Аве Бак - Время шаманов

Время шаманов   (скачать) - Аве Бак

АВЕ БАК
ВРЕМЯ ШАМАНОВ

Иллюстрации Владимира Пивня.


ПРОЛОГ

Я взошёл на ступень!

Айхай! Айхай!

Я достиг небесной страны

Шагарбата!

Я взошёл на самую верхушку тапты!

Шагарбата!

Я вознёсся до полной луны!

Шагарбата!

(заклинание-восхождение сибирских шаманов)

Мирча Элиаде. Шаманизм

Есть место, куда не дойти обычным путём. Туда можно добраться лишь дорогой грезящего сознания, которое обожжено сиянием открывающейся вечности. Каждый, кто побывал там, никогда не вернётся полностью. Те, кто остались там – высушены пустотой безвременья, те, кто возвратились – кажутся призраками из иного бытия.

Говорят, что там, посреди всего несуществующего, лежит круг. В круге замкнуты воедино начало и конец, ибо всё лишь повторяется, не ведая того. Этот круг – есть дорога сама по себе. Дорога обещает путнику покой, но, всё, что кажется покоем – лишь дорога. Хочешь достигнуть покоя – встань на дорогу и помни, что никуда не дойдёшь.

Ещё говорят, что посередине круга кто-то замечал фигуру сидящего человека и многим он казался глубоким скорбящим стариком и улыбающимся ребёнком одновременно. Он сидит и дремлет в центре круга, но иногда, он берёт круг в левую руку и бьёт в него колотушкой, зажатой в правой руке, а круг поёт ему как шаманский бубен. Бубен поёт и рассказывает о тех путниках, которые странствовали по его краям в поисках ответа. Бубен поёт, а старик смеётся, – он знает, что ответа нет и что ответов много, а путников ещё больше. И в каждое своё пение бубен выбирает в круге времени одну из историй о странниках и развлекает ею старика.

Говорят, что старик слушает молча и улыбается, или смеётся, или лицо его становится скорбным, а в глазах отдыхает тихая печаль.

Ещё думают, что старик ведает всё без рассказов и стараний бубна, но кто его знает. Мало ли чего наговорят, затерявшиеся в круге бытия. Только замечена была кем-то на краю бубна огромная росомаха, которая лизала старику руки и рычала под пение бубна одну историю, выпавшую из-под крыла мудрого ворона в реку….

* * *

Осень в N-ске удалась как всегда, – и дождями, и грязью, и стаями голодного воронья. Лозунги и портреты висели красными, яркими заплатками на серых улицах, гордо поглядывая на плюхающих по лужам граждан. Среди этого цветового однообразия и усыпляющей одинаковости совершенно неожиданно и экзотически выглядела невысокая фигура пожилого человека, послушно семенящего за рослым милиционером. Эта необычность заставляла прохожих останавливаться и провожать взглядом, торопящегося не отстать дедка, а некоторых даже приоткрывать рот от удивления, в то время как, мальчишки не стесняясь, бежали за ним стайкой, показывали пальцами и громко обсуждали. А удивиться было чему!

Старичок, прежде всего, одет был совершенно не по-нашенски. Тёплый азиатский халат тёмно-синего цвета, похожий на долгий до пят кафтан, выцветший от старости, ещё хранил на себе едва различимые контуры золотистой вышивки из диковинных зверей и птиц. Особенно на спине явно угадывались очертания скачущего во весь опор коня. Когда дедок приостанавливался, чтобы перекинуть с плеча на плечо свой чёрный мешок, конь двигался со складками халата и, казалось, начинал бег, что вызвало восторг увязавшихся мальчишек. В свободной руке путник нёс две деревянные палки длиной в свой рост. Палки напоминали детских деревянных коняшек-скакалок, чтоб в будёновцы играть. Они начинались конскими резными головами, а заканчивались почти настоящими хвостами, накрепко привязанными к концу палок кожаными шнурами. Маленькие колокольчики на палках, размещённые по всей длине, весело звенели, собирая всеобщее внимание. Надо заметить, что некоторые глухие перезвоны и стуки доносились иногда и из мешка, но, что там хранил приезжий азиат, оставалось для всех загадкой. А вот голову незнакомца венчала обычная тёплая солдатская ушанка.

Дедок хитро поглядывал на зрителей раскосыми глазами-щелочками, которые очень оживляли его спокойное совершенно круглое, как полная луна лицо с вдавленным носом-пятачком. Усики и бородка были столь жидкие и бесцветно-незаметные от седины, что могли вызвать только иронию или сочувствие настоящих почитателей доброй русской бороды.

На милиционера, лейтенанта Пятакова, никто особенно не смотрел, – его, Гришку, все и так в этом районе N-ска хорошо знали. Вопрос был в другом: «Куда ж Гришка-милиционер ведёт этого жителя Востока и будут ли ещё поступать подобные экземпляры в город?»

Гришка на зевак не праздновал. Он точно знал – кого и куда сопровождает. Товарищ майор Зыбин чётко поставил задачу: «Вот, Григорий, прислали к нам на выселение народного музыканта из сибирской тайги. Вроде он ещё у них и шаманом работал, попом то есть. Оказалось, что их, таких вот, слишком много в тайге развелось. Поэтому, принято решение, освободить трудовые массы Сибири от влияния тёмных религиозных сил. Музыкальные инструменты разрешили оставить. Там барабан на тазик похожий, погремушки какие-то, палки деревянные. Вот сменный головной убор, смотри, с рогами в железках. Тфу ты! Ну, вроде как народная одежда. Документы есть. Справка. Зовут: Бальжит Чолпоев. Веди его на улицу Соломенную, 2 к вдове Карасёвой на проживание. На питание он прикреплён к столовой завода «Красный Щит», пенсию на него оформили по-старости мизерную, я с директором завода поговорю, пусть кочегаром возьмут или сторожем. Всё! Веди!»

Анька Карасёва, вдова, как и многие в те послевоенные годы жила сама, растила сына Кольку десяти лет и, конечно, никаких постояльцев к себе не желала. Домик махонький, только сказать можно, что в три комнаты, а так, одна с фанерными перегородками.

Вдова строго посмотрела на молчащего деда.

– А если не возьму?

– Майор Зыбин приказал! – Громко для уверенности сказал Гришка.

– Я не милиционер, мне приказывать не надо. Что мне толку с нерусского этого? Лишний рот голодный.

– На работу определим. Наоборот кусок хлеба в дом принесёт. – Уверенно доложил лейтенант.

– Дед, ты по-русски-то хоть говоришь? – Обратилась Анька к старику.

– Мала-мала говорю. – На удивление всем ответил азиат.

– А делать что умеешь?

– Работа знаю. Дерево рубить, пилить. Еда варить. Белка стрелять. Могу. – Чётко доложил дедок.

– Звать его как? – Снова повернулась она к Пятакову.

– Бальжит Чолпоев.

– Да, Бальжит. – Подтвердил дед.

– Трудно. Будешь дед Боря. Понял?

– Ладна. Буду. – Без выделываний улыбнулся дед.

– Тогда иди за мной, дед Боря. – Уже мягче сказала Анька. – Можешь доложить майору, что поселил его у меня.

– До свидания! – Пятаков облегчённо вздохнул и поспешил в райотдел.

Дед Боря прижился у Карасёвых. Бодрый и сильный оказался не по годам. Рубил дрова, таскал воду, забор поправил, в полах в доме прогнившие доски заменил. Определили его на завод в сторожа, выяснилось, что стреляет метко. Зарплату всю подчистую Аньке отдавал, как родной. По-русски хорошо болтать научился.

Один раз только ему вдова пригрозила, что выгонит. Стала Анька замечать, в доме запах тяжёлый стоит, вонь, можно сказать. Сначала подумала, что крыса под полом сдохла или Колька какую дрянь затащил. Потом походила-походила, попринюхивалась и определила, что вонь эта, псиная, от деда Борьки идёт. И точно! Вспомнила, что за два месяца ни разу не видела чтобы он, как положено, нагрел воды и обмылся. Всё считала, что в баню ходит с мужиками с работы.

– В баню, дед Боря, в баню завтра пойдёшь! – Грозно выдала вдова. – Воняешь, сил моих нет!

– Нет, баня плохо, совсем плохо! Тунгус весна в баню ходить, на речка.

– Ты посмотри на него, – возмутилась Карасёва, – он весной в баню собрался! Я тебе дам весной! Завтра! А не пойдешь, выгоню! Будешь жить в милиции, в тюрьме!

– Нет милиция, нет тюрьма! – Засуетился дедок. – Баня хорошо, завтра баня иду!

С тех пор она строго проверяла его регулярные посещения городской бани.

В целом же, дед Боря был молчаливый, спокойный, ни с кем дружбы не водил, водку пил умеренно, только если сама на праздник наливала. Правда, любил иногда вполголоса свои таёжные песни повыть. Тоскливые такие, но не всегда. Бывало, глаза-щелочки раскроются и загорятся огоньками-чертиками как угольки, тогда песня выходила резкая, быстрая со вскрикиваниями, а сам приподнимется с табурета и начнёт в ладоши бить и ногами притопывать, закружится на месте, – сначала медленно нехотя, а потом быстрее, и уже не дед как-будто, а мужик молодой и на лицо пригожий. Песня воздух рвёт, тунгус как ветер кружит, – аж смотреть жутко, и Аньке самой хочется вскочить и скакать рядом в этом ритме диком, вдруг, встанет дед Борька как вкопанный весь дрожит, побелевший как снег и шепчет, шепчет слова непонятные, чужие. Потом сядет на место и смотрит на вдову, словно спрашивает: «Нравится мой танец?» Она и не рада, что глядела на такое, а с другой стороны, ну сплясал человек, нельзя что ли? Редко, правда, танцы эти случались, да и плохого от них никому не было.

Прошло два года. Колька подрастал смышлёным и работящим. Мать нарадоваться не могла, всё отца его погибшего вспоминала: «Ну, точно корень Карасёвский! Будет с Коленьки толк, будет!» С дедом Борей Коля особенно не дружил, но и ссор между ними никогда не было, каждый сам по себе.

Как-то в холодный октябрьский вечер сын вернулся мокрый насквозь. «С ребятами, мам, набегался у реки, ну, и упал в неё». А сам весь дрожит, губы синие, ноги подкашиваются. Анька его водкой растёрла, чая горячего выпить заставила, печь жарко растопила и в одеяла позаматывала, укладывая спать. Среди ночи Колька заметался в жару, забредил, ничего не понимает, никого не узнаёт.

Дед Боря не спал эту ночь, всё сидел возле Аньки и неотрывно на горящего Кольку смотрел, только губами шевелил еле-еле. Утром сына горячка не отпустила, казалось, ещё больше забрала.

– Дед, сиди возле Кольки, а я за доктором побегу! Вот холодный компресс прикладывай и пить дай, если в себя придёт. Понял?

Дед как-то удивительно пристально и внимательно посмотрел на Аньку и, ничего не ответив, пошёл в угол и вытащил из мешка свой барабан. Коля говорил, что он бубном называется. Странный это был инструмент: большой плоский овальной формы, на деревянную основу натянута кожа какого-то животного. На внешней стороне кожи по краям нарисовано синим и красным много маленьких человеческих фигурок, возле них птицы и звери. Посредине восемь двойных линий, как-то Коля пересчитывал. С обратной стороны бубна сделана была вертикальная ручка, чтобы его держать и деревянные поперечины, на которые навешано неисчислимое количество звенящего металла: колокольчики, фигурки зверей, погремушки, монетки и прочая мелочёвка.

Дед Борька взял в левую руку бубен, в правую короткую толстую кость-колотушку, подошёл к Колькиной кровати и, склонившись над ним, тихонько начал постукивать по натянутой коже инструмента. Потом широко расставил ноги, воздел глаза вверх, откинув назад голову, что-то крикнул по-своему и семь раз сильно ударил в бубен. Присел на постель у Колькиных ног, песню затянул заунывную.

Только тут Анька, смотревшая на выбрыки старика уставшими и непонимающими глазами, вдруг обнаружила, что Коленька приподнял веки и зашептал чуть слышно: «Пи-и-ть». Она бросилась к ведру, зачерпнула полный ковшик и встала у изголовья на колени, чтобы приподнять сыну голову и тихонько поднести воду к горящим губам.

– Нет! – Вдруг сказал дед и сунул свой палец в ковш, а потом стал водить им больному по губам. – Так! Так! – Настойчиво пояснил Аньке, как следует поить сына.

Она его сразу послушалась и стала чистой тряпочкой водить и выжимать воду на губы.

– Стой! – Сказал дед. – Доктор зови! Не успеешь, а то!

Со всех ног бросилась она в больницу и через пару часов машина забрала беспамятного сына в отделение. Среди ночи высокий уставший доктор подошёл к ней в коридоре.

– Держитесь голубушка. Менингит. Очень опасное состояние. Тут вся надежда на организм, мы пока ещё бессильны перед этой болезнью. М-да-с. Бессильны.

И пошёл, разрезая вздёрнутыми мальчишескими плечами тусклый казённый свет в коридоре.

Утром её пригласили к главному врачу.

– Вот, что я просил бы вас, Анна Ивановна. Судя по всему, менингит у Коли в завершающей фазе. Сами виноваты, что сразу не привезли, сами! И не спорьте! Мы уже ничего не сделаем. Всё, как говорится, в руках судьбы. Мы вам дадим все необходимые лекарства и поможем перевезти Колю домой. Да! Домой! У меня лишних врачей нет, а посылать под суд тех, кто невиновен в том, что может случиться с вашим сыном, я не намерен. Как чуть жар спадёт, мы его привезём. Идите, идите, Анна Ивановна.

На следующий день к обеду больничная машина доставила мальчишку домой. Внесли на носилках, бережно уложили на кровать. Врач что-то долго говорил Аньке, показывал на склянки с лекарствами, разложенные на столе. Она только кивала, ничего не понимая и не слушая. Доктор замолчал, посмотрел на неё сочувственно и вышел за порог.

Коля лежал неподвижный и белый как выстиранное полотно. Жар спал, но забрал с собой все силы ребёнка. «Умирать привезли» – прошептала Карасёва и сама не своя от великого горя, не зная ни способов, ни слов, что могли бы помочь сыну, стала отчего-то суетливо и дурно мыть в доме полы с каким-то отчаянным усердием.

Тунгус вернулся с завода в сумерки. Сразу от дверей прошёл к кровати, откинул одеяло и положил правую руку Кольке на грудь.

– Аня! Аня!

– Да, тут я. – Ответила мать из тёмного угла у печки.

– Говорить буду. Ты слушай, потом сама говорить: «Да» или «Нет». Хорошо? Хорошо?! Скажи! – Вырвал он Аньку из состояния отрешённости.

– Ну, говори.

– Я могу Коля лечить. Он поправится. Совсем здоровый, очень. Крепкий будет, батыр! Хочешь?

– Врёшь. – Холодно обронила Анька. – Не рань мою душу ещё больнее.

– Моя не врёт. Никогда. Я в тайга много людей лечить, много как дерево в лесу. Могу.

– Можешь? – Анька подошла к деду и впилась в него взглядом. – Так что ж ты стоишь, ирод, лечи, лечи, что хочешь, возьми! Дом, деньги, жизнь мою забери! Лечи!

– Я лечить Кольку. Дед Боря победить хвороба. Только слушай. Твой сын уже там, – дедок показал пальцем вверх, а потом вниз, – у духов предков. Они его ждут. Дед Боря пойдёт к ним и будет просить отпустить Колька домой к тебе, ещё жить чуток. Если они отпустить Колька, он будет здоровый. Сколько лет они дать ему жить, не знаю. Они мне там говорить. Хорошо?

– Не поняла, ты в своём уме старый? Как это они определят, сколько ему жить?

– Да! Они! Духи ждут, когда дед Борька придёт. Ещё три дня ждут. Потом всё. Я когда малый был, как Колька, тоже сильно хворать. Мой дед ходил к духам, потом отец ходил, потом духи меня отпустили. Тогда я стал шаман и духи слушать меня и не забирать. Если Колька потом стать шаман, как дед Борька, долга-долга жить будет, сколько хочет. А нет! Опять будет умирать. Как?

– Не знаю. – Поражённая таким мистическим бредом постояльца, Анька разрывалась между страхом перед ужасным откровением и беззаветной любовью к сыну.

– Тогда нет! – Сказал дедок и присел на свой топчан.

– Да! Делай, делай, чёрт нерусский, жизнь, она потом всё покажет!

– Хорошо. Я уходить в ваш тайга-лес на два день, искать лекарство. Колька не трогай, доктор не зови.

За два дня у сыновьей постели она деда изждалась. Время тянулось густым киселём. Мальчишка был всё также неподвижен, и Анька среди ночи то и дело подбегала к нему: «Не помер ли?»

Ни свет, ни заря Анька проснулась, выскочила из хрупкой полудрёмы, услышав шаркающие шаги постояльца во дворе. Дед вернулся сильно измотанный, уставший в грязном промокшем халате. Сказал прямо с порога:

– Не все лекарства есть. Плохо. Однако буду лечить. Ставь все кастрюля с вода греть. Пусть вода сильно кипеть. Потом. Два курица живой принеси. Чёрная и белая. Потом. Ты на три дня из дома уходить и не входить. Будет крик, шум, – не входить. И смотри, никто в дом не пускать.

Анька не перечила, вопросов не задавала. Поставила воду, схватила кошелёк и побежала по людям покупать курицу. Белую купила сразу, а вот чёрную обыскалась. Отдала за чёрную несушку почти все деньги. Ночевать договорилась у соседки в доме напротив.

Три дня и три ночи в окнах дома горел тусклый свет, грохот, крик, дикие песни и стук бубна разносились по всей улице. Кто-то даже вызвал милицию. Явился, как всегда, Гришка Пятаков и хотел сразу в дом пройти. Еле Анька его удержала неистовой своей материнской мольбой. Гришка отступил, он парень был не вредный, только потребовал уточнить, когда, мол, это безобразие закончится, что гражданам не позволяет нормально на работу высыпаться? И получив заверения, что завтра к утру обязательно, ушёл восвояси.

Наутро четвёртого дня, Анька стояла в своём дворике, ни жива, ни мертва от волнения и страха. Старенькая дверь открылась со скрипом и дед Борька, голый по пояс, измазанный кровью, тихо проговорил:

– Иди. Колька здоров. Кушать дай ему и мне. Дом помыть нада. Всё хорошо.

Анька влетела в дом и обомлела от неожиданности. Коленька сидел на кровати и живой здоровый улыбался. Был он совершенно гол, а на теле виднелись не стёртые до конца, валявшейся тут же мокрой тряпицей, непонятные знаки нарисованные кровью.

– Мам, мне лучше, совсем хорошо, только есть очень хочется. Покормишь?

* * *

Дальше жизнь в доме Карасёвых вроде бы пошла своим чередом. Только Анька приметила, что сын очень изменился. Перестал бегать с товарищами, в школе отличник, засел за учёбу. От деда Борьки ни на шаг. Всё у них свои дела да секреты. Чуть время свободное – вдвоём уходят в лес. Вечерами сидят во дворе беседуют, и многие слова Коля говорит на непонятном языке, которому его дед учит. Вместе песни поют заунывные вполголоса, опять же не по-русски.

Однажды, Анька подловила момент, когда дед Борька один был дома, и спросила прямо:

– Что ж ты с Колькой-то сделал? Отчего он стал на себя не похож? Ни друзей, ни девчонки. Только учебники зубрит да за тобой хвостиком бегает.

Тогда дед Борька такой вопросец задал, что её от волнения пот прошиб.

– Скажи, Аня. Кто в роду у тебя плохой человек был? Очень плохой. Разбойник. Людей убивал.

Сразу мысль напросилась, что сынок рассказал. Нет, не мог, не знает он этого и в городе N-ске никто этого не знает.

– Ты, ты, дед, откуда знаешь про такое?

– Скажи кто!

– Дед мой покойный, Илья, разбойник был ещё при царе. На каторге помер. А семья от такого позора уехала с родовых мест. Всего не упомню. Знаю, что много народу он поубивал, бабка говорила, что нас весь городишко проклинал и жители требовали, чтоб мы убрались. Но это далеко отсюда, очень далеко.

– Слушай теперь. Когда Колька умирал я сначала на своём коне поскакать на небо, просить белых духов отпускать его пожить чуток. Ты кто? Они меня спросить. Я дедушка Колькин, говорю, дайте мне внука. Нет, не ты дедушка его. Его дедушка у чёрных духов, под земля сидит. Туда поскочи. Там Колька сидит. Там проси. Тогда я спускался под земля. Глубоко, глубоко. Встретил меня мангыс (чёрт) с семь голова и сказал. Это я был Колькин дедушка, не отдам тебе мой внук. Тогда дед Борька ударить в конь-бубен сильно-сильно, и упала у мангыса одна голова. Отпусти! Нет, не пущу! Ударить я два раза и у мангыса упала ещё голова. Закричал он: «Бери, бери, Колька, но не долга он жить. Я его скоро-скоро под земля забирать». Я Колька нашёл и домой принёс. Теперь или он будет шаман, или умирать.

– Не может быть такого. Мы ж православные и вера у нас другая. Как же это дед Илья в твоём аду оказался? Врёшь всё!

– Дед Борька правда говорить. Твой дед-мангыс в бога не верить. У вас давно вера нет, церковь нет, попы все убить или в тайга. Душа ходить сама и попадать куда попало. Поняла?

– Что ж делать-то?

– Я буду Колька учить стать шаман как я. Учить как свой внук, как моя кровь. Мой станет. Жить будет. Нет. Тогда умрёт.

С тех пор Анька больше к тунгусу с разговорами не лезла, и учить ему сына не мешала. А Колька всё больше менялся прямо на глазах. Злой стал, замкнутый, с матерью вообще разговаривать почти перестал. «Да» или «нет» вот и все слова, что у него для матери остались. Физическая сила в нём развилась неимоверная, как дед Борька и обещал, – богатырская. Все ровесники в районе и в школе его побаивались. Шутка ли, мальчишка пятнадцати лет, среднего телосложения мог здоровое бревно, что двум мужикам еле унести, поднять без усилий, положить на правую ладонь и швырнуть перед собой метра на два-три. Драться ему ни с кем не приходилось. Зачем? Он только в глаза забияке посмотрит, как тот и не рад, что на свет народился, скорее убежать подальше торопится.

Как-то Анька отругать его решила за то, что два дня сам по лесу бродил, и дома не ночевал. Колька так на неё посмотрел, что аж сердце ёкнуло и подсказало: «Не мой это уже сынок, не Коленька совсем». Увидела она в этих глазах силу неудержимую, холод и беспощадность. Даже в самых уголках глаз ни единого тёплого лучика-сочувствия для матери не нашлось. Он и сам спохватился, взгляд отвёл и на двор вышел.

В девятнадцать лет Николай Карасёв окончил десятилетнюю школу с отличием. На выпускной вечер не пошёл, а в ночь, в тёплую летнюю ночь оправился в лес. Вернулся утром, лёг в постель и сказал Аньке: «Мама, если сегодня умру, надо похоронить быстрее!» Через два часа его сердце остановилось.

Похоронили на следующий день на городском кладбище. Проститься пришла вся школа. Никто не мог взять в толк, отчего случилась такая внезапная и скорая смерть.

Во время поминок дед Борька отозвал безутешную Аньку и тихо сказал:

– Ухожу я. Не плачь. Колька тут не жить. Я не дам. Прощай, Аня, спасибо тебе. Мешок свой оставил. Не дай никому. Кто-то за ним приходить, потом.

Она и опомниться не успела, как исчез дедок прямо за порогом, как растворился в воздухе, будто и не было его никогда.

Шёл 1956 год.



ОГРАБЛЕНИЕ

Ниже белого неба,

Выше белых облаков,

Ниже синего неба,

Выше синих облаков,

Взлетай в небо, о, птица!

(Ритуальное заклинание шаманского бубна).

Мирча Элиаде. Шаманизм

N-ский краеведческий музей шедеврами мирового искусства избалован не был. Да и откуда им взяться? Саму N-скую область образовали только в 1962 году, можно сказать, что совершенно волюнтаристски, но с благой, как обычно, целью, – объединить ряд территорий в единый народнохозяйственный комплекс. Времена те уж минули, всё-таки 1997 год на дворе, а область осталась. N-ск за этот период здорово разросся. Из тихого провинциального городка превратился в промышленный центр с пятьюстами тысячами народу. А музей остался сосредоточением произведений соцреализма с небольшими вкраплениями из сокровищниц народного творчества.

Директор музея, Ковров Иван Иванович, с самого начала рабочего дня отправился в традиционный обход экспозиции. Эти восемь залов он обходил ежедневно вот уже тридцать шесть лет, не спеша, по привычке, без эксцессов. Последним, восьмым залом, завершавшим путешествие, был зал необычных экспонатов, так его Иван Иванович для себя определял, а по документам значилось: «Зал № 8. Творчество народов России». Там выставляли всё, что тем или иным образом оказалось когда-то в N-ске и близлежащих территориях, и могло привлечь взгляд посетителя хоть ненадолго.

Сегодняшним утром, войдя в зал № 8, Иван Иванович был выбит наповал из ежедневной рутины. Он остановился посередине, и остолбенело, хватал ртом воздух, не в силах издать хоть какой-то звук. Самые интересные экспонаты, изюминка музея, наглым образом отсутствовали на своём обычном месте, да и похоже в музее вообще. Стенд с почти сказочным названием «Ритуальные атрибуты тунгусского шамана» был обескураживающе пуст. Исчезло всё.

«А-а-а!!!», – не своим голосом закричал директор и, потрясая животом, со всех ног бросился в кабинет к телефону.

– Алло, милиция! Срочно приезжайте в краеведческий музей! Срочно! У нас ограбление! Ясно? Ограбление! Кто звонит? Как кто! Директор музея! Да! Я, Ковров Иван Иванович! Да! Нахожусь на рабочем месте! Хорошо. Никого в музей не впускать. Понял. Жду!

Начальник Октябрьского райотдела милиции подполковник Шебекин вызвал к себе майора Колчанов Михаила Ивановича. Сказал просто и доверительно:

– Миша, тут музей краеведческий ограбили, хотя и не знаю даже, чего там грабить? Ты человек спокойный вдумчивый. Возьми это дельце, разберись. Группа уже там, давай подключайся.

– Удружили, Фёдор Ильич, мне ещё два дела по убийствам тянуть, а вы – музей! Нет никого что ли?

– Есть-то, есть. Да тут дело с культурой связано. Не каждый поймёт, что к чему. У кого понимания не хватит, у кого, этой самой, культуры, так что бери дело и всё тут.

– Слушаюсь.

Михаил Иванович вышел из кабинета начальника отнюдь не в приподнятом состоянии духа. «Не зря сон такой дурацкий ночью приснился: бежит за ним огромная чёрная клыкастая собака, прямо тебе баскервильская, и вот-вот за задницу ухватит. Хорошо, что проснулся. Но, значит, ухватила, раз музей подкинули».

Он бывал в этом музее, правда, давно очень. Водил по разнарядке молодых милиционеров для знакомства с историей области. «Что ж такое могло преступника привлечь? Хотя, сейчас крадут всё подряд. На месте разберёмся».

В здании краеведческого музея уже работала группа, ну, не группа, а так, один на протоколе, другой на осмотре, как обычно. Криминалист где-то задерживался и приехал одновременно с Колчановым.

Михаил Иванович подошёл к совершенно растерянному директору музея.

– Здравствуйте, Иван Иванович!

– А, Михаил Иванович, как хорошо, что вы приехали! Вот, видит бог, что не зря соседствуем и в одном доме живём. Вас и прислал.

– Ну не бог прислал, а начальство. Рассказывайте, что тут у вас пропало.

– Пропажа, точнее, украдена группа экспонатов, объединённая одной темой «Ритуальные атрибуты тунгусского шамана», которая состоит …. состояла из бубна, шаманского колпака и двух резных деревянных палок с конскими головами и хвостами. Всё это размещалось вот тут.

Директор указал на пустующий стенд обтянутый голубым бархатом.

– Бубен и палки висели на стене, а колпак лежал вот на этой подставке.

– Всё?

– Всё? А разве мало?

– Я имею в виду – больше ничего не пропало.

– Кажется, нет, но это были наши самые экзотические экспонаты.

– Сочувствую, Иван Иванович, искренне. Скажите, драгоценные металлы и камни использовались как инкрустация в этих вещах?

– Нет, что вы! Боже мой! Как раз все материалы очень простого состава. Кожа, дерево, медь, железо, пучки конских волос… и всё.

– Я помнится, видел эти вещи у вас много лет назад. Фотографии пропавших экспонатов есть?

– Конечно! Сам делал. Соня! – Крикнул директор сотрудницу, – принесите фотоальбом музея.

– Дима, – обратился Колчанов к одному из оперов, – есть следы проникновения, взлома?

– Нет, Михаил Иванович, ничего. Замки на входных дверях и пожарном выходе целы, а окна, кажется, сто лет не открывались.

– А сигнализация?

– Тут она только на входных дверях и окнах. Не срабатывала.

– Да, – снова вступил в разговор директор, – у нас на стендах и в залах сигнализации нет. Никогда и не думали, что может пригодиться, да и со средствами на установку плохо.

– Ясно! – Колчанов уже разглядывал фото в альбоме. – Любопытные штучки, только на карнавале прыгать. Мы сделаем себе фотокопии и вернём. Кому ж могли понадобиться такие странные вещи? Как думаете, Иван Иванович?

– Я в растерянности. Ума не приложу.

– Может быть, подростки решили побаловаться? Школы-то на экскурсии ходят?

– Да, да! Совершенно верно, Михаил Иванович, как я сразу не додумался. Ну, зачем взрослому человеку бубен и палки. Незачем. Мальчишки. Точно они. Два дня назад у нас школа № 8 на экскурсии была, два десятых класса. Могли присмотреть.

– Могли… – задумчиво согласился Колчанов, – могли. Только нетронутые окна и двери меня сильно смущают. Но версия имеет право на жизнь. Дима, школа № 8 за тобой. Учителя, родители, дети: кто, что домой притащил, кто дома не ночевал или очень поздно вернулся. Трудные подростки, – особенно внимательно.

– Ясно, товарищ майор.

– Есть что, Сергей? – Обратился Колчанов к криминалисту.

– Ничего особенного. Есть, конечно, пальчики на тумбочке, но очень много. Наверное, экскурсанты залапывают.

– Залапывают. Ты снимай, снимай отпечатки-то.

– Снимаю. Вот на полу интересное….

– Что там?

– Да шерсть рассыпана, видите три крупных клочка, похоже на собачью.

– Собака в музее есть, – повернулся майор к директору, – или кошка?

– Нет. Ни собаки, ни кошки. И у нас не живут, и в музей с животными не пускаем.

– А дома у кого-то из сотрудников, может, к одежде прилипла, а в музее осыпалась?

– У меня нет. У Сони, сотрудницы, кажется тоже. Уборщица наша, баба Клава, в частном секторе живёт, наверняка есть какой-нибудь бобик во дворе.

– Хорошо уточним. Сергей, посмотрите по другим залам, есть ли ещё где шерсть на полу. Дима, когда будешь школу отрабатывать обрати внимание на пацанов у которых дома есть собаки, особенно если, как говорится, неразлучные друзья. Таскают с собой собаку повсюду. Собака предположительно тёмно-рыжего цвета, судя по клочкам. Ну что, Иван Иванович, а теперь каждый работник музея, включая вас, расскажет моим ребятам, где был и что делал прошедшим вечером, ночью, утром. Такова процедура, извините.

Колчанов привычным движением потянул вверх за пояс брюки, съехавшие с небольшого брюшка и, не спеша стал бродить по другим залам. Ничего интересного. «Как бледно и казённо подаём свою историю» – мелькнуло в голове – «вот в результате и никакого уважения к ней и трепета, в хорошем смысле слова, от тех же мальчишек, если это, конечно, они».

Задержался в зале истории города N-ска. Неторопливо переходил от одного творения местных живописцев к другому. «Хорошо, что рисовали старый город. Многих районов уже и нет. Вот, например, Соломенная слобода, большой был старый район, а теперь уж от него и следа не осталось. Всё покрыто новостройками». Михаил Иванович уж было начал двигаться к следующему экспонату, как взгляд его задержался на полу перед картиной. «Не может быть!» На ковровой дорожке прямо перед носками его туфель лежал малюсенький клочок шерсти.

– Сергей! Давай сюда! Смотри, что по твоему? Та же или нет?

– Очень, очень похоже, что та. Беру с собой. А я больше нигде не нашёл.

– Не нашёл…. Я ещё и сам всё осмотрю. Но, пока, отметим себе, что шерсть животного происхождения обнаружена возле ограбленного стенда и на полу у картины Ревсмана Н.К. «Соломенная слобода». Иван Иванович, в каком году нарисована картина?

– Эта? А, да я точно помню, в 1953 году. Точно.

– Репродукция картины есть?

– Нет, к сожалению не имеем-с.

– Серёжа, а можно как-то эту картину заснять на цифровое фото, чтобы потом внимательно разглядеть каждую деталь. Не могу объяснить для чего, но интуиция требует. – Улыбнулся Колчанов.

– Можно, товарищ майор. Но завтра. Аппаратуру привезу и щёлкну.

– Добро.

Больше клочки шерсти нигде в помещениях музея обнаружены не были. Когда опрос сотрудников был практически завершен, Колчанов, как бы невзначай, спросил Коврова.

– А скажите, Иван Иванович, есть ли какой-то забытый, брошенный ход в эти помещения? Может, заложенный камнями или затопленный, ну, не знаю…, как ещё сказать.

– Понял, понял, Михаил Иванович! Вы совершенно правы! Так как здание очень старой постройки, ещё дореволюционной, то не раз предпринималась внутренняя перепланировка, что-то ломали, что-то достраивали. Вот, например, хранилище музея – это пристройка, переделанная в 58 году. Готовили как один из залов, но помещение получилось такое…, как бы правильно сказать, мрачноватое и со временем решили использовать его, как склад для невыставленных экспонатов. Говорили, что там когда-то был ход в подвал, но я ничего такого не видел. Сплошной бетонно-каменный мешок.

– Хотелось бы взглянуть.

– Конечно! Пройдёмте.

Ковров скорым шагом повёл майора по музею и в зале № 2 подошёл к двери, которая была декорирована бледно-салатовой тканью в тон стенам, что делало её для невнимательного взгляда совершенно незаметной. Директор открыл на себя дверь, вошёл первым и щёлкнул выключателем справа. Тусклый свет явил вошедшим неприглядное серое хранилище. У стен стояли ряды прислонённых одна на одну картин, на полках притаилась керамика, в дальнем углу на полу – большая группа бюстов и скульптурок политических вождей прошлых времён.

– То, что держим здесь, поверьте мне, не представляет никакой художественной ценности. Но не выбрасываем. То киношники попросят, то в театр областной для декораций выдаём. Думаем вот для почитателей и собирателей политического кича советской эпохи аукцион провести.

– Понятно. М-м…да…. Действительно мрачновато. А что, говорите, был ход в подвал?

– Слышал о таком, но посмотрите сами Михаил Иванович, пол-то какой! Плиты бетонные. Старого производства, полтора на полтора. Говорят здесь же на стройке их и изготавливали. Если и был ход, то где же он? Человеку такой плиты не поднять.

– Верно, верно. Весят они немало.

Колчанов медленно стал обходить хранилище по периметру, старательно оминая стоящие и лежащие экспонаты. В левом дальнем углу резко остановился и аккуратно поёрзал подошвой правой туфли. Присел на корточки и собрал с пола пальцами щепотку какой-то пыли с песком.

– Песок? С кусочками не то раствора сухого, не то бетон пооткалывался. Прибирают тут регулярно?

– А как же. Убираем, но не так часто как в залах и остальных помещениях. Раз в неделю обязательно.

– Свет плохой. Есть какое-нибудь освещение поярче?

– Нет, другого нет. – Вздохнул директор. – Можно лампу яркую включить через переноску.

– Включите!

Минут через десять усилиями директора и сотрудницы Сони была найдена яркая лампа и провод-переноска. Колчанов, подсвечивая себе, шаг за шагом вновь повёл осмотр хранилища.

Плиты плотно лежали одна к другой, никаких нарушений в швах, ни отколов, ни трещин. Не было и видимых следов, что пытались хоть одну из них приподнять или сдвинуть.

– Да-а-а…. Полы вне подозрений. А что тут за потолок? Из чего?

– Да, обычный потолок. Доски, дранка, штукатурка.

– На вид как-будто целый. А за потолком?

– Наверное, чердак.

– Чердак, чердак. Чердаки, Иван Иванович, очень непредсказуемые архитектурные сооружения. Ход-то есть туда?

– Ход с улицы. Лестницу надо приставлять. Но дверца наглухо забита.

– И никакой сигнализации!

– Да какая может быть, Михаил Иванович, сигнализация на чердаке. Мы же не Кремль!

– Вот и я о том же. Идёмте на улицу. Лестницу приставлять.

Группа во главе с Колчановым и недоумевающим директором двинулась во внутренний хозяйственный дворик музея. Там и обнаружили лежащую у стены длинную выдвижную лестницу, которую подняли и установили ко входу на чердак.

– Увлекался я когда-то альпинизмом, – ухмыльнулся майор, – а вот в цирке работать не довелось. Держите крепче это чудо техники! Ну, с богом!

Аккуратненько, не торопясь, Колчанов подобрался к дверце. Левой рукой крепко взялся за последнюю перекладину лестницы, а правой с силой надавил на дверцу. Она скрипнула и легко распахнулась вовнутрь.

– А вы говорили заколочена! Чуток только гвоздиком прихвачена, чтоб ветер не телепал. Сергей, давай сюда. Фонарик найди что ли?

Первое, что почувствовал майор, ступив за порог чердака, запах. Запах, который он прежде, кажется, нигде в городе не встречал. Незнакомый, тревожный, чужой. В музее такого не было. Он соединял в себе аромат травяного благовония, резких выделений крупного хищного зверя и крови. Как пахнет кровь и только пролитая, и запёкшаяся, и протухшая, Михаил Иванович знал хорошо, всего повидать пришлось. В проходе появился Сергей.

– Ох, и вонь! Рыгнуть можно.

– Ты только попробуй мне изгадить место преступления! – отозвался Колчанов.

– Здесь и без меня уже, кажется, так нагадили….

– Фонарик взял?

– Взял.

– Свети! Сюда, сюда иди, свети в тот угол!

Свет фонарика выхватил из темноты примятую груду опилок, которыми был засыпан чердак.

– Видишь! Специально кто-то сгрёб, лежанку сделал, – пояснил Михаил Иванович, – и сидел тут, а, может, даже и спал в ожидании. Свети ближе.

На горке опилок валялись белые птичьи перья, на большинстве которых запеклись тёмные пятна крови.

– Жрать что ли бомж готовил, а? Михаил Иванович?

– Не похоже, совсем не похоже на бомжеское хозяйство. Тут не сготовишь. Смотри! – Колчанов вытянул из опилок плоский камень размером с небольшую тарелку.

Камень был щедро залит кровью, а к ней налипли пушинки от перьев.

– Собирай-ка всё это, Серёжа, собирай. Будем определять, чьи перья, чья кровушка горячая тут лилась. Вон её сколько под опилками.

Действительно, под отгребёнными вручную опилками, на досках тёмной лужей лежала запёкшаяся кровь.

– Странно всё это, товарищ майор!

– Очень, ты правильно заметил, коллега, странно и даже чересчур. Если вспомнить что именно украли, странность плавно переходит в охренение. Ты не стой! Делай как я, шеруди граблями-то под опилками.

Колчанов медленно на полусогнутых ходил по чердаку. Прощупывал руками каждый сантиметр.

– Михаил Иванович! Опять! Опять нашёл.

– Что опять?

– Шерсть. Очень большой клок. Вот.

– Где нашёл? В каком месте чердака?

– Тут.

– Разгребай опилки, ещё!

Маленькая, выпиленная в полу чердака, ляда попала в луч фонаря.

– Как, ход в погреб.

– Не в погреб, а в музей. – Колчанов стал нащупывать пальцами, за что бы зацепиться и открыть её.

– Помоги.

– Не спешите, она на вбитых гвоздях лежит. Видите.

– Точно.

Выпиленный квадрат держался на вбитых в срезы длинных гвоздях и лежал себе как крышка на кастрюле.

– Поднимаем, кладём. Свети туда!

Луч фонарика высветил прямо под самодельным входом глиняные горшки, вазочки, тарелки.

– Полки с керамикой в хранилище. Теперь нам ясно как грабитель проник в музей. Но входец явно маловат. Мне, например, не пролезть. – Признался майор.

– Я, наверное, смогу, если будет очень нужно.

– Значит, грабитель был худощавый. Это как версия. А? Или использовал помощника, которого мог опустить на верёвке до полки-стеллажа с посудой. Кстати, из хранилища мы и не могли увидеть, что потолок повреждён. Во-первых, плохое освещение, во-вторых, полки, вернее стеллажи, с керамикой, подняты почти впритык к потолку, закрывали от нас эту его часть.

– Не могли. Стеллажи где-то метра полтора в ширину.

– Хорошо. Теперь, Сергей, бери-ка фотоаппарат с мощной вспышкой и обфотографируй тут всё. Всё подряд.

– Да, Иван Иванович, – сказал Колчанов, стоя возле лестницы, отряхивая костюм от опилок, – оказывается, сигнализация на чердаках нужна не только в Кремле. Поеду-ка я домой, переоденусь, пообедаю заодно.

* * *

Елизавета Аркадиевна открыла мужу дверь.

– Боже мой, Миша, где ты так вывалялся, прямо как партизан из лесной засады.

– Почти угадала, но засада была на чердаке. – Согласно поддержал иронию супруги Колчанов. – Зато вырвался пообедать, эксклюзивная ситуация!

– Иди, обмывайся, герой нашего времени, я разогрею обед. Тебе другой костюм подгладить или в джинсах пойдёшь?

– В джинсах, в джинсах! – Отозвался Михаил Иванович из ванной.

– Слышу, не кричи.

Уже за столом, выждав, когда Мишенька утолит основные претензии разгулявшегося аппетита, жена, провоцируемая любопытством и переживаниями, робко поинтересовалась:

– Что-то серьёзное?

– Не знаю, пока ещё точно не знаю, но думаю, что да. И ожидаю продолжения марлезонского балета.

– И что ж там такое, если не секрет?

– Ну почему секрет. Ограбили музей краеведческий, кража необычная, да и украденное – сплошная экзотика. Бубен тунгусского шамана похитили.

– Бубен? Кому он мог понадобиться?

– Это и для меня загадка. Но ограбление продуманное, можно сказать, тонкое, со следами каких в обычной краже не ожидаешь.

– Что именно?

– Кровь, перья, клочки шерсти. Как тебе?

Елизавета Аркадиевна задумалась.

– Миша, я медик, а не следователь, но попробуй выслушать меня внимательно. Кража продумана – это первое, есть странные находки – второе, предмет кражи – культовый ритуальный инструмент. О чём это свидетельствует?

– Правильно думаешь, Лиза, верно. Вещь потребовалась специалисту в этом деле, в шаманском. Тревожный случай.

– Не торопись. А если это заказ богатого коллекционера, а все остальное для отвода глаз. Может такое быть?

– И такое может быть! Но! Если взял коллекционер, то на этом всё прекратится и бубен уже далеко за пределами области. Если же дело хуже, а я думаю, что версия «коллекционер» лучшее, что может быть; то грабитель ещё даст о себе знать. Или в N-ске, или ещё где-то. Вот так.

– Миша, тебе нужна консультация специалиста. Специалиста в области мифологии или культурологии, такого, который может объяснить, например, для чего служит бубен, что им делают, кто может им владеть и так далее. Ты слушаешь меня?

– Да, Лиза, очень внимательно. Где ж взять-то у нас такого консультанта?

– Где? А я хочу тебе заметить, любящий отец, что если бы ты чаще да подольше разговаривал с собственным сыном, то знал бы, что он в восторге от лекций по культуре, которые ему читает в университете какой-то новый доцент. И вся их студенческая журналистская братия ходит на его занятия в полном составе. Правда, что-то он им рассказывал про африканских колдунов, но попытка не пытка.

– Ладно! – проворчал Колчанов. – Идти пора. Доцент, доцент. Сами разберёмся.

– Разберётесь-то, разберётесь. Но ты вспомни, как вам при похищении жены банкира экстрасенс помог. Помог же?

– Ну, помог. Что ж раньше времени хлопотать? Потребуется, тогда обратимся. Пока!

Через двое суток после происшествия к концу рабочего дня на мобильник Колчанову позвонил Сергей – криминалист.

– Можете зайти? Любопытные моменты экспертиза даёт.

– Сейчас подойду, Серёжа, подожди!

Колчанов закрыл кабинет и поспешил в лабораторию. «Волшебное местечко, – думал себе майор, – как без него может любое дело обойтись, никак! Качественная экспертиза лучший подарок следователю. А! Как сказал! Хоть лозунгом на стене вывешивай».

– Просвещай, Сергей Фёдорович, заждался уж я.

– Побойтесь бога, Михаил Иванович, и так работаю с космической скоростью. Признаюсь, что самому интересно. Итак, перья и кровь принадлежат обычной курице бройлеру белого цвета. Камень речной, предположительно из быстрой мелководной речки. Теперь самое сенсационное. Шерсть! – Эксперт замер в торжественном молчании.

– Не томи. Карты на стол! – Поторопил майор.

– Есть! Первые же анализы показали, что это животное не из наших мест. В составе волокон обнаружены вещества, которые в нашем городе и в природе вокруг нет. Дальше у меня закралось подозрение, что это и не собака вовсе. И неожиданно сомнения подтвердились. У меня сосед охотник и старый собачник. Я ему говорю: «Михалыч, посмотри! Собачья шерсть?» А он свистнул своих спаниеля и таксу, и дал им понюхать клок. Так они как зарычат, и давай лаять во всё горло, прыгать за его рукой, чтоб клок ухватить. Концерт подняли необыкновенный. Пришли в себя собачки, когда я с шерстью вышел за дверь. Весело?

– Я же сказал – не томи.

– Ладно. Михалыч за мной. «Это, – говорит, – Серёга, не собачка. Это, брат, запах какого-то дикого зверя, но, что за зверь, сказать не могу. Не лиса, не хорёк, не волк. Гарантирую. Съезди ты к моему приятелю, директору городского зоопарка. К Евдокимову. Он на этих зверях пуд соли съел. Может и определит».

– А ты?

– А я, буду здоров сто лет, так и поступил, товарищ майор. Поехал к Кириллу Александровичу Евдокимовну. И он меня, кстати, принял и помог. «Шерсть, – говорит, – животного, которое мы относим к куньим. Но не куница. Оставляйте-ка мне клочок на денёк, и я попробую выйти на более-менее точный ответ». Я оставил, а минут двадцать назад он мне позвонил и сказал, что по внешним признакам, по окрасу, по структуре это.… Ну, отгадайте?

– Нашёл пионера на утреннике, массовик-затейник. Говори!

– Росомаха! – Выдохнул Сергей и у него таинственно заблестели глаза.

– Ну и дела. – Колчанов и сам обомлел.

– Причём, – продолжил Сергей, – клок не выпал от линьки, а был выдран, более того, это или живой зверь или свежеснятая, ещё невыделанная шкура.

– В зоопарке определили?

– Да! И напишут заключение на основе анализов в своей лаборатории. А если разрешим ему клочок шерсти отослать на недельку-другую к товарищам в НИИ, то нам дадут абсолютно точный ответ.

– Отсылай! Чем скорее, тем лучше. А в зоопарке росомаха есть?

– Нет.

– Посмотреть бы. Никогда не видел.

– Как поймаете вора, вместе посмотрим.

* * *

Михаил Иванович вечером попросил сына залезть в Интернет и найти ему информацию о росомахах. В результате прочитал, что росомаха – крупный хищник, размером тела до 70 см, имеет окрас от тёмно-коричневого до палевого. Ареал обитания, практически, вся Сибирь и Дальний Восток. Мех у неё жёсткий, но тёплый, поэтому применяется народами Сибири в хозяйственных целях, например, эвенками (тунгусами). Стал читать про эвенков и узнал, что значительная часть эвенков, наряду с православием хранит и традиционные верования, среди которых шаманизм занимает одно из главенствующих мест.

«Вот, тебе бабушка и Юрьев день, – почесал кончик носа Колчанов, – тунгусы, шаманы, росомахи и всё на мою седую голову. Значит всё же пора искать консультанта».

– Алексей, – позвал он сына, – что там у вас за любопытный доцент, мать говорила, про колдунов увлекательно рассказывает?

– Да, папа, есть такой преподаватель. Кторов Виктор Игоревич. Действительно, очень глубоко разбирается в мифологии. А что?

– Да, сынок, думаю познакомиться с ним. Ну, не завтра, а так…. Если что, представишь?

– Я? Ну, можно конечно, – с сомнением потянул Алексей, – хотя моё протежирование будет как-то несолидно?

– Ты не сомневайся. Только подведи к нему, а дальше я сам.

– Хорошо.

* * *

Отчёт перед начальством о проведённом расследовании получился какой-то очень нелогичный, особенно в завершении.

– Ты, Михаил Иванович, в мистику-то не впадай. – Сказал Шебекин. – Какие, к чертям, у нас могут быть шаманы! Иди, продумай всё спокойно, факты набранные сопоставь, и не сбрасывай со счетов, что грабитель мог оказаться большим шутником. Накидал всякой гадости, чтобы следы запутать. Вот и всё.

Колчанов решил, что следует ещё раз побеседовать с директором музея.

– Иван Иванович, – начал майор, расположившись с чашкой чая на диване в кабинете директора музея, – я хотел спросить вас вот о чём. Не известно ли вам как попали в наш музей эти шаманские бирюльки?

– Как же неизвестно, Михаил Иванович, очень даже известно, поскольку сам я их в музей и принёс. Было это в 1972 году. У нас тогда работала уборщицей пожилая женщина, бабка Матрёна. Как-то приходит и говорит мне: «Иван Иванович, у меня соседка умерла, Анна Карасёва, совсем одинокая была. Перед смертью очень просила меня мешок сберечь с чужими, говорит, вещами. Когда Анну схоронили, я мешок и забрала. Вот он лежал, лежал месяца два, я про него уж и забыла. А как днями стала по двору прибирать, наткнулась на него в сарае. Открыла, а там барабан какой-то да шапка с рогами. То видно осталось ей от постояльца, что жил у неё давно ещё. Может, глянете, что в музей подойдёт?» Представьте себе, каково было моё удивление, Михаил Иванович, когда я заглянул в этот мешок. Там хранился тот самый шаманский ритуальный набор, что выкраден из музея.

– Да, занимательно. А о каком постояльце покойной Карасёвой шла речь?

– Насколько я понял, когда-то у Карасёвой квартировал приписанный властями житель Сибири, который уехал потом, после смерти её сына Николая. Вещи свои оставил и просил Анну их беречь. Матрёна говорила, что Анне, дед Борька, так его называли, обещал, что кто-то за этим мешком вернётся и заберёт.

Колчанов вытянулся лицом и привстал в кресле.

– А может быть, это и было возвращение за оставленными вещами?

Ковров тут же поперхнулся чаем.

– Неужели? – Прошептал он, глядя на майора округлившимися глазами.

– Спокойно. Бабка Матрёна жива?

– Да уж лет пятнадцать как померла.

– Так. Хорошо. А где она жила, в каком районе?

– Где-то на Соломенной слободе, но её дом полностью снесли, там теперь микрорайон из многоэтажек.

– Слишком, слишком много совпадений. – Пробормотал себе под нос Колчанов.

– Что вы сказали, Михаил Иванович?

– Да это я о своём. О своём ли? – Засобирался майор. – Как вы сказали, фамилия была Матрёны?

– Беспалова. Беспалова Матрёна Сидоровна.

* * *

К концу рабочего дня майор собрал в своём небольшом кабинете почти весь отдел. Старшего лейтенанта Дмитрия Колобкова, капитанов Армена Шаганяна и Леонида Цапкина.

– Вот что, товарищи офицеры или господа, как вам больше нравится, будете мне активно помогать. Думаю, что дело это с ограблением музея только на первый взгляд незначительное и, как бы, проходное потому, что похищенное не является высокохудожественной ценностью, и значительного ущерба не нанесено. Я думаю, что следует отнестись к нему очень серьёзно. Почему так думаю, объяснить до конца не могу и себе самому, но опыт подсказывает, что по своей сложности это дело может переплюнуть многие другие. Поэтому распределим обязанности таким образом:

– Ты, Армен, установишь по паспортным и жилищным архивам, где именно на Соломенной слободе проживали Карасёва и Беспалова. Куда переехали дети и внуки Беспаловой, их соседи и что они помнят и знают о проживавшем некогда у Анны Карасёвой жителе Сибири или Дальнего Востока. Короче, о некоем уехавшем после смерти её сына Николая человеке.

Ты, Дима, займёшься следующим. Я так полагаю, что участковый, который в те времена был на Соломенной слободе, обязан был о таком постояльце знать. Выясни, кто был там участковым, жив ли сам или кто из родни, что известно по этому делу. Проверь наши архивы, так как его могли в те времена, предположительно между сорок пятым и сорок восьмым годами, принудительно прислать в N-ск на выселение.

Лёня, разыщи одноклассников, учителей, друзей покойного Николая Карасёва. От чего умер, при каких обстоятельствах, где захоронен? По записям в кладбищенских конторах поищи.

В этом, орлы, необходимо тщательно разобраться. А вот когда у нас будет целостная картина событий тех лет, легче будет двигаться дальше. Чем быстрее, тем лучше. Через пару дней жду результаты.


ИНЫЕ ПРАВИЛА

«В тот вечер Тор взял своих козлов и убил их. С них содрали шкуру и положили в котел. Когда они сварились, Тор и его товарищи сели за ужин. Тор пригласил также крестьянина, его жену и детей…. Затем Тор положил козлиные шкуры возле очага и сказал крестьянину и его людям, чтобы они брали кости и шкуры. У Тьяфли, сына крестьянина, была кость из бедра одного из козлов: он расколол ее ножом, чтобы добраться до мозга. Тор переночевал там. На следующий день он встал перед рассветом, взял молот Мйоллнир и благословил останки козлов. Оба козла поднялись, но один из них хромал на заднюю ногу».

«Младшая Эдда»

Колчанов критично разглядывал свое отражение в зеркале после привычного утреннего бритья: «Постарел, Миша, постарел. Нос еще больше и толще стал, хорошо волосы на месте, но теперь уж и не видно, что был ты светлым с рыжинкой блондином – все в седине. Подбородок окаменел, квадрат квадратом. А глаза твои голубые сигналят, что еще чего-то в жизни очень хочется».

Михаил Иванович недружелюбно посмотрел на разбалованный пивом животик и грустно вздохнул. Вообще-то он хороший муж и отец, но налево всегда любил сходить. И сейчас еще бывает, нет-нет, да и согрешит на стороне, но конспирацию всегда соблюдал. Хотя подозревает, что Лизавету на мякине не проведешь. Не только красива, но и умна. Красота потихоньку вянет, а ум только острее становится. Знает, знает хитрая баба, что чудит иногда супружник, вернее фактов-то у нее нет, а вот интуиция ей не врет.

─ Миша, – позвала жена, – завтрак на столе! Целую, я убежала.

─ Давай, Лиза, до вечера!

Только принялся за яйцо всмятку, как нервно зазвонил телефон. Именно нервно. Колчанов для себя отмечал, что телефон звонит по-разному. Ясно, что быть такого не может. Аппарат он и есть аппарат – без души, без чувств, но, кажется, что не всегда. Михаил Иванович пошел в коридор к телефону, поднес трубку к уху и тихонько подул в нее, чуть-чуть, чтобы только легкий шумок полетел на тот конец. Привычка, выработанная годами. С той стороны начнут кричать «Алло! Алло!», а он уже определит, кто хочет с ним поговорить. Все друзья, коллеги и члены семьи эту манеру знают. Начинают разговор первыми и представляются, тогда уж и Колчанов подключается. А если с кем нет желания общаться, трубку положит – и звони себе названивай. Особенно блюдет майор это правило, когда попадается непростое дело с неизвестными. При такой ситуации может звонить кто угодно, чтобы проверить, правильный ли номер главного следователя разыскали, а то еще и угрожать станут или просто громко подышат в трубку. Тогда пусть первым начинает разговор этот кто-то, а Колчанов послушает. А если потребуется, то на свое усмотрение еще и запись разговора выполнит на магнитофонное устройство, присоединенное к телефону.

Колчанов подул в трубочку и прислушался.

─ Алло, алло, Михаил Иванович, это Григорий Цандер звонит, трубку возьми!

─ А-а…, Григорий Яковлевич, доброе утро. Рад слышать, но что-то голос у тебя тревожный. Случилось что?

─ И да, и нет. У меня все в порядке, но хотел бы увидеться, а еще лучше приезжай ко мне на работу. Сможешь?

─ Попробую. Только не сразу, не с утра. В течение дня устроит?

─ Устроит, устроит. Жду. Далеко отлучаться не буду.

─ Ладно. Договорились.

Гриша Цандер, бывший одноклассник Колчанова, работал директором самой большой городской свалки. Они с Колчановым были родом из Разгульска, а вот случилось же, что по очереди лет пятнадцать тому назад оба оказались в N-ске. Чтобы крепко между собой, нет, не дружили, но приятельские отношения поддерживали.

Гриша Цандер по жизни гонялся за деньгой и всегда за ней успевал. Поэтому относился к классу успешных средних буржуа с их кругом общения и связями.

«Вечно у этих бизинков проблемы, – ворчал про себя майор, – а причина одна – все норовят друг у друга жирный кусок изо рта выхватить. Как влезут в дерьмо, которое сами же навалили, то выручай родная милиция! Но съездить придется, видно, что-то здорово у Цандера не в порядке».

* * *

Эксперт Сергей перезвонил майору в кабинет и сообщил, что в НИИ подтвердили – шерсть росомашья, а увеличенную фотокопию картины он передал для Колчанова своему соседу-милиционеру из райотдела и тот должен занести ее Михаил Ивановичу. Тот не задержался. Зашел с утра и положил майору на стол фотолист, свернутый в рулон.

─ Что, Миша, на искусство потянуло?

─ Скорее это искусство потянулось ко мне всей своей великой силой! – Отшутился Колчанов.

Развернул фотокопию и прикрепил ее кнопками к стенду на стене.

«Картина как картина. Улочки, домики, река за поселком. Что ж тебя незнакомец к ней подвело, что такого важного для себя ты смог разглядеть?»

Колчанов решил, что надо бы достать старый план Соломенной слободы и попробовать «наложить» его на картину, определить, какие улицы изображены, а может и установить номера домов, через них выяснить фамилии семей, которые когда-то в них проживали. Свой район, а вообще и весь город майор знал как «Отче наш», но с Соломенной слободой познакомиться не довелось. Снесли ее за год до его назначения в N-ск. Уж больно старый, заброшенный был поселочек. Там, говорят, в последние годы перед сносом и люди толком не жили – половина домов пустыми стояла.

К обеду первым с докладом появился капитан Цапкин. Из его данных, которые основывались на воспоминании двух одноклассников Николая Карасева, получалось, что умер парень неожиданно и быстро, своей смертью, дома на кровати, на следующий день после выпускного вечера в школе, на который, кстати, не пришел. Коля этот был очень замкнутый, недружелюбный, учился на отлично и обладал недюжинной физической силой. До пятого класса был общительным обычным ребенком, но сильно переболел менингитом, чуть не помер, после выздоровления стал совсем другим человеком. Да, еще одноклассники подтвердили, что у Карасевых квартировал в те времена нерусский узкоглазый старичок и ходили слухи, что это он вылечил Колю от менингита, а совсем даже не врачи. Ничего подробно про старика сообщить не смогли – не знают.

─ Леня, ты попроси их сходить с тобой в музей наш краеведческий. Подведешь вот к этой картине, – Колчанов указал на стенд. – «Соломенная слобода» называется. Возьми с собой старый план города. Пусть подскажут, какие на картине улицы изображены, чьи дома, кто жил в них? А вдруг и дом Карасевых на полотно попал? Ты меня хорошо понял?

─ Попрошу, товарищ майор. Организуем экскурсию.

─ И все отметишь на городском плане, который сам же по архивам и найдешь. Я перезвоню в архитектуру, чтобы они тебе помогли.

* * *

К Цандеру в офис смог приехать только к трем дня. Контора находилась в двух километрах от свалки, но для нетренированного носа это не становилось спасением.

Гриша поднялся из-за стола на встречу к Колчанову.

─ Вот хорошо, Миша, что смог вырваться. Садись, садись. Чай, кофе?

─ Какой, к чертям, чай в такой вони! И не унюхаешь, что пьешь. Я тут долго не выдержу, рассказывай скорее дело.

─ Мишенька, – засуетился Яковлевич, – да разве я б звал тебя сюда, если б вопрос как раз не касался этой проклятой свалки? Сели б сейчас в приличном ресторане, как люди, без посторонних антисанитарных запахов, но тут, я тебе скажу, особый случай, просто экстраординарный!

─ Гриша, не томи, я погибаю без противогаза, переходи к делу! – Поторопил майор болтливого Цандера.

─ Перехожу, уже перешел. Два дня назад у меня на свалке пропал обычный народ – бомжи, бутылочники, короче, люмпены исчезли. То их захочешь – не разгонишь, а тут добровольно испарились. Я аж занервничал, Миша, я оскорбился, чем им стала плоха моя свалка? Бомжи, – они ведь как змеи перед наступлением цунами. Просто так не пропадают с нагретых мест. Я, Миша, вызываю начальника участка Петровича и спрашиваю: «Уважаемый, где народ?» – «А нету, – говорит, – народу. Ушли, из-за страха.» – «Из-за какого такого страха, говорю, кто их тут обижал. Жили как у Христа за пазухой и объедки, и бутылки, и пластмасса, и картон. Шикарнейшие условия для деградированных личностей!» – «Не-а, – отвечает Петрович, – уже все – нету тех условий. Колдун появился, злой дух свалки». – «Петрович, говорю ему, отложите мистику в дальнюю сторону, а то уволю по сокращению штатов, доложите по форме!» – «Докладываю. Уже пять собачьих шкур нашли бомжи. И не просто шкур, а каждая завязана мешком шерстью наружу и внутри кости собачьи – все до одной. И череп, и хвост, и ребра, и ноги. Во!» – «Так в чем же дело? – спрашиваю у него. – Что бомжи с голодухи собак не едят? Сами ж и слопали!» – «Не-а, не сами. Кости все белые-белые, как в котле сваренные, мяса ни кусочка, а шкура внутри вычищена, выскоблена – хоть шубу шей! Бомжи неделю шептались-шептались, а как пятый мешок нашли, так и дали деру, пока говорят, нас колдун жрать не стал!»

─ Может это их так конкуренты отпугивают? – предложил Колчанов.

─ Миша, я эту публику знаю уже столько лет! На такие трюки у них ума не хватит. И потом, без моего разрешения никто лишний в этих охотничьих угодьях не появится. – Уверенно заявил Цандер.

– Задача. Мешки будем смотреть, но, скажи, Гриша, почему злой дух, колдун? Отчего такая категоричность?

─ Вот-вот, в точку! А дело в том, дорогой мой одноклассник, что, по словам Петровича, видели они ночного гостя, видели! Ну не нос в нос, а видели в сумерках чужого человека вдалеке, который стоял и прикармливал чем-то собак, а они возле него за жратвой вились целой стаей. И были там собаки, которые не один месяц с бомжами на свалке благополучно проживают. А через день-другой именно их завязанные шкуры и находили мои постоянные клиенты. По шкурам, по окрасу и узнавали где Бобик, где Шарик. Петрович говорит, что некоторые даже плакали по своим собакам.

─ Бомжи, собаки, шкуры…. Гриша, ну почему ты думаешь, что мне это интересно? Мало ли собак дохнет бродячих? Да и бомжи их едят с аппетитом, особенно зимой. Что я должен делать с твоей информацией, скажи мне, ну что? Протокол составить о бесславно погибших дворнягах?

─ Не знаю, Миша. Может, я излишне драматизирую ситуацию, но это какая-то маниакальная тенденция прослеживается. Кому нужно не просто угрохать собачонку, а вот так еще и оформить похороны? Просто, это слишком. Кстати, один старый бомж, он у нас отшельник, ну живет на краю свалки отдельно от прочей братии, говорил Петровичу, что видел, как этот колдун убил собаку. Так представь себе, что он подманил средних размеров пса, погладил для начала, а потом взял рукой за горло поднял над землей и этой одной рукой, пятерней раздавил, расплющил собачью шею, только хруст стоял, как кости треснули. Собачка даже тявкнуть не успела. Миша, а если этот колдун на людей перейдет?

─ Это ж какую силу нужно иметь в руках? Сумасшедший дом! – Колчанов встал из кресла. – Мешки где?

─ Я в подвале офиса положил. Взял только два, зачем больше, везде одна картина.

─ Ладно. Где сейчас этот ваш Отшельник? Тоже смылся?

─ Нет. Он как раз на свалке, в своем логове. Он не боится, вообще, он у бомжей как вроде мудреца. Учитель жизни. Интересный старикан, недавно у нас поселился, где-то года полтора. Представь себе, Миша, он «Библию» на память цитирует, стихов много наизусть помнит. Образованный человек. Но если спросить, кто он и откуда, замолкает моментально. Ох, заболтал я тебя, идем, идем, – Цандер пошел вперед, приглашая Колчанова следовать за ним по коридору, а затем по крутой лестнице вниз.

─ И откуда только ты, Гриша, так подробно знаешь своих свалочных постояльцев. Нет, я согласен, что это хорошо, но отчего такой интерес? – Как бы мимоходом поинтересовался майор.

─ Я, Миша, жизнь люблю во всех ее проявлениях. Наблюдаю за ней, а ты думаешь, Григорий Яковлевич, только деньги кует и больше ничего не хочет? Нет, нет, товарищ майор, все совсем не так! Обрати внимание, – продолжал Цандер, – в моем хлопотливом хозяйстве ни одного убийства за столько лет. А ты возьми свалку Червоного Иосифа Семеновича, ведь каждый месяц находят то труп, то склады черные. Помнишь, сами ж вы разыскали там ящики с гранатами. Я своей внимательностью гарантирую себе спокойную жизнь и тут вдруг этот колдун.

Наконец они подошли к железной двери на цокольном этаже. Директор подобрал ключ на большой связке, открыл дверь и включил свет.

─ Вот, Миша, любуйся и не вздумай сказать, что видел когда-нибудь такое в своей бурной жизни.

На бетонном полу помещения находились лишь два объекта, что и были предметом их разговора. Один – завязанная в котомку веревкой рыжая собачья шкура, второй – расстеленная на полу внутренней темно-красной частью кверху шкура, на которой, как в палеонтологическом музее были разложены собачьи белые кости, кое-как составленные в полный скелет.

─ Я так думаю, Миша, что сохранены все кост, до единой, но это ты зоологам покажешь. Ну как?

─ Паскудно. Одно скажу, на работу бомжей точно не похоже. Прямо тебе как специалист по скелетам поработал. Где нашли эти предметы?

─ Тоже, кстати, моментик, Миша! Находили все, все пять мешочков, в одном и том же месте, всегда чуть свет, с самого утра. Лежал каждый аккуратненько, как Петрович выразился – с уважением.

─ Как понимать – с уважением?

─ А так. Камень есть на свалке, большой плоский, вот на нем и находили. Мусор весь с камня сметен, а посередине мешочек.

─ Чертовщина какая-то. В подвале ничего не трогай, завра группу пришлю, криминалиста попрошу приехать, покажешь им этот камень. И еще хочу попросить, ты, Гриша, Отшельника своего обмой, одень, как положено, чтобы не вонял сверх меры, мы с ним тоже побеседуем.

* * *

«Странное дельце, – размышлял Михаил Иванович, возвращаясь от Цандера за рулем своей «Нивы», – и на тебе, оно вылезает, по сути, одновременно с не менее странным ограблением музея.

Хотя с собаками началось немного пораньше, но самое главное, что манера обращения с останками животных поражает своей необычностью нашего человека, даже бомжа. Что это значит? Это значит, что кто-то живет и поступает не по нашим общепринятым правилам, совсем иначе. Точно. Он, этот некто, иной, не такой как мы все. И в музее, эта кровь и перья курицы, шерсть росомахи, камень… Точно!»

Колчанов остановил машину у городского парка и вышел на уютную аллейку.

«Камень, камень. Плоский на чердаке маленький, на свалке целый валун. Но именно камень. Мешочки ставили «с уважением». Интересная мысль. Неужели все-таки, это дело одних рук, хотя связь чисто гипотетическая.

Все! Решено. Мне крайне необходим консультант по мифам и ритуалам, по шаманам, черт бы их побрал!

Конец двадцатого века, промышленный город и на тебе – колдун! Ладно, к сектам религиозным уже попривыкли, хотя за ними глаз да глаз нужен. Надо б, конечно, поручить ребятам и наиболее подозрительные секты прошерстить, надо!»

