Виталий Иванович Храмов - Сегодня — позавчера [litres]

Сегодня — позавчера [litres] 1744K, 331 с. (Сегодня-позавчера-1)   (скачать) - Виталий Иванович Храмов

Виталий Храмов
Сегодня – позавчера

© Виталий Храмов, 2016

© ООО «Издательство АСТ», 2016


Пролог. Сегодня

Вот, блин, жара! Солнце нещадно палило. Прокалённый воздух маревом колыхался на месте. Ни дуновения ветерка. А тенёчка тут, на «горке», и не было никогда. Вода в канистре была тёплой и нисколько не помогала. Тут же всё выпитое выступило потом, заливало глаза, разъедая их. Одежда, горячая, пахнущая глажкой утюгом, стала жёсткой от впитанной соли пота. И снять нельзя. Так и жарься в рабочих ботинках, плотных синих рабочих штанах, в оранжевом сигнальном жилете.

Выпил третью кружку, четвёртую вылил в кепку, поболтал – прокалённый хэбэ выцветшей бейсболки не хотел впитывать воду. Да так с водой и напялил на голову.

– Ух, гля, хорошо!

– Да, на пять сек. Потом хуже будет. Ну чё, за водой сходим? – Максим жадно затягивался сигаретой.

– Ну её! С кем другим сходи. Ты же знаешь – я тягловая животина, не беговая.

– Ну, как хочешь. Я один пойду. А то опять Князь в истерику впадёт, заплюёт, если с собой кого возьму. Тады – засыпай.

Я пожал плечами. Укладка стрелочного перевода завершалась. Князев, руководитель работ, заканчивал выгрузку щебня-балласта на уложенную стрелку. Ребята из бригады, обречённо понурившись, старательно делали вид, что не понимают, что надо дальше делать, как-то по-тараканьи прятались от глаз Князева, по-детски наивно надеясь, что пронесёт. Устали. Очень устали.

И ничего удивительного. Время к семнадцати, работать будем до двадцати – двадцати одного. А начали в семь. И так уже третий месяц. Да и бригада должна быть 15–17 человек, а нас – 9. Каждый пашет за двоих. Не идёт народ в путейцы. Работа каторжная, оплата маленькая. Охранники за здоровый сон на рабочем месте больше получают. Ну кто пойдет в путейцы? Правильно – алкаши (им пить почти разрешают на рабочем месте), бездари и отчаявшиеся, типа меня. Поэтому и расшифровывают ПМС не как Путевая Механизированная Станция, а Последнее Место Ссылки. Ну нет работы в нашем городе! Да и в области нет. Вон – полбригады из других сел-райцентров. А Москва – она не резиновая. Да и там Рамшаны с Джумшудами всех выдавили. Двое из бригады – «москвачи». На заработки поехали – вернулись с тем же, с чем и уехали, только старее на пяток лет.

Я взял свою лопату, облокотился на неё, закурил.

Я, как и все остальные, ненавидел свою работу. Дело даже не в том, что она тяжёлая. Нет. Меня трудностями не напугать. Здесь из тебя выдавливают всё человеческое, гнобят, гноят, морально растаптывают и ноги вытирают. А ты терпишь. Отбрехиваешься только и всё. Уйти некуда – семья. Завод, где я проработал шесть лет, – встал, разворованный директорами и начальниками, как и остальные предприятия и хозяйства города и окрестностей.

– Заполняем шпальные ящики! – раздался надтреснутый голос. О, вот и мастер нарисовался. Голосок-то сел. Чё, укатывают сивку крутые горки? А, нет ещё. Вон опять с Морячком сцепился.

– Я только закурил!

– Не отвлекаясь от работы!

– Слушай, Богдан! Ты в армии служил?

Мастер ещё больше взъерепенился – упоминание о его неслуживости его задевали.

– При чём тут это?

– Даже в армии дают спокойно покурить.

– У нас не аамия!

– У нас турьма! – вставил реплику Дед, но шел уже с лопатой.

– Да вы специально сейчас закуу-или! Пока хопы-ы сыпали можно было укуу-ииться! Бо-осайте, я сказал!

– Или я тихо сказал? – продолжил Лёшка, бывший мастер, вспомнив, видимо, кавээновскую шутку.

– Потому что тишина должна быть в библиотеке, – это уже я вставил свои пять копеек, продолжив шутку.

– Не брошу! – это опять Морячок.

– Я тебя пъемии лишу.

– Тебя давно, наверное, не били, – вздохнул Морячок.

– Чё ты сказал?

– Показал! Пошёл ты, начальник!

Морячок бросил окурок, поднял совок и неспешно, прогулочной походкой пошел к нам – Князь нарисовался, вот Морячок и закруглил спектакль.

Грохот металла лопат о гранитный щебень заглушил все звуки. Попробовал бы кто-нибудь перекидать каждый вечер по несколько десятков кубов щебня. И диеты не нужны. Живот втягивается, горб растёт. Тут незаметно превращаешься в двуногого верблюда.

Когда я только устроился, именно этот щебень меня больше всего убивал. Совок лопаты категорически отказывался лезть в кучу щебня – надо потряхивать лопату, толкая её. Руки немели сразу. Пробовал подталкивать корпусом – к ночи синяк в паху и порванные на ширинке штаны. Нелегко это. Совок за месяц стирается о щебень наполовину длины. А люди? А люди – не заметно. Да и не нужно это никому. Сейчас уже обвыкся. Но, блин, не на этой жаре. И так дышать нечем, ещё и пыль эта кремнево-гранитная столбом стоит, окутала. Пот все глаза выел.

– Чё вы как военнопленные?!

О, Княже проявился. Скучно, видно, стало. Сейчас будет театр одного актёра. А где же зрители? Без посторонних он так не разоряется. А, вот и зрительный зал – это я через плечо оглянулся. Зам ДС, руководящий манёврами в «окно», манёвры-то закончились. Сейчас кран УКСП приведут в транспортное положение, нацепляют на него остальные подвижные единицы и алес. А вот и ШЧ. Да много шнурков – аж четверо. Местные – мастер, бригадир, путейцы горочного околотка. Какое представительное собрание. Спектакль будет фееричным и обидным.

– Чё вы еле шевелитесь? Вам эсэсовцев надо, чтобы вы, мудаки, работать начали нормально! И овчарок, да автоматы эсэсовцам! Живее! «Окно» заканчивается, а мы не пробивали ещё! Где этот долбак? Вот он ты! Где люди твои? Почему троих не хватает? Чё ты мямлишь? Какой обед? Какая вода! Сейчас я тебе дам и обед, и воду! Они же у тебя пьяные все! Ты чем тут занимаешься? Я – и стрелку ложи, и отсыпай! А ты – за людьми не можешь отследить? На хрен ты тогда нужен? Сам тогда лопату бери, раз с этим бычьём не можешь справиться. Вон они – я ж говорю – ужрались!

Все поворачиваются. Точно – два Гуся. Уже хороши. Богдан подрывается и к ним бежит, что-то орёт, руками машет. Игорь горестно кивает в ответ, кивает и идет. Он всегда согласный. Каждый день напивается под завязку этими дешёвыми «портвейнами» «Три сапога», официально именуемыми «777». А потом кивает. Хоть ты ори, хоть разорвись от визга – он кивает, но пить будет. Это он «москвач». Работал, работал, деньги обещали, обещали, да так и исчезли работодатели. Скоро сорок лет ему – ни дома, ни семьи, ни детей, но самое страшное – не будет. Лишь приобретённый алкоголизм да пустота безнадёги в глазах. Он кивает.

Женька, тоже Гусев, он другой. Отсидел по малолетке за грабёж, в армии опять склад грабанул, так по жизни и будет никчёмным. Но взрывоопасный. Идёт, набычился. Он, может быть, считает, что вообще одолжение сделал окружающим, тем, что пока работает тут. А на него орут!

– Лёнь, смотри, ща чё-то будет! – толкаю я бывшего мастера.

Тот тоже перестаёт грести щебень, ставит лопату, черенок – подмышку, опёрся так. И я так же, повиснув на лопате, закурил.

А действо меж тем развивалось. Женька уже не молчал, а яростно «дискутировал», тоже жестикулируя. И тут Дылка (прозвище мастера – на железной дороге нет дырок, а лишь отверстия, кроме того, он картавил, проглатывая «р»), совершил ошибку – встав на пути Женьки, толкнул его двумя руками в грудь. А он пьяный. Полетел назад, запнулся, упал. Но пьяный под защитой неведомых сил – упасть так на спину на путях очень опасно – одни камни да металл. Женька тут же вскочил, ужом метнулся, схватил лопату, замахнулся резко, ударил. Богдан-мастер увернулся, лопата грохнула о рельс, черенок переломился у основания, Женька опять взмахнул получившимся колом и погнал уворачивающегося Дылку по путям через «горловину» «парка» к зданию диспетчерской.

Мы ржали. От души. Истерично, зло.

Князев в это время звонил в милицию, но там его, видимо, послали «по инстанциям». Он кинулся на ДС:

– Вызывай охрану, что стоишь? А если он его убьёт?

Тот пожал плечами:

– Твои люди – ты и суетись. Убьёт – и поделом.

Ага! Получил от ворот поворот! А ты думал, авторитет для них великий? Обломись, дядя! Ты – клоун! Хотя нам же хуже. Сейчас на нас кинется. Ну вот, точно.

– Чего вылупились? Придурков не видели? Сами такие же. Засыпайте! Бригадир! Где ты, твою мать? Чего ты опять там копаешься? Рельсорез не нужен будет больше сегодня. Давай засыпай! Распустил бригаду! Как штрафники! Ходят, как в штаны наложили!

И так далее по тексту. Всё это мы уже не раз слышали. А Бугор (бригадир) и того больше. И копается с рельсорезом не потому, что тому ремонт нужен, а потому что пьян. Развезло его на жаре сильно. Вот и сидит там с Воробьём. Оба в бессознательном состоянии, видимость создают, от Князя прячась.

Но услышали. Но за лопаты не взялись. Еще бы. Пьяные-пьяные, но дело своё туго знают. Типа они «механики», им не до лопат. Доковыляли до ЖЭСки (ж. д. электостанция бензиновая), подвигали её туда-сюда. Начали дёргать за шнур. Она, конечно же, не заводилась – принялась и заглохла. Я отсюда вижу – кранчик подачи топлива-то они не открыли. Специально, конечно. Сейчас подрыгают, провозятся, мы и засыпем всё без них к этому времени.

– Чё вы за ЖЭСку схватились? Рано ещё обвариваться. Лопаты берите. Лопаты берите!

Князь схватил их за шкирки, как котят нашкодивших, дёрнул. Они поднялись, пряча глаза, поплелись к лопатам, достали сигареты.

– Прячь курево! Лопаты берите!

Они мучительно долго надевали грязные, прорванные рукавицы, долго перебирали совки – у них «персональных», как у меня, не было сроду, они же «МЕХАНИКИ!». А те, что там остались – уже не лопаты, а огрызки. Наконец, выбрали. Захрустели щебнем, загрохотали. А Князь всё это время над их головами разорялся какие он им «кары небесные» обеспечит. Как увольнять нас всех будет, как мы по миру пойдём, как мы зарплату больше «в глаза» не увидим. Старая песня. Надоевшая. До боли душевной.

– Мы не рабы, рабы не мы. Или уже рабы? – это опять у меня с языка сорвалось.

– Рабы. Мы ещё в ноги должны поклониться Князю, что уже месяц ночевать домой ходим, – ответил Лёня. – «Горку» закончим, уедем куда-нибудь в Ебуня, где и связи сотовой нет. Вот тогда! Хорошо если ночь с субботы на воскресенье дома проведёшь.

– Как в апреле?

– Под Воронежем-то цветочки были. Связь была, вода, помыться-искупаться. Вагон-столовую давали. Это потому, что шесть бригад было. А если одни поедем, с этим придурком – ни столовой, ни ноги помыть. Только и будет – давай, давай!

– Лёнь, никак к нам летит?

Правда, вот он прискакал:

– Вы соединители снимали?

Мы жмём плечами. Это забота Князя и Бугра – определять, что снимать (сгружать) с «прикрытия» (платформа, половину которой занимает металлическая будка под инструмент), а что нет.

– Эти два Гирея – не мычат, ни телятся. Так! Ты, – это он мне, – на ключи, принеси приварные соединители. Сколько надо-то?

– Четырнадцать.

Вчера укладывали точно такую же стрелку, ушло четырнадцать. Я запомнил. Я же за ними ходил вчера. Они их и вчера не сгрузили.

– Сейчас идти?

– Э-э, – Князь задумался. Блин, какой сложный вопрос! Тут столько думать надо!

– Может, после Компакта? – подсказал я.

– Да, как пробьём – иди.

– Чё сейчас не пошёл? – спросил тихо Лёня, когда Князь отошел. – Пошкерился бы где-нибудь.

Я пожал плечами. Что сказать? Ступил.

– Придурок ты в натуре, Витёк. В нашем деле что главное? Поменьше хребет поломать. Потупить. Не как ты сейчас, а чтоб поменьше повкалывать. Пусть другие вкалывают. Как вон Бугор. Видел?

– Видел.

– А ты? Всё за общее дело переживаешь? А оно твоё дело? Оно Князя дело. Если всё получилось – он грудь колесом – он сделал! Вот он – какой молодец! А обсирается всегда не он. Всегда других своим гуаном засыпает. Который день он про соединители забывает, а виноват – Бугор. А их там всего двадцать штук осталось. На завтра не хватит. Ему говорил ты вчера? Говорил. И чё? Ничё! Завтра будут «героические» метания «по недопущению срыва окна». На уши всех поставит.

Меж тем всё засыпали. Макс приволок воду. Холодную. Отпивались, отливались, пока заходил Компакт – австрийская выправочно-подбивочная машина. С рёвом и грохотом Компакт начал работу. Земля под ногами сильно и часто завибрировала. Я закурил. Лёня не курил. До ста лет, наверное, дожить хочет. Или помереть здоровым.

– А нам-то что? – продолжал Лёнька. – Много мы положим стрелок или мало, много нас народу будет или мало – зарплата не изменится. Вот и скажи, что мы сдельщики. Вот сейчас ты наряды за этих горлопанов пишешь, вот скажи – так или не так? Не закроют они больше ста пяпнадцати процентов выработки, хоть ты тресни по шву. А у нас больше двухсот пятидесяти процентов. Все наряды перерисуют. Или расценки срежут. А вот Князю будет разница. Да и начальнику будет. Объёмы-то приличные, зряплата та же, по фонду зарплаты экономия. Начальнику – премию за экономию, ему же с Князем по ордену от «железки» за заслуги, за перевыполнение плана по штуко-километрам, ещё по премии. А нам – сосите вы, ребята, сосновые шишки в Новоебуново.

– Орден Сутулого, – поддакнул Дед, – с закруткой на спине.

Появился мастер. Живой. И даже не побитый, тварь! Один пришёл.

– А Женька где? – это Бугор.

– Менты забрали. Он и с ними подрался. Дубинками его откиздели.

– Ну, ты и сука, начальник!

– Кто сказал?

– Да все! Чё, всех сдашь? Сдавай! Давай! Щас звони! – Бугор вскочил, рванул на груди «желтуху» (сигнальный жилет), петухом пошёл на мастера.

– Хорош, Бугор, – это я уже встреваю, – охолони!

– Шёл бы ты, мастерок, к остальным ублюдкам, в смысле начальникам. Тебе с ними привычнее. Да и нам спокойнее, – это Морячок.

– И вонять перестанет, – это Дед.

Мастер, «сделав обиженного», отошёл, но к Князю не пошел, присел в сторонке, закурил.

– Вот уроды!

– Да Женёк и сам виноват, – сказал Игорь, – я ему говорил – тебе хорош, по тебе охереть, как видно. Да и пить он не умеет. Псих.

– Ты умеешь? – спросил я его. Люблю Игоря подколоть. – Клоун.

– Да достал ты. «Клоун, клоун». Зато не псих. Выпил – не отсвечивай. А этого постоянно на приключения тянет. И Максимку нашего за собой тащит.

Хороший он мужик, Игорь. Но потерялся он где-то по жизни. Заблукал. Потому и беспутный. Попал в замкнутый круг без надежды выбраться. Да и я тоже в ж… в ентом самом месте, но я не пью. Совсем. Потому пока и сохранил и жену, и сына. А запью – с горя да с безнадёги – стану ну точно Игорем. Себя вероятного в нём вижу.

Максимка – иной вариант. Он не стал взрослеть. В двадцать пять он сохранил разум подростка. Чисто дитё. Тоже своеобразная защитная реакция психики – нежелание воспринимать мир всерьёз. Тоже сильно пьёт. Но больше – просто за компанию. Не может отказать. Возможно, считает, что это круто. Дитё есть дитё. Этого принять я не могу. Какая-то страусиная позиция – спрятаться.

Одни прячутся в опьянении, этот – в детстве.

Компакт закончил работу. Князь поднялся в машину – маршрутный лист бригаде подписывать, Дылка схватил шаблон. Я подошел к домкрату, проверил его. На домкрате легче. Не то чтобы Лёнькины слова дошли до меня, просто эта жара меня доконала. Пусть подбойками другие поработают. Они же решили опять поиграть в тупых – ничего не знаю, ничего не слышу, не вижу, ничего никому не скажу. Князь рявкнет – пойдут. А домкраты заняты – Лёнька за второй вцепился.

– Пробиваем флюгарочные брусья! – Княже проявился. Мастер уже уровень выставляет. Потащил и я двухпудовый домкрат.

– Принёс соединители? – похоже, это он мне.

– Нет ещё.

– Ну так неси. Домкрат вон Дед возьмёт.

Он поднял рацию:

– Горка?

– Да, горка, слушаю, – прошипела рация.

– Докладывает руководитель работ Князев. Работы по замене стрелочного перевода №… закончены. Ограждения сняты. Можно распускать.

– Поняла… ш… п… – Дальнейшего шипения я не слышал – всегда плохо воспринимал речь через рацию или громкоговорители, не разбирал.

Вот так вот. Ещё делов часа на четыре, но он открыл движение! Отчитался. Молодчик! Ещё сорок минут окна было, но он быстренько отчитался. В акте приёмке поставят красивое время. Да кого колышет? Ну и что, что опасно это?

Я топал по шпалам в «парк». Там отстаивалось наше «прикрытие». На соседних путях работали тоже наши. Две бригады, человек сорок, мельтешили оранжевыми букашками. Некоторые замахали руками, видимо узнали. Я тоже поднял руку в приветствии. Они не унимались, ещё больше народа махали, что-то кричали, тыкали руками в меня, указывая за меня.

Я обернулся. По этому же пути ехал на меня полувагон. Тихо ехал, неспешно и неслышно.

Я уже говорил, то я животина не беговая, а тягловая? Я и живу так же неспешно, и соображаю так же неспешно, но основательно. Жена вообще называет меня тормозом. Поэтому, когда я увидел вагон, прущий на меня с неизбежностью смерти, первой моей мыслью была, конечно же, неправильная, а именно: «Какого хрена он тут делает? Окно же!» Тут я вспомнил, что движение-то уже открыли.

И я прыгнул из колеи пути, но поздно. Я как обычно – ступил, стормозил. Я видел в прыжке приближающийся тёмно-зелёный угол полувагона. Я понял, что не успеваю. Всё. Алес капут. Финита ля комедия. Эта штука не е… не ест, а давит.

Я не боялся. Совершенно. Страха не было совсем. Его уже давно во мне не было совсем. Уже с десяток лет я ничего не боялся совершенно, даже смерти. Жена говорит, что я настолько тормоз, что не успеваю испугаться. Но я думал совсем не об этом. Последней и единственной мыслью было: «И это – всё? Так бессмысленно и бесполезно? Где смысл? И для чего же я жил?»

Удара не почувствовал. Просто наступила Тьма.


Ничто в Нигде

Боли не было. Ничего не было. Полное отсутствие всего. Вообще ничего. Полная, абсолютная темнота. Но я же думаю! Я мыслю, значит, я – существую. Цитата. Не помню откуда. Я живой. Или как?

Долго. Сколько – непонятно. Долго-долго ничего не происходило. Потом что-то изменилось. Мне показалось, я начал двигаться. Как двигаться? Непонятно. Тела своего я не ощущал. Ногами не шел. Ничего не ощущал, кроме изменения моего местоположения относительно предыдущего местоположения. Падение? Полёт? Не знаю – как это – полёт? В свободном полёте быть не приходилось. На падение похоже. Тут уж у меня большой опыт, в падениях. Но падал я не вниз, как должно быть, а как-то вбок.

Ещё изменение – источник света вдали. В кромешной тьме – отсвет далёкой призрачной звёздочки. Как только я увидел едва различимый отсвет, появилось новое ощущение – боль. Боль! Блин, как я не любил боль! Я ужасно плохо переношу боль. Не могу её терпеть, вернее – терпеть её не могу! Ничего никогда не боялся, а боль не переношу.

Звездочка пропала. Пропала и боль. Повисло опять Ничто темноты. И движение прекратилось.

Не-ет, так не пойдет! Да, приятно, конечно же, когда ничего не болит (а чему, кстати, болеть-то?), но Ничто меня не устраивает. И я рванулся (чем?) в сторону, где отблёскивал до этого свет.

Опять появилась звёздочка, появилось падение, вернулась боль. Но теперь для продолжения падения приходилось прилагать усилия, будто я толкал что-то на подъём горы, хотя тела я по-прежнему не чуял. Да ещё терпеть боль. Это тоже тяжко. Говорят, к боли привыкают. Не знаю. Невозможно привыкнуть к этому мучению.

Что же там, в конце? Что за свет? Свет, причиняющий боль? Чем я ближе «падал» к нему, тем больнее было. Но я «толкал» «падение» всё сильнее, превозмогая всё усиливающиеся мучения. Когда стало невмоготу терпеть, я стал кричать, орать, потом просто голосить во всю мощь (чего?), но упорно «толкал» к свету.

И вот Свет залил Всё. Остался только Свет. И Боль. Мука. Мучение.

– Кто ты? – раздалось громоподобно.

– Я? – удивился я.

– Кто я – я знаю. Кто ты?

А кто я? Кто Я? Имя? Что имя? Как меня зовут? Да все по-разному. Коверкают имя, вешают прозвища. Мама, жена, сын, ребята с работы, одноклассники – все по-разному. Каждый хоть чуть, но иначе. Как я сам себя называю? А кто сам себя называет, ну если сам перед собой? Я и есть Я. Имя – чушь. Придуманный людьми идентификатор. Перед этим Голосом и Болью – имя – чушь.

А что? Социальный статус? Место в обществе себе подобных? Пыль. Я – пыль. Миг между прошлым и будущим. Выживал, старался, учился, терпел. А сейчас что значит всё это, вся моя прошлая жизнь? Чушь.

Что я для людей? Для любимой жены, для того набитного мальчугана – сына моего, для матери? Они мне дороги, я им дорог. Я – муж, отец, сын? Со стыдом и болью я вспомнил, как причинял боль обид, невнимания дорогим мне людям. Стыдно. Больно. Плохой муж, плохой отец, никудышный сын. Опять не то!

А что ещё? Работа? Служба? Не служил. Работу ненавидел. Нет, я – не лентяй. Ну, не больше других. Не было у меня работы, которую можно было бы назвать Делом, заниматься Делом и быть довольным. От всех способов зарабатывания средств к существованию оставался только стойкий осадок Мозгоё…ства. Напрасно потерянное время. Не мог я себя назвать ни экономистом, ни металлургом, ни путейцем. Как один сказал: «Мы поколение коекакеров». Вот это точно. Но тоже – чушь.

– Я не знаю, – ответил, наконец, я. – Я – Никто.

– Никому место в Нигде. Зачем шел ты на Свет, терпишь Мучение?

– Не хочу в Нигде. Не хочу быть Никем. А к Свету всегда надо идти. Иначе нельзя. А Мучение? Бог терпел – и нам велел. Терпимо. Это что-то. Лучше Небытия. И так всю жизнь это – НЕ. Не-жизнь, не-смерть, не-друг, не-враг, а всё только – ТАК… Ни то, ни сё. Небытие. Унылое Ничто. Постоянно.

– Почему шел через Мучение на Свет? Легче же было наоборот?

– Легче, – согласился я. – Легче не значит лучше.

– Почему? – опять прогремел гром.

– По кочану! Не знаю! Так надо!

– Кому надо?

– Мне!

– А ты кто?

– Я? Я – человек! Мужик! Для трудностей я создан!

– Помни об этом. Не забывай!

Раскаты грома катались волнами вокруг. Отдаляясь, приближаясь, схлёстывались друг с другом, дробились друг об друга.

– Жить хочешь? – спросил тот же голос, но тише, без громовых раскатов.

– Не знаю. Особо и нет. Только…

– Только…

– Родные мои. Нужен я им. Жене нужен муж, сыну – отец, матери – сын.

– У них будут они. Может лучше, чем ты.

Если бы у меня была бы голова, я покачал бы ею, были бы губы – поджал бы их.

– Это врят ли. Будет ли он любить их, как я? Заботиться о них? Никому не доверю. Надо жить. Потому и живу. Для них.

– Ой ли?

– Упрёк справедлив, согласен.

Раскаты грома совсем стихли. Но что-то гремело всё равно. Это Боль. Мучение уже гасило Свет.

– Так что же с тобой делать?

– Не мне, видимо, решать.

– Не тебе. А чего хотел бы ты?

– Положи, где взял.

Опять загрохотало, оглушило. Мне становилось всё хуже.

– Может быть… – пророкотало, – и будет по-твоему. Но будет тебе Испытание. От того как ты пройдёшь его и будет зависеть – Небытие или «Положи, где взял». Кто ты?

– Я! Я – человек! Русский человек! А ты кто?

Боль накатывала, как штормовые волны. Боль уже гасила Свет и моё сознание. Кругом темнело. Лишь два светлых пятна осталось.

– Ты – Бог? – спросил я, но голос мой прозвучал так жалко, тихо, как стон.

– Нет, – со смешком ответил громоподобный голос, правда, в этот раз – звеня, как в пустом ведре.

– Я умер? – опять спросил я.

– Пока нет. И я, как врач, постараюсь этого не допустить.

Врач? Какой, на хрен, врач? Это…

Всё исчезло, как будто выключили рубильник.


Привет, Великое Позавчера!

Блин, больно-то как!

– Терпи, боец, генералом будешь, – грохотал болтом в пустом ведре голос.

– Маршалом, гля. Где я?

– В узловой больнице.

– Чё я тут потерял? Чё больно-то так? Чё я не вижу ничего?

– Во, ожил, залопотал. Жить будешь.

– Куда я, на хрен, денусь! Чё за узловая больница?

– А ты что, совсем ничего не помнишь?

– Что я должен помнить?

– Как твоё имя? Звание? Номер части?

– Вы с какого дуба попадали? Какое звание? Часть чего? – спросил я и тут крепко призадумался. Часть вкупе со званием – что-то воинское, а всё воинское меня обошло далёкой-далёкой стороной.

– Имя-то своё помнишь?

– Имя? – я решил подстраховаться и потупить. Тяну время. Авось, куда и вытянет само.

– Амнезия, – другим грохочущим скрежетом донеслось с другой стороны. – Обычное дело при сильных контузиях.

Точно! Амнезия. Удачно. Можно дальше дурачком прикидываться.

– Что ты видишь?

– Ничего я не вижу. Пятна какие-то. И грохочете вы.

– Все симптомы налицо. Вот ещё что проверим. Чувствуешь? Что чувствуешь?

– Бьёте по ноге и колете. Хорош! И так всё болит! Обезболивающего дали лучше бы.

Но просьба моя была проигнорирована.

– Чувствительность нижних конечностей сохранилась, что говорит об обратимости повреждений спинного мозга. Надеюсь зрение и слух также восстановятся.

– Что со мной случилось?

– Контузило тебя при бомбёжке станции. Взрывом отшвырнуло. Ещё и об штабель шпал приложило. Живой – и то чудо.

– Бомбёжке? Какая бомбёжка?

– А ты и это не помнишь? Война, батенька. Немец уже и до нас долетает.

– Ё-о-о! Гля! Твою дивизию! Что за х…ню ты несёшь? Война чёрте-когда кончилась!

– Не кончилась. – вздох. – И когда она теперь кончится?

– А какое число сегодня?

– Пятое июля. Сорок первого года.

– Ё-ё-о!..

– Что?

– Сознание потерял.

– Но уже прогресс. Поздравляю вас, коллега. Такого тяжёлого пациента вернули в наш грешный мир. Если выздоровление пойдёт нормально, ещё и в строй вернётся. Подобный опыт в ближайшее время нам может понадобиться.

– Точно понадобится. Фронт катится на восток. Надо готовиться к потокам раненых.

– Тут я полностью согласен с вами. А с этим что?

– Я думаю, можно завершать курс интенсивной терапии и переводить его в хирургию. А там – все в руках…

– Гхе-гхе.

– Да, да. В его руках. Организм ещё молодой, здоровый, поправится. Амнезия меня беспокоит. Не получим ли мы двуногое растение?

– Увидим. Голова – штука тёмная. Что там в ней происходит? Может, чайку?

– Можно. И покрепче можно. Отметить, так сказать.

– Людочка, составите компанию? Тут у нас замечательный коньячок имеется. Знакомые на югах отдыхали, привезли. Вы знаете, Людочка, коньячок в гомеопатических дозах весьма благоприятно воздействует на организм.

– А вы сможете, Натан Ааронович, в гоме… гоми… В общем, остановиться?

– Да что там, красавица вы наша, останавливаться? Полтора литра всего! Разогнаться не успеешь!


Телячья отбивная. Что делать?

Вот так вот. Сорок первый. Известие меня убило напрочь. До моего рождения ещё больше сорока лет. Твою-то в атом! Это как же так-то? А любимая моя? А сын? Блин, до его рождения-то вообще больше шестидесяти лет. Увижу ли я их? Как? Своим ходом? Доживу?

Сначала я решил, что это розыгрыш такой. Ну как по телеку. Напугают, потом выбегают: «Мы вас разыграли! Там стояли скрытые камеры!» Но нет. Мне было слишком хреновато, чтобы надо мной подобные опыты ставить. У меня ведь, в самом деле, рука сломана, всё тело изорвано (врачи так сказали), да я и сам чувствую себя изжеванным куском мяса. Двадцать первый век жесток и бесчеловечен, но не настолько же? Да и многовато актеров, настолько вжившихся в образы. Слишком масштабная постановка для меня одного. Кто я такой-то?

Испытание, говоришь? Быть куском бэушного мяса? Ничего нового. Итак, почти все кого я знаю – ходячие мясные куски. Только не рваные, как я.

Испытание. Из двадцать первого века в сорок первый год. Да, год знаковый. Для чего? Изменить что-то? Тогда почему я? Я же не знаю ничего и ничегошеньки не умею. Почему не историк какой, на этой теме двинутый, в смысле продвинутый. Или спецназовец. Или Шаманов? ВДВ командует, умеет. Чеченов бил нехило. Вот он помог бы. А я? Я даже автомата Калашникова в руках не держал. И в армии не служил. По образованию – экономист – вообще бесполезный человек.

Я представил – прихожу в НКВД, или как он тут называется. «Здравствуйте, я из будущего!» А они мне: «Очень хорошо! И чем вы нам можете помочь?» И тут я приплыл. Ничем, твою матом, ничем! Бездарь я, ничегошеньки полезного не знаю и не умею. Коекакер типичный!

Что я помню о сорок первом? Сильные бои шли под Могилёвом, Смоленском. Под Вязьмой наших окружили. И путь на Москву стал открыт. Киев не сдавали. Может, специально подставили наши войска под окружение, надеялись на Киевский укрепрайон? Гудериан отвернул от Москвы на юг. Под Киевом наших навестила полненькая и пушистая полярная лиса. Кто ж думал в сорок первом, что можно окружить целый фронт? Надеялись на стойкость русского солдата. Что удержит, свяжет чудо стратегического мышления – танковые армии. Не вышло. Драпали. А если бы Гудериан не пошел на Киев, а ударил бы на Москву? Удержали бы? Потеря Киева – тяжелая потеря. А потеря Москвы? Москва – узел всех возможных коммуникаций, даже сейчас. А в сорок первом? Оправились бы?

И это всё, что я помню. Но я уверен, что Сталину и его наркомам и без моих сопливых и так всё понятно. Не помню я ни расположения войск, ни направлений ударов, ни количества привлечённых сил, ни одной даты. Так, чуть-чуть, общие тенденции. Но их и так несложно вычислить мозговитым офицерам Генштаба из простого анализа разведданных.

Технические детали? А я и не знаю никаких. Даже нарисовать не смогу ни одного самолета времен ВОВ.

Ничегошеньки-то я не знаю.

И самый главный вопрос – как я в глаза-то Сталину посмотрю? Я здесь единственный представитель их потомков. С меня за всех и спросится. Что я ему скажу: «Просрали мы Родину, товарищ Сталин. На колбасу поменяли. Лохи мы позорные. Повелись на красивые обещания дяди заокеанского и были кинуты, как последние лохи. Героическое прошлое своё, щедро кровью оплаченное, оболгали, предали. Светлое будущее наших детей, вами авансом проторенное, разменяли на сникерсы и китайские цветастые шмотки. Да, у многих из нас есть автомобили, компьютеры, у всех – аудио, видео, телеки. Но нет у нас будущего. Не видим этого, потому что не хотим видеть, не хотим поверить этому. Но подспудно это давит. Поэтому гнетёт безнадёга, мужики убегают от этого в иллюзии, кто пьёт, кто в виртуалке компа тонет, кто на наркоту падает. Некоторые даже отказались от чести быть мужиком и нести тяжесть мира на своём хребте, отвечать за всё. Они бабами попытались стать. Пидоры! Они-то слиняли. А мы нормальные? Депрессия. Серая безнадёга. Максимка вон вообще решил дитём остаться. И не пидор, и не мужик. И спроса никакого. Убогий. Да, убогие мы все! И нет нам прощения. И расстрела за такое мало».

Так ему сказать? Последнюю опору из-под старика выбить? Чтобы и его жизнь и борьба потеряла смысл? А он в запой уйдёт? Война кончится в сорок первом. Исчезновением русского народа как исторической сущности. И меня не будет. И сына моего.

Да ё-моё, почему я-то? Толку-то от меня?

Вот об этом я и думал, пока лежал в палате. Оглушенный, полуослепший, прикованный к койке. Оказалось, у них здесь насчёт обезболивающих совсем никак. Даже простенького баралгина нет и не было. И антибиотиков нет. Только стрептоцид. И спирт. Какие-то лекарства были, но я даже не слыхал о таких.

Время шло. Я всё больше отчаивался. С каждым прошедшим днём положение на фронтах всё ухудшалось. Я-то знал. Но я ничем не мог помочь. Я был близок к отчаянию. Разум убеждал меня, что помочь предкам я ничем и так не смогу. Но душа отчаянно вопила, звала помочь им.

– Не время отчаиваться. А вот в голос реветь в самый раз! – пробормотал я. Не знаю, слышал меня кто-либо или нет. Я был «аутентичен» – глухотой и слепотой отрезан от мира. Звуки были искажены до неузнаваемости, видел только цветные пятна. Чтобы я не мучился, глаза и уши мне замотали чем-то. Наверное, бинтами. Я был отрезан от внешнего мира. Самое время подумать. Как говорил один знакомый капитан ВВС из аэродромной обслуги, с которым мы раньше дружили семьями: – «Отставить рефлексию!»

Значит, эмоции отставим на потом, подойдём к вопросу рационально.

И что же мы имеем? Имеем мы одно покалеченное тело, отсутствие полезных знаний и навыков. Это плохо. А что хорошего? А хорошего мало: только сильное желание помочь Родине.

Ладно, может, что наскребём по сусекам памяти. Нужен план. По пунктам. Мне так всегда было легче, нагляднее что ли.

«План помощи» – назовём так. Как можно, ну хотя бы теоретически, ускорить свидание Рейха и полярной лисички? А кто его знает? Это не конструктивно. Ладно, значит, нужен «ход конём», как говорят: не пускают в дверь – надо лезть в окно. Напрягаем память.

Почему сейчас на фронте полный абзац? Танков, самолётов, пушек, людей, оружия и нас было больше, но кровушкой умылись. Какое сегодня число? Наверное, все девять мехкорпусов по тысяче танков в каждом уже сгорели в приграничных контрударах. Без заметных успехов. Самолёты сожжены на базах, без топлива, без связи, без управления, целеуказания. Вот тут кое-что есть. Надо обдумать. Людей больше? В данный момент это означало лишь – больше жертв. Больше пушек? А куда им стрелять? Как до огневых добираться? И для всех одна и та же беда: отсутствие связи, отсутствие снабжения, отсутствие управления, отсутствие целеуказания, отсутствие разведданных и связанная с этим неадекватность противодействия на действия противника.

Почему так? Тут опять по пунктам надо проявлять.

Связь. Ясно, что вестовые с записками – это каменный век. Кто из армейских «кабинетных теоретиков» думал, что обстановка может меняться настолько быстро? Мог ли кто представить темп наступления сто кэмэ в сутки? Просто вообразить себе? Это мы, в двухтысячных, привыкли к бешеному ритму, к повсеместности связи, к моментальной передаче данных, к быстрому реагированию, оперативному управлению процессами по сотовому. А маршалы Сталина? Подобного даже в фантастике тогда не было. Да и была ли фантастика тогда? А и была, читали они её? Когда? Молодое тогда советское государство строило в условиях экономической и информационной блокады армию, опираясь лишь на опыт Первой мировой, Гражданской войн, да и ограниченных конфликтов в Испании, Монголии и Карелии. Но те конфликты действительно были ограниченны, опыт, вынесенный из них, был ограниченно применим. Да, с типами танков, пушек, автоматизацией стрелкового оружия, обмундированием они помогли. Но кризисы гасились свежими резервами, связь и снабжение успевали на ограниченных географически театрах военных действий. Да и финны с японцами – не немцы. Подобной немцам маневренности и управляемости резервами, ресурсами, огнём, оперативности и адекватности принятия решений, инициативности и ответственности на всех ступенях управления мир ещё не знал. За что и поплатился.

Чем больше я вспоминал, тем больше мне это напоминало схватку каратиста Брюса Ли с каким-нибудь борцом или сумоистом. Маленький, вертлявый китаёза был везде и нигде. Наносил быстрые, точные удары в болевые точки, легко уходя от мощных, но неуклюжих ударов и захватов. Борец рано или поздно сдастся (Франция), сбежит с поля боя (Англия) или будет повержен ударом в челюсть или висок (Польша). Или другой вариант – используя большую выносливость, уйти в глухую оборону, пытаясь контратаковать (чтоб не расслаблялся), и, заранее простившись с рёбрами, почками, печенью, выбитыми коленями, беречь челюсть и голову. Подловить устающего каратиста на ударе, произвести захват, сломать что-нибудь навроде руки, потом ещё что-либо и добить удушающим приёмом. Не так ли вышло? Подловили выдохшихся немцев под Москвой, в Сталинграде, под Курском, а потом непрекращающимися ударами и захватами по всем фронтам и добили. Тут мне предков и нечему научить. Самим поучиться упорству, выдержке и самопожертвованию.

Но я отвлёкся. Что там, связь? Оно же снабжение. Телефон, рации, грузовики. Нереально. Несопоставимо с Германией. Огромные капиталовложения. Целенаправленные. Они могли себе позволить, тем более – прихватизировав промышленность и ресурсы всей Европы, да еще и при поддержке негласного (но почти нескрываемого) международного банковского синдиката. А Россия? Пожар братоубийственной Гражданской войны и хаос первых лет правления еврейского Интернационала вычеркнули и так аграрную страну из списка держав. Куда-то глубже Польши. Голод, разруха, хаос. Экономическая блокада зарождающегося социализма со стороны капиталистов (для них сильно запахло жареным – пришлось делиться с рабочими, этого они простить не смогли никогда). Какая телефонизация? Какое развитие радиотехники? Какие автозаводы? О чем вы? Жрать нечего. Пока к власти пришли патриоты, пока выжгли окопавшихся в партии масонов и их агентов, пока изыскали ресурсы – поезд ушёл. Имеем то, что имеем. Коняшек в голод слопали, грузовичков не успели нашлёпать. Одно спасение – железные дороги. Не зря развитие железные дороги и паровозостроение Сталиным лично контролировалось. Поэтому на железных дорогах – порядок, как в НКВД. Тут нечем помочь. Все проблемы проявлены на высшем уровне, развитие упирается в ресурсы. Как всегда ограниченные.

А как хотелось бы приспособить какой-либо гаджет будущего здесь. И раз – чудо! Враг повержен малой кровью. Какой гаджет? Сотовый? Пока разработают – война кончится. Противотанковые гранатометы? Автоматы Калашникова? Сильно они Гитлеру помогли? У них был свой «Калаш» – штурмовая винтовка stg 44. В 44-м начал в войска поступать. И что? Только перья от немцев летели. Новый автомат был лучше МР-40, но дороже, значит, выпускали их меньше. Новый боеприпас – неизбежные проблемы снабжения. Гранатометами они пожгли много наших танков, но не победили. Не вариант.

Новые танки? Я могу припомнить общее устройство Т-72. А смысл? Нужен дизель из Т-72. Его в Т-34 или в КВ поставить и Т-72 на… не нужен. А что я знаю о двигателе-строении? Из рекламы: «Двигатели внутреннего сгорания бывают двухтактные и четырехтактные». Всё!

Самолёты? Знаю точно – самолет проектируется под конкретную задачу вокруг двигателя. Именно так – основа двигатель. А насчет этого уже разобрались.

И тут голяк.

А во! Убить Гитлера! Даже самому смешно. С его-то охраной? Кого помельче? Бессмысленно. Редко когда личность определяет ход истории. Как дедушка нацистов Маркс говорил – на ход шестерёнок истории влияют лишь производящие силы и производственные отношения. Личность может повлиять на эти весы истории лишь в определённые моменты неустойчивого равновесия. Когда вероятность нескольких вариантов развития событий равна. Как это называется? Точка бифуркации, или что-то навроде того. Гитлера убивать поздно. Это ничего не изменит. Вой на и победа Рейха нужна не ему, а всем немцам. До лета сорок четвертого. А там уже и сам Сталин не остановит наш народ. Гитлера надо было бы убивать в Мюнхене тридцатых. Да и то не факт. Была бы у вождя Рейха другая фамилия, да и только.

Вот зараза! Куда ни кинь – везде клин. Предки не дурнее нас были. Зачем я здесь?

Так я ничего и не придумал. Весь план, со всеми «пунктами» – коту под хвост.

Но я-то ведь здесь? С «испытанием». Значит, не просто так? Что-то должно быть.

Ладно, подождём, а там посмотрим. Как говорится – делай, что должен, а там видно будет.


Отступление от повествования

Телефонный разговор:

– Здравия желаю!

– Как отпуск, Сара?

– Нормально, но тут возникли обстоятельства.

– Докладывай, что, унюхал что-то?

– То-то и оно, унюхал. Тут эшелон разбомбили. В бреде один боец очень необычное болтал.

– В бреду чего только не бреханут.

– Но не так! Чую я – ЧУЖОЙ он! Совсем чужой.

– Чуешь, говоришь? Немец?

– Не знаю. Вроде и наш, а вроде и не наш.

– Арестовывай.

– Так не за что ещё. Кроме чутья моего и нет ничего. А если вспугнём? А если он не один?

– Что предлагаешь?

– Наблюдать. Объект всё одно не сбежит. Не помер бы. Прошу разрешения залегендироваться в больнице для наблюдения.

В трубке некоторое время было только сопение.

– Ты знаешь, какая в тебе потребность?

В ответ усмешка:

– Знаю, но у меня такое чувство, что это самое необычное и интересное дело в моей жизни.

В трубке опять некоторое время было только сопение.

– Чуешь, говоришь?

– Моё чутьё сколько раз наши задницы спасало?

– Ладно! Так и быть! Посмотрим, что ты там нароешь. Что нужно тебе от нас?

Дальше пошёл деловой разговор по деталям.


Телячья отбивная. Что-то же надо делать?

А зрение ко мне вернулось. И слух. Меня перестали пеленать, как мумию. Только повязка на голове – затылок разбит на одиннадцать швов. Аароныч говорит на перевязках, что я просто везунчик. Такие травмы, «просто не совместимые с жизнью», по его словам, и «такая положительная динамика восстановления». Аароныч, типичный русский еврей, просто светился от радости, как будто не я поправлялся, а он.

Ещё сюрприз – я теперь – Виктор Кузьмин, старшина какой-то там части. Новая идентификация, новое тело, новое лицо. Хотя очень похож на себя прежнего. И рост примерно такой же, хотя не мерил, где-то между 180 и 190 см. На вид и размер ноги совпадает, только плоскостопие пропало.

В палате со мной лежали раненные в той бомбёжке. Один сослуживец моего тела. У него оторвало ступню, располосовало осколком косые мышцы спины. Он и посвятил меня, беспамятного, в «легенду». Мне двадцать семь. Не женат, детей нет. Как призвался, так и служу по контракту, а не, у них это называется «сверхсрочная». Родом с Урала, служил под Байкалом, в мае началась переброска нашей армии на запад (не догадывался Сталин о готовящемся нападении, говорите? Ох, и крут дедушка Ёся!). Попали под бомбёжку. Я, как самый еб…тый, т. е. герой, шмалял из ручного пулемёта по бомбардировщикам. В наш вагон-теплушку как раз угодила бомба. Пять человек погибли – не успели убежать от состава. Сослуживцу оторвало ногу, меня взрывам перекинуло через платформу с орудиями и приложило о штабель шпал. Удар был такой силы, что штабель рассыпался, как поленница дров. Посчитали меня мертвым, даже в рядок с убитыми положили. Только когда в машину грузить трупы стали, заметили – преставившиеся остыли, а моё тело было ещё теплым. Так я оказался в узловой станционной больнице.

Как я понял из контекста потоков сознания свежеиспеченного дембеля-инвалида, обладатель моего теперешнего тела был абсолютным отморозком: бесстрашным до безбашенности, немногословным до угрюмости, уставщиком до нудности, неспешномыслящим до скудоумия, сильным физически, выносливым, как конь, жестким до жестокости, нелюдимым до замкнутости, нелюбопытным и безграмотным, стеснительным с бабами до женоненавистничества, почитатель начальников до подхалимничества. Букет ещё тот. Зато как в «легенду» ложилось! Класс! Я тоже должен помалкивать, чтобы не взболтнуть чего иновременного, из-за этого же должен быть нелюдим. Стоит и дальше придерживаться легенды.

Но полностью соответствовать не получается. Зрение восстановилось настолько, что я, сидя в койке, подтянул газету, помучившись одной рукой, расстелил на коленях, стал читать.

– Товарищ старшина, а вы читать умеете?

Я посмотрел на сослуживца, постаравшись сделать взгляд максимально «тяжёлым». При этом лихорадочно придумывая, как выкрутиться.

– Я не понял, боец. Ты меня тупым назвал? – ответил я, призвав на помощь все перлы «армейского» «юмора», какие смогли отложиться в голове.

Глаза бойца округлились.

– Я… Я просто никогда не видел вас читающим, – залепетал тот. Да, всё-таки авторитет отморозка классная штука. На «вы» обращается.

– Это говорит лишь о твоей недальновидности, невнимательности и общей несообразительности. – Боец офигел ещё больше. Слышал ли он от старшины подобные слова, да ещё три подряд?

– Или ты оскорбил не меня, а Красную Армию?

– Армию-то как? – взвизгнул дембель.

– Ты, правда, считаешь, что в самой просвещённой армии мира – Красной Армии – старшиной может быть настолько тупой тип, неспособный освоить грамоту?

Боец вообще «поплыл».

– Если от моего гнева ты ещё можешь спастись извинением прилюдно, то за клевету на Красную Армию и критику её командования, в части комплектования армии младшим комсоставом, да ещё в условиях военного времени… Это саботаж. Подрыв дисциплины и веры трудового народа командованию. Трибунала тебе не избежать.

На бойца больно было смотреть. Он икнул и откинулся на подушку.

– Сестра! – рявкнул я. – Тут бойцу поплохело.

В палате повисла напряженная тишина. Видимо, потерявший сознание до этого развлекал их байками о приколах над тупым старшиной. И вдруг – такое!

– Да, ребята, – улыбнулся я, – сильно меня головой приложило. Так что будьте внимательнее на поворотах.

После этого я почувствовал себя наркомом обороны. От моего взгляда люди скукоживались, бегом выполняли просьбы, слушали открыв рот. Не скажу, что мне это было приятно, но зато удобно. Дешево, надёжно и практично. Это было круто! Я просто изображал из себя генерала Булдакова из фильмов «Особенностей национальных «всяких там», а они, бойцы, путейцы, медперсонал принимали это за чистую монету. Вот так как-то.

Я уверенно шел на поправку. Ну, а что нет-то? Кормили нормально, покой, лечение, да с Божьей помощью. Стал вставать. Сначала с помощью ходячих соседей по палате, потом сам. Одна нога была в лангетке, обе в швах и бинтах, но потихоньку, полегоньку. Больно. От боли чуть штаны не марал, но надо. Война. Там люди гибнут, а я тут прохлаждаюсь, с медсестричками зубоскалю. Надо, Федя, надо!

Вот и швы через один день сняли. Смог самостоятельно выбираться во двор. Теперь большую часть времени проводил там, на лавочке, под деревьями. Тут, на улице, меня ждало ещё одно открытие – я стал очень хорошо видеть. Прошлое моё тело было всегда близоруким, а тут вдруг мир стал огромным, объемным и бескрайним.

Доброхоты постоянно снабжали меня свежей прессой и книгами. Читать я всегда любил, а сейчас и делать больше было нечего. Поэтому читал всё подряд. Кроме интересного времяпрепровождения, была в этом и цель – как мне ещё объяснить столь широкие (для старшины Кузьмина) познания, тем более после амнезии? А тут и отмаза – прочитал я. И отвали, Вася!

На этой теме ещё ближе скорефанились с врачом Натаном Аароновичем. Он оказался обладателем прекрасной библиотеки. А я – первым подписчиком. Стали много общаться, в том числе и по пресловутому еврейскому вопросу. Кто мог знать, что типичный еврей, правда не картавый и без акцента (ещё его родители родились в этом городе, разговор, даже дома, только по-русски), да ещё и Натан, да и Ааронович, окажется таким антисемитом! Не ожидал.

Всё было в тему, кроме одного – время уходило. Отгорел пожар на днепровских рубежах. Долго упирающийся Могилев пал. Разгоралось смоленское сражение. А я в парке, на лавочке, с книжечкой. Никогда не чувствовал себя настолько убогим.

За время моего пребывания в больнице станцию бомбили ещё три раза. После каждой бомбёжки начинался аврал – десятки раненых, покалеченных, обожжённых. В парке отрыли укрытия-щели – узкие глубокие длинные ямы в земле. Во время налётов в них укрывались ходячие и медперсонал. Тяжёлые оставались на месте на волю Провидения. А узловая больница всего в полукилометре от станции и в сотне метров от путей.

Двух налётов я не видел. А вот третий наблюдал. Животрепещущее зрелище. Налёт был ночной. Может, наконец, стали наши соколы-истребители вламывать тихоходам Не-111 днём? Ночью стали летать. Для станции, говорят, это лучше – ни одна бомба на неё не упала. А вот городу досталось.

Я смотрел из ямы на рыщущие по небу лучи прожекторов, режущие ночное небо трассеры зенитных мелкашек, вспухающие где-то в высоте разрывы зенитных снарядов. Муторно, зубной болью и бормашиной гудели бомберы. Бухали взрывы бомб, алыми всполохами подсвечивали чёрное рваное небо зарева пожарищ от зажигательных бомб. Звенели колоколами пожарные расчёты, свистели всполошенно свистки милиционеров.

Это было страшно. Правда, страшно. Я весь покрылся холодным потом, даже ладони. Страшно. Стоишь и не знаешь – может, тебе на голову уже летит бомба? И сделать ничего не можешь. Бежать? Куда? Да, тут в яме, меньшая вероятность погибнуть, но поджилки-то твои тебе не верят. Вот когда я понял предыдущего владельца этого тела – лучше из пулемёта по ним бить, хоть и опаснее, хоть и не добьешь, да и не попадёшь, но не так, как баран на закланье, ждать своей смерти!

Помнится, в этот момент я стал орать благим матом в семь этажей, рассказывая чёрному небу, что я думаю о пилотах бомберов, немцах, фашистах, нацистах, Гитлере и всей его шайке подонков, что буду делать с ними и их родными, со всеми извращенными подробностями. А все кругом рты поразевали. Некоторые особо стеснительные сестрички уши затыкали.

Отпустило меня лишь, когда стали поступать жертвы ночного налёта. Помочь я ничем не мог, мог только не мешать. Что я и сделал. Доковылял до своего места и вырубился. Устал так, будто сам по всему небу на своих двоих гонялся за немцами, догнал и сотворил с ними всё, о чём орал.

Где-то после этого больница стала госпиталем. Она стала подчиняться не железнодорожным начальникам, а военкому. Для нас, то есть видимыми, изменениями стали только множество пустых пока коек, которых понаставили везде, где только можно, даже в коридорах, да тентованная полуторка (доисторическая «газель») с красным крестом на брезенте, прописавшаяся в парке среди деревьев. Да, Ароныч стал не просто хирургом, а военврачом какого-то там ранга (хотя форму он не надевал, рассекал в тех же белых костюмах). И остальные врачи также.

Дембеля-сослуживца и многих других увезли на этой же полуторке на станцию – отправили в более глубокий тыл. Натан сказал – на базе узловой больницы создадут сортировочный госпиталь. Как я понял – санитарные поезда с фронта тут будут разгружаться и уходить обратно на фронт за свежими «котлетами». А госпиталь уже будет сортировать кого – куда. Тяжелых транспортабельных – в тыл, не транспортабельных – долечивать до возможности отправки, легких и средних – в другие госпиталя города, района, области. Ну и конечно – срочная медпомощь всем поступившим. Меня Натан оставил, уговорил главврача, с которым дружил. Они меня вместе и с того света вытаскивали. Натан обещает на ноги поставить до заполнения госпиталя. Очень надеюсь.

В парке появился новосёл – военно-полевая кухня с толстым добродушным младшим сержантом в качестве повара с белым передником и огромным черпаком в комплекте. Теперь все ходячие у неё и терлись. Та же каша из котла Васи, так звали повара, была в несколько раз вкуснее.

С меня сняли лангету, ещё из шрамов ниток-швов подёр гали. Остались повязки и гипс на руке. Но пальцы руки стали работать, а нога по-прежнему не гнулась. Так и ковылял, как Костяная Нога. Одежду не отдавали, ходил в абсолютно уродских тапках и полосатой хэбэшной пижаме (откуда они её отрыли?), закипячённой до цвета навоза.

Вынужденное безделье меня уже стало напрягать. Я сам над собой офигевал, но факт. Обычно я ленивый, домосед, диванолеж, игроман (компьютерный). Мог все 28 дней отпуска за компом или перед зомбоящиком телека просидеть и нигде ничего не шелохнется, а тут меня просто подрывало куда-то. В такие моменты я слонялся, хромая, по парку, доставал Аароныча и старшую сестру-хозяйку требованиями вернуть форму. Аароныч был неприступен, но сестру-хозяйку я довольно быстро достал, в смысле допёк. И она выдала мне мою форму. Надо было видеть её довольную ро…, а нельзя ж так про женщин, в общем, физиономию, когда она увидела мою рожу (о вот сам про себя я так могу) – я получил кучу окровавленного изорванного тряпья и вспоротые сверху донизу изношенные сапоги.

– Получи, распишись.

– Это что? Как я это надену?

– Но мы тебя из этого как-то вынули.

– А чё сапоги-то испортили?

– Надо было вместе с ногами их снимать?

– Так у меня ноги-то не перебиты!

– А мы знали? Весь был как телячья отбивная. Да ещё тяжеленный! Умучились мы с тобой, пока ворочали.

– А что от крови не отстирали? Как я сам, одной рукой, стирать буду?

– Да, мы выкинуть думали. Тут и восстанавливать нечего – дыра на дыре. А ты что теперь делать с этим будешь?

– Да, похоже, ты права. Это не восстановить. Отстираю – ремкомплект будет.

– Что будет?

– Ремкомплект. Другую форму попробую найти, а эта на латки пойдёт. Видишь, все нашивки, значки целы. Всё на новую форму перешью.

– Понятно. Ну, давай тогда обратно. Постираем мы твои заплатки, может, правда сгодится на что. А новая форма… Похоже, ты на поправку идёшь. Кто бы мог подумать? Ты, видно, в рубашке родился. Какого тебя привезли…

Я вдруг увидел слёзы в глазах этой, суровой в общем-то, женщины. Правду говорят – жалости в сердце русской бабы на весь свет хватит. Она быстро смахнула слёзы. Отвернулась, будто что-то ищет, продолжила:

– А то, глядишь, и на службу вернёшься.

– Конечно, вернусь!

– Вот там и выдадут тебе новую форму. С иголочки.

– Ой ли!?

– Конечно. Ты же от своих отстал. А где они теперь? Натан говорит, полк твой в Смоленске в окружении бьётся. Может, и перебили уже всех. Так что, тебе прямая дорога к нашему военкому, Андрею Сергеевичу. А у нас в городе своя швейная фабрика. Сейчас только военное и шьют. Уже в две смены. Стариков позвали обратно, девок сопливых учат. Если свет наладят – в три смены работать будут. Так что, форму новую получишь.

– Спасибо, мать. Обнадёжила.

– Ты бы, сынок, к Натану обратился. Он с главврачом дружен, а тот с Сергеичем, военкомом, знается близко – выросли вместе. Может, придумают чего.

Я так и поступил. Но Аароныч меня не понял. Так и сказал:

– Не понял я тебя, старшина. Если комиссоваться хочешь – тут я тубе не помощник – сам решай.

– Ты чё, Натан Аароныч? Я, наоборот, служить хочу. В бой быстрее. Там ребят моих в блин раскатывают, а я тут, на казённых харчах, кисну.

– А, вон оно что! А я уж, грешным делом, разочароваться в тебе хотел. Думал, ошибся в тебе.

– Зря ты.

– Ты уж прости глупого еврея. Но не стану пока ничего делать. Рано. Слаб ты ещё. Хотя динамика положительная, всё может испортиться в самый неподходящий момент.

– Жаль. Ну, а такая заморочка…

– Что?

– Да не заморачивайся!

– Что?

– Да что ты такой есть-то! Всё тебе на литературном разжуй. Проблема: часть моя неизвестно где. К кому я приписан, где на довольствии состою?

– Да, это точно, как ты говоришь, за-мо-ро-чка? От слова морок? Навеянный кошмар-заблуждение. Довольно точно. Довольствие…

– Да. Как говорил товарищ Ленин: «Социализм – это учёт и контроль».

– Ты больше нигде так не ляпни. Ленин так не говорил.

– Так, где я на учёте состою? Кто меня контролирует и довольствовать должен? Хотя бы пока, до выписки, в денежном и одёжном-обувном довольствии.

– Да, об этом стоит, как ты говоришь, потереть?

– Перетереть.

– Откуда ты словечек этих набрался? Или вспоминать начал что?

– С мира по нитке – нищему рубаха. Ничего пока не вспомнил. Так нахватался. Не парься!

– Что? Я не в бане.

– Да это тоже значит – не забивай головы. Ну, так что, не забудешь?

– Да уж постараюсь.

– А насчёт баньки ты напомнил – я ведь знаю, что это. Буквально кожей почувствовал. Смотри мурахи какие. Наверное, баню я люблю. Аж жар по душе прошел!

– Всё-таки вспомнил! Память возвращается! Это же просто замечательно.

– Да, ништяк!

– Что?

– Неплохо, говорю. Тем более, надо решать скорее. Воевать мне надо, Натан. Всю жизнь я к войне готовился, а сейчас – здесь. А там щеглы, жёлторотые неумехи гибнут пачками. Воевать мне надо, Натан.

Во как я в легенду вжился!

– Да услышал я тебя, отстань. Как ты говоришь – «отвали»? – фыркнул Натан Аароныч и пошёл к корпусу госпиталя.

А я откинулся на спинку лавочки, зажмурился, вдохнул чистый горячий летний воздух. Хорошо-то как здесь! Спокойно. Где-то война, ещё где-то сумасшедший, бешеный двадцать первый век, а здесь всё тихо, спокойно, как во сне.

На душе тихо, но тоскливо – скучаю по своим любимым. Жене, сыну. Увижу ли я их? Как они там? Я ведь там погиб. Поди, схоронили. Все глаза уже выплакали. Как они будут без меня? Ох, херово-то как. Чем больше думал о них, тем тоскливее становилось. Места себе не находил. Метался по парку до заката, сторонясь людей – общаться ни с кем не мог. Скорее бы на фронт, что ли! Уж убьют, мучиться перестану.


Отступление от повествования

Телефонный разговор:

– Как там объект? Проявил себя?

– Нет. Рвётся на фронт.

– Похоже, твоё чутьё тебя подвело.

– Нет, Объект – чужой. Личность полностью не соответствует легенде.

– Ознакомление с личным делом?

– То-то и оно, ещё больше всё запутало. Человек слишком сложно устроен для старшины Кузьмина. Знает то, чего старшина знать не должен, но не знает того, что должен знать. Полная оторванность от жизни. Хотя языком владеет в совершенстве. Думает по-русски, это я тебе точно говорю. Но в речи использует множество необычных словесных построений и иноязычных включений, но произносит их искаженно, обруссеченно.

– Обруссеченно? А ты не так?

– В этом-то и дело. Я же подолгу бываю за рубежом, слух у меня к такому привычен.

– Ну, так что скажешь?

– Никак я не пойму. Связи его не проявляются. Будем ждать?

– Подождём.


Телячья отбивная. О том, как дело само находит не успевших спрятаться

Ночьью опять был налёт. Разбудила воздушная тревога. Повыбежали, кто мог, на улицу, попрятались в щелях. Дело было уже к утру, посвежело. В одной пижаме да спросонья казалось холодно. Аж трясло. Сдерживался, как мог – подумают – боится старшина Кузьмин. А этого нельзя допустить никак. Авторитет надо блюсти.

Я, расталкивая людей, выбрался из щели.

– Куды, окаянный!? Убьют жа!

– Убили уже, – буркнул я в ответ.

Шел без цели, просто чтобы согреться. Подошёл к полуторке, заглянул в кабину. Во! Фуфайка! Еще тёплая – видимо, водитель ею укрывался. А спал в кабине. Во, как в ней тепло! С трудом, одна рука в гипсе, нога не гнётся почти, накинул на плечи ватник, залез в машину. Пригрелся и уснул. Просыпался только от разрывов бомб, но тут же засыпал опять.

– Э, болящий! Вылазь!

– А?!

– Вылазь, грю! Ехать надо.

– Поехали.

– Без тебя. Тут дохтур едить. Вылазь.

– Куда поедешь?

– На вокзал, знамо куда. Людишек бомбами побило, за ними поедем.

– Я с вами.

– Да куда тебе! Самого таскать надо. По макушку в бинтах, всё туда же. Вылазь, грю!

Я вылез. Обошел машину. Задний борт был открыт. Кое-как влез в кузов. Сел на доску-лавку, перекинутую меж бортами. В кузове лежали носилки. Подошли люди. Натан, судя по голосу, сел в кабину. В кузов запрыгнули двое медсестричек.

– Ой! – взвизгнули они. – Кузьмин! Вы что тут делаете?

– Тише, девчонки! С вами еду. Может помогу чем.

– Да на кой ты нам?! Раненых таскать? Самого хоть таскай! Только место занимаешь.

– Да я только туда. Обратно своим ходом.

Девчонки прыснули.

– Каким своим ходом? Ты тут-то еле ковыляешь! Да и кто тебе позволял покидать госпиталь?

– Девчонки, не сдавайте! Не могу я больше на одном месте. Как птица в клетке.

– Ладно, птица. Раз птица – петь будешь. Умеешь?

– Нет.

– Тогда, извини. Натан Ааронович!

– Умею, умею. Только я не певец. Даже не певун. Скорее выпевун.

– Ната!..

– Ладно, ладно! Согласен! Что же вам спеть? Ну, давай вот это:

Идти во мгле туда, где свет,
Ни сил ни веры больше нет.
Ты берег, призрак в море лжи.
На самом дне я, но я жив!
Взошли в душе моей кусты.
Вот всё, чего добилась ты.
Но если ты простишь обман,
Я знаю, – светом станет тьма!
Стрелы слова – не отпускай моей руки,
Фразы в ветра – не бросай!
Стрелы слова – вера моя, мои грехи,
Крик небесам: не бросай!
Я солью был в твоих слезах,
Тоскою жил в твоих глазах.
Я знаю – нет пути назад,
Я предавал, не веря в ад.
Сожгли в душе моей кусты.
Любовь – зола, надежда – дым,
Закрыв глаза, на самый край
Без сожаленья брошу рай!
Стрелы слова – не отпускай моей руки,
Фразы в ветра – не бросай!
Стрелы слова – вера моя, мои грехи,
Крик небесам: не бросай!

Девчонки были впечатлены. Так и сидели, выпав из реальности.

– Красиво как!

– Сам сочинил?

– Да вы что! Мне такого не дано. Слышал просто. Сейчас вспомнил.

– А кто сочинил?

– Дашь слова переписать?

Что им сказать. Что это песня группы «Плазма»?

– Нет, не дам. Песня очень старая, наверно дореволюционная. Слышали: рай, ад, душа? Как ваш комсорг отнесётся к этим устаревшим и вредным понятиям?

– Я и есть комсорг, – ответила одна.

«Опа! Вляпался в жир ногами».

– Но мне очень понравилось. Хотя, наверное, да. Слова переписывать не будем. Так запомним. «Я солью был в твоих слезах, тоскою жил в твоих глазах…»

– Давай ещё!

– А долго ехать? Станция вроде рядом была.

– Рядом. Но объезжаем. Там дорогу разворотило. Коротенькую спой, – почти приказала одна, та, что комсорг.

– Ну, пожалуйста! – взмолилась другая.

– Ладно. Коротенькую, забавную. Островского читали? «Отчего люди не летают, как птицы?»

Отчего люди не летают, как птицы?
Оттого, что отрастили большие ягодицы,
Оттого, что нелётная погода,
Оттого, что ползать нынче мода!
Люди, люди, люди не летают!
Люди, люди, люди не летают!

А вот творчество Шнура комсомолкам не понравилось.

– Почему это не летают? Многие летают. Лётчиков сейчас много.

Они были возмущены. Наверное, они слишком хорошие, эти девчонки. Открытые, наивные, искренние. А вот нас, крайне циничное поколение, двести раз обманутое, сотни раз кинутое, потерявшее всякие идеалы, эти песенки забавляли.

На станции был форменный хаос. Что-то горело, всюду бегали люди. Что где, понять было решительно невозможно. Но Аароныч с медсестрами, похватав носилки, рванули куда-то. Я за ними. Куда там! Пока я ковылял, чуть не сбиваемый с ног бегающими, как в безумии, людьми, их и след простыл. Я же вышел на станционные пути.

Бог ты мой! Это что такое? Это что за рельсы такие? Я и не видел таких ни разу. Низенькие, тонкие шпалы в путь лежат редко, балласт зарос сплошь травой. А-афигеть! Да и рельсы короткие – 12,5 метра поди, а может короче. А мы 25-метровые Р-65 вручную меняли. А в них в каждом метре те самые 65 кило и есть. Только хребты трещат да лома гнуться. А эти соломинки и голыми руками можно менять. Как в страну Лилипутию попал: подкладочки, накладочки – меленькие.

Шипя перегретым паром, как гигантские паровые утюги, паровозы пытались растащить свалку составов со станции. Подойдя ближе, увидел неприглядную картину: горящие, исковерканные вагоны, сброшенные с путей, огромную воронку, перегнутые рельсы, тянущиеся в небо, тела людей всюду, в разной степени сохранности. И суета. И тушили, и растаскивали, уносили раненых, оттаскивали погибших. А с другой стороны воронки орал белугою какой-то хмырь в тёмном мундире, не то чёрном, не то темно-синем, в фуражке с красным верхом, на стайку перепуганных бабёнок с путейским инструментом в руках. Те в слезы ревели.

Я на некоторое время «завис». Не приходилось мне ещё видеть растерзанные тела людей. А тут их ещё и много. Отпустило меня, огляделся. Мертвым уже не помочь, надо для живых что-нибудь делать.

Хмырь свалил. Подошел я.

– Что, бабоньки, приуныли? Где же мужики ваши? Бригадир, мастер?

– Мужиков в армию забрали, – ответила одна.

– Бригадир – там лежит. А от Сергея Иваныча одна нога-то и остала-а-ась… – ответила, всхлипнув, другая – и в рёв.

