Юлия Алева - Неизданные архивы статского советника [си]

Неизданные архивы статского советника [си] 755K, 113 с. (Пыль и бисер)   (скачать) - Юлия Алева

Юлия Алева
Неизданные архивы статского советника


Глава 1

8-го февраля 1895 года. Санкт-Петербург, Российская Империя

— Выручай, Михаил Борисович! — раз граф Татищев примчался в столицу из своей деревни, что-то явно произошло. И статский советник Тюхтяев не смог отказать телеграмме с просьбой о приезде.

Лакей разлил по стопкам водку, и собеседники воздали должное стерляжьей ухе.

— Чем смогу, Николай Владимирович. — Михаил Борисович Тюхтяев статский советник для всех, кроме старшего товарища, с которым начинал службу в одном департаменте еще двадцать лет назад. Тогда блестящий офицер, едва остепенившийся, обзаведясь наследником по настоянию близких сменил гвардейский мундир на не столь популярную в народе форму МВД и резво шел по карьерной лестнице. А провинциальный выскочка оказался идеальной тенью, способной откопать любую информацию, так что они были созданы друг для друга. Странно, что оба еще и сдружились, пусть и не домами, а в рамках товарищеских отношений, да и в дальнейшем, куда бы судьба их не заносила, не теряли связей. Оба рано овдовели, но если Тюхтяев вскоре малодушно порадовался освободившемуся времени и свободе маневра, то граф не терял надежд преумножить род. Старшенький мальчик рос хилым, ожиданий родителя не оправдывал, так что, когда юная Оленька Чемизова привлекла внимание графа на рождественском балу, участь ее была решена. Двое детей, появившихся друг за другом, подтверждали поговорку о коне и борозде, так что роду Татищевых вымирание не грозило.

— Петруша мой перед смертью имел неосторожность жениться. — начал издалека граф. — Да ты помнишь, я еще осенью просил следствие по нему прикрыть.

Было такое, было. Помнится, тогда надворному советнику Фохту выговор делали за излишнее рвение. Да уж быльем та история поросла, как и могилка покойного Петруши.

Граф же расхаживал по кабинету, грозно сводя брови, раздувая бакенбарды и шевеля морщинками на идеально круглом своде черепа, который потихоньку начинал светиться внутренним светом, а Тюхтяев еще помнил густые кудри на этой бедовой головушке.

— Партию выбрал самую неподходящую — сирота, бесприданница, отец покончил с собой, сама имеет репутацию сомнительную. Подумать только, в купеческой лавке работала. Манеры ужасные, даже французского не знает. Но мой дурак, Царствие ему Небесное, в ее пользу завещание составил и попросил позаботиться. Я позволил ей жить на Моховой, компаньонку к ней приставили.

— И как? — заинтересовался такой семейной чуткостью Тюхтяев.

— Да впустую пока. Вроде бы компаньонка может собрать компрометирующую информацию, письма там всякие… Да не смотри ты так на меня! Это Ольгина инициатива была. И спровадили бы ее куда подальше, без скандала. Но теперь эта женщина пропала, как сквозь землю. — заключил граф.

Тюхтяев рассматривал письма.

«Милостивый Государь! Особа, присланная въ Вашъ домъ, подвергаетъ опасности Ваше благополучіе и способна привлечь профессіональный интересъ человѣка, о которомъ я у Васъ справлялась. Необходимо Ваше срочное вмѣшательство. И будьте съ ней очень осторожны.

К.Т.»

«Глубокоуважаемый Наставникъ!

Я постаралась соблюдать максимальную осторожность, и это письмо Вы получите только если она не поможетъ. Рекомендованная мнѣ особа, Н.О.Ч., оказалась участницей тайнаго общества со склонностями къ общественно опаснымъ дѣяніямъ. Мнѣ удалось обнаружить спрятанную въ домѣ взрывчатку и сегодня я планирую объясниться съ ней, дабы избавить Васъ и себя отъ послѣдствій ея губительныхъ поступковъ. Въ любомъ случаѣ, всё ужѣ какъ-то разрѣшилось. Такъ что спасибо Вамъ за всё, что для меня сдѣлали и Храни Васъ Господь.

К.»

— И что? — он посмотрел на старшего товарища.

— Обеих не видели с того дня, как она эти письма написала.

— А в завещании свое состояние она делит между Вашей дочерью и неизвестным купцом. — уточнил Тюхтяев в своих записях.

— Назови прямо, любовнику своему деньги оставляет. — раздраженно махнул рукой граф.

— Если любовнику, то причем тут Наталья Николаевна? — резонно возразил сыщик. — Мне еще не попадались этакие влюбленные женщины, которые бы такой благотворительностью занимались. Или вы всей душой приняли ее в семью?

— Нет.

— Тогда еще менее понятно все.

* * *

Осмотрел комнаты пропавших. Если семья Татищевых пыталась указать нежеланной родственнице на ее место, то это получилось — в свое время его в этом доме принимали куда роскошнее. А тут простенькая, не очень просторная комната, кровать, столик, ширма, за которой умывальные принадлежности. Вот щетка какая-то необычная, узенькая, ярко окрашенная. В платяном шкафу сплошь чернота. В секретере открытки из монастырей, Священное Писание, наброски письма графу, но без определенного смысла. Фотокарточка одна, где рядом с сияющим Петром Татищевым стоит рослая темноволосая девица с легкой улыбкой и дерзким взглядом. Фотокарточка маленькая, черты лица рассмотреть трудно, но помня рост покойника, понятно, что не дюймовочку в жены брал. В чулане обнаружился сундук. Первый из трех. Там облака ярких летних платьев, альбом с акварелями покойного мужа, если рассмотреть подписи, гимназический учебник по грамматике, «Азбука цветов». В прочих сундуках хранилось наивное по столичным меркам, непереносимо провинциальное приданное. Белье, посуда какая-то, летняя обувь, необычного покроя зимняя короткая душегрея. Внутри нее аккуратно сложены засушенный букет и несколько нежных записочек от Пети Татищева.

«Радость моя», «Твой самый счастливый мужъ», «Любимая». Вряд ли притворялся.

Трудно описать характер человека по такому набору вещей, но образ нищей провинциалки, попавшей в респектабельный дом и обезумевшей от восторга может получиться почти гладким. Тогда кто писал эти взвешенные письма?

А вот и другая комната. Едва ли не просторнее первой и это первый намек на презрение к новоявленной Татищевой. Платьев побольше, полки заставлены книгами, причем половина едва прошла цензуру, а вот эти четыре точно запрещены. Значит, склонна к революционным идеям. Интересный выбор кандидатуры для компаньонки. Ольга Александровна в своем репертуаре.

В секретере пусто, но на бумагах остался маслянистый след. После небольшого исследования волосы на голове статского советника немного приподнялись и с тщанием ищейки он обыскал всю эту комнатку. В немудреном тайничке с края матраса нашелся дневник, где компаньонка жаловалась на судьбу, переживала о судьбе тайного движения, восхищалась своими соратниками, страдала от необходимости общаться с госпожой Татищевой, у которой, к удивлению Тюхтяева, обнаружились зачатки здравого смысла. Графиня изощренно костерила революционеров всех мастей (цитаты прилагались), рекомендовала всем реформаторам вдумчивый труд на лесозаготовках бескрайней Сибири, всецело поддерживала «жесткую вертикаль власти». Тюхтяев оглянулся на соседнюю, практически выхолощенную комнатку: три книжки и сформированный взгляд на государственное устройство. Несколько немудреных открыток и удивительное остроумие.

* * *

Следующей точкой после осмотра усадьбы оказалась Гороховая, 2. В отчетах о происшествиях за три последних недели обнаружилось много разного, из которого особого внимания заслуживали несколько неопознанных женских трупов да странный взрыв в здании старого бакалейного склада на Лиговке.

Взрыв неприятным образом связывал госпожу Чернышову, юную графиню, Николая Владимировича и долгое муторное расследование. Тюхтяев осмотрел место взрыва и обнаруженные улики. Три мужских трупа, один из которых удалось опознать, а два так и оставались пока невостребованными. Студент Алексей Михайлович Пастухов практически подобрался к грани отчисления за активную поддержку идей народовольцев, чтение и распространение запрещенной литературы. Чуть-чуть руководство не успело, а теперь вот оправдывается в разных ведомствах. Искалеченное тело сорокалетнего мужчины Тюхтяев опознал сам — господина Никифорова его служба изучила вдоль и поперек еще до ссылки, вот и свезло вновь повстречаться. Третий участник тайной посиделки так и не раскрыл своих секретов. Помимо прочего обнаружилась женская нога, оторванная ниже колена, фрагмент черепа с прядями длинных черных волос, пусть и малость обгоревших, несколько костей, да гагатовые траурные бусы.

По всему выходило, что женщиной, погибшей при взрыве, могла быть или графиня, или ее компаньонка. Ну или обе. А жаль, госпожа Татищева уже стала вызывать любопытство. Но траурные бусы однозначно указывали на ее присутствие. Он взвесил их на ладони. Сколько ей? Едва до двадцати трех лет дожила.

Патологоанатом, правда, утверждал, что ростом бывшая владелица ноги едва превышает два аршина, а покойная графиня почти вровень с мужем стояла. Сам же Петенька на пару пальцев повыше самого Тюхтяева. Остается череп и совершенно бесхозные кости.

Предположим, только на минутку предположим, что графиня оказалась в трудной ситуации и смогла сбежать. Оглушенная взрывом, раненная, по всей вероятности, в порванной одежде — она бы бросалась в глаза. Взрыв раздался около пяти пополудни, в любом случае попалась бы на глаза прохожим. А раз нет очевидцев, то попалась кому-то в руки. Или Обводный канал осмотреть. Там как раз кого-то нашли.

Обход мертвецких Тюхтяеву и раньше не доставлял удовольствия, а сейчас приходилось искать молодую совсем женщину, да еще так глупо сгинувшую. Первые два трупа были подобраны возле кабаков и их внешность соответствовала тому нечестивому занятию, которому они предавались не первый уже год. Еще одна — изрядно беременная блондиночка лет семнадцати, эта утопилась в полынье. И вот эта, шатенка, худая до невозможности, с размозженным лицом. Рост подходит, возраст определить не очень просто. Обнаженное посиневшее тело длинные руки, ноги, разбитый колесом живот — попала под экипаж.

Печально, но тут без графа не обойтись.

В доме на Моховой его встретил Николай Владимирович, взирающий на лист бумаги, словно на гада ползучего.

— Николай Владимирович, — осторожно начал статский советник. — Есть один неопознанный труп…

— Да что труп, у меня тут опознанное письмо есть! — огрызнулся приятель.

«Дорогой Николай Владиміровичъ!

Спѣшу сообщить, что послѣ трагическаго событія, произошедшаго съ госпожой Чернышевой, я пережила тяжелѣйшее потрясеніе и незамедлительно отправляюсь въ паломничество по монастырямъ. Черезчуръ легко намъ даются блага и пришло время просить милости Господней. Многіе повѣрятъ, что мы съ Натальей Осиповной отправились вмѣстѣ, такъ что искать не будутъ, да и подозрѣнія всякіе съ Вашей семьей не свяжутъ.

Всегда Ваша, Ксенія..»

— И что скажешь? — нервно постукивал кулаком по столу граф.

— Неглупа Ваша невестка. И духом сильна. — отвечал Тюхтяев рассматривая последнее письмо на свет. — А останки госпожи Чернышовой опознать все одно не удастся: там нога и чуть-чуть от головы.

Граф только перекрестился.

Непонятная бумага — тонкая, вроде бы из дешевых, но белоснежная, как самые дорогие. И письмо само писано вроде бы карандашом — вон даже буквы отпечатались на другой стороне, да только карандаш сам необычный, темно-синий и четкий при таких тонких линиях.

— Вот спорить могу на ящик коньяка, что у купца своего сейчас отсиживается. — продолжал бубнить граф.

— Я могу съездить, узнать, если хотите. Но и украшения, и документы, и ценные бумаги лежат в Вашем сейфе. А она рассудительна, если верить письмам. — пытался увещевать старшего товарища Тюхтяев.

— Узнай, дорогой, узнай.

11 февраля 1895 года. Саратов

Пару дней спустя московский чиновник стоял на заметенной снегом привокзальной площади одной из легендарных глухих ям России. Тесный вокзал, снег и уныние. Этакая безысходность провинции, где никогда ничего не происходит. Пожалуй, тут неделю проживешь, и с тоски удавишься. Родной Смоленск такой же тихий, но там до столиц рукой подать, а здесь оторванность неимоверная.

Извозчик медленно полз вдоль Московской улицы, которая прорезала город от Реки до вокзала, и тянулась лишь на четыре версты. Вот вам и весь губернский городок. Амбициозная, но весьма посредственная вблизи гостиница, небось еще и с клопами.

В планах у статского советника были визиты к купцу Калачеву, адъютанту 6-ой артиллерийской бригады поручику Евгению Евгеньевичу Ефремову, да и так пообщаться с местным народом. Надо же выяснить, что за птицу занесло в татищевские сети.

И так бы получилось ровненько, по плану, но встретился случайно знакомый штабс-ротмистр Георгий Константинович Потебня. Выпускник Вольской военной прогимназии, он дослужился до должности адъютанта местной жандармерии, чем неимоверно гордился. Еще бы, из уезда, да в губернию. Тюхтяев очень не любил думать, что и ему может привалить такое счастье сгинуть в подобной дыре.

— Ваше высокородие, Михаил Борисович, какими судьбами — дородный богатырь облобызал его прямо возле гостиницы. Инкогнито отменяется.

— Да так, по семейному поручению. — уклончиво ответил гость.

— Это дело непременное. Но за встречу надо бы…

Масленая неделя еще, так что и выпить не грех. При гостинице «Россия» нашлась и ресторация с кабинетами. Недурственная кухня, но обслуга на редкость медлительна.

— Может помочь Вам чем? — слегка навеселе, господин Потебня был щедр на обещания и крайне широк натурой.

— Разве что информацией. — Тюхтяев не видел смысла скрывать свои изыскания, завуалировать можно лишь причину.

— Меня попросили оказать помощь в одном дельце с наследством, и там фигурирует бывший поручик вашей артиллерийской бригады граф Петр Татищев. Он скончался в прошлом году, но меня интересует вопрос его наследников — законных и не только. — прости, Петр Николаевич, но это не худший повод.

— Татищев-то? А, так это ж тот, кто на аптекарше женился! Помню-помню. Хороший офицер, добропорядочный. Только вот наследников он тут точно не заимел. — Собутыльник склонился к уху Тюхтяева. — Слушок ходил раньше, что он ранен сильно был. Там. И посему женщин сторонился, так что даже полюбовниц не заводил тут. — Даже покраснел. — Но вон женился, и счастливо.

Интересный нюанс. Многое меняющий во всей истории. Правда, граф утверждал, что Ее Сиятельство торговала в лавке. Перепутал, видимо.

— Как интересно! — Тюхтяев подлил еще вина себе и собутыльнику. — И что же за редкую женщину он взял в жены?

— Аптекарша-то? — Потебня опрокинул очередную рюмочку. — Да тут странная история приключилась. Наши дамы долго сплетничали, как же дворянская дочь столь низко пала, что за стойку пошла. Можно подумать, на панели лучше бы было, коли отец разорился и застрелился. Но девица вела себя с пониманием, сам видел. Жила сначала у старой купчихи Калачевой компаньонкой, а как та волей Божьей преставилась — в лавке устроилась.

— Кем же? — с намеком произнес советник.

— Ну не знаю, Калачев он такой, знаете ли… Вряд ли бы в любовницы ее взял. Хотя, кто там знает.

— А что это вообще за купец такой? — словно невзначай уточнил Тюхтяев.

— Калачев, Фрол Матвеевич. Бакалейщик. Лет двадцать семь-двадцать восемь ему. Осиротел три года назад, потом мать захворала, да и вот преставилась в третьем годе. От отца дело принял, и не особо выделялся. А вот как девицу эту взял, так и начал всякие выдумки устраивать — то конкурсы пирогов, то с игрушками что-то дитячьими. Даже от самого губернатора благодарность получил.

— А как же она в аптекарши попала?

— О, да как-то вскорости начала и там и сям работать. Хозяева ее очень дружны, вот и поделили, небось.

Очень интересная дружба, когда двое мужчин одну женщину по очереди себе за прилавок ставят. Необычное увлечение. Знавал Тюхтяев таких, которые одну делят, да потом до рукопашной доходят, но здесь непонятное что-то.

— А сама госпожа Нечаева чем известна была?

— Да ничем. Очень замкнуто жила, даже не приятельствовала ни с кем, окромя своих купца да аптекаря. Да я и сам ее помню — вежливая, всегда спросит про здоровье, помнит, что, когда брал, посоветует всегда. Любезная очень, словно и не из благородного сословия. Но без панибратства, да и намеков всяких словно не замечала. Уж где их с поручиком Татищевым судьба свела — непонятно, зато тот женился со страшным скандалом.

— Это с каким же? — навострил уши следователь.

— Да это все их офицерский клуб. Кто б ему дал спокойно жениться на такой?! Графу, да на такой сомнительной девице. Вот граф Татищев и ходил на дуэли как по распорядку. Им как раз их в апреле разрешили, так и понеслось. Почитай, раз пять вызов принимал, покуда не отстали от него.

Интересная какая женщина, чтобы ради нее под пулю идти, да что под пулю — службой рисковать пришлось.

Чуть отяжелевший после обеда статский советник отправился на прогулку по славному волжскому городку.

Немецкая улица с магазинчиками, лавками, костелом — грязная и запущенная донельзя. Собор кафедральный, скверик вокруг, коммерческое собрание, галерея вон есть картинная. Высокие холмы с севера и запада, река с востока. Уныние и беспросветная тоска. Оказалось еще, что и к Крапивной улице идет неправильно. Распогибельный городишко.

Лавка, это, конечно, громко сказано — так, лавчонка на первом этаже небольшого домика о двух этажах. Чистенько, конечно, но небогато. В витринах, правда, какие-то сценки выставлены и детвора рассматривает. Потебня что-то такое говорил. В лавке шустро бегают двое мальчишек — невысокий, пронырливый, худощавый с пепельными волосами и грузный, на богатыря похожий брюнет. Этот не такой шустрый, зато носит по три пуда без усилий.

— Любезный, хозяина кликни. — бросил Тюхтяев пронырливому. Тот окинул быстрым взглядом посетителя, не порадовался увиденному и нырнул в недра лавки.

Второй с любопытством уставился на пришельца и потому идеально подходил для беседы.

— А где же ваша хозяйка? — притворился наивным покупателем сыщик.

— Ксень Ляксандровна-то? Да она ж почитай год как замуж вышла, да вот овдовела вскорости. Теперь по молебнам странствует, о душе Петра Николаича молится. — радостно излагал рохля.

— Жаль, мне про нее говорили, что уж больно хорошо в товарах разбирается.

— Эт да, столько всего знает, прям ин…ен…циклопедия, вот. — аж покраснел от смущения. — Нам с Данилкой с уроками завсегда помогала и учиться заставляла. Да и щас, когда ФролМатвеичу письма пишет, завсегда про учебу нашу спрашивает.

При этом в письмах порой допускает элементарные ошибки, словно русский для нее не родной.

— А как же она, купчиха, да за офицера замуж выскочила?

— Ой, тут такое было! — юный собеседник приглушил голос. — Тот ее на улице встретил и влюбился. На Пасху. Всю святую неделю цветы слал. Кажный день. Даже не показывался. Опосля благословления у батюшки попросил и предложение сделал.

— И она согласилась.

— Да кто бы отказался-то? Только не знала еще, что он граф. Тогда переживать начала. Но любили уж очень друг друга…

— Авдей, ты рот-то иногда хоть закрывай. — осадил коллегу Данила. — А Вы, Ваше благородие, наверх проходите.

Глазастый, смышленый. И хозяйку тут явно любили. Что же сам-то не женился купец на таком кладезе талантов?

— Доброго дня, Фрол Матвеевич! — Тюхтяев протянул руку, которую молодой блондин не менее сажени ростом осторожно пожал.

— И Вам, господин…?

— Тюхтяев, Михаил Борисович. Просто Михаил Борисович. — обаятельно улыбнулся сыщик и примерил маску добродушного дядюшки.

— Чем могу служить, Михаил Борисович? Или все же Ваше благородие? — осторожно поинтересовался купец.

Настучал уже парнишка. Точно подслушивал.

— Как Вам будет угодно. Я здесь по личному поручению графа Татищева, Николая Владимировича. Да Вы уж о нем, небось, наслышаны.

— Как не слышать. Покойного Петра Николаевича родитель. Вот уж горе-то сподобило человеку на склоне лет.

Тюхтяев усмехнулся про себя: граф Татищев напоминал кого угодно, но не обитателя склона лет.

— Да, очень прискорбное происшествие. Он сейчас озаботился судьбой Ксении Александровны. Очень уж переживает она эту потерю.

— И полугода не прожили. Деток, и тех Господь не послал. — с искренней печалью произнес купец. Не ревнует совсем.

— Давно ли она Вас навещала? — решил спросить в лоб.

— Так до конца траура не планировала пока приезжать. Ей же граф Татищев дом выделил в самом Санкт-Петербурге. — изумился его собеседник.

Красиво-то как звучит — «дом выделил». Тюхтяев вспомнил ее крошечную комнату. Небось, и прислуга относилась соответственно. А молодая вдова не жаловалась.

— Графиня Татищева отправилась на молебны и адреса не оставила. Вот Николай Владимирович и озаботился ее поисками. Конфиденциально, так сказать.

Купец даже привстал. И пятнами пошел от волнения — с блондинами это частенько случается.

— Пропала наша Ксения Александровна? Да как же это?!

Гляди — и захлопочет крыльями, как наседка. Что же за отношения у них были?

— Возможно, она Вам письма какие присылала недавно?

— Как не присылать — помнит обо всех нас, даже Никитишну, кухарку мою, добрым словом всегда поминает. — Купец полез в секретер, потом стукнул себя по лбу, достал с полки шкатулку резную и извлек несколько бумаг.

«Мой дорогой Фролъ Матвѣевичъ!

Тоскливо мнѣ сейчасъ въ суетѣ мира, рановато въ городъ вернулась. Поэтому планирую предпринять поѣздку по молебнамъ. Возможно, что и задержусь, а то и поживу гдѣ въ монастырѣ потише. Посему не волнуйтесь, коли вѣстей пока не будетъ.

Разъ ужъ Господь столь явственно указалъ мнѣ на то, что всѣ мы смертны, причемъ внезапно смертны, то я оформила духовную, гдѣ Вы наравнѣ съ сестрой мужа моего Натальей Николаевной названы моими наслѣдниками. Кромѣ того, прошу выдѣлить сумму на учебу Данилѣ, коли онъ сподобится — ужъ очень смышленый, жаль, если голову не по дѣлу используетъ. Пусть гимназію окончитъ, а тамъ и въ Университетъ пойдетъ. Авдею триста рублей на свадьбу и Ѳеклѣ съ Никитишной на старость. Тамъ всё расписано по закону, это я ужъ повторяюсь.

Насчетъ лавки: скоро Пасха и нужно потихоньку дѣлать подарки. Я Данилѣ объясняла какъ, пусть начинаетъ. И конкурсъ куличей, какъ мы въ прошломъ году по пирогамъ устраивали. Тоже на масленой недѣлѣ объявить, а на свѣтлой — итоги подводить. Лѣтомъ — обязательно конкурсъ варенья. И тоже, чтобы дѣткамъ въ пріютѣ отдавать. Банки для варенья можно продавать у насъ же, и въ чужихъ не принимать. Я въ прошломъ письмѣ совѣты давала по раскладкѣ товаровъ — не забыли ли?

Къ Рождеству обязательно опять шоколадные сюрпризы дѣлать съ игрушками. Новыхъ куколокъ закупить бы по каталогамъ и солдатиковъ для мальчиковъ — покуда цѣлую армію соберутъ — у насъ склады опустѣютъ. Можно даже не сюрпризами, а карточками торговать, и за пять карточекъ онѣ смогутъ обмѣнять любого солдатика или куколку.

Остальное я въ письмѣ къ завѣщанію приложила — тамъ тоже инструкціи всякіе.

Берегите себя, мой дорогой другъ. Никогда не забуду того, что вы для меня сдѣлали и вѣчно буду молиться и о Вашей душѣ и объ Анфисѣ Платоновне. Особенно прошу — берегите сердцѣ свое и не рвите его ради тѣхъ, кто того не стоитъ.

Остаюсь всегда Ваша Ксенія Татищева».

Аптекарю, что характерно, привет не передала. Но общее настроение, конечно…

— Вам не показалось, что это прощальное письмо?

— Надеюсь, что нет. — купец забрал листок бумаги, исписанный знакомым уже почерком и тем же фиолетовым карандашом, погладил, бережно сложил и убрал в шкатулку.

— Фрол Матвеевич, я ж не с улицы сюда пришел, понимаете? — чуть надавил Тюхтяев.

— Да уж вижу. — без радости ответил Фрол Матвеевич.

— Мне бы хотелось поподробнее узнать о том, что за человек эта Ваша Ксения Александровна.

— Да что говорить-то? Хорошая она барышня, добрая, отзывчивая. Мы когда познакомились, а она мне накладную согласилась перевести с англицкого, то сразу поняла, что служанка мою матушку, умом скорбную, плохо обихаживает. И согласилась компаньонкой при ней пожить. Не взглянула, что та простая купчиха, а Ксения Александровна из дворян.

— И Вы ее прямо вот так, с улицы в дом приняли. — уточнил Тюхтяев.

— Ну да. У нее и багажа-то не было особого. Знаете, небось, батюшка их разорился и скончался осенью девяносто третьего. Бедствовала она, но не унывала, не жаловалась. С матушкой моей возилась, как не каждая дочь станет — к осени та и на ноги встала, и в разум вошла. Коли б не лихорадка — так и жили. — вздохнул большой бородатый ребенок.

— А когда Анфиса Платоновна упокоилась, то что стало с Ксенией Александровной? — статский советник мягко вернул рассказчика к основной теме.

— Она тут уже прижилась, и в лавке распоряжалась, и вообще… Я ей предложил… Не важно. В общем, замуж она не хотела, так я принял ее в счетоводы. Очень уж ей цифры удавались.

То есть замуж звал, а она не пошла. Предпочла сомнительный статус приживалки и торговки. Она вообще нормальная? Да и кто тут в своем уме — один подбирает незнакомку с улицы компаньонкой к умирающей матери, а потом к деньгам подпускает, другой после случайного знакомства сразу женится.

— И Вы незнакомого человека пустили к денежным вопросам? — наверняка купец что-то другое имел в виду.

— Да как Вы можете в ней сомневаться? Она порядочнейший человек. И у меня, и у Антона Семеновича Рябинкина, приятеля моего, в аптеке работала — ни одной копеечки не пропало. И выручки стало в разы больше. Она же столько всего навыдумывала, и конкурсы, и игры, и витрины! Вы вот аптечную витрину видели?

Тюхтяев только согрелся и не горел желанием выходить наружу, но когда ты не очень высок, а тебя хватает этакая белесая горилла, то разумнее подчиниться. И вот они стоят перед витриной… Ну не факт, что это именно аптека, в Санкт-Петербурге так и дом терпимости можно оформить — женский манекен обладал столь большим милосердием, что оно прямо вываливалось на поднос. Судя по протоптанной к стеклу тропинке, дама пользовалась популярностью.

Тюхтяева затащили и в аптеку, где за прилавком скучал напомаженный юный аптекарь с томиком Бодлера в руках.

— Познакомьтесь, товарищ мой, Антон Семенович! — разволновавшийся лавочник едва не забыл о приличиях. — А это товарищ отца нашего Петра Николаевича, Михаил Борисович Тюхтяев.

Полусонное чудо томно взмахнуло ресницами раз, другой и Тюхтяев понял, насколько ошибался граф насчет купца, а также природу отказа госпожи Нечаевой от столь удобного брака.

— Антуан, ты расскажи ему про Ксению Александровну! — смущенно проговорил Калачев, чем окончательно подписал себе диагноз. Зря Николай Владимирович унижал невестку купеческой подстилкой.

— Ксения Александровна? — мелодично пропел аптекарь. — Что-то случилось?

— Нет-нет. Просто справки навожу. — поспешно успокоил его Тюхтяев и засобирался восвояси. Не то чтобы брезговал людьми подобного рода, но Антуан раздражал.

— Очень приятная девушка и добросовестная работница. Уж скоро год, а посетители до сих пор ее спрашивают.

— Вот о чем я говорил! — жарко бормотал Фрол по дороге обратно. Тюхтяев только отстранялся от такого проявления симпатии.

— Как же она вас всех тут к рукам прибрала. — только и сказал напоследок.

— Да к таким рукам не грех и прибраться. — ответил Калачев, прямо глядя в глаза. А ведь не глуп, совсем не глуп.

* * *

В военной части историю о дуэлях рассказывали поподробнее. Было их четыре и все по поводу взаимоотношений купца и его работницы. Все же провинция, никакого понимания у людей. Интересно, Петр Николаевич знал или просто доверял любимой невесте?

На почте отправлял телеграмму нанимателю «Городъ пустынный и малолюдный. Возвращаюсь». Служащий с бегающими глазками уточнил:

— Это Вы госпожу Нечаеву разыскиваете? — издержки маленького городка. Все всё обо всех знают, а новеньких рассматривают как под лупой.

— Не разыскиваю. Справки навожу. — Тюхтяев обожал таких обиженных на мир, потому что они сливали всю информацию не сортируя.

— Очень сомнительная девица с дурным характером и плохим воспитанием. Да и подумать — юная девушка из хорошей семьи поселилась у чужого мужчины и больше года вдвоем с ним прожила. А потом письма писала каждую неделю, даже покуда муж жив был. А ведь носила себя как царица, словно никто вокруг не понимает ничего.

— А потом те, кто ей это объясняли, с лестницы навернулись, да Дмитрий Денисович? — раздалось ехидное из-за стойки с марками. Тот остроглазый малец из лавки.

— Да я тебя сейчас, паршивец! — почтовый служащий выбежал за парнишкой, но покуда обходил стол, покуда открывал дверцу, тот успел больше.

— Мало она тебе тогда ухо порвала! — и убег.

Пунцово-красный секретарь Катусов оформил телеграмму, отправил ее, принял деньги и более о госпоже Нечаевой не говорил. Ни плохого, ни хорошего.