Колчанов вернулся к оставленному автомобилю.

* * *

В пятницу к концу рабочего дня Колчанов собрал в кабинете свою группу.

─ Без прелюдий перейдем к добытым фактам. Леня, в целом, отчитался, но за тобой еще улицы на картине, по сути, ты подключился к заданию Армена. Ну, докладывайте. Кто?

─ Я буду, – начал Армен. – Действительно, на картине изображена главная улица Соломенной слободы с одноименным названием Соломенная. Есть на картине и дом Карасевых № 27. Вот он виден на картине, а вот он отмечен на старом городском плане. Напротив, бывший дом Матрены Беспаловой № 42. Жили, как говорится, ворота в ворота. Это установлено благодаря участию бывших одноклассников Карасева – Вороновой и Чукова. Показания записаны и сомнений у нас, что на картине именно дом Карасевых нет.

Дальше, – продолжал доклад капитан Шаганян, – мы с Леонидом разыскали нескольких человек, а именно четырех, которые жили по этой же улице и помнили происходящие события. Они подтвердили, что у Карасевых действительно квартировал житель Сибири, с характерной монголоидной внешностью, которого на поселке называли дед Борька. А привели его на поселение к вдове Анне Карасевой в сентябре 1948 г. Ничем особенным этот пожилой человек не отличался, кроме случая, когда Николай Карасев тяжело заболел менингитом в возрасте 12 лет. Из больницы его вернули домой, как всем было ясно – умирать. Но дед Борька выгнал Анну, мать Николая, на три дня из дому, она жила у Беспаловой, и с помощью, как мы полагаем, методов народной медицины вылечил мальчика. Лечение сопровождалось звуками бубна, громкими песнями на непонятном языке, особенно в ночное время.

─ Все? – спросил майор.

─ Почти, но у Лени есть интересный момент.

─ Я, Михаил Иванович, общался с женщиной, которая девочкой в возрасте десяти лет в те времена, помнит, как к ним прибежала тетя Аня Карасева и купила черную курицу, как раз в дни болезни Николая.

─ Черную курицу?

─ Да. Вернее черную и белую. Белая у нее уже была. А вот черную она смогла купить только в этом дворе.

─ Именно черную? – Еще раз уточнил майор.

─ Именно! Никакой другой цвет не подходил категорически. А девчонка запомнила, что Карасева вся в слезах и чуть ли ни на коленях уговаривала ее мать продать эту курицу. Курица-то была несушка, и терять ее не хотели. Но уговорила, причитала, что для умирающего сына.

─ И тут курицы! Что-то больно важную роль начинают играть курицы в нашем деле. Орлы прямо, а не курицы! Дальше.

─ Еще, товарищ майор, я стал искать место, где похоронен Николай, его могилу. По записям числится на южном кладбище, самое близкое к месту его жительства. Но сейчас могилу найти трудно, после смерти матери за ней некому было ухаживать – вся заросла и с землей сравнялась. Да и зачем это нужно? Ну, похоронили и все.

─ М-да.… Похоронили. Не знаю нужно, не нужно. Ты ищи, ищи. Что у тебя, Дима?

─ Бальжита Чолпоева, впоследствии деда Борьку, принудительно привезли в N-ск из Сибири, из северных районов Красноярского края, оттуда, где сейчас находится Эвенкийский автономный округ. Вывезли в рамках борьбы против религиозных предрассудков малых народов Севера. Об этом есть документы в архиве ГУВД. На поселение его доставлял лейтенант милиции Григорий Пятаков, участковый. Умер в 1987 г. Его единственная дочь, Пятакова Олеся, уехала из N-ска сразу после смерти отца. Но! Есть четкая запись, что гражданин Чолпоев был приписан на питание к заводу «Красный Щит», где впоследствии работал в охране. Ни в чем плохом замечен не был. Хотя, уехав из города, никого не предупредил, документы не забирал и не выписывался. Фотографии в архивах не сохранились.

─ А вот фотография Николая есть, – вмешался Цаплин, – вот весь их класс. Я выпросил у Вороновой. А это Николай.

─ Увеличить и напечатать его фотографию. Пусть в фотолаборатории сделают несколько экземпляров. – Распорядился Колчанов. – Теперь я добавлю кое-что к сказанному. Про собак и бомжей со свалки Цандера есть новости. Экспертиза показала, что кости отдельны от мяса после продолжительной варки в воде. Мясо удалялось острым ножом. Шкура скоблилась вручную без какой-либо дополнительной обработки. За выходные, я товарищи, намерен получить консультацию у специалиста, после чего будем принимать решение, объединять ли музей и собак в одно дело или нет. Но на выходные вам задание. По субботам и воскресеньям народ сходится на служение в неосекты и неоцеркви. Нужно расспросить жрецов культа. Всё ли в порядке? Ничего странного не видели? Сами к нам они не придут, а вот при визите к ним могут на что-то пожаловаться. А по поводу Бальжита Чолпоева будем посылать запрос в Красноярск – должны же быть какие-то следы его или его родных. Хотя кто знает, может этих Чолпоевых там, как в Бразилии донов Педро.

* * *

Размышления о собранном материале не давали покоя майору даже ночью. Замучавшись вертеться с боку на бок, он тихонько поднялся, чтобы не разбудить Лизу, и прошел на кухню попить чайку.

Только налил себе чашку горячего ароматного зеленого чая, услышал за спиной:

─ Наливай уж и мне! – Лиза подсела к столу. – Что тебя так беспокоит в этом деле, прямо сам не свой? Помнится, бывали, Миша, у тебя дела и сложнее, и страшнее. Особенно убийства, когда начальство подгоняло в шею «Давай результаты! Скорее!», а тут тебя не торопят, не рвут. Что ты так изводишься?

─ Видишь ли, Лиза, в тех делах мне все понятно было. Мотивация наверху лежала – деньги, власть, месть. А здесь? Что движет преступником, чего он хочет и главное – кто он? Сделали мы наблюдение по свалке, но, думаю, он за собачками туда уже не явится. Все может быть, конечно, но вряд ли. Что у меня есть? История со стариком и умершим подростком. Все! Кстати, раз уж не спишь, ответь, может ли вылечить народный целитель от менингита, если даже врачи отказались?

─ Такие случаи мне неизвестны. Впрочем, организм человека очень сложная система и вполне вероятно, что в случае тех или иных заболеваний положительная реакция системы, то есть восприятие команды на выздоровление, может быть получено не от традиционных медикаментов, а от других катализирующих источников.

─ Что за источниками?

─ Травы, отвары, психологическая команда, в конце концов. Но менингит особый случай – это воспаление коры головного мозга и народная медицина тут вряд ли может помочь. Вряд ли, – задумчиво повторила Лиза.

─ Я должен поговорить с кем-то из врачей, кто помнит этот случай, когда ребенка при смерти возвратили домой.

─ Хорошо. В те годы Соломенную слободу обслуживала Центральная горбольница. Все гражданские в стационар ложились туда. У железнодорожников была своя, у военной части своя. Думаю, что малыша забирали именно в ЦГБ. Если это, примерно 1950 г., то главврачом в то время был, кажется, Моисей Белик. У нас в коридоре целая картинная галерея бывших главврачей, в том числе и он. Но Белик ныне покойный, кстати, умер в психбольнице, говорят в последние годы, – просто помешался. А вот кто из старой гвардии еще жив и помнит тот случай, – я порасспрошу на работе.

Колчанов поднялся из-за стола и пошел за супругой. Уже выключая ночник, напомнил:

─ Ты меня завтра разбуди вместе с Алешкой. В университет с ним пойду. Завтра у них лекция доцента этого, Кторова.

─ Разбужу, не волнуйся, спи. Давно пора посоветоваться со знающим человеком, потому что в Уголовном кодексе про шаманов ничего нет.

─ В Уголовном кодексе есть про всех! – Уже сквозь дрему ответил Колчанов.



КОНСУЛЬТАНТ

«Среди умений, которыми обладает знахарь племени мара, есть умение влезать по невидимому для простых смертных канату в небо, где он может разговаривать со звездными духами».

(из откровений австралийских колдунов)

Мирча Элиаде. Шаманизм

─ И запомните, друзья мои, для архаических культур не существовало этического выбора и проблем добра и зла в том виде, в каком эти вопросы живут в сознании современного человека и общества, нагруженного ценностями мировых религий и гуманистическими тенденциями сегодняшней цивилизации. То, что мы можем второпях оценивать как ничем не оправданную жестокость или бесчеловечность для этих культур было естественным проявлением в человеческих отношениях правил жизни и ритмов дикой природы, где боги требовали кровавых жертв также категорично, как голод мог убить целое племя, а лесной пожар забрать лучшие охотничьи угодья. Этот момент касается и феномена воинских братств, которые были темой сегодняшней лекции. Жестокость, сила, неудержимое буйство, которое требовало даже отдельного проживания членов братства от прочих людей, являлись ударной силой для обеспечения выживания всего племени в борьбе с врагом, в грабеже других племен и народов ради еды и хозяйственных предметов. Как беспощадно брал свою добычу волк или медведь, также забирал ее, подражающий ему викинг берсерк или африканский воин-леопард…. Звонок! Продолжим в следующий раз. Всего хорошего! – Завершил свою лекцию высокий худощавый мужчина лет сорока в элегантном сером костюме и синей водолазке под горло. Он поправил правой рукой тонкую металлическую оправу очков, поправил автоматически, мягко ткнув пальцем точно в дужечку над переносицей.

«Очкарик со стажем», – отметил Колчанов. Лектор склонился над журналами студенческих групп и стал быстро заполнять какие-то графы.

«Прямой римский нос, подбородок выдвинут вперед вместе с мощной нижней челюстью, руки ухоженные. Эстет. Производит впечатление умного и волевого человека. В эмоциях сдержан», – майор спустился с последнего ряда наклонной лекционной аудитории и пытался сложить психологический портрет будущего собеседника из первых впечатлений.

─ Виктор Игоревич, – обратился к доценту Алексей, – мой папа, Михаил Иванович, хотел бы с вами поговорить.

─ Да, пожалуйста. Хотя удивлен. У меня к студенту Колчанову замечаний и претензий нет, – Кторов спустился с возвышения у кафедры и теперь стоял возле майора, поглядывая на него из-за стекляшек очков чуть сверху, так как был где-то на голову выше.

─ Я, Виктор Игоревич, ты, Леша, иди. Спасибо. Я хотел бы переговорить с вами. Есть тема. Может быть, выпьем где-нибудь кофейку?

─ Как следует понимать ваше предложение? – доцент замер с выражением на лице «Я жду четкого ответа».

─ Разрешите представиться, – майор милиции Колчанов. И чтобы окончательно снять вопросы поясню – сейчас я веду одно дело, в котором, полагаю, без ваших консультаций будет трудно разобраться.

─ Любопытно. Но, вы же видите, что я специализируюсь на мифологии древних культур и полон недоумения, – каковой может быть моя помощь?

─ А вот это нам и следует обсудить неспешно, – продолжил Колчанов, – но, не откладывая в долгий ящик.

─ Уговорили. Идемте на кофеек.

Они расположились за столиком в тихом кафе в трех кварталах от корпуса университета.

─ Перейду сразу к делу, Виктор Игоревич, что вам известно о шаманах?

─ Я даже несколько удивлен вопросом, – улыбнулся Кторов, – но скажу откровенно. О шаманах мне известно немало. Ведь я, собственно говоря, из-за непосредственного столкновения с шаманизмом и дальневосточным буддизмом, он там существует как ламаизм, и стал серьезно заниматься мифологией.

─ Надо же какое стопроцентное попадание! – Обрадовался Колчанов. – Вы для меня подарок судьбы. Будем, будем дружить. Но раз уж так пошла беседа, я бы хотел спросить вас, Виктор Игоревич, что же такое произошло у вас с этими шаманами, что развернуло вас на мифологию? – Колчанов с нескрываемым любопытством уставился на Кторова.

─ Вообще-то это длинная история, если вдаваться во все подробности. Если все же вам интересно, извольте, я постараюсь быть лаконичным.

Когда я учился на историческом факультете, то между третьим и четвертым курсом напросился в археологическую экспедицию в Монголию. Ее возглавлял мой научный руководитель, так что меня взяли.

Не стану вдаваться в описание природы, быта монголов и быта экспедиции. Одно слово, степь. Как-то один член экспедиции упал с лошади. Человек опытный, закаленный походами, но вот случилось же такое. Ударился коленной чашечкой, через несколько часов нога очень сильно опухла, у него начался жар. Вокруг ни души, ни стойбища, ни всадника – никого. Наш проводник, из местных, долго колебался, но, увидев страдания нашего товарища и общую обеспокоенность, предложил, – если без остановки будем двигаться часов десять-двенадцать, то доберемся до дацана – ламаистского храма-монастыря. Все согласились. Действительно, к завершению утомительного пути нашему взору открылась довольно большая глиняная крепость посреди безводной степи. Подошли вплотную. Стены высотой метра в четыре, большие ворота из деревянных брусьев. Высота ворот позволяла въехать коннику верхом.

Проводник велел нам спешиться и сесть на землю у ворот, а сам громко постучал в ворота, что-то прокричал на своем языке и преспокойно устроился возле нас. Мы просидели часа два. На стенах не было видно ни души. Наконец, наше терпение было вознаграждено. Ворота приоткрылись, и к нам вышел здоровенный молодец, бритый наголо, в длинном до пят свободном одеянии серо-желтого цвета. Босой. Он стал бесцеремонно расхаживать между нами, разглядывая каждого. Когда он с гордым и невозмутимым видом завершил обход и стал возле проводника, тот поднялся, склонился в приветствии и указал на нашего больного коллегу. Молодец, это был один из ламаистских монахов, подошел к пострадавшему и внимательно оглядел опухшую ногу. Штанину пришлось разрезать ножом, она давила и натирала опухоль, так что травма была выставлена монаху напоказ. После этого он вошел в ворота и их изнутри снова плотно закрыли.

Мы просидели еще около часа, теряя все больше надежду на помощь. Вдруг ворота распахнулись полностью. Перед нами предстал наш старый знакомый и еще несколько таких же батыров. Двое с носилками подошли к больному, аккуратно уложили его и внесли за ворота. Монахи что-то сказали проводнику. Он велел, чтобы мы вставали, брали лошадей, вещи и заходили вовнутрь дацана. Так мы оказались внутри большого двора квадратной формы. В центре громадная деревянная постройка с покатой крышей. Нам не дали разглядывать двор. Велели оставить лошадей и пройти в одно из помещений. Пол был устлан бараньими шкурами, в углу чадила масляная медная лампа.

Мы просто повалились на шкуры от усталости и обессиленные стали клевать носами. Тут внесли чай. Это мне после рассказали, что это был чай. Каждому дали по грубой пиале из красной глины, доверху наполненной густой бело-желтой жидкостью. «Пить!» – пояснил проводник. Мы стали послушно пить этот подозрительный напиток. Вернее, мы смотрели, как спокойно и уверенно поглощает содержимое пиалы наш руководитель экспедиции, и смело следовали его примеру. Вкус был жирного соленого и вонючего молока. Мы допили и отдали посуду. «Хоть покормили бы», – сказал кто-то. «Уже! И очень сытно», – ответил мой шеф. Нас моментально сморил сон. Сколько проспали, никто не мог точно сказать, – по часам с календарем получалось два дня. И надо вам сказать, что все проснулись бодрые, хорошо отдохнувшие и без острого чувства голода. Нас снова покормили этим же чаем. Теперь все пили его уже без всякой опаски. Во дворе нас ждал больной коллега, вернее он был совершенно здоров, от опухоли не осталось и следа. По поводу того, как его лечили он не смог сообщить ничего. Тоже выпил чаю и крепко уснул. Проснулся с поправившейся ногой. Нам дали муки, соли и выставили за ворота без лишних слов.

─ Занимательный случай, очень. – Признался майор после некоторой паузы. – Просто как продолжение вашей лекции, которую я слушал с большим интересом и вниманием. Разрешите вопрос?

Кторов кивнул.

─ Вы только, что поведали о буддийском монастыре, а мы вроде говорили о шаманах?

─ Хороший вопрос внимательного собеседника. – Согласился Кторов. – Но все дело в том, Михаил Иванович, что в Дальневосточной и Северо-Восточной Азии ламаизм и шаманизм нераздельны, как говорят специалисты, синкретичны. Буддизм, продвигаясь новыми территориями, нигде не вступал в конфликт с местными религиозными традициями и культурами, в отличии, например, от христианства и ислама. Он присваивал, включал в себя существующие религии и укреплялся на их основе. Такое вот ненасильственное приобретение миллионов верующих. Более того, по мнению многих авторитетных исследователей шаманизма, сам шаманизм стимулирован буддизмом и благодаря буддизму обретает свои более четкие и завершенные формы. В тохарском языке слово шаман «samane» означает «буддийский монах». А в Монголии нередки случаи, когда ламы (буддийские священники) советуют людям с нарушенным психическим равновесием стать шаманами, иногда и сам лама становится шаманом и использует шаманских духов-бурханов. И ничего удивительного, что ламаизм насыщен элементами шаманизма и, наоборот, в шаманизме много черт ламаизма. Кстати, излечение нашего товарища, как нам стало ясно впоследствии, было результатом лечебного искусства монгольских шаманов.

─ Я задам еще вопросец. – Заинтересовано оживился майор. – Вы говорили о нарушенном психическом равновесии шаманов? Я не ослышался?

─ Нисколько! – Виктор Игоревич аккуратно достал из кожаного кисетика щепотку светлого длиннолистого табака и принялся укладывать его пальцем в маленькую коричневую трубочку, извлеченную из кармана пиджака вместе с кисетом. – Нисколько, Михаил Иванович. Более того, неуравновешенная психика и обязательность ее проявления в публичном поведении, ну, что ли, фирменный знак настоящего шамана. В соответствии с мифологией многих народов высшие силы избирают себе в служители необычных людей, на которых накладывают печать общения с собой в виде буйства, припадков, а порой просто безумия. Нельзя стать шаманом просто так, как мы становимся учителями, милиционерами, спортсменами… Ясно? Это доля, рок, избранность. Часто юношу берет учить опытный шаман, после тяжелой болезни этого молодца. Боги подсказывают через болезнь, что они отметили этого подростка своим знаком. Даже если звание и обязанности шамана передаются по наследству, скажем от отца к сыну, все равно необходим знак свыше. Ведь шаман должен, обязан… – Кторов с удовольствием выпустил струйку душистого дымка, – впадать в транс, а свои послания слушателям провозглашать, находясь в состоянии религиозного экстаза, говоря как бы от имени богов и духов, порой измененным грозным голосом. Ну, да всего за один раз не расскажешь. – Остановил сам себя доцент.

─ Да, конечно. А скажите еще мне, Виктор Игоревич, может ли шаман убивать?

─ Любопытно. А кого?

─ Зверей, людей если хотите.

─ В условиях традиционных, при спокойной жизни общины шаман не убивает. У эвенков (тунгусов) шаман даже не участвует в жертвоприношениях животных. Приглашают ламу или жреца. В условиях форс-мажорных: голод, война, засуха от шамана могут потребовать провести обряд жертвоприношения. Но только животных. А люди? Такие случаи неизвестны. Замечу, правда, что шаманы разделяются на белых и черных. Белые общаются с Небом, черные – с Подземным миром. Белые шаманы более слабы, так как духи неба почти не вмешиваются в дела людей. Хотя по мифам белым шаманом был первый человек, а черный появился позднее. Очень похоже на появление Люцифера в иудео-христианской мифологии. Черные шаманы или «кара камы» у алтайцев, «хараин бо» у бурятов, «абасы оюна» у якутов и так далее имеет больше власти и силы и могут принимать, скажем так, нестандартные решения. Уточню, что черный шаман, кара кам, всё должен делать только ночью, – от процесса лечения и жертвоприношения до убийства, если это, конечно, предположить. И я хочу задать вам вопрос, Михаил Иванович. У меня такое впечатление, что вы ходите всё вокруг да около. Не так ли? Неужели в N-ске у нас вы столкнулись с шаманом? Если это какой-то модничающий охломон, то справитесь и без меня. Ну, а если дело серьезнее….

─ Признаюсь, Виктор Игоревич, вы сразили меня своими знаниями о шаманах, и я расскажу вам кой-чего. У вас есть еще минут двадцать?

Игоров посмотрел на часы.

─ У меня еще есть сорок минут до следующей лекции.

─ Тогда, пожалуйста, выслушайте меня внимательно…

Колчанов последовательно выложил доценту всю собранную информацию, начиная с таинственного ограбления музея, не забыл историю Николая Карасева, шерсть росомахи и убийство собак на городской свалке.

Кторов был явно заинтригован рассказом майора и где-то на второй минуте повествования вытащил из своей сумки блокнот, авторучку и начал делать пометки. Колчанов завершил скачку информации и глубоко вдохнул.

─ Все. Вот что имеем на сегодня. Что скажите, господин консультант. Ваш профиль?

─ С каждым вашим словом сомнения по поводу моей компетенции в этом вопросе у меня рассеивались все больше и больше. Итог подводить рановато, но очевидные признаки шаманских ритуальных действий налицо. – Уточнил свою позицию Кторов.

─ Скажите, ограбление музея и случай на свалке связаны между собой?

─ Я не следователь, поэтому объединять ли эти события в одно расследование я не знаю. А вот с точки зрения специалиста по мифологии уверен, что в обоих случаях наблюдаем мифологическое ритуальное поведение некоторого лица. Назовем его условно «шаман». Мне следует все еще раз внимательно проанализировать. Я, наверное, буду названивать вам для уточнения отдельных деталей.

─ Прекрасно. Я рад, что вы заинтересовались. Чувствую, что вы сможете подсказать нам многие моменты в этом деле. Да, а как же насчет второго случая вашей встречи с шаманами в Монголии? – Вспомнил Колчанов.

─ С удовольствием поведаю, Михаил Иванович, но при следующей встрече. Время. – Кторов легонько стукнул пальцем по циферблату часов. – Через семь минут у меня лекция. До встречи.

─ Рад был знакомству, – майор поднялся и пожал протянутую руку. – Прошу вас, как что надумаете, сразу позвоните.

«Знающий человек, – размышлял майор за рулем автомобиля, сколько раз ругал себя за эту привычку – отвлекаться в анализ ситуации во время движения, но побороть не сумел, – возможно, что именно его помощь подскажет мне следующий шаг в расследовании. Нужно от чего-то оттолкнуться в этой ритуальной трихомудии. Есть явные следы, ну не совсем следы, а намёки. Чтобы сделать следующий шаг необходимо понять содержание этих действий, что ими хочет сказать или показать шаман? Да, так и будем называть нашего гипотетического преступника – шаман. Для чего ему потребовались эти несчастные собаки? Что дальше? Возможно, что в N-ске уже есть явные остатки и других ритуалов, но кто в состоянии понять, что это не мелкое хулиганство или случайность, а непонятные нам, но, тем не менее, продуманные действия…».

Размышления прервал звонок мобильника. Звонил Армен.

─ Товарищ капитан, есть интересный случай.

─ Где именно?

─ У буддистов, по улице Братской, 68.

─ Жди меня там! Я недалеко, буду минут через десять.

Красная «Нива» остановилась у входа в бывший дворец культуры «Химик». Капитан Шаганян в ожидании шефа курсировал в придорожной тополиной аллейке.

─ Здравия желаю, товарищ майор!

─ Добрый день, – Колчанов энергично пожал ему руку, – валяй информацию.

─ Вас ждет их проповедник, будете с ним говорить?

─ Буду, раз ждет, но сначала ты.

─ Понял. Несколько дней назад к ним на посиделки, ну на религиозное собрание пришел незнакомый мужчина. Одет был странно, так что лица видно не было. Сначала сидел и молчал. А когда они обратились к нему, спросили кто он, чего хочет? Он громко рассмеялся, встал и стал их бить. Представляете? Просто бить всех подряд! Причем сила такая огромная в руках, что они как котята разлетелись. У многих до сих пор фингалы под глазами. А крикнул перед уходом, что-то вроде «Будда теперь живет под землей и танцует под мой бубен!». И ушел….

─ Что, просто ушел?

─ Ну, да. Побил их всех, их там всего девять человек, и спокойно ушел.

─ А они что?

─ А что они, – валялись на полу. Бабы прямо какие-то, а не мужики! – Заключил Армен.

─ Ладно, веди к их старшему.

Худой высокий наголо побритый субъект, в длинной оранжевой одежде и в больших темных очках ожидал их в одном из залов ДК.

─ Добрый день, майор милиции Колчанов. Что тут у вас произошло.

─ Здравствуйте, – тихо ответил проповедник, – я, в принципе, уже обо всем рассказал.

─ Рассказал, – влез Армен, – а показания подписывать не хочет!

─ Почему? – Майор пристально посмотрел на собеседника.

─ Это против нашей веры. Мы не будем писать вам о нем и больше ничего не скажем.

─ Тогда в следующий раз он вас всех поубивает.

─ Может быть, но он не человек. Вам не понять. Это демон, – тот, кто противостоит Великому Будде. Мы сами станем сражаться с ним.

─ Сражаться… – Крякнул недовольно Колчанов. – Насилие запрещено законом.

─ Мы найдем духовное оружие. Мы оказались слабы от внезапности, а теперь будем готовы.

─ Как хотите. Лица не разглядели?

─ Нет.

─ Пошли, Армен!


─ Чего-то он не договаривает! Армен, разберись потихоньку, – кто, где проживает. Там, наверное, есть мальчишки, а у них обеспокоенные их поведением родители. В общем, найди слабое звено и расколи на откровенные показания. – Велел Колчанов, усаживаясь за руль.

─ Да, Михаил Иванович. Я, значит, когда пришел к ним, смотрю все в синяках и подтеках. Драка была, говорю. Молчат. Сейчас всех заберу, пригрозил, короче. Там пацан один аж заплакал. Тогда проповедник пригласил меня выйти. А на улице он рассказал в чем дело. Ну, чтобы обезопасить от подозрений общину.

─ Видишь! Уже есть у нас один плакса. Займись им.


«Вот и еще один знак твоих дел, шаман. Теперь откровенный и жестокий. Ты не прячешься, не подставляешься специально, но не прячешься. Ты проявляешь себя, хочешь, чтобы тебя увидели. Ну, предположим, увидели. Что еще? Хочешь, чтобы тебя увидели многие, чтобы люди заговорили о тебе? Бред, бред. Не туда меня понесло. Ого, уже два часа дня. Заеду-ка за Лизой, скоро освободится с работы».

Он столкнулся с женой в коридоре поликлиники.

─ О, нежданный гость! Ты к кому? – удивилась Елизавета Аркадьевна.

─ К кому? За тобой. Не рада?

─ Перезвонил бы хоть. А то бы разминулись. Кстати, интуиция у тебя зверская. Вот скажи, Миша, чего ты за мной вдруг приехал?

─ Не могу ответить, ноги привели.

─ И правильно привели. Я нашла врача невропатолога Чаликова Антона Сергеевича, который смотрел в 1950 г. Николая Карасева.

─ Ну-у-у!

─ Баранки гну! Ты на машине?

─ Да.

─ Едем. Он готов нас принять и поговорить. Ждет в своей квартире. Адрес у меня.

* * *

Они сели в гостиной в квартире старого врача. Колчанов, Лиза и Чаликов.

─ Спрашивайте, Михаил Иванович. Я уже почти полвека жду этого вопроса. Верите? Полвека. Мне семьдесят шесть лет и пятьдесят из них я вижу эту картину, как из больницы увозят мальчишку умирать домой. Основная вина на покойном главвраче, Белике. Но есть и моя.

─ А вы знаете, что мальчик выжил?

─ Знаю, конечно. Я даже разговаривал с человеком, который его вылечил.

У Колчанова екнуло сердце.

─ Вы разговаривали с шаманом?

─ Он был шаман? Я этого не знал. Его называли дед Боря. Так он мне представился. Маленький, узкоглазый старичок, очень неграмотно, но более-менее внятно говорил по-русски.

─ Почему вы пошли к нему, Антон Сергеевич?

─ А как я мог не пойти? – Чуть вспылил старик. – Я что дубина бесчувственная! Не мог себе простить, что увезли мальчишку из больницы. – Повторил он уже тише. – Я пришел в воскресенье в дом по Соломенной улице. Калитка была приоткрыта, и я ступил во двор. На бревне сидел маленький нерусский старичок. «Дома ли хозяева?» – спросил я, «Нету! Анька нету! Колька спит!» – «А вы кто?» – «Дед Борька я, квартирант» – «Как мальчик, Николай Карасев?» – «Жив, здоров! – бодро ответил мне старичок. – А ты доктор?» – «Да, я врач. Откуда вы знаете?» – «Дед Борька много знать, очень многа, – засмеялся старичок, – не бойса, доктор. Колька жить, я его лечить и уже он здоровый» – «Как же вы могли его вылечить, он же был, по сути, при смерти?» – спросил я, находясь в состоянии огромного удивления. «Тут эта хвороба – смерть, а в тайга люди многа болеть от гарячая голова. Дети болеть, девки болеть. А я лечить всех. Никто не умирать. Никто!» – «Простите, а чем же вы лечите менингит?» – спросил я у него. «Нет! Ты не знаешь и не уметь так лечить! Трава, песня, вода, птица, бубен. Так не знаешь! – Категорически ответил он. – Иди в дом. Смотри Колька, чтоб ты спокойно уходить». – Пригласил старик. Я вошел в дом, где увидел лежащего на кровати мальчика. Он спал. Ровное спокойное дыхание, нормальный для сна пульс, отсутствие температуры. Все свидетельствовало, что дело пошло на поправку. «Уходить ты, – старик показал на дверь, – не ходить сюда никогда!».

Больше я в этот дом не приходил. Я вообще уволился из этой больницы и всю жизнь проработал в районной поликлинике.

─ Понятно, – Колчанов помолчал. – А почему вы всю оставшуюся жизнь ждали этого вопроса?

─ А потому, мил человек, что я как невропатолог был абсолютно уверен, что этот случай неизлечим. Или смерть или серьезные последствия для мозга. Неужели, спрашивал я себя этот случай нигде и никогда не выплывет? Скажите, – вдруг спросил пенсионер, – а не изменился ли мальчик после выздоровления, я имею в виду его поведение.

─ Из того, что мне известно, да! Были изменения. Он стал замкнут, зол, очень силен физически, но учился на отлично. Умер в девятнадцать лет.

─ Все же умер. Изменения закономерны, а смерть? Может быть, какие-то разрушительные процессы в организме были замедленны, законсервированы на время, но болезнь собрала свою жатву.

─ Спасибо, мы пойдем, – Колчанов поднялся.

─ Да, да, конечно. Я еще хочу вам кое-что сказать. Вы простите, если это будет выглядеть глупо. С той поры, ну, с того посещения дома на Соломенной…, меня долгие годы преследовала странная фобия. Как только я оказывался один где-то вечером или ночью мне сразу виделось, что меня начинает преследовать злой, мохнатый зверь. Размером со среднюю дворнягу. Он бежал за мной, дышал в спину. Казалось, вот-вот вопьется зубами в загривок. Теперь уже прошло, но один в темноте я быть не могу. Сплю только со светом. Извините.

Старик закрыл за посетителями дверь.

─ Миша, я теперь волнуюсь, ты влез в очень темную историю.

─ Лиза, не драматизируй. Дело, как дело! – Попытался обыденно ответить Колчанов и подумал: «Ты права, женушка – темное дельце. И это лишь начало».

Остаток выходных прожили без сюрпризов.

* * *

В понедельник доклад начальству выглядел более полным и логичным. Шебекин заволновался.

─ Ты, Михаил Иванович, не дави на психику таинственностью-то, не дави! Скажи лучше, а если это ошибка все происшествия собирать в одно дело? Знающий консультант по научной линии, конечно, хорошо. Но он может только советовать и предполагать, а отвечать-то нам!

─ Я, товарищ полковник, не настаиваю, я предлагаю. – Колчанов был сдержан и хмуроват. – Если какие-то факты отпадут, выделим в отдельное делопроизводство. Ничего такого тут нет. Но сегодня я должен собирать воедино все происшествия, которые подходят под почерк и манеру действий нашего шамана.

─ Твоего! Твоего, Миша, шамана. А-а…! Делай, как знаешь. В конце концов, ты не мальчишка и опыт тебе подскажет.

На том и порешили.

Оказалось, что капитан Шаганян даром время в выходные не терял и по горячим следам избиения буддистов побывал в семье «плаксы». «Плакса» оказался студентом первокурсником из очень обеспеченной семьи. Бездельник и гуляка и так доставлял немало хлопот родителям, но посещение нетрадиционной церкви окончательно вывело главу семейства из себя. Во время беседы с Шаганяном отец несколько раз порывался схватиться за ремень и выписать заблудшему потомку, что называется, по полной. Олежик, так звали «плаксу», держался у мамы за спиной и после неубедительной попытки изобразить ничего не знающего послушника церкви, с опаской поглядывая на отца, выложил капитану все.

Выяснилось, что в последнее время глава общины ходил мрачный и расстроенный. А за несколько дней до инцидента заявил всем открыто, что в городе наконец-то появился человек, который является «архатом», то есть совершенным просветленным ламаистом. Этот архат готов биться с демонами и обладает всеми умениями воина и монаха. Мы, то есть община, должны принять его у себя и выдержать все испытания, которым он нас подвергнет. Если пройдём испытания, то он позволит нам присоединиться к нему в его борьбе. Так сказал, со слов Олежика, глава общины. Получалось, что никакой драки не было, а просто состоялось откровенное избиение буддистов неким незнакомцем. Лица его никто не видел – оно было закрыто трикотажной черной маской, как у спецназовца. Бил жестоко, никого не жалея, а перед уходом крикнул что-то вроде: «Будда танцует под мой бубен» и спокойно ушел. А когда глава общины сказал им, что это только начало испытаний и слабых ждет смерть, Олежик очень испугался, поэтому, увидев милиционера, расплакался. А еще глава общины пригрозил ему, что если он что-то ментам расскажет – его отдадут архату для покарания.

─ Где сейчас этот Олежик? – спросил Колчанов.

─ Увезли на время к бабушке в другой город, в соседнюю область – от греха подальше. – Доложил Армен.

─ Показания?

─ У меня. Все подписал.

─ Отлично. Тащи сюда этого главного буддиста и тряси, что он знает про архата. Поторопись, Армен, очень поторопись. Этот лысый субъект знает больше, чем ему положено при сегодняшнем раскладе. Можем найти его кости в завязанной коже мешочком, если опоздаем.

* * *

Колчанов с газетой в руке в мягком кресле, с нескрываемым удовольствием на лице потягивал из высокого бокала холодное светлое пиво. Сегодня вечер футбола, через три часа начнутся игры очередного тура еврокубков. Целый вечер дома, один на один с футболом. Закралась сладкая мысль: «Отключить все телефоны!».

─ Ну, что, батя, как по-твоему, кто – «Милан» или «Ливерпуль»? И с каким счетом?

─ Алешка! Ты же знаешь, что я всегда и только за «Милан». Какие еще варианты? Конечно, «Милан»! – Бодро ответил сыну Колчанов – Причем насухую. «Два – ноль» – мой прогноз.

─ Консерватор. И не стыдно? Милиционер, а болеешь за команду итальянской мафии.

─ Весь крупный футбол давным-давно в руках мафии и даже наивные пионеры должны это знать! – Категорически заключил Колчанов.

На столе мобильник заиграл популярную темку из «Профессионала». Колчанов недовольно потянулся к трубке. Эта мелодия определяла группу «Работа».

─ Слушаю!

─ Добрый вечер, Михаил Иванович! Кторов беспокоит.

─ А-а! Рад слышать, Виктор Игоревич! Весь внимание!

─ Я тут подумал, Михаил Иванович, что до футбола времени еще предостаточно, а живу я недалеко. И машину пока не отгонял. Во дворе стоит. Если вы не против, то я сейчас подъеду. Почему-то мне кажется, что моя вторая история о столкновении с шаманскими штучками будет очень кстати, хотя не хочу быть навязчивым.

─ Нет, нет, Виктор Игоревич, нисколько. Я жду вас с нетерпением. Тут возле дома скверик с фонтанчиком, в народе «родничок». Знаете?

─ Да.

─ Я буду там. Через сколько подъедете?

─ Через минут пятнадцать.

─ Отлично.

Бежевая «шоха» аккуратно припарковалась у сквера. Кторов в элегантном голубом спортивном костюме выглядел также подчёркнуто отстраненно и самодостаточно, как во время лекции в университете.

─ Еще раз, добрый вечер.

─ Приветствую, Виктор Игоревич. А за кого болеете, если не секрет?

─ Только за «Милан»!

─ Приятно слышать коллегу-тиффози. Итак, за вами обещанная история.

─ Несомненно. Я полагаю, Михаил Иванович, что в ней есть некоторый намек на то, что или кого вам следует искать. Намек, а еще не логика. Но! Может быть, вместе придём к логическому заключению. Итак. Почти перед самым отъездом экспедиции из Монголии мы стали свидетелями очень необычного и даже жуткого с точки зрения нашего человека обряда: «Прощание с покойником». Назовем это именно так. Стойбище главы целого большого рода, где мы стояли уже три дня с ночлегом, неожиданно зажило на четвертый очень бурной жизнью. Монголы стали резать лучших баранов, женщины забегались по хозяйству, ребятишки, обычно бодрые и шаловливые, тихо сидели кучками. Нам объяснили, что ночью умер глава рода и сегодня после заката начнется обряд прощания. А так как съедется весь род: сыновья, внуки, братья, племянники и так далее, то, пожалуйста, ночуйте чуть подальше. Вон там, за полкилометра. Делать нечего. Проводник отвел нас в сторону от стойбища. Но оттуда, с невысокого пригорка, нам прекрасно было видно все, что происходит у пастухов. Монголы в стороне от основного посёлка установили большую красивую белую юрту. Белую как снег. В неё на носилках занесли тело умершего и вышли наружу. То есть, там внутри не осталось никого, только покойник. Все остальные – и гости, и хозяева уселись метрах в двадцати от входа в юрту и, тихо переговариваясь, стали чего-то ожидать.

Они попивали кумыс и чай. Так прошло пять-шесть часов. Наконец появился тот, кого ждали. В сопровождении четырех всадников на двугорбом верблюде с комфортом приехал шаман. Самый настоящий. В белом халате до пят, в широкополом колпаке с бубенчиками, в белых мягких кожаных сапогах. Возраст… ближе к пятидесяти. Все поднялись с земли и поклонами приветствовали его. Он тут же сел на шкуры возле близких родственников и пил с ними чай, что-то обсуждая. Потом поднялся, отвязал свой мешок, притороченный к седлу верблюда, и вошел в ритуальную юрту.

Когда стемнело, степь огласилась громкими заклинаниями-песнопениями, стуками бубна, звоном металлических побрякушек и криками. Шаман начал свой обряд. Сначала пел и кричал один мужской голос, и через час-другой все это стало порядком надоедать. Но вдруг к этому голосу присоединился второй, тоже мужской. Сначала негромко, с перерывами, но потом он зазвучал сильнее и крепче, как бы перекрикивая первый, соперничая с ним. И тут произошло такое, что просто непостижимо для неподготовленного зрителя. Из юрты, к ожидающим, вышли двое в белых одеждах. Не один, а двое. Монголы повскакали с земли и склонились в почтительном поклоне. Эти двое уселись на разостланный перед юртой ковер. Один из них был шаман, а вторым, по логике, почтенный глава рода. Им подали чай и вареную баранину. Покойник пил, ел, разговаривал, обнимал по очереди каждого родственника, говорил что-то напутственное сыновьям и внукам. Так продолжалось до рассвета. Чуть забрезжила заря как эти двое снова вошли в юрту, а вышел оттуда через время только один шаман. Его щедро отблагодарили – нагрузили дарами еще одного верблюда и он, вполне удовлетворенный, уехал в просторы степи. Вообразите же себе, Михаил Иванович, наше удивление и даже шок, в котором некоторое время пребывали все члены экспедиции. Вот такая моя вторая история.

─ Невероятно! – Колчанов посмотрел на собеседника с долей сомнения в глазах. – Если бы не ваш авторитет ученого, Виктор Игоревич, я бы, по правде говоря, не поверил.

─ Вы и сейчас не очень верите. И правильно. Я и сам ищу отгадки этого степного перфоманса в техниках шаманизма. Важнее другое! – Кторов загадочно улыбнулся. – Отношение к смерти. Вы понимаете меня?

─ Смутно, но мысль закрадывается, причем сумасшедшая…

─ Верно. «Слухи о моей смерти значительно преувеличены» – как говаривал О.Бендер. Покойник может оказаться и не совсем покойником. Смерть не является в архаической культуре необратимым состоянием. Проще…. Сегодня мертв, а завтра уже нет.

─ Вы имеете в виду Николая Карасева?

─ Именно! Почему вдруг интерес к картине, к дому на ней? Кому это так волнительно, кроме него? Кто еще мог возвратиться за бубном? Один раз он уже почти умер от менингита, но шаман вернул его к жизни. Отчего не повторить этого еще раз?

─ Для чего, Виктор Игоревич, какова цель, каков интерес?

─ Сложно сказать. Это логика другого мировоззрения, логика мифа, логика шаманского мира. Например, каждый шаман должен вырастить преемника, иначе его тело и дух не будут знать покоя в потустороннем мире. Преемник должен нести на себе знак свыше, например, болезнь. В нашем случае – менингит. Но есть следующая ступень становления шамана – смерть. Да! Да! Михаил Иванович, смерть! Конечно, не буквальная, но как мистификация, как спектакль, в который все должны поверить. Тем более что по нашим сведениям, Коля находился под очень сильным влиянием Чолпоева. Только в состоянии смерти шаман попадает на общение к духам в потусторонний мир, где они наделяют его сверхчеловеческими знаниями, а уже потом снова возвращают к жизни. Только возвращенный из потустороннего мира волею духов, становится настоящим шаманом.

─ Своеобразный знак качества. – Определил майор. – То есть абсолютно необходимая процедура.

─ Совершенно верно! Абсолютно необходимая.

─ Вы, что же, Виктор Игоревич, полагаете, что в старой могиле с табличкой «Николай Карасев», может отсутствовать тело последнего?

─ Полагаю. Я боюсь ошибиться, вдруг логика событий не столь уж жестко подчинена логике мифа, но основания для такого предположения у меня есть! – Кторов выглядел очень решительно, казалось, он бросает таинственным событиям свой личный вызов, свою перчатку. – Я понимаю, Михаил Иванович, что где-то кладу на весы и свою репутацию специалиста, но…. Я готов рискнуть.

─ Нужно пробивать разрешение на вскрытие могилы, на эксгумацию, а перед тем еще и разыскать эту самую могилу. Вы понимаете как это сложно? – Колчанов сложил руки за спину, как бы приглашая собеседника подбросить еще аргументов.

─ Наверное, сложно. Я не очень-то разбираюсь в ваших правовых тонкостях. Но я думаю, что кроме отсутствия тела мы обнаружим в захоронении, да, я не оговорился, речь идет о ритуальном захоронении, свидетельства процедуры поиска духов-помощников. Не знаю, что это будет. Может камни, может кости, может железки, но что-то будет обязательно. Вместо Коли в захоронении будут оставлены духи-охранники.

─ Это опасно? – Колчанов напрягся.

─ Наверное, не очень. Если только таинственный похититель бубна не следит за захоронением и не охраняет его.

─ Простите, Виктор Игоревич, вы хотите сказать, что при вскрытии могилы может появиться сам шаман?

─ Сам или не сам – это неизвестно. Но следует готовиться к неожиданностям.

─ Хорошо, – вздохнул майор и переместил руки в карманы брюк, – считайте, что вы меня убедили. Найдем, раскопаем, а там гнилой гроб и кости. Что тогда?

─ Во-первых, чьи это кости? – Кторов извлек из кармана спортивного костюма набитую трубочку и подкурил. – Ну, а если я ошибся, то я бросаю курить. Поверьте, это огромная ставка для меня.

─ Принято! Изложите письменно свою аргументацию для моего начальства, только прошу, не очень мудрствуйте. Проще говоря, так и так, у шаманов принято поступать таким-то образом, поэтому считаю необходимым проверить наличие останков Н.Карасева в могиле.

─ Постараюсь. – Вздохнул Кторов. – То есть писать не как на научную конференцию?

─ Ни в коем случае! Да, хотел вам сказать, что некто неизвестный жестоко избил буддистов на их собрании и на прощание крикнул что-то вроде: «Будда танцует под мой бубен!» А? Как вам?

─ Этого следовало ожидать. – Неожиданно спокойно отреагировал Кторов. – Он проверяет свое могущество и это не последний случай. Ему нужны, как бы это точнее сказать, почитатели, прихожане, община…

В зависимости от того, что он хочет, он попытается мобилизовать под свои знамена слабых духом граждан. И чем он будет считать себя могущественнее, тем наглее будет действовать. И, кстати, ваш знакомый директор свалки ему в этом очень помог.

─ Это как? – опешил Колчанов. – Чем же Гриша Цандер мог ему помочь?

─ Нет, не волнуйтесь. Конечно же, он оказал эту помощь не прямым образом, сам того не зная.

─ Объясните, пожалуйста.

─ Что ж, если я еще не очень вас утомил, то готов дать разъяснения. – Кторов снова обрел свой лекторский вид и тон. – Дело в том, уважаемый, Михаил Иванович, что почтительное отношение к костям, как к основному носителю жизни, очень распространено в древних культурах, особенно скотоводческих и охотничьих. Вера в то, что убитое животное может возродиться из костей характерно для Сибири, для индейцев Америки, африканских хамитов и бушменов, ну и так далее. Даже в германском эпосе «Старшая Эдда» Тор оживляет съеденных козлов. Согласно легендам буддийские монахи воскрешали человека из его костей. Древние иранцы складывали кости умерших в особое хранилище «астодан», где они должны лежать до воскрешения. Индейцы даяки не дают своим собакам грызть кости убитых животных, а закапывают их в лесу, веря, что животное оживет, и на него снова можно будет охотиться. Для тибетцев и ламаистов вообще, очень важно, что бы тело умершего скорее превратилось в скелет, поэтому трупы людей оставляют на съедение хищным птицам. Эта традиция нашла свои отголоски даже в «Библии». Например, в пророчествах Иезекииля видим оживление из сухих костей по воле Бога, когда он вводит дух и происходит воскрешение. Да, в конце концов, из чего сделали Еву?

─ Из ребра Адама! – Уверенно ответил Колчанов.

─ Вот! Жизнь, даваемая костями, одно из ключевых положений не только в шаманских культах. Настоящий шаман может оживить на основе сохраненных костей. Теперь ясно?

─ Не очень.

─ Хорошо. Наш незнакомец убивал собак, удалял мясо, завязывал кости в шкуры и оставлял на свалке на плоском камне-алтаре. Так?

─ Так.



─ Проводил ночью весь ритуал. А днём, когда он, предположительно, приходил к своему импровизированному алтарю, что он там находил? Ничего! А почему? Потому, что бомжи уносили с камня эти ужасные останки любимых барбосов. Так?

─ Так.

─ Что же тогда приходило в голову нашего шамана, исполнившего ночью все ритуалы для оживления убитых собак? – Кторов победно уставился на майора.

─ Да что же? – не выдержал Колчанов.

─ А то, что они ожили, и он подтвердил свои умения и силу. Кроме того, мешки с костями бомжи закопали, а два принесли Цандеру. То есть при всём желании этих костей на свалке не найти. И это еще больше убеждает его в собственном могуществе!

─ Сумасшедший дом! – возмутился Колчанов. – Он, что – полный идиот?! Какое, к черту, оживление! Из груды собачьих костей?

─ Нет, нет! Михаил Иванович, при всем моем уважении, вы категорически не правы. Поймите, мы имеем дело с мифологизированным сознанием. Это иные правила отношения ко всему, в том числе и к жизни. Вот отчего расследование будет сложным. Хотите его поймать, разберитесь в его логике мышления, в его правилах поведения. Другого пути у вас нет! В этом проблема, но в этом ключ… – Кторов сочувственно смотрел на Колчанова.

─ Значит, было бы лучше, если бы он днем нашел кости на том же самом месте?

─ Может быть, может быть…. Знаете, у французов есть интересное определение глубокого знатока чего-либо – ученого, художника, музыканта… Оно будет звучать по-русски примерно так: «Выдающийся знаток, но полный идиот». Представьте себе, что мы имеем дело с шаманом, который мастер своего искусства, но с нашей точки зрения в отношении к животным, к людям, к элементарным этическим правилам демонстрирует полный идиотизм. Но это не значит, что он будет ходить по улицам в тунгусском наряде с бубном в руках. Нет! Он принимает все внешние атрибуты нашей жизни: одежду, телефоны, языки, транспорт, но только как маскировку. Он шпион от древней культуры в нашем мире. И с помощью этих архаических знаний он хочет решить какую-то свою задачу. Но вот какую? – Кторов замолчал.

Колчанов, пытаясь осмыслить все услышанное, стал почему-то шарить у себя по карманам, вытащил мобильник из внутреннего кармана штормовки, посмотрел на экран и спохватился:

─ Виктор Иванович, до футбола-то десять минут осталось! Пора по телевизорам.

─ Да вы что? Ох, заболтал я вас, Михаил Иванович. Ну, всего хорошего! – Он протянул руку майору.

─ До свидания! Задали вы мне задачу. Кстати, последний вопрос, причем здесь шерсть росомахи?

─ Это, как говорится, отдельная статья. Самое худшее, что я могу предположить, но это самое худшее, надеюсь, что ошибаюсь…, это может быть знак братства воинов…. Вот так-то, – Кторов снова сочувственно посмотрел на совершенно онемевшего майора.


ТАИНСТВЕННЫЙ СПОНСОР

«О, Владыка Земли, твои дети прислали меня, что бы дал им пищу! Дай им душу оленя! Дай его мясо для еды! Дай его шкуру для одежды и жилья!»

Заклинание юкагирских шаманов

Утром Шаганян доложил майору, что сразу же по его приказу выехал по адресу ул. Коломойская, д.7, кв.16, где проживает руководитель буддистов Рекунов Петр Петрович, но этого самого Рекунова в квартире не оказалось. Более того, дверь в квартиру была выбита, в самом помещении полный кавардак. Мебель поломана, шкафы перевернуты, побита посуда и так далее. Настоящий погром. Соседи были, в основном, на работе. Шум и грохот слышала пожилая соседка сверху, но восприняла это как обычное дело, потому что, по ее словам, «в квартире у Петьки раньше вечно черт знает что творилось, а месяцев пять как перестало. Теперь видно за старое взялся».

Тогда Армен выяснил, где проживает сестра Рекунова, и отправился к ней. Сестра, Тарасенко Лилия Петровна, сообщила, что брат позвонил ей вчера где-то в пять вечера, голос был тревожный, даже перепуганный и попросил, чтобы она не сообщала в милицию, если чего случится в квартире, а тихонько бы пошла завтра и посмотрела, не произошло ли чего с жильем. Потом, по просьбе брата, ей следовало позвонить их дяде Вове в Камнегорск, у которого он поживет «сколько надо». Адрес дяди Вовы в Камнегорске установлен, акт о взломе квартиры и порче имущества составлен.

─ Жду указаний, товарищ майор!

─ Указания простые. Сестру и её семью, если есть ….

─ Есть. Муж, двое несовершеннолетних детей.

─ Вот! Их надо поохранять. Взломщик, думаю, будет искать сбежавшего буддиста не меньше нас. Зачем-то он ему очень понадобился. Значит, может заявиться к гражданке Тарасенко. И второе, сейчас свяжешься с Камнегорском, пусть хватают этого буддиста Рекунова, а мы за ним отправим тебя на машине. Все! Занимайся. Дальше. Дима, займись могилой усопшего Карасева. Ищи день и ночь. Мы обязаны ее посетить и совсем не для возложения цветов. Его ж вся школа хоронила! Бери одноклассников, записи кладбищенские и вперед! Товарищ капитан Цапкин, что у нас с запросом в Красноярский край?

─ Отправили. Но когда ответят неизвестно.

─ Еще раз отправить! Поторопи! И прошу вас ребята, будьте внимательны. Кторов считает, что шерсть росомахи может быть свидетельством какого-то военного братства. Кто их поймет, шаманов этих. – Колчанов помолчал. – Давай-ка, Леня, съездим после обеда с тобой во взломанную квартиру. Может быть, отыщем что-то интересное. А сейчас поезжай к директору дворца «Химик» и разузнай, почему буддисты собирались именно у него. Почему предоставил помещение, на каких условиях, что за договор, размер арендной платы, как получал деньги, короче, все о правах буддистов на помещение. Ведь они собирались в одном из лучших залов ДК «Химик». А цены там неслабые. Говоришь, Армен, соседка заметила, что месяцев пять, как тихо в квартире стало? Ну, вот и загадка, отчего они раньше в квартире Рекунова шумели, а тут вдруг так разбогатели, что проарендовали зал в «Химике». А? Будем изучать вопрос!

Команда Колчанова разлетелась выполнять задание, а майор открыл свой блокнот и стал просматривать записи.

«Что-то еще меня волнует, вот не вспомню никак. Что-то упустил. Не очень срочное, но и не второстепенное. Вспоминай, Михаил Иванович, вспоминай. Кто-то тебе еще не перезвонил, хоть ты и просил…. Вспомнил! Цандер должен был привести в божеский вид Отшельника – странного, образованного бомжа. И тебе почему-то захотелось с ним пообщаться. Во-первых, потому, что он видел как шаман душил собак, во-вторых, потому, что он, в отличие, от прочих бомжей не испугался и со свалки не удрал. Смелый? Наверное. А может, знает больше других, может ему не следует того шамана бояться? Позвоню-ка Грише, напомню».

─ Алло, здравствуй, Григорий Яковлевич!

─ А, Михаил Иванович, привет, привет. – Как-то без обычной бодрости в голосе поздоровался директор.

─ Ты что, Гриша, приболел? Не слышу вечного оптимизма в голосе? – Спросил майор.

─ Физически я здоров, Миша, очень здоров, но вот мое душевное спокойствие остается под вопросом.

─ Поясни.

─ Что тут пояснять? Помнишь, я говорил тебе про Отшельника, того бомжа, что не испугался. Ты еще хотел пообщаться с ним.

─ Ну!

─ Ушел. Вчера подъезжаю к конторе, он стоит у забора. «Кого ждешь?» – спрашиваю. «Тебя», – говорит, «В чем дело?» – «Ухожу, прощай директор» – «Чего ж ты уходишь, ты же не испугался?» – «Я и не боюсь, – говорит, – но время пришло идти» – «Стой! – говорю ему, – с тобой милиция хочет встретиться, ты ж видел, как собак душили!» – «Видел. Милиция это хорошо. Хорошо, что заинтересовались призраком. Давно пора. Только поздно уже, поздно. Не поможет». А дальше, Миша, ты не поверишь. Я крикнул ему, что его не отпускаю и отвернулся, буквально на несколько секунд, чтобы позвать рабочих со двора. Поворачиваюсь, а его нет! Нигде, Миша, нет нигде! Рабочие вышли, я им кричу: «Ищите Отшельника, он где-то тут!» Никого. А ты ж видел, у нас там степь, равнина, все как на ладони. Он же пожилой, ходит очень медленно. Ну, не мог же он умчаться со скоростью света? Так что, Миша, извини. Отшельника у меня больше нет.

─ Григорий Яковлевич, еще раз. Он сказал, что поздно мы заинтересовались призраком, и что это уже не поможет?

─ Точно, ты все в точности услышал.

─ А чему не поможет?

─ Не знаю, Михаил Иванович, сам сижу и думаю. Ответа нет.

─ А в логове его, где он ночует, искали?

─ Искали – пусто.

─ Ладно. Если что – дай знать.

* * *

Капитан Цапкин вернулся с интересной информацией, которую следовало назвать неожиданной.

─ Докладываю, Михаил Иванович. Сначала директор ДК «Химик», Семен Альбертович Кацман, не очень хотел общаться на данную тему. То, видите ли, дел у него позарез, то он ничего не может сообщить, но когда я пригрозил, что для выяснения условий аренды напустим на него налоговую, он пошел на контакт. А теперь изюминка! – Цапкин довольно потер свой веснушчатый нос. – Этот зал должны были арендовать танцоры. Известная в городе танцстудия «Эксцентрика». Руководитель – заслуженный артист РСФСР, коллектив гастролировал многократно за рубежом, у них богатые спонсоры и цена, очень немаленькая, была согласована. Как вдруг господину Кацману звонит один очень уважаемый человек. Догадайтесь кто, если предположить, что более официально уважаемой фигуры нет?

─ Главная официально уважаемая фигура, говоришь? – Колчанов внимательно поглядел на Цапкина. – Мэр, что ли?

─ В самую точку, товарищ майор. Кацман не хочет ответственности, поэтому и сдал его. Хотя, ну что тут такого, на первый взгляд. Наш мэр, Павел Васильевич Корицын, звонит своему старому знакомому Кацману и говорит примерно следующее: «Семен, у тебя ж очень престижный дворец. Тут меня солидные люди просили впустить туда каких-то буддистов. Платить будут, деньги у них есть. Мне это надо, сам понимаешь то выборы мэра, то в парламент, то на область. Ты не отказывай уж по старой дружбе. Люди просили очень влиятельные. Договорились?»

─ Это Корицын так сказал или это, Леня, твои фантазии? – строго спросил майор.

─ Ну, если честно, я слегка приукрашаю, но в рамках логики, Михаил Иванович. – Стал оправдываться Цапкин.

─ Ты свою логику в чужие отношения не суй! Итак, мэр попросил Кацмана пустить буддистов. Дальше.

─ Дальше тоже любопытно. Приходит к Кацману Рекунов, как глава общины и спрашивает можно ли у них снять на длительный период хорошее помещение, мол, ему сказали, что в ДК есть свободные площади. Кацман с удивлением смотрит на этого лысого несолидного субъекта и отвечает, что конечно можно, что мы вас уже ждем, ведь за вас позвонили. Тут Рекунов совсем выводит Кацмана из равновесия, спрашивая, а кто это вам звонил. Кацман изображает что-то вроде улыбки на лице и отвечает типа, кто звонил тот и звонил. Это не так уж важно, давайте заключать договор, давайте ваши реквизиты, счет, уставные документы, а он вызовет главного бухгалтера, и сейчас все быстренько решим.

Рекунов же в свою очередь сообщает, что у него нет ни устава, ни счета, ни печати, но к Кацману скоро придет человек, правда он не знает кто, и все эти дела быстро оформит. А они, то есть буддисты, хотели бы сегодня посмотреть зал и начать занятия.

Кацман показал им зал, но сказал, что пустит только с начала следующей недели. Буквально через пару часов после ухода буддиста к ДК «Химик» подъехала крутая иномарка, серебристое «BMW», номера не помнит. Из нее появился хорошо прикинутый мужчина, представился как некто Геренст Аркадий Вольфович и оформил документы на аренду от фирмы «Дхарма». По цене не торговался, банковские расчеты прошли через два дня. Вот ксерокопии платежек. – Цапкин подал маленькую стопочку бумажек Колчанову. – Оплата за все прошедшие пять месяцев, соседка не ошиблась. Все чики-чики с мая по сентябрь включительно.

─ Что это за фирма «Дхарма», узнавал?

─ Узнавал. Структурное подразделение известного вам торгового дома «Восток». Основное направление деятельности торговля промышленными товарами из Индии, Монголии, Японии. Директор – Геренст Аркадий Вольфович.

─ Где ж ты, мил человек, все так быстренько разузнал? – С сомнением поинтересовался Колчанов.

─ Однокурсник, приятель старый, в налоговой работает, в информационно-аналитическом секторе. В областном управлении. Он мне быстро все по базе данных разыскал. А теперь держитесь за кресло, Михаил Иванович! – Блеснул чёртиками в глазах Цапкин.

─ Не боись, не упаду.

─ Торговый дом «Восток» возглавляет депутат областного совета, председатель областной организации партии «Честь и совесть» Курдюм Эдуард Борисович.

─ Твою мать! – Искренне выдал Колчанов. – Куда мы вступили ребята, в политику, а значит – в говно! Не люблю я таких дел, Леня. Не люблю.

─ Это что же, Михаил Иванович, бросим все, и, как будто, ничего не было?

─ А что собственно было, Леня? Ну, украли бубен, удушили несколько собак, побили буддистов. Все! Это повод, чтобы лезть в дебри власти? Ладно. Спасибо. Иди пока.

─ На квартиру-то поедем, товарищ майор?

─ Поедем, поедем. Через час поедем. Я тебя вызову.

* * *

Квартира буддиста Рекунова, по всей видимости, и в допогромном состоянии не отличалась аккуратностью и регулярными уборками избалована не была.

Теперь же после варварской расправы с нехитрой мебелью – вовсе выглядела ужасно.

─ Она, квартира, вроде от нападения не очень то и пострадала. – Высказался Колчанов.

─ Это точно, – согласился Цапкин, – стала более гармонично выглядеть.

Тут и там валялись старые газеты, какие-то тряпки, смятая одежда и прочий хлам. Колчанов велел собрать рассыпанные фотографии и взять с собой. Двухчасовой осмотр не принес ничего интересного. Майор заскучал и от нечего делать стал разглядывать пластмассовый кляссер с аудиодисками.

─ Вся музыка у него по теме. Восточная, кармическая, а вот, например, «Медитативная релаксация». Увлекается человек.

─ Сети восточной мистики! – Поддержал капитан.

─ Смотри-ка, – удивился Колчанов, – а вот эти музычка по нашему вопросу. «Шаманы космоса». Рок-группа. Надо же, целых три диска. Ты, Леня, не слышал о таких?

─ Не-а, не приходилось. Это больше по молодежной культуре.

─ А ты, что уже старый стал?

─ Взять с собой?

─ Возьми. Послушаем, подумаем. А группа-то действующая. Последний писк. Вот, концерт этого года. Называется «Кара кам».

─ Как? Кара-кум?

─ Нет, любитель георгафии, не Кара-кум, а «Кара кам». Переводится как Черный шаман.

─ Ого. Вы, Михаил Иванович, откуда ж знаете перевод?

─ Откуда, откуда! – Довольно усмехнулся майор. – Я всегда интересуюсь тем, с чем имею дело. И вам, орлам, тоже советую. Вникать нужно, вникать! Кстати, вот краткая история коллектива внутри обложки напечатана. Например, лидер группы гитарист Арсений Фарагов из N-ска. Здорово? Начинал у нас, потом на спонсорские деньги создал группу в Москве. Уже вопрос – кто у него спонсор? Кому так нужно поддерживать шаманскую музыку?

─ Ну, это вы слишком, Михаил Иванович.

─ Ничего не слишком, капитан! – Посерьезнел Колчанов. – Зачем эти диски тут? Свеженькие. Надо будет про музыкантов-то разузнать. Много, много совпадений. Неспроста. Знаешь, как учили молодежь большевики-подпольщики? Было такое правило: если я случайно встречаю на улице не нужного мне сейчас знакомого человека – я задумываюсь, чего он хочет, может просто совпадение? Встречаю его во второй раз – я настороже, он меня ищет. Встречаю в третий – пора делать ноги. А мы с тобой сейчас идем по следу, значит, у нас уже не может быть просто совпадений. Ясно?

─ Так точно.

─ Ну, пошли с этой свалки!

* * *

Вечером Михаил Иванович решил поинтересоваться новинками рок-музыки у сына.

─ Скажи, Лешка, тебе ничего не говорит название рок-группы «Шаманы космоса»?

─ Ну, батя, ты оказывается продвинутый фан психоделлического рока! – Восхитился Алексей. – Говорит название и очень говорит. Тем более, что лидер группы, Фарагов Арсений, выпускник нашей школы – на два года раньше меня закончил.

─ Во как? – Удивился Колчанов. – Ну-ну, давай расскажи мне о нём и его музыке.

─ Музыка интересная. Арсик, так его называют друзья и поклонники, всегда был любителем аутентичной музыки разных древних культур. Собирал её, обрабатывал, оранжировал в рок ключе. Первый альбом группы мне очень нравится. Много красивых, оригинальных композиций. А потом он перебрался в Москву. Говорили, что нашел крупных мажоров с бабками, которые тащились от восточной транс-музыки. Раскрутили его быстро. Пошли альбомы, концерты, телевидение, FM-радио, короче, весь набор. Я, правда, их слушать перестал, что-то не в кайф, много длинного однообразного звучания, то ли в сон загоняют, то ли еще куда. Но залы, папа, они собирают набитые до отказа. Народ на их концертах попадает в массовый улёт, толпа как кисель колышется в одном тихом ритме, подвывает, многие плачут. Мне друг рассказывал, который был на их концерте, что идут стойкие почитатели и новых с собой тащат. Он говорит, что в оконцовке все похоже на многолюдный молебен, идиоты в кайфе!

─ Вроде гипноза?

─ Типа того. Вот, например, их последний музыкальный проект – концерты вместе с каким-то индейцем из США. Писали, что он сын колдуна из племени алгонкинов. Он не поёт и не играет ни на чем. Только во время концерта стоит на авансцене и трясет руками, вернее у него руки непрерывно дрожат. А группа призывает всех зрителей поддерживать его мистический танец. Представь, весь зал полон трясущихся рук. Они там с ума сходят!

─ Черт! Это не секта какая-то?

─ Не знаю. Арсик в интервью говорит, что они хотят только лишь передать зрителю древние ощущения от живой музыки. Ты про эти индейские штучки у доцента нашего спроси, он все знает. – Заключил Алексей.

─ Спрошу обязательно. А у нас в N-ске они бывают, эти шаманы космические?

─ Скоро приедут. Афиши уже расклеены. Через неделю кажется. Но, Арсик, через фан-клуб в городе много дисков бесплатно раздает.

─ Как раздает? А прибыль?

─ Не знаю. Не нуждается, наверное. Они как делают. Объявления повесят, что завтра, например, презентация нового альбома «Шаманов космоса». Приходите, мол, послушаем музыку, подарим сувениры. И раздают диски, плакаты, пригласительные на концерты. Бесплатно. Пока давали в другие города, а теперь, наверно, и на N-ский концерт подкинут.

─ И много народу идет на эти презентации?

─ Много…. Толпы валят, не продерешься.

─ Ясно. Вот что, скажи-ка мне, сынок, где этот фан-клуб «Шаманов космоса» находится, и кто его возглавляет? Если знаешь, конечно.

─ Президент этого клуба учится у нас в универе на историческом факультете. Странный такой тип, но не агрессивный, спокойный. Гальперин Игорь. Он, вообще, на Востоке повернутый. Одевается со значением. Длинный, худой и смуглый. В народе кличка «Йог». Собираются они в кафе «Малибу», возле площади Победы. Знаешь где?

─ Знаю.

– Собираются нерегулярно. Своих оповещают, те другим передают. А если раздают что-то, то афишки расклеивают про акцию: время, место…. Обычно там же недалеко от «Малибу» ставят столик, плакат на держаке и вперед.

─ Ты, Леша, если узнаешь когда сбор, сообщи мне.

─ Ладно, скажу.

─ А фамилия его Гальперин?

─ Да.

─ Историк?

─ Да. Но вообще-то, пап, я не агент на службе у органов. И ничего сообщать не обязан! – Взбунтовался Алексей.

─ Я не спорю. Я прошу. Нет, так нет. Сам разберусь. – Раздосадованный таким поворотом разговора, Колчанов поднялся с дивана и вышел в спальню.

* * *

Утром Михаил Иванович проснулся с температурой.

─ 38,6 не для выхода на работу! – Категорично заявила Елизавета. – Лежи. Участкового сама пришлю. Отдохнешь на больничном.

─ Да с чего бы мне болеть? – Возмущался, провожая жену, майор. – Не с чего. Скоро температура упадет.

─ Упадет не температура, а ты. Рвение по службе лучше проявлять при здоровом организме. Хотя версия болезни у меня есть! Шаман твой порчу навел!

─ Тьфу, ты! Ну, скажешь, так скажешь.

─ Ага! Испугался? – Рассмеялась супруга. – Шучу, шучу. Это чтобы из дома не сбежал.

─ Ладно, не сбегу. Счастливо! – Колчанов закрыл дверь и поплелся к креслу у телевизора.

Только задремал – звонок телефона. Взял трубку, подул…

─ Товарищ майор, это капитан Цапкин.

─ Слушаю.

─ Армен звонил. Часам к четырем сегодня буддиста привезет. Взяли в доме у дяди Володи, как сестра и предупреждала.

─ Хорошо. Глаз с него не спускайте и не вздумайте отпустить. Я тут приболел, такое дело. Но как привезут Рекунова – сразу машину за мной. А его держите в камере одного. Ясно?

─ Так точно.

─ Одного, Леня, – никаких контактов. И еще, – понизил голос Колчанов, – думаю, могут выйти на нашего шефа или даже выше с требованием немедленно отпустить невиновного человека. Это, конечно, только предположения. Но он, сегодня, единственная ниточка, говорящий живой свидетель. Держать до моего приезда любой ценой!

─ Сделаем. Если что по городу покатаем.

─ Ну, давайте, братцы, работайте.