– Обоих побили-и-и, бабоньки-и-и, что делается-то!..

В общем, массовая истерика.

– А чего вы хотели? Война же.

Заголосили ещё пуще. Ну что за народ эти бабы? Душа у них водяная. Ну, ничего. У меня есть опыт прерывания истерик. Человека в истерике надо встряхнуть, отвлечь, загрузить голову иными проблемами, чтобы не осталось места страху.

– Ро-о-та! Стр-ройся! Сми-и-р-рна! – рявкнул я. Аж сам от себя офигел. Как это я так реветь научился? Но бабоньки реветь перестали, глазёнки повытаращивали. Если их сейчас не грузануть по полной, истерика ещё усилится.

– Обрисовываю обстановку, – начал вещать я голосом непривычно жёстким, – в результате хищнического налёта противника ваше подразделение понесло потери, утрачен командный состав, что привело к полной деморализации части. Это ставит под угрозу выполнение важного задания командования, а именно – скорейшего восстановления пути и возможности пропуска поездов по станции. В результате вышеизложенного, я, старшина Кузьмин Виктор Иванович, принимаю командование вашим подразделением на себя, до прояснения обстановки. Вам всё понятно? Есть возражения?

Сухой казённый язык (откуда он взялся только в моей башке?) оказал положительное воздействие – бабёнки даже подтянулись, кое-как выстроились, правда, не по росту. Возражающих не было. Я пошел хромать вдоль строя.

– Перед нами стоит задача – восстановить целостность данного пути сообщения. Что нам для этого нужно? Инструмент, шпалы, рельсы, балласт, желательно щебень. Кто знает, где всё это складировано? Шаг вперёд! Как вас зовут?

– Катя.

– Катя вы – дома. А здесь война, прошу не забывать об этом.

– Швадрина Екатерина Георгиевна.

– Так-то лучше. Вы знаете, где складированы материалы верхнего строения пути?

– У меня муж и отец здесь работали. Я всё неплохо знаю.

– Назначаю вас, Екатерина Георгиевна, временно исполняющей обязанности бригадира пути. Есть на чём привезти всё это?

– Есть путевая тележка.

– Замечтательно, от слова «мечта». Берёте себе столько товарок, сколько необходимо, отправляйтесь за инструментом и шпалами. Остальные – расшивать дефектные рельсы. Это вам знакомо? Исполнять!

Закрутилось. Ну вот! И никаких истерик.

– Боец! Стоять! Кто таков? – окликнул я пробегавшего с совершенно потерянным видом ребенка, на вид лет семнадцати, но в неопрятной военной форме.

Он оглянулся, уже почти продолжил путь, но видимо, необходимые на службе рефлексы успели выработаться, он вытянулся, доложился. Кому? Мне, то есть этому охеревшему типчику в пижаме? Да, именно так. Вот что значит многолетняя выработка командного голоса, но не моя, конечно, а Кузьмина. Хотя и у меня организаторский опыт имелся довольно нехилый.

– Так, боец. Я – старшина Кузьмин. Поступаешь в моё распоряжение. Твоему командованию будет доложено о твоей задержке мною. Твоя задача – помощь подразделению ремонта пути. Вопросы есть? Хорошо, что нет. Бери вот этот кривой лом, он называется лапчатым, расшиваешь рельсошпальную решетку. Вот эти опытные товарищи женщины покажут тебе как. Ну, не женское это дело! Пока можем помочь – будем помогать.

Так я отловил ещё под десяток солдат, которых здесь солдатами нельзя было называть. Только – боец или красноармеец. Выбирал самых «потерянных». А они с радостью соглашались – фактически они проявили слабость – во время налёта бежали куда глаза глядят, а теперь не знают, как предстать пред командировы очи. Я фактически их отмазываю. Вот тебе и симбиоз. И мне хорошо, и им неплохо.

Меж тем в воронку бойцы стаскали старые шпалы, сложив их «колодцем». Привезли рельсы. Сразу собрали из них рельсовую нить нужной длины, пришили концы её на оставшиеся в пути шпалы, а середина, получилось, что легла на этот «колодец» из шпал. Рельсы фактически повисли над воронкой. К рельсам, на вису, пришили шпалы костылями. Путь был готов, только отсыпать.

– Екатерина, у вас есть что-либо для механической отсыпки балласта? Засыпать эту яму.

– Есть, но на восстановительном поезде. Он приедет, наверно, скоро.

Появился опять этот хмырь в чёрной форме. Оказалось – комендант станции. Он аж рот разинул.

– Ну, молодцы, ну молодцы, – он был искренне рад. Тряс мне руку, обнял так, что аж заболело всё.

– Командир, ты потише. Поломаешь меня опять. И так еле сшили.

– Как зовут вас? Я представлю вашему командованию благодарность на вас.

– Старшина Кузьмин. Только я ни при чём. Это всё бабоньки. Они сами всё сделали. Да вот Швадрина Екатерина Георгиевна. Я её назначил врио бригадира до вашего решения. Девоньки просто перепугались, растерялись.

– Утверждаю назначение. Швадрина, зайди в кадры или ко мне вечером, с приказом ознакомишься. Но всё-таки! Тут и движение можно открыть.

– Можно, только осторожно. Желательно отсыпать балластом и подбить шпалы.

– Всенепременно! Восстановительный уже идёт. Сортировочную они уже открыли, теперь и здесь закончат. Откуда вы, старшина, владеете путейской наукой?

– Командир, обрати внимание – я старшина. Я не владею путейским ремеслом, я командую людьми. Я их организовал – они всё сделали, а я наслушался терминов путейских, пока они разговаривали, теперь пытаюсь выглядеть умным.

Мой собеседник рассмеялся.

– Молодец, старшина. Побольше бы нам таких, как ты. Немца бы от границ не пустили бы.

– Ты поосторожнее, командир, с такими утверждениями. Не всё так просто. Немец пока сильнее. И не потому, что у нас люди плохие, а потому, что немец под своим фашистским флагом против нас всю Европу ведёт. Вся Европа на него работает. Ну, ничего, не впервой. Один, Наполеоном кликали, тоже всю Европу к нам войной привел. Всех здесь и закопали.

– Наполеон Москву взял, – погрустнел железнодорожник.

– А Гитлер – не Наполеон. Кишка тонка. Да и мы не дадим. Не те времена, чтоб Москвами бросаться. Вот отпустят меня с госпиталя – мимо меня ни одна немецкая падла не пройдёт.

– Верю, старшина. И очень на это надеюсь. Ты и здесь нам сильно помог. Как отблагодарить тебя?

– Должен будешь.

Это вызвало удивление.

– Это как?

– Я тебе помог. Мне нужна будет помощь – ты долг и отдашь.

– А-а, тогда договорились. А вот и восстановительный. Это были железнодорожные войска. Те же путейцы, но в форме и с оружием. Работали ловко, споро, быстро. Залюбуешься. Как себе домой делали. Всё закончилось. Я доковылял до станции. Сел на лавку в тени каштана. Силы меня покинули. Закурил, закрыв глаза. Надо было идти в госпиталь, но сил у меня не осталось. Так и сидел.

– Товарищ старшина, вам плохо?

– Нормально, Екатерина. Виктор я. Иванович, если угодно. Что ты? – я открыл глаза. Только сейчас пригляделся к ней. А ведь она молода, даже младше меня теперешнего. Можно сказать, даже симпатичная, кареглазая, каштановые волосы – была в платке, сейчас сняла. Невысокая, чуть полная. Но это по нашему, извращенному вкусу сумасшедшего XXI века, если не скелет обтянут кожей – толстая. Из-за её плеча выглядывал любопытными лисьими глазами мальчонка возраста моего сына. Очень на Екатерину похож, сын, наверно.

– Я глянула – ноги вы совсем разбили о щебень.

И я глянул. И правда. Больничные тапки были изорваны в хлам, на ступнях – коричневые корки ссохшейся крови.

– Не надо на «вы», Екатерина. Мне неприятно будет тебя на «вы» называть, как старую учительницу. Ты же моложе меня. А ноги – заживут ноги.

Екатерина кивнула:

– Это сын мой, сапоги я ему сказала принести. Померяй, может, подойдут? Это мужа моего.

– А мужу уже не нужны? Сапоги-то справные, я погляжу.

– А нет больше мужа.

– Что так?

– В прошлую зиму ещё не стало. Они с отцом моим зимнюю рыбалку любили. Но выпить любили больше. Особо – на рыбалке. Вот оба под лёд и провалились. Утопли оба. Осталась я и вдовой, и сиротой.

– Да, печально. Прости.

– Да при чём тут ты? Примерь. А нога не гнётся? Васька, воды принеси, кровь смыть. Да теплой найди.

Пацана как ветром сдуло. Пока его ждали, Катя рассказывала о своей незамысловатой жизни. Жила теперь одна, с двумя детьми: сын, Васька, и дочь пяти лет. Тяжело было. Очень благодарила меня. Оказывается, в это время должность бригадира пути – это о-го-го! Теперь полегче будет детей поднять. Легонько намекнула на виды на меня.

– Женат я, Катерина. Сын у меня ровесник твоему. Далеко они. Не знаю, увижу ли когда?

Вернулся Васька. Нёс большое брезентовое ведро. Катя села передо мной на корточки. Васька лил горячую воду (где только взял?), Катя мыла мне ноги. А-афигеть, я и не думал, что действие подобное может вызвать в душе моей такую бурю эмоций! Это было чудовищно возбуждающе, восхитительно. Настолько сокровенно, интимно. Ё-моё! Прости меня, любимая!

Отерев ноги каким-то полотенцем, Катя завернула ноги, как куклу в портянки, надела сапоги.

– Ну, как?

– В самый раз.

– Ты очень похож на моего мужа, даже размер ноги совпал. Пойдём, я провожу тебя.

– А работа?

– Так мужики наши приехали. Их хоть и в армию забрали, но они служат все здесь же. Только некоторые попали на бронепоезд. Вот когда паровозоремонтный ещё один бронепоезд построит, часть из них с ним на фронт уйдёт.

Она поднырнула мне под руку, навалила на себя часть моего веса (я не сильно сопротивлялся), и мы так вот, фактически обнявшись, пошли дворами в сторону госпиталя. Разговаривая всю дорогу ни о чём. Мне было хорошо и приятно.

Утреннее солнце уже вовсю пригревало. На деревьях тихо шелестела пыльная листва. Где-то за деревьями садов-подворьев гудели паровозы, грохотали составы, а тут было тихо и как-то мирно, птички пели, будто и войны нет.

Катя больше не волокла меня, я сам нормально стал идти, но она не отстранилась, наоборот, как-то скромно, стыдливо, прижималась ко мне тёплым мягким телом, будоража и волнуя.

Но вот и госпиталь. Катя сразу как-то напряглась, отстранилась. Я остановился, видимо, пришла пора прощаться. Она стояла напротив меня с пунцовыми щеками, опустив голову, нервно теребя платок в руках.

– Как мне рассчитаться с тобой, Катерина, за доброту твою, подарок твой?

Она быстро глянула на меня тоскливо-томным взглядом. Но промолчала. Я тоже молчал. Нечего тут сказать. Всё понимаю, уже не «вьюноша восторженный», но не могу. Она пару раз порывалась что-то сказать, вздыхала тяжело, но лишь опять вздыхала. А я не помогал. Потом она усмехнулась, зыркнула на меня лисьим взглядом, какой я видел у её сына, с искринкой.

– Должен будешь.

Я тоже усмехнулся. Ну-ну.

– Поправишься, может, в гости заглянешь. Без мужской руки хозяйство совсем захирело.

– Совсем плохо?

– Да, почитай, полтора года без мужика-то. Петли – и то смазать не кому.

– И сосед не заглянет, не поможет?

Взгляд Екатерины вдруг стал обжигающе-ледяным. Она резко развернулась, пошла, вся сжатая, как взведённая пружина.

– Прости! – вполголоса буркнул я. Так жестоко, но так будет лучше. Я тоже развернулся и пошел в госпиталь. Откуда мне было знать, что она стоит сейчас и сквозь слёзы смотрит мне в спину, кусая губы.


Отступление от повествования

Телефонный разговор:

– Объект всё больше проявляет странностей. Подсунули ему связь. Половую. Жёстко оборвал. Сослался на мифических жену и детей. Показал высокие, для старшины, организаторские способности и инициативность. Перед вышестоящими не робеет, обращается как с ровней, на грани хамства.

– Может, это обычная странность необычного человека?

– А блистать странностями он начал после ранения? Все сослуживцы однозначно опознали его как Кузьмина, но не узнали в нём прежнего Кузьмина. Он, кстати, ни одного не узнал, если ему не говорили. Да и с теми, на кого ему указали, грубо обрывал отношения.

– По-моему, ты теряешь время.

– Возможно. Но, прошу, дай доработать его до конца.


Контуженный на всю голову. Про внутренний мир тех, кому нечего терять

Как же всё-таки восхитительно пахнут свежие, только с грядки, огурцы, зелёный лук, укроп, петрушка. Обычная больничная еда с ними полностью преображается, имея совсем иной вкус, намного лучший. Я украдкой смотрел на завистливые физиономии соседей по палате. Они только поступили – вчера разгрузили санитарный поезд. Они были далеко от дома, как и я, в принципе. Но ко мне, неожиданно для меня, пришла Катя и принесла эти овощи и зелень.

Она старательно отводила глаза, я же стремился поймать её взгляд, заглянуть через её очи в душу, понять. Она же, потупившись, сокрушалась, что ягода совсем отошла, что яблок ранних сортов в её саду нет.

– Ну, ничего. Скоро поспеют яблоки. На одном дереве уже наливаться стали. Бока уже желтеют.

Она рассказывала о работе, детях, соседях, жизни города. Её трёп меня умилял. Но всё хорошее когда-нибудь заканчивается. Вот и нам сообщили, что пора бы и закругляться.

– Пойдём, я провожу тебя.

Одна беда – портянки одной рукой не намотаешь. И снова Катя бережно и аккуратно запеленала мои ноги, обула сапоги. Соседи по палате пялились на всё это действо даже не дыша.

– Ух, хороша! – услышал я, едва мы вышли из палаты.

– Катерина, подожди меня, – попросил я, вернулся в палату: – Ребята, угощайтесь. Мне одному всё одно не съесть. Витамины.

И совсем тихо добавил:

– Если хоть от одного похабный намёк в её сторону услышу – лицо обглодаю! Я понятно объясняюсь?

– Поняли мы, старшина. Иди, выгуливай подругу, не сумлевайся. А за угощение – спасибо.

– И Екатерине Георгиевне нашу благодарность передай.

Катерина стояла недалеко.

– Слышала?

– Да. Это ты правильно сделал, что поделился с ними. А я ещё принесу. Каждый день носить буду. Если сама не смогу – Васька принесёт.

Мы прошлись по парку, подошли к выходу в город. Дальше идти я не мог. Хотя и в прекрасных кожаных сапогах, но не в пижаме же по городу дефилировать. Даже и в сумерках, опускавшихся на город.

– Ты не обиделась на меня?

– Обиделась. Жену любишь?

– Люблю.

– Её здесь нет. Как и мужа моего. Я его тоже до сих пор, дурака, люблю.

– Совсем не так. Она жива.

– И мы живы. Пока.

– Вот тут возразить нечего.

– Я ведь не покушаюсь на её любовь. Вообще ни на что не покушаюсь. Ты очень на мужа моего похож. И внешне, и лицом, и голосом. Когда я с тобой – как будто он рядом. Не гони меня. Пожалуйста.

– Не буду.

– Я завтра приду.

– Я буду ждать.

– Пока! – она встала на носочки, потянула мою голову за воротник вниз, чмокнула в щеку.

И пошла. А я стоял и смотрел вслед. Необыкновенная женщина.

– Необыкновенная женщина.

Я сначала даже не среагировал – но потом дошло, что слова эти прозвучали не только в моей голове, но и рядом. И произнёс это не я, а голос Натана.

– Я извиняюсь, я ненароком, почти ненароком, услышал ваш разговор.

– Я не собираюсь обсуждать это с кем бы то ни было.

– Я понимаю. Но не для этого искал я тебя. Твои геройства в анна-каренинском стиле не прошли незамеченными.

– Анна-каренинском? А, Толстой, на рельсы под паровоз. Читывал. Не понял я её.

– Тонкая дворянская психика.

– Слишком даже. Малахольная она. Неужели они все такие были? Это же диагноз неврастении целого класса общества.

Натан гогокнул:

– Не все, конечно. Но некоторая степень моральной деградации и психического расстройства было очень частым явлением. За исключениями некоторых довольно ярких личностей.

– Ты не о Колчаке, случаем, с Врангелем? Так их исключение скорее подтверждает правило.

– Может быть. Мне больно думать об этом. Давай не будем.

– Почему?

– Они были элитой. Их уничтожили. Давай отойдём.

Мы сели на лавку в глубине парка. Стемнело, но было ещё жарко.

– Я думаю, что, – начал я, понимая, что «палюсь», но «Остапа понесло», – институт дворянства был создан как прослойка служивых людей, государевых. Они были опорой общества, его нервной системой, его структурообразующим элементом. Общество их содержало, но они должны были тянуть ярмо Служения. В случае войн, а для нашей страны – война – постоянное явление, они клали жизни свои на алтарь победы. Лучших представителей общества это же общество заталкивало в «ярмо Служения», содержало их и их детей как представителей качественной породы. То есть давали им дворянство. Такой вот искусственный отбор. Но… Им надоело. Обленились. Их стало много, угроз мало, они почувствовали свою силу. И осознали угрозу себе, как классу. И угроза эта не иноземцы, а собственное общество – народ и царь, которые так и норовили их в ярмо затолкать. Они стали притеснять народ, стремясь к деградации русского мужика до состояния бессловесного быдла, стали убивать царей, меняя их по своему усмотрению, а не по Божьему разумению, хотя бы Павла вспомни. Он стал их теснить – они сменили его на другого, более слабого. Что получила Россия? Войну со всей Европой, объединённой Наполеоном. Оно нам надо было? Зато они получили право не «тянуть ярмо». Общество их продолжало содержать, получая взамен лишь вред, яд западного мышления в русскую душу. Кстати, запад, западло и западня – родственные слова и понятия. Ясно, что дворянство стало деградировать в основной массе своей, кроме немногих отщепенцев, добровольно в «ярмо» впрягшихся. Труд, он облагораживает. Лень – оскотинивает. Но чрезмерный труд, особенно неблагодарный, выжигает человека, что часто стало происходить с мужиком стараниями «элиты», как ты её называешь. А душа России – именно мужик. А душа – это часть Бога. Так что то, что произошло – закономерно. Катарсис, очищение огнём. Как больной организм изгоняет яд жаром, так и русское общество избавилось от паразитов и их яда. Не стоит так сокрушаться о былом. Не всяк же дворянин был истреблён. Вон, родственники графа Толстого же живы. Живут среди нас, творят. Говорят, Алексей Толстой что-то грандиозное намутил в виде книги.

– Кто ты, Вить? Ведь ясно же, что ты не просто старшина.

– Чё это вдруг?

– Да не придуряйся. То, что ты сейчас сказал, тянет на научную работу. Но я нигде не встречал хотя бы части сказанного тобой.

– То есть ты отказываешь крестьянскому сыну в праве шевелить извилинами? Зря. Да, основная масса того, что я сказал – прочитано мной. Но сопоставить разрозненные факты в единое видение мира, не вызывающее душевного отторжения – труд самого человека. И именно подобный труд над собой возвышает человека и делает его человеком, а не тварью дрожащей. И этому меня учил дед, крестьянин, а его – его дед, тоже крестьянин, владеющий собственной библиотекой. Лишнюю денежку он не пропивал, на книги спускал. Так-то. Не там ты элиту ищешь.

– Просто я впервые встречаю настолько разумного…

…мужика. Что же ты, не стесняйся, я не обижусь. У нас на Урале и в Сибири подобные мне не исключение, а скорее правило. Только их называть надо не просвещенные, это слово навсегда обгажено привязкой к погрязшей в бесовщине Европе, а просветлённые. Увидевшие отблеск Бога в душе своей. А здесь таких мало. Чрезмерный неблагодарный, почти каторжный труд сначала убил в людях надежду, потом погасла вера и потемнела душа. Откуда свет в ней возьмется? Как без божественной искры в душе отличить правду от кривды? Полагаться на ум? Ненадёжный инструмент, легко поддающийся обману соблазнов. Помни, Натан, – логика – вотчина сатаны. Посмотри хотя бы на врага нашего теперешнего – была Поруссия, жили наши люди. Счастливо жили. Поддались соблазнам. Элиты переродились. Глас Бога слышать перестали. Тёмные души. Чистая логика. Бесчеловечная. Сатанинство. Они, логически неопровержимо, доказывают, что они есть потомки ариев – лучшие. Это так. Но туда арии пришли отсюда. Но арий никогда не будет утверждать, что он лучший. Потому что точно знает – все народы лучшие. Все дети одного Бога. Не может у отца быть лучших или худших сынов. Все сыны любимы. Арий не станет истреблять другой народ, знает точно – все равны перед Богом. А немцы сейчас, как и древние римляне, стали бесами. Бездушными. Римляне из кожи славянских детей страницы книг делали, а немцы из кожи людей – сумочки, куртки, перчатки.

Натан отшатнулся в ужасе.

– Не может быть.

– Невероятно? Прислушайся к себе. Не к логике – она обманет. К душе прислушайся. Она верит?

Натан уронил голову. Глухо сказал:

– Они евреев в Польше, как скот, в загоны заперли. Считают их не людьми. А цыган истребили.

– Тоже не веришь? Но просто расстрелять всех – нелогично. Гораздо логичней, а значит выгодней процесс истребления сделать прибыльным – кровь – раненым, кожу – галантерея, из кости – сувениры, игрушки, шахматные фигуры, например. Огромным спросом всё это пользуется. И не только в Германии. Централизованные, но негласные, поставки в Англию, Северную Америку. Там это считается проявлением элитарности – отринуть человеческую мораль. Уподобиться зверю – есть себе подобных. Ну, а те останки, что в производство не годятся – идут на удобрения. Человек человека ест. У бесов Рима даже пословица такая была.

– А ещё с крестами ходят.

– И на танках, самолётах рисуют. Не смотри на мир глазами, Натан, обманут они. Смотри на суть вещей и явления. Зри в корень, как учил Козьма Прутков.

– Я вот слушаю тебя – и не пойму. То ли ты и был такой, хотя скрывал ото всех, то ли контузия так подействовала.

– А, врач в тебе заговорил? Если и дальше будешь глупости молоть, так и буду тебя врачом обзывать. От слова «врать».

Натан удивился:

– А должно как?

– Лекарь – от слова «лечить». Или целитель – восстанавливающий целостность.

Натан сплюнул:

– Да ну тебя! Обижусь.

– На обиженных, от «объезженных» – воду возят. Да и не боюсь я больше ничего. Понимаешь – умирать страшно первый раз. Я умер – вы меня возродили. Нет страха. Ладно. Загрузил я тебя. Ты что сказать-то хотел?

– Военком тобой интересовался. Сам на нас вышел. Ему начальник станции такое напел, что хоть в рай, то есть в партию, без очереди принимай. Впечатлил ты человека.

– А военком?

– Состоянием твоим интересовался. Запросы на тебя ушли по прежнему месту службы. Так что скоро на довольствие от нашего горвоенкомата встанешь.

– Ой ли? Скоро запросы не вертаются.

– А ты пока на больничных харчах. Вещи тебе не нужны, деньги тоже…

– Нужны.

– Зачем? Тебе и с территории госпиталя отлучаться нельзя.

– Но у меня есть среди лекарей хороший товарищ.

– Не Натаном случаем зовут? Так в этом я тебе совсем не товарищ. Я обрадовать думал, а ты и на шею сразу ноги закидываешь.

– Кузьмин! – раздался от дверей госпиталя сердитый девичий голос. Одной из медсестёр, ехавших в полуторке со мной на станцию. Та, что комсорг. Сегодня её смена. И хотя она не старшая медсестра, но очень ответственная девушка. По меркам XXI века – даже чересчур.

– Людочка, я здесь! – крикнул я.

Как я и рассчитывал, её неуёмная энергия и молодость не дадут ей ждать меня на входе. Прибежит. Правда, бежит. Одной рукой придерживая халат, другой широко отмахивая.

– А, Натан Аароныч, и вы здесь.

– Да, Людочка. Виктор Иванович меня развлекать изволили. Вы не за этим ли сами пожаловали?

Девушка смутилась. Натан торжествующе глянул на меня, я усмехнулся.

– А я увидела в двадцать третьей палате столпотворение, думала – опять старшина байки рассказывает.

– Людочка, красавица, рассказывают сказки, а байки я травлю.

– Они что – яд?

– Ну, нет. Это как сеть, когда рыба в неё попала, потихоньку травишь, отпускаешь сеть, чтобы рыба-слушатель глубже запуталась и не вырвалась. Или как избыточное давление из котла всеобщего внимания и почитания стравливают клапаном моего рта, чтобы не разорвало котёл моей головы.

– Вот вы меня уже и запутали, – рассмеялась девушка.

– А вы мне, милочка, как раз и нужны. Натан Ааронович, не уходите. Вас тоже касаемо, как ответственного и душевного (душевного я подчеркнул интонацией) человека, лекаря.

– Натан Аароныч, он вас обзывает, а вы молчите? – рассмеялась девушка. Какая смешливая. А ещё комсорг. Это когда же комсорги превратятся в выродков Чубайсов, Гайдаров и других «комсомольских вожаков»?

– Милая Людочка, он считает, контуженный на всю голову, что так он мне честь оказывает. Лекарь от слова лечить, а врач – от «врать».

– Правда – контуженый.

Мы смеялись все трое.

– Людочка, вы не обратили внимание – для чего собрались в моей палате все эти раненые, а я не сомневаюсь, что там были только раненые?

– Да нет как-то. Увидела – вас нет. А так тихо сидят, едят, разговаривают вполголоса.

– А запах? Ничего не заметили?

– Да нет. Запах как запах, – Людочка сморщила носик. Да, запах госпиталя – то ещё испытание.

– А когда вы огурцы последний раз ели?

– Утром сегодня, за завтраком. Что вы загадки какие-то загадывайте. Скажите толком.

– Ко мне сегодня Екатерина Георгиевна приходила.

Людочка фыркнула.

– Да я знаю, что вы в курсе. Но дело не совсем в ней. Она принесла огурцы, зелень. Наверное, весь сегодняшний урожай. Вы-то их каждый день едите, вот даже и не заметили ничего особенного, а бойцы уже неизвестно сколько на фронте одной кашей питались. Представляете, как она опостылела. А тут зелень. Вот они на запах и сбежались. Представьте, как улучшились вкусо-ароматические качества той же каши с укропом, петрушкой, зелёным луком, с хрустящим огурцом вприкуску. В кухне этого нет. Почему-то. Хотя лето. А это витамины, это очень полезно.

– Да, – задумчиво протянул Натан, – как-то мы это упустили. В больнице обычно это родные и близкие обеспечивают. Мы и привыкли. Надо дать заявку в заготконтору.

– И они проведут продразвёрстку. И привезут тебе вялые, подгнившие, сгоревшие, сопревшие овощи и фрукты. А толку? Народ озлоблен, раненым не легче. Смысл?

– А как?

Едва поймал себя за язык. Чуть не сказал: «пиар-акция». Пришлось на ходу перевести на человеческий язык:

– Грамотная, без фанатизма и насилия, общественная работа. Город наполовину состоит из дворов. Сады, огороды. На них иногда вырастает больше, чем хозяевам необходимо. Рядом – села, посёлки. Надо провести общественную работу. Я думаю, если людям просто рассказать, что госпиталь полон раненых и увечных, что им для поправления требуется свежие плоды, ягода, овощи, фрукты, молочная продукция, люди сами попрут излишки в госпиталь. Но только рассказать, попросить, ни в коем случае не требовать. Действием сим они должны себя возвысить, жертвуя. А любая обязаловка унижает. Только добрая воля. Один из десяти соизволит – госпиталю хватит за глаза. Вот для этого, Людочка, и нужны ваши комсомолки. Обойти людей, пообщаться. Деликатно и ненавязчиво. Сумеете?

– Конечно. Завтра же подниму этот вопрос на собрании ячейки.

– Ни в коем случае! Никакой кампанейщины и штурмовщины. Строго в индивидуальных беседах. А по комсомольской линии отчитаетесь по итогам. Назовёте инициативой каждого отдельного комсомольца. Это должно выглядеть впечатляюще. Подумайте, Людочка. И помните – деликатно и ненавязчиво.

– А получится? Согласятся ли люди своё отдать? Бесплатно.

– А дайте им шанс. Но не ждите многого. И они вас приятно удивят. Это же русские люди.

Ну вот. И всё обсудили. Но расходиться никто не спешил. Мне в палату не хотелось, но и мои медсобеседники не уходили. Словно ждали чего-то.

– Виктор Иванович, спой что-нибудь, – попросила Люда.

– Людочка, разве я Шаляпин? Даже не Утёсов. И не Бернес, – больше исполнителей этого времени я и не знал.

– Но ведь вы так замечательно спели:

Стрелы слова – не отпускай моей руки,
Фразы в ветра – не бросай!
Стрелы слова – вера моя, мои грехи,
Крик небесам: не бросай!

– Людочка, да вы талант! – воскликнул Натан.

– Да, вот вы нам и спойте, – поддакнул я.

– Виктор Иванович, лучше вы. Что-нибудь новенькое, своё.

Я искренне рассмеялся:

– Вы что, Людочка, подумали, что это моя песня? Я лишь, как попугай, – что слышу, то и воспроизвожу. Сам, к сожалению, талантом подобным обделён.

– Жалко, – девушка и вправду расстроилась, – а я записала ту песню. Мы теперь её петь будем. Девочкам тоже понравилась, хотя она явно мужская. Но какая-то…

– Какая?

– Ну… Непривычная какая-то.

– Ну, конечно же. Другое поколение, другая ментальность. Я же говорил – она из других времен. Ладно, не расстраивайтесь так. Я попробую исполнить одну.

Я задумался, вспоминая.

– Витя, хватит себе цену набивать! – это уже Натан в нетерпении всыпал свои пять копеек.

– Я слышал это в авторской редакции, под гитару. Сам я умею играть только на чужих нервах. Слова, если запомните, мотив подберёте:

Белый снег, серый лёд
На растрескавшейся земле.
Одеялом лоскутным на ней
Город в дорожной петле.
А над городом плывут облака,
Закрывая небесный свет.
А над городом жёлтый дым,
Городу две тысячи лет.
Прожитых под светом звезды
По имени Солнце.
И две тысячи лет война,
Война без особых причин.
Война – дело молодых,
Лекарство против морщин.
Красная, красная кровь,
Через час уже просто земля,
Через два на ней цветы и трава,
Через три она снова жива
И согрета лучами звезды
По имени Солнце.
И мы знаем, что так было всегда,
Что судьбою больше любим.
Кто живёт по законам другим
И кому умирать молодым.
О не помнит слова «да» и слова «нет»,
Он не помнит ни чинов, ни имён,
И способен дотянуться до звёзд,
Не считая, что это сон.
И упасть, опалённым звездой
По имени Солнце.

Секунд тридцать стояла оглушительная тишина, потом парк вокруг взорвался аплодисментами и криками – народу набежало, оказывается, немало.

– Я никогда не слышал подобного, – Натан был впечатлён, – чем-то перекликается с буревестником, ищущим бури, как будто в бурях есть покой. При этом фатализм, но какая сила в каждом слове. Даже меня потрясывает. Признайся – твоё?

– Да нет же. Мне чужого не надо. Люда, записывать будешь – укажи – автор – Виктор Цой, мой тёзка. Казах, бывший кореец, сейчас русский. Поэтому имя русское, а фамилия – корейская. А вот где мы с ним пересекались – военная тайна.

– Ещё! – взмолилась девушка.

– Нет, Людочка. Хорошего помаленьку. Надеюсь, в следующий раз «Звезду по имени Солнце» мы услышим в вашем исполнении. Поздно уже. Спать.

Народ, разочарованный, расходился. А чего вы хотели? Концерт по заявкам? Так песен этого времени я, окромя «Катюши», и не знаю. А нашего времени – ограниченно применимо. Так, от балды, петь нельзя. Сначала вспомню, запишу, отредактирую от иновременностей и идеологически невыдержанностей, а потом и можно применять. Даже нужно. «Нам песня строить и жить помогает». Надо проводить морально-психологическое стимулирование и настройку на преодоление трудностей. Больно уж они тут расслабленные. А с трудностями психологического характера столкнутся? Спасуют? Сейчас сотнями и тысячами в плен сдаются не потому, что трусы или предатели, а от растерянности. Привычный мир рухнул, погребя их души под обломками. К концу 42-го они оклемаются. Появится знаменитая русская стойкость характера, жертвенность, инициативность. Именно эти морально модулированные и напишут знаменитые песни к фильмам о войне, на которых воспитывались следующие поколения. И я. А сейчас этого нет.

Только сейчас, в процессе этих размышлений, я понял, что же так долго свербело в душе. А именно – резкое различие одних и тех же людей образца 41-го и хотя бы 44-го не давало мне покоя. «Опалённые войной» – так они себя называли. Это абсолютно разные, ментально, люди. Более того, они в конце сороковых не понимали и не принимали самих себя образца 41-го. Стыдились, но не понимали.

А я ещё в детстве, читая по школьной программе Симонова, по-моему, и Бондарева (если не ошибаюсь), не мог понять, радостной расслабленности героев «Живых и мёртвых», резко сменившейся, после первого же окружения, на отчаяние растерянности, полную дезориентацию, потерю воли. Отсюда полное отсутствие критической оценки событий, нежелание думать, сопротивляться, то есть люди превратились в баранов. Большинство, даже генералы. Их действия, реакции стали шаблонными, противником легко предсказуемыми. Поражения были сокрушительными. А солдаты… Они тоже стали действовать на инстинктах. Кому-то инстинкты приказали сдаться, кому-то – идти к своим. Писатель гениально показал состояние главного героя – абсолютно бессознательное метание его по тылам врага, больше похожее на состояние человека во сне-кошмаре. А так оно и было – разум вырубился, не перенеся стресса. Стало зомби – тело, запрограммированное на что-либо, в данном случае – идти домой.

А вот герои «Горячего снега» и «Батальоны просят огня» совсем другие. Они тоже были окружены. Но не растерянны. Их холодная расчетливая ярость, железная, но изворотливая, как штопор, воля к победе, инициативность, выдумка солдатской хитрости, жертвенность – мне, ребенку 90-х были понятней. Они были «опалённые», мы, из 90-х – «отмороженными». Они, как у Цоя, не помнили ни чинов, ни имен, были способны дотянуться до звёзд. После боя генерал им раздал ордена, но сначала они смотрели на эти железяки, не понимая их значения. Понимал ли автор, насколько он гениально обрисовал эту сцену? Я, ребёнком ещё, мечтавшим обо всём и сразу, не понял этого тогда, а когда понял их, этих выживших, сам стал таким же. Не за ордена они умирали. Убивали, прощались с друзьями. Даже не за Родину. А за самих себя, за что-то в самих себе. Чего не ощущаешь, пока не окажешься на грани.

Вот в этом направлении и стоило поработать.

Я был рад и доволен собой. Наконец я нащупал достойную цель моего пребывания здесь. Не просто сдохнуть, утащив с собой несколько нелюдей в форме фельдграу, а что-то большее. План вырисовывался такой. Перед моим попаданием сюда мы всей семьей смотрели прикольный фильм, снятый в лучших традициях русского кино – «Каникулы строгого режима». Нам понравилось. Один из героев фильма придумал план из трех действий: «Завоевать авторитет, сколотить команду, показать фокус». План моих действий имел те же пункты. Надеюсь, нацистам мой «фокус» понравится.

Получится ли? Авторитет завоёвывался неплохо, почти сам собой. Приложить усилия – можно будет расширить охват «аудитории». Команда. Тут пока мутно. Но людьми руководить – у меня должно получиться. Половину трудовой деятельности я руководил коллективами (иногда неявно, негласно) разной величины. Самый крупный опыт – руление литейным цехом три года явно, потом два года в качестве негласного лидера (авторитета). А в цехе было 129 человек. Ё-кти, рота. Вот и ближайший предел. Самый мутный пункт – «фокус». Но он и последний в очереди. Ладно, по ходу разберёмся, с Божьей помощью. Как говорится: делай, что должен и – …флаг тебе в руки, дудку в одно место и поезд навстречу.

Усмехнувшись собственному каламбуру, я уснул.


Отступление от повествования

Телефонный разговор:

– Была принята попытка активизировать проявление Объекта.

– Не вспугнули?

– Вроде нет.

– И что, проявил?

– Не совсем так. Но разговор был однозначно плодотворный. Отрабатывалась версия, что Объект – потомок эмигрантов. Возможно, из дворян. В разговоре показал пренебрежительное отношение к дворянству. Однозначно позиционирует себя «крестьянским сыном». Якобы, с Урала или из Сибири. Показал высокую лояльность коммунистической идее, но проявил и высокую религиозность.

– Так вот всё это сразу и вместе?

– Именно. Поет песни, которых никто не знает. Стилистика песен абсолютно разная. Это произведения разных людей. Если некоторые из них и могут быть его собственного сочинения, но не все – это точно. Сослался на знакомство с каким-то корейцем, вернее, потомком корейцев.

– Их в Сибири немало.

– Но, и в Сибири никогда не слышали подобных песен. Да, отношение к немцам необычное.

– Какое?

– К немцам как к нации не испытывает антипатии, а вот к той Германии, что сейчас, испытывает лютую ненависть. А вот к Англии и САСШ – ненависть уже на грани национализма. К евреям, кстати – тоже.

– Вот это букет!

– А я о чём?

– Что думаешь дальше? Не забывай, время – не резиновое.

– Помню. Объект рвётся «в бой». Предлагаю увеличить ему степень свободы. Как ты сам говоришь: «Птицу видно по полёту?» А там, глядишь, и связи выявим.


Контуженный на всю голову. Когда есть смысл

Цель есть. Надо к ней двигаться.

Кстати, двигаться. Меня резко перестала устраивать ограниченность собственной подвижности. Ведь что такое война? Народная мудрость гласит: «Ерунда война, главное манёвры». Маневренность – вот что главное на войне. А в бою – подвижность. «Летай, как бабочка, жаль, как пчела» – это Али, боксёр. Боец. Любой бой, хоть боксерский, хоть в подворотне, хоть Сталинградская битва – имеют общие законы: захвати инициативу, будь быстрее противника, бей своей сильной частью по уязвимой части противника, уйди из-под удара. Пора заняться развитием тушки Кузьмина Виктора Ивановича, доставшейся мне в весьма плачевном состоянии.

Для начала проведём ревизию имеющихся мощностей. Сердце довольно сильное, достаточно поднять его эластичность, кровеносная система достойная – мой прежний телообладатель был, видимо, привычен к тяжёлому физическому труду. Зер гуд. Позвоночник. Покрутившись, понял – в пояснице пара позвонков приплющены – обычное дело при перетаскивании тяжестей на хребте. У меня в прошлой жизни с 14 лет то же самое – дело привычное. Руки-ноги. Вот здесь намного хуже. Переломы, вывихи, швы. М-да. Общая неэластичность. Это поправимо.

А начать надо с главного – дыхание. Забывшись, я запел:

Слушая наше дыхание,
Я слушаю наше дыхание.
Я раньше и не думал, что у нас
На двоих всего одно лишь дыхание.
Дыха-нье-е.

Комплекс упражнений, смесь йоги с практиками русских рукопашников, это основа основ. Нас этому научил чудной толстоватенький студент Агроуниверситета в подвале ДЮСШ. Это называлось «секция рукопашного боя». Студент так калымил – мы учились драться. А как иначе? Это были 90-е. Пацан без набитого кулака и не пацан. Короткая стрижка, широкие спортивки, кроссовки, кожанки – это мы. Танцы, музыка, мольберты – нам этого тогда было не понять. Мы бились до крови, били в кровь за «понты», судили «по понятиям». Только не бандитствовали. Мне нравилось рисовать. Художественная школа или подвалы ДЮСШ (один – секция бокса, другой – тяжелой атлетики)? Вопрос не стоял. И вот почему.

Тогда в любых больших помещениях с аудиоаппаратурой проводились дискотеки. Все «реальные пацаны» обязаны присутствовать. Танцевать категорически не приветствовалось. Только «медляк» с «тёлкой» или вусмерть пьяным дёргаться подобно припадочному. И вот на моих глазах (мне четырнадцать) происходит «наезд». Это группа наглых типчиков («быков») посылает одного, самого наглого, но с виду слабого, курсировать по залу. Этот «бык» начинает задирать «лохов» – ребят, под категорию «реальных пацанов» не попадающую. Это обычные старшеклассники, танцующие в общем кругу со своими девочками (не по понятиям, см. выше). То есть он пересекает танцующий зал, задевая плечами (умышленно, резко и больно, до клацанья зубов) плечи «лохов», и пёр дальше. Многие «отличники» понимали, что это значит. Поэтому – язык – в… за брючный ремень и молчок. Но вот и на «бычьей» улице праздник – парень был с девушкой. Она, видимо, была дорога ему. И не желая пасть в её глазах до уровня плинтуса, то есть труса, он дёрнул обидчика за рукав: «Э, ты чё, бычара?» И всё стадо налетело. Они сбили парня с ног, запинали. Но это дело обычное, привычное. А вот дальше был «беспредел». «Быки» расступились. К лежавшему без сознания подошел один, по всем видам и манере – вожак. Что-то сказал и… Он прыгнул всем своим прокачанным центнером парню на голову. Я стоял недалеко – в паре шагов. Кровь и мозги попали мне в рот, забрызгали лицо и одежду. Визг, музыка вырубилась, топот сотен ног, давка на выходе. И дикий хохот отморозков, настолько самодовольный и самоуверенный, что именно от этого, а не от крови во рту, я похолодел. Они не испытывали никакого страха, никаких угрызений совести. Они считали себя выше нас, выше морали, выше закона. Да, кстати, никто из них так и не сел в тюрьму. Убийца был племянником прокурора города, свидетелей не было, а парень – «погиб в давке на выходе из клуба».

Я был тем самым «отличником, зубрилкой», да ещё и очкариком. В тот момент, как чужие мозги полетели мне в лицо, капли засохли на линзах очков, меня перестали интересовать стихи, рисование и ещё многое-многое, из чего состояла моя жизнь. Появились спортзалы (на бокс нас не взяли, как и на тяжёлую атлетику – «старые»), которые попадали в наши руки после или между занятий секций бокса и штангистов.

Знаете что такое «секция рукопашного боя» в подвале ДЮСШ? Это выжимка, экстракт, гремучая смесь ушу, карате, бокса, самбо, славяно-горецкой борьбы. Это я понял позже, к тридцати, продолжая самообучение, а тогда мы, 14–15 лет от роду, просто впитывали всё как губка, без сомнений, на веру. Но, как ни странно, студента этого никто Сэнсеем и даже учителем (как в фильмах по кунг-фу) не называл. Он был Серёга. Не более. Он возился с нами час-полтора, потом убегал. Для нас это была жизнь. Новая, интересная. Для него – побочный заработок. Это продолжалось недолго. Год. Потом была массовая драка нас с боксёрами, позорно забитыми ногами – мы владели техникой боя ногами, борьбой, а для боксёра ноги – подпорки. Нас выставили из зала, и секция распалась. Примерно половина бойцов продолжали встречаться в подвале другой ДЮСШ – в качалке, но среди станков, гирь, штанг и гантелей не помашешь конечностями, не попыхтишь в партере. Так, для релаксации после «качания». Но Серёга-студент дал мне главное – основу. А потом самоучение, в основном на практике. Хотя по-настоящему, всерьез, дрался я очень редко. Просто изменилось тело, моторика, взгляд. Это многое говорило понимающим, количество желающих «наехать» резко убавилось. Тем более что такие, как я, были не просто «реальные», а «нормальные, правильные пацаны», создав новый тренд – не тупой отморозок, а довольно грамотные, общительные, неглупые ребята, с которыми лучше не ссориться.

Правда, очки пришлось снять раз и навсегда. Дома – надевал, но на людях – никогда.

Но молодость прошла, отучился в институте, в армии не был, девушка, с которой и познакомился благодаря увлечению рукопашкой, потом семья, сын, работа, телек, комп – какой к чёрту спорт? О чём вы? Достаточно того, что при необходимости в тёмном переулке накостыляю «попутавшим». Хватит. Тем более с годами понимаешь – силой проблем не разрешить. А вот помножить – запросто. Понадобилось осваивать новые умения, навыки. Но это было в прошлой, почти мирной жизни.

Другой мир, другое тело, другая цель. Старые бойцовские практики и надо вспоминать.

Я видел удивлённые взгляды окружающих. Люди приходили в парк смотреть на мои упражнения, как в цирк. И что? Да пошли вы все! Как там говорится: «Тебе не всё ли равно, что о тебе подумает кабан?» Комплекс дыхательных упражнений, статические нагрузки, растягивание – вот пока то немногое, что мне доступно. Пару раз приходил Натан. Щупал пульс, слушал сердце, мерил давление, рассматривал зрачки глаза, язык. Хмыкал, уходил.

К вечеру тело болело невыносимо. Да, нельзя так, с непривычки. Но – время. Его опять нет. Я чувствую, как оно уходит. А я – ждал. Одно утешение – не в тоске и не напрасно. Тренировки, интересное общество, Катя.


В госпитале поднялся откровенный шухер. Как всегда при угрозе приезда большого начальства. Медперсонал носился с видом лёгкой истерики. Они разом пытались привести в божеский вид полы, стены, окна, двери и нас, излечаемых. Получалось плохо. Я даже не пытался помочь. В таких ситуациях – чем больше действующих лиц, тем больше бардак. Поэтому я ограничился уборкой самого себя. Помыл, что смог, в том числе и изрядно отросшие волосы, теперь чистые они стали как иглы дикобраза под ударом тока – торчали все разом строго перпендикулярно коже головы. Подстриг ногти (на правой руке с посторонней помощью) и побрился. Вот тут особый разговор. Никогда в жизни в руках не держал опасной бритвы. Только «жиллеты». Ясно, я опасался бриться. Отросла довольно приличная борода, густая, тёмно-русая, как у былинного героя, хотя и короткая. Но устав Красной Армии однозначно запрещает ношение бороды, неодобрительно морщится на усы, но терпит (Будённый), о чём мне неоднократно и непрозрачно намекнули все соседи по палате по очереди. Недоели даже. Пришлось браться за мыло и бритву. Но ничего страшного не произошло – выработанные рефлексы тела-Кузьмина выручили меня и здесь, как до этого с портянками (ну кто в 2010-х умеет их правильно наматывать?). Сбрил всё, хотя регулярно заглядывающий юный девичий медперсонал и просил оставить усы. Без бороды они у меня вызывали только одни ассоциации – «пи…да под носом».

Так что я теперь, воняя «Шипром» на пол-этажа, причёсанный, отмытый, в чистой-глаженой пижаме, сидел на своей койке у окна, подперев спину подушкой, и читал. Жюля Верна. Ну, как читал? Всё это в детстве же было перечтено. Пролистывал – легенда, батенька. Извольте не мистическим путем расширять кругозор, а реальным – осязаемым. Хотя не интересно уже перечитывать. Так, для вида листаю. На тумбочке лежал Толстой. «Война и мир». Уже пролистал. А Клаузевица мне достать негде. Неинтересен он хирургу Натану Аароновичу.

– Приехали! – пронеслось по коридорам, сопровождаемое топотом стада бегемотов. И вот стало тихо. Впервые за пару последних дней.

Я выглянул в окно. Но оно выходило во двор, видно было только нервного повара в белоснежном, а не сером, как до этого, фартуке. Эк их всех пробрало! Не нарком ли Тимошенко приехал?

Оказалось – нет. Часа через полтора в палату завалилась толпа военных со шпалами, звёздами на рукавах, во главе с седым, длинным (тощий, как вешалка, оттого казался длинным) типом с выпяченным подбородком, жестоким взглядом ледяных глаз исподлобья, недовольно сжатыми в тонкую линию губами. Серая кожа обтянула лицо, как у мумии. Один ромб в петлицах.

«Это с какой же шахты тебя извлекли? И как долго там мариновали? На силе воли держишься?» – подумал я. Вид этого седого был откровенно чахоточно-дистрофичный.

Делегация пожелала нам доброго дня и скорейшего выздоровления. Потом скрипучим голосом сказал седой:

– Я комбриг Синицын Александр Дмитриевич…

Я обалдел. Комбриг. Это что за прослойка? Знаю, есть полковник, следом – генерал-майор. Полк-дивизия. Меж ними бригада иногда бывает. И для бригады выделили отдельное звание? А вот чем бригада отличается от полка и дивизии? Два полка вместо трех, как в дивизии? Блин, ничегошеньки я не знаю.

– Подлый враг остановлен, получив по зубам под Смоленском и Киевом. Но для его окончательного разгрома сил пока недостаточно. Зато появилась возможность заняться подготовкой подкреплений. В стране началось формирование резервных армий. В нашей области – дивизии, в городе и районе – стрелковой бригады. Руководить этим буду я. Принято решение – бойцов, по излечении, направлять не в действующую армию, а на переформирование. Для передачи боевого опыта призывникам. Как говорится, за битого – двух небитых дают. Нам нужны инструктора в учебные роты. Кидать необстрелянных людей в бой – непозволительная роскошь. Поэтому командование и партия просит вас, товарищи, – поправляйтесь быстрее. Если имеются какие просьбы, предложения – говорите, не стесняйтесь. Мы поможем.

Вот оно! На ловца и зверь бежит. Я шагнул вперед, вытянулся, как смог:

– Старшина Кузьмин. Был ранен при бомбёжке, отстал от части. Прошу принять меня в бригаду. В действующую армию не годен, пока, – я поднял загипсованную руку, – но имею опыт обучения новобранцев. В процессе и долечусь. Время нас ждать не будет. Хребет зверю ещё не сломали, только отповедь дали. А без меня сломают – обидно будет.

– Орёл?! – ледяные глаза комбрига потеплели. Он повернулся к заведующему хирургией – Натану, старательно прятавшемуся за широкими спинами военкомов: – Он достаточно подлечился?

Натан выглядел одновременно сердитым, растерянным и обиженным, но голос был твёрд.

– Кузьмин был не столько ранен, сколько контужен. И что там в его голове сейчас происходит – непонятно.

– Как и у всех нас, – перебил его Синицын, – ближе к делу.

– Выписать его не могу, но и удержать его невозможно – опять под бомбы полезет. Его прямо к ним тянет.

– Это как? – удивился комбриг.

– Это не тот ли старшина, что своим видом ожившей мумии всех немцев распугал? – встрял ещё какой-то тип с тремя шпалами и огромной звездой на рукаве, – Он самый? О, Александр Дмитриевич, этот старшина уже успел отличиться. Во время бомбёжки станции сбежал отсюда, пешком дошел до вокзала, остановил панику среди железнодорожного персонала, понёсшего потери, организовал ремонт повреждённых путей силами женщин-путейцев и привлечённых бойцов, поддавшихся панике и пробегавших мимо.

– А почему как мумия?

– Так в бинтах с ног до головы, ноги-руки не гнутья из-за гипсов.

– Да, старшина. Такие люди нам нужны. Считайте вопрос решённым. Что, военврач?

– Я его не могу выписать, – упрямо заявил Натан.

– Да вы что, издеваетесь? – комбриг как-то весь приподнялся. Казалось, он стал коршуном. Сейчас как кинется на Натана, перья только и полетят.

– Он может заниматься делами вашего ведомства, но останется под наблюдением. Каждый день должен являться на приём.

Комбриг стал обычным. Даже усмехнулся.

– Пойдёт. Так бы и сказали, что переводите его на дневное. Так, старшина. Слушай мою команду: завтра, в 8-00, в кабинете военкома как штык!

– Есть как штык! Благодарю!

– А вот это лишнее. Пойдёмте, товарищи. Натан Ааронович, у вас есть ещё подобные бойцы?

– Настолько же контуженных нет.

– Жаль. Мне бы тыщоночку «настолько же контуженных» и остальных можно ставить на заготовку берёзовых крестов.

Из коридора раздался дружный смех. Это хорошо. Но не очень. Как я понял, комбриг думает, что немчуру остановили? Его ждет разочарование. Кадровая армия мирного времени тормознула вермахт, но и сама растерзана, как тузикова грелка. Перегруппировка Гудериана под Киев – миллион у нас минус. Огромная кровоточащая дыра на юго-западе и жиденький заборчик на смоленской дороге. Времени мало. Не сформирует комбриг своей бригады – по частям под танки бросят. Тьфу-тьфу, не дай бог. Но времени мало. Его уже практически нет.

Спать. Срочно. Когда ещё придётся. С завтра – цейтнот.


Встать в строй!

Утром я, как пан-король, на полуторке был доставлен к военкомату. Народ вокруг военкомата роился в невообразимых количествах. Многоголосый их говор сливался в один большой шум. Подобное меня всегда бесило, уставал от этого сразу. Провожаемый десятками пар любопытных и удивленных глаз (я в больничной коричнево-полосатой пижаме), я прошёл в военкомат. Меня немного «потрясывало», как всегда перед собеседованием с людьми, от которых хоть немного зависела моя судьба. Нашёл нужный кабинет, коридор перед которым был плотно упакован молодыми (и не очень) людьми. Протолкнуться я бы не смог. Стал ждать. Часов у меня не было. Опаздывал я или нет, не знал. Но проявить непунктуальность не хотелось. Поэтому, набравшись наглости, тормознул солдатика с двумя тре угольниками на петлицах. Выбрал его за несоответствие молодого лица и сосредоточенность на этом самом лице (типа сильно занятой).

– Слушай, дружище, меня в восемь ноль-ноль военком ждать должен. С комбригом.

Солдатик испуганно выдернул рукав из моих пальцев, сменил испуг на лице презрением, с которым оценил мой прикид.

– А народный комиссар обороны тебя там не ждёт? – процедил он сквозь зубы.

– Не советую ёрничать, мальчик, у меня это лучше получится. Иди, доложи: старшина Кузьмин прибыл. Если ты не понял – старшина Кузьмин – я. На внешний вид не смотри, я из госпиталя.

Когда я его назвал «мальчиком», лицо его побагровело. Но дальнейшие слова охладили пыл.

– Тут много всяких дожидается. Постарше званием старшины. И ничего, ждут.

– Не всем указано явиться лично пред очи ровно в восемь нуль-нуль, как мне. Ты мне долго мозг парить будешь? Туда же всё одно идёшь. Вот и скажи.

– Посмотрим.

Минут через пять дверь открылась:

– Старшина Кузьмин!

– Здесь! Ну-ка, ребятки, пропустите будущего героя штурма Кенигсберга и Берлина!

Ответом был взрыв хохота, но людская стена раздалась в стороны.

– Прямо в пижаме на штурм пойдёшь?

– А-то! Это оружие массового поражения – меня увидят, со смеху помрут. А гипсом – добью!

Двери захлопнулись за мной. Оказался я в «приёмной». Небольшая комната, мужик с двуми кубиками на воротнике и звездой на рукаве за столом, заваленном папками и бумагами. Мужик поднял красные, как заплаканные, глаза, но черные круги вокруг глазниц говорили – краснота от недосыпа.

– Старшина Кузьмин.

Мужик кивнул головой на дверь. Я дошёл, открыл. Тоже небольшой кабинет. «Т»-образный стол, стулья вдоль стены, ковровая дорожка. За столом двое – комбриг Синицын и, видимо, военком. Геометрические фигуры в петлицах совпадали, но как обратиться? Кто он – полковник, комбриг или вообще какой-нибудь интендант какого-то ранга? И что они так намудрили?

– Старшина Кузьмин прибыл! – доложил я.

– Это тот самый? – спросил военком у комбрига.

– Ага, – комбриг кивнул, не глядя на меня, отхлебнул из стакана в подстаканнике парящую коричнево-прозрачную жидкость, наверно, чай.

– Почему в пижаме?

– Обмундирование пришло в негодность полностью. Меня из него вырезали.

– Так сильно побило? Служить сможешь?

– Так точно!

– Эк, ты! Для старорежимника молодоват. Какая воинская специальность?

Я пожал плечами:

– Меня контузило. Не помню ничего о прошлом своём. Память как отшибло.

– Ну и как он учить новобранцев будет? – это уже к комбригу вопрос. А тот у меня спрашивает:

– Совсем отшибло?

– Я не знаю. Так вроде не помню, а вроде и знаю всё. Портянки руки сами наматывают, бреюсь сам, люди мне подчиняются почему-то. А я даже в знаках различия перестал разбираться. Вот вашего звания не знаю.

– Чудно. Тут помню – тут не помню. И что ты так за него просишь? Может пусть подлечится?

– Петь, ты сам подумай – полный вокзал командиров, а на станции – паника. А этот только с того света – а в кулак всех собрал и путь заставил чинить. Он и в атаку бы баб повёл. И пошли бы. За таким пойдут. Так старшина?

Я пожал плечами:

– Мне попробовать надо. Я же из любопытства туда поехал – душат меня больничные стены. Гляжу – бабы орут, тип в черной форме – орёт, все бегают, глаза потерянные. Встряхнул их, отвлёк, они послушались, работать стали, бойцов отловил – бегали вокруг, как лошади при пожаре. К делу их пристроил. Оно ведь как – человек при деле и не думает ни о чём ином. Некогда ему бояться.

– Это ты верно подметил. Как у тебя с самочувствием, старшина?

– Готов к труду и обороне!

– Эко ты громко! А Натан Аароныч что думает?

– Говорит, динамика очень положительная. Через месяц полностью восстановится от всех травм, кроме контузии, – ответил за меня комбриг.

– Не отправляйте меня в госпиталь. Я же там совсем заржавею, – взмолился я.

– А это не тебе решать. Многие под юбками жён прячутся, а ты недолатанный в строй рвёшься.

– Враг хозяйничает на моей земле. Не могу я ни о чём ином помышлять, пока до Берлина их не допинаем.

– Ты нас родину любить не агитируй. Сказано – не тебе решать. Куда метишь его, Александр Дмитриевич? На взвод?

– Это лейтенантская должность.

– Где ты их возьмешь столько? На роты бы набрать. Знаю, что лейтенантская. Этих студентов, срочно в лейтёх переодетых, я за командиров и не считаю. По мне, лучше хороший сержант на взводе, чем мальчишка с кубиками.

– А сержантов где брать?

– Это да. Ну, так что думаешь?

– Он старшина. Вот пусть и старшинствует. В третьей роте второго батальона. Её как раз комплектовать стали. Заодно и подлечится.

– Завскладом? – я был сильно разочарован. Все планы коту под хвост.

– Смирна! Приказы командования не обсуждаются! Контузией совсем нюх отбило? Поговори мне ещё. На губу сядешь – быстро субординацию вспомнишь. Понял?

– Так точно!

– Уже лучше. Кругом! Шагом а-арш!

Я пулей вылетел из кабинета. И встал в растерянности. И что делать дальше?

– Кузьмин? – спросил меня политрук с «заплаканными» глазами.

– Я!

– Слушай сюда. Вот тебе «бегунок». Пройди все эти, кроме этого, кабинеты и ко мне. Что смотришь так? Запрос на тебя давно уже отправили, но они и до войны неделями телились, а сейчас вообще можно не ждать – на фронт раньше попадёте. Оформляйся с нуля.

– А когда на фронт?

Мой собеседник горько усмехнулся:

– Не боись – без тебя война не закончится.

– Да я знаю. Мне интересно, сколько мы тут проторчим.

– Планировали три месяца на формирование и ещё три на сколачивание и обучение, но сколько получится?..

– Понял, спасибо!

Тот пожал плечами, тяжко зевнул в кулак, потряс головой и углубился в бумаги, словно меня уже и нет. Да и то верно. Нечего мешать. Пошел я.

Меня мерили, взвешивали, щупали, опрашивали, записывали. Папка «бегунка» стремительно пухла от вклеенных справок, выписок, вкладышей. И так целый день. На улице уже смеркалось, когда я вернулся к «заплаканному». Он спал за столом, уронив голову на руки.

– А, ты. Всё? Быстро ты. Ну, пойдём. Провожу тебя заодно. Ты не думай, старшина, я уже третьи сутки из этого кабинета не выходил. Не могу больше.

– Да, я и не думаю, понимаю. Не продолжай.

– Денежное довольствие получишь завтра в кассе. За всё время с ранения сразу. Военком уладил этот вопрос. На котловое и вещевое – станешь в роте. А, ты же и есть старшина роты. Тем более – своя рука – владыка. Только рота ещё не сформирована, с нуля всё и начнешь. С интендантом поаккуратнее. Мужик он… непростой, скажем так. Разберёшься.

– Спасибо.

– За что?

– За всё. И за науку.

– Не за что. В одной лодке качаемся. Военком обещал меня с бригадой отпустить на фронт.

– Как же это он тебя отпустит? Ты у него вроде секретаря?

– Да ладно. Бабу какую-нибудь возьмет. Дело нехитрое, справятся. А ты сам откуда?

– Я же контуженый. Не помню ни хрена. Так, местами.

– Да, неплохо тебя приголубило. Хорошо, к Натану Ааронычу попал. Он хирург от бога, тьфу ты, никак не отвыкну.

– И ты его знаешь?

– Да кто ж его не знает? В городе всего две больницы – узловая и земская. А хирургов по пальцам одной руки пересчитать. А Натан… Он ведь и на Халхин-Гол ездил, и в Финской в командировке там был. У него та-акой опыт! И мужик мировой. Даже золотой.

Вот так вот! Вот тебе и Натан. А мы ведь сдружились. Странно. В прошлой жизни я тяжело сходился с людьми. Друзей, не знакомых-приятелей, а именно друзей, у меня не было. У жены были близкие подруги, а у меня нет. И вдруг – Натан. Тем более – еврей. Он, оказалось, суетился за меня и перед главврачом, и перед военкомом, комбригом. А на самом деле, оказывается, не надо сотни друзей – один друг-еврей их с лихвой компенсирует. Говорят, они всюду ищут выгоду. А от меня что за прибыток? Пока для Натана только нервные расстройства. И материальные затраты. Еврея траты на меня. Можете поверить? Я бы не поверил.

Мы дошли по вечернему городу до казарм. Они и в наше время сохранились, правда, внутри я не был.

– Это со мной, – сказал мой спутник часовому на воротах. Часовой смерил меня взглядом, поправил винтовку на плече, но ничего не сказал.

Уже вечер, но на внутреннем плацу вышагивали солдаты. Рулил ими («И-раз, и-два, левой, выше ногу дери, мать вашу подери!») однорукий командир. Правый рукав гимнастёрки был пришит у самого плеча.

– Это твой комбат. Геройский мужик.

Мы подошли.

– Строй, стой! Раз, два! Разойдись! На сегодня всё.

– Здравствуйте, Андрей Николаевич. Вот, привёл вам пополнение. Старшина третьей роты.

Я представился.

– Натанов крестник, – кивнул он. Представился капитаном Бояриновым Андреем Николаевичем. И орден Боевого Красного Знамени на груди представил сам себя. Похоже, правда – герой. Только без руки и шрам на всё лицо собрал правую щёку в горькую усмешку.

– Надеюсь, сработаемся. А работы много предстоит. Пойдём, я покажу тебе твою старшинскую нору.

– Волков бояться – в лес не ходить.

– Что?

– Нам, татарам, что плясать, что работать, лишь бы пропотеть.

– А, прибаутки. Это хорошо. Вовремя сказанная – дух хорошо поднимает. Не вовремя – дисциплину разлагает. А знаешь, что такое армия без дисциплины?

– Стадо вооруженных баранов.

– Верно. Вижу, человек ты бывалый. Воевал?

– Не знаю. Контуженый я.

– А, Натан же говорил.

Мы прошли мимо вытянувшегося солдата, наверное, дневального, набравшего воздуха полную грудь – видимо, орать что-либо собрался, да так, чтобы оглушить. Но Бояринов остановил его жестом.

– Вижу, не шуми. Это старшина Кузьмин. Ты не пальни в него случаем. Пока он в таком виде.

Мы зашли в огромную комнату, где сплошными рядами стояли железные двухъярусные кровати, пока пустые.

– Здесь будет квартироваться третья рота. Пока недоформированны первые две, но скоро и сюда заселять начнём. А вот и твоя каптёрка. Осваивайся. И переоденься. Форму по размеру найдёшь.

– Благодарю. По размеру я подберу, а вот что к чему носится, не помню. Не попутать бы.

– Разберёмся. Ключи возьми на вахте. Давай, старшина, осваивайся. Да поживее.

– Слушаюсь.

Я тоже вытянулся, как дневальный до этого. Капитан ушел, громко топая сапогами по крашеному полу. Он припадал на правую ногу. Похоже, неслабо ему досталось.


А обмыть?

Узнав у дневального расположение вахты, сходил за ключами, повозившись с замками, отпер, наконец, дверь каптёрки. М-да, нехило. Немаленькое помещение было заставлено стеллажами, просто завалено мешками, свёртками, ещё чем-то, что при слабенькой лампе не разобрать, так плотно, что остался лишь маленький пятачок у двери, но тоже занятый столом с настольной лампой и лежаком, на котором кулем валялись тряпки.

– В натуре, берлога, – пробормотал я. Ну, с Богом! Надо бы это всё перебрать, так сказать, систематизировать, чтобы знать, что, где и сколько. Но сначала уборка. Вот этим я и занялся. Да так увлёкся, что не услышал подошедших. Только деликатный кашель заставил меня оглянуться.

– Мать моя женщина! Натан! Ты ли это?

Натан щерился во все тридцать два зуба. Наверно, лицо моё было забавным. Ещё бы, я вообще офигел – передо мной стоял в новенькой форме с двумя шпалами в петлицах кавалер ордена Боевого Красного Знамени с лицом Натана.

– Не ожидал?

– Да я вообще офигел! Извините, товарищ майор!

– Военврач второго ранга.

– Вы тоже воевать собрались?

– Что это за «вы»? Ты никак обидеть хочешь старого бедного еврея?

– Тебя обидишь. Щупальцами своими весь город опутал, как спрут. Твои знакомцы меня, контуженого старшинку, схарчат и не заметят.

Натан рассмеялся задорно, заливисто.

– Не знакомцы, а друзья. Не имей сто рублей, а имей сто друзей.

– В натуре, еврей. Натан, тебя когда воспитывали, не говорили – с друзьями дружить надо, а не иметь их. Извращенец. Морда еврейская.

Натан поперхнулся, открыв рот, потом оттуда раздался хохот.

– Да это ты извращенец, я даже подумать такого не мог!

– Вы ещё долго пикироваться будете? Нам вас отсюда слушать или как? – раздался из-за спины Натана голос Бояринова.

– Да, что это я? – Натан посторонился, пропуская в каморку комбата и того же политрука, проводившего меня до казарм. Сразу стало тесно.

– Я тут как раз прибирался.

– Хозяюшка, – сочувственным голосом сказал Натан.

– А в глаз?

– Ты, татарская морда, ещё за еврея не ответил.

– Так! – командирский тон комбата вытянул всех в струнку, даже Натана, с его двумя шпалами. – Выяснение национальных вопросов оставим для коньяка, а сейчас, слушай мою команду! Натан, как старший по званию, в уборке не учавствует – накрывает стол. Остальные – освобождаем место. Заодно надо и старшину привести в надлежащий вид. А тебе, Кузьмин, выговор за неисполнение моего приказа.

– С внесением в грудную клетку?

– Что?

– Выговор с внесением в грудную клетку? Или в личное дело? То есть тело?

– Нет, обойдёмся просто выговором. Но, только в первый и последний раз. Понял?

– Так точно!

Мы так препирались, но руки дело делали – узлы и мешки летели в углы.

– Натан, какой-то у тебя странный контуженый. В званиях не разбирается, а шпарит, будто в царской армии отслужил: «так точно».

– Я тебе, Андрюша, больше скажу – он пока в реанимации лежал, как будто институт закончил. Я его сослуживца опросил – как подменили старшину.

Я весь напрягся. Как выкручиваться? В фарс всё перевести? Стоит попробовать:

– Ага, агенты влияния разведок империалистов. Я же и иностранные языки знаю теперь: «Хаю дую ду?».

– Это что?

– Это он по-английски: «Как делаются дела», – подсказал из-за стеллажа политрук.

– Жаль, – вздохнул я, – не немецкий. А на что мне англицкий? Мы с ними не воюем. Да и не понимаю я, что это значит, так, помню почему-то.

– Давай ещё что-нибудь.

– Велком, гоу аут, файн, щет, фак, лондон из э кэпитал оф грейт британ. Ещё что-то всплывает, но я тут же забываю.

– Сереж, что он сказал?

– Заходи, уходи, замечательно, дерьмо, вообще матом и Лондон – столица Великобритании. Он, наверно, в школе английский учил. Или слышал где.

