра она сызнова к тебе подойдет, — предложил он, щедро пообещав: — И не токмо подойдет, но и, ежели ты малость посмелее будешь, согласится на все, что ты ей ни предложишь.

— Неужто и впрямь сумеешь? — изумленно воззрился на Любима распалившийся от похоти купец.

— А то, — последовал горделивый ответ воина. — Я еще и не такое могу.

— А что взамен возьмешь? — поинтересовался торгаш.

— Да вот все, что я выбрал, отдай. — Но, заметив, как сразу посуровел лик продавца, торопливо добавил: — Вовсе задарма — негоже доброго человека разорять, а ежели за… полгривны отдашь, так ты лишь малый убыток понесешь. Так что, по рукам?

«А ведь вой истинно речет, — мелькнуло в голове у купца, и эта мысль тут же эхом отозвалась в голове ратника. — Ну с пяток кун, не более, я на этом потеряю, зато… Погоди-ка, да не лжу ли ловко скрученну ентот молодец мне тут навертел?»

Торговец подозрительно уставился на Любима, лихорадочно размышляя, как ему лучше поступить.

— Да ты не боись, — уверенно заявил ратник. — Да и не потеряешь ты ентот пяток кун, ежели я брехуном окажусь, потому как поначалу я свое дело сделаю, а уж опосля ты мне все это продашь. Так что, по рукам? — вновь предложил он.

Почти дословно повторенная Любимом вслух мысль купца о ничтожной потере, да еще с конкретным указанием точной суммы, окончательно убедила торгаша, тем более что расплата предстояла только после того, как ратник сдержит обещание. Получалось, риска никакого, и он, весело тряхнув головой, заявил:

— Отбирай все, на что глаз положил. Я енто до завтрева отложу, чтоб никто иной не прикупил. Но гляди, чтоб без обману!

— Обмана не будет, — ответил довольный Любим, поочередно тыкая пальцем в понравившиеся ему вещицы, а перед самым уходом еще раз посоветовал торговцу: — Токмо ты и сам посмелее будь, а то все мое ведовство попусту разлетится.

Вот так ему удалось сохранить полугривну, обещанную по весне, да еще и приобрести товару чуть ли не на полторы — купец тоже честно сдержал свое слово. Вдобавок при расчете он в качестве подарка вручил ратнику еще один нарядный платок и пару ярких лент. Видать, вдовушка оказалась чудо как хороша в постели.

А еще через неделю Любим уже не просто освоился с новым даром, но и научился усилием воли как бы гасить звуки и голоса, добившись того, чтобы в его ушах отчетливо звучала лишь мысль человека, на кого смотрит сам Любим и кого он хотел бы услышать. Остальные же доносились до него приглушенным шепотом, почти не досаждая ему.

К тому времени новоявленный телепат успел дорасти до полусотника, возглавив пять десятков парней из тех, кого они обучали в Переяславле. Впрочем, его сметливость, добросовестность и расторопность и без того импонировали Пелею. Умение же Любима угадать невысказанные пожелания полусотника послужило просто довеском ко всем имеющимся достоинствам березовского парня.

А когда рать из Переяславля Рязанского, после присоединения к ней зарайцев и ростиславцев насчитывающая около полутора тысяч человек, вышла в поход, держа путь на Коломну, Любим ходил уже в помощниках Пелея, командовавшего почти полутысячей воев.


Глава 8
А дальше что?

Два демона ему служили,
Две силы чудно в нем слились:
В его главе — орлы парили,
В его груди — змии вились…
Федор Тютчев

Сразу после бескровной победы над Ингварем Константин с частью своей дружины и лучшими ратниками из пешего ополчения совершил солидный вояж по всей северо-западной окраине Рязанского княжества.

Дел было много. Помимо установки в каждом городе своих гарнизонов необходимо было еще и заниматься обучением молодого пополнения. С этой целью с Константином поехали лучшие полусотники и сотники, уже успевшие зарекомендовать себя с самой положительной стороны в октябре — ноябре.

Тех, кто был постарше, рязанский князь распорядился отпустить только по одной простой причине — народу слишком много, а хороших педагогов нехватка. К тому же и без того возникла масса трудностей как с размещением, так и с вооружением новобранцев. Да и ни к чему было столь сильно разжижать основное ядро. Непомерно увеличивать количество за счет качества — последнее дело. И без того предстояло сколотить в приличное войско еще не меньше полутора тысяч ратников, причем в крайне ограниченные сроки. На все про все Константин после недолгого раздумья положил от силы два месяца — на больший срок рассчитывать было просто опасно.

Но вначале предстоял краткий марш-бросок назад в Рязань. Необходимо было экстренно направить посольства ко всем соседям. Самое представительное должно было выехать во Владимиро-Суздальскую землю, к тезке рязанского князя, поскольку именно к нему, скорее всего, обратится за помощью юный Ингварь. Возглавить его Константин доверил боярину Хвощу.

Задач перед ним стояло несколько. Первоочередная — заключить что-то типа договора о дружбе и военной помощи. При этом Хвощу было строго-настрого указано, что все речи о неравенстве договаривающихся сторон и о том, что рязанский князь в грамотах к владимирскому должен величать себя сыном, сыновцем или младшим братом, надо пресекать на корню.

— Рязань ни под кем никогда не ходила и ходить не будет, — сурово заявил он боярину, на что тот согласно кивнул, радуясь в душе, что не придется унижаться и лебезить перед надменными владимирцами и ростовчанами. — Если же такой договор заключить не удастся, то надо попытаться составить ряд поскромнее. Ну, скажем, хотя бы о ненападении, но тоже на равных правах для обеих сторон. Для нас на первые несколько лет и это будет благом, — продолжал князь инструктировать Хвоща. — Но если ты и такого ряда заключить не сумеешь, то тогда самое простое — оставь человечка или парочку, чтобы могли выведать о рати — когда она выходит, кто поведет и куда. И пусть он сразу незамедлительно скачет в Рязань.

Хвощ задумчиво поскреб в затылке.

— Приметить могут, — протянул он.

— А ты близ себя его не держи — пусть он у купца какого-нибудь в пособниках будет.

— Молодого, стало быть, надобно, — принялся рассуждать боярин. — Молодого, да из смекалистых. Да на вид чтоб простецом смотрелся, душа нараспашку. Опять же он должон еще и быть…

Оглашение перечня необходимых для резидента качеств заняло еще пару минут, после чего Хвощ попросил время для поиска такого. Дескать, вот так сразу не видит он никого в этом качестве.

— Зато я вижу, — возразил Константин. — Пока ты перечислял, я все и увидел. Любомира возьмешь.

— Кого-о?! — удивился боярин.

— Есть тут один малец, — усмехнулся князь, — летами совсем млад, так что на него никто никогда не подумает. Правда, вначале мне самому с ним надо переговорить, но думаю, согласится.

Хвощ согласно кивнул, довольный тем, что хоть одну заботу с него сняли, и уточнил:

— А коли Ингварь там примется воду мутить?

— Надо успеть опередить! — резко заявил Константин. — Сам, поди, знаешь — в таких делах кто первым начнет, тому и веры больше.

Боярин развел руками.

— На все твоя воля, княже, а токмо невмочь мне его обогнать. — И посоветовал: — Ты сам-то глянь, что ныне на реке деется. А опосля нее как быть? Хорошо, коль морозы протянутся, а ежели сызнова к ростепели дело пойдет? Он-то налегке, а у нас обоз. Да и приедем в Ростов Великий все в грязище, яко нищие побирушки, народу на посмех.

Константин досадливо поморщился. Да, погода явно выступала на стороне Ингваря. Уж больно долго медлила в этом году зима, все никак не решаясь заявить о себе во весь голос. И похолодало поздно, да и какие там холода — не каждое утро лужи под ледком оказывались. Снег хоть и бывал, но тоже непутевый — пополам с дождем. А коль и успевал лечь на землю, так и то ненадолго — час-другой и все, поминай как звали.

По-настоящему за дело зимушка взялась только вчера, словно дожидалась того момента, чтобы Ингварь успел перебраться через Оку. К тому же князь-изгой и его люди сидели в ладьях, поскольку река хоть и встала, но не окончательно — лед был не тонок, а вовсе хлипок, плюс то тут то там зияли даже не полыньи — здоровенные проемы. Словом, хоть люди Ингваря и затратили на переправу несколько долгих часов, однако после полудня все равно причалили к противоположному берегу. Зато уже к вечеру так резко похолодало, что теперь о ладьях нечего было и думать, а помышлять о санях вроде бы тоже рановато. Получалось, придется ждать, теряя драгоценные дни.

«Черт! Надо было притормозить отъезд Ингваря!» — с досадой подумал Константин.

— Так что отвечать, ежели он учнет тебя хулить? — терпеливо повторил боярин свой вопрос.

— А что ты можешь сделать? — пожал плечами князь. — Ответить тем же? До такого нам опускаться нельзя, ибо он сын славного Ингваря Игоревича, подло убиенного со своей братией безбожным Глебом. Пожалуй, самым лучшим ответом на это будет твой рассказ, как я поступил с самим князем и с его ратниками. Думаю, мой тезка оценит по достоинству. И еще одно. Если с договорами ничего не выйдет — не огорчайся. Помни, что у тебя есть и еще одна задача — закупка воинских доспехов и прочего вооружения. Ее начинай с первого же дня. Мне много потребно — лишку не будет. И последнее. Кого ты мне посоветуешь отправить послами к Муромскому князю Давиду, а также к новгород-северским и к черниговским князьям?

— Им легче — не такие уж могутные княжества у них, — степенно заметил Хвощ. — Давид, сидючи у себя в Муроме, все больше к духовному тяготеет. Его бы никто не трогал, а уж он-то… Правда, он Святославу Всеволодовичу тестем приходится, но мне так мыслится, что все одно — по доброй воле сам князь не отважится на таковское. Токмо ежели владимирцы пойдут да его с собой покличут, тогда лишь и насмелится.

— А нам есть разница — сам или по зову? — хмуро осведомился Константин и тут же отдал новое распоряжение: — К нему на обратном пути загляни да предупреди. Мол, рязанский князь понимает всю его шаткость — тяжко жить меж молотом и наковальней. Вот только как бы ему не ошибиться с выбором, чью сторону принять. Наковальня-то, в отличие от молота, сама первой бить не станет, но если уж навалится, так не отступится, пока совсем не задавит. Вот и пускай призадумается.

— А что касаемо новгород-северского князя, то мне тут, княже, сразу его мать на ум пришла, Свобода Кончаковна, брат коей Юрий Кончакович, — продолжил Хвощ свои рассуждения. — Ежели ты к своему свояку Даниле Кобяковичу в степь гонца смышленого отправишь да басурман этих отговоришь на Русь идти, то и новгород-северцы в одиночку на Рязань не сунутся.

Константин кивнул, улыбнулся и одобрительно хлопнул боярина по плечу:

— Дело говоришь. Молодца! Только мне недосуг по степям кататься. Надо бы кого иного туда послать. Ты кого мыслишь, боярин?

Хвощ от такого доверия к нему со стороны князя приосанился и, выдержав небольшую, но достойную паузу, веско заметил:

— Мстится мне, лучшей всего туда бы опытного воя послать, чтоб и в летах был, и слава о былых победах имелась за плечами. Ратных дел людишки завсегда у них в почете были. Хорошо бы Ратьшу, да неможется старику. После него, стало быть, одного из твоих тысяцких, Стояна. Он, конечно, хучь и поял[68] тебя в то лето, но в Ольгове воеводствовал справно, опять же…

Константин усмехнулся, не в первый раз подмечая за Хвощем такой незамысловатый прием. Все-таки боярин чуть-чуть, совсем немного, но трусил, опасаясь, что рязанский князь припомнит ему верную службу у Глеба. Потому он нет-нет да и вставлял словцо, вот как сейчас, но не о себе, а о ком-то из тех, кто тогда тоже находился в стане врагов Константина. Их защищать для боярской чести вроде как не зазорно, но, заступаясь за Стояна или за того же Коловрата, он одновременно лишний раз подстраховывал и себя.

Впрочем, пускай опасается. Если немного, то оно даже полезно. Главное, не давать повода, чтобы эти опасения усилились, — тогда человек и впрямь может призадуматься, как бы понадежнее обезопасить свою шкуру, а способы для этого могут быть разнообразные, в перечень которых входит и предательство, и измена. Но Константин таких поводов не давал, а потому был спокоен за Хвоща. Вот и сейчас он, не подавая виду, что давно раскусил смысл такого заступничества, лишь недовольно поморщился и резко возразил:

— Он тогда у Глеба службу ратную исполнял, так же как и ты посольскую, потому ни ему, ни тебе пенять не за что. А о том, кто в то лето и на чьей стороне был, ни ныне, ни впредь речи вести ни к чему. За совет же мудрый благодарствую. Теперь и сам вижу, что лучше него навряд ли кого найду. А в самом Новгород-Северском княжестве, думаю, Коловрат справится. — И князь закончил комплиментом в адрес немолодого боярина, стоящего перед ним: — Тебе, Хвощ, тяжелее всего придется. Потому я именно тебя туда и посылаю, ибо верю, коль ты лишь малое возможешь, иной и вовсе ничего не сумеет.

Хвощ еще больше напыжился от гордости:

— Благодарствую за веру. Не сумлевайся, княже, что токмо в моих силах — все сделаю.

Он склонился перед Константином в низком поклоне и степенно направился к выходу.

С прочими намеченными для отправки послами князь решил не спешить. Погода позволяла еще раз как следует все продумать — о чем говорить, что сулить, чем пригрозить. К тому же назавтра в княжеском тереме предполагался пир со всеми военачальниками и прочими видными мужами из спецназовцев Вячеслава, которые более других отличились при взятии Переяславля Рязанского, так что пусть веселятся от души, не думая о предстоящей поездке.

Увы, но получилось не очень весело. Были и шутки, и улыбки, и смех, но все какое-то натужное и неестественное. Складывалось такое впечатление, что все присутствующие чего-то ждали от Константина, вот только чего? Не помогли и песни Стожара, которого Вячеслав самолично извлек из поруба в княжьем тереме Переяславля. Гусляр, пожалуй, единственный из всех был по-настоящему весел, если не считать верховного воеводы Ратьши, самого Вячеслава, да еще княжеского тезки, гордого тем, что он командовал пускай половиной дружины, но тем не менее. Даже Эйнар выглядел непривычно хмурым. Впрочем, с ним Константин успел прояснить ситуацию еще на пиру, поинтересовавшись о причинах мрачного настроения.

— Когда все кончится, я тоже улыбнусь, — пообещал он. — Ныне же, сдается, все токмо начинается, вот я и не спешу радоваться.

С остальными вопрос оставался открытым, поэтому, едва дождавшись, когда наконец все станут разбредаться, Константин, оставив у себя Вячеслава, поинтересовался у него:

— Ты к народу ратному поближе меня, так что должен знать, в чем дело.

— Оно и неудивительно, — пожал плечами бывший спецназовец. — Народу как минимум подавай славу и почет.

— Ну слава у них всегда впереди на лихом коне скачет, — съязвил Константин.

— Балда ты, княже. Отечественную войну вспомни. Там намного хуже было, а все равно никто не вякал. Смекаешь?

— Нет, — недоуменно ответил Константин. — Ты к чему клонишь? НКВД ввести или Приказ тайных дел?

— Как говорил наш комбат в училище, вам что здесь, на блюдечке поднести, чтобы это тут на подносе было? — развеселился Славка. — Ну, княже, доведешь ты меня когда-нибудь до белого каления. Тут тебе не армия, копать надо глубже! Ты возьми мозги в руки и потереби их…

Константин молчал и терпеливо ожидал, пока друг не угомонится, устав черпать из своей сокровищницы с запасом армейских цитат. К тому же, как он подметил, чем большее их количество выдаст Славка, тем лучше. Это означало, что он не просто имеет ответ на поставленный вопрос, но и убежден в его правильности.

— А клоню я к необходимости организации вещественного, ясно и четко зримого всеми почета, удостоившись коего подавляющая часть забудет не только о земле с людьми, но и о гривнах тоже, — уже серьезным тоном заявил воевода и презрительно протянул: — Эх ты, историк фигов… Как говорила моя дорогая мамочка Клавдия Гавриловна, голый энтузиазм бывает только в бане, так что ордена вводить пора. Ну и медали тоже. Названия из прошлого возьми, то есть из будущего. «За отвагу» — обязательно. «Честь и слава» — это начальству, за умелое командование. Орден Мужества — общий. «Золотая стрела» — наиболее отличившемуся в бою лучнику-снайперу, который завалил неприятельского воеводу или князя, и так далее. Принцип понятен?

— Об этом я уже думал, — кивнул Константин. — Даже собирался заняться, только все руки никак не доходили.

— Теперь это для тебя задача номер раз, — твердо произнес Вячеслав. — Посему бросай все и займись ими. — И он тут же сменил тему: — Кстати, насчет того, чтобы завалить мешающих запланированному тобой единству князей. Пока один — ноль не в твою пользу. Ингварь-то утек. Какого хрена ты его отпустил? Ведь, как я понимаю, на твои жутко льготные условия он не пошел?

— Не пошел, — вздохнул Константин. — Только это были не льготные условия. Для него они прозвучали унижением. Надо было бы сформулировать их как-то иначе, поделикатнее, а у меня не вышло.

— Подлаживаться к побежденному? — насмешливо фыркнул Славка. — Гуманист ты, Костя, а я тебе так скажу: быть святым — для князя непозволительная роскошь. К тому же ты дал промашку. Ты его интеллектуально уговаривал, а надо было физически. Ну а если уж и в этом случае получил бы отказ, то… — И воевода решительно отрубил: — Брать его и в поруб. Или… в отруб. Легким движением топора голова отделяется… отделяется голова… и опасный князь превращается в безопасного покой…

— Да иди ты! — возмутился Константин. — Я же слово дал, что отпущу его!

— Не надо было давать. Сам виноват, — всплеснул руками Вячеслав.

— Но я же рассчитывал договориться.

— Хорошо. Тогда надо было сдержать слово и отпустить… до дружины. Но потом-то ты ничего ему не обещал? Значит, руки развязаны.

— Грех это, — влез в разговор подошедший к ним отец Николай. — Власть должна подавать людям пример: и гуманизма, и прощения, и человеколюбия.

— А еще порядка, дисциплины и законности, а также пример того, что надо не бояться пролить кровь по минимуму, чтобы погасить смуту в зародыше, — непримиримо отрезал Вячеслав. — Между прочим, наглядный пример, к чему приводят сопли руководства, у вас уже был перед глазами — сами ж видели, как всякие козлы страну развалили.

— Кровь… Я бы пролил, не побоялся, — медленно произнес Константин. — Но ты пойми, что, во-первых, в бою — навязав его войску Ингваря — я потерял бы не меньше нескольких десятков дружинников и пару-тройку сотен ополченцев.

— Лес рубят… — хладнокровно пожал плечами воевода.

— Люди — не щепки, — возразил священник.

— Подождите оба. Вначале дайте договорить мне, — перебил их Константин. — Да, потеря невелика, но только в людях. А вот мой моральный авторитет упал бы до нуля, и я бы уже никогда не отмылся.

— Я слыхал, что победителей не судят, — не согласился Вячеслав.

— Это с одной стороны. Но есть и другая сторона — родственная, — пояснил Константин.

— Загадками говоришь, княже, — нахмурился воевода.

— Слушай внимательно. Есть в Новгороде такой князь — Мстислав Мстиславич по прозвищу Удатный, что вроде бы означает то ли удалой, то ли удачливый, точно не скажу, но во всяком случае нечто лестное. Да и народ новгородский от него в восторге, а это говорит само за себя. Ребятки-то в недалеком будущем и Александра Невского сколько раз от себя выгоняли, а уж его отца Ярослава вообще раза три или четыре, а Мстислава чуть ли не на руках носят.

— Ну и что? — пожал плечами Вячеслав.

— А то, что этот князь — большой любитель справедливости, но только в том смысле, как он сам ее понимает. Кстати, это именно он посадил на Владимирский престол старшего Всеволодовича, который мой тезка. Он и битву на Липице организовал.

— Ну и что? — упрямо повторил воевода, но уже не столь уверенно.

— Да то, что Глеб, едва поймав меня, тут же отправил грамотки всем своим соседям, в том числе во Владимир, в Чернигов и в Новгород. Мол, не извольте беспокоиться, братоубийца изловлен, ныне уже закован в железа, и я ему не спущу, хоть он мне доводится трижды родным братом. Догадываешься, какого теперь мнения обо мне все соседи?

— Догадываюсь, — кивнул Вячеслав. — Они все считают тебя не очень хорошим человеком.

— Я не думаю, что они столь деликатны и изысканны, как ты. Скорее всего они отвели мне место где-то между Каином и Иудой.

— И уже ничего нельзя исправить? — сокрушенно покачал головой отец Николай.

— Надеюсь, что можно. Я ведь тоже первым делом, когда только-только сел в Рязани, принялся рассылать свои грамоты. Но доказательств у меня никаких, и юный князь, который жив, здоров и невредим — единственное, хотя тоже косвенное, что я далеко не такой зверь, каким размалевал меня братец Глеб. Теперь ты понимаешь, почему я отпустил Ингваря?

— Честно говоря, не совсем, — сознался Вячеслав. — Сам же говоришь, косвенное, а значит, слабенькое. Ну и хрен с ним совсем, с этим доказательством. И вообще, как говорила моя дорогая мамочка Клавдия Гавриловна, когда все чешется, то уже неважно, в каком месте сильнее.

— Да пойми ты, садовая голова! — взмолился Константин. — Как только Ингваря бы не стало, его место сразу занял бы наш великий поборник справедливости и заступник всех обездоленных и обиженных Мстислав Удатный. Тем более что его родная мать — дочка Глеба Ростиславовича Рязанского.

— А это еще кто?

— Мой дед, балда.

— Тем лучше! — возликовал Вячеслав. — Он за родню будет, а значит, за тебя. Ведь ты ему, получается, брат?

— Двоюродный, то есть по-нынешнему — братан, — уточнил Константин. — Но дело не в этом. Он будет в первую очередь за справедливость. Я это знаю по истории. И не забывай, Ингварь и его братья Мстиславу точно такие же родственники, которые даже сильнее нуждаются в защите, потому что двоюродные племянники, чьих отцов я подло поубивал.

— И что, у этого Мстислава большая армия? — нахмурился воевода.

— Новгородцы всегда могли выставить достаточно большую рать. Но беда в том, что если он пойдет, то не один.

— Она не одна придет. Она с кузнецом, — задумчиво процитировал Вячеслав фразу из еще одной кинокомедии.

— А в роли кузнеца, — в тон ему продолжил Константин, — будет сразу несколько князей. Во-первых, сидящий в Пскове Владимир Мстиславич.

— Сын? — уточнил Вячеслав.

— Родной брательник Удалого и готов за Мстиславом куда угодно. Он, кстати, и на Липице с ним был. Во-вторых, Давид Мстиславич, князь Торопецкий.

— Тоже брательник?

— И тоже родной, — подчеркнул Константин. — А еще есть двоюродные. Один — Владимир Рюрикович — сидит в Смоленске, а это достаточно сильное княжество, да и сам он в авторитете. Достаточно сказать, что как только что-нибудь случится с киевским князем, то этот Владимир тут же запрыгнет на его место. К тому же и нынешнего киевского князя Мстислава Романовича Старого на великий стол тоже подсаживал не кто иной, как Удатный. Так что стоит ему теперь только чирикнуть про должок, как Чудо-Юдо Беззаконное из детской сказки, то, думаю, что этот Старый незамедлительно отстегнет ему своих ратников, и столько, сколько Мстиславу понадобится. А еще гражданин Удатный может подписать своих знаменитейших в русской истории зятьев, которых знаешь даже ты.

— Ну это ж мне безбожно льстишь, княже, — ухмыльнулся Вячеслав и принялся кокетливо ковырять столешницу указательным пальцем. — Я, конечно, в свое время все уставы наизусть переписал и всю задницу себе сапогами стер, но из этого века помню одного только Александра Невского, — проворковал он, изображая жуткое смущение и робость.

— А папашку его, Ярослава? — ласково осведомился Константин.

— Ой, и правда. Значит, двоих! — возликовал воевода.

— Вот тебе и первый зять. Его жена Ростислава — дочь Мстислава.

— Как складно звучит… — мечтательно протянул Вячеслав.

— Зато весьма неприятно по смыслу. Вторая же дочурка, по имени Анна, — жена молодого, но весьма энергичного Даниила Галицкого, которого, правда, так назвать пока нельзя, поскольку в Галиче еще сидят венгры во главе с царевичем Коломаном.

— С кем? — переспросил удивленно Вячеслав. — Это что, имя такое — Колымага?

— Да не колымага — Коломан, — досадливо поправил его Константин. — Это сын венгерского короля Андрея Второго. Так что сам Даниил пока правит во Владимиро-Волынском княжестве. Но в надежде что воинственный тесть в свою очередь потом поможет ему с Галичем, этот Даниил пойдет за Мстиславом куда угодно. Но и этого мало. Каждый из перечисленных обязательно потащит с собой собственную родню. Владимир Рюрикович, который Смоленский, прихватит своего зятя Александра Бельзского, с Даниилом придет брат Василько, а с Ярославом… Там, считай, поднимется вся Владимиро-Суздальская Русь и…

— Молчи, грусть, молчи, — замахал на князя руками Вячеслав. — И так выше крыши. Господи, да что ж они все так повязаны?

— Я остановлю их, — вдруг твердым голосом сказал отец Николай.

— Словом божьим, наверно, — благоговейно прошептал воевода. — И убоятся они его, и остановятся в страхе, и пойдут прочь несолоно хлебавши. А мы всем войском на колени, помолимся господу за заботу о нас…

— Не юродствуй, сын мой, — мягко попросил священник. — Хотя ты прав. Именно словом божьим, но не сам, а поговорив с их епископами. Есть же там епископы?

— Во Владимире точно есть, а вот в Ростове… — растерянно протянул Константин, морща лоб и пытаясь припомнить.

Вообще-то такой вариант, как привлечение на свою сторону церкви, в его голове не возникал.

«А ведь и впрямь может получиться что-нибудь дельное, — обрадованно подумал он. — Духовенство сейчас в авторитете, так что…»

— Мыслю, что Ростов нам ныне и не нужен, — возразил отец Николай. — Твой тезка же во Владимире пребывает, посему…

— Нет, — перебил его Константин. — Он как засел в Ростове, так и продолжает в нем проживать. А сейчас из-за тяжелой болезни вообще оттуда ни ногой. Слушай, отче, а ведь, по-моему, там тоже епископская кафедра есть. Так ты думаешь, церковь сумеет остановить князей, если те соберутся воевать с нами?

— Выйдет, нет ли, а пытаться надо, — вздохнул отец Николай. — Уж больно много крови прольется, ежели то, что ты говорил, и впрямь произойдет.

— А что, — тряхнул головой князь. — Может, и впрямь получится. Значит, так и решим. Я собирался отправить в Ростов посольство, вот ты с ним и езжай. Хотя погоди-ка. Если Константин Всеволодович болеет, то кроме редких рукописей, надо бы ему… Ты вот что, — решительно изменил он планы, — завтра вечером давай-ка вместе с Хвощом, который главный посол, ко мне. Заодно скоординируем ваши действия, да я еще расспрошу боярина кое о чем. — И он довольно хмыкнул, посулив: — Будем давить на моего тезку и естеством, и… колдовством.

Священник опешил, почти испуганно уставившись на князя.

— Ка-ким колдовством? — с легкой запинкой выдавил он из себя.

— Шучу я, отче, — пояснил Константин. — Мы моего ростовского тезку только малость подлечим, вот и все. Думаю, тогда он еще добрее станет.

— А мы с тобой когда в Переяславль? — уточнил Вячеслав. — Послезавтра?

— Да нет, — внес последнюю коррективу Константин. — Теперь уже через пару дней, авось не горит. Сам же мне дал мудрый совет насчет орденов с медалями, и тут же в кусты? Не получится. Будешь завтра вместе со мной разрабатывать названия, статус, внешний вид и все остальное. День думаем, обсуждаем, еще день доводим до ума, затем… Кстати, скажи мне, как художник художнику, — ты рисовать умеешь?

— Точка, точка, два крючочка… — честно пояснил Вячеслав пределы своего таланта живописца.

— Понятно, — кивнул Константин. — Ладно, напряжем владыку Арсения, чтобы он нам нашел хорошего богомаза, кое-как доведем рисунки до ума, сплавим все нашему Эдисону, а уж тогда поедем.

— Как повелишь, княже, — вздохнул Вячеслав, изображая самую что ни на есть покорность.

Увы, но опасения рязанского князя полностью оправдались. Опоздавший Хвощ при всем своем желании уже не мог произвести благоприятного впечатления на великого владимирского князя Константина Всеволодовича. Дело в том, что уже при их первой беседе присутствовал брат владимирского князя Ярослав, прибывший из своего Переяславля-Залесского за три дня до появления в Ростове рязанского посольства. И прибыл он не столько на именины своего племянника Василько, на которые, собственно говоря, и пригласил его старший брат, сколько посмотреть, как будет реагировать Константин Всеволодович на просьбу юного Ингваря о помощи.

Накануне князь-изгой уже успел переговорить с Константином, живописуя все обиды и подробно рассказав о тех унизительных условиях, которые выставил ему во время переговоров его двухродный стрый. К ним присовокупились и те ужасы, что поведал владимирскому князю боярин Онуфрий. Надо ли говорить, насколько горячо принял к сердцу убийство малолетних княжичей Константин, особенно учитывая, что он сам имел трех маленьких сыновей, из коих даже старшему, Василько, едва исполнилось восемь лет, а самый младший, Владимир, не достиг и четырех.

Потому великий князь ныне хоть и слушал боярина Хвоща, не перебивая его, то есть со всем вежеством, однако скорее лишь изображал внимание, поскольку мысли его то и дело возвращались к своим сыновьям, и он то и дело зябко ежился, сидя в своем широком креслице.

Правда, Хвощ, поднаторевший в прелестных речах, невзирая на это, почти сумел добиться своей цели, выкладывая факт за фактом и доказывая непричастность рязанского князя ни к убийствам под Исадами, ни к расправам над малолетними княжичами. С последним особенно приходилось попотеть, ведь если исходить из хронологии событий, то получалось, что вначале Константин сел на рязанский стол, а спустя несколько дней произошло убийство детей Кир-Михаила, а затем в Пронске, когда старший из княжичей «случайно» угорел в баньке.

Однако боярин благодаря предварительной подготовке, причем отнюдь не хуля и никого не обвиняя во лжи, а только оперируя датами смертей и датой вокняжения на Рязани Константина, сумел доказать, что юный Ингварь попросту несколько спутал. Одно дело — день смерти, и совсем другое — день, когда весть об этой трагедии долетела до Переяславля Рязанского. Хвощ позволил себе только один ироничный пассаж, заметив, что Ингварь мог узнать о гибели того же Федора Юрьевича лишь в декабре, но это вовсе не означает, что княжича надо заново хоронить, в то время как по нему давно справили сороковины.

По счастью, великий владимирский князь логику понимал и уважал, поэтому слушал внимательно, все сопоставляя, и в конце полностью согласился с доводами боярина. По всему выходило, что убийцы детей посланы князем Глебом, после чего Хвощ смело протянул логическую цепочку к их отцам. Почему Глебу понадобилось убивать детей? Да потому, что именно он был братоубийцей и вполне естественно опасался мести за них со стороны сыновей, ибо божья правда рано или поздно все равно бы вышла наружу. И против этого старший из Всеволодовичей тоже ни разу не возразил, только согласно кивнул головой.

Правда, оставался еще один нюанс, говорящий не в пользу рязанского князя, — присвоенное им наследство, которое от родных дядьев Ингваря должно было по лествичному праву[69] перейти к молодому князю и его братьям, ибо родной сыновец ближе двухродного брата. А уж лишать Ингваря его исконного удела рязанский князь и вовсе не имел права. И в этом случае великий владимирский князь тоже не видел разницы между держанием и кормлением, каковое и впрямь впору лишь боярину.

Ему на ум вновь пришел маленький Василько и его меньшие братья Всеволод и Владимир. Вот возьмет брат Юрий и после его смерти, которая, по всей видимости, не за горами, вручит им по примеру рязанца по городку, причем тоже в держание. Не-эт, такое вовсе никуда не годится. Не нами та лествица заведена, не нам и рушить мудрые заветы пращуров. Довольно и своевольных черниговцев, то и дело покушающихся на киевский стол.

Но Константин еще в Рязани предвидел свое самое уязвимое место, которое может особенно не понравиться его ростовскому тезке, поэтому Хвощ основной упор сделал на том, что все течет, все меняется, а потому некоторые заветы пращуров давно идут во вред всей Руси. Не счесть, сколько уже произошло споров, и все из-за того, что старшие племянники не хотели отдавать отцовское наследство своим дядьям, следовательно, давно пора установить иной порядок — от отца к сыну.

А у старшего Всеволодовича и тут на уме его сыновья. Действительно, куда лучше, если бы наследство переходило именно таким образом. Тогда все досталось бы Василько, а не Юрию и уж тем паче не Ярославу, который тоже присутствовал на этой встрече с рязанскими послами — от услышанного его лицо залило краской гнева. Оно и понятно: тогда ему и вовсе ждать нечего. А вот у Константина Всеволодовича, напротив, лик даже посвежел от приятных мыслей. Впрочем, он почти сразу отбросил их в сторону, хотя и с сожалением — не допустят такого его братья. Однако на Хвоща он все равно продолжал глядеть с симпатией.