Результатом поездки Тюхтяев не был доволен — следов госпожи Татищевой, Нечаевой или любой другой в городе на Волге не обнаружилось. Более того, письмо к купцу, которое все же пришлось изъять, намекало на то, что живой ее вряд ли кто увидит. Странно, почему? Бросить деньги, драгоценности, завидное общественное положение — ради молитвы? Бывают и такие женщины, но чтобы в двадцать три? И не заливаясь слезами, а оставив сто одну рекомендацию по ведению дел и расписав благополучное будущее всех близких? Тут скорее на тот свет барышня собралась, что тоже не поддается объяснению.

Каждый раз, когда Тюхтяев пытался объяснить себе ее поступки, поведение, характер, она ускользала, словно это тысяча сущностей у одной женщины. И этого почтовика еще с лестницы спустила. Может и революционеров взорвала сама, а теперь прячется?

А по приезду в Санкт-Петербург сообщил графу лишь то, что удалось доподлинно выяснить. Что следов графини Ксении в Саратове не обнаружилось, с прошлого года ее там не встречали, а купец Калачёв точно не является любовником.

— Уверен? — с подозрением переспросил граф.

— Абсолютно. — и далее распространяться на эту тему не стал.

Встретил наконец своего человечка с Гороховой, маленького, невзрачного, но крайне информированного, который сообщил, что в здании склада проводилась секретная операция по внедрению агента.

— Схоронили? — сочувственно уточнил Тюхтяев.

— Да тут такое дело… Он пропал.

Еще один? Там дьяволова бездна что ли?

— Совсем?

— Да там как вышло-то… Мы агента внедряли к этим активистам, до дверей довели, наблюдали, и неплохо наблюдали, как ты учил, с трех точек. Когда все рвануло, обыскали — ни следа его нет. И через два дня заявляется, мол отлеживался где-то, не помнит где. Ну то есть я верю, что контузило, но что б так?

— И что же он рассказывает?

— Что было там трое — бывший земский врач Никифоров, Петр Петрович, студент Пастухов Алексей Михайлович и разночинец Боборыкин Дмитрий Иванович. Ждали женщину, чье имя установить не удалось. Она пришла, принесла взрывчатку, та сдетонировала не ко времени и вот…

— Сам веришь? — уточнил статский советник.

— Оснований нет. Агент надежный, больше пятнадцати лет прослужил. Мы его проверили еще раз по личной просьбе друга твоего, графа Татищева, но пока все подтверждается.

— И кто же у нас такой молодец?

— Фохт, Федор Андреевич.

* * *

— Николай Владимирович, если сейчас начать допрашивать Фохта о Ксении Александровне вновь, мы вряд ли сможем рассчитывать на конфиденциальность. Тем более, что вряд ли он бы промолчал, случись Вашей родственнице там оказаться — в прошлый раз он был весьма расстроен отказом в продолжении дела.

— Так что, он ее преследовал и убил? — ужаснулся Его Сиятельство.

— Не думаю, что он бы такое провернул. — подумав, ответил Тюхтяев. Хотя за пару дней и тело бы спрятал, и версию какую придумал подходящую.

— Сгною! — кратенько пообещал граф.

* * *

А к Пасхе Тюхтяев получил открытку от графа, где помимо прочих поздравлений и пожеланий была приписка:

«А еще Господь нам сподобил отыскать родственницу нашу, К.А., которая намолившись вдоволь сыскалась и теперь возвратилась в Санкт-Петербург».

Мутная история, но раз больше помощи не просят, то и лезть ни к чему. Хотя любопытно на такую неординарную особу глянуть.


Глава 2

26 декабря 1895 года, Москва.

— Ваше высокородие! — курьер влетел практически в мыле. — Там у их Сиятельства Губернатора бомбист и убивец.

— Что? — Тюхтяев свечкой взмыл над столом.

Тут же дверь распахнулась и залетел второй.

— У Их Сиятельства графа Татищева покушение было. Преступник задержан, но бомба взорвалась!

— Как взорвалась? — охнул статский советник, на ходу набрасывая пальто.

— Агент Желторотов погиб при исполнении. Он ее в сейф убирал.

— Болваны все! — и еще несколько слов присовокупил, но мы их тут цитировать не станем.

* * *

Дальнейшее сумбурное изложение показало, что злоумышленник пронес бомбу аж в приемную московского губернатора, но чудесным образом был отвлечен гостьей и лишь попытался достать револьвер, но не успел.

— И отчего же нам попался столь нерасторопный душегуб? — допытывался Тюхтяев у агента.

— Да я сам не видел, но секретарь Его Сиятельства всем рассказывал, как эта девица злодея камнем била. И прямо черепушку раскроила, вон оно как.

— Девица с камнем в приемной губернатора? Ты пил что ли? — принюхался Тюхтяев.

— Никак нет! — тот перекрестился.

* * *

Долгие и нудные расспросы секретаря, помощников и прочей челяди, позволили выяснить некоторую последовательность событий: коллежский асессор Гершелев пришел вместо своего некстати занедужевшего начальника, принес солидную коробку, сидел смирно и в разговоры особые не вступал, по того, как рядом с ним не устроилась гостья.

— И где же эта прекрасная дама? — уточнил советник.

— Да это ж вдовствующая графиня Татищева, сноха Его Превосходительства. Небось, у себя в комнатах отдыхают. — отрапортовал лакей.

Вот оно как, встретились наконец.

* * *

— Николай Владимирович! — он изучал чуть посеревшего графа. — Что стряслось?

Тот молча протянул стакан вина.

— Бомбиста видел?

— Видел, как не видеть. Без сознания пока. Это чем же его так? — ну хоть этот-то правду скажет.

— А это, мой дорогой, Ксения Александровна наша постаралась. Пресс-папье со стола Александра Дмитриевича прихватила и вот…

Значит не соврали. Интересная история получается.

— Мне бы побеседовать с ней.

Граф пожал плечами.

— Только не дави, как ты умеешь, ладно? Женщина же, перепугалась, спасла нас всех от такой беды.

— Обижаете, Ваше Сиятельство, как можно…

Граф помолчал, резким движением опрокинул в себя алкоголь и отправился прочь из комнаты.

— Обожди только, я ее подготовлю.

Подождал пару минут — все же молодая женщина, плачет наверняка, как раз такие и рассказывают много — и двинулся следом.

* * *

— Познакомите, Николай Владимирович? — он по-свойски заглянул в комнату, плюхнулся в кресло, раскрыл папку с бумагами. — Любезный, чаю и бутербродов. — все же за разговорами зверски проголодался и перевел взгляд на злополучную графиню. Год уже хотел увидеть это чудо наяву.

Да, шея, определенно длинновата, черное платье делает ее суше и мрачнее. Густые волосы, темные, с рыжиной, светлая кожа без следов слез. И не рада визиту — так и зыркает зелеными глазами, губы сжала, в руках теребит подол.

— Присаживайтесь, барышня.

— Ее сиятельство графиня Ксения Александровна Татищева. — демонстративно поиграл в официоз хозяин дома. — имею честь представить Вам, моя дорогая, статского советника Михаила Борисовича Тюхтяева.

— Да, сударыня, задали Вы нам сегодня хлопот. — сразу подобралась, губы сжала до синеватой-бледности.

— Я ли? — чуть хриплый голос, да и тон без избыточной вежливости.

— Ну не Вы… Если б не Ваша реакция — хлопот было бы куда больше. — рассмеялся Тюхтяев. В самом деле, это ж какой бы конфуз вышел. — Рассказывайте.

— Что рассказывать? — еще менее любезно поинтересовалась беглянка. И словно перед прыжком в воду набрала воздуху в грудь. — Я потеряла своего супруга позапрошлой осенью и Его Сиятельство был столь добр и милостив ко мне, что позволил уединиться в его петербургском доме. В этом году приличия уже дозволяют отплатить за доброту, и я решила поздравить своих близких с праздниками. Вчера я выехала в Москву.

— Курьерским? — Тюхтяев уже сам не замечал, как доставал блокнот и начинал делать пометки.

— Который приходит в 9 утра. — раздраженно ответила она. — На перроне меня должны были встретить, но слуга что-то перепутал, так что пришлось взять извозчика и приехать самой. Прислуга здесь меня не знает, поэтому все засуетились, и почему-то привели в приемную господина губернатора. Там господин этот — забыла фамилию — уступил мне место. Все еще смеялись, что он один из всего департамента сумел из уборной выбраться. Простите, так и говорили, я еще удивилась, как это его угораздило. Когда у нас дома горячка была, всех свалила без разбора. А потом коробка эта тикает. Часы же дарить — плохая примета. Мне и подумалось, что нечисто что-то с этим милым юношей.

— Графиня мудра не по годам. — прокомментировал Тюхтяев.

— У нас в семье дураков нет. — парировала юная вдовушка.

Тюхтяев посмотрел на графа, тот пожал плечами. Что-то произошло в этом доме, изменившее его отношение к этой ходячей проблеме.

— И что дальше?

— В приемной было очень много людей. Если бы я оказалась права, то любая тревога могла привести к трагедии. Если бы я ошиблась — к неловкости.

— Ну да, дураков у вас в семье нет.

— Нет. — слишком жестко для юной женщины повторила Ксения. — Поэтому я попросила этих милых господ пропустить меня к papa первой и предупредить его. Они все оказались так любезны, что пошли мне навстречу. А у меня от волнения закружилась голова и пришлось опереться на его руку. Он тоже был так любезен, что проводил меня к графу.

— И там?

— И там я случайно споткнулась о стол секретаря губернатора — не помню, как его зовут, а потом…

— Да-да, что потом? — уже раз десять слышал он эту историю и до сих пор не мог отделаться от ощущения большого розыгрыша.

— А потом господин младший коллежский секретарь поскользнулся и упал. — вот, значит, как ты это запомнила.

— Прямо так сам и упал? — улыбнулся Тюхтяев.

— Да. Меня немного покачивало от волнения, а он тоже раскачался и упал. — врет, как дышит. Хотя формально, она рассказывает правду, только не все договаривает. Воровки с Хитровки не такие увертливые, как эта особа.

— На пресс-папье секретаря Закоржецкого?

— Да, так вот вышло. — картинно вздохнула. — А пресс-папье упало со стола, когда я его задела. И этот господин неудачно упал.

— Оба раза? — ну неужели?

— У пресс-папье такая форма. Геометрически сложная. — как в гимназии у доски отвечает. — При этом присутствовали губернатор и господин Закоржецкий, полагаю, они могут подтвердить мои слова.

— Ладно. Жаль, что раньше мы не были представлены — с Вами так интересно, графиня. — он отсмеялся и вернулся к списку вопросов. — Встречались ли Вы раньше с господином Гершелевым?

— Полагаю, что нет.

— Странный ответ, Ксения Александровна.

— Я врать Вам я не хочу, но сегодня могла встретиться с несколькими сотнями человек — в поезде, на вокзале, в приемной. Ни одного из них я не знаю, но точно так же мы могли пересекаться раньше. Так что я с этим господином впервые разговаривала именно здесь.

— Хм… — он дословно записал этот монолог. — О чем говорили?

— Он представился мне, когда освободил место. Я попросила принести воды. Потом я обратилась ко всем насчет разрешения пройти к господину губернатору. Все.

— Но Вы же много общались в приемной. — каждый служащий счел своим долгом сообщить, с кем именно дама успела поговорить, и выходило, что просто рта не смыкала.

— Да, когда всем стало известно, что я не случайная визитерша, а родственница Николая Владимировича, почти все гости вдруг вспомнили о долгой и яркой истории знакомства с моим покойным супругом. Каждому хотелось высказаться, а я, как положено, внимательно выслушивала.

— А что было потом?

— Николай Владимирович, видя мое расстройство падением гостя и волнение от этой коробки, отправил меня сюда. Отдыхать. А потом Вы пришли.

— Ну, Михаил Борисович, графиня и так натерпелась сегодня, хватит ее пытать. — вмешался граф.

— Хорошо, Ваше Превосходительство. Так-то все уже ясно. — Он с сожалением посмотрел на недоеденные бутерброды, прихватил один. — Честь имею кланяться. А с семьей Вам определенно повезло.

— Да, Михаил Борисович. — синхронно огласились Татищевы.

* * *

Покуда вел допрос героической злодейки, Гершелев испустил дух. Тяжеловата ручка у юной графини. Ну и свои остолопы тоже без понимания, так и не выяснили, кто, зачем и откуда его снарядил.

Зато ближайшие приемы у высших лиц придется охранять с утроенной энергией.

28 декабря 1895 года, Москва.

За бокалом вина наблюдение вести завсегда приятнее. Вспомнил, как на первые в жизни балы попадал, и рот забывал прикрывать от восторга. А что сейчас? Ну видно, кто свои драгоценности заложил и в фальшивых явился, наряды эти из года в год одни и те же: пираты, пастушки, принцессы. Ой, батюшки, а это что за недоразумение? Блистая тощими коленками и волоча за собой гигантское щупальце, вдоль стенки робко двигалось нечто в золотых лоскутках. Вот зацепилась щупальцем за колонну, несколько раз дернулась и вроде бы выругалась. Где же Петр Николаевич откопал такую дикарку?

В профиль она отдаленно напоминала рыбу и край щупальца явно символизировал сазаний хвост, но кому такое только в голову могло прийти?

Когда поравнялись, не устоял.

— Жаль, что сегодня без удочки зашел.

Неласково поглядела.

— Вес не возьмете, господин Тюхтяев. — и побрела дальше.

Вскоре лакей подал ей щипцы для шлейфа, которые ей явно попались впервые в жизни.

«До смерти родителя ни разу не покидала именья» — вспомнилось из отчета. Непросто провинциалке с мозгами оказаться явной замарашкой на балу. Но держится, не унывает.

* * *

Следующий маскарад готовили с соблюдением всех мер безопасности, постороннюю прислугу не допускали, свою перепроверили по пять раз, заодно разместили сотрудников в лакейской форме. И все равно волнение не отпускало — покойный Гершелев не выдал ни сообщников, ни мотивов. Хотел ли лишить жизни графа Татищева по личным убеждениям, или это очередной привет от народовольцев?

Записку от графа Тюхтяев сначала не понял вовсе. Зачем в декабрьскую стужу пробковый шлем и летний сюртук? Но дочитав — расхохотался. Отличный выбор спутника для графини Ксении. Сейчас, небось от счастья на стенку лезет. Интересно, это его ремесло так ее отвращает, или беспричинно невзлюбила? Мало кто из светских дам обходится без недовольной гримасы, когда он представляется, так он привык уже. Эта же не презирает, не боится, просто избегает по возможности. А возможностей-то все меньше и меньше.

— И что же это, Николай Владимирович? — он ошеломленно смотрел на полевое чучело.

— Мумия египетская, дорогой мой, запомни. Ты у нас археолог, а мы — цари Египта. — криво улыбнулся губернатор. Некрасивая история вышла с этим маскарадом, но быстро выкрутились. Теперь бы пару часов простоять, да и домой.

Замотанная в лохмотья фигурка блестела глазами в просветах на лице.

Он подал ей руку, и понял, что даже без перчаток обошлась, когда лоскутки легли в ладонь. Только бы журналистов поменьше бы было. А то фотокарточки с прошлого раза еще сносные вышли, а вот этот позор всем департаментом обсуждать будут.

Помог ей снять плащ и остолбенел — да она же практически голая. То есть забинтована, как ожоговая больная, но и ноги, и руки — более чем откровенный наряд, в котором, тем не менее, цензурно прикрыто все. И совершенно не рада празднику. Глазеет на знатных гостей, но даже не делает попыток познакомиться. Робеет что ли?

Мимо проносят канапе с рыбой и в ее животе ощутимо урчит. Да и от напитков тоже глаз не отрывает. Что же, ее в губернаторском доме от стола отлучили?

Велел своему человеку добыть трубочку и галантно подал ей фужер шампанского.

— Спасибо, Михаил Борисович. — промычали из-под повязок, зато посмотрела с признательностью.

— Осмелюсь заметить, Вы выбрали крайне эксцентричный наряд, Ксения Александровна. — разве можно промолчать в такой ситуации? Чета Татищевых выглядела необычно, но величественно, самому советнику вообще стесняться нечего, а вот бедная родственница таковой и получилась.

— За два часа до нашей встречи я была уверена, что отправлю Николая Владимировича и Ольгу Александровну на праздник и отправлюсь спать. — устало, но с удовлетворением от хорошо проделанной работы произнесла она. — Мало того, что их костюмы за день слепили из всего, что было, так еще и мне пришлось.

— То есть это Ваша идея? — и с рыбой, видимо тоже. Сумасшедшая, как есть сумасшедшая.

— Восемь часов на идеи и воплощения. Даже Вас вот удалось вписать в общий замысел. — аж залюбовалась родственниками.

Смышлёная, предприимчивая, но абсолютно сумасбродная.

— Восхищен Вашими талантами. — он манерно поклонился и поцеловал правую забинтованную конечность. И станцевал вальс, чего не делал уже… Не будем о том, когда и с кем. Должны же быть у джентльмена секреты.

* * *

Бал прошел более чем благополучно, даже без дуэлей за домом обошлось. Уже под утро он перебирал бумаги, когда ухватился за вдруг мелькнувшую мысль. Такая деятельная барышня доведет себя до беды без чуткого руководства, а в одном грозном департаменте хорошо послужит общему благу.

Дело в губернаторском доме он себе всегда найдет, да и на ее половину дорогу запомнил с прошлого раза.

— Ваше Сиятельство, какая радость встретить Вас в столь прекрасном расположении духа! — видимо сегодня ее покормили, так что призывно не смотрит.

— И Вам, Михаил Борисович, тоже доброго утра! Чем могу быть полезна? — а саратовские источники все как один отмечали ее любезность. За исключением разве что того почтового чиновника, но тот разок покалечился в доме купца Калачева и по мрачным взглядам, да с учетом пресс-папье понятно, с чьей нелегкой ручки.

— Да вот, пообщаться хотел. Укрепить, так сказать, знакомство… — он извлек из недр сюртука свой потрепанный блокнот, карандаш и похлопал рядом с собой на диване. — Устраивайтесь поудобнее, Ксения Александровна.

— Да лучше я постою. — отошла подальше, так что под ярким не по-зимнему солнцем остался виден лишь силуэт.

— Как Вам угодно, сударыня. — покопался в записях и продолжил. — Я тут уточнить кое-что хочу. Касательно коробки.

— Что именно? — насторожилась женщина.

— Почему Вы решили, что она представляет опасность?

— Любезный Михаил Борисович! Все гости, пришедшие к Его Превосходительству, оказались без особой поклажи. И только он — с огромным коробом. Вел себя очень странно, был полностью погружен в себя. А я читала про всяких таких… — и в каких же дамских романах о таком пишут, хотелось бы поинтересоваться у отделения цензуры.

— То есть Вас озаботило поведение человека настолько, чтобы лишить его сознания?

— Господин упал на пресс-папье. — как по писанному произнесла и губки поджала.

— Сударыня, не обижайтесь, все Вы правильно сделали. — Он постучал карандашом о блокнот. — А чем Вы сейчас занимаетесь? — внезапно сменил тему.

— Вышивкой. — покопалась в ридикюле и гордо протянула лоскуток, испещренный мазками зеленых нитей. Ведь старалась же? Или у нее с координацией движений беда. Хотя господин Гершелев бы не согласился с таким утверждением.

— Сударыня любит современную живопись? Эти новомодные художники… — протянул он после некоторого раздумья.

— Это — клевер. — обиделась дама и спрятала лоскуток обратно.

— Ну да, конечно. — он чуть покраснел. — Я слышал, Вы дом достроили в Санкт-Петербурге.

— Да, у меня осталось небольшое наследство от моего бедного супруга. — подумать только, триста тысяч для нее мало?

— Необычное занятие для графини. Стройка, торговля… — действительно, нетипично себя ведет.

— Я не скрываю свою историю. Глупо отрицать прошлое.

Небось, еще и гордится собой — из симбирской глуши через мутную историю с купцом оказаться вдовой наследника одного из старейших родов.

— Вы вряд ли захотите скучать в салонах. — надо же прощупывать почву.

— Современная женщина всегда сможет найти интересы по вкусу. — это она про что? Неужели из новомодных суфражисток будет?

— В молебнах-то? — а ведь увлеклась тогда. И действительно по молебнам столько времени провела. О том и наблюдения были — сам перед сожжением читал.

— Есть в жизни место и Богу, и суете. — перекрестилась и едва заметно прищурилась. Что ж, поиграть графине хочется?

— Но чем Вы займетесь теперь? Новое замужество, семья…

— Или путешествия, наука, искусство… Михаил Борисович, на все воля Божья. Будь посланник графа в пятницу порасторопнее, я бы спокойно сидела в своей спальне пока этот человек заходил к графу. Будь граф торопливее или я сообразительнее — нейтрализовала бы его раньше, и тогда глядишь — Ваш сотрудник мог выжить. Мы с Вами тут можем загадывать много разного, но жизнь — цепочка случайностей.

— Верно рассуждаете, графиня. Рад, очень рад, что не ошибся в Ваших умственных способностях. — потер он руки. — А как Вы смотрите на возможность служить Отечеству?

— Мне? Это в качестве кого? — опешила она.

— Как Вы понимаете, я состою на службе в Особом департаменте. И нам не помешала бы помощь особы с такой интуицией.

Аж скривилась. Неужели высокомерием уже пропиталась вся?

— Я как-то плохо представлю себя на канцелярской работе, Михаил Борисович. А другое Вы вряд ли женщине предложите.

— Ну отчего же? — он готов был выложить множество интереснейших вариантов. — Можете просто наблюдать и делиться своими наблюдениями.

— То есть стать шпионкой? Достаточно, Михаил Борисович. Я не обладаю столь кротким характером, чтобы работать в государственной бюрократической системе. И держать меня с расчетом, что я еще кого угляжу — непродуктивно. Да что говорить, я только что новоселье справила, переезжать в Москву не намерена.

Сколько доводов, причем логически верных. И не подумаешь, что только что получила это предложение. Неужели граф ее уже вербовал?

— Так что пока наша беседа не имеет практической ценности. Но раз уж Вы столь трогательно заботитесь о моем времяпрепровождении, отвечу Вам любезностью: Вашим сотрудникам полезно изучать труды ученых-психологов. Есть такое направление — профайлинг. Это определение типа поведения любого человека и прогнозирование поступков. Обычно каждый из нас оценивает и анализирует поступки других исходя из того, как поступил бы сам. А это в корне неверно…

Вот что у нее вообще за каша в голове?

— Взять, к примеру, Вас. Мы не знакомы, общаемся второй раз, а другой информацией, помимо собственных наблюдений я пользоваться не хочу, так что эксперимент будет чистым. Судя по всему, служба для известного нам обоим статского советника — фундамент всех прочих ценностей. Она заменяет многие социальные роли, отчасти замещает семью и дает возможность реализовать все потребности: и в обеспечении нужд жалованием, и в общении, и в уважении — Вас ценят сотрудники и другие люди, например, Его Высокопревосходительство. Вы самореализуетесь, совершенствуя собственные навыки. И неосознанно предполагаете, что и другие люди ориентируются на такую же схему, modus operandi. Но у кого-то базисом будут только собственные желания — и тогда ему потребуются совсем другие аргументы. Кто-то превыше всего ценит борьбу ради борьбы — и с ним не сработает все вышеперечисленное. Так вот, профайлинг — это исследование самих моделей поведения, а после уже — поиск тех, кто в нее вписывается. Куда эффективнее, чем простое просеивание всех свидетелей. Этот метод не заменит, а дополнит то, что Вы используете.

— Так-так-так. Давайте-ка еще раз. — у графа расспросила что ли? Здесь так подробно о нем слуги вряд ли бы рассказали.

— Теперь вернемся к нашему случаю. После Рождества все ходят с визитами. Младшие — к старшим, подчиненные — к начальствующим. Поведение каждого при этих визитов в общем-то традиционно — засвидетельствовать почтение, закрепить связи и обменяться сплетнями. Порой можно решить какие-то дела, но в целом это когда взрослые мужчины меряются… статусами. Такова традиция.

Интересную паузу сделала и что же за слово пыталась заменить? Не может же быть…

— А Вы, сударыня, жестоки и циничны не по годам.

— С удовольствием разочаруюсь в себе. — парировала юная графиня. — Господин Гершелев оказался в необычной среде: его окружали высокопоставленные чиновники, чье внимание было бы полезно привлечь к своей исполнительности. Но он вообще не реагировал ни на насмешки над своими коллегами, ни на другие события — сидел, погруженный в свои мысли, просветленный, улыбался, даже не рассматривая публику. Хотя там было на что посмотреть и кого послушать. Он не отреагировал на женщину рядом до тех пор, пока я сама не приблизилась к нему. Тогда сработала вбитая с детства вежливость, но и после этого он не пытался поддержать разговор. Более того, в его отношении ко мне появилась нотка презрения после того, как он услышал мой титул. Ну, пусть он застенчив от природы — тогда что он делает в кадровом департаменте и как застенчивость и презрение к титулу могут сочетаться? Он не попробовал наладить даже зрительный контакт с более близкими ему по статусу сотрудниками. Когда мы вошли к Его Превосходительству, понял, что не все идет по плану и попытался использовать запасной вариант, выхватывая пистолет — вот тогда у него появились эмоции — и раздражение мной, и ненависть к Николаю Владимировичу. Все тревожные признаки по отдельности ничего не значат и могут быть объяснены иначе, безобиднее. Но все вместе вызывает обеспокоенность. Попробуйте использовать эту идею в работе — лишней точно не будет.

— Интересные теории Вы излагаете, Ксения Александровна. Где же такому учат? — вот очень хочется в то место заглянуть. Ну не в купеческой лавке точно. Господин Калачев не произвел впечатления ни рокового любовника, ни записного интеллектуала.

— Я много читала в деревне, а потом долго молча наблюдала за людьми в лавке. — устала расхаживать и пристроилась на стуле. Причем не как нормальные женщины, вытянувшись в струнку, а с усилием сдержав желание по-мужски обхватить ногами спинку и опереться на верх. — Хотя сколь-нибудь системного образования не имею, посему в практической работе бесполезна.

И улыбнулась. Она гордится своей эрудицией больше, чем прической или нарядом. Истинный синий чулок.

По пути к себе обдумывал разговор и все более склонялся к желанию попробовать этот самый профайлинг. Вот слово-то мудреное. Английское, судя по всему — она из всех языков только этот знает, но Калачев утверждает, что в совершенстве.


Глава 3

4 мая 1896 года, Москва

Коронация была неизбежна полтора года, но все равно с момента начала подготовки это был непрерывный караван неожиданностей и неразрешимых проблем. Куда размещать полчища придворных и праздношатающихся дворян, дабы и честь не ущемить, и чтобы от Москвы после 29 мая хоть периметр остался?

К марту Тюхтяев уже редко спал, в апреле ел не глядя, а к началу мая забегал на квартиру только сменить одежду. Дела и обязанности множились, словно кролики по весне, и тут на пороге возник лакей Его Сиятельства.

— Молодая графиня просят Вас присоединиться к ней за чаем. — отрапортовал он.

Он не сразу понял о ком речь, а сообразив, еще меньше понял зачем. Несмотря на подарок, она не стала относиться к нему теплее, а тут вдруг подобная перемена. Это что же попросит-то?

— Так приятно пообщаться с Вами, Михаил Борисович, запросто, в неофициальной обстановке. — прямо из юбки выпрыгивает лишь бы понравиться.

— Взаимно, сударыня.

— Как Ваши дела? Мы же так давно не виделись.

В прошлый раз добавила бы «и еще столько бы не видать», но сейчас по охотничьему блеску глаз понятно, что с живого не слезет. И вдруг стало интересно, а какая из нее наездница. Причем без седла. Пошлость-то какая, но силуэт под бинтами он запомнил хорошо.

— Благодарю за чуткость, Ксения Александровна. — подумать только, она что, полагает, будто он промышляет разведением редких собак что ли? — Мы сейчас с Николаем Владимировичем одним делом занимаемся.

— Я не буду скрывать — мне требуется Ваша помощь. — нежно, чересчур нежно для собственного положения и фактически сложившихся взаимоотношений, посмотрела ему в глаза. — Для одного совершенно невинного розыгрыша мне нужен какой-нибудь фотографический аппарат. Очень-очень нужен. На вечер буквально.

— Я могу для Вас и целого фотографа выделить, если нужно. — щедро предложил статский советник.

Помялась, смущенно потупила взор.

— Дело будет несколько деликатное, и мне не хотелось бы огласки… И фотографический аппарат подошел бы такой… Не бросающийся в глаза…

Тюхтяев оживился.

— Для тайной съемки? — не может же быть?

Кивает, улыбается и призывно моргает глазами.

— Хммм… Надеюсь, это Ваше развлечение не затрагивает Венценосных особ? — насторожился он. Вот только снохи губернатора, замешанной в скандале нам и не хватало.

— Клянусь! — истово перекрестилась. — Ни одной особы, даже отдаленно связанной кровными узами с Их Величествами и их близкими там не будет.

— Ну есть у меня одна штука новомодная. Фоторужье называется. — Он самодовольно улыбнулся. — Только условие будет — я хотел бы сам его использовать.

Сначала удивилась, но потом ухватилась за эту идею всеми пальцами.

— И мне еще понадобятся апартаменты поприличнее, из трех-пяти комнат. Опять же на вечер. — она невинно улыбнулась, словно просила свежий выпуск «Вокруг Света» одолжить.

— Когда же? — уточнил статский советник.

— Не важно. Как найдем все необходимое, так и начнем. — она встала, показывая, что аудиенция окончена, раз удалось выпросить все желаемое. — Как это мило с Вашей стороны, помочь мне.

Захлопала в ладоши, чмокнула его в щеку и удалилась.

* * *

Пока поджидал ее у дверей, передумал разное — что может быть глупее этой авантюры? Она так и не рассказала, для чего ей это все понадобилось, но догадаться несложно: если кто-то собирается тайно кодакировать спальню, то вряд ли там планируют читать Священное Писание. Его Сиятельство стружку на палец снимет за такое с самых нежных мест. Надо заканчивать эту глупость, решил статский советник, и уверенным шагом двинулся к известному экипажу. Хорошо хоть додумалась фамильную карету не брать.

