Владимир Свержин - Крона огня

Крона огня 1079K, 236 с. (Институт экспериментальной истории-20)   (скачать) - Владимир Свержин

Владимир Свержин
Крона огня


Пролог

Это невероятно, хотя и очевидно.

Апостол Фома

— «…Я жил во Франции цветущей в такие темные века, что солнца луч, ко дню зовущий, не смог возжечь среди живущих светильник разума пока». — Лис продекламировал начало еще не рожденной баллады, стряхнул чернильную каплю, почесал за ухом очиненным наискось гусиным пером и задумчиво воззрился на муху, бредущую по потолочной балке.

— И шо это ты на меня так подозрительно уставилась? Шпионишь?

Чтобы отвести от себя подозрение, муха всплеснула крыльями, изящно похлопала ими и умчалась от греха подальше. Сергей криво ухмыльнулся. Нет, муха, пусть даже самая парижская, — априори недостойный слушатель его возвышенных поэтических откровений.

Грядущее возвращение под сень институтских сводов требовало подробного отчета о проделанной работе. Конечно, здесь, в мире, где на золотом троне Франции восседал юный король драконьей крови Дагоберт III, у его оперативной группы оставались еще кое-какие неоконченные дела, но все же скорый отзыв «нурсийских путешественников» считался делом решенным. А коли так — следовало навести последний лоск, начистить сапоги и, конечно, подготовить балладу, или как там ее, ораторию для сольного и совместного орания под настроение в «кают-компании» Лаборатории Рыцарства.

Он активизировал закрытую связь, бесцеремонно вторгаясь в сознание самого куртуазного и уже потому самого безответного из «боевых хомячков».

— Ау, Валет, ответь мне, не как боевая единица с минусом, а как зрелый плод эволюции — человек неумеренно разумный, хуже того, вундеркинд, долгое время изводивший протуберанцами интеллекта профессоров Сорбонны. Вот я тебе прочту начало баллады, а ты ответь честно, без утайки, но все же помня о субординации, — хорошо получается?

Инструктор Международного Института Экспериментальной Истории собрался было прочесть теплые еще стихи подопытному кадету, но замер, осмысливая увиденное на канале связи.

— Мой юный друг, а чем это ты там занят?

Стажер-оперативник Института, прославленный во франкских землях менестрель, шевалье Кристиан де Ла Валетт, стройный и утонченный, будто гончая, с длинными иссиня-черными волосами и аристократическим профилем жертвы многовекового генетического отбора, обладатель обсидиановых глаз потомственного южанина самозабвенно рубил дрова.

— Ты шо, — поразился Лис, — устроился помощником истопника в местной бане, прости, терме? Хотя термы уже позакрывались, а бани — это вообще не здесь.

— Нет-нет, господин инструктор, — прервал странное занятие сладкозвучный певец любви и прочих красот природы, — мне тут не дает покоя один чрезвычайно занятный вопрос…

— Прикинь, мне тоже. Даже два. Во-первых, тебя в родовом замке не учили, шо дрова колют вдоль, а не поперек? А во-вторых, с какого перепугу ты делаешь это мечом? Ты бы их еще попробовал рубить… ладно, про это не будем. В общем, слава богу, Камдил этого безобразия не видит! Он человек суровый, не то, что я, гуманист и душелюб.

— Да, судя по вашим отзывам, его присутствие было бы нам очень кстати, — согласился Бастиан, задумчиво оглядывая нарубленные дубовые чурки. — Но если позволите, я все же задам свой вопрос не ему, а вам.

— Да уж шо с тобой делать, выбора особо нет. Валяй, светильник разума, озадачь меня неожиданной вспышкой мозговой активности.

— Вы знаете, господин инструктор, там, в Сорбонне, я пытался заниматься историческим фехтованием, но, увы, не достиг в этом сколько-нибудь впечатляющих успехов. Однако вот этим, — перед глазами Лиса возник клинок трофейного абарского меча, с которым упражнялся Валет, — у меня получается с одного удара перемахивать деревянные чурбаки сантиметров в двадцать толщиной. Полагаю, это не предел.

— Ну, так ясень пень, меч-то абарский. Они вон с ними прошлись по европейским армиям, шо та газонокосилка по репейным зарослям.

— Это верно. Но с другой стороны, сами абары — кочевники. Я видел подковы их коней. Прямо скажем, не шедевр кузнечного ремесла. И стремена… У них нет металлических стремян, они пользуются кожаными петлями с деревянной подставкой под ступню. А клинки — мало того, что это продукт высоких технологий, это произведение искусства.