Тот это почувствовал и решил, хотя разговор о лекарстве поначалу планировалось затеять в ходе второй беседы, не откладывать. Надо ковать железо, пока оно горячо, и боярин стал рассказывать, что ныне в их Рязани проживает такая славная лекарка, коя может отогнать от одра безнадежного больного человека и саму Марену[70]. И ежели только владимирский князь подпишет предлагаемый договор о мире и дружбе, то его рязанский тезка самолично озаботится, дабы оная лекарка, не медля ни дня, прибыла в Ростов.

В доказательство своих речей Хвощ с заговорщическим видом тут же извлек из сумы скляницу с темной жидкостью и предложил незамедлительно опробовать снадобье, посулив заметное облегчение в самые ближайшие часы. Причем, заметив, что хотя в глазах князя уже загорелся огонек надежды, но он еще продолжает колебаться, боярин, оглянувшись и не увидев на столе никакой посуды, извлек из сумы предусмотрительно захваченный с собой как раз для такого случая кубок червленого серебра.

Но, на беду Хвоща, князь Ярослав тоже не дремал. Заметив, как оживилось породистое, с высоко взведенными бровями, но изрядно изможденное болезнью и покрытое нездоровой желтизной лицо старшего брата, он сразу же сообразил, что нужно немедленно что-то предпринять. Метнувшись к боярину, он проворно выхватил склянку из его рук.

— Порешили яду нашему князю подсунуть?! — прошипел он злобно и с маху грохнул ее об пол.

— Поклеп ты, княже Ярослав, на меня возводишь, — возразил боярин, сокрушенно глядя на растекающуюся подле его сапог темную лужу.

— А думаешь, забыли мы, яко отец твой, в железа закованный, вместях с рязанскими князьями в наших порубах сиживал, да и помре в одночасье? Надумал в оместники[71] за родителя свово на старости лет пойти?! — кивнул Ярослав в сторону Константина.

— Ты, княже, прирок[72] свой ныне измыслил, дабы брате твой хворь свою одолети не возмог? — глядя прямо в посветлевшие от бешенства глаза Ярослава, проницательно заметил Хвощ. — А ведь послухов[73] у тебя тому нету.

— Есть, — недолго думая выпалил Ярослав и торжествующе повторил: — Есть послух. И грамотку мне он отписал еще по осени, когда сведал, каку вы поголовщину[74] задумали.

— И грамотка оная у тебя с собой ли? — гордо выпрямился боярин, понимая, что только спокойный тон и разумные доводы, приводимые в свою защиту, помогут ему выйти из этой светлицы свободным, не угодив в поруб.

— Не взял я ее. В Переяславле[75] оставил, ибо не поверил по первости изветнику[76] своему. Ныне же, едва скляницу с черным зельем в твоей руке узрел, враз и вспомнил о том. Да ты чуешь ли, брате, яко смердит дрянь сия? — тут же обратился Ярослав к Константину за поддержкой.

Тот, сожалеючи поглядывая на черную лужу, мрачным могильным пятном растекшуюся на чисто выскобленном желтоватом дубовом полу, неохотно кивнул. Тогда и Хвощ в свою очередь решил воззвать к благоразумию старшего Всеволодовича:

— Поверь, княже, что, дабы сомнений никоих у тебя не появилось, я и сам оное зелье из другого кубка вместях с тобой испил бы. — И он, покопавшись в своей суме, действительно извлек из нее второй кубок, очень похожий на первый, но значительно меньший по размеру. — Вот и чарку вторую для того прихватил с собой. Так что напрасно брат твой на меня сей прирок измыслил, — еще раз повторил он.

Может, кто иной и спасовал бы, но не таков был Ярослав, услышавший какое-то позвякивание, пока боярин копался, доставая вторую посудину. Он тут же коршуном накинулся на опешившего от такой наглости Хвоща и вырвал из рук растерявшегося боярина суму, после чего, торжествующе запустив в нее руку, извлек еще одну скляницу, которая тоже была наполовину заполнена жидкостью, только светло-коричневатого цвета. Ярослав энергично взболтал ее и с довольной ухмылкой продемонстрировал Константину.

— А вот и поличное. На каждый яд есть и супротивное зелье, дабы самому с животом не расстаться. А мудрый посол — дивись, брате, — опасаясь отравы, еще допрежь прихода сюда половину отпил. Остатнее же порешил опосля принять. — И он для вящей убедительности добавил: — Все в точности, яко мне мой изветник и отписал.

— То от живота зелье. Нутром я маюсь, вот и таскаю его всюду с собой, — торопливо пояснил Хвощ. — А все, что рек тут князь Ярослав, овада[77]. Ежели мне веры нету, покличь своих лекарей, дабы они тебя от сомнений тягостных разрешили.

Однако лекарь Константина еще больше запутал дело. Старый седой Матора, кряхтя, опустился на колени и некоторое время изучал содержимое загадочной лужи, после чего, приподняв голову, неуверенно предложил:

— Может, собаке на пробу дать?

Константин молча кивнул. Однако пара псов, которых тут же притащили, сыграли на руку Ярославу, поскольку лизать лужу не собирались. Более того, даже когда их принялись тыкать в нее, пытаясь хотя бы намочить им морды, они оказали отчаянное сопротивление, принявшись жалобно скулить и вырываться.

— Чуют отраву! — радостно завопил Ярослав. — А я что говорил? — повернулся он к Константину, который в свою очередь укоризненно уставился на Хвоща.

Трудно сказать, что повелел бы сделать князь с рязанским послом, но тут на выручку боярину пришел Матора, чуточку сгладив неблагоприятное впечатление от собачьего поведения:

— Промашку я дал, князь, — повинился лекарь и поправил Ярослава: — Псам смертное зелье чуять не дано. Одначе мыслю я, что ни одна божья тварь из-за великой вони лакать оное николи не станет. Смердит уж оченно, — пожаловался он.

— Так зелье это смертное али и впрямь лечебный отвар? — угрюмо спросил Константин.

— То мне неведомо, — честно сознался лекарь. — Но не слыхал я, дабы от твоей болести, княже, в отвары белену добавляли, а запах оной травы я доподлинно распознал.

— Вот, — встрял Ярослав, — я хучь в лечбе ничего не смыслю, но даже мне сия поганая трава знакома. Слыхивал я, ведьмы ее в своих черных делах потребляют изрядно. — И он с кривой ухмылкой на лице напомнил Хвощу: — Ты вот тут сказывал, боярин, что лекарка, коя снадобье готовила, уж больно хороша. Токмо отчего ж ты запамятовал поведать, яко ее люди кличут? — И, повернувшись к брату, Ярослав торжествующе выпалил, окончательно закрепляя свой успех: — Ведьмачкой ее прозывают, а народ зазря так величать не станет! Стало быть…

Хвощ и тут не собирался сдаваться, но рассказать, как она спасла от верной смерти рязанского князя да сколько людей вылечила, не успел. Услышав о ведьмах и о прозвище лекарки, богобоязненный Константин торопливо перекрестился и с укоризной обратился к боярину:

— Что же ты? Никак и впрямь меня бесовскими травами опоить решился? Али и впрямь, по наущению князя свово, убойцем стать насмелился?

— Пусть лекарь твой поведает, — еще пытался барахтаться Хвощ. — Пусть как перед иконой скажет: токмо лишь ведьмы беленой пользуются али и при лечбе к ней обращаются?

— Бывает, — согласился Матора. — Но не от той болести, коя нашего князя мучает неустанно.

Авторитетное мнение старого лекаря оказалось решающим. Хоть боярина и отпустили восвояси, но больше пред княжьи очи не допускали. А еще через два дня ему самому и всему рязанскому посольству в достаточно категоричной форме предложили выехать из Ростова, ссылаясь на то, что у возмущенных горожан терпения может оказаться значительно меньше, чем у мягкосердечного князя Константина.

* * *

И пришед послы от каина рязанскаго в Ростов Великий ко Великаму князю володимерскаму Константину. Сладко рекоша они князю и улещаша всяко, дабы о мире сговоритися. Одначе Константин володимерский согласья не даша, рече тако: «Не хочу братоубийце длань давати». И тогда послы по повелению рязанца злобнаго одариша его скляницей с зелием смертным, кое на семи колдовских травах ведьма рязанская варила, и, ежели не брате княжой, Ярослав Всеволодович, не бысть бы Великаму володимерскаму князю в живых.

Одначе и опосля того, яко сведали Всеволодовичи про зелие, посла рязанскаго боярина Хвоща хоша и браниша нещадна, но казни не предаша, ибо памятали они заповеди Христовы, в коих поведано всем людям: «Не убий»…

А полки княже Константине Всеволодович повелеша сбирати, но не жаждая оместником бысть, а токмо дабы подсобити князю-изгою Ингварю Ингваревичу и братии его уделы их возвернути, кои рязанский князь у них отняша…

Из Суздальско-Филаретовской летописи 1236 г.
Издание Российской академии наук, Рязань, 1817 г.
* * *

И проведав, что бысть Великий володимерский князь Константин Всеволодович хвор вельми, послал рязанский князь боярина Хвоща, дабы он вручиша болящему скляницу с чудным зелием, от коега здравие пребываша не по дням, но по часам, а болесть утекоша прочь. Токмо не прияша ее Всеволодовичи, и рече Хвощу тако: «Оное зелие и пес пригубить не возжелаша, а потому и нам не след», и склониша ухо свое ко лжи и наветам положили, что не бысть меж Володимеро-Суздальским и Резанским княжествами замирия, но бысть востраму мечу…

Из Владимиро-Пименовской летописи 1256 г.
Издание Российской академии наук, Рязань, 1760 г.
* * *

Трудно сказать, что произошло на самом деле во время переговоров в Ростове. До сих пор историки так и не пришли к единодушному мнению, что же находилось в той склянице, которую передал один Константин для другого. Однако, рассуждая логически, скорее всего, там действительно был яд, поскольку рязанский князь прекрасно понимал, что есть большая вероятность того, что Всеволодовичи могут принять решение помочь прибежавшему к ним Ингварю вернуть свой удел. Тем более что они получали от этого прямую выгоду, ведь тогда в Рязани сядет князь, который будет им целиком обязан.

Следовательно, Константину Владимировичу необходимо было выиграть время, чтобы успеть подготовиться к этому нашествию. А какой для этого способ? Самый надежный — это умертвить своего ростовского тезку. Подталкивает на эту мысль и несколько несуразное пояснение отказа Всеволодовичей от лекарства. В конце концов, пес мог отказаться от снадобья по многим причинам, и само по себе это ни о чем не говорит. А вот если допустить, что лояльно настроенный к рязанскому князю летописец попросту недосказал, что, скорее всего, после испытаний лекарства на собаке та издохла, тогда все сходится.

Подтверждает, что в склянице находился яд, и то, что решение собирать дружины и ополчение братья Всеволодовичи приняли сразу же, буквально на следующий день после приема рязанских послов — очень уж велико было возмущение этим вероломным поступком рязанского князя.

Албул О. А. Наиболее полная история российской государственности, т. 2, стр. 133. Рязань, 1830 г.


Глава 9
Прадед и правнук

Мы — заложники Смутного времени —
И оно нас ломает и гнет…
Всем кошмаром кровавого бремени
Нам дышать наша жизнь не дает!..
Марианна Захарова

«…В месяц просинец, в первую ниделю опосля Богоявления Господня»[78], — старательно вывел инок Пимен вверху желтоватого харатейного листа своим четким почерком и отложил перо.

Зябко передернув плечами, приложил руки к теплой печке, чтоб согрелись получше, и закрыл глаза, припоминая событие, очевидцем которого был.

Это о том, что произошло в начале зимы, он мог написать лишь с чужих слов. Но человек слаб, и память его несовершенна, и не в силах он узреть, подобно орлу, все, что происходит на земле-матушке в той ее части, коя зовется Русью.

К тому же один имеет свое видение происходящего, иной кто, особливо ежели из супротивного стана, — совсем другое. Ему же, благочестивому рабу божьему чернецу Пимену, надлежит сотворити самое тяжкое — собравши воедино все, что ему поведали люди, отписать так, яко заповедал рязанский князь, то есть по возможности излагая, что стряслось, но не показывая своего отношения к событиям.

Ох и трудно сие. Как вот их не показать, когда на одних душа злобится, а за других тревожится? Да и людишки изначально тоже сообщают не просто так, но с чувством, а оно у них всех разное. Потому и не всегда выходило у Пимена выполнить требование князя, который всякий раз, прочитав начертанное иноком, недовольно морщился, будто у него в одночасье прихватило зубы, после чего столь красноречиво вздыхал и укоризненно взирал на чернеца, что Пимен сразу виновато опускал голову, не собираясь ничего доказывать.

Зато в последний раз, когда пришла весть, будто Ярослав Всеволодович сбирает ополчение и стало ясно, что быть кровавой сече, он насмелился обратиться к князю Константину с просьбой взять его с собой, дабы он самолично лицезрел все событие от начала и до конца. Тогда, дескать, и строки лягут как требуется, ибо это будет рассказ не об услышанном, но об увиденном самим. Константин поначалу ничего не сказал в ответ, но призадумался, а спустя три дня разрешил.

Так и получилось, что инок удостоился чести поглядеть на все, что творилось, не просто оказавшись чуть ли не в самой гуще событий, но даже, согласно княжескому повелению, в какой-то мере над ними возвышаясь.

Пимен шмыгнул носом — а ведь и впрямь возвысился, взирая на все происходящее из крохотной верхней бойницы высокой сторожевой башни. Князь Константин даже озаботился, чтоб монах, упаси бог, не замерз, ибо провести в ней ему предстояло не менее нескольких часов. Поверх рясы из толстого сукна инока обрядили в добротный тулуп, дали теплых онуч, чтоб ноги в сапогах не окоченели, прикрыли его скуфью[79] шапкой лисьего меха и уж после всего этого отвели на самую высокую из башен рязанского града Коломны. Града, который готовилась штурмовать могучая рать князя Ярослава.

Поначалу у Пимена при виде этих полчищ даже зародились сомнения — вдруг да не устоит небольшая крепость под натиском столь огромного воинства. Потому он не столько разглядывал собравшихся под ее стенами ратников, сколько крестился от испуга, с превеликой тоскою размышляя о бренности всего в этом грешном мире: «Пошто, ну пошто кажному князю в своей вотчине мирно не сидится? Пошто они, аки звери ненасытные, стремятся отняти у слабых соседей грады и землю?!»

О том, что князь Ярослав пришел лишь по своей душевной доброте и из желания восстановить справедливость на рязанской земле, инок почему-то не думал. И тут он, сам того не подозревая, прав был даже не на сто, а на все двести процентов.

Юный Ингварь, из-за своего упрямства в одночасье став князем-изгоем, по наущению боярина Онуфрия поехал в поисках справедливости не прямиком к старшему князю Владимиро-Суздальской земли, но хитро — через Переяславль-Залесский — столицу удельного княжества его брата Ярослава. Мол, пусть князь одного Переяславля подсобит князю другого Переяславля. Бояре Ингваря согласились с доводами Онуфрия. И впрямь, ехать к тяжело больному Константину в Ростов, не заручившись заранее поддержкой кого-либо из его братьев, которые станут ходатайствовать перед старшим из Всеволодовичей, было бы глупо.

А из всех сыновей Всеволода Большое Гнездо именно третий по счету — князь Ярослав — был самым неугомонным и легким на подъем. Сухой и поджарый, с недобрым блеском в темно-зеленых глазах, он производил на окружающих впечатление сильного, уверенного в себе человека, за которым можно пересидеть все житейские бури как за каменной стеной. В свое время именно на это польстились новгородские мужи и дорого заплатили за свою ошибку.

Вдобавок Ингварь приехал в очень удачное время. Третий по старшинству сын князя Всеволода вот уже более полутора лет[80] безвылазно сидел в своей вотчине, обозленный на весь белый свет и терзаемый унижением от тягостного поражения на Липице. Иной давно бы все позабыл, но Ярослав был не таков. Он мог бы запамятовать добро, которое кто-либо ему сделал, но обиду, даже самую незначительную, лелеял и холил в своем сердце годами.

К тому же будто мало ему испытанного, так за последние полгода добавлялись все новые и новые унижения. К примеру, очередное его посольство к Мстиславу с просьбой вернуть жену, вновь возвратилось без Ростиславы. А кроме того, и брат Константин, к которому Ярослав обратился, прося полки, чтоб как следует пощипать южных соседей, тоже решительно отказал. Получилось, что зря унижался.

И вот тут столь неожиданный визит Ингваря. Можно сказать, сразу и бальзам на сердце, и елей на лоб, и манна небесная. Правда, поначалу незваный гость был им принят настороженно, но когда он узнал о причинах, то вмиг растаял. В немалой степени ему польстило и то обстоятельство, что молодой князь приехал к нему прежде всех прочих и поклонился в первую очередь ему, Ярославу, испрашивая совета, как быть дальше.

Да и величал его Ингварь даже не старшим братом, но не иначе как стрыем-батюшкой, тем самым показывая, что целиком вверяет себя во власть переяславского князя, ставя его «в отца место», и обязуется во всем ходить по его воле.

Впрочем, если учитывать подлинно родственные отношения, то, принимая во внимание двухродную сестру Ярослава Агафью Ростиславовну, которая доводилась изгнаннику родной прабабкой, князь Переяславля-Залесского вполне мог бы величать Ингваря и двухродным правнуком. Но одно дело, кто кому доводится по отчине, да в каком колене это родство, и совсем иное при общении князя с князем. Считающий себя равным другому, даже если и является его племянником или внуком, никогда не назовет себя даже молодшим братом, а тут…

«Если Константин откажет рязанцам в помощи, все равно дам им свою дружину вместе с ополчением. Вот назло дам. Хоть этим дохляку нашему нос утру, — кривил он губы в надменной злорадной усмешке, стоя на обедне в каменном, построенном еще его дедом Юрием Долгоруким Спасо-Преображенском соборе. — Или того лучше — даже и спрашиваться у него не стану. Сам соседей повоюю, чай, невелики птицы. Ну разве что прочих братовьев покличу, чтоб вместях. Надо же показать и Юрию, и Святославу с Владимиром, что сеча на Липице — это просто обычная промашка, которая раз в жизни да приключается у всякого, каким бы он удачливым ни был. А заодно и намекнуть, что и та приключилась токмо от того, что верховодил всеми ратями не я, а Юрий».

И его суровые мысли, будто гранитные плиты, твердо укладывались вровень с суровой гладью соборных стен, прорезанных кое-где узенькими щелями окон-бойниц. Может, потому так и любил Ярослав этот храм, не столь величественный, как знаменитые Софийские соборы в Великом Новгороде и Киеве, без лестничной башни и галерей, без всяких изысков вроде декоративных кладок, с простеньким незатейливым орнаментом. Честолюбивому князю-воину по душе было даже его небогатое внутреннее убранство — относительной роскошью могла похвастаться разве что ризница, где, опять-таки со времен его деда, хранились подаренные церкви Долгоруким драгоценные позолоченные сосуды.

Нравилось Ярославу и то, что причащают его из потира[81], на котором выгравировано изображение святого великомученика Георгия, чьим именем наречен был он сам во святом крещении. Думалось ему в храме легко и привольно, и смесь густых запахов церковного ладана и жарко горящего свечного воска ничуть не мешала плавному течению мыслей. Присутствие же за спиной Ингваря и его немногочисленной челяди еще больше вдохновляло.

Тем более заняться Ярославу было абсолютно нечем: однообразие охоты давно надоело, а тут у переяславского князя появлялась великолепная отдушина: и себя потешить, и дружине косточки дать размять.

К тому же Переяславль с Тверью — это неплохо, но если к ним присовокупить рязанскую Коломну, перекрывающую устье Москвы-реки на ее впадении в Оку, да не только ее одну, но также Ольгов, Козарь, Ожск и… Ярослав еще раз прикинул, что именно он приберет к своим рукам, но после недолгого раздумья махнул рукой. Чего тут гадать — и без того все ясно. Пока рязанский князь не подпишет грамотку, что уступает свой удел ему, Ярославу, из оков ему не освободиться.

А Ингварь что ж, его обижать не будем. Все свои грады он получит беспрепятственно.

Итак, решено. Князь Переяславля-Залесского тряхнул головой и, приняв причастие, незамедлительно направился в свой терем, который напрямую соединялся с храмом. За ним последовали и рязанцы, уже догадавшиеся по выражению лица князя, вдохновленного предстоящими битвами, что их просьба о помощи будет принята благосклонно.

Правда, объявил им Ярослав о своем решении не сразу, а спустя пару дней, выдержав достойную паузу и собрав ради приличия на совет своих бояр. Единственное, что ему не совсем понравилось, так это то, что едва Ингварь заручился его поддержкой, как тут же завел речь о Ростове. Получалось, что он вроде как и доверяет князю Переяславля-Залесского, а вроде бы и не совсем. Стало немного обидно, и Ярослав хотел было отговорить Ингваря, мол, сами справимся, но, вспомнив его рассказ о том, как ловко воеводы рязанского Константина взяли в клещи рать молодого князя, согласно махнул рукой.

«А почему бы и нет? — почти весело подумал Ярослав. — Небось, когда брат мой откажется их выручить, они мою подмогу будут ценить еще дороже. Да я и сам с ними поеду. Посмотрю на лик Константинов, когда он станет им отказывать, а тут я прямо при нем пообещаю свою дружину рязанцам».

Повод поехать к брату имелся. Как раз на днях Константин прислал ему, равно как и всем прочим братьям, приглашение, собираясь торжественно отпраздновать именины своего первенца Василько, которому исполнялось восемь лет. Утереть нос старшему брату в присутствии остальных: того же Юрия, а также Владимира, Святослава и Ивана — было вдвойне приятно для уязвленного самолюбия Ярослава.

Все вышло почти так, как он и предполагал, и даже лучше того, поскольку возмущенные подлым братоубийством и изгнанием Ингваря из своего отчего удела младшие братья[82] Константина присоединились к Ярославу с просьбой помочь Ингварю. Сам же владимирский князь, донельзя расстроенный попыткой рязанского тезки отравить его с помощью какой-то ведьмачки и ошеломленный столь единодушным натиском, плюнул на свое миролюбие и лишь вяло махнул рукой, дозволяя взять и свою дружину, после чего, сославшись на нездоровье, покинул братьев, Ингваря и прочих в самый разгар веселого пира.

Впрочем, еще до того, как ему уйти, Ярослав сумел полностью отыграться на нем и за Липицу, и за вопрос, вернул ли Мстислав Удатный ему жену. Его постоянные комментарии горестного рассказа Ингваря всякий раз заканчивались гневными возгласами: «Давно пора проучить этого поганца Константина!», «Да что ж, некому управу найти на Константина-братоубойца?!», «Надо такую трепку Константинишке задать, чтоб навек забыл, как на чужие уделы зариться!»

Прекрасно понимая, в чей огород благодаря простому сходству имен кидает свои увесистые булыжники младший брат, старший Всеволодович тем не менее молчал, ведь гнев Ярослава был направлен якобы вовсе не на него, а на рязанского Константина. Оставалось сидеть с невозмутимым лицом, делая вид, что его такое совпадение имен вовсе не коробит и, более того, он не обращает на это ни малейшего внимания.

Уже на следующий день во все стороны поскакали гонцы: и в Стародуб, и в Суздаль, и в Юрьев-Польский, а во Владимир направились князь Иван вместе с воеводами Константина Кузьмой Ратьшичем и Еремеем Глебовичем. Однако общим местом сбора всех княжеских дружин все равно был определен Ростов Великий.

Слухи о грядущем походе поползли по Ростову сразу же, буквально на следующий день после того, как Константин дал свое согласие. А спустя еще день из широко распахнутых городских ворот выехал очередной обоз с гостями. Саней было много, почти полторы дюжины, и в одних сидел весьма упитанный веселый паренек в добротном теплом полушубке и лохматой шапке волчьего меха, плотно нахлобученной на глаза. Паренек довольно улыбался, рассказывал всю дорогу разные небылицы, да расспрашивал, хорошее ли в Муроме торжище и каковы там цены.

Поначалу рязанский купец по прозвищу Пятина заупрямился, не желая отпускать расторопного подручного, но Любомир напомнил ему про своего трехродного стрыя боярина Хвоща, ссудившего торговца гривнами для торга, причем без всякой резы, а также о словах, которые были сказаны боярином:

— Ты, Пятина, мальца не больно-то гоняй, а ежели ему занадобится куда отлучиться, тоже не держи, не надо. Да гляди, чтоб он мне на тебя не нажаловался, не то осерчаю, а тебе на ноги становиться надо опосля пожара…

Словом, едва только купец вспомнил о том, как тут же засуетился и даже не только помог отобрать ходовой товар в дорогу, но и пристроил мальца к торговому поезду[83], который как раз отправлялся в Муром. Единственное, что спросил, так это когда ждать, но и тут не получил вразумительного пояснения. Любомир лишь неопределенно пожал плечами и туманно ответил:

— Как расторгуюсь.

Купец недовольно засопел, но ничего не сказал. К тому времени он уже понял, для какой такой надобности Хвощ пристроил ему паренька, но, так как поделать ничего не мог, махнул на это рукой, утешая себя, что когда он с помощью этих гривен встанет на ноги, то немедленно откажется от эдакого подручного.

— Уже?! — вытаращил глаза Хвощ, задержавшийся на обратном пути, как и велел рязанский князь, у Давида Юрьевича, и теперь разглядывая юного Любомира, неожиданно появившегося перед ним на одной из узких муромских улочек. — Ты… на кой тут?! — От изумления он забыл про конспирацию.

Однако паренек был более памятлив, так что сразу как ни в чем не бывало забалагурил, зачастил:

— Ты ж повелел, боярин, дабы я для тебя расстарался, вот и прикупил все, что ты истребовал. — И Любомир принялся показывать все, что у него лежало на лотке. — И дешево, и сердито. И товарец хорош, и цена ему веселая. А у иных дешевше, так оно ить и хрен дешев, да черт ли в нем. А с тебя накладу возьму не боле ряду[84]. Да ты уж сделай милость, раскошелься, не скупись, да над гривной не трясись.

А уж что он ему при этом ухитрялся шептать, никто не ведал. Вот только сразу после этой встречи Хвощ заторопился со сборами и уже на другой день поспешил обратно в Рязань, а сын поварихи снова отправился в Ростов Великий, где вновь принялся исполнять обязанности помощника Пятины.

Собирались дружины во Владимиро-Суздальском княжестве достаточно быстро. Похуже обстояли дела с ратным ополчением, но к рождеству наконец все было готово, и спустя еще седмицу рать выступила в поход. Могли бы и раньше, причем в гораздо большем количестве, если бы не… отец Николай.

Священника не было на первом приеме князем Константином Всеволодовичем боярина Хвоща. Именно так было решено еще в Рязани на предварительном обсуждении общей стратегии. Предполагалось, что спешить не следует и вначале Хвощ лишь зародит сомнения в правоте слов Ингваря и его бояр, а вот во второй раз полечит владимирского князя настоем Доброгневы, и тут-то скажет свое веское словцо и отец Николай, заодно подкрепив доверие к загадочному лекарству.

Пока же священник должен был отыскать епископа, воззвать к его христианскому человеколюбию и попросить поддержать предложение рязанцев заключить договор о дружбе или хотя бы просто о мире, о котором пойдет речь во время второго приема послов. Предполагалось, что именно на нем Константин Всеволодович примет микстуру, которая должна была, по уверению Доброгневы, подействовать весьма быстро, утихомирив постоянно мучающие его боли. Вполне логично было предположить, что князь после этого по достоинству оценит чудодейственный настой и примет предложение о мире весьма благосклонно.

Ну кто же мог ожидать, что первый прием окажется последним и сразу после него послам предложат покинуть Ростов. Но присоединиться к отъезжающим рязанцам отец Николай отказался, хотя и понимал, что шансов на успех у него практически нет, тем более поддержки искать негде.

Дело в том, что Ростовская епархия в это время пребывала без своего духовного владыки, поскольку прежний скончался, а новый — епископ Кирилл — еще не прибыл из Киева от митрополита Матфея. Священник попытался было обратиться к другим духовным лицам, но они все как один, прослышав, что рязанский посол чуть не отравил Константина Всеволодовича, наотрез отказались помогать духовнику богомерзкого рязанского князя.

И все-таки отец Николай решил не сдаваться и попытаться использовать даже тот крохотный шанс, который у него был. Тщетно уговаривал его Хвощ, ссылаясь на то, что священник в одиночку все равно ничего не добьется, напрасно пугал его различными карами за ослушание, поскольку согласно тому же предварительному уговору он должен был все свои действия согласовывать с боярином. Не помогло даже упоминание о рязанском князе — ну разве можно столь надолго лишить человека пастырского наставления и духовного утешения?

Отец Николай оставался непреклонен, а когда речь зашла о последнем из упомянутых аргументов, даже позволил себе легкую усмешку, поскольку прекрасно знал, насколько нуждается в исповедях и прочем князь Константин. Вот эта усмешка и переполнила чашу терпения Хвоща, который попросту махнул на упрямца рукой. Правда, одного его не оставил, поручив заботу о священнике двум рязанским купцам, которые находились в Ростове.

Поначалу отец Николай не спешил — ходил по храмам, присматривался, приглядывался, прислушивался, стараясь понять, что за человек этот владимирский князь, поскольку опасался, что в случае неудачи у него, так же как и у Хвоща, первая попытка может оказаться последней, то есть предстояло действовать наверняка.

Так прошло несколько дней, после чего священник решил, что пора, и поутру направился к княжескому терему, возвышавшемуся в самом центре Ростова Великого. Оказалось, что попасть на аудиенцию к великому князю легче легкого — Константин больше всего на свете помимо своих детей, жены и младших братьев (если не считать Ярослава) любил книги и мудрые религиозные беседы с духовными лицами.

Никто не ведает, о чем шел разговор наедине между князем и отцом Николаем. Единственным человеком, который мог бы к нему присоединиться, был князь Юрий, который еще оставался в Ростове и как раз в тот день заглянул в покои брата. Но ему было не до того, так что, побыв из приличия всего несколько минут и ничегошеньки не поняв из логоса-слова и какое оно имеет отношение к исихии[85], которая вроде бы, совсем напротив, означает молчание, он вскоре вышел, сославшись на неотложные дела. Самого главного, к чему священник перешел через пару часов, он, таким образом, тоже не услышал.

Вышел отец Николай из княжеского терема уже под вечер, счастливо улыбаясь и благодарно крестясь на шатровые купола многочисленных храмов, украшавших город. Никто не ведал и того, отчего это Константин, несмотря на свое слабое здоровье, почти весь ужин после беседы с не известным никому священником просидел в общей трапезной вместе с семьей, а с лица его не сходила блаженная улыбка.

Но в тот же вечер князь, вызвав к себе вернувшегося из Владимира воеводу Кузьму Ратьшича, повелел ему распустить собранную уже пешую рать, а также дружинников. Остолбенев от столь резкого поворота событий, воевода попробовал было что-то сказать, но Константин тоном, не терпящим возражений, заявил, что в этом поганом деле ни один вой из числа ростовчан, владимирцев, угличан, ярославцев и прочих участия принимать не будет. Делать было нечего, и рать пришлось распустить.

Заупрямился лишь брат Иван, который пока что сидел без удела и должен был привести собранные рати к Ярославу.

— В своей дружине ты сам волен, — гневно заявил он Константину. — А вот моему животу токмо моя голова владыка.

Напрасно неразумному отроку обещали во владение вначале Радилов-Городец, остававшийся без князя после перевода Юрия в Суздаль, после же старший брат, решив не мелочиться, вместо него посулив Ивану Переяславль Русский, который тоже пока простаивал без князя. Однако тот в горячке наотрез отказался и от Переяславля, уехав к князю Ярославу, ибо мечтал не о спокойном правлении, а о яростных победных сражениях и обо всем том, что так привлекает молодость в двадцать лет.

Правда, поначалу Иван заглянул в покои брата Юрия, чтобы вместе с ним ехать в Переяславль-Залесский. Однако там его ждало разочарование, ибо тот, немного поколебавшись, поступил более хитро. Опасаясь Константинова гнева и новой опалы, а следовательно, и потери Суздаля[86], он не стал противиться новому повелению, но сам, удержав Ивана до выяснения, немедленно пошел к старшему брату и прямо с порога заявил:

— Брате мой любый. Весь я в твоей воле. Как повелишь, тако и буде по слову твоему. Одначе невдомек мне, почто решил ты все отменить.

— Один добрый человек глаза открыл, — заявил Константин. — Веришь ли, брате, с заутрени самой и до вечерни беседовали мы с ним, и часы оные как миг единый пролетели. Да ты ить видал его, когда мы с ним тут сидели. Воистину, святой он человек. — И с блаженной улыбкой на лице добавил: — Завтрева поутру сызнова обещал заглянуть. Вот ужо потолкуем. — И он, тут же спохватившись, виновато предложил: — Да и ты к нам присоединяйся.

— А при чем тут дела мирские и душеспасительные беседы? — сдерживая себя, поинтересовался Юрий. — Како их твой святой человек увязал друг с дружкой?