В шелковой амазонке она не стесняла себя в движениях, обнажая коленки и вытащила из глубины экипажа козу. Серебристо-серую, краше рождественской ели обвешанную лентами, и словно мало этого безобразия — так еще обмотанную кружевами. Да не обмотанную, это дамская нижняя рубашка. Судя по размеру — владелица рядом стоит и сияет улыбкой.

Тут уже самому стало интересно, чем дело обернется. В крайнем случае, не выгонят же за такую мелочь!

Графиня проследовала в покои, более обращая внимание на расположение кровати и тайных окошек, чем на прочие нюансы, расстелила простынь, рассыпала по ней капусту и яблоки, привязала животное к ножке кровати и ожидающе уставилась на него.

Тюхтяев только пожал плечами и приглашающее указал на тайный лаз.

В чулане она пристроилась рядом и терпеливо ждала.

— И что теперь, Ваше Сиятельство? — язвительнее обычного прозвучало.

— Немножко подождем, а там дел минут на десять. Надолго я Вас не обременю. — кротко ответила женщина, не отрываясь от окошечка.

Не прошло и получаса, как пронырливый лакей из татищевских, как припомнил Михаил Борисович, провел в опочивальню молодого совсем шатена в кричаще роскошном наряде. Ксения тихо фыркнула. Следом вошел невысокий, лысеющий смуглый старик, которого Тюхтяев уже где-то видел. И смутное это беспокойство начало напрягать.

Тем временем гости вели себя по-разному: тот, кто старше, с комфортом устроился в кресле. Юноша же вскоре сорвал с себя повязку, осмотрелся и выругался, да до того витиевато, что захотелось законспектировать.

— Снимайте же — ударил в бок острый локоть.

И Тюхтяев документировал для истории ошеломленные лица, смех старика, огорчения юноши, транспарант с наилучшими пожеланиями, козу, которая впервые стала центром всеобщего внимания. Когда старик отсмеялся, протер глаза от слез, оделся, собрал вещи юного коллеги и скрылся вместе с ним.

— Что это было? — даже горло перехватило.

— Невинная дамская шутка. — безмятежно сияла графиня. — Когда мужчины спорят, кто первый оседлает козочку, та может и рожки показать, и копытцем приложить.

Она резво подхватилась, привела костюм в порядок, забежала в комнату, сорвала полотнище, небрежно свернула, добавила в ком простыню, на которой сидела коза, убедилась, что все чисто, передала лакею вместе с козьим поводком.

— Зверушку верни хозяйке.

Тот пытался скрыть восторг от приключения, но получалось плохо.

— Я отвезу Вас, Ксения Александровна. — это даже не предложение, настоятельный совет, но она и не возражала, упиваясь собственной местью. В целом все понятно, и даже оригинально получилось. Не по-женски, скорее в стиле студенческих безобразий. Он покосился на умиротворенную графиню. И тут в памяти кое-что всплыло. Нет, такого не бывает!

— Ксения Александровна, мне показалось, что я узнал ваших… — да точно, видел он их досье. Оба.

— Не моих. — тоном занудливой учительницы поправила госпожа Татищева. — Просто случайно встретившихся.

— Чужих поклонников. — согласился статский советник. Лучше бы они таковыми и оставались. — Постарше — это же итальянский посланник…

— А помладше — сын французского. — покрыла она его карту.

— Дипломатический скандал же может быть… — обреченно проговорил Тюхтяев. Это же он сам все организовал. Управился. Ай, молодец какой, статский советник.

— От чего? Два дипломата в порыве страсти к козе? Это не проблема России, а беда их личной жизни. От любого возмущения нас застрахуют эти фотографии. — Она прижалась к нему поближе и погладила по руке. — Вы, Михаил Борисович, пару снимков мне распечатайте. Будет что внукам показать.

Уж лучше бы она оказалась жадной провинциальной паразиткой, какой ее поначалу живописал Татищев. Это же неуправляемая сила с дьявольской изобретательностью и неуемной энергией. Куда там в Отделение брать, ее бы вообще под присмотром держать. Возможно, что и на цепи. Свезло графу на старости лет.

— Напомните мне никогда не сердить Вас, Ксения Александровна. — добавил на прощание уже у дверей особняка на Басманной.

— Непременно, Михаил Борисович! — поцеловала его в щеку и сбежала вприпрыжку, непристойно задирая юбку.

* * *

С утра заглянул к начальнику, сообщил о дальнейшем ходе подготовки и организации празднований. Подумал немного и выложил на бескрайний дубовый стол толстый конверт.

Татищев озадаченно посмотрел на несклонного к избыточным шуткам соратника и высыпал содержимое. В одной куче смешались гримасы француза, смех итальянца, кровать, коза эта ужасная.

— Это что? — он еще не понимал. Последние секунды до неприятных новостей.

— Ваша Ксения Александровна изволили организовать свидание для двух своих поклонников. А для поднятия духа обеспечили им достойную компанию.

Брови графа сначала сходили на темечко, а после вернулись и сошлись на переносицу.

— Ксения!!! — проревел он раненным вепрем.

Тюхтяев дипломатично двинулся к дверям.

* * *

В день коронации он стоял на почетном месте возле собора, причем граф препоручил его заботам свое главное огорчение. Графиня ни словом не выдала зависти к тем, кто лично лицезреет Таинство, с увлечением глазела по сторонам, уделяя внимание сразу и нарядам, и украшениям, и ритуалам. Переспрашивая самое простое и игнорируя необычное, вроде диковинного аппарата для фильмирования или гирлянды электрического света.

— Михаил Борисович! — она попробовала перекричать людской гомон. — Мне очень надо с Вами поговорить.

— После, Ксения Александровна, после. — он уже выяснил, что графиня имеет желание высказаться по поводу организации празднования, а таких советчиков у него и по должности перебор.

* * *

После очередного отчета о том, как все прогнозируемо-гладко идет (даже подозрительно гладко, если уж честно), он вышел из приемной на Басманной и обдумывал, стоит ли подремать в кабинете или все же есть шанс добраться до собственной кровати, когда на него налетел темно-лиловый вихрь и молча уволок вглубь коридора.

— Что Вы делаете, Ксения Александровна? — изумленно прошептал он.

— Уж явно не то, о чем хотелось бы подумать. — язвительно прошептала графиня Татищева, плотно закрывая за собой дверь. — Мне очень нужно, чтобы Вы меня выслушали.

— Ну хорошо. — он сел в кресло, и сравнил эти апартаменты и те, где допрашивал ее зимой. Сейчас за ширмой была спрятана широкая кровать, да и вид из окон был посимпатичнее.

— Михаил Борисович, я Вас ни разу не обманывала. — ну тут Ваше Сиятельство чуток лукавят, но по большому счету да. — Поверьте, скоро быть большой беде.

О, Господи, откуда столько кликуш на одну Москву?

— Я тоже переживаю о благополучии торжеств… — начал он увещевательную беседу.

— Да что там с этими торжествами! — но даже топнула. — Вы завалили именитых гостей охраной и там все идет гладко. А народные гулянья могут превратиться в хаос. Сколько ожидаете людей? Сто, двести тысяч? А если их будет больше?

— Ваше Сиятельство, там огромное поле, где учения проводятся. Учения!!! — хотя откуда ей знать про учения? В гарнизоне она слишком мало прожила, чтобы застать такое, а в той дыре, откуда юный граф ее вытащил, подобного и не случается. — Туда хоть триста тысяч можно запустить — и все рады будут.

— Михаил Борисович, а если толпа чуть рванется? Это же будет бойня… — она перестала расхаживать по комнате, присела рядом, взяла его за руку.

— Не рванется, не переживайте. — он аккуратно снял ее пальцы со своей руки (а ведь хватка у нее крепкая), и посмотрел в глаза, надеясь пусть не словом, но взглядом развеять глупые опасения. — Власовский, Александр Александрович, обер-полицмейстер наш… Помните его, он тогда еще на бомбиста приезжал? Нет? И ладно. В общем, он позаботился, казаков прислал. Все пройдет, как в сказке.

И ушел, поцеловав вялую руку. Очень хочется верить, что слуги не донесут графу о ночном визите в спальню его снохи. Неловко может получиться.

* * *

В общем-то, характер юной графии был ясен почти с самого начала расследования — эта от задуманного не отступается, и добивается цели любой ценой. Поэтому и письму, по чистой случайности (и благодаря гербовому конверту) не затерявшемуся среди прочих бумаг, удивляться не приходилось.

«Дорогой Михаилъ Борисовичъ!

Слова-то какие пошли сразу, «дорогой».

Попрошу лишь объ одномъ — хоть пару пожарныхъ командъ туда. Съ водой и насосами. Случись бѣда — хоть такъ народъ остудить можно. Богомъ Васъ заклинаю, сдѣлайте. Не ради меня, ради невинныхъ душъ. К.Т.».

Идея бредовая, но интересная.

* * *

Он долго убеждал и брандмейстера и полицейских чинов, но добился таки того, что две повозки с насосами поставили по краям Ходынского поля. Вода она завсегда успокаивает.

И пришло утро. Рассвет наступил, как и положено в пятом часу утра, осветив первыми лучами море голов. Тюхтяев занял место наблюдателя неподалеку от входа и упустил начало. Лишь гул пронесся над людским морем — «Навались!»

По окрику заработали насосы, но было поздно — и в сторон от него образовалась небольшая проплешина, когда выжившие сошли с тел задавленных.

А графиня-то ведьма, раз все предсказала.

Он даже увидел ее — каштановые локоны, рассыпавшиеся по плечам, странный наряд — мужской что ли?

Верно, брюки в ее позе очень даже обрисовывают то, что порядочные женщины только мужу и врачу могут показать.

— Ваше высокородие, барыня Вашим именем приказала… — бормотал городовой, потный от ужаса.

Сориентировалась, умничка. Вот только что делает здесь, среди крестьян и разночинцев?

Но вот на горизонте возник граф Татищев и Тюхтяев отправился на доклад.

— … а сама Ксения Александровна сейчас вон там, с трупами возится. — кивнул он на скопище тел.

Граф затейливо выругался и пошел в указанном направлении.

Вскоре тела вывезли, толпу успокоили, да и не было особо желающих расходиться — раз уж кто-то жизнью заплатил за эту кружку, она вдвойне желанна.

Как только ситуация стабилизировалась, Тюхтяев отправился допрашивать самую таинственную участницу происшествия. На стук вышла бледная и донельзя мрачная горничная, которая весьма неохотно пропустила гостя внутрь.

Бряцая саблей на парадном мундире, статский советник устроился в кресле.

— Я должен задать Вам, Ксения Александровна, вопросы по всей форме.

Да уж, преступница из нее не получится — похожая на большую растрепанную птицу, она зябко кутается в тонкий халатик, из-под которого выглядывают пальчики босых ног.

— Хорошо. — смотрит перед собой и вряд ли понимает, насколько непристойно выглядит.

— Извольте одеться. — такими он только шлюх допрашивал, а это совсем лишняя ассоциация.

— Зачем? — она прошлась по комнате и села на подоконник. Теперь в утренних лучах ее силуэт перестал скрывать хоть что-то. Пытается произвести впечатление? Но судя по позе — сломлена и подавлена. Сам напридумывал невесть что. Так и пришлось смотреть в блокнот.

— Как скажете. — он начал допрос. — Как Вы оказались на Ходынском Поле?

— Приехала на одолженной у графа лошади. — украла что ли?

— Во сколько?

— Минут за пять до начала… Около пяти утра. — нормальные женщины в это время спят.

— И что увидели?

— Толпа… Сначала даже не поняла, что вся эта масса — люди… Они молча и до поры неподвижно стояли, лишь иногда переговариваясь. — рассказывала так, словно призраки этих несчастных заполнили комнату и диктуют ей свои воспоминания. — Тихо было. А потом кто-то крикнул, что ларечники поделят подарки между собой. И народ рванул.

— Мужчина или женщина? — этот момент отличался в разных версиях, а этой свидетельнице он все же доверял больше, чем малограмотному сброду.

— Все рванулись.

— Кричал кто? — раздраженно уточнил он.

— Мужчина. Я в стороне стояла, не видела даже откуда крикнули.

— Хорошо, что дальше? — поднял глаза от записей.

— Полиция пыталась их отогнать. Поливали водой. Потом все кончилось. — подняла на него кажущиеся огромными глаза.

— А Вы что сделали?

— Сначала думала уйти, а потом поняла, что могу помочь. Вернулась. Горничную отправила за графом.

— И чем же Вы можете помочь? — сколько же проблем ему всегда доставляли невежественные активисты. Да что говорить, как в 60-е пошли народники, с тех пор и мучается полиция от городских бездельников, возомнивших себя Мессиями.

— Немного изучала медицину. Отличить мертвого от живого точно сумею. — парировала самая проблемная из рода Татищевых.

— Неужели? — язвительно уточнил он.

И менее всего ожидал, что она примет вызов.

— Ложитесь. — произнесла бесцветным почти голосом и глядя в пустоту встала.

Он даже не понял, что она имеет в виду, но, когда указывают на ковер, иных трактовок уже не остается. Женщина встала рядом с ним на колени и не стесняясь распахивающегося на груди неглиже, открывающего полупрозрачное белье, начала практическое занятие по любительской медицине. И ладно бы она только говорила. И то, приходилось прилагать некоторые усилия, чтобы смотреть в сторону от той родинки слева. Полбеды было пока она показывала, как проверять зрачки, определять кровоток на руке, под коленом, но потом дошла до бедренной артерии и едва не случился конфуз.

— Вот, чувствуете пульс? — она и его руку на это место положила. Да не только пульс он чувствует. Только это же стыдно-то как. Но Ксения Александровна либо чересчур тактична, либо невинна (что маловероятно при ее биографии), либо, действительно, по-медицински бесстрастно относится к любим физиологическим процессам. Тюхтяева пугали настолько оторванные от мира женщины, но и восхищали, конечно, когда приходилось сталкиваться с ними по долгу службы.

— И все это Вы… — он сдержал порыв завершить беседу и сходить остыть куда-нибудь в ледник.

— Изучала у батюшки моего в имении по журналам. А еще у всех встреченных врачей.

Хорошие же врачи вам, госпожа графиня, попадались. Руки бы им поотрывать. Ну и еще кое-что.

— Чем больше с Вами общаюсь, Ксения Александровна, тем меньше понимаю. — он первый раз за день позволил себе полуулыбку. — Продолжим. Почему Вы вообще туда поехали?

— Я русским языком говорила и Вам и графу о своих дурных предчувствиях. Должна же была узнать, чем все закончится?

— О предчувствиях? — вот этот момент напугал больше всего. С самого приезда она твердила об опасности Ходынки, причем все его сотрудники наоборот, считали эту часть праздника самой простой. И вышло, что одна необученная дилетантка все правильно разгадала, а несколько десятков высокооплачиваемых чиновников проработали зря.

— Михаил Борисович, это простая математика. На прошлой коронации население столицы было в полтора раза меньше. А площадь праздника — та же. У англичан же дети так погибли несколько лет назад.

— Да? Не слышал… — искренне удивился Тюхтяев. — И я Вас попрошу в дальнейшем не распространяться о том, что Вы ранее догадывались об этом несчастье. Да и вообще, лучше рассказывать о любопытстве и героизме…

— Каком героизме, Михаил Борисович? — воскликнула госпожа Татищева. — Вы там были? Вы их видели?

— Был. И видел. — уже спокойнее продолжил он. — И настоял на пожарной команде, хотя и выглядел перестраховщиком. Но все равно…

— Получилось то, что получилось… Я никого не спасла. — с неприсущей ей горечью всхлипнула женщина.

Она не дождалась окончания допроса, даже прощаться не стала — так и пошла за ширму.

— Мы не знаем, сколько людей погибло бы без предупредительных мер. — он и в самом деле не знал.

— А так сколько? — она из-за ширмы.

— Семьсот-восемьсот. Не больше.

Помолчала. Это очень много. Но с учетом количества пришедших — меньше процента.

— И что теперь? — робко спросила у тишины.

— А теперь мы все работаем над тем, чтобы этот инцидент не омрачал торжества. — произнес усталый губернаторский голос.

Ксения прытко выскочила, щеки мокрые от слез, глаза красные. Но с тревогой оглядев губернатора, нырнула вновь за ширму, что-то зашуршало, закапало, звякнуло, и граф Татищев без вопросов выпил содержимое стакана. Видимо, начал доверять, а год назад чуть ли не во всех смертных грехах винил. Губернатор молча сел на обитую бархатом кушетку и прикрыл глаза.

— Его Величеству доложили. Завтра Чета навестит пострадавших, а сегодня появятся там чуть позже…

Праздник все равно прерывать нельзя, так что все правильно, хоть и немного не по-христиански.

— Нужен враг. — прошептала женщина.

— О чем Вы? — уставился советник.

— Если все оставить как есть, пойдут слухи, как с той козой. Если бы найти объяснение, не связанное с праздником…

— Великий Князь не хочет заострять внимание. — отрезал граф и встал. — Нам с Михаилом Борисовичем пора. А ты, если будешь еще что-то предчувствовать — так и говори.

— Так я же… — начала оправдываться юная графиня.

— Прямо говори.

* * *

Прямо посреди парада он поймал на себе пронзительный взгляд. Не обращая внимания на нормы приличий, она рассматривала его лицо.

— Что-то случилось, Ксения Александровна? — так пристально здорового человека не рассматривают. Во всяком случае, в его департаменте.

— Нет-нет. — коснулась его ладони, погладила ее. — Вы устали за этот месяц, хоть раз бы выспались.

Это вот что сейчас было? Первый раз за все время не язвит, не обижается, а видит именно его. Сжала губы, но сдержала какой-то порыв. Интересно, что на этот раз?

— Оставьте, Ксения Александровна, это, право, такие пустяки.

Поцеловал эту нежную руку, не отрываясь от расширившихся глаз. Неужели дожил до такого дня, когда ее что-то смутило? На щеках румянец стал намного ярче коралловых губ, крылья носа чуть пошевелились. Точно, она на это способна! Если бы не отвлекали с разными поручениями, так бы и любовался падением самоуверенности этой кошмарной женщины. Но за суетой отвлекся, а потом она вновь рассматривает достопримечательности.

* * *

— Михаил Борисович, она же неуправляема. Все женщины с придурью, это я тебе как дважды муж скажу, но такого еще не видел. Мне уже столько раз эту историю про козу рассказали, что я скоро сам блеять начну. И это ведь еще ни разу не угадали с разгадкой мстительницы. — граф горестно размахивал сигарой. — Генерал Хрущев второй раз с предложением выходит, так она грозится его подсвечником прибить. И ведь не ровен час слово сдержит. Может тебе ее сосватаем, а? — пошутил он.

Тюхтяев неожиданно для себя напрягся, представив эту женщину в доме Хрущева, рядом с ним, и наверняка только это соображение дернуло за язык:

— Вы полагаете, Ваше Сиятельство, Ксения Александровна может рассмотреть мое предложение? — если это произнести будничным тоном, то не выглядит совсем уж немыслимым.

Татищев рассмеялся и ржал конем с минуту, а потом присмотрелся к товарищу и осекся.

— Ты серьезно, что ли? — задумался о ситуации. — Ее же убить хочется по несколько раз в день.

— Но Вы же не убили пока. — попробовал пошутить Тюхтяев, еще не до конца осознавая, что только что начал.

— Я с ней не живу и не сплю в одной постели. А так придушил бы и любой суд бы меня оправдал.

Тюхтяев молчал.

— Нет, ну так-то мысль хорошая. Породнимся наконец. — Татищев начал просчитывать последствия. — Да и тебе не скучно будет. Она женщина добрая, веселая. Но без царя в голове, конечно. Ты ей и мозги вправишь, да и вообще…

Он достал сигару, закурил, расслабился.

— Это ты хорошо придумал. Только давай-ка сначала я с ней поговорю. А то не ровен час от радости и тебя чем приложит.

* * *

Графиня Татищева уезжала, как и собиралась, на следующий день. И уже когда столичный поезд на сотню верст отъехал от перрона, мужчины вновь встретились в кабинете губернатора.

Следствие по Ходынскому событию продвигалось ни шатко, ни валко, и грозило разными неприятными последствиями, не взирая на то, что в остальном коронация прошла безукоризненно. Не потеряли ни одного иноземного гостя, да и собственная знать без претензий осталась. А как Кремль засиял иллюминацией! Но кроме пряников, обещают кнуты, и этот дамоклов меч уже изрядно напрягал.

После отчета о происшествиях Тюхтяев закрыл папку и замер в ожидании поручений, на которые граф бывал особенно щедр в начале дня.

— Ты, Михаил Борисович, чего красавицу-то нашу проводить не пришел? — ехидно произнес шеф перекладывая бумаги на столе.

— Не уверен, что понял, Николай Владимирович.

— Ксения Александровна скоро уже к берегам Невы домчится. А ты все тут сидишь. — откровенно же потешается.

— То есть Вы полагаете, что она согласна стать моей супругой? — что-то слишком быстро и неестественно.

— Ну, как ты скор! Ты поухаживай, они это любят. — московский губернатор достал из закромов рябиновую настойку, разлил по рюмкам, махнул свою. — На той неделе кое-какие бумаги надо министру на доклад. Ты и отвезешь. Заодно и навестишь зазнобу свою.

* * *

Тюхтяев вертел в руках ее записку.

«Буду рада встретиться с Вами».

Отличная московская идея совершенно утратила свой блеск в городе рек и камня. Больше двадцати лет минуло с прошлого сватовства и целенаправленных ухаживаний, пылкость юности благополучно утрачена и забыта, впечатление о безголовости современных женщин вообще и одной в частности подтверждалось многолетними наблюдениями, но отступать поздно, тем более неизвестно, о чем они там с графом договорились.

Цветочки купил, в гражданское нарядился и прикрылся броней иронии. Так оно и привычнее, а с ней вряд ли можно иначе. Домик в Климовом переулке — тоже вот странный выбор для места жительства, есть в Санкт-Петербурге уголки, куда как более подходящие для графской вдовы — действительно странный. Нет помпезных украшений, кариатид, разноцветных орнаментов, привычных глазу москвича, да и вообще странное — наполовину резная каменная шкатулка, наполовину барак. Простовато, да еще листья эти, окна огромные, балкончик где-то в поднебесных высях, в общем, дикость какая-то.

Из недр резного холла, щедро усыпанного теми же трилистниками во всех удобных и неудобных местах, выплыла хозяйка в чем-то светло-узорчатом.

— Рада приветствовать Вас в своем доме, Михаил Борисович! — со строго дозированной иронией проговорила она. Определенно, в объятья падать не намерена.

— Теперь я лично могу поздравить Вас с новосельем. — не менее любезно ответил он, но приглашения внутрь не дождался, так и двинулись на прогулку.

Кучер хаотично пересекал улицы, мосты, а Тюхтяев пытался блистать остроумием, комментируя здания и памятники. Все же барышня проживала тут довольно замкнуто, ну если не считать историю с посланцами. И что, он хочет их переплюнуть — те, небось, павлиньи хвосты распускали не чета его. Вот и смотрит она с подозрением, даже не пытаясь уже поддерживать вежливую болтовню ни о чем.

— Михаил Борисович, а что именно Вы хотите мне показать? — уставилась она на него после очередной попытки сделать экскурсию поинтереснее.

— Хотелось бы развлечь Вас, Ксения Александровна. — несколько беспомощно все это звучит.

— Ах, как это мило. — ехидно заулыбалась она, явно планируя новую каверзу. — Может тогда в Кунсткамеру?

Молодая женщина своими ногами идет в музей? Но слово дамы — закон, так и отправились на Адмиралтейскую набережную.

Ксения Александровна уверенно проходила сквозь двери — значит не впервые сюда добралась (и вновь вспоминаем три жалких книжонки в татищевском доме). Тогда откуда этот совершенно мальчишечий задор?

— Так с ботаники или зоологии начнем?

— Как Вам будет угодно. — за ней интереснее наблюдать, чем подчинять собственным планам.

И вот она вихрем носится между чучел и скелетов, демонстрируя удивительную информированность о привычках и особенностях разнообразных обитателей планеты.

— Откуда же у Вас столько познаний, Ксения Александровна? — это он прервал повествование о способности дикобраза молниеностно подбегать к противнику, поражать его иглами и убегать, оставляя их в теле врага.

— Да в детстве обчиталась Дарелла, а он очень живо все описывал. — не глядя бросила она.

— Ни разу не слышал о таком. — напряг память статский советник.

Его спутница замерла и после небольшой заминки прояснила.

— Это английский автор, его в Российской Империи не переводили.

— И Вы так полюбили зоологию по английским книгам? — изумился Тюхтяев и решил поискать такое и для себя.

— Да, я и английский-то по ним больше изучила. — Она огляделась и нашла новую цель. — Рептилии, здесь же где-то точно были рептилии.

И двинулись изучать недолюбливаемых Тюхтяевым гадов. Он с детства змей и лягушек не то чтобы не любил — брезговал. А эта ухоженная барышня готова с ними целоваться, если бы кто дал.

Тут появилась у Тюхтяева одна мыслишка, невозможная совершенно.

— А с трудами господина Брема Вы знакомы?

— Да! — на него обратилось сияющее от восторга лицо. — Николай Владимирович весной прислал мне полное собрание сочинений. Я несколько дней спала через раз, пока все изучила.

Понятно.

— Это же не он, верно? — она немного покраснела. — Да и где ему по книжным лавкам бегать…

— Я уже восполнил все пробелы. — искреннее смущение похоже на молодое вино.

— То есть Вы тоже интересуетесь природой? И когда только успеваете? — она даже руками всплеснула, разволновалась.

Признаться честно, сложно вспомнить когда он просто так мог полистать что-то не связанное с отчетами, но сам факт возможности радовал.

— А как Вы, Михаил Борисович, относитесь к теории господина Дарвина о происхождении видов?

Поначалу решил, что ослышался. Ну, возможно, где-то что-то слышала, но разбираться в таком? Кощунственно.

— А Вы знакомы с этой теорией?

— А как же? — она вдруг осеклась и снова забралась в скорлупу благовоспитанной барышни. — Очень интересная и разумно аргументированная теория. Мне только кажется несколько сомнительной в самом начале — все же изначально искра жизни откуда-то должна была взяться.

— И Вам было интересно читать об этом?

— Конечно. Если маленькие, поздно появившиеся теплокровные животные бодро и неумолимо вытеснили больших динозавров, то любой человек может рассчитывать на успех, если хорошо потрудится.

Самое нестандартное умозаключение, которое Тюхтяев слышал об этой скандальной книге.

— Но как же Ветхий Завет? — он лукаво улыбнулся. Попадется в ловушку цензуры или нет?

— В Ветхом Завете изложено почти то же самое, на мой взгляд. Просто позднейшие толкования и переводы исказили сроки. Если Господь сначала сотворил свет, потом земли и моря — то вот Вам геологическая история планеты. Ну, насчет одного дня только сомнения — так и нет указаний, что этот день длился двадцать четыре часа. Потом создались растения и животные — и оказались предоставлены сами себе, благополучно конкурируя и вытесняя слабейших. Позже всех появился человек и все испортил. — буркнула графиня. — Так что господин Дарвин зря так отринул божественное участие в развитии мира.

Тюхтяев тяжело сглотнул. Рядом с ним чудовище, которое сочетает в себе наивность, невежество в житейских вопросах и страннейшие академические познания. И вряд ли стоит графу допускать контакты Ксении Александровны с Константином Петровичем Победоносцевым — она не смолчит, а тот не спустит такого даже родственнице московского градоначальника.

Что-то видимо, отразилось во взгляде, так что графиня быстро сменила тон беседы.

— Ботанику посмотрим?

— Хорошо.

Здесь уже Тюхтяеву оказалось попроще. Его спутница с трудом различала косточковые и семечковые, розоцветные и астровые, искренне изумлялась его познаниям, и практически вернула веру в мир. Не должны женщины упражняться в интеллекте, не их это.

И он, сам не замечая, начинает вести в их странной игре, рассказывая ей внезапно детские истории, как маленьким мальчиком собирал гербарии в имении деда по матери.

Догуляли до геологии, и здесь он окончательно воодушевился ее вниманием и прочитал целую лекцию о почвах и минералах. Эти знания порой помогали при расследованиях, но даже в суде его не слушали так, полураскрыв рот и только успевая переводить взгляд от одного камушка к другому. Поэтому он рассказывал, рассказывал, рассказывал… В юности были, конечно, дикие мечты о науке, но служба государева любые крылья обломает. Так что сейчас ему снова семнадцать и он говорит о любимой теме.

* * *

В одном из залов раздался мелодичный звон и Тюхтяев с ужасом понял, что гуляют по музею они уже пять с лишним часов и спутница наверняка давно уже заскучала, и лишь вежливость не дает ей продемонстрировать эмоции.

— Простите, я немного увлекся. — прервал он сравнительный анализ полевых шпатов.

— Нет-нет. — Она все еще рассматривала камни. — Если бы мне в детстве встретился такой учитель географии, совсем другую бы жизнь прожила.

Женщина-геолог? Что за глупость?! Но она так же задумчиво продолжила.

— Разве что просто так собирать камни — не очень увлекательно. Но ведь из них можно сделать что-то этакое, монументальное… — и тут стало ясно, как появились все эти безумные проекты от конкурсов в купеческой лавке до дикого проекта дома. — Можно же собрать все-все, что залегает у нас в стране в большую карту Империи. Красиво получится и величественно.

А отчего бы и нет? Он достал записную книжку.

— Есть у меня знакомец один, он точно заинтересуется Вашей идеей.

И прямо из Кунсткамеры отправил записочку горному инженеру Зданкевичу, должок которого лет за десять оброс хорошими процентами.

Он проводил свою прелестную спутницу на набережную Фонтанки, где та, наконец, вышла из состояния погруженности в свои мысли, критично уставилась на него и с внезапной теплотой произнесла.

— Вы меня поразили, Михаил Борисович. Это такая редкость — увидеть столь увлеченного человека. — пошевелила пальчиками, пытаясь изобразить какую-то сложную фигуру. — Я буду очень рада видеть Вас чаще. Приходите завтра к обеду. Евдокия обещала что-то очень вкусное.

И скрылась в своем странном доме.

* * *

В качестве сувенира к обеду статский советник прихватил начальника Среднесибирской геологической партии, который так кстати заехал в столицу между постоянными разъездами.