— Точно, точно, — согласился Лис, — я вон для Джокера-1 тоже прихватил на всякий случай три штуки в подарок. Он обрадуется. Вернется, а тут мы ему такой стальной букет.

— Да, но откуда у абаров такие мечи?!

— Мой юный друг, ты меня удивляешь. Они получили свое оружие от просочившихся «с того света» хаммари, это уже давным-давно известно. Ну, в смысле, давным-давно — всю последнюю неделю.

— Да, конечно, они получили оружие от хаммари, но судя по тому, что мы узнали об этих страхолюдинах и о драконьем мире, у хаммари тоже нет кузнецов. И вообще с ремеслами туго. Да и с мозгами. А тут нужны знания, умения…

— Погоди… — На канале связи на мгновение воцарилась гнетущая тишина. Покровительственный тон Лиса сдуло в единый миг. — Ты не просто Валет, ты Козырный Валет! То есть выходит, шо этих хаммари самих кто-то дергает за веревочки?

— Получается, что так.


Глава 1

Человек всегда отбрасывает тень, но никому еще не удавалось сделать это окончательно.

Из кодекса ниндзя

Пламя свечей шарахнулось, будто от испуга, когда закрылась дверь потайной комнаты в доме Элигия, великого казначея франкской державы. Тот проверил, хорошо ли держит засов, по-хозяйски огляделся и прошел к своему рабочему месту — неказистому, но, как он полагал, стоящему выше самого великолепного трона в стране.

Верный Мустафа с поклоном вручил господину обтянутую тисненой кожей книгу. Эти письмена говорили сердцу бывшего золотых дел мастера больше, чем Новый, а уж тем паче Ветхий Завет. Здесь, навечно запечатленные на тонком пергаменте, содержались расчеты — неровный ритм сердцебиения государства. Ровными столбцами каллиграфически выписанных цифр красовались прибыли; шрамами, исполосовавшими сердце, темнели суммы неизбежных трат.

Вышедший из низов мастер знал счет деньгам и цену каждого денария. Внезапная женитьба на сестре опального майордома принесла ему огромные богатства, земли и место при дворе, но отнюдь не любовь и почтение вельмож. С ним считались, ему вымученно улыбались, а спиной Элигий ощущал сверлящие завистливые взгляды.

Те, кого он столько лет снабжал украшениями и регалиями власти, наконец увидели в нем человека. И остались недовольны увиденным. Чванливые бароны почитали его наглым выскочкой, чуть ли не проходимцем.

Мастер был готов к этому. Все, что беглый вельможа, брат его нелюбимой жены, получил по праву рождения, ему приходилось беззастенчиво покупать: тратить и тратить звонкие монеты, одаривать глупых, но храбрых вояк, охочую до золотых безделушек матушку кесаря. И главное — ее молчаливого, резкого, как удар бича, сына — едва вошедшего в силу государя. Для подарков требовалось золото. Много золота, и много яркоцветных каменьев. И, проклятье, отдавать их приходилось навсегда! Вот просто так, широким жестом, с милой улыбкой на устах.

Темнолицый, похожий на хмурого демона Мустафа понимал Элигия без слов. Он готов был разорвать любого, кто станет на пути господина, и не раз доказывал свою преданность на деле. Некогда мастер спас от верной смерти этого иберийского мавра, подвешенного в железной клетке на перекрестке дорог для всеобщего устрашения, и, хотя хозяин его не удерживал, мавр вовсе не горел желанием покинуть доброго господина.

Элигий уселся поудобней за стол, принял увесистый том, развернул его на заложенной странице и перечел список нынешних даров: «Расходы, опять эти чертовы расходы!» Он неторопливо водил пальцем вдоль строк, опасаясь пропустить что-то важное. Но вот палец замер, точно упершись в невидимую стену. Как гласила запись, массивная золотая цепь, украшенная алыми гранатами, была преподнесена долговязому нурсийцу с переносицей, перебитой невесть кем, но, видно, добрым человеком. Элигий печально вздохнул — он бы с удовольствием поручил нечто подобное еще какому-нибудь доброму человеку. Если бы, конечно, мог. Этот Рейнар, наставник сэра Жанта Нурсийского, непрост, ох, непрост!

Конечно, недавнему ювелиру двора следовало быть ему благодарным за помощь в обретении места и положения близ трона, но все пошло не так, как хотелось. Даже вот с этой чертовой цепью: Мустафа, передававший драгоценный подарок, не преминул доложить, что долговязый насмешник совершенно не оценил его. Он принял золотую цепь со странной гримасой то ли угрозы, то ли насмешки, покрутил ее, намотал на кулак, а потом небрежно бросил на стол, как будто это был не полновесный фунт золота с драгоценными ювелами, а вервие бедняка, годное подвязывать драную камизу.