— Стыдись, брат, — укоризненно посмотрел на него Константин. — Лишь тот, кто токмо едино по названию христианин, а не по сути своей, нарядит рать, дабы побивать своих же братьев-христиан, чиня тягости телам их и ввергая себя оным в геенну огненну. Нам-то с тобой чем рязанский князь навредил? На нашу землицу покусился али на наших с тобой братовьев меч занес? — И он торопливо перекрестился.

— Он на тебя его занес, — напомнил Юрий.

— Вот, забыл, — спохватился его старший брат. — Заговорились мы о фаворском свете, и забыл я спросить отца Николая. Ну ничего, завтра вопрошу. Поглядим, что он мне на то поведает. Одначе не мыслю я, что столь святой человек станет духовником у безбожного братоубийцы.

Дальнейший разговор цитировать смысла не имеет, ибо на протяжении последующих двух часов на все вопросы брата Константин отвечал исключительно в той же тональности и даже похожими словами.

Попытка Юрия исправить положение тоже ни к чему не привела. Единственное, что он сумел, так это не допустить повторной встречи загадочного священника со старшим братом. Описав внешность княжеского собеседника, которого он хорошо запомнил, Юрий срочно разослал половину людей, которые имелись у него под рукой, на его поиски. Еще десяток он выставил у терема Константина Всеволодовича, с приказом немедленно схватить появившегося визитера и сунуть в поруб.

По счастью, розыскным делом ни один из дружинников Юрия ранее не занимался, а потому шерстили торжище, которым они занялись в первую очередь, крайне неумело, наделав шуму, но так и не отыскав «опасного еретика», как назвал его князь. Зато об опасности, которая грозит отцу Николаю, прослышал вернувшийся в ту пору Любомир и немедля известил о том рязанских купцов. Рано поутру они, невзирая на уговоры священника оставить его в покое, чуть ли не насильно погрузили его в сани, поручив двум своим помощникам гнать что есть мочи в Рязань.

Грешно, конечно, поступать так с духовным лицом, но ведь для его же блага. К тому же боярин Хвощ заявил перед отъездом, что они за него в ответе и ежели с его головы упадет хоть волос, то… Он не договорил, но увесистый кулак, который боярин им показал, был красноречив сам по себе, не нуждаясь в словесной приправе.

Однако хоть повторная встреча и не состоялась, но Константину Всеволодовичу вполне хватило и первой, так что он на все уговоры Юрия отвечал односложно и наотрез отказался отменить команду о роспуске ополчения. Более того, он еще и отправил грамотку в Муромское княжество, увещевая Давида Юрьевича тоже отказаться от похода.

Так и получилось, что Иван прибыл к Ярославу лишь с сотней дружинников, которых Юрий, сам отказавшись ехать, выделил брату якобы для сопровождения.

Выслушав неожиданные новости, переяславский князь лишь криво ухмыльнулся и заявил, что оно даже лучше, поскольку ничего иного от «ростовского болящего» ожидать и не приходится. Того, что его огорчила весть от Юрия, которую привез Иван, он никак не показал, хотя изрядно рассчитывал на его дружину, но особенно на дружину старшего брата, которую в народе уже успели прозвать богатырской. Действительно, народец в ней был подобран один к одному что по своей стати, что по ратному умению.

Опять же и ополчение — считай, две его трети как корова языком слизала. Впрочем, относительно него Ярослав не особо переживал: все равно на поле боя почти всегда главным действующим лицом были, есть и будут конные дружины, которых, не считая его собственной, оставалось еще две — Святослава и Владимира, так что конницы хватало. Да и пеших ратников, которых он продолжал собирать со своих земель, благо, что воля Константина на них не распространялась, тоже было в достатке.

В конечном счете в первых числах января сводная рать четырех князей Владимиро-Суздальской Руси стала выглядеть значительно скромнее, хотя все равно достаточно внушительно. В авангарде ее была полутысячная дружина Ярослава. Его сопровождали Иван вместе с князем Ингварем и его боярами и дружинниками. Далее шли конные вои младших Всеволодовичей: Владимира и Святослава, общим числом чуть менее пяти сотен.

Замыкали конный строй несколько бояр Юрия со своими ратниками, как конными, так и пешими, вызвавшимися добровольно, поскольку их князь ясно сказал:

— Ежели кто желает подсобить моей молодшей братии, то я перечить не стану, — и при этом так хитро подмигнул, что стало ясно — еще и рад будет.

Вслед за всадниками на несколько верст растянулась пятитысячная рать из простых мужиков, набранных в деревнях близ Переяславля-Залесского, Юрьева-Польского и Стародуба.

По пути к ним присоединились еще несколько Ярославовых бояр, которые тоже привели с собой немалое число людишек из Твери, Москвы, Дмитрова и прочих мелких городков, расположенных на западных окраинах обширных княжеских владений. Правда, к ним должна была присоединиться еще и дружина Давида Юрьевича, которую прождали близ града Москов дня три, но тут снова получилась осечка. Вместо нее прибыл гонец, извещавший, что по слову Константина Всеволодовича дружина и ополчение в Муроме распущены.

Вообще-то Давид Юрьевич, давно уже ходивший в подручниках у владимиро-суздальских князей, после того как получил из Ростова Великого первое из распоряжений о походе на южных соседей, не особо колебался. Хоть и был он богомолен, но зато имел двух молодых сыновей. Ну Святослав после его смерти сядет в Муроме — это понятно, а младшего Юрия куда? Как бы не вышло меж ними раздоров — ведь, окромя стольного, нет больше градов в его княжестве. Разве что взять какое-нибудь селище побольше, огородить его стенами да выделить в удел меньшому. Но и тут опаска — не примет ли сынок это за насмешку, уж больно он горд. А тут под шумок можно что-нибудь отхватить у рязанцев.

В сомнения его ввел Хвощ, который появился буквально через несколько дней после изгнания из Ростова. Выслушав слова боярина о молоте и наковальне, Давид Юрьевич вновь призадумался. Получалось, что городок то ли удастся отхватить, то ли нет — бабушка надвое сказала. Еще неведомо, каково оно обернется, а вот касаемо ответной мести — жди точно. Да, скорее всего, ему придут на помощь полки с севера, вот только к тому времени Муром окажется в руинах, да и сожженных селищ тоже будет предостаточно. Однако свое повеление относительно ополчения отменять не спешил.

Но тут, на счастье, прибыл новый вестник из Ростова Великого. И хоть скуповат был Давид Юрьевич, но гонца за столь добрые вести одарил щедро — и кубком серебряным, и гривнами, и перстень с синь-лалом[87] с мизинца снял. Уж больно все хорошо теперь получалось.

Ярослав, выслушав муромчанина, оглядел приунывших братьев и с кривой ухмылкой заметил Святославу:

— Чтой-то не больно горазд ратиться твой тестюшка.

Тот лишь мрачно нахмурился и виновато склонил голову, будто это он сам не выделил брату рати.

— Да ты не печалуйся, — счел нужным ободрить брата Ярослав. — Мы и без его дружины обойдемся. К тому ж ежели вои у Давида Юрьевича таковские, как он сам, то они нам токмо в обузу — иноки в седле все одно монахами останутся. Так что оно и к лучшему. Нам и того, что собрали, излиха хватит.

Тут он не кривил душой. Общее количество собранного войска на подходе к Коломне достигало уже девяти тысяч человек, из коих свыше полутора составляла конница, и Ярослав был уверен, что этих сил ему вполне хватит для победы. Более того, после некоторого раздумья он пришел к выводу, что и впрямь хорошо, коль старший брат отказался принять участие в походе. Тогда получилось бы, что силища превысила два с половиной десятка тысяч, и рязанский князь, проведав о ней, чего доброго, вовсе отказался бы от сопротивления, а Ярославу, кровь из носа, нужно было победное сражение.

Во-первых, смыть им позор на Липице, а во-вторых, после битвы отодвинуть Ингваря от рязанского стола куда сподручнее — чьи люди бились, такому князю и в Рязани сиживать. Ну и, в-третьих, — гораздо проще не вымучивать из князя Константина отречение от княжества, а попросту лишить его головы.

А вот у самого Ингваря на душе скребли кошки. Скребли, невзирая на более чем двукратный численный перевес в живой силе — и это по самым скромным подсчетам, а скорее всего, трехкратный; несмотря на то что руководили ратью испытанные в многочисленных боях и весьма умудренные воеводы, а во главе ее ехал Ярослав Всеволодович. И был князь-изгой куда мрачнее всех остальных владимирских князей, которые выглядели беззаботными и веселыми.

Впрочем, оно и понятно, ведь никто, кроме него, не видел пеший строй ратников рязанского князя, грозный в своей неодолимой монолитности. И днем и ночью звучал в его ушах ровный, все учащающий свой неудержимый ритм бой бубнов и барабанов, пророчащих разрушение и гибель всему живому. И пусть пока ничто не предвещало беды, но Ингварь сердцем чувствовал ее приближение, и чувство это все более росло по мере того, как они подходили к рубежам Рязанского княжества, приближаясь к Коломне.

Подошли их рати к граду, как Ярослав и планировал, скрытно, где-то за час до рассвета. Правда, ради этого пришлось не спать всю ночь, но оно того стоило. Однако, невзирая на темноту, в город ворваться все равно не удалось. Судя по всему, их ждали. Реальным подтверждением тому были бдительные часовые на стенах и у наглухо запертых ворот, а также начисто опустевшие посады, в которых удалось отыскать лишь с десяток древних стариков, не желавших покидать родную избу даже под страхом смерти.

Ярослав поморщился. Был бы то какой иной град, не колеблясь приказал бы его обойти и попробовал выйти на Оку, а далее на Переяславль Рязанский. Там, взяв город, передохнул, а затем двинулся берегом главной рязанской реки, по пути запаливая один град за другим, пока не дошел бы до стольной Рязани или не встретился с выставленным князем Константином войском.

Дальнейшее виделось тоже простым и ясным — как только удастся вытащить Константина в чистое поле, разметать его войско, а столицу сжечь. Ярослав хорошо помнил свою обиду на рязанских жителей, которую они ему причинили за время его недолгого, всего несколько месяцев, княжения в этом строптивом юго-восточном княжестве[88].

До сих пор, хоть и прошло почти десять лет, помнился ему тот знобкий холодок, который всякий раз охватывал его, тогда еще семнадцатилетнего юношу, при очередном сообщении о гибели того или иного тиуна, оставленного в рязанских градах его отцом. Да мало того, пропадали и дружинники в самой Рязани. Позже их иной раз находили, но мертвыми. И всякий раз никаких следов неведомых убийц.

А еще к холодку примешивалось тоскливое бессилие, ибо он совершенно не представлял, что тут можно предпринять в ответ и как обезопаситься самому. «Ныне Путяту забили, а там, глядишь, и до меня вскорости доберутся», — поневоле приходило ему на ум, и он до боли стискивал кулаки, ерзая на княжеском стольце и чувствуя, насколько ненадежно под ним деревянное креслице.

Как знать, если бы не то недолгое княжение в Рязани, закончившееся бесславным отъездом вместе с отцовским войском и возвращением в свой град Переяславль, куда отец снова поставил своего сына, он бы, возможно, иначе повел себя и в Великом Новгороде — не так резко, не так бескомпромиссно. Да и не стал бы он с первых же дней правления стравливать меж собой бояр-союзников и бояр-противников, стремясь сразу и до конца извести крамолу.

И правильно тогда поступил его вернувшийся в Рязань батюшка, когда, прислушавшись к сыновним жалобам на строптивость и непокорность местного населения, повелел спалить дотла весь град. Ярослав до сих пор хорошо помнил злорадство, охватившее его при виде зарева гигантского пожара.

Теперь он и сам сможет повторить дело отца. Вот только князь Всеволод вначале приказал всем жителям с женами, детьми и легким скарбом выйти в поле, а уж потом запалил город. Помнится, Ярослав очень сожалел тогда об этой отцовской мягкотелости. Он сам, будь его воля, выводить людишек не стал бы. Пусть сами спасаются из огня, а уж кто не успеет, на то божья воля.

Ныне он уже не тот — слава богу, научился сдержанности. Опять же сказывался опыт, приобретенный в Великом Новгороде. К тому же со своими будущими подданными можно и впрямь вести себя поласковее, чем обычно. Ну хотя бы на первых порах. Пока не привыкнут.

А вот если жители Рязани, как и здесь, в Коломне, порешат боронить город, то тем хуже для них — пусть горят заживо. Хотя лучше бы было вначале все-таки разбить их рати, тогда и они станут куда уступчивее. Что не удалось на Липице с одним Константином, должно получиться под Рязанью с другим — в этом Ярослав ни секунду не сомневался. Непобедимый Удатный остался в Новгороде, да и будь он поближе — все равно не пришел бы на помощь братоубийце.

То, что Ингварь рассказывал про воев Константина, Ярослав ни на минуту не принимал в расчет. Известное дело — у страха глаза велики. Просто против его мужиков рязанский князь выставил других, чуть более организованных — вот и все, и говорить больше тут не о чем. Владимирцы рязанцев завсегда били, побьют с божьей помощью и на сей раз. Тем более что нападения беспечный князь, успокоившись своей бескровной победой, наверняка так скоро не ждет, а стало быть, рать свою, и без того вдвое, если не втрое меньшую, чем у них, наверняка распустил.

Ингварь же, похолодев, смотрел на крепкие коломенские стены и башни с явственно видными следами свежего ремонта, и вспоминал Ольгов. Именно так начинался и его собственный неудавшийся набег на Константиновы владения. В тот раз тоже подошли к крепости, когда еще не рассвело, а во граде уже ведали о могучей силе, идущей из Переяславля-Залесского. Как, откуда — поди узнай. Даже заминка с пороками была аналогичной, только у Ингваря их задержала в пути слякотная непогода, а у Ярослава они были просто не готовы. Неужто и далее так же?

И тут его размышления прервал до боли знакомый барабанный бой откуда-то со стороны Коломенки[89], и вдалеке, у самого леса, омываемого с одной стороны этой небольшой речушкой, показалось трое всадников с белым стягом.


Снова все точь-в-точь как и тогда…


Глава 10
Не в силе бог, но в правде

Недавно кровь со всех сторон
Струею тощей снег багрила,
И подымался томный стон,
Но смерть уже, как поздний сон,
Свою добычу захватила.
Александр Пушкин

Пимен с закрытыми глазами продолжал вспоминать, как все происходило.

— Их не убьют? — не выдержав, спросил он у князя, глядя на всадников, подъезжающих все ближе к четверке князей Всеволодовичей — Ярослав немного впереди остальных.

Рязанский князь помешкал с ответом. Сидя возле соседней бойницы, он глубоко вздохнул и наконец произнес:

— Это война. Всякое может быть. Хотя… парламентеров убивать вообще-то не принято…

«А вот тут сходится не все, — почти радостно подумал Ингварь, глядя на неспешно направляющихся к ним рязанцев. — Ныне в парламентерах сызнова Хвощ, как и в Ростове, а у меня был иной». И в его душе вновь разгорелась надежда, что все закончится благополучно.

К тому же Ярослав, как воевода, намного опытнее в ратных делах, нежели он сам, да и сторожа[90], которая первым делом была разослана во все стороны, не присылала своих воев с тревожными известиями, а значит, все спокойно и их никто не окружал. Следовательно, на сей раз Константин решил в связи со значительной силой неприятельского войска не распылять свою дружину и пешцев, а собрать всех в единый кулак, то есть получалось и тут отличие, притом немалое.

Ингварь еще раз окинул беглым взглядом воев из ополчения, стоящих позади дружин. Выглядели они славно. Из мужиков его собственного града, коих сам Ингварь вывел ратиться два месяца назад, лишь каждый второй был вооружен копьецом, каждый пятый — хорошим, добротным мечом. Шеломы и вовсе имелись только у каждого двадцатого, а более-менее приличной бронью обладал далеко не каждый дружинник — половина из них обходились куяками[91]. Луки и то были через одного — куда там тягаться с рязанцами.

У Ярославовых воев иное. Редко-редко можно было увидеть у них рогатину, ослоп или кистень, не говоря уж о вилах и косах. Да и с защитными доспехами дело обстояло не в пример лучше. А уж что касаемо дружинников, то тут чуть ли не на каждом втором была надета надежная добротная кольчатая бронь, оставляющая незащищенной лишь ноги, да и то ниже колена, а на прочих колонтари[92]. Конечно, у пешцев дела обстояли куда хуже, но по сравнению с ратниками Ингваря небо и земля. И опять же количество. Даже если Константин не успел распустить свое войско, то все равно на сей раз ему противостояло втрое больше пешцев и вдвое — конных дружинников.

— Коли ты мне двухродный правнук, то Константин, стало быть, внучок, — усмехнулся Ярослав, обращаясь к Ингварю. — Ну-ну. Я так мыслю, что ежели этот внучок, — насмешливо подчеркнул он последнее слово, с улыбкой глядя на приближающихся всадников, — в безумие впавши, порешил остановить нас на своих рубежах, то лучше он и придумать не мог… для своих дедушек, — с благодушной улыбкой пояснил он братьям, стоящим подле него в нетерпеливом ожидании рязанских парламентеров. — Вот уж кого никак не ждал увидеть ноне! — громко закричал он спустя пару минут, встречая боярина Хвоща.

И впрямь. Всего несколько недель назад в покоях владимирского князя между ними состоялся нелицеприятный разговор. Тогда знатный рязанец имел куда более потерянный вид, а речь вел все о мире да о дружбе, норовя уговорить хозяина терема подписать договор с рязанским тезкой. И вот новая встреча, хотя на сей раз Хвощ выглядел значительно бодрее и увереннее.

— К кому ж ты ноне пришел на поклон, боярин? — неласково встретил князь Ярослав боярина, едва тот успел подъехать и сойти с коня.

— К тебе, княже, — невозмутимо ответил Хвощ и уточнил, старательно выдерживая взятый независимый тон: — Но не на поклон, а дабы упредить тебя. — И он хладнокровно поинтересовался: — Повелел мне князь Константин проведать, пошто ты непрошеным под град сей пришел, да еще столь много людишек вместях с собою привел?

— Дерзок ты, — нахмурился Ярослав. — И за речи твои надобно было бы тебя наказать примерно, дабы другим неповадно было, да видя лета твои преклонные, прощаю я тебя на первый раз, боярин. Но с условием — поведай, где сам князь ныне пребывает?

— Угроз твоих я не боюсь и поведаю о князе своем не потому, что я их спужался, а едино лишь по его повелению, ибо затем и прислан им, — строго ответил парламентер. — А пребывает князь Константин недалече, ибо на днях решил поохотиться в здешних лесах, и не далее как ныне замыслил устроить большой пир для всех своих людишек. Ежели держать путь прямиком вон к тому леску, — кивнул Хвощ, показывая назад, — то он там близ него и пир затеял.

— Лесок вижу, а князя твово чтой-то не зрю, — настороженно протянул Ярослав.

— Правее он расположился, близ самой реки Коломенки, — безмятежно пояснил Хвощ. — Отсюда его и впрямь не видать — пригорок мешает, а как взберешься на него, так он враз перед тобой и предстанет, яко на ладони. Чай, и двух верст не будет, так что домчишь живо.

— Домчу, не сумлевайся, — сурово усмехнулся Ярослав.

Намек, прозвучавший в его обещании, боярин уловил, но сделал вид, будто его не понял, и все так же степенно продолжил:

— Коли ты, княже, мирным гостем к нам — добро пожаловать. Чара крепкого меда и для тебя отыщется. Да и братьев твоих меньших тоже просим отведать что бог послал, — с достоинством поклонился он остальным князьям, безмолвно сгрудившимся за спиной Ярослава.

— Уж лучше пущай твой князь к нам идет с повинной главой! — не выдержав паузы, откликнулся Владимир.

— Коли мы б у тебя были в Стародубе, так и поступили бы, — возразил боярин. — Ныне же вы на земле рязанской. Гости, стало быть. А посему вам надлежит к шатру его ехать. Виниться же ему не перед кем, да и не в чем.

— Я с братоубийцами никогда рядом не сиживал и ныне не сяду, — резко ответил Ярослав. — А ежели князю твоему своей дружины и воев не жаль, то пусть он сам с повинной головой, на милость нашу надеясь, немедля явится. А коли нет…

— Вот, стало быть, какие вы гости, — протянул Хвощ. — Тогда повелел мне князь упредить вас всех, что угощение для тех, кто на рязанскую землю с мечом пришел, у него иное припасено. Словом, сам выбирай, какое тебе больше пиршество по нраву — за трапезой, с речами да шутками, али кровавое. А мне тут боле делать неча. — И он, неспешно усевшись на коня, тронулся в обратный путь.

Ярослав уже повернул голову, чтобы распорядиться дать всем дружинам и ополчению немного передохнуть, но тут к нему обратился один из парламентеров, который замешкался с отъездом.

Рязанский князь, внимательно наблюдавший из сторожевой башни за происходящим, затаил дыхание. Сейчас должно было произойти то, о чем шел разговор на самом последнем совещании, состоявшемся не далее как позавчера. Присутствовали на нем все воеводы полков, а также дружинные сотники, и, по настоянию Вячеслава, были приглашены даже десятники. В конце него, когда казалось, что все вопросы обсуждены и уточнены, воевода сказал:

— Идут скрытно, значит, хотят подойти к Коломне неожиданно, ночью, ближе к рассвету.

— О том уже говорено, — хмуро проворчал Ратьша, до сих пор переживавший, что по причине болезни не сможет принять личное участие в грядущей битве.

Хоть ему и была доверена оборона Коломны, если вдруг Ярослав рискнет немедленно пойти на ее штурм, но это все не то. Так мало того, теперь получается, что ему уже и в этом вроде как доверия нет.

— Сторожа упреждена, опять же ныне у меня эвон сколь людишек, так что, ежели князь Ярослав восхочет на приступ идти, выстоим легко, — мрачно пояснил он и с упреком покосился на Вячеслава, но тот пояснил:

— За град при столь опытном воеводе я был бы спокоен, даже имей он вдесятеро меньше людей. Но сейчас речь о другом. Думается, люди Ярослава после бессонной ночи будут усталые, поэтому желательно начать битву, не давая им отдохнуть.

— Хорошо бы, — согласился Ратьша. — Но о таковском ты и не помышляй. Князь хошь и забияка, а передых воям непременно даст.

— Даст, — кивнул Вячеслав. — А чтобы не дал, надо его как следует обозлить. — И он принялся излагать свою задумку, уверенно заявив в конце: — Полагаю, что после таких слов он сразу на нас ринется.

— А ты не мыслишь, что допрежь того за таковскую речь и сам парламентер наш главы лишится? — осведомился Ратьша.

— Может, — не стал спорить Вячеслав. — Зато подумайте, сколько голов сохранится, если мы его так раззадорим. — И он поочередно обвел вопрошающим взглядом присутствующих на совещании. — Ну, кто самый отважный?

— Я посол, потому мне и сказывать, — первым подал голос Хвощ. — К тому ж, княже, ежели бы не моя промашка в Ростове, глядишь, этих ратей и вовсе бы не было.

— Не столь велика твоя вина, чтоб головы за нее лишаться, — возразил Константин. — Да и исправил твою промашку отец Николай. Те, что ныне идут сюда, ослушники моего ростовского тезки, а потому вины за тобой я не зрю.

Нет, рязанскому князю очень понравилась идея Вячеслава, которую тот заранее обсудил с другом, так что совсем отказываться от нее он не собирался. Но и перспектива в одночасье лишиться опытного дипломата его совершенно не устраивала. Тем более что они с воеводой успели сформулировать и требования к будущему дерзкому парламентеру. Помимо того что он должен вызваться добровольно, имелось и еще несколько условий, а Хвощ ни одному из них не соответствовал.

— Тогда я, — выставил свою кандидатуру Ратьша. Представив, как он нагло дерзит надменным владимиро-суздальским князьям, старый воевода немедленно оживился и, высоко вскинув голову, горделиво пообещал: — Уж я таковского ему наговорю — вмиг за меч ухватится.

— Нет, — твердо произнес Константин, не теряющий надежды, что старик со своими мудрыми советами еще сможет оправиться от болезни и не раз пригодится в будущем тому же Вячеславу.

— Дак ведь терять мне неча, пожил я довольно, так что…

— Нет, — снова повторил рязанский князь. — И не только потому отказываю, что слишком сильно дорожу тобой, воевода, хотя хватило бы и этой причины, но имеется и другая. — И он пояснил: — Одно дело — выслушать оскорбления от старого. Оно вроде бы и обидно, но в ярость человек может и не впасть. Совсем иное — от молодого. Вот тогда Ярослав и впрямь рассвирепеет не на шутку.

— Я уже толковал с одним переяславским князем, теперь для ровного счета могу и с другим, — с улыбкой вызвался княжий тезка Константин.

На сей раз князь даже не успел отвергнуть очередного добровольца, поскольку подал голос стоящий у самого входа дружинный десятник Радунец.

— Тебе тоже не след — кому тогда засадный полк вести? Зато моя головушка, брате двухродный, и половины твоей не стоит, потому дозволь мне, княже. Опять же верткий я, улизну.

Константин согласно кивнул и заметил:

— Коль вернешься оттуда, считай, что битву сотником начнешь.

— И не сумлевайся, — выпятил грудь Радунец. — Ежели так, то беспременно возвернусь.

И вот теперь единственный из оставшихся парламентеров, якобы поправлявший стремя, а потому и замешкавшийся подле коня, наконец неспешно уселся в седло и, еще раз поглядев в сторону удалявшегося Хвоща, весело улыбаясь, заметил Ярославу:

— Коли то последнее твое слово было, княже, тогда выслушай, что мне рекла одна мудрая вещунья. А поведала она мне, что тебе, князь Ярослав, на роду написано с Константинами в свары не лезть, а коли ослушаешься, то быть тебе завсегда битому. И не суть важно, какой из них пред тобой встанет — ростовский ли, рязанский ли…

— Ах ты!.. — Побагровев, Ярослав потянул из ножен меч, но брат Святослав вместе с боярином Творимиром удержали руку, напомнив, что нет вины в речах парламентера, сколь бы дерзки они ни были, ибо за непочтительное слово главный ответчик тот, кто послал его.

— Пошел вон, щенок, — злобно сплюнул Ярослав. — А своему господину поведай, что еще не успеет стемнеть, как он трижды раскается и в том, что содеял ранее, и в том, что вовремя не покорился ныне.

Радунец вновь усмехнулся и произнес:

— Воев у тебя и впрямь поболе. Это так. Токмо запомни словеса князя мово, Константина Володимеровича, что не в силе бог, а в правде. А ты бы охолонился малость да призадумался — за кем ныне ента правда? Сказывали, на Липице ты поначалу вроде тож хорохорился, даже земли все с братцем Юрием успел переделить, ан вышло инако. — И он тут же погнал коня прочь, и вовремя, ибо последние его слова вызвали у Ярослава настолько лютую ярость, что он на некоторое время даже задохнулся от гнева.

А Радунец, уже взобравшись на пригорок и донельзя довольный тем, что не только выполнил все в точности, но и при этом остался жив, вдруг спохватился, что озвучил еще не все из того, что ему велели, и, обернувшись, весело крикнул:

— Мне мой князь еще сказывал вопросить тебя, да я запамятовал, кто там от Липицы первым умчал, да столь резво, что ажно четырех коней по пути в свой терем загнал?!

Если бы не Творимир, по-прежнему удерживающий княжескую лошадь за узду, как знать, может быть, и ринулся бы Ярослав следом за парламентером, чтобы снести ему голову с плеч, но боярин, всей своей пятипудовой тяжестью повиснув на коне, успел вымолвить:

— Негоже князю за наглецом гоняться, да и слишком сладка для него легкая смерть от твоего меча опосля таких словес. Лучше попозжей с ним потолкуешь, да пообстоятельнее, дабы он хоть перед смертью уяснил себе, кому и что дозволено сказывать.

— И то верно, — прохрипел Ярослав и, обернувшись к безмолвно стоящим позади воеводам, зычно крикнул, обращаясь даже не столько к ним, сколько ко всей рати: — Славная ноне ждет вас награда, братья мои! Бог услыхал мои молитвы, и не придется нам из глубоких нор, аки медведя из берлоги зимней, князя Константина выкуривать. Сам он к нам пришел. А ну-ка, други, поглядим, сколь лапотников он привел с собой. — И он направился к пригорку, чтобы самому взглянуть на рязанскую рать и оценить ее опытным глазом.

Увиденное его не просто порадовало, но развеселило.

— И с ентим он ратиться супротив нас вышел? — присвистнул князь, испытывая даже некоторое разочарование.

«Стало быть, верно я мыслил — у страха глаза велики», — удовлетворенно подумал он, вспоминая рассказ Ингваря. И впрямь, не раз хваленный юным князем строй рязанских ратников таковым не выглядел.

«Мужики и есть мужики», — ухмыльнулся Ярослав, поскольку, по его мнению, беспорядочную толпу, угрожающе ощетинившуюся косами и вилами, можно было бы назвать как угодно, но величать ее ратью…

Конная дружина Константина скучилась на правом фланге пешцев. Прикинув на глаз ее численность, Ярослав самодовольно улыбнулся, подметив, что в ней явно меньше тысячи. Получалось, опять-таки исходя из слов Ингваря, что никто нигде больше не притаился, то есть Константин выставил все, что мог.

Единственное, что он поставил бы в заслугу неприятелю, так это выбор позиции. Очевидно, понимая всю мощь вражеской конницы, воеводы Константина постарались обезопасить хотя бы свой левый фланг, прижавшись им к крутому и обрывистому берегу реки Коломенки. Однако правый, на котором и находилась вся рязанская дружина, продолжал оставаться весьма уязвимым, и потому Ярослав решил ударить большей частью имеющейся у него конницы в бок рязанцам. К тому же отсутствие снегопадов за последний месяц-полтора играло ему на руку — промерзшая земля была наполовину оголена, особенно на начальном отрезке, и лошади, не увязая в сугробах, смогут взять отличный ход, что для успеха атаки было немаловажно.

— Взять их в клещи не выйдет — Коломенка помехой, но, ежели зайти сбоку и прорвать дружинный строй, мы эту толпу вмиг посечем, — пояснил он свою мысль воеводам.

Те согласно закивали головами, и лишь Творимир, настаивая на осторожности, попытался уговорить князя не торопиться и дать отдых измученным долгими переходами пешим ратникам.

— Да и дружине твоей тоже не мешало бы коней разнуздать, — умолял он. — Ну куда они денутся из лесу? Нам же лучше — лишний денек вороги померзнут, а тогда и бери их голыми руками.

— Не померзнут, — встрял в разговор Ингварь, мечтающий теперь только об одном — чтоб все скорее закончилось и умолк по-прежнему отчетливо слышный ему рокот барабанов. — Князь Константин о ратниках заботится — и костры повелит развести, и хлебовом горячим всех накормит.

— Слыхал? — повернулся Ярослав к воеводе. — А нам для костров эвон куда топать надобно, ажно за Москов-реку. Так что неведомо, кто шибче промерзнет. Зато когда рать вражью одолеем, опосля сразу на три дни роздых дам. К тому ж, ежели побьем Константина, то и град сей сам нам ворота отворит. Стало быть, в тепле да в покое отдыхать будем, а не на ветру да на морозе.

Творимир, правда, не унялся и очень вежливо напомнил, что полтора года назад ему уже довелось предупреждать Юрия, Ярослава и прочих князей, что не следует столь слепо верить в свою победу, ибо дележка шкуры неубитого медведя впоследствии доводила многих удальцов до весьма плачевного итога, потому как самоуверенность в ратном деле…

Ярослав не дал боярину договорить. Тягостные воспоминания о Липице всколыхнулись в нем с новой силой, мгновенно растравив и без того потревоженные Радунцом душевные раны, и он бешено заорал:

— Там Мстислав Удатный предо мной стоял, дурья твоя голова, а ныне кто?! — Он замялся, отыскивая словцо позабористее да поехиднее, и спустя секунду нашел его. — Внучок там наш, вот! — И Ярослав захохотал, поворачиваясь к братьям и призывая их присоединиться к его смеху.

Святослав и Владимир, бывшие на Липице и тоже битые там, сразу облегченно заулыбались, а Иван и вовсе захохотал, подражая своему кумиру. Смеялся он беззаботно, от души, ибо ныне ему все было в диковинку, все впервой, да и брату Ярославу он верил слепо — раз тот говорит, что разобьют рязанцев, так чего сомневаться. Однако чуть погодя Владимир тоже посчитал нужным предостеречь брата:

— Можа, и впрямь роздых людишкам дать?

— Не боись, — ободрил его Ярослав. — Ныне в полоне тебе не бывать. Разве что в нетях у какой-нибудь коломенской бабенки окажешься, ну так то для победителя не зазорно.

Владимир недовольно насупился. О своем пребывании в плену у половцев он вспоминать не любил, как ни крути, а плен — удел пускай не трусов, но неудачливых воинов, поэтому он не стал настаивать и буркнул:

— Тогда давай уж, веди нас! Чего ждать-то?

— Вот енто ты дело сказываешь, — удовлетворенно кивнул Ярослав, принявшись отдавать команды боярам, командовавшим конными сотнями и пешим ополчением.

Осторожный Творимир сделал было еще одно предложение. Мол, надо бы часть воев оставить на месте как резерв, а для охраны обоза и припасов поставить на стороже хотя бы сотен пять пешцев, дабы не оказаться под внезапным ударом с тыла, со стороны ратников, защищавших Коломну.

Первую идею Ярослав с ходу отверг, заявив, что растопыренными пальцами больно не ударить, а со второй частично согласился, но выделил для обоза не пять сотен, а две, заверив, что и того с лихвой, причем командовать ими в наказание за чрезмерно осторожные речи, граничащие с трусостью, оставил Творимира.