— Позвольте представить Вам, Ксения Александровна, Зданкевича, Карла Ивановича. Горный инженер, мой давний знакомец. — Тюхтяев представил юной графине яркого, похожего на итальянца или испанца белоруса, в чьих жилах неведомо откуда затесалась толика горячей крови, позволившей выбиться в люди из заштатного Люцина. Не сорвись в правдоискательство в восемьдесят шестом, так бы и остался предметом зависти рыжего надворного советника. Но вышло иначе, зато Тюхтяев и дело хорошее сделал, и в любимой среде знакомства завел, так что порой просто поговорить можно.

Ксения поедала глазами прибывшего. Тот вроде бы женат, и не стоит его смущать таким вниманием.

— А эта, Карл Иванович, удивительная женщина — графиня Ксения Александровна Татищева. — Разносторонних интересов и широких взглядов особа. Ксения Александровна предложила чудесную идею, которую тебе, мой дорогой, точно захочется воплотить.

Слово за слово и Зданкевич уже что-то набрасывает на листке, а Ксения добавляет прямо поверх его рисунка. Великого и ужасного инквизитора оба забыли.

Заглянув в Климов переулок на следующий день, Тюхтяев издалека увидел сразу полдюжины черно-зеленых с голубым мундиров. Те гомонили, выгружали букеты, коробки какие-то, шутили. Были жарки и энергичны, словно молодые жеребята. Так и велел кучеру не останавливаться.

Пара дней прошла и получил первую записку от нее с приглашением на обед.

— Вы совсем забыли меня. — сама в азарте, показала уже все свои богатства, стопками заполняющие псевдомузыкальную комнату, восхищенно перечисляла всех, с кем познакомилась за неделю. А ведь это первые ее настоящие знакомства — после провинции, траура и тех незадачливых иностранцев. Радуется, как дебютантка.

— Ксения Александровна, я же в столице некоторым образом по делам. — вспомнил на свою голову.

— О, точно! И как успехи в Ваших хлопотах? — она тут же переключилась на что-то еще после не очень искреннего убеждения, что блестяще.

Это первая его ложь для нее. Не лукавство, а откровенное вранье: дела шли из рук вон плохо. То есть поручение он выполнил, бумаги отвез и даже дожил до их подписания, но вот остальное…

Только этим утром его пригласили в неприметный кабинетик и сделали предложение, от которого очень неудобно отказываться, и которое некоторым образом поставило крест как на три десятилетия лелеемой карьере, так и на невнятном сватовстве.

— Ксения Александровна, я тут уехать должен буду. Возможно, далеко и надолго. — он все еще не мог придумать, как закончить этот разговор, чтобы донести до ее беспечного сознания грядущие проблемы.

— Надеюсь не в Сибирь? — лукаво произнесла она.

Это ж надо, ко всему еще и догадлива чересчур.

— Всегда восхищался Вашей проницательностью. — остается только улыбаться.

Зато с нее веселье как слетело. Мгновенно стала серьезной, участливо протянула к нему руки. Не стоит сейчас ее трогать, себе одно расстройство и ей тоже никакой радости.

— Мне должность предложили. Томского полицмейстера. — звучит-то как! Лет двадцать назад бы радовался немыслимо.

— В гости позовете? — и голос-то шутливый, а взгляд куда умнее, чем обычно демонстрирует. Ох, не проста графиня Татищева, совсем не проста.

Мелькнуло эгоистичное желание забрать ее с собой. Вот такой трофей со столичной охоты. Но кто же согласится из такого дома, из комфорта петербургской жизни с балами, вечерами, магазинами, театрами оказаться в краю суровой погоды и безысходной тоски? Да и он сам не декабрист, чтобы на такое претендовать.

— Вы уж не скучайте. И пореже влезайте во всякое. — в последний раз дотронулся до ее руки, понимая, что именно это прикосновение и будет помнить потом долгие холодные годы.

— Михаил Борисович, спасибо Вам за это приключение. — она улыбнулась каким-то своим мыслям.

— Вам полезно чем-то увлекаться. И минералы — они побезопаснее дипломатов.

Кто бы подумал, что так загорится. Сама на топаз похожа: абсолютно невзрачный в породе, зато после огранки приобретает немыслимую глубину. И крепкий, почти как бриллиант. Он ей кольцо с этим камнем купил еще в Москве, но так и не решился вручить. Теперь-то уже и незачем.

— Вы… — она замолчала, а потом без всякой иронии и светской изысканности продолжила. — Берегите себя. И помните, что все наладится, а в этом доме Вам всегда рады.

Уже на пороге порывисто обняла его, обдав лёгким ароматом духов, юного тела, любимого шоколада. Он коснулся ее лопаток, впервые так близко рассмотрев сияющие глаза. Теплые мягкие губы коснулись щеки.

— Возвращайтесь. — был ли этот шепот, или просто хотелось его услышать, вот и придумал?

* * *

До высылки оставалось несколько дней, и пусть самое тягостное дело он закончил, приходилось спешить, дабы успеть все. Составить распоряжения относительно начатых проектов, в наивной надежде, что преемник их хотя бы прочитает, подготовить бумаги для графа Татищева по прежним заданиям, часть из которых завезти лучше сразу в его столичный дом.

Подслушанные разговоры навели на плохие мысли. Что-то у графа в столице накопилось многовато недоброжелателей, и ходил неуловимый по происхождению, но устойчивый слушок, что вскорости закатится карьерная звезда спесивого Николя Татищева, как и не было. Вряд ли одним ходынским происшествием его топить будут, а самое слабое место в семейной обороне этого рода он и сам теперь не хуже знал. И раз язык не повернулся при встрече, придется написать. Не с первой попытки получилось, но он рассчитывал, что напугает ее в должной степени.

«Дорогая Ксенія Александровна!

Обстоятельства вынуждаютъ меня совершить дальнее путешествіе, о которомъ я уже Вамъ разсказывалъ. Но считаю своимъ долгомъ предупредить Васъ о грозящей всѣмъ намъ опасности. Люди, чье вліяніе и возможности, намного превосходятъ мои, могутъ нанести вредъ Н.В. Возможно, выбравъ своимъ инструментомъ Васъ. Поэтому заклинаю — будьте благоразумны и не доверяйте каждому, кто встрѣчается на Вашемъ пути.

Сожалѣю, что мы провели такъ мало времени вмѣстѣ. Вы удивительная женщина, и наше знакомство я считаю одной изъ лучшихъ неожиданностей въ моей судьбѣ.

Вашъ покорный слуга М. Тюхтяевъ».

Уже на выходе с Моховой поймал извозчика, поручил ему передать конверт дворецкому новенького дома в Климовом переулке — сам не рисковал, потому что с обеда не покидало неприятное ощущение слежки. Мимо пробежала стайка студентов, на которых и внимания-то не обратил — как молодые жеребята резвятся, нет на них управы. Один споткнулся, столкнулся с Тюхтяевым, задев стопкой учебников, многословно извинился и побежал дальше.

Поначалу и не заметил, что правый карман пальто медленно увлажнился, только тяжело вдруг стало, и спать, нестерпимо захотелось спать.

Нелепо как вышло!

* * *

В жизни статского советника самым хлопотным делом была исповедь — обычно между постами он успевал столько раз вдоль и поперек пройтись по перечню заповедей, что затруднительно было припомнить все грехи. И перспективу загробной жизни он себе представлял без особых иллюзий. Но отчего же так плохо-то? Раскалывается голова, горит бок и безумно мучает жажда. Он с трудом приоткрыл один глаз и наткнулся на радость склонившегося прямо к нему лица. Еще чуть-чуть и носами столкнутся.

* * *

— И снова здравствуйте, Михаил Борисович! — с натянутым восторгом улыбнулась ему несостоявшаяся невеста. Все-таки ад.

— Вы? — просвистел он.

— Я. — Промокнула его губы влажным полотенцем. — На этот раз Вы весьма экстравагантно меня навестили.

Последним четким воспоминанием была Моховая, экипаж и тьма. Прислушался к ощущениям — руки и ноги явно были на месте, даже слушались, только вот тошно было. Да и ощущения какие-то неправильные. Что-то не так.

Он пошевелил левой рукой — движение правой отдавалось в бок и было неприятным. Под простыней он был почти голым. И она тут рядом. Это совсем неловко.

— Что?

— Ножевое ранение. Вроде бы без повреждений внутренних органов. Вас зашили, обработали, перевязали. Денек полежите — и вставать начнем. — отрапортовала графиня Татищева.

— Кто? — кто порезал, он смутно догадывался. Зря проигнорировал подростков. Но кто переместил его от аристократического квартала до непонятной дыры, в которой по неведомому капризу поселилась графиня? Да и кто-то же оказывал помощь. Не могла же она? Хотя «я изучала медицину по журналам». Нет, одно дело пульс искать, и совсем другое — настоящие раны лечить.

— Сюда Вас кучер довез, которому Вы письмо для меня передавали… — она поморщилась. — Сбежал быстро.

— Л-лечил кто? — не стоит сейчас делать эту историю достоянием общественности. Вообще ни к чему. Надо затаиться и посмотреть, что будет. Ведь не грабили же его? Значит, неспроста резали.

— А вот об этом лучше не спрашивайте. — она протянула ему драгоценный стакан прохладной воды. Ни разу он не пил вина вкуснее, чем эти капли прозрачной жидкости. И вот черты женщины становятся нечеткими, звуки стихают… Да она его усыпила, негодница!

Утром в комнату заглянула мрачного вида горничная — совсем юная, худенькая, с плотно сжатыми губами. Она поправила подушку, раскрыла шторы и комната стала куда светлее. За окнами виден колодец двора, значит это гостевое крыло. Вон там сквозь сияющие стекла видна люстра, которую он помнил по прошлым визитам. Значит второй этаж, а наверху помещения графини. В открытом окне мелькнула обнаженная спина, тут же скрывшаяся за темной гривой волос. Показалось, наверное.

— Ее Сиятельство велели пить. — девочка подала стакан с темно-красной жидкостью.

— Что это? — прошептал советник.

— Сок гранатовый. Ее Сиятельство велели сказать, что очень полезно при потере крови.

— Хорошо.

Девица не уходила.

— Можешь быть свободна. — каждое слово дается с трудом.

— Ее Сиятельство предупредили, что Вы так скажете. Приказано проследить, чтоб выпили. — невозмутимо произнесла прислуга. Нет у них почтения к гостям, все в хозяйку пошли.

Сок терпкий, но можно пережить. Девица слегка улыбнулась и забрала стакан, оставив раненого изучать интерьеры. Раньше ему особенных экскурсий по дому не устраивали — музыкальная комната, в которой нет даже рояля, зато теперь выросли горы коробок с геологическими артефактами, холл, столовая, салон с крохотным зимним садом, кабинет и малая гостиная. Лестница уходит наверх, и не раз она проговаривалась, что спит там. Странное решение, но этот дом она придумывала сама, а причудливость мышления этой женщины — ее отличительная черта. Это помещение определенно предназначалось для гостей. Не особо роскошно, но уютно. В зеленых тонах, с примесью ее любимого шоколада.

Вскоре и сама хозяйка появилась на пороге в сопровождении молчаливого молодого лакея. Тот был на редкость смазлив, смотрел на нее с рабским обожанием, и могло бы закрасться неприятное сомнение, не воспринимай она его так же бесполо, как и любого другого. Пожалуй, и самого Тюхтяева тоже теперь можно отнести в эту категорию, особенно после случившегося разговора.

— Добрый день! — ее наигранный оптимизм был способен освещать темные комнаты. — Как себя чувствуете?

Прохладная рука легла на лоб, она прислушалась к ощущениям, потом коснулась губами, замерла.

— Думаю, все неплохо идет. — не стесняясь подняла простынь, под мышку засунула что-то, оказавшееся градусником, прижала рукой и аккуратно укрыла сверху.

— Спасибо. — выдавил он, со стыдом понимая, что краснеет.

— Проголодались? — дождалась кивка. — Вам пока придется на легкой пище посидеть, бульончики там всякие девочки принесут. — Помялась, сама немного покраснела. — Михаил Борисович, тут такое дело… Насчет надобностей Ваших разных — зовите Демьяна.

Здоровяк, до сей поры успешно сливавшийся с интерьером, слегка поклонился. И чтобы позор был полным, добавила.

— А к ночи нужно кишечник промыть. Выбирайте — я или он. У меня опыта больше…

— Нет! — твердо заявил пациент.

— Да. — она тоже непреклонна.

— Это не женское дело.

— Отнюдь, женщины издревле ухаживали за ранеными.

Да хоть сто раз это будет так, но представить, что она станет его… Нет!

— Все лечение пойдет прахом, если запустить этот процесс. — она ходила кругами по комнате и от яркого платья уже рябило в глазах.

— Я не позволю Вам так надо мной издеваться. — и где же оно, хваленое тюхтяевское самообладание, о котором легенды ходят в Москве?

— А если я оденусь сестрой милосердия? — предложила хозяйка очередную бестолковую мысль. — Если Вам психологически легче станет, я могу…

— Хорошо, пусть Ваш лакей, или кто он там, приходит.

Через час Тюхтяев был донельзя унижен, зол и несчастен. Сорвал раздражение на своем экзекуторе, но тот только невозмутимо пожал плечами.

Демьян отличался той же непробиваемостью, что и горничная, да и случайные их встречи наводили на мысль о родстве. Но на вопросы отвечал только жестами. Графиня собрала у себя удивительный паноптикум прислуги — горбатый дворецкий, кухарка с больным младенцем, немой лакей и угрюмая горничная. Такого он ни в одном разорившемся доме не видел, уж не говоря о мало-мальски состоятельных.

* * *

Смущало Тюхтяева и отсутствие медика.

— Мне нужно поговорить с лечащим доктором. Его обязательно надо убедить не делиться моей историей с посторонними.

— Не доложит. — уверенно заявила графиня, лично меняя повязку.

— Вы не понимаете, есть инструкции, порядки. Я сам их составлял. — и столько сил потратил, чтобы эти правила соблюдались! Несколько отозванных лицензий сделали куда больше десятка указов и рескриптов.

— Доктор теперь вообще ни с кем говорить не будет. — она сочувственно посмотрела ему в глаза.

Не может быть. Нет. Это как же получилось-то?

— Вы его убили? — так, значит нужно кого-то найти, чтобы ее спасти от каторги.

— Нет, конечно, куда ж я без Вас бы труп спрятала? — рассмеялась она, вызвав минутное облегчение. Но тогда почему он не будет говорить? Это немой слуга у нее хирургией занимается что ли?

* * *

Утром второго дня Ксения Александровна без стука влетела в его комнату.

— Сегодня вставать будем, Михаил Борисович! — оповестила обреченно рассматривающего потолок советника. — А пока проведаем Ваш новый шрам.

— Можно мне зеркало? — попросил он, пока графиня раскладывала на столике бинты, вату, пузырьки свои.

— Посмотреть хотите? — понимающе уточнила она и громко крикнула. — Устя, мое зеркальце с тумбочки принеси сюда.

Мрачная девица послушно держала стекло, неодобрительно косясь на занятие хозяйки. Трудно было игнорировать тот факт, что при всей вежливости прислуга не очень рада гостю. А вот хозяйку обожают, поэтому терпят ее новый каприз. Иначе бы притравили, был уже прецедент в этом доме. И пусть отравителем был покойный муж кухарки, да и умысел имел только против жены и увечной дочери, сам размах впечатлил советника, когда он ознакомился с папочкой на графиню.

Ксения Александровна уверенно размотала бинт, сняла марлевую повязку и обнажила темно-зеленое пятно на боку статского советника. Такого цвета здоровая кожа не бывает, это не у каждого трупа случается. И только он было помертвел, как она пахнущими карболовым мылом руками потрогала края раны, убедилась, что пальцы сухие, достала один из флаконов и смочив ватную палочку изумрудной жидкостью, наложила новый слой краски.

Сама рана выглядела безобидной — тоненькая багровая полоска, ну да, с ладонь длиной, зато вся испещрена аккуратными стежками. Шансов разойтись ей не оставили.

— Мне так раньше не зашивали раны. — проговорил он после долгого молчания. — Новая методика какая-то?

— Вроде того. — Ксения Александровна старательно увлажняла разрыв кожи этой таинственной жидкостью.

В богатой событиями жизни статского советника ножевые ранения уже случались, как, впрочем, и разные другие, но ни разу процесс лечения не был столь странным, и, если уж честно, безболезненным.

— А это лекарство? Я его тоже еще не встречал.

Плечи графини чуть вздрогнули и слегка сжались.

— Зато действенное.

— И откуда же оно у Вас? — ох, что-то здесь нечисто.

— Вы же в курсе, я работала в аптеке. Там у меня была возможность немного экспериментировать. — она с грустью рассматривала рану, поэтому ответила не задумываясь.

— Экспериментировать? — недоуменно переспросил Тюхтяев.

— Ну да. — она подошла к окну и распахнула рамы. — Есть же всякие новые идеи у фармацевтов в мире, которые еще не апробированы в России. Жаль, без диплома мне не развернуться было… Но Вы не переживайте, все хорошо работает — я на себе проверяла.

На старости лет стал лабораторной крысой. Прекрасная вершина карьеры статского советника. И что-то свербит, помимо уязвленного самолюбия. Странно, что таинственный хирург так и не взглянул на состояние пациента. Или, напротив, каждый час проведывает, находя самый пустяковый повод зайти?

— И зашивали меня тоже Вы? — ну, милая моя, скажи, что это кто угодно другой, что он заболел, уехал срочно, умер, в конце концов.

— Согласитесь, лучше, чем та вышивка получилось? — подмигнула она и сбежала, услышав голоса на лестнице.

Сказать, что Тюхтяев удивился, нельзя — его словно пыльным мешком из-за угла приложили.

* * *

В паре дюжин шагов от его кровати трапезничали очередные горные инженеры и госпожа графиня. Регулярно негромкий разговор прерывался общим хохотом, звенели бокалы, мужчины наперебой что-то рассказывали, она гостеприимно поддакивала, задавала уточняющие вопросы и позволяла каждому визитеру полностью распустить хвост перед ней. Часа два длился этот прием, пока, наконец, она раскрасневшаяся, улыбающаяся не появилась на пороге.

— Ну что, не сердитесь больше? — чересчур покровительственно себя ведет для своего юного возраста.

— Что Вы, Ваше Сиятельство, как можно? — сарказм так и стекает по стенам комнаты.

Поджала губки свои и ушла. Можно подумать, есть кто-то в здравом уме, кого порадует перспектива быть прооперированным человеком без медицинского образования. Женщиной, к тому же!

* * *

— Ну что не так, Михаил Борисович? — это она решила провести ревизию мебели и якобы случайно задержалась в его комнате.

— Вы пугаете меня, Ксения Александровна. — бесцветно произнес он.

— Полагаете, что я похитила Вас и удерживаю для опытов? — а ведь интересная мысль.

Теперь он и сам иногда задумывался над возможностью запереть ее где-нибудь для собственной и общественной безопасности. Есть у него пара адресов подходящих. Но нельзя же быть настолько неблагодарным — женщина приютила его, опального чиновника, в своем доме, пожертвовав репутацией — ведь если история всплывет, то ее имя станут полоскать все ханжи и бездельники города, спасла жизнь, выхаживает, кормит.

— Нет. Но эти Ваши наклонности… Вы могли бы поступить в медицинский Университет, стать фельдшером, но не нарушать закон о врачебной практике…

Она вздохнула и забралась в кресло, по-кошачьи свернув ноги вокруг тела. Неприлично и как-то интимно получилось.

— При Его Величестве Александре Александровиче у меня было не очень много шансов на высшее медицинское образование, да и средств на него в моей семье особенно-то и не нашлось. А потом, Вы сами знаете мои обстоятельства. Скорее всего Николай Владимирович давненько уже попросил Вас собрать обо мне всю информацию. Когда бы мне что успеть?

— Но… — действительно, без гимназического образования в университетах делать нечего, а покойный господин Нечаев не очень заботился о будущности единственного дитя. Хорошо хоть грамоте обучена, и то не блестяще — ошибки в письмах сажает порой детские.

— А если бы я не обладала всеми моими знаниями или боялась их применять на практике, то Вы бы уже истекли кровью. — не очень деликатно, но резонно напомнила о его личном участии в этом деле.

— Так-то оно…

Да отвратительно это — оказаться беспомощным на руках у женщины, которую еще недавно пытался очаровать и покорить.

— Будем считать, что это Вы так выразили признательность за то, что я смогла Вам помочь в трудную минуту. — завершила она разговор и почти скрылась за дверью.

— Но раз Вы столько всего знаете, просто преступно закопать свой талант в землю. — с такой энергией и изобретательностью она смогла бы стать выдающимся врачом. Глядишь, при деле была бы и глупостей поменьше делала.

Она помедлила, закрыла дверь и вернулась. Села в кресло и доверительно произнесла:

— Я подумываю над открытием фармацевтической фабрики, но средств, даже моих, на это не хватит. На этом можно было бы успешно заработать, а если производить что-то, неизвестное в других странах — то и получить преференции в случае войны. Вспомните, какие были санитарные потери в Крымскую? Имей мы преимущества в медицинском обеспечении, могли бы расширить границы Империи еще тогда.

То есть она хочет спасать людей новыми открытиями и зарабатывать на этом? Все же аптекарский опыт впустую не прошел.

Пока отвлекала его разговорами, незаметно подошел лакей и помог встать. Больно, но терпимо. Они втроем прошлись по коридору, после чего она едва дотерпела до его кровати, чтобы проверить повязки. Крови не было, швы не разошлись.

* * *

Ближе к ужину она еще раз навестила его, проверила повязки. Заметно, что волнуется. Прошлась пару раз по комнате, подобралась поближе.

— А где же Вас так угораздило?

Странно, что только сейчас начала любопытствовать. Видимо опасность миновала, и теперь можно уже и посплетничать. Разумно, если честно.

— Не берите в голову, Ксения Александровна. — поморщился Тюхтяев. Это ж расписка в своей некомпетентности.

— А все же? — она вновь калачиком свернулась в кресле.

— Да прямо на Моховой — я Его Превосходительству бумаги только завез. Даже не рассмотрел, пока с кучером договаривался.

Выслушала, встречных вопросов не задала и закручинилась пуще прежнего. О чем?

* * *

Утром проснулся от шума внизу. Судя по громовому голосу графа, он прибыл не в духе. А ведь Тюхтяев только ночью сочинил ему письмо, и вот с утра планировал отправить.

— Где он?! — прямо-таки муж-рогоносец перед кровавой расправой.

— На втором этаже в комнате для гостей. — а в голосе слышна улыбка. Действительно, сейчас только смеяться. — Устинья, проводи. И, Николай Владимирович, не очень его тревожьте, а то швы разойдутся.

* * *

Граф влетел в комнату и грозно уставился на обложенного подушками товарища.

— Живой?

— Провидением Божьим. — Тюхтяев попробовал встать, но гость остановил его.

— Правда, порезали? — это когда она ему успела сообщить?

— Да, от Вас выходил и толпу студентов встретил. Один вроде как столкнулся со мной. Не рассчитал, видимо, в основном по ребрам скользнул.

— И что дальше? — граф устроился на то же место, где накануне обитала Ксения.

— А дальше я потерял сознание, и кучер меня привез сюда. — лаконично пересказал ночь своего позора.

— И с этого места поподробнее. Почему чужой кучер тебя привез в этот дом? — как-то не очень приветливо начал губернатор.

— Я оставил письмо Ее Сиятельству и просил передать. А тут вышло, что только этот адрес у него и был.

— Неужто любовное? — хохотнул граф.

— Нет. — поджал губы Тюхтяев, уже пожалевший, что начал всю эту нелепую историю со сватовством. Графиня не проявляла ни желания вступать в брак, ни особой привязанности к стареющему чиновнику. С инженерами вон как веселится, а Тюхтяев вечно оказывается слишком унылым, назидательным, ворчливым. Назовем вещи своими именами: старым. — Прощальное.

— Ты мою Ксению бросил? — сурово сдвинул брови Татищев.

— Нет. — Тюхтяев вздохнул и извлек из-под подушки то, которое написал графу.

Тот читал внимательно, время от времени требуя подтверждения взглядом.

— Думаешь, под суд нас с тобой готовят? — хмыкнул по окончании чтения.

— Слухи такие есть. Теперь меня перед фактом поставили, что в Томск я еду или полицмейстером, или его поднадзорным.

— А по какому делу?

— Да мало ли у нас с Вами чего было? Был бы человек, статья найдется. — невесело пошутил Тюхтяев.

— Ладно, живы будем, не помрем, как мой денщик говаривал. — хлопнул по коленям граф. — Что, Ксения Александровна в сестры милосердия записалась? — он кивнул на бинты в углу комнаты.

— Поверите ли, оказалось, она впрямь разбирается в лечении. Вот на мне экспериментальное лекарство испытала, и я все еще жив. Предлагает его в промышленных масштабах делать и в армию продавать. — наябедничал Михаил Борисович.

— Да, лавочницу из нее не выбьешь. — огорчился граф.

— Не скажите, Николай Владимирович. Бок она мне сама сшила, и получше многих докторов с дипломами.

— Вот и женись тогда. Все равно считай обесчестил ее своими ночевками. — и непонятно, шутит или нет.

— Я ни словом, ни жестом… — про мысли не будем.

— Да знаю я, знаю. Хотя, может и стоило бы. — махнул рукой граф. — Выздоравливай. Тут пока спокойнее пожить.

* * *

Вечером Ксения зашла буквально на пару минут, сменила повязку, еще раз пролила все зеленой жидкостью, и ушла, погруженная в себя. Что же ей Его Сиятельство высказал? Неужели опять про замужество? Тогда вообще не стоит эту тему поднимать, раз она так переживает.

Но она ни на одну тему не заговаривала, молча проверяла температуру, осматривала рану и все грустнее становилась.

В конце концов он сам собрался, оделся — госпожа Татищева ему даже халат прикупила — и двинулся на прогулку. Действительно, коридор упирался в небольшую дверь, которая узким проходом вдоль столовой вела в салон. Каждый раз, рассматривая чужие дома, он находил черты их владельцев в обстановке, устройстве. Немножко, но находил. Здесь же все олицетворяло хозяйку — и современные ванные комнаты, и светлые интерьеры гостевых покоев, да и гостиная тоже поражала. В силу объективных обстоятельств, избытка семейных портретов у графини не было. Стены украшали акварели с инициалами «П.Т.», и это было понятно, недавно появился еще один большой портрет хозяйки — тоже в светлых тонах. А вот эту картину, прикрытую ширмой, он раньше не видел, хотя еще неделю назад прощался с ней в этой же комнате.

Бесстыдно улыбаясь зрителю, едва прикрытая опахалом из розовых страусовых перьев подпирая голову кулачком и болтая в воздухе ногами лежит животом вниз натурщица. Лицо спрятано под розовой же маской, обнаженные плечи и стройные длинные ноги словно бархатные, освещены утренним солнцем. Скорее для холостяцкого интерьера картина. Только взгляд не игривый, а дерзкий, повторяет еще один, более знакомый статскому советнику. Те же зеленые глаза, да и пальцы такие же длинные. Форма губ похожа. Или? Не может быть! Он потрогал холст — масло еще не окаменело, значит совсем свежая.

Прическа высокая, старинная, цвет волос ни о чем не скажет, хотя явно намекает. Родинки на ногах ему не знакомы, а вот эта, маленькая точка на левой груди точно запомнилась с того майского утра в белокаменной, когда графиня демонстрировала свои познания в медицине, бесстыдство и значительную часть декольте.

Нет, кто не знает ее, не заподозрит подвоха, но ему стало как-то неуютно.

Минут сорок потратил на эту картину и уверовал в собственное открытие. Перед обедом встретил ее, озабоченно пробегающую по лестнице в амазонке. Обожает прогулки на своей престарелой кобыле. Странно, что не купит новую, но тут вопрос привязанности: граф рассказывал, как она практически по-цыгански свела ее со двора.

— Холст этот, Ксения Александровна… — ну вот как начать такой разговор?

— Да? — холодный взгляд исподлобья.

— Неприличная картина для публичного обзора. Ее бы куда в приватное помещение вешать, коли уж так полюбилась.

— Как Вам будет угодно. — даже спорить не стала. — Демьян, голубчик, подойди.

Немой уволок холст наверх. Теперь оригинал и копия будут в одной комнате. Наивность советника продержалась до ужина. Покуда Ксения вновь проверяла швы, лакей и дворецкий внесли портрет в его комнату и тут же приколотили гвозди для рамы.

— А то как-то здесь стены слишком голые. — небрежно бросила хозяйка.

Комментировать это безобразие Тюхтяев не стал. Но теперь этот взгляд не оставлял его даже ночью.

Весь вечер Ксения мерила шагами третий этаж и он слушал ее. Давно не жил в одном доме с женщиной, и все не так, как было с женой. Эта не будет бледной тенью сидеть за рукоделием и послушно следовать чужой воле. Но беспокоится все сильнее. Что же изменилось? И уже на границе сна и яви Тюхтяев понял, что не так — граф обещал зайти, но не появился.

Днем все этажи огласились радостным визгом.

— Николай Владимирович! — и топот по лестнице.

— Ну будет, будет. — успокаивающе бормочет граф. Это она на его шее что ли повисла? Что там происходит вообще?

Тюхтяев собрался и размеренным шагом двинулся в салон, где его поймала сияющая женщина.

— Идемте кушать, Михаил Борисович! Николай Владимирович нас новостями порадует.

Татищевы лакомились запечённой птицей, рыбой под соусом, жареными вкусностями, а перед хирургическим пациентом выстроились тарелки с кашками, пюре и протертыми супами. Граф посмеивался, но своим не поделился.

— Из Москвы мы переезжаем сюда! — громко известил гость. Подумать только, за эти дни Тюхтяев обвыкся здесь, и даже человек, с которым знаком четверть века, кажется пришельцем. — Должность губернатора в Москве упраздняют, все полномочия теперь у генерал-губернатора, ну да Бог ему в помощь.

Выпили не чокаясь.

— Власовского на пенсию отправят. — обменялся непонятными взглядами с Ксенией. — А меня товарищем министра внутренних дел. Вот и назначение.

— Радость-то какая. — Не очень искренне порадовалась Ксения. Что ей не так?