Но, что было совсем оскорбительно, нурсиец не просто пренебрег его даром. В ответ он вручил Мустафе дивную вещицу, маленькую, серебристую. Едва нажмешь на один конец ее, из другого выскакивает крохотный язычок пламени. Ответный жест превращал драгоценный дар в ничто. Получился обычный ни к чему не обязывающий обмен!

«Долговязый хитер, — постукивая указательным пальцем по исписанному пергаменту, думал Элигий, — его просто так не объедешь. Мадам Гизелла доверяет ему, как никому другому, Дагоберт тоже ему благоволит, а главное, под его рукой бароны, верные юному государю. Они видят в нурсийском пересмешнике умелого военачальника и готовы следовать за ним хоть на край света!

Конечно, он чужестранец, но что с того? Очень может быть, не сегодня — завтра Дагоберт назначит его майордомом вместо беглого Пипина. Тогда уж, как ни крути, придется плясать под его дудку. А уж в какие игры он играет, кому как не мне довелось близко познакомиться?!»

Ему в деталях припомнилась история отстранения от власти владетельного Пипина Геристальского, первейшего из вельмож франкских земель и потомка знатнейших вельмож.

«С таким ловкачом, как этот мастер Рейнар, не разгуляешься — выпотрошит и выбросит! Но и прямо выступить против него пока нельзя. Конечно, пост казначея — один из самых высоких, но мне он достался без году неделя, при случае его легко можно и лишиться. Вон у того же Пипина и отец, и дед правили Нейстрией, и прадед, — сильно ли ему это помогло? Теперь вот скрывается…»

Ему припомнился день перед великой схваткой с абарами, день, когда решалась его судьба, ну и судьба всего христианского мира. Однако это уже потом, а тогда, заручившись дозволением на брак с Брунгильдой, он помог Пипину скрыться, избегнуть справедливой кары…

Элигий захлопнул приходно-расходную книгу, словно поставил точку в своих размышлениях.

С этим Рейнаром нужно покончить! Чем скорее, тем лучше. Если он пожелает убраться в свою неведомую страну — прекрасно! Одним грехом на душе меньше. Но чтобы этакий хват решил убраться несолоно хлебавши, от накрытого стола… — быть такого не может! А тогда…

Мустафа склонил голову и, ожидая приказа, водрузил мощную пятерню на рукоять длинного, изогнутого, словно львиный клык, острейшего кинжала.

— Слушай и запоминай, — после недолгой паузы решился казначей, — сегодня ты отправишься в аббатство Святого Эржена, найдешь там нового отшельника… — бывший золотых дел мастер запнулся, не доверяя и стенам запретное имя, — сам знаешь, кого. Передай ему, что спустя три дня после твоего приезда я буду ждать его в замке Форантайн.


Стволы на глазах разбухали и ползли вверх, подобно вставшим на хвост огромным питонам, делались все толще, переплетались, как огромные, натянутые между землей и небом канаты. Баляр, едва шевеля губами, попросил Карела приподнять его и усадить спиной к дереву. Тот вздохнул, понимая, что, очевидно, выполняет последнее желание невольного союзника, без видимого усилия поднял иссохшее тело и прислонил его к растущему на глазах необычному стволу. Шип древа тифу, вставленный костлявой рукой изможденного неврского «старца» в пасть чудовища хаммари, дал моментальные и очень странные всходы. И каменное страшилище, и вступивший с ним в смертельный бой побратим сэра Жанта, могучий северянин Фрейднур, вмиг исчезли меж окутавших их коконом стеблей, на глазах деревенеющих и разрастающихся с невероятной скоростью.

Весь жизненный опыт бывшего сержанта президентской гвардии командным тоном наставлял, что не бывает столь быстрорастущих деревьев. Даже бамбук, уж на что трава, и тот растет куда медленнее. Но перевитый ствол тянулся все выше, едва не касаясь облаков и там уже расходясь мощной кроной. Карел зе Страже пожалел, что в свое время прогуливал уроки ботаники и, в частности, тот, на котором рассказывалось о столь диковинных представителях экзотической флоры. Между тем от ствола дерева послышался требовательный юношеский голос:

— Помоги мне остальных сюда перенести!