Полагаясь на опытных воевод, которые и сами управятся с людьми, предназначенными для лобовой атаки, князь решил возглавить основной боковой удар своей мощной конницы, дабы решить исход битвы в первый же час.

Зазвучали боевые трубы, и ополчение медленно двинулось вперед. Ярослав не торопился. Лишь когда ратники одолели две трети расстояния, отделявшего их от рязанцев, он вытащил из ножен свой меч и, взмахнув им, устремил коня чуть в сторону от войска Константина, увлекая за собой остальных. Дружины стремительно ринулись следом, норовя зайти рязанской коннице в бок и нанести ей смертельный удар.

Однако по мере того как пешие рати сближались, неожиданно обнаружилось, что беспорядочная толпа рязанцев куда-то внезапно исчезла, уступив место ровной литой линии. Да и кос с вилами уже не стало видно, а вместо них из-за щитов, выставленных один к одному, частыми колючками ощетинились копья.

На них-то со всего разбега напоролись суздальцы и переяславцы, а чуть позже и стародубцы. Разбившись подобно могучей морской волне о непоколебимую мощь прибрежного великана-утеса, атакующие тем не менее еще продолжали верить в конечный успех. Но количество убитых и раненых у нападавших продолжало стремительно расти, а те пробоины, которые им в первые минуты своего неудержимого натиска удалось проделать в этой живой стене, мгновенно заполнялись воинами из задних рядов, так что и этим воспользоваться никак не получалось. Не прошло и нескольких минут боя, а набегающие волны переяславцев, тверичей и прочих постепенно стали стихать, меж тем как гранитную твердыню сокрушить все равно не удавалось.

Более того. Едва миновала первая горячка отчаянного напора, как прочная стена пеших рязанцев очень медленно и осторожно перешла в ответное движение. Оно было неторопливым, но зато ровным и в то же время неумолимым, будто это были вовсе и не люди, а какие-то загадочные бездушные механизмы.

Последнее еще больше подчеркивалось тем, что и продвигались они не просто так, а строго в ритм мерных глухих ударов барабанов и бубнов, а также звоном мечей, которыми задние ряды рязанского войска в такт музыкантам от всей души плашмя лупили по своим щитам. И передние, казалось, не только движутся под эту незатейливую музыку, но даже и мечами с копьями орудуют, подчиняясь строгому, размеренному такту. Шаг за шагом, медленно, но упорно начали они теснить войско Ярослава, и спустя каких-то полчаса сами изрядно продвинулись вперед.

Коннице Ярослава нужно было срочно спасать ситуацию, которая постепенно перерастала в критическую. Но тут оказалось, что в бой могут вступить только те всадники из боярских дружин, кто, как и пешцы, пошли в лобовую атаку. Основная же ударная масса, уже зайдя неприятелю во фланг, но не доскакав до него каких-то тридцать саженей, начала столь же стремительно валиться в ров, который до поры до времени коварно таился под снегом.

Жалобно ржали кони, ломая ноги, слышались отчаянные крики людей, часть которых не просто вылетали из седла, но в довершение к этому падали вниз, прямиком на толстые заостренные копья, хищно торчащие на дне.

По счастью, ров был не очень широк — всего около полутора саженей, и опытные в боях дружинники второй волны успели перемахнуть через подло сооруженную преграду. Но новый разгон взять они не успевали — их кони валились во второй, который ожидал всадников всего в одной сажени от первого.

И вот уже оба рва в считаные секунды оказались чуть не доверху наполненные конями и людьми, большая часть которых, получив тяжелые или вовсе смертельные увечья, были обречены так и остаться в нем навсегда. В их числе оказались сразу двое Всеволодовичей. Вылетевшему из седла Владимиру свой же собственный конь проломил грудную клетку, а Иван беспомощно содрогался в предсмертной агонии, налетев на два острых кола. Беспощадно пронзившие насквозь самого юного из братьев Всеволодовичей, они хищно высунули свои окровавленные ненасытные клыки наружу, а через несколько секунд тело Ивана уже скрылось под другими погибшими.

Немногие дружинники из тех, что отделались ушибами и легкими ранениями, все-таки пытались выбраться из-под груды смешавшихся в единой тяжело копошащейся куче людей и несчастных животных, но только для того, чтобы умереть минутой или двумя позже под рязанскими мечами. Так погиб и Святослав Всеволодович, будучи безжалостно взят в мечи после того, как в числе немногих всадников чудом перескочил оба рва.

Кроме того, дополнительное расстройство в смешавшиеся ряды атакующей конницы вносили лучники. Стрелять они начали задолго до того, как дружинники ценой собственных жизней обнаружили первый ров. Густой град стрел разил неумолимо, вот почему Ярослав приказал немедленно ускорить ход, и после повернуть коней, даже увидев впереди неминуемую смерть, удалось лишь тем, кто скакал в середине или в задних рядах.

Как ни удивительно, благодаря случайности в их число угодил и сам Ярослав, которому помогла… одна из стрел, метко пущенная рязанским воином и поразившая его коня. Пока князь менял лошадь, его обогнала добрая половина дружинников. Обогнала, чтобы найти печальный конец своей жизни на острых копьях.

Скучившиеся подле первого из рвов всадники представляли собой превосходную мишень для стрелков, а тридцать саженей — убойная дистанция даже в Европе, лучникам которой всегда было далеко до русских витязей. Что уж там говорить о рязанцах, живших на самой юго-восточной украйне русских земель в опасной близости от Дикого поля, где давно хозяйничали половцы. Уклад ратной жизни требовал от дружинников мастерского владения луком, ибо от этого зависела не только победа, но и кое-что подороже — например, жизнь. И теперь их стрелы лились густым смертоносным ливнем, собирая кровавую жатву и выкашивая густые ряды скучившихся перед рвами дружинников. Таким образом, спустя считаные секунды несчастье в виде убитой лошади обернулось для Ярослава удачей.

— Назад!!! — истошно заорал князь и, понимая, что его мало кто слышит, подал пример, увлекая за собой остальных.

Нет, он вовсе не собирался отступать. Далеко не все еще было потеряно, хотя едва ли половина из той тысячи, что заходила во фланг, сумела последовать за Ярославом, который, огибая смертоносные рвы, поспешил на помощь остальным пяти сотням, тщетно пытавшимся пробить лобовую брешь в неприятельских рядах.

Пришедшая подмога оказалась как нельзя кстати, и чаша весов, усилиями пеших ратников ощутимо склонившаяся на сторону рязанцев, снова стала подниматься. Семь с половиной сотен Константиновых дружинников — наметанный глаз Ярослава оказался точен, — с трудом сдерживая бешеный натиск превосходящего по численности и по воинскому мастерству врага, постепенно сдавали свои позиции, оголяя фланг пешцев. Едва это произошло, как часть дружины Ярослава решительно хлынула на пешее ополчение.

Однако и здесь легкой победы добиться не удалось. Так же как и передние ряды рязанцев, стоявших насмерть и ничуть не уступавших напору суздальцев, стародубцев и переяславцев, пешие ратники на правом фланге Константина мгновенно перестроились и ощетинились копьями, прикрыв себя сплошной стеной из щитов. Прорваться внутрь строя коннице Всеволодовичей никак не удавалось. Кони вставали на дыбы и упорно отказывались добровольно насаживаться на вражеские копья, в изобилии торчащие перед щитами.

На некоторое время все застыло в шатком равновесии. Может быть, продлись битва на десяток-другой минут подольше, и сумели бы витязи Ярослава, изумленные на первых порах неожиданной тактикой рязанцев, прорвать нить первых рядов и вклиниться вглубь. Все-таки перед ними стояла не фаланга Александра Македонского, у которой за плечами были годы тренировок и десятки, а то и сотни выигранных сражений. У самых лучших, выставленных в первые ряды и на правый фланг, имелось всего три месяца учебы и ни единого боя.

Как знать, сколь долго продержались бы они, продлись битва еще хотя бы несколько минут. Достаточно было бы двум-трем всадникам изловчиться и вклиниться, только в одном месте разорвав нить, натянутую пешцами, и все. Дальше — дело привычное. Раззудись, плечо! Размахнись, рука! И с седла, тяжелым острым мечом, сверху вниз, косым ударом, и чтоб напополам. И только стон позади, только хрип последних судорог. А вместо крика бульканье алой крови, щедро выплескивающейся из перерубленной гортани. А ты, не глядя на падающего, — вперед, и точно так же следующего, да с потягом, от души.

К тому ж у Ярослава в дружине большинство имело за своими плечами не одну битву, и не в одной сече обнажали они свои мечи. Иные хаживали еще под стягом его покойного батюшки, так что успели наглядеться всякого. Им бы только малость времени для того, чтоб успеть прикинуть, как решить эту хитромудрую задачку. Но как раз этих желанных минут для достижения перелома суздальско-переяславскому войску не дали, ибо, пока окончательно увязшая перед пехотным строем вражеская конница пыталась прорвать ряды пешцев, пока кусающий от волнения губы инок, затаив дыхание, взирал с высокой коломенской башни на битву, стоящий рядом с монахом возле соседней бойницы Константин подал условный знак.

Первоначально на место сигнальщика рязанский князь предполагал поставить кого-нибудь другого. Ну, например, того же Вячеслава.

— Нельзя князю отстраненно наблюдать сверху за тем, как сражается его войско, — упирался он, но воевода столь же упрямо отстаивал именно его кандидатуру.

Под конец, благо, что в светлице, кроме них, никого не было, они уже безо всякого стеснения орали друг на друга, отстаивая каждый свою точку зрения.

— Случись что с тобой, кому дальше продолжать начатое?! — гневно ревел Вячеслав. — О сыне не думаешь, о будущем всей Руси подумай!

— Думаю, но трусом быть не желаю! — огрызался Константин. — Сам себя в пекло суешь, под основной удар, а меня к бабушке за печку прячешь?!

— Я исхожу из целесообразности. Ну не гожусь я на роль Боброка, никак не гожусь. Выдержки не хватит. Максимум, на кого потяну, так это на Владимира Серпуховского, а для этой должности у тебя твой тезка имеется.

— Куликово поле вспомнил?! — не сдавался Константин. — Так там Дмитрий Донской, отдав свою одежу княжескую, вместе с простыми ратниками головного полка основной удар татарский на себя принял, а не отсиживался в кустах или, как я, не прятался в высокой башне за крепкими стенами. Это ж стыдобища! Как мне потом людям в глаза смотреть?!

— Ну и дурак твой Дмитрий! Самый настоящий дебил! — вынес безапелляционный приговор Вячеслав. — Настоящие полководцы так себя никогда не ведут. А что касаемо стыдобищи, так Чингисхан, когда страны завоевывал, за боевыми действиями своей конницы всегда наблюдал издали, а почет среди своих степняков имел о-го-го.

— Но я-то не Чингисхан и не Боброк! Как я узнаю, что пора? А если потороплюсь или запоздаю?

— Ты не узнаешь — ты почуешь, — уверял Вячеслав.

— Уж если кто и почует, так это Ратьша — все-таки опыт. К тому же он номинальный верховный воевода, вот ему и карты в руки.

— Это он по годам старик, а душой до сих пор кипяток, — с ходу отверг Вячеслав очередное предложение друга. — Ты с ним на мордву не хаживал, а я помню. Нельзя его — обязательно слишком рано команду отдаст, а тут поспешить — все загубить.

Завершился же спор не совсем обычно. Исчерпав все свои доводы, Вячеслав резко утих, оборвав себя на полуслове. От неожиданности смолк и Константин. Выдержав небольшую паузу, воевода решительно тряхнул головой и… бухнулся перед князем на колени.

— Ни перед кем в жизни так не стоял, а перед тобой встал, — срывающимся от волнения голосом произнес он. — Не за себя прошу, за Русь: останься в башне. Я этот условный сигнал могу доверить только тебе, потому что уверен — не ошибешься.

— Да черт с тобой, останусь, — опешив от неожиданного зрелища, в сердцах махнул рукой Константин, попросив: — Да встань ты, дубина упрямая, а то, не дай бог, войдет кто-нибудь.

Повторять не понадобилось. Тут же бодро вскочивший с колен и сразу повеселевший верховный воевода, на минуту преобразившись в веселого спецназовца Славку, нравоучительно заметил:

— Черт — он против меня драться станет. А со мной будет великая и могучая дружина славного рязанского князя Константина. — После чего он весело хлопнул друга по плечу и бодро предложил: — А не накатить ли нам по соточке в качестве мировой, дабы окончательно закрепить наше общее, единодушное решение?

Накатили, конечно…

А что касаемо Ратьши, то Вячеслав оказался прав на все сто. Старый воевода успевал не только комментировать происходящее на поле боя, но и несколько раз попытался поторопить своего питомца, вновь, на сей раз уже не стесняясь и монаха, поминая его княжье имя:

— Пора, Ярослав Владимирович, давай!

— Рано, — кусая от волнения губы, отвечал князь. — Пусть завязнут.

— Да где ж?! Самое то! — возмущенно рычал Ратьша, но послушно умолкал, однако терпения ему хватало на минуту, а то и меньше, и он вновь подавал голос: — Увязли уже! Неужто сам не зришь?!

— Увязли, да не завязли, — цедил сквозь зубы Константин, начавший колебаться — а может, и в самом деле пора.

— Все! Упустили миг! — еще через минуту горестно взвыл Ратьша. — Зри, яко они взад попятились. Сказывал же тебе, не сажай пешцев на коней, проку не будет. А теперь и ополчению нипочем не выстоять. Опоздали.

— Да нет, теперь как раз пора, — возразил Константин и, верша судьбу всей битвы, высунув из узкой бойницы башни руку, взмахнул зажатым в ней большим алым куском ткани. А затем еще раз. И еще. Чтоб наверняка увидели…

Впрочем, это уже было лишним — взоры доброй половины дружинников, скучившихся за коломенскими стенами, и без того были устремлены на башню, так что вполне хватило и первого раза.

Две сотни, оставленные охранять обоз, такого оборота событий не ожидали. Однако, пока крепость исторгала из своего чрева все новых и новых дружинников, те редкие единицы, которые на совесть исполняли приказ бдить за Коломной, успели упредить своих товарищей. При виде столь могучего отряда числом в семьсот человек ратники тут же впали в уныние, но белый как снег боярин Творимир попытался как мог ободрить вверенных его попечению людей, что ему отчасти удалось, и они изготовились к бою. Да и некуда им было деваться — разве что продать свою жизнь как можно дороже.

Спустя совсем немного времени лавина без единого крика двинулась вперед. Но вместо легкого штурма неприятельского обоза, будучи еще за полсотни саженей от него, всадники разделились, с двух сторон огибая готовых принять последний бой пешцев. Огибая, чтобы сразу за ними вновь сомкнуться в единое целое и продолжить свое безостановочное движение вперед.

Невольный вздох облегчения вырвался у всех, кто затаился за обозами. У всех, кроме умудренного боярина, который мгновенно все понял и только охнул, представляя, что сейчас произойдет. Но даже старый Творимир со всем своим ратным опытом не смог бы предсказать размеры надвигающейся на войско Ярослава катастрофы, ибо не видел, насколько глубоко увязли дружинники, следуя за переяславским князем.

Тот к тому времени уже догадался о судьбе трех остальных братьев, моля бога только об одном: пусть раны, пусть даже тяжкие, да все что угодно, только не смерть, иначе хоть не возвращайся обратно — было шестеро, а осталось трое. И Ярослав неистово орудовал мечом, пытаясь отомстить разом за всех них, таких молодых, крепких и здоровых, которые сейчас лежат невесть где. Под напором князя строй рязанских дружинников уже заметно просел, подавшись назад и продолжая пятиться, но тут…

Нет, удар засадного отряда лишь на две трети пришелся по его дружинникам. Две сотни, как и было оговорено заранее, с маху врубились в тыл пешцам. Вроде бы всего ничего, но тем хватило, ибо оказалось последней каплей. Левая оконечность переяславских ратников сразу пришла в смятение, быстро перешедшее в панику, и бросилась бежать на противоположный фланг, подальше от невесть откуда взявшейся конной смерти. Правая, сминаемая своими же товарищами, сопротивлялась недолго, и вскоре вся толпа, перестав слушаться и сотников, и воевод, кинулась бежать куда глаза глядят.

Часть из них попытались найти спасение, кинувшись с крутого обрыва на лед Коломенки. Их не преследовали. Другая часть улепетывала назад, к крепости. Этим повезло меньше. Под прикрытие обозов прибежала едва ли пара сотен. Остальных настигали, но не рубили, особенно если вой бросил, для скорости бега, свое оружие и удирал налегке, а просто вязали и оставляли валяться в снегу, в азарте кидаясь в погоню за следующим.

Навряд ли добежали бы до обозов и эти немногие, если бы в погоню за ними устремились и всадники. Скорее всего тут уж не ушел бы никто. Но те, кто поспособствовал разгрому пешей рати, уже не обращали на беглецов ни малейшего внимания, ринувшись на подмогу остальной своей коннице.

Конная дружина Ярослава — последняя оставшаяся боеспособной — таким образом, оказалась в плотном кольце. Избиваемая с трех сторон, она продолжала оказывать сопротивление больше по привычке, к тому же отступать им было некуда: просвет был лишь с четвертой, но там зиял наполовину забитый их же товарищами ров.

И все-таки оставшийся в живых Ярослав предпринял попытку вырваться, вновь воодушевив их своим примером. Почти с места он погнал коня в сторону рва, и тот сумел-таки одолеть обе преграды. Последовали его примеру лишь очень немногие, да и из них едва ли половине — немногим более двух десятков — удалось повторить смертоносный трюк своего князя. Мгновенно оценив ситуацию, часть дружинников, возглавляемая тезкой князя Константина, кинулась в погоню, норовя не столько настичь, сколько отсечь их от обозов.

Двумя параллельными ручейками неслись всадники в сторону Коломны. Меньший ручеек норовил обогнать больший и влиться к пешцам, продолжавшим держать круговую оборону за своими возами. Но уже на полпути Ярославу стало ясно, что ничего у него не получится, а кроме того, даже в случае удачи ему лишь ненадолго удалось бы продлить агонию остатков своего войска. И вновь на ходу изменив свое прежнее решение, князь в третий раз подал пример тем немногим, что вырвались из кольца, резко повернув вправо, в сторону Оки, и пытаясь обогнуть крепость.

— Ушел, зараза!.. — в ярости застонал наблюдавший за происходящим на его глазах бегством Константин и даже топнул ногой от осознания своего единственного, но крупного просчета — забыл оставить для такого случая одну сотню. Сейчас она на свежих конях легко настигла бы всех беглецов, не дав им скрыться в безбрежных и глухих мещерских лесах.

Он сокрушенно вздохнул, понимая, что победа оказалась неполной, но битва у леса уже стихала, и надо было решать, что делать с теми, кто засел за обозами. Князь покосился на Ратьшу, но старый вояка продолжал завороженно глядеть на то, о чем он еще полугодом ранее даже не мечтал. Да и как можно мечтать о несбыточном — с одной стороны столь могучее Владимиро-Суздальское княжество, а с другой…

Зато теперь он просто упивался, наслаждаясь этим сладостным зрелищем, тщательно вбирая его в себя и стремясь не упустить ни крошечки, ни капелюшечки.

— Сподобил все ж таки Перун-воитель, — умиленно шептал он.

«Ну и ладно», — отмахнулся Константин и, повернувшись к иноку, спросил:

— Ты все видел?

Недавнее напряжение от лицезрения битвы еще не отпустило Пимена, и тот лишь кивнул в ответ, будучи не в силах вымолвить хоть слово.

— Только не унижай худым словом тех, кто сегодня бился против нас, — на ходу бросил Константин, направляясь к лестнице, чтобы спуститься с башни вниз. Остановившись подле нее, он добавил: — Помни, что все они — русичи, и оттого надобно не ликовать, радуясь победе, а скорбеть о павших в битве. О всех павших, — подчеркнул он хмуро. — С обеих сторон.

Но тут внимание князя привлек торжествующий рев победивших ратников, ликующе устремившихся к обозу.

— О черт… — простонал Константин, мгновенно оценив, во что обойдется этот бессмысленный штурм хорошо укрепленных повозок, и торопливо стал спускаться по лестнице…

Вспоминая сейчас все эти события, которые вновь пронеслись перед его мысленным взором, Пимен невольно поежился. Затем он не спеша обмакнул остро отточенное гусиное перо в чернильницу и принялся за работу, на ходу припоминая куда более приятную концовку боя.

Впрочем, приятной она стала только благодаря… Любиму.

Дрался полусотник под Коломной, как все, — не хуже, но и не лучше. Да, был у него поначалу легкий страх при виде оскаленных в диком крике бородатых рож, которые лезли прямо на него. Был и легкий хаос в мыслях на первых секундах начавшейся битвы, когда из головы неожиданно выскакивает все, чему тебя учили, и ты действуешь, бьешься, машешь мечом, прикрываешься щитом, повинуясь больше спасительному подсознанию.

Но затем все это сменило нарастающее чувство уверенности в себе, в своих друзьях, стоящих рядом, в несокрушимой силе своего войска, а стало быть, и в грядущей победе, потому что намертво сомкнутые ряды щитов рязанских пешцев так и не удавалось прорвать. И не удастся. Никому! И он столь весело и азартно подбадривал ратников своей полусотни, что даже чуть было не нарушил линию строя — уж слишком быстро подались вперед пять его десятков.

А потом рухнуло сразу несколько человек, и ему пришлось закрывать дыру в строю собой — все-таки маловато было времени для учебы у его людей, вот они и не всегда поспевали. И вновь привычная тяжесть копий на плечах. Правда, во время учебы они почему-то никогда не были такими тяжелыми, непосильным грузом все сильнее и сильнее давя на плечи Любима. Но удивляться некогда — потом, все потом, когда закончится сеча, а пока что надо успевать отбивать мечом лезущие к нему со всех сторон копья, обагряя клинок, лезвие которого уже давно не сверкало, будучи тускло-багровым, разбрызгивающим вокруг себя тяжелые и липкие, почти черные капли уходящей в небытие человеческой жизни.

Любим так и не смог поменять своего отношения к бестолково мечущимся перед ним и прущим напролом суздальцам, переяславцам и стародубцам. Ну какие они в самом деле враги? Такие же русичи, как и он сам. Но и жалости в те жаркие мгновения битвы он к ним тоже не испытывал. Коли они сами с мечом пришли, стало быть, и вина лежит на них самих. Он же, Любим, стоит на своей рязанской земле, а ее, родимую, каждый должон боронить по мере своих сил, ибо что ты за мужик, коли боишься пролить руду за свою наиглавнейшую кормилицу.

Да и не до мудрствований в бою. Торжествующий рев и крики от дикой боли, плачущее ржание коней и треск ломаемых копий — все смешалось в морозном воздухе, образовав страшную, ни с чем не сравнимую какофонию звуков, а над всем этим, где-то высоко-высоко в стылой тишине, завис глухой басовитый бой барабанов. Суровый и мерный, он протягивал незримую нить между далекими днями учебы и нынешним, первым в его жизни, сражением, напоминая растерявшимся, как и что надо делать, вдохновляя робких и вселяя уверенность в бывалых. И он же звучал страшным похоронным маршем для воинства Всеволодовичей.

Но в самом конце боя Любим, когда победа была уже достигнута и распаленные мужики полезли было на штурм обоза, успел-таки изрядно отличиться и остановить не только свою полусотню, но и озадаченных неожиданным поворотом дел остальных ратников.

Мысль эта была не его. Она прозвучала в его голове очень остро и пронзительно, когда сам полусотник, возглавлявший своих орлов, одним из первых не бежал — летел с копьем наперевес, намереваясь с ходу овладеть возами. «Нет, нет! — кричал и ругался кто-то неистово, проклиная боль в ноге. — Господи, да остановите же их хоть кто-нибудь!»

Голос был очень властный, хотя и почти незнакомый. Однако мгновенно сообразив, что обладатель его, судя по повелительному тону, принадлежит к ряду на́больших воевод, Любим тут же затормозил и сделал все, что было в его силах, дабы остановить всех прочих. И, как выяснилось, совсем не зря.

Уже после того, как подоспела конная дружина во главе с воеводами, из крепости выбежал сам князь Константин, и начались мирные переговоры. А закончились они полюбовным соглашением и добровольной сдачей в плен всех, кто несколькими минутами ранее готов был драться до конца и в обмен на свою жизнь унести хотя бы одну вражескую.

За такую разумную инициативу по личному повелению самого князя, приказавшего узнать имя ратника, сумевшего предотвратить едва не начавшееся заново кровопролитие, награжден был Любим сверх всяких ожиданий. Получил он помимо своих трех долей, кои причитались ему из добычи как полусотнику, добрую коняку да еще десять гривенок серебром.

— Ежели бы я жизнь каждого из своих воев всего одной гривной оценил, — сказал князь, улыбаясь и чуть ли не насильно всовывая в руки Любима приятно тяжелую калиту, — и то я на этом обозе не менее полусотни потерял бы. Так что я, как гость оборотистый, благодаря тебе пятикратный прибыток получил. К тому же я обученных ратников много дороже ценю, вот и считай. Должен ведь я хоть малой частью этой прибыли с тобой поделиться, как мыслишь?

Но дороже всего для Любима оказались даже не эти десять гривенок, хотя и они, конечно, в хозяйстве лишними не станут. Как солидный довесок к тугой калите, напоследок удостоился он зачисления в княжескую дружину.

Не остался без награды и его бывший полусотник. Князь, узнав, что воин, стоящий перед ним, сам из «осенников», всего четыре месяца назад как взятый в ополчение из деревни Березовки, без лишних слов повелел наградить также и того, кто за такое краткое для учения время сумел сотворить из деревенского парня настоящего воя. Смущенному и растроганному донельзя Пелею тоже досталась не менее тяжелая калита с гривнами и крепкие княжеские объятия.

— Сам на вес золота и воев мне таких же поставил. За это, подойдя ко мне сотником, в строй ратный тысяцким воротишься, — улыбнулся Константин и добавил слегка расстроенно: — Жаль, что в дружину взять тебя нельзя, ибо ты, оказывается… — Тут князь произнес какое-то мудреное слово, что-то вроде «пе», потом «да», и заканчивалось оно, кажется, «гог».

Такого ни Любим, ни Пелей ни разу ранее не слыхивали. Разве что вроде бы поп в церкви что-то там сказывал про дикие народы — гог и магог. Но коли князь сказал, что жалует Пелея в тысяцкие, стало быть, и слово это плохим быть просто не могло.

«Самых красивых лент накуплю, — твердо решил Любим, направляясь на новую службу в Рязань, уже будучи полноправным членом княжеской дружины. — Сколько бы мне это ни стоило. А еще колты из золота и гашник[93] витой, и все это Берестянке свезу. Чтоб самой нарядной из всех своих сестер-берегинь была. А я-то, дурень, поначалу хотел было просить, чтобы она назад свой дар забрала, ан вона как вышло. Ну ничего. Приеду, на все руки-ветви ленты навяжу, на ствол гашник, а на самый верх колты примощу. А потом поклонюсь в пояс до земли и скажу: «Благодарствую тебе, Берестянка!»

* * *

И прииде Ингвар-княжич с града Переяславля Резанскаго ко князю Константину Ростовскому и Володимерскому, прося собе помочи идти на Резань. И Ингваря и бояр ево князья володимерские одариша богато, и совокупиша рать свою, а воеводою набольшим сташа сам брат Константинов из Переяславля-Залесского, князь Ярослав Всеволодович. И с им же вместях пошед на Резань братия ево Святослав, князь Юрьев-Польский, тако же Володимер, князь Стародуба и князь Иван, все юны летами…

И дошед они до града Коломны на реце Москов и обступиша град сей. Но упредиша диавол Константина Резанскаго о рати сей, и исполчась ранее пришед резанский князь тако же под Коломну свою с ратью малой. Княже Ярослав, жаждая мира, допрежь сечи послаша послов к резанцу, но тот им ответиша буюю речью, восхотев руду христианску пролити, что осерчаша вси Всеволодовичи и рекли: «Не в силе бог, но в правде» и устремилися на воев резанских.

И бысть сеча велика, но рать сатанинска Константина Резанскаго, коей пособлял сам диавол, одолеша честное воинство Ярославово, но не правдой их победиша, а одолеша обманом, заманиша в ямы волчьи. И един токмо уцелеша княже Ярославе и воев его мене двух десятков, а братия его князья Иван, Святослав Юрьев-Польский и Володимер Стародубский со дружинами своими и ратниками пешими осташа лежати на земле пусте, снегом и льдом померзоша, и от зверя дикаго телеса их снедаеми, и от множества птиц растерзаеми. Все бо лежаша купно, умроша, едину чашу пиша смертну.

Из Суздальско-Филаретовской летописи 1236 г.
Издание Российской академии наук. Рязань, 1817 г.
* * *

И пришед в лето 6725-е от Сотворения мира в землю Резанскаю Ярослав, князь Переяславль-Залесский. И шед он не миром, но ратью, и с им братия ево меньшая тако же шед, дабы грады княжества Резанского имати. И сташа они станом у града Коломны, коя во Резанской земле у реци Московы. А бысть о ту пору у Ярослава князя воев конных до трех тысяч, а ратников пеших и вовсе полтора десятка тысяч.

И послаша княже Константине послов ко Ярославу, но тот учаша срамити их всяко, псами величати и повелеша сечу учинити. Но воевода резанский Вячеслав, хучь и млад буде, но мудр, повелеша загодя рвы рыти и снегом засыпати, и тако сгинула во рвах оных полдружины Ярославовой, а в остатнюю часть ея из града Коломны запасный полк конный ударил нещадна и сим победиша.

Пеши же ратники с Переяславля-Залесскаго, да с Суздаля, да со Стародуба, да с Юрьева-Польскаго ничтоже успеша, но падоша мертви аки снопы под серпами. А коих в полон взяша, тех милостивый князь Константине повелеша в закупах держати три лета, после же волю пожаловати, ибо ведал он, что не по своей воле они на землю резанскаю придеша, но по повелению жестокосерднаго князя Ярослава.

Сам же Ярослав утек, аки заяц быстраногий, и воев с им десятка два. Брати же его полегли вси.

Из Владимиро-Пименовской летописи 1256 г.
Издание Российской академии наук, Рязань, 1760 г.
* * *

Зимой 1218 года произошло, пожалуй, самое первое в XIII веке крупное вооруженное столкновение между Рязанским и Владимиро-Суздальским княжествами. Летописцы в один голос утверждают, что вначале стороны пошли на переговоры, хотя виновниками их срыва называют разных князей. Учитывая злобный и властный характер князя Ярослава Всеволодовича, нам гораздо легче поверить Владимиро-Пименовской летописи, что на самом деле дерзил переяславский князь, не пожелавший прислушаться к голосу разума и будучи убежденным в легкой победе своего войска.

Действительно, рязанцы всегда уступали владимирским полкам, если не считать эпизодического случая с городками Москов и прочими, которые спалил рязанский князь Глеб Ростиславич. Но это лишь единичный эпизод, к тому же было бы смешно гордиться взятием каких-то захудалых городишек, которые по причине своей малости и убогости даже не имели собственного князя, да и ныне остаются всего лишь уездными центрами.

Есть предположение некоторых молодых историков, в частности доктора наук В. Н. Мездрика, видящего в неуступчивости Ярослава сильный психологический мотив. Дескать, ему не давало покоя недавнее поражение от войск старшего брата на Липице, и именно поэтому он хотел реабилитировать свое имя полководца, а также одержать реванш, пусть не над ростовским, так хотя бы над рязанским Константином.

Думается, что эта гипотеза выглядит слишком надуманной. Скорее всего, его неуступчивость была порождена более приземленными, меркантильными интересами. Вероятно, он рассчитывал заполучить в свои руки какую-то часть рязанских земель, в частности ту же Коломну, но тут впервые сказалось преимущество нового пешего строя, который стоял насмерть против значительно превосходящих его численно ополченцев Ярослава, после чего в действие вступил конный резерв Константина, укрытый до поры до времени за воротами Коломны…

Трудно сказать, что было бы, если бы все Всеволодовичи вернулись домой живыми. Скорее всего, это изрядно отрезвило бы их, заставив напрочь отказаться от захватнических целей. Однако вышло так, что из четверых вернулся лишь один Ярослав, и тот серьезно раненный, а надо заметить, что хотя на Руси и не был развит обычай кровной мести, но простить рязанцам такое отказался даже миролюбивый князь Константин, и вскоре из Ростова во все стороны Владимиро-Суздальской земли спешно устремились гонцы с повелением сбирать новое ополчение.

Теперь уже широкомасштабная война с Рязанским княжеством представлялась делом неизбежным и однозначным. Вопрос был только во времени — когда именно она начнется. Но сроки колебались незначительно — от одного месяца до двух, то есть исходя лишь из скорости сбора пешего ополчения…

Албул О. А. Наиболее полная история российской государственности, т. 2, стр. 135–136. Рязань, 1830 г.