— Да. Нелегко это все сложилось, — он выдохнул. — но теперь уж решено. Тебя, Михаил Борисович, тоже переведем сюда. Глупость это — в Томск ехать в твои-то годы. Глядишь, остепенишься, корни пустишь…

Тюхтяев только голову опустил. Ну и ладно, Тобольск без него обойдется, а сам он вновь вернется в неприветливую столицу. Это ж сколько копий граф сломал, прежде чем выбить такие условия?

— А покуда заберу я твоего пациента, Ксения Александровна, а то не дело это незамужней под одной крышей с чужим мужчиной жить. — с показушной строгостью произнес граф, когда подали чай.

Ксения Александровна переводила взгляд с больного на здорового и обратно, а потом запричитала.

— Только чтобы кучер плавно ехал, без тряски. Пусть рану два раза в день мажет. И повязки чтобы свежие меняли. А швы снимать я сама приеду.

— Гляди, Михаил Борисович, как заботится. — рассмеялся Татищев.

Тюхтяев собирал свои пожитки под пристальным взглядом графини, которая внимательно смотрела, не больно ли ему, не расходятся ли швы, не кровит ли рана. Да, в больницах так не опекают пациентов.

Посмотрел на нее, пытаясь понять, почему она так переживает.

— Благодарю Вас, Ксения Александровна, за все. Я теперь Ваш вечный должник. — и поклонился.

* * *

В доме на Моховой улице, конечно, роскошнее. Комната просторнее, вместо матраса — перина, прислуга вышколена, всегда любезно улыбаются, еда изысканнее, да и отказа ни в чем нет, но хотелось вернуться в этот безумный домик в Климовом переулке.

Зато граф устроил нормальный ужин, с отмечанием назначения, хорошим вином, мясными закусками. Хорошо отметили, обратно еле дошел. Горничная, расстилавшая постель, намекала на продолжение вечера, но выпроводил. Словно портрет все еще смотрит со стены.

* * *

В большом доме трудно контролировать все, комната гостя была далековато от лестницы, что его и погубило.

Без стука, как привыкла у себя, графиня распахнула дверь.

— И что это мы поделываем? Жареное едим, да? — она медленно подбиралась к нему, словно хищник к жертве.

Впоследствии об этом было неловко вспоминать, но первым жестом он отправил тарелку с курицей под кровать. Графиня рассмеялась.

— Еще и пили вчера, верно? — она потянула носом воздух. — Михаил Борисович, Вы же умный человек, так почему ведете себя, как пятилетний мальчик, которого родители первый раз одного дома оставили?

Возразить было нечего. Именно как ребенок. Пользуясь отсутствием женщин, вчера с графом напились так, что голова трещит до сих пор. Зато впервые с начала коронационного кошмара расслабились.

Она уже совершенно по-свойски размотала повязку и увлеклась исследованием шва. Гладила кожу вокруг, изредка касалась рубца, ощупывала бок. И было это не очень по-медицински. Вот еще чуть ниже сейчас соскользнет и очень неловко может получиться.

— Что-то не так? Больно? — всполошилась, разволновалась.

— Нет. — он рассматривал ее лицо, шею, выбившиеся прядки волос. Потом взял ее за запястья и перецеловал кончики пальцев. Сначала на правой, потом на левой. Давно тянуло и вот нашел возможность.

Она не визжала от возмущения, не била веером по лицу, но и не подавала знаков продолжения. Только смотрела своими расширенными зрачками.

— Михаил Борисович! Это неэтично, когда пациент флиртует с доктором. — еще и шутит.

Дышала бы ровнее — и прям вылитая безмятежность. И пальцы бы не дрожали. И румянец бы не заливал щеки. Все же девчонка совсем.

— Так я же не всегда буду пациентом. — улыбнулся он ее смущению. Не все его в краску вгонять.

— Если станете есть что ни попадя — надолго задержитесь в этом статусе. — строго произнесла графиня и чуть более торопливо, чем допустимо для спокойной, уверенной в себе женщины, покинула комнату. Сбежала практически.

* * *

На следующий день вместо самой графини появилась записка с этим птичьим почерком — чистописанием ее учителя тоже не озаботились — с предупреждением, что утром планируется снятие швов. А он привык уже ее прикосновениям.

* * *

В день великого события Тюхтяев с утра покрутился перед зеркалом, даже бороду расчесал. Смешно взрослому человеку так себя вести, но больше не хотелось выглядеть похмельным обжорой.

Вошла бледна, сосредоточена, серьезна, перекрестилась перед тем как дважды помыть руки, а потом осторожно и очень аккуратно сняла все узелки. Попросила привстать и почему-то зажмурила глаза. Он стоял, чувствуя себя немного глупо.

— Ну и как? — хриплым шепотом спросила она, все еще зажмуренная.

— Может все же посмотрите? — ехиднее обычного ответил он вопросом на вопрос.

Осторожно приоткрыла один глаз, успокоилась, распахнула ресницы.

— Какое счастье! Михаил Борисович, это такое чудо, что моим хирургическим дебютом стала успешная операция на брюшной полости. — воскликнула она, а у него колени похолодели.

— То есть как это — дебютом? — Тюхтяев только что спрятался за ширму чтобы спокойно одеться, но ради такого выглянул обратно.

— Ни разу раньше не зашивала мышцы и кожу. Зато получилось же! Вот что значит удача. — восторженно причитала она.

Господь всегда хранит дураков. Особенно старых и рыжих.

* * *

— Ну что, жив? — весело поинтересовался граф.

— Да, на этот раз выкрутился. — согласился Тюхтяев.

— А ведь говорил я тебе…

Да, в разгаре той знаменательной пьянки граф додумался до того, что Ксения приносит удачу в безнадежных случаях. И на Лиговке тогда выжила, и у него столько людей спасла, и Тюхтяева выручила, даже на Ходынке предупредительные меры все же сработали. Статский советник сомневался в эффективности такого талисмана, все же дуэль у Пети Татищева закончилась так себе, с другой стороны, в Саратове тот четырежды за месяц выходил на поединки с более ловкими стрелками и выжил.

Но развить тему не удалось — лакей сообщил о незнакомом посетителе.

— О, это ко мне. — обрадовался Тюхтяев. — Имею честь рекомендовать вам доктора медицины Павла Георгиевича Сутягина.

Граф уставился на пришельца с недоумением, а вот графиня сразу восприняла его в штыки, причем даже не сочла необходимым это скрывать. Оглядела его с ног до головы, скривилась и явно начала готовить свой репертуар издевательств. Хотя с чего бы: Сутягин — интеллигентный человек, три иностранных языка, красив, ухожен, эрудирован. От женщин отбоя не имеет, а тут вон как вышло.

— Его Высокопревосходительство граф Николай Владимирович Татищев.

— Очень рад знакомству. — поклонился гость.

— Вот, дорогой мой, наш ангел, ее Сиятельство графиня Татищева.

— Дорогая Ксения Александровна, я очень рад с Вами познакомиться. — воркующим голосом заговорил доктор и Тюхтяев впервые задумался над тем, стоило ли знакомить эту пару.

— Ксения Александровна, господин Сутягин будет очень рад обсудить с Вами Ваши находки в области фармацевтики. — по лицу графини понятно, что она бы на госте их испытывала с большим удовольствием. Особенно яды.

* * *

Вскоре Тюхтяев наблюдал как еще полчаса назад незнакомые друг другу люди превращаются в злейших врагов. Повод-то пустяковый: Сутягин поинтересовался здоровьем присутствующих, и статский советник похвастался новым швом. Ксения Александровна еще на этом этапе поджала губы.

— Вряд ли стоило тратить время на зашивание поверхностной раны. — небрежно бросил Сутягин, возвращаясь к столу.

— То есть как это поверхностной? Да там разрез до сальника дошел! — возмутилась она.

— Женщины так впечатлительны. — произнес Сутягин, адресуя реплику графу и советнику, но это был его роковой просчет.

— Тогда поясните, что же это было. — произнесла графиня и прямо на салфетке набросала схематично слои внутреннего мира статского советника с указанием цветов, фактур и глубины повреждения. Бок сразу закололо.

— Ну будет, будет. — брейк надо объявлять, промелькнуло в голове. — Мы поняли, что вы оба разбираетесь в хирургии, и не будем доказывать очевидное. Я бы хотел обсудить это удивительное зеленое средство.

* * *

Неделю спустя Тюхтяев почитывал удивительное письмо. Эти дни он провел между двумя городами, занимаясь переездом и сдачей полномочий, так что немного упустил из виду проблему, которую сам и создал.

«Мой дорогой Михаилъ Борисовичъ! Очень прошу урезонить Вашего пріятеля, пока я не воспользовалась Вами же подареннымъ прессъ-папье. Судя по всему, скоро онъ отречется отъ современной науки и начнетъ примѣнять «Молотъ вѣдьмъ». Причемъ начнетъ съ меня, а я еще такъ молода и совсѣмъ не повидала міръ. Ваша добрая подруга Ксенія Татищева».

Интересно, что у них там получилось? Словно дети малые. Он заглянул к графине в гости словно между прочим, подгадав визит к приезду доктора.

— Ксения Александровна, я прошу прощения за бестактность, но не позволите ли Вы мне доработать отчет.

Та скептически посмотрела на тонкую папку в его руках, пожала плечами и вернулась к препирательствам с Сутягиным. Судя по накалу страстей, склоке уже не один день и не два, а закончиться она должна или членовредительством или страстным поцелуем. Ну он бы так и закрыл ей рот, особенно после некоторых выпадов.

— Вы, Павел Георгиевич, хоть раз бы попробовали верить, а не спорить. Если я говорю, что ацетилирование сделает салицин более стойким и эффективным, то сначала попробуйте, а потом критикуйте. Что Вы на это сказали? Что женскому уму это недоступно. Так сделали или нет?

— Сделал. — буркнул медик и уголки глаз скорбно опустились вниз, сделав сходство с господином Чеховым еще заметнее.

— И как, передохли крысы? — ехидно уточнила графиня.

— Нет, результаты совпали с Вашими выкладками. — а все же честен.

— Только мы четыре дня потеряли на спорах. — сварливо закончила она. — Давайте сегодня попробуем гепарин.

— И что же это, позвольте поинтересоваться? — с прежним ехидством спросил медик.

— Средство, предупреждающее свертывание крови.

— Таких не бывает. Все, что делали в этом направлении, вызывало только смерть пациентов. — безапелляционно заявил медик.

Графиня молча открыла короб, в котором кучей был навален коровий ливер.

— Глюкоза и сульфат — на стойке справа.

— И что это за ведьминские штучки? — брезгливо осматривал столешницу Сутягин. — Не думаете же Вы…

— Глядя на Вас, я вообще скоро думать перестану думать и начну делать все сама. Только на что тогда Вы вообще мне сдались? — огрызнулась женщина и, натянув перчатки начала разделывать кровавую массу скальпелем.

Сутягин беспомощно оглянулся, но Тюхтяев каждой клеткой тела демонстрировал, что эта история не имеет к нему отношения.

— Черт знает что. Прав был Его Величество Александр Александрович, что женщинам вход в университеты закрыл. — бурчал Сутягин, не замечая изменения в лице статского советника.

Еще час такого же теплого и непринужденного общения и Тюхтяев засобирался.

— Павел Георгиевич, проводишь? — не терпящим возражений тоном позвал Сутягина и удостоился благодарного взгляда от графини. Жаль ее по-своему, но в мужских играх это неизбежная плата.

Экипаж доставил мужчин в неприметный домик в тихом переулке у Лиговского проспекта, под которым находилось очень познавательное и жизнеутверждающее местечко. Когда Тюхтяев сюда по молодости лет привели в первый раз — с той же воспитательной целью, кошмары снились года полтора.

— Посмотри на это помещение как врач, Павел Георгиевич, и скажи, сколько человек тут сможет прожить без ущерба для организма? — Тюхтяев завел его в камеру без окон, зато с водой по колено. Она ровно на сантиметр покрывала лежанку — самое высокое место здесь. Обычно заключенные пытались стоять на цыпочках, но к исходу первых суток смирялись, и оседали на сырое, холодное ложе. Пытка, точно, но сюда надолго и не помещали. Да и вообще, в этот дом простые преступники не попадали, надобно было хорошенько охранное отделение распрогневать. Ну, или своих тут за предательство наказывали, а порой просто тренировали выносливость.

— Несколько часов, я полагаю. — тот еще не догадывался.

Дальше были узкие каменные короба со склизкими стенами, чудесная сухая комната, в которой постоянно капала вода — находка одного из командированных в Китай.

— Какую для себя выберешь? Я на денек тебя задержу, покуда не научишься с дамой достойно общаться.

— Да Вы что? — изумился Сутягин.

— Ну раз не хочешь выбирать, Империя тебе предоставит полный экскурс — по паре часов в каждой.

В темноте и тишине эти пара часов длятся долго, сам проверял, и наутро смотритель сдал статскому советнику совершенно сломленного, трясущегося человека взамен самодовольного франта.

— Если Ксения Александровна вновь ощутит Ваше хамство — повторим. — ласково улыбнулся ему напоследок.

При следующей встрече графиня загадочно улыбалась и благодарила невпопад. Сожалела, что компанию не составила. Сама не понимает, о чем говорит, но веселится!


Глава 4

Потом навалились дела, и бывать у нее чаще не получалось, так и откладывал визиты на завтра, послезавтра, послепослезавтра.

А вот графу не откажешь.

— Ты давно у наших изобретателей не бывал? — с непривычным энтузиазмом осведомился он однажды утром.

— Да все как-то… — замялся Тюхтяев. А что скажешь, если испытываешь такую неловкость при каждой новой встрече. Привыкнув к нему, Ксения шутила и слегка задирала, как подростки друг друга, но не проявляла ни одного признака увлечения. И это не то чтобы обижало, но как-то снижало общую уверенность в себе.

— Там Ксения придумала невероятную штуку — протогас. Это такая маска на лице, с которой можно дышать, но не отравишься хлором или каким другим ядом. Помнишь, я рассказывал тебе про батюшку своего?

Как не помнить? Каждый раз при упоминании Крымской войны спьяну, граф Татищев вспоминал личные претензии к британцам за искалеченного отца.

— Это как же?

— Дело в угле. Обычном древесном угле! — восторженно повторял друг. — То есть что-то они там с ним делают, но я сам проверял — можно дышать, а запах не передается.

— Какое полезное изобретение! — куда только такое применить и как женщине подобное в голову пришло? Хотя был у нее опыт, когда обезумевший солдат зажег в ее доме серную шашку, пытаясь отравить жену-кухарку, но ведь никто больше не додумался…

— Она сама говорит, и я с ней полностью согласен, что это необходимо для нашей армии.

— Ваше Сиятельство, разве есть подобные угрозы?

— Когда появятся, поздно будет. — и это тоже ее цитата. Как же спелись эти двое!

— И есть ли заинтересованные?

— Скоро появятся! — беззаботно отмахнулся граф. — Я тут кое-что задумал.

* * *

И вот они втроем едут на отдаленную косу Финского залива. Ксения поначалу не особо вдохновилась такой экскурсией, но явно обеспокоилась. Нарядилась опять, как на Ходынке — в мужское платье, на голову натянула картуз. Все же ее недоверие к посторонним и стремление оставаться неузнанной порой удивляет даже Тюхтяева — с тех пор, как дела в лаборатории пошли на лад, даже какое-то лекарство продали военному ведомству, были наняты в помощь два студента — так вообще перестала показываться на Моховой. Так-то оно и правильнее, но раньше была более открытой, доверчивой.

В пути она несколько раз начинала разговор, останавливалась, но все же не смолчала о главном, том, что и самого Тюхтяева изрядно беспокоило.

— Николай Владимирович, Вы уверены, что это хорошая идея? — очень деликатно начала она.

— Все превосходно. Я уже твой протогас испытывал.

— Противогаз… — глухо поправила она и судя по звукам отодвинулась от родственника подальше.

Сам Тюхтяев правил экипажем, чем минимизировал число свидетелей всего эксперимента. О подробностях граф еще не рассказал. Но за Лисьим Носом их уже поджидал студент в компании из козы, коровы и полдюжины шезлонгов, выставленных вокруг черного стального сосуда. Ксения выругалась на редкость витиевато — значит тоже не догадывалась о происходящем, но ситуацию оценивает неблагоприятно.

— Не думаете же Вы кружком садиться? — воскликнула женщина. — Да когда скотина падать начнет — Вас же первого подавит!

Замечание было резонным, и кресла переместили как в театре, по одной линии.

Ксения Александровна не унималась, нервно расхаживала по косе, проваливаясь каблуками в гальку, с укоризной оглядывала их компанию. А что оглядывать — студент гордился своей самостоятельностью, Его Сиятельство радовался новой задумке, и только сам Тюхтяев не разделял всеобщей ажиотации. Видимо именно поэтому вторая огорченная задуманным устремилась к нему. Она склонилась к уху статского советника и, невзирая на косящегося родственника, зашептала.

— Вы тут последний вменяемый человек. — практически комплимент отвесила. Где б такое событие записать? — Николая Владимировича мы уже не остановим, так хоть надо не угробить.

Разумное уточнение — вся затея казалась ребячеством, но сейчас вдруг стало совсем не по себе. Николай Владимирович — натура увлекающаяся, и порой заносит его дальше разумного. Давненько держал себя в руках, а тут вот сорвался.

— Обязательно проследите, чтобы весь газ развеяло ветром, и только после этого снимайте противогаз. По-хорошему полчаса бы обождать после окончания реакции, но откуда у нас столько. — «Интересно, откуда столько познаний в массовом отравлении у нее?» уже совсем вяло удивился статский советник. — Ветрено сегодня, и только на это надежда. Дотрагивайтесь до всего только в перчатках, и вообще, лучше защитить кожу, хоть платками, хоть чем.

В подъехавшем экипаже Тюхтяев опознал практически всех, и еще раз защемило возле хребта дурное предчувствие — товарища военного министра с помощниками потравить тоже совсем бы нежелательно. Ксения первой натянула противогаз, перчатки и теперь только знаками показывала, что делать дальше. На нем лично замотала горло, проверила плотность прилегания маски и перекрестила. Что-то раньше такой растерянности у нее не было. Снарядила графа, проверила шеи у гостей, словно заботливая мать, и прытко скрылась в татищевском экипаже.

Студент развернул бочонок и оттуда повалили белые клубы, мгновенно обратившие животных в агонию. Тюхтяев помнил наставления Ксении, чтобы дождаться покуда газ полностью развеется. Испарина на лице выступила — и от духоты, и от зрелища. Он вытер лоб и случайно скосил глаза. Ну как случайно — хотел убедиться, что она в безопасности. Ксении на прежнем месте не было, а вот кучер военного министерства, напротив, присутствовал, да еще как.

Тюхтяев похлопал по плечу начальника, указал ему на трупы, а сам бросился рысцой в сторону собственного экипажа.

Бледная и чуть зеленоватая лицом Ксения восседала на козлах, неловко сжимая поводья.

— Вы зачем разделись? — рассерженно прошипел он.

— Как ветер сменился, стало незачем. — с отвращением проговорила ужасная и несчастная женщина.

— А эти? — он кивнул в сторону военного имущества.

— Не успела предупредить — лошади понесли. — она очень неохотно поясняла случившееся, но и так было понятно. Хорошо хоть не пострадала.

— Вы бы, Ксения Александровна, спрятались куда… — он осмотрелся и открыл сундук, в котором доставили средства защиты. Она кивнула и покорно забралась в ящик.

— Ваше Сиятельство, это же преступление! — опомнился товарищ министра.

Татищев вызверился на самого слабого — студента.

— Но это же непредвиденный фактор! — оправдывался юноша. — Ваш кучер зря снял маску.

— Это невероятно чудовищная сила. — ошарашено твердил первый помощник. — Такое нельзя допускать к использованию.

— Нельзя. Но что, если кто-то не будет столь щепетилен в вопросах морали? — и это тоже реплика Ксении. Даже интонации у графа ее появляются. — Это открывает такие возможности: спасение солдат на поле боя, стратегическое превосходство….

— Сейчас нужно убрать все. — сообразил второй помощник.

— Лучше бы сжечь. Место безлюдное, да и вдруг трупы опасны. — Тюхтяев.

— А мы с Вами, Андрей Петрович, вместе как-нибудь. — граф гостеприимно махнул в сторону своего экипажа.

Студент остался с помощниками товарища министра, а тот составил компанию графу. Татищев только вопросительно посмотрел на Тюхтяева, но пришлось подмигнуть и ладонью отложить вопросы на будущее.

— … Дорогой граф, это была очень доходчивая… презентация… И я, конечно, рассмотрю Ваше предложение… Но мы все могли погибнуть! — помощника министра начало потряхивать. Тюхтяев сообразил и не глядя передал за спину фляжку, с которой не расставался в сложных ситуациях.

— Нет! В этом-то и вся штука. — распинался граф, и тут Тюхтяев начал соглашаться с Ксенией — он определенно сегодня не в здравом уме. — Защита от неминуемой гибели таким малым средством.

— Воля Ваша, Николай Владимирович, но не шути так более. — и вышел неподалеку от министерства, на Вознесенском проспекте.

— Где наша барышня? — уточнил граф, дождавшись, пока попутчик отойдет подальше.

— В сундуке лежит. — ответил Тюхтяев.

— Как лежит? — всполошился Николай Владимирович. Что же ты раньше о ней не переживал?

— Живая, я ее спрятал от греха. — И теперь радовался, что о ней не вспомнили чужаки.

— Вот это верно… — Граф приказал заехать на задний двор и там сам открыл ларь.

— Ну ты видела?! — с восхищением воскликнул он.

Ксения не приняла поданную руку, неловко выкарабкалась сама, спрыгнула на землю, чуть поморщившись при приземлении.

— Я все видела. Это было сочетание слабоумия и отваги. И просто чудо, что совершенно непроверенный и неподготовленный эксперимент стоил жизни только одному человеку. Вы — взрослый, мудрый человек, а такое учудили! — и бегом скрылась за воротами.

— Что это с ней? — обиженно переспросил граф.

— Перенервничала. — во всяком случае, стоит поверить именно в эту версию. А то ведь и вправду обидится.

* * *

Через пару часов решил проведать ее, но натолкнулся в дверях на горбатого лакея.

— Любезный, хозяйка у себя ли?

— Нет, Ваше высокородие. — степенно отвечал тот. Все же выучка в татищевской усадьбе не пропадает. — Изволили уехать на могилку к мужу своему покойному.

Внезапно так?

— В хорошем настроении была? — уточнил Тюхтяев.

Слуга промолчал, но выражение лица намекало, что дорога домой ее не успокоила.

До отхода поезда Тюхтяев поспел на перрон, но найти ее в огромном составе было немыслимо. Так и проводил последний вагон. Отчего-то неловко перед ней, словно сам затеял эту глупость.

* * *

— Нашел красавицу нашу? — поинтересовался на следующий день граф.

— Боюсь, что она покинула Петербург. — ответил Тюхтяев, и неожиданно почувствовал разочарование. Привык за эти месяцы видеть ее по собственному желанию, слышать голос, смех.

— Что, так разозлилась? — изумился Татищев.

— Прислуга говорит, в Вичугу отправилась. На могилу к Петру Николаевичу.

— Точно, у него же годовщина на днях. — хлопнул себя по лбу скорбящий отец. — совсем забегался, чуть не забыл.

* * *

Два года всего прошло. Тоскует, наверняка. Он в первые годы вдовства скучал. Ну скорее, в первые месяцы, за год привык, что жены больше нет. Но Ксения все же женщина, впечатлительная… а тут он со своими ухаживаниями…

Она вернулась через пять дней, о чем он узнал из записки графа. Тот приглашал на совместный ужин, где вдовствующая графиня выступала за хозяйку.

Среди дюжины неизвестных ей мужчин, Ксения держалась неплохо, радостно щебеча с каждым по отдельности и со всеми одновременно, пока не поймала его взгляд. Тут уже искреннее улыбнулась знакомому лицу.

— Рад нашей встрече, графиня. — прижал тонкую лапку к губам.

— Я тоже успела соскучиться. — сияет даже.

— Как съездили? — осторожно уточнил он.

— Спасибо, благополучно. Этот день я всегда стараюсь проводить там. — благочестиво произнесла она, словно в укор ему, уже и подзабывшему как выглядит могильный памятник жены. Ее родственники настояли на погребении в своем имении, так что могилка была ухожена, но не был он там уже лет десять. Или поболее.

— Не сердитесь на нас за тот случай. — все же тянет объясниться.

— Михаил Борисович, я поддалась эмоциям, о чем сожалею. — даже за руку взяла. — Испугалась сильно за вас всех. Конечно, необходимо убеждать других в необходимости противогазов, и спасенные жизни стоят риска, но…

Он погладил протянутую ладонь, и даже дождался благосклонного согласия на предложение проводить ее до дома. Пусть щебетала она всю дорогу о горных инженерах и их поделке, императорском вояже и прелести ранней осени, приятно с ней, легко.

— Хотите чаю или кофе? — прервалась на полуслове, уже одной ногой ступив на свое крыльцо.

— Благодарю, мне пора.

Пожала плечами, но настаивать не стала.

Так и прошли две недели, когда практически через день они встречались на Моховой и беседовали обо всем, шутили, обсуждали светские сплетни. Ксения научилась парировать язвительность графа, и их пикировка доставляла эстетическое удовольствие единственному зрителю. При посторонних эти двое идеально сплачивались и Ксения могла часами восхищаться своим благодетелем, а тот смущенно хвалил ее легкий нрав — в общем, оба лукавили.

Закончились золотые деньки с приездом Ольги Александровны и наследников. Та статского советника откровенно недолюбливала, тот отвечал взаимностью, но перемирие оба держали ради графа. Теперь Ксению с утроенной энергией знакомили с юными и не очень знакомыми графини, та откровенно тосковала и стоила страдальческие гримаски при редких встречах с Тюхтяевым.

Порой она шутливо интересовалась его личной жизнью, он так же иронично отшучивался, так что отношения плавно сползли в этакое приятельство, почти как у них с графом, только без родственных уз.


Глава 5

21 сентября 1896 года, Санкт-Петербург

Безуспешные попытки застать графа Татищева на службе в течение двух дней пришлось оставить и отправиться на Моховую. Туда же деловито шагала высокая женщина в темно-зеленом костюме.

— Какими судьбами, Ксения Александровна? — она очень забавна, когда пытается играть в мужские игры.

— Я не застала вчера Николая Владимировича, а очень хотела увидеть. — чуть встревожено заявила женщина. — Полагаю, что даже в Министерстве внутренних дел совещания не длятся трое суток.

Очень странная информация, прямо противоречащая и письменному распоряжению графа, и вопросам, которые начинали роиться в министерстве.

— Странно, я сам читал его записку, что он останется дома.

Не сговариваясь, они повернулись к дверям, Тюхтяев распахнул дубовую створку, попустил вперед даму.

— Их Сиятельства сегодня не принимают. — отчеканил лакей.

— Любезный, это же я. — она хлопала глазами, и даже ротик свой приоткрыла.

— Не велено принимать никого.

Поджала губы, сузила глаза и отправилась кружным путем.

— Хорошо, а в дамскую комнату я могу попасть? И горничную позови.

Вернулась через несколько минут с невозмутимым холодным лицом, не глядя на лакея, поднырнула под руку Тюхтяева и выплыла наружу.

— Михаил Борисович, — трепетно уставились на него изумрудные глаза. — а не прогуляться ли нам?

В прошлом с таким лицом она подсунула уважаемым людям парнокопытное в кровать, интересно, чем отличится на этот раз.

Он только было махнул извозчику, как она накрыла его руку своей.

— Не стоит.

И смотрит с намеком. Вот что теперь-то ей в голову пришло?

— Что-то произошло? — он чуть напрягся.

— Не знаю пока, Михаил Борисович. — она изучила пейзаж и обратила к нему встревоженное лицо. — Вы не спешите?

— Всегда к Вашим услугам. — коротко поклонился, и поймав локтем ее ручку, двинулся на юг.

— Я бы прогулялась, покуда погода позволяет. — До ее дома отсюда почти пять верст. Неужели покажет тайное убежище графа Татищева, которое и сыскарю неизвестно?

— Как Вам будет угодно. — отчего бы не погулять с ней просто так, без тайных умыслов. Они неспешно шагали по Моховой, и она провожала безучастным взглядом роскошные городские дома родовитейших семей, редкие роскошные экипажи и одинокие фигуры прислуги. Прочие-то пешком тут не прохаживаются почти.

Обсудили архитектуру, капризы погоды, посетовали на редкость встреч и возможностей таких непринужденных прогулок.

— Михаил Борисович, у Вас же с Его Сиятельством сложились не только профессиональные, но и по-человечески теплые отношения, я правильно понимаю? — на это она переключилась внезапно, посреди рассеянного рассматривания мусора, проплывающего вдоль Фонтанки.

— Да, я имею честь называть его другом. — за столько лет поверил в это, хотя поначалу принял роль верного оруженосца и на большее не претендовал.

— Тогда, возможно, Вы в курсе, куда бы он мог запропасть на три дня? — огорошила его Ксения.

Откуда ж три дня? Он еще утром получил очередную записку, которые исправно доставляли разносчики. Да и навестить решил только потому, что понадобилась его живая подпись, а так обходились письменными указаниями. Граф сослался на недомогание, задерживающее его дома. Но раз там его тоже не видели, то выходит, что Николай Владимирович слукавил.

— Понимаете, вариантов-то не очень много. Единственная известная мне столь затянувшаяся его поездка состоялась летом, как раз, когда Вы изволили гостить в моем доме. — она перестанет уже об этом вспоминать? — И тогда для подобного имелись предпосылки.

Да, в те дни Татищев освежил и задействовал все средства и связи для того, чтобы сохранить в целости две бедовые шеи. Чудом вывернулся. Почти таким же чудом, которое спасло самого Тюхтяева. Задумавшись, статский советник ускорил шаг, что едва не стоило его спутнице здоровья — запнувшись за выступающий булыжник та полетела вперед, и он едва успел подхватить ее, и замерли оба — лица почти соприкасаются, ее взгляд серьезен и чуть испуган, сама бледна неимоверно. Переживает за свекра.

— О, простите. — он опомнившись выпустил из рук ее талию. — Возможно, все же стоит взять извозчика?

— Ну уж нет, остались пустяки, не более трех верст. — угрюмо рассматривая дальнейший путь пробормотала графиня.

И задрав подбородок к небу, как обычно и делала, упрямо игнорируя любые препятствия, двинулась в даль.