Принц Нурсии резко дернул головой, переводя взгляд с кроны туда, где мгновение назад лежал умирающий… Н-да, с фауной в этих местах тоже было не все в порядке. Вернее, как раз наоборот. Там, где мгновение назад среди корней скрючился изможденный старец, ныне, прислонясь спиной к дереву, стоял юноша, крепкий и жилистый, с едва пробивающейся бородой. Но все же, будь Карел билетером в кинотеатре, непременно проверил бы у него паспорт, прежде чем пустить на сеанс для взрослых.

— Ну что же ты медлишь? Давай же! Пока не поздно.

Сэр Жант ошарашенно кивнул и бросился к стонущим людским отбросам, выкинутым абарами издыхать среди обглоданных временем человеческих костей. Он подхватывал их по двое, вскидывая на плечи, затем, вцепившись в живописные лохмотья, поднимал еще двоих и, под аккомпанемент жалобных стонов, тащил их к продолжавшему разрастаться дереву. Очень скоро у него появились расторопные помощники, такие же худощавые и мускулистые, как Баляр. Когда последний из обреченных на погибель встал на ноги, Карел удивленно огляделся по сторонам и вдруг понял, что среди бела дня не видит солнца — густая крона над головой закрывала едва ли не полнеба.

— Ты знаешь, что это? — обескураженно глядя по сторонам, спросил он у подошедшего княжича, предводителя лесных невров.

— Конечно. Не думал, что доведется увидеть своими глазами, но об этом дереве у нас каждый знает. — Юноша чуть заметно улыбнулся и обвел взглядом соплеменников, точно ожидая подтверждения. Десятки спасенных одобрительно загудели, наперебой подтверждая слова вожака. — Это же священное древо Байтерек. Когда двенадцать раз дракон перворождения увидит свой хвост, священный беркут Алаяр приносит семя Байтерека и роняет его на землю из чертога хранителя небес.

— Но это ведь была колючка дерева тифу, я знаю, — перебил его Карел.

— Нижнее семя. Не наше, — покачал головой Баляр. — Кровь взяла, оттого и выросла.

— Погоди, погоди, — не унимался сэр Жант, — чью кровь, Фрейднура? — Брови его нахмурились, и он сжал кулаки. — Ты же сказал, он жив.

— Жив, — вновь подтвердил княжич невров. — Пока тут лишь всходы. Дождись урожая.

— Как это дождись? А вы?

— Древо три руки дней тянуться будет. А нам пора уходить. Пока волчье солнышко взойдет, нам бы до леса добраться. Путь не близкий. — Баляр положил руку на плечо грозного воина. — Я и народ мой помощи твоей не забудем. Как ветки наземь упадут — сделай дудку. Как задудишь в нее, мы придем на подмогу. А сейчас прощай. Да, и еще запомни: в утро плодоношения держи меч наготове, а лучше спрячься.

— Хаммари появятся? — насторожился Карел зе Страже.

— В свой час увидишь. — Баляр требовательно махнул рукой, поднимая соплеменников в дальний путь. — И про дудку не забудь!


Мадам Гизелла ликовала. Благодарность народов, спасенных ее сыном от нашествия сеющих гибель абаров, заставляла сердце петь. Все эти послы с неисчислимыми дарами, могучие воины, пришедшие к Дагоберту с просьбой взять их под свою руку, и, наконец, безусловное признание Римом юного повелителя франков — пожалуй, лучше и придумать было нельзя. Или все-таки можно? Государыня сделала знак слуге приблизиться.

— Немедля призови ко мне благородную даму Ойген. Скажи, я желаю говорить с ней по очень важному делу.

Слуга поклонился и поспешно вышел. Гизелла чинно поднялась с резного кресла, сделанного по образцу тех, что украшали этот дом в эпоху цезарей. Сквозь узкое окно резиденции государя виднелся край стены с вечными караульными и полноводная Сена, катившая к далекому морю холодные чистые воды.

«Да, эта победа дала сыну очень многое. Теперь уже вряд ли кто-нибудь станет рассчитывать на его слабость и неопытность. Но победа не будет совершенной, если плодами ее сполна не воспользоваться. Сейчас Дагоберту нужна разумная достойная жена. Он-то, ясное дело, о сватовстве еще думать не думает, но мой материнский долг — присмотреть государю нареченную. Конечно, нынче любой правитель будет рад отдать свою дочь за юного повелителя франков, но… — Она напряглась, припоминая девиц на выданье среди ближних и дальних коронованных соседей. — Нет, все не то. Для великого государя недостаточно супруги, которая только и будет знать, что рожать ему детей и надзирать за домашними слугами. Ну, нет среди возможных невест такой, как ему нужна.