Фу-у. Может пронесёт. Вот и Натан разразился лекцией о неразгаданности устройства человеческого мозга и парадоксальности памяти. С примерами из своей богатой практики.

Ну, вот и расселись. Натан достал из своего докторского саквояжа две пол-литровые бутылки с коричневой прозрачной жидкостью. Этикетки незнакомые. Коньяк. Азербайджанский. Понюхал, когда налили в мой стакан.

– Блин, коньяк! Да хороший!

– Конечно. А ты надписям не веришь?

– На заборе тоже написано, а там дрова. Откуда мне знать, как должен пахнуть коньяк? Но ведь узнал, более того, чую – хороший.

– Ну, а я что говорил – «их благородие» подселился в старшину.

Я опять напрягся, но все рассмеялись. А Натан пересказал капитану и политруку наш с ним разговор о дворянах. Комбат покачал головой:

– Да, интересно тебе память вывернуло, старшина. Ну, долго греть-то будем? Я, конечно, понимаю – коньяк, он тепло любит, но доколе?

– И то верно, – поддержал Натан, – Старшина, скажи тост.

– Тост!

Они сначала выжидающе смотрели на меня, потом рассмеялись:

– Опять шутишь, – покачал головой Натан. – Тогда я скажу – за встречу!

Выпили. Отличный коньяк! Вообще я не любитель выпивать. Ну, так сложилось. Болею сильно с похмелья, а состояние опьянения мне неприятно. Ну, совсем неприятно. Одни неприятности от выпивки. Только один плюс нашел я – мне приятен вкус некоторых алкогольных напитков – коньяка, текилы и… И всё? А, пиво. Но, пью я, только пока не начну пьянеть. Как только в голове начнёт плыть – пить прекращаю. Меня бесит потеря мною контроля за реальностью, вернее, иллюзии контроля, прекрасно понимая, что контролировать реальность не могу и от меня мало что зависит.

– Между первой и второй – чтоб пуля не пролетела.

Подняли по второй. Дай-ка я скажу:

– За Победу! Она неотвратима, как рассвет. Но нам надо её приблизить.

– За Победу!

Закусить. Хороший закусь. В голове зашумело. Да, сильно! У-у! Я поплыл. Уже?

– Ребят, что-то меня уносит, – сказал я, – Натан, по-менее наливай. Что-то меня сильно цепляет.

– И мне поменьше, – попросил политрук Серёжа, – я третьи сутки на ногах.

– Третья, – это я сказал. – Я вспомнил – третья не чёкаясь. За тех, кого с нами нет. И не будет. И стоя.

Мы встали.

– За батю твоего, Серёжа! Что за человек был. Золотой, – это Натан.

– За моих бойцов, – это сказал тихо комбат. – Простите, что не смог вас всех домой вернуть.

Политрук ничего не сказал, лишь в глазах слёзы, да желваки ходят под кожей.

Выпили. Молча закусили. Меня разморило. Чтобы сбить опьянение, усиленно ел. А Натан мне рассказывал об отце политрука – батальонном комиссаре Гапове Анатолии Павловиче, на которого третьего дня получили похоронку. Поэтому и отпустили Гапова Сергея Анатольевича в бригаду. Судя по их рассказу, человек был хороший. Стало грустно:

Чёрный ворон,
Что ж ты вьешься
Над моею головой.
Ты добычи не дождёшься,
Черный ворон, я не твой!

Вот так и спели. Хором. Потом ещё несколько песен, которых я не знал, но тянул. А потом я им спел:

Нас извлекут из-под обломков,
Поднимут на руки каркас.
И залпы башенных орудий
В последний путь проводят нас.

Пить я не любил. И петь. Но приходилось. А когда пьют мужики, без этой песни не обходиться.

И молодая не узнает,
Какой танкиста был конец.

А потом я спел, не в тему, но тоже грустную:

Где-то мы расстались
Не помню, в каких городах
Помню, это было в апреле…

Они внимательно слушали, а я умом понимал, что меня, как Остапа, «несёт», но остановиться я уже не мог. «Палюсь»:

Девочка с глазами
Из самого синего льда
Тает под огнём пулемёта.
Скоро рассвет. Выхода нет.
Ключ поверни и полетели.
Нужно вписать
в чью-то тетрадь
Кровью, как в метрополитене:
«Выхода нет»,
Выхода нет.

– Вить, ну признайся, ты ведь сам это придумываешь.

– Отстань, Натан! Я – попугай. Услышал, запомнил – спел. Не умею я песни сочинять.

– О, младший политрук окуклился. Надо его уложить, чтоб не мучился.

Ага, легко сказать. Я был пьян, на двоих с комбатом – две руки. Но ничего, с Натановой помощью застелили в казарме матрасом и подушкой койку, снесли туда Сергея, разули и накрыли шерстяным одеялом. Натан постоял над спящим, потом сказал мне:

– Я ведь его с такого возраста помню, – он показал расстояние до пола, – хороший мальчик. И воспитан правильно. Жаль отца. И сам на фронт рвётся. Если и на него похоронка придёт, Зина не переживёт.

– Старшина, – позвал меня комбат из каптёрки, – давай облачайся! Сказал же – привести себя в надлежащий вид, нет, ты всё в больничном! Точно выговор внесу, как ты говоришь, в личное тело.

– Слушаюсь.

Одежда была, правда, очень странная. О чём я и сказал.

– Почему?

– Лето же. Зачем двое штанов? А это что за шаровары?

Мои комментарии, оказалось, сильно их забавляли, потом они вообще рассмеялись:

– У вас что, несбыточная мечта – ляхи иметь здоровые? Зачем эти излишества?

– Почему излишества?

– Материала много напрасно уходит.

– А какие же должны быть? Как у суворовских солдат – лосины?

– Не лосины, но не настолько же? Как воевать в этом? Это что за камуфляж? Синие – для маскировки? На каком фоне? А как на пересечённой местности двигаться? По кустам? А колючая проволока? Кто придумывает это? Специально? Вредительство!

Натан и Андрей переглянулись. Смех пропал. Комбат даже перекосился. Я понял, что ляпнул что-то не то.

– Это комсоставское галифе.

– А у рядовых какое? Уже?

– Не намного. Но не синее.

– Это чтобы снайпера врага издали различали командиров и сразу обезглавливали подразделения? И петлицы красные? На рукавах тоже? Чтобы издалека отсвечивали? Да это что – заговор?

Комбат аж зубами заскрипел.

– А мы так и теряли комсостав, – в его голосе было столько горечи, – одели солдатские шинели и галифе, а комдив – не положено! «Бойцы должны издали различать своих командиров»! Сколько же надо потерять, пока дойдёт?

– А это – юбка? – я поднял подол гимнастёрки и покружил, как балерина, ну, ладно, изобразил неумело.

– А как, по-твоему, должно быть? – Натан смотрел на меня с любопытством.

– Прямые штаны…

– Да это – брюки.

– И что? Хоть как назови. Одежда военного должна быть практична и функции… циональна. Блин, Сатурну больше не наливать, он пьян. О чём я? А во! Ничего лишнего. Карманов мало. Боец всё своё носит с собой. Это должно быть предусмотрено. А где он мелкое имущество разместит? Здесь документы, здесь – курево. О, давай, угощай, покурим. А расчёска? Мыло? Нитка с иголкой? Письмо из дому? Да мало ли? Да хоть взрыватели.

– Взрыватели?

– От гранат. В гранатной сумке – опасно. В брюках? А сядет – сломает. В нагрудном? Там документы и курево. Натан, не жми. Дай папироску. Курю. С чего ты взял? Раньше не курил – сейчас курю. Ты раньше тоже, может быть, был вьюношей восторженным, а сейчас – еврей! А чего курево зажал? А почему накладок нет на локтях и коленях? Ползать как? Протрётся сразу. Или доблестный красноармеец врага в полный рост встречает? Пулемётную пулю грудью ловит? Сейчас не наполеоновские войны. Расстояния не те. Не до красивостей. Красавчик – тот, кто живет дольше.

Комбат сплюнул, вскочил, выбежал, вернулся.

– Задел ты меня за живое, старшина. Сколько мы в своём кругу это обсуждали. Ну, мы-то воевавшие. А ты, со стороны, в бою не был, да ещё и контуженый?

– Да что тут за секрет? Логически подумать.

– Да уж, наверное, тоже не дураки эту форму придумали.

– Может, не из тех условий исходили?

– Что?

– Это как в математике. Есть условия задачи, решение и ответ – результат. Ну, например. Как у Толстого, недавно прочел. Скорость пешехода – 4 км/ч. За десятичасовой марш батальон преодолеет 40 кэмэ? Нет?

– Нет.

– И я так же думаю. Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а нам по ним ещё идти. Пруссаки не дураки – план умный придумали, но условия неверные. У Наполеона не было плана – не успел придумать. Поэтому, он должен был проиграть. А ему победу преподнесли на блюдечке. И князь Болконский увидел небо Аустерлица. Армия разбита. По частям. Вот тебе и «первая колонна марширует». И далее по тексту.

– Натан, похоже, контузия – полезная штука.

– Тебе лучше знать. Ты же тоже был контужен. Вообще не советовал бы.

– Видимо, меня не так. Давай, Натан, наливай, а то уйду. Пора мне.

Разлили, выпили, закусили.

– А насчёт формы – верно, – подытожил свои раздумья комбат.

– Если бы увидели, сами бы поняли.

– А ты где видел?

Опа! Опять попался. Крутимся, выкручиваемся:

– Да перед глазами стоит. Прямо так и вижу. Но сам не сошью. Не умею.

– Натан?

– Вить, – Натан заёрзал на стуле рядом, – я тут с портнихой договорился.

– В смысле?

– Ты же говорил, что выйти не в чем, ещё в госпитале. Я же не знал, что всё так быстро решится. А у меня в знакомых портниха одна. Хорошенькая.

– Как спец или внешне?

Натан махнул рукой:

– Одно другому не мешает.

– Всё-таки друзей ты имеешь, – вставил я свои пять копеек.

– Никого не касаемо! Я уже много лет ей помогаю. Ей детей поднимать надо, она меня обшивает. И делает это, как видите, хорошо.

– Реклама – двигатель торговли.

– Что? А-а, ну да. Помогаю зарабатывать. Так вот, она прийти хотела, мерки снять. Я отменил всё, думал – армия обеспечит. А теперь придется опять в глаза лезть. Да, опять же, дело не в этом. Мы с тобой как-то вели беседу, смысл которой был донесён до моей знакомой. Так вот теперь её интересует – как ты к дворянам относишься?

– Никак, – усмехнулся я. Видя непонимание Натана, добавил: – К дворянам не отношусь.

– Тьфу ты. Да я не о том.

– Натан, ты как дитё. Ну как можно личные отношения строить на классовом признаке? Дворянство как явление отжило своё. Это я тебе уже говорил. Но это не значит, что все дворяне сплошь моральные уроды. Только большинство. Деградировавшее.

– Это как? – Андрей не понял.

– Обленившееся разумом, сердцем и душой.

– А-а. Не знал, что так бывает.

– Натан, ты скажи, она свой дворянский апломб проявляет?

– Ни разу не видел. Но всё у неё как-то иначе получается. Как-то чище, возвышеннее. А это, что ты назвал, может, и не присуще ей.

– Эх, если бы они все так смогли – высокомерие попридержать, да делом бы занялись – без революций обошлись бы.

Мои собеседники разом напряглись, стали озираться. М-да, за языком-то следи!

– Ты не против встретиться?

– Конечно, нет. С чего вдруг? Человек нужным, полезным делом занят. Профессия уважаемая – не всяк сможет. А происхождение? Это как родинка на лице. Ну, есть. Ну, стесняешься. Ну и что? Человек-то при чём? Он не выбирает, откуда в свет прийти. Человека судить можно только по его жизненному пути.

– Да, как шрам, – добавил комбат, больное это у него.

– Хорошо ты сказал, Виктор. Я запомню дословно. И ей передам. Как бальзам на душу ей слова твои будут. Особенно сыну её. Взрослеет он. Мир видит искажённо.

– Ну, вот и порешили. Натан, помоги в этом. Очень уж мне интересно, что за чудо он там видит, контуженый этот. Пошёл я. Нельзя мне с подчинёнными пить.

– Литр коньяка выели – вспомнил, – удивился Натан, – я тебе припомню!

– Натан, ну, правда. Я же теперь не боевой пенсионер, а комбат. На фронт меня не возьмут, такие, как ты, медики-душегубы зарубят.

– И я к этому первый руку и приложу. Меня ведь не пускают. На финскую пустили, а сейчас – нет.

– А я-то тут при чём?

– Что ж мне одному оставаться?

– Еврейская морда! – хором с комбатом воскликнули мы.

– Да пошли вы по весёлому адресу. Вот подготовлю двух хирургов себе на смену, тогда, Андрюха, вместе на фронт и пойдём. Пропишу я тогда тебе – «годен». А пока этих щеглов научи, чему тебя тётка-война научила. Да давай иди уже. Два часа уходишь, не уйдёшь никак. Надоел.

– Злые вы. Уйду я от вас. Давай на посошок. Что глазами хлопаешь. Обмануть хочешь? Кого, меня? Да, я твою еврейскую морду насквозь вижу. Доставай. Я же слышал звон не литра в ридикюльчике твоём, а как минимум трёх стекляшек. Не делай ангельские глаза – от командира разведроты не спрячешь, особенно коньяк.

– Уел ты меня, Андрюха.

Разлили, выпили, закусили. Комбат как-то чудно стукнул каблуками, кивнул:

– Честь имею!

И свалил, оставив меня с открытым ртом.

– Это что было?

– Не обращай внимания. Он тоже контуженый. Правда, его посильнее твоего порвало. Вот теперь к месту и нет царских офицеров пародирует. Если бы не орден – ох и огрёб бы. А так – пожимают плечами, пальцем у виска покрутят и махнут рукой – контуженый. Ты лучше спой.

– Да что я тебе, Шаляпин?

– Что ты ломаешься, как девочка. Я вообще старше тебя по званию – прикажу.

– А в ухо? Я тоже контуженый. Ладно, что-нибудь сейчас вспомню. Слушай. Не помню, что это, похоже, молитва.

Ночь. Над Русью ночь
И гладь небес. Млечный Путь так
Предвещает. Тьма
Во степи. Рыщут шакалы.
Ведь Русь в ночи, как чаша туманом
Сон-травой, испита дурманом
И во лжи росою полита.
Белый конь ступает копытом
По восходе солнца над Русью.
Поднимайтесь, русские люди!
Разжигайте горны во кузнях!
Здесь жатва кровавая будет!
Степь Руси здесь,
Слабый зов здесь,
Бродит тень здесь.
Сына кличет мать. Но
Спят сынки. Лишь
Слышится стон слабый.
Здесь была кровавая битва.
Пала рать, изменою бита,
Болью стонет мёртвое поле.
Зверя вой врезается в поры.
Родина взывает по праву,
И земля, испившая крови,
Отомстить кровавым шакалам,
Выкинуть чужестранных уродов.
Чёрный дым здесь,
Казнь сынов здесь,
Смерть мужей здесь,
Портят белых дев здесь.
Чёрный дым.
Над Русью вой слышен,
Погибает русская раса,
Празднуют враги в нашем доме.
Собирайте новые рати,
Бой врагу в подарок готовьте
Не погибнет русская раса,
Не бывать врагу в нашем доме.
Растерзайте вражие стяги,
Пламя верните в родные чертоги,
Родина взывает по праву.
И земля, испившая крови,
Отомстить кровавым шакалам,
Выкинуть чужестранных уродов.
Подняв стяги, идут поколенья
Отомстить за преданных смерти,
И за жён, иссеченных плетью,
За детей, закованных в цепи.
Родина взывает по праву,
И земля, испившая крови.
Отомстить кровавым шакалам,
Выкинуть чужестранных уродов.
Погибает русская раса.
Празднуют враги в нашем доме.
Собирайте новые рати.
Бой врагу в подарок готовьте.
Не погибнет русская раса.
Не бывать врагу в нашем доме.
Собирайте новые рати,
Растерзайте вражие стяги.

Долго молчали. А как говорить? Даже у меня кожа мурашами покрылась, а Натан вообще впервые услышал. Потрясён. Молча разлил, выпил, даже меня не дожидаясь.

– Сейчас их рвал бы, – наконец сказал он, – ты песня эту не прячь от людей. Это очень сильно. Эх, по радио бы её передать. Родина взывает по праву. Да…

Ещё по одной. Мир вокруг стал «мерцать». Похоже, я скоро «выпаду в осадок».

– Откуда эта песня?

– Это плачь не песня. Не знаю. Слышал в Интернете.

– В интернате?

Я махнул на него рукой:

– Ничего-то ты не знаешь.

– Вить, кто ты? Я ведь знаю – это не контузия. Я-то знаю. Кто ты?

Я схватил его за голову, упёрся лбом в его лоб:

– А ты никому не скажешь?

– Нет. Я же твой друг.

Я оттолкнул его, помахал пальцем перед его носом:

– Я знаю… Вы, евреи, все хитрые. Напоил меня, чтобы я тебе всё рассказал? Но! Я не Павлик Морозов, я молчать не буду! Ха! Ты думаешь, я шпиён? Это ты шпиён! Агент глобального сионизма! Думаешь, я не знаю заветов ваших сионских мудрецов?

– Вить, ты что? Ты это серьёзно?

– Вот только не плачь! Русский я. Родину люблю. Жену и сына люблю. Далеко они. Так далеко, что не дойти, не доехать. А я на испытании. Понял? Испытательный срок. Второй шанс. Надо мне всё исправить. А что делать – ума не приложу. Даже не пойму, почему здесь и сейчас. Тут и без меня всё прогно… прогназиро… шоколадно тут всё. Пучком. Все дружно делают всё верно. Только на выходе полный… И ведь вы молодцы, нешто мы. А мы – лохи! Лузеры! Просрали всё, что можно. И чего нельзя, тоже прое… проёжили. И как мне им в глаза смотреть? А Ему? И ведь я знаю – от моих тр-р… трепыханий ни… ни холодно. Личность и роль её в истории? Так – то личность, а то – я… Прав был дедушка Ленин. Или Сталин? Да ладно! В общем – массы делают историю. А личность эти массы растопчут. Чё мне делать, а, Натан? Не знаешь? И я не знаю. Знаешь? Победить? Да, это мы победим! Это мы смогём! Только вот как? И какой ценой? Любой? Как там? Одна на всех, мы за ценой не постоим? А надо бы постоять. Думаешь – победим – и мир сразу идеальным станет? Да вот хрен ты угадал! Немца одолеем, а там англы ядом иглу пропитывают, амеры вообще едрён батон мастырят. Будут им над миром трясти, пугать всех. Да мы им всем, этим душегубам, поперёк горла. Ишь, удумали – власть народную построили! Да разве паразит-капиталист отдаст кормушку? Не-е-ет. Уничтожить, отравить, обмануть, мозг запудрить, засрать сознание, опять на шею мужику сесть, да ножкой покачивать. Ничего они не пожалеют, твари, лишь бы нас, народ-богоносец, извести, извратить. Так-то. А ты – «немец»! Да их, па-руссаков, самих объегорили с этим нацизмом ихним. Стравили два народа, которым и делить-то нечего. У-у, ненавижу! Да, давай! Хороший коньяк. Вот ты, Натан, и еврей вроде, а нормальный мужик. Как у нас говорят – свой пацан. Вот, ты меня уважаешь? А за что? Дурак, ты Натан, хоть и еврей. Мразь я, Натан. Нехороший человек. Редиска. Так – жил, жил да и помер. А тут – шанс. Второй. За что? Ведь я – никто. Серое унылое ничто. Как и все. Ты знаешь, как нас, моё поколение, называли? Потерянным поколением. Мы потерялись. Или нас потеряли. А ещё – коекакерами. Потому что всё кое-как. А на хрена? Для кого? Для себя? А мы кто? Знаешь, как это быть потерянным? А вот так – ты вроде и есть, а вроде и нет. Нет тебя и хрен с тобой. Никто и ничто. Давай ещё. У-ух, хороший коньяк. Запарил я тебя? А ты не парься. У-у-у! Похоже, я накрываюсь медным тазом. Сознание! Пока! До встречи на орбите!

Всё. Мир моргнул и погас.


Отступление от повествования

Телефонный разговор:

– Была предпринята попытка в неформальной обстановке с привлечением психологического стимулирования к «развязыванию языка».

– Это вы так пьянку называете?

– Алкоголь – очень хорошее средство психологической релаксации. Но основное – привлечение товарищей. Вы же знаете, какое воздействие имеет сфокусированное и целенаправленное воздействие честных товарищей на непосвящённых.

– Ты мне зубы не заговаривай. По делу давай.

– Объект раскрылся, но только всё запутал.

– Даже так?

– Именно. Объект однозначно себя осознаёт русским, показал неравнодушие к России, его неразрывность своей судьбы с судьбой Союза, переживание за ведение войны и её исход, но одновременно дистанционируется от нас. Воспринимает себя отдельно от нас. Рассуждает о своём поколении как о «потерянном» поколении. Говорит, что они всё потеряли.

– Даже так?

– На что похоже?

– Если бы не изученная посекундно биография Кузьмина, я бы подумал, что он потомок русских эмигрантов, неравнодушных к судьбе Родины. Но Кузьмина мы изучили вдоль и поперёк.

– И я так же подумал. И теперь не знаю, что и думать. Слушай, Кремень, ты в переселение душ веришь?

– Нет. А ты?

– И я – нет. Тогда – это шизофрения. Мы всё это время возились с психом.

– И что? Закроем его?

– Как скажешь. Так-то он не проявляет признаков психического расстройства. Наоборот, собран, активен, разумен, адекватен. Кстати, на воздействие фокус-группы реакция была положительная. Психи же сразу теряют над собой контроль. Представляешь, он догадался, что я его спаиваю, чтобы развязать язык.

Агент Сара грязно выругался, потом продолжил:

– Впервые я поставлен в тупик и как врач, и как разведчик.

– Я тоже. Ты оказался прав. Это самый интересный случай на твоей жизни. Ладно, я собираю группу, выезжаю. Сам посмотрю на твоего «психа».


О приключениях с бодуна да на пятую точку

Я открыл глаза. Ё-моё, как же мне хреново! Где я? Чё за?.. Как я тут оказался? Почему решётки кругом? А, это кровати. Как же голова болит. Будто Максимка долбит под затылок кувалдой. А где все? Ё! Так я в 41-м! И я бухал вчера с аборигенами. Дурак! Долбоёж! Ну, как можно было допустить? И что я по пьяни выболтал? Удод! А проснётся в «друге»-еврее партийная сознательность? И придут за мной эти, что «питьсот-мильонов-невинноубиенных». Как они сейчас называются? Не «кровавая гэбня» же? ГКПУ? НКВД? Скрутят, поволокут в лаборатории опыты проводить, вместо белых крыс. Или к САМОМУ БЕРИИ? Я представил себе кавказское лицо в круглых очках и усмехнулся. Я не боялся. Ну, совсем. А, может, и к лучшему? Выложу всё, что знаю – и трава не расти! Пусть сами разбираются? А я туристом стану – Москву 41-го увижу, может быть, в реале Сталина, Берию. Ух, блин, аж дух захватило. Да, было бы круто.

Но может быть и иначе. Хлопнут меня, как следует выдоив, чтоб супостатам не достался. А что, реально. Очень даже. «Выколи мне глаз, но соседу – оба!» Смерти-то я как таковой не боюсь. А вот напрасно сгинуть – жалко. Лучше, охерев в атаке, схлопотать очередь MG-34, чем пулю нагана в затылок. «А-абидна-а, да-а?!»

А где эти, что собутыльники мои? Один я. Два матраца свернуты. С улицы топот строя и это: «и-раз, и-два». Комбат уже дрючит личный состав? А я? Чё я, лентяй, получается? Вот уж нет!

– У-у, ё! Голова, моя, голова. Да, будь ты проклят, военврач ёкарного разряда, за свой коньяк!

Только я принял более-менее прямостоячее положение, услышал:

– Товарищ старшина, к телефону!

– Давай! – крикнул я. Блин, опять забыл, где я. И телефон тут – экзотика, и каждый на привязи. Ну, нет тут сотиков и радиотрубок. – Иду!

– Взгляд попроще! – буркнул я дневальному. – Не то – массаж лица пятками выпишу. Я-я понятно объясняю?

– Да!

– Исполнять! Хто там звонит? – это уже в трубку.

– Проснулся, коекакер? – спросил из трубки голос Натана.

Ё! У меня всё внутри замёрзло мгновенно, с хрустальным звоном лопнуло и осыпалось, аж ноги заболели. Что я наплести успел? Ни хрена не помню.

– Чё? Ты хто? – спросил я трубку.

– Так, Сатурну пить нельзя. Давай приходи в себя. Машину пришлю за тобой, ко мне поедешь, на рентген, потом к портнихе. Ты меня слышишь?

– Так точно, товарищ военврач третьего разряда.

– Ранга, дубина татарская, ранга. И второго ранга. Всё, жди.

– Понял, конец связи.

– Это не рация. А-а, шутишь. Это хорошо.

Связь оборвалась. Ага, значит – рентген, а не «гэбня». Всё лучше так, а не иначе. Настроение поднялось, приколоться, что ли?

– Слышь, боец, ты кому служишь?

– Не понял вас, товарищ старшина!

– Салага. Запомни – на этот вопрос надо отвечать так – «Служу трудовому народу!» Уяснил?

– Да.

– Чё за «да»? Отвечать – «так точно!» Уяснил?

– Так точно!

– Вот, уже на что-то похоже. Запомни сам и по смене передай. А за неверные ответы буду вносить выговор в личное тело методом удара в грудную клетку. До кого через голову не дойдёт, буду стучать в печень. Уяснил?

– Так точно!

– Боец, кому служишь?

– Служу трудовому народу!

– Молодец, хвалю. После дежурства возьми с полки пирожок. Там два – крайний не бери.

Боец прыснул. Сообразительный.

– Отставить смех! Ладно, служи, родной. Кто меня искать будет – в «берлоге» я, – и пальцем ткнул в каптёрку.

– Стоп, машина! Боец, а где вы принимаете гигиенические процедуры?

Боец молча показал. Ты глянь, понял меня. И правда, к умывальникам вышел. Сполоснувшись, шёл обратно, встретил комбата. Вытянулся, констатировал доброго утра.

– Кузьмин, я тут о нашем разговоре с комбригом перекинулся.

«О каком разговоре? Что я ещё накосячил?»

– Так оказалось, что форма уже поделена на повседневную и полевую. На полевой запрещены нарукавные нашивки, шаровары только защитного цвета и без цветных вставок, петлицы и знаки различия защитного цвета, фуражка заменена пилоткой. Понял?

– Дошло до них.

– Ага. А для тебя знаешь, что это значит? Срочно переделать всё обмундирование, согласно новым указаниям. Комбриг решил, ввиду нехватки обмундирования, повседневную форму упразднить. Вся будет полевой. А от тебя я жду новых образцов. Исполняй! Да, ещё. Ты научил дневального «так точно» орать?

– Я. Готов понести наказание.

– Не будет наказания. Мне самому по душе. А то, как не в армии: «да, нет, не знаю», тьфу… детский сад.

– Штаны на лямках, – добавил я.

– Ты ещё здесь?

– Понял! – и покинул комбата.

Вот так вот! Инициатива приготовилась отыметь инициатора. Всё верно – сам придумал, сам и сделай. Тут вам не здесь!

Умывание благотворно на меня подействовало. Голова болела, но хоть мутить перестало.

А это что за цирк?

– Стоять! Смирно! Кто такие? Тащи всё обратно!

Охренеть, пока я принимал водные процедуры, мою «берлогу» «вскрыли», и теперь трое бойцов выволакивали мешки, ящики с тушёнкой и две 20-литровые канистры (которые я вчера даже и не видел).

– Слышь, дядя, шел бы ты в темпе вальса, – ответил мне один, поставив канистры и выпрямляясь. Ого, тоже старшина. А я-то – в исподнем. Гимнастёрка вон она, на тумбочке.

– Я что, не понятно сказал? Занести вещи обратно или вы, уроды, плохо слышите? – Я шёл прямо на них.

Остальные двое тоже распрямились. Старшина достал из-за спины нож:

– Дядя, это ты плохо слышишь. Свали, я сказал!

Я уже в трех шагах.

– Свалить, говоришь? А, пожалуй, эта мысль мне нравится, – я оглянулся, полуобернувшись.

Меня уже «потряхивало», как всегда перед дракой. Что ж, подраться, не с похмелья, конечно, но – люблю. У меня даже читерский приём есть, вернее свойство одно. Слоу-мо называется. Как в Макс-Пейне. Течение времени опять изменило привычный ход.

На нож ещё не приходилось кидаться, но всё однажды происходит впервые. Вообще, я оглядывался пропасти тыл, но эти воришки решили, видимо, что я решил «сдать назад». Краем глаза я увидел, что они нагнулись за своими (моими) мешками. А этот старшина начал отворачиваться, опуская нож. А вот хрен вам поперёк всего лица!

Я прыгнул вперёд. Гипс левой руки с размаха опустил на руку с ножом, проскочил мимо, ударил ногой в лицо нагнувшегося второго. Уж больно хорошо он стоял. Как в футболе ударил. И так же его голова, как футбольный мяч, отлетела и ударилась о стену. Тут же локтем левой руки в затылок первому, старшине. Но получилось не в затылок (слишком я медленный после госпиталя), а в лицо – старшина успел повернуться, схватил меня за рубаху на спине левой рукой. А правая где? Отнялась или заносит нож? Я крутанулся, выбивая ногой из-под старшины его ноги, упёрся в него, падающего с растерянными глазами, и, как в карате, залепил пяткой сапога в развороте в голову третьего. Мы со старшиной упали вместе, только я сверху, прокатился по нему, впечатывая в его тело кулаки и локти, выдавив воздух, и лбом добавил прямо меж глаз.

– У-ух, ё! – Голова взорвалась болью. Проклятущий коньяк! Никогда больше пить не буду! Всё кругом закружилось, и я сел тут же, оказалось – с размаху на грудь старшине.

– Что тут происходит? – раздался резкий крик, хорошо не комбата. Или плохо, что не комбата?

В глазах немного прояснилось. Оказалось, кричал толстый коротышка, напрасно дёргавший кобуру. Что, маловата практика пользования табельным оружием?

– Ты хто? – спросил я его.

– Интендант третьего ранга Блинов. Встать, боец, доложить по форме.

Что ж ты меня так напрягаешь-то, а, Колобок? В голове моей как щелкнуло – интендант, грабёж моей «берлоги», слова Сережи о «мутном» интенданте. Нервничаешь? Ладно, шутканём. Ещё и разозлю. Такие, как он, застревающие в кобуре, в ярости – менее опасны.

– Интендант? Да пошёл ты в жопу, интендант. Не до тебя сейчас!

– Встать! Пристрелю!

Ого, истерика. Очень хорошо. Встаём. Медленно. Ещё далеко. Теперь в самый раз. «Падаем» вперёд, я же «пьяный». Самое то. Опять удар гипсом по руке с наганом, правой, кулаком, снизу вверх, всем корпусом, в челюсть. Зубы кляцнули, интендант мешком осел на пол.

– Дневальный! Дневальный, мать твою за ногу! Коменданта сюда. И комбата Бояринова. Мухой, тля!

А теперь надо одеться. Вот так вроде должна быть форма одета. Ладно, посмотрим.

Первым явился комендант. Я доложил, что мною предотвращена попытка хищения собственности с вверенного мне помещения группой лиц в составе четырех человек, одетых в форму Красной Армии. При требовании документов на право изъятия данных мешков и ящиков они попытались применить оружие – нож и револьвер. На оружие я указал. Группа злоумышленников обезврежена.

– Да ты охренел совсем, старшина! Это наш интендант Блинов.

– Документов он не предъявил, в лицо его не знаю, угрожал наганом, имел явный злой умысел. Я действовал по обстановке. Что, надо было дождаться, пока он меня застрелит за то, что я с его подельниками сделал?

– Ой, дурак! Да тебя так и так теперь расстреляют за нападение на старшего по званию. Ты арестован. Сдай оружие.

– Так нет у меня.

– А куда дел?

– Так и не было. Я вчера в ночь только поступил, оружие не получал.

Прибежал комбат. От увиденного лицо его перекосило, шрам побелел.

– Допрыгался, Блинов. Теперь ему не отмыться.

– Не понял, капитан?

– А что не видно? Блинов с бандой пытались ограбить третью роту.

– Откуда ты знаешь? Может, это Блинова имущество?

– Да какое там! Мы, со старшиной, вчера полночи ведомость составляли, в которую переписали всё наличинствующее в каптёрке. Это имущество третьей роты и моего батальона. А зачем Блинов на него хотел ручонки свои наложить? Посмотри – брал только спирт в канистрах, крупы и тушёнку. Толкнуть хотел.

– Капитан, ты мне тут зубы не заговаривай! Нечего выгораживать своего старшину. Ведомость у него есть? Как же, поверил! За нападение на старшего по званию старшина арестован.

– Да арестовывайте! – психанул я.

– Кузьмин, не горячись, – попытался осадить меня комбат, – органы разберутся. Сейчас сюда особист придёт. Ему нужно снять показания, с Кузьмина – в том числе.

Вот почему он так долго. За особистом бегал. Старшему сержанту ГБ я повторил то же, что и коменданту.

– Где опись? Ладно, потом принесёшь. Кто-нибудь хоть вызвал санитаров? Они хоть живы? И ты один четверых положил? Вооруженных?

– Двое, вот эти, безоружны были. Этот угрожал ножом, а Колобок – наганом.

– Ты говорил – не знаешь его.

– Первый раз, как раз с наганом сразу и увидел.

– А откуда прозвище его знаешь?

– Да откуда мне знать? Просто он маленький, круглый, сдобный весь какой-то. Вот сразу и подумал: «Как Колобок».

– Ясно. Уведите старшину. Пусть на губе посидит, до выяснения. А там – посмотрим.

Вот так вот. Попили коньячку. И рентген сделали (а гипс я об них совсем расколол), и к швее съездили. Да что же это? Что у меня на лбу написано: «Пни меня»?


Отступление от повествования

Телефонный разговор:

– Кремень, это Сара! Ускоряйся! Тут Объект в историю влез. Аж на трибунал!

– И что он наворочал?

– По рукам дал вороватым тыловикам. Избил старшего по званию.

– Избил? Он же едва ползает.

– Избил. Один. Четверых. Жестоко и быстро.

– Всё же – наш коллега.

– Или боец хороший. С этим потом разберёмся. Ты там за свои ниточки подёргай, чтобы не шлёпнули его из сочувствия до твоего приезда.

– Понял тебя, Сара. А я вижу, переживаешь за него.

– Да, мы как бы и сдружились. Человек-то он неплохой. Интересный. И честный. Возможно, товарищем станет.

– Посмотрим. Ты не переживай. Мы его к себе заберём.


Гэбня кровавая

Заперли меня в узком чулане без окна. У стены стоял топчан с комковатым матрацем. Из мебели – всё. Свет давала тусклая лампочка под высоким потолком. Обитая жестяным листом дверь с окошком отгородила меня от мира.

Ждать. А что ещё остаётся? Теперь я бессилен что-либо изменить. Посмотрим, куда меня вынесет течение реки обстоятельств. А лучше всего ждать во сне. Я и завалился на топчан, свернув тонкий матрац в рулон – он стал подушкой. Уснул сразу. Сквозь сон слышал, как окошко на двери несколько раз открывалось, но дверь – нет. Меня не будили, сам вставать не хотел.

Сколько проспал – не знаю. Часов у меня не было, окна – тоже. Течение времени не ощущалось. Проснулся я от голода и желания опорожнить организм. Постучал в дверь, в открывшееся окошечко озвучил свои желания. Окошко захлопнулось. И всё – тишина. Я постоял, подождал. Ничего. Пожав плачами, сел обратно на топчан. Скучно.

Минут через десять загремели засовы, дверь открылась.

– Кузьмин, с вещами на выход.

Я усмехнулся – ну, какие у меня вещи? Даже ремень отобрали. Встал, вышел. Ослеп от яркого света. Меня толкнули в спину.

– Ещё раз тронешь меня – руку сломаю, – предупредил я конвоиров. В ответ раздалось сопение шести ноздрей.

– Встать лицом к стене. Руки за спину.

– Ребят, погоди, глаза к свету привыкнут. Я стены не вижу. А, вот она.

Я встал к стене, руки за спину, ноги расставил. Я видел подобную процедуру довольно часто, но в телесериалах про благородных бандитов и продажных ментов, которыми нас пичкали всю мою молодость.

– Вперёд.

– Далеко меня?

– Не положено знать.

– А в туалет-то можно?

– Пошли. Топай, топай. Тут по пути.

После посещения комнаты для раздумий меня вывели из казарм, погрузили в машину. Ну, типичный «воронок»! Долго везли, выгрузили во дворе какого-то здания, передали другим конвоирам, опять заперли.

Опять «чемодан» – узкие стены, высокий потолок. Тоже нет окон, но есть дыра в полу, судя по запаху – удобства. Вместо топчана – типичная шконка, узкая, коротковатая, матраца и в помине нет. У-у! Гэбня кровавая! Питсот-мильонов-невинноубиенных!

– Эй! Церберы! Я жрать хочу! В этом курорте кормят?

– Заткнись! – в ответ из-за двери. Доходчиво. Диета по-чекистски.

Спать больше не хотелось. Думать тоже. Голова хоть и прошла, но в ней звенело, как гайка в пустой канистре. Да и о чём думать? Сбегать я не собираюсь, напрасно рефлексировать – удовольствие сомнительное и непродуктивное. А вот собственным телом надо заняться плотненько. Непослушное, неповоротливое, скованное – чуть связки не потянул при ударе ногой.

Разбитый гипс перестал мешать – пальцы двигались, но были словно чужие. Его снять бы, чтобы не болтался, но бинты разрезать нечем. Решил для себя, что обязательно надо сделать ножичек для скрытного ношения. Я видел такой в магазине «Охота-рыбалка» – обоюдоострый «тычковый» нож длиной сантиметров пять, вместо рукояти – кольцо. Нож-коготь. Для боя не годен, но верёвки перерезать пойдёт, и спрятать просто.

Снял гимнастёрку, аккуратно свернул, положил в изголовье шконки. Сел на шконку, скрестив ноги по-турецки, провёл комплекс дыхательных упражнений. Потом приседания, наклоны. Отжиматься мог только от стен – левая рука в гипсе очень болезненно воспринимала нагрузку. Вот так, разогревшись, стал «тянуться». Нужна большая гибкость в связках и сухожилиях, а её нет. Конечно, на шпагат не сяду, но хотя бы «пополам» надо складываться. То есть стоя доставать пол локтями. После растяжки – нагрузки. Те же приседания, наклоны, перекруты, отжим, жим пресса. После нагрузок – «тянуться». Больно-то как! Но ведь никто и не обещал, что будет легко.

Так и время пролетало незаметно. И не холодно. Когда совсем устал – надел гимнастёрку, лег на шконку, сапоги под голову. Так, в позе эмбриона, и поспал. Проснулся, когда дверь открылась. Сержант ГБ занёс табурет, крытый газетой, с котелком и кружкой на нём. Поставил, сам встал в дверях – ждёт.

– Это ужин или завтрак?

– Не положено.

– Что не положено? И кем не положено?

Но сержант был как каменный истукан. Пожав плечами, быстро порубал макароны с котлетой, запил компотом. Хлебом протёр дочиста посуду, крошки смахнул в руку – и в рот. Табурет и посуду сержант унёс, но газету оставил. Потом вернулся и принёс шерстяное старое одеяло, прожжённое по многих местах. Хоть так-то.

– Сержант, а курево? Курить охота, аж уши пухнут.

Он обернулся, долго-долго смотрел на меня, как-то особенно, словно не глазами, а рентген-аппаратом.

– Не положено? – догадался я. – Ты знаешь, однажды, до той войны ещё, врачи вскрыли череп погибшего городового. А там только две извилины. Они в растерянности, а старый профессор догадался: одна извилина – «положено», вторая – «не положено».

Сержант хмыкнул:

– Анекдот?

– Ого, у тебя больше двух?

– Язык у тебя длинный, старшина. Тебя за это не били?

– Часто пытаются. Но это довольно непросто.

– Боксёр?

– Нет. Русский рукопашный бой. Слышал?

– А-а. Это в царской армии в школах прапорщиков был.

– Что, серьёзно? Не знал. Так как насчёт курева?

– Я думал физкультурники не курят.

– Я же не физкультурник.

– А что это ты делал? Зарядку?

– Это я развлекался. Скучно на вашем курорте.

Сержант опять хмыкнул, но достал кисет, отсыпал табака. Дал коробку спичек. Издевается?

– Издеваешься? Как я крутить козью ногу буду? С одной рукой-то?

– Четверых одной рукой в больницу отправил? Как хочешь. Высыпай обратно.

– Ну уж нет. Буду мучиться.

Дверь за сержантом закрылась, но смотровое окошко осталось открытым. Я, матерясь и изрядно разозлившись, наконец, скрутил что-то похожее на «козью ногу», изведя четверть газетного листа. Прикурил, затянулся, но махра оказалась слишком крепкой, аж скрутило в кашле (за дверью довольное хмыканье). Дальше курил осторожнее. Даже удовольствие почувствовал. Хорошо, так вот после обеда покурить не спеша. А спешить мне некуда.

После перекура – вздремнул, завернувшись в одеяло. Потом – тренировка, перекус, перекур с дремотой, тренировка. И так три дня.

Только на четвёртый день меня повели на допрос. Я, насколько смог, привёл себя в порядок. И вот я в кабинете. Окно. Открытое. А за ним – мир. Оказывается, и за четыре дня можно одичать. Я поначалу ничего, кроме этого окна, и не увидел.

– Присаживайтесь, старшина.

Стол, большой, деревянный, крытый зелёным сукном. Массивная лампа на нём, пепельница, чернильница чудная. Как мраморная, только черно-зелёная. Стул. Массивный, с обивкой. Если бить будут – обивку испачкают. Сел. За столом тип с какими-то галочками в петлицах опрятной, но явно не новой формы ГБ. Он долго бодался со мной взглядом. Э-э, дядя, это бесполезно – не боюсь я тебя. Потом этот товарищ раскрыл довольно пухлую папку, стал перекладывать листочки, бегло разглядывая их. Мне это очень напомнило момент из «Матрицы». Сейчас он скажет, как агент Смит: «Как видите, мы за вами давненько наблюдаем», а я в ответ: «Меня не купить гестаповской липой. Я требую законный звонок адвокату». А потом у меня склеятся губы. Как давно и далеко это было! Я горько ухмыльнулся:

– А как вас зовут? – спросил я (не агент ли Смит?).

– Тимофей Порфирыч, а что?

– Да так. Интересно.

– Интересно, говоришь… – сказал он в задумчивости, полистал ещё листочки, закрыл папку, откинулся на стуле и вылупился на меня с таким видом, будто я кубик Рубика, а он его не смог собрать.

– Откуда же ты на нашу голову взялся? – спросил Тимофей Порфирыч.

– Из тех же ворот, что и весь народ, – пожал плечами я.

– Кури, – гэбэшник пододвинул ко мне коробку с папиросами, пепельницу. Он удивился, когда я прикурил от своих спичек.

– Сержанта не наказывайте – по-людски он поступил, выручил.

– Как же это он? Он же самый строгий из всех.

– За анекдот, – пожал плечами я.

– Анекдот? Какой?

Я рассказал. Тимофей Порфирыч только хмыкнул. Опять помолчал, долго глядел в окно, явно думая.

– Кто ты, старшина?

Я вскочил, вытянулся, доложился, как на плацу. Тимофей Порфирыч поморщился.

– Не о том я тебя спросил.

– А что же я ещё скажу? У меня за душой и нет больше ничего. Ну, ещё добавить можно, что контужен. А вы думали, я сразу шпиёном себя назову? Явки – пароли? Так рано ещё – даже не били.

– А бить будем?

– Да тоже бесполезно. Устанете только. И я просто так не дамся. Покалечу. А я этого не хочу.

– Да, это ты неплохо умеешь. Откуда только? Ответ из твоей части однозначно говорит, что ты не владеешь никаким единоборством.

– Запрос пришёл? Быстро. А военкомат получил? Нет? Жаль.

– У нас свои способы получения сведений.

– Не сомневаюсь. Единственное, не пойму – это допрос такой? Или светская беседа?

– Допрос будет позже. Сильно ты мне непонятен. Решил на тебя своими глазами посмотреть.

– Польщен честью, мне оказанной. Но чем обязан?

– Не догадываешься? Только появившись в городе, ты создал ворох непонятных проблем. Твоё поведение сильно выбивается за рамки.

– Это как?

Чекист вернулся за стол, открыл папку:

– Участвовал в восстановлении путей?

– Да. Ну, как участвовал? Ходил, орал. Я, считай, ничего не сделал. Они сами.

– Организовал снабжение госпиталя свежими продуктами.

– Так то не я. Это комсомолки.

– А они дружно пальцем на тебя показали.

– Вот, блин, сдали. А ещё комсомолки.

– Только появившись в части, покалечил четыре человека. Это тоже они сами?

– Нет. Вот тут отпираться не буду.

– Зачем ты это сделал?

– Посчитал это единственно верным решением. Ясно же, что это ворьё. Но при должностях. Вывести их на чистую воду, может, и просто, проверив бухгалтерию, но кто станет заниматься? До этого не занимались, наверно, не фатально. А для моих планов фатально. Они выведены за скобки, до окончания формирования подразделений под ногами мешаться не будут. А там – уже не мои проблемы.

– А чьи?

Я пожал плечами. Чекист задумчиво смотрел в окно.

– Единственно верно, говоришь? За скобки, говоришь? И какие твои планы?

– Помочь создать боеспособное подразделение, одетое, обутое, сытое, обученное, морально настроенное на победу. Или подвиг.

Чекист встал, в задумчивости зашагал по кабинету.

– Почему ты нас не боишься?

– А должен? С чего вдруг?

– Ты второй человек на моей памяти, который не боится меня и нашей организации.

– А кто первый?

– Двадцатилетний ребёнок. Инфантильное дитё, не осознающее последствий. Я думал поначалу, что и твоя бравада имеет ту же основу.

– А сейчас? Убедились, что я не дитё? Всё верно. Я прекрасно осознаю последствия. Я мог бы попасть в руки карьериста, дурака, что в принципе одно и то же. Он бы слепил из меня врага народа, шлёпнул бы по-быстрому, отчитался. Чего тут бояться? Смерти? Никто мимо нее не пройдёт. А умирать страшно только в первый раз. А меня уже вытаскивали с того света. Жаль было бы упущенных возможностей, но на всё воля Божья.

– Верующий?

– Точно знающий.

– Вон даже как!

– Именно так. На Него уповаю, верю – не даст сгинуть зря. Вот и вы оказались на моём пути. Настоящий чекист – холодный разум, пламенное сердце, чистые руки.

– Лесть? Не ожидал.

– Констатация фактов. Чистые руки – форма на вас уже много лет одна и та же, только звания меняются. А должны каждый год новую получать. Или шить. Равнодушны? Нет, форма ухожена, опрятна. Из этого наблюдения делаю вывод, что и богатств особых не нажили при ваших-то возможностях. Считаете, что должность дана вам для служения народу, а не для обогащения? Самолюбие не тешит. Вот это и есть пламенное сердце – служить людям. Не себе, не вождю, а народу. Так? Ну и разум. Ведь не поленились, лично разговариваете с каким-то старшиной. Было бы проще – дело – ретивому, подписать приговор. Расстрел заменить на фронт – всего делов. Понять хотите. Чтобы как лучше.

– Да откуда тебе знать-то?

– Да ниоткуда. Так, два и два сложил.

– Теперь я понял, чем ты так всех покоряешь. С «губы» даже тебя сюда перевели. Ты знаешь, что тебя врачи чуть не выкрали?

– Откуда? Конечно, не знаю. Это они опрометчиво поступили.

– А комсомолки под окнами дежурят. Смену в госпитале – смену здесь. Твоё командование завалило нас рапортами.

– Блин, а приятно! Волнуются, помочь пытаются.

– Как же ты так повязал всех?

– Хотите по секрету скажу. Только вам. Я иностранный шпион. А этих людей подкупил и загипнотизировал. Вот сейчас с вами поговорим, и вы меня отпустите в часть, потом на фронт, где я выкраду планы наступления нашей роты и передам их английскому командованию. Ведь так пишут под пытками ретивых дуболомов?

Чекист сначала удивлённо смотрел на меня, потом от души рассмеялся:

– Бывает и так. А я ведь тебе и то почти поверил. Чуть и меня не загипнотизировал. А ты владеешь?

– Нет. Я говорю правду. Она влечёт людей.

– И в чём она – правда?

– В том, что Родина моя в самой большой опасности, которую помнят ныне живущие. Ведь речь идёт не о потерях земель, смене правителей или грабеже. Вопрос – быть или не быть. Если фашизм не одолеем – русский народ исчезнет, как хазары или финикийцы. Это не люди идут на Москву, а звери, ведомые бесноватым. Они уже жгут села вместе с жителями, они соревнуются в меткости на головах наших детей. Они выделывают человеческую кожу славян и делают из неё перчатки и сумочки. А из костей – шахматные фигурки. Остановить этих тварей можно, только навалившись всем народом. Сообща. И все, кто мешает в этом – тоже враги. И я жизнь положу, но остановлю их. Веришь?

– Верю. Хотя сам себе дивлюсь. Скажи кто другой – болтуном-агитатором посчитал бы, а тебе вот верю.

– Вот и они поверили. И нет никакого гипноза. Есть великая цель, и каждый, кто движется к ней – становится, сам для себя, чуть более велик. Души людей, нормальных людей, тянутся к подобным задачам, возвеличивающим их. А мрази – шкерятся в ужасе. Всё просто.

– Просто? Нет, всё очень сложно. И что с тобой делать теперь?

– А ты отпусти меня.

– И вместо тебя – в допросную?

– Да ладно тебе. Прифронтовой уже город. Бардак. Я на фронт – и концы в воду.

– А вот это – вряд ли. Без присмотра мы тебя не оставим. Городское управление тоже провело призыв. Все окажутся в твоей бригаде.

– А это очень даже хорошо. Чекисты от врага не бегут и не сдаются. Вы укрепите часть, как арматура. Вас бы ещё воевать научить. Бить подследственных – это не то же самое, что бить немца.

– Вот и поучите. А в твою роту я определю сразу человек десять молодых оперов и милиционеров. И старшим над ними будет лейтенант госбезопасности с отчеством Тимофеевич.

– Благодарю за доверие! – я вскочил, проорал, как на параде.

– Так и мне спокойнее будет. Он за тобой приглядит, ты за ним. Да, вот возьми.

Он подписал какой-то бланк, протянул мне. Ну, нифига себе карт-бланш: на бумаге с ведомственными штампами было напечатано: «Предъявителю сего оказать всемерную поддержку». Вот так вот – ни много, ни мало. И подпись. Начальника управления госбезопасности города и района. Вот кем оказался Тимофей Порфирыч. Польщен, польщен.

– Буду считать это авансом доверия.

– Верно. Давай не теряй больше времени. На выходе тебя ждёт машина и мой сын. Он будет твоим личным караулом. Поможет заодно решить некоторые проблемы. Ведь благодаря тебе снабжение бригады оказалось парализовано. Срочно восстановить! Звание подкинуть тебе не в моей власти, а вот обязанностей и полномочий – сколько угодно. При возникновении препятствий – говори лейтенанту, он свяжется со мной.

Вот как-то так и закончилось моё заключение. Даже не побили ни разу. А я-то собрался Мальчиша-Кибальчиша изображать. Побеседовали по душам, благословили. Ахренеть! А как же «питьсот-мильонов-невинноубиенных»?

А во дворе меня ждала машина. Что-то вроде «Победы». И двери открываются, как в консерватории. В комплекте – водитель и сумрачный атлетичный гэбист с лицом молодого Тимофея Порфирыча. Я, как министр, тьфу ты, нарком, сел в машину. Не удержался:

– Шеф, трогай!

По мне – это должно звучать круто. Но эти двое предков уставились на меня.

– В госпиталь. Гипс снять надо. И с Натаном перетереть.

Взгляды удивленные, переглянулись, но двигатель завёлся, поехали. Всю дорогу я любовался знакомо-незнакомым городом. Центр вроде и не сильно изменился, но был совсем другим. Да, город оказался в три раза меньше известного мне. А госпиталь и вокзал со станцией оказались вообще в пригороде, а в мое время – сердце города. Сейчас – сплошная частная застройка.

Моё появление в госпитале произвело не меньший эффект, чем «явление Христа народу». Медперсонал толпой вывалил во двор (мы подъехали с тыла), чуть меня на руках не стали качать. Каждая девочка-комсомолка в белом халате хотела прикоснуться, будто сомневались, что я реален, не мираж. Засыпали вопросами, затискали, как плюшевого мишку.

Так, толпой, и прошли до процедурки. Там меня ждали Натан и главврач, вернее начальник госпиталя. Тоже помяли. Ещё раз рассказал о своих злоключениях. Они – о новостях. Потом я обратился с просьбой – помочь интендантами. Обещали пересмотреть истории болезней, побеседовать с выздоравливающими.

Гипс сняли, констатировали хорошее состояние моего организма. Разом и выписали. Я же числился ещё в госпитале. Этим мотивируя, и пытались вытащить меня с гауптвахты. Я поблагодарил за заботу, попросил больше так не «подставляться». Из-за их стараний меня и упрятали в подвал управления НКВД, а они попали под «пристальный взгляд» органов.

Ещё раз поблагодарив всех за заботу, уведомил Натана, что заеду за ним вечером, откланялся и покинул заботливый персонал госпиталя.

Заехали в казармы, где Бояринов, прознавший уже, что меня обязали быть его главным снабженцем, вывалил на меня кучу забот и заявок. Но сначала, конечно, помял меня единственной рукой.

– Рад, что всё обошлось.

– И я рад, – искренне ответил я. Я и вправду не верил происходящему. Как во сне – друзья, единомышленники, удача, содействие. Как? Я же всегда был неудачником, а тут вдруг! Может, снится мне всё это?

– Основное, Иваныч, обмундирование, – продолжил гнуть своё комбат, – подгребли всё, что можно. Даже твою «берлогу» прошерстили. Тихо, тихо! Опись изъятого – составил. Верну, обещаю!

Я рассмеялся:

– Да ладно! Моё, что ли? Ротное имущество. А где брать?

– На складах? – неуверенно ответил комбат.

– Там уже нет ничего, – влез в разговор неожиданно Тимофеич, до этого исполнявший роль тени отца Гамлета. – Всё с них уже вывезли. Нет, не догоните. Месяц уже, как на запад всё отправили. Надо на фабрику наведаться.

– Ну, нуно, значит нуно. Поехали, проведаем фабрику, – махнул рукой я.


Отступление от повествования

Нетелефонный разговор:

– Ну, посмотрел на Объекта?

– Посмотрел.

– А что мрачен так?

– Не поверишь – не знаю, что и думать. Как решить эту задачу? Это как перемножать два куба воздуха и три гектара пашни.

Собеседник хмыкнул:

– Нравятся мне твои ёмкие сравнения.

– Что-то мы в заданных данных попутали, вот и не перемножается у нас. Ясно же, что он не враг, не врёт, уж меня-то не проведёшь. Человек интересный, честный, открытый, но непонятный.

– И что ты решил? «Увидеть птицу по полёту»?

– Да-м-м. И «катализатор» ему выдал. А, знаешь, версия с потомком эмигрантов была бы весьма кстати. Представь, доложили бы, что нашли выход на организацию потомков эмигрантов, сочувствующих нашей стране. М-да.

– Что-то ты размечтался. Не к добру это.

– Сам знаю. Нечасто приходится быть в такой растерянности. И не враг, и не друг. Кто он? Чую, что ничего он не соврал, чую, что будет от него толк, а что именно – не могу понять.

– Может, доложим?

– Что доложим? Что два опытных волкодава уделались перед психом?

– Может, переселение душ?

– Ага, так и доложи.

– Ну уж нет. Не поймут. В одну камеру с Кузьминым и посадят.

– Вот и я о том. Ладно! Может мы просто чего-то не увидели, недопоняли.

– Будем посмотреть?

– Что?

– Так Объект говорит.

– Ага, «будем посмотреть». Как неграмотно!

– Я остаюсь в «легенде»?

– Да. А я тут тоже поработаю. Что-то тут всё мхом и гнилью поросло.


О том, что может наворочать контуженый беспредельщик, если ему дать волю. Или о косоруком прогрессорстве

Голова уже шла кругом. Фабрика не могла нам ничего дать – они и так план не выполняли. И не потому, что работали плохо, а материалов не хватало. Но мы, не поверив на слово, пролезли все их склады, где я реквизировал несколько сотен шинелей (конечно, официально, по документам). Шинели завалялись из-за того, что были старого образца, ещё с красными полосками поперёк груди, как у стрельцов. «Разговоры» называются. К вечеру начальник фабрики обещал все переделать. А что? Ему в план зачтётся, а батальон с шинелями – осень-то не за горами.

Ещё, к огромной своей радости, нашел у него на складе материалов, в неликвидах, обрезки брезента, много и разных размеров. И несколько рулонов камуфляжного хэбэ. У меня от радости аж засвербило всё.

– Вот, завезли как-то. А что из него делать – не ясно, – пожал плечами завскладом.

– Я знаю, что делать. Этого даже не хватит.

Тут же узнал адрес отправителя этого материала, составили заявку, завскладом ушёл её оформлять.

Я же загрузил в машину рулон пятнистой ткани и ворох брезента, пообещал начальнику фабрики «порешать вопрос» снабжения. В ответ меня заверили, что при обеспечении материалом – одёжкой завалят.

Следом посетили фабрику нетканых материалов. Пролез всё, но пользы пока не увидел. Поехали к моему знакомцу – коменданту станции, после вместе с ним – к коменданту участка дороги. Они, почесав в затылках, пообещали пошерстить в «брошенных» вагонах. Этим «ответственным лицам» даже в голову не приходила обычная «мужичья» мысль – покопаться в бесхозном. Хотя бдительные «доброхоты» сдадут в органы сразу. Вот и не допускали даже мысли, чтобы не мешала работать. А работы на ж.д. в это время стало – не провернёшь. А представитель НКВД за моими плечами подтвердил, что поиск бесхозного будет общественно полезная деятельность, а не преступление. Но при условии – сохранности обнаруженного. Для этого оба коменданта записали номер телефона Тимофея Порфирыча. Теперь всё бесхозное попадёт под охрану НКВД и в моё оперативное пользование.

Так закончился первый день моего интендантства. Вечерело. А у меня ещё были планы относительно Натана, точнее его знакомой швеи. Забрали из госпиталя военврача 3-го ранга (до сих пор не верилось, что этот интеллигент – служивый) и поехали за город. В пригородной деревушке у Натана был дом с участком, где Мария Фёдоровна с сыном проводили все летние каникулы.

Когда мы приехали, Мария Фёдоровна стояла «вверх ногами» на грядках картошки – полола. Сын, Михаил – высокий худощавый загорелый подросток, сидел на яблоне – собирал урожай. Мария Фёдоровна нас не слышала, подоткнутое за пояс платье обнажало плотные загорелые ноги. Обернувшись, она одёрнула подол, запястьем поправила косынку, как делала и моя мать, близоруко сощурилась.

– Натан?

– Мария Фёдоровна, темно уже, что вы там можете разглядеть? Я тут гостей привёз, продукты. Давайте вечерять. Может, баньку стопим? – это уже у нас с лейтенантом спрашивает.

– В другой раз, Натан. Обязательно, но в другой раз. Хотя я бы ополоснулся.

– Миша, проводи товарищей командиров до пруда. Тут недалеко. Мыло, полотенца захватите. Миша, как вода?

– Да уже холодная. Илья-Пророк в водичку-то уже по…

– Михаил! – это с летней кухни Мария Фёдоровна одёрнула сына – бдит за нравственностью. – Натан Ааронович, полейте мне на руки.

– Конечно, конечно.

Вода была холодная и вправду. Но всё одно, я поплавал в удовольствие. Лейтенант остался на берегу. Караулил. А то вдруг украдут меня водяные и лешие? После купания желудок взял меня за горло, требуя своего наполнения. Я ведь за сегодня и не ел ничего.

Нехитрый ужин мне показался очень вкусным, даже изысканным, что я и озвучил.

– После казенного пайка всё вкусно, – кивнул Натан, – а давайте обмоем счастливое освобождение «Контуженного на всю голову».

– Я не буду. Завязал. – отказался я.

– Что так? – удивился Натан.

– Не время – Родина в опасности.

Привычная шутка сейчас обрела очень серьёзный смысл. Даже слишком. Появившуюся бутылку как ветром сдуло.

Быстро, неинтеллигентно «порубав» ужин, я стал объяснять Марии Фёдоровне замысел пошива привычных мне, но непривычных ей, штанов. Мы перебрались в хату (и светло, и комары не кусают), на листе бумаги набросали эскиз. Получался гибрид привычных для 90-х широких джинсов и моих рабочих камуфляжных штанов, которые я купил в военторге (с накладными карманами на бёдрах сбоку). Мария Фёдоровна быстро уловила смысл моего заказа, даже внесла несколько уточнений, о которых я, типичный потребитель, даже не догадывался. Ещё сказала, где достать прочную нить, которой и надо это шить.

– И ещё, Мария Фёдоровна, раскрой или выкройка – как это называется? Да? В общем, не уничтожайте. Если моим командирам понравится – по вашим лекалам фабрика шить будет сотни комплектов. Сейчас мы принесём материал – он в машине. Там брезента обрезки ещё есть. Скоро осень – точно такие же штаны, но из брезента будут очень уместны.

– Брезент очень жёсткий. Сшить-то я сошью, как носить будите?

– Прежде чем шить, его выварить надо. Он и размягчится.

– Но свойства свои потеряет.

– Не сильно. А удобнее станет намного. Жаль, парусины не достать. Американцы из неё такие прочные штаны шьют – сноса нет. Варёный брезент будет нашей парусиной. Как-нибудь ещё вырвусь к вам – сварю.

– А вы мне, Виктор Иванович, расскажите как – я сварю, – предложил Михаил.

– Ну что ж, за язык тебя никто не тянул. А инициатива наказывает инициатора. Слушай сюда.

Уже ночью собрались ехать. Уговорили остаться. Натан ехать не собирался в принципе. И комендантский час в городе. Остались. С трудом, но разместились. Отрубился сразу.


– Натан, как мне расплачиваться с этой милой женщиной? – спросил я его утром, когда ехали обратно. Лейтенант впереди – следил за дорогой, мы – сзади.

– Должен будешь, – шепнул Натан на ухо и усмехнулся, – деньги не возьмёт. Потому что я за тебя просил. Должен будешь мне.

– И что же?

– Услугу за услугу. – И замолчал.

– Давай выкладывай, не темни, – пихнул я его.

– Бедствует она. На работу нигде не берут – происхождение. И сын. Мечтает в армию. Потомственный вояка.

– А тут-то что сложного?

– Он-то мечтает, да ему ещё и шестнадцати нет. А для неё – он один остался во всём белом свете. Возьми под крылышко. Ты везучий, может, и ему перепадёт, выживет. Мечта у него – вернуть честь фамилии.

– Достойная мечта. Тогда я с него живого не слезу. Все круги ада пройдёт, прежде чем до боя его пущу. Предупреди – может, передумает. Поступит в училище, ускоренный курс – и через год – младший лейтенант.

– Я с ним переговорю.

Завезли Натана, а в госпитале меня ждало пополнение – техник-интендант Забройко Степан Тарасович («где хохол прошёл – два еврея повесились» – так он отрекомендовал себя) и старшина Гароев Сергей Асламбекович – абхаз. Хохол с ногой в гипсе, абхаз – с двумя подживающими дырками от осколков. Горели желанием работать, Натан разрешил.

В машине провёл короткий вводный инструктаж:

– Наш батальон – наша семья. Кто будет крысятничать у своих – лично порешу. В особо извращённой форме.

Хохол довольно заулыбался, горец – «мамой клянусь!».

Степана завезли в казармы – он, с его ногой – недвижимость. На бумагах и телефоне, Сергея – с собой – «бегунком»-экспедитором.

Поехали на артиллерийские склады. Но там – облом – «не положено». Кавказское обаяние, карт-бланш НКВД, двадцать литров спирта – ворота складов распахнулись. Сергея оставили руководить ручейком полуторок, с помощью которых оружие и боеприпасы потекли со складов в казарму. Тут я и разжился пистолетом ТТ (тяжелый!), запасной обоймой, кобурой, комплектом портупеи с планшетом (всё новое, кожей пахнет, скрипит) и гранатой Ф-1. Оружие первый раз в руках держал, но ощущения меня захлёстывали. Теперь я – ого-го! Лейтенант удивился только гранате, которую я неумело снаряжал (оказалось, граната хранилась в заглушке, а взрыватель – отдельно).

– Ты что, в бой собрался?

– Это – «последний довод, если спор проигран». Не понимаешь? Всегда с собой ношу, чтобы врагу живым не достаться. Без неё – как голый.

Ох, и горазд же я врать – поверил. Снял фуражку, тыковку чешет. Ага, проняло – сам из ящика стянул одну.

Дальше мы поехали по заводам и мастерским. У меня ещё были задумки, но хотелось «пощупать» производственную базу города. Оказалось – нехило. Три литейных цеха на город, в четырёх механообрабатывающих заводах, мастерские и кузни при каждом заводе, депо, МТС, автобаза. Вот только станков маловато, станки примитивные, но работают в три смены. Гранаты, снаряды, мины тысячами производятся ежедневно.

– Вот где куётся наша Победа!

– Эвакуируют всё – откуётся, – буркнул Тимофеич.

– Не надо эвакуировать. Сюда немец не дойдёт.

– Твоими устами да мёд бы пить.

– Ты сам подумай – на фронте затишье. Немец по сопатке получил – перегруппировывается. Разом везде сильным быть уже не может. Соберёт всё, что есть, в кулак – ударит. Но в одном направлении. Или на юг, или на Москву. А мы – между. А скоро осень, распутица, потом – морозы. И – всё. Война замёрзнет до весны.

– Тебе-то откуда знать, что немец придумает?

– А я ихний шпиён. Они мне по вечерам по радио докладывают.

– Дошутишься.

– Посмотрим. Давай в Паровозоремонтный. Там и застрянем.

Я специально его оставил напоследок. Всё-таки шесть лет я в его литейке оттрудился в разных должностях. На прошлом моём теле множество меток от жидкого металла осталось. Показав на проходной волшебный аусвайс, прошли в завод. Но меня ждало разочарование – завод маленький, кургузый, убогий и грязный. И незнакомый. Получается – после войны завод заново отстроили? Против моего завода – это паровозоремонтные мастерские. А вот и литейка. Ага, она знакома, правда, в два раза меньше. Зашел, вдохнул полной грудью вонь и копоть. Такие знакомые! Как запах дома. Ностальгия. Так же из вагранок течёт светящийся почти белым светом чугун на такой же конвейер. Только опоки высокие. Корпуса снарядов льют.

Всё, пора. Здесь мне делать нечего. Мне в кузню. Тут тоже копоть, но запах другой, кузнечный. Грохот сразу нескольких молотов и прессов. Ага! Этот пресс мне и нужен. Хотя можно и тем молотом. А теперь кого-нибудь отловить с мозгами.

Начальник завода? Да нет, ты не подходишь. Хотя…

Представился, представился лейтенант, волшебный карт-бланш в зубы. Прочитал? Проникся? А теперь скажи-ка мне, дорогой, кто больше всех шарит в металлургии и кузнечном деле. Да, с конструкторской жилкой. Да не стони ты! А кому сейчас легко? Всем людей не хватает. Думаешь, у нас до хрена времени? А сладкого хочешь? Ну, например, вагон угля. И мазута. Блестят глазки. И головастый технолог с чёрными, от въевшегося металла и угля, руками появился.

Вместе пошли в столовую. Целый день на ногах, а тут угощают. В тиши столовой я и выяснил у них, что есть возможность получить броневые листы (завод строит бронепоезда) толщиной 3, 5, 8 мм и толще, но толще мне не надо.

Хочу я производство бронежилетов наладить. Я понимаю, винтовочно-пулемётную пулю не остановит, но 9-мм парабеллум? А осколок гранаты или мины? Ведь приняли же бронежилеты на вооружение все армии мира к концу XX века. Да и у Сталина были панцирные сапёрно-штурмовые батальоны. Вот эту задумку я и выложил. Только я задумал не панцирь делать, а чешуйчатый доспех из крупных бронелистов, набегающих друг на друга. Это должно снизить потерю подвижности, при сохранении защищённости. Да, и на спине будет… Как же это называется? У спортсменов-экстремалов видел, но в руках не держал. Только у них из пластика, а мы сделаем из стали. Это поддерживающий каркас из накладывающихся друг на друга пластин. Конструкция позволяет нагибаться вперёд неограниченно, а назад – только слегка, чтобы позвоночник не сломался. Со всем бронником я мог бы и сам разобраться, а вот с этим каркасом как раз и нужна помощь. Кто-то должен подобрать соотношение пластин опытным путём.