— Вы что-то знаете? — он обратил внимание на ее недомолвки.

— Я очень сомневаюсь, что его охватил порыв дикой страсти к таинственной, неизвестной всем женщине, заставивший забыть о службе, доме и элементарной осторожности. — спокойно произнесла она непристойнейшее.

Как вообще молодая женщина может столь цинично о таком рассуждать? Ей же положено верить в безграничную добропорядочность, или, на худой конец в бушующие и всепоглощающие страсти. Жена его, например, только о таком и говорила. Хотя в основном-то права, граф Татищев — не тот человек.

— Да, это маловероятно. — согласился он с патологически циничной особой.

Пассий графа он знал наперечет почти всех за эти годы, и не было среди них таких, ради кого тот пожертвовал бы своим добрым именем.

— Вы же работаете некоторым образом вместе. По службе появились какие-то проблемы? — непривычно мягко начала она и нежно посмотрела в глаза.

— Поклясться не могу, но мне такие неизвестны. — он осторожно обошел лужу, стараясь, чтобы ее прекрасный наряд не пострадал.

Ксения вновь погрузилась в сомнения, явно разделяя в уме то, о чем можно поговорить со статским советником, а о чем лучше помолчать. Жаль, что не доверят безоговорочно, но хорошо, что не болтлива.

Тем временем по пути им начали попадаться знакомые Тюхтяева и графа Татищева тоже. С кем-то достаточно было раскланяться на расстоянии, чуть приподняв котелок, а вот когда останавливается экипаж и оттуда радостно восклицают.

— Здравствуйте, Михаил Борисович! — и многообещающе улыбаются, приходится представлять свою спутницу, рассеянно улыбавшуюся всем и вряд ли запомнившую хоть одну встречу.

Поводов для сплетен теперь море. И если самому Тюхтяеву до этого давно дела нет, одно лишь развлечение, то репутацию женщины все же стоит пощадить.

Пройдя еще пару сотен шагов, она вдруг остановилась как вкопанная.

— А тот случай на Заливе? — и смотрит с тревогой.

— Полагаю, что последствий не имел. — да голову на отсечение дает. Тогда все следы замяли за пару часов и улик не оставили. — В этом заинтересовано сразу много влиятельных лиц, так что…

Хотя, учитывая потенциальное значение «открытий» доктора Сутягина, возможны всякие неприятные международные резонансы.

— Вы считаете, что ситуация Николая Владимировича имеет отношение к Вашим изысканиям? — он пытался расшифровать малейшие признаки эмоций на печальном лице.

— Разве что по случайному совпадению. — она еще помялась, оглянулась и полушепотом произнесла. — Здесь есть еще одно обстоятельство.

Да что же в семье Татищевых произошло?

— Не знаю, возможно, Их Сиятельство скрывал это от всех, включая Вас, но сейчас чрезвычайная ситуация, верно? — она даже покраснела немного.

— Уж куда как серьезнее. — они убили кого-то и скрывают?

Потеребила край рукава, выдохнула и устремила прямой взгляд на своего спутника.

— И Вы в случае чего постараетесь защитить честь графа?

— Даю слово. — за кого она его вообще принимает? Или граф совершил что-то такое, что поставило его вне закона?

— Тогда нам лучше продолжить этот разговор в более уединенном месте.

Надвигающаяся непогода и так на это прозрачно намекала. К домику в тесном переулке они практически подбегали под первыми редкими каплями дождя, и рассмеялись, когда захлопнули за собой дверь. С ней решительно невозможно долго сохранять серьезность.

— Вот как хотите, Михаил Борисович, но мне нужно привести себя в жизнеспособный вид. — пробормотала она и провела за собой наверх, в кабинет. Кликнула прислугу, чтобы организовали небольшой перекус и скрылась у себя наверху. Оттуда сразу же раздался плеск воды и радостный стон — это она забралась в ванну, вероятнее всего. Хотя обычно такие звуки в другие моменты люди издают. И то редко и не все.

Вскоре вернулась уже поскромнее одетая, в домашнем темно рыжем платье, осмотрелась, тоскливо посмотрела на глобус отчего-то и ровным голосом начала сдавать секреты родственника.

— В конце февраля Николай Владимирович пригласил меня развлечь своих гостей.

Это вскоре после рождественского примирения и задолго до коронации. Странный выбор для хозяйки вечера, но у графа всегда план на несколько ходов расписан.

— Он мне не очень много рассказал о гостях, но прибыли граф Николай Валерианович Канкрин, Луи-Огюст Ланн, маркиз де Монтебелло, Карло Альберто Фердинандо Маффеи ди Больо, граф Трубецкой привез Клифтона Брекенриджа, а Иван Алексеевич Репин — Хуго Фюрста фон Радолина.

Очень интересная компания. С каких это пор знатный русофил Татищев начал активно общаться со всеми европейскими посланцами?

— Они устроились играть в карты. По-моему, покер или что-то в этом роде.

Странно, не разбирается в картах после гарнизона?

Он автоматически начал конспектировать ее рассказ на первом, что попалось под руки. Нотная тетрадь. Потупился, извинился, а она лишь махнула рукой.

— С французом мы обсудили Лувр и Эйфелеву башню, с итальянцем — сыры, Помпеи, Венецию и лазанью, американец жаловался, что не хочет наряжаться в панталоны на коронации. — с легкой иронией излагала женщина. — Немец прибыл последним, едва ли успел что-то сыграть. Потом меня отправили петь, и за это время я не могу ручаться.

— Вы долго музицировали? — уточнил он.

— Пару песен. Одну русскую, одну французскую. Потом все еще сыграли партию в вист и разошлись.

Тюхтяев рассмотрел свои записи, распределил информацию по маленьким клочкам бумаги и теперь перемещал их по столу, который незаметно оккупировал. А хорошую мебель она у себя завела. Обычно женщины предпочитают изящные, вычурные конструкции, всякие микроскопические шкафчики на саженных ножках, а эта по-немецки прагматична и склонна к удобству и солидности. Только что ж ты, такая солидная, в столь странное дело влипла?

— Так что, Вы говорите, происходило на той вечеринке? — в который раз переспросил он.

— В том-то и дело, что ничего особенного. Месье Луи-Огюст капризничал, но с удовольствием играл, американец брюзжал, сеньор Карло рассказывал мне об Италии и после нескольких проигрышей забросил карты.

— А господин Канкрин? — этот всегда отличался избыточной предприимчивостью.

— Вообще не проявлял себя. Играл, пил, но немного.

— Кто привез Радолина? — вдруг дело связано со шпионажем. Нехорошо получится, но нужно же искать графа, по возможности живым.

— Граф Репин. Но они пробыли совсем недолго, мне еще показалось, что их визит был только для того, чтобы все увидели друг друга.

— Кто-то из гостей обменивался чем-то?

— Чтобы напоказ — не было такого. Я потом долго анализировала, не было ли тайного смысла в проигрышах и выигрышах, но как раз по поводу ставок господа переживали совершенно искренние эмоции, так что вряд ли… — а ведь он сам об этом еще не подумал. Все же не дурочка.

Вроде бы темнело, но тут же разожглись лампы, так что минутное неудобство было забыто. Хозяйка робко расхаживала по кабинету.

— Жаль, Вы сразу не рассказали все это… — она практически касалась его, заглядывая в записи. Все равно не поймет — он уже лет двадцать пять, как все свои записи таким образом шифрует и теперь не беспокоится, что бумаги могут попасть в чужие руки — доселе ни один злоумышленник тайнопись не расшифровал.

Ксения Александровна приказала подавать ужин прямо в кабинет, но Тюхтяев не смог бы даже под присягой вспомнить, чем его потчевали.

За окнами была непроглядная тьма, когда они вышли на очередной круг повтора. Терпение у Ксении Александровны уже исчерпалось и она начала язвительно комментировать каждого гостя. Ни один не ушел обделенным ядовитым комплиментом.

— И это все? — он уже начал раздеваться, чего ни разу не позволял на ее глазах. Но сюртук мешает сосредоточиться, а его не отпускало ощущение, что чего-то главного он не видит.

— Относительно вечеринки — да. — осторожно начала она. — Остальное я могу считать только домыслами.

— Остальное? — он чуть поднял взгляд, но рассмотрев необычное выражение ее лица, чуть погруженное в себя, но с какой-то обреченной решимостью, уже не отрывался.

Она пожала поникшими плечами, добрела до глобуса, достала из земных недр бутылку крепкого портвейна, разлила по бокалам, предложила один гостю, который с трудом сдержался от порыва осушить его одним залпом, перевернула карту континентов, обнажив пробковую подложку, перегнулась через стол, доставая цветные булавки и начала выкладывать уже собственные записки, соединяя некоторые из них нитками, что рисовало абсолютно безумную и ужасную паутину.

— 26 февраля состоялась та самая встреча. В ночь на первое марта возле дома графа был убит человек.

Откуда она знает и почему именно она рассказывает ему о таком подозрительном стечении обстоятельств? И отчего граф, прежде делившийся мелочами, вдруг скрыл такой огромный пласт жизни?

— …Судя по следам вокруг трупа, он долго присматривал за Усадьбой. — теперь она еще и в следах разбирается и следствие вести умеет?

Интересные журналы выписывал ее батюшка, жаль, сгорело все — Тюхтяев бы с удовольствием тоже почитал.

— …Возможно, это был грабитель, но не обязательно. Причем убили его так же, как и ранили потом Вас — ударом ножа.

Заныл бок, как и обычно, при упоминании той неприятности. Но графиня неглупа, ох как неглупа. С другой стороны, если двоих людей вокруг графского дома за полгода на перо посадили, это вряд ли совпадение. Поклон Вам земной, Николай Владимирович, за открытость и доверие. А эта жуткая дама все не закрывает рот и рассказывает, рассказывает ужасное.

— …А за моим домом с 28 февраля и практически до Вашего ранения велась слежка. Вот из этого окна — Приоткрыла штору и небрежно указала на окно напротив. — Но наблюдали Ваши сотрудники, так что я не думаю…

В комнате, оказывается так душновато… Неприлично при женщине расстегивать воротник, но эта его полуголым уже видела неоднократно, так то вряд ли оскорбится.

— А теперь Вы мне все рассказали? — голос уже не так грозен, как хотелось бы.

— Теперь все. Вот вообще все. — с легкой жалостью смотрит на своего собеседника. Хорош друг и сыщик, который столько интересного проглядел.

— А Его Сиятельство был осведомлен об этом всем? — а ну как вся эта бессмыслица зародилась только в ее хорошенькой головке?

— Да, я сразу ему обо всем рассказала. — какая умничка. Вот бы еще с ним поделилась. Хотя в марте их отношения были не то что не близкими, а вообще.

Он внимательно рассматривал опустевший наблюдательный пункт.

— Там теперь семья живет. Милейшие люди — муж служит в Адмиралтействе, жена возится с детьми. — докладывали из-за спины.

Еще один момент покоробил. Он ласково взял ее за руки и нежно, чтобы не заорать, задал следующий вопрос.

— Ксения Александровна, а почему Вы решили, что слежку ведут наши сотрудники?

— Мы подружились. — она безмятежно взирала на него и зелень глаз казалась совершенно ведьминской. — Я их жалела и подкармливала. И как-то оно само выяснилось.

— Подружились? — она когда-нибудь перестанет его изумлять?

— Не знаю, как Вы, Михаил Борисович, а я привыкаю к людям. Мальчики день за днем сидят напротив моих окон, голодают. — прямо-таки дама-благотворительница. — Естественно, мне кусок в горло не лез, когда я об этом думала. Ну и стала им к обеду немножко еды отправлять.

— Отличная тут дисциплинка! — процедил он сквозь зубы. — И что?

— Ничего. Хорошие мальчики, не хочется, чтобы у них проблемы возникли. — вот даже этих дятлов защищать пытается.

— Не переживайте за них, Ксения Александровна. Этот вопрос я сам решу. — уже столько идей возникло, покуда общался всего с одной свидетельницей. А что тогда вообще в департаменте творится, если в одном деле столько ляпов?

— Но в архивах не было бумаг о наблюдении за Вами или Их Сиятельством. — он вернулся к схеме и восхитился столь простой и удобной идеей. Где бы еще столько булавок раздобыть.

— Может быть их изъяли, когда он получил назначение? — ее клонило в сон, а вот у него только появились новые силы для расследования. — Я прикажу постелить Вам в той комнате, где Вы гостили. Сможем продолжить утром.

— Да-да…

* * *

Утром обнаружил себя полулежащим за столом, но даже после короткого сна решение не нашлось. Он рысцой спустился на второй этаж, где, как он помнил по прошлому своему гостеванию в этом доме, был умывальник. Из зеркала смотрел растрепанный, красноглазый страшный человек. Еще и дурнопахнущий, как удалось установить.

Он воровато покинул ее дом, чтобы успеть еще заехать домой переодеться, и посетить множество мест, где его так же разочаровали. К обеду вновь стучался в резную дверь, лишь краем сознания отмечая, насколько непристойно все происходящее. Все же так и придется жениться.

Она грустно посмотрела и очевидное переспрашивать не стала. Но предложила не лучшее.

— Может быть больницы объехать?

— Нет его нигде. Ни его, ни Репина. — он в сердцах стукнул по столу. — И на что была эта скрытность?

Она оглядела схему и глухо спросила.

— Как думаете, они живы?

Вероятность смерти сразу двоих невелика. Даже если бы они запутались в чем-то, то убирали бы их по очереди, а ежели вместе — то прикрыли бы несчастным случаем, но о пожарах и кораблекрушениях донесений не поступало.

— Не волнуйтесь, Ваше Сиятельство. — только ее истерики сейчас не хватает.

Он нервно прошелся по комнате, встал у окна, чтобы окинуть стену взглядом и вновь не нащупал догадку, которая звала, кричала.

— И что подсказывает Ваша интуиция, Ксения Александровна?

Все же насчет Ходынки она подсказала хорошо, а сам граф искренне верил в благоволение Господне при гиблых делах, если Ксения рядом.

— Наша интуиция рекомендует встряхнуть наших зоофилов.

— Кого? — он ослышался же, верно?

— Поклонников той козочки.

* * *

Место встречи с итальянским посланником обсуждали дольше, чем готовились к нему.

— Я бы и дома справилась. — ворчала Ксения, проходя сквозь хрустально-дубовые двери Кюба.

Тюхтяев устроился в шести столиках от парочки и на всякий случай загородился газетой. Хотя кто бы на него смотрел! Итальянец привычно обнял молодую графиню, облобызал ручку и принялся обхаживать.

Ксения тоже не замирала мраморной статуей, строила глазки, целый спектакль устроила из поедания яблока, успокаивающе гладила по руке возмущенного средиземноморца. Негромко что-то сказала, от чего ее собеседник сразу сник. И тут госпожа графиня включила полный поток драматизма, то прижимая руки в груди, то опуская скорбный взгляд. Переигрывает, сам Тюхтяев в такое бы не поверил. А этому хоть бы что — придвинулся поближе и нарушил границы деликатности, обнимая ее за… Да даже не за плечи! Отчего-то статский советник почувствовал раздражение. Ксения осторожно сменила позу, чтобы хоть слегка высвободиться из недопустимых объятий. Руки бы сломать макароннику.

Графиня покосилась на Тюхтяева, подмигнула и продолжила спектакль. Эх, если бы зимой согласилась сотрудничать, устраивали бы такие вылазки чаще. Но отчего-то эта мысль уже не казалась столь привлекательной. Мерзавец, да он же ее облапывает!

А та только кротко вздыхает и о чем-то воркует. Тут незадачливый поклонник (чтоб ему одни козы в постели попадались!) обыскал карманы уже не столь уверенными движениями — они же оба напились вдрызг — подобрал салфетку, что-то нацарапал и передал спутнице.

Он решился на что-то и нацарапал несколько слов на салфетке. Та расцвела в улыбке и поднялась уйти. Напоследок склонилась к нему лицом и грудью — да это уже соблазнение — чмокнула в лысеющее темечко и упорхнула. Тюхтяев положил на поднос деньги, отсчитал положенные четверть минуты и неспешно устремился на выход. Графиня нашлась в нише за колоннадой холла и сияла, как агент-первогодка после первой успешной операции. Вот как такую отчитывать, когда она смотрит с восторгом и азартом?

— А я ведь приглашал Вас для участия именно в таких авантюрах. — покосился на соседний зал. — Вы же созданы для приключений.

— Ни одна печень не выдержит такой нагрузки, Михаил Борисович. — она забралась в экипаж и из складок одежды не стесняясь извлекла лоскут белоснежного крахмального полотна с корявым «08/18 Paese Chepetovka».

— И? — с неудовольствием вопрошала женщина. Небось рассчитывала, что тут карта окажется с крестиком и надписью «Граф Татищев здесь».

— Шепетовка? — переспросил Тюхтяев. — Так там же в августе как раз преставился Лобанов-Ростовский, Алексей Борисович.

Она с непониманием смотрела. Неужели настолько невежественна? При ее-то кругозоре?

— Покойный министр иностранных дел. — его же все, абсолютно все знали.

Раздраженно дернула плечом. Вот и правильно, нечего женщинам в политических играх делать.

— И как же они все связаны? То есть знакомы по службе, это понятно, но дальше-то что? — продолжала рассуждать графиня, распространяя аромат крепкого вина. Они же почти наравне пили, так отчего же эта женщина сохраняет иллюзию трезвости, а итальянца небось спящим в посольство доставят?

— А вот это теперь может рассказать только господин граф. — теперь нужно все обдумать, при этом не вспоминая, что это, может быть, уже поздно.

— Хорошо, а где покойник жил здесь? — она не унималась.

Тюхтяев на минутку задумался, вспоминая свою картотеку.

— Вроде бы на Большой Морской у него дом был. Удобно — на одной улице с министерством. Своей семьи Алексей Борисович не оставил, так что все перешло племянникам.

Добрались до странного домика в Климовом переулке. Тюхтяев уже привык к его необычной архитектуре, да и прожитые здесь дни вспоминал с теплым чувством. Тогда злился на собственную беспомощность, смущался, не оценил прелести совместного проживания. А теперь бы иначе провел время.

Но удивительная она женщина! Чем дальше, тем больше понимал он молодого графа Татищева, готового пойти на конфликт с отцом ради нее. И распутницей явно не была — все эти шуточки ее из разряда полудетского эпатажа, но и поведением очень странное. Вот сейчас продолжает разговор, оставив распахнутыми все двери, так что он мог слышать плеск воды в ванной комнате. И надо бы сосредоточиться на деле, но перед глазами почему-то обнаженное тело в мокрой рубашке и влажные каштановые пряди, прилипшие к этой лебяжьей шее.

— Михаил Борисович, а господин Лобанов чем занимался? — она свесилась через перила своей опочивальни. Тоже странное решение — ну кто свои покои размещает под самой крышей? И вот сейчас полотенце, тюрбаном намотанное на голове, скользнуло в пролет и волосы рассыпались по плечам. Домашняя такая. Он отвел взгляд, хотя посмотреть хотелось.

— Дипломатией, Ксения Александровна. И весьма в этом преуспевал, осмелюсь заметить.

— И все? — она чем-то гремела, что-то роняла, бормотала явно не самые благопристойные вещи. Язык, конечно — оторвать и выбросить.

— Книги писал исторические. Эпохой Павла Петровича очень увлекался. И еще генеалогией интересовался. Ему от князя Петра Владимировича Долгорукова архив уникальный перепал. Очень уж интересные мысли о законности рождений там были. — он с удовольствием вспомнил и случайные встречи, и массу историй, ходивших по обеим столицам. — Князь был тот еще затейник, очень язвительный и остроумный. Накопил много информации о том, чьи жены от кого наследников рожали и посему выходили вещи прелюбопытнейшие.

— И с таким багажом своей смертью умер? — изумилась женщина. Удивительная логика.

— Да, а архив его выкупил агент Третьего отделения и передал Императору. Я тогда только служить начинал — очень изящная история получилась. Так все и затихло.

Эта история стала легендой в их стенах, и каждому хотелось провернуть подобное. Ох, и наломали дров в те годы, геройствуя понапрасну!

Наконец она привела себя в порядок и спустилась — в темно-зеленом платье, с простой прической, чуть раскрасневшимся от воды лицом. Не откладывая глупостей в долгий ящик заявила:

— Михаил Борисович, надо ехать.

— Нет.

— Да. — все равно же увяжется, эту дома не запрешь.

— Ксения Александровна, все же лучше Вам остаться дома. — интересно, если связать, то насколько это ее остановит?

— Ну уж нет. — крепко сжала ладонь пальчиками. — Я в это дело его милостью влипла, так что дома отсиживаться поздно.

* * *

Ксения вырвалась вперед, толкнула дубовую дверь роскошного особняка, и та неожиданно распахнулась.

— Позвольте. — он достал револьвер, отодвинул ее в тыл и вошел внутрь.

— Михаил Борисович, а что, если тогда выкупили не весь архив? Что может быть в архивах того периода, что оказалось востребовано именно сейчас? Перед коронацией? Причем такого, что может заинтересовать представителей разных стран? — внезапно выдала она чудовищную по своей сути мысль.

Бред, не может такое быть правдой, но если так, то все сходится.

— Ксения Александровна, даже мысль об этом является государственным преступлением. — он потерял дар речи.

— Так мы с Вами и не мыслим. Просто предупреждаем возможные неурядицы. — дипломатично ушла она от оценочного суждения.

Все еще пребывая в волнении от ее фантасмагорических догадок, Тюхтяев толкнул дверь и вмиг был ослеплен ярким светом лампы в лицо. Кто-то приставил ему пистолет к виску, чем аргументировано отбил охоту сопротивляться. Чьи-то руки проворно обыскивали тело, находя запасное оружие, затыкали рот, а запястья связывали ловко и умело.

Тем временем глаза привыкли к свету, и зрелище не то чтобы не радовало, а вовсе внушало ужас: потрепанный граф Татищев привязан к массивному стулу, в углу в аналогичном положении Репин, а вот Канкрин, напротив, расхаживает петухом, и вроде как радостно-изумлен.

— Николай Владимирович, неужто за тобой пришли? — Георгий Александрович попытался зловеще расхохотаться, но несколько переиграл, так что просто закашлялся. — Теперь-то бумаги найти сможешь?

— Николай Валерианович, женщину-то отпусти. — мрачно произнес Николай Владимирович. Лучше бы сам ее отпустил в феврале.

— С чего бы? Ты сам ее в это дело впутал. Можно подумать, когда на те смотрины ее всем предложил, не рассчитывал, чем дело закончится. Вы же с Иваном Алексеевичем на живца решили иностранцев брать? А на рыбалке живцу обычно не везет, верно? — Канкрин подошел вполтную к бледной, связанной женщине и похлопал по лицу. Та промычала что-то, судя по взгляду — оскорбительное. Уж не лезла бы хоть сейчас. — Ну ничего, мы ей тоже применение найдем. Хотя на что только макаронник позарился? Ни кожи, ни рожи.

И это — дворянин?

— Да если б я догадывался, что это ты воду мутишь, там бы и пришиб. — это уже Репин. Мудрейший же человек, а тоже сюда забрел.

— Бодливой корове, Иван Алексеевич, Господь рогов недодал. А Вам уже самое время о душе подумать, о Боге. Исповедника я, уж простите, организовать не могу, но исповедаться можешь хоть сейчас. Куда бумаги-то спрятали?

— Нет этих бумаг в помине. Фальшивка была. — негромко, но внятно произнес Татищев.

— Фальшивка? Что второго наследника престола тайком посвятили иудейскому Богу взамен чудесного исцеления от скарлатины? С заверениями раввина и свидетелей! Лобанов вот тоже отпирался, аж до самой смерти своей. Не юли, граф, лучше вспоминай побыстрее. А то уж и короновали отродье нехристя, а так-то еще много что в мутной воде выловить можно.

Ошеломленный услышанным еще больше, чем собственным пленением, Тюхтяев уже не обращал внимания на мешок, надетый на голову, долгий путь по коридорам, где только многолетняя выучка на автомате заставляла пересчитывать ступени и повороты, звук открываемой двери, тычок в спину и сильнейший удар. Его-то, положим, он как раз заслужил. И не единожды. Тут Империя под угрозой, что там до какой-то шеи?

И несчастная графиня. С ней-то теперь что сделают? То есть понятно, но в голове все равно не укладывается.

* * *

Ребра вроде бы целы, но вряд ли здоровы. Голова гудит, но внутри рассудок отчитывает куда как более болезненно. Не первый провал в биографии, но до чего досадно! Даже не попытался взять хоть кого-то в помощь. В соседнем же доме агенты пасут французского шпиона, но захотелось поиграть в Пинкертона, включился в очередную авантюру этой женщины, не удержал ее от самоубийственной попытки вторжения в чужой дом. Как теленок пошел, лишь бы улыбалась, вот дурак!

Как теперь ее выручать — вообще неясно.

На грудь что-то давило, это что-то тяжело дышало и вроде бы слегка всхлипывало. Пошевелил челюстями и сдвинул повязку со рта.

— Ксения Александровна?

Тельце активно зашевелилось и промычало что-то утвердительное. Жива и цела вроде бы. Несколько минут потратил на то, чтобы стянуть собственный мешок, после этого легко сдернул ее, избавил от кляпа.

Мешок пыльный, поэтому на щеках видны дорожки слез, но не раскисла, взгляд прямой, губы плотно сжаты.

— Михаил Борисович, простите, что я Вас сюда притащила. — все же потупилась.

— Ничего, Ваше Сиятельство, мы еще поборемся.

Немного повозился и смог чуть ослабить веревку на ее тонких запястьях. До ссадин ее, мерзавцы, ободрали. Она чуть охнула, когда рванула правую ладошку, но не пожаловалась на боль, только к губам приложила. Тут же бросилась развязывать его — там ребятушки лучше постарались, но нет ничего вечного. Пока она копошилась, статский советник осматривал их темницу. Квадратная почти комната пятнадцати саженей в длину, несколько колон подпирают высокий свод, под которым одиноко чадит керосиновая лампа. Света от нее немного, но хоть что-то. По некоторым следам стало понятно, что прежде здесь содержали узников, значит граф не все время провел в уютной комнате. Теперь вот их черед.

Тем временем узел, наконец, поддался женским рукам, и она вновь возникла в поле зрения. Теперь уже плакать не намерена, вся в пылу битвы за свободу, но чем ей помочь, если обыскали Михаила Борисовича тщательно, нашли даже то, о чем сам позабыл. Она всматривалась в него довольно долго, молчала, после протянула ладонь и провела по щеке. Испачкался, наверняка, тоже.

Оба пристроились на небольшой лавке, вмурованной в стену. Холодно тут и бестолково как-то. Весь подвал обошел и ни одного гвоздя не нашлось, ни щепки. Ксения уселась поближе, так, что руки касались друг друга. Она осторожно придвинула пальцы так, что они легли поверх его. Боится, конечно.

— Вы, Ксения Александровна, главное — не переживайте. — несколько раз повторил, а то она как-то не очень прониклась. Но пропустила его пальцы сквозь свои и теперь он стал частью этого пульсирующего тепла. Бедняжка, каково ей тут сейчас! И каково еще придется, если он немедленно что-то не придумает.

— Нас убьют? — как-то робко, но совершенно спокойно прозвучало в тишине. Словно о модной пьеске говорим…

И нужно, конечно, соврать, но почему-то он ответил то, что пришло на ум.

— Вас-то вряд ли. Все же господа Маффеи ди Больо и Монтебелло важные персоны, а Вы им интереснее живая, так что для наших новообретенных товарищей Ваша жизнь представляет интерес.

Мерзко об этом рассуждать, но так она выиграет время, а там хоть кто-нибудь должен заинтересоваться чередой внезапных исчезновений, а? Насчет собственной участи иллюзий особых не оставалось — в играх такого уровня свидетели редко выживают. Да и игроки часто меняются.

Она несколько минут таращилась в стену напротив, а потом вдруг расцепила руки и потянулась к застежке. Сначала распустила глухой ворот темно-зеленого жакета, потом лиф блузы, дошла до роскошного кружевного корсета, оставшись в тоненькой белой рубашке без рукавов, зато с глубоким вырезом.

— Вы что делаете? — это она перед смертью готовится что ли?

— В корсете — стальные косточки. — с расстановкой, словно маленькому ребенку пояснила графиня. И даже чуть ехидно улыбнулась. Весело ей, подумать только.

Статского советника крайне редко смущали до этой весны, да и в прошлый раз возмутительницей спокойствия была все та же женщина, что наводило на мысли, но сейчас совсем неловко вышло. Сам бы догадался, но о ее гардеробе он как-то не подумал.

Всю злость и на собственную неосмотрительность и глупость, и на похитителей, вкупе с графами Татищевым и Репиным он излил на чудо галантерейной мысли. От такой закваски силы прибавлялись, и тонкое кружево с треском превращалось в лоскуты. Давненько он не рвал женского белья, да и повод какой-то неправильный.

Он извлек солидной длины стальную пластину, осмотрел, одобрительно хмыкнул и начал точить ее край о выступающий у порога камень. И такая безнадежная вроде бы ситуация начинает выправляться.

Графиня Ксения Александровна так и сидела полуголой выше пояса, лишь накинув на плечи жакет.

— Вам помочь? — он неопределенно кивнул в сторону кучки одежды. Но женщина лишь задумчиво перебирала в пальцах останки корсета.

— Не стоит. Если я сумею отвлечь тех, кто придет за нами, у Вас будет больше пространства для маневра. — она сохраняла удивительное спокойствие для подобного сумасшествия.

— Да Вы в своем ли уме? — он аж выронил оружие.

— Вполне. Полуголая женщина отвлечет их внимание на пару минут точно. Вам хватит? — она с несвойственной серьезностью смотрела ему в глаза.

— Хватит. — он уже прикинул все варианты, и этот был объективно лучшим. Но субъективно… — Но это недопустимо. В конце концов, это нарушает все правила приличия, Ксения Александровна!

— Наши посиделки здесь тоже mauvais ton[1]. - еще и огрызается.

— Как я Вам и себе потом в глаза смотреть буду? — решился он на последний аргумент.

— Радостно. Живым оно как-то проще. — она невозможна.

— Но эти люди увидят Вас… такой… — хотя сам-то смотрел бы с удовольствием. Сейчас, не застегнутая на все пуговицы, она выглядела почти как в Москве. Совершенно лишенная стыдливости, тем не менее не скатывалась в вульгарность, просто игнорировала то, как влияет на мужчину ее внешний вид. Или специально так поступает?