То ли дело Ойген! Конечно, — Гизелла досадливо поморщилась, — спору нет, у ее любимицы имеется сговоренный жених. Что тут сказать? Сэр Жант — изрядная помеха. Но ведь никому, кого ни расспрашивали, не ведомо, где находится эта самая Нурсия! Даже и драконы, летающие, где пожелают, не могут дать ответа, куда следует идти, чтобы добраться до нее. А значит, Ойген необходимо устраивать свою жизнь здесь». — Изощренным женским чутьем королева ощущала, что, невзирая на вспышки ревности, ее наперсница вовсе не любит своего медведеподобного жениха. Но это как раз не странно, их будущий союз — обычный династический брак. А стало быть, со временем она вполне сможет полюбить Дагоберта. Что с того, что Ойген несколькими годами старше? Время у людей и драконов течет по-разному, Дагоберт и сегодня много старше своих лет. Огонь в его крови течет куда быстрее красной жидкости, струящейся в человеческих жилах.

Гизелла вновь поглядела в окно. Какой-то лодочник на берегу конопатит утлое суденышко, от воды ко дворцу доносится мерный постук его молотка.

«Она будет замечательной королевой. А если останется при дворе она, то этот Рейнар не пожелает бросить молодую хозяйку, — мелькнула в голове шальная мысль, — похоже, ей он особенно предан. Тут, конечно, следует приглядывать, дабы преданность его не обратилась в нечто большее, но пока это всего лишь немое преклонение, пускай себе. Этот ловкий нурсиец может быть очень полезным».

Благородная дама Ойген вошла, почтительно склонившись перед матушкой кесаря франков. Дождавшись, пока слуга затворит дверь за гостьей, Гизелла заговорила, и в тоне ее звучали торжественные ноты колокольной бронзы.

— Я пригласила тебя, чтобы обсудить дело государственной важности. Буду говорить прямо, без обиняков и иносказаний.

— Я вся внимание, мадам. Могу ли я быть чем-нибудь полезной высокородной государыне? Быть может, вас что-то тревожит? Вы хотите поговорить об этом?

— Нет. Я хочу, чтобы ты стала женой могущественного короля франков, спасителя христианского мира, Дагоберта III…

После слов «о делах государственной важности» связь активизировалась сама собой:

— Ну шо, краса девица, — послышался на канале связи ехидный голос Лиса, — вообразила себя сказочным персоналом, ну, в смысле, персонажем? Как там: «Сказочке конец, кто слушал — молодец, а мы честным пирком да за свадебку!»

— При чем тут я? — возмутилась Женя.

— При отягчающих обстоятельствах, как пишут в разных протоколах. Во-первых, эта сногсшибательная идея мадам Гизеллу посещает не первый день. А во-вторых, ты шо хотела, пусть бы мужики к твоим ногам падали, но при этом ходить не мешали?

— Я бы хотела, чтоб меня уважали за ум, знания и высокую квалификацию.

— А они все норовят за другие части тела поуважать. Но ежели коли так, то оно конечно, потому шо шо ж? Продемонстрируй Гизелле свой красный диплом, а заодно и будо-паспорт. Хотя нет. Тогда она еще больше укрепится в похвальном стремлении видеть тебя своей невесткой. Но ты уж сделай одолжение, со свадебным пиром повремени, пока у меня усы вырастут.

— Какие еще усы?! — возмутилась благородная дама.

— По которым мед-пиво текли, да в рот не попадали. Мне ж нужно будет что-то в Институте петь о твоих альковных похождениях. О том, как местные пчелы сбились с лапок, услаждая медовый месяц нурсийской красавицы.

— Да не собираюсь я замуж! — вспыхнула Евгения.

Гизелла сочла ее румянец хорошим признаком.

— Нет? Тогда крутись, шо тот ротор в статоре. Энергичней, подруга! Шоб нам не пришлось похищать тебя из-под венца.

— Но я ведь обручена, — потупя взор, пролепетала благородная дама Ойген.

Но эта незамысловатая отговорка была загодя отвергнута будущей свекровью.

— Это ничего. У меня есть основания надеяться, что кардинал Бассотури убедит Его Святейшество расторгнуть вашу помолвку с сэром Жантом.

Да, кстати, от этого храбреца, насколько мне известно, по сей день нет вестей… Жив ли он… Одному богу ведомо… К тому же, — с ходу резко изменив тон, госпожа пристально уставилась на гостью, — я же вижу, ты не любишь его. Он найдет себе ту, которая души в нем не будет чаять…

— О, как приятно, черт возьми, чувствовать себя богом! — съязвил Лис. — Ау, садово-огородник, гвардеец-мичуринец, ты почему невесте не пишешь? Пока ты в гиперборейских предгорьях скороспелые сорта бамбуковых секвой разводишь, твою боевую подругу за местного короля сватают. Так сказать, идет на повышение.