Сон в кресле у телевизора прервал мобильник. Звонил Кторов.

─ Приветствую, Виктор Игоревич.

─ Доброе утро. Михаил Иванович. Не оторвал от дел?

─ Да какие дела. Вот затемпературил с утра ни с того ни с сего. Жена говорит – шаман порчу наслал.

─ Меткое замечание. В таком случае извиняюсь за беспокойство.

─ Да нет уж, говорите о чем собирались.

─ Я по нашему уговору составил справочку для вашего начальства с настоятельным предложением по эксгумации могилы Карасева. Хотел передать вам в руки.

─ А что вы планируете между шестнадцатью и семнадцатью ноль-ноль.

─ Планирую? Да, собственно, ничего. Пешая прогулка сквером, полным свежего осеннего воздуха к дому. И все, как говорится, мои планы.

─ А как вы посмотрите на то, чтобы где-то в этих пределах подойти к моему райотделу?

─ На Малой Сковородинской?

─ Да-да!

─ Вы что же появитесь больным на работу?

─ А что делать? Надо!

─ Исключительно из сочувствия к вашим страданиям прогуляюсь к райотделу.

─ Благодарю!

Подошедший участковый врач строго-настрого запретил выходить Колчанову из дома. Больше до полчетвертого майора никто не беспокоил и неуёмный Колчанов, отоспавшись и сбив температуру жаропонижающими препаратами, даже заскучал.

Полчетвёртого раздался звонок в дверь. На пороге стоял Цапкин.

─ Товарищ майор, Армен с буддистом у подъезда в машине. Я их забрал в нашу тачку на центральном кольце. Мы решили сразу к вам, потому что Шебекину позвонил какой-то тип, имени не назвал, представился как адвокат нетрадиционных религиозных сообществ России и сказал, что по его сведениям мы незаконно удерживаем главу N-ской общины буддистов. Потребовал немедленного освобождения, пригрозил скандалом в прессе. Шебекин кричит: «Выпускайте этого черта немедленно!» Вот мы сразу и к вам. Все! – Цапкин выдохнул скороговорку-доклад.

─ Сейчас оденусь. – Колчанов пошел к шкафу, Цапкин следом. – Адвокат, говоришь? Весело. Но не назвался?

─ Да! Шебекин сказал, что не ясно кто такой.

─ Шебекин! А чё так колотиться? Может, и нет никакого адвоката? Шаман балует. Как думаешь?

─ Похоже.

─ Все. Пошли!

Дима за рулем, Шаганян и Цапкин с буддистом посередине на заднем сиденье, Колчанов возле водителя. Двинулись по городским улицам.

─ Вот что, гражданин буддист, – начал Колчанов, – мы тебя сейчас отпустим. Прямо к дому отвезём и уедем. Не боишься?

Рекунов промолчал. Одет на этот раз он был очень обычно. Спортивный костюм и старенькая кожанка. Лысую башку прикрывала побитая молью дедовская зеленая шляпа.

─ Молчишь? Значит боишься. – Майор вынул из кармана прихваченный из дома диктофон. – А за тебя уже беспокоятся, требуют свободы Луису Корвалану. Догадался кто?

─ Да, догадался. – Отозвался Рекунов. – А что дальше? Расскажу всё что знаю, а потом домой? Мне там каюк настанет.

─ Логично. Квартира твоя уже пережила внеплановый погром. Предложение такое. Ты расскажешь все что знаешь, а мы подумаем, как тебя защитить. Идет?

─ У меня другого выхода нет. – Согласился буддист.

─ Давай с самого начала. Кто он и как познакомились?

─ Вообще-то я с ним не знаком. Началось всё еще в конце зимы. Вечером домой позвонил по телефону незнакомый мужчина и сказал, что он тоже буддист, волею судьбы оказался в наших местах и хотел бы сделать доброе дело для единоверцев. Я предложил встретиться, но он настоял исключительно на телефонном общении. Причина в том, что у него солидный бизнес и если обнаружится, что он приверженец такой непривычной здесь религии, его могут не понять партнеры. Я согласился. У нас слабый куст, то есть территория, община. Когда начинали, была поддержка. Приезжали учителя, помогали финансами, антуражем…. Потом всё прекратилось. Я спросил его, что он, наверное, от них. Он ответил, что так и есть и ему следует верить и подчиняться. После этого я стал получать деньги переводами на главпочтампе, примерно, по тысяче долларов в месяц.

─ Неплохо! – Шепнул Дима.

─ Туда же стали приходить посылки с литературой, плакатами, музыкальными дисками. Это оживило общину, пришли новые члены, моя квартира стала мала для служений. Я сказал ему об этот по телефону. Он ответил, что решит этот вопрос. Однажды в конце весны он сказал, чтобы я пошел к директору ДК «Химик» Кацману и посмотрел зал для служений. Остальное не мои вопросы. Я сходил. Дали зал без лишних расспросов. Авторитет общины очень вырос. Мы еще никогда не жили так хорошо. Кто и как оплачивал зал, я не знаю. Кацман не задавал вопросов нам, а мы ему.

Рекунов замолчал.

─ Дальше! – Потребовал майор.

─ Сейчас. Дайте вспомнить. Вот…. Неприятности начались в июле. Незнакомец стал звонить каждый день, вернее ночь. Да, он звонил только ночью. Мы много беседовали об истинах буддизма, о мудрости, о реинкарнации души. Его познания столь огромны, что он подавлял меня с другого конца провода так, как если бы сидел рядом. Скоро, я стал бояться его звонков и несколько раз не брал трубку. Тогда он стал пугать меня воздаянием за неблагодарность и рассказывать о казнях, которыми наказывали предателей в древности. Короче, запугивал и требовал абсолютного подчинения. А в конце августа…. Да, это было в конце августа, он потребовал, что бы я узнал его имя!

─ Это как? – Колчанов развернулся к Рекунову. – Имя?

─ Да, имя. Ну, не такое, что там имя, фамилие. Нет. В смысле его неземное имя, в которое он воплотился в буддийской колеснице жизни.

─ Ты узнал?

─ Нет. Я боялся это произнести. Кем он хотел считать себя ботдисатвой, архатом…. Так могут называть себя только признанные великие учителя. Он сам назвался.

─ Как он назвал себя?

─ Чакраватин! – После этого слова Рекунов съежился и страшно побледнел.

─ Чакраватин? Леня, запиши по буквам. А что тебя так испугало?

─ Понимаете. По правилам буддизма Чакраватин появляется только в той кальпе, в которой нет воплощений Будды.

─ А кальпа – это что такое?

─ Эпоха. Примерно в миллион лет. Чакраватин – это благородный царь-воин, который своими деяниями расчищает путь для Будды в следующей кальпе. Сейчас по нашим истинам не время Чакраватина, то есть, не время воителя.

─ Ты сказал ему это?



─ Да!

─ А он?

─ Он сильно разозлился и стал кричать, что место для царя-воина есть всегда, что все запутались и я тоже. Это его время, его место борьбы. И я, и община должны беспрекословно подчиниться ему, а иначе он истребит нас как асуров, шайтанов и ракшасов!

─ Серьезное дело. – Констатировал Колчанов. – А что, то, что он назвался этим – Чакраватином…, это что – грех?

─ Вроде того. Он сумасшедший, он готов нарушать все божественные правила, не говоря уже про человеческие. – Рекунов теперь необычайно возбудился и вспотел. – Он заявил, чтобы я готовил общину к его приходу. Он придет как царь-воин и подтвердит это испытаниями и страданиями для нас.

─ А ты?

─ Я испугался и согласился. Я признал его Чакраватином и принес клятву как царю. Как сообщить такое общине я не знал. Постепенно я стал приучать их к мысли, что к нам должен прийти великий воин знатного рода и принести испытания, а мы покорностью и почтением обязаны подтвердить свою веру. Мои братья не знали всего, поэтому пришли в радостное состояние и стали с нетерпением ожидать появления гостя. Он появился. Пришел без предупреждения. Когда, вы уже знаете.

─ Расскажите подробно! – Потребовал Колчанов.

─ Хорошо. Когда мы собрались, что бы вместе поесть фруктов и выпить молока вошел человек. Среднего роста, в джинсовом костюме. Куртка, брюки. На голове черный шерстяной колпак с прорезями для глаз. Он жестом подозвал меня. Я приблизился: «Я пришел!» – сказал он. «Кто?» – спросил я. «Плохо ж ты ждешь своего Чакраватина, – ответил он. – Скажите им, что я здесь и принеси для первого глотка чашу с молоком. Я обратился к общине, что наш гость здесь и хочет благословить наш напиток. Я поднес ему чашу, он приподнял с подбородка и губ колпак и сделал глоток. А потом высыпал в молоко горсть желтого порошка и размешал пальцем. – Смотри! Что бы выпили все. И ты в том числе!» Я сделал первый глоток, и чаша пошла по кругу. Когда все выпили, и чаша стала пуста, он подошел к нам совсем близко и сказал: «Смирение и уважение!» И вдруг он стал нас избивать. Сильно, больно, невзирая на стоны и крики. Досталось всем, включая меня. Когда все остальные корчились от боли на полу, или лежали без чувств, он сказал мне: «Проводи меня, раб!» Всем остальным он грозно крикнул: «Будда теперь живёт под землей и танцует под мой бубен!» Я прошел за ним к двери из зала, в голове было очень мутно и тяжело, то ли от побоев, то ли от порошка в молоке. И тут произошло нечто невообразимое, мистическое и ужасное! – Рекунов снова побледнел.

─ Говори!

─ Сейчас, сейчас. Он взялся рукой за шерстяной колпак: «Смотри!» – крикнул он и рывком снял с головы маску. Я увидел его лицо…. Нет, не лицо, не одно лицо, а тысячу… как написано в священных книгах. Лица сменяли друг друга. Старик, ребенок, мужчина, женщина, белый, монгол, африканец, араб, индус! Бесконечное множество! «Теперь ты узнал во мне Чакраватина!» – «Да, господин!» – Я упал на колени и от страха закрыл лицо ладонями. «Служи мне, раб, а в следующий раз это увидят и они!» Он ушел. Это все!

─ Бред, наркотики. Идиоты! – Не выдержал Армен.

Рекунов находился в состоянии шока. Через свой рассказ он вновь пережил ситуацию, и лучшим местом для этих безумных глаз и дрожащих рук была бы психушка.

─ Да нет, не бред! – Отрезал майор. – Тут будет посерьёзнее. Мощная психотехника и ее жертва.

Колчанов задумчиво глядел на Рекунова. Тот совсем потерял человеческий облик и, кажется, уже был не способен продолжать беседу.

─ С ним что-то серьезно сделано. Впечатление такое, что психика атакована и почти сломлена. Нельзя оставлять без присмотра. – Майор обратился к Диме Колобкову. – Ты б поселил его на даче за городом. Временно. У деда своего. Он такой мудрый старик, можно доверить больного буддиста. И психиатра привезем, пусть посмотрит человека. Лады?

─ Поселю, Михаил Иванович, – согласно кивнул Дима, – дед его трудотерапией к нормальной жизни вернет.

─ Да, трудотерапия наш метод. Но сначала-то не очень усердствуйте. Вон, на него смотреть страшно.

─ Армяне, например, ни в какие буддисты-мудисты не ходят. Нормальные люди! – Заметил Армен.

─ Не все ж на Земле армяне! – Справедливо вмешался Цапкин.

─ Пока еще не все! – Подвел итог дискуссии по национальной теме Колобков.

─ Вот что, теоретики армянского вопроса, – вспомнил Колчанов, – вопросец назрел. Как шаман узнал, что Рекунов у нас? Кто отвечает за безопасность семьи его сестры? Кто ездил туда, звонил?

─ Участковый должен был наведываться. – Стал оправдываться Колобков.

─ Участковый… – Передразнил Колчанов. – Дуй к ней, выясняй на месте, кто узнавал у нее, где брат? Меня высадите у нашего райотдела. Вперед!

Кторова, стоящего под липой на тротуаре с развернутой газетой в руках, майор увидел ещё издалека.

─ Стоп! Отсюда сам пойду. – Скомандовал он Колобкову. – Все делаем, как договорились. До свидания.

Холодный ветерок жесткой волной ударил в лицо. «Кажется, опять температура подпрыгнула. – Недовольно отметил Колчанов. – Штучки шаманские».

─ Виктор Игоревич, я предлагаю сразу нырнуть куда-нибудь со сквозняка этого уличного, а то совсем слягу! – С ходу предложил майор.

─ Нет, вопросов. Я тут и сам слегка поостыл прогуливаясь. Кажется, за углом есть чистенькое кафе.

─ Что вы можете сказать о слове «Чакраватин»? – Спросил Колчанов, усевшись за столик.

─ Чакраватин в буквальном переводе с санскрита означает «тот, кто вращает колесо». Это благородный царь в буддийской мифологии, который устанавливает справедливость и гармонию в мире, если коротко, – с удовольствием пояснил Кторов.

─ Коротко не получиться, – вздохнул майор. – Будьте уж так любезны, Виктор Игоревич, вот диктофон, наушники. Послушайте. Тут разговор минут на семь-десять. А я пока выпью горяченького чайку, – и протянул доценту аппаратуру.

─ Ну, если это так необходимо, – удивился Кторов и поправил указательным пальцем правой руки очки на переносице, – то извольте.

Майор, прихлебывая из ложечки горячий черный чай, следил за выражением лица доцента, но оно сохраняло свое внимательно-бесстрастное выражение. Наконец Кторов выключил диктофон и освободился от наушников.

─ Любопытно, очень любопытно. Пожалуй, и я выпью чаю.

─ А что еще, кроме того, что это любопытно вы можете мне сказать, Виктор Игоревич? – Заерзал на стуле от нетерпения Колчанов.

─ Сказать. Тут много можно сказать. Во-первых, я не ожидал появления, в условно говоря, шаманском деле мифологических имен из индийского буддизма. – Он согласно покачал головой Колчанову. – Да-да, я именно о Чакраватине. Это как бы несколько иная традиция в буддизме, другая география, другая культура.

─ Откуда же она тут взялась эта другая география. Ну, ладно шаман из тайги, ну ламаизм с их традициями бубнами, колпаками и прочей чертовщиной. Но Индию куда? Я, откровенно говоря, Виктор Игоревич, боюсь, что от ваших консультаций только запутаюсь и увязну в интересных мелочах, а главное – проморгаю основное.

─ Как пожелаете! – Удивленно и обиженно сказал Кторов. – Я своих услуг не навязываю, а всего лишь комментирую добытые вами факты. Вот, кстати, справка для начальства, что вы просили, – он достал из портфеля прозрачный файл с листами бумаги печатного текста, – и всего хорошего.

Кторов встал из-за стола и направился к дверям. Колчанов, спохватившись про свою нетактичность, вскочил за ним.

─ Виктор Игоревич, да вы уж простите! Это я от волнения и от температуры еще. Чакраватин этот, мать его! Ну, простите, не со зла!

Кторов замедлил шаг и сердито блеснул очками поверх Колчанова.

─ Будем считать, что извинения приняты. Но после такого холодного душа я не расположен к лекциям для одного слушателя. Поправляйтесь и звоните, когда не будет температуры. Пообщаемся на холодную голову. До свидания!

«Вот дурак, – обидел консультанта, – ругал себя майор. – Это тебе наука. Тут тактичность нужна. Действительно, он только поясняет все, что мы накопали. Дурак я! Ну, ничего, завтра найду его, извинюсь еще раз. Помиримся».

Домой добрался на такси. Позвонить назавтра не получилось. Температура рванула ночью до 40о. Неделю провалялся в жару и полузабытьи.

* * *

Колчанов открыл глаза и стал разглядывать люстру, свисающую с потолка. Закралась мысль, что он ее почему-то давно не видел. Подтянул ноги, согнул в коленях. Очень хотелось пить. Он медленно, проверяя тело на способность двигаться, присел в постели. Слегка закружило голову. С кухни был слышен звон посуды и музыка из приемника. «Значит Лиза дома», – Колчанов встал и медленно двинулся на кухню.

Елизавета, увидев в дверях мужа, всплеснула руками и тихо охнула:

─ Встал? Куда ж ты, Мишенька, босиком. Садись, садись! – Она помогла ему присесть на табурет. – Сейчас тапочки подам.

─ Долго валялся? – Медленно спросил Колчанов.

─ Семь дней. Один в один. В больницу не отдала. Сама за тобой ходила.

─ Ценю.

─ Раз издеваешься, значит, будешь жить. Бульончику хочешь?

─ Сначала чаю. Звонили мне?

─ Конечно. Ребята твои и звонили, и приходили. Кторов звонил, желал тебе скорейшего выздоровления и просил простить его за излишнюю резкость. Так и выразился. Вы что, повздорили?

─ Я слегка нагрубил. А где Алешка?

─ Алешка на похороны пошел. У них бывшего выпускника школы убили, – зарезали прямо в вагоне поезда, в СВ. Какой-то известный рок-певец. Алешка его Арсиком назвал. Не слышал?

─ Я, кажется, опять хочу болеть. – Обессилено проговорил Колчанов. – Когда прекратиться это все? А?

─ Что, что ты Миша, ну, что ты так? – Засуетилась Елизавета.

─ Опоздал! Я опоздал. Блин! Арсений Фарагов. «Шаманы космоса». Опередил меня шаман! Я в постель, а он за нож. Когда убили?

─ Два дня назад. Он сюда в N-ск к родителям ехал, проведать. Под самым N-ском, говорят и убили, в туалете.

─ Лиза, мне на работу надо!

─ Прекрати сейчас же! – Лиза встала крепостной стеной. – На кладбище чуть не увезли, а он на работу. Не пойдешь! Марш в постель, я чай сейчас принесу.

─ Ладно, понял. – Смирился Колчанов. – Телефон-то можно?

─ По телефону руководи, раз невмоготу. Можно. – Смилостивилась супруга.

Колчанов установил телефон на стуле возле кровати и положил рядом мобильник. Первый звонок в отдел. Трубку взял капитан Цапкин.

─ Как себя чувствуете, товарищ майор?

─ Чувствую, Леня, чувствую. Что, убедился по «Шаманам космоса»?

─ Убедился. – Тихо сказал в трубку Цапкин.

─ Кому отдали дело и что уже есть на руках?

─ Дело забрала облпрокуратура. Все-таки рок-звезда убита на территории области. Создается следственная группа. Говорят, что возглавит Сайгак Глеб Владимирович, следак по особо важным делам. Знаете такого?

─ Глеба знаю хорошо. С ним можно работать. Дальше?

─ Дальше. Дело представляется таким образом. За час до N-ска Фарагов вышел в туалет и больше в свое купе не возвращался. Ехал вместе с девушкой, предположительно будущая жена. Некто Волкова Инесса. Студентка. Она прождала его около получаса, пошла к проводнице, та открыла туалет. Ну и соответствующая картина. Фарагов с перерезанным горлом и спущенными штанам лежит на полу. Теперь самое главное, что мне удалось узнать.

─ Ну?

─ Шерсть. Клок шерсти зажат у него в кулаке в правой руке. Понимаете?

─ Да уж. Куда понятнее, – Колчанов вытер испарину со лба. – Это как фирменный знак, что ли. Зачем он повсюду оставляет эти клочья шерсти, а, Леня?

─ Может быть и фирменный знак, а может быть, Михаил Иванович, ну, предположим, что стрелки переводит на кого-то другого.

─ На кого?

─ Не знаю.

─ Что бы стрелки переводить их двое должно быть, шаманов, этих, как минимум. Правильно?

─ Правильно. Но это же первое убийство, что мы связываем с шаманом?

─ Ну, не хватало еще других. Согласен. Первое.

─ Пойдем от лучшего мнения, что он не маньяк.

─ Ну?

─ Зачем ему визитная карточка, зачем ему тянуть за собой след? Не зачем. Вот я и думаю, это стрелки.

─ Ладно. Принимаю как версию. Получается, что этот номер два, знал про шерсть в музее и теперь оставляет нам, намекая, мол, и вор, и убийца – одно лицо. Но мы и так думали про одно лицо.

─ Но он-то не знает, что мы думаем! – Завелся Цапкин.

─ Хорошо! Интересно, Леня. – Похвалил майор. – Он думает, что мы можем схватить кого-то номер один и приписать ему все!

─ Так точно.

─ Подумаю. Сестру Рекунова опросили.

─ Опросили. Тоже весёлая картина. Никто не звонил, не приходил, не угрожал. Армен уже уходить собирался, как она охнула и вспомнила, что подходит к ней в магазине старушка и говорит, что-де узнала в ней Петину сестру, а она, старушка, соседка Петина по двору из дома напротив. Должна я, мол, давно вашему братцу двести рублей, хотите вам отдам? Сестра говорит, давайте. А старушка и спрашивает, а где ж Петя, когда будет, а то в квартире нет, двери выбиты, мол, я не знаю, что и думать. Эта ж дура, простите, сестра и говорит, что не бойтесь бабушка, милиция уже разбирается, а Петя у дяди родного в Камнегорске. «Вот и хорошо, – говорит старушка, – ну пойду я, а Петеньке привет». И ушла.

─ Здорово сработано. А приметы старухи?

─ Какие там приметы! Божий одуванчик, таких тысячи! Ну, записали, конечно. Платочек, пальто и все такое. Думаю, ее наняли, причем прямо на улице.

─ Возможно. Если это все же была старуха и наняли ее прямо на улице, значит, живет недалеко, если ее не подвезли. Участковым по этим участкам, что рядом, дайте бабкины приметы. Можно еще старушек по лавочкам расспросить. Вдруг кому расскажет как деньги заработала.

─ Понял.

─ И скажи-ка мне, товарищ капитан, ты тоже как я думаешь, что Фарагова убили за то…

─ Что знал шамана в лицо, – подхватил Цапкин, – знал, возможно, его имя и еще что-то.

─ Правильно. Но почему сейчас? Чего он так засуетился? Рекунов у Колобкова на даче?

─ Да.

─ Дуй к нему и всю подноготную, что он знает про эту группу и откуда у него диски, а Армен пусть найдет в университете на историческом факультете студента Игоря Гальперина по кличке «Йог», главу N-ского фан-клуба «Шаманов космоса». Собираются в кафе «Малибу». И трясти, трясти про Арсика, про спонсоров, про контакты! Главное, кто и как дал Арсику деньги! Членов группы и невесту пока не трогать. Не наша компетенция, этот вопрос через Сайгака.

Следующий звонок Колчанов сделал своему начальнику райотдела Шебекину.

─ Здравия желаю, товарищ подполковник.

─ А-а! Михаил Иванович, что ж тебя так свалило не вовремя. Как здоров?

─ Почти выкарабкался. Скоро буду на работе. Я чего звоню, Федор Ильич, – стал подбирать тон майор, – по поводу убийства Фарагова.

─ Не суетись, Миша. Областная прокуратура себе дело забрала. Не наш вопрос.

─ Вот в том-то и дело, Федор Ильич. Это ж мой вопрос, одна линия прослеживается. Музей, буддисты с Рекуновым, «Шаманы космоса» и убийство Фарагова.



─ Не вижу одной линии, в упор не вижу…

─ Я готов все подробно рассказать и описать. Мне бы с ребятами попасть в группу к Сайгаку.

─ Ого! Ты уже знаешь, что Глеба Владимировича назначили?

─ Знаю, потому и прошу. Иначе, ему придется разбирать все по новой, а с нами он уже будет стоять на крепких фактах, на обработанном материале.

─ А если не отпущу, сам проситься пойдешь?

─ Пойду!

─ Я подумаю. Ты, давай, выздоравливай. Будем посмотреть.

─ Спасибо, Федор Ильич.

─ Пока не за что, я только думать собираюсь.

* * *

Вечером Колчанов принимал доклады по отделу не телефоном, а вживую дома. Упросил Елизавету, пригрозив, что если не разрешит ребятам наведаться хоть на часок, то завтра он плюнет на здоровье и убежит на работу. Согласилась.

В семь вечера прибыли Шаганян и Колобков. Майор с товарищами закрылись с чаем в зале.

─ Вести интересные. – Начал Колобков. – С перепугу Рекунов рассказал нам далеко не все, а теперь, после убийства Арсика, разоткровенничался на полную катушку. Во-первых: Рекунов, Гальперин и Фарагов старые знакомые, можно сказать, друзья. Особенно дружили Гальперин и Фарагов. Конечно, их обида ела, что Фарагов поднялся и в Москве укрепился, но он обещал их при случае в столицу подтянуть. Первым увлекаться восточной мистикой начал Рекунов, он по возрасту будет постарше. Создал буддийскую общину, но как он сам сказал, для него это путь «к восточной, архаической мистике вообще». Гальперин и Фарагов учились в соседних школах и жили в одном дворе. Познакомились с Рекуновым еще в последнем классе школы, то есть примерно года три с половиной назад. Фарагов увлекался музыкальными экспериментами с шаманской музыкой. Его первый диск попался на глаза одному человеку из Москвы, по имени Вячеслав, который приезжал к Рекунову. Через два месяца, этот Вячеслав позвонил Фарагову и пригласил приехать в Москву. Больше выпускник Арсений Фарагов в N-ск на постоянное место жительства не возвращался, а устроился в Москве и стал через короткое время известен, как лидер группы «Шаманы космоса». Тесную связь поддерживал только с «Йогом», то есть с Гальпериным, поставил его руководить своим фан-клубом в N-ске, и, по словам Рекунова, обещал Гальперину, что скоро сможет перетащить его в столицу на хорошую должность в своем шоу-бизнесе. Это по поводу истории взаимоотношений троицы.

Еще важно добавить, что оказывается Рекунов, после избиения шаманом, дважды звонил Гальперину и рассказывал ему о своих неприятностях. Тот и посоветовал Рекунову скрыться на время – пока он все уладит.

─ Он уладит? – удивился Колчанов. – С кем и как?

─ Здесь возьму слово я! – Вступил в разговор Шаганян. – Потому что я с большим трудом разыскал Йога, да и вытрясти из него информацию было не просто, не потому что не хотел говорить, а потому что тоже перепуган смертью Арсика.

─ Потому что, потому что… – Повторил Колчанов. – Давайте уже.

─ Даю! Гальперина убийство Арсика повергло в шок. Не пришел даже на похороны. Спрятался на пустой квартире покойного деда своей подруги. Я его там и нашел. Только от него. Рассказал следующее.

И по телефону и при встрече Фарагов с таинственным видом намекал, что он и его группа теперь заняты в очень дорогостоящем проекте не только музыкального, но и политического значения. Что у него есть очень высокий покровитель, который встречается только с ним один на один. Ставит задачи, дает деньги и так далее. Кстати, индейца в группу «Шаманы космоса» Арсик заполучил, со слов Гальперина, тоже через этого покровителя. Более того, Йог показал, что где-то месяцев восемь назад Арсик похвастался, что вывел покровителя на Рекунова, но просил Гальперина Рекунову ничего не говорить, мол, пусть не знает, откуда на него такое счастье свалилось, так как это условие покровителя.

─ Он, что так и называл его – «покровитель»? – Переспросил Колчанов.

─ Да, я тоже этому удивился. Но другого имени не называлось. Таким образом, Рекуновым занялись по наводке Арсика. Все шло гладко – друзья получали денежки и жили весело. Но когда Рекунов позвонил Гальперину о своем избиении, тот вечером позвонил в Москву Арсику Фарагову. Мол, так и так, непонятно за что набили морду, так же не договаривались, тем более, что он, Гальперин, пообещал Рекунову все уладить. Фарагов ответил Гальперину, чтобы не волновались там, в N-ске, а он в Москве с кем надо поговорит и этот беспредел остановит. Вот и остановил. – Закончил Армен.

─ Гальперин, как я понимаю, покровителя никогда не видел и имени его не знает? – Уточнил майор.

─ Нет. Клянется, что нет. Я убежден, что если бы знал, то сказал. Перепуганный третьекурсник. Я, кстати, оставил его там, в квартире и посоветовал сидеть тихо, не активничать. Да, Михаил Иванович, Цапкин извиняется, что не пришел, у его мамы юбилей.

─ Хорошо. Передадите мои лучшие пожелания. Есть что-нибудь из Красноярска?

─ Нет, пока. Мы уже и запрос продублировали, – доложил Колобков. – Ждем.

─ Ну, что ж, картина убийства Фарагова проясняется. Скорее всего, покровитель был захвачен врасплох их мальчишеским желанием защитить товарища. Тем более, что товарищ-то был уже у нас, покровитель это знал и вёл на него охоту. А тут такой сбой всей конспирации отношений. Фарагов, который знает его в лицо, становится опасен, Рекунов небезопасен, Гальперин обладает ненужной информацией. Убрали самого опасного – Фарагова, чтобы отрубить все концы, все контакты. Вот такие первые предположения. Что мне не нравится, – продолжал Колчанов, – что дело приобретает новые географические горизонты и, по всей видимости, новых влиятельных участников. Как вам переданные слова Фарагова про то, что он задействован в музыкально-политическом проекте, что у него есть покровитель? Кто такой Вячеслав? Кто приезжал к Рекунову? Почему какая-то могущественная структура спонсирует эти мальчишеские мистические увлечения, да ещё и сохраняет такую таинственность? Версия Цапкина о двух шаманах, скорее превращается в вариант соперничества двух структур, хотя это только предположение. Теперь, что мы можем делать в таких условиях: первое – я буду проситься в группу к Сайгаку вместе с вами; второе – добыть максимум из памяти Рекунова о Вячеславе; третье – закидывать запросами Красноярск, если потребуется, кого-то командируем; четвертое – срочно найти могилу Карасева. Все, что сможем делать дальше, напрямую зависит от первого, то есть, от того войдем ли мы в группу Сайгака.

Прошу, не спускать глаз с Гальперина и Рекунова, тормошить их память, искать детали, а через них нити к покровителю. Я так думаю, как только сверху, не знаю кто, даст нам по шапке, мол, не туда забрались ребята, слишком высоко ищете, тогда сможем поставить себе первый плюс, значит, правильно идем. И почувствуем первое давление, товарищи офицеры, как только начнем интересоваться у господина Геренста из фирмы «Дхарма», а может и у господина Курдюма, торговый дом «Восток», почему они вдруг надумали арендовать зал в ДК «Химик» для буддистов. Поэтому, будьте готовы.

─ Всегда готовы! – С пионерским салютом хором отозвались Колобков и Шаганян.

* * *

На следующий день в обед Колчанову позвонил Кторов. После недолгих взаимных извинений в нетактичности, договорились, что к шести вечера он приедет к Колчанову домой с очень благим для Елизаветы поводом – проведать приболевшего знакомца. Елизавета Аркадиевна на озвученную мужем инициативу только печально вздохнула, но отфутболить столь уважаемого гостя себе не позволила. Купила пирожных к чаю.

Кторов явился с кульком апельсинов и смущенно признался с порога, что «на его взгляд традиция проведывать простудного больного с цитрусовыми нисколько не устарела». Потом сразу поинтересовался курят ли у Колчановых в квартире. Когда узнал, что «нет» несколько расстроился, но быстро смирился, потому что, как он выразился: «считает себя гуманистом и сочувствует пострадавшему от осенних ветров».

После обычного ритуала вежливости, состоящего из представления гостя и супруги друг другу, предложения чая и прочей чепухи, Колчанов утащил доцента в зал и закрыл двери.

─ Как полагаете, Виктор Игоревич, – начал он с ходу, – связано убийство Фарагова, лидера «Шаманов космоса», с нашим делом или нет?

─ Ужасное событие! Все настолько поражены, студенты мои очень взволнованы. Связано или нет? Не знаю. Нужны факты. Но мальчика этого, Арсения, я помню. Нет, не как студента, опережу ваш вопрос. Я видел «Шаманов космоса» на сцене, слушал их музыку. Очень неплохо.

─ Вы ходили на их концерт? – Изумился майор.

─ Что вы! Конечно же, нет. Я традиционалист в этом смысле: классическая музыка, симфоническая, а если и рок, то преимущественно доброе старье. Я случайно наблюдал их.

─ Где же, если не секрет?

─ Не секрет. В прошлом году меня пригласили к участию в научно-практической конференции «Мир культуры Тенгри» в Якутск. Собственно там, на концерте для участников конференции они и выступали. Исполняли, кажется, две композиции. Одна на основе ритуальных охотничьих заговоров бурятских шаманов, вторую не вспомню. Интересные творческие ребята. Арсений, например, демонстрировал великолепное горловое пение. Им очень хлопали.

─ Простите, что целая конференция была о шаманах?

─ Почти, но не совсем. Есть такое понятие в старотюркской, монгольской и вообще в Центральноазиатской мифологии – «Тенгри». Первоначально под этим словом понимался небесный дух-хозяин огромных размеров, как и само небо – Тенгри-хан, небесный хан. В последствие, понимание Тенгри усложняется и толкуется как «вечное небо», как образ высшего небесного бога. Например, монгольский бог войны, которого возили за Чингизн-ханом на белом коне, назывался Сульде-тенгри. С распространением буддизма у монголов и других народов в варианте ламаизма Тенгри считается порождением Будды, как установление покоя и справедливости. В общем, очень интересное мифологическое существо и явление, о котором я могу очень долго рассказывать. Дело тут в другом. Эта конференция, на мой взгляд, имела не столько научный, сколько геополитический характер. Предпринимаются очевидные попытки реанимировать древний центральноазиатский миф для создания политической идеологии, а в перспективе и политической структуры, в центре которой образ Тенгри, как высшая духовная ценность всех народов России, всех земель, которые были связаны монгольскими завоеваниями, как основным государственным, военным, экономическим и духовным фактором.

─ Это как? – Скептически усмехнулся Колчанов. – Вернуть к жизни империю Чингиз-хана?



─ Почти угадали. Смысл идеи в том, что и возвращать ничего не надо. Всё уже на месте. Россия, которую монголы покрыли полностью, Кавказ, также завоеванный Чингиз-ханом, Китай и Индия веками бывшие под Чингизидами, все тюркские народы России, как носители части монгольской крови или их ближайшие родственники. Всё уже готово. Осталось лишь раскинуть сети идеологии. Аккуратно ввести понятие «тенгрианец» или «евразиец» вместо, например, «советский человек». Впрочем, каких только глупостей люди не навыдумывают. Ничего плохого в этой идее нет, как и ничего нового. Неперспективно она выглядит. По крайней мере, пока! Хотя, иногда, такие штучки имеют печальное и даже зверское завершение в истории. Вспомните идею арийской расы у нацистов. Сегодня это только игры богатых политических бизнес-структур, групп философов и этнологов.

─ Богатых говорите? Почему богатых? – Оживился Колчанов.

─ Скажем, если судить по уровню конференции, очень богатых. Притащить в Якутск столько ученых, политиков не только из России, но и из азиатских стран. Всех поселить, накормить, выгулять. Огромные деньги.

─ Кто же выступил спонсорами?

─ Какие-то нефтяные, газовые, алмазодобывающие кампании. Самые денежные структуры. Вот так!

─ Названия компаний не помните?

─ А смысл? Их называли и называли. Порядка двадцати крупнейших бизнес структур. Кстати, было много духовенства: православные, мусульмане, ламаисты, какие-то шаманы даже приехали. Очень колоритная публика. Слушайте, Михаил Иванович, а вам-то это зачем?

─ Интересно. – Неуверенно ответил майор.

─ Интересно? Я могу дать вам материалы конференции. Но мне кажется, что у вас совсем не научное любопытство к этой теме. Угадал?

─ Пожалуй, что да! Со слов одного из свидетелей, Фарагов хвастался ему, что он задействован в каком-то крупном политическом проекте, но ничего кроме этого не сказал, темнил. Также выяснилось, что у Фарагова был некий покровитель, который встречался только с ним и обеспечивал высокий материальный уровень группы. И, наконец, в зажатом кулаке убитого Фарагова обнаружили клок звериной шерсти. А теперь еще и ваш рассказ об этой конференции по Тенгри. К Москве прибавляется еще и Якутск. Вот в чем мой интерес.

─ Да-а-а… – со свистом выдохнул Кторов. – Похоже, что вы столкнулись с каким-то звеном в очень длинной цепи событий.

─ Вы так думаете? Действительно думаете, что мы вдруг вышли боком на чей-то политический проект?

─ Может, конечно, не на проект. Что на него выходить, – вот он наверху. Конференции, дискуссии, книги, журналы. Поэтому, если быть точнее, вы стукнулись лбом об один из теневых региональных механизмов проекта. Почему так произошло? У них могли быть свои внутренние сбои и проблемы, а тут вы с бубном! – Кторов даже хихикнул от такого завершения мысли.

─ Это точно! – Кивнул Колчанов. – И как дали в бубен, что гул пошел. Тут у них что-то зашаталось.

─ Я почему позволяю себе рассуждать на такую тему, – оживился доцент. – Когда-то я успешно занимался вопросом управления сложными многоцелевыми структурами. Очень часто в таких системах центр управления слабо представляет, что делают отдаленные звенья. Задачу поставили, отчеты идут и ну его к монахам! Шевелятся. Так вот, порой неподконтрольные участки структуры занимаются абсолютной самодеятельностью, более того, могут сознательно действовать против основных целей организации. И это характерно для сформированных, контролируемых систем. Что же говорить, когда речь идет о становящемся на ноги еще зыбком проекте. Диссонанс целей на местах и методов их достижения, скорее, норма, чем исключение. Представьте себе, Михаил Иванович, дали денег, наверное, больших, поставили задачу, за очень сжатые сроки подыскали исполнителей. Ведь не каждый здравомыслящий гражданин еще и будет заниматься подобной идеологией. Значит, люди разные, есть, возможно, и неадекватные личности. В итоге имеем мистику, избиения, запугивания, убийство!

─ Логика верная, – согласился Колчанов. – Когда гонят в шею «Давай! Давай!», нет возможности подумать, никакие средства не спасут, только во вред.

─ Плюс к вышесказанному имеем свою местную историю, тянущуюся с конца сороковых годов, целый набор еще толком не проявленных межличностных конфликтов, ритуальные действия, все ли вспомнил? Поэтому, даже если согласиться с тем, что кто-то из верхушки проекта Тенгри дает деньги – это путь к выявлению спонсора и не больше….

─ Но и не меньше! – Подхватил майор. – Спонсор, покровитель, Чакраватин, в конце концов, вот что мне нужно.

─ А бубен украденный вам больше не нужен?

─ И бубен нужен. Только уже не сам по себе, а со всеми причинами и событиями, которые сплелись вокруг него.

─ Охотничий азарт, в раж вошли?

─ Что ж, пусть азарт, я не спорю. Значит, какому-то там приблудившемуся Чакраватину в азарт войти можно, а майору со стажем нет? – Колчанов поднялся из кресла и заходи по комнате. – Кстати, Виктор Игоревич, давайте все же просвещать меня по этому Чакраватину. Он как-то соотносится с Тенгри?

─ И да, и нет. Я позволю себе небольшое отступление. Начну чуть-чуть издалека, чтобы подвести вас к целостному пониманию вопроса, – Кторов уже крутил в руках любимую трубочку. – Буддизм разделяется на три течения: хинаяну (малая колесница) распространена в Шри-Ланке и некоторых странах Юго-Восточной Азии; махаяна (большая колесница) охватывает преимущественно Индию и Китай; ваджраяна (алмазная колесница) – это, прежде всего, Тибет. В Монголию, Бурятию, Туву, к калмыкам, ряду народов Дальнего Востока буддизм приходит как ламаизм, результат некоторого синтеза махаяны и ваджраяны, который в 15 веке создается на Тибете сектой гелукпа. К монголам и калмыкам ламаизм добирается в конце 16 века, к бурятам в 18 веке. При этом активно включались все местные боги и культы. Поэтому буддизм очень неоднообразен, так как собрал в себя разные традиции и культуры, ничего не отрицая и не отбрасывая.

Вот и тунгусский шаман, и Тенгри, и Чакраватин как бы ягоды одного великого азиатского буддийского мифологического пространства. Но! – Кторов со значением поглядел на внимающего майора. – Понятие Чакраватин является случайным в этом ряду. Буддизм мифологизируя мир говорит о четырех основных землях разделенных великими водами. Так вот мы с вами проживаем в северной стране – Уттарапуру, а Чакраватины могут появляться на свет только в южной стране – Джамбудвипе, которая отождествляется с Индией. Кстати, будды появляются тоже только там. То есть Чакраватин понятие классического, южного буддизма и совершенно неупотребимо и неизвестно в ламаизме.

─ Проще говоря, – вставил реплику Колчанов, – шаману Чакраватин побоку!

─ Ну…, можно сказать и так.

─ Что же все это может означать? Вывод какой?

─ Полагаю, что незнакомец, отождествляющий себя с Чакраватином, бывал в Индии, причем неоднократно. Более того, он, по идее, воспринял идеи некоторой узкой религиозной секты, коих в буддизме, а тем более в Индии неисчислимое множество. Эта секта может в апокалиптических ожиданиях требовать одновременное появление будд и чакраватинов в период одной кальпы, то есть мифических миллионов лет. С другой стороны, если он подвержен влиянию ламаизма, то для него тут нет никакого противоречия, потому, что монгольский и северный ламаизм очень либерально относится к появлению на свет великих царей-воителей, которые порождены силой Тенгри, например, Чингиз-хан, а Тенгри порождено Буддой. И всё же, шаман и Чакраватин разные вещи.

─ У меня голова пошла кругом, – взмолился Колчанов. – Что еще и индуса искать?

─ Ну почему индуса? Я ж не сказал, что он индус. Возможно долгое проживание или частые поездки в Индию. Если это в итоге не продукт бреда начитавшегося идиота!

─ Всё! Хватит по этому вопросу. Всё! – Разволновался Колчанов. – Мне уже сниться начинают шаманы с бубнами, грызущие собачьи кости.

─ Я же сказал вам, что в таком проекте может участвовать немало неадекватных, экстравагантных в ментальном смысле людей. Вот и ищите таких.

─ Понял, понял, – махнул рукой майор и плюхнулся в кресло. – Скажите, Виктор Игоревич, а как вам эти меняющиеся лица Чакраватина, который приходил к Рекунову, есть объяснения?

─ Попробую. Все шаманы прекрасные факиры, фокусники. Без этого в их профессии никак нельзя. Постоянно доказывать свое запредельное могущество – это для них если не обыденное занятие, то все же очень частое. Все европейские исследователи Востока, так или иначе, оказывались в плену удивления и очарования этими фокусами. Мастерство древнейших времен передается по наследству от учителя к ученику. В нашем случае был порошок в чаше с молоком, возможно, сильный галлюциноген, так же не исключаю гипноз. В комплексе получается чудо.

─ Он эти штучки и к нам может применить?

─ А вот наступите на хвост – увидите все его мастерство!

─ Ой, ли, где тот хвост?

─ Наступите, наступите. Я почему-то в вас нисколечки не сомневаюсь.

─ Отчего же такое доверие?

─ Уверен я, Михаил Иванович, что если человек вашей профессии способен ради понимания сути дела терпеть мои длинные лекции, то значит характер у него упертый, голова работает, а воля… не буду вас захваливать, – остановил себя Кторов.

Колчанов несколько смущенный таким комплиментом стал подыскивать очередной вопрос доценту, чтобы изменить направление беседы.

─ Виктор Игоревич, – после небольшой паузы спросил он, – понимаю, что утомил вас своими расспросами, но еще один. Мне сын говорил, что в последнее время в «Шаманах космоса» появился настоящий индеец. Я даже записал себе, как он правильно называется, – Колчанов взял с полки свой блокнотик, полистал и прочел вслух. – Из племени «алгонкинов». Так вот, на сцене он ничего не делает, а только стоит перед залом и дрожит вытянутыми руками. Ну, а Арсик Фарагов призывал всех зрителей повторять эту процедуру. Товарищ сына, который был на этом концерте, говорил ему, что через время зал превращался в какой-то человеческий кисель, бездумную дрожащую массу. Это тоже какая-то психотехника?

─ Совершенно верно, – подтвердил точку зрения майора Кторов. – Особенно важно, что индеец алгонкин. Теперь у меня нет сомнений откуда эта техника. В девятнадцатом веке среди индейцев Северной Америки становится массовым мессианское движение «Религия Танцующих Духов». В начале двадцатого века эта секта глубоко потрясла большинство североамериканских племен, но, прежде всего алгонкинов. Главный ритуал секты – непрерывное дрожание рук и созерцание неба. Их называли «трясуны». В этой секте состояло большинство индейских шаманов, хотя она была христианского содержания. Идея в том, что придет возрождение и все индейцы, живые и мертвые, вознесутся на небо. Но это частности, хотя, например, «трясуны» как и шаманы, воскрешали умерших. Главное для нас, что эта техника дрожания рук быстро проводит большие массы людей в состояние экстаза, а далее и мистического транса. Думаю, что некто решил опробовать этот метод на нашей молодежи. Как я понимаю, результаты были. Кисель дрожал.

─ Как я понимаю, – Колчанов потёр кончик носа, – недешево это будет и индейца привезти, а перед этим такую психотехнику разыскать. Тоже часть проекта?

─ Почему бы и нет.

В зал тихонько вошла Елизавета.

─ Виктор Игоревич, спать ему пора. Извините.

─ Да-да, я уж и сам собираюсь уходить. Вроде бы обо всем переговорили. Поправляйтесь, борец с шаманами. Они вас еще крепко помучают. А буклетик научной конференции я вам завтра передам с вашим сыном. Пусть подойдет ко мне на кафедру в одиннадцать часов.


СЛУГИ ТЕНГРИ

«Царь, окруженный толпой подлецов,

Слушать не станет уже мудрецов.

В клетку без выхода он заключён

И злодеянья творить обречён»

(Памчатантра или пять книг житейской мудрости)

На работу Колчанов смог выйти только через неделю. Снова рванула температура, слабость наполнила тело, казалось, что этому затянувшемуся бессилию не будет конца. Никто не звонил и не приходил. Елизавета стояла непреклонным могущественным стражем против всего мира хлопот и проблем. Один только раз, со странной новостью прорвался по телефону Гриша Цандер.

─ Миша, привет! Слышал, болеешь. Ты держись, земляк. Может, лекарства какие нужны, супер дефицитные или очень дорогие, только скажи! Григорий Яковлевич достанет, что угодно, где угодно и когда угодно!

─ Спасибо, Гриша, – медленно, подбирая слова, ответил Колчанов. – Спасибо, старик. Все будет в порядке.

─ Ну, тогда, Михаил Иванович, я тебе еще на минутку отвлеку и все. Представляешь, заходит ко мне в кабинет вчера Петрович и сообщает, что встретил на днях в городе Отшельника, ну бомжа того, что пропадает со скоростью света. Идет Петрович после трудового дня и трудовых триста граммов по Старому бульвару и разглядывает граждан, и ходящих, и присевших. Привычка у него такая сволочная, потому как бывший прапорщик. Но на этот раз привычка себя оправдала. Вдруг физиономия сидящего на лавочке пожилого человека показалась ему очень знакомой, можно сказать, родной. Человек одет прилично в сером пальто, серой же кепочке, туфли начищены, сигарета в руке. Нет, подумал Петрович, видно перепил или устал. И уже спокойно проходит совсем мимо гражданина, как тот сам к нему обращается: «Не узнал, Петрович?» Петрович аж икнул: «Отшельник, ты?! Ну, ни хрена себе форма одежды. Что родня тебя отыскала?» – «Нет, – отвечает Отшельник. – Родни нет. Клад нашел, живу хорошо. Иди, иди. Привет передай людям от меня!» Встал с лавочки и двинул в противоположном от курса Петровича направлении. Вот и все, Миша. Может оно тебе и не надо, и я зря потревожил, тогда прости.

─ Ничего, Гриша. Правильно, что позвонил. Скажи, есть у этого Отшельника какие-то особые приметы, манеры или еще что?

─ Ничего особенного. Старый человек, борода седая, не лысый, рост средний. Ну, что я буду бомжа особенно разглядывать? Говорит очень медленно, очень, как прямо слова из земли выковыривает. Они, бомжи, в большинстве все говорят медленно, но этот особенно. Манера такая. И с Петровичем также говорил. Не изменился, значит.

─ Ладно. Давай, Гриша. Звони, если еще чего будет.

* * *

Как только Колчанов появился в райотделе, сразу вызвали в кабинет начальника. Шебекин встал из-за стола пожал руку, его наполированная лысина блестела мудрыми руководящими мыслями.

─ Поправился, садись. Сегодня же со своими орлами в распоряжение Сайгака. Ты прав был, Миша, у них по убийству полный ступор. Даже круга подозреваемых нет. Ни невеста, ни группа музыкантов, ни родители ничего вразумительного не сообщают. Трясут проводников на предмет левых пассажиров. От генпрокуратуры уже хороший пистон получили. Ты-то готов?

─ Готов. Думаю, собранные нами материалы несколько прояснят ход событий, финалом которых стало убийство Фарагова. Но это финал промежуточный. Дело серьёзнее будет, – Колчанов внимательно заглянул в щелочки под густыми бровями шефа.

─ Говори!

─ Политика здесь замешана, причем большая.

─ Говно дело! – вывел резюме Шебекин. – Ладно. Сайгак не из серунов, сам знаешь. Доложишь ему ситуацию во всех подробностях. Только, это будь осторожен, Миша, не подставь ни себя, ни меня. Я-то просил вас взять. Ну, и вообще, что у Сайгака за люди вокруг, я не знаю. Иди.

─ Слушаюсь! – Колчанов направился в отдел.

Там ожидали майора с новостями за прошедшую неделю. Новости его не порадовали.

Докладывал капитан Цапкин:

─ Во-первых, из Красноярска пришел подробный ответ, видно отнеслись серьезно. Суть такова, после выселения в 1948 г. известного среди эвенков шамана Бальжита Чолпоева, которого охотничьи роды называли Великим или Большим Шаманом, он в родные места больше не возвращался. Никогда. Связь ни с кем не поддерживал, писем не писал. Куда был сослан и где похоронен – никто не знает. Опрошенные родственники ничего пояснить не смогли.

─ Значит, не вернулся, говорят, – майор сделал пометку в своем блокноте. – Ясно. Что еще?

─ Еще одно интересное происшествие. Старуха-пенсионерка, одинокая, покончила жизнь самоубийством. Газом задохнулась. Проживала далеко от сестры Рекунова Тарасенко, в районе Старых Сосен на улице Пржевальского. Старухи во дворе сообщили, что похвастались на лавочке, мол, заработала хорошие деньги, но как не сказала. Мы показали её фотографию Тарасенко. Та не полностью уверена, что именно эта женщина спрашивала её про брата.

─ Эта, эта, – заговорил Колчанов. – Деньги, газ – убрали бабушку. Приобщите к делу материал.

─ Есть. Теперь по могиле Карасева. Предположительно место захоронения нашли, но уверенности нет. Там пять старых еле заметных холмиков поросших кустами. Пытаемся опереться на воспоминания одноклассников, но точно никто не помнит. Рядом могилы одиноких пожилых людей. Дети с войны не вернулись, вот и некому было смотреть.

─ Плохо. Теряем хороший вариант определиться с Карасевым. Плохо. Старайтесь, капитан, ищите.

─ У меня есть еще кое-что, – начал старший лейтенант Колобков. – Рекунов живет у деда на даче, на глазах исправляется. Ходил со стариком моим в воскресенье в церковь, грехи замаливать.

─ Чудеса! – Улыбнулся майор.

─ Да, но не в этом вопрос. Рекунов вспомнил, что видел этого московского Вячеслава мельком по телевизору в составе какой-то делегации за рубеж. То ли на выставку, то ли на конференцию. Короче, что-то по культуре. Вот.

─ Это хорошо, очень. Имени, фамилии по телевизору не называли.

─ Не-а.

─ Но он его может опознать?

─ Может. Уверенно опознает.

─ Будем иметь в виду. А теперь, товарищи офицеры, отбываем в облпрокуратуру в состав следственной группы Сайгака Глеба Владимировича. Я вас представлю, а дальше поговорю с ним сам. Имеющиеся материалы, давайте мне на стол.

* * *

Сайгак встретил Колчанова по-приятельски тепло.

─ А-а! Вот и ты, Михаил Иванович, наконец-то. Заждался, прямо скажу. Не вовремя приболел, хотя, болеть всегда не ко времени. Шебекин, старый лис, без тебя мне ничего не дал, ну да я и не настаивал. Это, как сегодня говорят, твоя интеллектуальная собственность. Присаживайся и офицеров своих приглашай.

─ А без меня в этой каламути трудно было б разобраться, Глеб Владимирович! Если сейчас начну вводить тебя в курс дела, может, к концу рабочего дня успеем.

Колчанов представил своих подчиненных Сайгаку и отправил их по работе. Несколько лет назад они вели вместе дело по похищению жены крупного бизнесмена. Тогда тоже оккультные знания присутствовали в расследовании. Колчанов отыскал в другом городе известного экстрасенса и тот реально помог установить место содержания пленницы. С ног сбились, следов никаких отыскать не могли. Оказалось, что женщину выкрал родной дядя. Заработать захотел, но экстрасенс не позволил.

─ Что-то везет нам, Глеб Владимирович, с тобой на необычные дела, – запустил майор затравку.

─ И это необычное? – Плечистая фигура бывшего десантника в ожидании, мощно нависла над столом.

─ И это. Экстрасенс отдыхает. Будем слушать подробно или сначала все прочтешь?

─ Буду слушать, и даже дверь закрою, Миша. Начинай, не томи.

Колчанов обстоятельно шаг за шагом вел следователя по всему перечню событий, наблюдений, консультаций Кторова и завершал каждый эпизод своими замечаниями и соображениями. Глеб не перебивал, только иногда задавал уточняющие вопросы и снова превращался в немой приемник информации. Доклад майора затянулся на три с половиной часа.

─ Мое предложение такое, – подводил итог Колчанов. – Встретиться с главой «Востока» Курдюмом, с директором «Дхармы» Геренстом и тщательно изучить данные по ним и по их сотрудникам. Полагаю, что это та самая местная структура, которая могла интересоваться бубном и «Шаманами космоса». И Чакраватина следует искать у них или через них.

─ Допустим, – Глеб запустил пятерню в густую черную гриву. – Допустим, я согласен. А что мы им скажем? Есть ли у вас этот…Чакраватин. Спугнём, Миша. Зашифруются! Предлагаю для начала напустить на «Дхарму» налоговиков. Например, сняли помещение для буддистов? Хорошо! А налог на благотворительность где? По какой статье деньги пустили? Зацепили, а потом начнем тискать. А?

─ Можно и так. Но лучше хватать не только из-за буддистов. Если у них рыльце в пушку, насторожатся. Еще что-то следует подложить. Ну, налоговая придумает, только бы самодеятельностью не занялись.

─ Не дам! – рыкнул Сайгак. – Объясню и потребую. Москва сношает. Начудят и им достанется.

─ Давай! Ты мне по убийству Фарагова ясность внеси. Что имеешь?

─ Имею с гулькин нос. Невеста в слезах, которая ничего не знает, члены группы тоже молчат. Труп в поездном сортире с перерезанным горлом. Рана тонкая, прямая. Предположительно убили опасной бритвой. Следов борьбы на месте преступления нет. Клочок шерсти в правом кулаке убитого. Значения не придали, но после твоего расследования, ясно, что оставлен фирменный знак. Вопрос – для кого? Кто должен это узнать и понять или перепугаться?

─ Думаю, что я, – выдал майор. – А теперь и ты. Обязан этот шаман знак оставлять.

─ Это почему?

─ А вот поговорим с Кторовым и поймем. Я пока об этом не спрашивал.

─ А что будем делать, если политики в дело влезут или еще чего доброго, засветятся в материалах? – Засомневался Сайгак.

─ А то и будем, что всегда. Нечего пацанят резать и головы засирать подросткам! Что уже закона на всякую сволочь нет? – Распалился майор.

─ Будет, будет тебе. Я не об этом. Прикрыться нужно, чтобы не мешали. Я, Миша, возьму твои материалы и слетаю в Москву. Покажу там всё, расскажу и потребую карт-бланш на работу. Как думаешь?

─ Ну, правильно, – согласился майор. – Хоть чуток застрахуемся от неожиданных наездов. Лети.

─ Завтра же и полечу. А сейчас поеду и с налоговой договорюсь. Пусть начинают клиента дрючить. Я слышал, кстати, про этого Эдуарда Курдюма. Говорят неплохой человек. Дочь у него очень сильно больна. Он с ней живет, сам. И много людям помощи оказал. В селе Семиструйском церковь построил.

─ Всё может быть. Мы ж его не обвиняем, а хотим разобраться. А чем, говоришь, дочь у него больна?

─ Не знаю. То ли депрессия, то ли бессилие физическое. Как растение. Лежит. Сам не видел.

─ Я через жену попробую справки навести. Врачи – особый клан. Может, какие факты всплывут.

Колчанов пожал руку Глеба, уже было взялся за ручку двери, как что-то вспомнил и полез во внутренний карман пиджака. Извлек оттуда яркий буклетик, положит на стол перед Сайгаком.

─ Вот, кстати, программа конференции, на которую Кторов ездил. Видишь на обложке всадника на коне? Это Тенгри. Будешь хоть знать, как выглядит.

На пестрой картине был изображён толстый щекастый восточный воин в блестящих золотом доспехах, в одной руке дубинка, в другой аркан, захлестнувший шею пленника.

─ Это Сульде-тенгри, – пояснил майор. – Дубинкой разгоняет злых духов, а на аркане тащит врагов религии.

─ Ну и персонаж, мать твою… – не сдержался Сайгак. – Кровожадный субъект.

─ А ты чего ждал? Покровитель Чингиз-хана как никак!

* * *

Вечером Колчанов начал потихоньку подъезжать к Елизавете с вопросами по дочке Курдюма.

─ Лиза, а Лиза. Еще бы помощь твоя мне не помешала.

─ Что, Миша, опять менты без врачей и шагу ступить не могут? – Иронично спросила Елизавета.

─ Да куда уж нам без вас? – Демонстрируя полную покорность, развел руками майор. – Можно попросить?

─ Проси.

─ Значит так, – оживился Колчанов. – Понятное дело, что заболевание пациента это тайна, которую врач не вправе разглашать. Мне разглашение сути заболевания и не требуется. А вот общее состояние дел знать желательно.

─ Ты, дорогой мой, не изображай мне тонкого правоведа, не нарушающего закон. Не в суде еще ты, Михаил Иванович, а дома. Переходи-ка к делу, – улыбнулась жена.

─ Уговорила. Есть у нас в N-ске гражданин богатый, некто Курдюм Эдуард Борисович, глава компании Торговый дом «Восток». Крепко стоит по жизни человек. И вылезает его структура, и его фигура в нашем шаманском деле. Но счастья без изъяна не бывает. Говорят, я еще точно не знаю, но говорят, что живет он сам с очень больной дочерью. То ли у нее депрессия, то ли немощность физическая, а может это и слухи. Я бы знаешь, на это в другом случае и внимания б не обратил. Но! Уж больно много болезней и чудесных исцелений за последнее время я узнал. И все шаманские штучки. То Карасева вылечили от менингита, то Кторов про Монголию понарассказывал, то я сам здорово переболел. Понимаешь, Лиза?

─ Намек прозрачный, – задумалась Елизавета. – В общем, тебе надо знать, больна ли дочь Курдюма, если да, то чем, а еще желательно – как давно, от чего и кто ее лечит? Это я уже по своей врачебной логике добавляю.

─ Умница, женушка. Умница! Очень верно, что надо узнать, как давно больна и в чем причина, – Колчанов заходил по комнате. – Ведь… ведь болезнь единственного любимого ребенка очень может влиять на поступки отца. Очень!

* * *

Сайгак вернулся из Москвы через день. Сразу разыскал Колчанова и пригласил в кабинет.

─ Ну что, Михаил Владимирович. Добро на все действия, что считаем необходимыми, я получил. Конечно, материалы руководство слегка озадачили. Когда вникли, тем более потребовали строгой эффективной работы. Да, – рассмеялся Глеб, – когда я наверху показал картину с Тернгри, люди аж возмутились. Ничего себе, говорят, чудище! Ха-ха, так что эмоциональный момент тоже на пользу пошел. Теперь о более серьезном. Я успел там встретиться еще раз с бывшей невестой убитого Фарагова. Они-то встречались всего месяца два. Не это важно. А то, что, оказывается Фарагов, разговаривая с кем-то по телефону, не раз называл его «Чакраватин». Во как!

─ Это уже интересно, – оживился майор. – Это еще одно подтверждение активного контакта Фарагова и некоего таинственного спонсора.

─ Именно! Фарагов и невесте намекал, что от расположения к нему этого человека зависит их будущее, их материальное благополучие.

─ Написала?

─ А как же! Всё чин по чину.

─ Хочешь, Михаил Иванович, еще сюрприз?

─ Не откажусь.

─ Фарагов писал песню или как они выражаются, композицию музыкальную под названием «Чакраватин». Как тебе это?

─ Слова и музыка есть?

─ Нет. Не знаю точно. Позвоним ей, спросим. А для чего тебе слова и музыка?

─ Да так, просто интересно. Надо бы и этих «Шаманов космоса» опросить, может уже репетировали песню-то.

─ Опросим. Что у тебя?

─ Ничего особенного. По погибшей пенсионерке опоздали. Записали, что самоубийство. ЖЭК в квартирке уже прибрал. Но следов борьбы на теле умершей, ссадин, синяков, следов насилия не обнаружено. Это факт.

─ Ну, факт, так факт, – согласился Сайгак.

─ Да, вот еще что, Глеб Владимирович. Я уговорился с Кторовым встретиться с нами в четыре часа. Сможете?

─ Сейчас посмотрю, – Сайгак подтянул к себе лежавший на столе листок бумаги с расписанием дел и встреч на день. – Смогу. Где встретимся?

─ В шестнадцать ноль-ноль кафе «Парус», возле главного корпуса горбольницы. Знаете?

─ Знаю. Буду.

* * *

Колчанов и Кторов зашли в маленькое чистенькое кафе «Парус». Зал всего на пять столов, приветливая официантка, мягкий свет. Они сели за дальний столик.

─ Глеб Владимирович, должен вот-вот подойти, – сказал майор. – Я пока доложу вам наши с ним рассуждения.

Открылась дверь, и Колчанов прервал рассказ, чтобы встретить Сайгака, но в кафе вошел незнакомый пожилой человек с аккуратной бородкой в сером пальто. Не проходя в зал, сразу подошел к барной стойке и заговорил с барменом. Потом присел за соседний столик и безо всякого интереса к доценту с майором стал разглядывать в окно осеннюю улицу. Ему подали чашку чая.

Тут дверь шумно хлопнула, могучая фигура Сайгака выросла на пороге.

─ Глеб, мы здесь, – позвал коллегу Колчанов.

В три шага Глеб преодолел все небольшое пространство зала и оказался у столика с собеседниками.

─ Кторов Виктор Игоревич – наш консультант, Сайгак Глеб Владимирович – следователь облпрокуратуры, – представил их друг другу майор. Они пожали руки.

─ Это вы молодцы, что чайком греетесь, – отреагировал на ситуацию Сайгак. – Девушка, и мне горячего чайку. Я, друзья, сразу хочу извиниться за то, что очень ограничен во времени. У меня есть только каких-нибудь полчаса. Поэтому, Виктор Игоревич, хочу сразу перейти к сути нашей встречи. Мне Михаил Иванович рассказал содержание ваших консультаций…

─ Как смог, – заметил Колчанов.

─ Не скромничай, Миша. Рассказал очень обстоятельно и подробно. Благодаря этому мы хотя бы сориентировались в этой чертовщине, осознали, с кем имеем дело. Как-то вы заметили, что остатки шерсти росомахи на месте преступления могут являться визиткой некоего братства воинов. Объясните нам, пожалуйста, что такое это братство и почему они оставляют этот знак.

─ Хорошо, – Кторов подкурил трубочку. – Это, прежде всего, мое предположение, что есть след некоего сообщества. Причем совсем не обязательно, что данное сообщество приехало полным составом в N-ск и занялось бурной деятельностью. Отнюдь нет. Просто преступник принадлежит к группе, в этический комплекс которой входит ряд обязательных норм поведения, например, знак в виде клочка шерсти. Сама же группа может находиться очень далеко отсюда и совершенно не представлять чем занимается один из ее членов. Например, члены японской мафии «Якудза» покрывают свое тело сложной татуировкой и при посвящении в братство отрубают каждому фалангу на мизинце правой руки. А итальянская коморра убитым предателям кладет в рот камень, как знак смерти за нарушение кодекса молчания «омерта».

В целом же, мужские воинские союзы или братства возникают в глубокой древности. Скажем, берсерки у викингов – это воины, одетые в медвежьи или волчьи шкуры. В африканских культурах – это могут быть братства леопарда или льва. Воины таких союзов подражали диким сильным хищникам, были беспощадны и яростны. Их опасались даже соплеменники, поэтому они жили в отдельных помещениях, плавали в походе на отдельных судах. Члены братств проходили сложные и мучительные обряды посвящения, демонстрируя терпение, презрение к боли, бесстрашие, ярость или гнев. Они подолгу жили в лесах, питались сырым мясом зверей, которых убивали и разрывали зубами. Известна и практика каннибализма, когда голодный член братства по священным законам имел право убивать человека и есть его мясо. Экстраординарное грубое, воинственное поведение на грани безумия было нормой для членов таких союзов.

В шаманизме наблюдается подобная тенденция. Психическое состояние на грани фола и право на буйство и жестокость необходимая черта шамана. Та схема посвящения в шаманы, которая изобилует физическими страданиями реальными и мнимыми, как например варка в котле и отделение костей, дает шаману право на отстаивание своей позиции любыми методами. Конечно, варка в котле это транс-образ, но он влияет на психику.

Кторов несколько раз пыхнул трубочкой, выпустив клубы сладкого густого дыма.

Колчанов посмотрел на человека за соседним столиком. Тот не проявлял никакого любопытства и, как прежде, смотрел в окно. Майора поразила старомодная манера пить чай, которой пользовался сосед. Он потихоньку наливал чай из чашки в блюдце, дул на блюдце и потом уже потихоньку прихлебывал. «Как на старых картинах из русской жизни, – подумалось майору. – Прямо тебе персонаж начала ХХ века». Тут Колчанов снова вернул к теме беседы голос доцента.

─ Поэтому, именно члены военных братств столь бесцеремонны и беспощадны в достижении победы. Например, право на воровство, грабеж и убийство в архаических культурах почитаются как их священные права. Отсюда воровство бубна, избиение буддистов, убийство Фарагова. Все сделано хладнокровно и целенаправленно, без тени сомнения, без ошибок. Всякий, кто встаёт на пути реализации этого права или мешает – будет наказан. Теперь им начнете мешать вы. Да-да, вы! – Кторов глотнул чаю. – Но совершая действие, реализуя свое право, член братства должен всем показать, что он не боится врагов, не страшится, что его будут искать. Более того, он сознательно обязан указать, что это сделал именно он. Приходите и будем сражаться – вот что означает оставленный им знак. Он бросает вызов, он не считает, что прячется от вас, он просто применяет военную хитрость и готовит следующий удар по непослушным. Росомаха сильный и злой зверь, поэтому предположу, что она может быть тотемом-знаком некоторого братства.

Колчанов снова повернул голову к соседнему столику. Старик допил чай и поставил перевернутую чашку на блюдце. Залез в карман пальто и вытащил горсть смятых купюр. Отсчитал за чай и положил на стол. Потом вдруг повернул голову к майору и пристально посмотрел ему в глаза. В какие-то доли секунд у Колчанова возникло ощущение, что эти глаза врезались в его сознание молниями, влезли в душу, вывернули наизнанку и прочли все, что в нем было за всю его жизнь. Незнакомец вдруг улыбнулся майору. Улыбнулся чуть двинувшимися в стороны прядями бороды у краешков спрятанного в рей рта и кивнул. Потом встал и быстро вышел из кафе.

Колчанов несколько секунд пребывал в полном оцепенении. Потом мотнул головой, как собака, вылезшая из воды «б-р-р».

─ Я сейчас, я быстро, – на ходу крикнул собеседникам и выскочил на улицу.

На пустынной осенней улице не было никого. Фигура в сером пальто издевательски отсутствовала. Майор вернулся за стол.

─ Что случилось, Михаил Иванович? – Сайгак положил свою огромную пятерню Колчанову на сжатый кулак.

─ Нет, ничего, ничего. Показалось… или нет. Вы обратили внимание на старика, что сидел за тем столом.

─ Ну, старик, ну сидел…, – Сайгак недоумевающе посмотрел на Кторова.

─ Он очень старомодно пил чай, я это отметил для себя, – сказал Кторов.

─ Я, наверное, буду выглядеть не очень нормальным, но думаю, что это был Отшельник. Описание, приведенное Цандером, сходится: старый, борода, серое пальто…. А потом, он так посмотрел… и еще он мне улыбнулся и кивнул. Девушка! – позвал Колчанов официантку. – Скажите, вы давно тут работаете.

─ Около года, – улыбнулась она. – А что?

─ Вот вы раньше не видели в вашем кафе старика, который только что вышел?

─ Нет, точно не приходилось. Странный такой…

─ Почему? – спросил Сайгак.

─ Ну, он нашему бармену целую минуту говорил «Дайте чашку чаю». Очень медленно говорит, как больной какой-то.