Глава 11
Первый бунт на корабле

Теперь, обрисовав вам положенье,
Прошу вас высказаться сообща,
Какого мненья вы о наших силах
И каковы надежды на успех…
Вильям Шекспир

Хорошо человеку, когда он в ответе только за себя одного. В этом случае, даже когда наказывают, — не обидно. Сам виноват — не усмотрел, недоглядел, упустил и прочее. Куда тяжелее, когда ты волей судьбы поставлен над всем княжеством, когда под твоим началом не пять — десять человек, но десятки тысяч, и у любого свои проблемы, а кое у кого и претензии. В этом смысле проще со смердами да ремесленниками. Может, и они чем-то слегка недовольны, но главное — помалкивают. У купцов пока вроде бы тоже не возникало особых вопросов к рязанскому князю, а вот служилый люд…

Уже спустя неделю после битвы под Коломной Константин понял, что нужно срочно что-то предпринять. На самом пиру военачальники еще веселились — победный запал до конца не выветрился. Однако помимо добычи некоторые явно рассчитывали на нечто большее, ожидая — вот-вот встанет князь со своего стольца и начнет наделять всех полоненными смердами, да землицей, да богатыми селищами, да…

Не дождались.

От наступившего разочарования уже на третий день в глазах у большинства застыл немой вопрос: «Константин Владимирович, ну когда же мы наконец все поделим?» На пятый день к этому вопросу рязанских воевод можно было смело прибавлять восклицательный знак, а на седьмой…

Словом, спустя пару недель князь принял твердое решение самому вытравить пар из котла, не дожидаясь, пока из него рванет. Тогда уж точно мало не покажется. Да пускай даже и не рванет — зачастую скрытое недовольство куда хуже, потому что оно имеет гадкое свойство перерастать в предательство, причем в самый что ни на есть критический момент.

Беда заключалась в том, что делить-то особо было нечего. Холопы? Но их считай что не было. Константин раз и навсегда объявил, что военнопленные, во всяком случае из числа русичей, могут только быть в непосредственном ведении князя, а если он их и передаст в частные руки, то опять-таки только для ускорения выполнения княжеских заказов и работ.

Причин тому было три. Первая, наиболее прозаичная, заключалась в том, что для грандиозных задумок Миньки требовалось огромное количество рабочих рук, а где их взять? К тому же с пленными получалась сплошная экономия — расходы только на еду и все, а это тоже было немаловажным обстоятельством — казна-то не безразмерна, а за последнее время так опустела, что бедный Зворыка только за голову хватался.

На что только ни шел Константин, чтобы сократить расходы. Под конец он уже исчерпал все идеи, ну разве только не обращался к резоимцам, то бишь к ростовщикам. Те, правда, сами не раз и не два предлагали свою помощь, но тут рязанский князь оставался непреклонен — занимать деньги у средневековых банкиров даже хуже, чем у современных ему, то есть конца двадцатого века. Да-да, удивительно, но факт, ибо последние пускай и драли дикие проценты, но хотя бы имели слабое оправдание — инфляция. В тринадцатом веке она отсутствовала напрочь, но, как ни странно, запрашиваемая реза была еще выше.

И тогда, примерно за месяц до нашествия рати Ярослава, Константин все-таки пошел на заем, но хитрый, обратившись не к ростовщикам, а к ремесленному люду. Собрав самых авторитетных кузнецов, оружейников, усмошвецов, опонников, швецов, клобучников[94] и прочих, которые с самой осени пахали в поте лица на его ратников, обшивая, обувая, одевая и вооружая их, князь поставил их перед печальным фактом. Образно говоря, он демонстративно вывернул свои карманы наизнанку, заявив, что ныне, подобно библейскому Иову, нищ и наг.

Правда, Константин сразу же успокоил народ, твердо пообещав, что, мол, вовсе забыть о том, сколько и кому он должен, у него и в мыслях нет. Просто на сегодняшний день складывается такая ситуация, что работа ему от них нужна и далее, а вот с ее оплатой он просит обождать. Сколько? Долго. Возможно, полгода, а то и год, то есть до тех пор, пока над его, да и над их головами тоже, перестанет висеть угроза от владимиро-суздальских князей.

Какое-то время собравшиеся недовольно гудели, но затем самый старый и авторитетный из щитовиков по прозвищу Блин, попросив у Константина слова, неспешно поднялся со своей лавки, степенно вышел к князю и, встав подле него, обратился к прочему люду.

Речь его была краткой, но весьма доходчивой. Для начала он заметил, что все заказы, которые за последние месяцы были сделаны Константином Владимировичем, касались не княжеских увеселений, не забав, но нужных дел, причем нужных не только для него одного, но в первую очередь для всего княжества. Во-вторых, он напомнил о событиях девятилетней давности и о полыхающей Рязани, которую запалили по приказу мстительного Всеволода Юрьевича.

— Не хотите таковского сызнова? — осведомился он у собравшихся и, не дожидаясь ответа, заявил: — Вот и я тоже того не желаю, а потому ныне сказываю князю, что ежели потребуется, то я с годок могу с гривенками и обождать. На то серебрецо, что мною уже от него получено, я уж как-нибудь проживу и с голоду не помру. Да и вы все, народ честной, сколь гривен с Константина Володимеровича уже поимели, покамест они у него в скотницах водились?

— То за труды наши! — выкрикнул кто-то.

— А кто иное сказывает? — покладисто согласился Блин. — Вестимо, что не задарма. Токмо ныне речь о другом — возможем потерпеть, коль у князя такая беда с серебром?

— Трудненько придется, — уклончиво отозвался старшина тульников[95] Ноготь.

— Трудненько придется, когда ты свой домишко сызнова отстраивать станешь, — парировал Блин. — Енто, конечно, ежели будет кому, потому как слыхал я, что Ярослав Всеволодович куда круче своего батюшки будет, так что ежели он до Рязани дойдет, то и град запалит, и нас всех в полон приберет. И чтоб таковского не приключилось, я так поведаю — не токмо обождать согласный, а до тех пор никаких княжьих заказов не чураться, но и кажный десятый щит, который у меня изготовят, я Константину Володимеровичу решил подарить, вовсе ничего за него не требуя.

И вновь все оживленно загудели, а пока они обсуждали, что да как, у рязанского князя возникла оригинальная мыслишка, которую он незамедлительно обнародовал. Мол, в благодарность за такое он повелит на каждом десятом щите, полученном от мастера, выписывать краской: «Подарок от Блина». Пусть ратники ведают, чьи изделия их защищают, а вороги — благодаря чьим трудам рязанцы неуязвимы для мечей, копий да стрел.

Ну да, ну да, идея не нова. Великая Отечественная, «Фронту от комсомольцев-горьковчан» и прочее. Константин и не претендовал на авторство. И ведь сработало. Практически каждый загорелся, чтобы и на их мечах, на их копьях, и даже на одежде с обувью красовалось нечто похожее, причем народ, стесняясь показаться скупердяем, обязался внести столько же, сколько и Блин, — каждая десятая пара сапог, каждый десятый полушубок, каждый десятый…

И что интересно — вроде бы все понесли прямой убыток, а уходили с такими просветленными лицами, столь радостно улыбались, будто не они Константина, а он их одарил.

Только благодаря этому беспроцентному кредиту рязанский князь сумел полностью вооружить и одеть-обуть своих ратников. Надо ли говорить, куда и кому после победы над Ярославом раздали добрую половину пленников? Конечно, полностью компенсировать свой заем у ремесленного люда этим было нельзя, но хоть слегка. Так, нечто вроде процентов.

Имелась и вторая причина, по которой не следовало раздавать в частные руки взятых на поле боя. Была она психологического плана. За три года всякий привыкнет к тому, что в его терему трудятся холопы из пленных. Но ведь они не обельные, следовательно, после того как срок закончится и они уйдут, человек пожелает заполнить кем-нибудь опустевшие места даровых работников, а такая возможность у него может возникнуть только в случае новой войнушки неважно с кем, и он непременно станет подзуживать на нее князя. Нет уж, не надо им таких пагубных привычек, а коль нуждаются в прислуге, пусть нанимают, благо есть на что — уж кому-кому, а им князь выплачивает гривны честно и в срок.

О третьей причине, тайной, Константин никому не говорил, но она существовала и заключалась в том, что, когда через год-полтора самые достойные из пленных будут освобождены досрочно, они должны разнести по всем городам Владимиро-Суздальского княжества вести о жизни в плену и о том, что рязанский князь, оказывается, очень даже ничего себе, и вообще, такого еще поискать. Словом, нечто вроде стратегии поисков мира не только сверху, но и снизу.

Аналогичная ситуация с наделением землей. Ее же надо обрабатывать, иначе что есть она, что нет — один черт. А кому обрабатывать? Следовательно, неизбежно встанет вопрос о людях, например, из числа тех же пленных, и куда острее, чем сейчас.

Ну а что касается деревенек и селищ, то это и вовсе обсуждению не подлежало. В этом вопросе Константин подключил и церковь, точнее, своего личного духовника отца Николая. Хитроумно устроенную небольшую разборную церквушку с недавних пор стали возить повсюду — в любой поход и на любые учения. Места там было не ахти, то есть посетить ее можно лишь по очереди, но по воскресеньям на обедню в обязательном порядке туда приходил и сам Константин, и весь его «генералитет».

Вот в ней-то, используя весь недюжинный талант красноречия, и читал после обедни проповеди отец Николай. Причем все они, по просьбе князя, так или иначе касались того, что истинному христианину негоже даже помышлять о том, чтобы владеть такими же христианами, как и он сам. Разумеется, при этом священник яркими, сочными красками живописал все те вечные муки, которые достанутся на долю покушающихся на свободу других людей, ибо…

Словом, казалось бы, все возможное предпринято и внедрено в жизнь, ан поди ж ты. И чем теперь удоволить своих доблестных полководцев? Орденами и медалями? Увы. Нарисовать их — одно. Это они вместе с Вячеславом и богомазом, присланным владыкой Арсением, уже сделали, беспардонно стащив чуть ли не половину из своих бывших времен — а чего велосипед изобретать, — придумав остальное, так сказать, исходя из реалий нынешнего дня.

Получилась дюжина — семь медалей и пять орденов, правда, у каждого имелось две степени. То есть если медали были почти все серебряные, то ордена предполагалось изготовить и из серебра, и из золота. Названия у всех них были звучные. У медалей — «За отвагу», «Защитнику отчизны», «Меч славы». Две из них, как и ордена, имели степени: «Золотая стрела» и «Серебряная стрела» для лучников и то же самое для арбалетчиков.

Еще две предназначались для гражданских лиц, причем сделать их запланировали тоже двух степеней — серебряной и золотой. Одна из медалей называлась нейтрально — «Ум и польза», а вторая, исключительно для купцов, «Золотая пчела» и «Серебряная пчела».

Названия орденов тоже звучали — заслушаешься. Героя Руси решили не вводить, заменив на «Русский богатырь». Еще один — только для кавалерии — «Быстрота и натиск», третий — для пехоты либо для оборонявших какой-нибудь город и выстоявших осаду — «Крепость и стойкость», а два остальных нейтральные — «Честь и верность» и «Доблесть и мужество».

Дюжина наград означало две дюжины рисунков. Правда, работу богомаза, а следовательно, и труды златокузнецов[96], удалось изрядно облегчить. Для ускорения дела решили реверс[97] для всех наград сделать одинаковым — изображение князя (мало похожее на оригинал, но это так, к слову) во всем своем торжественно-парадном облачении и внизу соответствующая подпись: «Великий Рязанский князь Константин жалует». Ну и номерок с порядковым числом в уголке, дабы никто не смог, к примеру, снять ту же медаль с убитого в бою ратника и напялить себе на грудь. А вот аверс у каждой награды нужно изготавливать свой, индивидуальный, и тут уж сэкономить на рисунках никак не получилось.

Вот только от изображения на бумаге до изготовления — дистанция огромнейших размеров. Тут работы не на один день, даже с учетом того, что было решено применить суперпередовую технологию. В те времена вся Европа на монетных дворах еще продолжала пользоваться пуансонами, то есть маленькими штемпельками (для каждой буквы отдельными), а Минька предложил изготавливать общий маточник[98], на котором целиком вырезалось бы соответствующее изображение. Правда, таким маточником медаль не выдавишь — получится зеркальная ерунда, а изначально делать шиворот-навыворот тяжело, да и образец надлежало сохранить. Поэтому предполагалось использовать его только для изготовления рабочих штемпелей, которыми и будут чеканить награды.

Но как ни старайся, сколько ни упрощай технологии, а любым сокращениям есть определенный предел, и если со всеми работами по изготовлению удастся управиться до лета — уже замечательно. А вот именно сейчас, на сегодняшний день, рот недовольным заткнуть нечем.

Однако откровенный разговор все равно был необходим, и, собрав всех якобы для обсуждения дел на ближайший год, а также пригласив отца Николая для усиления «группы поддержки», Константин решил не тянуть время и сразу взять быка за рога, задав в лоб один-единственный вопрос: в чем дело? Звучал он, конечно, далеко не так прямолинейно, но по своей сути сводился именно к этому.

Тысяцкие с сотниками замялись, но один из них все-таки отважился на выступление. Был это Афонька-лучник.

— Я, княже, долги речи вести не обвычен, — без обиняков начал он. — Одначе вот како мыслю. Были у тебя в Ожске бояре. Под Исадами все они к князю Глебу переметнулись, и не стало у тебя их, окромя старого Ратьши, к коему опосля еще и Хвощ прибавился, то исть двое бояр. Ноне у тебя вся Рязань и прочие землицы под руцею. Един Переяславль был Ингварев, да ищо пяток градов. Теперь и они твоими стали. Из прежних Глебовых бояр ты одного Хвоща оставил да молодого Коловрата. То тебе виднее. Выходит, бояр на Рязанской земле токмо трое осталось. Из них Ратьша на ладан дышит, сызнова в своей деревеньке хворает, Хвощ ныне с посольством в Киев укатил, а Коловрат в Чернигов подался. Стало быть, ныне и вовсе нет у нашего князя боле бояр подле него. Гоже ли это? Негоже. А можа, новых избрать не из кого? Да вот же они, те, кто здеся сидит! Чем кажный из нас хужее прежних? Верность проверена, да и силушкой господь не обидел. Кажный в сече с князем Ярославом в первейших был. Нешто не заслужили мы шапки горлатной?[99] А коли что не так рек, так ты прости, княже, бо красно глаголить не обучен. — И Афонька сел.

— А на что тебе шапка горлатная? — осведомился Константин. — Теплее в ней в морозы или от народа почету больше? Что ж, повелю нынче же тебе ее выдать. Носи и гордись — самим князем дадена.

— В ней одной проку и впрямь мало, — поднялся с места Изибор Березовый Меч. — Какие же мы бояре, коли у нас ни кола ни двора. Землицы бы надоть чуток, да людишек к ней, чтоб не пустела без толку. Мы-то все в походах с тобой, и сам ты нам рек — не скоро еще покой на рязанские земли придет. Вон, Константин, — указал он на главу конной дружины, — улыбу на личину напустил, и хорошо ему, ибо ни женкой покамест не обзавелся, ни детишками. Эйнар тож не обижен. Ему и его людишкам ты в самом начале изрядно пособил, так что ныне он лишь отрабатывает даденое. А нам надлежит о чадах своих помыслить.

Изибор сел, но тут же поднялся Гремислав, который ныне тоже ходил в сотниках.

— А хоть бы и без чад, — внес он дополнение. — В прочих землях князья иначе со своими верными поступают, потому они им и… верные. А коль токмо службишку требовать да одним серебром отделываться, так ты, князь, в одночасье можешь в следующей битве, коя не за горами, с одними смердами в поле оказаться.

Опа! А ведь это угроза, причем высказанная даже не намеком, но чуть ли не впрямую. Константин даже растерялся, не ожидав такого поворота. Нужно было срочно порвать наступившую в светлице зловещую тишину и дать ответ, а он не знал, что им сказать.

Ну никак не хотелось ему заводить эту прослойку заново. Князь — да, нужен, дружина — тоже, ремесленники и крестьяне — само собой. И хватит. Ладно еще попы — это неизбежное, и от них никуда не денешься. К тому же можно поиметь какую-то практическую пользу и от них. Вон, некоторые священники и дьяконы уже сейчас трудятся на педагогической ниве, а со временем, когда школы появятся во всех селищах, учителем станет каждый из них.

Монахи же, которых навряд ли удалось бы куда-нибудь приспособить для пользы княжества, вовсе отсутствовали, если не считать административный аппарат епископа, поскольку монастырей в его владениях пока что не имелось ни одного, чему Константин и радовался, и огорчался. Радовался он по причине отсутствия тех, у кого неизбежно пришлось бы отнимать земли и деревни с крестьянами, а огорчался из-за того, что если б был хоть один, то отец Николай, глядишь, куда меньше приставал бы к нему с вопросами по открытию одного-единственного.

Бояре же — статья особая. Их даже с монахами не сравнить, поскольку затрат на них ой-ой-ой сколько, а вот на выходе… Да, они и впрямь помогали князю управлять землями. Все так. Но они же были и тем единственным сословием, которое имело реальные рычаги давления на князя. Именно с учетом их интересов пришлось бы вести дальнейшую политику, а Константин этого очень уж не хотел, поскольку прекрасно знал, к чему приведет этот самый учет, причем приведет неизбежно, ибо слаб человек и сколько ни давай ему — все мало.

К тому же и давать-то особо нечего. О медалях с орденами и заикаться нельзя. Что толку рассказывать — их вручать надо. Что же касается земли, а особенно людей — тоже нельзя. Конечно, вот так сразу и совсем ликвидировать по всей Рязанщине существование обельных, то есть полных холопов, положение которых мало чем отличалось от положения раба, весьма проблематично, разве что со временем, так что одну лазейку для их приобретения Константин временно оставил. Мол, это касается только его подданных, к которым относятся и мещера, и меря, и мурома, и иные мирные народцы. А вот что касается прочих, то он не возражает, и когда-нибудь потом, например, после славного набега на половцев, волжских булгар или на мордовские земли — всегда пожалуйста, вот только русичам в рабах не бывать, и впредь обсуждать это он даже не собирался.

Закупы — да. По сути дела, эта категория нечто вроде наемных работников, поэтому пускай будут. Но каждый из них уже не продавал себя, а, согласно княжескому указу, нанимался на работу, и хозяин обязан был заключить с ним ряд, то есть письменный договор, в котором черным по белому должно быть указано, сколько времени человек будет находиться в закупах и сколько получит за свои труды.

Все остальные считались вольными людьми, свободными крестьянами, которые были обязаны платить налоги и нести воинскую повинность. Больше ничего. Задача тиунов — сбор этих самых налогов, которые должны быть строго конкретны. О том Константин предупредил и Коловрата, и Хвоща. Ратьше он говорить ничего не стал — радостное возбуждение от победы уже через недельку спало, и старику стало куда хуже прежнего, а наследников он не имел, следовательно, ни к чему досаждать бывшему воеводе столь крутыми переменами.

Дружинники же, как задумывалось князем вместе с Вячеславом, делились на две категории. Одни должны быть учителями и заниматься подготовкой все новых и новых ратников, умножая пешее ополчение. Причем в каждой волости должен быть старший, имеющий при себе маленькую канцелярию со списками военнообязанных и, кроме того, небольшой отрядик из двух десятков дружинников. Его задача — обеспечение процесса учебы будущих ратников всем необходимым, а также он должен точно знать, сколько из обученных может поставить под ружье и где их взять, дабы по прибытии княжеского гонца с соответствующим повелением немедля разослать своих людей для срочного сбора всех подготовленных к строю воев, которые должны прибыть в указанное князем место. Словом, что-то типа военкомов и командиров учебных частей одновременно.

Конная дружина — это своего рода отряд быстрого реагирования. Она всегда начеку и всегда на коне. Для того чтобы отразить мелкий набег, их вполне хватит. Ополчение же для войн, и не просто войн, а для серьезных.

Увы, но Гремислав ударил в самое больное место. Действительно, в иных княжествах Руси была точно такая же войсковая система, разумеется, кроме предварительного обучения простых смердов, но старшие дружинники, которые и ходили в боярах, помимо того что всегда сидели у своего князя на совете, имели свою землю, свои деревеньки, своих людишек и так далее. Константин же, не отказываясь платить за службу, делал это только в серебряном эквиваленте, хотя и щедро, установив полуторную плату. Получалось, что обязанности у людей остались те же, жалованье выросло, зато прав поубавилось…

— И тебе, Константин, тоже хочется в горлатной шапке покрасоваться? — после небольшой паузы поинтересовался князь у своего тезки, выискивая сторонников новой системы оплаты.

— Да на кой ляд она мне? — хмыкнул тот.

— А тебе, Позвизд? — продолжил князь опрос.

— Тебе, княже, виднее, чем своих верных наделить, а самому мне христарадничать зазорно. Отродясь таким не занимался и вперед не стану, — угрюмо отозвался тысяцкий, но тут же уклончиво добавил: — Одначе, ежели сам ее мне вручишь, приму и в ноги поклонюсь, ибо кто ж от почета когда отказывался.

— Пелей?

— А у меня и в этой все девки моими будут, — последовал веселый ответ.

— Женисся, инако запоешь! — выкрикнул с места новоявленный сотник Радунец.

«Ишь ты, — угрюмо подумал Константин. — Всего-то две недели на новой должности, а вместо того, чтобы радоваться чести, которую ему оказали, туда же».

Выручил Пелей, ехидно поинтересовавшись у Радунца:

— Никак голодает твоя Улита? То-то я зрел седмицу назад, яко она вся опухла от глада великаго: что вдоль, что поперек — все едино. Да и детишки тоже все как один на нее смахивают.

— Не голодают — зря не скажу, — пытаясь перекричать смех собравшихся, не сдавался Радунец. — Но за колты, кои я ей подарил, по сей день с рязанскими златокузнецами расплатиться не могу. Это как?

— То, что поведал Радунец, и впрямь негоже, князь, — встал со своего места недавний сотник Стоян.

Сурово было его лицо, и от всей его кряжистой фигуры веяло холодом властной силы. Силы меча. Именно Стоян тогда, после Исад, арестовал Константина и его людей, будучи простым сотником. Именно он доставил пленных в Рязань к своему князю. Но и он же, разобравшись, в чем дело, помог бежать из осажденной Рязани княжичу Святославу вместе с Доброгневой, а узнав, что Глеб умер, первый попросил Константина принять его в дружину.

В надежде, что Стоян поддержит князя, Константин даже решил чуть погодить с его повторной отправкой в степь, откуда он вернулся пару недель назад, дабы дать возможность присутствовать на военном совете и изречь мудрое веское слово, идущее в унисон с княжеским. Однако если первые слова тысяцкого были для Константина как нож в сердце, то потом, прислушавшись, к чему клонит старый вояка, князю оставалось только облегченно вздохнуть.

— Я к своей женке когда приехал — плат яркий подарил, колты и прочее, да и к малым своим тож не с пустыми руками заявился. А ты, сотник, когда княжескую награду опосля битвы получил, половину гривен своих, кои при тебе были, в зернь проиграл — это как? Молчи! — гневно осадил он Радунца, попытавшегося привстать с места, дабы оправдаться. — У иного князя ты бы в гриднях полжизни проходил и токмо в старости в десятники выбился. Да и пращуры твои все за сохой хаживали, а ныне, эва, шапку горлатную ему подавай. Ишь куда себя вознес!

— Я своим уменьем ратным на деле князю доказал, что достоин! Живота не пожалел, егда князю Ярославу прямо в очи дерзкое словцо сказывал! — выкрикнул Радунец.

— Умение есть, верно, и отвага тож при тебе, — согласился Стоян. — Токмо к ним бы умишка поболе — тебе бы совсем другая цена была. Тебе ж, Изибор, тако поведаю: жаден ты больно. Наш княже, аки орел, парит высоко, а зрит еще дале. В его дружине ходить — само по себе почет великий, кой не каждому даден. Вот о чем помыслил бы, а тебе землицу да людишек подавай.

— Почет… — протянул Изибор. — В один поход вышли, так вернулись, даже ни разу мечами не позвенев. Какой же тут почет? Меня опосля сынишка пытал, дабы обсказал, яко его батюшка всех ворогов лихо рубал, а я молчу — сказывать-то неча.

Тут уж не выдержал князь.

— А где ты ворогов встретил? — поинтересовался он для начала. — Я в том поле токмо единого и лишь вдали узрел, близ шатра Ингварева. Онуфрий ему имя. Младой княжич ворог? Да младень он еще, наветами злобными с толку сбитый. Дружина его? Она, как и моя, за князем своим шла, ибо роту ему дала, что верность блюсти будет. Ратники пешие? Так то мужики с нашей же рязанской земли, кои, княж Ингваря повеление выполняя, копья да мечи в руки взяли.

— И полон мы брать не стали, — сокрушенно добавил Афонька-лучник, — это сколь же они по весне землицы вспахали бы?

— И вспашут, — утвердительно кивнул Константин. — Только у себя. И хлеб на ней вырастят, но накормят им свою семью, ну а что положено, отдадут князю с церковью. И дети их с голоду не помрут, а стало быть, чрез десять — пятнадцать лет вырастут из них добрые вои, которые опять-таки в случае нужды займут место в ратном строю. Нашем ратном строю.

— Эва, чрез десять, — иронично хмыкнул Радунец.

— Чрез десять, — подтвердил Константин, пояснив: — На то я и князь, чтоб вдаль глядеть, хотя куда лучше, если б и вы все взоры вперед устремили, а не одним сегодняшним днем жили.

Его так и подмывало сказать про силу, которая неизбежно, причем всего через пять лет, придет на их земли. И будет она такой страшной, что ее даже не с чем сравнить. Однако не стал, решив приберечь для более критической ситуации. К тому же пока имелась и другая опасность, которой пока с них хватит.

— И сколько раз вам всем повторять — со смердами этими для вас одна морока и трата времени. От меня же, сами ведаете, серебряные гривны всегда без задержки к вам придут. Да не только они одни, а и все прочее, что нужно для прокорма. Получается, что для вас сплошное удобство — ни дань выколачивать со смерда не надо, ни недорода бояться на полях. Хоть засуха, хоть мороз ранний, а вам на подворье сколько положено, столько и привезут. Пусть я меньше получу, а то и вовсе ничего, но вас в обиду никогда не дам. И потом, что ж ты про недавнюю сечу ни разу не вспомянул? И рать побили, и добра сколько взяли.

— Добра-то взяли и впрямь изрядно, — вновь поднял голос Афонька. — А все-таки из полона ты нам ни единой души не дал. Все себе охапил, ишшо раздал незнамо кому. Негоже так-то. Ажно обидно.

— Отродясь такого не бывало, — добавил Гремислав.

— Не бывало, так будет, — гневно отрезал князь и повернулся к Афоньке. — А что до обиды, то надо не обижаться, но призадуматься. Тогда и поймешь, что у тех, кто от меня пленных получил, тоже в нашей победе заслуга есть, причем немалая. В битве они и впрямь участия не принимали, но кто оружие ратникам изготовил? А ведь я им за последние три месяца ни единой гривны за него не уплатил. Да мало того, часть этих мечей, копий, стрел да прочего они и вовсе в подарок мне передали, потому как в отличие от некоторых куда больше понимают.

— Дозволь, княже, и мне слово молвить, — поднялся кряжистый Эйнар. — Я издалека. И вои мои тоже издалека. Землю нашу отсюда, как ни вглядывайся в даль, все одно не узреть. Но с лета минувшего твое княжество нашей отчиной стало. И ратиться мы вышли не потому, что ты нам зерно дал, шкуры, скот, помог дома построить. Мы вышли свой отчий дом защищать. А еще позовешь — еще пойдем и наград за оное не попросим. Так это мы, недавние пришлые, а вы же здесь давно живете, и земля эта с самого рождения ваша. Думаю, что честный вой о плате за защиту отчей земли говорить устыдился бы.

Он сел, раскрасневшийся, непривычный к длительным речам, и тут же поднялся отец Николай.

— В Писании сказано, — начал он негромко, — что никто не может служить двум господам — богу и Мамоне[100], кой есть жадность и корысть, ибо разные они, яко свет и тьма. Или одного человек будет ненавидеть, а другого любить, или одному станет усердствовать, а о другом не радеть. И ежели одному поклонишься, то другого надобно отринуть. Выбирать же — дело совести каждого. Один господа выбрал и жизнь за отчий дом готов положить. Другой — Мамону. Тогда ему и вовсе негоже воем становиться.

Священник обвел строгим взглядом всех присутствующих, задержав его на негодующей четверке. Афонька опустил голову, Изибор смущенно кашлянул и отвернулся, якобы потянувшись к ковшу братины, чтобы налить себе меду, Радунец принялся усиленно сморкаться, скрыв лицо под платом. Лишь Гремислав сидел как ни в чем не бывало. Более того, всем своим видом он пытался показать, что его этими проповедями не проймешь, и устремленный на него пытливый взгляд отца Николая сотника ничуть не смутил.

— Мыслилось мне, вы за отчий край вышли с ворогом биться, да промашку дал — оказывается, за холопами с землицей вы на поле брани пришли, — продолжил отец Николай. — Что ж, все мы люди, потому в сей ошибке особой беды я не зрю. И мнится мне, что того, кто допрежь всего о холопах мыслит, князь наш отпустит из дружины своей, да еще серебра в придачу даст. Иди, добрый человек, в гости торговые али еще куда, и ни к чему тебе быть причастным к нашим делам богоугодным. Верно ли я сказываю? Отпустишь ли? — обратился священник к Константину. — Не станешь карать слабодушного?

— Верно, — кивнул князь. — Слово мое твердо. В том я хоть ныне при всех готов роту на мече дать. И отпущу, и обиды держать не буду, да еще и гривенок отмерю. Коль тысяцкий уходит — поболе, коль сотник — помене, но пустым от себя не отпущу ни одного дружинника. Правда, вернуться уже не выйдет — для таких… бегунков обратно путь закрыт.

Тишина, наступившая после этих слов, была какая-то настороженная, и у Константина появились серьезные опасения, что кое-кто из собравшихся здесь уже прикидывает — что выгоднее. Он огляделся по сторонам и наткнулся на пристальный взгляд Вячеслава, верховного воеводы всего рязанского войска.

Фактически он был им давно, но официально стал им только после битвы под Коломной, на веселом пиру, когда Ратьша под одобрительный гул присутствующих вручил ему свой пернач[101] «на веки вечные». При этом старик строго наказал Вячеславу:

— Воочию узрел я, сколь высоко ты с князем сумел поднять славу рязанских ратей, потому он твой по праву. Верю, что и впредь ты не токмо не дозволишь ей пасть оземь, но еще и приумножишь их величие.

Теперь Вячеслав сочувственно смотрел на Константина, но не как на князя, а как на своего товарища, который попал в затруднительное положение и надо его срочно выручать. Затем он глубоко вздохнул и отчаянно тряхнул головой. Весело улыбнувшись и задорно подмигнув князю, он встал и в мгновение ока преобразился, став уже не властным воеводой, который совсем недавно, в сентябре, до седьмого пота гонял всю дружину, включая будущих учителей пеших ратников, а прежним бесшабашным Славкой, никогда не унывающим и всегда умеющим найти выход.

— А я вот что скажу. — Он окинул всех суровым взором, как и надлежало смотреть набольшему верховному воеводе Рязанского княжества, и громко, торжественно воззвал: — Други мои! Соратники славные! — И, еще раз внимательно оглядев всех, проникновенно продолжил: — Вспомните, что допрежь пеших ратников вам и самим многое постигать довелось. Ну-ка, поведайте мне, хорошо ли я вас учил?

Нестройный, но одобрительный гул голосов тут же засвидетельствовал, что все довольны.

— Не забижал ли? — выждав, пока все утихнут, поинтересовался Вячеслав.

И вновь почти каждый заверил его в том, что все было замечательно.

— Но это лишь одна моя заслуга, — заявил воевода и, подняв вверх левую руку, неторопливо загнул один палец. — Думаю, князь не даст соврать, что всех их, ежели посчитать, у меня куда больше. В том, что вои наши незамеченными обошли Ингваря, — тоже моя, — продолжал он перечень. — И что именно там, где нам нужно было, мы его окружили, снова я постарался. А кто всего с двумя сотнями Переяславль Рязанский взял? И здесь я молодец. А кто под Коломной рвы всех заставил копать, хотя ты, Радунец, как мне помнится, изрядно против того ворчал? Вновь я. — И Вячеслав, торжествующе потрясая сжатым кулаком, осведомился: — Так что, гожусь я для вас, как пример для подражания?

Вновь загудели, причем каждый норовил не просто высказаться, что годится, но и объяснить почему.

— Благодарствую на добром слове, народ честной, — слегка склонил голову Вячеслав и, выпрямившись, продолжил: — Тогда вопрошу я славного тысяцкого Изибора: кто большей награды заслуживает от князя, я или он?

— Да кто ж спорит, — развел руками тот. — Знамо, ты. Ибо набольший ты у нас, и все мы под тобой ходим, а выше токмо един князь Константин.

— Хорошо, — важно кивнул Вячеслав. — Стало быть, кому первому надлежит награду просить у князя Константина?

— Тебе, тебе, — раздалось со всех сторон.

— Все согласны? — поинтересовался воевода.

— Тут перечить не в чем. Справедливо ты все сказываешь, — ответил за всех Изибор.

— Ну а раз так, то ждите, когда я первым к князю за своей наградой подойду, а уж после того, как он мне даст все, что я у него попрошу, тогда лишь ваш черед и настанет. А пока я не подошел и не попросил — и вам соваться нечего, ибо аз есмь пример для подражания, как вы все подтвердили, а потому более, чем я, вам, стало быть, просить у князя не след.

— То исть ето как? — не понял Радунец.