Начальник завода явно погрустнел. Ему это неинтересно, а вот инженер заинтересовался. Интерес начальника вернулся, когда я пообещал ему поставки дельного металлолома для кузни и в переплав (металлолома на железной дороге много, особенно после бомбёжек). Тут же инженер был отдан мне «в аренду».

Вдвоём с ним мы пошли в конструкторское бюро, где извели за ночь гору бумаги, пока, наконец, не пришли к удовлетворительному результату.

– Теперь из фанеры макет в натуральную величину сдела-а-ем… – инженер заразно зевнул. Я за ним.

– Когда?

– Давай послезавтра. Сейчас я модельщикам отдам. Они до следующего утра сделают.

– Идёт, – я пожал ему руку, пошёл на выход. Уже поздняя ночь. А завтра ещё прорва дел. Хорошо, что машина ждала. Ругая себя последними словами, сел в машину. Ругал я себя, конечно, молча, за то, что забыл о водиле. Надо было его тоже взять в столовую. Мы-то натрескались, а он? На подножном корме?

Водитель, Иван, сообщил мне, что моего сопровождающего лейтенанта ГБ, отозвали. Так что пару дней придётся одному.

– В казарму, спать! – приказал я шофёру и тут же уснул на заднем диване.


На следующий день опять как на карусели – то к железнодорожным комендантам, потом в типографию, которые и рады бы нам напечатать что угодно, но бумаги у них нет. Опять на железную дорогу. У них на складах бумага была – искал транспорт, потом долгое совещание с печатниками – объяснял им, что же мне нужно (красноармейские книжки, журналы боевых действий, ведомости и бланки, складские, так называемые амбарные книги и т. д., и т. п.).

С этими вроде решили, к другим уже опаздывал. И такая круговерть целый день. То выбить продовольствие, то увеличить лимит патронов и гранат, которые Бояринов уже все извёл на стрельбищах, обстреливая новобранцев, то договориться о ремонте машин – получили мы по мобилизации машины настолько убитые, что о боевом их использовании не могло быть и речи. Это в хозяйстве терпимо – сломался – дотащат до базы на привязи, как прицеп. А на фронте любая поломка – потеря транспорта навсегда, особенно в отступлении. Потом выбивал на нефтебазе бензин, соляру (а мало ли?), моторные масла и смазки. Запчасти. Попробуй их достань! Спирт давно кончился, в меновый торг пошли соляра (пригодилась) и бензин, оказавшийся даже ценнее спирта.

Потом примерка штанов. В ширинке – молния, прикинь?! Я думал в этой древности о таком и не знали. Дед мой, фронтовик, до смерти штаны с пуговицами носил. Так в этих штанах я и остался. Реклама. Наружная. Мария Фёдоровна занялась шитьём из варёного брезента широких «джинс»-варёнок. В самом деле – брезент полинял пятнами и полосами, стал «камуфляжным». Миша был расстроен, а я рад. Ещё заказал из не варёного брезента куртку. Смесь штормовки, джинсовки и натовской куртки с накладными карманами. Оказалось, Марии Фёдоровне эта конструкция хорошо знакома и называется – макинтош. Вот так-то. А я думал, это название компьютера. Вот, что молодец, Мария Фёдоровна – важные мелочи, которые я забыл (двойной «джинсовый» шов, накладки на колени, петли под ремень, да и молния в клапан ширинки) она добавила, даже не согласовывая. Михаил сварил весь брезент и рвался со мной. Забрал. Ординарцем.

Борзею. А чё бы и нет? Я тут вообще себя почувствовал кумом королю. Ворочаю, что хочу, бумажку в зубы от чекистов – и вперед! Так, где-то в глубине сознания трепыхалась мысль: «С чего бы вдруг?» Ясно же, что так не бывает, ясно же, что придётся расплатиться, но… Всё это – потом! Потом и расплатимся. А пока прёт – надо переть буром!

На заводе осмотрел «бронник» из фанеры. Ничё так. Оказалось, ребята из инструментального цеха (высокой квалификации, но широчайшего профиля) подключились, доработали. Фанерные щитки скрепили брезентовыми ремнями. Надел, подтянул по фигуре, покрутился, кувыркнулся через плечо, отогнулся – спину держит.

– Супер! – заключил я. – Замечательно. Теперь – то же, но из брони. Когда сделаете первый образец в металле, эти фанерки заберу – брезентовый чехол будут шить. Сколько весить будет?

Пожимают плечами.

– А толк будет? Пулю удержит? – сомневались заводчане.

– А давайте попробуем! Найдите небольшой кусок восьмимиллиметровой брони.

Искать не пришлось – под руками был. Пошли в литейку всей толпой. А где ещё стрельбище устраивать, как не в «складе песка»? Они удивились, конечно, моему хорошему ориентированию в заводе, но вида не подали. Лист брони закрепили на доске, всё это отнесли в «склад песка», тоже закрепили. Я всех выгнал с линии огня и возможного рикошета, сам встал за створку толстых ворот, высунув только руку и голову, пять раз выстрелил в лист брони с пяти шагов из своего ТТ. Попал все пять. Сам не поверил. Стрелял я вообще первый раз. Но, это я. А у Кузьмина был большой стрелковый опыт. Получилось, как в пословице – глаза боятся – руки делают.

Ну, так вот, из пяти пуль ни одна не пробила лист. Три вмятины, две царапины от рикошетов.

– Замечательно.

– А трехлинейка?

– Может пробить. Если под прямым углом и ближе трехсот шагов – наверняка. А вот уже под углом, на излёте – может и нет. Главное – от 9-мм парабеллума точно защитит. У ТТ пробивная сила даже больше. Значит, автоматчики, осколки гранат, мин, вторичные поражающие элементы, как камни, щепки и другие – не страшны. Уже большой плюс. Когда в металле будет?

– А сколько нужно? Тут дело такое – если порядка десятка, то – один в три дня, если много – то первый – минимум через неделю.

– Да, скорее всего штампы придётся делать. Установочная партия – пятьсот штук. А после войсковых испытаний, может, и поток, – заявил я.

– Штампы без разрешения управления не можем делать. А изменение номенклатуры – вообще наркомат должен санкционировать, – заныли инструментальщики.

– Можете! И опытную партию можете изготовить. Ребят, не надо прибедняться – я вашу «кухню» отлично знаю. И что ножи, эксклюзивные, отличные куёте и в инструменталке делаете, и про топоры, молотки знаю. И что весь город втихую лопатами обеспечиваете. И замки, вами сделанные и закалённые, вскрыть невозможно. Дальше перечислять? Я к вам поэтому и пришел. Именно на ваш завод. Он у вас только с виду убогий, а я знаю про ваши золотые руки и головы. Этот левак вы тоже гоните с разрешения управления? А может, и начальник завода знает? Не надо мне ля-ля! Поймите вы, не хочу вас за горло брать. То, что вы делаете, бог с вами, польза людям. Но сейчас для Родины постараться надо! Сколько жизней эти доспехи спасут – думали? Я думал. И не кого-нибудь, а ваших же знакомых, с этого же города, может, родных ваших. Всё в бригаду пойдет, в ней фронтовые испытания проводиться будут. И я не просто нахрапом беру – всё по документам пройдёт, наряды вам будут оплачены, а кроме этого я уже договорился о поставках на ваш завод дельного металла, угля, кокса подкинут, мазут завтра цистерна придёт. А в порядке взаимозачётов за сверхплановые бронники, за скорость изготовления – в вашу столовую завезём крупы, муку, масло растительное. В качестве премии. Ну, что скажете, заводчане?

– Дня через три подойди – первый образец примеришь, – за всех ответил пожилой мастер инструментального цеха. – Вручную откуём его, пока заготовки штампов откуются, обработаем. Потом поток пойдёт. Если брони хватит. Коли ты шустрый такой, может ещё брони нашукаешь?

– Это уже дельный разговор. Через три дня увидимся.

Так, незаметно, в суете, пролетали дни. Опомнился, только когда меня вызвали в НКВД. Неприятно, когда тебя вызывают в эту контору. Но успокаивало одно – к Тимофею Порфирычу. Утром подкатил. Дежурный на входе позвонил, Тимофей Порфирыч сам спустился.

– Пойдём, – позвал он меня.

Оказалось, в столовую. Весьма кстати.

– Докладывай.

Получился не доклад, а рассказ. О том, что сделал, чего не смог, что собираюсь делать. Но Тимофей Порфирыч слушал меня рассеянно, ел неохотно.

– Тимофей Порфирыч, что случилось?

– Сын ранен.

– Как же так? А сказали – просто отозвали. Как же так?

Оказалось, что с приближением фронта в городе и округе зашевелилась всякая гнусь. И НКВД, в лице Тимофея Порфирыча, решило провести «зачистку», выражаясь нашим языком, а по-ихнему – «превентивные действия по снижению криминогенной обстановки». Только с одной интересной особенностью – оказывающих сопротивление аресту валили на месте. Криминал поднял такую бучу, буквально начав вести боевые действия и объявив охоту на милицию и чекистов. Поэтому из бригады отозвали всех отправленных туда. Вот и сын Тимофея Порфирыча попал в засаду по пути домой. Отстреляв два барабана нагана, он применил гранату, осколком которой и был ранен в бок. Натан его залатал.

– Тимофей Порфирыч, что же вы не сказали, я же тоже поучаствовал бы.

Он махнул рукой:

– То, что делаешь ты – важнее. Никто не ожидал, что ты столько наворотишь. Слух о твоей оборотистости уже дошел до обкома. А когда узнали, что от меня «работаешь», весь телефон оборвали. В общем, так. Сейчас едешь в горком, там тебя будут ждать наши партийные руководители областного масштаба. О сыне моём побеспокойся.

– Не понял?

– В Москву меня вызывают за все мои художества. За беспорядки, за проведение казней без санкции прокурора, за потери личного состава. Знаешь, что это значит? Что я не вернусь. Козлом отпущения пойду.

– Да, ладно, на!.. Рано себя хоронишь.

– Опыт у меня богатый. Всё! Разговор окончен. Делай, что должен.

– И получишь то, что заслуживаешь. До свидания, Тимофей Порфирыч!

Хотел у него спросить, чем обязан предоставлением возможности «наворотить» и «оборотистость» проявить. Но он лишь махнул рукой.


Партийные бонзы меня не поразили. Обычные мужики «от сохи», так не похожие на видимых мной по телевизору на излёте Союза. Обычные мешковатые пиджаки, чёрные мешки под глазами, хлебают обычный чай из гранёных стаканов в подстаканниках.

Доложил ещё раз о себе, о проделанной работе. Слушали с любопытством. А потом и выдали мне… Хоть стой, хоть падай.

Дело вот в чём. Заготовки боеприпасов изготовляются по всей области, чуть ли не в каждой деревенской кузнице, а вот снаряжаются они на единственном, недавно пущенном пороховом заводе. Представляете логистический выверт: все эти тысячи тонн погрузи, довези до станций, перегрузи (а, найди транспорт! – то же задачка не для слабонервных), довези по забитым дорогам, выгрузи, опять погрузи, отвези по складам, там разгрузи и т. д. И всё вручную – механические погрузчики даже в моё время только импортные, а здесь откуда? Налицо дурость в виде множества лишних операций. Наука логистика – в обмороке. Намного проще развозить взрывчатку – она компактнее и легче, хотя и опаснее в обращении. Но – это решаемо.

Вот этот логистический узел мне и поручили развязать, расписавшись, таким образом, в собственном бессилии. Смешно. Я – старшина, они – верховная власть в области.

В карт-бланше Тимофея Порфирыча они добавили свои подписи, штампы своих контор, благословили.

И я поехал через всю область, в полной уверенности в безнадёжности предприятия. Правда, через десять минут поездки уже спал, свернувшись калачиком на широком заднем диване.

Ясно, что полный облом. Типчик в военной форме звания из воеинженерного сословия, даже слушать меня не хотел. «Не положено». «Взрывоопасно». «Не обеспечено». Посылал меня в Москву в наркомат своего направления. Вот с… собака! На мою ксиву с грозными росписями глянул вскользь, презрительно скривил губы. Ах, ты ещё и высокомерный! А я – уже злой!

– Ну-ка, набирай номер своего вышестоящего начальника.

– Не «нукай», не запряг!

– Это пока.

– Что?! Я сейчас охрану вызову!

– И в больнице их навещать будешь. Набирай! Видимо, придётся с вами по-другому разговаривать. Как там его имя? А твоё? Да, позволяю! А что ты себе позволяешь? Набирай, говорю! Саботажник!

Пока он связывался, я достал блокнот, карандаш, демонстративно записал их ФИО. Этот протягивает трубку, в которую я, постаравшись не срываться на мат, изложил проблему, но в ответ услышал только просьбу прекратить заниматься ерундой и не отвлекать ответственных товарищей от дел.

– Так, всё с вами понятно, – я бросил трубку на стол, не спрашивая разрешения закурил, встал, стал ходить по кабинету. Двери кабинета распахнулись, влетели двое, типа вохровцев, но выстрел моего ТТ в потолок заставил их быстро ретироваться. Начальник завода был бледнее простыни.

– Сидеть! Эй, там, дверь закройте! Не видите – серьёзные люди разговаривают.

Отправив окурок в открытое окно, я ногой пододвинул стул и сел так, чтобы разом видеть и дверь, и этого бледного поганца.

– Слышь, мурло, ты коммунист? Коммунист? Ну, тогда я тебе один анекдот расскажу. Но сначала предысторию. Ты ни разу не слышал фамилии Берия? Слышал? Уже молодец. Так вот, с началом войны под руководством этого человека на базе осназа была создана структура. Её представители присутствуют на фронтах, в тылу, везде. Они скрывают свои истинные имена, звания, рядятся в других людей. Цель у них одна – сообщать Ставке истинное положение вещей. Усёк? А теперь подумай – старшина, с подобной бумагой в руках, с росписями не маленьких людей, пришёл к тебе решать не маленький вопрос. Ничего не настораживает? Подумай. А теперь анекдот: было это пару лет назад. Два ведущих авиаконструктора, оба коммунисты, правда, один строит двигатели, другой – самолёты. Так вот, они никак не могут достичь компромисса по конструкции бронированного самолёта-штурмовика. А курирует это направление как раз Берия. И вот, получив по шапке в очередной раз от Хозяина, Лаврентий Павлович собрал этих двоих и говорит им: «Если два коммуниста не могут прийти к единому решению в вопросе, касающемся обороноспособности страны, значит, один из них – враг. Мне сейчас некогда выяснять, кто именно из вас враг. Я вернусь через час». Конструктора пришли к единому знаменателю и прекрасный штурмовик ИЛ-2 уже есть в войсках, прекрасные отзывы о нём. А немцы его прозвали «Железным Густавом» и «Чёрной Смертью». Мораль сей басни такова: на мой взгляд, имеется прямой саботаж указания Ставки по наращиванию объёмов производства боеприпасов. Кто-то играет на руку врагу. И от тебя, точнее от твоих действий, зависит форма моего доклада моему командованию. Или я докладываю об окопавшихся врагах-саботажниках, или – о бдительных товарищах, сумевших своевременно проявить инициативу и решить проблему, добившись резкого сокращения транспортных издержек и, соответственно, увеличения производства боеприпасов. Рано или поздно вопрос этот будет продавлен, но боюсь, что ты об этом не узнаешь – на таёжном лесоповале нет даже радио. Всё! Срок тебе – до утра. И скажи своим шавкам – пусть убираются с моего пути, пока живы. Меня они не остановят, а вот лишние дырки в телах им ни к чему. Надеюсь, больше не придётся встречаться.

Он крикнул. Я осторожно вышел из кабинета. Никого нет. Даже секретарши. От дверей заводоуправления к машине шел, ежесекундно ожидая выстрела в спину. Пронесло.

– Поехали, поехали! – шепнул я Ване, забираясь на задний диван.

– Как прошло?

Я тяжко перевёл дух.

– Сложно. Блефовал. Навыпендривался до неба. Если не прокатит – меня расстреляют. Домой, Вань. Что-то я уже неработоспособен.

Когда я в следующий раз был на заводе № 34, там шло большое строительство – на базе корпуса эвакуированного цеха строили сборочный цех по оснащению боеприпасов. Прокатило. Потом меня вызвали в горком, где те же партийные боссы поблагодарили меня, наградили наручными часами, серебряным портсигаром с надписью: «Старшине Кузьмину В. И. за образцовое выполнение партийного задания», вязью подписи первого секретаря ВКП(б) области, и серебряной фляжкой в кожаном чехле, но с такой же надписью. Искренне и сердечно поблагодарил. Классные гаджеты. Угодили, так угодили.

– Так как же ты его уговорил?

– Анекдот рассказал. Рассказать?


Комплект брони был готов. К этому времени Марией Фёдоровной был сшит и бронник. На заводе, в стенах инструментального цеха, в присутствии массы заинтересованных работников была произведена первая сборка и примерка комплекта Индивидуального Защитного Комплекса «Доспех». Конечно, примерено мною. «Доспех» № 1 – мой.

– Тяжёлый какой!

– А вы как хотели?

– Нет, так не пойдёт. Я – ладно, бык здоровый, но люди разные, для многих этот вес станет неподъёмным. Давайте сделаем так. А какие ещё бронелисты есть? 5 и 3 мм? А, нормально. Нагрудные большие пластины оставляем такими, хребетный каркас и перед – 3 мм, каска из трехмиллиметрового листа делается? Значит, хватит. Сколько это сэкономит? Процентов 40? Больше?

– И производство ускорится. Листы разных марок – легче сделать. А то восьмимиллиметровый кончился бы быстро, и – жди, пока подвезут.

– Решено, так и сделаем. А листы формовали на горячую? А потом?

– Отпустили, нормализовали и слегка закалили. Поверхностную цементацию сделали.

– Молодцы. Приятно иметь дело с профессорами своего дела. Так, сварка у вас есть. Есть мелкоячеистая стальная низкоуглеродистая сетка?

– Да, песок через неё сеем.

– Изнутри бронепластин этого комплекта приварите точечно. При расколе плиты, сетка удержит осколки.

– Это ещё вес.

– Знаю. Поэтому только на этом «Доспехе». А где образец № 0? Тот, что из простой стали?

– Забрали его. Из НКВД приезжали, осмотрели всё и забрали.

– Странно, а мне ничего не сказали. Давно?

– Да уже пара дней как. Так, Никитич?


Когда я появился, наконец, в расположении батальона, даже испытал некоторое удовольствие. Мой внешний вид породил эффект «слоу-мо». Это как в играх и фильмах время замедляется – всё замирает. В денном случае – с отвисшими челюстями.

Я – в пятнистых штанах с накладными карманами, в брезентовой, расстёгнутой, штормовке с большим капюшоном, из-под которой хорошо видны грудные плиты «Доспеха», в квадратной, бундесверовской, пятнистой кепи с изогнутым козырьком, наверное, выглядел настолько круто, что суета казарм замерла. Меня обступили, засыпали вопросами. Бояринову подробно доложил-рассказал о моём виде. Бояринов был не слишком впечатлён. Но критиковать не стал, пожав плечами.

Добрался до своей «берлоги», только приготовился погрузиться в проблемы роты – посыльный. Вызывают к комбригу.

Комбриг был в кабинете, но весь в пыли – явно с дороги. Я доложился.

– Садись, Виктор Иванович. Впечатлён твоими свершениями. И не только я. Но сначала приятные новости. Для меня, по крайней мере. Я прошёл переаттестацию и теперь – генерал-майор.

– Поздравляю вас, Александр Дмитриевич.

– Благодарю. Бригада наша переформируется в дивизию и входит в подчинение формируемой 61-й армии. Срок готовности – первое декабря.

«Ага, как раз к контрнаступлению», – подумал я, но вслух сказал:

– Ого, сколько работы подвалило. По области ещё и десятка батальонов не сформировано. А ещё батареи, связь, танки.

– А вот это тебя уже не коснётся, – усмехнулся Синицын, – не смог тебя отстоять. Забрали тебя.

– Куда это? Без меня – меня женили?

– Твои знакомцы из НКВД добились твоего перевода к себе.

– Ох, ни ху… ху. А за каким… делом?

– А вот там и узнаешь. Сейчас же и езжай. Они и машину прислали. Ты связи свои оставь.

– Бояриновские интенданты и старшины в курсе всех моих источников. Ребята неплохие, оборотистые, особенно Хохол и Горец.

– Ну, давай, старшина, не поминай лихом. Хотя и довелось нам недолго прослужить вместе, рад был знакомству, – Синицын, генерал-майор, встал, обошел стол, пожал мне руку, обнял. Вот ни ху-ху!

– А это от меня, – он протянул мне свёрток. Я развернул. Трубка для курения. Чёрная и гладкая.

– Я заметил – с самокрутками ты справляешься плохо, а папиросы для фронта роскошь редкая. А там ты скоро окажешься. Раньше нас – точно. Считай благодарностью от лица командования.

– Спасибо, то есть – служу трудовому народу!


Я – чекист! …Почти

В управлении НКВД меня проводили в кабинет Тимофея Порфирыча, где я предстал перед его замом. Он протянул мне для ознакомления несколько листков.

– Как там Тимофей Порфирыч?

Зам поморщился, неохотно ответил:

– Приедет скоро. Уже выехал. Ты давай живее. Не задерживай. Расписывайся в ознакомлении и приступай к обязанностям. И форму приведи в соответствие – как махновец. Это у Синицына можно партизанщиной заниматься – а у нас – только по уставу. Понял?

– Как скажешь.

Зам нахмурился, потом покачал головой и махнул рукой:

– Порфирыч пусть с тобой разбирается. Мне на глаза не попадайся. Понял?

– Постараюсь.

– Уж будь любезен. Прочёл?

– Да куда там! Тут всякие уставщики отвлекают.

Зам от злости покраснел, вскочил, рот раскрыл, но захлопнул и вышел из кабинета.

– Не срослось… – вздохнул я и стал читать.

Первый приказ – о создании из сотрудников НКВД области отдельного истребительного батальона (но авиация тут не при делах). Штатная структура – согласно приложению № 1. Но самого приложения я не нашел. Второй приказ – о переводе меня в этот батальон старшиной первой стрелковой роты с присвоением звания старшины. На общеармейские звания переводя – я стал лейтенантом. Круто. (Конечно, я обломался. Как оказалось, особые звания ГБ не распространялись на войска НКВД. Я остался просто старшиной.) Третий приказ – о принятии на вооружения ОИБ НКВД ИЗК «Доспех» с указанием заводу № 34 (это тот самый паровозоремонтный) произвести до конца месяца 500 комплектов, с дальнейшим планом производства – 350 комплектов ИЗК в месяц. В приказе указывались ответственные за производство и обеспечение 8, 5 и 3-мм бронелистом.

Я сидел в полном обалдении. Вот это чекисты! Вот это завернули так завернули!

– Ну что, Кузьмин, ознакомился?

– Так точно!

– Ну вот, уже лучше. Давай, одна нога здесь – другой не вижу!

– Куда?

– «Доспехи» свои поставляй. Теперь тебе «зелёная улица». У Синицына ты снабжение наладил – теперь для нашего батальона постарайся. С нашими возможностями, даже не знаю, чего ты наворочаешь. Всё, что нужно – изложи в докладной. У секретаря оставишь. Всё, что угодно проси – людей, помощь и покровительство обеспечим.

– С вами приятно иметь дело. А то я подумал – не срослось.

– А то! Ты ещё здесь?

– Уже нет.


В моё пользование была предоставлена опять та же машина с тем же Иваном за рулём. Он улыбнулся мне как старому знакомому.

– Куда, Виктор Иваныч?

– Ты мне это брось. Какой я тебе, на хрен, Иваныч? Витей зови. Не дорос я ещё, чтобы меня по отчеству величать. А поехали к Натану. В госпиталь.

– Я понял.

– Что-то у меня от успехов голова кругом идёт. Дров бы не наломать. Отвлечься надо, мысли в кучку собрать.

Удивить Натана не вышло. Ну, конечно – сын Парфирыча у него лежит в качестве VIP-пациента. Зато получилось «поплакаться в жилетку», то есть излить поток сознания, облегчив душу. «На сухую». Пить я отказался категорически. Хотелось забиться в норку и пересидеть, «помедитировать», чтобы собраться с мыслями. А под коньяк мог «запалиться». И так прошлый раз незнамо что наплёл.

– Куда же мне «потеряться» на пару дней?

– В запой.

– Не пойдёт.

– Долг отдай.

– Это как?

– Ты же с Катериной не рассчитался. А она ждёт. Свиньёй будешь?

– Нет.

– Ну, вот тебе и выход. А народу возвестим, что ты в запое и в загуле на пару-тройку дней. А там и Тимофей Порфирыч вернётся. При новом звании, да с наградой.

– Да ты что? А ехал на «утро стрелецкой казни».

– Вот так-то. Так что давай машину отпускай. Для всех – ты со мной запил. Пёхом дойдёшь, не барин. А что ты в железе весь, как Дон Кихот? Тут вроде не стреляют, спасибо Порфирычу.

– Привыкнуть к тяжести надо. Ощущать не должен полностью. Как кожа должен доспех быть.

– И как, получается?

– Болит всё тело, будто в галтовочном барабане меня с чугунными чушками крутили.

– У-у, ты какой стал. Терминами какими сыплешь.

– Завидуешь? Завидуй молча.

– Молчу. Так ты идёшь?

– Да иду. Долг – это святое.

Катерина была рада. Растерялась, закудахтала, ребятишки мельтешили в радости (с чего вдруг?). Ваську я знал, оказалась ещё и девочка, симпатичная, как ангелок. А я, мужлан чёртов, с пустыми руками. От обеда отказался, скинул сбрую, сразу приступил к «возвращению долга». Хотя Катерина лукавила – её хозяйство было в приличном состоянии благодаря стараниям подрастающего Васьки. Да и я не сильно рукодельный. Даже безрукий – так точнее. Но тем не менее вместе с Васькой провозились до вечера.

После ужина Катерина постелила мне в комнате, дети тихо исчезли (оказалось, ушли к соседям ночевать). Я, конечно, отказывался, но… В общем… остался я на ночь.

И ещё на сутки.

Потом за мной пришла машина. Ванька как ни в чём не бывало спросил:

– Куда?

– На завод.

Когда уже ехали, я спросил:

– Как в конторе дела?

– Тебе увольнительную оформили. И на завтра тоже. А сегодня отчего-то послали. Езжай, говорят, проведай. А Тимофей Порфирыч ещё не вернулся, – Иван явно предугадал мой вопрос – Санёк говорит – в Тулу заехал.

С завода поехали к Натану, с ним вместе – за Марией Фёдоровной. А с ней – на швейную фабрику. Там я её устроил на работу. И не просто швеёй, а дизайнером военной формы и экипировки. Да, тогда таких названий профессий не было, но профессия была. Только называлась иначе – ведущий мастер-технолог конструкторского отдела. В моём присутствии ей выписали ордер на комнату в общежитии ИТР. Я прошерстил отдел снабжения, придав грозными бумагами ускорение в получении, вернее, добыче материала. Особенно меня интересовало камуфляжное направление. Добился увязки этой фабрики и фабрики нетканых материалов для пошива ватных бушлатов (фуфаек) и ватных штанов. Распоряжения из Москвы они получили чуть ли не в июле, а до сих пор репы чешут.

Потом с Мишей, сыном Марии Фёдоровны ездили в военкомат. Сделали его беженцем со Смоленщины, потерявшего документы. Прибавили возраста, и пошёл Михаил, по новым данным Перунов (моя придумка – в честь Перуна, славянского бога войны), проходить комиссию. Потом поступит на службу в первую строевую роту ОИБ. То есть ко мне лично. Я его научу Родину любить!

Вечером, на этот раз не с пустыми руками, приехал к Катерине. Пришлось покататься по городу и оставить в магазинах приличную часть своего денежного содержания. Ивана отпустил до утра. Ещё вечером решил – последний раз. Долг отдан.


Утром, проезжая мимо церкви, любуясь древними стенами, спросил Ивана:

– А церковь работает?

– Да. Работает. Вишь – народ на утреню собирается.

– Давай подъедем. Душа просит.

Водитель очень удивился, но перечить не стал.

Я отстоял всю службу, подошёл к бородатому священнику.

– Благослови, отец, на ратный труд!

– Крещён ли ты?

– Крещен был в детстве. Только креста на мне нет. А у вас могу купить?

– Да, воин Христа, можешь. Вот там. Исповедуйся, причастись, а потом подходи, побеседуем.

То, что было – меня не устроило. Оловянные крестики были очень маленькие.

– Мне веру свою скрывать стыдно. Крест на меня тяжкий лёг и его отображение должно соответствовать. Я большой и буйный. И цепь должна быть прочной, а не эти шнурки. Чтобы и я – пополам, а цепь – цела.

Монашка в испуге глянула на меня, убежала. Я сплюнул в сердцах.

– Не плюй в храме, – окоротил меня бородач заморышевого вида в чёрной рясе (или как у них спецовки называются). – Гордыня – тяжкий грех.

– Кто говорит о гордыне? Мои требования к символам веры не от самомнения, а от необходимости. На войну я собираюсь, там это необходимо – и цепь прочная и крест заметный. А гордыня и гордость – две большие разницы. Человек без гордости и не человек, а тварь дрожащая. Бог создал человека в помощь себе, потому негоже нам червям уподобляться.

– Да кто ты такой, чтобы о вере судить?

– Тот, кто гордость и мужество имеет за неё постоять перед врагом человеческим, не дать погасить божий свет в душах. А вот ты кто, бараном прикинувшийся? Отойди от меня, от греха. Не к тебе я пришел. Иди, замаливай несуществующие грехи, не мешай.

Я отвернулся. И что он так задел меня? Раб божий. В натуре – раб. Ну уж нет, то не про нас. Мы не рабы!

И вдруг я понял, что так угнетало меня всю жизнь, что так понравилось в этом времени – дерзость души у предков, а у нас? Рабская покорность. Смирились с ней в умах, но не в душах. Болела душа, депрессия называется. Или по-нашему, по-пацански – безнадёга.

– Пойдём, отойдём, – позвал меня ещё один бородач, но одетый обычно, не в церковную спецовку. Был он не стар, мордаст, плотного телосложения и даже с брюшком – явно не укрощает плоть постом.

– Можно с тобой поговорить? – спросил он.

– Смотря о чём, – ответил я.

– Зачем ты пришел в храм со знаком наших гонителей на воротнике?

– Госбезопасность, что ли? Какие же они гонители? Вот вы работаете, проповедуете, вас слышат, кто хочет услышать. Я вот, например.

– Но они взрывали храмы!

– Ой ли?! Они ли? Когда храмы жгли и попов конями рвали, ЧеКа и не до вас было. В том, что произошло – вина самой корпорации под названием Церковь – самая большая. Не вы ли пытались народ-богоносец в рабов превратить? Не заставляли ли падать ниц при виде сутан или как там ваши спецовки называются? Не погрязли ли в грехе? Золотом и жиром не обросли? Себе ответь, мне не надо. Я и так знаю. Забыли, что главнее – Бог, народ или ваша организация? Не вы стали для народа, а он стал для вас. Итог – закономерен. Народ от церкви отвернулся, но не от веры. В каждом доме – икона. Вы – мешать стали. Лишние между Богом и человеком, а должны были помочь. И сейчас вот я пришел в храм – душа позвала. А тут как в конторе продзаготовительного комбината – поди туда, напиши справку, принеси бланк. И креста нужного нет. Ну, нет, так нет. Сам сделаю. И веру свою, и народ свой, и Родину свою пойду защищать. Сейчас это главное для человечества, а значит и для Бога. А где при этом вы? Не видать вас. И зачем вы народу? Что, еретиком меня назовёшь? Или одержимым? Валяй! Только тяжело народу без духовных отцов, сейчас особенно. А вы приняли позу обиженного страуса – голова в песке, задница к всеобщему пользованию. Ладно, брат, прости. Пойду я. Дел ещё невпроворот.

– Постой. Пойдём со мной. Кажется, у меня ты найдёшь, что ищешь.

– Богатый выбор. Судя по виду – не новодел. Старые вещи.

– Выбирай.

– Сколько стоить будет?

– А сколько дашь. Деньги мне не особо нужны. Я, выражаясь вашим языком, комендант прихода. Я тебе помог – ты мне. Люди должны помогать друг другу.

– Годится. Сразу видно делового человека. Я это возьму и эту цепочку. Выглядит прочной и не слишком тяжела. Да нет! Зачем мне золото и эти каменюки? Ты бы сдал их в музей. Если представляют историческую или художественную ценность – то дело. А нет – в Америке на самолёты и грузовики поменяют. Они сейчас нужнее. Нет, ты не подумай – моё личное мнение. И вот, возьми. Это все деньги, что есть у меня. Не возьмёшь – и я не возьму твоих подарков. Бери, сгодится. Ещё у меня должник один есть. Попробую угля вам достать. Зима нынче суровая будет.

– Вот уголь – сейчас дороже золота. А я думал – чем приют топить?

– Приют?

– Мы детей эвакуированных да и просто бежавших от немца приютили. Подкармливаем, кров предоставляем, писанию Божьему учим.

– Так что же ты молчал, недопырь? Этого не надо скрывать.

– Да и хвалиться этим негоже.

– Зачем хвалиться. А люди знают? Может, помогли бы чем. Кто продуктами, кто одёжей. Я, наверное, наших подключу. Может, придумаем что вместе. А много детей?

– Под две сотни уже.

В общем, после благословения старого священника, который тоже со мной поговорил, полетел я в контору. А там – Порфирыч собственной персоной. Проговорили несколько часов. Он вернулся из Москвы не с пустыми руками – сорок новейших противотанковых ружей привёз и боеприпасы к ним. Теперь у нас Отдельный истребительно-противотанковый батальон НКВД. И две сотни ППШ, и пять сотен СВТ, две батареи сорокопяток, батарею 37-мм зениток и десяток зенитных пулемётов ДШК. Живём! Вот только сокрушался, что брони не дали. Ни танков, ни бронеавтомобилей.

– Ага, а ещё эскадрилью ИЛ-2 для прикрытия. И так – отлично. Теперь людей поднатаскать – и в бой. А кто комбат? Вы, Тимофей Парфирыч?

– Нет. Пришлют комбата. А ты ротой займись. Ротным у тебя будет Александр Тимофеевич Степанов, знаешь такого?

– А то! К сыну меня пристроил.

– Или его к тебе. Ты зачем в церковь ходил? И так как белая ворона, а ещё по церквям шастаешь.

– Уже доложили? За благословением я ходил. И там проблему нашел, требующую нашего вмешательства.

Я изложил Порфирычу о приюте, попросил помощи. Он хищно оскалился.

– Святошам помощь потребовалась?

– Вообще-то нет. Я случайно узнал. Это нам помощь их нужна. Если им предоставить помещения и полномочия, да просто кивнуть, разрешая – они половину забот об эвакуированных взвалят на себя. Как ни говори, а у церкви грандиозный организаторский опыт.

– Религия – опиум для народа.

– Тимофей Порфирыч, я тебя умоляю, не повторяй ты этой чуши! Да какая разница, кто так сказал. Это было верно тогда, не актуально сейчас. И вообще первый коммунист на Земле – Христос.

– Что?

– Ты что, не знал? Он же призвал людей построить царство небесное на земле, считай – коммунизм, где всё будет общее, где каждому по способностям и труду, где не будет рабов и господ. А буржуи его распяли.

– Кузьмин! Смирно! Кругом! Марш!

Вот так. Рот мне заткнул.


Укрощение строптивых

Я – в роту. Пока шёл думал, как же сделать, что задумал. Опять – команда, авторитет, фокус?

А в роте – анархия – мать порядка! Пьяная анархия. Ненавижу ментов. А тут их – чуть не сто пятьдесят. И все расслабленные. Разорался, как резаный. Не помогло. Пришлось свернуть пару челюстей.

– Я вас, сукины дети, научу Родину любить! Или вы забыли, где находитесь? Это армия или где? Вы на службе или как? За махновщину буду на месте расстреливать!

– Кто же тебе даст!

Этому умнику я прострелил ногу тут же.

– Кто мне помешает? Я лучше вас тут положу половину, но зато в другой половине буду уверен на все сто! Родина вас кормит, одевает и обувает для чего? Чтобы вы водяру, мрази, жрали? Элита, гля! В Брестской крепости гарнизон месяц бился без еды, воды и надежды. Тоже – НКВД, но видно, другое НКВД! Вот они элита! А вы – бараны. И немец вас будет резать, как скот. Встать в строй! Да, уберите эту падаль отсюда. Он больше не из нашей роты. И сомневаюсь, что вообще в органах задержится. Нале-во! Бег-ом! А-арш! Да, да, бегом! Основное средство передвижения военнослужащего на войне – его ноги. И от того, как скоро вы можете менять своё местоположение – зависит продолжительность вашей жизни. Если вы покидаете место обстрела быстрее, чем противник успевает переставлять миномёты – вы будете жить. Нет – вы корм червей. А какая разница, где вы будете кормить червей – здесь или под Смоленском? Что, барашки, задохнулись? Как же так? Я – в «доспехе», а вы нет. Но я ещё и разговариваю. Бегом! Пока пирожки домашние из вас потом не выйдут!

Пока бежали, думал над таким парадоксом – почему серьёзные, в общем-то, дядьки, менты, попав в роту, вдруг почувствовали себя полностью свободными от… от чего, кстати? Почему они вдруг превратились в безответственных щеглов, нажрались, зубоскалили, как новобранцы из глухой деревни? Это на них выдёргивание из привычной среды так подействовало или что? Или они себя почувствовали молодыми призывниками? Молодость вспомнили? Так ведь то, что можно салаге – нельзя уже отслужившему.

Ну ничего, сейчас через ноженьки до вас дойдёт, что здесь вам не тут! Что и тут есть командиры, дисциплина и ответственность! И всё наладится. Ну, есть ещё одна мыслишка. Ментов всё-таки я не люблю.

Когда основная масса окончательно выдохлась, я остановил эту толпу, выстроил в строй.

– Если кто-то считает, что излишне суров или требуемое мною – чересчур для вас – пожалуйста, заполняйте рапорт о переводе. Избавьте себя и нас от вашего общества. К жене, под юбку, подмышку нюхать. Ворам наколки пересчитывать. Война – забава только для настоящих мужчин, а не для мальчиков в военной форме. Немец – зверь серьёзный и голой жопой его не испугаешь. Я понятно объясняю? – закончил я фразу любимой присказкой мультяшного Добрыни Никитича из любимого мультфильма сына.

– Запомните, пять литров пота на войне заменяют литр крови. А в каждом из вас не более пяти литров крови, а потерять нельзя и грамма. Поэтому вы спустите по тонне пота, но научитесь побеждать и выживать. И именно в такой последовательности. Не только выжить, но создать условия невозможности выживания противника. Отдышались? Бегом!

При следующей остановке для «передыха» я обратился к строю:

– Если кто-то считает, что не нуждается в подобных тренировках, три шага вперёд! У этих товарищей сейчас будет принят экзамен досрочно и они освободятся от тренировок.

Никто.

– Что, ссыкуны, и никто не бросит мне вызов? Нет достойных?

Вышли двое.

– Ты. Кто такой? Чем занимался?

Оказалось – первый разряд по боксу. И в стойку встал типично боксёрскую, высокую – голову и печень прикрывает, а пах и ноги беззащитны.

– Люблю бить боксёров. Такие они наивные, – за явил я ему. Скинул «доспех» и остальную сбрую. Они были удивлены моей насквозь промокшей гимнастёрке. А я что, железный?

– Давай!

Боксеры опасны сильными, быстрыми и точными ударами руками. А вот ноги для них – только подпорки. Ударами ног я держал его на расстоянии – такого близко пусти – вмиг челюсть свернёт. Потом двумя лоу-киками выбил ему «переднюю», то есть правую ногу, сбил подсечкой и обозначил добивание. Помог подняться, отправил в строй.

– Ногу вечером затяни эластичным бинтом. И запомни – здесь не ринг. Никто не будет придерживаться боксёрских правил. И под ногами у тебя не мат, а трава, ветки, кочки. Споткнёшься – ты труп. Прыгать, как на ринге, не надо. Скользящий, приставной шаг. Следующий! А ты что умеешь?

Он пожал плечами. Стойка ни под один стиль не подходит. Начал двигаться, как обычный уличный боец микс-файта. Этот намного опаснее. А вот когда приблизился на «рабочее» расстояние, он меня даже немного напугал – движения плавно-закруглённые, удары тяжелые, смазанно-размашистые. Славяно-горецкая? Почитатели этого стиля били нас, как щенят. Ясно, что я ушел в глухую оборону, выжидая момента. «Мельница»? Этим сдвоенным ударом он сбил напрочь мою защиту, снеся блок рук вбок. Я не успевал ни уклониться, ни закрыться от удара в голову. Осталось одно – втянув голову, «набычившись», подставить под удар не уязвимую челюсть, а кости черепа, и ещё «боднуть» приближающийся кулак. Как я и рассчитывал, удар пришелся в то место, откуда рога должны расти (если бы я был быком). В голове разорвалась петарда, в глазах потемнело. А мой противник орал, зажав правую кисть.

– Запомните, – вещал я, сквозь туман в башке, – при невозможности уйти от удара, подставьте под удар наименее уязвимую часть, защищая уязвимое. Кости черепа намного крепче косточек запястья. Встать в строй! Сегодняшние добровольцы показали себя хорошими бойцами и на сегодня освобождаются от нагрузок. А боксёр ещё и на базу поедет на ваших шеях. Сам ты не дойдёшь, не спорь. Обоим показаться медикам, могут быть переломы. Вопросы есть по увиденному?

– Зачем в современной войне бокс? С кулаками на пулемёты?

– Поясняю. Любой бой, хоть рукопашный, хоть пехотный, хоть танковый, хоть воздушный – суть одно. Это бой. Законы и принципы в них одни, различаются лишь применяемое оружие. Тот, кто владеет искусством побеждать противника голыми руками – с подходящим оружием сделает это ещё лучше. Запомните главное – ваше оружие не винтовка и даже не танк, а голова. Но это не значит, что противника надо крушить ударом головы, как я только что, а думать надо. Боец должен думать. Всегда. А теперь поясню, на примере, тем более пример подходящий. Как твоя фамилия, боец, я запамятовал.

– Мельников.

– Молодец, Мельников. Возьми с полки пирожок. Там два, крайний не бери, он мой. Где научился так драться?

– Во дворе. Самоучка. Был один мужик – учил нас, пацанов.

– Удар, которым ты чуть не достал меня, называется «мельница», а ты – Мельников. Будешь Мельником. Я тебя запомнил. Ну, так вот. В июне этого года враг напал на наши войска, прорвал оборону во многих местах своими бронированными кулаками и стал стремительно продвигаться по уязвимым тылам наших войск. Мельник, я сбил твою защиту и наношу удар ногой в живот. Что будешь делать?

– Уйду с линии удара и ударю кулаком в колено.

– Верно. Наше командование поступило так же. Мех-корпусами нанесли удары по флангам прорвавшихся войск. Для врага это было большой неожиданностью – они не думали, что у нас столько танков. Наши танки приближались уже к их штабам. Ещё чуть-чуть и немецкие танковые группы остались бы без командования и снабжения. Ситуация аналогичная сложившейся в последнем нашем бою, с Мельником. Он сбил мою защиту своими кулаками и его правый кулак уже почти достал мою челюсть – мой штаб и снабжение. Но и я, и немцы подставили под удар крепкие части. Я – череп, они – зенитные батареи калибра 88 мм. Эти части вообще не должны воевать с землёй. Их беречь и защищать небо, но всё познаётся в сравнении. Я получил сотрясение мозга, но не потерял сознания, немец потерял зенитное прикрытие, но сохранил управляемость войсками. С нашими танками произошло то же самое, что с рукой Мельника. Как я его сейчас мог добить, так и немец позже растерзал танковые бригады и дивизии с воздуха и гаубичным огнём. Но важно помнить, что хотя их удар и не удался – война, враг оказался быстрее и опытнее, наши мехкорпуса, ценой своей жизни, на две недели задержали врага, дав возможность отойти пехоте, вывезти артиллерию, выстроить оборону по Днепру. Этот вопрос ясен?

– Ну и последнее на эту тему. Сам рукопашный бой вам пригодится на войне только в том случае, если вы, как последние раздолбаи, посеяли пулемёты, автоматы, винтовки, пистолеты, остались без гранат, ножа, саперной лопатки. И только если вам встретится такой же, как вы, долбоёж, тоже прое…вший своё оружие. Помните – умение биться голыми руками хорошо, но важнее метко стрелять, бросать гранаты, грамотно, быстро маневрировать и думать. Думать! Это главное умение.

– Всё! Лекция окончена! Стройся! Боксёра на носилки! А мне какое дело? Найти! На бороде! Родить! Русские своих не бросают! Вместе пришли – вместе уйдём! Да что вы за ушлёпки такие?! Срубайте, ломайте жерди, привязывайте ремни – вот носилки. «Экипаж тяглово-санитарного состава» менять каждые пятнадцать минут. Пошли.

Вот так и состоялось первое знакомство с моими подчинёнными. Так как был вечер, да и боясь «загнать» их, распустил всех. А следующее утро для них началось с пятикилометровой пробежки. «Для аппетита». После обеда – часовая лекция об устройстве винтовки СВТ с практическими занятиями по сборке-разборке и уходу. Зря я что ли всю ночь зубрил наставление по стрелковому делу?

– Самозарядная винтовка СВТ-40. Отличная вещь. Желанный трофей для наших противников. В умелых руках по боевым возможностям она становится равна ручному пулемёту. Но «светка» к себе требует намного более деликатного обращения и более пристального внимания, чем обычная трехлинейка. Винтовка СВТ имеет механизм перезарядки отводом части пороховых газов. Механизм более сложный и совершенно не терпит грязи и нерадивого отношения. «Светка», как хорошая женщина, если ей постоянно оказывать внимание, холить и лелеять – она вам не откажет. Если отказать «светке» в этом – и она вам откажет, причём в самый неподходящий момент, в бою, например.

Через час, когда завтрак улёгся в утробе, занятия на плацу.

– Сели на корточки. Не на задницу, не на колени. Вот так. Винтовку над головой в вытянутых руках. Нале-во! Чего вскочили? Была команда встать? Сесть обратно! Пошли! Именно в таком виде. Да, гуськом! Отставить разговоры! Что значит зачем? Тебе как, в рифму ответить или сразу в бубен? Так надо! Развиваем мышцы и связки. Давай, давай, пошевеливайтесь. Жили у бабуси рота гусей. Не будешь? Тебе персонально – выйти из строя! Упор лёжа принять! Вперёд! По-пластунски! По асфальту неудобно? Поздно уже! Длинный язык – он находка не только для шпиона, но и для меня. А форму ночью починишь. Когда все спать будут.

И сам пошел гуськом вместе с ними. Выдохся быстро – «доспех» – тяжелая штука. Потом все вместе приседали, отжимались, занимались другими упражнениями стандартной школьной физкультуры. И так до обеда.

В обед явился Миша.

– О, какие люди! Михаил-свет-Перунов! Иди сюда. Напишу тебе на листке куды бечь, чего хватать. И чтоб мухой! К концу политпросвещения должен быть как штык! В 14–00!

После обеда – политзанятия. Политрука пока не было, мне тянуть эту лямку сегодня не хотелось, поэтому провели массовое чтение газет вслух (с дремотой). А вот уже после этого – бег в полной выкладке на стрельбище. Как раз километров пять. Или десять? Не важно.

Стрельба меня порадовала. Стреляли кучно (основная масса). Хорошо. Сразу видно – опытные стрелки. Первый этап для них был пройден досрочно. Рассортировав по результатам стрельбы роту на две группы, каждой из них поставил отдельную задачу. Плохие стрелки тупо учились стрелять, а вторая группа – попадать. Так и озвучил. Не поняли.

– Второй огневой взвод! Задача ясна? Исполнять! Первый взвод! Стройся! Стрелять в мишень метко – это хорошо, но это только полдела. Надо научиться стрелять не только лёжа, стоя или с колена, но и извернувшись, на бегу, в прыжке, в падении. И попадать при этом в движущуюся цель, которая бежит, прыгает, падает, ползёт и даже перекатывается. В общем, надо научиться стрелять в солдат. Не в бандитов, а в закалённых боями врагов, прошедших Польшу, Францию, Бельгию, Африку, Норвегию, Прибалтику, Украину, Белоруссию. Они не позволят вам держать себя на мушке дольше секунды. В бою они будут постоянно перемещаться. От укрытия к укрытию, бросками. Поэтому ловить их надо в прыжке, в полёте, как ласточку перед грозой.

– Товарищ старшина, разрешите обратиться.

– Обратись.

– Откуда вы знаете?

– От верблюда. Читать надо не только газеты и уголовный кодекс, но и кое-что посерьёзнее. Ладно, вольно. Пойдём, перекурим, расскажу кое-что.

Я сел на пенёк, ребята расселись и разлеглись вокруг меня. Я забил трубку, закурил.

– Прошлая война, называемая у нас Империалистической, а в мире – Мировой или Великой, дала военной науке несколько подарков. Англичане дали миру танки, русские – теорию глубоких прорывов, что теперь против нас и обернулась, орудия непосредственной поддержки пехоты и пластунский способ передвижения, а вот немцы придумали тактику штурмовых групп.

– А французы?

– Да заткнись ты, – одёрнули спросившего ребята.

– Французы? – я задумался, – Чёрт его знает. Вроде ничего. А-а, гармошка от них пришла. В военном смысле ничего от них не могу припомнить. Видимо, Кутузов у них полностью отбил увлечение войной.

– Виктор Иванович, вы не отвлекайтесь на этих провокаторов. Что это за немецкая тактика?

– Её, мужики, нам придётся крепко усвоить. И принять на вооружение. Умная вещь. В чём заключается эта тактика? Подразделение разбивается не на одинаковые части, как у нас рота на взводы, а функционально разные части. Например, рота дробится на три части. В первый взвод сводятся всё тяжёлое вооружение – станковые пулемёты, миномёты, снайперы. Это взвод поддержки. Его роль – подавлять огнём. Далее две или три штурмовые группы, вооруженные личным оружием, преимущественно автоматическим, и гранатами. Они, под прикрытием огня тяжёлого взвода или танка, как сейчас, используя складки местности, перебежками, сближаются с противником, например, дзотом или окопом, на расстояние броска гранаты. После применения гранат врываются на опорный пункт, зачищают его. Занимают оборону на случай контратаки, дожидаясь первой и третьей группы – закрепления. В ней – сапёры, руководство, связь, обеспечение. Штаб, в общем. После закрепления всего подразделения в опорном пункте разворачивание к бою тяжелого взвода, и всё повторяется по новой. Это и есть тактика штурмовых групп. И если в прошлую войну подобные группы были нечастое явление, использовались только на направлении главного удара, то сейчас этой тактикой владеют все подразделения вермахта в первой линии. Кроме, наверное, службы тыла.

Бойцы молчали, задумались.

– А у нас, по Уставу, в атаку положено ходить цепью, как в времена очаковские и покорения Крыма. На пулемёты, – я хлопнул себя по коленям и встал, – но подобного подарка врагу я не допущу. Будете слушать меня, делать, как скажу – и немцу ласты завернёте, и домой живые вернётесь, с орденами. Пошли на лужок, буду учить вас в атаку ходить.

Ага, это вид я такой уверенный делал. А сам менжевал – а вдруг все эти геймерские прикидки окажутся интернет-утками, и меня тут же на смех и поднимут? Но, как научил меня друг семьи, капитан: «Даже если несёшь полную пургу, неси её с таким видом, будто это истина в последней инстанции». Так и буду делать.

Пошли, а я запел:

В руках – автомат, потому что – солдат,
Блестят ордена, потому что – война.
Вернулся домой, потому что – герой.
Вернулся домой, ЖИВОЙ!!!
Эта тишина и солнца свет
Вдруг сказали – смерти больше нет.
Просто солнца свет и тишина,
Потому что, кончилась война.
Вдруг сказали – кончилась война!

– Так, стоим. Вы, трое, ты, ты и ты. Разрядили оружие. Дайте проверить. Будете изображать атаку пулемётной точки. Найдите вот такие комки земли или что похожее. Это гранаты. Вы – боевая тройка. Все вы позже будете разбиты на тройки. Дистанция между вами – минимум двадцать метров. Да стойте пока. Я буду показывать пулемёт. Действуете так – один бежит, пригнувшись максимально низко, высматривая укрытие. Как только огонь переносится на него – падаешь, где был, перекатываешься в укрытие. Нет укрытия – просто в сторону. Как только огонь по тебе прекратился – высовываешься, отстреливаешь в пулеметчика магазин, перекатываешься в другое место, перезаряжаешь оружие, если по тебе не ведётся прицельный огонь, вскакиваешь и опять бежишь. Ясно? Покажи. Все трое.

Посмотрели. Не очень. Наработается.

– А теперь самое главное – фокус. Сдвигаем фазы. Пока я, как пулеметчик, стреляю по правому, он лежит и землю, как милашку, обнимает, плотно, пылко и горячо! Центральный боец в это время высаживает в меня магазин. А левый бежит, как за получкой. Я переношу огонь в центр, тот откатывается, залегает и ссыт в штаны, левый садит в меня, правый бежит. И так далее. Идея ясна? Пробуем.

Я отошел подальше, направил незаряженную «светку» на «штурмовиков» и стал изображать пулемёт:

– Ту-ту-ту, та-та-та.

Под ноги мне упал комок земли – «граната». Второй – ударил по каске, третий – вообще пролетел мимо.

– Да кто вас так гранаты учил метать? Только центровой и справился.

Бойцы стояли довольные, потные, красные, грязные, но довольные! Улыбки – шесть на восемь.

– Но в целом удовлетворительно. Разбились на тройки все! Отрабатываем упражнение. Как кто пулемётчики? Вы что, совсем оборзели? Я вам кто? Ротный или как? А чего тогда пристали с таким мелочным вопросом? Голова вам на что? Каску носить? А если через голову не дойдёт, в печень постучу! Мельник, ты что ль? А что ты тут делаешь, на стрельбище, с гипсом? А в этом огневом взводе? Как же ты отстрелялся?

А он мне показывает значок – «Ворошиловский стрелок». Ни фига себе! А ты не так прост, сержант Мельников.

– Мельник – за старшего! Всё одно с гипсом не поползаешь. Если что-то пойдёт не так – вторую руку сломаю в трёх местах. Даже подтереться не сможешь. Я понятно объясняю? А они тупить будут – постучи в печень от моего имени. Я – ко второму огневому взводу.

На самом деле сам хотел пострелять. И за Мишкой приглядеть, что ни говори – ребёнок. А кругом не просто менты-волчары, а волкодавы. Или будут ими. Скоро, я надеюсь, они вспомнят о том, что они волкодавы.

Вечером – марш-бросок обратно. После ужина объявил политинформацию, но провел её сам. В разрезе исторического экскурса, как я люблю. Слушали с интересом. Даже не дремали (кому охота испытать моим кулаком грудную клетку на ударную прочность).


А рано утром явился в сильно возбуждённом состоянии ротный – Александр Тимофеевич Степанов, с порога начал орать на меня. Оказалось, что я иду под трибунал за самоволие, самосуд и т. д. и т. п. Ну не старшина, а Мамай-разбойник. Я молчал, молчал, потом не выдержал:

– Товарищ лейтенант госбезопасности, если не прекратите на меня орать – отправлю в больницу с переломами челюсти и рёбер. Если не устраивает стиль моего командования – прошу написать рапорт на имя вышестоящего командования, отдать меня под трибунал или расстрелять меня лично. Но орать на меня – я не позволю!

Последнюю фразу я проорал так, что сам оглох. Но Санёк сразу успокоился, уже тише продолжил:

– Старшина Кузьмин, по факту совершённых вами деяний вами занялась военная прокуратура. Вы отстранены от командования ротой. Я же объявляю вам выговор!

– А вот это – пожалуйста. Разрешите доложить о проделанной работе?

– Докладывайте.

Я доложил. Принёс план-график боевой учёбы, график-показатель стрельб, другие графики (а что вы хотели – экономист это не специальность, а диагноз, как говорит моя жена).

– Как штаб какой поработал, – ротный был удивлён.

– А вы, Александр Тимофеевич, думали, я тут только опричниной занимаюсь? Не спится мне, болит всё, вот и сижу допоздна, думаю, бумажки мараю.

– Ладно, прости за крик. Сорвался я зря. Рассказывай, что было-то?

– Чтобы не терять времени до твоего выздоровления, как старшина роты, принял командование. Но рота оказалась не ротой, а толпой ментов…

– Как?

– Это так милиционеров называют.

– Кто?

– Не важно. Тебе рассказывать или отвлекать меня ерундой будешь?

– Рассказывай.

– Толпа махновцев, многие пьяные. Принял решение восстановить порядок. А для этого требуется приучить этих… в общем, дисциплине. А дисциплина состоит из трех компонентов: авторитет командира, угроза сурового наказания, четкости и ясности целей и задач.

– Вона как. Как ты всё по полочкам разложил.

– Мы договаривались, что ты не отвлекаешь. Ещё раз не буду рассказывать.

Он замахал рукой.

– Первые две составляющие можно было в данной ситуации применить в комплексе. Надо было выявить фокус-группу…

– Какую группу?

– Заткнись! – осадил я ротного и продолжил: – И неформального антилидера, как раз больше всего и мешающего действиям командира, подрывающего его авторитет и разлагающего моральный климат коллектива. Таких можно перевоспитать, перетянуть на свою сторону, но это если время не поджимает. А проще – удалить из команды. В данном случае ещё и продемонстрировать степень суровости и решимость в исполнении наказания. Парочке сломал челюсти, этому уроду прострелил ногу, отправив в больницу, исключив из команды.

– Этот оглашенный в госпитале такую бучу поднял! А Натан Аароныч посмеивается. Я не понял – чего он, а оно вон оказывается как.

– Натан знает меня. Ну, и последний компонент – чёткость и ясность целей. Над этим работаем. И ты – в первую очередь. Не с руки мне твоё одеяло на себя тянуть – своего за гланды. За эти дни все свои проекты забросил. А знаешь, это хорошо, что вся рота слышала, как ты орал, да и я орал. Они уже знают, что я – зверь. Пусть думают, что ты – зверь ещё страшнее.

Ротный рассмеялся от души, но тут же скривился от боли.

– Болит ещё, – объяснил он, хотя и так понятно.

– Только ты их не расслабляй. Гоняй и в хвост, и в гриву. Я тут план накидал, подправишь, если что.

– Для этого столько марш-бросков?

– Не только. Должны привыкнуть, жиры растрясти. Как ты думаешь, каким средством передвижения будет перебрасываться твоя рота на фронте? Очнись, Саша, какие авто? Какие дороги? Под огнём и самолётами? А бензин откуда возьмёшь? Хорошо если для подвоза боеприпасов наскребём. На своих двоих, Санёк, на своих двоих. И всё оружие и имущество роты – на хребте. И лесами, оврагами, ночами, если не хочешь всех под авианалётом потерять. Так что ещё пару дней побегают налегке, потом в полной выкладке, а потом и в бронниках.

– Да как в них бегать-то?

– А в атаку как ходить? Я же эти два дня с ними в «доспехе» бегал. Тяжело, но зато, когда вечером снимаю – как взлетаю! Привыкнуть надо к нему, чтобы как гимнастёрка стал, удобным и родным, только тогда от него польза. Мы же пехота, а не танки.

Там, где и танком не пройдешь,
Где на авто ты не промчишься,
Там ротный Сашка проползёт
И ничего с ним не случится!

Ротный опять рассмеялся, теперь придерживая бок рукой. Отсмеявшись, посерьёзнел:

– Ладно, бег так бег. Кто не может бегать? Не верю я, что ты остановился в членовредительстве.

– Мельник повредил руку, Боксёр – потянул ногу.

– Опять ты?

– Проводили тренировку по рукопашному бою.

Ротный сплюнул.

– Пошли.

Едва мы оказались в расположении роты, как раздался оглушительный крик:

– Рота, стройся! Смирно!

Опять Мельник расстарался. Никак у дверей тёрся. Подслушивал?

– Вольно! Имею честь представить вам нашего ротного – лейтенант госбезопасности Степанов Александр Тимофеевич, прошу любить и жаловать.

– Не девка, чтобы любить и жаловать. Кто дежурный?

– Сержант Мельников! – Мельник вытянулся.

– Завтракали?

– Так точно!

– Чем занят личный состав?

Мельник посмотрел на меня, я кивнул едва-едва, одними глазами. Мельник начал краснеть – видимо, лихорадочно соображает, наконец, выдал:

– По плану боевой учебы – политинформация. Но ввиду отсутствия политрука рота занимается ремонтом обмундирования.

Молодец Мельник. Разом объяснил и расхристанный, полураздетый вид бойцов и бардак в расположении.

– Рота, слушай мою команду! Через пять минут построение на плацу в полной боевой выкладке для проведения марш-броска. Выполнять!

– Запалишь!

– Молчать! Старшина Кузьмин, займитесь выполнением ранее полученного задания! Кто вам нужен в помощь?

– Сержант Мельников и боец Перунов.

– Мельников, Перунов, Боксёр – два шага вперёд. Боксёр – это что – фамилия?

– Младший сержант Иванов! Боксёром меня старшина окрестил.

Ротный опять сплюнул, сунул мне кулак под нос. Я пожал плечами.

– Рота, кругом! Исполнять! Иванов – дежурный по роте. Навести порядок в расположении. Мы на службе, а не в хлеву! Мельников, Перунов – поступаете в распоряжение старшины. Кузьмин, вечером – доклад! И чтобы «доспехи» привёз!

– Слушаюсь! Разрешите идти?

– Исполняй! А вы двое чего замерли? За старшиной бего-ом а-арш!

Молодец Санёк. Самый простой способ поднять авторитет, подавить предыдущего «авторитета». Немного цепляла обида, но прочь! Это роте только на пользу. В команде только один лидер должен быть. Остальные должны подчиняться. Это армия, сынок!

Когда ротный скрылся, я остановился.

– Не завтракали?

– Какой там! Разве кого добудишься! Спят, как сурки. Даже дневальный спал, – ответил Мельник.

– А ты что же?

– Да у меня рука к утру разболелась, проснулся. Слышу, из каптёрки рёв в два голоса. Ну и…

– Молодец. От лица личного состава роты и себя лично объявляю тебе благодарность за бдительность и находчивость.

– Служу трудовому народу!

– Да не ори так! Ребята теперь голодные побегут.

– А нечего так долго спать. Не пионерлагерь.

– Это точно. Давай, ребят, метнитесь на кухню, возьмите пожрать на троих и сухпая на весь день. А лучше на два дня. И ко мне, в «берлогу». Мухой!

Сам я пошёл на вахту, позвонил в «контору», вызвал Ивана. Обещал через полчаса подъехать. Как раз позавтракаем.


Снова о косоруком прогрессорстве

Надо было ехать на завод, но у меня родилась идея, благодаря Мельнику.

– Мельник, а как твоё имя?

– Алексеем мама нарекла.

– Срочную где проходил? Воевал?

– В финской поучаствовал под конец.

– Там значок получил?

– Нет, здесь уже. У нас через два двора тир был. Когда в армию призвали – я уже прилично стрелял. А потом мы финскую «кукушку» завалили. А ружьё его, с оптическим прицелом, я получил, как лучший стрелок. Хорошая вещь! Только… Сколько народу эти «кукушки» перещёлкали! Суки!

– А ещё есть такие же стрелки, как ты?

– Наверное, есть. А что?

– Потом объясню.

А задумал я простое и обычное дело – снайперы. Насколько я помню, снайпер был в каждом отделении ещё в Советской Армии. Говорили, что СВД – отличная винтовка. Но «весла» достать неоткуда, а вот переделать «светку» в «весло», т. е. СВТ в СВД – попробуем. Где взять оптические прицелы?

– Лёш, а где это финское ружьё?

Мельник пожал плечами.

– Прицел только я прихватил из армии. Но приладить его никуда не получается.

– Так что ж ты молчал! Изверг! У нас готовый снайпер есть, а ты скрываешь! А приладить – приладим!

Но сначала к Степанову-старшему, что Порфирыч. Он крепко задумался. А я заливался соловьём, рассказывая о тактике снайперских подразделений, прочитанной как-то в Интернете. Помнил немного, досочинил остальное.

– Не тарахти, – остановил меня Порфирыч, – ты иди, не жди. Я тут парочку товарищей подключу, пусть ищут. Тебе только прицелы нужны или снайперские винтовки целиком?

– Я ни от чего не откажусь. Снайперские винтовки, насколько я знаю, специально отбирают, с лучшей кучностью. Они пошли бы на вооружение отдельного снайперского отделения. Или взвода. А если просто прицелы – кустарно, заводскими умельцами, прикрепили бы к обычным СВТ. В отделении по снайперу – насколько поднимется эффективность огня?

– Ладно, иди. Я тебя вызову.

Заехали к Мельнику домой, познакомились с его женой, дочкой. Мельник достал из тайника прицел, хранящийся в жестяной коробке, тщательно обёрнутой промасленными тряпками. А сам прицел – в коробке, обёрнутый мягкой пелёнкой.

– Ах, вот куда делась пелёнка! А сказал – утюгом сжёг! – удивилась жена Мельника.

– Утюгом и сжёг. Ну, не всю же.

Мы прождали его в машине полчаса, пока он с семьёй намилуется.

Вот теперь можно на завод. А там меня обрадовали – сорок семь «доспехов» полностью готовы. Все до одного лично проверил, прощупал, только что на зуб не попробовал. Мельник и Миша тут же примерили. Остались довольны. Я расписался в актах приёма – заводчане тоже остались довольны. Вызвал полуторку, чтобы отвезла бронники в роту.

А потом – в инструменталку. Мужики долго затылки чесали, потом кивнули, забрали коробку с прицелом, винтовку.

– Только он съёмный должен быть, – остановил я их. Опять репы чешут. Наверно, на сварку хотели посадить.

Я мелом на щите нарисовал, насколько смог, увиденные по Интернету и в играх крепления «ласточкин хвост» и натовскую «рельсовую планку».

– Я видел такие способы крепления. Не подойдёт – придумаете, может, своё. И ещё глушитель нужен. Вот примерно такого устройства.

– А его как крепить?

– Тут два варианта – накручивать на ствол резьбой, либо разрабатывать такой глушитель, чтобы крепить вместо штыка.

– Он же снизит скорость пули.

– А у вас есть свёрла диаметром 7,62? Всё равно будете на 8 мм сверлить.

– Тогда шум не снизит.

– Исказит точно. Приглушит. А пламя выстрела полностью скроет. Уже большое дело.

– А длины какой?

– Думаю, 150 мм достаточно. Когда приходить на примерку?


Дальше поехали на швейную фабрику. Что интересно, на всех проходных я так примелькался сторожам, что они даже документов у меня не спрашивают. А если говорю: «Это со мной», то и у моих спутников. Непорядок, конечно, но мне удобнее.

Марии Фёдоровне, радостной от встречи с сыном, заказал маскировочный балахон. Лёгкий, просторный и бесформенный. Одного покроя, но в двух цветах – белый и пятнисто-зелёный. И, в порядке спецзаказа, по двадцать балахонов каждого цвета, все расшитые петельками и обрезками тканей и ленточками этого же цвета.

– Это тоже для маскировки. В таком костюме даже с пяти шагов не увидишь стоящего в кустах бойца. Для снайперов – самое то. Залёг в траве или зимой в снегу – и не видно тебя, пока не стрельнёшь.

Дальше поехали на артиллерийские склады. Хотел получить ручные пулемёты. Обломался. Нету. И только три 82-мм миномёта. Выписал все. Вызвал машину за ними.

Проезжая через город, остановились послушать сообщение Совинформбюро. Киев в сводке звучал. Ещё бились ребята там. Опять накатила тоска. Казалось – всё, что делаю, так мелко, незначительно. Не способно ничего ни изменить, ни исправить. Да и что я сделал? Сломал десяток костей своим же, не смог обучить ничему ни ребят в бригаде, ни в роте (потому что и сам ничего не умел, так, понты одни), даже ни одного немца не завалил. А он сейчас громит наших предков как хочет, когда хочет и сколько хочет. Вот там, на фронте, дела делаются. А всё, что я делаю – детская игра в песочнице.

– Уж скорее бы на фронт. Сил нет уже терпеть. Ребята там гибнут, а мы – как в санатории, побегали, пожрали, поспали, водочку попили. Э-эх!

Миша и Мельник удивлённо смотрели на меня.

– Что?

– Сам говорил – не готовы мы к фронту.

– К этому нельзя быть готовым. Ладно, этот – кадет, но ты-то, Мельник, воевал же уже.

– Какой там воевал! Выгнали в поле. Ура! Бежишь, падаешь, опять бежишь. Пули свистят вокруг, ребята падают, кричат, взрывы, что происходит – не понимаешь. Куда стрелять – непонятно. Куда-то вперёд стрелял, как все. Я и финна-то живого ни разу не видел.

– Ты же снайпером был.

– Был. Сидел в засаде, как они. А никого так и не увидел.

– Так никого и не убил?

– Говорю же тебе – даже в оптику не видел. Зато – воевал. У нас в роте половина побита-поранена, а похвалиться нечем. Как в атаку пойдём – кровью умоемся, отползаем. А потом, то место, откуда по нам стреляли – перепашут пушками – опять – «ура-в-атаку!» бежим. Так три недели отбегали и отвели нас в тыл. Вот и вся война.

– Неужели и сейчас так воюем?

– А как? По-другому не умеем. И-э-эх! Нам бы тебя, старшина, туда, в Карелию, сколько бы мужиков целыми домой вернулись. У нас же за три недели три ротных убило. Они что – «Ура! За Родину!» первый вскакивает, пистолетиком махнёт и бежит впереди всех. Первый и падает. Мёртвый. Одна пуля – в голову или в сердце.

– А был бы я там – изменилось бы что?

– Уверен! Ты ведь до хрена знаешь и умеешь. Вот научил бы нас, по-другому бы всё было.

– Ты ошибаешься, Лёха. Ни хрена я не умею. Так, видимость создаю.

– Старшина, ты это брось! Меня ещё никто никогда один на один не бил. А ты – играючи.

– С трудом, Лёха, с трудом. Я как увидел, ты «мельницу» раскручиваешь – аж похолодело всё.

Мельник, довольный, заржал. Смотрит на меня преданными глазами, как собака на хозяина. Вот блин! Теперь я за него в ответе, как за всякого, кого приручили.

– Спасибо, Алексей. Буквально к жизни меня вернул.

– Ага, а то я смотрю – приуныл «медведь» наш.

– Как ты сказал? Почему Медведь?

– Ты себя бы со стороны видел бегущим в броне на «пулемёт», согнувшись. Точно как косолапый.

– Сам придумал?

– Нет, ребята. Сначала Чёртом назвали, теперь Медведь да Медведь. И каптёрку свою «берлогой» называешь.

– И точно. В берлоге же медведь спит. Ладно, оставим лирику. Вань, поехали в расположение.

– А в управлении вас, старшина, младшим Наполеоном назвали, – вставил Иван. Ржали вчетвером.

– Ну, что думаешь? – ротный выжидающе уставился на меня.

– Одобрямс! – ответил я.

– Тебе все б ржать! Я же серьёзно.

– Твой выбор. Ребят этих ты лучше знаешь. Не справятся со взводом – заменишь. Ты бы хороших оперов отобрал в отдельное подразделение, а дознавателей ещё в одно.

– Разведка и контрразведка?

– Растёшь на глазах!

– Думал я уже об этом. Но мы не полк и даже не батальон. Нам не положены такие структуры.

– Кто говорит об официозе? Негласно. Стрелки и стрелки. А в свободное время, по приказу ротного – разведка и дознание. Чую я, когда на фронт попадём, наш батальон будет посильнее некоторых сильно битых дивизий. И задачи нам будут ставить соответствующие.

– Например?

– Остановить танковую дивизию. Как тебе?

– Справимся?

– Умеючи-то? Нет, уничтожить, конечно, не уничтожим, но задержать, потрепать, танки пожечь – это можно, ежели с умом-то.

– Уговорил. Сделаю из них два отдельных отделения.

– Ещё отделение «леших». Как тебе костюм?

– Отлично. Ни одного не нашёл. Пока один не говорит, вот так, с болью: «Товарищ капитан (при переводе Степанова из НКВД в ОИПТБ ему было присвоено общевойсковое звание, равное имеющемуся), сойдите с руки».

Мы рассмеялись. Это мы проводили испытание маск-костюмов, которые сразу окрестили «Леший», тем более что командира отделения снайперов, чемпиона областного турнира по стрельбе среди подразделений НКВД, звали Алексей Олегович Алёшин, а с детства Лёха Леший. Десяток снайперов спрятались в лесополосе, а ротный их через полчаса искал.

– Так ты ему на руку встал и даже не разглядел?

– Он палой листвой засыпался у бугорка. Я на бугорок встал, осматриваюсь, топчусь, вот и наступил на него.

– Понятно. Дальше. Пулемётный взвод это понятно. Жаль, ручных пулемётов мало. По-хорошему по одному на отделение надо.

– Уж что есть. Зато противотанковый взвод. Почему ты отобрал винтовки у стрелков ПТР?

– Пистолетов достаточно. Посчитал, сколько весит винтовка со штыком и боекомплектом? У заряжающего – ППШ, у третьего номера СВТ и гранаты, достаточно для самообороны. Тем более что без прикрытия боевых троек ПТР я не оставлю. Они – наша основная ударная сила. Вот обкатаем всех танками, вылечим от танкобоязни – вообще силища станет!

– Ты сам под трактор лазил?

– А куда деваться? Личный пример. Да и на своей шкуре хотел попробовать, как это – под танком.

– И как?

– Попробуй.

– Обязательно. Ну, давай колись!

– Да – чуть я штаны не обмочил.

Я ожидал, что Санёк рассмеётся, но он только внимательно посмотрел на меня.

– Ощущения под бульдозером схожи с танком?

– Под танком не был, не достал, но и так впечатляюще. Во, говорю, а у самого мурашами кожа покрылась.

Дело было так. Надо было всех «обкатать» танками, но танков найти не удалось. Всё, что я смог достать – это огромный бульдозер из карьера. Но из этого карьера его извлечь было невозможно – ресурс мотора и гусениц невелик, а тягача такой грузоподъёмности я не достал. Если гора не идёт к Магомету… Марш-бросок, хорошо хоть налегке (кроме меня), на 27 км – и мы копаем в земле окоп полного профиля. Тракторист посмеивался:

– Ребят, я же обрушу своим весом вашу ямку.

– Ты давай не зубоскаль. Ехай строго перпендикулярно, да, вот так. Если в окоп свалишься – голову прострелю.

– Слышь, командир, да пошёл ты! Тогда я вообще не поеду.

– Тогда вали отсюда. Я твоему начальству доложу и соляру вы хер получите. А я сам за рычаги сяду.

– Да ты не сможешь!

– Один ты что ль умелый такой? Танком смог управлять – и твоим ржавым утюгом смогу, – давно уже не краснею, когда вру.

– Никому я свой трактор не доверю. Ладно, копайтесь. Стены окопа обрушатся – я предупреждал.

Окоп был готов, я выстроил первый взвод – сегодня их очередь, и обратился с речью:

– Мы – истребительно-противотанковый батальон. Основным нашим противником будут танки врага. Но, многие боятся танка. Сегодня каждый из вас убедится, что танк – это огромный, рычащий, лязгающий, стреляющий, но утюг. Танк опасен. Утюг тоже опасен, так ведь, Мельник? Вот Мельник сжёг утюгом пелёнку, чуть не сжёг дом. Ты боишься утюга, Мельник?

– Нет. Надо опасаться, соблюдать правила безопасности, но я не боюсь.

– Так и танк. Если знать его сильные и слабые стороны, то он не опасен. Сильных качеств танка будем сторониться, а в слабые места – бить и уничтожать. Каждый из вас сегодня пропустит танк через себя и проедет внутри него.

– Товарищ старшина, разрешите обратиться.

– Не в строю, ребята. Просто спрашивайте.

– А внутри зачем?

– А вы посмотрите – легко ли управлять этим железным сараем. Убедитесь, что обзор из трактора очень плохой, а из танка – ещё хуже. Они вообще сквозь щёлочки на мир смотрят. Это ясно? Есть добровольцы?

Потупились, молчат, друг на друга поглядывают.

– Ясно. Кадет!

– Я!

– В трактор, я – в окоп. Потом ты – в окоп, Мельник – в трактор. И так далее. Младший лейтенант, распределите очерёдность.

– Я – после Мельника, затем – командиры отделений, потом – отделения по порядку. Всем ясно?

Взвод выстроился амфитеатром, я взял две стеклянные бутылки, спрыгнул в окоп, махнул рукой:

– Давай, мазута, заводи!

Трактор взревел, мощно развернулся, покачивая мощным отвалом, проехал, опять повернулся, замер. Я махнул рукой:

– Давай же!

Опять взревев, бульдозер попёр на меня гигантским носорогом. Земля задрожала, потом затряслась. Ух, ё-моё! Дыхание перехватил спазм в горле, руки сразу вспотели. Я крепче сжал бутылки, переместился правее, чтобы оказаться точно под бульдозером. Когда он был в трёх шагах, я высунулся немного, метнул бутылку, расколов её о сталь отвала, и нырнул на дно окопа, сжавшись там в позу эмбриона. Перед моими глазами дрожала земля стенки окопа, потом она потекла ручьями, потом потоком, словно вес бульдозера выдавливал из земли соки. Я почувствовал, как мир сжимается для меня в маленькую точку. Вот, значит, что называют клаустрофобией! Потом свет померк, грохот накрыл меня сверху. Казалось, бульдозер едет не по земле, а прямо по мне.

Рот мой сам открылся в крике, почувствовал неожиданные позывы к мочеиспусканию и разом дикое желание вскочить, бежать. Задавил себя до такого состояния, что никаких мыслей во мне, кроме непечатных: «Ё! Ё! Ё! Ё!» И Бога тут же, и ё… душу, и ё… мать, и всё в кучу.

Тень многотонного бульдозера гремела надо мной, давила меня, выдавливая из меня все соки, казалось, бесконечные часы, сутки, но, наконец, просветлело. Я тут же дал свободу ногам, что так рвали меня вверх, но они разом ослабели, стали чужими, ватными. Стиснув зубы, помогая себе руками, встал, замахнулся и метнул бутылку. И вслед:

– Ё! Растудыть её мадридь, чтоб тебе ни дна ни покрышки!

Дзенкнув, бутылка раскололась о трактор, тот, будто подбитый, резко остановился, взрыв землю. Выскочил тракторист, обежал трактор, заорал:

– Ты мне весь бак помял! Как я его выпрямлю? На хрена сзади лупишь?

Я выбрался из окопа.

– Запомните, – обратился я к своим бойцам, проигнорировав тракториста, – танк можно уничтожить, разбив бутылку с горючей смесью или взорвав гранату в районе расположения двигателя. Только так. А двигатель расположен за башней. Поэтому танк лучше пропустить за себя и поразить его с тыла. Сзади у него и броня тоньше. Все всё ясно? Кадет! Миша! Давай в окоп. Бутылки возьми. Не бойся, я испытал – окоп не обвалился.

– Давай, мазута!

– Не буду! Вы мне всю технику угробите.

– Видали? – это я уже своим. – Одна пустая бутылка, а трактор выведен из строя. Танк – тот же трактор, только стреляющий. Угробить его не сложно. А теперь слушай новую установку – бить бутылки о гусеницы. Ясно? А то останемся без единственного эрзац-танка. Мазута, тебя так устроит?

– Сам ты мазута! Надо было тебя утюжнуть, пока ты был в окопе.

– Поздно опомнился. А Кадет бы тебе ещё в голове дырок наделал. И так там сквозняк, а было бы решето.

Тракторист сплюнул, под общий ржач пошёл к трактору, лихо развернулся на месте, пролетел над окопом. Кадет, молодец, расколол одну бутылку о бульдозерный нож, вторую сзади, но в гусеницу не попал. Во как всё быстро. А когда сам в окопе – будто часы проходят. Что это Мишка не вылазит? Подошёл. Он сидел на дне окопа, как суслик.

– Миш, ты что? Тебе плохо?

Он сначала отрицательно помотал головой, потом кивнул.

– Не понял? Ладно, давай руку.

– Не могу.

– Ранен? Как тебя зацепило? Чем?

– Мне стыдно.

А, вон в чём дело. Не удержал.

– Что ж, бывает. И голодный обсерится. Не стремайся, выходи.

– Засмеют.

– Пусть попробуют.

А народ притих – не поймёт причины заминки. Только пусть попробует кто улыбнуться! Я им устрою прапорщика Дыгало из «9 роты». Надеюсь, в моём исполнении будет не хуже, чем у Пореченкова. Помог вылезти Мишке-Кадету. М-да, сильно заметно. Вот уроды – ржут. Налетел, как коршун, раскидав сразу толпу. Бил, не глядя, от души. Когда стоящих не оказалось, изобразил Дыгало:

– Чё ржем? Над чем? Мне пох… – хоть «мама» орите, хоть блюйте, хоть ссыте, хоть в штаны накладывайте, но задачу, мною поставленную, – выполни! Себя превозмоги, пополам порвись, но сделай! Пацан – герой! Он больше вас всех этого трактора боялся, но задачу выполнил! Он смог! А вы? Вы – сможете? Страху своему в глаза заглянуть и удушить его – сможете?

Тишина, сопят.

– Тот, кто научился преодолевать свой страх – тот воин. Того не одолеть, не сломать! Себя победивший – непобедим! Сможете? Ссать от страха, но делать – сможете?

Я подошел к Мишке, зажавшему стыд свой руками, бледному, с трясущимися губами – едва сдерживал слезы. Протянул руку, схватил его руку, пожал.

– Я горд быть твоим командиром. Теперь я не побоюсь поставить тебя сзади себя – буду знать, что тыл мой надёжно прикрыт.

Юноша больше не мог сдерживать слёз, вырвался, убежал.

– Что, лошади? Над чем смеялись? Ему ещё и шестнадцати нет, он школу не закончил, а тут такое. Мальчишка он ещё, но уже настоящий мужик! А вы – ржать! Придурки! И ещё – если я хоть раз от кого-либо услышу о пятне на репутации Кадета – сгною всех присутствующих! Я предупредил! Парень толковый, может высоко подняться. Чернить его не позволю. Мазута, тебя тоже касается.

– Да мне вообще по барабану. Твои люди. Только сдаётся мне, он танки теперь зубами грызть будет, как орехи. И тоже в бак мне долбанул. Ну что с вами делать, Ироды?

– Продолжаем учёбу! Мельник – в окоп!

– Я вот думаю уже – может мне штаны снять? – Мельник, улыбаясь, чесал затылок под каской.

– А мне потом после тебя в окоп, как в толчок лезть? – пихнул его взводный к окопу. – В штаны накладывай и с собой из окопа выволакивай! Что ж нам теперь, после каждого бойца новый окоп рыть?

Ну вот, ржут, потирая зашибленные мною места.

– Младший лейтенант, продолжайте занятие.

– Есть! – бойко ответил он, козырнул. Ухо у него тоже опухает. А ведь он старше меня по званию. А я, мало того что им командую, так ещё и люлей навешал. Устав и субординация отдыхают в обмороке. Ладно, пошёл я к Кадету. Пообщаться надо. Парню нужна моральная поддержка, «помощь друга», так сказать.


– Ну, как Кадет после этого? – отвлёк меня от воспоминаний ротный.

– А ты откуда знаешь? Кто проболтался?

– Спрячь меч возмездия, – усмехнулся Александр, – забыл, кто я?

– Опер.

– Ну и это, но точнее выражаясь, сыщик. Что Кадет? Тьфу, Перунов, кто его так окрестил?

– Я. Малой ещё, но толк будет. Глядишь, и до генерала дорастёт.

– Пусть растёт. Это хорошо, что ты так всё повернул, сломался бы парень.

– Этого допустить нельзя. Каждый нужен.

– Слушай, а что, когда меня видят, «атас!» кричат. Это мне погоняло подогнали?

– Нет. Это из песни:

Атас! А ну-ка, веселей рабочий класс!
Атас! А ну-ка, мальчики, любите девочек!
Атас! Пускай запомнят нынче нас!
Малина-ягода, атас!

– Бессмыслица. Опять твои проделки. А, ты мне зубы заговариваешь. Колись давай!

– Это команда. Придумали для замены команды «граната».

– Ничего не понял.

– Я запретил снимать рубашки с гранат РГД.

– А, вот что значит: «у кого без рубашки увижу, эту рубашку в запасный выход запхаю»! А я услышал, ничего не понял, какая «рубашка»? Радиус поражения гранаты при этом возрастает. Чтобы своих не зацепить, предупредить надо. А почему «атас»?

– «Граната» – нельзя, по-немецки звучит так же. Нужно ёмкое, звучное, но короткое слово, интуитивно понятное. Долго перебирали, а потом я вспомнил словечко из детства.

– Вот это детство у тебя было! Это же на блатняк похоже, сейчас вспомнил.

– Уж какое было, ничего не поделаешь. Как тебе результаты метания гранат?

– Неплохо. «Карманная артиллерия». Ротные минометы и не нужны.

– Да и нету их. Граната надёжнее. Думаю их сделать основным оружием. Представь, перекатами, перебежками боевые тройки приближаются к противнику, метают гранаты и потом обрушиваются на голову ошеломленных выживших.

– В теории – красиво. Как на деле будет?

Я вздохнул:

– Практика – лучший экзаменатор теорий. Сейчас отрабатываем точность метания гранат. Хочу добиться точного попадания в окно избы с тридцати шагов. И с этого же расстояния попадания в пулемётное гнездо из мешков и в окоп. Пока рвут учебными болванками эти мешки. А ведь граната нужна внутри окопа, а не на бруствере.

– Атас, говоришь? Ну, что ж. Мне нравится. И ещё мне понравилось твоё занятие по медицине.

– Оказание первой помощи. В этом деле секунды решают, будет жить или кровью истечёт. А нам каждый дорог.

Не рассказывать же капитану, что меня этим ОБЖ уже так достали в прошлой жизни! В школе, институте, на заводе каждый год, на железке – опять обучение, экзамен, каждый год переобучение, пересдача. Недавно (в прошлой жизни) на права выучился, а там в комплекте – опять «Оказание первой помощи» со сдачей экзамена. Уже в подкорку загнали способ наложения шин и жгутов.

– Ладно, разбежались. Дел ещё много. Я слышал, комбата назначили.

– Кто он? Что из себя представляет? Не верю, что не «пробил».

– Суровый мужик. Из «наших». Боевой. Воюет с первого дня. Два раза людей из окружения выводил. Во время последнего прорыва был ранен, теперь к нам.

– Это хорошо, что боевой.

– Там посмотрим. Всё, давай.

– Давай.

Каждый по своим, но нашим общим делам. Нам тут прислали эшелон – десять грузовиков ЗиС. Новенькие, только с завода, в свежей краске, аж блестели. Я получал и разгружал на станции. Вот этот парадный блеск мне и не понравился. Закрепил грузовики за водителями (под роспись в журнале, а как же, война это не стрельба, а больше ведение бумажек), а потом погнал автоколонну в «прикормленное» автохозяйство. Там их должны были проверить, при необходимости довести до ума. Оказалось, что производство военного времени – это сниженные требования к качеству и так не очень надёжной техники. Одни пресловутые фильтры чего стоили. И самое главное – грузовики быстро потеряли свой «парадный» вид. Под моим руководством водители переквалифицировались в маляров и творчески «испортили» внешний вид своих машин пятнами мутно-грязного оттенка тёмно-зелёной и зеленовато-коричневых красок. Нужные цвета получали на месте, смешивая в вёдрах краски разных цветов. На ещё не высох шие пятна посыпали мелко молотый песок, чтобы высохшая краска не давала глянца. Песок удалось размельчить так мелко, что он сразу пропитывался краской и был совершенно неразличим.

Но и это не всё. В поле моего внимания были десять пулемётов ДШК. На заводе из водопроводных труб для них были изготовлены зенитные станки-треноги, которые простыми гвоздями прибили в кузовах (при необходимости станок можно было снять и использовать стационарно). Так я сделал десять универсальных автоарттягачей, СЗУ, подвозчика боеприпасов, транспорта (нужное окончание подставить при необходимости). Ведь мы сделали и деревянные съемные лавки, навешивающиеся на борта, для перевозки людей. Я планировал использовать эту автороту для перевозки орудий-сорокопяток и прикрытия их же с воздуха. В кузов влезут расчёты ДШК и пушки вместе с боекомплектом. Мощности грузовика должно хватить для тяги всего этого. Но это я планировал, а у начальников могут быть свои резоны.

А Степанов-младший занимался боевой учёбой роты. И хорошо получалось. Прирождённый лидер. Поступавшие небольшими партиями, но регулярно, «доспехи» он не просто вручал, а награждал достигших необходимых достижений по боевой подготовке. Даже здесь он умудрился подхлестнуть мотивированность бойцов. Молодец. И ещё психологический момент – сохранность и бережное отношение к доспеху сразу окажутся на высоком уровне, ведь то, что просто выдаётся – не ценится. А вот то, что досталось с трудом – это сокровище, что надо холить и лелеять.

Наконец, я определился и с «разгрузкой». Многие уже щеголяли в разгрузочных жилетах, пошитых по моей подсказке и руководстве Марии Фёдоровны. А я никак не мог определиться с личным оружием. Ведь я оказался в таком положении, вернее сам себя в него поставил, когда сам решаю, что я ношу, в чем хожу и чем вооружаюсь, а не устав. СВТ, конечно, хорошее оружие, особенно с оптикой. Но я подумал, что мне не придётся в бою лежать и отстреливать врагов, как в тире. Если я сейчас, как белка в колесе, то в бою и вообще стану, как тот мотоэквилибрист – по потолку летать. Чую, что моею стезёй будет ближний, кинжальный бой, которым уже невозможно руководить и из командира я стану просто бойцом. А для ближнего боя больше подходит что-нибудь покороче, мобильнее и автоматическое. Например, «Калаш». Только где же его взять? Если судить по названию первого «Калаша» – АК-47, раньше 47-го года это врят ли удастся. ППШ – слишком тяжел и неудобен из-за своего барабана. Как его ни лепи – диск постоянно давит куда-нибудь. И как запасные диски носить? В разгрузке они не размещались разумно, дурость получалась. Стандартный подсумок вешался на пояс, но как с ним бегать или ползать? В заплечном мешке? А как в бою перезарядиться, тем более что с его точностью и скорострельностью это делать придётся часто.

Но вот я достал ППШ, наверное, экспериментальный, с рядным магазином-рожком. Их было только пять и мне их отдавать не хотели. Ну ни в какую! Проявив чудеса предприимчивости, провернув чудовищно сложную комбинацию, количество ходов в которой по добыче нужных вещей нужным людям в о-очень длинной цепочке, удивило даже меня, я стал обладателем этой партии ППШ и по три рожка к каждому. Десять из них я внаглую сразу отгрёб к себе. Меня предупредили, что хотя в рожок и входит 35 патронов, больше 32 лучше не снаряжать – пружина слабоватая, может не справиться, придётся менять рожок, потом вручную его переснаряжать.

И вот я – обладатель разгрузки на шесть рожков, по три справа и слева, четырьмя ячейками под РГД, двумя – под Ф-1 (чуть ли не под мышками – это для самоликвидации) и двумя – под противотанковые болванки. На спине, меж лопаток, пришита сумка для малой саперной, которую я заточил, как топор, а рядом крепко пришиты ножны штык-ножа СВТ. Рукоятка штыка будет торчать чуть выше рюкзака, а ручка лопатки – вниз. Вот с нею и пришлось дольше всего провозиться и поломать голову. Ведь лопатка должна извлекаться из чехла одним движением, даже если надет вещмешок, но не выпадать при движении и даже резких манёврах – прыжках, падениях, перекатах. Но сделали!

Так как в разгрузке разместилось только шесть рожков, левый боковой набедренный карман штанов был заменён на подсумок на три рожка. Вот в таком виде я и предстал перед Степановым-младшим.

– Ты бегать-то во всём этом сможешь?

– Должен. Я не думал, что всё вместе окажется настолько тяжёлым. Весит весь этот обвес, наверное, столько же, сколько и я.

– Ага. А ещё приплюсуй вес скатки с шинелью, фляги с водой, сухпай и личные вещи в заплечном «сидоре», плащ-палатки, а зимой – тёплой одежды. А гранаты? Подсумки, я гляжу – пустые? Не поплохело?

– Поплохело. Что-то я не учёл.

– Ладно, так и быть, выручу по-дружески. Давай сюда три рожка. А то харя треснет. Себе сгрёб всё, а мне только с одним запасным рожком дал.

– Ну, ты и жук! Как раскулачиваешь виртуозно! На твои три рожка. Больше не дам. Когда марш-бросок?

– С нами побежишь?

– А куда деваться. Надо наращивать мышечную выносливость. Ни от чего нельзя отказаться. Так что выход один.

– Хребет не лопнет?

– Посмотрим. Мой личный рекорд – 180 кг.

– Это как?

– Штанга.

– А-а! Но это разные вещи. Одно дело вес взят, а другое – тащить постоянно.

– Да, я понимаю. Тем более давно это было. Я был молод, силён, красив и даже не контужен. Не то что сейчас.

Вместе рассмеялись, отправились на «пробежку». Обратно я буквально дополз. И-эх! А так всё хорошо начиналось! Жаль, я не муравей – он тащит в шесть раз больше своего веса и даже не потеет. Но ведь средневековые рыцари таскали на себе не меньше. Говорят, даже бегали в этом и сражались. Ну, спина, держись!

Оказалось позднее, что меня «развели», как лоха. Рожки можно было вставить в любой ППШ. Сам виноват – не надо было показывать столь явный интерес. Классика. Оказалось, что «кидалово» имеет более древние корни, чем я думал.


Приезд нового комбата я прохлопал, а точнее – прохлопотал. Добывал брезентовые походные палатки. Добыл. На весь батальон с тылом, медсанротой, штабом и приданной артиллерией. На всех хватит. Только получилась немало. Несколько машин. Те самые «мухоморы» – так теперь звали перекрашенные ЗиСы. С них сняли ДШК, но треноги не трогали. Получился просто грузовик.

По приезду, сразу пристал к Саньку.

– Ну, что рассказать? Кури-кури, всё равно съезжаем. Показал ему роту. А по роже не видно – доволен или нет. Обыкновенно – морда ожогом перекошена, как маска. Потом провели стрельбы, учебную атаку позиций условного противника. Ничего не сказал. Даже про «доспехи» ничего не спросил. Только перед уездом оповестил, что все подразделения батальона через неделю соберутся здесь, но не прямо здесь, а в полевом лагере в Хоботовском лесу. Так что выдвигаемся прямо сейчас – лагерь ведь нам и строить. Обещал он прислать инженерно-сапёрный взвод первым, но… На сапёра надейся, а на минное поле не ходи.

– Это я вовремя палатки получил. Как знал, как знал!

– Палатки – это хорошо, но землянки надёжнее. Будем учиться землянки рыть и строить.

– Слышь, Сань, по ходу, идёт процесс «окончательной сборки и доводки», как в инструкциях пишется.

– Я тоже так думаю. Скоро в бой.

– Дожди зарядят на днях.

– Так уже.

– Да не такие. А чтобы дороги развезло так, что танки не проходят. Это недели две немец курит. По первым морозам, когда земля схватится – ударит. Всем, что есть, сразу. И теперь – по Москве. Так что, брат, столицу будем защищать.

– Думаешь?

Едва не сказал – «знаю». Но оказалось, «попал пальцем в небо». Шёл сентябрь. Наши войска вяло наступали на западном фронте, бились в окружении на Украине и Юге. И погода стояла хорошая. Ничего-то я не знаю. А что и знаю – из фильмов и складов абсолютной по недостоверности информации – Интернета и школьных учебников.


Комбат-батяня

Отношения с новым комбатом у меня не сложились сразу. Я, в принципе, этого и ждал, как его увидел. Среднего роста живчик, всё лицо обожжено, седой ёжик, громкий голос генерала из «Особенностей национальных охот-рыбалок». Очень суровый и строгий. С такими контакт у меня никогда не получался. Поэтому я и старался не попадаться ему на глаза. Но прямой и недвусмысленный приказ явиться не оставил выбора, и я предстал «пред его очи». Он стал «вынимать из меня душу» – выпытывать биографию, боевой опыт, источник моих знаний. Я парень простой, к славе не стремлюсь, по «доброте душевной» пальцем указал на Сашку Степанова. Не прокатило, и «стрелки перевести» не удалось. Ведь ребята в роте тоже все «добрые и душевные», и все дружно пальцами в меня тыкнули. Что осталось? Контузия. Тут помню – тут не помню.

– Ты мне зубы не заговаривай! Я тоже контуженый.

Обложил меня плотно. Разумных путей выхода из капкана не видел. Буду дурковать.

– Оно и видно.

Воцарилась тишина, все рты поразевали. Не знаю, был майор всегда буйным или в результате контузии перестал владеть своей психикой, но его старались не злить. А злым и недовольным он был всегда. И быстро впадал в ярость, начинал орать, как сирена воздушной тревоги, брызгая при этом слюной, топать ногами, рукоприкладствовать, пистолет выхватывал. Вот и сейчас он взревел, побагровел и понеслось:

– Да, ты….! Да …. тебя …. ….. ….. ….! Ты …. у ….. меня …. …. …. в …. ….

И так может продолжаться долго. В амерских фильмах я видел, что солдат, когда обращался к вышестоящему, перед фразой говорил «сэр» и этим же словом заканчивал. В «спокойном» состоянии майор «обрамлял» любое озвучение любой своей мысли с нецензурного слова, чаще всего начинающегося на «е». А если фраза была не короткой, то и в ней. И вместо знаков препинания. А в ярости вообще переходил чисто на матерный, виртуозно подставляя приставки, суффиксы, окончания. И если приводить его «пламенную» речь в печатном виде, опуская маты, то и получатся только предлоги и множество точек длиною в целые страницы.

Пока он меня не пристрелил, я смылся. А вечером спел песню «Любэ» (а как её не вспомнить после общения с таким Ё-комбатом) под две гитары (Санёк Степанов и Кадет) и гармошки (Мельник) в своей землянке. Вообще, мы вырыли и построили землянку для себя, для моей боевой тройки, но Санёк внаглую заселился с нами. Вот вместе и жили, вместе ели и пели:

А на войне, как на войне.
Патроны, водка, махорка в цене,
А на войне – нелёгкий труд,
А сам стреляй, а то убьют,
А на войне, как на войне.
Подруга вспомни обо мне.
А на войне – не ровен час,
А может – мы, а может – нас.
Комбат батяня, батяня комбат!
Ты сердце не прятал за спины ребят.
Летят самолёты и танки горят,
Так бьёт Ё-комбат, Ё-комбат!
Комбат батяня, батяня комбат!
За нами Россия, Москва и Арбат.
Огонь, батарея! Огонь, батальон!
Комбат-Ё, командует он.
Огонь, батарея! Огонь, батальон!
Огонь, батарея! Огонь, батальон!
Огонь, огонь, огонь, агония!
А на войне, как на войне,
Солдаты видят мамку во сне.
А на войне – да то оно,
А всё серъёзней, чем в кино!
Да война, война, война,
Дурная тётка, стерва она!
Эх, война, война идёт
А пацана – девчонка ждёт!

Второй раз припев пели все вчетвером, да два раза. А потом эту же песню ещё раз, когда в нашу землянку набился народ, как килька в банку шпротов. Ничего удивительного, что через пару дней комбата, за глаза, конечно, иначе чем Ё-комбатом и не звали. Ясен пень, он узнал, откуда ноги прозвища растут, что не прибавило мне любви комбата, а вот головной боли существенно стало больше. Ё-комбат мне существенно «перекрыл кислород», да ещё и впряг меня в батальонную «упряжку» интендантства. Я, конечно, взбрыкнул – типа, ни званием, ни способностями не соответствую. И Санёк Степанов тут же лишился всех трёх миномётов, за что ночью устроил мне «тёмную», как бы «случайно» упав на меня спящего, пропинал хорошенько, а потом ещё и стеллаж с моим старшинским «хабаром» на меня свалил. Извинился, конечно, помог выбраться, но при этом ещё два раза локтём саданул – в лоб и в бок, опять «случайно». Ведь он в расстройстве чувств из-за превращения взвода поддержки в простой пулемётный взвод не спал. А с потерей «мухоморов» вообще станет все ночи на меня «случайно падать».

Пришлось впрягаться. А комбат не только мне ярмо накинул и ездит на мне, ножкой болтая, так ещё и кнутом понукает. Вот, с… ё-комбат, блин!

Дни пролетали стремительно, совершенно не откладываясь в памяти. Целый день, как бешеной белкой укушенный, носишься по складам, базам, заводам, станциям, кабинетам, ночью – в землянке мгновенно проваливаешься в сон без сновидений, а с утра – та же карусель.

Одно радовало – программу боевого обучения первой роты теперь проходил весь личный состав ОИПТБ.


Ну наконец-то! Мы отправляемся на фронт! Половина батальона получила отпуска на сутки, вторая половина – получит по возвращении отпускников. Я оказался во второй половине – Санёк поехал домой проститься с родными, я – за старшего. Под шумок я отпустил ещё тридцать человек – в качестве поощрения за «успехи в боевой и политической». Отпустил, конечно, и Кадета с Мельником. Их отпуск продлится не сутки, а двое. Проверив соблюдение остатками роты всяких режимов, уставов, караулов, то есть побродив по лагерю, вернулся в землянку и завалился спать. А что? Настроение – чемоданное, обузу интендантства с меня третьего дня сняли, старшинские заморочки по роте, за время моего «отсутствия» Санёк взвалил на старшину Тарасенко. Так что я вольная птица, где хочу, там и капаю.

Но выспаться мне не дали. Влетел сержант Иванец, которого я поставил в «секрет» у своей землянки и орёт:

– Ё-комбат!

– Где?

– Сюда идёт!

– Успею смыться?

– Нет.

– Твою-то дивизию!

А вот и комбат. Постучал в бревно перекрытия на входе:

– Можно?

– Конечно, Владимир Васильевич. Сержант, исполняйте!

– Есть! – Иванец обогнул комбата и вылетел из землянки, а вслед приказ комбата:

– Сержант, ближе пятнадцати метров никого не подпускать и самому не подходить!

– Есть!

Комбат огляделся. Я навытяжку начал доклад, но он меня осадил:

– Не надо, Виктор Иванович. И так всё знаю. Разрешите присесть?

– Да, конечно! Куда вам удобнее?

– Не суетись, старшина. Я и тут присяду.

Он сел и молчал, глядя в пол. Я тоже. А о чём трепаться? Я бы спросил – за каким макаром он ко мне припёрся, да неудобно как-то. Так и молчали.

– Виктор. Можно тебя так называть?

– Хоть горшком, только в печку не суй.

– Договорились. Почему ты скрываешь, что воевал? Не пойму я. Для беляка – ты молод, а всё остальное – не предосудительно.

– А может я иностранный шпион? Там и воевал. Да и с чего вы взяли, что я воевал?

Майор покрутил головой. Только сейчас я обратил внимание, что за весь разговор ни одного мата не услышал.

– Ты не иностранец. Так тебя Порфирыч бы и отпустил, ага. Это старая ищейка. У него нюх есть. Что-то в тебе он чует, как и я, а что – не можем понять. Осталось надеяться, что ты тот, за кого мы тебя приняли.

– За кого?

– Не важно.

– Важно.

– Цыц! Тебе палец дашь, а ты норовишь руку оттяпать. Зачем скрываешься? Скажи, облегчи двум старикам души.

– Да ничего я не скрываю. Я же вам правду сказал. Что-то помню, а что это и откуда не понимаю.

– А песни эти твои – тоже помнишь? Или сам сочиняешь?

– Ни одна не моя. Не умею я.

– Да хоть и не умеешь, говорил бы, что твои. Всё одно никто их никогда не слышал. Все они какие-то странные, хотя и многие хорошие. Спой, что ли.

– Я плохо пою. А играть ни на чём вообще не умею. Вот мои соседи все играют. А вот песен моих почему-то не знают. А какую спеть?

– Ну, давай сначала про комбата. Что Ё-комбат.

Я спел, он раскачивался во время песни, глаза пустые. Когда песня кончилась, он вздрогнул.

– Ты знаешь, Виктор, я смотрю на всех этих ребят и вижу их мёртвыми. В ранах, окровавленных. Я ведь с ума сошел там, в окружении. Я ночью заставу в окопы выгнал и сутки держался, а потом пошёл на прорыв. А они, знаешь, у меня какие были? Богатыри и красавцы! Все физкультурники. Отличники боевой и политической. Я их как сыновей любил. Мой погранотряд – лучшим был в округе. Я никого из них не довёл. Всех потерял. К нам прибивались другие, понемногу. И их тоже убивали. Убивали и убивали. Я немцев не считал, а вот своих пацанов всех помню. Тысяча триста шестнадцать исковерканных, окровавленных лиц каждую ночь ко мне приходят. Они все, Витя, погибли, а я выжил. А потом хуже стало. Я смотрю на бойцов этого батальона, теперь моего батальона, и вижу их убитыми. Я говорю с ними, а они отвечают, а сами кровью истекают.

– Тяжело это.

– Да. Тычячу триста шестнадцать уже потерял. И теперь поедем на фронт – опять терять. А я не хочу больше! Почему я жив, а они нет? Зачем я выжил? Зачем мне муки эти?

– Бог нам всем послал испытания. И каждому – только по силам его. Этим он испытывает нас, а значит, знает о нас, любит нас. Испытания закаляют, делают сильнее.

Комбат рассмеялся истерически, как одержимый:

– Чем я стал сильнее? Искалечен, сломан и телом и духом. Я мечтаю умереть, чтобы прекратить этот ужасный ночной хоровод и остановить счётчик.

– Счётчик не остановится, пока не возьмём Берлин.

– А ты веришь, что сделаем это?

– Конечно. Иначе и быть не может. Тем более, что я не только верю, а знаю. Точно знаю. Никто и никогда не завоёвывал Русь.

– Татары?

– Это кто такие? Это те, что в Казани живут? Они больше русские, чем мы сами. Это было не завоевание, а слияние русских земель под одну руку. И рука та – русские цари.

Комбат достал бутылку.

– Будешь?

– Не пью, Владимир Васильевич. Совсем не пью.

– Больной? На войне больных не бывает.

– Мне вера не велит.

– Тьфу ты. Брехун. Не берут верующих в НКВД.

Я показал крест.

– Как же тебя не выперли?

– Наоборот. Меня пригласили. Да с рекомендацией!

Я показал портсигар. Комбат хмыкнул, дунул в кружку, налил:

– Как хочешь, – и выпил.

– Владимир Васильевич, а зачем вы мне всё рассказали?

– Душу хотел облегчить.

– Полегчало?

– Да.

– А почему мне?

– Ты единственный, у кого рожа не разбита. И когда ты рядом, все остальные начинают выглядеть нормальными, живыми.

Вот это ни хрена себе! Я облегчаю приступы шизофрении?

– Витя, спой.

Я спел «Молитву», потом «Бьётся в тесной печурке огонь», «На поле танки грохотали», «Черного ворона», «Опустела без тебя земля». Комбат стремительно напился и уснул на мельниковой полке. Я оставил его, вышел покурить. Невдалеке маячил Иванец, я махнул ему рукой.

– За обедом сгоняй.

Он принёс сразу на всех, даже тех, кто был в увольнительной. Сухпай я сразу заныкал, а горячее умяли, сидя на лавочке около входа в землянку.

– Сержант, без моего разрешения никого в землянку не пускать. Лично передо мной ответишь.

– А если ротный? Это же его землянка.

– Хоть маршал Тимошенко. Это моя землянка. Переломаю так, что за свисток три месяца не возьмёшься. Уяснил?

– Уяснил.

– Я – не надолго. Обойду всё и вернусь. Гостя моего не беспокой, пусть отдохнёт. А внутрь заглянешь – глаза фингалами закрою.

Я так понял, что я вдруг оказался старшим в батальоне. Вот так неожиданно. Комбат взял самоотвод на время, остальные офицеры, тьфу, командиры – дома, с родными.

Обошел всё, двоим в «душу» пробил за нарушение режима, а потом направился к штабной палатке.

– Стой, кто идёт?

– Конь в пальто. Фамилия, боец!

Он назвался. Даже не знаю такого.

– Кому служишь?

Растерялся.

– Эх, салага! Учить вас ещё и учить! Трудовому народу ты служишь. Запомни. В следующий раз – накажу.

– Туда нельзя, товарищ старшина. Приказ товарища майора.

– Ты чё, ушлёпок, не понял? Или попутал? Или меня не узнал? Майор у меня в землянке, послал за письменным прибором. Смирно! Кругом!

– Я не могу, майор приказал.

– Тебе майора привести? Или письменный приказ нужен? Так планшетка его в палатке. Самого его звать? Да он тебя с говном сожрёт. Да ладно, расслабься. Очень мне хочется бегать туда-сюда. Мне проще тебя вырубить. Да не дёргайся ты. Меня знаешь. Меня Медведем окрестили. Но для тебя – старшина Кузьмин Виктор Иванович. Так и доложишь, если вопросы будут. А их не будет. Что не ясно?

Боец опустил винтовку, сделал шаг в сторону.

– Вот это другое дело.

А в уме: «Бардак!»

По большому счёту в штаб я пришёл из любопытства. Зашёл, остановился, осмотрелся с любопытством. Потом покопался в бумагах, отложил несколько пустых стандартных бланков с печатями. Бардак, кто же на пустые бумажки ставит печати? Вообще-то все так делают. Но не в армии же! Сгодятся на что-нибудь. Прихватил ещё и незначительную записку, единственная ценность которой была в образце подписи Ё-комбата и начштаба на одном листочке. Покрутился ещё из любопытства, нашёл награды Ё-комбата (ордена Ленина, Знамени и Красной Звезды – охренеть!), положил обратно и вышел.

– А письменные принадлежности? – спросил часовой. Я похлопал по нагрудному карману.

Вот и всё. Больше в этот день, кроме ужина, ничего не случилось. После пробежки я тоже завалился спать.


Отступление от повествования

Нетелефонный разговор:

– Как прошло?

– Тяжко. Только авторитетом и продавил. Если не выгорит с твоим Объектом – мне не простят ни потерю времени, ни отвлечение бойцов ОСНАЗ.

– Может, не надо было бы его отпускать на фронт?

– А что оставалось? Он рвётся воевать, у нас на него ничего нет. Не смогли мы ни раскрыть его, ни выявить его связей.

– Может, и не было ничего?

– И это ты мне говоришь сейчас, а? Не ты ли меня в это втянул? Я в глаза таким людям влез! А теперь ты это мне говоришь! Ну и сука ты, Сара!

– Сам ты! Я тебя не просил так всё это раскручивать! Запер бы его, помяли бы, всё бы и узнал.

– Сам веришь? У этого узнал бы? Видно же, что он из тех, что умирают, но не колются. И Сам так же думает. Да и что я плохого «раскрутил»? Новый вид кирасы? Батальон? Эти, как их, «ременно-плечевая перевязь»? Как её Объект называл? «Разгрузкой»? Кстати, ни одна армия мира не пользуется подобным. Привлечённые эксперты из Внешней разведки – в недоумении. А ты заметил, как он ориентируется в городе? А вроде с Урала.

– Подожди, ты Ему докладывал?

– А ты думал? Дали бы мне батальон, ОСНАЗ, новые образцы вооружений без разрешения? Нет, конечно, не Самому. Но всё одно – теперь от Объекта зависит моя голова.

– Не надо было его отпускать, вот и всё.

– Да пошёл ты! Тоже мне друг! Наливай давай.

Через некоторое время разговор возобновился:

– Может, и не надо было отпускать. Да, прессанули бы, добились бы чего-нибудь. Было что в нём выдавить. Но ты же видел, в «свободном полёте», да с поддержкой, он большего добивается.

Человек сочно выругался:

– Да кто ж он такой? И откуда взялся на мою голову? Тут и вправду в чертовщину поверишь!


Наш эшелон идёт на Запад!

И вот мы едем.

Я, конечно, тогда тоже ходил в увольнительную. За мной пришла опять та же «эмка» с Ваней-водилой (ну, как за мной – она привезла Санька Степанова, но я счёл её в своём распоряжении, тем более что Ваня не возражал). Сначала я съездил на доклад к Степанову-старшему. Порфирычу доклад был не очень интересен – всё ему Санёк рассказал уже. Попрощались. Потом – в бригаду. Простился с Бояриновым и остальными знакомцами. Покружил по магазинам, закупая гостинцы для Катерины и детей. Вот после этого – к Натану. С ним и «гуданули» армянским коньяком. Но не до потери пульса. Как только почувствовал себя пьяным, откланялся. Водрузив рюкзак с гостинцами на спину, отправился к Катерине. Там и заночевал. Утром меня разбудил гудок «эмки». Прощания были слёзными, хорошо хоть не долгими. Семья Катерины провожала меня на войну, как родного мужа и отца.

А вот после этого был откровенный дурдом. Кто-нибудь представляет себе погрузку боевого подразделения в эшелон? Я не представлял. Эта тема напрашивается на отдельное исследование, которого я никогда ещё не видел. Ладно, с людьми более-менее, с конями тоже справились, но ведь ещё и автотехника, пушки, зенитки, кухни, мобильные реммастерские и другое имущество. Голова пошла кругом через час после начала погрузки. Мат, рёв, грохот. О-о, ё-моё! И это только один батальон. А как же перевозили целые армии? Я в детстве читал воспоминания комиссара 16-й армии. Их везли с Дальнего Востока. Описывалась перевозка вскользь, так же и прочлась. Ну, везли и везли. И только теперь я оценил уровень управленческого искусства менеджеров этого времени. Дело ведь не только в воинских эшелонах. По железной дороге перемещалась целая страна, почти вся её промышленность. Под бомбами целые заводы были разобраны, погружены, перевезены и собраны на новых местах на Урале, за Уралом, в Казахстане. И всё это без компьютеров, Интернетов, почти без связи. Как оценить этот подвиг? Возможно ли подобное повторить в моё время, со всеми его достижениями? Тут рабочий поезд на укладку стрелочного перевода на моей старой работе, там, в будущем, собирают с такими тяжёлыми усилиями! И это при повсеместной связи, даже сотовой, когда можно в любой момент достать любого.

Погрузились, поехали. Сначала почему-то на юг. Потом на запад, потом на север. Я уже и перестал следить за направлением. Первые сутки пути почти все всё время спали. Просыпаясь, я всё время выглядывал наружу. Мы иногда ехали (неспешно, по моим меркам), чаще стояли на запасных путях на станциях и полустанках.

На третьи сутки пути всех зенитчиков Ё-комбат выгнал из вагонов-теплушек на платформы с их орудиями и пулемётами. Они привели их в боевое положение, и начались учения по боевому прикрытию эшелона. Нас, пехоту, не трогали. Почти. Теоретические занятия и физическая подготовка в ограниченном пространстве. Санёк приказал занять чем-нибудь людей, чтобы мысли дурные в головы не лезли.

И то верно! Ведь русского человека нельзя оставлять без дела – сопьётся или покалечится. А так – отоспались, пора и голову чем-либо забить. Например, методикой оказания первой медпомощи. Или способом доставки сообщений. Провели «день тишины». Общаться можно было только жестами. Вот и выработали набор жестов для общения в разведке, в грохоте боя, на расстоянии видимости в бинокль, но не слышимости. Какие-то жесты знали ребята, что-то видел я в кино, что-то придумали.

Каждый вечер – коллективное пение. И знакомых им песен (иногда знакомых и мне), и новых для них, но хорошо знакомых в моё время. Разучивали, пели. Мельник, Кадет играли. Иногда и ротный играл и пел с нами.

И ещё тренировки по уходу за оружием, куда же без них.

– Твоё личное оружие, как жена, всегда с тобой. И как жена, должно быть знакомо. Как жену в темноте раздеваете, так и оружие с закрытыми глазами должны разобрать, почистить и собрать. Чтобы и днём и ночью оно было готово послужить вам и спасти ваши жизни. Гранату в боевой взвод должны поставить ночью, в темноте землянки, не глядя на неё. Смотреть надо на врага, следить за ним. А руки в это время должны привести к бою гранаты, винтовку, автомат, пулемёт, зарядить, примкнуть штык. Каждая секунда – чья-то жизнь. Бог на стороне не тех батальонов, что больше, а только тех батальонов, что хорошо стреляют. И всегда готовы выстрелить первыми.

Вот и приказ на разгрузку. Оказалось, метания наши по станциям и направлениям были результатом смятения в штабах. Сначала нас подчинили Юго-Западному фронту (я обрадовался – я помнил, что там командовал маршал Тимошенко, и мне он казался очень грамотным генералом), потом подчинили Западному фронту (непонятно, кто им командовал, Конев или Жуков – ничего-то я не знаю!), потом переподчиняли то одной армии, то другой. И вот в конце концов – выгрузка.

Раздав матом приказы, Ё-комбат умчался. Сначала решили сгружать зенитки. На местных надейся, а сам – не плошай. Мельника с Кадетом я послал в «инженерную разведку» – осмотреть окрестности и «понюхать, что, как». Первым их донесением была найдена позиция для зенитной батареи – рядом со станцией на небольшом бугорке. Зенитки отправили туда, где они и задрали свои «хоботы» в небо, укрыв грузовики в лесополосе, а орудия замаскировав нарубленными ветками. Молодцы. И я – молодец. Все «печёнки» всем не зря «выел» мерами маскировки.

Следом сгружали орудия наших батарей. Их отправляли сразу же по готовности со станции в ту же лесополосу прятаться. Только после пушек занялись обозом – лошадьми, имуществом, припасами. Личный состав принимал активное участие в выгрузке. Каждому разъяснили, что их жизни и сытость зависят от целостности обоза, а его целостность – от времени нахождения на станции.

Уже заканчивали, когда появился озадаченный, потому злой Ё-комбат. Собрал командиров. Я в их число не входил, потому решил реализовать «данные разведки» Мельника. Под шумок неразберихи мы умыкнули у станционных работников несколько кувалд, десяток ломов и два с лишком десятка лопат, правда, совковых, а нам больше нужны штыковые. И это сгодится. А у временного «склада» под открытым воздухом «увели» несколько зелёных деревянных ящиков. Мельник клялся, что это боеприпасы. Вскрыть и посмотреть так и не успели – пришёл ротный.

– Грузимся обратно, – махнул он рукой.

– Афигеть! Чё за дурдом! – я расстроился.

– Комбат договорился с комендантом, поездом нас подбросят поближе к передовой. Но там не будет возможности сгрузить технику и обоз. Они двинутся своим ходом, а мы – с комфортом.

– А, так это же совсем другое дело! Под налёт бы не попасть – зенитки-то сгрузили.

– То-то и оно. Рискнём. Там немец прорвался опять. Нами затыкают.

– Для того нас и создали. Ребята, вертай всё взад! Верхом на паровозе до немца поедем! Живее, живее! Пока они путь не разбомбили. Кто будет сейчас канитель тянуть – пешком пойдёт!

Сказано – сделано. Разместились с комфортом – в нашем распоряжении оказался весь состав. Его не стали расформировывать, чтобы время не терять, да и пути забиты – не до манёвров. Только пристыковали сзади ещё один паровоз – он состав обратно потащит.

Хорошо Мельник напомнил о жрачке, я же чуть не забыл о сухпаях – хорош старшина! Так и поехали. В пути каждому втолковал порядок «спешивания», держались ближе к дверям, их не закрывали. Пулемёты разместили на платформах, там же – часть людей и грузов, чтобы при налёте быстро покинуть состав.

С тревогой смотрели на заходящее солнце – оттуда ждали налёта. Но налёт произошёл с востока, видимо, возвращающиеся «лапотники» (так вот вы какие, сирена и правда пробирает до печёнки!) решили обстрелять нас. Машинисты загудели, поддали «газу», состав окутался дымом и паром. Сделав по два захода, обстреляв нас из пулеметов, эти два «лапотника» отвалили и улетели на заходящее солнце. Может, боезапас кончался, может, решили не связываться – мы с перепугу палили в них из всего, что было. Тут сыграла роль скорость состава – ехали бы медленно – народ попрыгал бы да попрятался. А тут не спрыгнешь. С испугу – стреляли. Один стрельнул, за ним – остальные.

Налёт прошёл без потерь – все живы и целы. Только глаза лихорадочно блестят, смеются часто, возбужденно пересказывают друг другу свои впечатления.

Состав замедлил ход, начал притормаживать.

– Приготовиться к высадке!

Полустанок. Выходная стрелка разбомблена. Никто не чинит. Будка осмотрщика стоит с открытой дверью. Остановились.

– Пошёл! Пошёл! Ты чего мечешься? Бери ящик, становись в очередь. Сгружаем всё, потом сами. Давай, давай, пошевеливаемся! Кто отстанет – пёхом догонять будет!

А ротный, вот жучара! Ослушался команды Ё-комбата, ротный обоз не сгрузил (погрузил обратно). Теперь Тарасенко организовывал разгрузку телег и лошадей. Я повёл своих помогать. После разгрузки командиры подразделений обежали все вагоны и платформы, проверяя. И я тоже проверил два вагона и три платформы, за которые был старшим. Спрыгивали уже на ходу. Догнали своих, уже выстроившихся на дороге в походную колонну.

– Нале-во! Шаго-ом а-арш!

Почапали. Моя рота – первая. Поэтому я – впереди колонны. Передо мной – только боевое охранение, обогнавшее колонну на километр. Степанов где-то вдоль строя бегает. Рядом ехали на конях Ё-комбат и начштаба (своих коней тоже на станции не оставили), что-то напряжённо высматривали в карте, вполголоса переговаривались. Как я ни прислушивался, разобрать не мог.

А с запада гулко бухало, как далёкая гроза. Вот какая ты – канонада!

– Кузьмин, – раздался неожиданно надо мной голос комбата.

– Я, товарищ майор!

– Запевай! Нам ещё километров семь шлёпать до штаба дивизии. Так что мы в глубоком тылу, можно и спеть. А под песню и идти легче.

– Нам песня строить и жить помогает, – кивнул я. Вот вроде насчёт песни подъехал, а сам моё любопытство удовлетворил. Наверно, заметил наши напряженные шеи и свёрнутые в локаторы уши.

Третьи сутки в пути
Ветер, камни, дожди,
Всё вперёд и вперёд
Рота прёт наша, прёт.
Третьи сутки в пути,
Слышь, браток, не грусти!
Ведь приказ есть приказ,
Знает каждый из нас.
Напишите письмецо,
Нет его дороже для бойцов,
Напишите пару слов
Вы, девчата, для своих пацанов.
И на закате вперёд
Уходит рота солдат,
Уходит, чтоб победить
И чтобы не умирать.
Ты дай им там прикурить,
Товарищ старший сержант,
Я верю в душу твою,
Солдат, солдат, солдат.
Третьи сутки в пути,
Ветер, камни, дожди.
На рассвете нам в бой.
День начнётся стрельбой.
Третьи сутки в пути.
Кто бы знал, что нас ждёт.
Третьи сутки в пути.
И рассвет настаёт.
Напишите письмецо,
Как живёт там наш родимый дом,
Из далёка – далека
Принесут его мне облака.
И на закате вперёд
Уходит рота солдат.
Уходит, чтоб победить
И чтобы не умирать.
Ты дай им там прикурить,
Товарищ старший сержант,
Я верю в душу твою,
Солдат, солдат, солдат.
Падала земля, с неба падала земля!
Разрывая крик в небе: «Падла ты, война!»
Плавилась броня, захлебнулся автомат,
Заглянул в глаза ты смерти, гвардии сержант!
И на закате вперёд
Уходит рота солдат,
Уходит, чтоб победить
И чтобы не умирать.
Ты дай им там прикурить,
Товарищ старший сержант,
Я верю в душу твою,
Солдат, солдат, солдат!

– Кузьмин! Вот вечно ты! Какой солдат? Нет сейчас солдат, а бойцы.

– А что они от этого солдатами быть перестали?

– А, с тобой спорить! Давай другую.

– «Комбат» – пойдёт.

– Ё-комбат? Не пойдёт.

– Ладно, другую. Тёзка мой пел. Ребята, «Пятно крови»!

Эту песню рота знала неплохо, поэтому хором запели, отрывисто, в такт шагам:

Тёплое место, но улицы ждут
Отпечатков наших ног.
Звёздная пыль на сапогах.
Мягкое кресло, клетчатый плед,
Не дожатый вовремя окурок,
Солнечный день в ослепительных снах!
Пятно крови на рукаве,
Мой порядковый номер слева в строю,
Пожелай мне удачи в бою,
Пожелай мне не остаться в этой траве,
Не остаться в этой траве,
Пожелай мне удачи,
Пожелай мне удачи!
И есть чем платить, но я не хочу
Победы любой ценой.
Я не хочу никому ставить ногу на грудь.
Я хотел бы остаться с тобой,
Просто остаться с тобой,
Но высокая в небе звезда зовет меня в путь.
Пятно крови на рукаве.
Мой порядковый номер слева в строю…

Я не ожидал, что песни Цоя понравятся ребятам. Всё-таки это песни «погубленного» поколения 80-х. Того поколения, что хотело взять страну в свои руки («Дальше действовать будем мы!»). И, кто знает, если бы они дорвались до рычагов, может, будущее книг Стругацких стало бы реальностью. Но их горячие сердца и головы были отравлены мнемовирусом «алчность». Они перебили друг друга на разборках за «виртуальные» рычаги управления, но оказалось, не страной, а палаток и рынков. Их энергия была направлена не на созидание, а «канализирована» на достижение миражей, направлена друг на друга. Они заполнили кладбища, психлечебницы, наркодиспансеры, подвалы и подворотни. А страной остались править «мумии» маразматиков и их внуки-мажоры, обожравшиеся, полностью оторванные от реальности, живущие только в своём «элитном» мирке грёз, искренне ненавидевшие мою Родину, влюблённые в «мираж» Запада. А когда «мумии» своим ходом покинули этот мир, они сдали страну по цене вторсырья и мусора.

Для этого строя больше подошёл бы Высоцкий, но я его не знал. Не понимал и не любил. Может, потому что знал только такие песни, как «где деньги, Зин?»

И что им петь ещё? «Муси-пуси»? Я их там не понимал, а здесь тем более. Только что нашего воронежского «Цоя», то есть Хоя?

Пока я размышлял, строй и «Звезду по имени Солнце» спел. Опять я затянул:

Это наша работа – в руках держать автомат,
Слышать крики кого-то, щупать чеку гранат,
Идти на прорыв, когда нужно,
С криком: «Ура!», впереди
Падать убитым в лужу,
Кому-то дальше идти.
Мы – ангелы смерти, а это значит,
Что в гибель не верим, а верим в удачу,
Когда артиллерия сыплет «град»,
Души русских солдат покидают ад.
Взрывает и калечит, но не сломит дух
И с этой тварью при встрече
Ты пообщаешься вслух.
Устала: «Отбой, рота!», проходят впустую года,
Но это наша работа – здесь идёт война!
Мы – ангелы смерти, а это значит,
Что в гибель не верим, а верим в удачу,
Когда артиллерия сыплет «град»,
Души русских ребят покидают ад!
А кто погибнет – конечно, его не вернёшь никогда,
Но силы героя навечно переходят в тебя.
Душа исчезает из виду, затем обращаются две,
Ты чувствуешь боль и обиду
На этой нелепой войне!
Мы – ангелы смерти, а это значит,
Что в гибель не верим, а верим в удачу,
Когда артиллерия сыплет «град»,
Души русских солдат покидают ад!

Что за?.. Чадящий дым лениво поднимался в закатное небо. Прибежали разведчики. Оказалось, мы вышли к тракту, а на нём – результат бомбёжек. Горели машины, трактора, всюду тела убитых людей, лошадей, коров. Никто их не собирал, толпы унылых, уставших беженцев брели на восток, в нашу сторону даже голов не поворачивали.

Комбат сверился с картой. Приказал идти не по дороге, а вдоль, ближе к лесополосам. С каждой минутой темнело. Канонада стихала. Почапали дальше.

– Смотри внимательно, братцы, – сказал я. – Смотрите – так воюют «просвещённые» европейцы. С бабами и детьми воюют. Безнаказанно с воздуха расстреливают. Смотрите внимательно, запоминайте. И чтобы рука не дрогнула, запомните – немец не человек. Даже не зверь – в звере больше сострадания. Это бесы. Адские отродья. Внимательно смотрите. А дальше мы увидим сожжённые деревни, овраги, полные расстрелянных, будем нюхать копоть живьём сжигаемых детей.

– Да как такое возможно?

– А вот немцев поймаем – спрошу. Я не знаю, как ребёнка можно запереть в сарае и из огнемёта сжечь. А они – знают. В глаза их посмотрю. Яйца рукой откручивать буду – и в глаза буду смотреть. «С этими тварями при встрече я пообщаюсь вслух». Так орать заставлю, чтобы души детей с небес услышали, узнали, что отомщены.

– Неужели в них ничего человеческого нет?

– Почему нет? Есть. Страх есть. И много. И я об этом им напомню. Говорил же им их Фридрих Второй: «Никогда, никогда, никогда не воюйте с Россией!» Забыли? Мы напомним!

– А что за Фридрих такой?

– О, это был интересный персонаж! Гениальный полководец, стратег и тактик. Всю Европу поставил на колени и изнасиловал. Бил армии европейских королей как хотел, где хотел и когда хотел. А у самого армия – позорище одно. Бандиты и оборванцы со всей Пруссии. А громил хитростью вчетверо превосходящие откормленные, вышколенные полки. И нарвался на сиволапых солдат Елизаветы, дочери Петра Первого. Командовала она, конечно, не сама, генералы. А Фридрих генералов купил. Они и бросили армию в болотах. Старше капитана званием никого не осталось. Он так уже делал. С австрийцами. Тогда австрияки сдались полностью. Он их переодел в прусскую форму и за себя воевать заставил.

– А наши?

– А наши утром проснулись – пруссаки есть, а офицеров – нет. Вздохнули облегчённо, перекрестились, выстроились во фронт и целый день отбивали атаки пруссаков. Фридрих сам себя обхитрил – болото, во фланг и тыл не обойти, а спереди наши не даются. Три полка прусских порвали в лоскуты. Фридриху стало жаль своих солдат, приказал из пушек бить. Долбят, долбят, уже и не видно ничего – порох тогда сильно дымил. Хлеще давешнего паровоза. Думает – всё, там и живых нет. Посылает полк – обратно ошмётки. Ещё полк – опять ошмётки. Сам поехал смотреть. А наши – земляных валов наделали – окопы не вырыть – болото, валы эти оседлали, всё трупами осыпано. Смотрит Фридрих, как его пруссаки в атаку идут, радуется – с развернутыми знамёнами, под барабаны, дудки и флейты, ровными рядами. Подошли на мушкетный выстрел, с обеих сторон – залп, ещё залп. И что он видит? На место одного упавшего нашего – тут же ещё один лезет, стреляет. А потом как грянули из пушек в упор картечью, «УРА!» и в штыки. Пруссаки, как зайцы-русаки, бежать. Он наперерез. Солдаты его увидели, остановились, развернулись. Король сам пошел в атаку. Летит на коне, а навстречу – русские. Он – шпагой, шпагой. Прорубается. Вылетел к редуту. На нём – пушка. И один пушкарь. Весь чернящий, в крови с ног до головы, вместо правой руки из плеча обломок кости торчит, но прищурился, одной левой пушку на Фридриха разворачивает. Король прусский в него из пистоля выстрелил, в грудь попал, а пушкарь уже и запал к себе тянет. И тут Фридрих впервые в жизни испугался, с коня грохнулся, картечь коня – в фарш. Поднялся, смотрит – пушкарь лыбится, на него прёт с саблей. Как он дал дёру! Ну совсем не по-королевски. И штаны обмочил. А за ним – всё его войско. Орёт в припадке: «Пусть сам чёрт воюет с такими солдатами!» Ночью наши ушли. Утром Фридрих объезжал поле битвы. Формально он победил – поле боя осталось за ним. Но он-то знал лучше. Он нашел тело того пушкаря. Тогда он сказал свою знаменитую фразу: «Русского солдата мало убить. Его надо застрелить, зарубить, проткнуть штыком, а потом ещё и толкнуть, чтобы упал».

– А дальше что?

– А потом Елизавета Петровна Романова поставила над этими чудо-богатырями хитрого дядьку – генерала Салтыкова, по-моему. Вот он и погонял Фридриха, как сидорову козу, по всем европам. Кстати, Суворов, что Александр Васильевич, в ту пору молодым офицером был. Как раз и изучил науку побеждать. Тогда наши Берлин первый раз и взяли. И немцы узнали, что такое казаки на улицах побеждённого города. А в этот раз узнают, что такое русские танки у Бранденбургских ворот. Ещё век потом икать будут, суки. Кто выживет. А тех, что сюда пришли, мы здесь же и заземлим. Они хотели наших земель? Они её получат. Метр на два. И два метра вглубь. Каждый.

– Правильно, старшина! – надо мной вырос комбат на коне. – Для этого дела землицы у нас хватит. Закончил политинформацию? Я тебя политруком сделаю – у вас в роте как раз нет. Старшин двое, а политрука ни одного.

– Не имею права. Крещеный я. И в партии не состою.

– Поговори мне ещё! Приказы не обсуждаются. Но это на будущее. Политрук ты и так фактически. А сейчас – ноги в руки – и вперёд! Там деревня крупная впереди. Возьми людей – понюхай, кто там, наши или эти, что «хуже зверей».

Ого, он, получается, всё слышал. Но «приказ есть приказ, знает каждый из нас».

– Мельник, Кадет, Леший со своими, ко мне! Шило! Давай тоже подтягивайся. Вещмешки и поклажу сдать старшине Тарасенко! С собой только боекомплект. Готовы? Попрыгали! Закрепить, чтобы не гремело. Отряд, слушай мою команду! Егерским маршем вперёд!

Побежали. Егерский марш – это минуту бегом, минуту – быстрым шагом. Скорость хода возрастает в разы, а пройти так можно многие километры.

– Гребень!

Разбежались в цепочку по полю, как прочёсывая его.

Совсем стемнело. Через полчаса вышли на окраину села. Убедились – наши. Послал «делегата связи» к комбату.

– Шило, со своими – справа, Леший – слева. Обойти село. Невидимками. Оглядеться с западной стороны. И инженерная разведка. Если на ночёвку встанем – надо найти место. Мельник, Кадет – со мной. Я пойду командиров местных поищу.

Нашёл целый штаб дивизии. И «целого» полковника. Подходить не стал – это дело комбата с начальниками общаться. Мельника послал на «добычу». Встретил Ё-комбата, доложил.

– Место для привала нашёл?

– Ага. В том лесочке удобно будет. И дорога к нему идёт. И не занят пока.

– Веди людей туда, Сусанин. Я – в штаб дивизии. Как её номер?

– Почём мне знать. Мы себя не показывали, «языка» не брали.

– Так свои же.

– Тренировка в условиях, максимально приближенных…

– Понятно. Передай ротным – пусть людей покормят. Может, опять пойдём…

Комбат растворился в темноте.

– Куда идём мы с Пятачком? Большой, большой секрет.

– Что?

– Кадет, ты читал сказки про Винни-Пуха? Это плюшевый медвежонок. И чего он мне вспомнился?

Я запел:

Хорошо живёт на свете Винни-Пух,
Оттого поёт он эти песни вслух.
И не важно, чем он занят,
Если он скучать не станет,
А ведь он скучать не станет,
НИ-КО-Г-ДА! ДА!
Трам-парам-тарам-пам-пам…

Едва расположились, разожгли костры в вырытых ямах, пришёл Ё-комбат. Собрал ротных – совещание. Пусть совещаются. А наше дело – вовремя подкрепиться, согласно заветам Винни-Пуха.

– Ребята, особо не растеляшивайтесь. Сейчас посовещаются – дальше пойдём. А нам – впереди, ох, хвостом чую. Кадет, Мельник – найти в темпе хип-хопа Тараса, затариться сухпаем нам, группам Лешего и Шила. В том же составе будем. Лешие, крепите прицелы и глушители.

Никто из ребят не спорил. Зашуршали, позвякивая. Я и сам проверил боекомплект. Автомат, шесть запасных магазинов, три РГД-33, две Ф-1, ТТ и запасной магазин к нему, штык СВТ за плечом, лопатка меж лопаток (надо же, тавтология), бинокль, планшет, кисет с табаком. Всё разложено, закреплено, подогнано.

– Противотанковые брать?

– Ага. И противосамолётные. Мы разведка, боевое охранение. Есть желание – бери, но за потерю подвижности – спрошу.

Подошёл Степанов.

– Готов уже?

– Перекурить осталось на дорожку.