— Ничего я не развожу! — обиделся Карел. — Завтра уже заканчиваются те самые руки дней. Жду, когда Фрейднур появится.

— Ну-ну, ждун. Устроил себе две недели отпуска, о семье забыл, работа побоку.

— Ниче не побоку, я тут местных абаров воспитываю. Они, как отошли от первоначальной ломки, пробовали на меня бросаться.

— Ну, тут ты им вторую ломку и устроил! Бескомпромиссную ломку конечностей.

— И ничего подобного. Они как узнали, что я прилетел на драконе, последний ум растеряли. Теперь, стоит мне появиться, сразу на колени валятся.

— О как?! Ну прямо отдых в солнечной Турции. Ты у них уточни на всякий случай, какой счет потом выпишут. А то подозрительный какой-то уровень сервиса…

— Да не, ничего подозрительного. Они мне тут фреску показали, ну, у них в этой пирамиде, где «электростанция». Там мужик стоит на драконах, а у драконьих ног хаммари раздают мечи. И потом люди мчатся на конях с этими мечами. Вот я, по их мнению, тоже на драконе стоял, — с заметным самодовольством сообщил Карел зе Страже.

— А, ну то есть ты у них герой местной стенгазеты, — хмыкнул Лис. — Звезда неолитической живописи. Идол четвертичного периода кайнозоя!

— Постойте, — вмешался в обмен любезностями Бастиан. — Ты видел там фреску?

— Да. Красивая.

— Но абары — кочевники, у них нет стационарных жилищ, кроме этой, с позволения сказать, «электростанции»!

— Подумаешь, эка невидаль, — отмахнулся Лис, — могли каких-нибудь цивилизованных рабов сюда прииммигрировать, а затем, перед тем как пустить их на батарейки, обменять им время жизни на эти боевые листки.

— Да, вполне может быть, — согласился Валет. — Но кто-то этот план придумал, кто-то указал, что следует рисовать, и кто-то измыслил, как придавать воинам и оружию невиданную силу. Возможно, это и есть как раз человек, стоящий на драконах. Возможно, это он — настоящий создатель мечей!

— Не, Крис, не выходи из берегов! Драконы с хаммари в одной упряжке никогда не ходили. Ты же помнишь, наши военно-воздушные крокодилы созданы, чтобы защищать границу между этим миром и тем. Хаммари иногда удается раздобыть драконов-отступников, но те — совершенно безмозглые отморозки и, я так понимаю, к размножению не способны. Скорее всего, это обычная пропаганда.

— Возможно, это и пропаганда, но вопрос, кто отдал приказ рисовать именно такие фрески и кто дал силу мечам, так и остается без ответа.

— Погодите с фресками! — обиженная невниманием к собственной персоне, оборвала их Женечка. — Мне-то что делать?

— Странно, что мне приходится давать вам, сударыня, дипломированному психологу, столь банальные советы. Во всякой непонятной ситуации — рыдай!


Глава 2

Не стоит искать черную пантеру в темных джунглях. Тем более, если она там есть и хочет есть.

Заповедь бандерлогов

Слуги низко склонились перед хозяйкой дома, открывая перед ней двери. Она шла, будто никого вокруг не замечая. Да и к чему высокородной даме обращать внимание на каких-то сервов?

Улица встретила ее повседневной суетой, но и здесь горожане спешили поклониться и освободить путь. Попробуй, замешкайся: трое громил, личных стражников казначея Элигия, вмиг напомнят, кто на дороге главный. Брунгильда шла, высоко подняв голову, не замечая или делая вид, что не замечает окружающего. Ей, дочери и сестре майордомов, супруге хранителя и распорядителя франкской казны, приличествовало нести себя, подобно драгоценному сосуду… Множество завистливых, а порой и недобрых взглядов провожали ее статную фигуру.

Остряки за спиной зубоскалили, что она залежалый товар, намекая на долгие годы, проведенные ею в склепе, и гарпию-подменыша, до недавних дней скрывавшуюся под личиной высокородной сестры Пипина Геристальского. Иные шушукались о какой-то любовной истории, имевшей место быть между ней и сэром Жантом, принцем Нурсии. Так на то они и злые языки, чтобы напраслину возводить и зубоскалить над теми, кого хочется куснуть, да зуб неймет.

Конечно, внезапное исчезновение могущественного Пипина Геристальского и скоропостижное замужество его сестры дали повод к новым пересудам в Париже. Но, и то сказать, в этом городе всегда найдется, о чем посудачить. Вчерашняя новость сегодня уже не новость, сменится день — найдется повод для новых толков.