— А так, — пояснил ухмыльнувшийся Стоян. — Пока наш Вячеслав-воевода молчит, то и тебе язык придержать потребно.

— А ты когда ж свое слово князю обскажешь? Можа, прямо чичас, а мы обождем, — предложил Афонька-лучник.

— Ишь ты какой прыткий, — хмыкнул Славка и пожаловался: — Продешевить боюсь. Ну как попрошу, да мало. Так что лучше еще подумаю. Как следует.

— И сколь же ты мыслить будешь? — буркнул все уже понявший Гремислав.

— Тут торопиться не надо, да, торопиться не надо, — зачастил Славка, пародируя незадачливого жениха из «Кавказской пленницы». — Важно попросить большую награду, очень большую. Важно не ошибиться. Торопиться не надо, а потому думать я буду долго, очень долго. — И, сменив тон, медленно и внятно, чуть ли не по слогам произнес: — А пока я молчу, то и всем остальным, как верно заметил Стоян, тоже надо помалкивать.

Последнее слово прозвучало особенно жестко. Это была рекомендация, явно напоминающая приказ, который, как известно, обсуждению не подлежит…

— И еще одно, — счел нужным дополнить друга Константин. — Это только дурни делят шкуру одного убитого медведя, в то время как в кустах засели еще трое живых. Ныне вам о другом думать надо — Ярослав-то ушел, а прочих Всеволодовичей мы в Ростов на санях в домовинах отправили. И мне доподлинно ведомо, что ныне плач стоит по всей владимиро-суздальской земле, а как люди закончат отпевать павших в битве князей, так станут сызнова на Рязань собираться.

— И как скоро? — насторожился Позвизд.

— Уже объявлено, что первым делом надлежит всех троих отпеть как должно, а вот сразу после сороковин…

Договаривать Константин не стал — пусть сами считают. Первым закончил загибать пальцы Пелей, о чем во всеуслышание сообщил остальным:

— В лютень[102] они приходятся, на шестнадцатый день.

— Вот и считайте, — пожал плечами Константин. — Конечно, сбор пешцев — дело долгое, но на сей раз оно будет куда быстрее, поскольку все о нем знают заранее. Думается, выступят они либо сразу после сороковин, либо самое большее через седмицу…

— Это сколь же они на сей раз людишек выставят? — растерянно спросил Афонька у сидящего по соседству Радунца. — Как под Коломной али помене?

— Конечно, помене, — бодро ответил Радунец. — Чай, из тех, что были, кажный десятый в землице сырой лежит.

— А кажный третий в нетях у нас, — веско добавил Изибор.

— Ну тогда и ентих побьем, — подвел итог Афонька, но, глянув на князя, осекся.

Константин невесело усмехнулся:

— Ишь какие шустрые. А того не сочли, что ни владимирцев, ни суздальцев, ни ярославцев, ни костромичей под Коломной вовсе не было. Да что я перечисляю — считай, никого ни из заволжских земель, ни из прочих владений Константина Владимировича и его брата Юрия. Зато сейчас… Опять же и дружины их целым-целехоньки.

— Тяжко будет сдюжить, — почесал в затылке Стоян.

— А сдюжить надо, — вздохнул Константин. — Поэтому предлагаю всем, вместо того чтоб о землях да холопах мечтать, подумать, как нам с ними лучше управиться. Ныне уже поздно, так что помыслите и, коль что надумаете, верховному воеводе обо всем поведайте. — И он устало махнул рукой, давая понять, что можно расходиться.

Светлица опустела быстро, и вскоре из всех участников совещания остался лишь Вячеслав, который не спешил подниматься со своего места…

* * *

Одначе те вои, кои в голове дружины стояша и раны несчетна получаша во славу княжую, тако же бысть в обиде на Константина и тако оному князю рекли: «Должон княже землю, угодия прочии и людишек давати нам, ибо коли сего не буде и княже над землицей онай буде сидети аки скряга над калитой, то некому буде опосля за князя оного воевати». Но Константине-княже мудрым словесам не вняша и дружину свою в гладе и хладе держаша злобна, аки смердав чумазых, и бысть потому пря и замятня изрядна в становище воев ево…

Из Суздальско-Филаретовской летописи 1236 г.
Издание Российской академии наук, Рязань, 1817 г.
* * *

И бысть по всей земле резанскай молитвы жаркия о здравии князя Константина, ибо един князь володел ратарями, смердами и прочими людишками тягловыми и в обиду их не даваша никому и сам защищаша. И рече люд простой: «Земля плод дает обилия, древеса — овощ; а ты нам, княже, богатство и славу. Вси бо притекают к тебе и обретают от печали избавление; сироты, худые, от богатых потопляеми, аки к заступнику божиему к тебе прибегают».

Из Владимиро-Пименовской летописи 1256 г.
Издание Российской академии наук, Рязань, 1760 г.
* * *

Трудно судить о том, что побудило князя Константина полностью отказаться от боярской прослойки и попытаться обойтись вовсе без нее, оставив лишь боярские звания и почти целиком лишив их всяческих привилегий. Подлинных бояр того времени у Константина и впрямь можно пересчитать по пальцам — Ратьша, который в скором времени скончается, а также Хвощ да Коловрат, да и то в отношении последних не до конца ясно — владели они землями и крестьянами или имели, как и остальные, лишь боярское звание. Ясно одно — процесс этот был нелегким, достаточно болезненным, и недаром одна из летописей смутно намекает на некие раздоры. Однако самодержавие, к которому стремился этот умный и дальновидный князь, неумолимо диктовало свои суровые требования, и Константин неуклонно их выполнял.

Что же касается прозвищ, то их князь получил от современников немало, но о безмерной благодарности народа наиболее красноречиво говорит, пожалуй, то, которое неоднократно встречается в летописях — Божий Заступник. Более высокого звания вряд ли кто удостаивался на протяжении всей истории, причем не только в нашей стране. Практически везде имелся хоть один король, царь или император, прозванный Великим: во Франции Карл I, в Польше — Казимир III, в Германской империи — Фридрих II, на Руси — князь Мстислав[103] и т. д. Государей, вводивших в своих странах христианство или просто щедро наделяющих ее землями, крестьянами и прочими богатствами, благодарная церковь после смерти и вовсе объявляла святыми и даже равноапостольными. Таковы Константин I в Византийской империи, Олаф в Норвегии или Владимир на Руси. Звание же Константина Рязанского уникально, ибо так нарекла его не церковь, которая не имеет к этому прозвищу ни малейшего отношения, но благодарный народ.

Албул О. А. Наиболее полная история российской государственности, т. 2, стр. 137. Рязань, 1830 г.


Глава 12
Я планов ваших люблю громадье

На жестокость нужно отвечать жестокостью. В непротивлении злу насилием есть своя прелесть, но оно на руку подлецам.

Андре Моруа

— Спасибо, старина, — поблагодарил друга Константин, едва закрылась дверь за последним тысяцким. — Выручил.

— Ага, влип очкарик! — констатировал воевода, вновь преобразившись в лихого спецназовца, и зловеще пообещал: — Это тебе только цветочки, запомни мое слово. Но и ягодки не за горами. Я ж тебе говорил про медальки с орденами. Разработано все давно, так чего тянешь?

— Это сказка скоро сказывается, — огрызнулся Константин. — Нашим златокузнецам раньше лета нипочем не успеть. Там на одни маточники месяцы уйдут.

— Неприличными словами попрошу не выражаться, — строго заметил Славка. — А то привыкли, понимаешь, со своим Кулибиным, как в трамвае. Нет чтоб попроще, как все.

— Ты, гражданин Шариков, заканчивай тут ерничать, — улыбнулся Константин — хоть и тягостно было на душе, но вид неунывающего друга поневоле настраивал на более веселый лад. — Лучше думай, что делать.

— Как это что?! — удивился Вячеслав. — Или ты, пока они говорили, в облаках витал? Нет уж, милый, книжки с рукописями потом читать будешь, пора бы и глаза свои разуть! — вновь затянул было он, но затем, нахмурившись, недоверчиво спросил: — Ты что, правда ничего не понял?

— Правда, — подтвердил Константин.

— Ну и балда! — восхитился воевода. — И как тебя только пустили сюда с таким знанием устава? Да ты вспомни — тебе же не только претензии выставили, но и подсказку дали. Учитывая, что наград пока нет, раздай титулы, только попышнее, вот и все.

— И холопов с землей? И деревни с селищами?

— Перебьются! — энергично рубанул воздух рукой воевода. — Права те же и ни на грамм больше, а вот титулы нужны.

— Зачем?

— Затем. Они же как дети. Вот ты послушай, какую поучительную историю я как-то слышал от одного мужика в городе Грозном. Он до войны работал директором на маленьком заводике, так у него там одно время была жуткая текучка кадров, в том числе среди электриков. Зарплата маленькая, а оборудование устаревшее, потому работы выше крыши. И вот тогда он по совету одного старого мудрого аксаула…

— Аксакала, — поправил Константин.

— Аксаул звучит красивее, ибо сочетает сразу два понятия — саксаул и аксакал. И вообще, слушай и не перебивай. Так вот, он взял и переименовал должность из «электрика» в «начальника электротехнической мастерской», после чего очередной чеченец, взятый на работу, трудился на этом заводе до самой войны. И это при том, что зарплата осталась прежней и объем работ тот же. Но он был начальником, поэтому так и не уволился. Понял?

— Понял, но не согласен, — возразил Константин. — Думаешь, что мои тысяцкие и сотники такие же балбесы, как твой электрик? А ты не забыл, что там совершенно другой менталитет, и твой пример…

— Стоп! — остановил его Вячеслав. — Насчет примера даже не спорь, ибо он правильный. Да, в двадцатом веке на такой трюк клюнет далеко не каждый, вот только ты и я живем в тринадцатом, а тут пока еще и здешний народ тоже как дети. Это потом они поумнеют, а пока что у них эмоциональный уровень восприятия точно такой же, как у того электрика. Согласен, подействует не на всех, но кое-кто успокоится наверняка, например тот же Афонька. Да и Радунец с Изибором тоже, как мне кажется, приутихнут. Вот Гремислав навряд ли… — И он резко сменил тему, похвалив друга: — А ты молодца, классную страшилку про сбор ополчения у соседей придумал. Ничто так не сближает народ, как общая внешняя угроза. Сам догадался или кто надоумил?

— Увы, старина. Не придумал и не надоумили, — сокрушенно вздохнул Константин. — Сегодня поутру был у меня купец из тех краев, вот он-то и рассказал мне.

— А человечек надежный? Может, деза?

— Тут и слов таких не знают, — хмыкнул Константин. — А человечек даже не шпион — обычный рязанский купец. Там ведь в открытую все объявили, ничего не тая, поэтому верить можно. Ты как думаешь, управимся мы с ними или?..

— Так сразу и не ответить, — неопределенно заметил воевода. — Обмозговать все надо. Ты ж вроде бы три дня дал, так что времени хватит, а пока ты мне другое скажи: ты-то сам что мыслишь делать? — осведомился он, склонив голову набок в ожидании княжеского слова.

— А что тут делать, — развел руками Константин. — Драться будем, насколько сил хватит.

— И все? — недоверчиво переспросил Вячеслав. — И это все, что ты можешь мне сказать?

— А что еще?

— Ты же учитель истории! — возмутился бывший спецназовец. — У тебя ж высшее образование! Через твою голову прошли сотни, если не тысячи, научных трудов. Пусть они, как я все больше и больше догадываюсь, особого следа в ней не оставили, но хоть что-то должно было в ней задержаться. А как же Калка?! Ты же сам говорил об объединении Руси. Или уже передумал?

— А как объединяться? — горько усмехнулся Константин. — И кто захочет с каином в союз вступать, ты об этом подумал?

— А ты что же хотел — осуществить все это мирным путем? — в свою очередь искренне удивился Вячеслав. — И ты, наивный, считал, что князья сами преподнесут тебе власть на блюдечке с голубой каемочкой? Что они добровольно откажутся от своих привилегий?

— И что делать? Силой отнимать?

— А власть иначе никто и никогда не брал. Ну-ка, поскреби в мозгах, пораскинь умишком да попробуй привести мне хоть один пример обратного, — предложил Вячеслав и тут же замахал руками на впавшего было в раздумья друга. — Да брось, брось, не мучайся. Убежден, что если просидишь в такой позе месячишко-другой, то что-нибудь и припомнишь, — спорить не берусь. Однако, как говорила моя мамочка Клавдия Гавриловна, исключения лишь подтверждают общее правило.

— Это не твоя мамочка говорила, — хмуро поправил его Константин. — Это впервые сказал…

— Оставь в покое свои энциклопедические познания, — перебил его нетерпеливо Вячеслав. — Пусть она это лишь цитировала — не суть важно. Главное, мудро и в тему. А вы сейчас, княже, — и он зачем-то неожиданно перешел на еврейский акцент, — размазываете белую кашу по чистому столу. Таки лучше вместо того вспомните пламенного революционера Льва Давидовича[104]. Уж он бы не растерялся. Тем более что сейчас задача намного легче, чем в двадцатом веке, бо в нынешних городах почта, телеграф и телефон отсутствуют напрочь. Остаются только князья и бояре, а из всех общественных зданий в наличии только их терема со своими красивыми наличниками. — И воевода горделиво осведомился: — Каков каламбур?

— Блеск, — одобрил Константин и поторопил: — Только не отвлекайся. Ты к чему там их терема затронул?

— Я их терема трогать не собираюсь — верховному воеводе сие не по чину, но мои спецназовцы завсегда готовы, и никакими трудностями их не запугаешь, ежели оно, конечно, во имя светлого будущего и процветания всего прогрессивного человечества, — на едином дыхании выпалил Вячеслав концовку своей речи и умолк, выжидающе поглядывая на князя.

— А тебе не кажется, что лозунг «Железной рукой загоним все человечество в счастье» уже прошел испытание на практике и себя не оправдал? — осведомился Константин.

— Во-первых, если быть до конца точным, то до появления этого лозунга еще семьсот лет, — возразил воевода.

— Но мы-то о нем знаем.

— А ты не железной, не рукой и не человечество, а только Русь, хотя действительно в счастье, для которого народу так мало надо, — предложил Вячеслав. — Смотри, что выйдет в результате. — Он начал загибать пальцы. — Земля — крестьянам. Это раз. Фабрики, виноват, мастерские и кузни — рабочим. Это два. К тому же все это у них и так имеется, то есть тебе предстоит голимый пустяк — поддерживать существующие устои. Плюс штык в землю, иными словами, никаких войн до прихода татар — это три. А главное, действовать по принципу: мир хижинам, война дворцам. Поясняю суть. Ты чинно-благородно, не трогая ни деревень, ни городское население, берешь с моими людьми княжеские терема, после чего объявляешь народу, которому по барабану, кому платить налоги, что теперь ты — их князь. Судить обязуешься по совести, налоги брать божеские, старых бояр в шею, а новых ставить не будешь. Во как здорово!

— И что дальше? — невесело улыбнулся Константин.

— А дальше тоже все очень просто. — Вячеслав притворно всхлипнул и смахнул несуществующую слезу. — Дальше благодарные до невозможности горожане на руках понесут тебя с главной площади стольного Владимира, напевая на ходу: «Боже, царя храни. Царствуй на славу, на славу нам, на страх врагам».

— Переврал, — возразил Константин, пояснив: — Текст исказил.

— Зато смысл правильный, а это главное, — ничуть не смутился воевода.

— Да и не бывать такому никогда, — задумчиво продолжил князь. — Начнем с того, что народ взвоет, печалясь о невинно убиенных Всеволодовичах. Или ты не станешь отдавать приказ, чтобы их убили?

— Я солдат, а не палач, — посерьезнел Вячеслав. — И людей своих воспитываю так же. Но либо придется завалить их, да еще и сотню-полторы наиболее преданных им бояр и дружинников, либо вести бесконечные сражения, которые окончательно обескровят Русь. После чего Мамай нас возьмет голыми руками и, что характерно, своей пятой колонне, то бишь тебе, даже спасибо не скажет, хотя трудился ты для него на совесть.

— Во-первых, Батый, а не Мамай, — поправил Константин.

— Плевать, — отмахнулся Вячеслав. — Как говорила моя мамочка Клавдия Гавриловна, неважно, толстая змея или тонкая, — все равно укусит. Разве в имени дело?

— А во-вторых, у меня относительно князей имеется еще один вопрос. Ты… — Константин пристально посмотрел на своего друга, — их детей тоже под нож пустить собираешься, по примеру Ленина со Свердловым, или все-таки в живых оставишь по доброте душевной?

— Зачем ты так? — посуровел Вячеслав. — Еще раз повторяю: я вояка, а не палач.

— Стало быть, оставишь, — сделал вывод Константин. — Тогда все жертвы напрасны. Это ж живое знамя для всех недовольных, каковые все равно отыщутся.

— А если…

— А если, — перебил Константин Вячеслава, предугадав направление его мыслей, — мы их просто выгоним из пределов княжества, то считай, что гражданская война продолжится, но только масштабы ее будут не в пример представительнее, ибо против наглого узурпатора, то есть меня, тут же ополчится вся Русь, включая Новгород с Псковом.

— Они что, все такие совестливые и справедливые? — усомнился в правоте княжеских слов Вячеслав. — Что-то я в этом сомневаюсь, и весьма сильно.

— А зря, — усмехнулся Константин. — Тем более я ведь и не сказал, что они пойдут восстанавливать справедливость, хотя найдутся и такие, типа Мстислава Мстиславича Удатного. Остальные же либо от большого испуга, чтобы я после Владимира не успел заняться по той же схеме Черниговом или Киевом, либо из желания усадить на престол малолетних сироток, а попутно оттяпать и парочку волостей или, на худой конец, городов. Так что первое народное ополчение во главе с добрым десятком далеко не бескорыстных Пожарских придет к нам на Рязанщину уже в следующем после моего воцарения году. Вообще-то я уже думал об этом, — сознался он другу, устало улыбнувшись и, самолично зачерпнув из братины узеньким серебряным ковшиком, щедро, до краев долил в кубок воеводе пряного и густого хмельного меду. — Угощайся, старина, — предложил Константин, глядя на Вячеслава, слегка ошалевшего от только что услышанного и возмущенно засопевшего от негодования.

— Ага, стало быть, думал, а мне, княже ты наш яхонтовый, сказать ничего не удосужился. Не пойму я тебя что-то. Мы разве не в одной команде с тобой? А по сопатке за такое хамское недоверие ты не желаешь, кормилец ты наш?

— Меня нельзя, — нарочито серьезно возразил князь. — Рюриковичи мы. Белая кость, голубая кровь.

— Ну кость-то у всех белая, — заметил Вячеслав задумчиво, но договорить ему не дал молнией влетевший в светлицу Минька.

Не поздоровавшись ни с одним из собеседников, он демонстративно уселся на край лавки и многозначительно забарабанил пальцами по столу. Затянувшуюся тягостную паузу первым прервал Вячеслав:

— Гой-еси, добрый молодец, — затянул он дурашливо, — а поведай нам, из каких таких дальних краев ты к нам пожаловал? Или тебя вначале надо напоить, накормить и в баньке попарить? Так мы для дорогого гостя мигом расстараемся.

Ответом было гордое молчание, но воеводу это не смутило, и он продолжил, правда, «сменив пластинку». На сей раз объектом его внимания стала буйная шевелюра приятеля:

— Миня, ваша прическа требует повешения ее парикмахера, — выдал он глубокомысленное замечание. — Если исходить из нее, то ты, Миня, настоящий неандерталец, питекантроп и, я бы даже сказал, антрополог, так что имей в виду, если ты завтра не подстрижешься, я тебя сегодня накажу.

Изобретатель не реагировал, но Вячеслав не унимался, продолжая в том же духе:

— И вообще, ты, Кулибин, сплошное нарушение формы одежды — и зарос, как слон, и волосат, как уж.

Константин фыркнул, не в силах сдержать смех. Тут-то Миньку и прорвало.

— Смеешься, да? — срывающимся от волнения голосом начал он. — А тем временем… Эх ты! А ведь обещал!

— Браво, Миня! — восхитился воевода. — Наконец-то в тебе начинает просыпаться военный человек.

— Чего?! — уставился на него изобретатель.

— Точно-точно, — подтвердил Вячеслав. — То, что ты сейчас говоришь, совершенно невозможно понять, а это верный признак.

— Да пошел ты! — возмутился тот и вновь повернулся к князю. — Тебе напомнить твое обещание, Константин, не помню как там тебя по отчеству?

— Он Владимирович, — мягко подсказал ничуть не смутившийся таким невниманием Вячеслав и озабоченно осведомился у недоумевающего, а потому молчащего Константина: — Ты, княже, луну с неба ему не обещал, нет? Очень хорошо. А организовать в пригороде Рязани первый пролетарский колхоз под интригующим названием «Всю жизнь без урожая»? Тоже нет? Тогда я просто ничего не понимаю. — Он картинно развел руками.

— Ты сказал, что рабство отменяешь. Было такое?! — гневно выпалил Минька.

— Ну было, — утвердительно кивнул по-прежнему ничего не понимающий Константин.

— Всех ефиопов, коих мы с тобой полонили в ужасной стране Конго, надлежит выпустить, княже, — шепотом подсказал продолжающий развлекаться Вячеслав.

— Они не ефиопы! — звонко выкрикнул Минька и чуть тише добавил, зло глядя на князя: — Они такие же русские, как и мы. А ты… А я тебе поверил. Ведь ты же мне слово дал.

— Ах вон оно в чем дело, — довольно протянул Константин, обрадовавшись, что конфликт на самом деле оказался обычным недоразумением. — Так это же пленные из владимиро-суздальских земель и взяты на поле боя.

— Ну и что? Ты их всех теперь будешь в рабство обращать? Как Гитлер? Рязань превыше всего, да? На остальных наплевать?

— Да нет, не наплевать, — слегка растерявшись от неистового напора Миньки, начал отвечать Константин. — Ты просто ошибся — они вовсе не рабы. Ты ж в школе проходил по истории, как пленные немцы после войны работали на наших советских стройках? Вот и у нас примерно то же самое.

— Так то немцы, — уперся Минька. — Они у нас вон сколько всего разорили да поломали. А эти чего?

— А надо было дожидаться, пока разорят? — вступил в разговор Вячеслав. — Ну уж дудки! Мы их, по совету старших товарищей, конечно… — Он, церемонно привстав, склонился перед Константином, после чего продолжил: — Заранее, причем почти на чужой земле и малой кровью вежливо отогнали от своих границ. А тебе пригнали тех гавриков, у которых двойка по бегу.

— Я с ними работать не буду, — заявил Минька. — Я не работорговец и не рабовладелец.

— Нет, о великий мастер. Ты храбрый Спартак… но в детстве, — вставил свои три копейки Вячеслав.

— А с тобой я вообще говорить не желаю, — гордо шмыгнул носом Минька. — На пять лет старше, а форсу…

— Я старше тебя на две войны, — голосом актера-трагика возразил Вячеслав. — Хотя нет, теперь уже на три, — поправился он. — А учитывая, что на войне год идет за три… Да я в твоем возрасте себе сапогами ноги до задницы стер!

Но приятель не откликнулся, и поскучневший воевода на время умолк.

— Стало быть, разговор будет со мной, — понял Константин. — Хорошо. Сейчас я поясню ситуацию. Во-первых, пусть и не по своей воле, а по княжеской, но с мечом они на нашу землю пришли. Заслуживает это наказания? Разумеется. Во-вторых, срок они за это получили маленький, можно сказать, ничтожный…

— Всего-то по три года исправительно-трудовых работ по месту преступления с правом на условно-досрочное освобождение и амнистию, — не удержался от комментария Вячеслав.

— Правильно, — подтвердил Константин. — Амнистию же я планирую провести сразу после того, как закончится война с владимирскими князьями. А отпустить их прямо сейчас, извини, резона не вижу. Война-то, по сути, продолжается, и у меня нет никакого желания вновь лицезреть их в неприятельском войске, а они там, поверь мне, обязательно окажутся. К тому же откуда ты взял эту ерунду про рабство?

— А почему Гремислав сказал, что ежели они меня не станут слушать, то я могу их хоть через одного шелепугами до смерти забить? — подозрительно уставился на Константина Минька. — И еще сказал, что я…

Он вынужден был умолкнуть, потому что в светлицу осторожно зашел отец Николай.

— Я постучал, — пояснил он, — но вы, наверное, были очень заняты. Думал, загляну и, если никого нет, пойду дальше князя искать. Есть у меня опаска, что…

— А скажи мне, отец Николай, — обрадовался потенциальному союзнику Минька, — хорошо ли это — держать людей в плену, не отпуская домой к семьям? Причем своих же русских, которые, как их там, тоже православные, вот!

— Ну сейчас начнется, — пробормотал себе под нос Вячеслав и потянулся к стоящему на столе блюду с яблоками.

Меланхолично осмотрев облюбованное им самое румяное, воевода с хрустом надкусил спелый плод и терпеливо изготовился выслушать длиннющий монолог о гуманизме и человеколюбии, но спустя несколько секунд чуть не поперхнулся от удивления, ибо речь отца Николая оказалась короткой и весьма неожиданной:

— То ты, княже, воистину богоугодное дело свершил. И отроку нашему Михаилу изрядно с людьми подсобил, и их, неразумных да подневольных, от будущего кровопролитья спас, не дав им в повторный грех впасть, и от нарушения пятой заповеди господа нашего Исуса[105] Христа уберег.

Кашлял воевода долго. Пришлось стучать по спине, причем наиболее охотно и старательно это делал Минька.

— Ну, батя, ты даешь, — наконец-то отдышавшись, восхищенно заявил Вячеслав. — Совершенствуешься прямо на глазах. Ты уже годен в полковые капелланы, причем безо всяких натяжек.

— Трудно сказать, кто из нас на что годен, — кротко откликнулся Николай. — Порой он сам об этом узнает, лишь когда… — Он осекся и хмуро взглянул на свои ладони с заметными шрамами от гвоздей, однако спустя пару секунд продолжил: — Ныне я о другом хотел вопросить тебя, княже. Вот тут ты объявил, что сызнова на нас враги исполчаются. А мне доподлинно ведомо, что у отрока сего на складах уже изрядное количество тех же гранат скопилось. Да и прочей дряни, коя для смертоубийства людского предназначена, тоже превеликое множество. Не пора ли остановить производство?

— А вот мы сейчас посчитаем, — вздохнул Константин, сомневаясь, удастся ему убедить священника. — Для начала спросим у Михаила Юрьевича: сколько у нас всего гранат?

Юный изобретатель приосанился и степенно доложил:

— Значит, на одной стене склада все стеллажи забиты под завязку. Это будет ровно двести штук. На второй примерно наполовину — это еще сто. Итого три сотни. И болванок заготовлено с тысчонку, но они пока пусты.

Константин поймал задумчивый взгляд Вячеслава и решительно произнес:

— Завтра надо будет выдать из этих болванок три сотни нашему воеводе для учебного гранатометания. Пора.

— Завтра — учеба, а послезавтра? — тихо спросил отец Николай. — В кого боевые послезавтра полетят? Русские русских истреблять начнут? Вот татарам радости будет.

— Иного пути нет, — твердо ответил Константин. — Мы тут с Вячеславом обдумали все как следует и пришли к выводу, что с обычным оружием против всей Владимиро-Суздальской земли Рязани не выстоять.

— А может, я сызнова попробую к тезке твоему проехать? — робко предложил отец Николай. — Константин Всеволодович вроде бы князь благочестивый да смирный. Эвон, яко у нас с ним в прошлый раз знатно все получилось.

— После чего ты еле-еле унес ноги из Ростова, да и то лишь с чужой помощью, — напомнил Константин, которому позже сами купцы, решив оправдаться перед князем, поведали историю о поспешной отправке священника, изложив причины, по которым вынуждены были торопиться. — Только в этот раз рассчитывать тебе будет не на кого — все рязанцы оттуда выехали от греха подальше, дабы не раздражать горожан, а кто не успел, тот сейчас сидит в порубе. Данные точные, поскольку рассказали мне об этом те, кто уже успел прикатить в Рязань, когда в Ростове началось что-то вроде охоты на ведьм.

— Ну-у духовное лицо не тронут, — уверенно заявил священник.

— Не хотел говорить подробности при всех, чтобы не озлоблять свой генералитет, — поморщился Константин, — но тут все свои, к тому же, хоть я и взял с купцов слово помалкивать, все равно скоро будет знать вся Рязань. Так вот, слушайте…

Рассказ Константина касался судьбы рязанских ратников, которым поручили отвезти тела найденных на поле битвы князей. Их было семеро — по двое на сани плюс священник. Если быть кратким — а Константин специально опустил всякие кровавые подробности расправы над ними, — то в живых не осталось ни одного. Трудно сказать, науськивали ли на них толпу князья или она сама так разъярилась, но всех, кто сопровождал тела, попросту разодрали. В клочья. Включая и священника.

На несколько минут воцарилось молчание. Вячеслав угрюмо сопел, сжимая кулаки, Минька, вытаращив глаза, остолбенело смотрел на Константина, а вот отец Николай, который устремил свой взгляд куда-то в противоположный угол, словно размышлял о чем-то. Он же первым и прервал молчание, задумчиво протянув:

— Ежели бы тайно приехать и украдкой пробраться к терему Константина Всеволодовича… Ныне-то людской гнев спал, так что…

— Нет! — отрезал Константин, но затем, смягчившись, пояснил: — Глупо. Он уже ничего не сможет — слишком болен, и боюсь, что смерть сразу трех братьев доконает его окончательно. Купцы говорили, что он и вовсе временами впадает в беспамятство.

— Значит, война? — упавшим голосом спросил отец Николай.

Константин молча развел руками и повернулся к Славке.

— Воевода Вячеслав, — торжественно произнес он.

— Я, княже! — мгновенно вскочил и вытянулся по стойке «смирно» лихой спецназовец, вытаращив глаза от изображаемого чрезмерного усердия.

— А чего у тебя очи из орбит повыскакивали? — подозрительно поинтересовался князь.

— Согласно уставу должон пожирать взглядом начальство, — бодро отрапортовал воевода и пожаловался: — А вот каблуками щелкать не могу. У хромачей звук был, заслушаешься. Звонкий, как удар… шелепуги. — Он осторожно покосился на Миньку. — А тут юфть сплошная. Из козлов делали голенища-то, а козел — он и после смерти козел[106].

Терпеливо выслушав критику в адрес изготовителей формы одежды, Константин в приказном тоне продолжил свою командную речь:

— Ныне над рязанской землей сгустились тучи.

— Солнце вроде бы жарило с самого утра, — поправил князя Вячеслав без тени улыбки. — Аж снег подтаял.

— Князь сказал, тучи, значит, тучи, — в тон ему ответил Константин. — Посему слухай боевую задачу по разгону враждебной стихии. За месяц надо срочно обучить сотню людей гранатометанию. Кроме того, получить у Михал Юрьича десяток гранатометов для вооружения самых метких арбалетчиков. Конечная задача — добиться точности стрельбы на больших расстояниях. Танков перед ними не будет, но любой княжеский шатер в паре сотен метров, а ближе подкрасться к ним навряд ли получится, они должны пропороть как минимум двумя выстрелами из трех.

— Ну, батька атаман, ну уважил, — прижав обе руки к груди, проникновенно заявил Вячеслав, тут же заграбастав в объятия изобретателя, восторженно объявив: — Вот это гений — прочь сомнения! Это ж надо — гранатомет состряпать! Ну голова!

— Да что ты его слушаешь, — недовольно отозвался Минька, хотя было видно, что искренний восторг Вячеслава ему изрядно польстил. — Нет у меня столько готовых.

— Ты же говорил, что сделали, — удивился Константин.

— А до ума довели только половину, даже меньше. Есть такая штука, как качество. — Минька назидательно поднял палец вверх. — Я за свою работу отвечаю и стыдиться не хочу. Три штуки сам Мудрила разломал — не понравились. Еще столько же забракованы лично мною. И потом переборщил наш князь с названием. Обычные арбалеты, только с усиленной пружиной, потому что закладывается в них не стрела, а удлиненная граната облегченного образца с подожженным фитилем. И сразу предупреждаю: штука одноразовая, потому что пружина может поломаться — это раз, а во-вторых, из-за того что она слишком тугая, с помощью стремени[107] тетиву уже не натянуть.

Вячеслав разочарованно выпустил Миньку из объятий и, тяжело вздохнув, уныло заметил:

— Обман, обман, кругом сплошной обман, как сказал ежик, слезая с кактуса. Как дальше жить, отче? — обратился он к отцу Николаю. — Как жить бедному воеводе, ежели даже родной князь с не менее родным Эдисоном норовят надуть: сделают из дерьма конфетку и кричат, что она настоящая и совсем не пахнет. Миня, если ты разгильдяй, то напиши это себе на лбу, я прочту, и мне все сразу станет ясно. И чему тебя только на твоей математике учили — стричься забываешь, изобретать не умеешь…

— Сам ты! — возмутился Минька. — Знаешь, сколько мы с Мудрилой мучились, пока первый не состряпали?! На одну стальную пружину Юрий Викторович…

— Мудрила разве Викторович? — удивился Константин.

— Созвучно просто. А настоящее отчество я выговорить не могу — язык заплетается, — пояснил Минька и продолжил: — Так вот, мы с ним целых две недели на первую из пружин ухлопали, пока сделали, а потом еще месяц, пока… Да что я вам тут объясняю! — Не договорив, махнул он рукой. — Тут пашешь как проклятый, а тебя же еще и виноватят за все хорошее.