– Вот и закуривай. А я тебе пока задачу поставлю. Дивизии этой мы приданы в оперативное подчинение. Они размочалены основательно. Немец их прижал к реке и накостылял, пока переправлялись. И это только передовые части гансов. Тут есть лакомое место – железные и автодороги сходятся у переправ. Враг на плечах отступающих войск захватил мосты. Отбили, но удержать не смогли. Взорвали. Автомобильный мост был деревянный – выгорел, а вот у железнодорожного обрушилась только одна секция. За ночь немцы мост восстановили, утром ударили и взяли деревню с полустанком. Весь день полком атаковали, не отбили. Нас посылают. Ё-комбат решил в лоб не лезть, а обойти полустанок по… вот этой, смотри, лесной дороге. А утром полк опять атакует в лоб, а мы ударим с тыла, а потом уничтожим плацдарм.

– Разумно. Только я думаю, бить надо сразу по мостам, а против деревни оставить пулемётный заслон. Немец, как услышит бой в тылу, неуютно себя почувствует. От мостов его отрежем, а там и удавим со всех сторон.

– Нормальный ход. Если их там немного. А если много – нас удавят с двух сторон.

– Тоже верно. А сколько их там?

– Говорят – полк мотопехоты с танками. Но ты знаешь – у страха глаза велики. «Их было семеро и оба в валенках». Так комбат и сказал. Вот тебе и предоставлена честь – скакать впереди всех и пощупать немца за нежные места – первому.

– Польщён. Оказали мне медвежью услугу. А что разведвзвод?

– Медведю и услуги медвежьи. Разведвзвод обеспечивает боевое охранение. Когда выступаете?

– Сейчас Кадет и Мельник сухпай принесут и выходим.

– Давай, Витя, удачи.

– Давай, Саня, она нам понадобится.

– А, самое главное чуть не забыл. Сейчас проводник подойдёт. Из разведбата дивизии. А по пути вас встретит разведвзвод одного из батальонов.

– Вот, уже лучше. Заблудиться, ладно, не заблудимся, а вот свои обстреляют – будет обидно.

– Кто капитан Степанов?

– Я – Степанов. Ты – наш Сусанин?

– Лейтенант Морозов, разведбат.

– Вот, Кузьмин, оцени момент – старшина, а будешь командовать тремя лейтенантами.

– Шило – старлей.

– Знакомьтесь, лейтенант, это старшина Кузьмин Виктор Иванович, командир вашей группы.

– Лейтенант Морозов Афанасий Ефремович.

– Рад знакомству, Афанасий. Пойдемте, группа готова, вас ждали. Не будем терять времени, по дороге обсудим дела наши скорбные. Семёнов! Поднимай людей.


Разведка боем

Пошли. Километра три шли плотной группой по дороге, потом – дозором. Старший лейтенант Семёнов, он же Шило, со своими автоматчиками в костюмах «леший» – впереди, потом я с Морозовым, Мельником и Кадетом, сзади и, флангов прикрывали снайпера Лешего. А вот что поведал наш проводник:

– Их там не так, чтобы и много. Нас мало. При переправе потеряли всё тяжелое вооружение. В артдивизионе одно орудие осталось. И три снаряда. Станковых пулемётов считай и нет. Вчера полустанок атаковали двумя батальонами. Без поддержки. В сумме – человек триста. Было. До атаки. Нарвались. Пулемёты, миномёты. Кровью умылись и отошли.

– Сколько могло за это время подойти им подкреплений?

– Днём особо крупных подкреплений не видели. Машины туда-сюда ездили.

– Значит, мост уже проходим для техники? Получается, что их может быть сколько угодно. За ночь они могли и пару танковых батальонов перекинуть, не говоря уже о пехоте. А наши пушки отстали.

– А у вас и орудия есть?

– Будут. Подойдут.

– А что вы за часть такая? И форма у вас странная. И пушки.

– Отдельный истребительно-противотанковый батальон НКВД. Говорит о чём-нибудь?

– Да уж. Чекисты.

– Необязательно. Я вообще в органах не состою и не состоял. А комбат – пограничник. НКВД занималось формированием, оснащением, ну и курирует. Хотя большинство личного состава как раз к НКВД имеют прямое отношение.

– Целый батальон особистов.

– Можно и так сказать. Не любишь ты особистов, как я погляжу. Ну, это твоё дело. Люди все разные, а работа у особистов особая – всех подозревать. Это, знаешь ли, на характере сказывается. И частенько не в лучшую сторону. А недругов у нашего народа хватает. И в наших рядах тоже. Кто-то умышленно гадит, в открытую или втихую, подленько, а кто и по недоумию. А кто и ошибается. Бывает же, что человек ошибается. Устал, например, не спал пару суток. А цена ошибки на войне – жизни. Когда одна – самого незадачника, а когда – сотни и тысячи. Вот возьмем для примера одного маршала. Тухачевский фамилия его была. Я не знаю причин его ошибок – умысел или, наоборот, недомыслие. Его вроде в связи с немцами уличили. Но, с другой стороны, сами немцы его называли «кремлёвским мечтателем», считай – недоумком. Главное, что он заказал промышленности двадцать тысяч танков. Все с противопульной бронёй. Самовары. И ни одного эвакуатора, ни одной подвижной реммастерской, нет кранов, способных идти с танками одной дорогой и скоростью и оперативно поменять башню или двигатель. И главное – нет радиосвязи, заправщиков, подвоза боеприпасов, бронетранспортёров для мотопехоты, тягачей для пушек. Все эти танки стали не инструментом победы, а обузой для наших генералов и трофеями для генералов врага. Они сотнями захватывали неповреждённые танки, у которых просто кончилось топливо, а заправить было нечем. А тысячи прекрасных орудий, гаубиц что, нечем было перевезти? Вот – цена ошибки. Народ десятилетие горбатился на воплощение мечтаний одного дурака. Нужны были не десять тысяч лёгких танков, а десять тысяч тягачей для гаубиц. Рассекретили этого «говоруна», расстреляли, делом занялись. Но… А если бы его до сих пор не выявили бы? Хоть четыре года, но было у наших конструкторов.

– Вить, не шуми.

– Извини, Шило. Увлёкся. Наверное, с недосыпа.

– Переходим в «молчание». Рассыпались. Далеко до твоих разведчиков, лейтенант?

– С километр ещё.

– Кто первым их увидит, от меня получит вознаграждение.

Дальше шли молча. Заморосил дождь. Не сильный, но холодный. Обычный октябрьский дождик, что может моросить сутками. Плащ-палатки мы не взяли – шуршат. А «леший» сразу промок, потяжелел. Все разведчики стали похожи на мокрых куриц. Стало ещё темнее. Стали держаться более плотно, чтобы не потеряться.

Идущий впереди Шило вскинул руку. Все замерли. Шило опустил руку на уровень плеча, вытянув в сторону. Все разбежались по укрытиям. Я сел за дерево, вытащил свою заточенную сапёрную лопатку.

– Стой, кто идёт?! – раздался с земли тихий голос.

– Филин, – ответил Морозов.

– Плохое мясо.

– Лучше, чем никакого.

– Афанасий, ты?

– Я, Петро, выходи. Не дёргайся – чекисты народ нервный.

Вышел один. В мокрой плащ-палатке он выглядел двигающимся мокрым камнем.

– Ещё один, – шепнул Шило.

– Он мой человек.

Мы с Морозовым вышли навстречу. Поручкались, я представился, он представился сержантом Шоловым Петром, командир разведвзвода первого батальона. А весь его взвод стоял у дерева в лице одного бойца. Они с интересом нас разглядывали. Ребята Шила и Лешего обошли нас – охраняют периметр.

– Что там немец?

– Тихо сидят, как мыши. Тоже дождь не любят.

А потом мне объяснили, что дальше на лесной дороге стоит лесопилка, от неё дорога расходится – на мосты, в посёлок, к полустанку – так пиломатериал и вывозили, и прямо на соседнее село, что в двенадцати километрах на север. А на лесопилке – пост немцев. Два мотоцикла, два пулемёта, человек пять-шесть немцев.

Втихую мы их сможем обойти, а вот роты – нет. А поднимется стрельба – вся операция – насмарку.

– Надо их в ножи брать. Что скажешь, Семёнов?

– Можно. Окружить, разом и взять. Нас больше, нас не ждут.

– А кто выстрелит? Тревогу поднимут?

– Сколько отсюда до полустанка?

– Километра два-три. И всё лес.

– Леший, вы с глушаками?

– Ага.

– Окружаем лесопилку. Леший – снимаешь часового, потом страхуете. По лесу ваш щелчок не услышат, тем более дождь. Шило со своими и я – берём их в ножи. Разведка Морозова – резерв – перекрываете дорогу к полустанку. Кадет – дорогу в северное село, Мельник – к мостам. Сигнал к атаке – выстрел Лешего. Вопросы? Тогда двигаем, в темпе вальса.

Лесопилка – деревянный длинный сарай с просевшей крышей. Ребята рассыпались, медленно окружая строение. Медленно, чтобы – тихо. Но дождь громче стучал по жестяному козырьку над воротами в цех. А вот и караульный немец – прижухся, нахохлившись, под этим козырьком на груде обрезков пиломатериала. Я смотрел на него во все глаза – я впервые вижу немца. В каске, на каске – очки с резинкой, в плаще с поднятым воротником, он сидел понурясь, автомат на коленях. Спит, что ли? Нет, передёрнул плечами – озяб. Сейчас совсем остынешь, гад!

Я опять достал лопатку, в левую руку – штык-нож СВТ обратным хватом, приготовился к броску. Леший смотрел на меня, его СВТ смотрит на часового. Все ли заняли позиции? Еще подождать? Можно и плохого дождаться. Пора!

Я уже повернул голову к Лешему, чтобы кивнуть, спуская его курок, но тут скрип. Я замер, медленно-медленно повернул голову. Это ворота приоткрылись, вышел ещё один немец, потянулся, передёрнулся весь, что-то спросил у караульного. Тот, также вполголоса, ответил. Немец хмыкнул, отвернулся, не выходя из-под козырька стал копаться в ширинке.

Я обернулся к Лешему, показал два пальца. Тот кивнул, потом, отвернувшись, просигналил пальцами ещё кому-то невидимому в темноте.

А у лесопилки журчал струёй немец, караульный что-то бубнил недовольно. Я махнул лопаткой, вскакивая. Почти одновременно звякнули оглушительно в тишине выстрелы снайперов. Я рванул к воротам, проскользнув левой ногой по влажной траве.

Сидящий немец беззвучно завалился набок, а вот стоящий с грохотом ударился о дощатую стену цеха. Меня обогнали две тени, прошмыгнули в ворота. Я подбежал к воротам. Тот, что стоял, ещё шевелился. Рубанул лопаткой, как топором, только с чавканьем и хрустом. Кадет «проконтролировал» караульного. Пока мы возились с этими, все ребята Шила уже были внутри. Я за ними.

– Всё чисто, старшина, сюда, – раздался шёпот.

– Молодцы. Всех успокоили или живые есть?

– Одного просто оглушили. Допросим.

– Проверьте всё, а то спрятался какой хитрец – сюрпризы нам не нужны.

Тихий шорох шагов по опилкам.

– Как вы тут ориентируетесь, я ничего не вижу.

– Тут лампа горела, но мы её в первую очередь разбили.

Я зажёг спичку, нашел лампу. Топливо из неё уже натекло на ящик, на котором она и стояла. Хорошо – потухла лампа, а то полыхнуло бы. Эта лесопилка – большой склад дров. Горело бы так, что из космоса было бы видно, не то что из деревни. Стекло разбито, но лампу зажёг. Коптила, но горела. Не рванула бы.

Огляделся. Оказался я в какой-то конторке, отгороженной от остального цеха стеной из горбыля, обшитой мешковиной. Немцы спали на лавках, один – на столе. Теперь на них же и лежали мертвыми. Автоматы стояли, прислонённые к столу, два пулемёта с дырчатыми кожухами на стволе – у выхода, на сошках. Тут же цинки с лентами.

– А который живой?

– Тот, что на столе. Решили, что он – главный.

– Раз выше всех лежал – значит, главный? А где этот зассанец спал?

Шило удивлённо закрутил головой. Места больше нет.

– Он на опилках спал. Там я ещё одного приголубил. С перепугу так запутался в брезенте, которым укрывался, что сам себя головой о станок ударил. Я добил, – доложил один из бойцов Шила, невысокий крепыш, кажется Валерой зовут, но больше – Вареником.

– Плохо, Семёнов, плохо. Одного фрица прозевали, а он мог нас всех одной очередью положить, тревогу поднять. Сразу надо все закутки проверять! Лампу уронили, чуть лесопилку не сожгли – был бы такой сигнальный костёр! Плохо. Это нам трижды сегодня крупно повезло – лампа потухла, этот сам себя обезвредил – твою работу, Шило, выполнил, и этот, что отлить вышел. Чуть раньше мы часового застрели – а этот не спал, схватил бы пулемёт – и было бы вам Бородино. Повезло, но везти постоянно не может. В другой раз удача может быть не на нашей стороне, тогда что? Уяснил, старший лейтенант Семенов?

– Уяснил.

– Кто из вас немецкий знает? А как же мы его допрашивать будем? Нет, я не знаю немецкого. Да с чего ты взял?

– Я немного знаю. В школе учил, мать помогала, – подошёл Кадет.

– Четвёртый раз повезло. Эх, Шило, Шило. Что же ты за сыщик такой – прокол на проколе? В разведгруппе ни одного переводчика? Ты как их допрашивать собирался? Телепатически? Иди, герой, периметр обеспечь. Изучить трофейные пулемёты срочно. Если не ошибаюсь – МГ-34. Зверь машина. Сенокосилку заменить может. О, печка! Горячая ещё. Только потухла. Слышь, Шило, ты почему здесь ещё? Ладно, погодь. Периметр расставь, трофейные плащи им раздай. Остальных сюда гони – пусть обсохнут пока. И почаще людей меняй.

Шило ушёл.

– Ребят, давай эту падаль освобождайте от наших трофеев, то есть раздевайте до нижнего белья, пока не окоченели, и выносите эти куски дерьма подальше. Этого свяжите и тоже вынесите. Нечего падали рядом с людьми делать.

– А зачем нам их шмотки?

– Маскарад будем делать. А может – не будем. Но возможность будет. Трофеи – в кучу. Мы не грабители, не мародёры. Трофеи собираем централизованно и так же распределяем. Всегда хотел встать на довольствие не только к НКВД, но и к Гитлеру. Пусть снабжает. Мельник – печка. Что вылупился – мухой! Дверку не закрывай – пусть свет будет. Кадет, бери лампу, пойдём общаться вслух с недобитком.

Я с интересом рассматривал немца, что сжался у пилорамы. Светлые волосы, светлые глаза (при пляшущем свете масляной лампы много не разглядишь), обычное европейское лицо. На улице встретил бы – прошёл мимо. Такой же, как и я. Ариец, гля!

– Кадет, скажи ему – орать не будет – кляп вынем.

Мишка долго думал. Фраза явно не из школьной программы. И я тоже, с придурью. Пошёл в разведку без переводчика. Как информацию добывать? По-английски их допрашивать? Так его я тоже в пределах школы знаю. Ну, ещё из фильмов и игр, типа: «айл би бэк». А по-немецки только и знаю: «Гитлер капут», «хенде хох», «айн, цвай, полицай». А, ещё «арбайтен», типа «работай!». Много не поговоришь.

Мишка что-то сказал, немец закивал. Я осторожно вынул тряпку (его же пилотку) из его рта. Немец часто задышал.

– Спроси – кто он такой, номер части?

Мишка переводил. Немец заговорил хриплым голосом. Ну, что за противный язык у них! На их языке только ругаться хорошо. Хуже только змеиное шипение польского. Что-то он много балаболит.

– Что он там буробит?

– Предлагает сдаться. Тепло, еду обещает. И всё такое.

– Понятно, дальше не надо. Знаю я, что такое их гостеприимство. Обратно ему эту тряпку запихай в рот. Не для этого вынимали. Ну, каков, а? Наглец! Ещё немец не пуганый. Это – поправимо. Хорошенько запхни, чтоб не пикнул. Сейчас я ему покажу наше русское гостеприимство к незваным гостям. Ноги ему свяжи, сапоги сними.

Я пошёл по цеху в поисках инструмента устрашения. Ни топора, ни пилы – всё выгребли, мародёры, мать их! Подобрал кусок ленточной пилы. Пойдёт.

Идя обратно, задумался. Сейчас я стану живодёром. Никаких эмоций это во мне не вызывало. А ведь я сегодня убил человека. Тот немец, у ворот, ещё дёргался, к поясу с пистолетом тянулся. Снайпера недоработали. «Грязная», неаккуратная работа. Пусть темно, но в упор же, по неподвижной цели! Вот, критикую ребят, а у самого – ноль эмоций. Слышал, что люди блюют, когда производят первого жмура. Синдром новобранца. А тут – как просто в морду дал, потряхивает от избытка адреналина. Никаких угрызений совести. Я – убийца. Киллер. Не знал. А может, я потенциальный маньяк? Сейчас вот человека планирую разделать, как свинью, хотя сам даже свинку ни разу не заколол, держал только, пока отец резал.

– Кадет, скажи ему – будет говорить – домой поедет, но воевать не будет. А будет молчать – будет больно-больно умирать.

Не верит. Ну что ж. Доверие надо заслужить. Левую лодыжку немца перетянул его же ремнём, чтобы кровью не истёк и стал отпиливать ему ступню. Кадет сразу стал рыгать в темноту, возня разведчиков прекратилась – смотрят. Немец вертится, как юла, но это лишь ему хуже – рваный срез получится. Вопил в кляп, захлёбываясь. Вот и он затих – сознание потерял? Так не пойдёт!

– Воды принесите, в себя его приведите. Он не должен пропустить ни секунды этого «удовольствия». Ишь, малохольный! Как девок наших насильничать, так это он в сознании. А от ответа отлынивает.

Честно говоря, меня самого подташнивало слегка. Но это сначала. Теперь нет. Пока приводили в сознание немца, покурил.

– Очухался, малохольный? Как гимназистка, сомлел. Кадет, переводи. Спроси – он убедился, что я шутить не буду?

Немец закивал.

– И в плен мы сдаваться не будем. Мы – их смерть. Мы пришли им капут делать. Так и будет «капут». Это их слово. Будет говорить?

Я взял обломок пилы, сел на корточки. Немец был бледен, как мел, но молчал, вытаращив на меня свои глаза. Пожав плечами, я опять принялся пилить мягкую ногу.

– Будет говорить?

Немец закивал. Вынули кляп – и он стал «вещать». О том, что он ни в чём не виноват, что ему приказали и т. д. и т. п.

– Старая песня урки. Ничего не переводи. Он не виноват, не он такой, а жизнь такая. Этого нам не надо. Как по делу начнёт трепаться – тогда и переводи. А все эти заверения в ангельской безгрешности для архангела Гавриила оставь. Лучше спроси – что за часть, сколько их, чем вооружены, где штаб и кто командир.

Постепенно разговор перешёл в деловое русло. Выяснили, что в селе при полустанке окопался мотоциклетный батальон в составе двух рот, у них три миномёта, больше десяти пулемётов, несколько бронетранспортёров и пара танков. Плацдарм у моста удерживает рота этого же батальона и противотанковая батарея. Это на нашем берегу. А на том берегу – сапёрная рота, рота связи и батарея 20-мм зениток (слово «флак» Кадет перевёл как «флаг»). И это всё? А остальные части их «панцердивизион» – отстали, добивая окруженцев. Глупо. Разумнее было бы наоборот. Но оказалось, как пояснил наш «язык», что только танки могут сдержать прорывы из окружения. Видимо, в окружении наши части бьются яростнее – отступать-то некуда.

– Вот и всё, а ты боялся. Кадет, добей его.

– Но, Виктор Иванович, как же так? Почему я?

– А что мне теперь его в поясницу целовать? Куда его девать? Чем его кормить? У матери твоей пайку урезать и ему отдать?

– Он может пригодиться.

– На хера? В селе новых навяжем, званием побогаче, знающих поболее. Вали его! Боец должен не только уметь умирать, но и убивать. Я не сомневаюсь, что ты отдашь жизнь, если надо. Я должен убедиться, что ты и жизни лишишь, не дрогнув. Вали его! Ты за моей спиной всегда, я должен быть в тебе уверен. Сделай это быстро и безболезненно для него – он заслужил. Нож сюда приставь и дави. Дави сильнее! Молодец! Отдохни, Кадет. Уберите эту падаль! Морозов, ты здесь? Шило? Забирайте лампу и пишите отчёты о результатах разведки. Пошлёте делегатов связи с донесениями, Морозов – своим, Семёнов – нашим. Через час разбудите меня и выступаем. Караул менять четырежды в час, чтобы все отдохнули и обогрелись.

Конечно, я не спал. Уснёшь тут! Просто час пролежал на опилках, глядя во тьму, слушая перестук капель по жести, тихие перешёптывания ребят. Пусть думают, что я сплю. Пусть знают, что я – зверь, живодёр, убийца бездушный и способен уснуть спокойно после разделки человека. На душе муторно.

А их сюда никто не звал! Они пришли убивать людей МОЕГО народа, они пришли поработить МОЮ Родину! Убил, убиваю и буду убивать! И сам сдохну! Я – сдохну, а кто-то жив останется. Народ мой продолжится в годах, в веках! Кадет, например. Он должен уметь убивать. Чтобы рука не дрогнула, как у того снайпера из группы Лешего. Тоже, наверное, в живого человека первый раз стрелял.

Пришло время действовать дальше. Я встал, увидев, что в мою сторону направился узкий, даже в плаще, силуэт Шила.

– Корми людей, Володя. Трофеями. Немцы должны были запастись.

– Есть!

– Миша, составь опись трофеев. Я говорил, чем отличается мародёр от солдата?

– Централизацией сбора трофеев.

– Точно. А централизация подразумевает документальное оформление. Не корчи рожи! Ты думал война – это кровь и смерть? Должен тебя разочаровать, Миша. Война – это куча бумаг. Карты, планы, схемы, приказы, донесения, рапорта, ведомости, требования, накладные и ещё сотни видов бумаг. Это – война. А кровь… Кровь лишь небольшое развлечение, а смерть – избавление. Учись, пока я живой. Меня убьют – ты будешь впереди бежать, «ура» кричать и пушку таскать. А пока – пиши.

– А как это пишется?

– Обыкновенно. На верху листа пишешь – «приходная опись» и номер. Первый сегодня. Сегодняшнее число поставь. Дальше пишешь: «в результате боя на лесопилке, координаты укажи, были захвачены трофеи. И перечислишь в столбик. Например, пулемёт МГ-34 – две штуки, автомат МП…

Я поднёс автомат ближе к огню, чтобы прочесть надпись:

– МП-40, сколько их? Вот и запишешь. И так далее. Всё пиши, даже эти перчатки. А что за перчатки? О, нормальные такие. Это я забираю. Так и запишешь, когда их оприходуешь: «выданы старшине Кузьмину в количестве одной пары». Так и пиши. И всё, что съедим, так же оформишь. Ребят, кто что взял – Кадету доложите, чтобы оформил. Он у нас временно писарем.

– Медведь, а это писать?

– За Медведя – ухо откушу. Что там?

– А сам нас погонялами кличешь.

– Не погонялами, мы не воровская малина, а позывными. Конкретно ты – ещё не заслужил меня Медведем в лицо называть. Я понятно объясняю?

Боец кивнул, протянул мне металлический предмет с цепочкой.

– Ух ты! Судя по весу – золото. Часы, что ли? Откуда?

– У того, которого вы пилили, было. Вы надпись на крышке прочтите.

Поднёс к огню. «ХХ лет РККА» выгравировано.

– Крышку откройте, с той стороны.

«За отличную службу».

– Кадет, как ты думаешь, откуда у немца эти часы? Такие абы кому не дают. Ими награждают. И не сержантов. Как ты думаешь, что стало с этим высшим командиром? Кто это был? Полковник, генерал? Комдив, комкор? Тебе не жаль этого профессионала? А немца пожалел? И дальше будешь жалеть? Пиши: «часы карманные, корпус из металла жёлтого цвета, с надписями». Надписи перепишешь. Нет, ребята, эти часы мы не можем оставить – они принадлежат семье этого доблестного командира. Штука редкая, и хозяина смогут легко найти. Наш долг – вернуть их. Может – это всё, что осталось от этого человека, а сам – сгинул где-нибудь. Судя по «ХХ лет РККА» – всю жизнь мотался по гарнизонам, дети его видели редко. Память будет. Мы пока не заслужили таких почестей. Наша добыча – сосиски, два мотоцикла и два пулемёта. А я вот – перчатками разжился. Разбирай, что нравится, ребята, но Кадету – доложитесь!

Перчатки были с длинными манжетами, чуть не до локтя. На хрен! Отрезал. И ополовинил пальцы на правой перчатке – указательный и большой. Теперь не будет мешать стрелять.

– Командиры, ко мне! Да заканчивайте, не на рынке! Там, в селе, ещё две роты таких тварей. Свалили!

Остались только Леший, Шило, Морозов, Шолов и Мельник, куда без него. Постоянно рядом, тенью моей стал.

– Слушай, что я думаю. Надо выдвигаться вперёд. Здесь оставим Кадета и Морозова. Наших встретят, доведут до них наши наработки. А нам… Смотри – атаковать будем посветлу, раньше – Ё-комбат просто не успеет. А там – жэдэ насыпь и грунтовка. Пара пулемётов – и через них не перебраться на ту сторону. То есть эту сторону путей отхода врага мы сможем контролировать, а они, прикрывшись насыпью, отойдут и ударят в тыл батальону. Поэтому предлагаю – затемно пересечь обе дороги и перерезать им путь к отступлению. У нас два пулемёта, снайперы, гранаты. Не пропустим. Как думаете?

– Если танками пойдут – прорвутся.

– Может быть. Но одно дело – танк в селе, а наши ребята атакуют как на ладони, он их видит, они его – нет, а другое дело – он на дороге, а мы в кустах. А там – бронебойщики его под хвост и ужалят. А пехота немцев, пока бежать будет на виду у «леших»… Как ты думаешь, Лёш, это будет славная охота?

– Мне нравится задумка, – кивнул Леший. Остальные поддержали.

– Тогда – выступаем! Плащи и брезент возьмите. Дождь хоть и кончился, но земля сырая, осень. А нам на ней до утра зябнуть. И все гранаты забирайте – близко подойдут – гранатами отобьёмся. Главное помните – «колотушка» – тёрочного действия. Дёргать надо сильно и резко, а то не рванёт. Во, чуть не забыл! Морозов, гражданские в селе есть?

– Не должно быть. С нами отошли. Те, что ещё были.

– Это даже очень хорошо. Обидно будет своих зацепить. И, Морозов, своих красноармейцев предупреди о нас и нашей одежде, а то ещё обиднее будет, когда свои завалят с перепугу и подвиг не дадут совершить.

Собрались, пошли. Кадет обиделся, что его оставляем. Дитё! Неужто думает, что ему войны не хватит? Осадил резко, даже грубо. Нечего вперёд батьки в пекло лезть!

Вещмешки оставили, но не сказать, что шли налегке. Амуниции на каждом висело, как на вьючных мулах. Дождь вроде и кончился, но отовсюду продолжало капать, с каждой ветки, каждого не опавшего листочка. Не успевшая высохнуть одежда снова промокла, потяжелела. Пока шли быстро, было жарко и душно. А заляжем? Воспаление лёгких обеспечено.

По широкой дуге лесом обошли полустанок, вышли к жэдэ насыпи. Залегли.

– Ребята, здесь могут быть нитки их телефонных проводок. Было бы неплохо их найти, – шёпотом сказал я.

– Резать?

– Рано. Приметить пока. А потом – порежем.

Через насыпь перебирались по одному, быстрыми перекатами, в промежутках времени, пока одна осветительная ракета погаснет и немец не выстрелит следующую. Грунтовку преодолели вообще с ходу.

А кабель нашли. Ногой зацепили. Оставили одного снайпера. Он взял провод в руку и прошёл вдоль кабеля до ближайшей ложбинки, там залёг, завернувшись в брезент, только ствол винтовки с набалдашником глушителя торчал.

Село было перед нами, в трех сотнях шагах. Свет нигде не горел, движения на улицах не было. Даже собаки не лаяли. Что-то где-то скрипело, да сигнальщик стрелял осветительные ракеты, только и всего. Пейзаж напомнил мне игру «Сталкер». Как давно это было! На секунду меня охватила ностальгия, почувствовал запах дома, жужжание компа. Навалилась тоска по родным и любимым жене и сыну. Увижу ли их снова? Тряхнул головой – так не пойдёт! Нельзя раскисать перед боем. Успех боя более чем наполовину закладывается до боя. И зависит от выбранных позиций.

Осторожно, пригнувшись, облазили всё вокруг, как змеи – выбирали позиции. Разместили пулемёты, стаскали к ним все цинки с лентами. Пулемётные расчёты начали осторожно окапываться. Теперь пулемётами мы перекрыли всю юго-восточную окраину села. Снайпера искали позиции метрах в тридцати позади пулемётов, рассыпанно. Мы же с ребятами Шила двинулись вперёд. Я, Шило и Мельник разместились в седловине меж двух бугорков, поросших толстыми стеблями сорняка. Мельник сразу принялся копать. Мы с Шилом тщательно всматривались в бинокли в село, стараясь хоть что-то рассмотреть. Что так, что в бинокль – ни хрена не видать. Месяц был где-то за низкими тучами, темень, хоть глаз коли, а свет ракет так искажал всё, что ничего не понять.

Шило пихнул меня, указал биноклем. Я посмотрел. Из избы вышел человек, выпустив сноп света. Дверь так и не прикрыл – так подсвечивал себе. По этой световой полосе он и пошёл. Отливать.

– Смотри – броня, – прошептал Семёнов одними губами. В полосе света были едва видны кусок колеса и узкой гусеницы.

– Ага. Танк или бронетранспортёр?

– Силуэт низкий. И этот немец был не танкист. У них форма должна быть чёрной.

– Ночью все кошки чёрные. А у нас ни гранат противотанковых, ни бутылок.

– Слушай, старшина, у меня план есть. Я с ребятами, в две тройки, пока темно, подбираюсь к этой избе и закидываю её в окна гранатами. Даже если это танк – экипаж положим – танк не поедет.

– Не пойдёт. Две тройки – это всё, что у нас есть. Оголим участок полностью.

Помолчали.

– И хочется, и колется, и мама не велит, – вздохнул я, – только одну тройку. Подползать к зарослям у сарая и там залечь. Когда начнётся – гранаты кидать в окна, пострелять и сразу отходить. Нет, не пойдёт. Если это танк и танкисты в нём ночуют, всё-таки передовая – ребят он подавит раньше, чем они гранаты кинут.

– Я пошлю Малого поглядеть поближе. Он у меня самый шустрый.

Я кивнул. Шило отполз, потом я, покрываясь рябью каждую секунду, в бинокль следил за Малым, ползущим ужом к избе. Самому легче сделать, чем смотреть и переживать.

– Виктор Иванович, я страхую, – прошептал Мельник, в оптику своей винтовки глядя на Малого.

Толку-то. Один выстрел – все планы псу под хвост.

А Мельник, оказалось, уже окопался. Я тоже достал лопатку.

– Докладывай, по ходу, – шепнул я ему. Стал копать. Это помогло – отвлёкся.

– Малой за сараем. Ждёт подсветки, – прошептал Мельник, – ага, большой палец вверх оттопырил, рукой машет.

– Значит – не танк, – шепнул Шило.

Как только ракета погасла, ещё двое поползли к Малому, замирая каждый раз, как в небе зажигался очередной фонарик.

– Не нравится мне этот бугорок, – проворчал Семёнов.

– Какой?

– Смотри. Сразу и не заметил я его. А ребята через него проползли – уже давно не вижу. Непростреливаемая зона большая получается.

– Точно. Так, Шило, здесь остаешься. Мельник, ты тоже. Меня прикроешь. А ты, Володя, – боем управляешь. Всё-таки и звание у тебя повыше. Одно прошу – вперёд людей не пускай. Назад, как нажмут, пожалуйста, но не вперёд. Вытяни их из застройки на открытое место. Наши снайпера хороши издали. С той стороны полк и наш батальон ударят, сюда их будут выдавливать. Бей снайперами, подпустишь поближе – из пулемётов добавь. А автоматчики – уж для самообороны. Совсем тяжко станет – отойди в заросли.

– Ну, ты прям план Наполеона. Всё равно всё будет так, как будет. Не угадаешь.

– Как знаешь. Я пополз. Мельник, гони «колотушки», они тебе без надобности.

Взяв две гранаты с длинными деревянными ручками, двинулся в сторону того бугра. Полз бесконечно долго, по грязи и лужам, замирая всякий раз, как ракета зависала в низком чёрном небе. Дополз, выкопал себе яму-лёжку, постелил трофейную плащ-палатку, залез в яму. Сначала пытался рассматривать село при помощи «бегающих теней» от ракет, потом надоело. Глянул на часы – почти шесть, скоро рассвет, скоро бой, «день начнётся стрельбой». Начало трясти. То ли от холода – промок насквозь, то ли от адреналина предстоящего испытания. Осторожно, чтобы не звякнуть, достал фляжку, открутил колпачок и выпил два больших глотка коньяка – ещё у Натана запасся. Тепло разлилось по горлу, сбежало в грудь, оттуда – по всему телу. Трясти перестало, зато стало клонить в сон. Ещё бы! Сутки на ногах. Марши, бой в лесопилке, намерзся. Да и вокруг ничего не происходит. А у меня всегда так – как только мозг перестаёт получать информацию – норовит перейти в «спящий режим». Но этого позволить нельзя – я храплю во сне. А до ближайшего сарая – метров восемьдесят. Сейчас бы заняться чисткой оружия – тоже нельзя, звякнуть можно. Думать? Уснёшь и не заметишь. Буду смотреть в бинокль на село.


«День начнётся стрельбой», или как меня опять убили

И всё-таки я уснул и проспал сигнал к началу атаки. Мне снилось, что я так же наблюдаю калейдоскоп бегущих теней, и вдруг неведомый ракетчик стал выстреливать сигнальные ракеты очередями. Тени домов и деревьев забегали, сталкиваясь, крича приглушенно: «Ура-а-а!»

«Что за нах!..» Я проснулся и только тогда понял, что уснул. Небо надо мной посерело, но село ещё было во тьме. Строчили пулемёты, бухали взрывы. Но это на той стороне села. Наша засада молчала. Как там Малой?

Их я не увидел, но стёкла избы со звоном осыпались, почти тут же раздались несколько взрывов, что-то повылетало из окон. А вот и ребята. Двое влетели через дверь, один рыбкой нырнул в окно. Раздались несколько очередей. Потом ещё. И всё. Дом как вымер.

Я едва удержал себя, чтобы не вскочить, не броситься к ним на выручку. Ну, слава богу! Двое выбежали из дома. А где третий? Ранен? Убит? Куда это они? Двое бойцов побежали не ко мне, как я им велел, а налево, во двор, скрылись из поля моего зрения. Через пару минут показались. Один волок пулемёт, другой коробки с патронами и маслянисто змеившиеся ленты на шее.

Герои, блин! Решили огневую точку организовать. Засада потеряла смысл – эти орлы не пустят немца, пока живы. А живы они, пока их из пушки не расстреляют или с боков не обойдут.

Решение я принял быстро – вскочил, побежал к селу, огибая дом «Малого». Не знаю, догадается ли Шило, но я хотя бы один фланг им прикрою.

С разбега вломился в заросли крапивы, споткнулся и, как пушечное ядро, пробил дыру в заборе из ветхих досок, который скрывался за крапивой, плюхнулся в грядки, тут же перекатился вправо, ещё вправо, к покосившемуся дровяному сараю. Встал на колено, автомат – на избу.

Дверь с грохотом распахнулась, выбежал человек в каске, в одном сапоге, но в серой исподней рубашке. В одной руке – винтовка, в другой – сапог, ремень и китель. Автомат дёрнулся в моих руках, немца снесло обратно в избу. Я вскочил, прыгнул вперёд, перекатываясь через левое плечо, туда, к порогу. А в доски сарая впились десятки пуль. Похоже, меня они совсем не видели – стреляли на звук. Колпачок с ручки «колотушки» – долой, с яростью дёрнул за появившийся шнурок, гранату – в распахнутую дверь, сам – к стене, пониже. Как этот выступ называется – фундамент или завалинка? Не важно, сжался у основания. Бухнуло, аж уши заложило. Впрыгнул в открытую дверь, опять через плечо перекатился в угол, выставил автомат. Один лежал в дверях – этого я ещё с от сарая успокоил, один в углу, тоже без движения. Кинул вторую колотушку в комнату, короткой очередью «проконтролировал» того, что был в углу, сменил рожок. После взрыва сунул автомат в дверь – очередь в один угол, очередь в другой, спрятался обратно, присел. В косяк двери надо мной и в стену позади меня врезались несколько пуль, осыпав меня пылью и комками глиняной штукатурки.

– Ах ты, сволочь!

Ещё граната. Теперь РГД. Её после взвода ударил о пол, подержал секунду, закинул внутрь повыше, в тот угол, откуда предполагал стрельбу, а сам выкатился из «прихожей» на улицу. Согнувшись, побежал вдоль стены. Два взрыва прогремели один за другим – один из них – с порога. Вовремя я сбежал! Я «заглянул» в выбитое окно автоматом. А, вон в чём дело – он стол перевернул и за ним спрятался. Дал длинную очередь, до опустошения магазина, – слишком нервно надавил на спуск. Готов. Пуля попала ему в голову, откинулся на окровавленную стену.

Добежал до угла дома, перезарядил, осторожно выглянул за угол – вроде чисто. Побежал обратно в дом. Четверо. Их было четверо. Три винтовки и один автомат. Автомат – это хорошо, но тяжёлый. А у меня ещё три рожка полных. Оставил. А вот две гранаты – взял.

На улице разгорался бой. Взрывы и стрельба теперь слились в сплошную трескотню и буханье. Сквозь них иногда пробивались рыканье моторов. Выглянул осторожно. Кто-то бегал, мельтешили тени, стреляли. Кто свои, кто чужие? На дороге лежало тело, раскинув руки. Выглянул в другое окно. Из него видно, как лупит скупыми очередями пулемёт тройки Малого. Чуть сдвинулся, чтобы посмотреть, куда он стреляет, но тут же отдёрнул голову – вовремя заметил вспышку из кустов. Серия ударов в стену, как молотками продолбили, полетели щепки, пыль. Ещё очередь.

Я рухнул спиной на пол, оттолкнулся ногами от стены. В стене зияла цепочка отверстий на уровне метра от пола. Ни хрена! Это они меня сквозь стену достанут. К чёрту, валить отсюда! Как смог быстро пополз к выходу. Уже на улице подумал, что они так же могут и дом Малого разнести на щепу. Надо что-то делать!

Только подумал об этом, как в спину мне ударил взрыв, сбив наземь. На хрен! На четвереньках улепётывал за угол. Это чем же так лупанули? Пушкой? Это пленный говорил о батарее противотанковых орудий. Что в это время у немцев было против танков? 75-мм, 50 или меньше? Нет, 50 появится под Сталинградом, 75 – позже. Наверное, эта пушечка типа нашей сорокопятки. Ну, правильно. Из стены дома вон клок выдрало. Больший снаряд бы дом обвалил мне на голову.

Пока я думал, бежал, пригнувшись, по дуге стараясь обойти тот злополучный куст, откуда по мне долбил пулемёт. А вот пулемёт Малого замолчал. Жаль ребят. Но я же говорил – похулиганили – и назад, нет, дом Павлова решили изобразить. Только там дом был каменный, а не эти глиной мазанные времянки.

Плюхнулся на живот в кустах малины. Вот они – рядом. Голоса слышу их лающие, пулемёт долбит. У, уроды! Держи, фашист, гранату! И ещё одну! Я – пацан не жадный! Автомат к груди, сгруппировался, чтобы после взрывов обрушиться на их позицию и поквитаться за тройку Малого.

Бум! Бах! Я вскочил, рванул. А тут…

Танк, подмяв кусты, ревя, пёр на меня. Тут я узнал, что почувствовал тот мужик из анекдота, когда сунул руку в нору за зайцем, а вылез медведь. Пытаясь резко сдать назад, при этом долю секунды до этого летя на форсаже вперёд, я пробуксовал на мягкой, раскисшей земле палисадника, плюхнулся на задницу, задёргал ногами. В груди родилась и стала разрастаться пустота – танк пёр на меня, а я ничего не мог сделать, даже убежать. Конечности стали цепенеть. Два шага, один.

Всё! Конец! Я в ужасе. Зажмурившись, упал на спину. Танк скрыл от меня свет, наехал на меня и встал. Боли я не почувствовал. Осторожно убрал руки от лица – надо мной грязнущее днище танка, по бокам – катки и траки, сплошь облепленные грязью. Пошевелил ногами – шевелятся, не больно.

Живой! Живой! Пронесло! Ух, ё-моё, бога – душу – мать! Громыхнул выстрел пушки, лязгнуло, танк качнулся, закашлял пулемёт, плюхнулась в смятый куст малины гильза, испуская вонь сгоревшей взрывчатки. Задохнуться боитесь? Пахнет плохо? А Малому хорошо было получить такой «гостинец» меж ушей?

Да я вас!

Ярость вскипела во мне, руки-ноги опять стали послушны, а в голове кристально чисто – план.

– А ларчик-то просто открывался!

Если гильзы выкидывают, то люки не задраены, а может, и вовсе открыты. А значит, танк этот – не крепкий орешек неприступной крепости, а проходной двор вокзала. Выхватил из подсумка последнюю гранату, взвёл. Есть ещё одна – Ф-1 в кармашке под мышкой, в месте, не прикрытом бронёй (я и забыл – я в «доспехе», слава адреналину!), но это для меня, для самоликвидации. Пополз на лопатках на выход. Танк бухнул ещё раз, что-то зажужжало – башню, что ли, поворачивает? Вот, показался свет. Продолжаю ползти. Только бы не поехал!

Выбрался. Надо мной курсовой пулемёт. Делать всё надо быстро, чтобы они ничего не поняли. Подтянул ноги, схватился за грязный трак, вскочил, ещё прыжок – я на броне! Башня повёрнута вбок, двустворчатый люк сбоку открыт.

– А, суки!

Ударил гранатой о башню и сунул её в люк, столкнувшись с удивлённым взглядом внутри танка. Я ему улыбнулся победно – я их сделал! – и спрыгнул вниз, гася скорость приземления привычно – перекатом через плечо.

Оказался на ногах, но сидя – ё! – немец в двух шагах, уже ружьё своё со штыком поднимает на меня. А у меня автомат неизвестно где, пистолет в застёгнутой кобуре, я на одном колене, вприсядку. Кирдык! Я опять внутренне помер – не успеваю. Но, как говорят самураи – не знаешь, что сделать – вперёд! Успею, не успею – попытаюсь! Сзади грохнул глухой взрыв в танке, я рванул вперёд, потянулся за ножом за плечом…

Меня никогда не били кувалдой. А я ею часто бил (не людей, конечно). Но в этот момент мне в грудь прилетело так, будто кувалдой. Я почувствовал, что меня снесло с ног, опрокинув на спину. От боли в глазах так сверкнуло, что я ослеп.

Он выстрелил. Успел. И попал. В меня. В грудь. Он убил меня!

Но я пока ещё думаю, значит, живой! Пока. Дышать не могу! Пусть! Его я с собой заберу! Где он?

В глазах чуть прояснилось, сквозь красную занавесь я его увидел. Идёт на меня, винтовку вскинул – штыком бить будет? А вот хер ты угадал! Только бы не спугнуть!

В тот момент, когда он наносил удар, я вывернулся, выгнулся, фактически встав на лопатки, и ударил его ногами в голову. Попал. Плохо, что в каску, но попал! Он упал, я на него, пополз по врагу, вминая в него, как мог сильно, кулаки, локти, выдавливая воздух. А что? Я не дышу – пусть и он не дышит! Добраться до его горла! Задушить, задавить! Удушу! Отомщу!

Он перехватил мои руки, не дав им сомкнуться на его горле. Сволочь! Я давил всеми оставшимися силами. Красная занавесь стала темнеть. Я уже ничего не видел. Здоровый лосяра! Никак не мог одолеть его! А каждая секунда – в его пользу. Я уже умер, но двигаюсь пока.

Ударил головой. Чёрт, каской по каске! Без толку!

Силы меня покидали. Я уже не мог его перебороть. Отомщу! Загрызу! Последние силы мобилизовал, рванулся, вцепился, как я думал, в глотку, сжал челюсти, рванул. Рот чем-то наполнился, влажным. Визг резанул по ушам. Вытолкал языком изо рта что-то, вцепился снова, опять сжал, рванул.

Его руки, удерживающие мои руки, ослабли. Дёрнул, вырвал, ударил, вцепился пальцами в мягкое горло. Как я ликовал! Самое желанное – вот! На последней секунде жизни вцепиться в горло своему убийце!

Но мне не дали. Чья-то сила оторвала меня, отшвырнула. Я заревел зверем, выпуская последний воздух из лёгких.

– Живой ещё! Зверь! – донеслось грохочущее издалека.

– Дядь Вить, дыши! Дыши, дыши! Я броню уже снял! Дыши!

Кадет? Откуда Кадет? Я его в лесу оставил. Если я умер, а я его слышу – он тоже погиб? Как?

– Дыши!

Я попытаюсь! Вздохнул. Гля! Как больно-то!

– Дыши!

– Дышу. Кадет? Ты как здесь?

– Мы с Мельниковым к вам пробивались.

Над головой бухнула танковая пушка, загремел пулемёт. Я рванулся – как же так? Я же убил их! Не добил?

– Дядь Вить, лежи! Это Алексей в танк залез.

– Какой Алексей?

– Мельник.

При разговоре Кадет меня постоянно дёргал, тормошил. Я злился на него, не понимая, что он снял с меня, как с луковицы, все слои одежды, теперь перевязывал. А зрение почему-то не возвращалось.

– Что-то я не вижу ничего. Когда мне глаза выбило?

– Ой, извини, Виктор Иванович, каска у тебя сползла, сейчас сниму.

Снял, стало видно силуэт Перунова.

– Что там немец?

– Живой. Наверное. Не шевелится. Мельник его пинками избил, когда я вас оттаскивал.

– Свяжи. А то этот гад здоровущий, как лось. Еле свалил. Куда он мне попал?

– Прямо в сердце стрелял. Пустой рожок автомата и броня сдержали пулю. Где-то в груди застряла. Крови-то натекло!

– Кровь толчками выходит?

– Нет, просто льётся. И не пузырится, значит, до лёгких не дошла. Я запомнил всё, чему учили. Мельник! Лёша! Кинь пакет!

Я опять закрыл глаза. Навалилась какая-то усталость и апатия. Мне было холодно и трясло. От холода, адреналина или потери крови?

– Ну, вот всё! До медсанвзвода дотянет. Туда надо – пулю доставать и зашивать.

– Ага. А где он? Как там бой?

Словно в ответ на мои слова, пулемёт танка опять разразился серией коротких очередей, а в перерывах матов Мельника:

– Сидеть тихо, …! Пока дядя Мельник не разрешал через дорогу бегать! Уть, ты какой! … шустрый! Успел? Полежи! Стоять!

– Ты немца связал? Иди добей!

– Ага, сейчас!

Миша кинулся к немцу, я, схватившись за грязное танковое колесо, пытался встать. Встал, влажные тряпки, которыми Кадет меня укрыл, сползли. Холодно! Терпи! Бой не кончился!

– Что там, Мельник?

– Не даю им дороги! А Степанов давит с той стороны. А «лешие» человек тридцать уже на поле положили. Как куропаток их бьют, в полёте. Всё! Кончились, что ли?

Пулемёт замолк, верхний люк откинулся, высунулся Мельник, сел на броню, ноги оставил в танке, долго всматривался вперёд. Весь вымазанный в грязи, крови, ещё в чём-то.

– Наши! Наши! Кончились немцы! – радостно заелозил он по танку задницей.

– Ты ранен?

– Нет. А, это? Это – твоя работа. Тут, внутри, как на скотобойне. Чем ты их так? Гранатой? Люк был открыт? А я и гляжу, немцы – в фарш, а танк цел. Я вниз всё поспихивал. Его теперь отскребать замучаешься. Лучше сжечь. А жаль – танк почти целый. Нам бы танковая рота не помешала бы.

– Вот и займись этим. Там снизу люк должен быть, чтобы их смыть. А что с остальными? Где Шило?

– Тут его разведчики лазят. Мы же вместе тебя выручать бежали. Мы остались – они дальше пошли. А, вот и он. Долго жить будешь, Шило, только тебя вспоминали!

Семёнов, тоже в грязи с ног до головы, но довольный и возбуждённый, шёл через кусты по следу танка. Увидев меня, сразу посерьёзнел:

– Сильно ранен?

– Живой вроде. Кадет говорит – до сердца пуля не достала.

– А я вижу – барахтаешься на этом, – он пнул застонавшего немца, – жив, думаю, Медведь, дальше побёг. Там, за кустом – целая поленница из немцев. Это не мы. Твои, старшина?

Я пожал плечами:

– Из-за кустов пулемёт бил по Малому. Я туда – две гранаты, а оттуда – танк. Чуть не задавил меня. Хорошо я меж гусениц попал, а не под них. Что Малой?

– Живой. Две пули – одна в ноге, вторая, навылет, в плечо. Лежит – встать не может – бревном его по каске ударило сильно, когда завалило. В тройке у него один – убит, а второй только оглох чуть – в бронетранспортёр лазил за патронами, там и нашли его без памяти.

Кадет накинул мне на плечи мою куртку, мокрую плащ-палатку.

– Там, в куче, – продолжил Шило, – один – офицер. Я в их погонах не очень разбираюсь, но похоже – капитан. Они, видимо, к атаке готовились под прикрытием танка, а тут…

– Медведь пришел и всю малину оборвал, – рассмеялся Мельник. Смеялись все, кроме меня – больно. Напряжение боя отступало.

– Надо к своим идти, доложить, – предложил Шило.

– Надо часового у танка выставить и дома прочесать, вдруг недобитки какие? Танк захватят или в спину стрельнут, – внёс я своё предложение.

– Точно. Кадет, Мельник – сопроводите старшину до медиков, пленного – до особистов, остальное – на мне, – в голосе Шила почувствовались командирские нотки.

– Есть! – ответили бойцы моей тройки. Мельник поднял за воротник немца, пихнул его коленом под зад, погнал по улице. Я – за ним. Кадет взвалил на себя мой бронник, разгрузку, автомат, пыхтя, пристроился замыкающим. Я достал пистолет, с помощью Мельника – взвёл (левая рука полностью отнялась).

У встретившихся бойцов узнали, что ротный – в медсанбате, развернутом в здании школы.

– Ранен? Серьёзно?

– Легко. Царапина, но глубокая. Обещал – зашьют, перевяжут, снова поведёт нас, – ответил мне комвзвода-2. Приказал пока прочесать посёлок и занять оборону фронтом на запад по окраине.

А вот о бое у моста, слышимом нами, но не видимом за гребнем высотки, они знали не больше нашего. Потом нам встретились бойцы батальона дивизии, что наступала с востока. Они шли группками на звук боя, к мостам, во все глаза пялились на нас.

– Чего вылупились? – не выдержал я, – кто старший? Кто командует?

Наперерез нам пошёл один из них. С немецким автоматом, в прожжённой шинели с оторванной полой. Оказался капитаном, комбатом. Именно он и руководил атакой. Поздоровались, взаимно представились. Он поблагодарил за помощь во взятии полустанка.

– Ты сам откуда, капитан? Кем до войны был?

– Тульский я. Как догадался, что из запаса?

– Вид у тебя и разговор не кадровый. Но это не страшно. Раз жив до сих пор, значит – хорошо воюешь. Вы бы, пока идете, повнимательнее по сторонам – может, прячутся ещё немцы.

– Не первый день воюем. Ещё под Ельней начинали.

– А что ж бойцы так скудно вооружены? Смотри сколько вокруг оружия и амуниции трофейной валяется. Подбирай, пока я добрый. Потом, как меня заштопают – всё сами загребём.

– Слушай, старшина, что это на вас за кирасы? Не видел таких. Их приняли на вооружение? Всем будут давать?

– Не думаю. Пока на вооружении только нашего батальона, – покачал головой я.

– А вы, капитан, – вмешался Мельник, – разговариваете с конструктором этого бронекомплекта «Доспех», старшиной Кузьминым Виктором Ивановичем, которому его изобретение сегодня спасло жизнь и не пустило немецкую пулю к сердцу советского старшины.

– Ладно, Мельник, не заливай. А то сделаете из меня архангела Михаила. Ещё расскажешь, как я один всю деревню штурмом взял.

– Всю не всю, а взвод немцев уложил? Уложил. Танк в плен взял? Взял? И этого погрыз, – Мельник кивнул на своего подконвойного.

Капитан смотрел насмешливо.

– Не верь ему, капитан. Рад был знакомству. Меня заштопают – вместе воевать будем. Теперь не дрейфь – особый батальон НКВД через себя немца не пустит.

– А, вот почему у вас такое оснащение. НКВД! Ну ладно, побегу своих догонять. Увидимся ещё.

– Увидимся.

Школа стояла без крыши, зияла провалами окон и дверей. Одни стены. Палатки медсанвзвода разворачивали с восточной стороны школы, под прикрытием её кирпичных стен. Раненых оказалось много. И наших, и дивизии. Нас встретил счастливый Степанов, с шеей, замотанной бинтами. Обнял каждого. Оказалось, осколок чиркнул по броннику и вскрыл кожу на шее, как скальпелем. Рана не опасная, но крови натекло много.

– Спас меня твой доспех, Виктор. Если бы не он – осколок бы мне хребет перебил.

– Как и меня спас. В сердце этот урод мне выстрелил. Обезглавлена была бы рота в первом же бою. Кто команду принял?

– А я и не отдавал. Перебинтовали меня, до конца добегал. Сейчас вот на мосты людей поведу. Сам-то как?

– Каком кверху! Хреново мне. Два раза умереть успел. Сначала танком задавили, потом застрелили.

– Выжил, и слава богу! Потом поговорим. Побежал я!

– Беги, беги!

Раненых всё подносили и подносили. И сами подходили. Девчонки уже с ног сбились. Я присел на обломок стены школы, отхлебнул из фляги, передал Мельнику – тот тоже отхлебнул, но скупо. Крякнул, зажмурился, погонял коньяк по рту, проглотил. Зажмурился, как кот – довольный.

– Райский напиток. Только дитю не давай – крылья у него отрастут – улетит.

Кадет обиделся. Свалил мою амуницию у стены, пошёл помогать палатки ставить. Я хотел отругать Мельника, но отхлебнул ещё, закурил, откинулся на стену. Не открывая глаз, сказал:

– Немца сдай, найди старшину, поторопи. Надо наладить сбор трофеев. Особенно меня интересует техника, топливо, пулемёты, автоматы, боеприпасы к ним и гранаты. И всё сделать срочно, пока не растащили. У нас пулемётов мало, а МГ – тяжёлая машинка, но убойная. И винтовочные патроны подходят.

Я так и уснул, сидя. Мельник накрыл меня, вытряхнул трубку, сунул мне в карман.

– Пошли, немчура поганая, чего вылупился? Я тебе за такого человека кишки сейчас на кулак намотаю, тварь. Это надо – Медведя из строя вывел. А если бы убил – я тебя бы бритвой, как балык, бы строгал, по миллиметру.

Он так и увел немца, ворча. Как будто немец понимал его угрозы.


Заштопаемся и дальше пыхтеть

Меня растолкали. Я с трудом открыл глаза и столкнулся с внимательным и тревожным девичьим взглядом.

– Товарищ старшина, пойдёмте, вами займёмся.

Я потряс головой и чуть не упал при этом. Она меня удержала.

– Тяжёлых в медсанбат отправили?

– Да, уже всех обработали и отправили на грузовике сразу на станцию. Пойдёмте. Вас надо срочно оперировать – все бинты промокли.

– Как тебя зовут, красавица?

– Ксюша.

– Ксюша? Пойдём, Ксюша. Не надо, я сам. Нет, я нормальный. А ты знаешь, про тебя песня есть. Слушай:

Ксюша, Ксюша, Ксюша,
Юбочка из плюша, русая коса.
Ксюша, Ксюша, Ксюша,
Никого не слушай!
И ни с кем сегодня не гуляй!

Пропел я ей хриплым голосом. Отхлебнул ещё из фляги. Мимо меня ехали наши «мухоморы». Подошла артиллерия. Теперь мы дадим немцу прикурить!

Меня завели в палатку, уложили, включили лампу. Лицо в белой шапочке и маске склонилось надо мной. Бездонные карие глаза, чёрные брови.

– Как вы себя чувствуете? – спросил молодой женский голос. Хотел нагрубить в ответ, но осёкся – был бы передо мной мужик – выматерился бы.

– Было бы хорошо – не встретились бы.

Холодный предмет прошёлся по груди, стяжка бинтов ослабла.

– Анестезию, – сказала врач сквозь маску.

– Побереги анестезию для тяжелых. Мне лучше дай флягу. Там, в боковом кармане брюк.

– У нас достаточно лекарств.

– Их никогда не бывает достаточно. Сегодня был только первый бой. И он ещё не закончен. А дня через два-три нас окружат, и вообще о снабжении можно будет забыть. Сейчас меня пожалела, а послезавтра будешь ноги отпиливать на живую. Побереги.

– Как вас зовут?

– Меня не зовут, я не Снегурочка, я сам прихожу. Это шутка. Витя я.

– Шутишь? Значит, жить будешь. А фамилия?

– Из-под этой маски обращение по фамилии будет оскорблением. А помирать я передумал. Меня и так сегодня танком задавили, застрелили, но я не помер. А уж под такими прекрасными глазами умирать и вовсе стыдно.

– Ну, тогда терпи, Витя!

Я зажмурился. И началось! Она долго ковырялась у меня в груди. Сначала пулю вытащила – она о таз звякнула, потом что-то там ещё ковыряла, рану чистила, наверное. Потом шила. На живую. Сам просил. А я зубами скрипел. И боялся сознание потерять или заорать. Вот, наконец, свежий шов облили чем-то (судя по шипению – перекисью), стали бинтовать.

– Так вот ты какой, Медведь! Теперь я тебя узнала. Молодец, настоящий солдат!

– Ты знаешь меня?

– Все о тебе только и говорят, а вот вижу впервой. Ну ладно, мне пора!

– Постой, как твоё имя?

– Некогда мне, больной! И я тоже не Снегурочка, сама прихожу. И ухожу.

– Вот чёрт!

Другая девчоночка заканчивала мне перевязку. Я сел – так ей было удобней.

– Больно? – сочувственно спросила она.

– Терпимо. Жаль, рука не слушается.

– Это отойдёт. Пока на перевязи поносишь. А через недельку отойдет. Через пару-тройку недель выпишешься.

Я рассмеялся:

– Дорогая, пока ноги ходят – их здесь не удержишь! Я только из госпиталя и обратно в палату – вот уж дудки! Не все ещё немцы кончились. Куда же ты столько намотала? Как я броню одену? Кадет?

– Здесь я! – отозвался голос с той стороны палатки.

– Всё, пошёл я. Благодарю за работу. И этой, Снегурочке, передай мою благодарность и привет!

– Так нельзя! Я буду жаловаться на вас.

– А вот это – всегда пожалуйста! В письменной форме. Устно они и слушать не станут.

Я вышел из палатки. Кадет подхватил меня.

– Не надо меня обнимать – не девушка. Обнимать надо тех красавиц, что внутри. Что-то я заблудился, где мои вещи?

Добрёл до стены, с помощью Миши оделся. Хорошо, что все мои вещи расстёгивались полностью. Как бы я через голову надевал гимнастёрку? Кадет успел даже кровь застирать. Только всё мокрое было. Потерплю, не сахар, не растаю.

– Больно, дядь Вить?

– Больно, Миша. Даже не пробуй пулю ловить грудью. И чего ты меня дядькой кличешь? Племянничек выискался. Пошли Тараса искать.

– А чего его искать – вот он – в овраге расположился. Там безопаснее, говорит.

– Правильно говорит. Сколько раз вам говорить – самому сдохнуть – невелико умение. Врага надо заставить помирать – вот искусство.

– Сам-то помни об этом. Я только до Мельника добрался – гляжу – в атаку старшина пошёл. Один на весь мотоциклетный батальон. А нас – пулемётом от тебя отрезали. Пока «лешие» пулемёт подавили, пока нашли тебя. Чуть не опоздали.

– Так вы опоздуны! Один – в доме окопался – выручай его, эти «чуть не опоздали». Ладно, Миш, не серчай на старого, больного Медведя. Ворчун я просто. В том, что я ранен – один я и виноват. На рожон полез – вот и огрёб. А тебя пытаюсь предусмотрительности научить. А, Тарас! Сколько лет, сколько зим! Помоги спуститься в твою берлогу инвалиду штурма безымянного полустанка! Рассказывай! Это позже. Как там дела у Ё-комбата на мостах?

– А вот ротный и расскажет. Товарищ капитан, вы оттуда?

– Ага! Тарас, чайку бы. Да жевнуть чего. Где кухни потерял?

– Нигде не терял. Всё готово, хоть сейчас роту кормить можно. Они ещё на марше печи затопили.

– Погоди, Тарас, не тарахти. Что там?

– Огребли мы по самое не балуйся!

Оказалось, что неожиданной атакой на рассвете удалось застать немца у мостов врасплох, так же как и здесь. За несколько минут очистили от врага его окопы, захватили мост, но удержать не смогли. Попали под плотный огонь зениток, пулемётов и миномётов. А потом и немецкие танки подошли. Комбат решил, что это подошли основные силы немецкой танковой дивизии. Группы, перебежавшие мост, понесли наибольшие потери, оказались отрезанными плотным огнём на том берегу. Надо было их вытаскивать. Пока развернули захваченные пушки, отогнали танки, один при этом сожгли, подавили зенитки и пулемёты, эти группы постоянно находились под перекрёстным огнём. Когда огонь врага ослаб, бойцы поднялись на прорыв через мост. Дошли немногие. Хорошо хоть мосты сжечь успели, закидав их бутылками с горючей смесью.

– Наказал нас немец за наглость.

– Это да. Но этой же наглостью мы малой кровью их батальон уничтожили и за реку их вышвырнули. Нормально.

– Жаль, что сапёры поздно подошли – не успели заложить взрывчатку для подрыва быков остальных секций железнодорожного моста. Его они быстро восстановят. К завтрашнему утру. А автомобильный мост сожгли дотла. Одни головешки из воды торчат.

– По берегу закрепились или отошли?

– Боевое охранение окопалось по берегу и заняло немецкие окопы, наш батальон и батальон Свиридова отошли в глубину метров на шестьсот. Окапываются. Мою роту комбат вывел в резерв и приказал готовить посёлок к круговой обороне.

– Понятно.

– О, молодец Кадет! Что-то я голодный! – Ротный стал жадно есть из котелка, принесённого Кадетом.

– Пушки увели от моста? – спросил я его.

Санёк закивал головой, сморщился от боли в шее.

– Три годные, одна – нет, как оказалось, – сказал он с набитым ртом.

Я тоже стал есть. Молчали, только ложки стучали по котелкам. Когда все поели, я закурил.

– А, знаешь, Александр Тимофеевич, это даже хорошо, что мост не взорвали, – сказал я, выпустив струю дыма.

Он сел резко, наклонился ко мне:

– Это как? Что ж хорошего?

– По пути сюда немец форсировал множество рек и без мостов. И не такие, как эта. Один Днепр чего стоит. Под огнём форсировали. Отсутствие моста их не остановит. Задержит – да, задержит. На сутки. Двое, если понтонные парки отстали. У них ведь хорошо развиты переправочные средства и большой навык в этом. Блин, как объяснить? Как объяснить, если сам едва понимаю. Ладно, давай спрогнозируем, как говорила моя жена…

– Ты же не женат.

– Да? Надо же. Ладно, дело не в этом. Представь – мост мы взорвали. И немцу становится не принципиально – где переправлять передовые ударные кулаки – здесь, выше течением или ниже. Разведку они переправят везде. Захватят плацдармы, нащупают дырку в нашей обороне. Через двое суток от сегодняшнего утра там переправляется батальон танков и полк мотопехоты. И идёт громить наши тылы. Мы сами уйдём и будем принимать бой с марша. Или нас уничтожат ударом с двух-трёх сторон здесь. Мост они потом спокойно и отстроят.

– Нерадостная картина.

– Точно. А теперь то, что есть. «Лешие» редкими, но меткими выстрелами не столько срывают ремонт моста, сколько его тормозят. Переправившаяся на плавсредствах пехота противника легко выбивает наше боевое охранение и захватывает плацдарм. Но продвинуться мы им не дадим. Нельзя дать. Запереть их на пятачке плацдарма, но создать вид, что нам это очень трудно. Что они о нас знают, что увидели? До полка очень наглой пехоты, умеющей хорошо бегать. Из тяжёлого оружия – то, что у них захватили, ну и батарея ещё сверху, может быть. Для них это – плюнуть и растереть. Надо заманить их танки сюда, за мост. И устроить им сюрприз в виде полноценного противотанкового дивизиона и десятков противотанковых ружей. А, оборзевшая пехота с гранатами! То есть я и вы. Но – аккуратно. У них не должно возникнуть соблазна в ближайшие сутки искать другую переправу. Заманить их на наше поле боя и дать его на наших условиях.

– Но потом они станут искать.

– Может быть. Сутки – ремонт моста, сутки – бой, с потерей пока неизвестного количества танков, ещё сутки – поиск переправы, сутки переправа. Мы – в двухкратном плюсе. И время выиграли и танки их побили. А без танков они побеждать не умеют, поверь мне. Надо сейчас закрепляться. У нас сутки. Чем крепче в землю зароемся – тем дольше проживём.

– Надо эту мысль комбату донести.

– Донеси.

– А ты?

– Скажи, что сам придумал. Шел, шел, споткнулся, головой ударился и придумал. А мне не положено думать. Ты у нас капитан или я? Моя работа – под танки гранаты кидать. С автоматом бегать. Это моё. Иди же, Степанов, время идёт. Пострадай для общего блага. Пусть Ё-комбат пригласит немецкого генерала на наш ринг. А уж мы ринг будем готовить. Что рты пораскрывали? Лопайте быстрее! Нам надо много-много копать. И быстро. К утру тут должна быть «линия Сталина». Цигель, цигель, ай люлю!


Работа кротового суслика (копать, бегать и свистеть)

Во-от! Все роют, как кроты, а я не могу – я раненый (и пьяный). Хожу, командую, «рулю». Не зря. Отловил группу бойцов во главе со старшим сержантом. В руках – пилы, топоры. Оказалось – в лес, деревья на перекрытия валить.

– Не понял я тебя, старший сержант. Сержанту голова для чего дадена? Кашу в неё есть и каску таскать? Вон же ветка чугунки. Тебе готовые перекрытия и скрепление. Рельсами яму перекрой, шпалами перпендикулярно, костылями пришей – землянка или огневая точка готовы. Путь всё равно повредить надо, чтобы немец им долго не смог пользоваться. Понял? С тебя махра за науку.

Взялся помогать, так до конца. Пошли искать путевой инструмент. А у сарая путейцев – скучающий часовой.

– Кого караулишь, пехота?

– Пленных, мать их растак! И не сменяют. Все пообедали, а я всё стою.

– Открывай, нам инструмент нужен.

– Так он с другой стороны, со стороны пути. Здесь помещение для отогрева путейское.

Сержанта с бойцами послал за инструментом, сам остался.

– И много их там?

– Дюжины три.

– Ни фига! Богатый улов. Ну, ты ещё покарауль, а я сейчас что-нибудь придумаю. Мои ребята пашут, а эти «сверхчеловеки» прохлаждаются? Не пойдёт!

Заставить их работать на благо нашего батальона – идея соблазнительная, но их же охранять нужно. А охранники – копают. Отрывать их – то же на то же. Медсанбат!

Легкораненые сидели на кирпичах, курили, гутарили в ожидании транспорта. Угостил их куревом.

– Ну, что, сачки? Кончилась для вас война?

– И когда же она кончится?!

– Есть желание ещё послужить на благо Родины?

– С удовольствием бы. Так не пустили врачи в строй.

– А в строй и не надо. Там пленные сидят, скучают, бедняги, от безделья. Их хотел заставить работать, так чтобы хребты затрещали, но боюсь – разбегутся. И в охрану им приставить некого – все позиции готовят. Вот, думаю – я копать не годный, прогнали меня ребята, а вот немца покараулить – в самый раз. Я его одной рукой пристрелю. Есть добровольцы помочь мне?

Нашлись. Отобрал дюжину ходячих.

– Вас хоть кормили?