─ Точно, он! – Колчанов вытащил блокнот, ручку и стал быстро-быстро водить ручкой по чистому листку. Через некоторое время он положил свое творение на середину стола. – Смотрите, похож?

На листе было нарисовано лицо старика, очень точно передающее черты незнакомца.

─ Браво! – воскликнул Кторов. – Очень талантливо. Похож, нет сомнений.

─ Да, Михаил Иванович, ты еще и художник. Не знал. Вроде и похож, – согласился Сайгак.

─ Взгляд у него особенный. Он когда мне в глаза глянул, у меня ощущение было, что он меня всего наизнанку вывернул.

─ Магический взгляд! – Констатировал Кторов. – Вырабатывается специальный подготовкой, как говорится, «глаза пронзающие душу». Проверил на вас и похоже успешно.

─ Не то слово, прямо как парализует взглядом, – Колчанов допил глотком остывший чай. – Он ходит за нами. Понимаете? Не мы за ним, он за нами. Может, и раньше ходил, но не показывал себя. А тут взял и представился! Как вопрос задал: узнаете меня, сыщики или нет?

─ Откуда он мог знать, что мы соберемся в этом кафе в четыре часа? – изумился Сайгак.

─ Значит, знал, – зло сказал Колчанов. – Значит, ходит за кем-то из нас. Ходит тенью. За кем?

─ Позвольте, – Кторов выдержал паузу. – Думаю за вами, Михаил Иванович. За вами. Вам улыбнулся, вам в глаза смотрел. Вы ему интересны. Ни я, ни господин Сайгак, вы! Вот смотрите. Мы сели с вами за этот столик. Слева от нас стол у окна и справа стол в углу. Он зашел позже и сел за столик слева. Ближе к вам. Я опять за свое, но в мифологии «сидение возле» – важный момент. Главные персонажи ситуации всегда сидят возле или напротив друг друга. Например, я бы закрывал вас спиной. Он сел возле.

─ Ну, это уж слишком, – вмешался Сайгак. – И потом, вдруг это случайность и никакой он не Отшельник. Не трогайте чашку! – остановил он официантку. – Пальчики снимем. Сейчас ребятам позвоню. Надо установить, не держит ли кто в городе росомах!

* * *

─ Зачем он приходил? Что хотел этим сказать? – спросил Колчанов Кторова, провожая его на троллейбус.

─ Я, думаю, тут следующие причины. Первое, он показал, что не боится нас. Второе, он улыбнулся и спокойно ушел, то есть, думаю, он сказал этим, что он не враг. Улыбка это расположение. Улыбка в мифологии это знак дружбы. Знак врага – хохот, злой смех, показанные зубы – символ агрессии. И, я полагаю, что он еще придет. Он хочет контакта с вами, он заглянул вам в душу и улыбнулся. Понимаете? – Завелся Кторов. – Вы должны ждать его. Где и когда – не знаю. Но ждите.

─ А если это воинская хитрость? Если это только подготовка удара? Тогда что?

─ В таком случае ему бы не имело смысла показывать нам себя. Для чего? Нет, враг бы не засвечивался. Как минимум он хочет переговоров, встречи. Ему нужно вам что-то сказать или подать знак.

─ Ладно. Вдруг это всего лишь моя накрученная психика. Нет, не должно. Поверьте мне, Виктор Игоревич, за свою работу я в столько разных глаз глядел. Каким насильникам, каким бандюгам смотрел в глаза. Нет, это что-то особенное. Я когда еще первый раз от Цандера про Отшельника услышал, подумал, что надо бы с ним поговорить, тем более, что именно Отшельник, по словам Цандера, видел как некто убивал собак на свалке.

─ Вот-вот, правильно! Он, вообще, об этом ком-то много знает, – поддержал Кторов. – И еще, в традиционных культурах напротив сидят враги, а возле – друзья.

─ Теперь мы знаем… предполагаем, что Отшельник в этой истории не случайная фигура, а совсем наоборот. Да, кстати, вот и ваш троллейбус.

─ Ждите, Михаил Иванович, ждите его! – Кторов залез в полный народу салон.

* * *

─ Так, товарищи офицеры! – Зычно рявкнул Сайгак на первом заседании группы, – кроме вас мне больше никого не дали. Ну, и не надо. Вы дело ведете с самого начала, убийство, судя по всему, один из эпизодов дела. Сами и справимся. У нас есть хороший повод начать работать по «Дхарме». Налоговая, как и обещала, наковыряла у них разные нарушения, как по финансовой отчетности, так и по неуплате налогов по спонсорским перечислениям. Они, конечно, зачерпнули шире, что бы не вызвать подозрений. Сделали выборочную общегородскую проверку по спонсорским делам и «Дхарма» попала в наши сети. Так что, Михаил Иванович, бери кого-то из своей команды, и вместе с налоговой двигай в эту «Дхарму». Будете, как вроде тоже из налоговой. Директора отдают тебе, можешь его трясти.

─ Капитан Шаганян поедет со мной. Фирма с восточным названием, он человек восточный. Может это совпадение и пригодится, – решил кадровый вопрос майор.

─ Поезжайте, – одобрил Сайгак. – Сначала в налоговую к Бочкину, а оттуда уже вместе с ними.

«Дхарма» располагалась в новехоньком двухэтажном особняке, спрятавшемся от посторонних глаз в одной из рощиц городской зеленой зоны. Видно было, что отцы города на завидный земельный участок не поскупились, как, очевидно, не поскупилась для городских VIP-ов и «Дхарма».

Визита налоговой в этом райском уголке явно не ждали. Охрана не хотела впускать проверяющих на территорию, выскочивший сотрудник уверял, что это «ошибка», что «сейчас шеф перезвонит куда надо и вас отзовут», но ничего не произошло. Никто не отзывал, охрана отводила глаза и, уставший от препирательств Колчанов, пугнул, что «если через пять минут их не впустят, то он вызовет ОМОН», для пущей убедительности стал набирать какой-то номер на мобильнике. Сотрудник убежал в офис и, быстро вернувшись, пригласил пройти в кабинет директора старшего.

Когда шли по выложенной плиткой тропинке к особняку, Бочкин тихонько сказал Колчанову:

─ Сейчас мы с тобой, майор, зайдем к директору. Я скажу несколько слов, а там уж берись за дело ты. Капитан твой пойдет с моими по кабинетам, по отделам. Согласен?

─ Лады!

Внутри офис был отделан чрезвычайно представительно. В дизайнерском решении преобладали восточные мотивы, поэтому яркая и насыщенная цветовая гамма создавала впечатление общей аляповатости.

─ Интересное оформление! – сказал Колчанов громко, рассчитывая на реакцию сопровождающего их сотрудника.

─ Да! – Оживился тот. – Пытаемся передать колорит и специфику тех стран, с которыми работаем. Здесь соединены традиционные темы буддийских и индуистских храмов и дворцов.

─ Вот и я говорю, – продолжил майор, поднимаясь по лестнице на второй этаж здания, – прямо тебе заграница, восток! Это ж как надо разбираться во всех тонкостях, чтобы создать такое.

─ Это все наш коммерческий директор Ургалчинов Эрлик Иванович, – не унимался болтливый собеседник. – Он великий знаток Востока и бывал там много раз, а уж Индию считает своей духовной родиной.

─ Побольше бы таких интересных людей! – Разразился майор щедрым комплиментом.

─ Что вы! Эрлик Иванович у нас один. Неповторимый и особенный человек! – Выдал следующую порцию информации сотрудник уже на пороге приемной директора «Дхармы».

Альфред Вольфович Геренст, директор фирмы, вышел встречать незваных гостей в приемную.

─ Добрый день, добрый день! – Улыбка, рукопожатие, подчеркнутая вежливость сообщали, что им очень не рады.

«Холеный, руки мягкие, светлый костюм. Любит себя, собака, – строил портрет директора Колчанов по первому впечатлению. – Возраст – около сорока пяти. Нос с горбинкой, уголки губ чуть вниз. Надменность? Есть, точно есть. Подтянут. Присутствует странность, незавершенность в лице».

─ Прошу в мой кабинет, – пригласил Геренст, сделав ударение на слове «мой».

Кабинет шефа был оформлен под стать всему зданию. Первое, что бросилось Колчанову в глаза – красное шелковое полотнище с вышитым изображением Сульде-тенгри. Теперь в крупном масштабе этот воин-бог смотрелся еще более грозно, но в то же время и несколько комично из-за наивной восточной лубочности. Яркие ковры на полу и на стенах кабинета, книжные полки, заставленные большими и маленькими фигурками разных божеств, миниатюрные модели храмов, расположенные на подставочках по периметру кабинета – все это создавало впечатление забитой товаром антикварной лавки.

─ Позвольте полюбопытствовать? – спросил Колчанов, усаживаясь в мягкое цветастое кресло. Подобный стиль оформления вашего офиса и кабинета это дань уважения торговым партнерам, ну, реклама, что ли или это отражение духовных убеждений руководства и сотрудников?

─ Видите ли…

─ Михаил Иванович, – напомнил майор.

─ Да! Видите ли, Михаил Иванович, безусловно, что во главу угла положен коммерческий интерес и дизайнерский стиль призван подчеркнуть уважение к деловым партнерам. Но, когда долго работаешь с Востоком, а мы уже имеем два плодотворных года за плечами, то постепенно проникаешься искренним интересом к культуре и традициям этого мира. Но не это цель вашего визита, не так ли? – Холодно улыбнулся Геренст.

─ Совершенно верно, – вступил Бочкин. – Альфред Вольфович, мы инспектируем все фирмы города на предмет уплаты налога со спонсорской помощи. В частности и вашу. У вашей «Дхармы» зависли два таких момента. Вы, вместе с торговым домом «Восток», оказали помощь в строительстве православной церкви в селе Семиструйском. Ваша доля невелика, основные вопросы к «Востоку», но она есть. И второе, вы оплачиваете аренду помещения в ДК «Химик», где собирается буддийская община. Что скажете?

─ Сергей Георгиевич, конечно, без ошибок не всегда получается. Что-то не досмотрели, где-то просто не успели. Исправимся. Обидно, что делаешь добрые дела, а в итоге вместо благодарности оказываешься виноватым. Надеюсь, что это единственное недоразумение в нашей работе? – Геренст буквально вонзил свои черные глаза-колючки в Бочкина.

─ Проверка покажет, – не моргнув, выдержал взгляд директора Бочкин. – Теперь мы просто вынуждены внимательно поработать со всей вашей документацией и тоже надеемся, что это единственное нарушение. Время покажет.

─ Альфред Вольфович, – Колчанов решил разыграть карту доброго следователя, – я, например, разделяю ваши чувства. Действительно, помогаешь людям, а потом оказываешься крайним. Много еще несовершенного в нашем законодательстве. Я вот слышал, что в Европе спонсорская помощь наоборот настолько приветствуется, что деньги, отданные на благотворительность, засчитываются за налоги. Очень, кстати, правильный подход. Вы не знаете, как с этим обстоит дело в странах, с которыми вы торгуете? В Индии, Китае? – Майор следил за малейшими эмоциональными проявлениями Геренста.

─ Не знаю, – спокойно ответил тот. – В Индии не бывал, хотя собираюсь. В Китае просто не вникал в этот вопрос. Хотя помощь в религиозной сфере очень приветствуется властью и обществом.

─ Да, это правильно! – Майор сделал вид, что заинтересованно разглядывает макет буддийской пагоды. – Правильно. Как интересно, вы распределили спектр помощи. Дали и православным, и буддистам. Ну, православие мне близко, как и большинству людей у нас. Бывает даже в церковь выбираюсь, – Колчанов увидел краем глаза, как Геренс на долю секунды скорчил брезгливую гримасу. – А вот почему буддисты? Вы буддист, если, конечно, не секрет?

─ Нет, я не буддист, – Геренст поднялся из-за стола и прошел в центр кабинета. – И не индуист, и не джайнист, и не зороастриец, и не христианин. Но я верю. Нахожу для себя наиболее близкое мне в каждой из религий. Я пытаюсь интегрировать в своем сознании гораздо больше, чем может дать просто одна из религий. Я понятно изложил свои взгляды?

─ Вполне! – Колчанов тоже поднялся из кресла и, сделав шаг, оказался между стоящим Геренстом и полотнищем Сульде на стене. – Я даже догадываюсь, к каким взглядам ведет вас интеграция основных евразийских религиозных систем.

─ К каким же? – Геренст смотрел на майора с надменной улыбочкой.

─ Вот! – Колчанов указал пальцем на полотнище. – Вот символ ваших взглядов. Вы – тенгрианец!

Геренст не ждал такого хода от милиционера, более того, он просто не подозревал о такой интеллектуальной продвинутости работников правоохранительных органов. Поэтому, какое-то время он глядел на майора непонимающими глазами.

─ Вы правы, – сказал он, оправившись от легкого шока, – я считаю себя евразийцем, тенгрианцем, если хотите. Надеюсь, законом это не запрещено?

─ Что вы, нисколько. Я и не хотел вас задеть. Как говориться, ради бога. Мы же к вам пришли совсем не для дискуссии о вере. Да, Альфред Вольфович, – Колчанов решил резко развернуть тему разговора, – мне нужен ваш коммерческий отдел. Замдиректора, начальник отдела, сотрудники. Они на месте?

─ Да, на месте. Сейчас приглашу. – Геренст нажал кнопку на своем столе и громко сказал секретарше, – Валентина, Эрлика Ивановича пригласите ко мне!

─ Его нет, Альфред Вольфович, – удивленный голос секретарши зазвучал из ответчика на весь кабинет. – Он отсутствует по вашему поручению….

Геренст резко отключил связь, прервав ответ секретарши на полуслове.

─ Совсем забыл, вылетело из головы, – он не смотрел в глаза майору. – Зам по коммерции занят своими обязанностями. В разъездах. Секретарь проводит вас к начальнику отдела.

─ Вот и прекрасно, – Колчанов тепло, насколько смог, улыбнулся подчеркнуто серьезному Геренсту. – Уверен, что еще успею с ним познакомиться. Мне кажется, вы очень интересные люди. И, если можно, пусть меня проведут в отдел.

Секретарша Валентина повела их в отдел на первый этаж. Бочкин шепнул Колчанову:

─ Ну, майор, ты его сильно достал. Психолог. Он тебя возненавидит всей своей мутной душой.

В коммерческом отделе вовсю уже активничал Шаганян. Пока налоговики сурово просматривали и изымали какие-то документы, Армен, источая благодушие и любезность, втирался в доверие к сотрудницам. Они, в свою очередь, обнаружив среди проверяющих такого милого человека, потянулись к нему с надеждой хоть на малюсенькую защиту в непредвиденных обстоятельствах.

Колчанов принялся за начальника отдела Боброва, большого нерасторопного мужика, который весьма слабенько представлял и свои обязанности, и работу своего подразделения, то и дело отрывая вопросами сотрудниц для пояснений Колчанову.

«Чей-то родственник. Посадили на хорошую зарплату, не подпускают к делам и близко», – определил для себя функции этого субъекта Колчанов. Майор потихоньку начал вытряхивать из Боброва информацию про Ургалчинова.

─ Да, жаль, что вас отвлекаю. Где ж директор по коммерции? Наверное, опять в зарубежной поездке? – С видом хорошо осведомленного человека в делах фирмы спросил майор.

─ Нет-нет, здесь он, в N-ске. Часто ездит, бывает, что подолгу отсутствует. Особенно как в Индию улетит, то и на месяц, и на два бывает. Но сейчас здесь.

─ Что и с утра приходил?

─ А как же. Он раньше всех приходит на работу. Привычка такая. Шутили даже, что может и ночует здесь, – разговорился Бобров.

─ Наверно очень строгий, – продолжал раскручивать его Колчанов. – У меня начальник такой был. Любил раньше всех прийти на работу и последним покинуть рабочее место. Зверь был, а не человек. Всем на орехи раздавал.

─ Ох, как вы правы. Эрлик Иванович такой же. Не улыбнется никогда, не похвалит. Молчун. Но если его вывести из себя, рассердить, тут уже мало не покажется. Иногда, прямо убить готов, – жаловался Бобров.

─ Ну, это вы слишком. Не бьет же работников, в конце-то концов!

Бобров тяжело вздохнул и отвел глаза.

─ Если б я тут не работал, порассказывал бы вам. А так, корпоративная этика! – Проговорил он со значением.

─ Понимаю. Только, если все так сложно, чего вам тут сидеть. Вы, я вижу, человек со связями – нашли б себе другое место и жили спокойно.

Бобров недоверчиво посмотрел на Колчанова.

─ А вы откуда знаете – со связями я или нет?

─ Я-то не знаю, но предполагаю. Может быть, ошибся, тогда извините ради бога.

─ Да не за что. Вы правы. Тут, конечно, высокая зарплата. Очень, но нервы, нервы не железные, – Бобров снова расслабился. – Может, кофеёчку выпьете?

─ С удовольствием. Они пусть работают, – майор махнул рукой в сторону сотрудниц и налоговиков, – а мы с вами начальство. Можем и кофеёчку испить.

В кабинетике Бобров достал к кофе бутылку коньяку. Колчанов всем видом дал понять, что он совсем не против, а даже очень за. После пары рюмок, Бобров совсем разоткровенничался.

─ А чем тот Ургалчинов хорош? Ничем. Грубиян и даже, по-моему, садист. Нерусский, черный и какой-то непонятной национальности.

─ Может татарин?

─ Нет, не татарин. Я татар знаю – работал с ними. Один он такой на весь N-ск. Говорят, сильный народный целитель, – Бобров наклонил тушу к Колчанову и перешел на полушепот. – Дочку лечит нашего учредителя Курдюма Эдика. Уж лет пять лечит. А толку? Как лежала она мертвой царевной, так и лежит. Девчонки в отделе его бояться страшно. Колдуном называют. Во как! Я может, чего лишнего наговорил, – спохватился Бобров, – но вы, Михаил Иванович, поймите меня правильно. Я ж вам не про дела фирмы рассказываю, а про плохого человека.

─ Ну, что вы, – Колчанов изобразил полное благодушие, – не волнуйтесь. Это мы так просто о жизни поговорили. Но, если хотите, – он тоже перешел на доверительный шепот, – у меня есть надежный друг в прокуратуре. Можно этого Ургалчинова хорошо подсидеть. Вы поняли? – Он посмотрел в осоловевшие глазки Боброва.

«Алкаш со стажем, пьянеет в момент», – отметил для себя.

─ Я понял, Михаил Иванович, понял. Но я боюсь. Боюсь! И это не просто так. Я не из трусливых, – похвалил себя Бобров. – Но тут опасаюсь. Ургалчинов не перед чем не остановится, если ему дорогу перейти. Вот он недавно, – Бобров оглянулся по сторонам, – самого Альфреда Вольфовича избил прямо в кабинете. У Геренста в его кабинете, его же и избил. В кровь!

─ А что же Геренст?

─ Что, вот и то! Утёрся и промолчал. Я думаю, тоже боится. Так у Геренста нет никого. Он это, хи-хи, голубой. А у меня семья, две дочки, жена.

─ Этот Эрлик Иванович, просто криминальный элемент какой-то, – сделал возмущенное лицо майор. – Таких в тюрьму сажать надо. Налейте-ка еще по рюмочке.

─ С удовольствием! – Бобров взялся за бутылку. – Скажите, а нам от вашей проверки ничего плохого не ждать или ничего хорошего.

─ Да мелочи, дорогой мой, мелочи. Я и сам не пойму чего нас прислали. Крыша у вас хорошая, волноваться ни к чему. Из-за каких-то буддистов весь сыр-бор. Ваша фирма им помещение арендовала, а налог на благотворительность не заплатила. Всего-то делов.

─ Ох, Михаил Иванович. Я всегда знал, что из-за этой восточной мистики у нас будут проблемы. Ну, торгуешь себе с Индией или Монголией и торгуй! Нет, надо еще и религию их бесовскую сюда притащить, кругом чудищ понаставить, картин понавесить непонятного содержания. Это Ургалчинов придумал буддистам помогать. Точно. Больше некому. Геренст он так, прикидывается. В большие политики метит, а Эрлик, тот верит в эту гадость, верит крепко. От него все идет, вся эта Индия, вся нечисть.

─ Ладно, – Колчанов достал блокнот. – Давайте мне номер вашего мобильника, Владимир Федорович, созвонимся. И, – майор широко дружелюбно улыбнулся, – с вас хороший коньячок в свободное от работы время и никаких замечаний по вашему отделу не будет. Комар носа не подточит!

─ Понял! – Бобров оживился, мутные глазки блеснули слезой дружбы. – Будет. Только ж о нашем разговоре никому, ни-ни! – Он поднес палец к губам.

─ Ни-ни! – Подхватил Колчанов с тем же самым жестом.

Через время налоговая собрала необходимые документы и Бочкин сказал, что можно ехать. Колчанова и Армена подвезли до центрального района города.

─ Ну, как капитан, что узнал в процессе охмурения женщин-танцовщиц «Дхармы»? – сразу же спросил майор.

─ Узнал, Михаил Иванович, узнал. Но еще лучше, что кое-что и увидел!

─ Кого ты увидел? Девчонку красивую?

─ Девчонку тоже. Типа странного я видел. Оказалось, что это их директор по коммерции – Ургалчинов Эрлик Иванович.

─ Неужели армянин? – Пошутил Колчанов.

─ Если был бы армянин, всем бы легче жилось. Нет не армянин. Я сейчас по порядку все расскажу. Когда вы с Бочкиным на второй этаж пошли, ребята налоговики без церемоний разошлись по всем кабинетам: в бухгалтерию, в коммерческий отдел, в их информационно-рекламный отдел и так далее. Я тоже везде позаглядывал, выбрал окончательно коммерческий. Смотрю, там три женщины сидят, одна из них молодая красивая. Я себе сказал, она что-то должна знать и пошел в разведку.

─ В разведку боем! – Подчеркнул Колчанов.

─ Нет, с боем сегодня вечером будет. Девушку Аленой зовут, только экономический факультет закончила. Папа устроил. Начали мы тихонько разговаривать, как тут дверь открывается и входит мужик лет сорок, сорок пять, среднего роста, спортивный. Тип лица монголоидный, но не совсем. Не типичный чукча, немного. Одет во всё чёрное. Костюм, рубашка, туфли… Видно, что все очень дорогое. Вошел, встал на пороге, осмотрел все как хозяин, точно как помещик на крестьян посмотрел и, ни слова не говоря, вышел и двери за собой не закрыл. Я спрашиваю Алену: «Что за бэтмен такой?», она говорит: «Это наш Ургалчинов Эрлик Иванович, главный по коммерции». Я её разговорил и узнал, что он у них все в Индию ездит, и весь этот стиль оформления офиса тоже его идея. Больше она говорить побоялась, чтобы коллеги не услышали. Но! Сегодня вечером у меня с ней стрелка.

─ Свидание?

─ Ну да, свидание. Погуляем, в кафе посидим…

─ Разрешаю, ради дела. А то ты ж только развёлся, не спешил бы пока. Это я советую, не подумай чего плохого.

─ Я и не думаю. Правильно – зачем торопиться.

* * *

Колчанов решил ввести в курс дела Сайгака.

─ Я, Глеб Владимирович, уверен, что побывал в самом центре всех негативных сил, – сделал вывод майор после обстоятельного рассказа о посещении «Драхмы».

─ Хорошо, думаю, первый визит удался. Вопрос у меня к тебе назревал весь твой рассказ. Зачем ты Геренста фактически провоцировал? Про Тенгри загнул?

─ Считаю, что сделал правильно, – Колчанов потер кончик носа. – Я его сознательно провоцировал. Пусть зачешутся, поактивничают. Если этот Ургалчинов и в правду неуравновешенный, взрывной тип, он должен что-то предпринять.

─ Вот даст тебе по башке в тёмном переулке! И ничего не попишешь, воин-царь! – В сердцах выдал Сайгак.

─ Не исключено. Более того, очень даже вероятно. Я этого от них и жду. Пусть открыто выйдет на тропу войны, пусть проявит себя. А мы пока займемся его биографией. Кто он, откуда родом, как появился в N-ске и все в этом духе. Завтра же Колобков начнет отслеживать нам картину его жизненного пути.

─ Согласен. Давай тогда Цапкина сажай на вопрос дочки Курдюма, – предложил Сайгак.

─ Понимаешь, они с сегодняшнего дня насторожатся. А если врачи готовы Курдюму сообщить, что органы интересуются его дочкой? У меня работает другой вариант. Нет, я за то чтобы и по врачам пройтись, но сначала пусть в спокойной обстановке Елизавета моя узнает все, что сможет.

─ Не понял. То у тебя ожидание от них открытой агрессии, а то насторожатся. Поясни.

─ Агрессор у них один – Ургалчинов. Злой и резкий. Подтверждение в избиении Геренста в его кабинете, но думаю, что не только это. Остальные, например, сам Геренст не хотят шума, драки, скандалов. Даже если Ургалчинов полезет в активный бой, эти другие будут сидеть тихо. Не будем их сверх меры запугивать. Цапкин у нас поищет место жительства Ургалчинова и Геренста, понаблюдает, с соседями поговорит, – Колчанов улыбнулся. – Вдруг росомаху обнаружит.

─ Может они сегодня ту росомаху угрохают и закопают?

─ Нет, ни за что. Мифология не позволит. Жива она или чучелом стоит, а может шкурой висит, – он ее не тронет.

─ Кто он?

─ Шаман.

─ Ургалчинов, что ли?

─ Пока не уверен, что это он, но мы подошли уже очень близко.

* * *

Среди ночи Колчанова разбудил тревожный звонок телефона. Он сразу почувствовал нехорошее. Остановил Елизавету, которая первая подошла к телефону.

─ Не трогай – это меня. Алло, слушаю….

Звонил Колобков.

─ Нападение на капитана Шаганяна, товарищ майор. Зверское нападение. Вся спина разодрана, и шея повреждена, руки….

─ Ты где?

─ В центральной городской. Стою у реанимации.

─ Еду!

К приезду Колчанова Колобков и Цапкин беседовали в коридоре с врачом.

─ Что с ним? – Не здороваясь, спросил майор.

─ Тяжелое ранение, – начал пояснять уставший врач. – Спина разодрана от плеч до пояса. Глубокие рваные длинные раны, много царапин, уколов от когтей. Шея с затылка прокушена…

─ Как прокушена, кем?

─ Животным. Но зубы крупные острые, как шило, не собачьи. Такого никогда не видел. Жить будет, жизненно важные органы не повреждены.

─ Поговорить с ним можно?

─ Категорически нет. Обессилен потерей крови, сейчас спит после операции и дозы обезболивающего. Завтра – можно, но только после обеда.

─ Спасибо, доктор. Дима! Где его нашли?

─ Да в самом центре города, товарищ майор. Лежал в темном переулке без сознания в крови. Жильцы позвонили в скорую, врачи нашли удостоверение в кармане пиджака, сообщили нам.

─ Что с местом нападения?

─ Я только оттуда, – побледневший Цапкин вытер со лба пот. – Темнота, переулочек. Никто ничего не видел и не слышал. Лужа крови на асфальте. Все.

─ И что, – посмотрел на офицеров Колчанов, – мы все об одном и том же подумали?

─ Росомаха! – Категорически выдал Цапкин.

─ Что, росомаха на человека нападает? – Усомнился Колобков.

─ Если специально натаскана, то наверно ж нападает, – зло сказала майор. – Это моя вина. Я их спровоцировал. Армен там, на фирме, девушку закадрил и назначил на вечер свидание. Вот и погулял. Так… Ее зовут Алена, сидит в отделе коммерции. Надо с ней поговорить.

─ Брать надо руководство этой «Дхармы» и трясти во всю, – предложил Колобков.

─ Возьмем, а что предъявим? У нас сотрудника росомаха покусала, признавайтесь?! Так что ли? Отпустим через час, как только их адвокаты понаедут. Никаких прямых улик против них нет. Никаких. Мы, вообще, идем все время по гипотезе. Я ждал, что сделают что-то против меня, что будут давить на следствие, а получил Шаганяна в крови. Идите отдыхать. Завтра у нас «Восток», Алена и после обеда послушаем Армена.

* * *

Сайгак встретил Колчанова с мрачным видом и явно испорченным настроением. Его могучая фигура поникла, и он казался даже меньших размеров, чем обычно.

─ Что ж ты, Михаил Иванович, самодеятельностью спровоцировал врагов. Как он там, Шаганян?

─ Тяжело. Увидимся с ним во второй половине дня.

─ Тут из генпрокуратуры нашему городскому позвонили, а он меня вызывал. Атакует нас какой-то известный культурный фонд. Называется «Русский Восток». Они взволнованы, что не могут найти главу буддийской общины Рекунова. Считают, что мы его где-то незаконно удерживаем и требуют связи с ним. Они возмущены давлением налоговой на «Дхарму», которая оказывает помощь религиозным общинам, а убийство Фарагова готовы приписать кому угодно, от неофашистов до спецслужб. В итоге делают вывод, что в N-ске сложилась ситуация религиозной нетерпимости к нетрадиционным верованиям, а правоохранительные органы потакают этот нетерпимости и поддерживают ее своими действиями. Как тебе это нравится?

─ Не нравиться, совсем.

─ Не нравиться! Но это еще не все. Заявление в генпрокуратуру подписал глава фонда «Русский Восток» Барковский Вячеслав Филиппович, а вместе с ним еще и четыре депутата Государственной Думы.

─ Этого следовало ожидать. Мы же с вами думали о возможности такого давления. Только еще одно подтверждение, что мы идем в правильном направлении. Тронули «Дхарму», они и засуетились. Здесь запугивают, оттуда давят. Видишь, выплыл и некто Вячеслав. Оказывается, председатель культурного фонда.

─ Что предлагаешь? – Сайгак уставился на майора.

─ Предлагаю двигаться дальше. Упорно и бескомпромиссно. Рекунова отвезем на телевидение, пусть сделает заявление, что его, членов его общины избили, угрожали, что он добровольно заявил об этом в правоохранительные органы и находится под их защитой. Я организую телеэфир.

─ Хороший ход. По крайней мере, по этому вопросу они заткнутся. Делай, Михаил Иванович. Я прокурора области уговорю занять нейтральную позицию.

─ Тогда я поехал с налоговой в «Восток» к Курдюму, а ребята займутся этой Аленой и жизненным путем Ургалчинова.

* * *

Торговый дом «Восток» не был оформлен столь экзотично, как «Дхарма». Обычный офис богатой структуры, все решено в новорусском безнес-стиле.

─ Похоже, тут мракобесия поменьше, – заметил Бочкин.

─ А может просто больше конспирации, – парировал Колчанов.

Эдуард Борисович Курдюм принял их в своем кабинете, оформленном и обставленном комфортно и добротно, но без восточных изысков.

Курдюм оказался худощавым, несколько вальяжным брюнетом лет сорока. Спокойный взгляд, мягкое рукопожатие, доброжелательный прием.

─ Я уже знаю, господа, что вас тревожит в нашей работе. Не оплатили налога на спонсорство. Исправим мгновенно, тем более, что у нас еще запланировано несколько спонсорских акций. Будем соблюдать.

─ Мы вынуждены посмотреть всю вашу документацию, – пояснил Бочкин.

─ Хорошо. Смотрите, не вопрос. Создадим все условия для работы. Я, как вы, может быть, знаете, возглавляю областную организацию партии «Честь и совесть», являюсь депутатом областного совета. У партии фракция в Государственной Думе. Поэтому, я очень заинтересован в том, что бы никаких скандалов. Проверяйте.

─ А как же, Эдуард Борисович, насчет черных партийных касс, незаконных оборотов, левых торговых операций? Надо же на что-то партию содержать. Дорогое дело, – полушутливым тоном спросил Колчанов.

─ Я отвечу вам, уважаемый, – обиженным тоном начал Курдюм, – что эти шуточки и упреки можно адресовать другим, но не мне. Я в политику пошел, чтобы друзей поддержать, которые теперь очень высоко сели и на меня не празднуют. Так что, моей карьере политика скоро конец. Я так решил. На областной партконференции выставлять своей кандидатуры не буду. Больше не хочу. В частности и по той причине, что вы сказали. Пока я тут руководитель никаких черных касс не появится.

─ Извините, – смутился Колчанов такому ответу, – обидеть вас не хотел.

─ А всё же обидели! – теперь Курдюм говорил как бы шутливо, и в подтверждение даже улыбнулся.

─ Мы вчера были в «Дхарме», учредителем которой является ваш «Восток», – вступил Бочкин, – там такая насыщенная мистическая атмосфера…

─ Я понимаю, о чем вы. Мы к ним не лезем – это их собственные фантазии. Претензий по работе у меня к ним нет, а антураж – это их проблемы.

─ Все ясно. Можно вопрос не по теме? – спросил Колчанов и, не дожидаясь ответа, продолжил. – Кто же встанет у руля областной организации «Честь и совесть»?

─ Вопрос действительно не по теме, – Курдюм внимательно поглядел на майора. – Но это и не секрет. Первичные организации уже обсудили кандидатуру, и она пройдет абсолютным большинством голосов. Вы уже с ним, думаю, знакомы – Геренст Альфред Вольфович заменит меня на этом посту.

─ Да, знакомы, со вчерашнего дня. Жаль, не удалось познакомиться с директором по коммерческим вопросам Ургалчиновым. Интересный, говорят, человек, – теперь Колчанов ловил глаза Курдюма.

У того брови поползли чуть вверх, но он быстро остановил всякое проявление случайной мимики.

─ Человек дельный, я о Ургалчинове, энергичный, иногда, по правде сказать, чрезмерно эмоциональный. Но опять же, что мне важно в бизнесе, он эффективный менеджер, много ездит, все успевает, работа у него в руках горит. Но, скажу вам, для того, кто общается с ним впервые и не знает его человеческих качеств, он может показаться несколько странным. Вы же, господа, как я понимаю, работники налоговой. Если бы Эрлик Иванович что-то натворил в другой сфере, то ко мне пришли бы из других органов. Не так ли? – Курдюм, похоже, решил разузнать, чем им вдруг стал интересен Ургалчинов.

─ Мне, например, сказали, что он выдающийся народный целитель, – перешел в атаку Колчанов. – Вот я и хотел получить у него консультацию.

─ Об этом лучше говорите с ним, – мгновенно спрятался Курдюм. – Это личные вопросы только к нему. Я, право, занят. Если захотите, заходите после проверки. Буду на месте.

Когда вышли из кабинета, Бочкин сказал негромко:

─ Этот Курдюм у нас проходит как аккуратный плательщик и честный бизнесмен. Конечно, с нашими законами все не без греха, но его грехи минимальны. Это я говорю на всякий случай.

─ Ну, правильно. Сейчас как раз пришел этот всякий случай. Вы работайте, а я по делам. Будешь завершать позвони – подъеду. Думаю, что он меня зачем-то пригласил в конце проверки. Зайду.

* * *

Колчанов привлекал масс-медиа только в очень крайних случаях. Сначала убеждал в необходимости такого шага начальство, потом выходил на знаменитого журналиста, потом долго уговаривал этого журналиста согласовать круг вопросов и примерное содержание комментариев. Если всё удавалось, как он планировал, получали необходимый результат.

Как-то, несколько лет назад, появилась анонимная информация, что в N-ске действует крупная подпольная порностудия, причем чуть ли не в самом центре города, нагло и беспардонно. Сбились с ног, но обнаружить месторасположение не смогли. Кто-то сдал порнодельцам, что пошла на них охота. Затаились. Тогда Колчанов убедил своего начальника, а тот городское управление в необходимости провести на областном телеканале ток-шоу про опасность вовлечения детей и молодежи в порнобизнес. Договорились с телевидением. Пригласили врачей, психологов, юристов, подобрали шокирующий видеоряд. Полтора часа рассказывали гражданам про этот страшный бизнес и всю передачу держали под картинкой телефон, по которому просили сообщать про все подозрительные фирмочки, салоны, квартиры и прочие помещения, куда ходят молодые девушки, подростки, водят плохо одетых детей, беспризорников, всё, что могло привлечь внимание граждан. Анонимность звонка гарантировали.

Уже вечером после прямого эфира пошли звонки. Много. Была и откровенная глупость, и сведение счетов, но несколько звонков указывали на один и тот же адрес. На следующий день раскрыли месторасположение порностудии. Взяли с поличным.

Сейчас ситуация была иная. Нужно публично отбить наезд московского фонда «Русский Восток», но лучшего средства им ответить, а может быть и напугать – перенести кусочек тайного на уровень публичного заявления. Колчанов был в этом убежден: «Хотели давить тихонько, кулуарно, без шума. Получите прямой эфир. Жив-здоров ваш бывший собрат Рекунов, но вас видеть не хочет, а нам доверяет. Будете еще колотиться, он может и про вас что-то рассказать, опять же, народу. Может лучше вам помолчать?»

Занимаясь вот таким самоубеждением, Колчанов подъехал к назначенному месту встречи с тележурналистом Юрой Маркиным.

─ Привет, Юра! Прогуляемся – сил нет сидеть.

─ Здравствуйте, Михаил Иванович. Солнышко вылезло – можно и прогуляться.

Они закружили по скверику вокруг фонтанчика.

─ Юра, на тебя надежда. Нам надо отдельных граждан успокоить. Они парня одного выдернуть хотят, а мы его припрятали. Пусть сделает у тебя заявление, что нам доверяет и добровольно с нами сотрудничает. О своём месте жительства на данный момент сообщать не желает. Можно?

─ Конечно, можно. Сенсацией пахнет. Но лучше если вы поподробнее мне объясните и ситуацию, и задачу. Ну, согласитесь, будет нелогично, если вдруг в эфире появляется какой-то тип и говорит, примерно следующее: «Я жив-здоров. Люблю родную милицию. Не ищите меня, люди!»

─ Ты, Юра, дипломат информационного фронта. Ну, конечно, я введу тебя в курс дела в допустимых пределах. Обещаю, когда дело раскроем полностью, будет тебе материал на обалденную топ-статью.

─ Годится! – У Юры загорелись в глазах огоньки охотника за сенсациями. – Как следует подать ситуацию, в результате которой он оказался на телевидении? Я должен это своему руководству объяснить.

─ Понял. Смотри! Он возглавлял N-скую общину буддистов, подвергся нападению неизвестного мужчины, был жестоко избит, спрятался. Обратился к нам. Заявление делает по собственному желанию, что бы успокоить родственников и знакомых, а также объяснить, почему община временно не действует. Он боится преследований со стороны этого жестокого незнакомца и в данной ситуации доверяет только правоохранительным органам. Ты его спросишь только об одном, является ли он важным свидетелям для раскрытия этого дела. Он ответит, что обладает настолько важной информацией, полученной, в том числе от своих близких друзей, что даже опасается за свою жизнь.

─ Класс! Хороший материал. Я так понимаю, что кто-то должен очень испугаться его заявлению и либо перестанет вам мешать, либо страшно активизируется.

─ Правильно понимаешь. Мы с тобой днями увидимся с ним и сделаем вместе сценарий вашей беседы. Не подведешь?

─ Ну что вы, Михаил Иванович! Разве Маркин подводил когда?

─ Еще одно, Юра. Предупрежу сразу – на тебя могут после этого эфира охотиться. Где нашел его? Где он живет? Важные вещи для важных людей. Ну, ты не из пугливых.

─ Весело! Тут, я знаю, милиционера сильно покалечили вчера. Из ваших?

─ Ох, ты, шустрый какой! Ну что тебе сказать? – Колчанов содержательно помолчал. – Думаю, ты сам уже все понял, а я тебе ничего не говорил.

─ Как быстро хотите вывести его в эфир?

─ Хоть завтра. Короче, чем быстрее, тем лучше.

─ Вечером позвоню.

* * *

Армен, бледный до зеленоты, еле шевелил губами. Врачи дали пять минут. Колчанов спросил коротко:

─ Скажи самое главное. Пришла ли Алена, и кто на тебя напал?

─ Алена не пришла. Я был без машины. Пошел к остановке короткой дорогой – переулком. Услышал сзади, за спиной притормозила машина. Хлопнула дверца. Кто-то бежит, дышит, как собака. Повернуться не успел. Прыгнула на спину и больно схватила зубами в шею. Когти-когти по спине. Рычание с визгом. Боль дикая. Я упал лицом на асфальт. Хотел схватить ее за горло рукой. Получил сильный удар ногой в бок, потом еще и еще…. По-моему, отключился. Больше ничего не помню.

─ В бок бил человек?

─ Да, удары ногой, очень сильные, – Шаганян закашлял.

─ Все, все, Армен, лежи. Держись, меня сейчас врачи выгонят. Главное, что живой. Мы найдем этого гада. Не переживай, – майор искал какие-нибудь нужные добрые слова, но разволновался и замолчал.

─ Как там вы? – Армен попробовал улыбнуться.

─ Мы в норме. Все, что ты сказал очень важно. Молодец.

Врач вошел и сразу же категорически потребовал от Колчанова покинуть палату. Вывел майора, скорее, вытолкал в коридор.

─ Молодой сильный – не умрет. Вытащили. Теперь важно, что бы срослись разодранные мышцы и сухожилия. Нервные центры не повреждены. Еще переживет тут у нас пару операций. Ему долго лежать – успеете наговориться.

* * *

Звонок Колобкова застал майора за рулем на пути к торговому дому «Восток».

─ Михаил Иванович, у меня важная информация по Алене. Ну, та, которую Армен на свидание приглашал.

─ Понял. Сможешь минут через пятнадцать быть у «Востока»?

─ Постараюсь.

─ Я тебя там, в машине буду ждать. Я на своей, на «Ниве».

Поворачивая на светофоре к «Востоку» майор увидел слева на тротуаре старика с бородкой в сером пальто. Тот по-приятельски помахал «Ниве» рукой. Колчанов, плотно зажатый потоком автомобилей в левом ряду, подпираемый колонной машин сзади, матернулся от досады. Не притормозить, не выскочить. Старик, словно читая его мысли, погрозил «Ниве» пальцем: «Ай-яй-яй!», спокойно сделал несколько шагов от кромки тротуара и растворился в потоке пешеходов.

«Дрессирует меня Отшельник, к себе приучает. Как говорит: «Не нужно резких движений. Не поймаешь! Я-то не прячусь, но в руки не дамся». В следующий раз надо вести себя спокойно, ждать от него знака, как Кторов советовал. Ждать, а не дергаться», – размышляя таким образом, майор подъехал к «Востоку» и припарковался на автостоянке фирмы.

Запыхавшийся Колобков появился минут через десять. Извинился и пояснил, что служебная машина поломалась, – добирался троллейбусом.

─ К делу, Дима, к делу, – поторопил майор.

– Докладываю. Разыскал я эту Алену, перехватил утром по дороге на работу. Знаете, говорю ей, что с Арменом случилось, с которым у вас встреча была назначена. Нет, отвечает, не знаю. Вчера из дома на работу вызвали весь отдел для строчной подготовки нового торгового договора. Пробыла на фирме до десяти вечера, а потом служебным транспортом всех развезли по домам. Я ее спрашиваю, часто такая вечерняя работа выпадает или это особый случай. Очень особый случай, говорит, тем более что просидели на фирме зря, никакого договора не составили, поперекладывали уйму старых бумаг, чай попили и всё. Потом спохватилась, а что ж такое с Арменом, спрашивает. Я пояснил, что он пошел к вам на свидание, а на него напали, избили и он теперь в реанимации лежит. Она побледнела, чуть не упала, товарищ майор. Мы на скамеечку присели, я сбегал минералки купил, попила, легче стало. Я стал уточнять, не говорила ли она кому-нибудь про свое свидание с Шаганяном. Она помолчала и призналась, что перед самым окончанием работы похвасталась сотруднице-приятельнице за соседним рабочим столом, что свидание у нее вечером с этим симпатичным брюнетом из налоговой. А больше никому. Даже дома родителям ничего не говорила.

─ Что за приятельница, выяснил?

─ Да. Белик Юлия. Работают вместе.

─ Ситуация понятна, Дима?

─ Думаю, Михаил Иванович, что Белик срочно проинформировала Геренста или Ургалчинова. Отдел вызвали на работу, а Армена выследили.

─ Кому же настучала Белик? Геренсту?

─ Алена сказала, что Геренст был с ними на работе, руководил как бы подготовкой документа, а Ургалчинов отсутствовал.

─ Алену и эту… Белик берите как свидетелей по делу о нападении на капитана милиции и все показания под протокол. А я иду к Курдюму. Теперь мне есть о чем с ним поговорить.

В коридоре офиса «Восток» Колчанов встретил Бочкина.

─ Ты где, майор? Мы уже тут крутимся, крутимся …, не знаем как не уйти.

─ Все, коллега, можно покидать этот Титаник. К Курдюму пойду сам. Спасибо!

Когда Колчанов вошел в приемную, секретарша обрадовано воскликнула:

─ Наконец-то, Эдуард Борисович вас уже заждался. Проходите.

Хозяин кабинета не поднялся из кресла приветствовать Колчанова. Нажал кнопку связи с секретаршей:

─ Вы на сегодня свободны. Присаживайтесь. Думаю, что утром вы задали мне не все вопросы интересующие ваше ведомство. Ведь вы не из налоговой, не так ли?

─ Допустим, – Колчанов устроился на диване в противоположном от стола хозяина конце кабинета.

─ Вы расположились так далеко от меня, – Курдюм устало улыбнулся. – Такое впечатление, что вы представитель высших сил пришли судить закоренелого грешника.

─ Я представитель закона, а вы, похоже, перестали верить в его силу и прикрываете преступников, – в голосе майора прорезался металл. – Вам известно о жестоком нападении на нашего сотрудника?

─ Я слышал.

─ Вы знаете, кто совершил нападение?

─ Я предполагаю.

─ Тогда поделитесь своими предположениями.

─ Это долгая история. Я именно предполагаю, а не утверждаю, вот в чем дело.

─ Все мое время давно уже посвящено расследованию странных событий в N-ске. И для вашего рассказа мне времени не жаль. Только не играйте со мной, не стоит. Или правду, или я во всем разберусь и без вас.

─ Я вижу ваш настрой, Михаил Иванович. Я поведаю все, что мне известно, но сначала признаюсь – давно жду, когда вы ко мне придете. Нет, не вы лично, а вы в более широком смысле.

─ А вы сами? Что не найдете к нам дороги?

─ Все не так просто. Во-первых, боялся, не за себя! Во-вторых, в глазах органов я могу выглядеть просто тронувшимся умом маразматиком. Моя история не совсем обычна. Скорее она очень необычна. И, честное слово, я даже не знаю, насколько вы готовы воспринять мои откровения? – Курдюм вопросительно глядел на Колчанова.

─ Что ж. Я думаю, что давно готов к вашей истории, Эдуард Борисович. Но чтобы подавить ваши сомнения назову ряд понятий, знакомых и вам: шаман, росомаха, Чакраватин, Тенгри… Достаточно?

Курдюм глубоко вздохнул. Колчанову показалось, что это вздох облегчения.

─ Михаил Иванович, я вижу, что мой рассказ не покажется вам бредом сумасшедшего. Поздравляю, ваше расследование на правильном пути. Семь лет назад при организационном и финансовом участии неких высоких московских особ я создал Торговый дом «Восток». Спрос на поставляемые товары оказался стабильно-высоким, мы быстро добились финансового успеха и даже процветания. К сожалению, в нашей стране политика и бизнес неразделимые вещи. Ни один человек с большими деньгами еще не выживал без политической или административной крыши, никто не выживает без оказания услуг людям наверху. Пришло время и аналогичных действий потребовали и от меня. Отказаться было просто невозможно. Это грозило упадком моего бизнеса и разорением. Я создал и возглавил в нашей области партию «Чести и совести». Ну, партия как партия. Ко мне пришли многие влиятельные в области люди. Мы успешно дали голоса на выборах за наш партийный список в Думу, я и многие члены партии стали депутатами областного совета. Мэр города тоже победил при нашей активной поддержке. Все в моей жизни складывалось как нельзя лучше. Но, как говориться, бог не только много дает, но и много забирает. У меня он забрал, наверное, больше чем дал. В автомобильной аварии погибает моя жена, Элла. Глупая, злая смерть. Вечером на трассе к ней на встречную выскочил самосвал «КаМаз». Представляете? Лоб в лоб. Никаких шансов. Мгновенная смерть. Водитель самосвала скрылся. Единственная дочь Ляля не смогла пережить смерть матери, как это удалось мне. Она не сумела воспринять трагическое событие, как делают это подготовленные жизнью, битые, что называется, люди. Следующей жертвой, которой я расплатился за свой успех, стало здоровье дочери. Ляля училась в девятом классе. Через несколько дней после похорон Эллы, дочь сказала, что у нее нет сил идти в школу, видеть улыбающихся, занятых чем-то людей. Она хочет побыть одна. Слезы у нее закончились, а с ними и сила жить. Она лежала без слов дни и ночи, не говорила, не ходила, не делала ничего. Нанятая няня кормила ее с ложечки, поддерживала в чистоте, купала, умывала, расчесывала. Я обратился к врачам. Диагноз – депрессия. Полное нежелание включать эмоциональные и физические силы организма. Апатия ко всему. Ляля закрыла вход в свою душу на крепкий замок, а ключ выбросила далеко-далеко в свое прошлое, в детство, в те времена, когда была жива мама. Так мне сказал врач психотерапевт. Ее психическая травма продолжилась в соматическом, физическом недуге. Ступорозная депрессия. Она проявляется в торможении двигательных и интеллектуальных функций. Ляля иногда ходит по дому, очень медленно, порой не замечает, что я к ней обращаюсь, кушает мало с большой неохотой. А иногда, врачи называют это псевдопаралитическое состояние, ляжет и не двигается по нескольку дней. Смотрит в потолок и пальцем не шевелит. Как выходит из такого растительного состояния, сразу появляется надежда на выздоровление. Но нет, все шло по-прежнему. Часть времени проводила в клинике, там ее пичкали антидепрессантами и транквилизаторами, часть – дома. Понимаете, что это выбило меня из колеи. Дела в бизнесе стали приходить в упадок. Наверху, при всем сочувствии к моим личным проблемам, это очень не понравилось. Мне прислали человека с новыми бизнесовыми и партийно-идеологическими установками. Это был известный вам Альфред Вольфович Геренст.

Первым делом он потребовал учредить предприятие «Драхма» и отдать туда часть коммерческих схем и финансовых активов. Значительную часть. Я согласился. Того, что оставалось, мне вполне хватало для обеспеченного образа жизни и лечения дочери. Но новые идеологические установки меня крайне удивили и взволновали. Евразийство, политико-культурный, как он выразился, культ Тенгри, для более успешного управления сознанием и волей избирателей, новая концепция кастового устройства российского общества, как ответ на евроатлантизм. Название новой фирмы, «Дхарма», Геренст истолковал как поддержание справедливости и баланса в мире. Я, как лидер партии теперь был обязан прививать партийцам новые политические взгляды, рассказывать о великой объединяющей силе татаро-монгольских завоевателей, ставить задачи по просвещению молодежи в этом духе. Признаюсь, Михаил Иванович, у меня не было ни сил, ни особого желания возражать. На областной партконференции мы избрали Геренста в областное бюро «Чести и совести» и в скорости как мой заместитель по идеологии он забрал всю партийную работу на себя. Идеология эта оказалась заразной штукой. Понял, когда время от времени разговаривал со старыми друзьями, членами партии. Новый миф о силе и величии, вместо школьного монголо-татарского ига, захватил воображение людей. Казалось бы, что монголы уже стали историческим старьём, почти сказкой, ан нет! Взрослые люди с высшим образованием как маленькие дети нырнули с головой в антиисторический бред и захлебнулись там восторгом от своего выдуманного величия.

Я еще не утомил вас, Михаил Иванович?

─ Нет. Я же сказал, что у меня предостаточно времени. Продолжайте.

─ Полтора года тому назад появился загадочный человек – Эрлик Иванович Ургалчинов. Геренст представил мне его как яркое воплощение живой идеологии Тенгри. В нём де смешаны русская и эвенкийская кровь, он шаман из клана росомахи и, в то же время, имеет высшее образование и является специалистом по лесному хозяйству. Гернст поставил его в «Дхарме» директором по коммерческим вопросам.

Ургалчинов произвел на меня гнетущее впечатление. Главное в нем не его злая улыбка, или недружелюбная молчаливость, и не его манера держаться надменно и смотреть на тебя как на муравья, нет! Главное – глаза. Миндалевидные, слегка удлиненные, черные как ночь. Когда встречаешься с ним взглядом, впечатление, что попал на рентген души. Он смотрит не на тебя, а в тебя. Мурашки по коже. Кажется, что если скажет в этот момент: «На колени!» – плюхнешься не задумываясь. Мне как-то пришло в голову, что такой взгляд был у Чингиз-хана – воля, знание, беспощадность.

Как-то вечером, в прошлом году, Эрлик без приглашения приехал ко мне в дом. Я, конечно, пригласил его войти. Как только мы расположились в гостиной, он сказал не церемонясь: «Я знаю, что ваша дочь больна. Я могу попробовать ее вылечить».

─ Позвольте, – ответил я, – это дело психиатров. Думаю, что у вас другие задачи в нашем городе.

─ Круг моих задач очень широк, не ваше дело определять его, – дерзко ответил Ургалчинов. – Альфред сказал вам, что я шаман? Все равно буду лечить вашу Лялю, хотите вы того или нет. Но лучше при вас, чем на расстоянии. Не бойтесь. Я не обижу ее.

Его слова, его бесовская сила надо мной была столь велика, что я, не сопротивляясь, повел его в комнату дочери. Эвелина, это полное имя дочери, полулежала на диване. Бледная, апатичная, она даже не посмотрела в нашу сторону. Эрлик взял ее руку в свою, присел рядом на диван. Поразительно, но, Михаил Иванович, как изменилось в этот момент его лицо. Обычная надменная маска спала, растворилась, он стал похож на внимательного, сочувствующего детского врача.

─ Духи смерти унесли ее душу далеко-далеко, в подземный мир. Теперь она на третьей ступени. Впереди еще четыре. Когда душа дойдет до седьмой ступени твоя дочь умрет, – Эрлик поднялся и подошел ко мне. – Я могу удерживать душу твоей дочери на третьей ступени. Я буду уговаривать духов, отпустить ее. Хочешь? – не дожидаясь моего ответа, он продолжил. – Сейчас я позову твою дочь, и она на время станет такой как была раньше. Но только на время. Сядь там, – он указал мне на стул в углу комнаты.

Я подчинился без слов.

Эрлик снял обувь, скинул пиджак. Медленно стал двигаться по кругу в центре комнаты, ритмично раскачиваясь и ударяя в ладоши. Потом шаг и удары ускорились, стали быстрее и резче. Он запел. Запел на непонятном, чужом языке. Песня звучала громко, прерываясь криками, всхлипываниями, ревом зверя и еще много-много разных подзвуков, намёков, оттенков…. Никогда я не слышал такого пения. Эрлик уже метался по кругу, прыгал, падал на колени, вздымал вверх руки и валился низ. Я подумал, что у него припадок буйства, со стороны это выглядело именно так. Вдруг он упал на спину и забился в конвульсиях, громко крича какие-то заклинания. Изо рта у него пошла пена. Я вскочил и бросился ему помочь, как вдруг моя Ляля поднялась с дивана и повернулась ко мне. Она смотрела на меня ясными, здоровыми, полными сознания глазами, бросилась ко мне и крепко-крепко обняла. «Папа, папа! – повторяла она. – Как мне там плохо без тебя, темно, холодно. Я не хочу туда, я буду здесь с тобой, не отпускай меня! Не отпускай меня туда!» Она держала меня за плечи своими слабыми, тонкими почти прозрачными от долгой болезни ручками и просила помощи. Я разрыдался как девчонка. Тут мы с ней увидели, что Эрлик поднялся с пола, обулся и одевает пиджак.

─ Покормите её хорошо. Поговорите, успокойте. Два-три часа она побудет здесь с вами. Потом опять уйдет туда. Я приду на следующей неделе, – сказав эти слова, он ушел.

Правда, верьте не верьте, Михаил Иванович, но два с половиной часа возле меня был мой ребенок, настоящий, а не призрак. Ляля хорошо покушала, искупалась, мы даже вместе прогулялись по двору. Я старался расспросить ее, что она чувствует, что думает. Но дочь только и повторила, что она «там», и не может быть «здесь». Я спрашивал, что такое это «там», где это, хотя я понимал, что речь о каких-то состояниях ее сознания. Ничего вразумительного она мне не ответила. Потом сказала, что ее там уже ждут, и она уходит. Поцеловала меня и прямо на глазах превратилась в больного депрессивного ребенка. Глаза погасли, движения замедлились, и я с трудом довел Лялю в ее комнату на втором этаже дома. Так я стал зависим от Ургалчинова. Зависим сильнее, чем от всех денег, законов, моральных правил и, вообще, всего на свете. Только он, приходя раз в неделю, дарил мне моего ребенка на два часа, настоящего здорового, а не призрака. Так продолжалось почти год. Он потребовал ничего не говорить врачам, пригрозил, что моя дочь может умереть, если соединить два способа лечения – шаманский и традиционной психиатрии. Я максимально удалил ребенка от врачебного надзора. Говорят, что у каждого человека есть своя кнопка, кнопка слабости. Они ее у меня нашли. Когда я произношу «они», то имею в виду Ургалчинова и Геренста. Да-да! Геренст все придумал с самого начала. Это он, как я потом понял, прислал ко мне в дом Ургалчинова в тот вечер. Теперь уже Геренст открыто выдвигал мне условия, шантажируя здоровьем дочери. Проще говоря, он угрожал, что душа ребенка подконтрольна шаману, и он в любой момент может отправить её на седьмую ступень тьмы, то есть убить.

Они заставили меня согласиться уйти с поста областного секретаря партии «Честь и совесть» и рекомендовать на эту должность Геренста. Это, правда, не очень расстраивало меня, я и так забросил политические дела. Московские боссы тоже хотели видеть только Альфреда во главе парторганизации, я не возражал. Недавно они предложили мне деньги, недостаточную сумму, за торговый дом «Восток». Я должен им передать предприятие полностью.

Далее, от меня требуют, чтобы я развернул в области политическую кампанию по пропавшему буддисту Рекунову, которого вы задержали и прячете. На самом деле, я знаю, что его жестоко избил Ургалчинов.

─ Эдуард Борисович, вам достоверно известно, что буддиста избил Ургалчинов? – привстал с дивана Колчанов.

─ Да, Михаил Иванович, я готов это подтвердить следствию. Дело в том, что Геренст и Ургалчинов крайне своеобразно истолковали партийную установку по привитию молодежи тенгрианского мировоззрения. Например, Геренст решил, что следует подмять под себя всех, кто интересуется восточными религиями, в частности, буддистов. Сначала Геренст хотел это делать, чуть ли не официально. Однако, Ургалчинов сторонник конспиративных действий. У меня, вообще, такое впечатление, что они поменялись ролями. Если в начале Геренст вел себя как начальник Ургалчинова, то вот уже месяца три, как Эрлик взял верх в их взаимоотношениях. Альфред здорово побаивается его. Не мудрено, по сравнению с Ургалчиновым Геренст просто зазнавшаяся тряпка. Я отвлекся. Ургалчинов считает, что важнее всего создать дееспособную тайную организацию, которая может наносить удары, запугивать, иметь тайную власть. Простите, Михаил Иванович, в вашем взгляде я вижу недоверие, мол, откуда ему это все известно. Я готов пояснить.

Поверьте, что я не такой уж безнадежно все проигравший человек. Если бы я не умел сопротивляться и вести свою игру, разве выжил бы я в нашем бизнесе? – в голосе Курдюма послышались нотки самодовольства. – Вы были в кабинете Геренста и видели его страсть к напичкиванию помещения всякой чепухой. Обратили внимание на макет буддийской пагоды?

─ Да.

─ Это мой подарок Геренсту на день рождения. В макете спрятано прослушивающее устройство. Обычно они совещаются вечерами, а я веду запись в машине, напротив офиса «Дхармы». Машину беру у старого друга. Отсюда у меня аудиотека их совещаний. Если устали меня слушать, готов передать записи.

─ Да, Эдуард Борисович, вы меня удивляете весь вечер. То мистикой, то предельным рационализмом. Продолжайте.

─ Хорошо. Ургалчинов повел вербовку Рекунова по телефону. Его подвел нетерпеливый, эксцентричный характер. Он решил явиться пацанам великим воином – Чакраватином. Закончилось все избиением и разбежавшимися буддистами.

─ Что вы можете сообщить по убийству Фарагова?

─ Страшное, безумное действие. Геренст был против, он чуть с ума не сошел от страха. «Шаманы космоса» вне сферы влияния этой части партийной структуры, их опекали в Москве. Я подозреваю, что, в силу своих особенных магических способностей, Ургалчинов всегда стоял выше Геренста. Его прислали сюда следить за последним. Это видно из его фразы в записях. Он высказался в споре с Геренстом примерно так: «Молчи, мразь! Я отвечал за них там наверху, я принял решение, что делать дальше!» Похоже, что Эрлик сам убил Фарагова, не прибегая к посторонней помощи. Его невозможно контролировать. Он сам себе человек, он одержимый каким-то неуемным потусторонним буйством. Если бы меня спросили, видел ли я когда-нибудь воплощение Сатаны, я указал бы на него, – Курдюм разволновался и раскашлялся. – Обещайте мне, Михаил Иванович, что не расскажете ему о нашем разговоре даже после его ареста. У вас будут пленки. Иначе, он просто убьет мою дочь. Для него жизнь человека ничего не значит. Ничего!

─ Успокойтесь. Вы и ваша дочь теперь под охраной закона.

─ Да, пока не забыл. Последний раз, когда Ляля была в себе после визита Ургалчинова, она сообщила мне странную вещь. Когда она находится «там» к ней часто приходит седобородый старичок и ласково говорит с ней, обещает, что скоро вернет ее к отцу навсегда. По ее словам он невысокий, в сером пальто. Я-то думаю, что это лишь видение, но все же… Вам не известен кто-либо, напоминающий по описанию этого старика из ее сна? Все-таки хоть какая-то надежда.

─ Нет, не известен, – Колчанов подошел к Курдюму и положил руку ему на плечо. – Похоже, что все в руках докторов.

– Завтра я принесу все записи сюда, в кабинет. Не нужно вам появляться у меня дома. А тут вы налоговик, пришли по работе.

─ Договорились. А вот про высоких московских боссов поведаете уже в облпрокуратуре, а может быть и где повыше.

* * *

Объем информации обрушенный Курдюмом плюс возможность подтвердить события пленками аудиозаписей застали Колчанова врасплох.

«Конечно, – размышлял он, – расследование должно было привести к прояснениям поставленных вопросов, но вот так сразу, в один момент. Почему Курдюм молчал, не торопился. Мотив ясен – страх за дочь. А что, теперь страх исчез? Возьмут Ургалчинова, и больше у него нет шансов видеть ее хоть иногда «здоровым ребенком, а не призраком», как он выразился. Ей привиделся Отшельник. Надежда. Но Курдюм не наивный мальчик, какое там выздоровление может дать персонаж из сна. Кажется мне, что он пытался вырвать у меня, что я знаю про Отшельника. Интересный игрок господин Курдюм. Зачем ему понадобился Отшельник? А если не ему? Вообще, кто такие эти его московские босы, он не назвал ни одного имени. Кто может назвать? Геренст и Ургалчинов. Посмотрим. Следующий сюрприз – пленки. Он сам ведет записи, сам установил прослушку. Откуда у него такие специальные навыки? Где служил, в каких структурах работал? Опять одни вопросы. Странно, что смерть жены такого влиятельного человека осталась не раскрытой, водитель сбежал с места преступления и его не нашли. Болезнь дочери и ее лечение, – больше похоже на сказку. Что-то тут не так? Геренст и Ургалчинов у него прямо демоны какие-то, особенно Ургалчинов. Черт, опять отвлекаюсь за рулем!» – Колчанов резко дал по тормозам, чуть не вылетев на перекресток на красный. – «Всё, поеду-ка домой! Попью чайку, и буду спокойно думать дальше».

Уже в подъезде его застал звонок мобильника.

─ Михаил Иванович, Колобков звонит…

─ Ну, выкладывай.

─ Белик Юлия не признается, что она кому-то сказала про то, что Армен должен был встретиться с Аленой вечером. Никому, ничего не говорила.

─ Думаешь, врет?

─ Не похоже.

─ Ладно. Написали они?

─ Да.

─ По домам отпускайте. Подвезите, время позднее. До завтра.

Клубок персон и отношений, который казался уже почти распутанным, связался в новые тугие узелки и никак не хотел выдавать тонкую, крепкую нить логики.

Елизаветы дома еще не было. Для врача обычное дело появляться в семье как красное солнышко. Срочный больной, операция и пропал тихий семейный вечер.

Колчанов крикнул Лешке.

─ Привет, сынок! Есть что пожевать?

─ Здоров, батя. Не-а, ничего. Хочешь, сосиски тебе сварю?

─ Давай. Только побольше, не жадничай! Голодный я как волк.

Пока переодевался в спальне, в голову полезла хитрющая и досадная в своем итоге мысль: «Два человека говорили про Ургалчинова одинаково, почти одинаковые плохие слова. Первый – Курдюм, второй – Бобров. Прямо с одного листа читали. Ты же сам, Миша, решил, что Бобров сидит на должности свадебным генералов, не по деловым качествам.

И кто же его мог туда поставить? Курдюм! Друзья? Конечно. Бобров Курдюма Эдиком назвал, знает, что Ургалчинов лечит его дочь, по его рассказу выходит, что Эрлик подмял под себя Альфреда, даже бьет его. Курдюмовская песня. Его человек в Гаване.

Ах, ты ж Бобров, твою мать. Это ты настучал, что Армен девчонку снял. А кому ты стуканул? Кому ж как не гражданину Курдюму!

За дурака Колчанова посчитали! Повели одной тропой, подставили «злых гениев», особенно Ургалчинова. Вот он, вор, насильник и убийца, занимайся майор, бери его гада! Явный шаман, не из наших мест. Чакраватин просто какой-то! Может быть, еще и ухлопаешь его при задержании. Песня! А как же Геренст? Вот скажи себе, Колчанов, если бы ты оказался в такой ситуации, ну не ты сам, а просто берешь логику врага. Что можно сделать с Геренстом? Что-что? Угрохать его, вот что! Когда? Да сегодня же, Миша! Сегодня. Завтра тебе плёночки отдадут, если отдадут, а Альфред Вольфович будет уже в подземном мире!»

Колчанов набрал на мобильнике Сайгака.

─ Глеб Владимирович, прошу прощения за поздний звонок. Можешь говорить?

─ Могу. А вот ты, не знаю!

─ Не понял?

─ Совсем не понял или догадываешься?

─ Не томи!

─ Ладно. Мне недавно позвонили сверху, в обход главного. Не наша структура, но с благословения прокурорской службы. Слушаешь?

─ Да.

─ Сказал, что тебе сегодня некто дал очень важную информацию, на основе которой фактически раскрывается все дело. Так?

─ И да, и нет.

─ Но информацию дали?

─ Дали.

─ Ну вот. И весь перец! На основе полученной информации задерживать преступников, а этого «некто» больше не беспокоить. Совсем.

─ Здрасьте, мы приехали! А пленки? Некто еще пленки обещал.

─ Не будет пленок. Он их отдаст туда. Ясно?

─ Не очень. А если, например, этот некто у меня главный подозреваемый, тогда как?

─ Миша, ты с ума сошел? Мне пояснили, что он вне подозрений, точно. Ты хорошо все понял?

─ Слишком, слишком хорошо. До завтра, Глеб!

«Все слишком ясно, все так просто! Ход закрыт. Хода нет. Дальше политика, разрешение на мракобесие. А что сегодня? А сегодня будет жаркая ночь! Очень жаркая!» – Колчанов снова набрал Сайгака.

─ Глеб, это снова я!

─ Что еще, Миша?

─ Разрешили ж заниматься преступниками на основе полученной информации?

─ Ну!

─ Давай сейчас брать Геренста и Ургалчинова, да, прямо сейчас. Иначе к утру у нас будет два трупа и тупиковое дело. Надо сейчас, я прошу!

─ На основе чего такие выводы, такая спешка?

─ Глеб, если к утру будут трупы, ты будешь отвечать! Понял? – заорал в трубку Колчанов. – Ты! И я буду везде показывать, что предупреждал тебя. Ты понял?

─ Успокойся. Давай через десять минут выходи – я выезжаю за тобой!

Колчанов набрал Колобкова.

─ Слушай, Дима! Срочно звони Цапкину. Садитесь на свои машины, да, на собственные! И по адресам. Один к дому Геренста, другой Ургалчинова. Адреса-то знаете?

─ Не только адреса, товарищ майор. Дома знаем, подъезжали, присматривались.

─ Отлично. Работа на всю ночь. Если куда выйдут или поедут – сопровождать, и постоянно докладывать мне. Все понял?

─ Так точно!

Алексей позвал его на кухню.

─ Пап, сосиски сварились! Иди, пока горячие!

─ Не судьба, Лешка. Останусь сегодня без сосисок! – Ответил Колчанов из прихожей, завязывая шнурки на ботинках, подумал: «Хорошо, если только без сосисок останусь».

Снаружи открыли ключом входную дверь. Вернулась Елизавета.

─ Надолго? – поинтересовалась без лишних расспросов.

─ Не знаю. Скорее всего, да.

─ Готов меня выслушать? Я узнала по твоей просьбе про лечение дочери Курдюма или уже завтра?

─ Нет, Лиза, сейчас в самый раз. Я внимательно слушаю, – Колчанов остался сидеть на пуфике в прихожей, а Елизавета присела на краешек телефонного столика.

─ Дочке Курдюма едва исполнилось четырнадцать лет, когда в автокатастрофе погибает ее мать Элла Курдюм. Самому Эдуарду Курдюму она приходится не родной дочерью, а падчерицей. Удочерена им после вступления в брак с Эллой. Девочке тогда было два годика. Сам понимаешь, что эти данные конфиденциальные, узнала по большому знакомству. Смотри не проговорись, что я тебе сказала.

─ Не дурак, понимаю, – буркнул Колчанов.

─ После смерти матери ребенка Курдюм обратился за помощью к врачам только через два месяца. Ситуация была очень запущенная. Ступорозная депрессия, ослабленные физические и интеллектуальные функции и прочие довески. В общем, психическая травма нашла продолжение в физике организма. В больнице, на стационаре он ребенка практически не оставлял. Настоял на домашнем содержании, врачи не стали возражать. Условия в больнице, сам знаешь, не самые прекрасные, – подумали, что ребенку дома будет лучше. Лечащий врач, Илларионов Антон Петрович, хороший специалист, внимательный, вдумчивый. Несколько раз посещал больную на дому, периодически принимает ее в своем кабинете. Курдюм привозит дочку в больницу лично. Всегда только сам. Присутствует при осмотре, не отходит от нее ни на шаг. Вроде бы все нормально. Заботливый, любящий отец. Вот только Илларионову показалось, что когда заканчивается приём, девочка берет его за руки и держит крепко, ну, насколько может в таком ослабленном состоянии и смотрит-смотрит, как просит о чем-то. Она, как бы, не хочет от него уходить, не хочет идти домой. Я думаю, Миша, а если это сигнал, единственный почти незаметный, сигнал который может послать ослабленный больной ребенок?

─ Ты сама говорила с Илларионовым?

─ Да, я только от них. Его жена, тоже медик, моя однокурсница. Цени! Я тебе как Штирлиц информацию добываю. Честно скажу, нелегко. Он и рассказал-то только потому, что больше некому. Надеется, что ты разберёшься и или подтвердишь его подозрения, или рассеешь. Если это просто симпатия пациента к врачу, такое нередко, ничего страшного, а если… сам понимаешь…

─ Спасибо, Лизонька, – Колчанов чмокнул жену в щеку. – Ты даже не представляешь, как это ценно и как это вовремя. Я убежал!

У подъезда Колчанова ждала служебная машина Сайгака. Глеб сам сидел за рулем. Открыл дверцу на переднее сиденье, не выходя из автомобиля:

─ Михаил Иванович, садись!

Колчанов, ныряя внутрь, увидел фигуру мужчины на заднем сиденье. Молча сел возле Глеба. Сайгак завел машину и выехал со двора. Какое-то время ехали не говоря ни слова. Незнакомец, наконец-то, подал голос:

─ Представьте меня майору, Глеб Владимирович!

─ Представляю, – отреагировал Сайгак. – Знакомься, Михаил Иванович, подполковник ФСБ Буюн Генрих Максимович. Прилетел к нам из столицы сегодня, как понимаешь, неспроста, по нашему расследованию.

Колчанов продолжал молчать.

«Пусть сам начинает разговор, посмотрим, – куда поведет, – подумалось майору. – Теперь мне болтливость ни к чему».

─ Что молчите, майор? – Обратился к нему фээсбэшник.

─ А что вы хотите услышать от меня, если знаете гораздо больше? – Огрызнулся Колчанов.

─ Ну, это вы зря так. Давайте без наездов. По-дружески.

─ Хорошо. Тогда расскажите мне кто такой Курдюм, откуда у него такие навыки – установка прослушки, ликвидация пацанят, техника рукопашного боя, а морочить мозги и дезинформацию запускать – ну просто мастер. Не много ли умений для простого коммерсанта?

─ Майор, вы хороший грамотный специалист, но в своем расследовании зашли слишком далеко. Ваше дело – музейный бубен и убитый музыкант. Найдите музейную вещь, хотя бы, а по Фарагову вам уже намекнули кто убийца, вот и берите его.

─ Дело в том, подполковник, что без Курдюма-то бубен не ищется, а без этой Тенгрианщины не объясняется убийство Фарагова. Вот в чём всё дело, – Колчанов развернулся к собеседнику. – А еще, подозрение у меня такое есть, что сегодня ночью произойдет кое-что, и к утру брать будет уже некого.

─ Не преувеличивай, майор, – повысил голос Буюн. – Мы, что, по-твоему, полные идиоты? Ты один на весь мир такой вояка? Занимайся, пожалуйста, Геренстом, Ургалчиновым, Рекуновым. Кто тебе мешает?

─ Сегодня ночью двоих из перечисленных вами субъектов убьют.

─ Кто?

─ Курдюм!

─ Чушь! Зачем ему это нужно?

─ Что бы списать на Ургалчинова убийство Фарагова и старухи-пенсионерки, а на Геренста – организацию всех дел. Да и свидетель лишний. Если вы не в курсе, это может означать одно из двух. Или Курдюм вышел из под вашего контроля и у него своя игра, или вы изображаете незнайку.

─ Курдюм под нашим контролем!

─ Ясно. Отвечает за одно из региональных звеньев политического спецпроекта? Очень хорошо. Вопросик у меня. Как долго Курдюм прожил в Индии?

─ Майор! У него закрытая биография. В Индии, ты смотри! Где вы выкопали такой вопрос?

─ Не выкопал, а логически вычислил. Вы контролируете только его внешнее поведение, а психика, а потаенные мотивы, а цели? Если вы действительно не в курсе, повторюсь, он вас разводит как идиотов!

─ Остановите машину, Глеб Владимирович! – Потребовал Буюн. Сайгак дал по тормозам. – Пошли на воздух, майор. Жарко тут стало. Останьтесь в машине, Глеб.

Они вдвоем отошли от автомобиля метров на двадцать, прежде чем подполковник спросил уже совсем спокойным тоном:

─ Что вам известно? Расскажите, пожалуйста. Это очень важно для всех.

─ Хорошо. Но только в порядке обмена. Курдюм жил в Индии?

─ Ах, какой вы упертый, Михаил Иванович! Да, жил около двух лет. Он специалист по Востоку.

─ Теперь еще вопрос. Скажите, неужели вам будет нужен в публичном политическом проекте человек, скомпрометировавший себя уголовными преступлениями?

– Нет, не нужен. В этом я могу вас заверить.

─ Будем считать, что я почти вам поверил. Как опытный специалист он наверняка знаком с тем как возникает и протекает тяжелое психическое заболевание, например, тяжелая форма депрессии. Вы же знаете, что его приёмная дочь тяжело больна, а причина – трагическая смерть матери.

─ Знаю.

─ Тогда почему же он обращается за медицинской помощью только после двух месяцев явной болезни дочери? Почему не отдает ее уже столько лет в стационар? Может быть это связано со смертью матери?

─ На что вы намекаете? Это глупость! Жена погибла на его машине, а не на своей. Водитель грузовика скрылся. Убрать хотели Курдюма, но ошиблись. Мы проверяли эту ситуацию.

─ Допустим. Откуда у Курдюма взялись деньги на собственное дело, много денег?

─ Он выгодно женился. Покойная была очень богатой. Дочка крупного бизнесмена из Сибири. Здесь все чисто.

─ Вот и я говорю. Профессиональный ход.

─ Михаил Иванович, вы не рассказываете, вы продолжаете задавать вопросы.

─ Хорошо, Генрих Максимович. По косвенным данным у меня есть основания предполагать, что падчерица поддерживается Курдюмом в состоянии депрессии искусственно, возможно потому, что знает нечто о смерти матери. Забрать ее он не даст.

─ Проверим.

─ Курдюм пытался мне представить Ургалчинова, как основного контактёра с некими московскими боссами и как куратора «Шаманов космоса». Вы же знаете, что это не соответствует действительности.

─ По нашей версии Ургалчинов убил Фарагова, – выдохнул Буюн.

─ Зачем? Не нужен Ургалчинову никакой Фарагов. Он его в жизни не видел и не знал о его существовании, а вот Курдюм, который встречался один на один с Фараговым не раз, убрал его спокойно и без шума. Еще бы Фарагов сопротивлялся, он и не ожидал ничего плохого от своего Чакраватина. Чакраватин, Генрих Максимович, понятие индийского южного буддизма. Мистическое имя властителя. И хотя Курдюм не раз отправлял Ургалчинова в командировки в Индию, не мог он там усвоить и впитать такого. А вот Курдюм, по-моему, здорово увлекся восточной мистикой и даже побывал под сильным влиянием религиозной секты.

─ Что ж, возможно, было и такое. Продолжайте.

─ Как красиво он вычислял место, где прячется от него Рекунов, избитый им руководитель буддийской общины. Пенсионерка к сестре Рекунова подошла, якобы Пете денег задолжала. А на следующий день труп бабушки. Покончила жизнь самоубийством, газ открыла. Никаких следов насилия. А для чего насилие, если человек в совершенстве владеет искусством внушения и гипнозом? Правильно, незачем.

─ Откуда вам известно о таких способностях Курдюма?

─ Он отработал их на Рекунове, явился ему многоликим Чакраватином. Вогнал того буквально в ужас. И все время подставляет Ургалчинова. Кстати, откуда он взялся, этот Ургалчинов? – Попробовал урвать у Буюна ещё информации Колчанов.

─ Появился тут после смерти жены Курдюма Эллы. Где-то через года два. Поговаривали, что он ее тайный сводный брат. Якобы, когда-то по молодости брат отца Эллы, некто Монастырёв, закрутил роман с тунгусской. Может быть, слухи, может, нет. Этого Ургалчинова, брат Монастырева, дядя Эллы, еще с интерната присмотрел, дал высшее образование, в фирме при себе держал. А как умер, Монастырёв старший, Эрлик приехал сюда.

─ Спасибо. Очень интересно. Значит, Эрлик приехал смотреть за внучкой Монастырева, если по вашей версии, то за своей племянницей. Вот почему Курдюм выставляет Ургалчинова таким монстром, шаманом, припадочным зверем. Пока Эрлик здесь Курдюм не тронет падчерицу. Боится. Глаз за ним ходит по имени Эрлик. А как того убьют или арестуют, тут ручки и развязаны. Я вас убедил?

─ По крайней мере, вы заставили меня крепко задуматься, – Буюн остановился. – Скажите, что нужно Курдюму, почему он так себя ведет?

─ Я поясню! Как сказал мне один ученый, когда начинают реализовывать по своей сути нездоровый, нелогичный политико-религиозный проект, то под такие знамена собираются в первую очередь неадекватные, истерические, склонные к агрессии и насилию личности. Власть соединенная с мистикой, с идеей силы всегда пахнет кровью. Думаю, что у вас будет еще немало таких Курдюмов. Я поставлю ему свой диагноз – он одержимый фанатик, больной насилием подонок, но в своем мнении – он возвышенное духовное, почти святое существо – Чакраватин. В буддизме, как я уже пояснял, это царь, устанавливающий справедливость в своем царстве, – Колчанов поглядел на подполковника. – С вашей помощью.

─ Наша помощь тут простая. Наблюдать. Зарвался – ответишь. Судя по вашему рассказу, Курдюм больше, чем просто зарвался.

В кармане пиджака Колчанова мобильник заиграл «Профессионала».

─ Слушаю.

─ Товарищ майор, это Колобков. Я двигаюсь на машине за автомобилем Геренста. Он только, что выехал. Сам за рулем, с ним никого.

─ Понял. Продолжай наблюдение. Сколько у нас там времени, – обратился Колчанов к Буюну.

─ Без пятнадцати двенадцать.

─ Прекрасно. Кстати, вам известно, что во многих мистических культах жертвоприношения совершаются только после полуночи. Правило такое.

─ О, Господи, да что вы все про секты. В чем дело?

Колчанов не успел ответить. Снова заиграл мобильный телефон.

─ Да?

─ Цапкин, Михаил Иванович. Еду за автомобилем Ургалчинова. Он один. Только что выехал из ворот своего дома.

─ Молодец. Веди его. Не упускай. Вот вам и ответ, Генрих Максимович. Одновременно Ургалчинов и Геренст выехали, прямо как по срочному звонку. Отгадайте с трех раз, куда и к кому?

─ Уверены, что к Курдюму?

─ Более чем.

─ И где же он их ожидает?

─ У себя дома. Они же сначала, как бы, должны, напав на него, сжечь пленки с записями, ни хрена вы пленочки не получите. Да есть ли они, вообще, в природе?

─ Хорошо! Поедем и мы к его дому. Но войдем только с моего разрешения. Иначе я все остановлю.

─ Договорились, – Колчанов быстрым шагом, не оглядываясь, на поспевающего следом фээсбэшника, двинулся к автомобилю.


ВОЗВРАЩЕНИЕ

«Вернись на свою родину!

В юрту к ясному огню!

Вернись к своему отцу, к матери!»

(Заклинание-исцеление души больного ребенка у телеутских шаманов)

Мирча Элиаде. Шаманизм

─ Мы возле особняка Курдюма, – сообщил по мобилке Цапкин. – Машины Ургалчинова и Геренста припаркованы снаружи. Уже зашли во двор. Тихо, никого. Охраны не видно.

─ Понял, Леня. Уже подъезжаем. Ни во что не вмешивайтесь. Только наблюдайте. Это приказ, – майор убрал телефон в карман. – Всех отослал ваш принц Эдуард. Ни охраны, ни прислуги. Свидетелей нет. Глеб, прямо, все время прямо и в конце улицы налево. Там тихонько поедешь, или, вообще, паркуйся. Метров двадцать пешочком пройдемся.

Ночь выдалась отчаянно лунная – все как на ладони. Воровать и убегать при такой небесной подсветке в край не с руки. Под колёсами предательски запрыгала щебенка.

─ Стой! Отсюда одиннадцатым номером. Подполковник. Не меси щебень. Идите сюда на обочину. По травке, по земле. Вот, так тихо. Что, давно в облаву не ходили?

─ Прекращай, Миша. Школьников нашел. Молодых своих наставлять будешь, – Сайгак вгрызался каблуками лакированных туфель в мокрую землю.

─ А ты молодец, Глеб. На встречу товарища подполковника даже ночью лучшую обувь одел, – не унимался Колчанов. – Нет бы в кроссовочках, да в курточке…

─ Миша, замолчи, ей богу…

─ Михаил Иванович, – влез Буюн, – не дергайте Сайгака. И так все на взводе.

─ Ну-ну, сейчас проверим ваш взвод с сырым порохом.

Впереди под тенью высокого забора спрятались машины Колобкова и Цапкина. Дима вырос как из-под земли прямо перед носом у Колчанова.

─ Здравия желаю! Вон впереди по правой стороне огромный дом. Это его. Буржуйская территория, сплошные дворцы.

─ Привыкай, сынок. Перед тобой благородные тылы демократии.

─ Жопа, что ли, Михаил Иванович?

─ Нет, Димон, это наши квартирки полная жопа, а тут тылы.

─ Михаил Иванович, нельзя ли по существу, ближе к делу, – попросил из-за спины Сайгака Буюн.

─ Мы и так, товарищ подполковник, к делу как нельзя ближе подошли. Где Цапкин?

─ Прямо под воротами, слушает – что и как. Пока тихо.

─ Веди туда.

Вся компания притаилась у ворот. Тишина стояла мертвая до глухоты. Слышно как громко дышит мощный Сайгак и как шмыгает носом простывший Цапкин.

Вдруг тишину разорвал звук выстрела. За ним второй, чуть погодя – третий.

─ Первые два из карабина типа «Тайга» на базе Калаша. Третий – похоже, из пистолета, – высказался Сайгак.

─ Заходим! – Скомандовал Буюн.

Колобков оперся ногой на сложенные в замок руки Цапкина, с подброса зацепился руками за кромку высокой кирпичной стены, подтянулся и лег животом на забор и спрыгнул во двор.

Открылась половина больших выездных ворот.

В это время грянул четвертый выстрел. Звук разбитого стекла еще раз раскроил ночной покой богатого района.

─ Сюда! – крикнул Колобков из двора. – Убегает! Стой! Стреляю!

Легкая, быстрая фигура, выскочившего из окна второго этажа человека, бросилась за дом. Дима кинулся следом.

─ Леня, за Колобком! – заорал Колчанов. – Остальные в дом!

За спиной Колчанова упал на землю Буюн.

─ Все нормально! Споткнулся – собака мертвая на дороге!

Колчанов рванул на себя входную дверь:

─ Открыто. Я иду первым. Глеб прикрой!

В полутемный холл первого этажа прорывалось световое пятно над лестничным пролетом.

─ Идем на второй! – скомандовал Колчанов.

─ Я с вами! – шепнул Буюн. – Глеб, осмотрите первый.

Через полуоткрытую дверь свет был виден только в одной из комнат. Двое быстро взбежали по ступенькам.

─ Туда!

Колчанов с пистолетом в вытянутой руке ворвался первым:

─ Всем стоять! Стреляю без предупреждения!

Стрелять уже не требовалось. Нужна была только медицинская помощь. В кресле у камина корчился от боли Курдюм. Огромное кровавое пятно на его животе указывало на серьезное ранение. У ног раненного, на ковре, валялся охотничий карабин. Возле кресла справа лежал труп мужчины с развороченной головой.

─ Это Бобров. Человек Курдюма в «Дхарме», – пояснил Буюну Колчанов. – Из карабина в лоб, в упор.

Ближе к разбитому окну еще мужчина на полу, лицом вниз. Колчанов взялся за плечо пиджака лежавшего и потянул на себя. Тело тяжело развернулось на бок.

─ Геренст. Смотрите. Выстрел точно в сердце.

─ Кто же смог уйти?

─ Ургалчинов.

Буюн подошел к Курдюму.

─ Ты Ургалчинова зацепил? Попал в него?

─ Скорую мне, – прошипел Курдюм. – Скорую зови!

─ Отвечай, попал в Ургалчинова? – Подполковник настойчиво повторил вопрос.

─ Да, в грудь.

─ Где пленки?

─ Они их сожгли в камине. Скорую зови, сука!

─ Вызвать скорую? – спросил Колчанов.

─ Нет, не надо! – категорически отказал Буюн. – Он не жилец. Разворотило брюхо, пуля, похоже, разрывная. Водки дать?

─ Дай, – Курдюм подавлял нечеловеческую боль.

─ Поищите бар, Михаил Иванович. Я хотел бы вам сказать, что мы здесь неофициально. У нас нет ни ордера, ни каких-то особых разрешений. Сейчас допросим его и уйдем. За трупами приедут мои люди.

В комнату вошел Сайгак.

─ Глеб, – повернулся к нему Буюн, – спуститесь вниз, дождитесь ребят майора и отправьте их домой. Их здесь не было и они ничего не видели. Пойманного сюда. Согласны, Михаил Иванович?

─ Согласен, – Колчанов подал Буюну открытую бутылку водки.

Подполковник поднес горлышко бутылки к губам Курдюма и всунул ему в рот.

─ Пей!

Курдюм сделал глубокий глоток и отвернул голову в сторону.

─ Всё…

─ Что, Эдуард Борисович, решил одним махом всех убрать?! А сам и попался. Значит, ты и нас дурить пытался? Ты, что ли Чакраватин? Говори! – Буюн поставил себе стул возле кресла умирающего.

─ Я, да я Чакраватин! – Курдюм сделал усилие и чуть приподнялся в кресле. – Я, я царь! Я бессмертен! Я приду еще за тобой, за вами, за всеми. Особенно за тобой майор, – он простер руку с выставленным указательным пальцем к Колчанову. – Я разрежу тебя на куски, я сварю тебя в котле и отдам твои кости собакам! Я голову твою прибью гвоздями к воротам преисподней. Ночи твои будут ужасны, ты будешь каждый раз мучительно умирать во сне…. И тебя найдет пророчество! И тебя!

Курдюм был страшен. Глаза его горели демоническим огнем, окровавленные руки и тело сложились в чудовищный багровый постамент, с которого вещала, искаженная гримасой боли и ненависти голова.

Колчанов, смотревший ему в глаза, вдруг ощутил неимоверную слабость, ватные ноги не хотели держать тела, голова закружилась, а глаза застилал густой туман в серебряных звездочках.

─ Не смотрите на него, майор! – Заорал Буюн. – Не смотрите! Он внушает тебе программу страха! Отведи глаза!

Буюн подскочил к Колчанову и ударил его по щеке. Наваждение ушло.

─ Вот, присядь-ка. Водку, водку пей! – Резкий вкус алкоголя обжег рот. – Хорошо, молодец! Сам же мне рассказал, что он в Индии в секте колдовать надрочился, а ты ему в зенки уставился. Не надо, не надо так. Подыхающий зверь вблизи самый опасный….

В комнату снова зашел Сайгак.

─ Ушел Ургалчинов, через калитку в дальней части забора. Выбил и ушел. Ребят отправил.

─ Плохо, что ушел, плохо, – пробубнил под нос Буюн. – Ладно, иди во двор.

К Колчанову постепенно возвращалось нормальное состояние сознания. Он поднялся со стула и подошел к разбитому окну за свежим глотком воздуха. Зацепил ногой полы тяжелой шторы. От удара из-за шторы вылетел и проскользил по паркету пистолет.

─ Смотрите, подполковник, «ПМ».

─ Вижу! – Буюн вынул из кармана носовой платок, встряхнул его, расправив, и поднял оружие. Извлек магазин. – Как раз одного патрона не хватает, – вставил магазин, протер краем платка низ рукоятки пистолета и снова положил на пол за пологом шторы. – Как было, Эдуард? – Снова обратился Буюн к корчащемуся Курдюму, – все кончено для тебя. Ответь на мои вопросы и уходи туда с богом. Понял?

Курдюм молчал.

─ Молчишь? Значит, не возражаешь. Хорошо. Кто тебе велел убить Фарагова, неужели это лишь твой буйный, дурацкий характер. Ну, пусть ты Чакраватин, пусть ты пугал буддистов, но зачем убивать мальчишку?

─ Ты не поймешь! – Курдюм закашлял.

─ А ты объясняй. Я попробую.

─ Он хотел уйти из-под моего крыла. Я его поднял, сделал известным, сделал богатым. А он… щенок! Решил написать мне прощальную песню и назвать ее Чакраватин, на этом свалить…. И к кому? К Барковскому в культурный фонд «Русский Восток»…

─ Неужели это причина? – Колчанов налил себе водки в обнаруженную в баре рюмку.

─ Не твоего это ума дело, майор, – усмехнулся Буюн. – Грызня за вес, за влияние, за место в партийном списке «Чести и совести», в конце концов. Так, что ли, Эдуард Борисович? А? Зачем тебе, дурачок-Геренст областным секретарем, которого тоже из Москвы проталкивал Вячеслав Барковский, правильно? Нет, не нужен. И ты его убил. А Боброва, он же безобидный, ну что, он тебе сделал, за что?

─ Хе… – похоже, Курдюм начинал быстро слабеть. – Свидетель, зачем мне лишний свидетель. Это он, молодец, грузовичок так направил, что у Эллы шансов не было никаких. Транспортник бывший, профи…

─ Значит прав, майор! Девчонку держишь за замком, за дурочку выдаешь, но пока Ургалчинов жив, ты ее тронуть не можешь. Богатая наследница! Единственная внучка покойного Монастырева. Конечно, с такими деньгами можно политику делать, но не успел! Кто тебя, Ургалчинов?

─ Да… С-сука… Ты, что думаешь, герой он? Это он вашего ментенка зверем своим порвал…. Больше ничего не скажу…. Больно…. Нельзя нарушать пророчество! Нельзя! – Курдюм бессильно уронил голову на грудь, зрачки закатились.

─ Что он сказал? – Колчанов подошел к креслу.

─ Все! Ты меньше слушай, что он говорил, – Буюн прикоснулся пальцами к горлу Курдюма. – Где он дочку держит, я должен ее забрать.

─ Девочке нужна помощь врачей!

─ Окажем! Она сейчас лакомый кусок. На нее столько счетов по банкам открыто, столько акций записано, что надо ее подальше спрятать.

─ И что же вы с ней сделаете?

─ Не твое дело, Михаил Иванович, не лезь. Ты и так уже узнал слишком много, чтобы жить неспокойно. Сам захотел. Идем, разыщем девчонку.

Ни в одной из комнат второго этажа девочки не было, хотя одна из них явно была детской. Веселые обои в зайчиках, музыкальный центр с множеством стоящих в кляссерах дисках молодежной музыки, мягкие игрушки, в большом количестве сидящие на диване и на полу. На стене портретное фото улыбающейся женщины.

─ Наверное, покойная мать, – предположил Колчанов.

Замок в комнату, закрывающийся на ключ снаружи, был открыт.

─ Пошли на первый, майор, – Буюн стал спускаться по лестнице вниз, Колчанов следом.

Включили свет. Ни в холле, ни в кухне, ни в гараже – никого. Подполковник занервничал.

─ Минут пятнадцать у нас еще есть. Потом будут люди прибирать. Где же она? Вон дверь ещё.

Дверь не заперта, за ней широкие ступеньки вниз.

─ Подвал. Идем, Михаил Иванович! Вдвоем быстрее все осмотрим.

Можно чего угодно ожидать от подвалов: овощехранилищ, сейфов с драгоценностями, тюрьмы для выкраденных бандитами, игорного дома, пристанища наркоманов, в общем, перечень предназначений подвалов продолжается легко и долго, но то, что открылось Колчанову и Буюну не лезло ни в какие ворота воображения.

В длинном прямоугольном помещении с низко нависавшим потолком, в котором под сложными узорами цветных стеклянных витражей горели многочисленные лампочки, вдоль стен сидели и стояли большие и маленькие персонажи различных восточных мифологий. Идолы блестели и переливались шелковыми и парчовыми одеждами. Посередине зала стояло божество с тремя лицами, смотрящими в разные стороны.

─ Это Тримурти, – пояснил Колчанов. – Индуистская троица: Вишну, Шива, Кришна.

─ Ты откуда знаешь? – Удивился Буюн.

─ Я пока за этими гадами гонялся, чего только не перечитал.

Больше всего было статуй Будды. Но весь этот пантеон в конце зала венчала огромная статуя восточного воина в пышном убранстве. Воин смотрел спокойно и гордо, выставив вперед правую руку с открытой кверху ладонью, в левой он держал большой кристалл. Босыми ногами воин опирался на лежащий плоский диск, далее возле ног располагались резные фигуры слона, коня, восточной красавицы, молодого воина и старика.

─ Вот он – Чакраватин во всей красе. Дух захватывает.

─ Точно? – Снова удивился Буюн.

─ Да. Царь-воин, обладатель семи сокровищ. Смотрите: он стоит на колесе мира, на котором мгновенно перемещается куда захочет, в руке драгоценный камень – свет озаряющий дали, слон и конь, царица-жена, сын и советник. Все на месте.

─ И что это все означает?

─ Это был его личный храм, его место вожделений и молитв. Обратите внимание, Чакраватин возвышается над буддами. Курдюм был еретик по всем канонам буддизма. Сектант.

─ Ладно, майор. Давай-ка быстро обыщем это капище, может девчонка за одной из этих статуй. Я – по правой стороне, ты – по левой.

Подошвы туфель утопали в мягком высоком ворсе ковра, покрывавшего весь самопальный храм, и это делало шаги неслышными. В левом ряду размещалось семь фигур и Колчанов, осмотрев закуточек за последней, подошел к грозной статуе Чакраватина.

Он обошел высокий помост и обомлел. На полу, притаившись, сидели старик и девушка-подросток. Это был Отшельник. В своем сером пальто он обнял и прижал дрожащую как былинка худенькую девчонку в домашнем халатике и пристально смотрел в широко раскрытые от удивления глаза майора. Старик поднес палец к своим губам. Этот жест в сочетании с горячей просьбой, светившейся в глазах, означал: «Тихо! Прошу! Тихо!» Потом он показал рукой в сторону приближающегося по правому ряду подполковника и сделал характерный жест у головы девочки – сложил пальцы пистолетиком и поднес к ее виску. Для убедительности, не отводя взгляда от глаз майора, покивал головой.

«Он говорит, что они обязательно убьют, – понял жест Колчанов. – Что ж, очень может быть. Снова деньги, интриги и жертва – этот несчастный ребенок».

─ Все, Генрих Максимович, и за главной дылдой никого нет! – Майор внутренне ужаснулся только что сказанному им.

«Отчего вдруг такое доверие к этому Отшельнику? Я веду себя как ребенок, который верит в доброго волшебника в сказке. А может так и надо сейчас? Может и выход только в этом свалившемся как с небес бомже-волшебнике? Сделано, поздно мучаться!»

─ Тогда уходим, майор, – Буюн пошел к выходу из подвала. – Значит, Курдюм где-то ее спрятал на этот вечер. Побоялся держать тут. Еще бы, три трупа запланировал, выстрелы, увез свидетельницу. Ничего, найдем!

Во дворе их ожидал подмёрзший в ночной осенней прохладе Сайгак.

─ Глеб Владимирович, заводитесь, мы сейчас, – Буюн замедлил шаг. – Я кой-чего скажу тебе, майор. Мы ведь больше не увидимся, ну, если когда-то по другим вопросам. Я-то и приехал Курдюма с концами увезти, он здорово от рук отбился, дурью, короче, стал маяться. А оно вот как всё случилось. К лучшему, думаю. Теперь о тебе. То, что ты ничего не видел, не слышал и здесь никогда не был, надеюсь тебе понятно?

─ Понятнее не бывает.

─ Молодец. Орлам твоим поясни строго-настрого, что бы вообще забыли этот адрес. Дома спали и все. Ты скажи мне, Михаил Иванович, ты пенсию уже по срокам заработал?

─ Заработал, – усмехнулся Колчанов.

─ Ну и хорошо. Уходи-ка на заслуженный отдых, дорогой мой. Так всем спокойнее будет, тебе – в первую очередь. С твоим авторитетом в городе без работы не останешься, если что, поможем. Да! Забудь, что есть на свете такие люди – журналисты.

─ Это само собой.

─ Я не спрашиваю, согласен ты уйти или нет. Другого выхода для тебя не существует. Это я тебе по-дружески говорю, потому что человек ты достойный. Я таких уважаю. Но работа есть работа.

─ Буду оформляться на пенсию, – Колчанов посмотрел на дом. – Экая махина. А как же перестрелка, трупы, храм?

─ Ничего. Ты поедешь, а минут через десять здесь будет пожарчик. Напились, пострелялись, загорелось. Храм в первую очередь спалить надо. А то пресса набежит, не отбрешемся. Садись в машину.

Сайгак включил зажигание:

─ Куда едем?

─ Я никуда, – Буюн стоял возле автомобиля. – А вы куда хотите. Всего хорошего.

─ Тебе куда, Михаил Иванович?

─ Домой!

Полдороги проехали молча. Первым не выдержал Сайгак.

─ Чего молчишь? Что думаешь про все это?

─ Ничего. На пенсию пойду. Разочаровался я.

─ В чем?

─ В людях. В тебе, коллега! – Сказал майор с иронией в голосе. – Ты ж оказывается не просто в Москву ездил, ты там на нас стучал. Нехорошо.

─ Прекрати! Я работу делал, как положено. Что бы все было без сюрпризов.

─ Я уже прекратил. Говорить нам не о чем. Но если тронут моих ребят, Глеб, я тебе не завидую.

─ Не пугай, я пуганый!

─ И даже очень. Останови, я лучше пешочком дойду.

Колчанов с силой хлопнул дверцей и быстрым шагом заплюхал по лужицам ночного тротуара.

Он прошел два квартала в сторону своей улицы, огляделся, нет ли за спиной ненужных глаз. Пусто. Обиженный Сайгак умчался в другую сторону. Майор набрал на мобилку Цапкина:

─ Леня, вы где?

─ Бодрствуем, Михаил Иванович! Стоим с Димоном у сквера Белинского.

─ Давайте, живо дуйте к городскому бассейну! Я вас жду с обратной стороны на троллейбусной остановке.

─ Пять минут!

«Смотри, как все обернулось. Ну, к этому и шло. Когда политикой в деле запахло – жди самых крутых поворотов. Ладно, чепуха. На пенсию – так на пенсию. Лучше чтобы голова оставалась к плечам пришитой. Где этого деда с девчонкой перехватить? Как он, чертяка, туда пробрался? Не зря Курдюм меня про старика спрашивал. Главное, что бы успели уйти до поджога. Как пойдут? За дом, как и Ургалчинов, через калитку. А у нас там какая география, ландшафты какие? Там сначала поле с километра три, потом ручей, поросший камышом, а за ним лес начинается. Вдоль леса проселочная дорога. С момента как я их засек прошло… – майор посмотрел на часы, – минут двадцать-двадцать три. Девочка слаба, быстро не побегут. Если сейчас на машине выскочить на проселочную, это еще минут десять, могу успеть их перехватить. Попробую. Они время потратят на переправу через ручей. Где ж мои ребята?»

Две машины – «Опель-Кадет» и «Копейка» – подлетели к остановке. Цапкин и Колобков подскочили к Колчанову.

─ Что там, Михаил Иванович?

─ Ничего. Все разговоры завтра. Давай мне Леня ключи от опелька. Горючее залито?

─ Полбака.

─ Дима тебя домой отвезет. Дальше я только сам. А вы спать и без лишних слов!

Майор мчался по пустым улицам N-ска, благо ни пешеходов, ни машин. Когда выскочил с окружной дороги на проселочную, что вела вдоль леса к прудам рыбхозяйства, увидел справа красно-желтое зарево пожара. Что горело – было ясно.

«Хороший ориентир! – определился Колчанов. – Где-то напротив пожара и следует устроить перехват».

Громкий треск огня пожиравшего оплот Чакраватина был в пользу беглецов. Рев пожарных сирен вдалеке, крики проснувшихся соседей, лай дворовых собак взбились в густой коктейль шума и теперь по топоту и шагам, залегши тихонько у дороги, невозможно было выслушать ночных путников.

«Тут можно и на Ургалчинова нарваться, – мелькнула мысль, – он тоже тут бежал. Увидит пожар – кинется за девочкой. Все смешалось в доме Облонских! Дурацкая фраза!»

Дальний свет выхватил припаркованный на обочине крупный внедорожник.

«Надо же вам на гульки именно здесь встать! – раздосадовался Колчанов. – А может и не на гульки. Сбросим газ, проедем не спеша. Так, «Лексус» из последних. Круто! Огней ни в салоне, ни снаружи. Проезжаем, а вон там за поворотом тоже спрячемся в лесочке».

«Опель» проехал мимо темного автомобиля и свернул вправо по дороге. Метров через пятьдесят Колчанов тоже встал на обочине. Закрыл машину и лесом направился к «Лексусу».

«Кажется мне, что этот сарай на колесах тут притаился неспроста. На таком с бабой на колхозной дороге стоять нечего. Мотелей полная трасса. Но публика видать серьезная, можно ночью с переполоху и пулю схлопотать. Но пойду, а что делать?»

Майор подобрался к чужой машине на метров пятнадцать. Обзор устраивал: и дорога вся как на ладони, и бычья радость на колесах под присмотром. В ожидании прошло немного времени.

Две поддерживающие друг друга фигурки появились из камышового стояка и, торопясь, приблизились к дороге. Девчачий громкий кашель и мужской голос поддержки: «Держись, держись, голубушка, уже пришли!», не оставлял сомнений – они. Майор, хотел было, выскочить на дорогу и позвать их, чтобы не вышли на непонятный джип, как вдруг «Лексус» включил фары, завелся и поехал к беглецам. Обе передние дверцы одновременно распахнулись, внутренний свет показал ночи богатый бежевый салон. Два мордоворота в костюмах с одеялами в руках бросились к выбравшейся парочке.

─ Вышли! Слава богу! – Услышал Колчанов басок одного из поджидавших. – А мы уже хотели за вами. Закутывай, закутывай ее плотнее. Так…. А то шеф за больную внучку головы нам оторвет.

Девочку на руках понесли в машину.

─ Ты с нами, дедушка? – Уважительно спросил Отшельника один из мордоворотов.

─ Нет. Езжайте – у меня тут дела.

─ Подвезти может куда, мокрый ты совсем!

─ Не надо. Быстро неситесь подальше. Ее ищут. Вам здесь не место.

─ Ну, прощай, дедушка. Даст бог, свидимся! Шефу, что передать?

─ Передай ему, пусть молится за здравие майора одного. Он девчонке жизнь спас. Если появится когда и скажет, что от меня, все для него сделать должен, что может!

─ Передадим, дедушка, обязательно передадим!

Мягко хлопнули двери и джип с места стартанул в сторону кольцевой дороги.

Колчанов вышел из своей засады за спину отшельника.

─ А ты, оказывается, говорить-то можешь нормально.

─ А, майор! Успел. Я хотел тебя дождаться, думал, чуть позже подъедешь. Быстрый, – Отшельник спокойно повернулся к Колчанову. – Говорить я по-разному могу. Жизнь научила.

Колчанов смотрел на этого странного человека, которого еще сегодня утром желал бы обязательно поймать, а сегодня же вечером отпустил с больной девочкой. И вот сейчас он просто не знал, что делать с этим стариком. Отшельник, кажется, без труда прочел все его сомнения.

─ Ты не горячись, начальник. Не сомневайся, девочка в хорошие руки попала. Родной брат, холостой и бездетный, покойного Монастырева принял их Сибирскую империю. Много грязи, много стрельбы, но победил. Пуще всего хочет Лялю видеть возле себя. Никого у него, нет, только деньги. Он ее отстоит, не боись.

─ Ты-то тут причем?

─ А я в этой истории вообще при всём, – улыбнулся Отшельник. – Все с меня началось и на мне закончится.

─ Ты мокрый совсем, поехали ко мне, что ли? – С сомнением предложил майор.

─ Не суетись. У меня тут в лесу жилье обустроено. Лес для меня дом родной, лучше нету. Пойду я. Ты завтра как стемнеет, приходи. Не сюда, а возьми с полверсты дальше по дороге, – Отшельник махнул рукой в сторону прудов. – Завтра поговорим. Бери товарища с собой, специалиста в очках. Ему полезно будет меня послушать. Завтра жду, Михаил Иванович! А то больше не увидимся.

Старик прошел скорым шагом мимо Колчанова, пересек дорогу и серым пятном растаял в ждавшей его темени деревьев. Колчанов смотрел в холодный тревожный мрак влажного позднего осеннего леса, смотрел в безграничную чужую дикую стихию, которая манит и страшит всякого не своего нелесного человека и грозится ветром по кронам деревьев: «Проглочу-у-у! Не выпущу-у-у!»

─ Да я и не пойду! – вслух ответил майор лесным духам, что пытались его напугать, и для разогрева побежал к машине Цапкина.

* * *

Утром Колчанов на работу не спешил. Даже служебную машину вызывать не стал.

«Почувствуйте себя полноправно бесправным пенсионером! Вот наш лозунг дня!» – Пошутил вслух перед зеркалом. Отражение юмора не приняло и грустно вздохнуло в ответ. Елизавете ничего говорить не стал. Понятно, что посочувствует, но в душе порадуется, что единственный и неповторимый дожил до пенсии относительно благополучно. Относительно это потому, что есть на героическом теле майора шрамы от двух пулевых ранений и от удара ножом, синяков и ссадин, которые временем рассосаны, тех вообще не перечесть.

В райотдел добирался на общественном транспорте. Не понравилось. Старики стоят, молодежь сидит, кондуктор орет, – впечатление такое, что все обречены на бесконечный идиотизм серой жизни навсегда. Закралась подлая мысль: «Может быть с Тенгри лучше будет? На востоке стариков уважают, молодежи баловать сильно не дают… Не-а! Пошла вон! – прогнал из головы идею-провокатора. – Уже было: и Сталин, и Мао, и прочая нечисть. Сами разберемся без Чакраватинов долбаных!»

В отделе Колчанова заждались. Колобков и Цапкин предвкушали захватывающую историю о ночном приключении – не дождались. Майор сказал коротко:

─ Все, что было – забудьте, выкиньте из головы. Там уже все в порядке. Это точно! И вообще, орлы, пойду-ка я на пенсию.

─ Михаил Иванович, и что вас по этому делу уже больше ничего не интересует? – пристал Колобков.

─ Нет, Дима, я же сказал – все!

─ А сенсационные новости?

─ Не понял, – Колчанов потер нос, – не понял, говорю? Ты себя не правильно ведёшь, старший лейтенант. А-ну, докладывай!

─ Есть! – Оживился Колобков. – Я только, что с кладбища приехал. Сторож позвонил, ну с которым мы могилу Карасева искали. У меня, говорит, акт вандализма. Во какие знают слова наши сторожа! Могилу говорит, ночью разрыли, и останки на поверхности поразбросали. Одна это, из тех пяти могилок, где мог быть похоронен Карасев. А мы с Лёней уверены, что это она самая и есть!

─ Уверены вы, – проворчал майор. – А что это вы так уверены?

─ Да, посудите сами, Михаил Иванович! Ну, например, эти… осквернители могил, хулиганы. Они же ищут чего бы сломать, покорежить. Памятники рушат, плиты переворачивают, вообще, выискивают, где надгробье покрасивей. А тут, никому не ведомый еле заметный могильный холмик. Вот кому понадобилось его разрыть?

─ Убедил! Но кому-то понадобилось?

─ В том-то и дело, – продолжал Дима. – Сейчас эти останки специалисты посмотрят и…

─ И всё! Всё, Дима, – майор вскочил из-за стола. – И никто не станет тратить время, чтобы определить чьи они! Зароют и дело с концом. Давай, Димон. Едь туда и узнай хотя бы пол и возраст примерный отрытых останков! Только тихо очень. Не суетись, не настаивай. Нельзя, значит нельзя.

─ Поеду, нет проблем. Я ребят с того райотдела знаю хорошо – помогут с результатами.

─ Как там наш Армен, Леня?

─ На поправку идет, перед работой заезжал. Но…

─ Что «но»?

─ Но врачи говорят левая рука не восстановиться. Плетью висеть не будет, но способна выполнять только ограниченные функции.

─ Значит, дослужился… – майор подошел к окну. – Как же ему дальше? А? Леня?

─ Не знаю. Учиться ему надо. Пусть направление дают в юридическую академию на судью или на прокурора.

─ Ну, хороший вариант! Я это дело выжму из начальства, конечно, чего парню молодому пропадать.

На столе надрывно затарабанил телефон – Колчанова вызывал начальник.

Федор Ильич нутром старого служаки унюхал из сводок о пожаре в доме Курдюма, что с Колчановым прежней работы уже не будет и встретил майора настороженно. Генсековские брови съехали вниз и спрятали подполковничьи глаза в мохнатые норы.

─ Ну, майор, скажешь что?

─ Нет, Федор Ильич, ничего, – Колчанов решил не томить Шебекина да и самого себя. – Вот надумал я на пенсию проситься. Пора думаю, хватит с меня экстриму.

Брови поехали вверх, подполковник встал и подошел к Колчанову.

─ Ничего мне и сказать тебе, Михаил Иванович. Спасибо будет маловато, а ничего другого у меня нет. Оформляйся.

─ Просьба есть.

─ Говори!

─ Шаганян уже не вернется – рука сильно повреждена. Ему бы с учетом заслуг и ранения направление на учебу в юракадемию.

─ Сделаю, сделаю для тебя! – Шебекин кашлянул в кулак и, как бы, стесняясь своего вопроса, спросил. – Что у тебя там, так серьезно?

─ Пенсия, товарищ подполковник, это всегда серьезно, – майор потиснул здоровенную крестьянскую лапищу начальника и, без слов прощания, быстро вышел из кабинета.

Мобильник Кторова ответил нескоро. Доцент имел обыкновение отключать связь на время лекций. Договорились, что Колчанов через полтора часа будет ждать его в кафе недалеко от корпуса, так как разговор не телефонный.

На выходе из райотдела столкнулся с Юрой Маркиным. Сейчас этой встречи хотелось меньше всего, но от Юры просто так не отобьешься.

─ Михаил Иванович! – журналист несказанно обрадовался. – А я уже заждался! Как там дела с интервью? Тут ночью дом Курдюма сгорел с тремя трупами. Это связано с тем вопросом?

─ Пошли, Юра, прогуляемся, раз уж ты свалился на мою голову, – Колчанов припустил в голос успокаивающе-пессимистическую интонацию. – Пошли. Видишь ли, Юра, – начал майор, отведя журналиста подальше от посторонних ушей, – я имею такую дурацкую привычку держать слово. И ты это знаешь. Просто время требует чуть-чуть подождать…

─ Так я и знал! – Раздосадовано, но не зло высказал Маркин. – Интервью отменяется? А статья?

─ Статья нужна. Очень. И дело серьезнее, чем просто драка, гораздо серьезнее, – Колчанов помолчал. – Тут даже не статья, а целое журналистское расследование выйдет.

─ Когда? Михаил Иванович, когда?

─ Я подумаю, у меня теперь много свободного времени, на пенсии. Больше, чем я могу вообразить. Ты понял?

─ Может быть, я и не все понял, но думаю, что на пенсию ни с того ни с сего вы бы не ушли или вас бы не ушли.

─ Молодец. Не суйся пока в эти слухи, подожди, не ищи сенсации сейчас. Не дадут. А через полгодика начнем рыть подкоп. Ты, кстати, как далеко готов за журналистской правдой ехать?

─ Да хоть на край Земли!

─ Во-о-о! Туда как раз и поедешь. Договорились?

─ У меня выбора нет. Похоже, что по рукам.

─ Ну и славно. Главное, не нарывайся, слишком горячо, хотя у тебя своя голова на плечах.


На условленное место встречи майор прибыл с опережением графика и теперь скучал над чашкой зеленого чая, погладывая на часы. Звонок Колобкова вернул его в русло проблем.

─ Докладываю первые результаты, Михаил Иванович! Эксперт говорит, что череп явного монголоида, без всяких оговорок. Уж больно типичный. Да! Вот еще. Примерный возраст покойного лет семьдесят, а то и больше. Рост – ниже среднего, коротышка! Слышите?

─ Слышу, Дима, хорошо слышу! Все?

─ Почти. Там в могиле еще предметы странные лежали. Камни какие-то, железки, мусор непонятный. Теперь все!

─ Спасибо. Молодец.

─ Я этого эксперта здорово достал пока вытряс из него первые результаты осмотра! – похвастался Колобков.

─ Во время успел. Давай, до связи.


Кторов застал майора за столиком в кафе, усердно рисующем в своем извечном блокнотике какие-то схемы, стрелочки, сопровождаемые короткими записями-пояснениями.

─ Не помешаю?

─ Скорее поможете! Добрый день, Виктор Игоревич!

─ Отчего такая срочность, Михаил Иванович? – Заинтересованный доцент был переполнен любопытством.

─ Ситуация требует. Вы, кстати, что предпочитаете делать сегодня вечером, а может и ночью? Нежиться в постели или принять приглашение шамана на прогулку по лесу?

─ Издеваетесь? – Кторов внимательно поглядел на майора. – Не похоже. Что ж, тогда я согласен на прогулку с шаманом.

─ Отлично! Я и не сомневался никогда, что романтик в вас гораздо сильнее респектабельного кафедрала. Я заеду за вами, Виктор Игоревич, около шести вечера. Одевайтесь с запасом, скорее всего, ночью в лесу – наша судьба. Выходим на финал дела.

─ И какой ожидается счет в финале? – усмехнулся Кторов.

─ Предполагаю: «один-один» в пользу сложившихся обстоятельств, – в свою очередь усмехнулся Колчанов.

─ Надеюсь, что счет не по трупам?

─ По судьбам. Это мирный шаман. Думаю, что наш старый знакомый, хотя, время покажет.

─ Загадками заговорили, уважаемый Михаил Иванович! Кто же жертва обстоятельств с вашей стороны?

─ Загадка проста. Давайте по коньячку! Я угощаю как пенсионер! – Колчанов спрятал в карман блокнот. – На пенсию отправлен по собственному желанию.

─ Бывает…. Давайте по коньячку.

* * *

Верная «Нива», чуть поскрипывая израненной автомобильно-милицейской душой, подкатила к ожидающему во дворе утеплившемуся в горнолыжный костюм доценту. Нога в спортивном ботинке первой просунулась через дверцу в салон, вязаная шапочка и очки проникли следом.

─ Вижу, подготовились всерьез! – оценил Колчанов экипировку консультанта.

─ Фляжка с коньяком и пакет бутербродов ждут по карманам своего часа, – доложил Кторов.

─ И дождутся! Будьте уверены. Как дома? Отпустили без боя?

─ Жена в командировке, а дочка – наш человек. Только пообещал поменьше курить. А у вас?

─ Тяжело. Уходил отстреливаясь. Главный аргумент – в последний раз. Но утеплили, хоть в Антарктиду, – Колчанов постучал себя по рукаву «Аляски». – Обещал названивать. Волнуетесь?

─ Не буду врать – очень, – доцент снял шапочку. – Я признаюсь, Михаил Иванович, не ожидал, что мои консультации приведут меня к прямым контактам…. Ну, уж раз случилось…, то так тому и быть.

Ехали не спеша. Сумерки только чуть-чуть нахмурились да и ждать Отшельника, стоя на дороге, без движения, Колчанову не хотелось. Радио выдавливало очередную пошленькую форматную песню. Майор приглушил звук.

─ Кстати, Виктор Игоревич, за все наше время активного взаимодействия вы так и не поведали мне ничего о шаманском бубне, о первопричине всех приключений, так сказать.

─ Грешен! – оживился Кторов. – Действительно, надо же, о бубне – и ничего! Сейчас исправлюсь. Немедленно! Начну с того, что бубен играет первостепенную роль в шаманских церемониях, его символика сложна, а магические функции разнообразны. Бубен служит своеобразным мистически транспортом шамана, его конем или козлом. Гудение бубна пленяет сонм духов и позволяет шаману унестись на небо или под землю. Бубен – это своеобразная граница между обычным людским миром и миром священного, миром сверхъестественного. Как бы владыка вселенной верховный бог позволяет упасть ветви со священного дерева, из которой шаман изготавливает остов бубна. То есть, какое попало дерево не подходит. Обычно в роли священного дерева выступает береза.

─ И как же они определяют святость берёзы? – Заинтересовался Колчанов.

─ О, это целая эпопея! Но, особенно ценится дерево, отмеченное знаком высших сил, например, ударом молнии или гнездом священной птицы, или, прямо как в сказке, пораженное наугад выпущенной стрелой. Вариантов множество. Самое главное, что бубен предстает как часть Мирового дерева, то есть центра вселенной. Кусок древесины для обруча бубна шаман сначала «оживляет». Дерево, через посредство шамана, «рассказывает» всем как оно росло, как его срубили, что оно может.

Кожа бубна тоже священный предмет. Чаще всего используют кожу лошади, оленя или козла, но при этом важно, что бы животное являлось мифическим предком племени. Поэтом кожа лошади может комбинироваться с кожей рыси, медведя, тюленя и тому подобное. Считается, что с помощью бубна шаман без труда может превратиться в животное-предка.

─ И в росомаху?

─ Безусловно.

─ Но это только в воображении тех, кто верит в это? – Уточнил Колчанов.

─ В первую очередь «да», но как проверить, если никогда ранее не сталкивался с этим – поверишь ты или нет?

─ Поясните, Виктор Игоревич.

─ Попробую. Шаманы прекрасные фокусники и имитаторы, поэтому если человек не готов к тому, что его сейчас обманут, то его и обмануть несложно. Более того, воображение рецепиента, только упрощает очередное «чудо» колдуна.

─ А на самом деле шаман, например, в росомаху не превращается?

─ Ну, конечно же, нет. Вы что, Михаил Иванович, «Секретных материалов» насмотрелись?

─ Да нет, это я так…, – смутился майор. – Вы продолжайте про бубен.

─ Хорошо. Кость, которой бьют в бубен, часто называют «кнут», им шаман подгоняет своего коня. Сам звук или гудение бубна своеобразный сигнал для зрителей и слушателей, первый шаг в состояние экстаза, своеобразная психоделическая музыка для всего племени. В некоторых культурах в роли бубна может выступать охотничий лук, а гудение извлекается из тетивы, но с бубном, Михаил Иванович, как говорится, веселее, – с улыбкой завершил Кторов.

─ Особенно мне. Кстати, почти приехали.

«Нива» медленно, выбирая каждый новый метр дороги ближним светом, катилась вдоль черной стены леса. Кторов тоже сосредоточенно молчал и крутил в руках набитую трубочку.

─ Закурить бы, – пожаловался майору.

─ Сейчас встанем, накуритесь, – майор остановил автомобиль и выключил фары. – Кажется здесь. Будем ждать. Открывайте окно курите на здоровье.

Таким образом, прождали около получаса.

─ Где его духи носят! – Проворчал Колчанов.

─ Не, если духи, то носят очень далеко, – подхватил Кторов. – Что бы иметь дело с духами, следует запастись ангельским терпением.

─ Уверен, милиционеров на пенсии в ангелы не берут.

─ Напрасно, вы так, Михаил Иванович. Ангелы своеобразный спецназ Господа, тут ваши навыки в самый раз пригодятся. Есть шансы.

У окна автомобиля со стороны Колчанова из темноты вынырнула рука и постучала по стеклу.

─ Заждались. Ну, ничего. Едьте тихонько за мной. Тут в нескольких шагах въезд хороший в лесок-то на полянку. Там и машину оставить можно. Подальше от глаз чужих. Майор, заводись!

Колчанов включил ближний свет и «Нива» поползла за фигурой в сером пальто.

─ Стой! Майор, выдь погляди проезд! – Пригласил Отшельник. – Сюда и меж дерев, а там вона полянка. Вишь?

─ Вижу. Проехать можно – «Нива» пройдет. Виктор Игоревич, выходите!

Машина без труда проехала между деревьев и остановилась на маленькой полянке. Колчанов вышел и захлопнул двери:

─ Дальше как?

─ За мной пойдете. Фонарик есть?

─ Есть!

─ Во! Включай. Мне-то он ни к чему, а вам по делу. Идти за мной шаг в шаг. Поспешать не буду. На вскидку – километра с два ходу. Пойдем, что ли?

─ А что, так обязательно туда идти? – Поинтересовался доцент.

─ Воля ваша, можно и не идти. Но тогда разговору не будет. Не о чем тогда говорить, – категорически заявил Отшельник.

─ Веди! – Колчанов высветил фонариком тропинку под ногами шамана и первым зашагал за серой спиной. – Не отставайте, Виктор Игоревич!

Мокрый валежник пружинился под подошвами ботинок, ветки кустарника наотмашь хлестали по курткам, а задетые плечом молодые деревья торопились облить путников, спавшими в уцелевших листьях, каплями холодного дождя. Влажная и темная лесная ночь не располагала ни к разговорам, ни к кратковременной передышке.

Желание поскорее добраться неизвестно куда подстегивало в спину страхом оставшейся позади темноты. Луч фонарика потускнел и вскоре совсем погас.

─ На голос мой идите, – определился проводник. – Считай уже пришли.

Теперь ход замедлился. Аккуратно выбирали мокрыми ботинками на ощупь каждый шаг. Колчанову отчего-то подумалось, что именно так бродили по тёмным лесам партизаны, и захотелось в теплую землянку с кружкой спирта под печеную картошку. Глупые мечты имеют свойство сбываться. Запахло дымом.

─ Все! Дошли, – объявил Отшельник. – Целы?

─ Почти, – подтвердил доцент.

─ Лады. Теперь, милости прошу в мой чум.

Старик присел на корточки и пошарил по земле руками, потом чуть привстал и, поставив напопа плетеную квадратную крышку входа, подпер толстой палкой. Чуть заметный розово-желтый свет огня поднялся из ямы.

─ Сюда! По лесенке, за мной, – Отшельник привычно с четверенек нащупал ногой ступеньку и нырнул в землянку.

─ Дорога в ад! – Констатировал доцент.

─ А другой тут и не предполагалось! – Майор лёг на живот и, медленно сползая внутрь, уперся ногами в поперечину лестницы. – Есть контакт – первый пошел.

Кторов без особого восторга исполнил процедуру вхождения в подземный мир.

Землянка была глубокая, почти в человеческий рост. В дальнем углу сложенный из камней круглый очаг с тлеющими углями. Сначала было видно только это. Старик быстро накидал сухих дров и раздул огонь. Едкий дым полез в нос и глаза.

─ Сейчас уйдет – тяга хорошая, – пообещал Отшельник. – Садитесь, куртки снимайте, жарко будет.

Присели посередине на кучу мягкого хлама, потом разглядели, что сидят на бараньих и козьих шкурах.

Старик влез по ступенькам входа и закрыл крышку.

─ Хотели шамана? – Хитро улыбнулся хозяин. – Попали к нему в гости. Сразу к двоим. Вон Эрлик в углу на шкурах. Завтра к полудню помрет.

Кторов и Колчанов одновременно повернули головы влево и увидели в полумраке лежащего на шкурах, укрытого рогожей человека, вернее, только торчащую из-под покрывала голову.

─ Крепко его поранил Курдюм! – Продолжал Отшельник. – Крепко. Но и он ему в пузо успел пулю всадить. Долго бегал, кровь вся почти ушла. Пожар увидел, хотел дочь спасать. Побежал – у ручья упал. Я там его нашел, сюда припер.

─ Что Ляля дочь Эрлика? – Весь вытянулся в лице майор.

─ Дочь. Не торопись, Михаил Иванович, все расскажу. Потихоньку. Ты скажи сначала мне, начальник, догадался кто я?

─ Не догадался, а вычислил. Вывод мой такой – ты Николай Карасёв!

─ Ай-да майор! – Развеселился Отшельник. – Ай-да хорош! Значит, представляться мне нет нужды.

─ Как, Михаил Иванович, вы это знали? – Пришла очередь удивиться Кторову. – Как, как вам удалось?

─ В могиле старый тунгус лежал. Не Бальжит ли Чолпоев, Великий шаман? – Обратился Колчанов к старику.

─ Он! – Погрустнел Карасёв. – Он, великий учитель и великий тунгус. Этот, – указал он в сторону бесчувственного Эрлика, – разрыл могилу, что бы мои духи хранители улетели, чтобы умер и я. Пусть! Мне тоже пора, ждёт меня дед Борька, ночами песни поёт, кличет к себе… – старик поднял взгляд. – Не для этого вас звал, для иного.

Отшельник замер на несколько секунд, словно еще сомневаясь в своих гостях и своем предстоящем поступке. Потом, ни говоря не слова по-собачьи подвинулся к темному мешку в углу землянки, протянул за ним руку, поставил перед собой и стал развязывать, что-то приговаривая себе под нос непонятными словами. Первым из мешка был извлечен позвякивающий металлической мелочевкой бубен, который старик положил возле себя и сделал в сторону Колчанова и Кторова характерный останавливающий жест рукой: «Не трогайте, мол». За бубном появился ритуальный колпак, а следом палки-лошадки. Отшельник откинул в сторону мешок и бережно, как великое сокровище, положил бубен себе на колени, погладил кожу рукой.

─ И сила человека в нём и жизнь тоже, – торжественно произнес старик. – Это для вас в N-ске он просто вещь из музея, а там, в тайге, святыня всего рода. Да и не только. Легенды ходят про него, сказки говорят. Имя ему «Огонь Хэглуна». Бежит охотник Хэглун за лосем и видна эта погоня из сложившихся звезд, у вас называется Большая Медведица, а след от лыж его – Млечный путь. Никогда не догнать охотнику лося и не убить его, но однажды близко Хэглун подобрался к беглецу и ранил его. Тогда содрогнулось небо и выше верхнего мира, и полетел на землю священный огонь неудержимой испепеляющей силы. Вы называете это Тунгусский метеорит. Все в страхе бежали по тайге и люди, и звери, и птицы летали и сгорали в небе. Шаманы испугались и воины-охотники, когда посмотрели, что рыба варенная в реке плывет. Многие шаманы стали в бубны бить и петь, что все три мира: верхний, средний и нижний сошлись и ударились, что только смерть ждет впереди, что духи-сэвэки убежали, а души мертвых-оми пошли гулять по тайге. Было горе большое.

Только один сын шамана сидел, молчал и семь ночей неотрывно смотрел на небо. А потом вышел в круг к костру рода и сказал перед шаманами и воинами: «Охотник опять отстал от лося! Не смерть пришла к нам, знак неба это был. Я пойду в поваленный мёртвый лес, я найду священную берёзу и сделаю шаманского коня самого быстрого, самого сильного. Все духи-сэвэки будут ему служить, все миры объеду на нём, будет счастье и будет праздник!»

Засмеялись взрослые: «Мальчишка ты! Дурачок! Хочешь жареной птицей лететь по небу, хочешь вареной рыбой плыть по реке!».

Снова он говорит: «Пойду я! Двух свидетелей изберите, что пойдут со мной: воина, который мужчинам расскажет, что сделаю я и девушку, которая женщинам поведает, что сделаю я и, что увидит воин».

Тогда заговорил старый, самый старый шаман из рода Росомахи: «Пойдет он! Мы дадим ему двух свидетелей – воина и девушку. А если сделает, то, что сказал, будет великим шаманом нашего рода-племени!»

Дал старый шаман в свидетели ему своих сына и дочь. Через два дня ушли они и ждали их тунгусы много лун.

И пришли они в поваленный лес, где не было ни жизни, ни смерти. Пошел он первым, а свидетели за ним. Много деревьев он не тронул, а нашел берёзу лежащую, на которой уснул мертвый ворон и стал резать её для бубна-коня. Дрожали свидетели и просили его уйти, а он кричал на них и делал свое дело. Тогда не выдержал воин, зарыдал, затрясся от страха и убежал. Осталась с ним только девушка. Когда закончил работу, взял с собой куски священного дерева, забрал девушку и пошел домой.

Раньше них прибежал воин и сказал всем, что погибли они, что съела их ночь, а он убежал. Заплакали тунгусы – всем помирать придется. Собрались все, и ушли далеко-далеко.

Когда вернулся он с девушкой на стойбище, смотрит – пусто там. Разбил он свой чум и стал делать бубен. А когда закончил, забрал ее себе в жены.

Залез он на самое высокое дерево и ударил в свой «Огонь Хэглуна» и гудение жизни понеслось по тайге. Все деревья запели, птицы полетели назад, звери прибежали. Услышали тунгусы голос жизни, и радость охватила их, пошли они в родные леса. И увидели там белый чум и нового Великого шамана и его жену живыми и веселыми. Стал он главным в роду Росомахи и бубен его исцелил многих и установил равновесие в мире. Было имя его Бальжит Чолпоев!»

Завороженные гости выслушали Отшельника, боясь перебить рассказ даже громким вздохом. Первым вышел из оцепенения Кторов.

─ Послушайте, да это ж целая мессианская сага, это просто что-то невообразимое! Понимаете, Михаил Иванович, бубен «Огонь Хэглуна» для них что-то вроде Святого Грааля или Ноева Ковчега. Это история спасения многих таёжных племён!

─ М-да-а, – промычал Колчанов. – Настоящая тебе получается святыня.

─ Хорошо, что поняли меня, – Отшельник поставил в очаг котелок с водой. – Нельзя что бы «Огонь Хэглуна» снова забрали в музей. Его надо отвезти назад, в тайгу. Его там уже полвека ждут.

─ Не знаю, не знаю, – пробормотал Колчанов. – А в музей что?

─ Колпак и палки-лошади отнесешь! – Строго сказал старик. – Обрадуются. А он, – указал пальцем на Кторова, – повезет бубен в тайгу. Найдет стариков из рода Росомахи и отдаст им. Когда любому охотнику скажет, что он принес, его с почетом проведут к кому следует и примут как дорогого гостя. Сможет! Дай слово, доцент, что исполнишь мою просьбу.

─ Даю! – Без тени сомнения, искренне и открыто согласился Кторов. – Сделаю обязательно. Я так понял, что следует поехать в Эвенкийский округ, разыскать охотников эвенков и объяснить цель визита.

─ Правильно! – Улыбнулся Отшельник. – Не каждому достанется такая честь. Тебя я избрал и не ошибся.

Вода в котелке тем временем громко забулькала, и Отшельник всыпал горсть заварки из маленького мешочка.

– Устал говорить! Все остальное увидите как во сне, после того, как выпьете напиток видений. Я буду петь, а вы смотреть. Утром останется у вас бубен, а я с Эрликом уйду в лес. Там умрем. Не будет по-другому! – строго сказал старик, опережая возражения Колчанова, и добавил уже тише. – Не будет. Не должно. Всему свой конец.

─ Что, мы должны это пить? – Спросил Колчанов, с сомнением поглядывая на подозрительный котелок. – Сны, видения. Я наркотики не употребляю. Расскажите все по-человечески, без фокусов.

─ Не выйдет, – Отшельник почесал всклоченную бороду. – Рассказывать долго. Что слова? Пустота. У меня нет так много слов, да и не хочу. Здесь ты должен видеть все, что было для тебя загадкой. Видение прошлого приходят как вспышка, ночные грёзы, принесенные духами, бросят в твою голову образы и события, как мы бросаем дрова в костёр. Для чего мне в словах искать цвет леса или вспоминать имена, если они сами назовут и покажут тебе себя в твоем сновидении? Разве смогу я спеть как птица или светить как солнце, а во сне ты встретишь их без лишних слов. Великие боги спят или дремлют, медитируют или отдыхают, но в грёзах из-под опущенных ресниц знают в видениях все, что творится в мире. Знание, которое приходит во сне – это путь богов. Богов, начальник, а не милиционеров! – Расхохотался старик.

─ Скажите, – влез Кторов в дискуссию бомжа и мента, – а это наркосодержащий напиток?

─ Доцент, ты не о том спрашиваешь меня. Я давно уже стал человеком тайги. Наркотики это ваша проблема, проблема города, бандитов, денег. Я предлагаю вам то, что веками пьют шаманы, что бы увидеть невидимое. Не хотите – уйдите. Хотите – пейте, – Отшельник поставил закопченную посудину на земляной пол перед гостями.

Густой травяной дух отвара бесцеремонно врывался в ноздри сладкой тревожной волной.

─ Михаил Иванович, – обратился к майору Кторов, – похоже, что альтернативы этому зелью просто нет. Будем пить.

─ Альтернативы! – Взъелся Колчанов. – А вот я сейчас арестую этого человека без паспорта, доставлю в отделение, а там посмотрим, есть альтернатива или нет!

─ Выпей, майор, – спокойно сказал Отшельник. – Он прав, выбора нет. Завтра с первыми лучами солнца я уйду в другой мир. Ты не успеешь никуда меня доставить. Могила разрыта и душа моя уже улетела, ее здесь нет. Не веришь – не надо. Бери, веди – я не стану убегать. Я уже убежал. Навсегда.

Колчанов молчал. Кторов вынул носовой платок и протер верхний край котелка:

─ Ну, вы как хотите, Михаил Иванович, а я выпью.

Он поднёс посудину к губам и, не отрываясь, большими глотками выпил половину обжигающего рот отвара.

─ Фу! Похоже по вкусу на очень крепкий зеленый чай с хвойным привкусом. Будете? – Он протянул котелок майору.

─ Уйду на пенсию тунгусским наркоманом! – Рассержено выдал майор и, следуя примеру товарища, допил вторую часть зелья.

─ Ложитесь на шкуры и закройте глаза! – Отшельник взял в руки бубен и старую сухую кость. – Я буду говорить, и сначала вы не узнаете этих слов, но сон переведет их на ваш язык и раскроет смысл в долгих картинах судеб и скитаний.

* * *

Тихо, нехотя загудел «Огонь Хэглуна» под ударами, почти полвека ждала старая кожа своей песни. Отвыкла. Никак не могла вспомнить, как она поёт, не поверила сначала, что её разбудили. Но сухой, гортанный крик шамана вырывал ее с каждым словом из многолетнего сна: «Проснись мой конь, о бесстрашный и великий «Огонь Хэглуна!» Собери всех сэвэков, поскачи со мной в мир прошлого, поведай все, что просит сон наших гостей! Скачи! Скачи! Ай-хай! Ай-хай!»

Проснулся бубен, запел, заплясал, поскакал, полетел в руках шамана, коснулся верхушки деревьев, пробежал по звериным тропинкам, разбудил спящих птиц и увидел! Увидел! Огромную светлую дыру в чёрном небе – путь к прошлому, настоящему и будущему – Нянгня Сангарин!

Подхватил конь шамана, помчался в ночном небе и бросился отважно со своим седоком в ворота истины и вожделений.

* * *

Последнее, что увидел Колчанов в реальном мире в эту таинственную ночь, – посапывающего доцента в съехавших на пончик носа очках. Крик шамана бросил его в тёмную бездонную пропасть, он упал на широкую пушистую спину подхватившего его зверя, и сказочным наездником понесся по темному коридору между отвесных скал пропасти. Незнакомые, чужие напевы били в затылок мягкой тяжёлой колотушкой, зверь на бегу повернул голову и оскалился. Глубокие изумрудные глаза холодным ветром обдали разгоряченное лицо майора, оскал крупной пасти показал белые чистые клыки.

«Нравится тебе, начальник, скакать батыром на шаманской росомахе?» – спросил зверь. Колчанов не успел ответить на этот неожиданный вопросец мохнатого транспортного средства. Яркая ослепляющая вспышка впереди вырвала его из одного видения и швырнула в другое.


«Тропа узкая, извилистая, едва заметная вьется между толстых стволов, поддерживающих серое таежное небо деревьев. Цепочкой движется конный отряд энкавэдистов. За проводником из местных, на низкорослой лошадёнке, как и у всех, едет начальник районного управления товарищ Монастырёв. Он средних лет, серьёзен, надменен. Смотрит на таёжные земли свысока, как глядели на захваченные владения монгольские ханы. Проводнику верит, но готов пристрелить туземца в любую секунду, если почувствует что-то неладное. Проводник – старый круглолицый, спившийся по поселковым забегаловкам. Ведет их, что бы свести старые счеты – потешить свою давнюю пьяную ненависть. Говорил, что обидчик забрал в жены его сестру, а его, отважного охотника, объявил трусом. Его изгнали сородичи, и теперь он стал старым алкашом.

В планшете у Павла Монастырёва важное государственное предписание про арест и высылку самого авторитетного тунгусского попа, шамана то есть – Бальжита Чолпоева. Никогда о таком не слышал, но приказ выполнить намерен. Партия знает – кто её враг.

Идут тайгой уже третьи сутки. Устал тереть задницу об седло товарищ Монастырёв, ноги затекли. Мог, конечно, сам и не идти в экспедицию. Без него бы справились. Но нет! Такую птицу хочет поймать сам. И так он наверху на хорошем счету, а после удачной операции, глядишь, и повышение засветит.

Проводник сбавил темп и повернулся к Монастырёву:

─ Вона, начальник! – Показал рукой в гущу леса. – Стойбище. Тама он. Иди, забирай.

─ Первым поедешь! – Монастырёв направил на тунгуса ствол револьвера. – Вперед!

─ Моя нет! Не идти, – заартачился старик.

─ Копейкин, Талидзе! Связать! Вести пешим перед собой. При попытке побега – застрелить на месте! – Металлическим голосом опытного карателя приказал Монастырёв.

Бойец ударом приклада в голову выбил проводника из седла. Связали, поставили пешим в середину каравана.

В охотничьем стойбище было спокойно. Детишки возились стайкой со щенятами, женщины сшивали шкуры, старики тихо беседовали, рассевшись в круг. Отряд, выехавший из тайги, встретили приветливо. Два пожилых тунгуса вышли к всадникам и пригласили спешиться и отдохнуть.

─ Где мужчины? – спросил Монастырёв.

─ Охота, в тайга бегать, – пояснил один из подошедших.

─ Кто будет Бальжит Чолпоев? – громко крикнул Монастырёв.

Все замолчали. От группы стариков поднялся и подошел низкорослый тунгус в тёмно-синем халате.

─ Я буду!

─ Собирайся – с нами пойдёшь! Собирайся по-хорошему! А то… – Монастырёв погрозил старику револьвером.

─ Понял. Иду, – тунгус направился к своему чуму.

─ Двое – сопровождать! – на всякий случай определился командир.

Двое бойцов пошли за стариком.

─ Поедим у них? – спросил Монастырёва один из ближних конников.

─ Нет! Потом свой привал сделаем – отравят еще.

Люди стойбища собрались в центре поселения. Затихли дети, заскулили и забились по укромным местечкам веселые щенки – беда пришла. Все молчали, говорить нечего. Привыкли уже, лишнее скажешь власти – пуля твоя.

Монастырёв уверенно направил лошадь через маленькую толпу к чуму шамана:

─ Пусть все чертовские штучки с собой берёт. Проследите. Иначе сожгу прямо здесь!

Заворчали старики, завыли женщины, заплакали дети.

Старик вышел из чума в чудном колпаке с рогами, в руках бубен и две палки с резными конскими головами. На своем языке обратился к соплеменникам. Говорил недолго, громко, уверено. Все затихли. Девочка лет двенадцати подбежала к нему, упала на колени и прижалась к ноге, обхватив халат грязными ручонками. Старик улыбнулся, оторвал от бубна какую-то железячку, вложил девочке в руку.

─ Внучка моя! Плачет. Сейчас моя идет, начальник! – Пояснил шаман.

Подбежавшая женщина подала старику черный мешок и забрала ребенка. Старик сложил в мешок бубен и колпак, завязал, закинул за спину, палки-лошади зажал в правой руке. Пошел к Монастырёву, посмотрел прямо в глаза:

─ Иду!

─ Хорошо! Влезай вон на ту лошадь! – Монастырёв показал на бывшую конячку проводника. – Отряд! В том же порядке, в обратный путь, шагом-марш!

Ночью отряд встал на привал. Поужинали пайком. Тунгусов покормили. Выставили караул. Стариков Монастырёв велел связать спина к спине и уложить так, что бы караульному видны были, когда все заснули, проводник тихо сказал:

─ Что молчишь Бальжит?

─ Мне нечего сказать тебе, проводник.

─ Проводником меня называешь. Имя мое позабыл?

─ Нет у тебя имени. Имя – отец-мать, род дают, а ты их предал. Ты – проводник.

─ Ничего. Главное, что я с тобой расквитался. Сгниешь теперь в советской тюрьме. Им шаманы – враги.

─ Про меня нашим детям легенду расскажут, а тебя если вспомнят, то только проклятиями. Ты уже не человек. Сдохнешь, никто добрым словом не помянет. Ты трус, проводник!

─ Тебя тоже помянуть некому. Не дали боги тебе и моей сестре детей. Только приемыша вырастил, сына убитого охотника.

─ У меня боги забрали право на детей, потому что я пришел на их священную землю за счастьем для тунгусов. А дочь приёмыша, внучка моя, держала дедушку руками своими, отпускать не хотела. Счастливый я. А ты, проводник, сухая ветвь, пень гнилой, наказан предательством и умрешь с позором!

─ А ну, не болтать! Ишь, по-своему заверещали! – Прикрикнул на связанных часовой.

Дошли в поселок без приключений. Бальжит Чолпоев по разнарядке был отправлен на поселение в Центральную Россию, в город N-ск.

Проводнику дали две бутылки водки, кирпич черного хлеба и отпустили на все четыре стороны. На следующий день детишки, бегая по окрестному лесу, наткнулись на повесившегося старого поселкового пьяницу тунгуса. Имени его никто вспомнить не смог. Закопали в лесу, ни креста не поставили, ни какой другой отметины. Одно слово – пьянь беспризорная».


Снова Колчанов обнаружил себя скользящим между тёмных скал на таинственном звере с изумрудными глазами. Вцепился крепче в шерстяной загривок.

«Не бойся, начальник, не сброшу! Не хватай за шкуру. Даже прилечь можешь», – улыбается оскалом зверь и спешит навстречу новой вспышке света.


«Ведет милиционер старика-тунгуса по улицам послевоенного N-ска. Ребятишки бегут, на чужеземца пальцами показывают.

А вот и домишки Соломенной слободы. Старика оставляют на жительство у Анны Карасёвой. Хороший постоялец – трудолюбивый, вежливый, помощник во всех домашних делах. Довольна вдова таким дедом Борькой.

Вот Коля Карасёв с ребятишками балуется у речки. Толкаются, смеются, носятся как угорелые у самой кромки берега. Оступился Коля и упал в речку. Вымок с ног до головы – ему бы домой сразу, а он, сорванец, дальше за своё. Под вечер вернулся только мокрый, грязный. Ночью в жару мечется. Мать за врачами побежала, а шаман сел подле мальчика и что-то лопочет, лопочет по-своему, за руку Колю держит.

Врачи мальчишку день подержали и решили домой отправить. Главврач так постановил – вернули умирать.

Шаман предложил матери вылечить сына, но условие поставил, даже не поставил, а предупредил, что, если Колька потом не станет с духами знаться, быстро они его заберут. «Лечи, ирод, лечи!» – кричит Анна, нет предела её горю и отчаянию.

Бальжит взял мешок с «Огнем Хэглуна» и на два дня и три ночи в лес ушел. Целый день на полусогнутых под деревьями лазил, травы, коренья, мхи собирал, а ночью забрался в самую глушь и разложил большой костер.

Кружит старик возле костра, гудит бубен в его руках, бренчат на колпаке колокольчики. Кричит шаман то по-тунгусски, то зверем хищным, то оленем затрубит, то чёрным вороном закаркает. Глаза у него из щелочек в блюдца раскрылись, горячий пар от всего тела валит, пена по губам пошла, захрипел старик и упал на бубен без сил, только тело бьется, извивается в судорогах.

Подхватил бубен шамана и понес в небо к звездам, нырнул с седоком в тёмную тучу.

Сидят внутри тучи белые старики в белых шкурах, пьют белое молоко, едят белое мясо. Стоит перед ними шаман на бубне, который в воздухе висит как ковер-самолет, смиренно стоит, взгляда поднять не смеет.

─ Зачем пришел к нам, старик? – спрашивают духи. – Мало тебе, что священную березу у нас украл! Что еще хочешь?

─ Отпустите внука моего, отдайте душу. Малый он совсем – не нужен он вам.

─ Был бы у нас, может, и отпустили бы его! – Улыбаются старики-сэвэки. – Хоть и не внук он твой. В подземном мире ищи его, у его деда кровного, который мангысом стал. Он мальчишку забрал. Только помни, Бальжит, цена высока! За его жизнь, мы скоро твою заберем. Согласен?

─ Согласен! – отвечает шаман. – Я слово дал! Пусть воля ваша правит земным миром, как было всегда!

─ Тогда ещё слушай! – Грозно говорят белые старики. – Трудно названному внуку твоему стать белым шаманом, как ты. Станет он вначале черным кара-камом. Злым станет, плохим станет. Только смерть и рождение новое поведут его к белой дороге. Готов ли ты забрать его чёрную тропу и держать в подземном мире, что бы он по белой дороге пошёл?

─ Готов! – отвечает шаман. – Я слово дал! Пусть мир будет всегда лежать в ваших руках, как было всегда.

─ Хорошо! Так и будет! – Говорят белые сэвэки. – Иди завтра ночью в подземный мир!

Полетел бубен с шаманом на землю в лес к костру и вновь бросил старика без сил и чувств на мокрую листву.

Снова целый день ходил шаман по лесу, искал части снадобья для больного названного внука.

На вторую ночью натер он лицо и руки золой от вчерашнего костра, что бы стать черным, как жители подземного мира. Снова пел и плясал у костра, пока не упал в высшем экстазе на бубен и забился в судорогах.

Подскочил бубен и ударил ребром о землю. Разверзлась земля огромной трещиной неизмеримой глубины. Полетел шаман на бубне в подземный, тёмный мир.

Летел он, пока не встретилась ему пещера в отвесной стене трещины. Вошёл шаман в пещеру и увидел огромного семиголового Мангыса, который сторожил мешок завязанный, с душой мальчика.

─ Отдай мне внука моего! – Говорит старик Мангысу.

Засмеялся Мангыс всеми семью головами.

─ Самозванец ты! Наглец! Это мой внук, я его дед! Ни за что тебе его не отдам. Будет его душа жить со мной в подземном мире. Будет служить мне, старость мою уважать!

─ Не за что тебя уважать, старость твоя недостойная! – Закричал шаман. – Отдаёшь?

─ Нет!

Схватил шаман «Охонь Хэглуна» и ударил в него что есть силы. Загудел бубен грозно, страшно. Отвалилась у Мангыса крайняя голова и покатилась к ногам шамана. Заревел Мангыс, пошел на шамана биться до смерти.

Тогда второй раз ударил шаман в бубен еще сильнее прежнего, и отпала у Мангыса вторая голова. Остановился Мангыс, испугался, что совсем без голов останется.

─ Бери, бери его, – толкнул мешок с душой хвостом к ногам шамана. – Только помни старик, что тебе белые сэвэки сказали. Как пойдёшь его чёрную тропу под землей удерживать, тут я тебя и найду.

Ничего не ответил шаман Мангысу. Развязал мешок и проглотил белую душу своего названного внука, на бубен встал и полетел наверх в земной мир.

На следующий день поймал шаман в лесу двух мышей, а ночью стал у костра бить в «Охонь Хэглуна» и просить мышей расти в темноте в больших чёрных собак, которые бегут за проклятым человеком всю его жизнь. Стали мыши расти быстро-быстро и превратились в огромных чёрных собак. И велел им шаман жить в этом лесу и ходить по снам людей, которые его названного внука умирать отправили и лечить не захотели. И поклялись собаки шаману, что пойдут к этим людям во все сны и не дадут им покоя до их последних дней. А когда установил он равновесие между хорошим и плохим, то собрал в мешок свои вещи и части снадобья, и пошел к больному внуку.

Велел он Анне нагреть воды в доме во всех кастрюлях и уйти на три дня и три ночи из своего жилья, но перед этим принести ему чёрную и белую курицу. Принесла она и ушла к соседке напротив.

Взял шаман один котёл с горячей водой и выпустил туда кровь белой курицы. Потому что белая дорога, белая жизнь, белые дела, белая душа и белый день.

Взял шаман второй котёл с горячей водой и выпустил туда кровь чёрной курицы. Потому что чёрная дорога, чёрная жизнь, чёрные дела, чёрная душа и чёрная ночь.

И поливал шаман Кольку то белой, то черной водой и пел под гул «Огня Хэглуна» песни жизни и смерти. И так было два дня.

На третий день он сложил куриные кости в две дороги на полу и положил Кольку между двух дорог и нарисовал ему на груди своей кровью из левой руки знаки мироздания. А потом открыл мальчику рот и влил снадобье и пустил в него из своего рта проглоченную душу. Залетела душа в мальчика и забилась радостно в сердце его, заплясала по его костям ото лба и до пяток.

Отошел шаман и стал ждать, к какой из дорог – белой или черной потянется рука Кольки, когда откроет он глаза.

Открыл глаза Колька, сел на полу, сидит, смотрит вокруг. И потянулась рука его к костям чёрной дороги. Взял он кусок дороги и поднес к глазам поближе. Посмотрел и кинул кость в сторону. Потом взял кость из белой дороги. Поднес поближе и не бросил, а за второй костью потянулся.

Возликовал старик. Стёр тряпкой знаки кровавые с груди мальчика, усадил его на кровать и пошёл во двор, что бы обрадовать Аньку, что с утра ждала разрешения в дом свой войти.

С той поры Колька к старику привязался как родной. А тот его потихоньку учить стал. Как по лесу ходить, как зверя и птицу ловить, какие травы для жизни, какие для смерти. Песням своим учил, языку. Со временем рассказал парнишке, отчего не умер тот и кто он такой – дед Борька на самом деле. И попросил внук научить его быть шаманом. Семь лет обучал старик мальчика, семь лет изо дня в день готовил его в путь в тайгу.

Старик и мальчик идут по дневному лесу, который сквозь плотные кроны деревьев пронизан острыми стрелами солнечных лучей. Делаешь несколько шагов и стоишь на светлом пятне, быстро согреваясь небесным теплом, ещё несколько шагов и уже объят со всех сторон тёмной прохладной чащей, той самой, что всю жизнь не нежилась солнцем.

– Вот, Колька, слышь, такой путь шамана. – Берётся за обычные свои разговоры Бальжит. – Или светлый путь или тёмный. Они рядом. На каждом немножко стоишь. Нельзя войти в свет, не шагнув через тьму. Легко уйти во тьму со светлого места. Сам выбираешь, где остановиться. Шаман на бубне-коне всегда скачет из света во тьму, изо тьмы во свет. Ему нада так.

Мальчик идёт, молчит, слушает. Он знает, нельзя перебивать шамана-учителя вопросами, когда тот говорит. Следует ждать разрешения. Дед Борька может и день, и два, и неделю говорить только сам. Не даёт знака, что настало время вопросов от ученика. Задал вопрос без дозволения шамана, – себе хуже сделал. Знание, которое от учителя вышло, лисой юркнуло в голову, испугается глупого вопроса, убежит и спрячется. Пойди, верни его потом. Колька старательно молчит, не пугает рассказ-лису.

В то время, когда учитель говорит об искусстве шаманском, все белые духи ему помогают и шепчут слова, которые он позабыл, а злые духи сопротивляются, пытаются сбить шамана с толку, украсть знание. Если злые духи уж очень разойдутся, Бальжит берёт бубен, начинает им просительные песни петь, награду большую обещать и пугать немножко. Пугает окольными путями, намекая, что лучшие куски мяса на жертвенном блюде оставит, не отдаст тем, кто сильно голову морочил, мешал рассказ вести. А злые духи сильно и не портят обучение, надеются они, как пояснял дед Борька, что смогут Николая на тёмный путь забрать, сотворить из него кара-кама – чёрного шамана.

– Не ходи внук тёмной тропой, – остерегает Бальжит, – не живи тёмными мыслями, смерти другим не желай, здоровья не отбирай, слабых не обижай, много не ешь, для забавы на охоту не ходи, с бедного ничего не бери, с богатого много не бери, духам крови и мяса не жалей.

Ещё Колька плотно держит в голове две вещи, которые, по словам деда Борьки, стали определяющими для обучения. Первое то, что Колька сирота. Отец погиб на фронте. Шаман поясняет, что в их роду только сироты допускаются к шаманскому делу.

– Каждый род по-своему ищет шамана нового, которого старый будет учить. У одних отец учит сына, у других – дядя племянника, у третьих – шаман отбирает ребёнка в охотничьей семье. У нас нужно искать сироту. Когда мальчик становится сиротой, духи указывают на него и говорят шаману: «Он сам. Он без отца или матери. Ты будь ему как отец или как дед. Это мы его тебе нашли».

Вторая причина – способ, каким духи указали Бальжиту на Кольку. Колькина страшная болезнь. Болезнь, опять же, по Бальжитовым словам, испытание на пригодность. Чем тяжелее хворь, чем дольше горит тело и гуляет сама в ином мире душа, тем яснее знак сверху.

– Ты когда болеть внучок, я сразу понял знак. В дверь вошёл, мне в лицо огонь. Я бубен взял и тихо-тихо духам стукнул. Они твою душу чуть-чуть отпустили и ты пить просил. Вот мой ученик – узнал я тебя.

Ещё шаман говорил, что в Кольке много плохого внутри живёт. Много чёрного. Поэтому он будет очень сильным шаманом, по силе равным кара-каму, но должен остаться на светлой дороге.

– Тебя наш зверь кусать будет. Нада, нада. Не бойся. – Улыбается названный дед. – Росомаха звать нашего зверя. Мы все её дети. Я и мой род и ты тоже. Он твою кровь на зубах белым духам отнесёт, они твой путь защитят.

– А когда укусит? – Спрашивает Колька.

– Скоро, скоро. – Хихикает дед. – Перед дорогой в тёмный мир укусит тебя наш зверь.

Мальчик знает о тёмном мире и боится этого путешествия. Знает он, что для настоящего шамана мир состоит из трёх частей: наш мир, мир небесного восхождения – Тенгри и мир тёмный, ад или обитель злых духов. Между мирами есть ход – дыра странствий шамана. Только шаман может найти эту дыру и путешествовать в ней на своём бубне как на скакуне.

В мире Тенгри надо проскакать семь тапта – семь ступеней восхождения и тогда прольётся на тебя свет и благословление молчащего созерцающего Тенгри-хана, который надзирает за справедливостью жизни и устанавливает меру всему существующему. Если нырнуть с дарами через дыру в тёмный мир, надо быть почтительным и осторожным, – кланяться духам, просить, служить им, коль потребуют и выбираться быстрее, если отпустят. Дед Борька говорит, что скоро-скоро уже отдаст Кольку духам на съедение, а потом покажет дорогу в верхний и нижний мир.

– Слушай внук, – учит Бальжит, – когда шаман в путь собирается надо своё тело бросать. Как одежду. Выйти из него забыть всё, что тяжесть земная. Тогда пройдёшь дырой. Сегодня будем в лесу ночь проводить. С духами встретиться пора тебе. Тогда станешь лёгкий, как гусиный пух и летать уметь будешь.



Та страшная и чудесная ночь перевернула Кольку полностью, вытащила, растоптала и выкинула его обычные, как у всех, представления о жизни. Прежде, обучаясь у деда Борьки, он видел в шаманском занятии больше игру, чем нечто действительно серьёзное, хотя был старателен и упорен. Однако, это старание было сравнимо с тем, как упорно подростки занимаются спортом или мучают гитару, стремясь к воображаемому мастерству. В ту ночь Колька увидел, узнал, прочувствовал и, самое главное, поверил навсегда в то, что есть существа могущественнее человека и их власть над этим человеком безгранична.

Дед Борька всыпал в бурлящую воду котелка очередную жмень трав, собранных в лесу в разные времена года, в разное время дня и ночи. Ученик старательно ощупывал, нюхал каждый ингредиент зелья, называл его магическое имя и перечислял свойства:

– Жёлтая трава. Это для короткого путешествия. Когда нужно встретить одного духа. Быстро спросить и уйти. Кабаний мох. Он для быстрого танца, чтобы метаться как буйный ветер, чтобы бить в бубен и петь с утра до ночи, с ночи до утра.

– А это? – Показывает дед Борька красные толстые корешки.

– Это батыр-корень. Чтобы убить свой страх. Чтобы шаман не убежал, когда много духов окружат его, станут говорить, бить, рычать и кусать за пальцы.

– Я бросаю батыр-корень. – Стряхивает корешки с ладони в котелок шаман. – Понял ты?

– Угу! – Кивает мальчик, а у самого трясутся поджилки не то от страха, не то от нетерпения.

Бальжит скручивает голову пойманному зайцу и свежует тушку. Кровь сливает в глиняную плошку. Колька, по его наказу, складывает из веток и травы ложе в свой рост. Застилает, раздобытыми где-то шаманом, собачьими шкурами.

– Пей! – Дед Борька подаёт мальчику кружку с зельем, зачерпнутым из котелка. – Пей!

Колька пьёт горькую, горячую терпкую жидкость.

– Ложись! Ложись, как я говорил. Чтобы звезда Золотого Столба была в изголовье.

Колька знает это правило. Он и ложе составил так, чтобы Полярная звезда была над макушкой головы. Бальжит кропит нагое по пояс тело ученика заячьей кровью. Макает в плошку метёлочку из сухой травы, брызгает и приговаривает:

– Чтобы запах был, как у сытого духа-сэвэка. Чтобы приятен был. Чтобы свой был.

Затем разрубает тушку зайца на две равные части и вкладывает Кольке в руки.

– Духам отдашь. Они любят мясо. Пусть едят. Скажешь им, что всегда будешь мясо приносить, кровью будешь поливать. Теперь не бойса. Я пою, и ты пой. Пой, пой. Захочешь танцевать – пляши. Мясо из рук не выпускай. Только духам отдашь.

Старик начинает постукивать колотушкой в бубен, притопывать возле костра, обходить Колькину подстилку и сухим, рваным голосом напевать первые строки гимна-посвящения. Мальчику уже знакомы эти слова, он начинает подтягивать в такт ударам и притопываниям старика.

О, Тенгри молчащий, всевидящий!
О, Тенгри созерцающий, справедливый!
Пошли своих слуг, своих помощников!
Спусти их с Неба, позови из-под Земли.
Трёх спусти с Неба, трёх позови из-под Земли.
Из небесной страны трёх, из тёмного мира трёх!
Пусть смотрят на ученика,
Пусть попробуют его плоть,
Пусть выпьют его кровь…

Дальше идут слова, которые поёт только ученик:

О, духи Неба и тёмного мира!
Разделите моё тело на части!
Разорвите моё мясо на куски!
Сварите мою голову в железном котле!

При этих словах Колька вдруг обнаруживает, что он тонет в крови. Много, много горячей, остро пахнущей крови. Она заливает ноги, руки, грудь, льётся в уши и глаза. Он вскакивает с собачьих шкур и начинает прыгать высоко-высоко, как можно выше, чтобы уцепиться за перекладину над головой. Руки скользят по липкой палке, пальцы предательски цепенеют и не хотят крепко ухватиться.

Приди, приди, о, Росомаха!
Выпей кровь предков!
Понеси ученика к духам!

Так где-то далеко кричит под гудение бубна старый шаман. Колька не видит его. Из последних сил прыгает он и хватается за палку. Подтягивается, как на уроке физкультуры, и вырывает ноги из кровавого озерца. Огромный, пушистый, коричневый зверь, обнажив белоснежные клыки падает откуда-то сверху в бурлящую кровь и начинает её жадно лакать. Он пьёт и урчит, машет коричневым хвостом. Крови становится всё меньше и меньше. Вот уже он выпил всё и поднял голову к Кольке. Теперь его клыки алые от крови. Он запрыгивает на перекладину, трётся головой о Колькино плечо и неожиданно кусает мальчика.

– М-м-м… – Мычит Колька и падает вниз.

Падает на что-то мягкое, пушистое. Открывает глаза. Он лежит на спине огромного зверя.

– Я Росомаха, мать вашего рода! – Рычит зверь. – Теперь ты мой сын. Твоя кровь смешалась во мне с кровью умерших шаманов рода Росомахи. Я несу тебя в гости к духам. Где жертвенное мясо?

Колька смотрит на свои руки. Они пусты. Мясо зайца утеряно.

– Не ищи в руках! – Оскалилась мать-Росомаха. – Ты держишь его в своих зубах.

Колька опускает взгляд и видит, что две части зайца торчат у него изо рта. Он берёт мясо в руки.

– Теперь полетели! – Рычит Росомаха и стремится с седоком в тёмный ночной лес.

Мать-Росомаха, то прыгает с ветки на ветку, с дерева на дерево, то летит по воздуху чёрной скользящей тенью. Вот впереди оранжевые танцующие блики большого костра бьются о ветви деревьев и щекочут звёздное небо красной метлой из ярких искр.

Росомаха опускается на поляну у костра и стряхивает Кольку на землю. Он падает, катится по траве кубарем и замирает, уткнув лицо в мокрую кочку.

– Поднимись избранный! – Слышит грозный голос, торопится вскочить на ноги.

Вокруг костра шесть огромных фигур: три в белых одеждах, три в чёрных. Все повернули головы в сторону мальчика. У белых духов глаза небесного лазурного цвета и видит в этих глазах Колька мир и спокойствие мудрого Тенгри. У чёрных духов глаза багряные, недобрые, – в них беспощадность, ненависть и презрение к человеку.

У белых духов волосы и бороды длинные, серебряные, а в раскрытых ладонях отдыхают, нежатся упавшие звёзды. Чёрные сэвэки плешивые, волосы торчат жидкими клочками, вместо бороды извиваются под сухими губами шипящие гадюки. Колька знает, что чёрным духам красота и благородство в облике не нужны, – они могуществом тёмным сильны, они могут превратиться в змея многоголового или в волка, глотающего луну, или в медведя-великана поедающего людей. В ладонях у них речными круглыми камешками катаются, стучат белые черепа загубленных людей.

Кланяется Колька сэвэкам низко-низко и подаёт два куска мяса. Один перед белыми кладёт на траву, второй перед чёрными. Белые ему улыбаются, головами серебряными кивают: «Хорошо, молодой шаман! Хорошо нас угощаешь!», чёрные смеются недобро, плюют на мясо, ногами отталкивают: «Мало, мало принёс! Тебя съедим вместо зайца, глупый шаман!»

Колька молчит, – нельзя с духами разговаривать пока сами не спросят. Тут мать-Росомаха клыки обнажила, на чёрных сэвэков грозно зарычала: «Кто кровь мою обидит – меня унизит! Делайте, что велено в гимне, что предками завещано!»

Подскочили на эти слова с мест своих духи белые и чёрные, подвесили над костром железный котёл-казан с водой, а мать-Росомаха передними лапами опёрлась на край казана и вырыгала в воду кровь, которую в себе принесла. Закипела красная вода, забулькала вонючей похлёбкой из горячей крови.

Велели духи Кольке раздеться догола и спрашивают: «Ответь, молодой шаман! Всегда ли будешь нам лучшие куски мяса приносить? Не спрячешь ли лучшие части жертвы для себя, для жены, для детей?»

– Всегда! – Громко отвечает Колька. – Лучшее мясо будет жертвой вам! Кормить вас стану досыта, чтобы были вы довольные и толстые!

Все вместе смеются духи такому ответу, даже чёрные сэвэки от смеха слюну на губах гадюками подтирают.

Положил белый сэвэк звёзды на траву, протянул к Кольке огромные ладони:

– Иди сюда! Становись мне на руки!

Встал Колька босыми ногами на ладони сэвэка, а ладони холодные как лёд, от них студёная волна внутрь хлынула и кожа гусиными пупырышками взялась. Поднёс белый сэвэк ладони к краю кипящего казана и говорит: «Станешь мёртвым, чтобы возродиться живым!» Стряхнул мальчика с ладоней в бурлящую красную воду и заплакал: «Ай-ай-ай! Шесть голодных духов! Разрежут молодое тело шестью ножами! Разорвут мясо двенадцатью руками! Был ты живой человек – теперь будешь для нас мясом!»

Упал Колька в котёл и заорал от нестерпимой боли во всю мочь, ошпарился кровавой водой и куском мёртвого мяса лёг на железное дно.

– Пусть видит? – Спрашивает белый дух у матери-Росомахи.

– Пусть смотрит? – Повторяет вопрос чёрный сэвэк.

– Должен знать! – Рычит им прародительница.

Тогда чёрный сэвэк выхватил из-за пояса длинный нож, сунул лезвие в котёл, нащупал Колькино мясо и насадил на остриё. Вынул мёртвого мальчика на ноже из котла и вырвал ногтями глаза из вареной головы. А белый сэвэк вставил глаза в звёзды и подкинул вверх. Полетели звёзды к небу и остановились над макушками деревьев. Открылись Колькины глаза и увидели всё, что дальше духи делали с его телом.

Шестью ножами разрезали они мёртвое тело, порвали мясо руками и принялись есть, приговаривая: «Наша жертва, мы и съедим. Молодое мясо, вкусное мясо. Будет хороший шаман!»

Собрали они все кости и положили на шкуру полным скелетом. Хлопнул белый дух в ладоши, опустились ему в руки Колькины глаза. Вставил глаза в глазницы черепа, обратился к другим духам:

– Пусть семь дней, сень ночей здесь лежит. Пусть от нашего пения на костях растёт новое мясо. Пусть войдёт в мясо и зацепится за кости наша мудрость. Пусть будет ему дорога в дыру между мирами. Станет он большим шаманом. Я дарю ему песни и заклинания магические!

– Я дарую ему знание болезней и средств от них! – Сказал второй белый сэвэк.

– Я дарую ему власть над душами людей просящих о помощи! – Объявил третий белый дух.

– Пусть растёт мясо на костях. Когда-нибудь я ещё эти кости обглодаю! Даю шаману силу нелюдскую, богатырскую! – Крикнул чёрный сэвэк.

– Жалую новому шаману умение владеть чужой волей и играть ей как старой костью! – Прошипел второй чёрный сэвэк.

– Отдаю ему судьбу его, которая соткана из побед, странствий и горького страдания! – Прошептал третий чёрный сэвэк.

– Вручаю ему долю и жизнь рода моего! – Прорычала Мать-Росомаха.

Закрылись глаза в глазницах черепа и проснулся юноша только через семь дней и семь ночей.

Лежит он на собачьих шкурах у костра, рядом дед Борька хлопочет. Заметил, что внук, глаза открыл, подал плошку с водой.

– Теперь, внук, шаман ты стал. Нет у тебя обратной дороги. Долгим путём пойдёшь. Очень долгим. Это путь восхождения к истине.

Кольке исполнилось девятнадцать. В эту последнюю ночь, когда они были вместе в лесу и готовились проститься на многие годы, завещал шаман своему ученику вернуться за священным «Огнем Хэгнула» и увести его тунгусам.

─ Нельзя сейчас тебе этот бубен в руки брать. Ты молод, сил его не знаешь, подхватит он тебя и навсегда унесет в подземный мир. Стань сначала таким, чтобы оседлать его, чтобы удержать его. Но вернись за ним, это судьба твоя! Берегись, что захочет завладеть бубном Обученный во сне. Кто он, я не знаю, но духи говорят о нём. Не дай ему стать хозяином «Огня Хэглуна».

Сварил шаман магический напиток для подземной жизни на две луны и пояснил Кольке, что ждет его сначала смерть, а потом новое рождение белым шаманом. Только матери надо сказать, что бы схоронили быстрее.

─ Не бойся, внучок, я за тобой быстро ночью приду и заберу тебя у духов нижнего мира. Сам стану там жить и от Мангыса тебя сторожить.

Выпил под утро до первых лучей солнца названный внук магический напиток и поспешил домой. Пришел, лег и сказал матери, что умрет скоро, просил только похоронить быстрее. Так оно все и случилось, как он сказал. Похоронили Николая Карасёва на следующий день. Не было предела горю матери его, не было предела удивлению всех людей.

Попрощался дед Борька с Анной Карасёвой, просил бубен его беречь и ушел с поминок. А ночью разрыл он могилу Колькину и вызволил ученика своего живого и здорового.

─ Теперь ты заново рожденный из чрева земли. Теперь ты прошел испытание шаманское и посвящен в нашу род. Я лягу тут за тебя, возьму твоих духов хранителей с собой и буду здесь твой путь сторожить.

─ Как же ты, дедушка, живым в землю ляжешь? Разве можно себя живого повелеть в гробу закопать?

─ А ты смотри, внучок, внимательно. Как я лягу в гроб, так дыхание мое остановиться и сердце биться перестанет. Душа моя в моих костях ждать тебя будет. Когда через много-много лун соберется твое тело уйти в нижний мир, не забудь отрыть мои кости и бросить на землю, тогда выпорхнет душа моя из темени земной и полетит в тайгу к другим оми жить на скалах, на камнях лесных. Помни про Обученного во сне, снова духи ночью говорили мне про него!

Так и случилось, как сказал старый шаман. Только лег он в чум деревянный, как остановились сердце и дыхание. Похоронил Колька дедушку своего, пропел песню про спрятанную в костях под землей душу, что сторожит его от чёрной дороги и отправился в свой новый неизведанный путь».


Скачет по ущелью Колчанов на звере-мираже, нет слов, чтобы передать его удивление, да и сам он слов сейчас подобрать не в силах. Повернул голову летящий зверь: «Ну как, начальник, успеваешь ли видеть и понимать, не очень я быстро скачу?»

«Нет, – отвечает Колчанов, – не быстро. Успеваю».

«Тогда держись крепче. В другое время, в другие события сейчас повезу сон твой».


«У важного партийного чиновника Павла Митрофановича Монастырёва все хорошо в жизни складывается. На работе – почёт, уважение от начальства, страх-трепет от подчиненных. Дом – полная чаша, жена – хозяйка справная, два сына молодца уже студентами стали. Разница между ними год всего, а вот характеры – совсем противоположные.

Старший, Сергей, активист, лидер комсомольский. Обаятелен, умен, красив. Девчонки так и бегают за ним стайками. Учится на историка в университете. Павел Монастырёв планирует его по партийной лини продвигать. Будет, будет из парня толк. Главное, чтобы какая-нибудь не окрутила раньше времени, куда ж в двадцать лет-то жениться. Ну, ничего, отец внимательно следит, что бы сын с пути продуманного не сбился.

Младший, Илья, тихий, спокойный. Ничем кроме своих камней не интересуется. На геолога пошел учиться. Все бы ему по лесам шляться, да с местными аборигенами разговаривать. Записывает их песни, сказания. Вон сколько толстых тетрадей испачкал. Не нравиться это Павлу Митрофановичу. Расскажут еще парню, черти лесные, как его отец их шаманов отлавливал и подальше отправлял. Что поделаешь, время такое было, партия требовала. Ладно, геолог хорошая профессия, мужская. Может быть крепче, смекалистее станет. Так думает о будущем детей своих бывший каратель Павел Монастырёв.


Донесли, шепнули на ушко Павлу Митрофановичу верные людишки, что младшенький его, Илья, здорово сердцем прикипел к одному эвенкийскому стойбищу. Калачом его-де оттуда не выманишь. И неспроста он там околачивается – довела парня до греха его страсть к этнографии. Влюбился, говорят, по уши в тунгусску молодую. Красивая – это правда. Первой невестой слывет среди молодых охотников. Хорошо если это только баловство, а если всерьёз? Да! Ещё слух ходит у людей, что внучка она Великого Шамана, которого советская власть в сороковые годы неизвестно куда выслала.

И в самом племени эвенкийском старики против сильно были, чтобы внучка Бальжитова с этим русским зналась.

Как-то Илья Монастырёв отправился тайгой побродить. Палатку взял, харч всякий, и забрался далеко, на берег Каменной Тунгуски. Порыбачить наладился. Только под вечер выходит к нему из тайги незнакомый человек. На лицо русский, а одет как эвенк. Подошёл, молча присел к костру, сидит на Илью смотрит. Илья обычаи охотничьи хорошо знает, не спешит с разговором и расспросами. Чай в котелке закипел. Себе кружку налил и незнакомцу тоже. Протянул, мол, пей чаек-то. Тот взял, сидит, пьёт. Вдруг спрашивает, чисто, без акцента:

─ Рыбачишь?

─ Рыбачу, – отвечает Илья.

─ Рыбу ловишь или девушку? – Спрашивает снова.

─ Сегодня, только рыбу! – Улыбается Илья.

─ Вот и завтра только рыбу в тайге лови, а девушек лови в городе, – говорит незнакомец.

─ Мне советы твои не нужны! – Стал догадываться Илья, про что речь пошла. – И с девушками и с рыбой сам разберусь!

─ Нет, сам не разберёшься, – продолжает незнакомец и чаёк прихлебывает. – Внучка шамана – сестра моя, а я брат её. У тунгусов, сам знаешь, если род против, девушка сама никуда ни за кого не пойдёт.

─ Брат говоришь? – Удивляется Илья. – А на эвенка совсем не похож. Русский ты. Сидишь и врёшь мне!

─ Мне врать негоже. Шаман я. И слово тебе даю. Если придёшь еще хоть раз в то стойбище, потом по тайге ходить не сможешь. А за чай спасибо! – Поставил кружку на землю, поднялся и нырк в тайгу.

Дома на Илью отец налетел: «Что это ты, совсем со своей тайгой умом двинулся? Какая к чертям тунгуска, какие, блин, шаманы! Я тебе покажу, как средневековье тут разводить, меня, партработника на весь край позорить! Уже люди по углам шепчутся, что Монастырёва сынок скоро отцу партийную карьеру сломает. Что б этого не было больше никогда, на третий курс своего геологического факультета поедешь в Новосибирск учиться, подальше от тунгусов. Все! Я так решил!» У Монастырёва- отца слово кремень, уже и документы в Новосибирский университет перебросили.

Лето в август забежало. Нет сил таких, что б Илью удержали хоть на минутку тунгусскую прелестницу свою повидать. Дождался, когда отец в командировку в Москву улетел по партийной линии, и давай мать уговаривать, чтобы отпустила его на несколько дней. Не выдержало материнское сердце Илюшиной мольбы, ну что страшного, если по лесу погуляет. Не в первый же раз.

Подошел Илья к стойбищу, палатку в километрах двух свою поставил. Сходил к тунгусам, посидел, поговорил, так мол и так, теперь долго уж у вас не буду, улетаю учиться в другие места. Попрощаться приходил, а сам только и думает, что бы она его слова услышала и проститься прибежала.

Под вечер откинулся полог палатки, и зазноба Монастырёвская появилась. Слова сказать не успели, как уже оказались в объятиях друг друга. Случилось то, что всегда с молодыми случается, когда сердце за голову думает. Еще два вечера приходила внучка шамана к Илье и клятву с него взяла, что явится он за ней на следующую весну, как только снег сойдет.

Наутро собрал Илья свои пожитки и двинулся привычной тропой до поселка, чтобы оттуда на Красноярск автобусом добираться.

Идет Монастырёв-младший знакомой дорожкой, песенку под нос свистит, обдумывает, как он житьё-бытьё своё в чужом городе налаживать станет, красавицу свою нежную вспоминает, и грустит, и радуется.

Только вдруг на привычном месте, на любимой тропе ударило чем-то по правой ноге с двух боков, лязгнуло, зубами железными насквозь прошло. Упал Илья, от боли резкой невыносимой, сознание потерял.

Пришел в себя не скоро. Боль острая, тяжелая от ноги по всему телу идет. Заставил себя приподняться и сесть. Ну и дела. Нога в крупном волчьем капкане. В самый центр капкана наступил, зубья голенную кость поломали, покрошили. Крови потерял – не меряно. Идти дальше, – сил нет. Ногу из зажима освободить смог к вечеру. Рану водкой залил, тряпицей перемотал. На ноги попробовал подняться – нет, не выйдет. Тогда ползком. Сколько прополз – не помнит. Нашли его случайно через день инспекторы, которые шли новые места вырубки леса определять. Пока до больницы довезли, пока мать в поселок прилетела. Врач был категоричен или нога, или жизнь. Отняли ногу по самое колено. Отцу и сказать побоялся, что к тунгусам ходил, что бы гнев его партийный на людей не навлечь. Какой теперь из него геолог на протезе. Перевёлся на экономический. В тайгу Илья теперь не ходок. Только в памяти и во снах прошлая любовь являлась, да мокрой от слез досады и горя подушкой по утрам встречала его новая жизнь одинокого затворника.

Ждала Илью шаманская внучка, всю осень, зиму и весну ждала. Позор свой спрятать не смогла и не хотела. Вот вам назло всем будет у меня сын и муж меня по весне заберет. Ничего никому не дала с собой сделать. Спасибо, что новый русский брат, который из России от покойного деда пришёл, помог отстоять ребенка перед стариками. Странный он такой – этот брат Николай. Живёт сам, не на стойбище. По-тунгуски говорит, людей лечит, знает много. Приходит когда хочет, всегда в нужный момент и уходит не прощаясь.

В мае родила она сына. Эрликом назвали. Похож мальчишка на тунгуса и на русского похож. Гнать его не гнали, но не любили. Чужой он всем. Изждалась она Илью, сил нет. Который год ходит по тропе к тому месту, где он палатку свою всегда ставил. Никому её не жалко, никому Эрлик её не нужен. Только брат Николай утешает и мальчишку любит. Наверно, думает она, свою русскую кровь жалеет. Как-то сказала ему об этом, а он в ответ, мол, не так это, я род Бальжитов сберечь хочу и Эрлика шаманом сделаю, не беспокойся, всё хорошо будет, а про Илью ни слова. Взмолилась она, раз шаман ты, скажи, где мой русский муж, почему не идёт за мной и за сыном, может умер он, может заболел, а может забыл меня – скажи! Хорошо, отвечает шаман Николай, скажу! Забыл он тебя, всё у него есть – и жена другая, и сын от нее. Не нужна ты ему и позор твой для него только смех и веселье. Смотрит она в глаза шаману и не видит там ничего кроме Ильи. Глаза голубые-голубые у шамана Николая, как небо, как у мужа ее неверного.

Пошла она летней ночью по лунной тропе, по той дорожке, что луна по тайге ведет и через речку узеньким мостиком перебрасывает. Пошла по берегу, по реке пошла и не свернула с тропинки, пока не забрали её к себе навсегда духи речные.

Остался Эрлик круглым сиротой. Записали его в документах Эрликом Ивановичем Ургалчиновым. Эрликом горемычная мать назвала, Иванович, потому, что отец русский был, Ургалчинов, потому что в роду таких имен не бывало.

Растет с другими детьми, а всем не свой, всем чужой. Только шаман Николай его любит. Эрлик как постарше стал, так вовсе к Николаю перебрался. Живёт паренёк с обидой, не любит он тунгусов, жажда мести за мать всему роду его сердце рвёт.

Снова Эрлик убежал из стойбища. Идёт вверх по берегу реки к шаману Николаю. Зубы сжимает изо всех сил, напрягает скулы, чтобы не пустить на волю слёзы обиды на свой род. Слёзы просятся, колют изнутри, собираются водой в носу. Эрлик с быстрого шага переходит на бег, – ноги громко стучат по сухой береговой гальке, звук гулко мажется по поверхности речушки.

Вот нога предательски подворачивается, и мальчик больно падает на безразличные к его страданиям камни. Слёзы без спросу вырываются наружу и текут горячими солёными водопадиками прямо в рот. Мальчик садится на камни и начинает реветь. Ревёт не по-детски сердито, с завыванием, словно раненный дикий зверёныш. Нащупывает на лбу кровоточащую ссадину и кричит свои задуманные на будущее дела-проклятия:

– Всех убью! Изведу! Медведю скормлю ваше мясо! Мангысом стану, загрызу весь проклятый ваш род!

От его не детских угроз затихают и прячутся под воду речные духи-оми. «Горе подрастает для тайги! Великое горе!» – шепчут они друг другу плеском воды о каменистый берег.

Эрлик поднимается, подходит к воде, на четвереньках умывается. Смотрит на весёлую чистую воду, беззаботно прыгающую у него перед носом, наклоняется и кусает речку. Кусает несколько раз, клацая зубами.

– Всех загрызу! Всех, кто меня обижал, и кто не заступился! – Смотрит на воду и добавляет. – А тебя высушу навсегда, как свои слёзы!

– Эрлик! Ты кого там пугаешь? – Слышит у себя за спиной самый родной голос на белом свете.

Вскакивает и бежит в объятия шамана Николая.

– Только ты, ты меня любишь, русский шаман! Больше никто! Все ненавидят меня! Все тунгусы мне враги!

Слёзы уже закончились у Эрлика, он собачонкой тычется в пояс Николаю. Шаман гладит чёрные блестящие волосы племянника, глядит на ребёнка с печалью в глазах, с болью в сердце.

– Они не злые, Эрлик! Глупые они. Глупые и слабые. А ты будешь сильный, умный и добрый.

Мальчик отрывает лицо от пояса шамана, смотрит глазами полными злобы.

– Нет. Добрым я не буду. Умным и сильным стану я. Можно я у тебя поживу? – Тут же задаёт вопрос о том, ради чего и пробирался лесом, – пожить у дядьки.

– Конечно, Эрлик. – Улыбается русский шаман. – Идём. Идём, дорогой мой. Я тебя вкусной рыбой угощу.

Николай с места на место не кочует. Он как другие вдогонку за зверем не ходит, стойбища не меняет. Жилище его – не-то низкая в пол человеческого роста хатка, не то вылезшая вполовину на поверхность землянка. Внутри очаг, шкуры настелены, по стенам утварь всякая висит, ружьишко, нож, топор отдельно в самом сухом углу лежат. Тунгусы называют его жилище белой юртой. Отшельник он, к людям идёт – если только на помощь позовут. Но слава добрая о нём и его умениях по всей тайге быстрокрылой птицей летит.

– Я больше у тунгусов в стойбище жить не стану. – Говорит Николаю Эрлик вечером, поворачивая мясо над костром. – У тебя жить буду всё лето, каждый год. Потом в интернате, в школе. Пока учить будут. Летом опять у тебя.

– Хорошо. – Улыбается Николай. – Где тебе ещё жить? Негде. Живи у меня.

– Учить меня будешь шаманскому делу. – Твёрдо заявляет Эрлик. – Всему, всему.

– Буду, конечно. Ну, я ведь тебя и так учу.

– Нет! Ты пока слабо меня учишь. Я сильно хочу. Большим шаманом буду. Как предок Бальжит!

– Будешь! – Вздыхает Николай. – Это тебе на судьбе написано.

– Я хочу молодым всему обучиться, – продолжает гнуть своё Эрлик, – молодым как ты. Борода у тебя есть, а ты, дядя Николай, молодой. Другие шаманы старые, а ты молодой.

– И ты, Эрлик, будешь молодым шаманом. Дай срок – научу.

С этого дня Эрлик на стойбище появлялся лишь вместе с Николаем, – на праздники или если Николай по делу приходил. Забывать стал Эрлик, как казалось Николаю, старые обиды на тунгусов: как его мальчишки всем скопом били, как со стола лишь объедки ему перепадали, как самую старую одежду он носил. Но пришло время, когда шаман осознал ошибочность своих надежд.

Минуло уж семь лет и решил Николай подбираться к серьёзному наставлению Эрлика на путь мудрости. Стал рассказывать понемногу про обязательное умение шамана восходить в верхний мир к белым духам. Эрлик слушал его, да не внимал. Морщился, свистел, отворачивался, а однажды сказал прямо:

– Дядя Николай, не нужен мне верхний мир. Не хочу я быть белым шаманом. Слабые они. Я буду кара-кам – чёрный шаман. В нижний мир обучи опускаться меня, с чёрными духами встретиться хочу.

Задумался Николай как пареньку его ошибку объяснить:

– Слушай внимательно, Эрлик. Правда это, что кара-кам силу берёт от шайтанов и мангысов, правда и то, что могущество кара-кама не подвластно созерцающему Тенгри, правда это. Но не сможешь ты добрых дел совершать. Болезни, порча, смерть – только такие союзники станут тебе подвластны. И в этом могуществе твоём, будут спрятана слабость твоя. Никогда, если не дружить с белыми сэвэками, не излечишь даже самого дорогого человека, не проведёшь чистой души в верхний мир, не будет тебе места на праздниках и свадьбах. Тогда страшное имя твоё Эрлик-хана, станет силой и проклятием на всю жизнь.

Говорит Николай и видит как горят чёрные смоляные глаза у Эрлика, как каждое слово, которое Николай считает грозным предупреждением, для юноши сладкое и желанное.

– Да! Да! Этого я хочу, шаман Николай! Не зря глупые тунгусы назвали меня Эрликом! Буду я кара-камом! Это мой путь!

Помолчал Николай, подумал:

– Хорошо, стану тебя серьёзно учить. Нет у меня права отказать тебе, хотя я очень этого хочу. В роду Росомахи только сирота может быть наставлен на путь шамана. Хочешь в нижний мир – иди. Может быть, придёт время и дороги наши окончательно разбегутся, а может быть, сам захочешь взойти в верхний мир. Не ведомо мне это. Не время узнать будущее никому из нас. Только есть у меня, Эрлик, одно условие.

– Скажи какое! – Горячился юноша. – От тебя, дядя Николая, любое условие приму.

– Хорошо. Прежде чем окончательно избрать тёмный или верхний путь – пройдёшь испытание. Станем мы с тобой звать духов. Какой первый откликнется на твой зов: белый или чёрный, значит такого цвета твоя дорога. Согласен?

– Ха! Ты белого позовёшь и обманешь меня! – Не верит Эрлик.

– Нет! Тут от меня мало что зависит. На истинный цвет твоей души откликнутся сэвэки.

– Согласен! – Кричит Эрлик. – Давай скорей их звать.

– Погоди. Не сегодня. Должны мы всё подготовить. Да! Чуть не забыл. Дух, или духи, которые явятся, должны тебе открыть своё имя настоящее, а ты это имя вслух назвать. Узнавание духа по имени станет жребием твоей судьбы.

Улыбается Эрлик в ответ.

– А что будет, если не узнаю?

– Плохо будет. – Спокойно отвечает Николай. – Сожрёт он твою душу в плату за пустое беспокойство. Безумцем, юродивым станешь.

– Жестокая плата. – Скривился Эрлик. – Не погубить ли ты меня задумал, русский шаман?

– Нет. Я честен с тобой, племянник. Одного рода мы, одной крови. Только нет иного способа стать кара-камом, кроме как пройти это испытание. Я защитника тебе призову – мать-Росомаху.

– Кто такая мать-Росомаха? – Удивляется юноша.

– Прародительница и защитница рода. Её даже сэвэки побаиваются. Грозная и сильная она. Было время, она сторожила мои кости перед мангысами, чтобы не разбили и не разбросали. И тебя посторожит.

– Я готов! Пусть всё будет как ты сказал. Мне бояться нечего. Пусть другие меня боятся.

– Тенгри свидетель, – я тебя предупредил. Да будет так! – Поднялся от костра Николай и пошёл в тайгу, не оборачивая лица к Эрлику.

Ещё семь дней пытался Николай убедить Эрлика, что дорога в нижний мир и путь чёрного шамана худшее из того, что можно пожелать посвящаемому. Эрлик в своём юношеском упорстве был непреклонен и, как думалось Николаю, жесток, прежде всего, по отношению к самому себе.

– Или ты направишь меня тайной дорогой, или я пойду в чужие места искать другого учителя! – Категорично заявил Эрлик и Николай прекратил пустые споры.

Для церемонии узнавания духа поставил Николай три «туро» (деревья с обрубленными ветками и сохранёнными верхушками). Два туро вкопал рядом в метре расстояния и набил между ними семь перекладин. Третье туро поставил в нескольких метрах на юг от первых двух и связал верёвкой с восточным туро. На верёвку надел пять колец-джульду, в которых будет появляться дух для разговора с избранником.



– Сядешь на шкуру между двух ближних туро, намажешь глаза приготовленным мной зельем. – Объяснял Эрлику правила узнавания духа. – Верёвка-сиджим – твоя дорога. В центре каждого из пяти колец, подлетающих к тебе, явится дух, которого надо узнать, с которым следует почтительно говорить. После очередного кольца поднимайся между двух туро на одну тапта-перекладину. Я буду рядом. Чем сумею, помогу. Даже если охватит тебя страх – не беги, не смей показывать духам своей спины. Труса сразу убьют. Если вдруг почувствуешь, что можешь летать, медленно поднимайся над землёй возле тапта. Держись за неё рукой, не отпускай. Иначе, когда станешь лёгким, духи могут вдохнуть тебя с воздухом в свой желудок и нырнуть в тёмный мир. Делай всё по моим наставлениям и Тенгри отмерит тебе судьбу. Проведём узнавание днём, ночью тёмные духи с тобой даже говорить не станут. Просто убьют.

– Я не боюсь! – Смеётся Эрлик. – Они меня давно к себе зовут, когда я сплю. Я во сне со многими из них встречался и долгие беседы вёл. Я для них свой, им мой запах родной.

– И всё-таки днём будем делать. – Настоял Николай. – Я не хочу один остаться среди ночи, ничем тебе не помочь.

Настал выбранный день, когда дохлая рыба, отнерестившись, заполнила реку и вороны стали клевать падаль на берегу. В такое время все сыты в тайге и тёмные духи не столь кровожадны как обычно.

Утром Николай и Эрлик застрелили в тайге молодого оленя, сняли шкуру, собрали кровь в бурдюк так, чтобы ни капли не пролилось на землю. Этой кровью обмазали основания туро и все тапта, помочили в крови верёвку-сиджим и кольца на ней.

Лучшие куски мяса Николай разложил под верёвкой на земле. Чтобы каждый дух смог забрать свою свежую жертву.

Намазал Эрлик глаза волшебным зельем, выпил отвар для путешествующего по сиджим-дороге и сел под туро в ожидании гостей.

Встал Николай возле южного туро и запел песнь-приглашение к белым и тёмным сэвэкам, песнь про свежее сладкое мясо оленя, про его горячую кровь.

О, духи светлого мира и мира теней!
Вот вам мясо, которое хотели!
Вот вам джульду, чтобы прийти!
Вот вам избранный, чтобы спросить!
Вот вам сиджим, чтобы его впустить!
Придите, о, сэвэки!
Спросите его, о, сэвэки!
Пощадите его, о, сэвэки!
Мясо возьмите, о, сэвэки!
Пустите его на тапта!

Эрлик в такт пению раскачивается, бряцают железки, монетки, мелкие косточки на его тяжёлом наряде путешествующего, на красном халате, обрызганном трижды оленьей кровью. Чувствует он, как тело его теряет свой обычный вес и становится лёгким, невесомым, кажется, самый слабый ветер своим дыханием может поднять его и вознести к облакам. Держится крепко левой рукой Эрлик за нижнюю тапта, а перед глазами расплывается тёмным пятном шаман Николай, размазываются и исчезают деревья, только видны сиджим и ещё пустые джульду висят на нём.

Погостил взгляд Эрлика ещё чуть-чуть в этом мире и переместился в иной тёмный, неведомый. Видят глаза его чёрное-чёрное поле, пусто оно, холодно, усыпано белыми костями и свистит семью гуляющими ветрами. Слышит Эрлик как стукнуло о прочие первое джульду и понеслось по сиджиму ему на встречу. В тёмном поле появился катящийся обруч-колесо, мчится, крутится, хрустит по сухим костям. В колесе старуха костяной иглой шьёт рубаху из человеческой кожи. Волосы у бабки по ветру полощутся, седыми клоками до неба поднимаются. Там, где игла кожу не берёт, старуха дырку своими гнилыми клыками протыкает. Чем ближе круг-джульду к Эрлику, тем слышнее злобное рычание старухи и проклятия, которые она посылает:

– Кто потревожил меня за работой? Кто в мой мир забрался? Чьё мясо буду жрать? Неужели некому назвать имя моё, поклониться достойной старости моей?

Подняла старуха взгляд от своей работы. Увидела Эрлика, захохотала грохочущими раскатами преисподней:

– Кто я? Назовёшь или сдохнешь?

– Ты, мать-Преисподняя, мать всех поземных духов и девяти невест! Ты та, которая стоит у ворот и переводит через мост, взявши путника за верёвку! Вот тебе мясо оленя! Вот тебе мой сиджим! Переведи меня в свой мир! Дай мне дорогу кара-кама, о, грозная мать!

– Ах! – Зарычала старуха. – Осталась я без человечины сегодня! Только оленина мне в угощение! Узнал и назвал ты меня, Эрлик! Беру в руки свои твой сиджим! Поднимайся на следующее тапта! Заходи на мост но, берегись, наглец! Впереди другие тебя встретят!

Увидел шаман Николай, что первым вышел дух чёрной Матери навстречу Эрлику, что чёрный дух выскочил на чёрный цвет Эрликовой души. Усмехнулся Николай всем своим прошлым переживаниям. Не могло быть иначе с Эрликом. Не могло.

Эрлик лёгкое тело над землёй поднял, взялся рукой за второе тапта, услышал как, в оставленном мире, толкнул по верёвке Николай второе джульду.

Полетело, засвистело джульду навстречу Эрлику, и на второй ступени оказался он, на тонком мосту над бурлящей рекой. Стоит он над самой серединой молочной реки, которая берёт начало от вымени Серебряной Оленихи. Ветры мост качают, под ногами доски трещат, хотят духи выкинуть Эрлика в молочную реку. Помнит он – кто в молочную реку упадёт, превратится в красную рыбу, эту рыбу поймает и проглотит дух медведя. Кого дух медведя проглотит, тот внутри встанет в полный рост, силу медведя заберёт, его шкуру с себя снимет, в своей юрте под ноги постелит и станет непобедимым воином. Ухватился Эрлик покрепче за тапта и прыгнул бесстрашно в молочную реку. Стал красной рыбиной, поплыл сам в открытую пасть-пещеру медведя. В медведе в полный рост встал, его шкуру с себя содрал и вернулся на мост, летя по воздуху, как птичий пух. Ворчит у него под ногами медвежья шкура:

– Назови моё имя, содравший меня, забравший мою силу?

– Имя твоё Чёрная Медвежья Пасть! Ты ворота в нижний мир! Через тебя начинается моё оргиски – нисхождение во тьму.

– Правильно назвал! – Радуется шкура. – Иди не оглядывайся.

Заволновался шаман Николай, оставшийся в этом мире. Не ожидал он, что дух Чёрной Медвежьей Пасти разрешит Эрлику осуществить оргиски, которое дозволено только старым опытным шаманам. Думал он, что Медвежья Пасть велит Эрлику возвратиться.

Взошёл Эрлик на третью тапта и толкнул Николай по сиджиму третье джульду. Стоит Эрлик перед большим чёрным шатром. Откинулся полог шатра, вышли из него девять девушек в чёрных одеждах. Каждая держит в руках блюдо с вареным мясом, каждая смотрит на Эрлика ласково, каждая хочет его в мужья.

– Выбери себе жену среди нас, молодой шаман! Без спутницы не пройти тебе оргиски. – Обращается к нему старшая девушка. – Прояви в чёрном шатре свою мужскую силу, покрой избранную так, чтобы крик её сладострастный донёсся до неба и пронзил преисподнюю. Только смотри, не ошибись! – Смеётся девушка. – Тебе только одна подойдёт. Другие – нет!

Тут все девять девушек засмеялись, скинули с себя одежды, предстали перед Эрликом во всей красе и наготе.

Растерялся юноша – все хороши. У той бёдра крутые, у этой грудь загляденье, другая стройна как берёзка, а эта пышная и сочная как сладкий сон.

Вдруг за спинами красавиц появился зверь, Росомаха с белыми клыками. Слышит Эрлик её голос у себя в голове:

– Смотри, юноша! Я сейчас буду бегать перед невестами и хвостом их между ног щекотать, языком их прелести стану лизать. У восьмерых от такого прикосновения кровь в глаза ударит и клыки сквозь красные губы полезут. Это те, которые жениха на брачном ложе убивают и съедают. Только одна из них засмеётся и меня погладит. Её в жёны бери.

Стала Росомаха меж ног у нагих девиц шнырять, хвостом щекотать, языком лизать. Видит Эрлик, как кровью у них глаза налились, как клыки злых мангысов губы удержать не могут. Только пятая по счёту весело хохочет, гладит мать-Росомаху.

– Ты будешь мне женой! – Указал Эрлик на пятую девушку и взял её за руку.

– Имена наши назови, наглец! – Зашипели гадюками восемь мангысок.

– Вы все дочери матери-Преисподней, Чёрной Старухи, которую я встречал! Ваши имена: Злоба, Ненависть, Презрение, Жадность, Голод, Болезнь, Порча, Зависть. А невесту мою зовут – Добыча Шамана. Она пойдёт со мной в шатёр.

Покрыл Эрлик свою магическую жену с такой мужской силой, что голос её страсти и счастья пронизал все три мира. Закрыл уши Николай, чтобы не слышать как племянник его прошёл ещё один обряд посвящения в кара-камы. Тот, кто получил в жёны дочку Преисподней, никогда уже на светлый путь не встанет, – связан он с тёмным миром брачным обетом, семя его засеяно в потомках мира теней.

Понеслось к Эрлику четвёртое джульду. Ухватился он левой рукой за четвёртую тапта, а правой держит за руку свою жену-Добычу. Стоит Эрлик с женой перед юртой сложенной из костей, а верх юрты составлен из человеческих черепов.

– Ты меня так хорошо покрыл, – говорит Эрлику жена, – что я тебя обманывать не хочу. Настоящее имя этого духа я не должна тебе назвать, должна назвать неправильно. Я лучше помолчу.

Услышали они грозный голос:

– Войдите в мой дом! Разделите со мной мою пищу!

Ступили они за порог юрты и предстал перед ними великан о трёх головах, сидящий над казаном полным человечины. Одет мангыс в чёрный как ночь халат, расшитый серебряными звёздами и золотой Луной.

Во всех трёх ртах, на каждом клыке висит у него по человеку, проткнутому насквозь. В волосатой лапе держит великан костяную ложку, которой помешивает в котле страшное варево.

– Садитесь на шкуры! – Велит гостям. – Ешьте!

– Я кара-кам! – Отвечает Эрлик. – Мне человека есть нельзя. Сам знаешь.

– Тогда я тебя съем! – Хохочет мангыс и тянет к Эрлику свободную левую лапу.

– Ешь! – Спокойно отвечает Эрлик. – Только помни, что я проглоченный Медвежьей Пастью и разорвавший тело Медведя изнутри. Хочешь, и тебя разорву, а твою шкуру постелю себе под ноги.

Остановился мангыс, задумался.

– Ладно. Пусть тебе жена скажет, как моё имя, а ты громко повтори. И пойдёте себе с миром.

– Зачем женщину думать заставлять. – Улыбается Эрлик. – Я и так знаю твоё имя. Ты Тот Кто Сторожит Кости, ты Хозяин Смерть, Дух перед дворцом Эрлик-хана!

Затрепетал великан, сделался маленьким карликом, запищал тонким голоском:

– Молчи! Молчи! Нельзя вслух моё имя называть! Иначе умру я! Кто будет кости сторожить?

Поднялся Эрлик, поклонился карлику:

– Спасибо тебе, что сторожишь кости в земле, держишь в юрте своей умершие души. Живи себе спокойно, а мы дальше пойдём.

Последнее пятое джульду помчалось по сиджиму, – оказался Эрлик перед дворцом-логовом подземного властелина. У входа к четырём коновязям привязаны четыре зверя.

Северный зверь – олень быстроногий, южный зверь – конь вороной, восточный зверь – серебряный волк, западный зверь – чёрная змея. Откинул полог Эрлик и вошёл в чертоги властителя, жена следом. Видит он стоит спиной к нему человек в красном халате, стучит в звонкий бубен, смешную песню поёт:

Увидишь меня,
Узнаешь себя.
Нет дороги без конца,
Любой путь – замкнутый круг.
Если родился,
Значит умрёшь.
Если умер,
Тогда родишься.

– Здравствуй, шаман! – Приветствует человека Эрлик. – О чём твоя песня?

Повернулся к Эрлику шаман в красном халате, – обомлел Эрлик. Видит, что этот шаман – он сам.

– Что, кара-кам, не ожидал встретить себя самого? – Смеётся человек. – Кого же ты хотел увидеть, кого встретить хотел в конце пути?

– Я ожидал повстречать грозного Эрлик-хана, властителя преисподней. – Отвечает молодой шаман.

– Ты его и встретил. Разве самое желанное, что находит в пути человек, не есть он сам?

– Ты прав, великий Эрлик-хан!

– Разве путь, которым пойдёт человек, не создан изначально в самом человеке?

– Создан. Ты прав, о, Властитель тьмы!

– Разве, всё найденное в дороге, не то же самое, что кажется утерянным перед ней?

– То же самое, Хан нижнего мира!

– Садитесь! – Указывает Эрлик-хан гостям на шкуры. – Слушай меня, молодой шаман.

Ты думал, что я страшный и злой? А увидел такого же человека в красном халате.

Ты думаешь, что достиг многого, пройдя тёмный мир? А я могу стукнуть в свой бубен, и ты обратишься в прах.

Ты думаешь, что дорога идёт вперёд? А любая дорога это круг. Слушай меня и я расскажу тебе, что есть истинный путь мудрости.

Когда я был молод и ретив, я готов был сражаться с каждым встречным. Так я и поступал. Не было батыров равных мне по силе. От одного моего имени разбегались все, кого я мог вызвать на бой.

Однажды у реки я встретил огромную змею, которая лениво грелась на солнце. Я выхватил нож из-за пояса и закричал ей:

– Давай сразимся!

– Ты уже проиграл. – Ответила мне змея.

– Как я могу проиграть, если бой ещё не начался?

– Злость и нетерпение твои – твоё поражение.

– Это ярость молодого воина. Защищайся старуха! – Вскрикнул я и бросился на врага. Но змея быстрым ударом хвоста сбила меня с ног и проглотила. Внутри змеи в моё тело одновременно впилась тысяча ножей, и страшная боль разорвала моё тело. И когда я понял, что умираю, змея вдруг превратилась в мою покойную мать, а я в ребёнка на шкурах возле неё. Мне стало тепло и хорошо, я был счастлив, смеялся, играл, обнимал свою матушку. И в самый пик детского счастья я снова очутился в брюхе змеи, весь утыканный острыми ножами. Но лишь я собрался умереть, как опять стал ребёнком возле матери. Такая перемена счастья и горя, доброты и ненависти, надежды и отчаяния повторилась семь раз. Наконец, я взмолился:

– О, Змея, я проиграл бой до его начала, потому, что смотрел на всё в мире лишь с одной стороны. Отпусти меня и назови мне своё имя!

Вмиг после этих слов я оказался сидящим на ковре возле огромного старца в голубых одеждах, который держал в одной руке плётку, а в другой сочный кусок мяса.

– Я, Тенгри! – Улыбнулся старец. – Это я ждал тебя в образе змеи на твоём пути.

– О, сияющий Тенгри! – Упал я на колени перед старцем. – Прости меня. Никогда больше я не буду жесток и злобен.

– Нет. – Сказал Тенгри. – Я устал управлять и счастьем и горем, и добротой и ненавистью, и светом и тьмой. Теперь ты, понявший мудрость мироустройства, возьмёшь эту плеть и будешь царствовать в подземном мире. Ибо управляющий тёмной силой должен понимать и чувствовать справедливость наказания. В этом равновесие всего. С тех пор я, осознавший меру мыслям и делам, царствую здесь.

Да, Эрлик, твой путь будет чёрным. Но лишь ступая по чёрному пути, ты сможешь однажды послужить светлому делу.

Теперь оставь мне свою жену, ибо она моя жена, потому что всё взятое – есть моя Добыча. Пой, танцуй и прыгай высоко, кара-кам! И когда прыгнешь так высоко, как летает птица, хватайся левой рукой за шестую тапта, а правой за седьмую. Так ты вернёшься в земной мир!