— А это потому, что в армии виноват не тот, кто виноват, а тот, кого назначат, — дружелюбно пояснил Вячеслав и успокоил: — Ты не грусти, завтра назначим другого — я позабочусь.

— Да иди ты со своими назначениями! — огрызнулся изобретатель.

— Ну прости, дружище, — уже серьезно обратился к нему воевода. — Забыл, что у тебя с чувством юмора проблемы. Выскочило как-то из головы. Впредь учту. А дело ты, старик, и впрямь провернул титаническое. Теперь верю, что ты в двадцать три года ухитрился стать кандидатом наук.

— В двадцать два, — великодушно поправил отходчивый Минька и в свою очередь съязвил: — Я на солдафонов никогда не обижаюсь, так что шути дальше… столь же плоско и деревянно, как сейчас.

— А когда вы их нам выдадите, Михаил Юрьевич? — вкрадчиво поинтересовался Вячеслав.

— Сегодня поздно уже, — зажеманился Минька. — Давай завтра, с утра.

— Одумайся, княже, — тихо попросил отец Николай. — Это же русские люди. Они ни в чем не повинны.

— Те, что не повинны, как ты говоришь, останутся живы почти все, — заметил Константин. — Точечный удар из арбалетов, которые гранатометы, будет направлен еще до боя в княжеские шатры, а в них — поверь на слово, отче, — будут как раз те люди, которые кое в чем повинны. И если бы не их приказы и повеления, никто на нашу землю бы не пришел.

— Вот и моя мамочка говорила, — тут же влез Вячеслав. — Мудрый правитель должен уметь вовремя пролить малую кровь, дабы не пролилась большая.

— Вообще-то это сказал Столыпин, — буркнул Константин.

— А мамочка повторила, — поправился ничуть не смутившийся воевода.

— И приказал я это воеводе нашему не по злобе, а из-за того, что не вижу другого, более лучшего выхода, — хмуро продолжил Константин.

— А князь и будущий святой русской земли Александр Невский? Его тоже… из гранатометов? — еще тише, почти шепотом спросил священник.

— А при чем тут… черт! — Не договорив, в сердцах выругался Константин и плюхнулся на лавку, закрыв лицо руками.


Глава 13
Мертвые волхвы

Стоим мы слепо пред Судьбою.
Не нам сорвать с нее покров…
Я не свое тебе открою,
А бред пророческий духов…
Федор Тютчев

— Княже… — укоризненно протянул Вячеслав. — Такая речь простительна старому солдату, не знающему слов любви, вроде меня, ибо в армии матом не ругаются, в армии матом говорят. Но вам, как президенту, диктатору и вообще, тем более в присутствии будущего патриарха, не пристало… А что, собственно, случилось? — осведомился он.

— А его праправнук святой Дмитрий Донской? — не обращая внимания на слова воеводы, возвысил голос отец Николай. — И ему ведь тоже смерть придет, хоть он еще не рожден.

Затянувшуюся паузу первым нарушил Вячеслав.

— А почему вы, отец Николай, решили, что в шатре непременно окажется лично Невский? — озадаченно спросил он, удивленно глядя на расстроенного Константина. — И потом, если мне память не изменяет, он же сейчас вообще салага, так что никто его на войну не возьмет. А уж Дмитрий Донской и вовсе из другой оперы.

— Иной салага… — недовольно буркнул Минька, решив, что это камень в его огород, но Вячеслав, не дав ему договорить, миролюбиво заметил:

— О тебе вообще речи нет. Ты у нас гений. А Невский сейчас даже не твоих лет, а самый настоящий молокосос младшего дошкольного возраста, поэтому я тебя, княже, не понимаю и твоего безутешного горя разделить никак не могу.

— Он его возьмет с собой, Слава, обязательно возьмет. И вообще Ярослав без него пока никуда.

Константин устало вздохнул и потянулся к своему кубку с вином. Одним махом он лихо опрокинул содержимое. Опростав кубок до дна и задумчиво разглядывая пустую посудину, он пояснил:

— Не родился еще Александр. В виде сперматозоидов он пока у отца своего. А батька его как раз и есть князь Ярослав. Помнишь, я тебе говорил…

В ответ Минька только присвистнул, а Вячеслав растерянно развел руками, не зная, что тут сказать.

— Ты не злой, княже. Но когда он, — отец Николай указал на воеводу, — руками своих стрелков сотворит непоправимое зло для русской земли, то оно свершится от твоего имени. И как ты мыслишь, кого в этом случае станут проклинать люди?

— А когда он родится? — смущенно поинтересовался Вячеслав. — Я, конечно, понимаю, что военный человек должен знать биографии всех знаменитых героев-полководцев как «Отче наш», но как раз с датой рождения, и именно у Александра, у меня маленькая запинка. Запамятовал я.

Минька насмешливо фыркнул, давая понять, что сразу раскусил воеводу, а отец Николай негромко произнес:

— В тысяча двести двадцатом году. Даже зачатия и то надлежит ждать более года, ибо с первого марта начнется лишь тысяча двести восемнадцатый.

Услышав это, Вячеслав озадаченно почесал в затылке.

— Стало быть, так, отче… — Константин наконец отставил кубок в сторону и встал из-за стола.

Он уже был готов озвучить свое решение, но потянулся за плавающим в братине ковшиком. Неспешно зачерпнув им меду, он так же неторопливо перелил его себе в кубок и задумчиво выпил до дна. Затем вновь ухватился за ковшик и повторил операцию, правда, на сей раз пить не стал, отставив его в сторону.

Воспользовавшись паузой, Минька тихонько поинтересовался про Дмитрия Донского, но священник ответить не успел, ибо тут раздался голос Константина. Он был негромок, но звучал ясно и отчетливо:

— Огонь, воевода, надлежит вести по княжеским шатрам вне зависимости от того, кто в них находится. Либо падет Рязань, либо погибнет Ярослав. Сам видишь, выбор у меня имелся небольшой, но я его сделал.

— Одумайся, княже! — в молитвенном жесте сложив руки и просительно протягивая их к Константину, воззвал к нему еще раз отец Николай.

Минька и Вячеслав молчали.

— Я уже все продумал, — коротко ответил князь. Он вновь потянулся к наполненному кубку, нерешительно посмотрел на содержимое, отрицательно мотнул головой и опять поставил его на стол, так и не пригубив. Вместо этого он сухо и ровно продолжил: — Не забудь, отче, что в той официальной истории не было нас. В той истории, которую мы изучали, Ярослав не испытывал мук позора, оттого что его наголову разбил какой-то вшивый рязанский князек, да еще тезка его старшего брата, и он не испытал боли от гибели сразу трех своих родных братьев. На Рязань он тоже никогда больше не ходил, а сейчас придет. Так вот, с учетом всего этого я больше чем уверен, что, даже если мы станем трястись над Ярославом, всячески стараясь сохранить его драгоценную жизнь до возможного зачатия Александра, тот уже все равно не будет тем великим героем и святым. И еще одно. Откуда тебе, отче, известно, что тот же княжич Василько, между прочим, давно родившийся и о котором, несмотря на его молодость, так хорошо отзывались летописцы, хуже, чем незачатый Александр?

— А кто этот Василько? — дернул Минька Вячеслава за руку.

— Это у-у, очень большой человек, — тихо ответил тот.

Услышав их шепот, Константин на секунду отвлекся и хмуро пояснил:

— Это старший сын моего тезки — великого владимиро-суздальского князя Константина. В двадцать девять лет он был взят монголами в плен после битвы на реке Сити. На уговоры Батыя не поддался, в войско к нему не вступил, и тогда его умертвили. В летописях писали, что те, кто ему служил, больше уже не могли быть ни у кого другого — настолько он был замечательным. Преувеличивают, конечно, не без того, но нет дыма без огня — паренек, видать, и в самом деле был замечательный. — Князь вновь повернулся к священнику и продолжил: — А взять второго сына Константина, Всеволода. Он ведь тоже погиб совсем молодым на реке Сити вместе со своим бездарным дядей, князем Юрием. По сути, в живых после нашествия Батыя остались лишь потомки Ярослава и он сам — родоначальник клана. Кстати, Юрию он в помощь против татар не дал ни одного ратника. Ни одного, — повторил он увесисто и, для полного понимания всей подлости Ярослава, добавил: — И это родному брату. Бесспорно, он самый воинственный, вот только против… своих. На какую-нибудь чудь[108] его таланта и отваги еще хватит, а вот встать против татар… А о том, что он по характеру самый худший из всех Всеволодовичей, говорит одно то, что уже сейчас, хотя ему нет и тридцати, его руки по локоть в крови невинных новгородцев.

— Восстание в Новгороде подавлял? — уточнил Славка. — Так это не в счет. Это наведение порядка в городе, а стало быть, необходимость. Ты же сам князь — понимать должен.

— Про наведение порядка я все понимаю, Слава. Порой и впрямь очень полезно вздернуть на виселицу парочку горлопанов, чтобы утихомирить всю остальную толпу и не допустить лишней крови. Но что касаемо Ярослава, так он не порядок наводил. Он в Новгороде Великом людей голодом морил, обозы с хлебом туда не пропуская. Обиделся, видишь ли, на горожан. Да и потом, когда его разбили Константин с Мстиславом, прибежал к себе, в Переяславль-Залесский, и первым же делом приказал бросить в погреба и тесные избы всех мирных новгородцев и смолян, которые находились в ту пору в его Переяславле. Там несчастные и погибли.

— За что? — не понял Минька, оторопело захлопав ресницами.

— А ни за что. — Константин пожал плечами. — Скорее всего, он просто срывал свое зло. Битву-то он продул начисто, причем бежал с поля боя самым первым, так что я, когда инструктировал Радунца, ничего не выдумал, включая и количество загнанных по дороге коней.

— И многих он вот так-то умертвил? — печально спросил священник.

— Изрядно. Точно не помню, но с сотню наберется.

Отец Николай с печальным вздохом перекрестился, но вопреки ожиданию Константина не замолчал, противопоставив последний аргумент из своего арсенала:

— Сказано Христом: «Не судите, да не судимы будете». Тебя вон тоже многие до сих пор обвиняют в пролитой крови родных и двоюродных братьев, а ведь это неправда. Откуда тебе ведомо — может, летописцы лгут или попросту обманулись, наслушавшись лжецов.

— Но я сам всегда отрицал свою вину, а Ярослав — нет. И потом, эту историю рязанские купцы рассказывали мне уже здесь. Да и не сужу я его вовсе — господь ему судья, а говорил это к тому, что нам неведомо, кто стал бы лучшим вариантом для Руси — потомки Ярослава или потомки Константина.

— Рязанского, — тихонечко шепнул Вячеслав Миньке так, чтобы не услышал отец Николай, и подмигнул, приложив к губам палец, призывая товарища сдержать эмоции.

Но священник по наитию сам задал этот же вопрос:

— Уж не своего ли сына Святослава жаждешь ты посадить на Руси великим князем?

— Честно? — уточнил Константин.

— Только так, иначе и говорить не надо.

— Не знаю, кто им будет, — признался Константин. — Да оно и неважно. Пусть время покажет, лишь бы им был и впрямь самый лучший и самый достойный. Тут гораздо важнее другое — его титул. Сам видишь, отче, как князья ныне грызутся за власть. Поэтому лучший уже не должен именоваться великим. Я считаю, что, когда Батый придет на Русь, ею должен править царь.

— Но князья никогда не пойдут на это, и ты сам сие прекрасно знаешь. Это же утопия, сын мой.

— Да, если считать, что верховную власть они должны вручить ему сами. А вот если допустить, что его изберет простой народ, а царский венец на него наденет митрополит, а лучше — патриарх… есть у меня и по этому вопросу кое-какие задумки… то все эти Всеволодовичи и прочие Рюриковичи будут поставлены перед фактом. И останется им только проглотить и утереться.

— Да уж не помышляешь ли ты сам водрузить на свою главу царскую корону? — Голос отца Николая моментально посуровел.

— И опять я тебе отвечу честно и без утайки, — устало вздохнул Константин. — Вариант неплохой, но нежелательный, поскольку неизвестно, когда я исчезну из этого времени. И представь, кто тогда окажется во главе русского государства?

— А если бы знал, что ты тут навсегда, то есть вплоть до своей естественной смерти?

— Все равно не хотелось бы, поскольку тогда без большой крови точно не обойдется, ибо все князья моментально поднимутся на дыбки — уж больно репутация у меня того. Хоть сто раз невиновным будь, но от этого пятна мне до самой смерти не отмыться. По этой же причине выпадает и Святослав — все кому не лень тут же примутся орать про его папочку-братоубийцу. Словом, желателен кто-то другой.

— А кого же ты тогда планируешь? — несколько обескураженно — ожидал другого ответа, — но в то же время и с удовлетворением, ибо опасался услышать иное, переспросил отец Николай.

— Наиболее оптимальным вариантом был бы Константин Всеволодович, — протянул князь, — но я помню диагноз Доброгневы. Правда, она его не осматривала, но, прикинув все, что ей рассказывали, а главное — когда он захворал, сразу сказала, что он не жилец.

— А… настой, который она передала с Хвощом?

— Только для снятия болей, — вздохнул Константин. — Потому-то в его состав и входили белена и прочие обезболивающие травы. Так что ростовчанина минусуем, а кого подпихивать на трон вместо него… Есть кое-кто на примете, но… Короче, дальше будет видно.

— И все же я не верю, что иного выхода не существует, — тихо, но с явно прозвучавшим в голосе нежеланием примириться с неизбежным произнес отец Николай.

— Они есть, но намного хуже предложенного мной, — пояснил Константин. — Хуже даже сейчас, поскольку уже в ближайшей перспективе сулят много крови. Слишком много. А уж чем обернется для всех жителей Руси нынешний гуманизм через двадцать лет, мне и говорить не хочется. Вспомни-ка лучше Священное Писание, отче. Екклесиаст правильно сказал — всему свое время. Время плакать и время смеяться, время быть в печали и время предаваться радости. А ныне время собирать камни. Их, отче, вскоре понадобится очень много. Для Батыя. И нельзя допустить, чтобы хоть кто-то помешал нам в этом.

— Все равно не верю, — повторил священник, но со значительно меньшей долей уверенности в голосе. — Должен быть какой-то другой выход, более гуманный. Должен, — упрямо, как заклинание, произнес он.

— Это только в задачках по алгебре или по физике бывают идеальные решения, — неожиданно пришел на подмогу князю Минька. — А в жизни надо радоваться, даже если их просто удается найти.

— Жаль, если он все-таки найдется, когда уже будет слишком поздно, — тоскливо вздохнул священник.

— Иногда, отче, бывают моменты, когда чрезмерные размышления и колебания наносят еще больший вред, чем даже не самое лучшее решение, — напомнил Константин своему духовному наставнику.

— Как говорила моя мамочка Клавдия Гавриловна, лучше хороший выход сегодня, чем отличный, но завтра, когда он уже и не нужен, — не удержался Вячеслав.

— Как видишь, отче, даже по законам демократии абсолютным большинством в семьдесят пять процентов голосов прошло мое решение, — развел руками Константин. — Но раз уж тебе так жаждется, чтобы у Ярослава родился Александр, даю тебе свое княжеское слово, что, если этот зараза после обстрела нашими гранатометами уцелеет, специально убивать его я не стану и, более того, сделаю все, чтобы он остался в живых.

— И на том спасибо, — облегченно заулыбался священник.

— Вот и ладушки, — кивнул Константин, но тут неожиданная мысль пришла ему в голову, и он спросил: — Скажи, отец Николай, ты и впрямь готов пойти на что угодно, дабы предотвратить войну между нашими княжествами?

— Ради столь святой цели — да, лишь бы средства были достойными, — уточнил священник.

— Тогда у тебя есть шанс. Возможно, небольшой, даже малый, но есть. Надо будет съездить кое-куда.

— В Ростов, к Константину?

— Исповедать умирающего и без тебя найдутся желающие, — отмахнулся князь. — А вот прокатиться в Киев не помешало бы. Туда уже убыл боярин Хвощ с задачей сохранить по отношению к Рязани нейтралитет Мстислава Романовича. Шансы у него на это имеются, поскольку князь и сам по себе достаточно осмотрительный и неторопливый, да и годы у него немалые — не зря Старым кличут. Ты присоединишься к Хвощу и поработаешь с ним, а затем прокатишься еще дальше, в Галич. Кажется, Мстислав Мстиславич Удатный уже там. — На самом деле Константин понятия не имел, где находится князь, но теперь для него было самым главным отправить священника куда-нибудь подальше, чтобы тот вернулся лишь после того, как тут все стихнет, и он уверенно продолжил: — Боюсь, что, узнав, как мы утерли нос его зятю, он запросто может все бросить, дабы помочь родне. А если только Мстислав подпишется на подмогу своему родственничку, Рязани точно настанет карачун, потому что с ним за компанию ломанется не только киевский князь, а вся Южная и Северо-Западная Русь.

— Он что, местный авторитет? — не удержался от вопроса Минька.

— Еще какой. А потом, каждый будет рассуждать примерно так: чего не прогуляться за добычей, если с нами Мстислав Удатный, который битв никогда не проигрывает.

— Что, за всю жизнь ни разу? — недоверчиво переспросил изобретатель.

— Ни единого, — заверил Константин.

— А с татарами он как? — вскинул брови отец Николай. — Или не доживет?

— До Калки дотянет, но там как раз с ним приключится самый первый конфуз. Но это будет потом, а сейчас его авторитет на самом верху. Но еще до Галича тебе, отче, надо бы выйти на киевского митрополита Матфея[109] и пожаловаться на владимирцев. Объясни на пальцах, что мы их не трогаем, а они собирают в поход на Рязань уже вторую рать. Главное, чтобы он послал вместе с тобой в Галич кого-нибудь из своих или, на худой конец, дал какую-нибудь грамотку к Мстиславу. Кстати, можешь пригласить митрополита в гости к нам. Если согласится и приедет, считай, что войну с Ярославом ты отменил. Хотя… пока соберется, пока то да се… Нет, лучше чтобы он сразу дал тебе с собой еще одну грамотку для Всеволодовичей с призывом к миру и гуманизму.

Священник призадумался, сосредоточенно хмуря брови. Константин ободрил:

— И не тушуйся. Опыт у тебя в таких делах уже есть, причем довольно-таки удачный. Вон в Ростове получилось даже лучше, чем у Хвоща. Если б тебе еще парочку свиданий со старшим Всеволодовичем, как знать — возможно, рать под Коломну и вовсе бы не пришла.

— А ведь князь и впрямь дело говорит, — поддержал Константина Вячеслав. — Удачи, пастор Шлаг.

— Религия… — начал было по привычке Минька, но воевода, грозно глянув на своего младшего товарища, оборвал его речь в самом начале:

— Цыц! Не лезь туда, где ты ни ухом ни… — Он замялся, вспомнив про отсутствующее чувство юмора, но быстро нашелся: — И вообще, сколько раз можно повторять: говори поменьше глупостей, а то враги могут подслушать. В общем, лучше пошли за болванками и гранатометами.

— На завтра же договорились! — возмутился Минька.

— А ты мне пока дашь только один, — промурлыкал Вячеслав. — Я его к себе под подушку положу, и он мне душу греть будет, когда я спать буду. И потом мне же еще и самому надо его освоить, ибо аз есмь наиглавнейший воевода, а когда это делать? Придется ночью, чтоб завтра в глазах будущих учеников не выглядеть тупым. — И он решительно потащил Миньку в сторону выхода, продолжая философствовать: — Репутация, в отличие от одежды, штука хрупкая и оченно капризная. Если ты ее ненароком подмочишь, то, как говаривала моя мамочка Клавдия Гавриловна, сохнуть она будет очень долго. Возможно, всю жизнь.

Они удалились, и Константин остался наедине с отцом Николаем. С минуту они молча глядели друг на друга. Затянувшуюся паузу первым прервал священник.

— Мне обратно торопиться или, наоборот, помедлить? — глядя на князя всепонимающими глазами, глухо спросил он.

— Ни то ни другое, — помедлив с ответом, наконец отозвался Константин. — Пытайся всевозможными путями добиться того, о чем я тебе говорил, а возвращайся сразу, как только получишь от митрополита определенный ответ и уладишь все в Галиче с князем Мстиславом.

— А тем временем на Рязань придут… Выходит, ты попросту развязываешь себе руки, пока я буду в отлучке, — даже не спросил, а скорее подумал вслух священник, продолжая печально разглядывать князя.

— Вот за что я люблю тебя, отче, — несколько натужно засмеялся Константин, — так это за деликатность и осторожность. А то, знаешь, водятся такие священнослужители, которые норовят залепить свой вопросец прямо в лоб, вгрубую. И увильнуть нельзя, и отвечать не хочется.

— А ты и не отвечай, коли неохота, — спокойно посоветовал отец Николай.

— Кому другому и не ответил бы, — заверил Константин. — А тебе, дипломатичный ты наш падре, скажу как на духу. Я ведь от тебя планов своих будущих действий таить не стал, да и на благословение твое надежд не питаю, так что руки у меня и сейчас ничем не связаны. Хотя скрывать не стану — мне действительно очень хочется удалить тебя отсюда на время, пока все не уляжется. Но не потому, что я опасаюсь, как бы ты не стал совать мне палки в колеса. Отнюдь нет. Просто боюсь я за тебя, отче. За тебя, за Миньку. Вы же оба, как назло, молчать не любите. Но он хоть отрок, и в случае чего с него спрос маленький. А тебе и пожизненное заключение могут припаять. Засунут до конца жизни в какую-нибудь укромную келью уединенного монастыря, и все — поминай как звали. А нести людям через глухие решетки разумное, доброе и вечное очень уж несподручно.

— Рязань потеряет куда больше, ежели лишится тебя или Вячеслава, — не согласился княжий собеседник. — Это ведь вы у нас стратеги, а мы что ж — наука да слово божье. На подхвате, не больше.

— Стратеги — пока у нас в стране такая напряженка, — уточнил Константин. — Да и то в основном только в войне да в политике. Но если разбираться по большому счету, то это всего лишь тактика, потому что предназначена для обеспечения спокойной, мирной жизни государства, а вот за вами действительно будущее. И тут уж вершить главную стратегию не мне и не Славке, а тебе, отец Николай, да Миньке. И пусть сами вы успеете далеко не все из задуманного, но главную цель в жизни — воспитание своих учеников, которые станут вашими преемниками, должны выполнить во что бы то ни стало. Иначе получится, что и наши с Вячеславом труды пойдут прахом. Вот почему я и хочу, чтоб вы с ним пожили подольше…

Оставшись наконец один, князь задумался, куда ему завтра лучше всего поехать: то ли в Ожск, самолично посмотреть, как там продвигаются дела у Миньки, то ли в Переяславль, где они с Вячеславом затеяли построить что-то вроде стратегического продовольственного склада для будущих нужд армии. Или же…

— Вот черт! Ну не разорваться же! — ругнулся он в сердцах и разумно рассудил: — Ладно, утро вечера мудренее, так что завтра на свежую голову и обдумаю, куда мне в первую очередь податься.

Однако судьба распорядилась иначе. Утром он уже совсем было надумал отправиться к Миньке, но тут в дверях появился растерянный Епифан и молча протянул князю маленькую фигурку Перуна.

— Радомир принес, — пояснил он. — Сказал, чтоб я его тебе передал, а сам уже обратно утек. На словах же токмо и поведал, что Всевед тебя к завтрему к себе ждет. — И озабоченно поинтересовался: — Уж не случилось ли чего с волхвом?

— Вот я везде съездил и повсюду успел, — хмуро протянул Константин, с неприязнью разглядывая маленького, грубо вырезанного божка. — Уж больно ты не ко времени в гости заявился, — с укоризной заметил он ему.

Отказаться от приглашения, прислав в рощу Перуна кого-нибудь из Тайного братства, рязанский князь даже не думал — просто так, по пустякам Всевед его дергать ни за что бы не стал, а значит, и впрямь что-то случилось, так что утром следующего дня он в сопровождении неизменного Епифана выехал по хорошо известной ему дороге, прихватив с собой теплую шубу для старика, еще кое-что из вещей, пару мешков с едой и добрый бочонок меду.

Полозья саней катили натужно, частенько противно повизгивая, когда соприкасались с промерзшей землей — снега в этом году выпало на удивление мало, — однако пара застоявшихся в конюшне без дела лошадей справлялась легко и, практически не сбавляя хода, весело несла Константина к заветной дубраве. Небольшой морозец легко пощипывал княжеские щеки, а погожий зимний денек приятно освежал, и казалось, что даже яркое солнце и глубокая синева неба тоже ликуют вместе с Константином, разделяя его восторг и какую-то беспричинную, щенячью радость.

Вскоре пришло время сворачивать. Колея просматривалась уже еле-еле. Судя по ее состоянию, с жертвоприношениями у волхва имелись серьезные проблемы. Очевидно, кроме тех, кому было поручено раз в неделю доставлять Всеведу припасы, больше никто в рощу не забредал. Во всяком случае, в последние дни.

— Господи, красота-то какая, — вздохнул князь, озирая бескрайние просторы полей, раскинувшиеся по обе стороны от дороги.

— Енто ты и впрямь в самое яблочко угодил, княже, — охотно поддержал его верный Епифан. — Такой шири ни в одном княжестве нетути. Ох и щедр к нам вседержитель. — Но тут же озабоченно добавил: — А со снегом ноне поскупился. Опосля грудня[110], почитай, добрых снегопадов и вовсе не было. Ежели так и дальше пойдет, то все жито либо вымерзнет, либо на корню посохнет.

Когда они подкатили к дубраве, перевалило за полдень, но яркие, слепящие краски зимнего дня уже слегка потускнели, предвещая скорое наступление сумерек. Торопясь успеть до темноты, они вдвоем — Константин так до конца и не выучился княжеским замашкам и потому выгружал и таскал все наравне с Епифаном — быстренько перенесли подарки в глубь рощи, где у Всеведа было устроено небольшое хранилище для припасов. Вырытая под корнями старого полузасохшего дуба землянка с трудом вместила в себя все, что они привезли.

Идти дальше, в самую чащобу, Константину пришлось одному. Невесть откуда вынырнувший Радомир строгим тоном предупредил Епифана, чтобы тот ныне ждал князя прямо здесь, на опушке. Предупредил и, пока князь взваливал на одно плечо бочонок с медом, а на другое — куль со снедью, всякими медовыми коврижками и прочими сластями для юного помощника старого волхва, исчез, причем так быстро, что Константин даже не заметил — в какую сторону. Впрочем, места были ему знакомы.

Вскоре перед его глазами открылась заветная полянка. Была она небольшой, овального размера и в самом широком своем месте не превышала и двадцати метров. Снега на ней не было вовсе, да и под могучими дубами, окружавшими ее, земля тоже была обнажена.

Посреди полянки высился Перун. Правда, он лишь отчасти походил на то, что некогда представлялось Константину в его воображении, но основные из описанных в книгах атрибутов он имел: позолоченные усы, серебряную бороду и серебряный меч, который бог войны уже поднял вверх, прижав рукоять к правому боку, словно гадая, на кого именно устремиться.

— Только не на Рязань, — хмуро посоветовал ему Константин.

Перун, сурово взирающий на князя, не ответил, продолжая размышлять, но в костре, что всегда горел подле двухметровой статуи, что-то гневно треснуло.

«Ах да», — спохватился Константин.

Как на грех он вновь забыл о приличной жертве, поэтому пришлось оторвать от своего тулупа костяную пуговицу и протянуть ее невесть откуда появившемуся Радомиру. Тот молча, с поклоном принял ее и, торжественно держа на вытянутых руках, понес возлагать скромную жертву на священный костер. Пламя тут же взметнулось повыше.

«Не иначе как пуговка понравилась, — понял Константин. — Вот и хорошо».

Непритязательность грозного славянского бога его вообще умиляла. Никаких тебе денежных вкладов на помин души, никаких десятин, никакого строительства храмов, в отличие от… Впрочем, он тут же поймал себя на мысли, что несправедлив. Саваоф, равно как и Христос, тоже ничего не требовал. Все дело было в наглости их жрецов, то бишь служителей церкви, и в скромности волхва, который за все время ни разу не обратился к князю с какой-либо просьбой.

Кстати, а где же сам Всевед? Константин растерянно огляделся по сторонам и, опешив, уставился на дальний угол полянки, где у подножия одного из дубов лежал старый волхв. Глаза его были закрыты, а руки сложены на груди. Полное ощущение, что человек умер. Однако не успел князь испугаться случившегося, как Всевед еле заметно пошевелился и открыл глаза. Почти сразу же к нему подскочил Радомир, принявшись заботливо поить его чем-то из принесенной им крынки.

— Живой, — радостно заулыбался князь, заметив, как жадно пьет волхв. — Ну и напугал же ты меня, старче, — упрекнул он Всеведа, направляясь к нему.

Старик, напившись, оторвался от крынки и, чуть отдышавшись, медленно повернул голову на голос. Увидев князя, он слабо улыбнулся:

— Я знал, что ты придешь на мой зов, княже.

— А я мог и не прийти? — хмыкнул Константин, подсаживаясь поближе к старику и бережно похлопывая его по плечу.

— Все могло быть, — философски заметил волхв. — Но я знал, потому как уже видел все это прошлой ночью, аккурат перед тем, как… Словом, видел. Мы с тобой сидим вот так же, и твоя рука на моем плече.

— А меня не было в твоем сне? — раздался громкий мужской голос, и через мгновение из-за дуба вышел невысокий человек, одетый, несмотря на зимний морозец, в легкий грубо выделанный кожух.

На голове его красовалась огромная, величиной с большой арбуз, шапка из лисьего меха. Ни усов, ни бороды мужчина не имел. Присмотревшись повнимательнее, Константин увидел, чего еще тот не имел. Оказалось, что у него отсутствуют и брови, и даже ресницы. Создавалось ощущение, будто человек очень сильно не выспался и у него припухли веки. Нос у мужика был прямой, но грубый, губы толстые.

Если исходить из внешности, то больше всего он был похож на служителя какого-нибудь славянского Бахуса или иного божка, покровительствующего чревоугодию и сластолюбию. Особенно это сходство стало заметным, когда тот улыбнулся. Вид у него при этом стал добродушный и даже немного беззащитный, словно у большого, но до сих пор остающегося беспомощным ребенка.

— Так как, Всевед, был я в твоем сне или нет? — обратился он к волхву.

— Правду молвить, тебя там не было, но я все равно верил, что ты тоже придешь.

— Стало быть, у меня был-таки выбор? — удовлетворенно буркнул мужчина и еще шире осклабился. — То-то я чуял, как мне весь день кто-то пытается помешать. Если бы не это, то я, может, и не пошел бы. Сказать по чести, особого желания идти к тебе у меня не было…

— Но ты все-таки пришел, — слабо улыбнулся Всевед.

— Я же говорю, что мне очень уж рьяно старались помешать, а я этого не люблю. Каждый сам выбирает свою дорогу, и не надо силой подталкивать его к чужой.

— Я рад твоему приходу, — приветственно кивнул волхв.

Мужчина ухмыльнулся и бодро заявил:

— А знаешь, когда ты улыбаешься, как сейчас, тебе на вид никак не дать больше двухсот лет. Я в прошлую седмицу такой пышной бабенкой любовался, что едва ты ее узрел бы, как тут же учал бы взбрыкивать, будто молодой козел. Давай-ка я вас сведу, и клянусь, что эта деваха разожжет такой огнь в твоих чреслах, что ты вновь, как триста лет назад, почувствуешь себя мужиком.

— Не смогу, — кратко ответствовал Всевед, по-прежнему слабо улыбаясь.

— Это вряд ли, — усмехнулся мужчина. Стащив с головы свою лисью шапку, он неспешно вытер пот с гладкой кожи черепа. Оказывается, волос у него не было не только на лице. — Ох и вряд ли, — повторил он.

— Точно не смогу, — посерьезнел Всевед. — Семьдесят семь.

— Что?! — переспросил мужчина, и улыбка запоздало сползла с его лица. — Уж не хочешь ли ты сказать, что отведал запретный настой?!

— Зато я смог побывать там, куда мне нужно было попасть. Когда я прошлой ночью развел запретный костер, взывая к Числобогу[111]… — начал было объяснять Всевед, но мужчина тут же его перебил:

— Ты, видно, и вовсе на старости лет выжил из ума, старик?! Твое ли это дело?![112] Ты, верховный жрец самого Перуна, полез отнимать кусок хлеба у бабок-ворожей?! Или тебе мало своей славы?!

— Угомонись, время дорого, и не столь для меня, сколь для вас, — строго оборвал его Всевед. — К тому же ни одна из них все равно бы туда не сунулась. Меня попросили кое-что проверить, а потому пришлось заглянуть в Око Марены[113].

Лысый охнул.

— А почему не в царство Озема и Сумерлы?[114] — ехидно поинтересовался он. — Во всяком случае, надежды на возвращение оттуда больше. Или, скажем, отчего бы тебе не заскочить в гости к Нияну?[115] Тоже неплохое развлечение. А в гляделки с василиском[116] ты еще играть не пробовал? Воистину, к концу жизни старики становятся похожи на детей.

— Вы не успеете дослушать меня, — слабо заметил Всевед. — Ты же знаешь, что после этого настоя спустя недолгое время люди лишаются сил настолько, что не могут ни шевелиться, ни разговаривать, и так целую седмицу. Так вот, мы всегда думали, что это Око Марены, потому что ни один из нас никогда не заглядывал туда.

— Оно и понятно — все считали, что еще мало пожили, — вновь не сдержался лысый.

— А я заглянул и хочу, чтобы вы знали: на самом деле то, что я увидел, вовсе не Око.

— Ты меня радуешь, Всевед. В кои-то веки хоть разок, — буркнул мужчина.

— Это гораздо хуже. — Голос старика стал заметно слабеть. — Это даже хуже, чем вход в пекло[117].

— Хуже вроде быть уже не может, — недоверчиво протянул лысый.

— Может. Я знаю, потому что я видел. Там нет дна. Это взгляд бездны оттуда на нас. Она черная и ужасная. В ней никто не живет, но она сама нежить и порождение всяких страшных тварей, которые из нее и выходят в наш мир. Сдается, что так перебрался к нам и Хлад.

— Не поминал бы ты его, — проворчал мужчина, вновь вытирая выступившую на лбу испарину. — Конечно, ты его одолел, токмо…

— Я смотрел туда и искал хоть какое-нибудь слабое место, — не слушая своего собеседника, слабым голосом продолжал рассказывать Всевед, — но я не узрел его. Кто ведает, если бы у меня было побольше времени, то я нашел бы хоть что-то, но тут бездна начала всматриваться в меня, и я… испугался, — несколько смущенно сознался волхв.

— Ты и испугался? — усомнился мужчина. — Ты, который дрался и одолел самого… гм-гм…

— Да, я. И на сей раз я был один, а предо мной находился даже не Хлад, а его хозяин.

— Что-то непонятное ты говоришь, старик, — крякнул мужчина, в недоумении потирая свою лысину. — Может, ты просто не так смотрел или не туда попал? — предположил он.

— Туда. Именно туда. Но даже не это главное. Вспомни, как двигалась вода в Каиновом озере, которое считалось Оком Марены.

— А чего тут вспоминать, — фыркнул мужчина. — Она ненадолго пропадала, после чего Око Марены открывалось и целую седмицу оставалось открытым. Мудрые люди сказывали, что как раз в это время из него и выбирается наружу всякая нечисть, чтобы собрать жертвы для своей повелительницы. Потом сызнова приходит вода, и Око богини закрывается.

— Правильно. Так оно когда-то и было. Но ныне Око уже не закрывается.

— То есть как? Совсем? — растерялся мужчина.

— А чего тут такого страшного? — вмешался в разговор Константин, пытаясь понять причину столь глубокого беспокойства. — Какая в том беда?

— Да ты что? — чуть не подскочил от возмущения мужчина. — Совсем ты, что ли, дите неразумное?!

— Угомонись, — осадил его волхв. — Он и впрямь не знает. — И Всевед пояснил князю: — Когда Око открывается — а такое случается не каждый год, — для Руси всегда наступает тяжелое время. Ты спросил, какая беда. О том никому не ведомо, потому как она всегда разная. То разлад среди князей — и по Руси рекой льется алая руда, то наступает засуха, после чего люди мрут от голода как мухи. Да что там я тебе поясняю — сам, поди, зрел, пока ехал сюда, сколь мало снега на полях. Ежели такое продержится до конца зимы, земля не токмо не побалует урожаем, но и не вернет людям на семена. Но это начало. Неурожаи бывали, когда вода в озере пропадала всего-то на десяток-другой ден. Ныне же оно не наполнилось и к зиме, так что у Руси впереди не просто плохое лето — страшное, а скорее всего, даже не одно. И чем дольше это Око будет открытым, тем больше этих лет нас ожидает.

— А старика Вершигора ты зрел? — осведомился мужчина.

— Нет его, — глухо откликнулся Всевед. — Умер еще по осени.

— Как же так? — пробормотал мужчина. — Он же должен был почуять и прислать весть, чтоб его сменили.

— Весть он прислал, — пояснил волхв. — Еще до Перунова дня ему на смену отправился Боримир, но не дошел. Я же, занятый вон им, — кивнул старик в сторону Константина, — даже не почуял, что его не стало. Потому Око и открыто. И не по своей воле я туда заглядывал.

— Ха! — громогласно усомнился мужчина. — И кто же тебя мог заставить?

— Не заставить — попросить, — тихо поправил его Всевед и ответил: — Мертвые волхвы. Ведомы тебе такие?

— Слыхать-то слыхивал, а вот узреть воочию хоть одного так и не довелось, — смущенно сознался мужчина. — Я иной раз даже мыслил, будто они вовсе давно вымерли в своих пещерах.

«То есть как это мертвые и вымерли?» — едва не ляпнул Константин, но вторично выказывать свое невежество постеснялся. Однако Всевед будто услышал немой вопрос князя и, повернув к нему голову, спокойно пояснил:

— Еще в то время, когда по призыву твоего пращура на Русь воронами слетелись служители Распятого, часть волхвов ушла. Остался едва ли не один из каждого десятка.

— Трусы! — буркнул мужчина. — Надо было не уступать.

— Нет, — вздохнул Всевед. — Просто у них была своя правда. Они сказали, что коли нет в них нужды, то навязываться самим негоже. И ушли они не для того, чтобы спастись самим, а дабы сохранить накопленную мудрость, потому что она стала тоже никому не нужна, ибо на ее место поставили веру, а она слепа. Ныне их никто не в силах отыскать. Ведомо токмо, что осели они где-то далеко на восходе, в горных пещерах. А те, что остались, в отместку прозвали их Мертвыми волхвами. Сколько их там ныне обитает и где — никому не ведомо. Оставшиеся здесь, как бы плохо им ни приходилось, никогда не пытались их искать, а сами они вестями о себе не больно-то нас баловали, зато ныне, — Всевед слабо усмехнулся, — подали-таки голос.

— Сами?! — вытаращил глаза мужчина.

— Сами, — подтвердил волхв. — Уж больно великая беда грядет на Русь, и ежели мы все вместе не возможем сделать так, дабы Морена закрыла свое Око, то…

— И сызнова я не пойму: как оное сделать? — Мужчина в недоумении уставился на старика. — Она того. Схочет — зажмурится, а не схочет — чем ты ее заставишь? Кто с нею справится?

— Мертвые волхвы, — устало ответил Всевед.

Было заметно, что каждое слово давалось ему со все большим трудом. Всевед указал Радомиру на крынку. Юный волхв дрожащей рукой поднес ее к губам старика, и на Константина, сидящего рядом, пахнуло непередаваемо мерзкой вонью. Запах был настолько противным, что у князя немедля скрутило желудок, и он опрометью кинулся за ближайший дуб. Тошнило его долго и обильно, выворачивая наизнанку. Пришел Константин в себя от легкого похлопывания по плечу. Он обернулся. Рядом стоял лысый.

— Всевед опосля выпитого все равно не сразу в себя придет, — пояснил он Константину, со вздохом продолжив: — Зря он, конечно, все это затеял с настоем-то. Мог бы и ворожей поспрошать, хотя туда и впрямь все равно ни одна из них заглядывать бы не стала. Видать, и впрямь ждать было нельзя. Он ведь не то что иные волхвы. Ведомо ли тебе, что он всю жизнь не токмо верховным жрецом Перуна был, но и его воем, да еще самым лучшим?

— Ведомо, — откликнулся Константин, вытирая рот.

— А ведомо, что это он убил самого Хлада?

— И это знаю, — коротко отозвался Константин, не желая уточнять всех подробностей.

— А откель? — не унимался лысый.

— Я… был там… в ту ночь… и видел, — нехотя ответил князь, стараясь не сказать лишнего.

— Погоди-погоди. Так это не тебя ли волхв и Лада лечили прошлым летом? — вытаращил свои странные глаза мужчина. Странными они были потому, что все в них почему-то отражалось вверх ногами, включая и самого князя.

— Меня, — сознался Константин.

— Стало быть, ты — князь рязанский? Вот тебе и на! Никогда бы не подумал, что у него в закадычных друзьях ходят такие люди.

— Когда мы с ним познакомились, я был простым беглецом, — уточнил Константин.

— Все едино, — небрежно махнул рукой мужчина. — То даже поболе ценится. Беглец — он, чтоб живот свой спасти, и со Злодием[118] дружбу готов завести, но ты сохранил ее и опосля, а это дорогого стоит. Стало быть, сам князь Константин Володимерович предо мною стоит. Вот удружил мне волхв со знакомцем новым, да еще таким именитым.

— А мне тебя как звать-величать? — осведомился Константин.

— А разве Всевед не обсказал тебе мое имечко?

— Нет, конечно.

— Вот это славно, княже. Вот это мне Всевед удружил, — радостно потер ладони собеседник князя. — Тогда вот тебе моя рука. — Он цепко обхватил широкой пятерней ладонь Константина и, не выпуская ее, бодро заявил: — Ты князь будешь, а я ведьмак[119], стало быть.

В ответ Константин озадаченно захлопал глазами, не понимая, радоваться ему счастью знакомства с представителем столь экзотической профессии или сокрушаться. Он было решил, что это не совсем удачная шутка, но тут мужчина, неверно истолковав молчание князя, самодовольно закивал:

— Да-да, из самых что ни на есть прирожденных, а не каких-то там наученных[120].

Некоторое время он вновь дивился на загадочную реакцию князя, но потом его осенило:

— Да ты не боись. Я ведь на зло и вовсе не способный[121], а что ты там о нас от своих мамок в детстве слыхал — лжа голимая. Известное дело, — сплюнул он презрительно, — бабы.

— А имя? — наконец выдавил из себя Константин.

— Да на кой ляд оно тебе? — пожал плечами прирожденный хозяин ведьм. — Коль Всевед ничего не сказал, то и мне его тебе говорить не след.

— А как мне к тебе обращаться?

— А ты зови меня, как все зовут, — предложил мужчина.

— Но я не знаю, как тебя зовут все.

— Вправду? — изумился ведьмак и в очередной раз поскреб пятерней в своем лысом затылке. — Вот это и впрямь странно. Видать, у Всеведа чтой-то в последние дни с головой — иначе он бы тебе его непременно обсказал. К тому же оно у меня такое баское.

— И какое же? — устало вздохнул Константин, ибо вынужденный допрос ему порядком надоел.

— Тогда еще раз пожмем друг дружке руки, — предложил, хитро улыбаясь, ведьмак. — Ты, стало быть, Константин, а я, стало быть… — Он приподнялся на цыпочках и заговорщически шепнул в самое ухо князя: — Маньяк.

— Кто?!


Глава 14
Поручение Всеведа

Куда и ведьмы смелый взор
Проникнуть в поздний час боится,
Долина чудная таится…
Александр Пушкин

Слово «маньяк» настолько явственно отдавало родным двадцатым веком, что Константин даже ни на секунду не усомнился в подлинности своей догадки. Чего тут думать, когда вот он, еще один, пятый по счету.

— И ведь как хитро устроился, — бормотал он, радостно тиская в объятиях еще одного земляка по времени. — Так ты что же, решил под мистику сработать? Оккультных книжек начитался, что ли? — безо всякой дальнейшей проверки перешел он к расспросам.

— Ишь ты, каки слова ведаешь, — простодушно восхитился Маньяк и уважительно протянул: — Сразу видать, что князь.

— Да ладно тебе, — махнул рукой Константин. — Завязывай с конспирацией. Я ведь тоже свой, такой же как и ты.

— Ведьмак, что ли? — изумленно вытаращил глаза мужчина. — А тогда я почто о тебе николи не слыхал?

— Ну хватит придуриваться, — продолжал улыбаться Константин. — Ты когда сюда попал? С зимы здесь обитаешь?

— Да как родился тута, так и живу, — недоуменно ответил его собеседник, настороженно глядя на князя — уж не тронулся ли умом этот загадочный человек, непонятно чему радующийся и непонятно о чем сейчас вопрошающий. — Ужо скоро почитай четыре десятка годков будет, как я тута.

— Так ты что же, хочешь сказать, что ты не из двадцатого века? — насмешливо осведомился Константин, постепенно начиная догадываться, что тут что-то не так, но еще не желая смириться с тем, что на сей раз он попал впросак.

— Откель? — не понял Маньяк.

— Из двадцатого века, — сквозь зубы процедил Константин.

— Не-э, я из Приозерья. Ну по ту сторону дубравы. — Он неопределенно кивнул куда-то, очевидно указывая, где расположена его родная деревня, и простодушно полюбопытствовал: — А енто селище, кое ты назвал, игде лежит-то?

— Там. — И Константин, перещеголяв Маньяка, кивнул еще неопределеннее, пробурчав с кислым видом: — А чего ты себе имечко-то такое взял?

— А что? — удивился ведьмак. — Чем плохо-то? Вон они, братия и сестры мои небесные, наверху светятся, людям радость несут. Баско. А потом раз — и все, полетели вниз одна за другой. Так и я в одночасье. Я же говорил тебе, что токмо добро учиняю, так что путь у меня и впрямь, как и у них, белый[122]. — Он тоже помрачнел и замолчал.

На этот раз пауза не продержалась и десяти секунд, будучи прерванной голосом Радомира:

— Идите уж. Дедушко кличет.

Продолжающий недоумевать над странным поведением князя Маньяк и разочарованный до глубины души Константин послушно поплелись на зов подростка. Однако едва они присели возле старика, как тот выдал им такое, отчего оба они чуть не подскочили:

— Мертвые волхвы хотят узреть вас обоих у погасшего святилища близ Каинова озера…

— Кого?!!

От громкого вопля, вырвавшегося одновременно из двух глоток крепких, здоровых мужиков, с ближних дубов сорвалась целая стая недовольных ворон, которые своим карканьем тоже внесли существенную лепту в общий ор.

Порядок навел Всевед. Первым делом он угомонил птиц. Для этого оказалось достаточно просто строго посмотреть наверх. Следующими на очереди стали люди.

— Я же вас не перекричу, — слабым голосом заметил он, и Константин с ведьмаком тут же умолкли.

— Ты, ведьмак, будешь у князя за провожатого. А по пути, ежели возникнет нужда, особливо любопытным глаза отведешь. Как ни крути, а путь ваш чрез владения владимирских князей ляжет, так что в дороге не раз занадобишься, ибо Константину одному через них идти негоже. Не ведаю, с какой стороны к нему беда подкрадется, но то, что она уже почти рядом, чую. Туман в днях грядущих у него стоял, будто кто все снежком припорошил, а ты сам ведаешь, чем сей знак грозит.

— Ведаю, — хмуро подтвердил ведьмак и искоса глянул на Константина.

Нехорошо глянул. Так обычно смотрят опытные доктора на безнадежного больного.

— А не рано ты меня, Всевед, в домовину положить вознамерился? — возмущенно засопел Константин.

— Не кладем — вытягиваем, — поправил князя волхв. — Ведьмак и будет вытягивать, ежели что.

— Так, может, мне просто никуда не ехать? — робко осведомился Константин. — Ну ладно там, гм-гм, Маньяк. А я-то зачем нужен твоим друзьям-покойникам? Я и обрядов-то никаких не знаю. Еще ляпну там в самый неподходящий миг что-нибудь эдакое и все им испорчу.

— А тебе и не надо ничего знать. Им даже не ты сам — руда твоя нужна.

— Чего?! — остолбенел Константин, и струйка холодного пота ощутимо покатилась у него по спине прямо между лопаток.

— Да ты не пужайся, — вяло усмехнулся волхв. — Там на все про все чарки малой за глаза хватит. Но без нее Око не закрыть.

— А кто-нибудь другой меня заменить не сможет? — предложил Константин и осторожно покосился на ведьмака.

Тот сразу понял княжеский намек и тут же набычился.

— Можно кому другому подмену сыскать, пусть даже ведьмаку, — вздохнул Всевед. — У него, конечно, тоже руда особая, но таких, как он, все равно по миру не один десяток сыщется. А той, что у тебя, больше нигде нет.

— И чем же это она такая особенная? — чуточку ревниво осведомился Маньяк. — Оттого что княжеская?

— Нынче на Руси князей как грязи, — ответил Всевед, — а такой, как у него… Не уберегся ты в порубе Глебовом, самую малость не уберегся, княже, — обратился он к Константину. — Видать, когда ты Хлада на себя выманивал, а отец Николай рудой своей его кропил, тогда-то эта тварь зловредная, чтоб спастись и до конца не сгинуть, частичку своей плоти в тебя и ухитрилась всунуть.

— Так он что же теперь, Черным стал?! — испуганно отшатнулся от Константина Маньяк, со страхом глядя на князя.

— Пока нет. Да будто ты и сам не видишь.

— Видеть-то вижу, — забормотал ведьмак смущенно и вновь, хоть и с опаской, но пододвинулся к Константину. — А на миг един помстилось, будто…

— Не боись, — успокоил его Всевед. — Я и сам ничего в нем не видел. Уж больно мала она… пока. Если бы Мертвые волхвы не подсказали, так и вовсе не знал бы, но дабы подсобить им, чтоб Око Марены закрыть, и того хватит. А ехать вам надобно не мешкая. Остатний срок — поспеть туда за две седмицы до того, пока люди чучело ее сжигать не примутся.

«Получается, за две недели до Масленицы», — сразу «перевел» Константин и тут же припомнил слова отца Николая, который на днях в очередной раз увещевал повлиять на своих друзей, дабы они посерьезнее относились к постным дням — среде и пятнице — и не вкушали мясного и молочного, а если уж невтерпеж, то не делали бы этого в открытую. Обмолвился священник и о Великом посте. Дескать, он не за горами, двадцать седьмого февраля, и во время него, дескать, тоже надо бы воздержаться, благо, что ни Вячеслав, ни Минька нужды в выборе еды не испытывают и прекрасно могут обойтись грибами, ягодами и прочим.

Так-так. Сжигают чучело обычно в последний день Масленицы, то есть это будет двадцать шестого, минус две недели… получается, что крайний срок — двенадцатое число. Вообще-то времени достаточно. Конечно, лошадь — не поезд, восемьсот верст за сутки ей не одолеть, да и за неделю тоже, а вот за две, к тому же с гаком — запросто. Сегодня двадцать второе, точнее, считай двадцать третье, и если не медлить, а выехать, к примеру, послезавтра, успев раздать поручения на время своего отсутствия, то вполне можно успеть, причем не особо напрягаясь.

«Хотя стоп! — спохватился он. — Совсем мне тут голову заморочили. Еще и обратный путь имеется, а это тоже уйма времени — впритык к весенней распутице, а если не успеть, то все — ждать еще несколько недель, пока не закончится половодье. Ну ничего себе!»

Выходило, что он будет отсутствовать в княжестве не просто долго, а непозволительно долго. Такой срок не лез ни в какие ворота, особенно с учетом того, что не далее как шестнадцатого февраля были сороковины по трем Всеволодовичам, и на сорок первый день собранное к тому времени войско, скорее всего, уже выступит в поход, не мешкая ни единого лишнего дня, чтобы успеть все закончить до весенней слякоти.

Получалось, что придется отказаться.

К тому же все услышанное им от Всеведа больше напоминало некую сказку, правда, довольно-таки страшную, но тем не менее ничего общего с реальностью не имеющую. Какие-то мертвые, какой-то ритуал или обряд, кровь Хлада, которая почему-то, оказывается, ухитрилась затаиться где-то в его теле. Так и подмывало сказать: «Ну несерьезно все это, ребята». Да и вообще, не стыдно ли ему опускаться до веры темных, невежественных людей средневековой Руси.

Но, с другой стороны, скажи самому Константину кто-нибудь всего полтора года назад, что за страшилка будет неотступно его преследовать — он бы тоже ни за что не поверил, а ведь оно же было.

«Незаменимых людей у нас нет», — всплыло вдруг откуда-то из глубин памяти. «А вот фигушки, — злорадно ответил он сам себе. — Оказывается, есть. И не кто-то, а ты сам. Вот только никакой радости я от этого что-то не ощущаю».

Однако, как бы там ни было, а ехать к черту на кулички ему было решительно нельзя. Одно дело смотаться на денек-другой к Всеведу — как-никак старик ему спас жизнь, а долг платежом красен. Да и недолго это, потому можно отложить и все прочие дела — такой срок они потерпят. Но совсем другое — тащиться невесть куда только потому, что старый волхв, наглотавшись чего-то галлюциногенного, увидел некую мифическую беду для Руси. А если он просто перепутал пропорции своих снадобий, и лишь потому его сладкие грезы вдруг превратились в жуткие кошмары, а на самом деле, размышляя трезво и здраво…

— Там, у святилища Марены, вас ждать будут, — меж тем продолжал инструктаж Всевед. — Но главное, про срок не забудьте.

«Ага, не забуду, — мысленно ответил князь. — И рад бы, да не получается забыть. Вот только у тебя один срок, а у меня совсем другой, так что извини, старче…»

Он решительно встал, набрал в грудь побольше воздуха и приступил к ответной речи. Слушали его очень внимательно, ни разу не перебили и даже, когда он уже перестал говорить, некоторое время все еще продолжали хранить молчание. Первым открыл рот Маньяк:

— А ничего ты мне, Всевед, напарничка подсунул. Я, правду сказать, почитай ничего и не уразумел, но что умно сказано — сразу понял.

— Да и я ноне тож подивился изрядно. С лета князя знаю, а такого от него еще не слыхивал, — заметил волхв и ласково спросил у Константина: — Так ты как, все ли обсказал али есть что прибавить?

— Все, — гордо мотнул головой недавний докладчик, довольный своим удачным экспромтом, в котором присутствовали и глубокие философские мысли, и простейшие житейские доводы, опирающиеся на здравый смысл и железную, непрошибаемую логику.

Нет, он не ставил под сомнение видения старика — нельзя оскорблять человека, но все равно после такой проникновенной и убедительной речи даже круглый идиот понял бы, что Константину срываться сейчас из Рязани так же глупо, как пытаться научить медведя варить себе на обед кашу и жарить яичницу. Глупо, поскольку все кончится тем, что либо косолапый сам подохнет с голоду, либо — что куда вероятнее — значительно раньше сожрет незадачливого дрессировщика. В общем, как ни верти, — ничего хорошего.

Ну не кретины же они оба. Должны, в конце концов, понять, что есть государственные дела, которые отлагательств в самом деле не терпят, а есть глюки, видения и кошмары, густо замешенные на преданиях, былинах и прочих россказнях, из которых после долгого гуляния по свету давным-давно выветрились и те крошки правды, что когда-то в них имелись.

— Стало быть, все? — еще раз переспросил Всевед.

— Ага, — уже с меньшей долей уверенности в голосе подтвердил Константин.

— Ну тогда в путь. И да пребудет с тобой в пути Перунова подмога, и охранит от всех напастей матушка Мокошь. — С этими словами Всевед неспешно и величаво осенил князя загадочным жестом, напоминающим то ли латинскую букву «зет» с хвостиком внизу, то ли росчерк августовской молнии.

— Погоди-погоди, а Рязань-то как же? — растерялся Константин, убежденный, что произошла какая-то ошибка, волхв чего-то просто недопонял, и стоит привести ему еще пару-тройку убойных доводов, как недоразумение благополучно разъяснится.

— О ней не печалься. Мертвые повелели передать, что, пока ты будешь в отлучке, они твое княжество на большой оберег возьмут. Тяжкая это ноша, но до твоего возвращения они продержатся. И впредь такими пустяшными мыслями сердце свое не утруждай. У тебя теперь поважней заботы имеются — в срок, что отведен, до Каинова озера обернуться.

— Обещать можно что угодно, — заявил Константин. — И как же они это сделают?

— Мертвым волхвам верить можно, — ответил Всевед. — А вот как сделают — не ведаю. Да и зачем тебе знать о том? Главное, что сделают.

— А… если у них что-то не получится? — уперся Константин. — Вот не смогут они убедить Всеволодовичей и все тут. И что тогда? — И он тут же сам ответил: — А тогда те приведут рати в мое княжество, когда сам я буду неизвестно где, им останется только…

— Не кощунствуй, князь, — строгим тоном перебил его Всевед и пояснил, что навряд ли Мертвые волхвы вообще станут тратить свое драгоценное время на то, чтобы попытаться в чем-то убедить упрямых князей. Скорее всего, они просто сделают так, что те сами решат отложить свой поход. А не отложат, так может получиться, что им попросту некого будет вести за собой.

— А это каким же образом? — удивился Константин.

— Не ведаю, — отрезал волхв. — Но даденное тебе слово они все равно сдержат — в этом ты можешь быть спокоен.

Уверенность, с которой он произнес последнюю фразу, была настолько велика, что передалась и Константину, поэтому он отставил дальнейшие возражения и умолк, а чуть погодя даже пришел к выводу, что коли эти живые покойники на самом деле обладают столь могучими силами, то возможно, что и ему нет смысла торопиться возвращаться в Рязань. Скорее уж напротив — затаиться где-нибудь до весенней распутицы, когда поход по-любому станет невозможен.

Однако по дороге в столицу князь надумал кое-что иное, сулящее более солидные выгоды. Риск, конечно, был велик, но зато в случае успеха… Впрочем, вначале все равно следовало выполнить поручение волхва, и на следующее утро небольшие простенькие сани выехали из Рязани, держа курс на Оку. Не прошло и часа, как они уже мчали по крепкому гладкому зимнему льду в сторону Москов-реки, а уж дальше строго на север, к неведомому Каиновому озеру.

В санях сидели трое. Двое — ведьмак и князь — в качестве пассажиров, а третьим, выполняя обязанности кучера, был человек, который как раз удачно подвернулся под руку. Звали двадцатилетнего парня Юрко, а прозвище у него было — Золото. Оно-то и сыграло решающую роль в том, что тот сейчас, сидя впереди, гордо правил лошадьми.

Повязали его несколько лет назад под Пронском, во время княжеских междоусобиц. За попытку бежать в родной город Юрко по повелению князя Глеба нещадно выдрали, а после второй кинули в поруб, но Золото был упрям, смириться с неволей все равно не желал и собирался уйти в третий побег, как только его выпустят из смрадной ямы, ибо свобода была ему необходима как воздух.

Удачливый охотник и заядлый рыболов, он до своего пленения надолго уходил из Пронска, облазил чуть ли не все рязанские леса, забредал не раз и в глухую Мещеру, и в сумрачные чащи, где жила дикая мордва. Невзирая на молодость, парень ходил в богатырях, и пленили его в свое время люди князя Глеба чуть ли не вдесятером, облепив руки и ноги, да еще и оглушив сзади увесистой дубинкой по темечку.

Кто знает, как бы сложилось все дальше, но, когда его выпустили из поруба, на рязанском столе сидел уже князь Константин, объявивший, что отныне все обельные холопы переводятся в закупы, которым и отработать-то надо всего ничего, каких-то пару лет, причем особо мастеровитым и усердным было обещано скостить и этот срок. Но и тут Юрко еще был в колебаниях. Однако узнав, что ныне вся рязанская земля, включая пронские владения князя Изяслава Владимировича, ныне под Константиновой рукой, пришел к выводу, что бежать-то в сущности некуда, разве что уйти в леса без надежды вернуться хоть когда-нибудь в родной посад, стоящий в тени прочных стен града Пронска.

Присмотревшись же к той работе, куда его первоначально поставили, Золото нашел ее оченно даже интересной и увлекательной. Видя смышленость и сообразительность парня, Минька стал доверять Юрко задачи посложнее, и время полетело для бывшего охотника вскачь, будто резвый скакун по ровной степи. Правда, одно не давало Юрко покоя, тревожа его душу, — это давняя мечта.

Очень хотелось ему попасть в княжескую дружину. Еще сызмальства вспыхнуло в нем это желание. Ради дружины он даже готов был пожертвовать своей свободой. В свое время Золото, четыре года назад, уже просился в Пронске к князю Изяславу, но тот велел малость подрасти и приходить повторно эдак лета через два. Оставалось бродить по лесам, охотиться на зверя да ловить рыбу, ожидая, когда минуют два лета. За это время Юрко честно выполнил княжеское требование относительно роста, вытянувшись, как по заказу, чуть ли не на полторы пяди, вот только подойти к Изяславу не успел, угодив в полон.

Зато теперь у него вновь появилась надежда. Правда, она пока была маленькой — кто же примет в дружину закупа? — но он надеялся, что за него замолвит словечко шустрый башковитый отрок, под чьим началом он трудился, тем более что Золото собственными глазами видел, как тот общался с князем, а главное, насколько сильно его уважает и ценит сам Константин Владимирович, всегда величая только по имени и отчеству — Михаил Юрьевич.

Однако вначале предстояло не просто проявить себя исполнительным, сметливым и усердным в работе — таких хватало, но и каким-то образом отличиться, а вот с последним никак не получалось. Как Юрко ни ломал голову, все равно ничего не придумывалось. Оставалось только тоскливо поглядывать в сторону стольной Рязани, тяжело вздыхать и неприкаянно бродить по мастерской.

Но тут ему повезло. Отрок, давая ему очередное поручение, сам обратил внимание на унылое лицо парня и не отстал, пока не вытянул у него причину печали, а узнав, в чем дело, самолично предложил помощь и пообещал при первой же оказии обратиться к князю с ходатайством за Юрко, причем даже взял его с собой в Рязань, когда понадобилось отвезти туда новые большие самострелы.

Подходящий случай тоже представился довольно-таки быстро. Правда, князь куда-то собирался, да и был не один, а вдвоем с каким-то чудным мужиком, но просьбу внимательно выслушал, с мужиком этим переглянулся, и… уклончиво пожал плечами, заметив, что именно сейчас ему некогда, ибо они завтра отправляются… тут он замялся, с некоторой запинкой пробормотав что-то невнятное про охоту, а вот после возвращения с нее…

Это был такой шанс, упускать который Юрко не собирался и тут же заявил о том, что как раз сейчас и именно он еще больше пригодится князю, поскольку…

Золото не врал, рассказывая о том, что он может и на что способен, а если кое-где чуток преувеличил, так самую малость. Увы, но Константина Владимировича в своей нужности убедить не получалось, поскольку, судя по его лицу, тот продолжал колебаться, но мужик, который его сопровождал, что-то прошептал ему на ухо, и — о радость! — Юрко был допущен на охоту. Не знал Золото, что благодарить за это он должен был старого волхва Всеведа, который помимо всего прочего вскользь заметил:

— А коль живое злато попадется — не отказывайтесь, берите.

И вот теперь парень, сидя в санях, твердо намеревался прокатить своих седоков «с ветерком» и вообще так выказать себя, чтобы по возвращении у князя не возникало сомнений в том, годится ли Юрко для дружины.

Уже первые дни путешествия убедили Константина, что туманные слова Всеведа о «живом злате» были поняты им правильно и касались они именно этого добродушного здоровяка, без которого навряд ли и ведьмак, и князь домчали бы в указанный срок до озера.

Сам Юрко уже на второй день их путешествия понял, что слова об охоте были лишь словами. Разумеется, как именно она организована у князей, парню было неведомо, но зато он знал точно, что вот такой, какая у них, она быть не может. Это ему пристало отправляться на охоту в одиночку или с парой-тройкой человек, а рязанскому князю такое явно не личило. К тому же катить из Рязани в новгородские леса, чтобы убить в них кабана или лося, не просто несусветная глупость, но глупость, явно граничащая с умопомешательством. А так как ни князь, ни его спутник на юродивых не походили, значит, ехали туда по какому-то тайному делу, посвящать в которое его не собирались.

Впрочем, от понимания этого Золото ничуть не расстроился, а, напротив, возгордился. Получалось, что раз его взяли с собой в это путешествие, то теперь уж точно примут в дружину, и Юрко молил всех славянских богов только об одном — чтобы они помогли ему и предоставили случай показать князю еще и свое охотничье художество.

Он даже во второй раз в своей жизни — первый был перед отъездом в стольную Рязань — принес жертву Авосю[123], который вроде бы большой умелец по части всяких там выкрутасов. Сумел же он подсобить ему днями ранее, как нельзя вовремя организовав его встречу с князем, так пусть расстарается еще разок. Ну что ему, жалко, что ли?

А ведь предупреждала старая мудрая бабка Радоша, которая и научила его словам заговора, что нельзя быть слишком назойливым и слишком часто обращаться к богам, особенно когда речь идет о сущих пустяках.

Нет-нет, Авось и на этот раз услышал Юрко. Вот только лучше бы он на время заговора оглох, поскольку, будучи раздражен эдаким надоедой, устроил такой случай, в результате которого они все чуть не погибли. А произошел он, когда их сани находились на одной из нешироких проток Москов-реки и лошади внезапно провалились под лед. Обе. Короче, пока они тонули, ибо подойти к ним не было никакой возможности, Юрко, бесцеремонно ухватив за шиворот, успел выбросить подальше от полыньи обоих пассажиров, после чего выпрыгнул и сам, хотя и не столь удачно, так что уже им самим пришлось бросать ему веревку и вытягивать на лед. Разумеется, все прочее — и сани, и припасы, а также серебро — безвозвратно кануло в воду.

И тут сразу возникла новая и почти неразрешимая проблема — уцелели-то лишь сами путешественники. Гривенок же, что хранились на «мелкие расходы» в калите на поясе у Константина, едва-едва хватило, чтобы купить новые сани и ледащую лошаденку. Снедь после приобретения нового транспортного средства купить было уже не на что, а поворачивать назад поздно — отъехали уже изрядно.

И снова выручил Юрко.

Золотом парня прозвали очень даже не зря. В походно-полевых условиях он именно таковым и оказался для всей их небольшой компании, полностью соответствуя своему прозвищу. И Константин, и даже бывалый Маньяк не успевали удивляться его зоркости, тонкости слуха и остроте обоняния, позволявшему ему различать малейший лучик света,