«Конечно, она все продумала и забралась с тобой в этот подвал, подвергаясь жутким опасностям только, чтобы ты покраснел лишний раз» язвительно прозвучал внутренний голос.

— Случись с Вами что, мне в любом случае предстоит малоприятное тесное общение с ними, Вы же понимаете. — тоскливо произнесла она стоя спиной к нему и изучая что-то особенно увлекательное на глухой стене. — Так что лучше перетерпеть взгляды, чем…

Его выворачивало о этой мысли. Все же Канкрин хорошо воспитан, образован, дворянин в конце концов. Как ему только в голову могла прийти мысль подобным образом обойтись с женщиной своего круга? Это же низко, гадко, подло…

Она вон нервно кусает губы, едва слышно дышит, ломает пальцы, прижимая их к плечам… Все понимает и не паникует. Это даже достойно восхищения, если б не обстоятельства.

— Холодно же. — обронил он, старательно пряча глаза.

— Можно потерпеть. — Она кротко вздохнула, и уже совсем другим, прежним своим тоном добавила. — Когда выберемся, обязательно надо устроить праздник по этому поводу. Камин велю натопить, чтоб как в июле было жарко. И скажу Евдокии все горячим подавать. Придете?

Тонкая бретелька едва не свалилась с плеча, когда она повернулась к нему вполоборота, ожидая хоть взгляда в ответ. Тонкая она, хрупкая, не выдержит. И что ему не нравилось летом? Что слабость его увидела? Может, что бы и получилось…

Ее чуток потряхивало, несмотря на всю браваду, так что выбора не оставалось. Все же неприлично это все. Он снял с себя сюртук и осторожно подошел со спины. Мерки у них радикально отличались, пожалуй, двух таких можно в этот сюртук посадить. Она утонула в сером сукне и пришлось запахнуть его, чтобы не упал. Выдохнула, прижала его ладони к себе так, что под ними оказались… В общем совсем не доспехи корсета.

Она чуть замерла, словно не стеснялась подобной близости, медленно повернулась, долгим взглядом окинула лицо, словно проникая в разум, лицом зарылась в воротник сорочки.

— Вы их победите, я знаю. — тихо прошептала ему на ухо и после секундного колебания положила ладони на плечи. Да к черту всех! Он несколько месяцев втайне представлял это, так к чему откладывать? Высоковата для женщины, кукольной барышней не назовешь, но так даже удобнее. Глаза чуть прикрыты ресницами, а губы подаются любому его движению. Тонкие пальцы с плеч переместились на его затылок, подушечками пальцев касаясь волос, зарываясь все глубже. Ее тело стало куда горячее, и сама мысль, что между ним и обнаженной горящей кожей только тонкая ткань, заставляла терять голову. Какие же острые у нее лопатки, и бусинки позвоночника, что так легко подается вперед. Да не просто подается, а игнорируя наличие на них одежды, по-кошачьи совершенно сливается с его телом. Длинные тонкие руки сплелись, обнимая его плечи, острая от холода грудь упиралась в жилет, то, что вытворял коралловый рот, вообще не поддавалось описанию. Она чуть прикусила его нижнюю губу и даже что-то простонала, когда где-то в другом измерении раздался шум. Тюхтяев сравнительно безразлично поначалу к нему отнесся, но выучка победила страсть, так что он осторожно оторвался от ее рта и опустил руки. Сначала одну, потом другую. Она странно посмотрела на него, глубоко вздохнула, улыбнулась чему-то и рванула сорочку. Получилось так, что распахнулось все почти до талии. Опустила глаза под его осуждающим взором, прикрыла самое заметное и легла на пол, задрав юбку до колен. Посреди облака кружев, в которые так хочется зарыться, особенно учитывая то, что было несколько секунд назад, ножки в узорчатых, черно-белых чулках, черные башмачки с множеством пуговок. И просто животная ярость захлестывает от того, что это увидит кто-то еще.

— Ух, кака курва! Праздник у нас, ребя!

Трое — это неплохой расклад. Можно сказать, повезло. Последний даже не почувствовал смерть — резким движением Тюхтяев рассек его горло и тот даже захрипеть не успел. Пока тело оседало на пол, щедро заливая кровью его руки, советник ощупал карманы, разжился паршивым револьвером, который тут же опустил на темя следующего. Третий успел опуститься на колени перед графиней и уже расстегивал штаны. Его ударил с особым удовлетворением. Несколько раз.

Тело с размаху рухнуло прямо на ее ноги. Она смотрела на него с неожиданным чувством, восхищением что ли? Протянула руку и не побрезговала взять его окровавленную, встала, еще раз взглянула чуть искоса, кое-как накинула блузу, застегнула жакет и прямо по кровавому полу, оставляя неприятные следы, они рванули наверх.

Подвал состоял из двух рядов дверей, выходящих в коридор. Если в них кого и держали, то спасать будем позже. Вскоре пленники оказались у лестницы, увенчанной приоткрытой дверью.

— Останьтесь здесь, а я пока попробую помочь Николаю Владимировичу. — он попытался снять ее пальцы со своей руки, но это оказалось невозможным. Женщину начало потряхивать. Да и немудрено — после стольких-то переживаний.

— Я с Вами. — она чуть клацала зубами в разговоре.

— Нет, это невозможно. — он чуть погладил ее волосы. Причёске это на пользу не пошло, но раз шляпку все равно потеряли, то терять уже нечего.

— Я не смогу тут одна. — она мотала головой и была готова закричать. — Вдруг кто-то из них, или каких других вернется.

Это, конечно имело резон. Но с женщиной на руках воевать с заговорщиками тоже не с руки.

* * *

И так бы они спорили еще час, но судьба распорядилась по-своему. За тонкой стеной послышался французский с легким средиземноморским акцентом.

— Мое руководство согласно выплатить вознаграждение за документы.

— Вот и замечательно. — Канкрин удовлетворенно рассмеялся и перешел на русский. — Утром жду. Лично для Вас еще могу сувенир приготовить.

— Совенир? — переспросил итальянец.

— Совенир-совенир. Тебе понравится. — хлопок, явно по плечу. — На один круг и тебя возьмем.

Тюхтяева обдало ледяным бешенством, а Ксения лишь отвела взгляд. Непросто быть женщиной в таких играх. Зря ее граф в это втянул.

А дальше он успел среагировать чудом. Как только потайная дверь в конце коридора начала распахиваться, резким движением дернул графиню за одежду, прижимая к полу и начал стрелять не глядя. Изумленный Канкрин успел сделать пару ответных выстрелов, но вскоре сполз по стене, оставляя донельзя радующий статского советника кровавый след. А в рассеявшемся дыму обнаружился невезучий итальянец, зажимающий бок рукой.

Ксения на четвереньках бросилась к нему и дернув что-то у своих ног вытащила белоснежную нижнюю юбку, которой и заткнула рану несчастного. Тот еще успел что-то пробормотать ей, но тут же потерял сознание. Неужели ее привязанность так сильна? Ведь теперь не простит.

* * *

Тюхтяев освободил графа и Репина.

— Подумать только, Алексей Борисович хранил столько тайн, а погорел на увлечении генеалогией. — изумлялся Татищев, потирая затекшие руки. Можно подумать, ты сам ни на чем не погорел, интриган чертов.

— Он мертв, дитя мое? — прихрамывая, к ней подошел Репин.

— Нет, пульс еще есть. Врача бы. — тонким голосом произнесла женщина в разорванном платье. Репин покачал головой, оценивая ручейки темной крови, бегущие по белому батисту и подобрал чей-то плащ, деликатно передав его Ксении. Та даже не заметила.

Канкрин, связанный своими недавними пленниками, презрительно наблюдал за их совещанием.

— Полагаю, именно сейчас нам стоит определиться с дальнейшими действиями. — начал было Тюхтяев, переводя взгляд с одного зачинщика этого бардака на другого.

— Мы с сожалением должны сообщить родственникам о кончине Николая Валериановича. — решительно выговорил Татищев.

— Ну будет тебе, Николенька, будет. — похлопал его по плечу старик. — Покойники завсегда больше доверия вызывают, обмолвки их, бумаги. А вот ежели мы с тобой случайно совершенно стали свидетелями того, как несчастным овладело безумие от гашиша афганского, злоупотребления абсентом, али еще какой напасти, то нам-то точно поверят.

Пленник в ужасе замотал головой.

— Точно, наши слова, да еще подтвержденные Михаилом Борисовичем, примут как данность. А после в приступе безумия пристрелил итальянца.

— Из-за женщины? — кивнул в сторону Ксении старик.

— Нет, по карточному долгу. Ксении Александровне и без того переживаний хватило.

— И мы все пытались ему помешать, но не успели. — трое мужчин с прискорбием взирали на связанного. — И все эти дни у тебя в загородном доме провели. За играми.

Так и пришлось самому сбегать к коллегам, отправить их за нужными людьми, и вскоре дом тонкими струйками начали заполнять мужчины в мундирах и неприметных костюмах. На них срывался граф Татищев, не стесняя себя присутствием дамы. Та все еще держала за руку полупокойника.

Вскоре граф свалил необходимость повторять эту байку на старшего и младшего товарищей, а сам рывком поставил Ксению на ноги.

— Домой, сейчас же.

Чуть отвлекшись от вопросов Тюхтяев наблюдал, как граф решительно тащит Ксению к экипажу. Завернутая в большой мужской плащ она казалась еще более хрупкой, ранимой, но глаза ее не отрывались от него. И было в них то, что заставляло желать всем посторонним провалиться в преисподнюю прямо сейчас и оставить их вдвоем.


Глава 6

25 сентября 1896 года, Санкт-Петербург

На рассвете Михаилу Борисовичу удалось закончить с отчетами и рапортами, и даже улучить возможность заехать домой. Граф предоставил ему пару дней «отдохнуть» и на них были свои планы.

Отмывшись от подвальной грязи, а заодно и поцелуев юной графини, статский советник вытянулся на кушетке. Несмотря на усталость последних дней, сон не шел, напротив, одолевали посторонние мысли, разнообразные, но вращающиеся вокруг одной и той же точки, расположенной в Климовом переулке.

В конце-то концов, он сам этого хочет. Да, себе-то можно признаться — он хочет эту безумную женщину, не похожую ни на кого ранее. Рядом с которой так часто чувствует себя то последним дураком, то героем. Да, глупцом чаще, но это же не навсегда. Они привыкнут друг к другу, она остепенится, ну хоть чуть-чуть. Может быть.

Да и если не остепениться — с такой интересно. Он не мог навскидку вспомнить дам, которые бы не играли в эту интересность, но оказывались настолько эрудированными собеседницами, при этом не скатываясь в область синих чулок или роковых красоток.

Двадцать четыре и сорок семь. Очень большая разница. Не скандально большая, но при ее темпераменте… Двадцать три года. Целая жизнь. У него могла бы быть дочь ее возраста — и он бы уже давно поседел и облысел от страха. Двадцать три года. Всего. Зато он сможет прожить с ней нескучные годы. И умереть от разрыва сердца после очередного ее подвига. Но несмотря на эти двадцать три года, вчера он разницу не почувствовал: не появись вовремя незадачливая стража, послал бы к чертям благопристойность и доводы разума.

Знатностью его род определенно уступает Татищевым, но не хуже Нечаевых. Так что хоть с этой стороны в его затее слабых мест нет. Но в целом авантюра еще та.

Полагаясь на дар убеждения графа Татищева, Тюхтяев предполагал некоторый шанс согласия. Не хотелось бы принуждать ее к чему-либо, это себе дороже, но в подвале она была искренна.

К чему сомневаться — нужно поговорить и выяснить, что она сама думает. В конце-то концов, она принимает его в своем доме, даже позволяет оставаться там ночевать. Значит симпатизирует. Скорее всего.

Так и не заснув толком, статский советник долго выбирал наряд. Остановился на парадном мундире. Потом понял, что это перебор — такое она осмеивает с воодушевлением, там что вернулся к обычному костюму, долго думал, как начать и не надумав ничего дельного, решил компенсировать ущерб.

* * *

С утра заехал на Никольскую, то есть на улицу Глинки (невозможно же это так переименовывать названия) в магазин Гвардейского экономического общества, выбрал подарок, который был вопиющим нарушением приличий, но она так сокрушалась вчера утрате! И со времен прошлого сватовства он помнил о необходимости цветов. Как же тогда все было просто — предложение после пары общих обедов и одного танцевального вечера, ни полуголых портретов, ни коз, ни похищений, ни поцелуев в подвале.

Да, большой букет роз. Красных, все же она некоторым образом вдова.

До сих пор в голове не укладывается как могли сойтись эта невозможная женщина и восторженный мечтатель Петя Татищев. Михаил Борисович прекрасно его помнил и пусть не разделял мнение графа о никчемности отпрыска, понимал, что сделан был мальчик из другого теста. А Ксения при всех своих благородных порывах, искренности и страстности — цинична, прямолинейна, склонна к авантюрам, избыточно предприимчива, прагматична и рассудительна. Да, все очевидцы описывали их семейное счастье, но как? И если уж совсем начистоту, то она куда больше подходила Татищеву-старшему, чем младшему, даже странно, что тот сам проглядел такое сокровище. Невозможно подумать, что подобный человек решится на скандальный развод, но они же так спорят, что искры летят, она фонтанирует идеями, а он тараном продвигает те, в которые поверит, между ними словно электричество пробегает. И оба этого не замечают.

Здравый смысл вывесил белый флаг ревности. За сутки Тюхтяев успел попереживать и насчет обоих Татищевых, и ди Больо, и неизвестного художника, посмевшего сделать такой провокационный портрет, да и мало ли других, которые видят ее каждый день и могут забрать себе.

Поэтому с предложением пора поспешить.

* * *

Вышла к нему завернутая в темный шелк от подбородка до пят. Наверняка, после вчерашнего стесняется, но чтобы так закрываться? Что-то, когда коленками блистала, не смущалась, а сейчас то взглянет исподлобья, то покраснеет, то глаза прячет.

Улыбнулась, протянула свою тонкую и как оказалось не только умелую, но и ласковую руку, а сама уставилась на полосатую коробку.

Начинать он хотел не с этого, но раз уж так пошло, придется объясниться.

— Это Вам взамен… Вчера я нанес ущерб Вашему гардеробу.

На лице мелькнуло изумление, недоумение, странная гримаса, которую идентифицировать не удалось, а потом она рассмеялась. И размахивая руками продолжила громко смеяться, минуту, другую, потом уже плечи начали вздрагивать от слез. Он помялся, пересел поближе, приобнял. Что делать с женскими слезами, когда они не средство манипуляции, он не знал.

— Ну будет, будет. — поглаживал ее по спине, ощущая на этот раз стандартный панцирь корсета, нижних одежек и отчего-то тоскуя по тревожной неопределенности подвала. И вот она затихла на плече, выровняла дыхание, извинилась и скрылась в глубине коридоров. Вернулась уже почти спокойная, только глаза красные, да губы припухшие. Да озадаченный взгляд на гостя, подобравшего с пола укатившийся букет.

— Ксения Александровна! Я осмелился просить Вас… — что там было-то дальше? На колено, вроде бы вставал. — оказать честь стать моей супругой.

И подал кольцо, которое еще в Москве справил, в тот самый день, когда с Татищевым поговорил. Ксения с утратившими зелень из-за расширенных зрачков глазами так и оцепенела стоя посреди салона. Потом рукой нащупала кресло и рухнула в него.

Графиня машинально крутила кольцо в тонких пальцах, словно не замечая этого, и задумчиво разглядывала жениха. Чем дольше это тянулось, тем понятнее становилось, что ищет вежливую форму отказа.

— Вы действительно хотите стать моим мужем? — он сам с таким лицом допросы проводит.

— Да. — что ж, душой не покривил.

— По собственной воле? — что же с ним настолько не так, что она подозревает кого-то в способности манипулировать им? Тем более в таком вопросе.

— Естественно. — он перестал волноваться и слегка расслабился. Она на самом деле удивлена. Знала бы ты, девочка, как я удивляюсь.

— И Вы отдаете себе отчет в том, что из меня не получится тихая уютная женушка для салонных вечеринок? — интересная постановка вопроса. Согласишься — и будет чудить всю жизнь, откажешься — и точно не выгорит.

— Ксения Александровна, я уже так подробно с Вами познакомился, что подобной иллюзией не страдаю. — грех не улыбнуться, вспомнив ее неуклюжие попытки рукоделия и светских игр.

— Если Вы считаете себя обязанным из-за вчерашнего, — голосок чуть срывается, глаза не отрываются от подола, а руки нервно перебирают завитки на кольце. — то не стоит.

Застеснялась порыва и хочет забыть обо всем? Тогда как-то глупо получается.

— Ксения Александровна, я с трепетом отношусь к женской чести, но если бы обращал внимание на такие условности, то сделал бы предложение еще в мае, когда Вы изволили оказаться со мной ночью в спальне. — Вы, мадам, шутите, так и я смогу.

— Тогда зачем Вам этот брак? — смотрит как на говорящую собаку или зеленое солнце, с недоверчивым удивлением.

Он пожал плечами и улыбнулся. Да если бы самому знать…

— Хорошо. — она пришла к какому-то своему решению. — Я должна подумать и дам ответ… на днях.

Михаил Борисович выдохнул, и на всякий случай засобирался.

— Так я могу надеяться…?

— Само собой. — и абсолютно погруженный в себя взгляд. В его молодости это и было согласием. Но Ксения говорит именно то, что буквально имеет в виду, так что предстоят ей непростые переживания.

26 сентября 1895 года. Санкт-Петербург

Дома господин Тюхтяев выпил бутылку вина за ужином и отключился. Проснувшись с трудом мог поверить, что вчерашний день вообще случился. Да и позавчерашний тоже. Обходился же раньше без отпусков — и мысли глупые в голову не приходили. Теперь вот ходи и думай, что она там нарешает. Может и не стоило все это начинать? Девчонка же еще, куда ему такую? Деньги, опять же… Скользкий момент, конечно. Господин Тюхтяев не был обременен долгами, получал неплохое жалование, но явно отставал от ее расточительности. Но она сама постоянно стремится преумножать капитал, так что вряд ли станет транжирой. И ни разу не оценивала людей по богатству, по-видимому, даже не ориентируясь в банковских характеристиках своих знакомых. Это совершенно непонятно, но факт: спроси ее о доходах горняков, которые практически поселились здесь летом — и она лишь недоуменно похлопает ресницами.

Вскоре посыльный прислал подтверждение заказа из кондитерской — значит, конфеты ей уже доставили. Можно, конечно и подождать, но его адреса она не знает, так что лучше узнать об отказе побыстрее.

Прогуляться решил пешком — и не важно, что эта прогулка почти на час, а погода так себе. Заодно разомнется, вот и знакомых встретить можно. Но как ни тяни, а к одиннадцати перед носками туфель обозначилось знакомое крыльцо.

На этот раз в мундире пришел. Строгий. Уже прокрутил пару раз в голове достойную реакцию на деликатный отказ — все же Ксения Александровна — дама добросердечная, унижать вряд ли захочет.

Церемонно передал карточку лакею. Тот с недоумением покосился — все же в своем доме Ксения Александровна придерживалась более простых правил, чем графиня Ольга — но послушно отнес наверх. Вскоре выплыла хозяйка в строгой белой кружевной блузе и темно-красной юбке. Зеленый наряд после подвала, небось, пришлось выбрасывать. Мало того, что его изваляли на полу, так он сам помнит, как порвал юбку, пряча ее от выстрелов.

Смотрит на него с подозрением. Неужели всю ночь сплетни собирала и теперь проверяешь, что правда, а что вымысел? Тюхтяев любил узнавать о себе что-то новое, а мужской коллектив куда продуктивнее в этом деле, нежели дамский кружок. Ну так про пыточный подвал под доходным домом это был явный перебор, а насчет измора первой жены — пришлось лично рукава засучить и объяснить все нюансы.

— Михаил Борисович, я нахожу несправедливым то, что так мало знаю о Вас, в то время, как Вам ведомы даже цвета простыней в моем доме. — и смотрит испытующе.

Неужели граф обошел что-то молчанием?

Им подали чай с пирожками, причем начинка в них оказалась самая разнообразная, и Ксения развлекалась угадыванием, как они с Настенькой в детстве. Невозможно понять, таится ли в этой соблазнительной девушке ребенок или ведьма.

Оказалось, всего понемногу. Она извлекла из письменного стола лист, на котором в столбик записала вопросы. Много. И начала вполне себе тривиально.

— А когда у Вас день рождения?

— Второго мая. — улыбнулся он.

— А что же не сказали раньше? Я бы что повеселее козы приготовила.

Он вздрогнул, представив полет мысли в канун коронации.

— Спасибо, Ксения Александровна, от Вас и доброго слова хватит.

— Хорошо. — она что-то нацарапала пером, посадила кляксу, пробурчала грубое и достала карандаш. — А насчет года?

— Одна тысяча восемьсот сорок девятого. — невозмутимо ответил он.

Она произвела в голове нехитрые подсчеты, кивнула, оценивающе посмотрела, и вписала результат. Интересно почувствовать себя на месте тех, кого обычно сам допрашивает.

— Родились Вы?

— В имении моих родителей, Царствие им Небесное, в Смоленской губернии. — это даже забавно.

— А родители Ваши?

— Тоже оттуда же. Дед мой, Владимир Алексеевич, из священнослужителей был, еще в Отечественную дворянство выслужил.

— Какой молодец! — искренне восхитилась она. — Это значит с наполеоновской армией воевал?! Потрясающе!

Что удивительного? В наше время труднее найти того, чьи предки там орденов не получили.

— Братья, сестры? — молодец, широко копает.

— Сестра, младшая, Анастасия Борисовна.

— И почему мы о ней ни разу не говорили? — она строго посмотрела поверх своих записей.

— Настенька замужем в Иркутске, давно уже. Скоро внуков нянчить будет.

— Это ж на сколько она Вас младше? — уточнила зеленоглазая следовательница.

— Да на девять лет. — он улыбнулся тому, как в голове потенциальной невесты совершаются подсчеты, новые факты добавляются в картинку и порой нарушают порядок.

— И много ли у нее детей, что Вы ее так в бабушки определяете?

— Да вроде восемь.

— Ох, ты ж… — выдохнула она, покосилась на свой живот и сразу на дверь. — А у Вас?

— Что у меня? — не понял он.

— Дети. — она вновь разговаривает тоном воспитательницы.

— Нет, к сожалению, нам с покойной супругой Бог не послал. — поначалу это не вызывало особых эмоций, но потом, наблюдая за жизнью Татищевых, порой что-то так царапало.

— Сочувствую. Ну а не с супругой? — невозмутимо продолжила она.

— То есть? — не может же она прямо вслух о таком?

— Николай Владимирович говорил, что Вы остались один шестнадцать лет назад. Это долгий срок. — деликатно добавила она.

— Нет. — обрубил он расспросы в этой сфере. А то ведь и про любовниц и увлечения спрашивать начнет. Это кто ж ее надоумил-то? Лучше б сплетни собирала.

— Нет, так нет. — еще пометила что-то.

— Скучаете по ней? — совсем другим, нежным тоном и с сочувствием в глазах.

— По жене? — он растерялся: разговор уходил совершенно не туда, куда надо. — Не знаю. Шестнадцать лет все же. Это было все в другой жизни.

Да он уже с трудом вспоминал ее лицо. Настолько хорошо воспитана, что не позволяла себе никаких эмоций, рачительная хозяйка, способная часами распекать кухарку за разбитую чашку, набожная сверх меры, она и болезнь свою считала карой Господней. Жалел, конечно, когда угасла, но этому предшествовали годы лечения, которое она проводила преимущественно в Крыму, так что последние три года они виделись крайне редко. Вот подумать, так нашел полную ее противоположность.

— А почему Вы тогда вступили в брак? Любили?

Да что ей сдалась та история?

— Родители наши договорились. Ну и мы не возражали.

Молодые барышни все же более подвержены страстям, подражают модным романам. Вот и Петенька Татищев женился по большой любви, наверняка.

Она задумчиво рисовала рыбку на полях своих заметок.

— Хотите узнать что-то еще? — терпеливо поинтересовался он. Список вопросов уходил в бесконечность, и она вычеркивала некоторые по ходу общения, добавляла новые.

— Домашние животные? — это она чуть рассеяно пробежалась по черновику.

— Кто? — и это исходя из такой информации она решит, стоит ли ей выходить за него замуж?

— Кошки, собаки, рыбки, хомячки? — это она точно всерьез?

— У меня служба.

— Ах, да, там всех встретить можно. — она наконец улыбнулась. — Долги?

— Нет.

— Карты?

— Нет.

— Публичные дома?

— Что Вы себе позволяете, Ксения Александровна? — он аж побагровел. — Вам и слов-то таких произносить неприлично!

— Ну раз дома есть, то и слова для них должны быть. — рассудительно заметила она и поставила очередную пометку. — На спину не жалуетесь? — слишком старается быть серьезной, значит скоро выдаст что-то.

— В каком смысле?

— Ночью спина не беспокоит? Может спать на ней неудобно?

Он задумался и покачал головой.

— Нет, вроде бы.

— Это хорошо. — она улыбнулась.

По ехидному прищуру понятно, что это какая-то нелицеприятная мысль, но переспрашивать не стал.

— Перекусить хотите? — уточнила она после осмотра оставшегося списка вопросов. Видимо состояние спины оказалось решающим фактором, который компенсирует любые недостатки.

За обедом она с избыточной серьезностью копалась в своей тарелке, хотя суп был очень вкусный — Тюхтяеву очень нравилась готовка ее кухарки. В благодарность на особую милость к больному ребенку та из кожи вон лезла чтобы угодить.

— Михаил Борисович! — окликнула Ксения продолжая ковыряться в стерляди.

— Да? — он прекрасно видел ее плохо скрытое волнение, и это даже немного льстило. Ей действительно хотелось узнать его получше, но как за день прожить полную жизнь?

— Покажете свою службу?

Он аж поперхнулся и она подбежала постучать по спине, сама поднесла стакан воды. Заботилась.

— А что Вы ожидаете увидеть?

В глазах вспыхнули искорки, но шутку она вновь проглотила, зато очень чопорно и благовоспитанно произнесла:

— Мне очень интересно, где вершатся судьбы Империи, а Вы проводите большую часть жизни.

Об этом его женщины не просили ни разу. Черт в юбке, а не невеста.

К выходу она превзошла себя, нарядившись в умопомрачительный туалет из фиолетового муара, с белой кружевной отделкой, озорную шляпку и те же позавчерашние ботиночки, которые отчего-то вызывали нестерпимое желание их снять. Незамедлительно. Все это великолепие шуршало, трепетало и взмывало вслед за ее движениями, оставляя шлейф дорогих духов и какого-то безобразия.

По пути Тюхтяев провел ее через весь департамент, и клерки замирали от восторга — это ж разговоров на неделю — сноха товарища министра проявляет благосклонность к статскому советнику! А она хвалила мебель, картотеку, чистоту. Практически каждому приветствовавшему дарила доброе слово и улыбку. Кабинет обследовала с тщанием норной собаки. Рассмотрела стопки папок, книг, бумаг, удовлетворенно кивнула и выслушав краткий отчет о работе департамента за год в целом и два месяца начальствования Михаила Борисовича в частности, несколько заскучала.

Вышли на набережную и теперь он с ужасом ждал следующей просьбы. Жизнь и службу она уже препарировала. За чем же очередь? И по лицу видно, что она обдумывает что-то еще. Как испытания в детских сказках.

В какой-то миг она высмотрела кондитерскую и умоляюще взглянула. Ну хоть что-то связывает ее с типичной женщиной.

Заказали кофий и какие-то странные пирожные, увидев которые она аж взвизгнула от восторга. Правда чуть потухла лицом от вкуса, видимо раньше пробовала повкуснее. Выражения ее лица можно читать как иллюстрированную книгу на чужом языке. Вроде бы картинки понятны, но логического объяснения переходов нет. Сомнение, удовольствие, надежда, досада, озабоченность, решимость. Внезапно она уставилась в пространство пустой тарелки с таким выражением, что это единственное, и самое желанное во всей Вселенной.

— Вам понравились эти сладости?

Да он сам научится их готовить, если еще раз так посмотрит. Но она почему-то с недоумением взирала на целую тарелку лакомства и принялась поглощать их с самым мрачным выражением лица. Поблагодарила, конечно, но того вожделения больше не демонстрировала. Может, показалось?

В чужом разуме произошли еще какие-то сложные процессы, она явно готовилась к новому непростому разговору. Неужели теперь спросит про цветочек аленький?

— Михаил Борисович, а где Вы планируете жить после женитьбы?

А думал, что уже ко всему готов. Конечно, раз он умудрился прожить у нее несколько дней, то интерес к его дому объясним, но как она придет на квартиру к чужому мужчине? Непристойность же. С другой стороны, раз даже про внебрачных детей выспросила, то изучает все стороны его жизни.

До Васильевского острова оба ехали в молчании, старательно избегая случайных прикосновений. Доходный дом Гемилиан был достаточно респектабельным, огромным, в пять этажей, с роскошными вторым и третьим. Сам советник снимал квартирку на четвертом. Высота гостью не поразила, как и огромные окна. Наоборот, она принюхивалась к чему-то, косилась на рамы и тусклые светильники. Единственное, что впечатлило — колонны на лестнице. Их даже потрогала, восхитившись и громоздкостью, и ковкой балюстрад.

Видно, что сравнивает со своим домом, и пока что все не в ту пользу. Поскольку на гостей статский советник не рассчитывал, а приходящая прислуга случалась лишь пару раз в неделю, причем срок уже подходил, то избыточного порядка в квартире не найдешь. Графиня осматривала переднюю с легким скепсисом. Да, это не Климов переулок, но, тем не менее, он уже пару месяцев тут, привык. Но действительно, предположить, что она переедет сюда — глупо.

— Если Вы… Мы, конечно, снимем более просторное жилье… — пробормотал он, пытаясь собрать все папки со стульев и кресел в одно место. Как бы потом вспомнить, что куда дел. — Для одного мне здесь как раз, но Вам-то…

Попытки пристроить все на этажерку закончились громким падением всей конструкции, сопровожденным полетом более или менее незакрепленных бумаг по всей комнате. К ее ногам спланировала фотография с зимнего торжества у Татищевых. И вот надо же было именно так… Графиня удивленно приподняла одну бровь, только было посмотрела в его сторону, но милосердно отвела взгляд. Не так жестока, как пыталась показать.