Брунгильда шествовала по разливающемуся многоголосьем городу, напустив на себя вид величественный и безучастный. Не слишком умело, но уж как получалось. Главное, чтобы никто не увидел ее заплаканных глаз. Какие могут быть слезы, когда на тебе роскошное, привезенное из самого Константинополя, парчовое, шитое невиданными цветами платье, отороченное заморским соболем, а золото и яхонты на груди и запястьях так и лучатся при свете полуденного солнца?!

В тот час, когда золотых дел мастер Элигий, сопровождаемый верным Мустафой, пришел к ней, в тот день, когда выжившие плакали и ликовали, празднуя разгром абарского воинства, она и помыслить не могла о чем-либо подобном. Мало ли зачем может прийти главный придворный ювелир. Но он не принес ей ни перстней, ни диадем, а протянул ошеломленной девице свиток, подписанный и скрепленный печатью ее брата. Не спросив ее желания, опальный майордом недвусмысленно изъявлял свою непреклонную волю, требуя «с покорностью незамедлительно принять от подателя сего предложение руки и сердца». В гневе от столь бесцеремонного обхождения, Брунгильда тут же пожелала лично увидеть брата и высказать ему в лицо возмущение и категорический отказ, но Элигий лишь покачал головой.

— Это невозможно.

— Это еще почему?! — нахмурилась благородная дама, живо чувствуя в себе остаточные явления прежнего родства с гарпией.

— Мессира Пипина нет в лагере. Он сбежал.

— Сбежал?! — ошарашенно переспросила сестра майордома, представляя глубокий каменный подвал, в котором, обвиненный в покушении на жизнь государя, сидел на цепи ее брат. — Но как ему это удалось?

Элигий поднял глаза к потолку и пожал плечами.

— Представления не имею, моя госпожа. Вероятно, поутру начнутся поиски, и скорее всего причастным к исчезновению преступника сочтут некого Шарля из Люджа. Быть может, вам прежде доводилось слышать об этом храбром юноше?

Брунгильда молча кивнула. Ей уже было известно, что у брата от любовницы Алпаиды есть два сына: малолетний Гильдебрант и Шарль-Пипин, совсем недавно опоясанный мечом и принявший мужские воинские обеты. Этого юношу ей пару раз доводилось видеть. Он выглядел старше своих лет и стремился доказать поседевшим в боях воякам ловкость и умение. И не без успеха. Пипин Геристальский внимательно следил за успехами сына, и в схватку с абарами Шарль уже привел небольшой отряд, набранный в окрестностях родного Люджа или же, как называли его франки, Льежа.

— Скорее всего, — продолжал Элигий, глядя на будущую супругу, как готовый к трапезе кот на мечущуюся в панике мышь, — столь пылкий и отважный юноша помог скрыться отцу. Возможно, он полагал, что сражение все спишет. Возможно, надеялся погибнуть в честной схватке и тем замести следы. Однако тут ему не повезло. Он выжил, даже не ранен, теперь его будут пытать, и он, конечно же, сознается в своем преступлении. — Золотых дел мастер выдержал паузу, не сводя глаз с «нареченной». — Хотя, быть может, он вовсе и не совершал всего этого…

Брунгильда еле сдерживалась, чтобы не взорваться. Да, она совсем недавно познакомилась с собственным братом, и тот вовсе не пылал к ней родственной любовью. Хотя, может, и без охоты, но все же старался обеспечить подобающее ее титулу положение. Да, она едва знала молодого Шарля и не могла сказать, что сколько-нибудь привязана к незаконнорожденному племяннику. Но она чувствовала, что в этом мире одна-одинешенька, и потому изо всех сил держалась за родственные узы, пусть даже и столь эфемерные, как эти. Похоже, Элигий догадывался о чем-то подобном.

— Я даже уверен, — с напускной озабоченностью продолжил он, — что он не совершал того, в чем его обвинят. До сражения было приказано не говорить о злодействе мессира Пипина и его заключении. Шарль, вероятно, и не ведал о них, и, стало быть, не имел возможности ничего предпринять. Думаю, мне бы удалось отыскать надежных свидетелей, которые смогли бы заявить под присягой, что сей храбрый воин не покидал шатра до самого начала боя. Но… — Он вновь протянул Брунгильде гневно отброшенный ею свиток. — К тому же подумайте: если вы будете незамужней девицей в день, когда о преступлении вашего брата объявят всенародно, то унаследуете лишь мизерную толику его богатств, какую-нибудь ветхую развалюху, убогую ферму посреди лесов и болот. С глаз долой — из сердца вон. Остальное попросту отойдет в казну. Вместе же мы получим все, в этом я вам ручаюсь.