Так и знал – не успели. Повёл к Тарасенко. Пока мой «комендантский взвод» питался, инструктировал старшину.

– Тарас, там ещё есть легкораненые. Наши и из дивизии. Голодные.

– Как я паёк спишу?

– Так не за просто так. Пусть трофеи собирают. А не ходячих, сидячих поставь на снаряжение лент пулемётных. Из немецких винтовок пусть патроны достают. Нашим пушкарям выдай трофейные пистолеты и автоматы вместо винтовок. Там сориентируйся по сколько на расчет, в зависимости от трофеев. И своей тыловой команде раздай пистолеты и автоматы. С ними удобнее, чем с винтарями. Если хватит автоматов – шоферам выдай. Пулемёты все – в роты. Винтовки пусть сдадут, а то побросают где попало. Их, вместе с трофейными карабинами, сдашь заму по тылу батальона. Я с ним переговорю – в тыл отправит, на формирование частей. Эта мысль ясна?

– Чего ж тут не ясного? И своих отправлю, как освободятся. Трофеи – дело серьёзное. Технику тоже брать?

– Конечно! Не вечно же на кобылах-то промышлять. Бензин, соляру, керосин, моторные масла – собрать. Вот, только вспомнил! Фляги у немцев неплохие, а у нас у половины – стеклянные. Обменяй. Их горючей смесью наполним – танки жечь будем, всё больше пользы. Что-то ещё хотел сказать.

– Иди уж, Виктор Иванович, не дети малые, разберёмся. Тут и Школеров меня инструктировал, и ты, сейчас ещё Степанов подвалит, цэ-у давать будет. Вспомнишь – скажешь.

– Ну, давай!

Ребята поели, вооружили их трофейными пистолетами и автоматами, показал, как это работает, повел к сараю с пленными. Там, произнеся «заклинание», положенное по уставу при снятии часового с караула, отправил его обедать, сам открыл широкую дверь. Первый, кого я увидел, был тот самый немец, что чуть меня не застрелил. Только теперь с перевязанным лицом (я, оказалось, ему пол-лица отгрыз). Он засучил ногами, отползая поглубже. Я усмехнулся. Боится – это хорошо. Передвинул автомат под руку, навел на немцев.

– Кто понимает русский?

Молчат. Блин, где Кадет? Покричал, докричался – бежит.

– Скажи им – надо работать, арбайтен, шнеллер. Кто не будет арбайтен, того пуф-пуф, расстреляем. Потом сварим и съедим. Переводи, переводи. Смотри, какие глаза у этого, недоеденного. Э, это не надо переводить. Спроси – они поняли? Тогда встать!

Немцы поднялись. Не все. Двое остались лежать.

– А эти что?

– Раненые.

– Нам такие не надобны.

Две короткие очереди моего автомата.

– Ещё им скажи – при малейшем нашем ими недовольстве – стреляем без предупреждения. Перевел? Ребята, слышали? Чуть что не понравится – вали их и в пинки. Оказывают сопротивление или попытаются бежать – стреляй без раздумий – их в Европе пятьсот мильёнов, ублюдков этих.

Сначала погнал их к медэвакопункту. Там я видел большую воронку. Раздали немцам лома, кирки и лопаты – выкопали большую и длинную яму. Это будет братская могила нашим пацанам.

– Нет, ребят, гони их к чугунке. Хоронить своих сами будем. Пошли путь разбирать и шпалы доставать. Кадет, иди. Отдохни до вечера. Если что – скажешь, я разрешил. А с вечера и всю ночь опять копать будем. Давай, давай! Шнеллер!

Подбегал Колька Школеров, старлей, зам по тылу нашего батальона. Протрещали с ним час, а может, и больше. Хороший парень. Двадцать два всего, а старший лейтенант. Из студентов. Учитель. Успел даже повоевать два дня взводным. Потом ранение – госпиталь, звание старлея, медаль «За отвагу».

– Хорошо – погода плохая, – скаламбурил он напоследок. – А то бы сейчас покоя их самолёты не дали.

Окликнул Степанова. Шёл он грустный.

– Досталось?

– Ага.

– Рассказывай.

– Тебе как? Как было или литературно?

– Нет, человечески.

– Наполеонами херовыми нас назвал, – вздохнул ротный, – и полчаса меня распекал. Жизни учил. Что бы, значит, я тобой командовал, а не ты мной.

– Ты ему сказал, что это моя идея?

– Нет, конечно. Он сам допетрил. Спросил только ехидно о твоём самочувствии. Просил вперёд батьки в пекло не лезть.

– А, значит, он сам задумал то же самое! А теперь сомневается. Думает, что если мы допёрли, то и немец его задумку разгадает. Для этого и отвел твою роту. Пушки где позиции готовят?

– Наши – на этом склоне, трофейные – на том.

– А энпэ он где задумал ставить?

– На гребне.

– Ну точно! На виду немца окапываются, а ночью отойдут. А глубоко копают?

– Да нет. Как-то странно роют. Сразу везде. И окопы, и ходы сообщения. И по пояс не закопались.

– И не будут. Если я правильно понял Ё-комбата – это ложные позиции. А основные – ночью копать будут. Во, я же говорил – вторая рота обедать идёт. Спорим, два взвода из трёх здесь останутся?

– Да ну тебя, гадалка херова!

Ротный ушел, потирая повязку на шее. Опять начал моросить дождик. Слава богу! Налётов не будет. Клонило в сон, ноги подкашивались. Сел на штабель свежевыкорчеванных шпал, положил автомат на колени, направив на работающих пленных. Закутался в куртку, нахохлился. Так и уснул, не заметив.

Разбудил меня майор-особист. Ух и орал же он! Оказалось, что я – военный преступник (расстрелял лежачих пленных), много о себе возомнивший выскочка, недисциплинированный партизан и вообще редиска.

– Что же мне на них молиться, что ли?

– Это пленные. По конвенции…

– Не надо мне о конвенциях! Ты, майор, читал их, «сверхчеловеков», приказ о коммунистах, комиссарах и евреях? Я, да и ты, подлежим немедленному расстрелу на месте, а не пленению. А с чего я должен их жалеть? Пусть работают.

– Я слышал об этом приказе. Я ладно, коммунист, а ты с чего?

– А у меня петлицы – не видишь – НКВД. Нас они тоже в плен не берут. Да я и не собирался сдаваться. Просто – они соблюдают конвенции?

– Их надо допросить.

– Допрашивай.

– Я их забираю.

– Нет. Они ещё работу не закончили. А у меня – нет людей их заменить.

– Тебя ждёт трибунал, сдай оружие!

– Не ты мне его давал! Здесь на рассвете танки пойдут. Ты их будешь останавливать? Или ты танки от меня спасти хочешь? Или немцев спешишь вывести? Не переживай – обратно из России они не вернутся.

– Ты арестован, старшина! Бойцы – взять его!

– Майор – посмотри туда. Видишь, у сарая снайпер. Ты в его прицеле. А вон – видишь, из оврага стволы трофейных пулемётов торчат? Смотри – зенитка ствол опускает на твой грузовик. Не советую. Эти люди не хотят меня отдавать. Мы сами – НКВД! Понял? Мы – истребители! Мы – каратели! Мы – смертники и мы – ангелы смерти! Завтра – наш день! Не мешай! А немцев я тебе пришлю на рассвете, нам уже не до них будет.

– Это массовый саботаж! Я доложу вашему командованию!

– Доложи. Ё-комбат тебя пошлёт по весёлому, но не культурному адресу, а над ним начальник – Лаврентий Павлович Берия. Вот ему и пожалуйся. Он человек вежливый и культурный. Он матом ругаться не будет. Что не понял ещё, майор? Я же тебе сказал – мы – ангелы смерти, и ты нам не указ! Иди отсюда! Тут стреляют! Не мешай! Пришлёшь взвод сапёров – отдам немцев.

– Ложи-ись! – истошный крик бросил всех на землю. В небе просвистело, взрыв бухнул с той стороны полотна.

Особист, кипя от бешенства, сунул наган обратно в кобуру, пошёл к машине.

– Старшина, мы с тобой ещё встретимся!

– Дай-то бог, майор! Живи долго!

Я сел обратно у штабеля шпал. Смотрел, как полуторка с майором в кабине и двумя автоматчиками в кузове развернулась по широкой дуге, выехала на дорогу и поехала в тыл, к видневшейся на горизонте деревни – там был штаб дивизии.

– Ты зачем это сделал? – крикнул рухнувший рядом Степанов. – Отдал бы этих немцев, без них бы управились.

– А я всё думаю – и чего немец притих, не стреляет. Теперь на душе даже спокойней стало.

– Сюда мины не долетают. Только гаубицы добивают. А по площадям бить – расточительство. Нас с того берега не видно из-за высотки. А вот там, у моста – долбит постоянно. Ты мне зубы-то не заговаривай. Он теперь комбату кляузу на тебя накатает. Тому выхода не останется – пойдёшь под трибунал.

– Саш, отстань. Дай поспать. Спать хочется, сил нет. Это, наверное, от потери крови.

– Спи. А ребята – молодцы! Не ожидал, что они так – особиста все на мушку взяли. Эх! Загремим мы все вместе на Колыму!

– Напугал ежа голым обстоятельством. Кто воевать-то будет, если вся рота – на Колыму? Дальше фронта не пошлют. Больше пули – не дадут. Из меня одну уже выковырнули – значит, я у смерти уже в должниках. Отстань, дай покемарить. Иди лучше места для дзотов подбери. Шпалы готовы, пора ямы копать. И танк бы сюда перетащить. Зарыть его по башню в землю – долговременная бронированная огневая точка с круговым обстрелом получится. Вот, отсюда, где мы сидим – линия огня почти на километр в любую сторону.

Обстрел был хоть и долгим – почти час, но редким и не прицельным. Снаряды ложились с большим разбросом то тут, то там. Погибших нет, четверо ранены. Вечером Степанов смеялся:

– Это немцы нам окапываться помогали. Воронку только углубить и шпалами накрыть – блиндаж готов.

– А раненые – побочный эффект? Типа мозолей на руках?

– Получается так.


Как меня пронесло

А как стемнело, Ё-комбат приказал мне лично отвезти пленных в штаб дивизии. Повёз. Взять с собой хотел только Мельника и Кадета, но пристроились попутчиками Школеров с тремя своими тыловиками и мешками. Их и поставили пленных вязать и охранять в дороге, вместе с Кадетом. Мельник, оказалось, разобрался с управлением трофейного здорового грузовика. В нём и поехали. Следом – полуторка с другой половиной пленных. По пути полуторку пропустили вперёд, чтобы случайно нас не обстреляли. Хотя Тарас и закрасил зелёной краской кресты и нарисовал корявые красные звёзды везде, где смог, но в темноте кто их разглядит? Стрелять будут не по звёздам, а по силуэту.

Три раза нас останавливали, Школеров сидел с краю, он и суетился, я всю дорогу продремал.

Не доезжая штаба, нас встретили дивизионные разведчики и забрали пленных. Но я с них стряс расписку в получении «пленных в количестве 31 штуки в приемлемом состоянии». Издеваются, юмористы. Меня вы садили у штаба, Школеров повёл колонну к дивизионным складам. Подошёл к часовому, представился, пропустил.

Штаб – это просто изба. Посреди комнаты – стол с картой, телефоны, лампа под потолком и на столе. Народу – не продохнуть. Все разом разговаривают, что-то кричат в трубки телефонов, суетятся. Я аккуратно, чтобы не задели раненую сторону, прошёл к столу. Сидящий у дверей сержант сквозь дремоту, проводил меня до стола стволом автомата. За столом склонились полковник с двумя орденами и подвязанной рукой, подполковник с тремя орденами и два майора, одного я знал – особист, но он что-то кричал в трубку, не видя меня. Я доложился.

– А, – полковник с интересом смотрел на меня, – так это ты тот самый Кузьмин?

Я пожал плечами. Тот ли я самый?

– Ты вел дозор перед батальоном и бесшумно обезвредил пост на лесопилке?

– Я командовал отрядом разведки батальона и приданными вашими разведчиками. Ребята хорошо сработали, пост удалось обезвредить без шума. Особо отличились старший лейтенант Семёнов и лейтенант Алёшин.

– Так. Ты предотвратил прорыв немцев и уничтожил командную группу батальона? И захватил при этом неповреждённым танк?

– Вы прямо геройства какие-то рассказываете. Не так всё было. Группа Малого, то есть сержанта Чивилёва, захватила дом, уничтожив в нём отделение немцев, и открыли из их пулемёта огонь, перекрыв улицу. Но и сами попали под обстрел. Я думал, там, за кустами, пулемёт, обошёл сбоку, кинул две гранаты. А оттуда – танк. Я не знал, что у них там планёрка была. Потом только ребята сказали, что там поленница из трупов.

– А как танк захватил?

– Я его не захватывал. Я его испугался и под ним спрятался. А потом им гранату в открытый люк сунул. Танк захватил сержант Мельников. И вел в нём бой, из его пушки и пулемёта расстреливал врага. Я в это время без сознания был – меня немец застрелил.

– Это как так?

– Вот, смотрите. Пулю сегодня вытащили. А немца этого боец Перунов в плен взял.

– Смотрите, какой скромный старшина. Он ни при чём. Все вокруг – герои, а он один – мимо проходил. Ты и немцев пленных не расстреливал.

– Это сделал я. Они работать не могли. Кормить их не за что. Навоз. Пусть теперь их родня хоронит. Остальные после этого работали, как стахановцы.

– Хорошо поработали?

– Правильно мотивированные немцы… два пленных с лопатой заменяют экскаватор.

– Понятно. И оскорблял при подчинённых вышестоящего командира, с угрозами, тоже не ты?

Вот тут крыть нечем. Вся моя давешняя отвага и дерзость куда-то испарились, я опустил голову:

– Я. Я не хотел отдавать пленных, майор угрожал меня арестовать.

– И правильно бы сделал! Во что превратится наша армия, если каждый старшина будет делать не так как надо, а как ему захочется? Отдавать он не хотел! Нам нужны сведения о противнике – не хотел он! А я вот хотел тебя к ордену представить, а теперь хочу расстрелять, как саботажника!

– Очень нужен мне ваш орден! Не за ними я шёл на фронт! Себе оставьте! Мне лучшая награда – ребята живые и гора трупов врага. А завтра наградой будет – куча покорёженных сгоревших танков! А меня – расстреливайте! Немец недострелил – свои добьют! Охренеть! Сведения! Да какие тут на хрен сведения – прёт на нас танковый корпус – вот и все сведения. Завтра мои ребята им танки повыбивают. Со мной или без меня – уже не важно! Я им бронники сделал, воевать научил, как врага убивать – показал, что он смертен и бояться может – показал, как унизить врага – показал! Теперь они немца не боятся. Они готовы! Я свой долг выполнил. Стреляйте!

Я почувствовал, что в глазах моих навернулись слёзы. Обидно!

– Старшина! Отставить истерики! Как барышня кисейная, сцены тут устраиваешь! Кем до войны был?

– Не знаю. Контуженый я. На фронт везли, на станции при бомбёжке контузило. Память и отбило. Как воевать – знаю, а о себе – ничего не помню.

– Контуженый, говоришь? Что ж, похоже. Ну, что будем делать с тобой, старшина?

Я пожал плечами, скривился – грудь прострелило болью:

– Как решите. Обвинения мною заслуженные, готов понести наказание. А отпустите в батальон – буду танки их жечь. И их убивать.

– Какой ты покладистый стал, – сказал особист, – а там что ж так нагло себя вёл?

– Сейчас дело касается меня лично, а там – всех. Себя не жаль, а пацанов – жаль. И мамок их.

– Пострадать за други своя? – хмыкнул подполковник. – А сначала махновцем казался. Анархист?

– Православный русский, – ответил я, – защитник Родины, людей и веры.

– Ого! – полковник даже откинулся на стуле. – Что-то я впервые подобное слышу. Не было такого на моей памяти. Так ты что, верующий?

Я вытащил из-под бинтов крест, показал, спрятал. Полковник нахмурился:

– В особом отдельном батальоне чекистов – верующий. Что-то я совсем перестал что-либо понимать.

– Жаль, комиссар наш в полк поехал. Ему было бы любопытно, – усмехнулся подполковник.

– Религия – опиум для народа, – пробубнил особист, – отсюда такое смирение к смерти, бесстрашие и жертвенность?

А особист – кручёный парень! Во, как глубоко смотрит.

– Так то – религия. А у меня – вера. Это разные штуки. Религия – для попов, вера – для Бога и его части в человеке – души.

– Отставить религиозные проповеди! – стукнул кулаком по карте полковник.

– Так что же решим? – спросил подполковник.

– Чёрт его знает! В этом старшине столько намешано! Вроде и герой, а вроде и махновец. Расстрелять – рука не поднимается. Мне бы роту таких старшин – хер бы я от границы отступил, – полковник махнул рукой, отвернулся: – Силантьев, давай чаю!

– Майор, основное обвинение – твоё. Оскорбление вышестоящего, угроза вышестоящему. Тебе решать!

Майор сидел, уставившись в одну точку на столе, сцепив пальцы на руках, казалось, не слышал.

– Майор!

– И не станет ни господ, ни рабов, ни вышестоящих, ни нижестоящих, все равны перед Богом.

– Так, то перед Богом! А мы в армии, – усмехнулся полковник. Почему-то повторив моё «так то…».

Майор как-то странно, отрешённо посмотрел на него, потом вздрогнул, тряхнул головой:

– Так, говоришь, старшина, богоугодное дело делаешь – врага изничтожаешь?

– Так точно! В тяжкий час надо отстоять людей и защитить их от бешеных собак, бесов-фашистов.

– Так. Бог велел тебе прощать?

– Велел.

– Простишь ли ты?

– Немцев? Когда над Рейхстагом красный флаг повиснет – прощу. А вы?

Майор долго смотрел на меня:

– Думаешь, повиснет?

– Знаю наверняка. По-другому – не бывать!

– Только на это и уповаем, – вздохнул подполковник, – и когда же?

– Победа просто так не даётся. Её заслужить надо. По бедам пройти, выстрадать её.

– Неужто мало настрадались?

Я пожал плечами, опять скривился от боли.

– Что-то вас занесло куда-то не туда, – сказал полковник, – вернитесь на грешную землю. Правильно, победу заслужить надо. Майор, оскорблён ты был прилюдно, прилюдное извинение тебя устроит? Ты, старшина, готов извиниться?

– Прошу простить меня, товарищ майор, я не хотел оскорбить вас, задеть ваши чувства. Слова и действия мои были продиктованы необходимостью того момента.

– Во как! И извинился, и правым себя считает! – подпрыгнул полковник, погрозил мне кулаком: – Ну, Кузьмин! Ну что, майор?

– Служи, старшина. Извинения приняты. Но прощен ты будешь, только если завтра перед мостами десять танков встанут навсегда!

– Хотел наградную на тебя писать, Кузьмин, а теперь не буду! Иди! Стой! Продиктуй начштабу, ему вот, фамилии, что ты давеча называл. На них твои геройства раскидаем. Что довольный такой? Награды Родины ценить надо! А ты – «себе оставьте»! Паршивец! Записали? Иди! И на глаза мне больше не попадайся!

Вот так как-то пронесло мимо трибунала. Машины меня уже ждали, ребята нервничали. Сел, поехали.

– Зачем вызывали? – спросил наконец Школеров, все елозил и елозил в нетерпении, пока посты не проехали.

– Просили назвать фамилии наиболее отличившихся бойцов. Мельник, тебя ждёт награда за захват танка.

– Так это же ты захватил его!

– Нет, Мельник, ты. Меня не расстреляли – и то награда. Извинениями обошлось. Добыли чего?

– Патроны, гранаты, бутылки с зажигательной смесью, два ящика снарядов для сорокопяток и ящик – для зениток. Мешок трофейных винтовочных патронов.

– Что отдали?

Школеров притворно вздохнул:

– Все трофейные карабины, три автомата для интендантов и пять десятков винтовок наших, мосинских. И ещё две машины хлама – ремни, кители, сапоги, ботинки, котелки, противогазы. Всё, кроме ботинок – трофейное. Сапоги немецкие ребятам раздали. Теперь даже батальон Свиридова в сапогах.

– В общем, всё барахло ты сбагрил.

– Не всё ещё. Ещё много лишнего – всю ночь возить. Расписок – полная планшетка. Одного боюсь – бросят всё это где-нибудь, а новые части вооружить нечем будет.

– От нас это уже не зависит. Что планируешь делать?

– Сейчас там должны ещё машины загрузить. Поеду сдавать и постараюсь ещё что-нибудь получить. Только теперь поеду на станцию. Там армейские склады, сейчас только узнал. Сегодня ночь будет последней для заготовки.

– Думаешь? Почему? Врят ли они нас за день отрежут.

– Отрезать не отрежут, а простреливать будут уже прицельно. И где складировать всё? Всё не зароешь.

– Думаю, в лесопилке промежуточный склад нужно сделать. Лесом нас сложно обойти, а вот мы туда – отойдём. И лесами будем пробиваться, кто выживет.

– Точно. Твоего Тараса и озадачу – он у тебя самый оборотистый и основательный.

– Весь в меня!


Предрассветный мандраж

Полустанок и посёлок были пусты. Все копали, под прикрытием темноты, основную линию обороны – в 150–200 м позади вырытой днём, уже демаскированной.

– Старшина! Оставь мне Мельникова. С этой дурмашиной он один управляется, а мне каждая погрузочная тонна – позарез. Утром отдам.

– А что мне за это будет?

– Бинокль. Трофейный, цейсовский. На, держи!

– Ты бы мне его и так отдал.

– Ты и Мельника бы так отдал. Ладно, поехали. Мельник, сдавай назад, к Тарасовой яме.

Откуда-то вылетел Кадет – прибежал на звук моторов, кинулся меня обнимать.

– Отставить, боец. Я тебе что, девушка, ты меня обнимаешь? Доложи по форме.

Доложил, что за время моего отсутствия происшествий не случилось, кроме атаки немцев, выбивших наши дозоры с берега.

– Человек пятьдесят наши положили. Пока они плыли на своих лодках, потом, пока на кручу берега лезли – гранатами их закидали. Снайпера удачно постреляли. Всех их пулемётчиков перебили.

– У немцев в отделении каждый солдат обязан владеть пулемётом. За пулемёт ставят лучших стрелков, но владеют все. Пулемётчики будут. Всё равно – хорошо. Лучших – выбили, завтра не так метко стрелять будут. А наши потери?

– Двоих убитых принесли. Сколько там оставили – не знаю. Шесть раненых отправили в школу, остальные, после перевязки, вернулись. Метрах в ста – ста пятидесяти закопались от немцев. Перестреливаются. Но это уже смена. Наш взвод, третий, и рота этих, пехоты, из батальона Свиридова. У них в роте – меньше, чем у нас во взводе.

– Мы первые сутки воюем, а они? Сколько у нас будет к завтрашнему вечеру? Где комбат? Пойду, доложу о прибытии. Ты нам землянку приготовил?

– Ага. Ротный, правда, опять внаглую к нам заселился. Людей нагнал, расширили всё, амбразуры сделали. Говорит – энпэ его будет.

– Вот паразит! Придётся новое укрытие делать. Метрах в двадцати от этого «НП», Миша, откопай щель, вот так расширь, чтобы сесть можно было или лечь, ход сообщения с изломом пророй. Приду, шпал наносим, перекроем. Чую, засветит он наше убежище.

– Понял, пойду. Вещи пока в старой «берлоге» оставлю. Я тебе «доспех» поправил. Пушкари помогли – им не впервой бронещиты выправлять.

– Вот спасибо, Миш. А, комдив тебя к награде представлять будет.

– За что? Я же ничего не сделал?

– Считай – авансом. Давай, давай! Шевелись! Ночь, хоть и длинная, но перед боем отдохнуть бы не помешало.

Комбата я нашёл на гребне высотки. Он сидел на штабеле шпал, смотрел в бинокль на прибрежную перестрелку. Доложил. Он кивнул, как будто ждал только такого исхода моей поездки.

– Смотри, Виктор Иванович, немец обычно ракетами всё засвечивает, даже когда боя нет. А сейчас – редко.

– Чтобы мы не видели? Так и они ни черта не видят.

– Это мои «лешие» их надоумили, – сказал подошедший Степанов. С ним остальные ротные, – как взлетает ракета – снайпера скидывают в реку кого-нибудь с моста. Саперов своих жалеют, наверное, больше, чем десант на плацдарме. Ребята уже два раза, двумя и тремя тройками, к их окопам подползали. Команду «Атас!» они теперь крепко запомнят.

– Я видел. Потери есть?

– Один легко ранен. Перевяжется – вернётся в строй.

– Ты сильно не расслабляйся, они и сами могут нам «атас» устроить. Обойдут по берегу, вылезут где-нибудь.

– Боевое охранение расставлено. В три ночи – смена. В семь утра – ещё смена. Эти уже примут первый удар.

– Всё верно. План остаётся прежним, возвращайтесь в роты, усиливайте фортификационные работы. Людей не жалеть! Я понимаю, люди устали, но сейчас не тот случай, чтобы слабину проявлять. От этой ночи зависит наша судьба. Как проведём эту ночь – так и следующую встретим. Кто проявит недостаточно выдержки – не доживёт. Надеюсь, все это осознали? Свободны. Так, старшина, погодь. Ты, я видел, поспал там, на насыпи. С спросонья даже майору нагрубил. На тебе – проверка несения караульной службы. Найдёшь, кто спит в дозоре – расстреливай на месте. Ты сможешь, я знаю. Я не хочу, чтобы нас взяли врасплох, как ты этих, на лесопилке. Задача ясна? Копать ты всё одно не можешь. Как рука?

– Врачиха говорит – отойдёт. Это от удара пули в броню – отбило что-то. Пальцами двигаю, но силы в руке нет. Как отсиженная нога – бесчувственная.

– Отсиженная нога потом сильно болит и колет. Может, тебя в тыл отправить?

– Владимир Васильевич, наказать меня хочешь? За что? Я к этому бою, можно сказать, всю жизнь готовился, а вы!..

– Ладно, иди.

Задание я получил конкретное. Вернулся к Кадету, напялил с его помощью «доспех», проверил автомат, пистолет. Разгрузку надевать не стал, два рожка из неё запихнул в голенища сапог, гранату М24, с длинной ручкой – за пояс, пошёл. Воевать я не собирался – демаскировать себя и позиции боевого охранения? Ползать я не мог – рука не слушалась, «оббежал» посты в позе «зю» в перерывах меж взлётов осветительных ракет. Никто не спал, конечно – бой идёт под носом. На это я и не рассчитывал, только выяснил расположение постов. Каждого предупредил, что именно я отвечаю за «бдительность» и спящих буду стрелять, даже не разбудив.

Перебегая к следующему посту, меня тихо окликнули:

– Стой, стреляю!

– Стою, не стреляй, – но сам упал, на всякий случай откатился.

– Это кто такой ловкий? Всё одно ты у нас на прицеле.

– Медведь.

– Продолжи: «Хорошо живет на свете…»

– Вини-Пух. Оттого поёт он песни вслух.

– Правда, Медведь! Подходи, старшина, «лешие» мы. А говорили – тебя в сердце застрелили.

– Застрелили. А я живой. Как меня убить? Ведь:

В голове моей опилки – это – да!
Но скажу вам честно – не беда!
Да, да, да!
Ведь кричалки и вопилки,
А также сопелки, ворчалки
И другие хорошие песенки
Сочиняю я неплохо
Иногда, да!

– Точно, Медведь! – раздались тихие смешки, но откуда, я не видел: – Рады, что ты жив.

– Я тоже рад. И что так хорошо маскируетесь – рад, но на будущее – запомните – надо говорить: «Превед, Медвед!»

– Мы запомним, – после очередных смешков ответила мне темнота.

– А что вы здесь?

– Точка сбора у нас тут. Остальных дожидаемся. Комбат приказал отдыхать до семи утра.

– А я – дозоры проверяю. Ну, бывайте, парни! У вас без потерь? Хорошо. Алёшину – привет!

– Передадим.

Я побежал дальше. Дозоры проведал, пошёл «гулять» по позициям. В призрачном свете осветительных ракет склон высотки походил на развороченный муравейник. Бойцы суетились, копошились, поблёскивали каски, лопаты, металлические части оружия и амуниции. Большой отблеск привлёк моё внимание и любопытство, явно сорочье, притянуло мои ноги к огневой артиллеристов.

– Ай, молодцы! – сказал я, встав на отвал огневой. – Сразу видно – передовики! Отличники боевой и политической!

– Ну, – ответил, распрямившись коренастый, судя по густому, надтреснутому голосу, немолодой, боец, – и что?

– Орудие прямо блестит! И видно его издалека! Боюсь, что видно не только мне, но и немцу. С того берега.

– А мы врага не боимся.

– Похвально. Только миномёту всё едино – не боишься ты его или штаны намочил. Разрыв мины посреди вашего орудийного дворика всех вас, чистюль, смешает с вашим же навозом. Да и хрен с ним, но без вашей пушки танки бить тяжело будет. Поэтому придётся вам, стахановцы, орудие с той стороны грязью вымазать.

– Не будем мы орудие пачкать. Его в чистоте содержать надобно.

– Верно, брат. Оружие – оно чистоту любит, – я спрыгнул вниз, сел на корточки, прикурил, потом пересел на сошку пушки, закрывшись орудийным щитом от наблюдения с того берега. Продолжил:

– Но любит оно чистоту больше изнутри. А вот с грязью снаружи как-нибудь стерпится. Ведь война сейчас какая пошла – кто позже обнаружил себя – тот и победил. Это во времена Наполеона и Кутузова дальнобойность и особенно меткость были такие, что о маскировке никто и не думал. Наоборот, все разряжались павлинами, пушки бронзой на солнце слепили. Для внушения врагу страха – смотри, какие мы примерные солдаты – пушки блестят, служим давно, стреляем быстро. А сейчас… Вот сейчас снайперов наших встретил. Они мне рассказали. До немцев от них – полтора километра. Группа немцев прикуривает от одной спички. Первого – снайпер засекает, наводит винтовку, второй – отметил дистанцию, вводит поправку на расстояние и ветер, третий прикурил – получил пулю в лоб. Полтора километра. Винтовка. От вас – два километра. Завтра на рассвете немецкий наблюдатель засечёт блеск вашего образцового орудия, позвонит на гаубичную батарею. После пары пристрелочных выстрелов, вместо вашей позиции будет большая-большая воронка от залпа всей батареи. Сейчас война такая – спрячься, дождись удобного момента, ударь наверняка, смени позицию, спрячься. Тот, кто так воюет – всю Европу завоевал. Остальные червей кормят.

– Это подло, – сказал молодой голос из глубины.

– А без толку погибнуть – глупо. Отомсти за подлость – сожги завтра их прямо в их железных тракторах. Вымажи орудие снаружи грязью, ветками, соломой укрой позицию, подпусти метров на двести и влупи ему бронебойный под шкуру. К этому времени тут такая свистопляска с фейерверком будет, что вспышку вашего выстрела не сразу и заметишь. А до выстрела – дожить надо. И после – выжить. Немцев, там, за мостом, много, а нас – мало. А пропустить их нельзя. Позади нас – женщины, дети, старики. К ним пустить врага – вот подлость. Так что прячьтесь, «боги огня», в землю. Чем позже они вашу позицию найдут – тем больше вы их побьёте. Это мой вам совет.

Я встал, оттряхнул штаны.

– А это мой вам приказ! – раздался громкий голос Ё-комбата над головой, – я тоже на… блеск пришёл! У вас что… клуб… самоубийц, гля! Где ваш комбат, мать его рас-так!? Я ему… сейчас … …. ….! … сыну! Сказал же … … замаскировать … орудия…! Долбо…! Сам лично постреляю, к …. матери! Герои …! Вся Белоруссия костями таких … героев усыпана, на …! Нет, мало…! И здесь … надо всё, к … костьми застелить, долбоё…! Но я … буду, но не позволю! Их … кости пусть тут белеют!

Я хотел смыться, он меня поймал за рукав:

– Что ты этим му… сказки рассказываешь? Уговариваешь их, на … выжить …! В хлебало бей сразу долбо…! Раз сами Родину защитить не хотят! Или пристрели, к е…! Раз жизнь не дорога! Сказки им сказывает, придуркам! Маскировать орудие, чтобы даже я не нашёл! И две запасные позиции! Снарядные ниши и защитные щели шпалами перекрыть! Я … проверю! Кишки через рот достану, если не сделаете! Немца доблестью не напугать! Не боится он! Он смерти только боится! Хватит воевать как попало! Навоевались …! Пол-Союза отдали, «отличники боевой и политической»! Немец людей живьем в коровниках жгёт, а мы всё честно воюем! «Подло!» Полстраны нелюдям этим отдать – вот что подло! Через час приду – проверю!

Он толкнул меня:

– С глаз моих пропади, сказочник! Поэт-композитор! Только песенки петь, больше и толка нет! Брысь!

Брысь так брысь. Хоть я и не кошка, а свалил с кошачьей скоростью. Комбат орал, как пожарная сирена. Слышали не только расчёт этого орудия, слышал, наверное, весь батальон, а может, и немцы – мины стали кидать на обум. То ли нас пугали, то ли сами рёва Ё-комбата испугались.

Я вернулся на позиции роты, вместе с Кадетом ворочали шпалы, которые развозили на машине. Зачем руками таскать? Трофейной техники у нас было больше, чем водителей. Сам сел за руль «Опеля» (в том мире я как раз закончил курсы и получил права), потыркался, помыркался да и поехал, выбив лобовое стекло – фары не включал, а без стекла хоть что-то видно. Кадет бегал впереди, смотрел дорогу, чтобы я в яму или окоп не свалился. Потом мы только возили (я рулил, Кадет бегал) – ротный Степанов бойцов выделил, в качестве грузчиков. После шпал возили солому, сено, нарубленные ветки деревьев, развозили ящики с боеприпасами по позициям – Школеров забрал вообще всех шоферов. Потом я уронил машину в воронку, пребольно ударившись раненой грудью о баранку руля. Вытащить машину не смогли, хорошо пустые ехали. Слили топливо в канистру и бросили машину. Хотели сжечь, но отложили на утро – может получится вытянуть?

Из-за удара о руль рана так разболелась, что плюнул на всё, пошёл к медикам. Там на меня долго ругались – швы разошлись. Зашили опять (на трезвую голову гораздо больнее), залили всё перекисью, засыпали стрептоцидом (наверное, он – желто-зелёный), забинтовали обратно, запретили возвращаться в строй, пообещали ближайшим эвакуационным транспортом вывезти в тыл. Ага, щас! Они, транспорты, под утро, самое раннее, вернутся. Я проспал до четырёх утра и сбежал проверять дозоры.

Спящими оказались только двое. Расстреливать не стал, но пропинал от души, доложил об этих уродах их ротному (хорошо они не из нашей роты оказались, сам сгорел бы от стыда).

Перестрелка на берегу почти совсем стихла. За всё время моего обхода не бухнула ни одна граната. Оказалось, комбат отвел наших на первую линию окопов, это немцы одни постреливали. Теперь между нами и немцами – только боевое охранение, а они спят, уроды.

Под утро нас ждал сюрприз – трактор приволок короткоствольную гаубицу. Расчёт развернул её прямо напротив моста, на высотке, окапываться не стали. Забили сошники, разгрузили снаряды, повалились спать кто где. Чудные ребята. На что надеются? Жить не хотят?

Похолодало. Я замерз, как на морском дне. Вернулся на свою позицию. Кадет спал, как котёнок, свернулся калачиком на шинели, постеленной на земляной уступ в укрытии. Накрыл его ещё одной шинелью. Пусть поспит. А сам пошёл к Тарасовой яме – здесь у нас тыл.

Повара уже не спали, суетились у полевых кухонь под растянутыми от обрыва оврага до обрыва маскировочными сетями. Тут же они сделали укрытия – подкопав стены оврага, укрепили всё шпалами. Колодец выкопали на месте, откуда бил родник.

– Неплохо поработали, ребята.

– Угу, – ответил пожилой мужик в белом переднике и смешном белом колпаке со странным отчеством Оскальдович. – По краям оврага ещё и окопы вырыли – тоже воевать будем. Как всех покормим, так в окопы и полезем. Что, Виктор Иванович, проголодался?

– И замёрз. Горячего чая бы выпил. А лучше – кофе. Где бы его только взять?

– Чудны дела твои, Господи! Главный старшина по трофеям и не знает, что у него в хозяйстве творится. Что, Тарас тебе не доложил? У нас же и кофе есть, и какао, и шоколад. Скрыть хотел?

– Не думаю. Не тот человек наш хохол, чтобы от меня скрывать, тем более такую ерунду. Вот ром – наверняка скроет, а в кофе он толка не понимает. Давай кофе! Тысячу лет не пил. А привык к нему, как к куреву. Бывало, кофейку хлебнёшь, закуришь – хорошо! После контузии ещё ни разу кофе не пил. А термос есть? Навари ещё. Полный термос. Помирать, так с кофе и песней. А, шоколад! Шоколад – только раненым. Он помогает при потере крови. Понятно? Давай сюда две, нет, три плитки. У меня большая кровопотеря, а ещё дитё на шее. Что смотришь?

– Кадет, что ли?

– Ну, а кто? Ты не смотри, что он боец настоящий – ребёнок он ещё, растёт. А растущий организм, что раненый – сладкого требует. Ух, блин, блаженство! Ты откуда умеешь так кофе варить?

– Я поваром в ресторане работал.

– Что ушёл?

– Не я ушёл. Меня ушли. Воровать не давал.

– А так бывает?

– Да все воруют.

– Это я знаю. Как ты мешал-то?

– Сообщил кому следует. А они ресторан закрыли. Столовую сделали – блюда стали, что помои, но продуктов уходило, как на мои. Я устроился поваром в столовую при райуправлении. А тут – война. На вот, Иваныч, пожуй. Опять будешь носиться, как конь ошпаренный. Вчера утром только и ел. Неужели до сих пор есть не хотел?

– Хотел. Всё как-то некогда. То – то, то – это. Думаю, забегу по пути, закружился – забыл.

– Да не дай Бог так жить, что пожрать не то что нечего, а некогда. Ты жуй, жуй. С собой положить?

– Давай. Вместо гранат положу вот в эти карманы. Так, сюда – печенье.

– Галеты трофейные.

– Ага. А в банках что?

– Это – тушёнка, это – молоко сгущённое.

– Класс! Сгущёнку я люблю. А Тарас где? Спит?

– Задание командования выполняет. Жуткой срочности и секретности.

– А, я вспомнил. Ты вот что. Запомни – если всё не совсем удачно сложится – уходите на лесопилку. Знаешь, где это?

– Проходили мы её.

– И тыловые службы все оповести. Там последний рубеж будет. Она же – точка сбора.

– Ну, Бог даст, всё обойдётся.

– Да, надеюсь. Но твердо знаю – на Бога надейся, а сам всё делай, не жди никого.

– Это точно. Держи, Виктор Иванович. Термос, шоколад. Вот ещё сыра чуток я припрятал. А во фляжке твоей знаменитой что? Давай коньяком и долью. Что ни говори, а всеми этими богатыми трофеями тебе и обязаны.

– Спасибо. А на завтрак что будет?

– Гречка с мясом. Много мяса. Пополам почти. Получилось мясо с гречкой. Комбат приказал завтраком так накормить, чтобы до вечера о еде не вспомнили. А тут коров набило на нашем пути.

– Набило или набили?

– А какая разница? Раз бесхозные. Немцу оставлять жаль. Пусть ребята лучше поедят вдоволь. Посиди, покури, немного осталось. Вот, кофе подолью.

– Слушай, Антип. Имя у тебя – наше. И фамилия. А отчество такое откуда унаследовал?

– От бабки отца. Она род вела то ли от шведов, то ли от прибалтов. Из скандинавов, в общем.

– Так ты у нас горячий финский парень! Ох и велика Родина наша! И какая только кровь в русской не смешалась!

– Теперь вот немецкая добавится.

– Не добавится. В нас она всегда была. Мы же с полабскими славянами, пруссаками и прочими германцами раньше одним народом были. Ариями.

– Что ж воюем теперь?

– Самая злая драка меж братьями. Что в Гражданскую воевали? Вообще один народ по сердцу и уму раскололся. Брат брата убивал.

– Это – да! – сказал Антип Оскальдович и отошел к кухне.

Я курил на лавке за столом из свежих, ещё сырых досок, откинувшись на холодную стену оврага, закрыв глаза, наслаждаясь последними тихими минутами. Вдыхал аромат мясной, кофе, курил. Хотелось, чтобы тишина этим утром не кончалась. Но уже начало сереть на востоке. Глянул на часы – скоро семь. Ещё час – и начнётся!

Будь ты проклята, война!

– О! А Хозяин Леса уже здесь! Не спится? – откуда-то сверху, чуть мне не на голову спрыгнул Санёк Степанов.

– Кто рано встаёт – тому повар и подаёт.

– Чтой-то ты невесёлый? – ротный плюхнулся на лавку рядом, понюхал мою кружку, отхлебнул. – Здорово живёшь!

– Тихо-то как, Саш, чуешь? Как хочется, чтобы эта тишина осталась. Так хочу, чтобы провалились все эти «арийцы», мать их, сквозь землю! Вместе со всеми своими гавнюками – Гитлерами, Гудерианами, Геббельсами и Гиммлерами. Высшая раса, тля! Гордое звание ария проклянут теперь на века.

– Это что за арийцы? А, вспомнил. Немцы себя так назвали.

– Нет. Это они одно из старых имен нашего народа присвоили. Арий – пахарь переводится. Поэтому плуг – арало, пахать землю – арать.

– О, как! Получается – мы арийцы?

– Все белые люди – арийцы. Как отсюда стали расселяться, так и живут везде. Даже на севере Индии и в Иране, не говоря уже о Европах.

– Слушай, откуда ты это всё знаешь?

– Так, рассказывал один задорный мужик. Балаболить он мастак. Ему профессора, по секрету, поведали, а он всем растрепал.

– Провалиться они не провалятся, а вот на два метра их в землю загнать мы с тобой обязаны. Наша, первая рота, встретит немца во вчерашних окопах. Комбат приказал держаться до тех пор, пока не начнут с землёй перемешивать. Тогда – отойдём. Третья рота будет окопы рыть по этому склону.

– Разумно. Нас ставит потому, что в нас больше всего уверен?

– Говорит, у нас рота наиболее спаянна и слаженна. Тут главный фокус не в том, как удержать первую линию окопов, а отойти так, чтобы они продолжали думать, что мы там ещё сидим.

– Ловко. Я и сам так же думал. Но… «Гладко было на бумаге…». А ладно, живы будем – не помрём, а поживём – увидим!

– Как рука? Сможешь воевать?

Я с удивлением посмотрел на свою левую руку, лежащую на коленях, сжал, разжал пальцы.

– Слушается. Не болит. Совсем её не чувствую, будто нет её, но не болит и слушается.

Взял левой рукой кружку.

– Не чувствую кружки. А, хрен с ним! Стрелять могу и ладно!


Завтрак при Ла-Рошели

Первое, что я сделал, когда занял свой окоп – вымазал каску глиной, потом землёй натёр, шелуху соломенную втёр. Каска стала тяжелее. И что чехол не догадался сшить, дурья башка? Хоть из сетки бы что сварганил. Для «леших» – сделал, а себе – нет.

В окопе мы расположились впятером – я, Кадет и тройка бойцов с ДП. Сразу занялись благоустройством окопа, углубляли, ниши прорезали, ход сообщения в тыл поправили и углубили. Слева от нас и чуть позади была огневая позиция трофейной противотанковой пушечки. Справа – окоп поправляли тройка с длинным, как удочка ружьём ПТР. У двоих из них брезентовые патронташи пересекали грудь. Хоть я их и заказал, можно сказать, разработал, но снаряжёнными видел впервые. За основу были взяты охотничьи патронташи и переделаны под размер. Теперь бойцы выглядели для меня забавно – походили то ли на матросов штурма Зимнего, с их пулемётными летами на груди, то ли на охотников на динозавров – патрон ПТР больше напоминал небольшой снаряд.

К ним от нас был «намечен» ход сообщения, то есть выкопан на штык, в самых глубоких местах – по колено. Хотел углубить – два раза копнул, бросил – груди больно. Стёпа Озеров – старший в тройке, заметил мои затруднения:

– Матушкин, замени старшину. Углуби ход к ПТР-расчёту. А то старшине некогда.

Я ему кивнул в благодарность. Кадет стал углублять ход на огневую, к орудию.

– Стёп, что-то как ни присматриваюсь – не узнаю этот расчёт «прощай-родины».

– Это не наши. Комдив поделился. Ротный говорил. У них пушкари переплыли реку, а пушки – нет. А у нас – наоборот – пушек больше, чем пушкарей. Вот, в качестве наказания, первыми танки и встретят.

– Мы тоже наказаны?

Степан гоготнул:

– Нам оказана честь встретить врага. То, что нам в радость – для них каторга.

– Бывает. Вот тебе и пример субъективности восприятия.

– Что?

– А, не парься! Пойду соседей проведаю, пока немец спит.

– Зарычали моторы за мостом.

– Пока они пожрут, какава выпьют, кусты обминируют. Время есть.

Пушкари встретили меня неприветливо.

– Здорово, братцы!

– Здоровее видали и то не боялись.

– Это хорошо. Танков бы ещё не боялись.

– Чего их бояться? Мы со старшиной уже три их сожгли.

– Вообще герои! А что ж невесёлые такие?

– Чему радоваться? Мало того что пукалка эта без панорамы, так ещё и баллистика неизвестна.

– Зачем тебе баллистика без панорамы? – удивился я. – Через ствол наводить будете? Какая ж тут баллистика?

– А ты, как тебя, старшина? Уже воевал?

– Ага, вчерась. Вот, гостинец от немца схлопотал в грудь. Болит теперь. Ребята освободили от работ из-за этого. Они у нас душевные, как и все в НКВД.

– Что-то мы не замечали душевных чекистов.

– Не любишь чекистов? Это ты просто не умеешь их готовить. Ну вот, расцвели. А то носы повесили. Вас хоть кормили?

– Это – да. Накормили до отвала.

– Я же говорю – душевные ребята – чекисты. Даже накормили до отвала. А с собой положили? Ну, просто душки! Ещё один секрет расскажу – чекисты назад от врага не бегут и в плен не сдаются. Немец тоже чекистов не любит, в плен не берёт.

– Что это так?

– Вредные они в плену. Дурачками прикидываются, разговаривать, работать не хотят, людей на побег баламутят. Вот немец и перестал энкэведешников в плен брать. На месте расстреливают. Так что, ребят, штаны держи сухими – фланги мы вам не обнажим.

– Снарядов бы ещё поболее.

– Это можно. Как первого же немца поймаем, мы ему требование-накладную на имя Гитлера выпишем и отправим – пущай берёт нас на довольствие, бронебойными снарядами хотя бы.

Ребята рассмеялись:

– Ловко – встать Гитлеру на довольствие – пущай снабжает!

– А если серьёзно, братья-славяне, то план такой: подпускай танки ближе и сади ему под хвост!

– Так и есть. Командир взвода сказал не стрелять, пока вон те вешки не проедет, видишь?

– Вижу. Сколько это? Метров триста?

– Точно так и есть. Триста.

– А как снаряды расстреляете?

– Сказал отходить в посёлок.

– А что ж ход сообщения не углубляете? Под пулями отступать будете?

– Верно. Подъём ребят, перекур окончен! А ты, старшина, не переживай. Мы хоть и не чекисты, но спин наших враг тоже не видел. Ты главное пехоту от танков отрежь. А уж этим мы колёса-то поотшибаем.

– Почему колёса?

– Увидишь. Это приём такой противотанковый. Увидишь. Нас самих комбат первый научил, пусть земля ему будет пухом.

– Первый? А сейчас какой?

– Никакого. На шестом счёт кончился. Вместе с батареей. Взводный один остался на всех, да и тот воентехник, а не артиллерист. Трактора и машины ремонтировал, до переправы. А сейчас ни пушек, ни тракторов. Вон, последняя гаубица и последний трактор наверху стоят. С последними зарядами. Это будет их прощальный гастроль.

– Ладно, не скучайте, – простился я и пополз по ходу сообщения обратно в свой окоп.

А там меня ждал Мельник с улыбкой шесть на восемь.

– Лимона съешь.

– Зачем? А есть?

– Морда больно довольная. Что привезли?

– Много чего. Мины, снаряды, гранаты, консервы и крупу. И вот это, – он указал на ящик.

– Это что?

– Ампулы для ампу… тьфу, не выговоришь. В общем, оружия какого-то нового. Но самого его не было. А эти шары со смесью, что сама загорается, если разбить.

– И ты притащил это сюда? Сейчас же копай для этой хренотени укрытие. И подальше, но так, чтобы взять смогли. Блин, случайно одна разобьётся – сгорим живьём.

Мельник чесал голову под шлемом.

– Тогда я тут, в щели отвод сделаю, там и прикопаю.

– Действуй. Ты хоть поспал?

– Да. Пока стоял, ждал, потом под погрузкой спал. Нормально.

– Товарищ старшина, смотрите, – позвал меня Озеров. Я поднёс бинокль к глазам. Оглядел позиции немцев, мост и тот берег:

– Зашевелились. Мельник! Живее убирай эту бомбу отсюда! Сейчас обстрел начнётся. Хорошо, что погода не лётная. Хоть бомбёжки не будет. Ребята, закапывайся глубже, копаем быстрее! Время!

Заревели моторы на той стороне реки, забухали залпы за леском, в воздухе – свист, и тут же – бух, бах, бабах! Кусты земли встали там, где вчера окапывалось наше боевое охранение. Земля стала вздрагивать от каждого разрыва как живая, будто ей больно. Пыль и дым стали подниматься клубами, взметаемые взрывами.

Страшно. Мне было страшно. И противно от этого. Может, вот в эту секунду немец засунул в свою гаубицу поросёнка снаряда, и он уже летит мне на голову? А я ничего и поделать не могу. Только в землю вжаться. Все так и сделали, копать перестали.

– На вчерашние позиции ложит, – прокричал Озеров.

Я выглянул. Всё ещё утюжил вчерашние окопчики, уже покинутые. Собрал волю в кулак:

– Кадет! Ты где?

– Тут я.

– Голодный?

– Нет. А что?

– Думаю перекусить можно. При обстреле пожевать – первое средство. Ты любишь сгущёнку?

Я пробил ножом две дырки в крышке банки.

– Держи. Пить надо так. Вот ещё шоколада пожуй. Нос не вороти – для тебя спецом брал. Что, Мельник, на запах пришёл?

– Тоскливо одному там сидеть.

– На и тебе шоколада. Он мозг хорошо питает, зрение обостряет. А нам сегодня твой острый глаз понадобится. Жуй, жуй. Позицию оборудовал?

– Как на полигоне. Даже крышкой ящика накрыл, землёй присыпал, соломкой – для маскировки. Может, снять глушитель?

– Снимай. Тут такая трескотня будет, что твои выстрелы затеряются. Тушёнку будешь?

– Ага. А у меня хлеб есть свежий. Вот. Ещё теплый.

– Молочка бы.

– Да, неплохо.

Кадет чему-то усмехнулся:

– И бутылочку бургундского. Мы как те мушкетёры при Ла-Рошели. Там они тоже пикник устроили при штурме.

– Правда, похоже, – кивнул я.

– Это вы о чём? – не понял Мельник.

– Это мы о книге. Француз один написал. Про Д’Артаньяна и трех его друзей. Не забивай головы.

– Да куда нам, сирым и убогим, – Мельник отвернулся, но продолжал размазывать тушёнку по хлебу.

– Ты жуй в темпе, сейчас сюда огонь перенесут – весь твой бутерброд землёй засыпят.

Сам я быстро накидал ножом в рот куски мяса из банки, зажевал хлебом, запил коньяком, а шоколадом, получилось, закусил. Предложил флягу Мельнику. Он завистливым взглядом буравил-буравил фляжку, но, вздохнув, отвернулся:

– Твёрдая рука нужна, – пояснил.

Кадет тоже замахал головой. Убрал флягу. И тут рядом – взрыв, нас обсыпало землёй, уши заложило.

– Все живы?

Вроде все. Глаза только лихорадочно блестят. Я выглянул из окопа. Обстрел слабел.

– Занять позиции! Сейчас попрут. Проверить оружие, пополнить боезапас! – раздался зычный голос Степанова, эстафетным эхом дублируемый взводными. Я тоже проорал это же. Да самому не мешало бы пополниться.

– Миш, где у нас патроны? Я после вчерашнего боя рожки не забивал.

– Я тебе забил. Полные они у тебя. Не чувствуешь веса?

– Уж не знаю, что чувствовать. Болит всё. Где гранаты? Давай сюда, вот, в нишу. Ну, ждём!

– Без команды – не стрелять! – опять прокричал Степанов. Теперь голос его был дальше.

– Без команды – не стрелять! – проорал я.

Достал бинокль, осторожно высунулся. Немцы на плацдарме пока не наступали. Суетились, перебегали с места на место, но вперёд не лезли. Посмотрел на мост. Утренняя дымка таяла, съедаемая пылью, поднятой обстрелом. К мосту выдвигались уродливые серые коробки танков.

– Вот вы какие в реале, панцеры. И как это уродство до Волги дошло?

– Что? Как до Волги?

– Кадет! Ты чего тут трёшься? А ну, брысь в свой окоп! Готовь позицию к бою! Ишь, уши он развесил!

Сзади, с высотки бухнуло, за мостом встал столб разрыва. Я оглянулся. Наша гаубица! Пушкари суетились как ошпаренные, орудие опять бухнуло. Я в бинокль – на мост. Второй выстрел – опять близко! Молодцы! Без пристрелки так удачно вмазали – танк и ещё что-то – горели. Люди в серых формах разбегались, как тараканы.

Это была в самом деле «прощальная гастроль». Они выстрелили только восемь раз. Потом попытались увезти орудие, но вокруг уже плясали взрывы. Прямым попаданием был уничтожен трактор. Человек, как кукла, был высоко подброшен в воздух, летел, кувыркаясь. Ещё через несколько секунд я увидел летящее орудийное колесо. Всё! Нет у нас больше гаубиц! А немцы еще с полчаса долбили по тому же месту – видимо, сильно разозлились.

Подбитые танки отволокли в сторону, и стальные коробки пошли по мосту. Я услышал, как кто-то заскрипел зубами.

– Не стрелять! – на всякий случай крикнул я. – Пусть как следует залезут в капкан!

Первый танк прошёл мост, с ходу пошёл дальше по насыпи. Поднялась немецкая пехота, неровной, рваной цепью побежали в атаку.

– Блин, сколько же их! – прошептал я. – Всю ночь, что ли, переправлялись?

Танк прошёл метров двести, когда под ним вздыбилось земляное полотно пути, танк подпрыгнул и взорвался.

– Ура! – прокатилось по нашей стороне.

Мина? По нему же никто не стрелял. Скорее всего.

Второй танк обогнул первый, остановился, поведя хоботом ствола. Я невольно вжался в землю. Танк плюнул огнём, пошёл дальше. Правее его – ещё один.

– Шесть, пять, четыре, – считал я пикетные столбики. Четыреста метров танкам до нас, триста.

– Рота! К бою!

– Батарея! К бою!

– Огонь! Огонь! Огонь!

Тявкнула пушка слева, хлёстко выстрелили бронебойщики, затарахтел ручной пулемёт, защёлкали винтовки. Кадет стрелял из автомата.

– Кадет! Отставить огонь! Твоя дистанция – сто шагов и ближе. Понял? Автомат – для ближнего боя!

– Что ж мне сидеть?

– Патронами диск «дегтяря» забивай!

Первым же выстрелом пушки у танка сбили гусеницу. Он резко развернулся, подставив бок. Тут же в двигатель ему впечатали ещё два снаряда. Загорелся. Люки откинулись, танкисты выпрыгнули, но тут же попадали мёртвыми – все забыли про пехоту, танкистов залпом из множества стволов чуть не распилили. Споткнулся и замер ещё один танк, задымил. Остальные попятились, стреляя на ходу.

– А! Не понравилось? – закричал я, не сдержав радости.

Немецкая пехота залегла, стреляя. Подтащили пулемёты, миномёт. Разрывы мин и снарядов танковых пушек стали коверкать наши окопы.

– Мельник! Заткни миномёт!

– Понял!

Придурки – расположились на виду со своей трубой. Мельник перещелкал их за пять минут. Оставшиеся залегли, попрятались.

Но через мост переходили ещё и ещё танки. Началась новая атака. Теперь восемь танков и шесть бронетранспортёров ползли на нас, стреляя на ходу из пулемётов, с коротких остановок – из пушек. Перебежками пошла пехота.

Воздух вокруг насытился смертью. Кругом взрывы, пули свистят, взбивают фонтанчики земли вокруг.

– Кадет! На позицию!

Миша пробежал мимо, задев меня.

– Пора! Огонь!

Я выставил автомат, поймал бегущего немца, дал очередь. Тот упал. Попал, нет? Не важно. Следующий! Стрелял, менял рожки, перебегал из окопа в ход сообщения и обратно, стрелял. За танками и не следил больше. Одно осталось – поймать в прицел серое пятно врага, успеть нажать на курок раньше, чем он упадёт за укрытие.

– Старшина! Медведь!

– Что?

– Смотри! Стоит этот недобиток – жизни не даёт! Очередь даём и прячемся. У меня один уже убит.

Танк стоял боком в какой-то яме. Корпус наполовину скрыт землёй. Башня повернута на нас, плюёт огнём пушка, сверкает искрами пулемёт. А, это наши бронебойщики из него искры высекают, но взять не могут. За танком скапливается пехота. Метров двести до него. Как пройти? Если вот этими воронками? А там пластуном. Я не смогу ползать.

– Кадет! Ко мне! Пришло время тебе стать героем. Готов?

– Что надо сделать? – спросил он вдруг севшим голосом.

– Вот тот танк сжечь. Выходишь оттуда, потом теми воронками, меж ними проползаешь, видишь, там какая-то ложбинка. По ней доползёшь до той воронки. Оттуда закидываешь танк ампулами. Ногу обвяжи вот этим кабелем. На месте будешь, подтянешь к себе мешок с ампулами. Мельник! Иди сюда! Прикрываешь Кадета. Только его! Бережёшь, как свой глаз, понял? Выполняйте! Давайте ваши пилотки!

Кадет обвязал сапог трофейным тонким телефонным кабелем, несколько раз глубоко вздохнул, как будто нырять собрался, выпрыгнул из окопа, кубарем покатился к первой воронке, из которой нас при взрыве и осыпало землёй.

– Прикрываем огнём! – закричал я.

Замолотил пулемёт, прижимая немцев к земле, заставляя спрятаться за танк. Кадет ещё одной перебежкой перелетел в следующую воронку.

– Молодец, парень! Давай!

Я стрелял тоже. Не надеясь попасть, подавляя, как и пулемёт Степана. Только Мельник попадал. Вот один немец отвалился от танка, рухнув вбок, другой ткнулся головой в землю, завизжал третий, катаясь по земле.

– Давай, Миша, давай!

Танк повернул башню на Кадета. Нет, так не пойдёт!

– В меня стреляй, адское отродье! В меня! – закричал я, вскакивая в окопе в полный рост, дал очередь до опустошения рожка по башне танка, кинул в него гранату-колотушку. Толку от неё не будет – даже не докинул, но привлёк к себе внимание. Башня танка и оружие пехоты повернулись ко мне.

– Опаньки!

Я рухнул на дно окопа. Сверху – взрыв, застучали пули, меня засыпало землёй.

– Медведь! Старшина! Витя! – звал меня голос Мельника.

– Сержант, – заорал я хрипло – земля забила рот, – выполняйте поставленную задачу!

Сам раскопал их пилотки, раскрыл их, сунул в каждую по стеклянной ампуле с мутным напалмом, потом обе запихал в противогазный мешок Кадета, вытряхнув из него всё. Обвязал мешок проводом, чтобы ампулы не бились друг об друга.

– Кадет на месте! – крикнул Мельник.

Я привязал конец кабеля к противогазному мешку, отрезав лишний кабель. Кадет нетерпеливо дёргал шнур. Я дёрнул в ответ, выставил мешок наружу из окопа. Мешок пополз, влекомый кабелем.

– Мельник, следи!

– Старшина! Пушка молчит.

– Сам слышу. Не было бы этого геморроя, если бы она не молчала.

Перезарядил автомат, распихал гранаты по подсумкам и карманам, побежал на четвереньках (иначе не получалось – ход так и не углубили) к огневой артиллеристов. Каждые несколько шагов я выглядывал из хода, стрелял в сторону немцев не прицельно, только чтобы отметить положение мешка с «коктейлем Молотова».

Пушка лежала на боку. Расчёт раскидан по всей огневой. Трое были живы. Двоих быстро перевязал, один – тот самый старшина, был просто без сознания. На нём лежал ещё один, с развороченной спиной – он и принял на себя все осколки снаряда. Спихнул погибшего, облил лицо старшины из его же фляги. Зашевелился. Уже лучше. Как там Кадет?

Отсюда было видно, как Мишка распластался на спине в воронке, споро перебирал руками, оглядываясь ежесекундно. Молодец Мельник – создал вокруг Кадета «мёртвую зону».

– Давай, старшина, вставай! Долг Родине ещё не уплачен!

Командир расчёта только замычал в ответ, но протянутую флягу с коньяком принял, жадно отпил три глотка, вернул. Закопошился, осматривая орудие. Нашу суету враги заметили, пули стали щёлкать по бронещитку орудия. Вдвоём мы перевернули орудие на колеса, одно из которых тут и отвалилось. Пока подставляли «протез» из ящиков, Кадет сжёг танк. Умница! Герой! Танк полыхал, как пионерский костёр, три живых факела бегали подле, а Кадет раненым зайцем прыгал из воронки в воронку, возвращаясь на свои позиции.

– Это он нас убил, – прохрипел старшина, – мы ему колёса отбили, в ленивец попали. А он нас тут же и накрыл.

– Мы ещё живы! Сколько снарядов?

Оказалось – два бронебойных и три – картечь.

– Лупи картечью!

Дробовик калибра 37-мм – это вам не хухры-мухры! Поднявшихся в атаку немцев сметало, как кегли при страйке. Они залегли. И хорошо – картечь кончилась. И мы залегли. Танков и броневиков (целых) перед нами не было. Я вспомнил слова особиста, поднялся над щитком пушки, бегло пересчитал. Девять. Одного не хватает.

По щитку щёлкнула пуля и с рёвом срикошетила вверх. Я спрятался.

– Девять. Нехило мы им дали!

– Что девять?

– Девять танков подбили. И это мы ещё не всерьёз воюем. Заманиваем их.

– Умираем только всерьёз.

– Ты это брось, старшина. Сейчас они нам новые мишени пригонят от моста, отстреляем с тобой снаряды и уходи. Ребят своих заберёшь и уйдёшь.

Старшина хмыкнул, пополз к своим раненым – один пришёл в себя.

Кадет влетел на огневую так же, как и я – на четвереньках.

– Молодец, Михаил! От лица командования объявляю тебе благодарность! Буду просить представить тебя к награде.

– Служу трудовому народу!

– Не ори. И объясни мне, какого лешего ты оставил позицию и припёрся сюда?

– Мельник приказал. Послал проверить, почему орудие молчит.

– Танки ждём. Потому и не отсвечиваем. А ты нас демаскируешь, ходишь тут. Ладно. Иди, Мельнику передай, что у нас всё в порядке. Пусть они с Озеровым пехоту отсекают. У нас ещё два снаряда.

– А потом можно мне сюда вернуться?

– Можно Машку за ляжку и козу на возу. Разрешаю.

Кадет уполз в ход сообщения. Стрельба стихала.

– Что-то мне это не нравится, – пробурчал я. Выглянул из-за пушки. Тут они, немцы, не отходят. Близко – метрах в трехстах залегли.

– Перегруппируются – опять полезут. Слышишь – рычат моторами.

– Что-то они слабовато. Я от них ждал большего.

– Всегда так. Самолетов сегодня нет. А то бы уже бомбили. Они как споткнутся – тут же самолёты налетают, – старшина лёг рядом, достал махорку.

– Как ребята?

– Один очнулся. Нога перебита – идти не сможет. Второй тяжелый. Ты их перевязал?

– Я.

– Хорошо перевязал. Жгуты бы не наложил – уже кровью бы истекли. Где научился?

– «Мы все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь».

– Стихи? Ты из студентов?

– Нет. Контуженый я. На всю голову.

Я тоже закурил. Приполз Кадет.

– Миша, наблюдай. Только не высовывайся. Ты свой лимит героизма на сегодня выбрал.

– Это ты, сынок, танк этот сжёг?

– Я.

– Спасибо тебе, парень! От всех нас. Отомстил ты за ребят. Я видел, как они горели. Живьём! Так им, вражине!

– А время только к девяти, – я посмотрел на часы. – Я думал уже за полдень.


Охота на мастодонтов

– Рота! К бою! – донеслось далёкое. Я продублировал.

– Кадет, твоя позиция – тот ход сообщения. Пехоту не подпускай. Чаще переползай.

– Понял.

– Ну, старшина, с Богом! – я подтянул к себе оба снаряда, похожих на большие патроны.

Старшина открыл затвор, глянул сквозь него, потом стал выглядывать через прорезь в щитке орудия, крутил маховики.

– Всё! – сказал он, опять ложась на землю. – Ждём. Бить будем в упор, наверняка. Ты, старшина, снаряды-то положи и иди. Я один управлюсь. Пехотой лучше займись.

– Ладно.

Я лёг в край огневой, положил рядом две «колотушки», что были за поясом и мешали. Разорвал пачку с патронами, стал набивать в рожок магазина. Стрельба разгоралась с новой силой. Стали слышны крики на немецком. Я выглянул – танк шел не на нас, правее. За ним бежала пехота. Напротив меня немцы наступали перебежками, но как-то вяло, как сонные.

– А вот и наш клиент! – крикнул я. Танк вырос как из-под земли, пуская клубы чёрного дыма и ревя. Башня его стала поворачиваться, выискивая жертву для себя. За ним, из той же лощинки вылез бронетранспортёр.

Они пошли на нас. Пехота немцев приободрилась, забегали энергичнее, стрелять стали чаще. Из бронетранспортёра на ходу выпрыгивали ещё серые фигуры, разбегались, залегали. Подмога. Я подобрал карабин одного из павших пушкарей, стал выцеливать серых мечущихся немцев. До чего неудобная штука этот карабин! После каждого выстрела надо передёргивать затвор! Каменный век! Не попал, казалось, ни разу, хотя отстрелял четыре обоймы. Потом им надоело, и пулемет бронетранспортёра стал класть вокруг меня петли очередей. Пришлось отползать в другое место.

– Как ты, Бог Войны?

– Жду. Пока танк на меня внимания не обращает – есть шанс.

Из хода сообщения я отстрелял ещё обойму, в этот раз видел, как после моего выстрела один из врагов сломался пополам, упал. Бросил карабин, пополз опять на первую позицию – в правый угол огневой, где оставил гранаты. Дополз, выглянул, торопливо дал очередь в немца, пока он не скрылся. Попал! Вон как заорал! А я ему в ответ:

– Гитлер капут!

И в том же направлении метнул обе гранаты М24, после выдёргивания шнура выдержав их в руках до счёта «тысяча два». Бухнули обе, я встал на колено, расстрелял весь рожок. Кажись, охладил пыл врага в этом месте. Рухнул на спину, перезарядил автомат.

Старшина крутил маховики, смотрел сквозь ствол. Танк ревел уже рядом, его пулемёты захлёбывались. Из танковой пушки больше не стрелял. Старшина, наконец, перестал крутить ручки, засунул снаряд в ствол. Я перевернулся, чтобы видеть танк. Батюшки – так он уже прямо передо мной! Звонко тявкнула пушка справа, танк вздрогнул всем корпусом, я видел попадание в нижнюю часть переднего бронелиста. Полетели какие-то осколки. Двигатель танка рявкнул и замолк. Откинулись люки. Ну уж нет! Не дам! Шустрые, как тараканы, чёрные танкисты посыпались сразу со всех сторон танка. Одного я срезал – он так и повис на башне, ещё одного сбил очередью в спину, остальные скрылись за корпусом подбитой машины. Но с той стороны стрелял Кадет, что-то орал. Я выхватил гранату, взвел, ударил её о каску – это же РГД – и бросил её, стараясь перекинуть через корпус танка, чтобы граната рванула с той стороны.

– Атас!

Кинуть-то кинул, а меня обстреляли слева, едва успел откатиться. А вот старшина не успел. Я услышал, как он ойкнул. Так, откуда же ему прилетело? Слева? Я откатился к колесу пушки, прижался к нему спиной, развернулся налево. Вот они! Двоих увидел, одного успел свалить, второй скрылся. Я кинул ему РГД:

– Атас!

А к моим ногам упала М24, сердце сжалось и остановилось – меня как током пробило. Судорожно схватил деревянную ручку, отшвырнул её от себя, упал лицом вниз, вжимаясь в землю. Какая у неё выдержка? Секунды четыре? Сколько немец её держал в руках? Гранаты рванули одновременно. Меня долбануло взрывной волной, затошнило. Ранило? Ощупал себя – вроде цел. Быстро перезарядился.

– Кадет, ко мне! – рявкнул я, услышав приближающийся шорох, приказал: – Перевяжи раненых из расчёта и оттащи в тыл. Это приказ! А сейчас прикрой!

Мы оба вскочили, дали по очереди в немцев, и я выпрыгнул из окопа огневой, перекатился влево. И ещё. Рухнул в окоп. Тут оборонялась тройка наших ребят. Все трое были убиты. Их окоп закидали гранатами. И я ещё добавил свою. А вот и немец. Хрипел, пуская розовые пузыри, скрёбся руками, стараясь дотянуться до своего карабина. Я со всей яростью ударил его ногой в развороченную грудь, повернул ступню, раздавливая. Стал собирать гранаты и метать их во врага. Четыре гранатных разрыва и очередь во весь рожок разметали их, заставили залечь. Пока они не оклемались, перебежал обратно на огневую. Кадета уже не было. Не было старшины и одного из раненых, того что приходил ненадолго в сознание. Тяжелый был ещё здесь. Ну, да Бог ему поможет. Пополз на четвереньках к позиции тройки Степана Озерова. Что-то пулемёт их замолк.

Окопа больше не было. Близкий взрыв осыпал его. Из земли торчал ствол ДП.

– Мельник! Живой?

– Пока! Ещё одну обойму живой!

И тут же выстрелил откуда-то справа. Я потянул за ствол пулемёта, зашипел от боли, бросил – обжёгся даже сквозь перчатки. Стал откапывать – вдруг живы? Откопал руку, вытянул за неё бойца, но не узнал – лица у него больше не было. Этому помощь не нужна. Но это не Стёпа. Степан оказался рядом. В момент взрыва он сидел на дне окопа и здоровой рукой набивал диск. Так его и засыпало. Вытащил, отволок в ход сообщения. Побил по щекам, облил водой, грязным пальцем выковырнул у него изо рта землю и песок, стал делать комплекс реанимации, вдыхая в рот воздух и давя прямо сквозь «доспех» на грудь. Степан закашлял, отбил мои руки, повернулся на бок.

– Ожил, дядя Степа-милиционер! Мельник! Сюда!

Мельник был весь вымазан грязью, только глаза блестели.

– Где ампулы?

– Тут.

– Целы?

– Землёй засыпало.

– Тащи Стёпу в тыл. Доложишь, что эта позиция прорвана, орудие уничтожено, люди выбыли из строя. Назад не возвращайся. Там Кадет. Позаботься о нём.

– А ты? Я тебя не оставлю!

– Это приказ! Исполнять! Ваш отход надо прикрыть, пойми. Со мной всё будет нормально, обещаю! Иди же!

Мельник потащил Озерова. Я выглянул. Бой шел уже в наших окопах. Два танка утюжили окопы, закапывая в них защитников. Я откопал ящик с ампулами, схватил две, кинул прямо перед своей позицией. Одна раскололась, разлился жидкий огонь, одну пришлось разбивать из автомата – упала на мягкую землю. Вот такая получилась огнедымовая завеса. Пока не прогорит – тут не пройдут. Взяв ещё четыре ампулы, побежал, уже особо не пригибаясь, на огневую. Но по пути передумал и подбежал к танку, укрывшись за его корпусом. Ампулы сложил под танк, залез с трудом внутрь через открытый боковой люк.

И что они сбежали – башня крутится, орудие не повреждено? Так, а как же это всё работает? Свет в танке не горел, я втянул внутрь убитого мною же танкиста, чтобы не загораживал сумрачный осенний свет. Какие бронебойные? Может, эти, тонкие, неправильной формы? Попробуем. Затвор был открыт, запихнул снаряд, припал к «перископу», но увидел только перепаханное воронками поле. Стал крутить вручную башню. Бесконечно долго. Как же долго! Наконец! Поймал в прицел задний борт елозившего по нашим окопам врага. Нажал на спуск, высунул голову из башни, чтобы увидеть. Я промазал. Фонтанчик земли взметнулся правее и дальше танка. Зарядил таким же снарядом, сдвинул перекрестие прицела левее. Спуск. Есть! Точно в зад! Даже загорелся!

Стал поворачивать башню, чтобы поймать в прицел второго. Грохот, удар, танк качнулся всем корпусом. Ого! Пора линять отсюда! Выбираясь через люк, застрял, как Винни-Пух, ни туда, ни обратно. Танк опять вздрогнул от удара, что-то ударило меня в ногу, в голень. От боли рванул, что-то с треском оторвал, вывалился из танка. Перекатился к ампулам, одну за другой закинул две в танк. С рёвом разгорался огонь. Я побежал назад, к пушке, упал за ней, откатил стекляшки ампул в сторону, к брустверу. Выглянул. Давешний бронетранспортёр стоял с разбитой ходовой, но пулеметчик в нём был, видимо, смелее танкистов – продолжал стрелять, гад! Пушка была заряжена, как её разряжать? Как целиться? А! Приблизительно навёл на БТР, выстрелил, промазал. Но пулемёт заткнулся, голова из прорези щитков исчезла.

Мой шанс! Подхватил одну ампулу, побежал прямо на БТР, разбил о его капот стекло шара с огневой смесью, упал, перекатился, побежал обратно. Удар в спину сбил меня с ног, но не убил же! Перекатился в воронку, хотел схватить автомат – нету. Вытащил пистолет. Это был один из немцев из БТРа. Из пистолета мне в спину попал. Он с пистолетом, я с пистолетом. Он осторожно шёл на меня, готовый в любой момент прыгнуть в сторону. Эх, гранату бы! На фиг эти дуэли! Я не декабрист. Но граната осталась одна – подмышкой Ф-1. Для себя. Завёл руку за спину – ни лопатки, ни ножа! Вот что оторвалось и осталось в танке. Сгорело теперь всё! Достал пустой рожок, кинул в немца:

– Атас! Граната!

А следом встал сам. Как я и ожидал, немец лежал в воронке, закрыв голову руками. Я трижды выстрелил ему в спину, подобрал свой рожок и залёг в эту же воронку. Слева полыхал БТР, в нём новогодним китайским фейерверком трещали взрывающиеся в огне пулеметные патроны. Немцев не было видно. Я обыскал убитого, пистолет сунул в карман штанов, запасную обойму – в другой, забрал его документы, сигареты, зажигалку.

А что это так тихо? Где немцы? Перекатами стал передвигаться обратно.

Странная штука бой. До боя всю сегодняшнюю позицию обошел бы за минуту, а сейчас этот пятачок земли стал таким громадным для меня. Изменчивость восприятия. Сто метров до пушки преодолевал так долго и с таким усилием, будто тут не сто метров, а пару километров.

А у пушки меня ждал Кадет с двумя автоматами. Вот, оказывается, где мой автомат! Я его здесь забыл и пошел в атаку на БТР фактически безоружным. Охерел в атаке!

– Ты что тут делаешь? Я приказал тебе отходить! – зарычал я на Кадета.

– Я за этим вернулся, – соврал Кадет, – Ротный приказал всем срочно отходить. Немец отходит.

– Тогда живее! Сейчас тут всё перепашут!

Закинул автомат на спину, разбил о пушку последнюю ампулу (так не достанься же ты никому!), подхватили раненого противотанкиста, побежали. Едва успели. Стена разрывов и жуткий грохот нагоняли нас. Упали в кучу в окоп, чьи-то руки подняли меня, оттащили.

– Раненый! Санитара! – закричал голос надо мной.

– Да не я! Он ранен! – крикнул я.

– А штанина тоже в его крови?

Пришлось идти в перевязочную. Кадет сопровождал.


Опять к «портным»

Сколько же крови! Сколько раненых! Медики уже с ног сбились, а раненых всё несли и несли. У стены школы громоздилась гора окровавленных «доспехов». Тут же, рядом, куча оружия – многие не выпускали его из рук до самых палаток с красными крестами. Раненые лежали везде. На носилках, на земле. Подошла машина, водитель выпрыгнул, открыл борта. А там – кровь, обрывки окровавленных бинтов, рыжие от крови тряпки, в которых угадывалось то, что раньше было обмундированием.

– Марина, готовь партию к отправке! – прокричала, выбегая из палатки женщина в когда-то давно, вчера, белом халате. Теперь он был ржавый от крови.

– Кадет, помоги погрузить раненых. Я против них – вообще здоров.

Кадет запрыгнул в кузов, ногой поспихивал весь мусор, стал принимать раненых и изувеченных, усаживая и укладывая их в кузов.

Я набил трубку, закурил. Женщина-врач понаблюдала за погрузкой, тяжело вздохнула, повернулась, наткнулась на мой взгляд. Вчера её карие глаза сияли, сейчас потухли. Устала.

– Не угостите? – спросила она меня.

– Махру? А может, трофейных?

Она махнула рукой, стала присаживаться.

– Постой! – я скинул с себя «доспех», положил его на землю. – Садись. Негоже на земле сидеть. Нелегко вам, гляжу, пришлось.

Она взяла пачку, достала сигарету, прикурила от трофейной зажигалки, протянула обратно.

– Оставь себе. Я этого добра ещё добуду, как заштопаете.

Она сняла марлевую маску, и теперь я её разглядывал.

Она была красива. Даже сейчас, с посеревшим от усталости и горя лицом, помутневшим взглядом, чёрными кругами под глазами.

– Что?

– Извини, Снегурочка. Вчера только глаза видел, любопытно.

– И что?

– Ты красивая.

– Как кобыла сивая. Когда ты меня видел? Вчера?

– Пулю мне из груди выковыривали, потом ночью опять штопали.

– А! Недостреленный. Сегодня таких много. Сил уже нет. Хотя если бы не эти «доспехи» – все бы там остались. Сколько жизней спас тот, кто его придумал. Узнала бы – расцеловала.

– Так расцелуй. Я его придумал и производство наладил.

– Врёшь!

– Очень надо! Для себя прежде всего делал. От двух пуль уже меня мой «доспех» спас. Сегодня ещё и в спину получил. Хорошо – из пистолета. Она не пробивает броню.

– Всё равно не верю.

– Твоё дело. Я тебя за язык не тянул.

– Ладно, спасибо за табачок. Что у тебя?

– В ноге что-то застряло. И грудь опять кровоточит.

– Жди, тобой займутся. Сейчас тяжелых оперирую.

– Подожди! Так как же тебя зовут, Снегурочка?

– Я сама прихожу, Медведь. Ладно, спасибо за подарки, – она легко встала, пошла.

– Не стоит благодарности. Тебе спасибо, красавица, за настроение.

Она фыркнула, скрылась в палатке. Я растянулся на земле, положив голову на «доспех», закрыл глаза.

– Кузьмин! – окликнул меня голос Степанова.

Я сел. Санёк висел на шее двух бойцов, одна нога была не в сапоге, а в красном снизу бинте.

– С тобой-то что? – спросил он меня. Бойцы опустили его рядом. Сами сели – оба тоже ранены. В руки, только в разные – один в плечо правой, другой – в кисть левой. Судя по повязке – по пальцам до десяти он не посчитает.

– Что-то в ноге засело, Саш. А ты?

– Пятку мне отстрелили, суки. Больно-то как! – он сморщился.

– А, ты как Ахиллес, ранен в пятку.

– Да пошёл ты! Не смешно!

– Да я и не смеюсь. Не до смеха. На глазах столько народа потеряли.

– Да-а… – он вздохнул. – Роты фактически больше нет. Большая часть, конечно, в строй вернётся, но не сегодня. А хорошо мы им дали! Четырнадцать танков подбили! И немцев положили немерено! Три атаки отбили одной ротой. И отошли только по приказу. Как ты считаешь, неплохо для первого боя?

– Нормально. Лучше не получилось. Кадет танк сжёг.

– Молодец. А остальные? Я видел на твоём участке четыре машины подбитые.

– Не знаю. Там же все лупили, кто мог. Кадета танк подбили из орудия пушкари, а он их разметал и продолжил долбить. Кадет подполз под огнём и закидал танк этими ампулами. Из расчёта орудия только оглушенный старшина цел остался. Он потом ещё один танк подбил. А я из него, из подбитого – ещё один. И этот сжёг, чтобы не отремонтировали. Больше не знаю.

– Ты опять танк подбил?

– Не надо было?

– Надо. Просто ловко у тебя это получается. Я вот уже в двух боях был – ни одного, а у тебя – два.

– Что там ловкого? Вон, Кадет свой первый танк сжёг сегодня. А твоё дело – не за танками гоняться, а боем руководить. Кто на роте сейчас? Мы-то оба здесь.

– Комвзвода-раз.

– Живой, значит.

– А взводный-три – погиб. Отвел нас комбат в тыл. Это ведь тыл? Не стреляют вроде. Зализываться отвёл. А назвал – в резерв.

– Третья рота была в резерве.

– Уже в бою.

Тут откинулся полог палатки, нас позвали внутрь. Степанов пропустил меня вперёд:

– С тобой должны быстрее управиться.

Я зашел. Она, Снегурочка.

– Раздевайтесь.

– Полностью?

– Старшина, я очень устала, давайте оставим шутки на следующий раз. Мне нужны ваша нога и грудь. Если предпочитаете, мы одежду разрежем.

– Не надо.

Я быстро скинул куртку, рубаху-гимнастёрку, снял и брезентовые и х/б штаны. Лег на стол, под свет.

– В этот раз я бы не отказался от обезболивающих.

– Может, тебе ещё и сиську дать? Нет больше обезболивающих. Для самых тяжёлых оставили.

– Я так и знал. Ещё прошлый раз говорил.

– Я помню, помолчи. Чем это так? Рана глубокая, но кровь почти не течёт. Мина?

– Вряд ли. Я в танке сидел, вернее уже пытался вылезти, но застрял. Вот и схлопотал. Но не снаружи, а из танка. По танку в это время немцы стреляли. Может – осколок брони?

– Может. А что ты в танке делал? Ты танкист?

– Немцы бросили его, а пушка – исправна. Вот я на время и арендовал его. Ух, ё!

– Терпи!

– Терплю, ё!

– Удачно хоть арендовал?

– Ага. Вот, сувенир в ноге остался. Не могу больше! Может, ну его! Пусть там сидит? Зашей, да пойду я.

– А воспалится?

– Антибиотика уколешь.

– Где ж его взять-то? У нас наркоз кончился, а ты – антибиотик! А я их ещё ни разу и не видела, антибиотиков этих. В журнале только о них читала. Ладно, глубоко больно сидит. Марина, зашивай! Так, а здесь что?

Мне уже «расшнуровали» повязку с груди.

– Плохо, старшина. Рана не подживает, швы расходятся, кровит. Кожа вокруг уже покраснела. Воспаление уже началось. Загноится – помрёшь.

– Когда?

– Через неделю.

– Уф-фу! Это когда ещё будет! Ух, ёшкин кот! Неделя – это как в следующей жизни. Доживём ли до завтра? Глянь лучше, я спиной сегодня пулю словил, что там?

– Гематома и всё. В этот раз повезло. Марина, ты всё? Одевайтесь, больной Медведь. С такой мелочью могли бы и сами справиться.

– Снегурочка, я что, Рембо, сам себя зашивать?

– Кто такой Рембо?

– Тип один. Сам себе рану на руке зашил обычной иглой.

– Обычное дело. Лучше, чем кровью истечь.

В это время в палатку запрыгнул на одной ноге Степанов.

– Так, Степанов, опять? Вот вечно ты! Марина, снимай повязку. Плохи дела, Саша. Пятки практически нет, кость раздроблена. Придётся ампутировать.

– Солнце моё, ты с ума сошла? Зашивай живее, да я обратно пошёл.

– А ночью – температура под сорок, нагноение и смерть. Этого хочешь? Или ты, как этот Медведь, до утра не планируешь дожить?

– Вообще, планирую… Не важно, что я планирую. Сделай, что сможешь, но ногу не режь. Она мне ещё нужна.

– За эти два дня лишнего ничего не отрезала. Всё всем нужно было. Было. Ну, тогда держись, Степанов! Ложись на живот, ногу вот так клади. Морфия у меня больше нет. Терпи.

Санёк скатал в рулон пилотку, сунул в рот, вцепился в стол руками, зажмурился, глухо заорал от боли.

Я не выдержал, отвернулся. Своё терпеть – одно, на чужую боль смотреть – тошно.

– Всё, старшина, одевайтесь, – Марина закончила перевязку.

– Красавица, дай мне пару индпакетов. Всё израсходовал.

– Нету, родненький. Всё позаканчивалось.

– Беда!

Я вышел из палатки, только на улице стал одеваться. Подскочил Кадет, глаза блестели.

– Чего довольный такой?

– Какой же я довольный? – удивился Миша.

– Вон глаза как блестят.

– Не знаю, о чем вы, – Мишка отвел взгляд.

– Ладно, задание тебе – добудь перевязочных пакетов. Я свой израсходовал. И ты, по-моему. И так у многих. А нам ещё потребуются. Бой не окончен. Так, ты ищи, а я к комбату.

Раны болели. Уже привычно, нудно до тошноты. Осколок в ноге при каждом шаге за что-то больно цеплял, но идти было можно, даже бежать при необходимости. Я спустился в ход сообщения, пошел по нему к НП комбата, уступая дорогу бойцам, бегающим по ходу с озабоченными лицами.


О том, до чего доводит длинный язык

НП комбата располагался почти на вершине высотки (хотя какая она высотка, так, небольшое покатое возвышение над округой). Одну из больших воронок углубили, поставили сруб из шпал, укрепили рельсами, перекрыли так же рельсами, шпалами, а уж это всё и засыпали землёй и замаскировали. Тут тебе и наблюдательный пункт с прекрасным обзором во все стороны через амбразуры, и при необходимости прекрасно защищённая рельсами и тремя слоями шпал – огневая точка.

Ход сообщения вывел меня в широкий окоп полного профиля с оборудованным пулёмётным гнездом отсечного направления, но без пулемёта в нём. Пока тут сидели связисты, колдуя со своими раритетными аппаратами. Окоп упирался в стену НП, свернув, я оказался перед входом. Разумно – при попадании в окоп мины или гранаты этот поворот спасёт НП от осколков.

НП не был просторным – народ буквально теснился. Стало понятно, почему связисты снаружи сидели. Я увидел Ё-комбата, Шило, начштаба батальона, главного нашего связиста, одного из бойцов Шила, незнакомого переводчика и немца. Видимо, был допрос, уже закончившийся. Шило и его боец кивнули мне, как старому знакомому, Ё-комбат только глянул, начштаба состроил кислую мину. Не нравился я ему. И что? Я не девушка, чтобы нравиться, поэтому – пошёл он! Лишь бы не мешал!

– Хочешь чего у немца спросить? – проскрежетал голос Ё-комбата.

– В принципе, нет.

– Я слышал, ты хорошо допрашивать умеешь.

– Не колется? А что сказал уже?

– Говорит – это только один их танковый полк воюет. К вечеру вся дивизия соберётся. А завтра – весь корпус.

– Вот он всё и сказал. Расположение штаба – нам не интересно – руки у нас коротки. Дальнейших планов он, скорее всего, не знает. Что ещё можно спросить? Спроси его, – это я переводчику, – откуда он? Есть ли семья?

– Зачем это? – удивился комбат. Я пожал плечами.

– Из Дрездена. Жена с родителями там же.

– Пусть мысленно с ними простится. Больше он их не увидит. Мы его грохнем завтра, а семью его английские бомбардировщики уничтожат.

Немец хмыкнул, что-то ответил.

– Кого волнует – есть в Дрездене войска или промышленность? Пока мы с немцами тут друг дружку на фарш переводим – эти английские ублюдки втихую немецкую нацию изведут. Подло, ночными ковровыми бомбёжками городов.

– Так им и надо! – буркнул Шило.

– Никому это не надо. Это не война, а убийство. Ты скажи, немец, зачем немецкому народу война с нами? Нет, не Гитлеру, а твоей матери? Что ей даст эта война? Тебя, считай, уже убили – мы тебя к твоим не отпустим, дом твой будет разрушен, семья погибнет. Кто от этого выиграет? Только Англия. Русские и немцы, каждый по отдельности – угроза их мировому господству, а уж вместе – вообще трендец. А ведь мы хорошо дружили, торговали, армию строили. До появления Гитлера. Так за что ты голову сложил, немец? За англов и их ставленника, Гитлера? Не веришь? А ты подумай – вы разгромили всех конкурентов Англии на континенте, но англам Гитлер позволил спастись у Дюнкерка, остановив танки. Не знаешь об этом? Значит, ты дурак. И берёзовый крест для тебя уже изготовлен. Теперь Дойчланд воюет с Русью. Ты не интересовался историей наших с вами войн? Нет – вдвойне дурак, а ещё капитан, офицер. Запомни – никогда русский не был побеждён. Никогда не был и не будет. Когда мы придём в Берлин опять, а мы его уже брали, разбив вашего славного Фридриха Второго, что будет думать о тебе твоя мать? А когда твою жену будут насиловать англы? Нет, наши не будут. Бабы ваши больно страшные, не встанет. Ага, «рука не поднимется».

Тут меня прервал дружный хохот. Смеялись, оказывается, не только присутствующие, но и окружившие НП любопытные, в том числе почти весь комсостав батальона и окружающих нас рот дивизии. Собственно, этого я и добивался. Немца агитировать – бесполезно. А вот своим моральное состояние поднял, а увидят унылую морду проникшегося пленного – ещё больше приободрятся.

– Ладно, закончим политинформацию, – махнул рукой Ё-комбат, тоже смеявшийся вместе со всеми. – Уведите этого… В дивизию везите, куда хотите. Тамошний особист очень пленных любит, особенно захваченных другими. И вернёмся к делам нашим скорбным, мать их за ногу. Кузьмин, что со Степановым?

– Ранен в ногу. Кость задета. Может, встанет в строй, если удастся ему от врачей сбежать, точнее, уползти – бегать он не скоро сможет.

– Ясно. Капитан, готовь приказ на Кузьмина. Кузьмин – принимай роту.

– Так точно! – я руку кинул к каске, попытался вытянуться, но громко стукнулся каской о рельсы перекрытия НП.

– Не на плацу, – прокомментировал происшествие комбат, поморщившись.

Он приник к стереотрубе, некоторое время разглядывал поле боя, раскинувшееся перед ним. Я тоже приник к амбразуре. Хорошо, что у Кузьмина зрение было хорошим – я без бинокля видел всё до самого моста и за ним – а это четыре-пять километров будет. Окопы, где я воевал утром, были подчистую распаханы воронками, изрядно перелопатил враг и следующую нашу линию обороны и всё продолжал долбить тяжёлыми снарядами. Попытался сквозь пыль и дым посчитать подбитые танки.

– Двадцать семь, – сказал Ё-комбат. Наши мысли опять совпадают? Но комбат думал о другом. – Первая рота с четырьмя трофейными орудиями набила танков больше, чем две роты с двумя батареями. Что, кроме первой роты, воевать никто не умеет? Или к каждому надо по старшине Кузьмину приставить? Кузьмин, сколько у тебя лично?

– Полтора.

– Это как?

– Из пушки подбили один, я экипаж перестрелял, залез в танк и подбил ещё один. Был ранен, выбрался, – и его тоже сжёг.

– Я думал, больше. Я же видел – напротив твоего окопа шесть сгоревших машин стояло.

– Там один бронетранспортер. Полтора – мои, один – Кадета, полтора – артиллеристов, остальное – ребята пожгли.

– Ладно, не важно. Я надеялся, что окопы полного профиля, блиндажи и восемь орудий позволят вам пожечь хотя бы в два раза больше танков, чем сжёг Степанов. А вы и столько же не смогли.

Два ротных опустили головы. Мне было их жалко – хорошие ведь мужики, не трусы. Ну, не сложилось. Да и снаряды у немцев всегда лучше были. Блин! Снаряды!

– Владимир Васильевич! Разрешите обратиться!

– Ну что?!

– Снаряды наших сорокопяток могут иметь заводской брак. Там ошибка в техпроцессе допущена – снаряды часто перекаленными получаются. Вот они и раскалываются о броню.

Комбат замер так, будто я ударил его в солнечное сплетение, выбив воздух, – рот открыт, глаза широко открыты, наливаются кровью. Он вздохнул раз, ещё раз, потом заорал:

– Ёжнутый козёл! Ты понимаешь, что ты сейчас сделал, му…к? Ты безоружными нас оставил, с…а! Где ты раньше был, уё….к?

Я не люблю, когда на меня орут, а уж когда матом оскорбляют! Рука моя сама начала замахиваться для удара, тело перегруппировалось в боевую стойку, но на мне повисли сразу трое, сковывая, выкручивая. От обиды заорал, скорее, заревел зверем. Комбат выхватил свой наган. Сейчас пристрелит меня – и вся недолга! Надо что-то сказать:

– Я, что ли, их делал, снаряды эти? Я – при чём? Мне мужики в термичке сказали, а я запамятовал. А сейчас вспомнил. Да отпустите же меня! Что вяжете меня, как «языка»?

– Отпустите, – махнул наганом комбат. – И что нам теперь делать? Как с танками воевать?

– Как все воют. Наводчик расчёта, орудие которого я прикрывал, научил. Они уже давно опытным путём научились бить врага и такими снарядами.

– И как? – комбат стал убирать наган в кобуру, но никак не попадал, ещё больше злился.

– Стрелять только по заклёпкам.

– Как?

– Стрелять только тогда, когда наводчик своими глазами увидит заклёпки. Не раньше. На таком расстоянии вероятность попадания – стопроцентная. Но бить надо не абы куда, а фугасом – в движитель, в гусеницы. Разрыв гусянки и отстрел ведущих колёс резко разворачивает танк, я сам видел. Боковая и кормовая броня намного тоньше, а если бить в люки, снарядом их прямо внутрь вносит. Под погон башни – даже без пробития брони башню клинит – танк не может стрелять. Ну, и двигательный отсек. Моторы у них – бензиновые. Удар снаряда, с пробитием или нет – это удар. Бензин от него детонирует, мотор – нежная штука, ударов не любит, ломается. Противотанковые гранаты, взорванные под днищем, не пробивают брони, но танки, бывает, разлетаются, как картонные коробки. Когда разом рванёт от гранаты и бензобак и боекомплект. Если человеку ударить в лоб кулаком – пробития черепа не будет, но на ногах ему устоять сложно.

Комбат отвернулся к амбразуре, невидящим взглядом смотрел на поле боя, сейчас притихшего. Присутствующие командиры украдкой переглядывались.

– Бить в упор. Подпустить. А они нас – издалека?

Я пожал плечами. Есть другие варианты? С удовольствием выслушаю.

– Маскировка. Только игра в прятки позволит нам… – бубнил себе под нос комбат. Сам с собой разговаривает.

– Так, ладно! – Ё-комбат встрепенулся, обвёл нас всех взглядом исподлобья, – Обстрел слабеет. Сейчас начнется новая атака. Артиллерия! Отойти на запасные позиции, замаскироваться. Огонь открывать только с предельно малых дистанций! Только в борт и корму! Или в гусеницу. И только в бронетехнику. На иные цели не отвлекаться. Свободны!

Комбаты с пушками в петлицах вышли. Ё-комбат продолжил:

– Вторая, третья рота, всё остаётся прежним. Держим врага. Отсекайте пехоту, при приближении танков – жгите их. Кузьмин, твоя рота занимает оборону вон там, видишь?

– Это же в тылу считай.

– И немец так же считает. Этот овраг позволит им пройти прямиком нам в тыл. Его вчера заминировали, но враг уже пробовал пройти. Разведка донесла об одном подорвавшемся танке и группе саперов, работавших там. Так что овраг может быть уже проходимым. Тебе надо его запереть, а желательно устроить им ловушку и похоронить их там. Ты с этим должен справиться. Даю тебе в усиление миномёт – по оврагу работать будет лучше пушки, и два «мухомора» с зенитными пулемётами. Вперёд!

Я вышел вслед за остальными ротными. Они задумчиво побрели на передок, я – в тыл.

Рота моя, все 46 человек, сидели в Тарасовой яме, обедали. Я присоединился, сообщив новость о назначении меня ротным.

– Какая ж теперь рота? – удивлённо спросил один из бойцов. – И взвода не наберётся.

– И тем не менее мы – рота, – ответил я, принимая протянутый котелок с кулешом. – И воевать каждый из нас должен теперь не только за себя, но и за тех ребят, что уже не с нами.

– Это как так?

– А вот так! Теперь вы все – обстрелянные ветераны, в третий бой сейчас пойдём. На испуг вас не взять. Вот и должны мы показать немчуре, что такое отдельный чекистский батальон! Так показать, чтоб в ставке Гитлера о нас знали и боялись. Ладно, это так, в качестве политинформации. Взводные, распределить людей по взводам поровну, пополнить боекомплект, берите побольше гранат и этих, шаров горючих, ампул. Неплохо себя показали. По готовности – доложить.

– Сколько ПТР брать?

– А сколько осталось?

– Два.

– Тут и думать нечего. Оба и бери. И зачем задаёшь глупый вопрос? Сам не мог подумать? И мне не даёшь. Ни подумать, ни поесть.

Я стал в темпе заполнять желудок, не чувствуя вкуса еды, размышляя.

– Мельник!

– Я!

– Метнись по-тихому к тому оврагу. Не делай вид, что не в курсе, тебе не идёт глупый вид. Только тихо, немца, если он там, не вспугни.

– Понял, разрешите исполнять?

– Ага. Я думал ты уже там. Если немец там – остаёшься на месте. Нет – возвращайся.

Мельник нагрёб в сидор патронов, распихал гранаты, вылез из оврага. Я откинулся к земляной стене, прикрыл глаза. Но тут же меня за плёчо потряс комвзвода-раз:

– Мы готовы.

– Это радует. Слушай сюда. По данным разведки, вон в том овраге скапливается враг для удара нам в тыл. Наша задача – не просто отбить удар, а ударить неожиданно самим и уничтожить врага. Противник обладает численным перевесом, поэтому наша атака должна быть стремительной. Если не удастся быстро выйти к оврагу и закидать их гранатами и шарами с зажигательной смесью – все ляжем в этом поле. Всё зависит от скорости, ясно? Малыми группами скапливаемся вон на том рубеже, а по моей команде разом и дружно бежим настолько быстро, насколько только возможно. Пулемёты ставим на флангах, ПТР – в центре. Пришлите мне наводчиков.

Подошли расчёты ПТР, миномета и ДШК.

– Бронебойщики, из оврага могут полезть танки. Ваша задача – максимально сблизиться, занять позицию прямо вот там, видите? Это единственное место, где танк сможет подняться из оврага. Как он покажет днище, а он его покажет – бить в дно. Там броня тонкая. Ясно?

– Так точно!

Объяснил задачу командирам расчётов миномёта и двух ДШК на «мухоморах». Они тоже кивнули:

– Так точно!

– Тогда работаем!

Я схватил автомат, тоже затарился гранатами, сунул шар ампулы в противогазный подсумок (сам противогаз я оставил на складе ещё в момент получения), выскочил из Тарасовой ямы и побежал к оврагу. Моя рота широкой, но редкой цепью бежала следом.


Встречный захлёст в ухлёст

Враг нас увидел, вернее, увидел выезжающие на фланги грузовики с красноречивыми крупнокалиберными пулемётами, понял, что их манёвр разгадан. Над редкой травой обрыва показались каски, затараторил пулемёт, но тут же заткнулся – молодец Мельник!

– Вперёд! Ура! – заорал я, побежал, вихляя, так быстро, как мог.

– Ура! Ура-а!

Овраг весь озарился вспышками выстрелов, нам навстречу стали выбегать из оврага немцы. По ним с флангов ударили наши пулемёты, косоприцельным огнём прикрывая нас, заставляя немцев прятаться. Всё-таки отличная штука ДШК – при попадании его пули враг сразу выбывал из строя – я видел, как немцам отрывало руки и головы. Красота, в смысле жуть! Начали рваться мины нашего миномёта, но пока бесполезно, ничего, пристреляются.

Я бежал впереди всех. С такой скоростью, с какой в школе и на 60 метров не бегал. И это в броне, с оружием, с раненой ногой! Три сотни метров пробежал за несколько секунд (ну, мне так показалось). Но тут как на стену нарвался – дыхания не хватило. Ушел на землю кувырком, встал на колено, дал несколько очередей в немцев. Конечно, ни в кого не попал – ствол гулял туда-сюда вслед за вздохами-выдохами. Ещё перекат, перезарядил автомат, вскочил, побежал змейкой, но уже не так резво, держа автомат на линии прицеливания, постреливая, падая, перекатываясь.

Получился встречный бой. Я читал, что это самый сложный из видов боя. Мы атаковали, и немцы тоже атаковали. Их больше, а у нас – самозарядные винтовки. Это в кино у немцев сплошь автоматы. А у этих – такие же винтовки, как и у всех – после каждого выстрела надо «передёргивать». На ходу стрелять из такой невозможно. В большей плотности огня было наше преимущество, и мы его реализовали – со всех сторон раздались крики:

– Атас! Атас!

Я упал, выхватил гранату, перекатился, взвёл, ударил о землю, приподнялся и кинул со всей силы. Серия гранатных взрывов прогромыхала впереди. Вскочил, побежал опять вперёд.

Немцы залегли, отстреливались. Мои ребята перекатами сближались с ними. Из оврага взревели моторы – танки!

– Пэтээр! Занять позицию! Танки! – закричал я, приподнявшись из ложбинки, в которую нырнул, чтобы сменить рожок. – Рота! Обходим танки с флангов!

Я сделал ещё один рывок, упал за кочку. Я просто задыхался, дышал глубоко, до боли в груди. Услышал грохот выстрела ПТР, тут же ещё один выглянул. Как я и хотел – ребята ударили в днище, на метр возвышавшееся над землёй. Но танк продолжал, ревя, ползти вверх. На его броне сверкали рикошеты ДШК, подобно вспышкам электросварки. Ещё один сдвоенный залп ПТР – рев танкового мотора резко оборвался, он стал сползать вниз.

– Ура! – взревел я, вскочил, кувыркнулся влево, опять вскочил, побежал вправо, опять влево, увидел немца, плюхнулся на живот, дал в него три коротких очереди, перекатился, побежал прямо на танк. Достал на ходу ампулу, метнул её в танк, от которого виден остался только кусочек ствола, упал, кинул туда же гранату, лег на спину, оглянувшись. А позади меня кипел рукопашный бой. Немцы, поняв бесперспективность сидения в овраге под падающими на голову минами и рвущими их очередями ДШК, пошли на сближение, на прорыв. Мелькали руки-ноги, приклады. План атаки срывался. Придётся опять самому, спасая бой.

Я побежал прямо на пологий спуск, по которому пытался выехать танк. Ух, ё! Ещё один! Уткнулся в корму первому, горящему, дергался, выбрасывая столб чёрного выхлопа. И с десяток немцев вокруг. Губы мои поползли вверх и вниз, я почувствовал, что оскаливаюсь по-волчьи, глотка сама изрыгнула звериный рёв.

Как заведённый я выдёргивал гранаты, приводил их к бою, швырял в овраг. Семь! Семь гранат раскидали немцев, овраг передо мной был очищен. Только танк ещё ревел.

Я добежал до обрыва оврага, упал на краю, стал обстреливать кусты в овраге, на любое шевеление отвечая очередью.

– Атас! – прокричал кто-то рядом сипло, загнанно.

– Ампулы есть? – крикнул я бойцу.

Он посмотрел на меня безумным, невидящим взглядом, продолжая взводить гранату.

– Ампулы есть? – я подскочил к нему, встряхнул. Боец закивал, пододвинул противогазную сумку. Два шара. Не побоялся. А расколются друг о друга? А! Не до этого! Не об это надо думать! Схватил оба шара, кинул один за другим в отползавший танк – отцепился? Опоздал – запылал, как пионерский костёр!

По одному, по двое подбегали обезумевшие после рукопашной бойцы, закидывали овраг гранатами, шарами. Овраг пылал, ничего там уже не могло уцелеть, но никто не слышал меня, не слушал. Я тормошил их, орал:

– Хватит! Хватит!

Только когда кончились гранаты, взгляды стали более-менее осмысленными.

– Дальше надо, на запад!

Но гранат уже не было. Надо было преследовать врага, но около меня была только дюжина запаленных, тяжело дышащих бойцов.

– Занять оборону! Взводные, ко мне!

Один. Только один взводный уцелел. Он устало смотрел на меня.

– Занять оборону! Пулемёты и ПТР поставь здесь и там, миномёту – огонь перенести вглубь оврага. Раненых – в тыл! Ясно?

Он кивнул. Нормально. А где Кадет? Мельник? Кадет перевязывает себе руку, бледный, посиневшие губы трясутся.

– Перевяжешься, дуй к комбату. Доложишь, что атака отбита с превосходящими потерями для врага. Сожгли два танка. Понял?

Миша закивал, закусив губы. Глаза влажные, красные. Ранение – это больно. Похоже, что штыком его в предплечье зацепили.

– У тебя же автомат, как ты его подпустил так близко?

– Патроны кончились, не успел перезарядить. Из пистолета пришлось отстреливаться.

Понятно. А где же Мельник? Побежал его искать. Навстречу бежал, пригнувшись, бронебойщик. Один с двумя «удочками». А, вон остальные трое – перебегают с места на место с ТТ в руках – немцев добивают, ещё с десяток бойцов перевязывают кто себя, кто других раненых. Молодцы! А вот и санитары! От посёлка бежали три девчушки с носилками и большими сумками с красным крестом.

Мельника я едва нашел. Даже пробежал мимо шагов на пять, но потом моё сознание меня остановило и заставило вернуться. Что? Что кольнуло подсознание? А, вот – блеск оптики винтовки Мельника! А где же он сам? Я отшвырнул труп немецкого унтера, а под ним – Мельник. Не повезло моему снайперу нарваться на упёртого унтера, да ещё с МП-38 в руках. Лицо Мельника было в крови, сквозное ранение плеча, несколько пуль в броннике, одна – в бедре. Косой очередью унтер срезал Мельника, а потом, видимо, решил добить. Чем его Мельник успокоил? Грудь унтера разворочена, ТТ валяется рядом – Мельник стрелял в упор, похоже, ещё и в лицо немцу зубами вцепился.

Самая серьёзная рана – простреленная нога. Кровь вялыми толчками вытекает из раны – артерия перебита? Не теряя времени, тесаком Мельника располосовал его штанину, передавил пальцами артерию. Этим же тесаком отрезал портупею немца, подтянул к себе, перетянул ногу. Кровь перестала течь, но вытекло её и так уже, как из пробитого бидона. И пуля в ноге осталась. Кость хоть цела?

Перевязал ногу, забинтовал плечо – там пуля прошла навылет, давящей повязки, думаю, достаточно. Снял бронник – пробития, к счастью, не было. Из двух шомполов и черенка от лопаты сделал шину на ногу, так как не знал – задета кость или нет.

Мельник так и не пришел в сознание. Я взвалил его себе на хребет, подхватил его винтовку и свой автомат и пошёл к школе.

– Давайте его на носилки переложим, – закричала подскочившая девчушка с серой повязкой на руке.

– Туда иди, – мотнул я головой в сторону поля недавней схватки, – там ещё такие же есть.

Пошел дальше. От линии начала атаки до немцев я домчал за несколько десятков секунд, а обратно шел бесконечно долго. Казалось, этот путь мне не одолеть никогда. Мельник наливался свинцом с каждым шагом, а силы меня с каждым же шагом покидали.

Рядом притормозил грузовик, оттуда заорал водитель:

– Грузи!

Я его отослал туда же. И брёл дальше. Сил оставалось так мало, что я уже не слышал грохота боя, не реагировал на постоянные взрывы вокруг – раздосадованные очередной неудачей немцы остервенело били «по площади». Но я не обращал на это внимания – надо было только дойти.

Когда силы иссякли полностью, дальше шёл только на ярости и злости на себя. Я злился на себя за то, что выдохся, а бой ещё не окончен! Не окончен! Я не мог выбыть из боя! Я должен быть там! Впереди! Они же щеглы ещё, желторотики. Без меня не справятся. Ну и что, что я в армии не служил? Я прожил там, в моём прошлом-будущем, немало, а по жизненному опыту – даже много. Жизнь не жалеючи била меня, крутила, выворачивала наизнанку. А я относился к этому «философски», лишь обретая «шрамы» опыта и «серебро» в волосах. У меня есть большой опыт «кризисного» состояния, «кризисного» управления. Я – «тёртый калач». А они? Кадет, Шило, Леший, взводные? Смогут они «сломать» себя, встать вопреки обстоятельствам? Увидеть ситуацию полностью, учитывать все нюансы? Увидеть всё с «высоты птичьего полёта», отстранённо, вдаль, «за горизонт» заглянуть, а это важнейшее умение любого управленца, хоть мастера на заводе, хоть менеджера в офисе, хоть командира в бою? Смогут?

– Давай, браток, подмогнём!

Я их не услышал, но стало гораздо легче. Мельника переложили на носилки, понесли, я брёл зачем-то следом, потом остановился, поняв, что эта задача выполнена – Мельник в руках медиков.

А дальше что? От слабости – в голове муть. Никак не мог сосредоточиться. Побрёл сначала обратно к роте, но остановился, сел в воронке, ещё теплой после взрыва. В таком состоянии меня не должны видеть – мораль и дисциплина сразу рухнут. Набил трубку трясущимися руками, с третьей спички прикурил. Чёрная пелена меня накрывала. Умираю? Неплохо бы. Смерть – всего лишь избавление.

А ребята? Как они отобьются? Отобьются ли? Мне можно умереть – я уже мертв, а им – нельзя! Им надо немца изгнать, страну отстроить, сыновей вырастить, Гагарина в космос отправить. Гагарина в космос! ДА! Нельзя!

– Старшина! – рявкнул я сам себе. – Встать! Смирно! Отставить рефлексию! Долг не уплачен! Вперёд!

Я бил себя по щекам, изгоняя муть из головы, тёр виски и мочки ушей, провёл комплекс дыхательных упражнений. Не время отчаиваться! Вот реветь – в самый раз! Только не в слёзы, а зверем, чтобы враг ревел в слёзы! Раскис, нюня! Выдохся! Открывай «загашники» организма, «второе дыхание», третье, если надо. Это опасно, отнимет годы от жизни. НО! Дожить до утра! Довести ребят! Вперёд!

Дыхательная гимнастика сработала – открылось «второе дыхание», голова просветлела, но начала немилосердно болеть. Ну, это терпимо!

Потери роты в последнем бою – 23 человек, из них – девять насмерть, остальные ранены. Ранены почти все, но эти выбыли. Осталось у меня 23 бойца, если не считать меня с Кадетом, команды Лешего, Шила и контрразведчиков. Этих «спецов» Ё-комбат забрал себе ещё вчера.

Я не стал заморачиваться и свел всех в один взвод, тем более что взводный всё равно один. Он уже распределил людей, редкими огневыми позициями перекрыв овраг. Люди закончили окапывание – пока только откопав окопы для стрельбы лёжа, отдыхали. Пусть отдохнут. Успеем окопаться. Время – к 15 часам приближается, скоро темнеть начнёт – бой и затухнет, чтобы завтра разгореться снова.


Тренинг командного видения

Ясно, что ребята, там, с той стороны высотки отбились. Сколько было немцев утром? Пленный говорил – танковый полк. Ну, ещё разные подразделения – зенитчики, мотопехота, ещё что-нибудь. Танков мы пожгли уже почти на полк, пехоты набили и науродовали ещё на полк. Они должны прекратить атаки. Пусть к ним ещё подошли части – но не дураки же они лбом биться о нашу оборону? Судя по известной мне истории – дураков среди немцев было не много. Авантюристов – море, а дураков не держали.

Я лёг на брезент, постеленный на дно окопа, закурил, задумался. Что они будут делать дальше?

На первый взгляд вырисовывались несколько вариантов – накопить сил и ударить бронированным кулаком – нас мало осталось. Мы их потрепали, но и сами обтрепались. Может быть. Запросто.

Вариант два – обойти. Тоже весьма вероятно. На флангах у нас жиденькая занавесочка истощенных стрелковых батальонов без средств усиления.

Вариант три – плюнуть и переправиться в другом месте. Гм-м, станут ли терять время? Судя по карте, по пяти километров в обе стороны от нас нет ни бродов, ни удобных берегов – или топкие, или обрывистые. Хотя пехоту они влёгкую переправят где угодно. Так сколько у них её, пехоты? Во всех воспоминаниях всех фронтовиков-танкистов постоянное гундение на отстающую пехоту. Надеюсь, и здесь будет так. Точнее, у немцев так. Да и при переправе дальше пять километров – это уже не наши проблемы – мы с этим всё одно ничего не сделаем – батальон является всё ещё силой благодаря этой позиции. Вне её – мы уже ничто.

Остаются варианты 1 и 2. И комбинация их обоих, если хватит им сил. Насчёт удара в лоб – комбат уже «спрогнозировал». Будем их встречать на этом склоне высотки – сапёры дзотов наделали, фланговых огневых наготовили. Я читал, что до приема боя на обратных склонах высоток немцы допетрили только к концу 42-го, а Ё-комбат нащупал уже сейчас. Только при таком раскладе вероятность охвата и окружения возрастает многократно. Они просто обойдут нас, блокируют и пойдут дальше.

Нет, далеко не уйдут. Им эти мосты позарез нужны. Обойдут и вернутся. Точно, этого Ё-комбат и добивается, самурай херов, камикадзе. Решил выгодно разменять свой батальон на несколько батальонов немцев. Ну что ж, не самый херовый размен. Даже выгодный. Пока мы ведём со счётом 1: 4 примерно. Нормально. Это ёще не конец. На сколько нас хватит, если немец разом сможет выставить 50–60 танков и полк пехоты? Погода налаживается, завтра налёты будут, корректировщики. Эффективность их огня существенно возрастёт.

Я вздохнул глубоко. Нет, я не боялся, а вот Кадет, мой вздох интерпретировал иначе:

– Долго мы ещё продержимся?

– Всё закончится завтра.

Кадет замолчал, как-то по-детски всхлипнув носом.

– Миша, мы уже выполнили задачу. Сутки враг не смог пройти. Танковый полк мы извели под корень. Эти танки, может быть, по Парижу проходили, а вот в Липецк или Тулу уже не войдут. Я сжёг сегодня третий танк, убил больше десятка немцев. Они шли широким кольцом охватить Москву. Мы не пустили. Может, сейчас там, в тылу, выгружается целая свежая дивизия, может, танковая бригада. Они успеют занять оборону, окопаться. Может, этих трех моих, твоего, всех этих тридцати танков и тысячи солдат немцу и не хватит там, под Москвой. А если не тридцать танков, а пятьдесят? Они тогда и до Москвы не дойдут. Ты думал когда-нибудь, для чего мы на этой земле? Я думал. И не мог найти ответа. Не мог понять. А сейчас знаю – я родился, рос, учился с одной целью – не дать немцу войти в Москву! И когда я завтра погибну – я умру самым счастливым человеком – они не пройдут! Мимо меня – не пройдут! Жить, защищая Родину, и погибнуть в бою за неё – не это ли самая достойная из возможных судеб? Смотри, обстрел слабеет. Неужто немец устал? Ну, и хорошо. Миша, постарайся поспать. Чую, всю ночь копать будем, а завтра – воевать. Отдохни, сил наберись. Это приказ. А я пойду комбата проведаю, сапёров попрошу.

Комбат был в НП один. Не было даже связистов. А вот в углу появился ДП и стопка «блинов» к нему, гильзы рассыпаны по земляному полу. Ого, оказывается, всё было серьёзно! Комбат был в грязи по уши – реально – даже лицо в грязи. На моё появление отреагировал только кивком.

– Чуть не прорвались, представляешь, Витя. Штаб в атаку водил, – сказал он мне, не отрываясь от стереотрубы, – но, похоже, это всё, что они сегодня смогли. Что думаешь?

Охренеть! Я – Витя! Обычный старшина? Комбат, видно, охерел в атаке.

– Темнеет, – ответил я. – Не любит немец ночью воевать – днем до хера успевают. А вот погода налаживается, нам на беду. Будет нам завтра «адская карусель» «лапотников».

Комбат оторвался от трубы, втянул ноздрями воздух:

– Похоже, ты прав. Зенитки нам не помогут. Так что думаешь?

Я выдал ему результат своих размышлений.

– Да, я тоже так думаю, – кивнул он, – Как ты уже заметил, готовим круговую оборону. Я прикажу эвакуировать тыл, медсанроту, автопарк. Бодаться будем до последнего, но потом мы сможем отойти только в тот лес. Надо на той лесопилке организовать промежуточный лагерь. Только не знаю, кого старшим назначить. Хотел тебя, но Степанов выбыл. Будет эвакоколонной командовать. Кто на роте может остаться?

– У меня в строю только один взводный остался.

– У всех так. Командиры выбывают слишком быстро. У меня командиров на взводы не хватает. Отдать некого.

– А, нужен такой, чтобы и там справился и тут не отощать? Тогда пусть Кадет командует.

– Кадет? Ты в своём уме? Он же пацан совсем!

– Точно. Перспективный пацан. Пусть учится руководить.

Комбат покачал головой, потом махнул рукой:

– Вон, боевой журнал батальона, пиши. Приказ пиши о присвоении Кадету, как там его, Перунов? Звания «сержант» и задания на организацию запасной позиции в районе лесопилки. Что вылупился? Нет у меня больше нач-штаба! Штыком ему кишки выпустили. Не стал он твой «доспех» надевать, жив был бы. Пиши. И писаря нет – он теперь пулемётчик. Никого нет. Даже Школеров погиб. Хоронить нечего – снарядом прямое попадание.

– Написал.

– Ещё пиши – в случае моего выбытия командование батальоном принимает комроты-раз, то есть ты.

– Как же так-то? Я даже не командир!

– А кто ты? Сапог? Валенок? В тебе я вижу мою замену! Знаю, сбережёшь людей. Воюешь ты получше многих, пиши! Дальше – при невозможности продолжать бой приказываю отойти в лес, на запасные позиции, с дальнейшим выходом на соединение с регулярными частями Красной Армии. Написал? Давай подпишу. Печать поставь, вот она лежит, число и время. Собери всю эту канцелярию и Кадету передай. Людей ему выдели. Иди, потом подходи, думать будем.

Сначала я нашёл Тараса. Приказал ему готовить отход тылов.

– Что именно готовить?

– Всё. Уводить надо всю технику, транспорт, да, ё-моё, ты старшина или кто? Всё! Исполнять! На весь имеющийся транспорт погрузишь раненых. Чтобы ничего, что в завтрашнем бою не понадобится, тут не оставил! Что не сможешь увезти – уничтожь! Командует колонной капитан Степанов. Если что-то непонятно – к нему. И вообще – пора бы уже научиться своей башкой думать! Исполнять!

Тарас заметался на месте, видно, не зная, что именно делать в первую очередь.

– Стой! – остановил я его. – Не мечись, соберись с мыслями, обдумай всё хорошенько, потом беги. Дотемна не высовывайся из укрытий. Лучше скажи, что успел сделать в лесопилке?

– У-у! – глаза Тараса блеснули. – Полноценный ротный склад! На неделю провианта и боезапаса.

– Херово. Пропадёт половина. Отходить будем пешим порядком лесами. Как потащим?

Тарас пожал плечами.

– Ладно, не твоя забота. Степанову помоги. Школеров погиб, ты теперь зампотыл. Принимай хозяйство.

Тарас плюхнулся на лавку, стянул с головы каску и пилотку, весь как-то пригорюнился.

– Отставить траур! Твоя задача – сохранить тылы батальона и всех раненых бойцов и командиров. Будут тылы – будет батальон, потеряешь имущество – расформируют.

– А люди?

– Людей пришлют. Полбатальона живы – подлечатся – в строй встанут. Тыл – скелет батальона, будут кости – мясо нарастёт. Нас из окружения дождись. Только сохрани всё, что мы с таким трудом создали. Ты понимаешь, что я хочу тебе сказать?

– Да, Витя, я тебя понял. А вы?

– Мы ещё пободаемся тут. Налегке будет проще оторваться и уйти. Ты давай, помозгуй тут, но не волынь долго. До утра должны отойти так далеко, чтобы танки вас не догнали. Если погода будет ясная – схоронитесь где-нибудь, с темнотой продолжите путь. Для самолетов фашистов ваша колонна – мишень. Ладно, удачи!

– И вам, старшина! – раздалось многоголосо с разных концов Тарасовой ямы. Во как! Тут оказалось полно народа. Хотя не стемнело ещё, но в овраге «Тарасовой ямы» я их уже и не видел.

Побежал, всё так же пригнувшись, проведать Степанова, проговорили с ним с полчаса. Мельника винтовку отдал Степанову, обещал передать.

Обстрел ослаб. К длинному южному оврагу, где закрепилась моя рота, уже не перебегал, а шёл. Вместе с Шилом, его ребятами и группой сапёров, загрузившись, как мулы, минами и ящиками с Ф-1. Эти сапёры умели ставить растяжки – я им этот нехитрый партизанский приём из будущего показал ещё в процессе формирования батальона, чем заслужил репутацию минёра-виртуоза, хотя не смог бы обезвредить ни одной мины. За ночь команда Шила должна была зачистить овраг, а сапёры – заминировать. Пока же они расположились в наших окопах – роту я отводил, оставив Шилу лишь один станковый пулемёт с усиленным до трёх человек расчётом.

Пока рассеянной группой – чтобы все не погибли разом от шального снаряда – шли на новый рубеж, я инструктировал расстроенного Кадета.

– Ну почему я? – ныл он.

– Отставить, сержант Перунов!

– Это нечестно! Что думаете, я не вижу, что вы меня просто отсылаете?

– Да, сержант, отсылаем. Потому что хотим, чтобы ты, сержант, стал генералом. Генералом, понял? И ты можешь им стать!

– И ты можешь! И комбат!

– Нет, Миша. Ничего ты не понял. Я уже умер, Ё-комбат – тоже. Он ещё на границе погиб душой, вместе со своим погранотрядом. Его существование приносит ему только боль. Каждую ночь – боль. Ты потом это поймёшь. Сейчас постарайся понять вот что, на будущее. Твоё, офицерское будущее.

– Сейчас нет офицеров.

– Это и плохо, что ты судишь о вещах по обёртке. Всяк, посвятивший себя защите Родины и ведущий в бой людей – офицер, как его ни называй. Ты-то должен это понять, ты же потомственный военный. Но дело не в этом. Постарайся понять, а потом суди. А понять надо следующее: завтрашний бой не имеет смысла, не рационален. Задачу свою мы выполнили, большего от нас никто не может потребовать. Завтрашний бой – самоубийство рот батальона.

– Вообще не понял.

– И я об этом. Я тебе постараюсь объяснить, ты постарайся понять. Если не поймёшь – хорошим командиром не станешь. Так вот, с точки зрения военного искусства дальнейшее наше пребывание здесь – профанация на грани преступления. Нас осталось на полноценную роту, учитывая видимость звёзд и, значит, завтрашнее появление авиации у противника, про пушки можно забыть. А утром на нас выйдет танковая дивизия. Час-полтора боя – и всё! Исходя из этого, комбат сейчас же должен отвести свою часть в тыл на переформирование, спасти батальон, тем более что приказ такой он получил. Но… Позади нас, восточнее, только та самая истощенная дивизия. На марше. Больше никого. Отойти – значит, открыть дорогу танкам на восток, на Москву, Липецк, Тулу – куда они там нацелились? Так что, Миша, тылы уходят, ты готовишь место для отхода в лес, а мы ещё будем держать немца. Сколько Бог даст, столько и будем держать. Зубами.

– Я это понимаю! И я тоже хочу остаться!

– Не это ты должен понять! Пойми главное. А главное – не бой, а то, что будет после боя. Мы будем зубами держаться, а как зубов не станет – отойдём в лес. А там ты должен подготовить всё не для боя, а для спасения тех, кто выживет. Ты должен сделать отсечные позиции, завалы, ловушки с помощью сапёров. До лесопилки должны дойти только наши, а немцы должны остаться. Тебя я назначаю командиром лагеря и отряда. Если не придёт ни комбат, ни я, то ты должен оторваться от врага, лесами вывести людей на соединение с нашими частями. Понял? Жизнь всегда важнее самой геройской смерти. Ты должен спасти всех, кто выживет. На дороги не суйся, веди отряд лесами. Вспоминай, как я учил маскировке. Вас будут искать, преследовать. Маскировка – главное. Ты помнишь, чему я учил?

– Помню, – буркнул Миша.

– Вот и хорошо. Ну, тогда забирай эту канцелярию, топай к Тарасу, он тоже тебя проинструктирует – он же организовывал там «базу подскока», и дуй туда, осмотрись. Позже я буду присылать людей. Командуй, сержант Перунов! Надеюсь, ещё увидимся!

Мы обнялись, потом я подтолкнул его в сторону Тарасовой ямы, сам подозвал взводного, обрисовал ему диспозицию и наметил линию обороны, поставив задачу по её подготовке:

– Все окопы, дзоты, огневые на нашем участке надо соединить ходами сообщения, всё со всей тщательностью замаскировать. Я проверю! А завтра ещё «проверяющие» прилетят и с пикирования накажут нерадивых. В окопах и огневых сделать запасы патронов, гранат, воды. Огонь предполагается такой плотности, что поднос боеприпасов будет невозможен, всем запастись заранее. Школеров, молодец, царствие ему небесное, успел нас затарить под завяску. Задача ясна?

– Так точно! Придётся опять всю ночь бегать и копать, копать и копать. Сна не будет.

– Покой нам только снится. Ребята, к этому дню мы шли всю жизнь! Родина нас кормила, обувала, одевала, воспитала такими, какие мы есть. Неужели в самый ответственный момент, момент истины, мы не найдём в себе силы ещё чуть-чуть пересилить себя, чтобы подготовиться как следует и защитить Родину, родителей своих, родных своих получше? Чтобы убить нелюдей этих побольше? Не пропустить? Не сумеем перебороть себя, не найдём силы – грош нам цена! И матери наши будут не гордиться нами, а разочаруются в нас. Хотите ли вы, чтобы враг проехал по вашей родной улице на танке или мотоцикле? Нет? Тогда убейте его тут, чтоб дальше не прошёл! А чтобы убить немца, надо подпустить его на расстояние уверенного поражения и остаться в живых до этого. Поэтому – копаем и бегаем, потом копаем, копаем, копаем! И всё маскируем, прячемся. Вы должны видеть врага – он вас нет, вы должны попадать в него – он не должен понять – откуда в него прилетело. Сюрприз надо фашистам заготовить, чтобы удивились. До смерти удивились! Так я думаю. Но сначала – ужин! Айда жрать, мужики! Впрок надо натрескаться и на завтра запастись – тылы мы на восток отправляем, чтобы не мешались под ногами.

Пожрать – это всегда пожалуйста! Весело гомоня, остатки роты заполнили «Тарасову яму».


Минутка размышлизмов не в тему (либерастам – не читать)

Всё-таки хорошо, что я оказался среди энкэведешников! За всё время ни разу – ни паники, ни трусости, ни сомнения. Герои! В штыковую на немца – как на празднике Масленицы в стенку кулачного боя – морды горят, глаза блестят, зубы скалят! Перед танком никто не вскочил, не побежал! Ждали, кидали гранаты, бутылки. При ранении орали, но не скулили, не причитали. Моральное состояние батальона – боевое, несмотря на потери. Как там в американских пособиях: «при потерях за один бой больше десяти процентов личного состава подразделение теряет боеспособность», а у нас от роты осталось двадцать процентов осталось – нормально. Приуныли, конечно, но о бегстве никто и не помышляет. Я им сообщил, что тылы уходят, и всяк боец тут же понял, что это пушистый зверёк песец подкрался, что завтра – «наш последний и решительный бой», но вон, зубоскалят, гуляш наворачивая. Орлы! Чудо-богатыри!

А в моё время о них писали лишь как о заградотрядах, палачах. Забыли? Или это умышленный обман такой? Тогда – это предательство. Да, так оно и есть – предательство! Из страха, ненависти, зависти, от осознания собственной ничтожности. Смогут ли эти «тролли» интернетовские или политики наши крикливые с их лощёными мордами вот так просто под танком не обосраться, в рукопашной от блестящего штыка увернуться, раздробить прикладом врагу морду, стирать с лица кровь и мозги друзей? А потом есть ужин и со смехом рассказывать самые страшные моменты минувшего боя? И смеяться. Над своим страхом? Не смогут? Не смогут. Сами ничтожества, других опускают до своего уровня, вываливая в грязи, оскорбляя.

Мой знакомый был в Чечне. Водилой. Не воевал. По нему не стреляли даже ни разу. А на железную дорогу мы устраивались вместе. Чтобы на железку попасть – комиссию надо пройти, как в космос отбор. Как «чеченца» его погнали к психиатру. Он комиссию не прошёл – устроил скандал – его завалили. А скандалить он стал из-за вопроса психиатра: «Можете ли вы пожертвовать жизнью?» Он спросил: «Смотря за что. За близких, за Родину – запросто – я это и делал в Чечне». А в карточке ему записали: «Склонен к суициду». Не взяли на работу – потому что псих. Понятно – не патриот, а псих! Родину обсирать и торговать ею оптом и в розницу – это признано искусством, а защищать её – психическим отклонением. Как же так за полвека вывернуло мой народ наизнанку? Почему?

Хотя я-то не такой почему-то. Даже над изделиями нашего автопрома не смеялся никогда. А проработав на заводе (не автомобильном, другом), узнал изнанку производства, понял, почему у нас «десятку» двадцать лет не ставили на конвейер, почему производили только дешёвки, «классику», а не автомобили.

Теперь осталось понять, как вместо интеллектуальной элиты у руля оказались отбросы человеческого вида? Я слишком со многими «директорами», «менеджерами», «начальниками» общался, и не только по работе, но и «неформально», «по душам» – составили они о себе впечатление. Впечатление такое же, какое остаётся, когда наступишь в дерьмо. Даже отмоешь ботинок, а запах мерещится, тьфу, гадость!

И за всю прошлую жизнь ни одного Степанова-старшего, никого, похожего на Ё-комбата. Куда они делись? Не вымерли же, как динозавры? Погибли все на войне? Да ну, на хрен! Всех не перебьёшь! В среднем звене управления подобных Степанову-младшему (заматереет, с отцом сравняется) – большинство, а вот выше поднимается только то, что никогда не тонет. Когда это наша страна стала той рекой, по поверхности которой плавали не величественные корабли, а только дерьмо? Даже полковник КГБ, ставший президентом, оказался им же, как оказалось. А народ так на него надеялся, чуть не молился! Видимо, не верили, что зараза эта проникла и в ФСБ-КГБ-НКВД. Везде она, гнилостная плесень, проникла.

Что-то я размечтался не в тему! С Божьей помощью я сейчас не в том проклятом мире, а здесь. И здесь всё конкретно – тут свои – там враг. Свои – надёжные, «реальные», «настоящие» пацаны. Враг? Настоящий враг, не срывающий личины, бьющий, получающий в ответ, держащий удар, честный враг. Я убиваю их – они меня. Это лучше, чем подленькое отравление, удавливание, извращение и зомбирование. Кто в моём времени враг? Кого бить? Кто убивает Россию? Не видать. Скрывают облик свой враги, «переводят стрелки» то на янкесов, то на жидов, то на наших же говнюков-предателей. Врага не видно, как будто и нет его. Многие так и думают, а льющиеся на нас беды считают нашей же оплошностью. Всё плохо, потому что это мы плохие. Так-то.

А! Хрен с ними со всеми! Я здесь и сейчас. Тут мои ребята, что в рот мне заглядывают, ждут чуда, там Ё-комбат, фундаментальный мужик, а там – ВРАГ! Всё просто. Пойду лучше к комбату. «Перетрём» дела наши скорбные.


О том, как нужда заставляет стать героем

На рассвете меня растолкали. Оказалось, я уснул, сидя в окопе, уткнувшись каской в стену окопа. Блин! Лучше б лёг. И бронник снял. Всё тело затекло, болело. А, да, я же не собирался спать. Вот и трубка валяется – я присел покурить. Так и уснул.

– Едва нашли тебя, старшина. Семёнов с ребятами вернулись.

– Что-то я всё прозевал. Как сходили?

– Нормально. Все вернулись. Несколько танков дожгли. Немец на это сильно осерчал – минами долбил и долбил.

Это тоже была моя идея. Я постоянно помнил о прочитанном однажды опусе в Интернете о феноменальной эффективности работы гитлеровских ремонтников. И хотя мы пока не видели ни одной попытки отремонтировать или утащить с поля боя танк, поделился своей озабоченностью с Шилом. Он собирался на «охоту» на вчерашнее поле боя, обещал «перевести» подбитые танки из категории ремонт-нопригодных в утиль.

Небо было ясным, облачность была не сильной. Беда! Заметно похолодало. Меня со сна даже затрясло – продрог. Стал потягиваться, разминая затёкшие мышцы.

– Тихо-то как! – почему-то шёпотом сказал боец, что меня разбудил.

– Это ненадолго, – ответил я ему.

Полустанок, высотка, поле, полотно и дорога выглядели безлюдными. Кого смогли – потемну отправили на восток. Остальные, скорее всего, – спали. И это правильно. Три бессонные ночи, двое суток боя, сотни тонн перелопаченной земли – пусть хоть чуть отдохнут. Пойду-ка я меры маскировки проверю, пока можно что исправить.

Наш батальон и один из батальонов дивизии – всё, что осталось здесь. Дивизия отошла ночью, исполняя приказ на выравнивание линии фронта – севернее враг очень уж далеко продвинулся. А нас оставили прикрывать отход.

Обошёл, сделал несколько замечаний, сонные, уставшие бойцы безропотно стали поправлять. Обход закончился в «Тарасовой яме» завтраком. Оскальдович не уехал, остался, доброволец херов. Сейчас он кормил завтраком, по объёму превышающим суточную норму, всех желающих. А мне из термоска налил кофе. Я его душевно поблагодарил, похвалил.

– Не за что. Вот если бы был настоящий кофе, тогда бы!.. А это – немецкая подделка.

– Был бы у бабки жезл, была бы она дедкой. Я и не заметил разницы, думал – настоящий кофе.

– Настоящего, сразу видно, не пробовал.

– Вполне возможно. Ты мне лучше скажи – ты на хрена остался, доброволец хренов?

– Это как это? Кормить вас остался, воевать.

– А то мы без тебя не поедим и не повоюем! Сказано тебе было отходить!

– Обижаешь ты меня, Виктор Иваныч! Что я, хуже других? А-а! – он махнул рукой, отошёл. Правда, обиделся, ты глянь-ка!

Я допил кофе, собрался, распихал сухпай по периферийным карманам, подошёл впритык к повару, громко зашептал ему на ухо:

– Слушай мой приказ, Оскальдович! И если меня хоть чуть уважаешь – исполни! Как тут закончишь – сразу уходи на лесопилку. Там Кадет за старшего, помоги ему. Мы туда после боя отойдём, но будем уже в окружении. Будем по тылам врага прорываться, твои способности нам очень пригодятся. Поэтому тут мы и без тебя управимся, а вот там без повара нам трендец! Надеюсь, ты меня правильно поймёшь! По лесам натощак много не прошагаешь.

– Я тебя понял, Витя, всё сделаю. Ты только вернись.

– Это уж как получится. Давай простимся на всякий случай, брат!

Мы обнялись.


Восток окрасился в красное, когда я пришёл на новый НП комбата.

– Утро доброго, – пожелал я.

– Скоро прилетят – пожелают «доброго утра». Пулемёты я отправил вместе с «мухоморами», зенитки поставил на прямую наводку, замаскировал. Беззащитны мы будем.

– Это не есть хорошо. Но зенитки – не панацея. Сбить самолёт с земли непросто. Танки – важнее.

– Я тоже так решил. Души убитых в бомбёжке опять на мне повиснут. Возвращайся в роту. Предстоящим боем руководить не получится – резервов у нас нет, а они такой массой навалятся, что сомнут сразу.

– Посмотрим. Куда делись мои спецы? Команды Шила и Лешего?

– В тылу я их посадил.

– И где у нас будет тыл?

– Кромка леса. Отход прикроют. Всё, старшина, свободен.


Я сидел в своём дзоте-НП и тихо охеревал. Правильно сказал техник из фильма «В бой идут одни старики» – самое плохое на войне – ждать. Сидел и ждал немца. От нервов уже и автомат перебрал, и гранаты по два раза переложил, все рожки патронами забил, а не