— Может чаем угостите, Михаил Борисович? — и устроилась в кресле.

Пока он собирал рассыпанное, спрятав картонку в верхнем ящике стола, она осторожно вытащила из волос булавки, придерживающие шляпку с озорным пером и уложила ее на стол. Задержаться хочет или же?

Слишком серьезный взгляд для игривого тона. Слишком волнуется, чтобы сохранить невозмутимость лица.

Он только собрался к коридорному распорядиться насчет чая, как конструкция из шелка, фетра и перьев марабу спланировала на пол. Наклонился подать ее и натолкнулся на прямой, дерзкий, немного зовущий взгляд. Он повертел несчастную шляпку в руках, не глядя пристроил на стол.

И вроде бы все понятно, она не придерживается общепринятых правил, так что можно вести себя смелее. Но смущается порывов, вон вчера только мешок на голову не надела. В то же время они уже целовались, вряд ли это ее отпугнет. Коснулся губ осторожно, чтобы не спугнуть. Все же в беде люди ведут себя иначе.

Но она вновь проделала этот трюк с волосами и сразу вспомнилось все, что было пару дней назад, самоконтроль оказался необратимо утрачен.

— Безумство моё… — прошептал он, отрываясь от губ и скользя по шее.

Все же пришлось приподнять ее над креслом и унести из комнаты.

Женщин в эту квартиру Тюхтяев еще не приводил, так что раньше не рассматривал перспективы кровати, а оказалось, что она довольно узковата.

— Как-то это все неожиданно. — он торопливо сорвал мундир. — Я немного иначе планировал…

Честно говоря, планировал он мало что, просто был уверен, что если и заполучит ее, то все произойдет само собой, повинуясь его ожиданиям. Но жизнь внесла очень интересные коррективы.

Она клубком свернулась на кровати, и появилась возможность сделать все, о чем сегодня ночью видел томительные сны. В конце концов, даже если эта встреча — утешительный приз перед отказом, то кто запретит получить от нее все?

Еще летом эти пальцы сводили его с ума. Длинные, тонкие, пусть и не идеально гладкие, но так даже лучше. Освободив их от кружевных перчаток, провел по губам каждым, запоминая вкус и форму. Она продолжала смотреть с тем же бесстыдно-испытующим взглядом, в котором порой мелькала искринка веселья, но чаще что-то совсем другое, темное, как расширившиеся зрачки. Грудь вздымается над корсетом, это даже одеждой не скрыть.

Следующей точкой в плане были треклятые ботиночки. Одна нога как раз находится повыше. Можно чуть отодвинуть ткань юбок и по одной расстегнуть это бусинки вдоль щиколотки. Стянуть кожаную преграду и увидеть, как напряглись под чулками пальцы ног, тоже удлиненные под стать тем, что на руках. Так, успокаиваемся, ведь мы же целый статский советник, взрослый мужчина, а не юнец семнадцатилетний, продолжаем.

Застежка жакета сдалась без боя, и сукно летит вслед за сюртуком. Вместо жеманного смущения она обнимает его шею и проводит горячими губами по всей ее длине. Это же невозможно выдерживать!

Он рывком поднимает ее, ставит на пол, стягивая юбки. Раньше хотелось забраться в них, но сегодня он с нетерпением подростка высвобождал ее тело из плена тканей. Вот она осталась в чулочках, корсете и рубашке, открывающей взору кружевное нечто, едва прикрывающее ягодицы. Какие там штанишки до колена, которые он рассмотрел на Большой Морской! Это же хуже, чем если бы вышла голой. Уже теряя самообладание, он все же попытался так же плавно, как и все остальное, расстегнуть корсет, но расхваленная вчерашним продавцом новомодная застежка намертво сцепила пластинки китового уса. Вот лучше бы его порвал в подвале. Он поднял глаза на нее и тут тишина рассыпалась радостным смехом, а это чудо в чулочках чуть надавив ему на плечи усадило на кровать, село верхом на его колени и приступило к тому же. Не очень умело расстегнула жилет, еще менее аккуратно развязала галстук. Видимо в мужской одежде не разбирается, и это прекрасно. Пока умилялся ее неопытности, добралась до сорочки, стянула ее, пальчиками скользнула по груди.

— Ангел мой. — она так близко, такая тонкая, хрупкая. Обнял, ощущая биение ее сердца, боясь раздавить ненароком. А она нежно улыбнулась и вновь прикусила его ухо.

Дальше все происходило само собой. Не как в его фантазиях, проще и естественнее. Он не запомнил, как утратил остатки собственной одежды, но момент, когда ее зрачки расширились в момент единения тел, словно остановил время. И все события после слились в водоворот рук, ног, пальцев, губ. А поверх всего — эти сияющие восторгом глаза, понимающие и принимающие его целиком и полностью.

Ее тело оказалось идеальным, податливым на любые его желания, дарящим казавшиеся невозможными ощущения, восторг и безмятежность одновременно. И приносящим удивительно светлые сны, словно удерживая их паутинкой своих волос.

* * *

Легкое прикосновение прохладных пальцев к его обнаженному плечу заставило вздрогнуть. Он же со времени ранения так не спал. Открыл глаза и увидел ее — собравшуюся, одетую и слегка причесанную, с невозмутимым, чуть печальным лицом.

— Мне пора. — тихо сказала она.

Значит, не сон. Это все было наяву, так почему же она такая грустная? Все плохо? Он оскорбил ее?

Он машинально оделся, перебирая все события дня, пытаясь отыскать ошибку, но вместо ошибок находил только возбуждающие воспоминания. Неловко признаваться, какую реакцию они вызывают в организме. Но можно сосредоточиться, вызвать извозчика, помочь ей присесть и тягостно молчать всю дорогу, сожалея о том, что все испортил. Непонятно чем, но она же так радовалась весь день, а сейчас даже глаз не поднимает.

Вот лошадь поравнялась с каменными трилистниками. Он обходит экипаж, помогает ей спуститься. Каждый шаг — словно свинцовые вериги тащит вслед. Холодная ладонь в черном кружеве безвольно лежит в его руке, Шесть шагов до крыльца, тяжелая дверь. Она замирает на пороге и издает странный звук, значение которого он точно перепутал. «Да».

Он хочет понять, что же она на этот раз от него хочет, натыкается на ожидающий реакции взгляд.

— Вы согласны?

Кивает и, наконец, озорно улыбается.

— Только поселимся здесь. — и исчезает за дверью.

И вот как поверить, что все это было на самом деле?

* * *

Утром посыльный доставил конверт со знакомой подписью.

«Буду очень рада, если Вы присоединитесь ко мнѣ за обѣдомъ. Ксенія».

Очень странное пожелание. С нее станется и в лоб заявить, что хочет увидеть его за столом, так и вырваться в любой ресторан. Вспомнил «Кюба» с ди Больо, только рукой махнул.

Но к часу пополудни уже стоял у дверей. Лакей проводил его в столовую, где хозяйка гостеприимно встретила его, как обычно, словно ничего и не произошло.

— Вам нравится? — уточнила за десертом.

— Да, очень вкусно, как и всегда. — подтвердил он.

— Может быть, сможете приезжать каждый день? — застенчиво посмотрела, словно боялась отказа.

— Это не обременит Вас? — очень странное пожелание для неженатых людей.

— Нет. Нам нужно узнать друг друга получше, а еда объединяет. — рассмеялась хозяйка.

* * *

На следующий день она начала расспрашивать о делах, и пусть поначалу он отнекивался, но к концу второго блюда поймал себя на рассказе о новостях департамента полиции.

— Но это же служебная тайна! — воскликнул он, когда Ксения Александровна решила уточнить мотивы женоубийцы.

— А Вы мне фамилии не называйте. Тогда это будут абстрактные юридические казусы, которые студенты на лекциях разбирают. Никаких нарушений.

Тюхтяев не был уверен, что все так просто, как она преподносит, но когда тебе так смотрят в глаза и так просят, отказать невозможно. И когда так целуют перед уходом, хочется вернуться прямо с крыльца.

* * *

Через пару дней с того тихого «да» товарищ Министра во время доклада чуть прищурился и, наконец, задал вопрос в лоб.

— Ты с чего так сияешь, Михаил Борисович? Наследство что ли получил?

Вместо ответа извлек из папки бумагу, подготовленную той же первой ночью, когда вернувшись, он обнаружил на постели несколько ее волос и пару заколок. Только они оказались доказательствами того чуда, которое случилось с престарелым статским советником. Они, да вот это прошение о дозволении вступления в брак.

Николай Владимирович пробежался глазами по строчкам, крякнул, дочитав до имени избранницы и с изумлением уставился на друга.

— Неужели?

— Ксения Александровна оказала мне честь согласием. — ответил статский советник.

— И ты молчал? — граф вышел из-за стола, обнял Тюхтяева, расцеловал. — Не прошло и года!

Это оказался превосходный повод для бутылочки коньяка и задушевной беседы.

— И как же ты ее уломал? — поинтересовался начальник, когда содержимое штофа пошло на убыль.

Тюхтяев промолчал. Нельзя же озвучивать, что соблазнил вдову его сына.

— Это вы тогда уже женихом и невестой приходили меня спасать?

— Еще нет. — статский советник попытался взять себя в руки и не вспоминать ни возбуждение от ее поцелуев, ни страх за ее жизнь, который тогда обдавал ледяной водой.

— То есть ее нужно было просто напугать и спасти. — резюмировал Татищев.

— Не стоит ее пугать. Она ранимая очень. — проговорил жених.

— Михаил Борисович, ты на моей Ксении женишься, или на какой посторонней тезке ее? — съехидничал друг.

— Она напоказ только бравирует отвагой.

— Хорошо тогда, что именно ты откопал эту ее глубоко запрятанную ранимость. — граф поднял очередную рюмку. — За вас. — опрокинул, выдохнул. — Когда свадьбу делать будем?

Тюхтяев удивленно понял, что кроме принципиального согласия на брак и отказа от переезда с Климова переулка больше ничего и не знает.

— Отлично, я Ольге скажу, ее хлебом не корми, дай праздник устроить.

* * *

На следующий день Тюхтяева встретили настороженно.

— Ксения Александровна, в пятницу в Мариинском театре дают премьеру. Его Сиятельство c графиней приглашают нас присоединиться. — произнес он в начале трапезы, слегка косясь на ее дергающийся глаз.

— То есть вот кого мне нужно благодарить за утренний визит графини Ольги с кучей проектов моей свадьбы? — в голосе ранимой хрупкой женщины отчетливо звучали стальные нотки.

— Все прошло не очень хорошо? — осведомился он, отодвигая подальше тарелку. Судя по тому, как она осматривала приборы, прикидывала, что бы метнуть попроще.

— Вроде того. Вы могли бы сам озвучить свои пожелания, а мне эта пафосность не очень нужна. — все же выдохнула.

— Доверяю Вам в этом вопросе полностью.

— Тогда 12 января. Я с пяти лет мечтала о зимней свадьбе. Чтобы был снег, все белое. Фотографии красивые получаются.

Тюхтяев не был уверен, что полчаса простоять на морозе в одной позе — разумная детская мечта, но современные технологии позволят им обойтись без чахотки.

— Хорошо, если это Ваша мечта. — она просияла, подбежала к нему и обняла.

Через пару минут Тюхтяев сильно пожалел, что в октябре не выпадает снег, потому что, когда один острый язычок выписывает нечто невероятное на вашей шее, ждать до января как-то слишком долго.


Глава 7

4 октября 1896 года, Санкт-Петербург

Театр оказался ужасным решением. Во всех отношениях. Газеты потом писали, что пьеса не удалась, драматург обвинял режиссера и актеров в непонимании замысла, актеры не разделяли восторга от материала, а режиссер проклинал всех. Но сам Михаил Борисович как раз к труппе, режиссеру и драматургу претензий не имел. Они единственные, кто не угрожал его сокровищу.

Сокровище нашло самое декольтированное из возможных платье, затянуло корсет так, что стало напоминать рожок с мороженым, и пусть вместо посыпки ожерелье с камнями, но ему было очень жарко. В ложе женщины сидели впереди, он за ее спиной, но после первого уроненного платка, когда при наклоне она буквально выпадала из наряда, понял, что представление обещает быть долгим. Четыре действия, три антракта. Сотни людей, из которых более половины — мужчины, и всем видно почти все. Намеков на то, что прохладно осенью, а зал плохо протоплен, она не понимала, а если и мерзла, то просто просила еще один фужер шампанского. А как щебечет со всеми и вся! Оказалось, что она представлена множеству людей, и все это множество поедает глазами ее… драгоценности. Даже молодой Монтебелло помахал из своей ложи. Шампанского прислал, знает ее слабости. Лучше бы она ему тогда козла оставила, причем привязывали бы к кровати двуногое. А эта женщина знай играет веером, кокетливо поглядывает на него. И понятно, что только на него, но все равно непросто. Во втором антракте терпение его лопнуло, и в темный ночной город полетела первая записка. В третий антракт — еще две. Тем временем распаленная алкоголем Ксения вспомнила, по какому поводу мы тут все собрались и начала негромко, но едко комментировать умственные способности и моральный уровень персонажей, а ведь только включилась в сюжет. Граф, всегда ценивший хорошие шутки и недолюбливающий театр, был в восторге, практически полностью разделяя мнение родственницы, и лишь графиня Ольга ворчала на всех троих. Тюхтяеву досталось за отсутствие контроля за невестой, Ксении — за цинизм и развратность, графу — за солдафонские шуточки. Родственники переглянулись, состроили такие гримасы, что самому Тюхтяеву захотелось застрелиться вперед Трепова.

* * *

Когда пришло время разъезда, графиня Ольга распрощалась с ними весьма холодно, зато граф облобызал Ксению, они еще раз прошлись по концовке пьесы, потрепал по плечу друга и посоветовал держаться, мол дальше будет веселее.

Экипаж приехал тот, который и заказывал, а Ксения не сразу поняла, что вечер перестал быть томным. Поначалу она косилась на спутника и продолжала шутить.

— Вам понравился спектакль? — она продолжала играть веером.

— Не могу сказать, что уделил ему достаточное внимание. — с намеком произнес статский советник. Его идея уже не казалась столь остроумной, как в театре, но надо же было хоть как-то ее встряхнуть.

— А какие прекрасные напитки подавали в буфете! — лучше бы там продавали наряды восточных женщин. Паранджа бы им не помешала нынче. В ней и пить несподручно, и помимо глаз ничего лишнего не рассмотришь.

— Ммм. — он обдумывал что делать, если эта встряска не сработает.

Ксения уже бросила несколько быстрых взглядов на окружающий пейзаж, еще на мосту заволновалась, но держится молодцом, даже не поправляет маршрут извозчика.

Когда лошадь остановилась, обошел экипаж, подал руку, которую она царственно приняла и с высоко задранным подбородком пошла вслед за ним.

Дачу успели протопить и, осветить, но только в холле. Туда же доставили и еду — корзинку с вином и фруктами. Ксения вела себя так, словно с ней подобное происходит каждый первый и третий четверг месяца, а по четным числам — так еще и с разбойниками, кораблекрушениями и тайфуном, что само по себе сбивало с настроения.

— Ксения Александровна, — он аккуратно расстегивал ее шубку. — я, как Вы успели заметить, уже не столь молод, чтобы терпеть подобные выходки.

— А мне кажется, Вы вполне молоды, раз способны на такие романтические жесты. — даже в ладоши захлопала. Неужели этого и хотела? И он сам попал в ее ловушку, так еще и обустроил ее по максимуму.

Смотрит на нее с укоризной, а она словно не замечает и продолжает умиляться сюрпризу. Так ведь и поверит, что он сразу все задумал.

— Вы не ужинали сегодня. И вряд ли обедали, раз ко мне не успели заехать. — вдруг произносит она, ныряет в корзинку, достает виноградную гроздь и медленно, по ягодке начинает кормить его.

Воспитательский запал уже давно стих, и не остается ничего назидательного в этой поездке, но она наслаждается, и это само по себе хорошо.

— Я хотел привести Вас сюда на наш медовый месяц. — Он осмотрелся. По углам теснились тени, единственный подсвечник освещал бутылки, хорошо хоть диванчик нашелся рядом. — Здесь очень красиво. Днем.

Она оставляет в покое еду, зарывается лицом в его ладони.

— Спасибо. Мне очень нравится. — касается запястий губами. — Покажете мне дом?

Он эту дачу присмотрел случайно, ее крайне редко используют для нужд министерства, зато она совершенно безопасна. Правда вот заблудится в переходах не составляет труда. В конце концов через потайную дверь одной из полупустых комнат они случайно находят спальню.

— Ой. — от взмаха руки свечи гаснут, но удовлетворение в голосе намекает на полное отсутствие раскаяния.

Она спиной прижимается к его груди, только слегка поводит головой, касаясь щекой бороды, и вот уже серьезный и уравновешенный статский советник срывает свою и ее одежду, на этот раз корсет предусмотрительно расстегивается от легкого дыхания, роняет ее на кровать. Вытянувшись в струну, с заброшенными за голову руками, она словно скрипка, на которой хочется сыграть самую невероятную пьесу. Тюхтяев наконец добрался до того, за чем напряженно наблюдал весь вечер и теперь жадно целовал это горячее тело. Она на этот раз ведет себя куда раскованнее, все же корсет тогда многому помешал. Гибкая, с тонкой кожей, под которой лихорадочно пульсирует кровь. Пылкая, нежная, страстная. Вот он и раскрыл тайну, мучавшую с мая, и понял, что отныне не сможет спокойно наблюдать за ее конными прогулками.

Ему давно уже не двадцать, и одержимость постелью в его годы смешна, а подобные подвиги кажутся уделом фавнов, но с ней он не ощущал себя на какой-то фиксированный возраст. Он вновь чувствовал, что вся жизнь впереди, и сил хватит, чтобы полностью изменить мир.

А его маленький мир промурлыкал что-то груди, обнял за плечи, превратившись во второе сердце, которое по простому недоразумению бьется снаружи. Темные волосы пахли травами и безумием.

— Любимая моя девочка. — прошептал ее затылку.

Любимая. Его. Сегодня и до конца времен. Он касался ее спины кончиками пальцев и не мог поверить, что это действительно происходит с ними. Словно это какой-то спектакль, рождественская пьеса, а скоро занавес задернут и все разойдутся по домам. Неприятное предчувствие оказалось легко заглушить мимолетным поцелуем. Она даже во сне улыбается его ласкам.

Сквозь сон назойливо проникал чуждый звук. Где-то очень далеко неустановленное лицо методично разносило дверь. Статский советник открыл глаза и не сразу вспомнил, где находится. Старинная кровать с высокими резными столбиками, смятое покрывало на полу, темно-золотое платье, эти многочисленные батистовые юбки и облако рыжевато-каштановых волос, рассыпавшееся по его плечам и груди. А их владелица завернулась в его руку и сейчас губами касается предплечья. Нужно, конечно, нужно спуститься вниз, но как?

— Не надо просыпаться… — пробормотали сбоку.

— Пора, ангел мой. — он кое-как освободился, накинул сюртук и брюки и такой расхристанный вышел к кучеру.

— Ваше высокородие, как приказано, в восемь. — простоватый, немногословный мужик прятал глаза, но босые ноги и распахнутый сюртук вряд ли оставляли какие нераскрытые вопросы.

— Обожди, голубчик. — небрежно, словно такое у него в обычае, произнес Тюхтяев и почти ровным шагом вернулся в спальню.

Самое невероятное существо на планете закрыло голову подушкой и отказывалось просыпаться. Будить ее сложно, но приятно, если подойти к делу с фантазией.

Она помог ей одеться, снова уставившись на это дикое декольте, и теперь уже задерживались по его вине.

— А у нас остались еще какие-нибудь фрукты? — застенчиво спросила она перед уходом. И всю дорогу радостно копалась в корзинке, щедро делясь с ним находками.

Рядом с ней казалось дикостью вспоминать других женщин, но кое-что слишком контрастировало, чтобы игнорировать: она не создавала драму из их близости, не требовала подтверждений страсти, не играла, не торговала своей благосклонностью, пытаясь получить подарки, обязательства, услуги, а восторженно улыбалась, радовалась и хотела, чтобы он тоже разделял эту радость. Словно это не вдова, пережившая самые печальные неурядицы в жизни, а пятнадцатилетняя гимназистка.

Вот и сейчас, догадалась, что он думает о чем-то не о том, вопросительно посмотрела и сама клюнула его в щеку. Да к черту всех, кто был раньше. И губы со вкусом свежего яблока — это ли не чудо?

* * *

После того, как убедился, что она закрыла за собой дверь с россыпью трилистников, успел заехать к себе, на Васильевский, быстро переодеться, отметив шальной и донельзя счастливый вид в зеркале, приехал на службу безобразно, просто возмутительно опоздав. Сотрудники старательно делали вид, что заняты своими делами, но посматривали искоса, а он вспоминал их прощание.

* * *

— Не знаю, смогу ли сегодня вырваться на обед. — какой обед, сейчас уже дело к полудню.

— Я все равно буду ждать только Вас. — и смотрит снизу вверх.

Встретились уже за вечерним чаем практически, пусть и его накормили вполне полноценно. Только вот третьей лишней за столом мрачно возвышалась графиня Ольга Александровна, которая отслеживала все их движения, жесты, улыбки. Ксения не замечала этого, продолжая как бы невзначай касаться его, а сам Тюхтяев вспоминал, как юная супруга графа сама играла в высокородную даму девять лет назад. Что-то особой нежности к Николаю Владимировичу в глаза не бросалось. Не может такого быть, не должно, но кое в чем статскому советнику повезло больше, чем старшему другу.

У дам возникла необходимость срочно собрать Ксению на прием перед Светлейшими очами, так что от такой радости он поспешно удалился.

* * *

До свадьбы остается три месяца. Три месяца — и каждое утро будет таким же. Не так все драматично — каких-то девяносто девять дней. И ночей.

Жил же без нее почти полвека, зло шептал уже за полночь, когда желание ощутить ее тепло, вдохнуть запах волос стало особенно сильным. Да что полвека, две недели назад не мучился этими воспоминаниями.

— Девяносто восемь дней. — сообщал он утром зеркалу, пытаясь ледяной водой смыть красноту глаз и темные тени под ними.


Глава 8

19 октября 1896 года, Санкт-Петербург

Записку о том, что мероприятие прошло удачно, а горняки отправились пьянствовать в «Вене», доставили прямо на стол Тюхтяеву в министерстве. Он думал дать ей возможность побыть со своими друзьями, но сочетание Ксении, неограниченного алкоголя и ночного Петербурга пугало.

Тем более только сегодня отправил в дальнюю псковскую глубинку одного из конспирологов, вдруг сообразивших, что граф Татищев дал отставку забрюхатевшей любовнице и пристроил ее в жены лучшего вассала. Понятно было, что их брак сплетни вниманием не обойдут, но такого поворота не ожидал. Специально постарался не встретиться ни с кем из участвовавших в обсуждении, но списки составил. И поедут мальчики строить успешные карьеры там, где самым крупным происшествием является столкновение мухи с оконным стеклом. Главное, не зашибить до отъезда.

Насчет беременности вопрос не праздный — все же они оба оказались довольно легкомысленны в общении. И если даже в первом браке у нее не случилось детей, то сейчас… Хотя, у него же тоже не получилось. Может быть, просто не судьба. Так ему и одной жены хватит. Но рисковать ее добрым именем все же не стоит и с рискованными приключениями нужно обождать.

Поэтому в восемь подъехал с арендованным на весь вечер извозчиком. Полчаса ожидания и уродливый тулуп ваньки показался куда лучшей альтернативой модному пальто. Тюхтяев прошел пару раз вдоль квартала и решился. Нацарапал сообщение, что экипаж дождется ее, сколько бы она не провела времени в ресторане, передал мальчику и стал ждать. Пока у него был только один рычаг манипулирования невестой — ее добросердечие. Если попробовать давить — придумает, как обойти запрет, причем так, чтобы второй раз запрещать неповадно было. Обмана не простит. Поэтому оставалось взывать к совести.

И пяти минут не прошло, как сине-узорчатое нечто под лисьей тальмой показалось на пороге ресторана. Он только было шагнул навстречу, как за ней устремился молодой статный инженер. Придержал дверь, предложил локоть, что-то смущенно проговорил. Ксения склонила голову и протянула ему ладонь с кольцом. Тот чуть вздрогнул и принялся жестикулировать, фальшиво изображая поздравление.

— Михаил Борисович! — окликнула роковая женщина. — Познакомьтесь с коллежским асессором Оленищевым, Андреем Михайловичем. Выдающихся талантов человек — не только инженер, но и подлинный художник.

Носитель выдающихся талантов потупился, покраснел и был бы рад оказаться сейчас в любой шахте, но не под буравящим взором статского советника. Сам же Тюхтяев имел к нему несколько вопросов относительно нюансов современной живописи, особенно маслом, и особенно натурщиц в розовых перьях. Сияющая модель нырнула под руку жениха.

— Могли бы и не торопиться. — он старательно демонстрировал спокойствие.

— Могла. — она с нежностью посмотрела на него, коснулась губами щеки, распространяя аромат шоколада и шампанского. — Но я предпочитаю проводить время в лучшей компании.

Как только уселись в экипаж, она стянула с рук перчатки и попыталась отогреть его щеки, потом фыркнула и перебралась на колени. Губами это получилось куда быстрее — к порогу самого уютного здания Климова переулка он уже был горячее печки.

Но и там не оставила в покое. Влетев в дом отправила в кабинет, приказала затопить камин, а сама скрылась на первом этаже. Через четверть часа вернулась с бокалом непойми чего.

— Глинтвейн. — это оказалась адская смесь из вина, лимона, меда, перца и чего-то еще, что щедрая графиня добавила. Но холод сразу прошел — ну а что в горле пожар, так это мелочи. Она заняла соседнее кресло.

— Вы же понимаете, что я… — непонятно в чем она хочет оправдаться. Да, приревновал к молодости художника, к таланту, но в ней-то ни на минуту не сомневался.

— Понимаю. Я бы ждал столько, сколько Вы захотели.

Она смотрит на него со смесью удивления и радости. И еще кое-чего, что вот прямо сейчас воплощает его самые темные фантазии: перебравшись на колени, жарко целует и шепчет совершенно невообразимое. Синие воланы укутали их обоих, поэтому руки касаются не только ткани, так что аргументация у нее сильнее. А ему остаётся только повторять «Девяносто четыре дня».

— У Вас же столько знакомых, самых разнообразных. — горячий шепот в ухо сводит с ума, особенно когда язычок скользит по кромке ушной раковины.

— Ммм. — соглашается он, исследуя рисунок ее чулка.

— Может среди малость оступившихся есть и священники, готовые в любое время дня… — рука скользит по его груди, забираясь под жилет. — или ночи, обвенчать две стремящиеся в лоно брака души.

Он даже руки отпустил. Она предлагает ему сбежать для тайного венчания? Совсем дитя все же.

— Доброй ночи. — он целует ее голову и уходит, покуда она не договорилась с менее законопослушной стороной его натуры.

Но побег… Интересное было бы дело. Побег в ночи, маленькая церквушка, полупьяный священник — трезвый-то жандармского чиновника венчать тайком не решиться. Романтичная она под всей своей энергией и современным мышлением.

3 ноября 1896 года. Санкт-Петербург.

Третьего ноября, в четверг, как раз в день Ангела Ольги Александровны, Татищеву устраивали прием, на котором и планировалось объявить о помолвке Ксении и статского советника Тюхтяева. С утра он так интенсивно поработал, что помощники начали по самой большой дуге обходить его кабинет. После обеда еще выдал несколько ценных указаний, после чего и остальным жизнь медом не показалась. Особенно косился надворный советник Фохт, который уже несколько недель пребывал в состоянии перманентной угрюмости, словно у него Тюхтяев лично денег занял и не отдает. Но в последнее время было не до чужих обид, так что и эту отмел.

Дома нарядился в парадный мундир, причесался. Да не так уж и стар — всего сорок семь. При известном везении сможет прожить еще лет двадцать-двадцать пять.

Зачеркнул очередной квадратик. Осталось семьдесят дней.

* * *

Закрутился, конечно, едва успел к назначенному часу. Огромный букет белых роз для именинницы и корзинка с фруктами в шоколаде для невесты. Фамильная татищевская карета медленно ползла по переулку.

— Ксения! — вот не хватало в такой день разминуться. Легко, как в юности, перемахнул через бортик экипажа, распахнул дверцу кареты и обнаружил ее — удивительно красивую, с новой высокой прической, украшенной серебристыми лентами. Лицо чуть-чуть подкрашено, но ее это не делает вульгарной — просто глаза кажутся больше, а губы четче. Он обнимает ее, берет за руки. Раз так сияет, то точно не передумала.

— Вы сегодня прекраснее, чем всегда. — и это его будущая жена.

— Это потому, что я счастлива. — карета чуть покачивается и только этим можно объяснить, что их толкает в объятья друг к другу, превращая весь путь до Моховой в безумный поцелуй, после которого не то что на бал, на люди вообще идти не хочется.

— Может, угоним карету и махнем на Каменный остров? — озвучивает она его фантазию и смеется. За эти чересчур короткие минуты уже перебралась на его колени и ненавязчиво пыталась расстегнуть пальто.

Он тоскливо оглядывается — только что миновали Симеоновский мост.

— Поздно. — и вновь тонет в ней.

Оба замечают, что приехали, только когда карета останавливается и кучер с намеком стучит по крыше.

Еще пара секунд этих сияющих глаз, но дверца вдруг распахивается и черноглазая, высокая, юная, похожая на Ксению, женщина бросает камень с криком.

— Сатрап!

Еще в полете он понял, что это не камень, что за спиной — самое дорогое в мире существо, а вся вечность вместе только что закончилась.

Он успел оттолкнуть невесту назад, выбросить бомбу наружу, а та отлетела под днище кареты и закрыть собой свое второе сердце. Прости, милая, Бог свидетель, я хотел по-другому. И не видел, но точно знал, как снегопадом осыпаются лепестки роз на осколки его счастья. Вот тебе, девочка, и белая свадьба.


Примечания


1

невоспитанность (фр.)

(обратно)

Оглавление

  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • X