Кир Булычев - Два сапога – пара

Два сапога – пара 88K, 6 с. (Гусляр: Гусляр — 3. Возвращение в Гусляр-14)   (скачать) - Кир Булычев

Кир Булычев
Два сапога — пара

— Ты, Саша, — сказал Лев Христофорович Минц, — пытаешься добиться невозможного в пределах законов физики. Это бесперспективно.

— Не знаю. — Саша Грубин загнал длинные пальцы в лохматую шевелюру. — Но я верю в упорство.

— В упорство жука, который срывается со стекла, но снова и снова ползет вверх. А куда — не знает.

С этими словами Лев Христофорович осторожно подобрал со стекла черного усталого жучка и выкинул его в форточку.

— По законам физики, Саша, вечный двигатель невозможен.

— Знаю, — согласился Грубин. — Но прошлая модель три дня крутилась.

Минц задохнулся от возмущения. Спорить с Сашей Грубиным он считал своим долгом, но тут не выдержал.

Резким движением профессор схватил со стола лежавший там белый шар сантиметров шести в диаметре и запустил им в Грубина. Тот успел выставить вперед руки, но шар скользнул по ним и покатился в угол комнаты. Совершенно беззвучно.

— Что это еще такое? — спросил Грубин.

— А ты подними, не укусит.

— У вас никогда не знаешь, что укусит, а что нет, — сказал Саша и подобрал скользкий упругий шар.

— Что скажешь? — спросил Минц.

— Не знаю, — признался Грубин. — Мячик какой-то.

— Не мячик, а нарушение физического закона, — сказал Минц. — Не понравился мне закон, вот я его и нарушил. Но не так, как ты. Не в лоб.

— Расскажите, — попросил Грубин, понимая, что присутствует при рождении нового направления в науке.

— Ты присутствуешь, — как всегда, Минц угадал ход мыслей Грубина, — при рождении нового направления в науке. Пришел ко мне на днях Спиркин. Знаешь Спиркина?

— Нет.

— Директор нашего гастронома. Достойный человек, болеет за свое дело. Пожаловался на упаковку. Просто слезы на глазах. Присылают с фабрики молоко, кефир и прочие текучие продукты, а пакеты ненадежные. Течет молоко по полу, проливается кефир и ряженка. Жалуются покупатели, а толку нету. Что, говорит, делать?

— Это молоко! — воскликнул Грубин. — Молоко в новой упаковке. Я понял! Тонкий пластик, почти невидим…

Минц глубоко вздохнул и застучал кончиками пальцев по подоконнику, что было у него выражением крайней досады.

— Ах, Грубин, Грубин! — сказал он. — Я говорю, доказываю, убеждаю, наконец, что изменил закон природы, сломал константу! А ты мне — пластиковое покрытие, пластиковое покрытие. Да если бы я сделал пластиковое покрытие, то завод-изготовитель наверняка бы не нашел нужного пластика, а нашел бы — так нарушил бы технологию… Нет, спасти магазин от проливания жидких продуктов я мог только путем революции в физике. Иного пути нет. Гляди.

Минц взял со стола другой шар, кинул в пустую кастрюльку, достал толстую иглу и проколол оболочку шара. Шар исчез, а кастрюлька оказалась на треть наполненной молоком.

— Вот и все, — сказал профессор. — Вот и все.

— Погодите, погодите, — сказал Грубин. — Как же так?

Он взял кастрюльку, поболтал ею, чтобы посмотреть, где оболочка. Оболочки не было видно. Грубин перелил молоко в стакан, снова заглянул в кастрюлю. Кастрюля была пуста.

— Ничего не понимаю, — сказал Грубин. — Неужели оболочка пакета такая тонкая?

— Вот именно! — Минц расхохотался, как фокусник, которому удалось одурачить скептически настроенную аудиторию. — Где оболочка? Ищешь? Ищи. До вечера будешь искать, потому что твой мозг движется по проторенным путям.

— Но если нет оболочки, то как…

— Вот именно — нет оболочки! И не надо оболочки! Измени константу — и не надо оболочки.

— Какую еще константу?

— Поверхностное натяжение жидкости! Это просто и потому…

— Потому гениально, — тихо ответил Грубин.

— Именно поверхностное натяжение заставляет воду собираться в капли, когда она падает с небес на землю. Оно позволяет водомеркам бегать по реке…

Грубин глядел на Льва Христофоровича и поражался. В самом деле, тысячи умных людей обдумывали, как запаковать молоко. Пропитывали бумагу воском, изготовляли консервные банки и бутылки разного размера и формы. И никому не пришло в голову, что можно вообще обойтись без тяжелой, ненадежной и грубой тары… Какие перспективы открываются перед народным хозяйством!

— Ну, как тебе понравилась моя идея?

— Замечательно! — ответил Грубин. — Удивительно, как и все, к чему вы прикасаетесь. Вы просто Мидас! Прикоснулся — получилось золото.

— Да? — Минц был явно польщен. Он был не чужд человеческих слабостей. — Мидас — это слишком. Мидас — фигура отрицательная. Он не думал о человечестве, он думал только о себе. В этом наше принципиальное различие. Но стоит крикнуть…

Грубин внутренне содрогнулся. Он был готов поверить в любую неожиданность, в любой изгиб мысли профессора. А так как у Грубина было хорошо развито воображение, то он сразу представил себе страшную картину: профессор Минц решает пожертвовать собой, чтобы увеличить золотой запас нашей страны. И вот все, чего он коснется, превращается в золото. Сотрудники Министерства финансов стоят рядом и подают профессору небольшие слитки свинца или олова, профессор усталым жестом дотрагивается до них, и слитки, теперь уже золотые, тут же опечатывают и увозят на бронеавтомобилях в соответствующие кладовые. Профессор шатается от усталости и недоедания. И никто не может помочь ему… Никто не может придумать, как его накормить и напоить. Последним движением профессор дотягивается до бронеавтомобиля. Бронеавтомобиль вспыхивает золотым сиянием, оседает, потому что рессоры не выдерживают его веса, а рядом с бронеавтомобилем падает, выполнив свой долг перед Родиной, Лев Христофорович Минц…

— Ты о чем-то задумался, Саша? — спросил Лев Христофорович.

— Нет, — спохватился Грубин и постарался согнать с лица грусть. — Я думал о трагедии царя Мидаса.

— Тогда в дорогу, — сказал Минц.

— В какую дорогу?

— Нельзя же останавливаться на достигнутом. Если в моих силах изменить поверхностное натяжение воды, то мы должны испробовать иные возможности этого изобретения.

Профессор натянул стоявшие в углу резиновые сапоги, затем схватил со стеллажа пробирку, покапал из нее на тряпку, протер тряпкой швы сапог и направился к выходу.

Поздняя холодная весна стояла на улице. Дул пронзительный ветер, в тенистых уголках двора еще таился серый снег. На закраинах луж хрустел ледок. Минц остановился, поежившись. Грубин, догнав его, накинул ему на плечи пальто.

— Спасибо, — сказал Минц. — Ты понимаешь, куда и зачем я пошел?

— Нет еще, — сказал Грубин.

— Любое изобретение должно быть развито до пределов. Упаковка молока — лишь один из аспектов применения моего нового открытия. Причем это не самый важный аспект. Я увеличиваю тысячекратно поверхностное натяжение химическим методом. На молекулярном уровне. Состав, изобретенный мною, реагирует с молекулами жидкости и упрочивает их связи. Следовательно, мы можем обрабатывать им не только саму жидкость, но и предметы, которые с этой жидкостью будут соприкасаться. Ясно?

— Не очень.

— Я обрабатываю сапоги, и в тех местах, где они соприкасаются с водой, получается зона повышенного поверхностного натяжения. Гляди!

Минц шагнул к луже и смело вступил в нее. Вода в луже чуть прогнулась, но выдержала вес профессора. Он медленно и спокойно пересек лужу, не замочив сапог.

— А что будет дальше? — спросил гордый изобретатель, остановившись по ту сторону лужи. — Дальше мы обрабатываем своим составом шины автомобилей! И решена проблема мостов и переправ! Что ты на это скажешь?

Грубин ничего не сказал. Он любовался профессором, который резко повернулся и суворовским шагом, не обращая внимания на лужи, направился к воротам. Он быстро шагал к реке Гусь, а Грубин спешил за ним, обегая лужи.

По реке Гусь шел лед. Льдины плыли торжественно и неспешно, от реки веяло весенним свежим холодком.

— Лев Христофорович! — взмолился Грубин. — Не надо!

— Почему не надо? Я, как исследователь, должен сам сначала все испытать.

— Пускай этим займутся специальные люди, — возразил Грубин, придерживая профессора за локоть, чтобы он не бросился в ледяную, опасную воду. — Пловцы, мастера спорта. А вдруг ваш состав кончится на середине реки? Вы ведь даже плавать не умеете.

— Я не собираюсь плавать! — возразил Минц. — Я собираюсь ходить по воде яко посуху.

— Я все-таки возражаю. Вы можете простудиться. Глядите, какой ветер!

Минц как будто только сейчас сообразил, что и в самом деле холодно. Он заколебался. И неизвестно, чем бы кончился этот спор, если бы острый взгляд профессора не уловил движения на маленьком островке посреди реки.

— Глядите, — сказал он. — Какая трагедия!

На островке, испуганно поджимая хвостик и лапы, в ужасе глядя на плывущие неподалеку льдины, сидел заяц. Вода поднималась, и ясно было, что бедняге долго не продержаться.

— Мы не можем ему помочь, — сказал Грубин и почувствовал, сколь неубедительны его слова.

— Не можем? Сейчас же отпусти меня!

— Не отпущу.

Тогда Минц извернулся и ловко выскользнул из пальто. Пока Грубин соображал, в чем дело, и махал пальто, как знаменем, Минц смело шагнул в бегущую воду, которая чуть прогнулась под сапогом, в два шага достиг первой льдины, прошел по ней, широко расставив руки, чтобы не потерять равновесия, так как льдина подозрительно зашаталась, и прыгнул с нее в воду. Грубину показалось, что каблуки профессора обязательно пробьют ее верхний слой. Но вода выдержала, только прогнулась сильнее прежнего, и Минц зашагал дальше, стараясь обходить льдины.

Грубин стоял на берегу, переживал, шаря глазами вдоль берега в поисках какой-нибудь лодки, хотя понимал, что лодок на берегу сейчас нет и быть не может, да если бы и была, все равно на лодке в такой ледоход профессору не поможешь. Но вот Минц уже у островка. Заяц сжался, попытался отпрыгнуть в сторону, но льдина, резанувшая краем по островку, заставила его метнуться прямо в руки профессору. Тот подхватил зайца, прижал к животу, и заяц сразу затих.

— Э-ге-гей! — закричал Минц, перекрывая шум льдин и воды. — Грубин! Жди меня!

Обратно профессор шел совсем уверенно. Он миновал уже большую часть пути, отталкивая сапогами льдины, распевая какую-то бравурную опереточную арию. И излишняя самоуверенность его подвела. Когда до берега оставалось всего метров двадцать, профессор необдуманно наступил на край льдины, и она ушла из-под ног, показав свой острый край. Профессор потерял равновесие и сел в воду. К несчастью, составом, повышающим поверхностное натяжение воды, были смазаны лишь подошвы сапог, но не брюки изобретателя. Профессор провалился в глубь реки, и это было странно для глаз Грубина, который за последние минуты уже привык к тому, что Минц идет по воде пешком. И вдруг… как будто Лев Христофорович нашел дырку в воде и ухнул в нее, как в яму. Он продолжал прижимать к груди зайца, закричавшего в предсмертном ужасе.

Грубин не раздумывал. Он бросил пальто и прыгнул на проплывавшую мимо льдину. С нее на другую. Теперь перед ним была полынья метра в три шириной. В нормальной жизни Грубину никогда бы не одолеть такого расстояния. Но сейчас он даже не размышлял, прыгнул и удержал равновесие…

Через минуту Грубин уже дотянулся до профессора и рванул его вверх. Минц буквально вылетел из воды.

От этого движения Грубин наверняка бы упал, если бы не сапоги профессора. Вылетая из воды, Лев Христофорович ухитрился подогнуть ноги и встать на корточки. Сапоги сразу принялись за работу. Для них вода была твердой. Профессор выпрямился и поддержал Грубина.

К этому времени их вынесло на середину реки. Они стояли, держась за руки. Профессор Минц на воде, а Грубин на льдине. Профессор промок, но не чувствовал холода. Заяц тоже промок и больше не кричал, а лишь мелко дрожал.

— Спасибо, — сказал Минц.

— Н-н-не стоит, — сказал Грубин.

Ноги его подгибались после пережитого. Опасность еще не исчезла. Профессор Минц мог бы теперь добраться до берега, но Грубин был не в силах повторить свое путешествие.

— Значит, так, — сказал Минц, опираясь на Грубина и медленно, осторожно поднимая правую ногу. — Придется нам совершить не совсем элегантное, но вынужденное путешествие. У тебя какой размер обуви?

— Сорок третий, а что?

— Ничего, будет немного жать, — сказал Минц. — На одной ноге прыгать умеешь?

— Н-н-не знаю…

Профессор, стоя на одной ноге, стащил с другой сапог и протянул Грубину.

— Будем прыгать, — сказал он, — держась за руки.

И они запрыгали по воде к далекому берегу. Свободной рукой Минц держал зайца. Когда до берега оставалось метра три и стало ясно, что спасение близко, Минц вдруг сказал:

— Какое счастье, что никого не было на берегу! Мы бы стали посмешищем для всего города.

X