Сказав так, Эрлик-хан лёг на ковёр, а жена-Добыча принялась почёсывать ему пятки, чтобы его сон был сладок.

Молодой тунгус стал петь песнь шамана-птицы, плясать и подпрыгивать. Он прыгал очень высоко, долетая до самой вершины подземного мира, но никак не доставал левой рукой даже шестую тапта.

Тогда Эрлик-хан открыл уже застланные грёзами сна глаза и лениво сказал:

– Ты мешаешь мне спать, шумный кара-кам! Прыгай ещё три раза. И если не уцепишься за тапта, останешься навсегда в моём дворце, будешь чистить и купать четырёх зверей со всех концов света.

Испугался молодой шаман и прыгнул так высоко, что скользнул пальцами по шестой тапта.

Прыгнул во второй раз ещё выше и ударил по шестой тапта ладонью, но не успел ухватиться.

– У тебя остался последний прыжок! – Предупредил его Эрлик-хан и сел на ковре, проявляя любопытство.

И когда кара-кам прыгнул в третий раз у него между ногами, словно конь у всадника, появилась мать-Росомаха и поднесла его к шестой и седьмой тапта. Крепко ухватился Эрлик за ступени восхождения и вырвал своё тело из мира теней.

Очнулся Эрлик, видит у себя над головой два туро и семь тапта, рядом у костра ждёт его возвращения шаман Николай.

– Вернулся из оргиски? – Спрашивает.

– Кажется. – Отвечает Эрлик. – Сколько я пробыл там?

– Семь дней. – Смеётся Николай. – Семь дней и в солнце и в луну ждал я тебя. Не зря спускался?

– Не зря. Теперь известно мне равновесие, которое создаёт подземный мир. Теперь знаю я свою часть в равновесии жизни созерцаемой Тенгри. Теперь ведомо мне, что без моего чёрного пути не будет у других светлой дороги.

– Хорошо. – Говорит шаман Николай. – На этом прекращаю я твоё обучение. Дальше сам пойдёшь.

– Пойду. – Соглашается Эрлик. – Правда, осознал я, что дорога – круг. Откуда вышел – туда вернёшься.

– Да, – улыбается Николай, – дорога – это круг. Но неизвестно никому, когда дорога сложится петлёй и круг замкнётся. Вот ты и отправишься искать своё соединение поступков и слов в священный круг-бубен.


стелина. умершие души. е варево. с тёмным миром брачным рте под ноги поА у Сергея Павловича Монастырёва, у старшего сына гладко жизнь пошла. Всё вышло, как отец планировал. На пятом курсе женился на дочери директора завода, а через время главным комсомольцем Красноярского края стал. Только самые светлые перспективы впереди. Дочь у него родилась, Эллой назвали. Красавица, умница, школу с золотой медалью закончила.


Младший, Илья Павлович, один живет, на протезе прыгает, на большом предприятии главным экономистом работает. Все у него есть – и деньги, и связи, и людское уважение – счастья нет.

Пришло время Эрлику школу заканчивать. Ничего сироте хорошего не светит. Всю жизнь в тайге придется с дядькой Николаем доживать. Постиг он неплохо основы шаманского мастерства, но не признают никогда в нем тунгусы своего учителя.

Решил Николай грех свой искупить. Поехать в Красноярск и найти отца Эрлика. Решил – сделал. Две недели в городе околачивался, пока разузнал, как этого человека найти, где он живет.

Вечером в квартиру одинокого главного экономиста раздался поздний звонок. Илья уже спать стал устраиваться, протез отстегнул, а тут гости нежданные. На костыль оперся и попрыгал к дверям. Открыл – на пороге тунгус стоит.

─ Узнаёшь меня, рыбак? – Спрашивает.

─ Постарел ты, незнакомец, но узнаю. Проходи!

Вошёл, сели.

─ Что нужно тебе? – Говорит Илья.

─ И много нужно и мало.

─ Это как понимать?

─ А так понимай, что расскажу тебе много, а то, что потом сделаешь для одного человека, всё тебе мало будет казаться.

─ Снова знаки дурные мне подаёшь! – Разозлился Илья. – Я уже привык сам жить, никого и ничего мне не надо.

─ А знаешь ли ты, что сын у тебя есть? – Интересуется гость.

─ Зачем ты душу мне рвёшь? Какой еще сын! Один я как перст, калека безногий.

─ Нет. Не один. Ждала она тебя, очень ждала. Сил не хватило – утопилась. Сына от тебя родила, Эрликом назвали. Школу закончил, куда ему дальше? Возьми его к себе. Только не говори, что отец ты ему, обозлиться, не простит. Хотя злиться ему на меня надо, и тебе тоже.

Илья от таких слов побледнел, голову в руки уронил, разрыдался и от счастья, и от горя.

─ Простишь ли ты меня, Илья Монастырёв? – Спрашивает незнакомец.

─ За такую весть, что сын у меня объявился, прощу тебя, богом клянусь, только не знаю за что.

─ А за то, – продолжает гость, – что это я тебе капкан волчий на тропу поставил, да за то, что ей сказал, что вижу шаманьим взглядом, что у тебя жена и сын в городе и, что счастлив ты. А на следующую ночь утопилась она. Грех на мне неискупимый, и я его как мог делом исправлял, растил Эрлика, при себе держал, от невзгод берег. Вот так-то, Илья!

─ То ли зверь ты, то ли человек, – отвечает Илья, – а только я столько страданий перенёс, что видно мне во взгляде твоём муки душевные неизлечимые. Ты у меня забрал счастье, ты и возвращаешь. Я прощаю тебя.

Тут очередь шамана пришла разрыдаться как мальчишке, все слёзы вылил, что столько лет в сердце держал. Всю ночь проговорили они, что да как делать с Эрликом, как его с Ильёй Павловичем познакомить.

Порешили, что привезёт его через пару недель Николай в Красноярск и подадут они документы в Лесохозяйственный институт. Уж Илья Павлович о поступлении похлопочет. А заночевать придут к нему, якобы как к старому другу дяди Николая. На том по рукам и ударили.

Так оно и пошло. Эрлик не столько в общежитии вечера проводит, сколько у Ильи Павловича живет. Крепко мальчишка к одноногому привязался. Всё-то у него «дядя Илья сказал» да «дядя Илья велел так сделать». Даже у Николая летом в тайге надолго не задерживается, стремиться всей душой к Илье Павловичу. Николай и не в обиде, напротив, разве оно плохо, что сын при отце, хоть и не знает того.

Все бы у Монастырёвых и дальше синей птицей счастья летело, а не поймёшь, то ли кровь к крови потянулась, то ли кара господня за дедовский грех пришла, то ли наговор таёжный шаманский подкрался, – увидел Эрлик Эллу в гостях у брата дяди Ильи и влюбился на всю жизнь.

Любовь эта боком вышла всем. Илья против встал. Обозлило такое отношение Эрлика, посчитал он, что его как сироту безродного к Элле подпускать не хотят.

Старший брат, Сергей Павлович, на Илью накричал: «Держи, – говорит, – своего зверёныша таёжного подальше от дочери моей!» А дед, Павел Монастырёв, который и так обижался на Илью за тунгусского приёмыша, от новости неожиданной за внучку переволновался и за прошлое свое страху натерпелся, от инсульта в больнице дуба дал.

Снова всё против горемычного Эрлика повернулось, дядя Илья хоть по-прежнему и привечал его, но взгляд поменялся, в глазах сухость, холод, только иногда забытым теплом повеет, как по ошибке.

Элле этот Эрлик только забава. Своенравная росла, властная – дедова кровь. Нравилось, что тунгусёнок за ней собачонкой бегает, служит, внимает голосу и желаниям своей богини.

Запретил дядя Илья строго-настрого Эрлику к Элле и близко подходить, а ей отец велел забыть, что есть на свете такая игрушка как Эрлик. А только вышло всё наоборот. Разругались в доску Элла под Новый год со своим женихом и заявилась к Эрлику в общежитие. Он от её нежданного визита дар речи потерял. А Элла уселась у него на кровати ногу за ногу, головку на подушку откинула и спрашивает его:

─ Правда это, что любишь меня больше жизни?

─ Правда! Люблю! – Говорит Эрлик, а у самого глаза горят и руки трясутся.

─ А сможешь всю жизнь только меня любить и служить мне?

─ Смогу. Никого мне кроме тебя не нужно!

─ Тогда возьми меня и люби! Люби горячо, нежно и страстно. Может быть больше не будет у тебя такого случая никогда!

И стала эта ночь и ночью великого счастья для одного и горьким развлечением для другой, а для всех Монастырёвых стала та ночь началом новых бед и страданий. Брат и сестра двоюродные, не зная о том, зачали новую жизнь, и от этого кровосмешения родилась девочка – Эвелина».


Вновь обнаружил себя Колчанов на мохнатой спине летящего зверя. Пропал у майора страх, попривык. Решил обратиться с вопросом: «Скажи росомаха, где я? Почему все вижу и слышу как зритель в кинотеатре?» Зарычал зверь, закашлял как собака – смеется. «Во сне ты, начальник! Пустили тебя поспать в чужую память, в чужие знания. Ничего, скоро выгоним, а пока дальше смотри!»

«Летит время жизни Монастырёвского клана. Дочь с внучкой нагулянной Сергей Павлович в Ленинград жить определил. Квартиру купил, работу хорошую нашел – только подальше с глаз от позора и пересуд. Сам часто к ним летает, а они к нему только иногда по большим праздникам.

Элла так и не призналась от кого дочь. Сам Сергей Павлович на Эрлика грешил – видны во внучке нерусские черты, но и тот-то молчит да отнекивается. Потихоньку гнев и обида ушли из сердца Сергея Павловича, и поселилась там тёплая дедовская любовь к внучке-шалунье. Бог с ним, кто виноват, главное есть молодое семя Монастырёвское! И Илья Павлович так к братовой внучке относится, как и у него никого дороже Ляли нет на белом свете. Элла им – грусть и забота, Эвелина – праздник и счастье.

А у Эрлика любовь и тоска на душе обернулись ненавистью лютой, и имя его страшное оправдывать себя стало, потому что означает оно демон-губитель, кровожадный владыка тьмы и творящий зло. Верят тунгусы, что если не беспокоить владыку Эрлик-хана, то и он не спешит нести зло людям, а если разбудить его, растревожить, то только берегись. Взбудоражила жизнь, обидела, попинала Эрлика Ургалчинова и вылезла его тёмная жестокая натура во всей беспощадности на белый свет. Искусства шаманские силу его укрепили, стал он грозой тайги и людей таёжных, и стали они Эрлика называть Проклятым Демоном. Без женщины обожаемой, без дочери единственной ходит злой Проклятый Демон по тайге чёрной силой, и нет спасения от него.

Эрлик у Монастырёва в лесной империи главный инспектор по вырубке леса. От него зависит, куда завтра лесорубы пойдут, где будут дерево валить, где посёлки ставить, кого с насиженных мест выгонять. Не щадит тунгусов Эрлик, не жалеет. Лучшие охотничьи угодья под пилу подставляет, самые сытные стойбища эвенкийские гонит с дедовских мест. Зверем рыщет по тайге, вынюхивает где люди осели, что бы там начать лесоповал. Идут за ним обозы с водкой для молодых тунгусов-охотников. Нате, пейте вволю! Не ходите на охоту, жен и детей не кормите, на стариков плюйте! Пей да гуляй глупый тунгус. А кто против него слово скажет, продажные лесники да милиционеры тут как тут. В кровь изобьют на глазах у детей, отберут всю пушнину добытую, а захочешь пожаловаться, в тюрьму упекут.

Пуще прежнего Эрлик залютовал, когда заезжий бизнесмен Эдуард Курдюм украл его Эллу. Влюбилась Элла с первого взгляда в человека этого, а может, не влюбилась, – её не поймёшь; может жизнь свою изменить захотела и судьбу свою в Курдюме увидела. Забрал Курдюм свою добычу таёжную – Эллу и Лялю и увез далеко-далеко. Навсегда.

Была у Эрлика малюсенькая надежда, что обретёт он счастье и заслужит хотя бы снисхождение своей ненаглядной. Теперь угасла надежда, умерла.

Чёрным вороном каркает над тайгой Проклятый Демон, завистливым взглядом сверлит чужое счастье, жестокими руками ломает чувства и судьбы. Молодых охотников спаивает, невест их бесчестит, девок молодых на потеху своим нукерам отдает. А особо сладко Эрлику развлечение умением шаманским на человека порчу навести, силой внушения тёмного, разума и памяти бедолагу подвернувшегося лишить. И хохочет, хохочет демон ненасытный хохотом безумным, горьким, холодным. Не осталось в нем ни тепла, ни света человеческого и даже чёрные шаманы в самую глушь лесную от него убежали.



Доходят до Сергея Павловича слухи про то, как Эрлик в тайге лютует и бесчинствует, а только не хочет он в это верить. Люб и дорог сердцу его стал Эрлик. Когда Курдюм с Эллой уехали, появились у Монастырева конкуренты наглые, жестокие. Потребовали – убирайся пока цел, а всё твоё наше будет. Много крови на себя Эрлик в этой войне принял, много грехов. Дерзостью и хитростью, бесстрашием и беспощадностью подавил врагов. Всех перебил, а уцелевшие навсегда удрали. Без Эрлика не удержался бы Монастырёвский клан, куда там, пылью бы лёг придорожной. Верит Сергей Павлович Эрлику, верит и боится. Ничего поперек сказать не может – кровь врагов их связала крепче слов любых, крепче слухов и наветов всяких.

Одна дикая любовь у Эрлика появилась. Подобрал он как-то в тайге молодую росомаху всю израненную выстрелами охотников. В доме у себя выходил, выкормил и как пса верного приручил. Теперь зверь лесной от зверя человеческого ни на шаг не отходит. За господина своего готов любого разодрать. Даже спят они вместе. Ляжет росомаха у Эрлика в ногах и сторожит его крепче любого охранника.

Илью Монастырева Эрлик совсем позабыл, не замечает его, как нет такого человека на свете. И увещеваний, и просьб дяди Ильи не слышат уши демона.

Одного только человека в тайге обходит Эрлик дальней стороной – шамана Николая. То ли боится, то ли время поджидает для встречи. А Николай единственной защитой у тунгусов остался. Идут они к нему, селятся поближе, помощи просят. Николай людей от эрликовой порчи лечит, память и разум возвращает, не велит водку пить, советует, куда за пушным зверем идти, как себя сберечь. Спокойнее, тише возле Николая жить.

Вот пришли старейшины родов к Николаю и говорят:

─ Скажи, Белый Шаман, как защититься нам от Проклятого Демона? Как мир и покой людям вернуть?

─ А вы что думаете? – Спрашивает их шаман Николай.

─ Думаем мы, – шепчут ему старики, – что надо вернуть тунгусам «Огонь Хэглуна». Пусть голосом своим установит он равновесие, пусть конем крылатым помчится к духам небесным и попросит кары для злодея и мира для тунгусов! Так мы думаем. Теперь и ты свое слово скажи!

─ Ладно! – Отвечает Николай. – Пойду я к Источнику Времен и загляну в него. Там увижу, как поступить.

─ Не ходи! – Взмолились старейшины. – Если не вернешься, как жить будем? Ты у нас опора и надежда. Совсем пропадем без тебя.

─ Нет! – Кричит Николай. – Нет пути другого! Только Источник Времен знает дорогу в будущее. Ждите меня, а я ухожу.

Есть озерцо чёрное небольшое в лесной глуши затерянное, что называют таёжные люди Источником Времён. Нет к нему прямой дороги. Оно само, если захочет, откроет дорогу, а нет – изменит, заблудит путника ложными тропами, голодом изморит, медведем затравит и выкинет к дому или безумным стариком, или вовсе никогда не выпустит. Нет на его берегах жизни ни птице, ни зверю, ни человеку. Тишина и покой спят в Источнике Времен.

Если же добрался туда, какой отважный герой, то, как гласит легенда, должен он найти у берега лодку старую одноместную. Полезай в ту лодку и плыви на середину озера. Как выплывешь в центр – пой заклинание духам перемен и бей веслом у левого борта лодчонки трижды. А потом проси у Источника Времён показать будущее и смотри на воду не отрываясь. Там вода явит тебе, то, что захочет Дух Источника Времён. Будет счастье тому смельчаку, если отпустит его озеро, если не разгневается, а коль не пожелает оно дела с этим храбрецом иметь, то закрутит под лодкой водоворот сильный, глубокий, подхватит гостя, крутанёт, вертанёт и проглотит навсегда. Так гласит легенда.

Три ночи просил Николай духов открыть ему тайную дорогу к Источнику Времен, три ночи пел он просительные заклинания грозные, страшные. Пел он духам, что если не откроют они ему тайной дороги, то изведет демон тунгусов и никто в этой части тайги не будет духам служить, песни им петь и жертвы приносить. Испугались духи песни такой, призадумались и на четвертую ночь велели шаману съесть грибы для грез и мечтаний. А на пятую ночь вынули они глаза у шамана и пронесли их над тайными тропами к Источнику Времён и велели глазам запомнить эту дорогу и никому не рассказывать. Долго добирался Николай к заветному озеру, много сил потерял, много ран получил. Упал он и решил, что сочтена сэвэками его дорога по этому миру. Лежит, слушает лес, но ни птичьей песни, ни крика звериного кругом. Как вымерло все. И принял шаман этот знак тишины необычайной, пополз из последних сил, и открылось ему ровное чёрное озеро. Увидел Николай Источник Времён.

Разыскал у берега лодчонку ветхую, уселся в неё и только хотел за весло взяться, как лодка сама его на центр озера повезла, выплыла и остановилась. Все как надо сделал Николай: спел заклинание духам перемен, веслом по воде ударил и спросил у Источника Вермён: «Что будет со всеми кто дорог мне?»

Забурлила чёрная вода, засвистела скоростью летящего времени и отдала ему картины будущего видениями на глади озёрной.

Смотрел шаман во все глаза и всё, что хотел, узнал. От знания такого закричал он голосом раненного зверя, упал на дно лодочки, зарыдал горько-горько, стал просить у Источника Времён, что бы вода поглотила его и дала вечный покой.

Не согласилось озеро, и дух перемен сказал шаману слова заветные, слова пророчества.

Поплыла лодка к берегу, повезла шамана на стойбище. Далеко тот берег оказался, оторвался он от озера и стал берегом реки, на котором ждали шамана тунгусы. Причалила лодка у стойбища, подбежали к ней люди, смотрят, а там их шаман спит. Взяли его на руки и на шкуры отнесли, а лодка повернула против течения и к себе на озеро уплыла.

Три дня спал шаман, а когда проснулся, снова собрались вокруг него старейшины родов и спрашивают:

─ Что показал тебе Источник Времён? Скажи!

Ответил им Николай словами духа перемен:

─ Рано еще. Всё созреть должно. Не пришло время стрелять охотнику в того зверя, который бежит днем под солнцем, а ночью под луной. Не подобрался он еще к краю своей дороги!

Больше ничего шаман старейшинам не сказал.

Пошли они от него в раздумьях над словами такими и в обиде большой.

Летит время. Никому ничего хорошего оно не приносит. Телеграмма из N-ска горем постучала в дверь Сергея Павловича. Погибла в аварии единственная дочь. Не выдержало сердце, не помогли врачи. Пошла его душа искать по иным мирам дочь утерянную.

Снова, как много лет назад, заявился к Илье Монастырёву Николай.

─ Давно не виделись, – говорит, – по делу я.

─ А ты без дела и не ходок, – пригласил Илья Николая, чай заварил, слушать собрался.

─ Ухожу я, Илья, – начал шаман. – Сына твоего забираю, Эрлика. Не вернёмся мы. Воронами наши души в тайгу прилетят. Попрощайся с ним.

─ Не пущу! – кричит Илья. – С кем же мне оставаться! Как жить и для чего?!

─ Внучку верну тебе. Её станешь беречь. И не будет по-другому, так написано на судьбах наших.

─ Не изменился ты в делах, Николай. Всегда вместе и белую, и чёрную вести приносишь.

─ А их по отдельности не бывает. Радость и горе рядом живут. Порой, где одно, а где другое и не различишь. Что одним горе, то другим радость и наоборот. Я духов просил жизнь мою забрать, а они оставили. Горе это или радость?

─ Горькая радость это, – согласился Илья Павлович. – Отчего ж духи тебя так наказали?

─ Воля их такая, что бы внучку Монастырёвскую спасти и бубен священный тунгусам вернуть.

─ Как же ты Лялю мне вернешь?

─ Денег мне дай. Немного. И людей держи в готовности день и ночь. Как позвоню, пусть в N-ск выезжают и ждут меня с ребёнком, где я укажу. Вот и все. А когда позвоню через год ли, два мне и самому неведомо.

─ Обрекаешь меня на ожидание и одиночество.

─ Не скажи. Тебе не скучно и трудно придётся. После смерти брата, многие захотят твое добро отобрать. Готовься к борьбе жестокой. Сбереги ради внучки нажитое. Ну…. Пойду я.

─ Стой! Скажи мне напоследок, Николай, как мне внучку от невзгод уберегать? Известно ли тебе будущее ее? Ответь!

Молчит шаман, глаза опустил, прячет их от ищущего взгляда Ильи Павловича.

─ Молю тебя, скажи! Знаешь же, черт лесной, что-то! Вижу, что знаешь. На колени встану, скажи!

─ Не могу я, Илья. Не могу, – тихо отвечает Николай. – Не зависит ее судьба ни от слов моих, ни от знаний. Будешь её беречь и любить, а там, бог даст, все хорошо сложится.

На следующий день отправился Николай Эрлика по лесозаготовкам искать. Сидит Эрлик в вагончике чернее тучи, любовь свою поминает, водку бутылками пьёт, а она его не берет. Нет у него слёз на глазах, нет тёплой боли – тоски на сердце, только злость и досада ему голову пекут.

Как увидел вошедшего Николая, встать хотел, но только на стуле поёрзал. Весь хмель в ногах осел.

─ Отчего такая честь мне, – спрашивает, – что сам главный Белый Шаман пожаловал? Или жалеть меня собрался, так не нужна мне жалость твоя! А водки налью, если будешь.

─ Налей! – говорит Николай. – Выпьем с тобой на дальнюю дорожку.

─ Это на какую дорожку? Уезжаешь? Ха-ха! А кто ж тунгусов от меня беречь будет? Может, и ты на них обиделся? Тогда я союзник твой.

─ Дорожка не моя, а наша. Поедем вместе, но делать дело будем врозь, – спокойно вымолвил Николай и стакан пригубил.

─ В дорогу вместе зовёшь, а водкой моей брезгуешь. Не годится тебе меня обижать, я тут не последний человек.

─ Не время, Эрлик, чванством мериться. Дочь твою Лялю спасать надо. Вот так-то.

─ А-а! – Взъярился Эрлик. – Вспомнили, мудрецы, что она дочь моя, когда беда подкралась! Где ж вы раньше были, отчего меня отогнали от семьи, увезли, упрятали женщин от Эрлика? Кровь моя лесная грязной показалась, доля моя сиротская низкая для вас? Нет теперь мне интереса, защищать то, что судьба отобрала! Не поеду я!

─ Остынь, Эрлик. Вспомни детство свое сиротское. Несладкое оно было. Неужели дочери своей того же хочешь? Спрячь обиду свою на время. Вскоре вернется к тебе жажда мести только с еще большей силой. Много тайного о себе узнаешь на этом пути и отомстить сможешь обидчикам своим, если захочешь. Видел я будущее в Источнике Времён, оттого и зову тебя. Плохо, ох, плохо Ляле сейчас. В недобрых руках она, во власти фанатика сумасшедшего. Искупи грехи свои за дела жестокие. Собирайся в дорогу.

─ Грехи мои искупить невозможно, – уронил Эрлик голову на грудь. – Огонь ненависти изнутри сжигает меня. Нет уже того Эрлика, Николай, которого ты выкормил и защитил. Я теперь Проклятый Демон. Слышал?

─ Слышал. Но поведаю тебе, что поедешь не только за дочерью. Поможешь мне забрать и вернуть в тайгу «Огонь Хэглуна».

Как ни пьян был Эрлик, но от слов таких на ноги поднялся.

─ Разве не утерян «Огонь Хэглуна» навсегда? Неужели и вправду он существует?

─ Существует. Едем, Эрлик. Могиле прадеда твоего Бальжита поклонимся. Едем.

─ Хорошо, – соглашается Эрлик. – Поеду с тобой. А что делать мне придется?

─ Что ни сделаешь ты – всё судьбой твоей учтено. Все без остатка. К обидчику своему, Курдюму, за дочерью пойдёшь, и работать у него станешь. А там… – махнул рукой Николай, – разберёшься, коли захочешь.

─ Скажи, дядя Николай, если верну в тайгу «Огонь Хэглуна», простят меня люди?

─ У них и спросишь. Я тебе не судья. Собирайся. Поедешь через два дня. С Ильей Павловичем сходи попрощаться. Любит он тебя, и верить не хочет в дела твои страшные.


Ждал Илья Монастырёв, что сын его навестит перед последней дорогой. Ждал хотя бы телефонного звонка или весточки какой. Нет, не пришел Эрлик, не позвонил. И не бывать такой встрече никогда.


Мчит между скал шаманская росомаха, хохочет на бегу: «Что, Михаил Иванович, много нового узнал?»

«Много, да не все, – отвечает Колчанов. – Хотелось бы больше».

«Запросы у тебя шикарные, – усмехается зверь, – а возможности от меня зависят. Ладно, покажу тебе напоследок кое-что. Но на этом сон твой прекратится, и видений больше не жди».

«Как скажешь. И на том спасибо», – соглашается майор.


Ночь. Каменный забор Курдюмовского дома. Фонарь над воротами выхватил из темноты сухощавую фигуру человека в сером пальто. Отшельник. Он ловко для своих лет перелез через высокий забор и спрыгнул во двор. Огромная бело-коричневая кавказская овчарка, без ненужного лая, деловито ускоряясь, побежала на старика. Кавказец намерился на высокий прыжок с расчетом мощной грудью сбить с ног незваного чужака.

Отшельник уклоном ушел влево, схватил овчарку за шкуру под пастью, ближе к шее левой рукой, правой, с движением на себя натянул шкуру на загривке. Повалил, не ожидавшую такого хода собаку, ниц, уселся сверху, прижал левым коленом передние лапы овчарки к земле, перехватил руками голову кавказца пальцами меж зубов и крепко зажал нижнюю челюсть левой рукой, правой уцепился за ухо зверя. Резкий разворот собачьей головы в сильных руках, хруст свернутой шеи. Овчарка осталась на дорожке, старик заспешил в дом.

Дверь в дом не заперта. В холле первого этажа Отшельника поджидает Курдюм с охотничьим карабином в руках.

─ Ловко ты собачку завалил. Жалко пса.

─ Закрывать надо если жалко, когда гостей ждёшь, – спокойно заметил Отшельник.

─ Какой гость такая и встреча. Пошли.

Поднялись по ступенькам лестницы на второй этаж. Курдюм, не поворачивая головы, поясняет идущему следом старику.

─ Ключ в Лялину комнату в двери снаружи. Заходи и сиди тихо. Внушение я убрал. Ляля пребывает в некотором шоке. Ты с ней давай ласково и спокойно. Потом спускайтесь вниз, в подвал. Там у меня, что-то вроде пантеона восточных богов. Пересидите там. Почувствуешь затишье, бери её и уходи.

─ Согласен. Только мы договаривались и с твоим интересом. Тут как быть?

Курдюм с удивлением поглядел на Отшельника, и уголки губ нервно дернулись в подобии улыбки:

─ Вот я и говорю, не сразу убегай, а в подвале посиди. Если я за вами спущусь, обсудим мой интерес. Нет, тогда свободны.

─ А если обману?

─ Не похож ты на обманщика. Знаю, что сделаешь все как надо.

За окном послышался звук подъехавшего к воротам автомобиля.

─ Ну, все старик. Иди к ней. Увидимся ли?

Из каминного зала послышался голос Боброва.

─ Где вы, Эдуард Борисович?

─ Иду, иду. Разволновался? Не бзди! Уж и в сортир сходить нельзя! Вон пойди калитку открой. Пусть заходят.

Бобров, проходя через двор, удивленно остановился возле лежащего пса.

─ Что за черт! – Но поспешил на звонок в железную калитку.

Прибыл Геренст.

─ Подожди не закрывай, кажется Эрлик подъезжает, – указал Альфред на светящиеся автомобильные фары в начале улицы.

Подъехал Эрлик. Припарковался у ворот, поздоровались.

─ Собака вроде подохла, – поделился соображениями Бобров.

─ Все когда-нибудь дохнут, – отрезал Ургалчинов и первым направился к дому.

─ Не добрый знак, – буркнул себе под нос Бобров и поплелся за остальными.

Курдюм встретил компанию в кресле у камина с карабином на коленях.

─ Добрый вечер, Эдуард Борисович! – Поздоровался Геренст. – Фу! Запах какой! Резина горит что-ли?

─ Кассеты в камине видишь? Сжигаю кое-что, – ответил Курдюм.

Эрлик молча, не здороваясь, скинул куртку на стул и встал у окна напротив Курдюма.

─ А что же вы сжигаете? – Продолжает любопытничать Геренст.

─ Жизнь свою прошлую жгу! Прощаться будем коллеги. Устал я от вас.

─ Что ж вы такое говорите, Эдуард? – заволновался Бобров. – Как понимать – «прощаться будем»? И для чего у вас весь вечер карабин в руках.

─ Для прощания! – Курдюм поднял карабин и с правой руки выстрелил Боброву в лоб. Мозги липкой грязью полетели по комнате. Тот даже не успел испугаться и мешком рухнул на пол.

─ За что вы его? – спокойно спросил Ургалчинов.

─ Сейчас поясню. Эй, ты куда? А ну, стоять! – Курдюм держал на прицеле запаниковавшего Геренста. – Сейчас, Эрлик, минуточку.

Грянул второй выстрел. Геренст схватился за грудь, осел на корточки и тихо боком повалился на паркет.

─ Боброва за то, что Эллу убил. Да-да, он. Не крути бельмами! По моему приказу убил. А эта мразь, – повел Курдюмом стволом в сторону Геренста, – просто жить не должна. Что молчишь? Правильно, теперь твоя очередь, – Курдюм направил карабин на Ургалчинова. – Только загвоздка тут одна. Ты же всегда, по таёжной привычке с оружием ходишь?

─ Хожу! – Эрлик кипел от ярости.

─ Так доставай! Я люблю куражиться. Кто первый, – игра называется.

Эрлик выхватил из-за пояса пистолет, передернув затвор, навёл на Курдюма.

─ Вот, молодец! Теперь на раз, два, три! Я начинаю считать!

Пистолет прыгал в вытянутой напряженной руке Ургалчинова.

─ Не волнуйся, Эрлик. Соберись. Ну,… раз,… два,… три!

Эрлин выстрелил. Пуля вошла Курдюму в живот.

─ Попал, сука! Спасибо и на этом. Теперь я, – он превозмогая боль, поднял карабин и выстрелил, целясь Эрлику в голову. Пуля впилась Ургалчинову в правую сторону груди. Он выронил пистолет, но устоял на ногах.

Лязгнули засовы ворот и послышались крики людей. Эрлик не теряя времени, бросился на окно, выбил ногой стекло, ловко по-кошачьи приземлился во дворе. Быстро, пока не ослаб, метнулся за дом.

«Стой! Стреляю!» – неслось ему в спину.

Высадил с разбега маленькую деревянную калиточку в заборе и побежал в ночь, за ручей, в лес.


«Ну, всё. Приехали, начальник! – остановила процесс росомаха. – Дальше смотреть нельзя, а то себя увидишь, посмотришь хоть миг и навсегда потеряешься».

«Не понял?» – Поинтересовался Колчанов.

«Не понял, – передразнил зверь. – Нельзя себя находить в дарованных видениях, не может один и тот же человек идти на встречу сам себе над пропастью по тонкому мосту грез. Можно идти тысяче разных, но двум подобным нельзя. Иначе мост рухнет, и сознание навсегда канет на дно бездны, над которой мы с тобой летим».

Колчанов, осторожно чуть наклонившись, поглядел вниз. Темная манящая жуть. На мгновение показалось, что она сладка и желанна и зовет его.

«Б-р-р!» – Мотнул головой майор, прогоняя наваждение.

«Что, позвала? Испугался. Обычное дело. Мир забвения, безмятежности и безумия многих очаровал навсегда. Хочешь, отпущу туда?»

«Нет! Не вздумай даже!» – Майор вцепился в жесткий мех росомахи.

«Шучу! Шучу! Не волнуйся. Звери тоже умеют шутить, только не так зло, как люди! Ладно, приехали, начальник, прощаться будем. Вопросы есть?»

«Вопросов много, но больше ты ничего показывать не собираешься. Как же я узнаю все стороны этой истории? Разве Отшельник и Курдюм заодно? И что это за Пророчество?»

«Не спеши. Все уже созрело, но не все еще встречено тобой на пути! Узнаешь! А когда узнаешь, будешь ли рад знаниям своим?»

Росомаха лукаво прищурила изумрудные глаза, потянулась и стремительно с места прыгнула в приблизившееся к ним яркое светящееся пятно.


Колчанов открыл тяжёлые сонные глаза, несколько секунд неподвижно созерцал низкий серо-коричневый потолок землянки и медленно, с опаской приподнялся на локти. Пошевелил пальцами на ступнях, согнул ноги в коленях. «Вроде цел», – сделал он вывод из первых ощущений и окончательно сел на шкурах.

─ Я вас не будил, Михаил Иванович. Доброе утро! Вы так крутились и разговаривали во сне, что я подумал – не стоит прерывать ваших видений, – Кторов попыхивал у очага своей неизменной трубочкой.

─ Доброе утро. Башку ломит здорово, а что не разбудили, правильно. А то б до конца последнюю картинку не досмотрел. Давно бодрствуете?

─ Да уж часа с два. Проснулся от холода. Вот очаг раздул, дровишек подбросил. Вроде потеплело.

─ А эти где?

─ Не видел. Скорее всего, ушли ночью, как Отшельник и обещал. Коньячку хотите?

─ Причем срочно! – Колчанов сделал затяжной глоток из доцентовой фляжки. – Ух! Хорошо! Не враг алкоголь здоровью, совсем не враг.

─ Бутербродик?

─ Нет. Это лишнее. Я еще… – Колчанов ткнул указательным пальцем во фляжку, которую все еще держал в правой руке и, не дожидаясь согласия Кторова, снова налег на согревающий напиток.

─ Будем выбираться, Михаил Иванович? – Кторов уже обулся и застегивал куртку. Два мешка с шаманским наследием стояли у хилой лестницы, ожидая своих новых временных обладателей.

─ Да, двинемся. Вот только оденусь, – Колчанов, не спеша, натягивал куртку, внимательно напоследок оглядывая землянку. – Кстати, Виктор Игоревич, а как это вы раньше меня проснулись? Вы, вообще, какой фильм смотрели, если не секрет?

─ Осмелюсь предположить, – высказался Кторов, – что киномеханик крутил нам разное кино. Например, я видел то, что вам вряд ли было бы настолько интересно, чтобы ночевать в этом подземелье. Всю ночью девочка-подросток ехала поездом, автобусом, шла тайгой и стойбищу эвенков, куда я пообещал Отшельнику доставить шаманский бубен. Запоминал дорогу, так сказать. И, поверите ли, запомнил во всех подробностях.

─ Да-а, – Колчанов потер кончик носа, – нам послали очень разные видения… Девочка, говорите? А звали ее как, ну имя?

─ Я и не спросил… – смутился доцент. – Не было необходимости. Она говорила, я смотрел и слушал.

─ А что говорила?

─ Что говорила? Названия рек, деревьев, птиц, зверей…. Объясняла, как тропу в тайге лучше запомнит. Она как бы впереди все время шла, а я за ней двигался взглядом. Себя-то я не видел.

─ Ну, это ясно. Нельзя встречать себя самого на мосту грез.

─ Что вы сказали, Михаил Иванович? – Заинтересованно оживился доцент.

─ Да так, фраза из моего сна. Комментарии, так сказать. Ну, давайте вылезать, что ли.

Спутники выбрались из ямы навстречу утреннему лесу. Свежий осенний воздух, разбавленный запахами мокрого леса, бодрил и возвращал чувство реальности.

─ Туда идти надо, – Колчанов махнул рукой в самую гущу деревьев. – Не сомневайтесь, Виктор Игоревич, за мной!

─ Как вам угодно. Подчиняюсь представителю внутренних органов.

После получаса пути Кторов вдруг спросил:

─ Михаил Иванович, а есть ли у меня надежда когда-либо разузнать основные моменты вашего видения?

─ Не сейчас, Виктор Игоревич. А вот когда-либо – обязательно! Дайте только сначала самому разобраться во всем. Загадок еще хватает, но надеюсь разгадать. Одно скажу, вы во многом были правы, и боюсь со временем все выстроиться именно по вашим гипотезам, и это приведет меня к ещё более удивительным открытиям.

─ Весьма польщен. Значит, наука помогла?

─ Помогла, но только не в том смысле, что мы в силах что-либо изменить в сложившемся ходе событий, а вот понять! Что-то мы сумеем и понять, – Колчанов вздохнул. – Разве что понять.

Кторов поскользнулся и растянулся на мокрой земле, мешок с бубном с силой грохнул об ствол березы.

─ Ну, вы молодец! – Колчанов помог доценту подняться. – Так тунгусам от бубна достанется только конструктор из запчастей «Сделай сам».

─ А как вы, кстати, собираетесь официально разыскать колпак и шаманские палки? – спросил Кторов, отряхиваясь от прилипших жухлых листьев и явно меняя тему разговора.

─ На свалке найду. Нормальный вариант. На свалке у бомжей чего только не водится. Блесну искусством сыска напоследок.

─ Ну-ну…. Хороший ход, – Кторов еще что-то тихо бормотал себе под нос за спиной майора, но тот не прислушивался.

Внезапно почти на самом выходе из леса Колчанов боковым зрением приметил как мелькнула за деревьями темно-коричневая шкура зверя. Ему показалось, что из-за березы высунулась оскалившись росомашья морда и внимательно глядит на него. Колчанов застыл на месте, но тут же получил в спину толчок налетевшего сзади доцента.

─ Ой! Извините, Михаил Иванович! Не доглядел.

─ Ничего, ничего, – Колчанов искал, цепляясь взором за стволы и коряги, таинственного хищника, но бесполезно.

─ Фу, ты! Наваждение!

─ Что вы сказали?

─ Да показалось, что Эрликова росомаха за нами следит. Показалось.

─ Откуда в наших местах взяться росомахе?

─ Вот и я говорю. Но одна есть. Точно есть.

Сверху послышалось громкое резкое карканье. Три больших ворона кружили над верхушками деревьев, помахивая мощными крыльями, все более удаляясь от двух застывших на поляне зрителей. Вот они перестали рисовать круги, завершив ритуал прощания, и ушли в серое небо тремя исчезающими точками.

─ Прощаются, – Колчанов вытер испарину со лба. – Полетели шаманские души на речные скалы.

─ Вы думаете это они?

─ Я только предполагаю, но других версий в голову не приходит. Дед, внук и правнук – все неродной крови, но связаны так крепко, что вернее всякого кровного родства.

─ Мистика. Не самый надежный путь познания, – философски изрек доцент.

─ Другого пути у этой истории, похоже, просто не было, даже при вашей логике толкования событий. Но это лишь подчеркивало особенности мистики, втянувшей нас в чужой мир. Чувствую, что вороны – это еще не последнее звено драмы.


ЭПИЛОГ

Могучий бык земли, степной конь.

Могучий бык зарычал!

Степной конь заржал!

Я выше вас всех, я человек!

Я человек, наделённый всем!

Я человек, сотворенный Господом Бесконечности!

Прибудь же, о, степной конь, и научи!

Выйди же, чудесный бык Вселенной, и ответь!

О, могучий Господин, приказывай!

(гимн-заклинание якутского шамана)

Мирча Элиаде. Шаманизм

Летняя тайга нестерпимо знойная и прохладная одновременно. Солнце изо всех сил торопиться прокалить, прожарить убежавшую ненадолго из власти холода землю. Стучится нетерпеливым лучом под каждую еловую лапу, старается донырнуть теплом до дна каждого неглубокого омутка. Стайки распоясавшейся мошкары зовут свет во все тайные лесные закутки, где еще припряталась прохлада. «Сюда! Сюда!» Лениво чавкают и воняют разлогие болота, красная брусничная вышивка на короткой яркой зелёной траве хрустит под ногами путника, набившей оскомину роскошью. Всё суетится, торопится, радуется и бежит вдогонку за солнечным колесом. Только большие реки мудро-студёные, совсем не спешат – знают, что не согреются никогда, а новый лёд скует их крепко пуще прежнего, стараясь отомстить за взломанного и выброшенного своего прошлогоднего брата.

Лето в тайге – яркая сказка, зима – белая легенда.

Лето – праздник, зима – полусонье.

* * *

На веранде дома покойного брата потчует Илья Монастырёв дорогого гостя из далекого N-ска. На заставленном всяческими кушаньями столе, гордо пыхтит пузатый русский самовар.

─ И заметьте себе, Виктор Игоревич, – разглагольствует Илья, – не всякая шишка тут подходящая, для самоварного дела, не всякая.

─ Я в этой области профан, – соглашается Кторов, – и целиком полагаюсь на знания бывалого человека.

─ Жаль, жаль, что майор с вами не смог. Сокрушаюсь по этому поводу совершенно искренне. Мне бы отблагодарить его всем, что он пожелает. Николай, царство небесное, таков был по природе своей, что ему и не нужно ничего. Не имел привычки просить или за помощью обращаться. Один только раз за Эрлика приходил, ну да я уж вам об этом который раз говорю. Да… Виктор Игоревич, не спокойно у меня на душе от вашего рассказа как вы бубен возвращали. Не спокойно. Что даже из мешка его не вынули?

─ Нет, Илья Павлович. Как я говорил, приняли меня с почетом, угощали с большим уважением. А старик, который мешок взял, развязал его, заглянул, другим показал. Их радость выразилась в плясках, песнопениях, криках. Очевидно, что возвращение святыни вызвало всеобщий восторг. Я, кстати, очень надеялся, что воочию увижу, как работает, так сказать, «Огонь Хэглуна». Даже намеревался снять на видеокамеру, но к моему разочарованию…. И тогда я просто не выдержал и спросил у старика, мол, почему не достаете его, не пускаете в ход. Ответ получил не внятный. Старик коротко пояснил, что еще не пришел к ним тот, чьи руки могут покорить «Огонь Хэглуна», а до той поры никто к нему не прикоснется. Очередная шаманская загадка.

─ Это меня и беспокоит. С таким трудом удалось вернуть внучку. Боюсь я за неё. Страшно боюсь. Николай, уходя, велел мне ее любить и беречь. Уберегу ли?

─ Здесь, конечно, просматривается некоторая связь, но не более. Я имею в виду, если учитывать отцовство Эрлика. Но вы, право, слишком уж волнуетесь.

─ Моя жизнь, уважаемый Виктор Игоревич, печальное основание для волнений. Ну, не будем… Ляля поправилась, ходит в школу, наверстывает упущенное. Хочу отправить ее подальше отсюда, в Англию, например. Так мне спокойнее будет. Да! А где же ваш спутник, журналист Марк. Загулял в Красноярске?

─ Я его не близко знаю. Человек Колчанова, как говорится. Мечтает книгу написать, после ваших и моих рассказов.

─ Что ж, может судьба моего рода стоит того. Пусть пишет. О! Вон смотрите, снова прилетел! – Монастырёв показал Кторову на старую берёзу перед домом. Крупный таёжный ворон по-хозяйски уселся на толстую нижнюю ветку и, деловито заглатывая куски еды из приделанного к дереву фанерного ящика, успевал при этом косить внимательным глазом на собеседников на веранде. Монастырёв дружески помахал птице рукой. «Кар-р!» громко отозвался чёрный красавец, расправил крылья, оттолкнулся от ветки и аккуратно спланировал на деревянные перила веранды.

─ Вы знаете, с недавних пор эта птица прилетает каждый день. Причём, понимаете, ждёт, когда я к ней выйду, ну, как поздороваться. Сидит подолгу, смотрит на меня. Иногда гуляет по веранде и подходит совсем близко, если я спокойно сижу. К самым ногам. Гладиться не даётся. Нет. Своевольный. Может, если что не понравилось, взять и улететь. Как обижается. Посмотрите, какая тоска у него в глазах…. Иногда, Виктор Игоревич, мне кажется, что это Эрлик. Да, да…. Это звучит глупо. Но по тунгусским поверьям шаман может обернуться вороном. Может…. Я так привык к этому гостю. Он и не гость уже. Как домой прилетает…. Проведывает…. Как мы с Лялей тут… – Монастырёв порывисто спрятал лицо в руках и заплакал.

– Кар-р!!! – Позвал его ворон. – Кар-р! – Возмущенно стукнул клювом по крашеным перилам.

* * *

Колчанов припарковался недалеко от газетного киоска. Понедельник, полдень – время свежей прессы. Раньше за ним такой привычки не водилось. Теперь, за первое пенсионное полугодие понаделал сам себе новых обычаев. Привычка – вторая натура, не зря так говорят. Натура-то, может, и не очень поменялась, но косметических штрихов не избежала.

Михаил Иванович прицепился к хвосту небольшой быстро двигающейся очереди и полез в карман пиджака за деньгами. Сколько уже Лиза ему разных портмоне понадарила, слово себе давал, – приучиться носить этот удобный предмет. Не выходит. Стало быть, тут и пенсионерство бессильно. Колчанов вытянул жмень мелких купюр и стал расправлять скомканные бумажки.

─ И что, Михаил Иванович, хорошо пишут? – Услышал за спиной однажды зафиксированный памятью голос.

─ Всяко бывает, Генрих Максимович, по-разному, – ответил не поворачиваясь.

─ Ага! Узнали таки. Уровень не теряем. Ну, хоть обернитесь.

─ Можно и обернуться, – Колчанов протянул руку Буюну. – Не люблю, когда из-за спины подходят.

─ Я и сам такой, – Буюн, не отпуская руки Колчанова, продолжил, – решил вот, что как бы случайная встреча лучше всяких назначенных.

─ Может и так. Смотря для чего.

─ И сам не знаю. Я, кстати, теперь тоже уже пенсионер. И тоже из-за того дела. Вот так-то.

─ В вашем ведомстве пенсия дело условное, – резонно заметил майор. – У вас ведь положено до конца быть в строю.

─ Строй стал, в последнее время, неровный очень. Ну, да и вы, слышал, лицензию вот-вот получите на частное детективствование.

─ Стараюсь.

─ Ладно. Нам бы поговорить, Михаил Иванович. Неофициально. Как пенсионерам. О былом, так сказать.

─ Я не против, – согласился Колчанов.

─ Мужчина! Вы берёте или что? – Поторопила его женщина из окошка киоска.

─ А? Нет, нет. Спасибо!

Двое бывших отошли в сторону.

─ Может по пивку, – предложил Буюн. – Жарко!

─ За рулем не балуюсь.

─ Тогда почаёвничаем. Вон кафешка.

─ Ну, пошли.

─ Я все думаю, Михаил Иванович, – начал разговор, устроившись за столиком Буюн, – как и куда в ту ночь пропала девочка, а потом выплыла у деда в Сибири? Не знаете?

─ Нет, – Колчанов придал лицу бесстрастную вопросительность.

─ А я думаю, что знаете, – Буюн выдержал паузу. – Но не об этом речь. Мне кажется, что вы имеете некое, как бы это сказать, особенное право знать все концы этого дела.

─ Хотелось бы, но загадок для меня осталось предостаточно, – вздохнул майор.

─ А для меня еще больше. Кое-что я раскопал из материалов дела, которое вы вели. Но – маловато. Маловато! Но не все, доложу я вам, в ту ночь сгорело. Я взял с собой кое-что. Интересно?

─ Очень! – Колчанов оживился. – Просветите?

─ А если баш на баш? – Предложил Буюн.

─ Это, смотря какой у вас баш?

─ Дневник Курдюма. Личная история, написанная его собственной рукой. Годится?

─ Ух, ты! Фокус-покус какой! Не фальшак? – Засомневался Колчанов.

─ Обижаете. Натур продукт! Причем, никому уже не нужный. Экземпляр моего личного архива. Как прочел его, скребу себя мыслями день и ночь, хочу видеть полную картину. А кто, думаю себе, держит в голове другие части полотна? Конечно же, Михаил Иванович Колчанов! – Буюн хитро усмехнулся. – Не волнуйся, Михаил Иванович, дело-то прошлое. Давайте махнемся.

─ В моей части картины много такого, что не принадлежит мне. Чужое. Я не все могу рассказать.

─ Лады. А в моей, нынче, все по делам Курдюма. Спрошу в лоб! Пророчество интересует?

─ Да! – Колчанов привстал. – Не буду крутить. Всего себя измотал. Думаю, ну что это за чертово Пророчество, будь оно неладно!

─ Во! – Обрадовался Буюн. – А оно у меня с собой. – И он вытащил из папочки небольшую стопку белых листков. – На! Читай! Тут немного. Думаю, что когда прочтешь, сам захочешь со мной многое обсудить. Больше тебе про это говорить не с кем, да и нельзя. А тут есть о чем поразмыслить.

Колчанов положил листки на столик перед собой почесал кончик носа, недоверчиво глянул на самодовольно улыбающегося Буюна и принялся за чтение.


«Я, Эдуард Борисович Курдюм, в прошлом инженер-строитель, а теперь бизнесмен, человек обречённый на служение великой тайне и на дела для её свершения, пишу для себя этот предательский текст. Пишу только, что бы упорядочить свои мысли и обдумать прожитое. Моя жизнь до определенного периода, до командировки в Индию, шла как у всех. Если только не добавить к этому, что я усыновленный сирота в раннем возрасте. По слухам и разговорам соседей по дому – я цыганчонок, подобранный зимой бездетной супружеской парой Курдюмов. Имеет ли этот факт значение для моей судьбы или нет – не знаю. Время покажет.

Итак, в группе советских специалистов я прибыл в Индию строить завод…. Завезли в джунгли, в самую глушь. Городок для советских неплохой, благоустроенный. Вокруг деревеньки индусские: люди ходят полуголые, по ночам джунгли разными голосами кричат. Жутко! Целыми днями сплошная работа, вечером помылся, поел и спать. Да еще беречься нужно, много всяких болезней вокруг, змей ядовитых, взглядов недобрых. Чужая земля. А главное, нельзя, чтобы заподозрил чего в твоем поведении инженер по технике безопасности, Клюев Сергей Петрович, потому что он не только по безопасности техники, но и по безопасности политической специалист. И все советские хорошо это знают и стараются Клюеву на карандаш не попадать.

Уж месяца четыре такой жизни прошло, как вдруг Клюев меня к себе на вечерний чай в домик пригласил. Я разволновался, вроде нигде себя плохо не проявил, имени советского человека не опозорил, с чего бы это мне с Сергеем Петровичем чай-то пить.

Сергей Петрович все мои волнения и вопросы сразу опередил:

─ Вы, Эдуард Борисович, зря не переживайте. Претензий к вам по поведению никаких. Напротив, очень вы мне приглянулись своей моральной устойчивостью и ответственностью.

─ Спасибо, Сергей Петрович, а то я уж и не знал чего думать.

─ Ну и ладушки! Вы чаёк-то пейте, пейте. Хороший. В Индии чай лучший в мире, это я вам точно говорю. Я-то уж, каких только чаёв не перепробовал, да и всего остального. Вот, к слову, во Вьетнаме со мной прелюбопытный случай был на почве национальной кухни. Пригласили как-то раз вьетнамские товарищи на вечер, на банкет что ли. Подавали всякие блюда. Вкусные. Специфические, но вкусные. А потом мы повара подозвали и спрашиваем через переводчика, мол, из какого мяса все приготовлено. А он и отвечает, что эта вкусовая композиция называется «тигр и дракон» и приготовлена из мяса кошки и змеи. Вы представляете, любезный Эдуард Борисович, в каком шоке мы оказались? Многие бросились на двор и просто вырыгали и тигра, и дракона. Да и я, признаться, в том числе. Так, что чаёк это надежный продукт.

─ Да уж, угостили они вас от всей души! – Заулыбался я.

─ Вот, вот вы и улыбаетесь. Это хорошо. И улыбка у вас хорошая – открытая, широкая улыбка советского человека. То, что надо. Мы, кстати, помним, что вы и в институте с нами сотрудничали?

─ Ну,… выполнял свой гражданский долг, – нашёлся я.

─ Правильно. Теперь имеете перспективу. А пригласил я вас, Эдуард Борисович, вот для чего. Индия страна многих народов, даже племён. Ну, и, соответственно, множества религий. Мы это всегда учитываем, работа такая, – Клюев хлебнул чайку. – За всеми не уследишь, но стараться надо. Тут в одном селении опорные балки крыши храма просели, подгнили. Менять нужно. Администрация района просит нас помочь специалистом по строительным работам, а вы как раз и строитель, и специалист по монтажу. Поезжайте-ка, голубчик, завтра к индусам, переводчик и транспорт будут, помогите. Дружественная страна как-никак. Да! Поработайте сколько необходимо. В зарплате ни копейки не потеряете. Ну, и присмотритесь немного, что да как, чем дышат, во что верят и всё прочее, что сочтете интересным. Потом отчётец напишите. Выручите?

─ Ну, конечно, – неуверенно согласился я.

─ Вот и славно, Эдуард Борисович, очень славно. Поговаривают местные аппаратчики, что жители этого района, прихожане храма обладают особенными психическими способностями. Может, врут, а может, и нет. Будьте осторожнее. Я вас навещу. Ну, а если что интересное, то наблюдайте, запоминайте. Мало ли, что может в этой жизни, вдруг пригодиться.

Что он думал после моего ухода, я могу предположить только сейчас.

«Ну вот, первый пошёл. Посмотрим, что они с ним сделают, прогонят или убьют, или начнут затягивать. Заводик, что заводик… Ерунда! Задача гораздо глубже. Эх, знал бы ты, парень, для чего мы тебя сюда привезли!»

Наутро я залез в открытый старенький военный джип, приехавший специально за мной. За рулем водитель – чёрный, как смоль, на рукаве значок районной администрации. На заднем сиденье молодой индус, дружелюбная улыбка, протянутая рука.

─ Доброе утро! Я, Рачи – ваш переводчик.

─ Эдуард. Далеко ли едем?

─ Не очень. Километров сто семьдесят. Мы очень признательны, что вы согласились помочь.

─ Чем могу. Введете меня в курс дела?

─ Да-да. Это сложное дело, нет, не в строительном вопросе. Нам важен религиозный и социальный аспект. Это очень древняя община, очень закрытая. Последний раз я был у них полгода назад.

Вся их жизнь сосредоточена вокруг храма Божественного Воина. Таких общин, с этим религиозным культом сохранилось очень немного. Нам известны три. Как бы это правильно вам пояснить… Храм для них не просто модель мира, а сам мир, его подлинное проявление. Такой себе космогонический фетишизм. Вы понимаете меня?

─ Не совсем.

─ Я увлёкся терминами. Прошу прощения. У вас в Союзе получал философское образование в МГУ.

─ Чувствуется. Вы очень свободно говорите по-русски.

─ Спасибо.

Джип перебирался через неглубокий лесной ручей.

─ Вот в чём дело, – продолжал Рачи, – для них разрушение храма означает физическую смерть всех членов общины, всего поселения. Сначала мы думали, что это всего лишь особенное толкование религиозных текстов, надписей на стенах храма. Но когда рухнула крыша храма в одном их трех поселений, начался настоящий кошмар. Массовое самоубийство! Теперь мы отслеживаем и пытаемся оказать помощь таким архаическим религиозным сообществам.

Я почувствовал себя очень неважно:

─ Простите, а как они воспримут меня? Это опасно?

─ Нет! Что вы! Мы бы не стали подвергать риску жизнь советского друга. Они не очень дружелюбны, но совершенно неагрессивны. Скорее, инертны, даже пассивны в физических проявлениях. Причём вегетарианцы как большинство индуистов и южных буддистов. Опасность угрожает им и эта опасность разрушающийся древний храм. Его вы и должны посмотреть и решить, как укрепить древнее строение не нарушая формы. У вас будет свой домик, прислуга и я на всё необходимое время в вашем распоряжении.

─ А почему вы не сделаете это своими силами? У вас тоже есть строители, архитекторы.

─ Не пускают! – Вздохнул Рачи. – По их легенде храм может ремонтировать только белокожий чужеземец, посланник высших сил. Кстати, и вас они могут не допустить. Тогда отвезу вас обратно.

─ И кто же будет определять мою профпригодность?

─ Глава общины. Брахман – жрец храма.

─ А как?

─ Не знаю. Посмотрит и решит.

─ Весело!

Я решил помолчать. Подставил меня кэгэбэшник, ох и подставил! Рачи, увидев как загрустил советский друг, решил пока не трогать меня разговорами.

Автомобиль тем временем добрался до такой джунглиевой чащи, что просто вынужден был остановиться перед лесной стеной. Водитель что-то пытался объяснить проводнику, тот с недовольным видом выслушивал эмоциональные излияния. Повернувшись ко мне, извинительно улыбнулся:

─ Потеряли дорогу. Направление верное, но дорога, как он говорит, – Рачи показал на шофёра, – сбежала из-под колёс.

─ И что теперь? – Заволновался я.

─ Он пойдет её искать, а мы будем ждать в машине.

─ Вернётся?

─ Ну конечно. Это его работа, а работу здесь найти трудно. Он ей очень дорожит.

Водитель ушёл в джунгли, а мы, поболтав ещё немного на общие темы, стали клевать носами и потихоньку позасыпали. Мне почему-то снились джунгли. Вот я иду вдоль ручья, на деревьях кричат разноцветные птицы, гримасничают шумные обезьяны, слышно как трубят слоны. На пологом берегу ручья стоит, опершись на посох, человек. Я подхожу все ближе и вижу, что это старый индус, худой, темнокожий, в седую бороду вплетены красные шнурки. Большие внимательные глаза осторожно подпускают меня всё ближе. Вдруг я обнаруживаю, что глаза у смуглого старика голубого цвета. Когда до индуса остается каких-то пять шагов, старик бьёт посохом об землю и исчезает. Нет его. Только крупные цветные бабочки порхают над поляной.

Проснулись под сумерки.

─ Ого! – Рачи выскочил из джипа и стал звать водителя. – Плохо. Плохо, Эдуард. Ночь быстро упадет на землю. Нет водителя. Будем ночевать тут. А утром попробуем найти дорогу назад.

─ Может, сразу поедем? – Спросил я.

─ Нет, только больше заблудимся. Лучше ждать рассвета.

«Куда уж больше?» – подумал я, но спорить не стал.

─ Спать не надо. Или по очереди, – пояснял Рачи. – Сделаем костёр и тихо-тихо посидим. Тут джунгли, ночью опасно. Оружия у нас нет.

─ Ладно. Покажите, что тут годиться в качестве дров.

Если бы я хотел поспать, то все равно бы не смог. Ночные джунгли пели, кричали, рычали, свистели, хлопали крыльями – они дышали в затылок страхом и казались, что сотни кровожадных глаз смотрят со всех сторон, а их владельцы совсем не страдают отсутствием аппетита.

Всю ночь, раздираемые сонливостью и страхом, я и Рачи просидели у костра. Говорили много, то ли что бы поддержать свое бодрствование, то ли отгоняли словами свою тревогу. Хитрое, коварное утро наконец-то победило нас и под одобрительную рассветную симфонию джунглей уложило в глубокий сладкий сон.

Я проснулся со странным дискомфортным ощущением, что кто-то беспардонно вылупился на меня и пытается влезть взглядом в мои закрытые глаза. Аж веки защекотало. Переворачиваясь на другой бок, чтобы подавить неприятное чувство, чуть приоткрыл глаза и снова сомкнул. Вдруг понял, что поймал реальную картинку, которой совсем не ожидал – чужое лицо! Эта мысль моментально меня мобилизовала, и я резво вскочил на ноги. Несколько смуглых бородатых мужчин стояли передо мной и спокойно, не проявляя особого любопытства, разглядывали меня. Спокойные лица, отсутствие какого-либо оружия, некоторая флегматичность поз, в общем никаких намеков на угрозу или немедленную агрессию, успокоили меня. Я, не выпуская аборигенов из поля зрения, подошел к сладко дрыхнущему Рачи, растолкал его:

─ Рачи, подъем. Гости к нам. Вставай!

Переводчик что-то замычал во сне и стал переворачиваться на живот.

─ Да вставай же ты! Философ, подъем! – Крикнул я в ухо спящему. Переводчик, оглушенный армейской командой, сел на подстилке и стал тереть ладонями сонные слипшиеся глаза. Когда увидел группу ждущих, шепнул мне:

─ Это они! Дети Воина. Сами нас нашли. Сейчас попробую с ними поговорить.

Рачи поднялся, сделал несколько шагов к стоящим, отвесил традиционный поклон со сложенными перед грудью руками и стал говорить негромко, медленно, как бы подбирая слова. По окончании его спича один из бородатых не говоря в ответ ни слова, словно нехотя сделал характерное подзывающее движение рукой и повернулся к нам боком. Еще раз подозвал жестом, мол: «Давай. Идем с нами». Остальные бородачи, не дожидаясь ответа или жеста от нас, направились в лес.

─ Идемте, Эдуард! За ними. Они позвали нас с собой.

─ А машина как же? А водитель?

─ Идёмте! У нас нет другого выхода. За машиной вернемся позже. Тут её никто кроме нас и завести не сможет.

─ Ну…, ладно.

Группа людей гуськом пробиралась по пышному южному лесу. Никакого намёка на тропинку. Такой дороги не запомнить. Я вцепился взглядом в тёмно-коричневую спину впереди идущего бородача и думал только о том, как бы не отстать от этой чёрной голой задницы и чтобы она не оказалась индуской улыбкой Сусанина. За спиной, Рачи бухтел про то, что тёплый климат снимает проблему одежды и пусть, советский друг, не воспринимает наготу как бескультурье.

«Что ж, – подумалось мне, – тогда будем воспринимать голую жопу, как символ местной культуры».

Я постепенно начал уставать. Пустой желудок навязчиво возбуждал воображение образами всевозможных сытных блюд, ноги вспотели и натерлись, легкие ботинки казались тяжёлыми каторжными кандалами.

─ Рачи! Долго еще?

─ Не знаю. Это не та дорога, по которой я подъезжал в прошлый раз.

─ Ну, так спроси у них!

─ Не ответят. Это Молчащие.

─ Кто? Что ещё за «молчащие». Немые?

─ Нет. У них некоторые мужчины принимают клятву молчания. Ну не разговаривают вообще.

─ Как? Никогда. А как же они понимают друг друга или поясняют что-нибудь?

─ Считается, что мысленно. Мысли читают один у одного.

─ Надо же! Телепаты. И ты веришь в это?

─ Нет, конечно! – Уверенно крикнул Рачи. – Но кто их знает? А если, правда?

Я уже хотел было возмутиться тем, что переводчик толком не знает, к кому затащил советского друга, но последняя фраза Рачи пришлась на открывающийся за деревьями кусочек новой неожиданной панорамы и я промолчал. Я увидел множество маленьких хижин с плоскими тростниковыми крышами. Жилища густо усыпали равнинное серое пространство на берегу спокойной неширокой речки, а так как наш караван, выйдя их джунглей, теперь двигался по вершине холма, то весь пейзаж лежал внизу как игрушечный деревянный макет, какие часто сооружают в этнографических музеях с целью культурного просвещения. Но больше всего поразил меня возвышающийся над всей этой муравьиной жизнью храм, грозной каменной громадой нависавший над каждым поднимающим к нему взгляд. Метров тридцать в высоту, полусферическое, гладкое здание никаких не вязалось с представлениями об индуистских храмах, которых я уже успел здесь насмотреться. «Больше похоже на ангар или обсерваторию», – отметил про себя.

Чем ближе подходили мы к поселению, тем яснее проступали контуры скульптуры огромного каменного гиганта стоявшей у полусферы. Колосс Родосский индийских джунглей выглядел спокойно величественно и грозно. Ноги статуи сдвинуты вместе, руки сложены на груди, а вот голова… Голова была задрана к небу, только широкая шея и круглый каменный подбородок видны с земли. Создавалось впечатление постоянного ожидания.

«Статуя веками созерцающая небо, лицо невидимое никому. Жуть! Таких идолов еще поискать. Нечего сказать. Вызывает в жару мороз по коже!» – я проклинал день и час, когда решился приехать в Индию, проклинал хитрого кэгэбиста, себя и всё на свете.

Через речку переправились на ожидавшем нас плоту. Опять же, молча. Жители поселения совсем не проявили к белому гостю того дикарского любопытства, которое казалось бы естественным для изолированной культуры. Они лишь на секунду отрывались от привычных хозяйственных забот, чтобы сопроводить чужеземца спокойными сонными взглядами. Я обратил внимание, что нигде не видно детей и не слышно детского шума.

─ Рачи, а дети где?

─ Не знаю. В прошлый раз тоже не было.

─ А куда нас ведут?

─ Увидим.

Бородачи остановились у хижины, и один жестом указал на вход. После чего, проводники с таким же невозмутимым видом отправились по своим делам, а я и Рачи остались подле этого глиняного сарая.

─ Зайдём? – Рачи извинительно заглядывал мне в глаза.

─ Как хочешь! – Я чувствовал себя полным идиотом.

Переводчик нырнул в хижину и оттуда донесся его возмущенный голос:

─ Клянусь, Эдуард, я не виноват! Администрация что-то напутала. Конечно, вы не станете тут жить. Хуже чем в самой бедной городской семье. Тут не жить, тут подыхать надо! Слышите меня?

Я вошёл, что бы прекратить эти дурацкие вопли, но чуть было и сам не завопил от возмущения. Земляной пол, две тонюсенькие циновки и… всё!

─ Люкс для советского специалиста! Рачи, вы знаете, что такое политический скандал?!

─ Ну,… как вам сказать…

─ Считайте, что он уже начался!

Тут в проход тихо проскользнула женщина и поставила на пол кувшин и глиняное блюдо. Так же, ничего не говоря, вышла. В кувшине оказалась вода, а на блюде две теплые рисовые лепешки. Голод не тётка! Поругивая местную скудость, мы быстро съели и выпили всё принесённое. Я скинул ботинки и растянулся на циновке:

─ Выспимся и пойдем к автомобилю. У тебя еще есть шанс остановить международный скандал, если найдёшь среди них проводника в обратную дорогу. Понял?

─ Да, – тихо и смиренно согласился Рачи.

Сквозь полусон я понял, что переводчик никуда не пошёл. Дождался когда советский друг громко и уверенно захрапел и тихонько, свернувшись калачиком на своей циновке, засопел совсем по-детски и вскоре тоже крепко заснул, поскуливая во сне от страха и обиды.

Я проснулся. Сел на циновке. От жёсткого ложа ломило спину. Переводчика в хижине не было. Я натянул ботинки и вышел наружу. Тишина. Ни людей, ни зверей. Мёртвый посёлок. Я решил разыскать Рачи и побрёл между серыми уродливыми домиками. Первоначальное робкое ощущение одиночества усиливалось с каждым шагом, прорывалось внутренним инстинктивным импульсом страха. Унылая картина чужого пространства заставляла слушать своё не в меру громко расколотившееся сердце.

Вдруг я ясно услышал шаги. Много шагов. Топот босых ног толпы. Ничего другого – ни слова, ни крика, только густой гул босых ног за спиной. Я обернулся.

Жители деревеньки тёмной бессловесной массой шли прямо на меня и не просто на меня, они шли за мной. Шли, вытянув вперед руки, широко раскрыв немые рты и все взгляды были обращены только на меня. Я остолбенел. Бежать не было сил, ноги вросли в землю. Толпа не смяла и не разорвала меня. Руки туземцев подхватили моё неспособное сопротивляться тело, подняли над толпой и понесли. Я оторвал затылок от ковра из человеческих ладоней и посмотрел перед собой. Огромное, приближаемое каждым движением несущей меня массы, здание страшного храма стало мне ответом на все проносящиеся в сознании вопросы. Я уронил голову. Сразу вспомнилась, читанная ещё в детстве, книга про жестоких и кровожадных ацтеков приносящих богам людские жертвы. По-моему, я потерял сознание.

Я очнулся на тоненькой подстилке. Резко сел и, подобрав под себя ноги, стал испуганно озираться по сторонам, не веря, что жив. Холодный полумрак постепенно отдавал моему взгляду едва различимые контуры в окружающем пространстве. Я разглядел высокие серые стены, круглое окно в потолке чуть проявляемое предсумеречным небом, плоский каменный алтарь в глубине помещения. Внезапно по окружности стены, на высоте пяти-шести метров от пола, помчался яркий язычок огня, зажигая на своём пути один за другим большие светильники. Зал храма залился светом. Древняя технология явлённая невидимой рукой завораживала и вызывала трепет. Мне открылся другой, чужой мир в гигантских красочных рисунках и надписях выбитых в камне стен змеящейся вязью. Письмена начинались от самого пола и разрываемые картинами поднимались под свод, где терялись в недосягаемом для пыхтящих светильников полумраке.

Я поднялся и ведомый любопытством стал разглядывать рисунки, двигаясь по кругу здания. Очарование и ворожба восточной сказки спрятали мой страх за живым интересом. Я чувствовал себя первопроходцем, волею судьбы пропущенным в святая святых доселе неизвестной культуры.

Фрески на стенах, по всей видимости, иллюстрировали древний текст. Огромного размера люди стояли и сидели группами, обязательно взявшись за руки, смотрели друг на друга внимательными большими глазами. Рты на лицах сомкнуты, нигде никого говорящего, а над группами нимбы-круги синего цвета. Они висели головами сидящих или стоящих, возможно указывая на особую общность и святость гигантов. Потом я открыл для себя, что все фигуры мужские – никаких сомнений. Они были абсолютно нагие, а гениталии вырисованы достаточно четко. Чем дальше я продвигался вдоль стены к алтарю, тем заметнее изменения в позах и жестах персонажей фресок. Теперь мужчины сидели с закрытыми глазами. Исчезли сомкнутые руки, лишь касание кончиками пальцев. И, наконец, над круглым алтарем три фигуры, закрыв глаза, парили в воздухе в позе лотоса, воздев руки, над их головами сиял золотой нимб. Но самое удивительное, что над нимбом-кольцом застыла фигурка совсем юной девушки-подростка, облачённой в легкую розовую тунику. Её ступни опирались на золотой круг, светлые волосы развевались в полёте, ясные голубые глаза смотрели прямо на меня, а губы приоткрывала нежная мягкая улыбка. В руках богиня держала золотой диск. Вернее, она зажала его в правой ручонке, а ладонью левой как бы ударяла по нему, словно танцующая цыганка по коже бубна. Я замер, очарованный легкостью и живостью фигуры на фреске.

«Откуда, – подумал я, – в этой суровой, лаконичной живописи туземцев такая жизнерадостная мастерская линия, такая подкупающая красота юной женщины?»

Несколько минут, не отрывая взгляда, созерцал я образ нежной богини, а когда обернулся,… увидел перед собой старика из моего сна.

Он стоял возле алтаря, опершись на посох, и разглядывал меня. Внимательно, оценивающе, не торопясь. Я замер. Значит, он не случайно приснился мне, он хотел этого! Кто он – этот гуляющий по чужим снам?

Движением руки старик подозвал меня. Я медленно и скованно шёл к нему, а он уселся на край каменного алтаря и снова жестом указал мне, что и я должен проделать то же самое – сесть напротив него. Выделываться было бессмысленно, да и небезопасно. Я снял ботинки и сел на холодный каменный круг. Ноги сами сложились в восточное плетение.

Мне трудно описать словами весь сонм чувств и переживаний, теснившихся в моей голове. Здесь были, и страх перед неведомым, и мальчишеское желание узнать тайну, и тревога никогда не вернуться домой, и даже некий интерес, что всегда сопровождает туриста – набраться экзотических впечатлений.

Итак, я сел перед стариком. Он чуть подвинулся в мою сторону и вытянул вперед руки. Я ждал. Тогда он легким кивком головы обратил мое внимание на фреску на стене, где сидевшие мужчины держали друг друга за руки. Я подчинился и медленно протянул ему свои руки. Ладонями вверх. Он перехватил мой взгляд и, не отводя глаз, вложил свои сухие смуглые кисти в мои раскрытые ладони. Тёплая волна пронизала всё мое тело, она пробежала от пяток до ушей и горячей грелкой улеглась у меня на переносице. Я сделал импульсивное движение, отдергивая руки на себя. Но нет! Крепкие клешни индуса держали их.

И тут я услышал, как он заговорил. Нет, он не открывал рта. Он просто смотрел мне в глаза, а слова звучали в моей голове, под черепушкой, в сознании. Они лились спокойным мягким тёплым потоком без звука чужого голоса, как если бы я размышлял сам с собой. Но это были его слова, потому что я никогда не мог бы рассказать такого сам себе. Это были не мои знания, не моя информация, я вбирал в себя только то, что мне предложил узнать этот старик.

«Ты пришел, Умеющий видеть во сне. Мы долго ждали тебя. Очень долго. Тот, кто видит во сне, будет обучен во сне. Ты назван в пророчестве, которым изрезаны стены храма Божественного Воина. Их уже некому прочитать. Они уснули для нас. В один миг мы разучились их понимать. В одно мгновение. Мы только помним, о чем в них говорится. Хочешь спросить меня что-либо? Спроси! Не говори, а лишь подумай. Давай!»

Я попытался вернуть себя в реальность, проверить свое состояние и спросил его: «Где Рачи?»

«Хорошо, чужеземец, очень хорошо. Ты проверяешь себя! Добрый знак. Твой Рачи спит и ему снится, что он вместе с тобой ремонтирует храм. Он и будет спать до самого дня вашего ухода».

«А когда мы уйдём?»

«Уйдёте. Не спеши. Ты здесь для того, чтобы потом уйти. Знай это и не бойся. Всему свой час отмерянный судьбой. С этого дня я твой Учитель. И только так ты будешь обращаться ко мне. Ты – Обучаемый во сне. Это твое первое имя. Второе открою тебе, когда придет время отпустить тебя. Я научу тебя властвовать над людьми, внушать им свою волю, заставлять их делать то, что ты им повелишь. Я научу тебя читать мысли в чужих головах, и все их помыслы будут перед тобой лежать как на ладони. Ты станешь тем, кто обещан пророчествам. Но за это, и ты будешь обречён на особый путь. Путь служения пророчеству и юной богине, той самой, которую ты так внимательно разглядывал. Ты отыщешь её в своей далёкой земле и благодаря тебе она соединиться с божественным диском, который держит в руках! Но хватит на сегодня! – прервал свой рассказ старик. – Ты будешь постоянно пребывать во храме и видеться только со мной. Теперь это твой дом. Я больше не потревожу тебя в бодрствовании. Я стану учить тебя в твоих снах!»



Он отнял от моих свои руки и слез с каменного круга. Жестом позвал меня и указал на толстую подстилку у стены. Здесь же стояла тарелка полная лепешек и миска молока. Более не глядя на меня, индус тихо удалился.

Я поселился в храме. С тех пор я до самого отъезда уже не знал обычного человеческого сна. Стоило мне лишь сомкнуть глаза, как в мое сознание приходил Учитель. Он садился на священный алтарь и начинал очередной мистический урок. О, сколько чудесного узнал я от него! Какие знания и умения вложил он в меня!

Первым делом он обучил меня путешествовать по снам других людей. Это оказалось совсем несложно. Главное – пробраться в чужой сон не потревожив спящего, тихонько проскользнуть, и спрятаться за снящимся домом или кустом, а еще лучше принять облик чего-то малозаметного, не привлекающего внимание, – камня, дерева, тучи, собаки, или малюсенького муравья. А потом только наблюдать. Конечно, лучше, если спящий находится недалеко от тебя, но особые техники путешественника по снам позволяют улетать на огромные расстояния.

Так я побывал в долгом сне Рачи и увидел, как мы с ним от рассвета до заката восстанавливаем храм, в котором я сплю. Потом я полетел в сны моих родителей, это было очень трудно и получилось только с пятой попытки. Зато я успокоил все их тревоги и рассказал им, что у меня все хорошо. Кстати, я узнал, что сны высокопоставленных людей надёжно защищены и любопытный путешественник по чужим снам либо бьётся о толстую стену выстроенной психологической блокады, либо при проникновении в сон срабатывает особая психическая сигнализация, и важный человек моментально просыпается.

Если ты забираешься в сон сильного мага, который тоже владеет искусством путешествия, то он может направить тебя в свой второй обманный сон и заблудить тебя в этом сне, например, в тёмном лабиринте и ты все равно не узнаешь его мыслей и видений.

Когда я овладел умением посещать чужие сны, Учитель объяснил мне мастерство толкования подсмотренных снов. Всё здесь имело особое значение. Зверь, птица, пейзаж, цвет, голоса, вода, зубы, ветер, дождь, солнце – всё это и многое другое являлось тайными знаками тревог, переживаний и мыслей спящего.

Особенно изумительным для постижения человеческих страстей является стадия предсонья или лёгкой дремоты, здесь засыпающий ещё не выпустил образы и знаки сна на сладкий путь забытья, он ещё пребывает в реальности, рисует себе картины грёз и вожделений направляющимся в негу сознанием. Самое главное, самое желанное, самое потаённое отдаёт счастливой фантазии упавший в предсонье. Ах, как трогательно беззащитен в паутине дремоты каждый человек перед пытливой наглостью путешествующего по чужим снам.

Следующий шаг моих познаний Учитель направил на постижение тёмных техник манипуляций снами людей. Я научился, проникнув в чужой сон, изменять его краски, настроение, сюжет. Прятать одни образы, которые рождало отдыхающее сознание спящего, и заменять их другими, привнесенными мной. Так можно было несчастного сделать счастливым, а счастливого в короткое время превратить в жалкое разбитое снами существо.

Я исследовал это умение на одном безмерно благополучном мужчине, который имел любимую семью, работу, деньги и прочее, что входит в понятие обычного земного счастья. Многократно я изменял его сны, я заполнил его душу чёрной тревогой, я иссушил его нервы, я показывал, как изменяет ему жена, как гибнут его дети, как смеются над ним и презирают его близкие друзья. И когда он от отчаянья и бессилия перед жестокими картинами своих снов, стал несчастен и жалок, – во сне к нему пришла нежная любящая женщина, клявшаяся в верности и вечном рабстве. Она убеждала беднягу, что ждет и ждет его там…. Она так звала, внушала такую надежду, что он не спросил её имени, а поторопился туда, к ней. Он бросился под большой грузовик. Женщину звали Смерть!

Учитель остался очень доволен моим мастерством. И тогда он стал учить меня моментально своей волей погружать человека в сон, длинный или кратковременный, являть ему в видениях то, что я захочу. Он приводил в храм людей племени. Я оттачивал свое искусство на этих несчастных. Никто не смог устоять перед моей волей! Никто!

Однажды я отправился в сон кэгэбэшника, который отрядил меня сюда. Да-да, того самого Сергея Петровича Клюева! Пусть оценит, чему я научился из-за него. Каждую ночь он видел теперь, как его приговаривают и расстреливают в подвале за измену Родине. Ничего другого, только эта картина. Чуть он смыкал глаза, как я упорно и неумолимо крутил ему это чёрно-белое кино для обреченного. Я посвятил этому уроду много своих снов, я сам отупел от многократных повторов. Сколько их было? Десять, пятьдесят, сто, тысяча?

Потом по возвращении, я от узнал наших, что Клюев сошел с ума и был срочно увезен в Союз. Трусливая мразь, не смог найти в себе сил для прекращения своей гнусной жизни. Презренный идиот!

В своём тёмном отточенном мастерстве я возвысился над людишками. Я их презираю! За слабость, доступность, за их обязанность на сон! Они падают на мягкие подушки или жесткие циновки, укрывают тела шелковым бельем или рогожей, но все, независимо от возраста, пола, сана, становятся игрушками моей воли, воли путешествующего по снам! Хвала Божественному Воину! Хвала Учителю!

Настало время посвятить меня в пророчество и открыть мне второе имя! Так сказал Учитель.

Он торжественно вошёл в мой сон. Долго смотрел на меня и молчал, не посылая ни слова. Я не торопил его. Пусть старик внимательнее разглядит свое творение.

«Хочешь ли ты узнать истину пророчества?»

«Да!»

«Чувствуешь ли себя готовым к тому?»

«Да!»

«Слушай! Божественный Воин спустился с небес задолго до того, как люди узнали имена Вишну, Будда, Яхве, Христос, Аллах. Все они намного моложе его. И Воин учил мой народ тогда, когда прочие ещё не знали имен своих будущих богов. В те времена не было никого могущественнее нас. Все племена служили нам рабами.

Божественный воин вручил нам дар, – говорить, не открывая рта. Он посвятил наших жрецов в искусство путешествия по снам. Он вместе с нашими предками возвел храмы, в которых оставил завещание-пророчество. На золотом диске вернулся он к звёздам.

Великий Воин и Мудрец знал нашу судьбу. Мы проиграли. Арийские племена вторглись в наши земли, но не нашли там Молчащих. Мы ушли в леса и стали сторожить Его храмы. Мы уже потеряли счёт времени, мы жили надеждой на предсказанное. Он обещал послать в наши земли знамение своей воли и вернуть Молчащим былую силу и славу. Дни и ночи жрецы читали и толковали тексты священного пророчества, столетьями мы жили задрав головы к небу. Ожидание истощило нас, надежда уходила и мы стали готовиться к смерти и забвению. Всё меньше рождалось детей, всё больше умирало стариков.

Но однажды, в одном из наших храмов упала и разбилась огромная плита старинного текста, а под ней мы увидели другую. Юная, летящая богиня с золотым диском в руках открылась нашим взорам, и другие надписи поведали о последней тайной части пророчества.

И было сказано там: «Мой огненный диск упадет в далеких землях небесным огнем и сила его поселится в той земле. И там же родиться ваша новая Праматерь, родится в горе и грехе. И явится к вам чужеземец, который может видеть пробирающихся в его сон. И станет он тем, кто вручит богине силу моего послания, воплощённую в диске. И возродит он Молчащих и Грезящих в других землях. И станут они Делающими. А прежние умрут ради будущих! И прочитав это, Молчащие забудут мои письмена, которые им более не нужны…»

Здесь этот храм, здесь лик этой богини и здесь ты – Обученный во сне. В твоих землях родится богиня, в твоих землях найдёшь проявление воли Божественного Воина и исполнишь пророчество. А я последний Хранитель пророчества заклинаю тебя исполнить волю его.

И сказано в пророчестве, что «пусть чужеземец ищет всё в своих землях по имени своему чужеземному, по крику первому в имени чужеземном своём и найдёт всё тогда. И та земля начинается с первого крика его имени, и имя богини, и имена матери её и отца, которых потом и быть не должно. Так пророчествую и повелеваю я! Если же отклонится чужеземец с пути предзнаменованного ему, то погибнет он от первого крика, что и в имени его!»

И ещё сказано: «И чтобы был чужеземец крепок в служении своём, пусть станет посланцем моим и воплощением частицы воли моей и примет имя младшего посвящения моего – Чакраватин!»

После этих слов я увидел себя летящим между звёзд и гиганты с головами буйволов и козлов вставали передо мной на колени и мимо мчались обнажённые богини на слонах и катились огромные деревянные колеса с шестью спицами, а трёхликие боги склонившиеся над шахматными досками, шептали мне: «Теперь твой ход, Чакраватин! Не забудь сделать его». Так взывало ко мне пророчество, называя меня Чакраватином устами трёхликих богов.

Моё посвящение состоялось. Я не буду вдаваться в прочие подробности этого странного процесса преподавания тайных умений. Он продолжался ещё некоторое время. Главное я описал, как умел. Возможно, мне не в полной мере удалось передать те чувства восторженности, страха, удивления и, прежде всего, чувство приобретенного превосходства над другими людьми, что вызвали у меня сеансы Учителя, но прекрасно помню свои эмоции, когда я клялся в верности пророчеству. Наверное, тогда я искренне был готов ему служить. Представьте себе эмоционально подготовленного всеми условиями содержания в каком-то мистическом инобытии чужеземца, накрученную его психику, которой вручен особый дар проникновения в чужие сны, по сути дела, в сон любого человека находящегося на любом расстоянии и вы поймете тот первый заряд, с которым я говорил слова клятвы. Это уже потом, спустя годы я улыбался своим воспоминаниям: «Какая, ко всем чертям, клятва, какое пророчество. Бред!» И я был почти прав, если бы мистика джунглей снова совершенно неожиданно не нашла меня. Но, обо всем по порядку.

Через несколько дней после посвящения, Учитель велел мне ночевать в той самой хижине, где я расстался с переводчиком Рачи. На этот раз старик не посетил моего сна. А утром я обнаружил на соседней циновке, беззаботно посвистывающего во сне, Рачи. Когда я его разбудил, он разговаривал и вёл себя со мной так, будто бы мы и не разлучались, а ежедневно вместе работали над ремонтом крыши храма. Он был доволен нашей работой и торопил меня сегодня же отправиться домой. Я был не против. К моему изумлению на другом берегу речки, у переправы, нас поджидал пропавший водитель на джипе. Я никак не стал оценивать ситуацию, ожидая реакции и слов Рачи. Тот в свою очередь вел себя как ни в чем не бывало и я понял, что водителю так же внушили через сон, что он жил тут вместе со мной и Рачи. Что ж, меньше вопросов – легче всем!

В советском лагере меня встретили очень по-доброму, а Рачи взахлеб рассказал, как мы спасли от разрушения древний храм. Я поглядел на отрывной календарь, на стене у коллеги в вагончике. Оказывается, я пробыл там ровно сорок дней.

Учитель ещё не раз посещал мои сны и шлифовал отдельные аспекты моего умения, но прежнего давления и даже напоминания о клятве от него не исходило.

Однажды он явился попрощаться: «Я скоро уйду, уйдут все дети Божественного Воина, а ты пойдёшь дальше и ты не сможешь отклониться. Помни о нас, Чакраватин!» «Да, уж вас забудешь!» – подумалось мне. Дальше я работал как все, и в отмеренный срок вернулся в Союз.

По возвращении я, конечно, пережил неприятную проверку КГБ. Как только они не крутили мое прошлое, на чем только не пытались поймать. Но мое мастерство путешествующего по снам помогло на этот раз на все сто процентов. Из предсонья назойливых офицеров я узнал, что меня перепроверяют на предмет полной вербовки и использования по каким-то программам, которые связанны с работой с иностранцами из азиатских стран. Тут я сумел, что называется «включить дурака» по полной. Мне казалось, что я уже вывернулся.

Где-то четыре года меня совсем не трогали. Надеялся, что забыли. Всё-таки перестройка началась. Спецслужбам было не до агентов – спасали свои жопы в бурном море перемен. Я успокоился и потихоньку стал осваивать новые правила жизни. Они были просты и жестоки. Зарабатывай как хочешь, но только побольше, много, очень много. И снова мои тайные умения обеспечили мне успех. Я щёлкал все козни конкурентов как семечки, меня стали бояться. Я стал богат. И тут ко мне в офис заявился худой субъект по имени Вячеслав. Он не занимал себя и меня словесными реверансами. Сказал просто и доходчиво:

─ Тебе, Эдуард Борисович, несколько лет придется поработать на Родину в Красноярске. Да, да придется обязательно. Интерес там есть у нас большой. Мы тебе поможем еще деньжат заработать, а ты нам проконтролировать дела и средства зарождающейся лесопромышленной империи клана Монастырёвых. А может, и сам со временем станешь членом клана? Кто знает? Фирму под тебя по лесоторговле уже создали. Поезжай! Чай не на каторгу, а за запахом тайги и за деньгами. Ну, а дальше видно будет. Ну, так как?

─ А другой кандидатуры у вас нет? – Поинтересовался я.

─ Есть, конечно, и другие. Но я за тобой, разлюбезный, уже несколько лет наблюдаю. Ты все капканы, все ловушки как лиса обошел. Значит, есть в тебе что-то эдакое. Может, не зря в Индии околачивался? – Он улыбнулся со значением, а у меня внутри всё похолодело. – Шучу, шучу. Там в этих жёстких условиях ты нам нужен. Ты. Ставь здесь доверенного человечка на дела, а сам собирайся. Через месяца четыре полетишь. А пока походишь на спецкурсы наши: рукопашный бой, установка прослушки, ну и разное всякое.

Я не стал возражать. Судьба давно вела меня, не спрашивая разрешения. Конечно, что мне самбисту-разряднику рукопашный бой – только вспомню утраченные навыки. А прослушка, смешно даже, я без аппаратуры прослушаю любую душу. Ну, пусть.

Через полгода я осел в Красноярске владельцем лесоторговой фирмы «Сибирский лес». Интересно, что часть моих новых владений располагалась в Эвенкийском автономном округе. «Эдуард из Эвенкии» пошутил я как-то про себя, но никакого особого смысла в этих словах тогда не увидел.

С Сергеем Павловичем Монастырёвым я быстро нашел общий язык и интерес. Он из комсомольцев, крепко стоял на партийных связях несколько лет назад умершего отца. Бухгалтерия вся в руках младшего брата-калеки одноногого Ильи Павловича. Тихий работящий человек. Я смог предложить им выгодную экспортную схему древесины, и мы закрутили общее дело.

Моё состояние росло как на дрожжах. У меня появился новый личный транспорт – вертолёт. В таёжных условиях незаменимая вещь. Летишь себе, глядишь на зелёный океан и прикидываешь – сколько ещё можно заработать!

Как-то Сергей Павлович шутки ради спросил меня, не хочу ли взглянуть на легендарные места, где упал Тунгусский метеорит. «А что, – говорю, – полетим да выпьем на историческом месте!»

Летом мы вспомнили о своём намерении и вертолётом направились в район Каменной Тунгуски. Нашли площадку. Сели. Походили немного. Ничего особенного. Следов почти не осталось, так, недогнившие стволы валяются в лесу между новых деревьев.

Достали закуску, выпили. Тут Монастырёв мне и говорит: «А знаешь ли ты, что по местным поверьям Тунгусский метеорит это вовсе и не метеорит, а небесный знак охотника и воина Хэглуна, посланный на землю как весть про новую жизнь и новое рождение? Чушь конечно! Но эвенки старые, до сих пор верят в это знамение». Тут, от этих слов, у меня водка в горле комом стала. Видно я и сам весь в лице изменился. Стою, глазами хлопаю, слова сказать не могу.

Монастырёв перепугался, хлопочет вокруг меня: «Эдик, да что с тобой, да ты присядь, а ну выпей, а то белый как полотно!» Я в себя потихоньку пришел и говорю: «Полетели домой. Плохо я чувствую себя тут, очень плохо!»

Нет, не сразу я и сам своему предчувствию поверил. Успокаивал себя, мол, бред это, всё ушло давно, забудь. Живи, гуляй, водку пей, баб люби! Брось, выкинь дурь из головы. Нет, нет никакого чёртового пророчества! Нет его и точка!

Уж как бы и успокаиваться стал, отпустило.

Только как-то Монастырёв стал меня в гости зазывать, мол: «Дочка любимая единственная прилетела из Ленинграда к отцу погостить, свою дочку, внучку мою, привезла. Приходи, Эдик, на семейный ужин. Познакомишься со всем моим семейством. Обязательно приходи!» Я дал себя уговорить.

Тот вечер оказался первым шагом к исполнению пророчества. Усадьба у Монастырёва была воистину барская. Частные владения в лесу за городом. Полчаса одной езды по помещичьим угодьям. Дом огромный, выстроен с намёком на старорусский терем, особенно второй этаж – деревянный, а первый облицован диким плоским речным камнем. Не без вкуса, не без вкуса обустраивался Сергей Павлович. Что бы все видели кто тайги хозяин.

Меня ждали. Монастырёв за порог вышел встретить «друга и надёжного делового партнёра». Так он всем собравшимся в гостином зале меня отрекомендовал.

─ А вот это мои! – С гордой улыбкой подвёл меня к компании Сергей Павлович. – Дочь – Элла, внучка – Эвелина, для нас всех Ляля, полтора года красавице. Ну, а с Ильёй вы и так знакомы. А теперь к столу, к столу все кто на «Э» начинается, ну и мы с Ильей! Ха-ха! Трое на «Э» ужинают возле Эвенкии. Чертовское прямо совпадение.

Я с трудом держался, чтобы не убежать от собственного страха. Плюхнулся за стол и сразу выпил. Потом ещё одну полную стопку и поднял глаза. Элла смотрела на меня, как мне тогда показалось, с интересом. Дерзкая, красивая и взгляд такой же. Кто тут охотник? Похоже она. Да, такая любого проглотит если захочет. Я улыбнулся, она нет. Не интересно ей мне улыбаться. Её бессовестные голубые глаза говорили, кричали, сладко шептали: «Ну вот! Теперь не уйдёшь!»

«Обречён!» – мелькнуло у меня в голове. Первое, что она сказала мне, когда все поднялись из-за стола и пошли в охотничий зал пить чай из самовара, был вопрос: «А вы знаете, что чёрные глаза в голубых всегда тонут?» – «Я это уже понял», – ответил я ей. «Тогда быстрее пей свой чай, утопленник. Я жду тебя в гараже – поедем кататься».

Я старался быстро допить большую чашку горячего чая, а он проклятый все не заканчивался. Просто вскочить и уйти – казалось нетактичным. Я постарался взять себя в руки и стал разглядывать маленькую Лялю, которая, усевшись на колени Сергею Павловичу, теребила деда за нос и за уши. Светлые золотистые мягкие волосы обрамляли милое детское личико, но в чертах малышки читалась густая примесь азиатской крови. Полные губы, широкие скулы, миндалевидные чуть раскосые глаза – предательски намекали на экзотическое любовное приключение её матери.

─ Вот, Эдуард Борисович, Эвелина – надежда и будущее Монастырёвского рода, – довольный шалостями любимой внучки, рассказывал дед. – Она тут будет царицей тайги, всё сполна унаследует. Счастливая будет и богатая. Так, Ляля?

─ Будет, будет наша Эвелинка богатой, а счастья у бога станем просить, – вмешался в размышления брата Илья Павлович.

─ Ты это брось, Илья! Несчастье-то кликать! – Сурово одёрнул его старший брат. – Не должна судьба нас только испытаниям подвергать! Хватит уже. Пусть и радостью улыбнётся. Да уже и улыбнулась! – И Монастырёв, не чаявший души во внучке, моментально вновь стал нежным любящим дедом, добровольно подставив крупный нос цепкой детской пятерне.

─ Мне Элла предложила прогуляться. Вы позволите?

─ Конечно, подышите воздухом, а мы тут, деды и внуки, еще чайку похлебаем, – с удовольствием отпустил меня из-за стола Монастырёв.

Я выскочил из дома и быстрым шагом, одергивая себя, чтобы не сорваться на бег, заторопился к гаражу. Элла уже поджидала меня за рулем большого джипа:

─ Ну, где ты бродишь! Прыгай и поехали!

Нет, она не просто быстро вела машину – она летела, показывая в этой гонке весь свой норов и безрассудство. Машина слушалась любого движения этих красивых бледных рук, то страстно обнимавших, то лишь поглаживающих чёрный круг руля. Вдруг она остановила автомобиль и повернулась ко мне.

─ Приехали!

─ Куда?

─ Какая разница. Туда, где никого нет.

Дальше, без слов. Я и сегодня вспоминаю всё как волшебную таёжную сказку. Как она была красива, господи. И ангел, и чёрт – и все для меня. Когда мы собрались назад, Элла повернула ключ зажигания и под мягкий рокот мотора неожиданно спросила:

─ Женишься на мне?

─ Ещё не знаю.

─ Женишься – я знаю. Поверишь или нет, но я ждала тебя. Давно. Именно тебя, никого другого. Сама не пойму, как я тебя узнала, как догадалась, что это ты!

─ Брось, вдруг ты ошиблась.

─ Не надо меня обижать. Не хочешь – не женись. Просить не стану. Но судьба нас снова сведёт, сама сведёт. Мы тут в тайге все немножко шаманы, – рассмеялась она. – Лучше верь сразу.

Мы возвратились в дом. За столом с братьями сидел ещё один человек.

─ Познакомьтесь, Эдуард Борисович, – стал представлять незнакомца Сергей Павлович. – Эрлик Иванович. Наш, можно сказать, член семьи. Воспитанник Ильи Павловича.

Я протянул руку и, получив в ответ жесткое рукопожатие, поймал во взгляде Эрлика настороженность и недоброжелательность. Элла, вообще, замкнулась, отсела от всех подальше в кресло у камина и за остаток вечера не сказала ни слова.

Возвращаясь домой, я подумал, что пора бы погулять по снам новых знакомых. За один вечер мне предъявили три «Э», теперь сопротивляться пророчеству не стоит, а вот повести себя умно, без сомнения, но всё пришлось отложить.

На следующей неделе ко мне приехал Вячеслав. Он, как и тогда, был краток и деловит. Пояснил, что «наверху» поменялись люди и скоро на лесные дела наложат лапу чужие бизнесмены. Выстоять, пока нет никакой возможности. Поэтому, нужно уводить деньги, продавать активы и, вообще, удрать подальше из этих мест. Но! Скучно не будет, потому что начнем ковать свою политическую структуру, и я в этой игре отвечаю за N-скую область. На все сборы два месяца. Затягивать нельзя!

Мне нужно было принимать решение. Нет, не по фирме и капиталам. Здесь всё предельно ясно. Ждать пули в лоб или разорения я не собирался. А вот Элла, девочка и вся прочая мистика? Я размышлял таким образом: первый вариант – смыться с концами. Вроде благоразумно. Но если пророчеству суждено сбыться, то, как и когда оно проявиться, каким боком повернётся – невозможно сказать. Я просто могу потерять контроль над ситуацией и стать жертвой слепой судьбы. Второй вариант – жениться на Элле и забрать её с ребенком с собой. Бросить эту Эвенкию, непонятного Эрлика, спрятаться в N-ске. Почему бы нет? Я остановился на втором варианте, но твёрдо вознамерился походить по снам всех персонажей закручивающейся драмы.

То, что я увидел в этих снах, окончательно смирило меня с мыслью о том, что я в плену воли Божественного Воина. Я принял это спокойно. Ведь если это не так, то стоило признать себя помешанным или просто сумасшедшим. Но такое допущение никак не вязалось с моим логичным поведением, с самоощущением. Да! Я Чакраватин. Я же не кричу об этом вслух, не тычу в рыло каждому встречному свою избранность, я не религиозный фанатик. В конце-то концов, я не бегаю по миру в поисках знамений – они сами меня находят. Буду спокоен, буду твёрд.

Теперь об их снах. Не вдаваясь в детали. Эрлик сын Ильи Петровича, но не знает об этом. Он же отец Эвелины, но об этом не хотят знать братья Монастырёвы. Элла не может даже видеть Эрлика, а он любит её страстно и самозабвенно. Эвелина слишком мала, чтобы что-то знать. Эрлик шаманского рода. У него есть шаман-наставник. Но в его сон я не смог войти. Такое впечатление, что там меня ждали, что старый шаман знает о путешествующем по снам. Меня так сильно изодрала огромная Росомаха, когда я подползал к его предсонью. Я еле вырвался. Не я, конечно, а мой взгляд, притворившийся белкой на ветке. Два дня раскалывалась голова и болели глаза. Все! Забираю Эллу с дочкой и уезжаю в N-ск. Только…

Только остается еще вопросец. Диск. Что такое этот диск? Где его искать? Кто им владеет?

Учитель, помоги, я устал жить, ожидая неизвестность. Где ты, старый дурак!

***

Я уже много лет не брался продолжать свою странную исповедь. Ещё раз повторюсь, что не понимаю для чего пишу всё это, и для кого, если испытываю неотвратимое желание сжечь эти записи. Что-то держит. Наверное, пишу для себя. Тогда поздороваюсь. Здравствуйте, жёлтые предательские листки!

Всё случилось, как я и планировал: Элла – моя жена, Ляля дочь. Мы живем в N-ске. Я тут для всех бизнесмен среднего калибра, никому и невдомёк, что лежит на моих банковских счетах. Монастырёв-папа тоже не зажал наследства – мои девочки очень не бедны. Как и наставлял этот Вячеслав, я секретарь областной парторганизации «Чести и совести». Крупная персона. Проблем никаких – живи и празднуй! Но нет. Тайна пророчества съедает мой ум, ночами сниться Учитель и храм. Я сам иссушил себя глупыми фантазиями о своём сверх-предназначении. Но как же иначе? Иначе невозможно. Я избран, я чувствую это, я выше и мудрее прочих, я – Чакраватин! Я хочу, я жажду исполнить пророчество. Пусть это глупо для других, но не для путешествующего по снам.

Теперь я всё более уверяюсь с каждым днём, что Эвелина и есть та богиня с фрески из таинственного храма. Она ещё не знает о своей миссии Праматери, это не беда. Всему своё время. Я терпелив. Грезящие ждали столетиями, а мне осталось всего каких-то пять-шесть, ну может семь лет. Как она прекрасна – моя приёмная дочь, как возвышенно её будущее, какая великая судьба. Она живёт и растёт ради исполнения великой тайны.

Мне не скучно. Теперь светлая и великая мистика Востока хищной кошкой пробралась в политические умы. Идея царствующего Тенгри побеждает скептические и дурацкие демократические демагогии. Что ж, это близко мне по духу! Великий завоеватель Чингиз-хан сотворил некогда мир единой воли и силы, где правят воины и мудрецы. Где власть совпадает не с пожеланиями грязной черни, а со своей истинной природой и сутью – мудростью высшей касты! Может быть, это тоже часть пророчества? Да, конечно, это так. Мистический Воин подчинит себе мир.

Пусть много грязной, рутинной работы. Пусть много неискренних, фальшивых слов. Идеология должна подчинить разрозненную аморфную людскую массу и тогда, только тогда, когда они станут стонать и просить на коленях стать тебя Великим Каганом, тогда ты явишься в сиянии и великолепии своей силы! И орда с криком «Ура-а!» пойдёт за тобой.

Кто знает, может быть провидению угодно, чтобы исполнение пророчества стало важной частью нового мира Тенгри.

Вот, что я хотел пока написать. Вот, что я сейчас делаю. И я сделаю больше, чем от меня ждут тупые боссы. Они уверены, что Тенгри – их тонкая политическая интрига, их игра. Как они презренны в своем самомнении. Тергни – это вера! А когда вера поведёт орду, орда растопчет каждого у кого в глазах мелькнет фальшь. Я им пока еще помогаю. Пусть растят свою смерть!

* * *

На днях мне Элла высказала откровенную женскую глупость. Ей не нравиться, как я смотрю на дочь. Слишком много любви ей чудится в моём взгляде и любви не совсем отцовской. Нет, она не имеет в виду ничего дурного, но, по её мнению, я отношусь к Ляле как к какой-то иконе или богине. Прислуживаю и потакаю ей во всем, во всех капризах и желаниях. Так нельзя воспитывать ребенка. Ляля начинает игнорировать родную мать, закатывать истерики по поводу любого замечания или отказа, а папа, который балует, лучший на свете. Элла считает, что у меня на уме что-то нехорошее, что я веду себя дома как раб ребенка.

Дура! А как еще следует вести себя с богиней!

И ещё я постоянно внушаю Эвелине, что она важнее всех на этом свете, что у неё высокое и светлое предназначение. Что я имею в виду, кричала Элла, я обязан ей всё объяснить. А если нет, то она заберёт дочь и уедет к отцу.

Я думаю, что это женская ревность. Она чувствует, что дочь начинает всё больше значить для меня, чем она сама. Ей плохо от этого. Плюс, конечно, материнские инстинкты трубят тревогу. Но я же не могу рассказать ей о пророчестве. Тем более, что сказано в нём про отца и мать, что их быть не должно. Может, пришло время первых решений и первых жертв? Может судьба требует от меня ограничить богиню от ложных влияний? Это испытание мне? Испытание? Тогда я готов! Судьба требует подарить вечности семейное счастье? Это тяжело. Очень тяжело. Но я же знал, что придет время жертвы. Пусть будет так.


***

В голове звучит тягучая грустная песня на почти незнакомом языке. Лишь отдельные слова переводит уставшая ковырять прошлое память. Кто я? Эдуард Борисович Курдюм. Маленький бродячий цыганский малыш, подобранный в жуткий мороз в подвале дома бездетной престарелой супружеской парой. Они стали моими родителями. Я так и не смог их полюбить всем сердцем, но чувство признательности и благодарности сделало меня неплохим сыном. Откуда я взялся на белом свете, кто были мои настоящие родители? Скорее всего, голодные бродячие кочевые цыгане, а может, может быть, их вовсе не было? Может я и подброшен в этот мир кем-то всесильным, только ради одного – пророчества? Почему я умел ещё до встречи с Учителем видеть во сне, почему так легко овладел его тёмным искусством? У меня нет ответов. У меня есть предназначение! Я – Вселенский Сирота преподнесу миру его новую Праматерь!

* * *

Вчера Элла сказала мне, что забирает дочь и уезжает к отцу. Это её окончательное решение. Напрасно она так спешит. Разве несколько лишних дней жизни не стоят хотя бы эмоциональной сдержанности?

Элла обречена уйти. Конечно, она очень быстро ездит. Она гоняет как чёрт на моём «Ягуаре». Нельзя вести себя столь беспечно за рулем такой серьёзной машины. Бобров, мой зам, который обязан мне всем – решит эту проблему. Не захочет по дружбе, сделает по приказу, по приказу моей воли, которая внушает любому правила поведения. Я люблю перепроверять на людях мою силу гипнотического внушения. Кстати, можно ведь подчинить и Эллу, сделать её куклой. Элла иди сюда! Элла сядь! Элла молчи! Даже весело. Нет-нет. Я не поступлю с ней так низко. Я не хочу видеть её в роли игрушки-болвана. Это будет совсем не она. Она не сможет так смотреть, так улыбаться, так обнимать меня, как это делает только она. Я слишком, безумно люблю её. Пусть уйдёт ни в чём не изменившись, какая есть. И живет в моей памяти без обмана, без выдумки. Ведь с тех пор, как мы вместе я даже не позволил себе войти в ее сон. И не я, не я виновен в том, что случится. Это пророчество обязало всех служить ему. Она умрёт, потому что я люблю её. Вечная неразделимая пара – любовь и смерть. Да-да, вот ключ – любовь и смерть. И я могу открыть этим ключом дверь в новую неведомую жизнь. Сколько слов, а сколько слов! Я стал лиричен. Перечитал и подумал: «А что такое сумасшедший?»

Тот, кто дарит смерть за любовь или платит любовью за смерть?

* * *

Вот всё и случилось. Конечно, не совсем всё, но часть. Самосвал без номеров на ночной трассе и смятая в лепёшку кабина «Ягуара» и она там. Элла ушла.

Она как-то сказала, ещё при первой встрече, что ждала именно меня. Я пришёл и украл её право на жизнь. Я и сам теперь наполовину мёртв, а может и больше чем наполовину. Я теперь – холодная тоска по ней, я одинокий цепной пес, который сторожит свою дорогу в ад. Не вздумай простить меня, Элла, слышишь? Не вздумай… там, на небесах, если эти небеса есть….


* * *

Снова много лишнего случайного, но очень важного жизнь взваливает на меня. Испытания становятся повседневностью.

Эвелина потрясена смертью матери. Конечно, ведь она же ребёнок, еще ребёнок. Ей так плохо, так горько и холодно. Я старался утешить её как мог, а она орёт, что ненавидит меня и требует отправить её к деду. Она решила, что не хочет дальше жить вместе со мной. Она вбила себе в голову, что я виновен в смерти Эллы, что я убил её маму.

Чушь! Откуда ей знать это! А может быть, у неё проснулся неведомый мне дар видеть истину? Не может быть! В любом случае – я не отпущу её никуда. Я вынужден применить к ней свою силу внушения. Пусть живёт в полусне и грезах. Так будет лучше. Спящая богиня, которая ожидает дня откровения и хранит себя от ошибок и напастей – вот что я создам, вот что я стану хранить и оберегать!

Бедная моя девочка, как тебе тяжело, но твой верный Чакраватин прогонит страдания и страхи. Не спеши, не мучайся, не страдай. Грёзы и дремота твоё спасение. Когда-нибудь ты поймёшь и оценишь мои заботы. Когда-нибудь…

Умер старший Монастырёв, сердце надорвалось. Я сочувствую ему. Ещё бы, единственная дочь, его надежда и счастье, погибла. К сожалению, мы с Лялей не полетим на похороны. Ляле ни к чему знать, что умер дедушка. И без этого ей нелегко. Всё, что ни делает с нами судьба, всё к лучшему. Теперь, без Сергея Павловича, кто вправе забрать у меня Эвелину?

* * *

Проклятый Вячеслав! Сколько ещё ты будешь лезть в мою великую судьбу. Ему, видите ли, кажется, что я стал хуже справляться с его политическим заданием. Он хочет контролировать «реальный ход дела». Какое забавное сочетание слов он придумал – «реальный ход дела». А знаешь ли ты, ничтожество, что такое реальность? Представляешь ли хоть на йоту, что в настоящей реальности бытия, ты меньше чем пылинка на полированной крышке рояля? И когда жизнь пожелает ударить по чёрно-белым клавишам реального потока свершений, ты будешь сметён движением мизинца бога, и никто даже не заметит, что ты когда-то был.

Ладно. Эмоции не должны выдавать меня. Я знаю, как их укротить, как подчинить чувства, как управлять собой. Я начал создавать свою лабораторию чувств. Свой храм. Здесь в подвале дома я воссоздал иерархию силы и поклонения Чакраватину. Я сделаю убежище для своей исстрадавшейся души. Только в храме я смогу быть таким, каким хочу, быть тем, кто я есть на самом деле. У меня появится видимый прообраз будущего мира, мой космос, моя симфония мечтаний и хранилище воли пророчества. А ещё…. Да-да, обязательно, чуть позже, потом, я приведу сюда Эвелину и стану рассказывать ей её судьбу, открывать аккуратно, потихоньку, шаг за шагом настоящую картину событий. Она должна, обязана понять меня. Так и будет.

* * *

Вячеслав прислал мне некоего Геренста Альфреда Вольфовича. Для совместной политической и экономической работы. Я побывал в его снах. Жалкий гомик мечтающий о власти и деньгах. Для чего? Покупать молоденьких мальчиков и подставлять им задницу на шёлковых простынях? Играй. Играй свою никчемную роль, ты мне ещё пригодишься. Я найду тебе применение, пусть только вызреет время для этого. Но, пока я поведу себя как примерный исполнитель политических заданий партии. Я даже сделал этого извращенца своим партийным заместителем и начал создавать под него отдельную коммерческую структуру. Хотя, мне видна его дорога уже сегодня. Он жертва. Обычная жертва будущих обстоятельств. Обстоятельствам всегда нужны жертвы, это наполняет обстоятельства смыслом. Тот, кто позволяет управлять собой разным негодяям, вроде Вячеслава, сами обрекают себя на путь жертвы. Если у тебя изначально нет своей большой игры, если твой путь – это воля хозяина, ты жертва. Таких большинство, таких масса. Выбирай любого и готовь на заклание. А если на плаху подбросить немного деньжат, то такая очередь выстроится! Не сосчитаешь и не разгонишь.

И у Геренста есть свой номерок в этой очереди. Похоже на номерок к врачу: «Вы на 1000? Заходите! Становитесь на колени, кладите голову на плаху. Сейчас доктор возьмет стерильный топор». Все! Хватит! Пойду в храм. Я, к слову, завершил его. Мне хорошо.

* * *

Сегодня я проснулся среди ночи от необъяснимой тревоги. Что-то вырвало меня из равновесия сна. Открыл ключом комнату Эвелины. Нет, здесь все в порядке. Богиня спит. Значит, меня тревожит утро. Оно несёт в себе непредвиденный подарок и я уже не в восторге.

* * *

Ночная тревожность была не случайна. В офисе меня ждал Эрлик Ургалчинов. Жёсткий, колючий, дерзкий человек.

─ Я приехал забрать племянницу! – Не церемонясь, заявил он.

─ Вы слишком самонадеянны! – Отбил я натиск. – Ляля мной удочерена. По закону вам не выиграть дела. И дальше про это я говорить не хочу.

Тут Эрлик раскрылся. Эмоции – предательская вещь. Даже, если владеешь особенными способностями, никогда не торопись отхлестать этим малознакомого человека. Вдруг он ничуть не слабее тебя?

Конечно, Эрлик умел кое-что, но лишь кое-что. Он отважно ворвался диким зверем в моё сознание и угольки его глаз полыхнули пламенем гнева. Он хотел в мгновение овладеть моей волей, разорвать моё сознание на куски и сложить из распавшихся частей свою мозаику. Хам, задумал подчинить меня! Нет! Нельзя быть моим хозяином, можно только рабом.

Я пустил его энергию в глубины моего разума, я даже пригласил «Иди! Иди! Не стесняйся!» А когда он забрался так далеко, как только умел, моя железная тренированная воля зажала его дерзкие мысли в стальные тиски. Давлю! Давлю! Ещё! Гримаса боли исказила его лицо, он попытался вырваться. Нет, незваный гость, это ещё не всё!

Я резко отпустил его сознание, бросил, вытолкнул назад и горячей волной обжигающей и подчиняющей силы выбил все замки защиты на дверях в его психику. Эрлик пошатнулся, ноги подкосились, он безвольным травяным мешком осел на ковёр на полу кабинета. В чёрных глазах гуляла пустота, слюна капала с отвисшей нижней губы, он мог сидеть лишь потому, что я не позволял ему упасть. Вид полного идиота. Хоть сейчас вызывай скорую и оформляй наглеца в дурдом. Не стану спешить. Посмотрю, уточню, для чего ещё он явился в N-ск, что хотят те, кто направил его.

О, Великий Воин, хвала дарованным тобою искусствам! Память Эрлика открыла мне путь к последнему недостающему компоненту пророчества. Его сознание раскрытая для меня книга и никакой защиты. Где же твоя злая росомаха, шаман? Или это не ты держишь её сторожем своих мыслей? Разберёмся.

Главное, что я нашел диск. Это бубен старого шамана, с остовом из березы, которая была обожжена пламенем взрыва Тунгусского метеорита. Имя бубна «Огонь Хэглуна». И храниться он, всего-навсего, в N-ском краеведческом музее. Как всё просто. Даже и не ожидал такой развязки.

Второе: мне противостоит не только один Эрлик. Бубен хочет забрать его наставник шаман Николай, ученик и приёмный внук изготовителя бубна. Он сильный, очень сильный мастер. Мастер тайных умений. Он тоже приехал в N-ск. Сам. Я чувствую это.

Седой, бородатый старичок. Ему хочется увезти и бубен, и Эвелину. Мы ещё встретимся, шаман Николай, обязательно встретимся. Я знаю тебя по ночным кошмарам Ильи Монастырёва. Это ты оставил его без ноги, это ты виноват в смерти матери Эрлика, это ты сделал Эрлика сиротой, скрыв от него, что Илья его отец. Как ты себе думаешь, Николай, если я всё расскажу Эрлику, будет он любить тебя как прежде или жажда отмщения сделает его игрушкой в моих руках? Я рад, что ты хочешь побороться со мной, я даже скучаю без сильного врага. И Эрлик выступит на моей стороне, он добъёт тебя! Ученик против Учителя. Хороший будет бой.

Ты любишь свою дочь, Эрлик? Правильно! Родители должны любить своих детей. А на что ты готов ради этой любви? Какова её цена? Надеюсь, что любовь к ребёнку сильнее всех обязательств, сильнее клятвы шамана из рода росомахи! Тогда, ты пригодишься мне, ох как пригодишься. А потом я заберу твою жизнь или ты сам подаришь её мне, и не будет отца – так велит пророчество!

Пора было вывести молодого шамана из состояния полного безволия. Я отпустил его сознание. Он повалился на ковер и минут пять приходил в себя. Сильная головная боль и ломота в теле вернули его в реальность.

─ С возвращением, молодой боец. Не ожидал такой оплеухи? А? – встретил я вопросом Эрлика, который ошарашено и перепугано хлопал глазами. – Ты недоучка, но наглый недоучка. Нельзя так грубить мастеру, мастера надо узнавать сразу, чтобы избежать беды. Мастера надо видеть по взгляду, по повороту головы, по улыбке, по пальцам рук. Разве ты не знал, что наблюдательность великая добродетель? Я мог убить тебя, раздавить твой череп, как арбуз! Радуйся, что я добряк. Любишь свою дочь? – Он просто онемел от ужаса после этих слов. – А-а… Ты думал, что это страшная тайна? Для других – не для меня. Я, коллега, знаю про тебя все, всю подноготную, даже знаю то, чего ты никогда не знал о себе. Хочешь узнать? – Эрлик медленно кивнул, не отводя настороженных глаз. – Ладно. Узнаешь. Но не сейчас. Всему своё время. Теперь ты будешь всегда подле меня. Всегда. Я твой Учитель и повелитель. Ты хорошо расслышал эти слова, молодой шаман?!

─ Да, да. Я очень хорошо Вас слышу, – он поднялся с пола, шатнулся, ухватился за спинку стула. – Я готов быть подле вас и дочери. Я согласен…

─ И не вздумай, Эрлик, не вздумай даже помыслить о том, что бы рассказать обо мне старику. Да! Старику. Шаману Николаю!

─ Вы, вы… Вы все знаете? Откуда?

─ Не нужно вопросов. Ответы придут позже. Я позабочусь о тебе. У тебя будет достойное жилье и хорошая работа. Но! Запомни. Предательства я не прощаю.

В этот день я получил, нет, я приручил хорошего раба. Он мой, мой таёжный зверь. Я ещё поиграю с ним в долгую сладкую забаву «власть-подчинение».

* * *

Летит время. Я хочу кое-что записать из прожитого. Записи помогают мне подбираться к правильным выводам. Вывод от слова «выводить», значит, я должен куда-то вывести себя по дороге событий. Вывести к важному, к главному. И я пытаюсь делать это.

Некоторое смятение мыслей наблюдаю в себе в последние месяцы. Гоню его, отталкиваю, пинаю, а оно возвращается. И как не возвращаться ежедневному вопросу: «Как и когда исполнится пророчество?» Я не знаю этого, не знаю дня, не знаю поворота событий, не знаю как и с кем сделаю это? Что известно мне? Диск-бубен плюс Эвелина. Эти вещи необходимо соединить в Эвенкии. И что, это всё? А я? Я? Моё место, моя доля в этом успехе? Есть она? Я помню, что вера не должна допускать сомнений. Правильно! Но я так много сделал, так много потерял, что я хочу не только верить, но и знать! Вот суть моих сомнений. Прости меня Учитель, прости меня Великий Воин, я буду только делать, я перестану терзать себя дурацкими вопросами.

Эрлик прижился у меня. Надёжный, верный, злой слуга. Я постепенно раскрыл ему тайны его рождения и имена предавших его людей. Он теперь ненавидит их. Илья Монастырёв и шаман Николай его главные враги. Он мечтает уничтожить их, и я обещал ему это удовольствие со временем.

Я несколько раз пускал его к дочери. Он скулит возле безумной Ляли как собака. Держит её за ноги, сидя на полу, и скулит. Наверное, плачет, но слёз на глазах нет. Ненависть сушит слёзы.

Работает коммерческим директором фирмы «Дхарма». Любит ездить на восток: Индия, Китай, Монголия. Завидую ему. Я так хочу испытать давнее чувство прикосновения к тайне, подпитать свою веру, протянуть ладони к горячему дыханию пророчества. Нет, нельзя. Мне уже все сказано.

Я стал готовить Эрлика к похищению «Огня Хэглуна». Он пояснил мне, что взять бубен-диск в руки может только или подготовивший себя шаман, или обычный человек, не знающий смысла и силы святыни. Я велел ему готовиться.

У Эрлика завёл в доме росомаха. Противный агрессивный зверь, но Эрлика слушается как щенок. Он пояснил, что власть над таким зверем передана ему кровью рода. Смеясь, хвастался, что по его команде она готова биться с любым человеком или зверем.

Ну, что это за подготовка – душить и разделывать собак, а потом возлагать кости в шкурах на мнимый алтарь на городской свалке?

Эрлик убеждён, что он всё делает правильно. Его ведёт к совершенствованию тропа чёрного шамана, а такая тропа требует жертвоприношений духам. Я не стал возражать. Я не знаю этих правил и ритуалов, пусть идёт выбранной тропой.

Как-то я потребовал от него признания, где скрывается шаман Николай. Мне тревожно, что я не контролирую этой части событий. Эрлик спокойно ответил, что не знает, но мои переживания ни к чему. Нельзя взять в руки «Огонь Хэглуна», если Николай умрет, – бубен потеряет магическую силу оттого, что порвется нить поколений. Сначала святыню должен подержать в руках Николай и передать ее Эрлику, а потом Эрлик разроет могилу прадеда, похороненного в N-ске. В этой могиле прадед Бальжит сторожит душу приёмного внука Николая. Если разрыть могилу, то духи-охранники Николая вылетят на волю и помчаться к речным скалам в тайгу. Тогда Николай умрет в течение двух дней, а Эрлик станет владельцем бубна.

Я спросил его, а кому он может передать бубен. «Дочери! – ответил Эрлик, – в день, когда она признает во мне отца и станет узелком в нити поколений». Все сложнее, чем я себе представлял.

«Ищи Николая, но не выдай себя ничем и помни, что бубен и жизнь твоей дочери неразрывные звенья цепи!»

* * *

Когда я сижу в храме и созерцаю молчащих богов, я так надеюсь, что вдруг они подадут мне знак, что всё идёт как надо или намекнут, что нужны изменения в моих действиях. Но они бездушно молчат. Я их не интересую, они смотрят в вечность. Чакраватин, кажется, молчит упорнее прочих. Только холодная улыбка всезнайки обращена к моим жаждущим истины глазам. А если он так подаёт мне пример? Улыбайся и делай…

* * *

Вячеслав так настойчив в своём желании усилить Геренста, что я пока подчинюсь. Пусть заведует нашей провинциальной политикой, но под присмотром Эрлика. В конце концов, Бобров в «Дхарме» приглядывает за обоими. Вот только пьёт сверх меры. Как они все мне надоели!

* * *

Эрлик сказал мне, что шаман Николай сам нашёл его. Выглядит как бомж и воняет как бомж. Теперь Эрлик ждёт, когда Николай позовёт его идти за бубном. Эрлик уверен, что ничем не выдал себя. Он всегда слишком самонадеян. А я совсем не верю Николаю. Совсем.

Я хочу бросить все, забрать дочь и уехать подальше. Дать ей нормальную, счастливую, обеспеченную жизнь и самому себе позволить стать обычным жизнерадостным человеком. Какая чудесная мечта.

* * *

Сегодня Эрлик валялся у меня в ногах и рыдал. Не то рыдал, не то рычал от злости. Николай обманул его. Я предчувствовал такое развитие событий. Я без расспросов вторгся в память Эрлика и сам всё увидел.

Они встретились ночью. Старик разработал план и ждал Эрлика на чердаке. Эрлик исполнял. С ним была росомаха. На чердаке здания они провели жертвоприношение курицы. Это образ перевоплощения шамана в птицу для полёта. Выпилили отверстие в досках и на верёвке спустились в помещение. Николай забрал со стенда бубен, колпак, две палки и положил в мешок. Эрлик выщипнул клок шерсти росомахи и бросил на пол в зале. Николай остановился у какой-то картины и вырвал маленький клок у зверя. Тоже бросил на пол. Долго светил фонариком и разглядывал полотно, пока Эрлик не позвал его. Влезли на чердак. Зверь висел у Эрлика на спине.

На улице за квартал ходу стояла машина Эрлика. Росомаху закрыли в багажнике. Николай, не говоря ни слова, схватил Эрлика руками за шею. Тот не успел ничего понять.

Дальше в памяти Эрлика темнота.

Очнулся с рассветом. Отвёз зверя и явился ко мне. Бубен исчез.

Я накажу Эрлика страшной пыткой. Отныне ему запрещено видеть дочь. И когда я сменю гнев на милость, неизвестно даже мне.

Я найду тебя, шаман Николай! И это будет твой последний день на белом свете.

* * *

Политика, политика…. Тенгри…. Этика орды. Молодёжь должна приучиться ценить коллективное выше личного, растворять своё «я» в многоголосом «мы». Этому следует учить день за днём. На этом зиждется власть касты избранных судьбой. Разные тут возможны средства.

Начала ломаться одна моя игрушка. Наверное, я поспешил, не выдержал низкого темпа. Может быть это случай с исчезнувшим бубном сбил меня с толку.

Несколько лет назад я присмотрел одного способного музыканта мальчишку – Арсения Фарагова. Он увлекался этнической музыкой народов Сибири. Писал композиции на основе аутентичных шаманских заклинаний. Очень талантливо. Главное «пипл хавал», то есть молодёжь просто визжала от восторга на его концертиках.

Я занялся его рок-группой «Шаманы космоса». Никто не знал, что я с ним знаком. Я решил, что так будет безопаснее, а он с удовольствием принял такую конспирацию. Мои деньги быстро вывели его в число популярных кассовых групп.

Арсений увлекался восточной мистикой, а я как-то полушутя сказал ему, что я не просто «просветлённый», а более того я – Чакраватин. Мальчишка был в восторге. При встречах, тайных встречах один на один, он называл меня Чакраватином. Не скрою, мне было от этого тепло. По телефону же он обращался ко мне словом Покровитель.

Все шло очень славно. Но когда Арсений за мои деньги зажёгся яркой звездой, собирая толпы по всей стране, его приглядели деятели из фонда «Русский Восток», где председательствовал Вячеслав. Эти сволочи стали подгребать «Шаманов космоса» под себя. Притащили в группу какого-то придурошного индейца, изменили музыкальный стиль. А Вячеслав по телефону хвастался мне, что подобрал супер успешную, но беспризорную группу. Беспризорную! Одно хорошо, значит, Фарагов ни словом не обмолвился про наше знакомство.

В N-ске подыхала община буддистов под руководством некоего Рекунова. Когда-то он был близок с Фараговым. И я, Чакраватин, решил дать этим охломонам второе дыхание, а потом и воспитать их в традициях истинной суровой мистики.

Начал работать с Рекуновым по телефону, поддержал деньгами и через «Дхарму» снял им прекрасное помещение в одном из городских дворцов культуры.

Я готовил Рекунова, что как царь-воин как-то посещу собрание общины. Но реально засвечивать себя не собираюсь.

Меня выбил из колеи звонок Фарагова из Москвы. Он сказал, что стал самостоятельным популярным музыкантом, что очень ценит мою помощь, но теперь может обеспечить себя сам. И в знак дружбы и благодарности он начал писать композицию «Чакраватин», которую посвящает мне. По сути дела, щенок послал меня подальше.

Его звёздная болезнь разозлила и завела меня. Я явился к буддистам и избил их всех с такой силой гнева и отмщения, как если бы мне в руки попался Фарагов. Конечно, им меня не узнать, потому что я явился во всем могуществе с тысячью лиц.

Вдруг, вечером мне звонит Фарагов и кричит, что если я не оставлю в покое его друга, он раскроет мое имя и мной займется милиция.

Щенок! Такого прокола я не ожидал. Они общались между собой, и Рекунов стал опасен.

Я хотел только поговорить с Рекуновым, но он не открывал мне дверей. Я их выбил, а его не оказалось в квартире. Кажется, я учинил там небольшой погром.

Спокойно! Нужно уточнить знает ли обо мне Рекунов. Сон Фарагова, его память даст ответ.

* * *

Нет, Рекунов меня не знает. Зря Бобров убрал эту старуху. Фарагов скоро приедет, что бы с Рекуновым и ещё каким-то йогом принять решение по мне.

Давай, щенок, едь! Но решение буду принимать я! Я – Чакраватин!

* * *

Эрлик принёс мне клок шерсти росомахи. Даже не спросил для чего. Ха-ха! Для того. Хранители традиций. Не стоило сорить клочьями в музее. Их, кстати, там нашла милиция. Мне рассказал толстый директор музея. А теперь клок найдут ещё кое-где….

* * *

Зачем я это сделал? Бедный мальчик! Такая ранняя смерть. Хотя…. Настоящие гении должны умирать рано. Бред, бред…. Я хочу видеть шамана Николая. Пусть он мне всё объяснит. Больше мне говорить не с кем. Если он не остановит меня, я ведь убью других людей. Пророчества нет! Есть тупик.

Элла, я скоро приду к тебе. Подожди меня там….

* * *

Этот Колчанов Михаил Иванович опасный тип. Много знает. Такие всегда доводят дело до конца. Кажется, я все-таки хорошо сыграл свою роль. Чувствую – он мне верит. Бобров помог. Теперь после моего рассказа Эрлик для них главный демон, шаман – убийца, враг.

У меня есть шанс выйти чистым из этого говна раз и навсегда. Я сделаю все ночью. А утром трупы дураков на полу и не нужен мне никакой бубен, никакое пророчество. Слышишь, ты, Учитель! Я отрекаюсь от клятвы, отрекаюсь от пророчества! Я свободный человек!

Предсмертное задание для Эрлика. Пусть его зверь порвет того мента, про которого рассказал Бобров. Это развеет все сомнения Колчанова. Эрлик сделает. Ради дочери. Счастливый конец допишу потом, когда всё закончиться. И тогда сожгу эти проклятые листики как свою прошлую жизнь. Дотла!

* * *

Я не думал даже, что буду дописывать свою только что законченную исповедь. Но иначе она будет неполной. Охранник сообщил мне, что на улице у ворот меня поджидает какой-то оборванный старик. Своего имени не назвал, сказал, что я догадаюсь, кто пришёл.

Я догадался сразу. За воротами никого. Я стал оглядывать улицу и увидел метрах в пятидесяти человека в сером пальто. Он махал мне рукой, подзывая к себе. Я направился к нему.

Старик смотрел на меня с каким-то удивительным сочувствием, без злобы, без агрессии. Первое, что он спросил, поразило меня до глубины души.

─ Устал? Я вижу, что ты очень устал, Путешествующий по снам.

─ Это моё дело устал я или нет! – Резко ответил я. – Где бубен? Ты украл его! Обманул своего приёмыша.

─ Бубен не попадёт тебе в руки. Он вернётся святыней к своему народу.

─ Ты! Ты сам не понимаешь что творишь, шаман! Нельзя встать на пути пророчества. Я обязан исполнить своё предназначение.

─ Ты и так исполняешь его. – Спокойно сказал старик. – Только исполняешь с чёрным сердцем и гневной головой. Ты почти завершил свою часть пути. Разве ты ещё не понял этого?

─ Я … завершил? Ему не сбыться без меня. Ты врёшь? Я столько сделал, я почти убил себя! Как смеешь ты предрекать мне что-то! После всего, после таких утрат.

─ Я не предрекаю, я знаю. Сочтены не только твои часы жизни, но и мои. «Огонь Хеглуна» вернётся домой, туда же отправиться и девочка. Дочь Эрлика. Там могут соединиться они, но уже без нас. Самое главное и лучшее, что ты можешь сделать – пощадить ребёнка. Отдай её мне, и я помогу ей уехать к Илье Павловичу. Он ждёт.

─ Нет, хитрый шаман, так просто всё не завершится. Сегодня ночью я сделаю так, что никто и никогда мне уже не помешает. И тогда только бубен мне будет препятствием. Ты понял меня?

─ Я знаю, что ты убьёшь всех, всех ненужных тебе. Но я знаю, что погибнешь и ты. Тогда Ляля окажется в чужих руках, и я не смогу ей помочь. Но у меня есть предложение. Выслушаешь?

─ Говори!

─ Ты велишь Эрлику разыскать могилу Великого шамана. После этого мне жить два дня. Я приду ночью в твой дом. Сможешь остаться живым, я отдам тебе бубен, нет, – заберу девочку! Соглашайся. Только так ты сможешь надеяться овладеть «Огнём Хэглуна».

─ Заманчиво. А если я убью тебя, когда ты войдёшь? Не боишься?

─ Нет. Чего мне бояться при разрытой могиле? Больше нечего.

─ Скажи, старик, – с удивлением спросил я, – а тебе не жалко Эрлика? Его жизнь тебя не волнует?

─ Мне жалко его уже много лет. Он мучается весь свой век. Пусть израненная душа его найдёт покой. Как же ты, собравшийся убивать, спрашиваешь о жалости? Неужели тебе ещё не надоело лицемерить? Так долго….

─ Ты прав, шаман. – Согласился я. – Жалость и сочувствие давно покинули меня. Я принимаю твоё предложение.

─ Тогда звони Эрлику. Пусть он потревожит кости моего Учителя. А за Лялю не беспокойся. Даю слово.

Я сижу в своём кабинете. Эрлику я позвонил. Неужели это мой последний день? Я не стану сжигать листики с исповедью. Пусть хоть кто-то узнает мою жизнь и попробует понять меня. Как хочется всё вернуть…».


Колчанов дочитал последнюю страницу и откинулся на спинку стула.

─ Ну, как? – Буюн выжидательно глядел на майора.

─ Да…. Нет слов. Теперь все встало на свои места. Матюкнуться хочется. Но не тот масштаб. Матюком не охватишь и не победишь.

─ То-то и оно. Как думаете, – спросил Буюн, – он псих, сумасшедший? Или всё же эта писанина не бред? Не его воспалённая фантазия?

─ Не знаю. Наверное, его нельзя назвать нормальным человеком, с обычной точки зрения. Дело в том, что и я таких видений нагляделся, что смирился с этой проклятой мистикой, как с чем-то реально существующим. По крайней мере, фальши и кривляния в его записях нет.

─ Это точно. Для себя писал. Теперь, Михаил Иванович, ваша очередь. – Потребовал свою долю Буюн.

─ Не сейчас. Расскажу, но не сейчас. Можно сегодня вечерком, можно завтра. Подумать мне нужно.

─ Ну, это просто некрасиво. – Запротестовал подполковник. – Так играть нельзя. Против правил.

─ Да, не зажимаю я. Сказал – за мной, значит, за мной.

─ Ну, смотри! Вечером?

─ Да!

─ Договорились. В 19.00. здесь же. Не прощаюсь. – Буюн забрал листки и, недовольно бурча, вышел из кафешки.


Колчанов сел за руль «Нивы». Заводиться не торопился. Дурацкая манера отвлекаться мыслями при езде могла подвести, да ещё после такого чтива. Лучше немножко посидеть, чтобы чуток остыло в голове.

«Вот и оправдалось обещание дивной Росомахи. Всё созрело, последняя капля упала в чашу фактов. Да какая там капля, ушат холодной воды.

Пророчество, пророчество. Откуда ты прикатилось в наш совершенно обычный не мистический N-ск. Сколько судеб перекручено, поломано, а что дальше? Не мог я помешать или просто не успел? А Отшельник знал, но не вмешивался. Вмешался только ради ребёнка, или же не ради ребёнка, а по правилам открытой ему оккультной логики.

Ладно, это одна сторона дела. Вторая страшнее и опаснее. Сколько ещё политических шаманов вроде Курдюма и Вячеслава готовы переступить через людей ради власти? Много. Больше, чем я могу представить. Неадекватные личности, как выразился Кторов. А где эти… адекватные? Они хоть есть? Ау! Где вы? Каждая зараза ползёт к могуществу над прочими человеками с особой своей занозой в заднице. Все мир хотят осчастливить, забывая его при этом спросить, – на фига ему такое счастье?

Только внимательнее оглядеться вокруг, и увидишь, как много всяческих шаманов колдует над чужими судьбами. Пришло их время. Время шаманов. Может быть, оно никогда и не уходило? Но разве сравняться наивным таёжным колдунам с силищей подлинных ловцов человеческих душ? Куда там! Какое дело скажем покойному Бальжиту Чолпоеву до идеологии Тенгри во вселенском масштабе. А вот Курдюмам есть дело. И это дело, они вместе с Вячеславами готовы тащить через кровь и грязь, похабно усмехаясь чужим страданиям, разглагольствуя о высшей цели. И в чём эта высокая цель? В сумасшествии, привитом массам, в неограниченной власти, в круглых банковских счетах?

Я ненавижу время шаманов, я не хочу плыть в этом потоке подлости, поэтому я сижу один на пустом берегу».

Колчанов зло крутанул ключ зажигания и с места даванул на газ.

* * *

И росомаха замолчала, и легла у ног старика, ожидая платы за своё сказание. Старик опустил руки в круг бытия и поймал для зверя катящееся яйцо. В том яйце сошлись в нескончаемой битве два батыра в чёрных и белых одеждах. Их руки и ноги так плотно переплелись в борцовской схватке, их тела так крепко слились одно с другим, что уже и не разобрать, кто тёмен, а кто светел из двоих.

– На! – Протянул мудрец яйцо росомахе. – Отгрызи и съешь того, кто тебе враг. Помоги тому, кто тебе друг.

Он разбил яйцо и клубок из сцепленных тел подкатился к морде зверя. И когда, росомаха уже собралась вонзить клыки в одного из бойцов, то увидела, что батыры не сражаются на смерть, а спят в объятиях друг друга.

– Я не стану нарушать равновесие сил. – Сказала росомаха и укрыла спящих своим брюхом.

– Вот мудрый ответ, который доступен не многим. – Согласно кивнул старик, и его лицо озарилось улыбкой счастливого ребёнка.

Он хлопнул в ладони и обернулся огромным вороном. Ворон взял в клюв круг с росомахой стерегущей сон света и тьмы, спрятал круг под крыло и полетел по пути к покою, которого нет.





Оглавление

  • ПРОЛОГ
  • ОГРАБЛЕНИЕ
  • ИНЫЕ ПРАВИЛА
  • КОНСУЛЬТАНТ
  • ТАИНСТВЕННЫЙ СПОНСОР
  • СЛУГИ ТЕНГРИ
  • ВОЗВРАЩЕНИЕ
  • ЭПИЛОГ
  • X