Элигий выложил козырь, который почитал сильнейшим, и теперь следил за реакцией Брунгильды. Той уже представлялось прозябание в глухом лесном замке, немногим лучше ее каменного склепа. Если Ойген решит свести с ней счеты за нелепые попытки отбить сэра Жанта, то именно так и будет. Можно даже не сомневаться. Сейчас родство с Пипином ни от чего не защитит. Быть может, то, что предлагает Элигий, еще не худшее из возможного. Быть может… Быть может.

— Я покоряюсь воле брата, — едва справившись с душившими ее слезами обиды, прошептала Брунгильда и отвернулась от суженого.

Свадьбу сыграли через день после их прибытия в Париж. Кардинал-примас Гвидо Бассотури лично обвенчал молодых, при этом обменявшись с мастером Элигием такими взглядами, что Брунгильде отчего-то стало не по себе.

В первую брачную ночь на всякий случай она спрятала в изголовье кинжал. Но он не понадобился. О той ночи новоявленная супруга верховного казначея могла сказать лишь одно: она была. Стыд, боль, горечь, неприятное ощущение от тела чужого человека, — ровным счетом ничего из того, о чем пели сладкоголосые менестрели. И вот теперь, всего несколько дней спустя, очередная досадная новость: ей следует отправиться в Форантайн, родовой замок геристальского дома, и там «в заботах о хозяйстве» дожидаться приезда мужа.

— Мустафа сопроводит тебя, — сухо бросил «счастливый новобрачный», на мгновение отрываясь от подсчетов. И вот теперь благородная дама Брунгильда шествовала ко дворцу, втайне надеясь, что добрая Гизелла прикажет ей и дальше оставаться подле своей особы, что Ойген не держит на нее обиды и они спасут подругу от почетного, но безнадежного заточения.


— Мое почтение, прекрасная госпожа, — послышался рядом голос, подобный голубиному воркованию. Один из силачей-рабов, сопровождавших хозяйку, сделал шаг навстречу говорившему, недобро хмурясь и сжимая пудовые кулаки. Но Брунгильда остановила его.

— И тебе доброго здравия, Бастиан.

— Не найдется ли у вас немного времени для ничтожного песнопевца?

Жена казначея исподтишка бросила взгляд на сопровождавших ее хмурых стражей.

— Я иду во дворец. Помнится, тебе всегда там рады.

Ла Валетт молча поклонился, давая понять, что оценил намек. Конечно, могучих рабов оставят во дворе — в хоромах, где даже слуги, подающие еду на стол, происходят из знатнейших семейств, рабам делать нечего. Он чуть приотстал, дабы не подавать черни повода для лишних пересудов, и направился «в гости к благородной даме Ойген».

Камеры, скрытые под ювелами нурсийских головных обручей, откликнувшись на безмолвное требование Валета, тут же показали картину внутренних покоев матушки кесаря, где в эту минуту рыдала Женечка. Со всхлипами перемежались то упоминания имени сэра Жанта, то странные названия далеких нурсийских городов, то и вовсе неведомые фразы на диковинном языке.

Гизелла, несколько обескураженная бурной реакцией на свое более чем достойное предложение, всячески утешала благородную даму, говоря, что ни на чем не настаивает, что есть время подумать, что высшие государственные интересы зачастую важнее их личного женского счастья, что Дагоберт очень скоро войдет в полную силу, и ни один мужчина в мире не сможет сравниться с ним в мужской доблести во всех смыслах этого слова.

Когда дворецкий сообщил о визите высокородной дамы Брунгильды, «плач Тимуровны», уже грозивший дворцу затоплением, едва-едва начал сходить на нет, и потому государыня, чтобы не нарушить настроения момента, бросила, не оборачиваясь:

— Пусть ждет.

Дворецкий не замедлил передать слова госпожи, и Брунгильда без лишних слов поняла, что пропала, как темень вчерашней ночи. На что она надеялась?! Ее больше не желают видеть! Раньше Гизелла всегда любезно и без задержек принимала сестру первейшего из вельмож своей страны. Теперь, когда тот превратился в беглого разбойника, ее не желали видеть и, дабы окончательно унизить, заставляли ожидать, словно комнатную прислугу.

— И снова мои приветствия прекрасной даме, — приблизился вездесущий Бастиан. — Будет ли мне позволено говорить с вами?

— Будет. Но если тебе нужна моя помощь или заступничество, то ты, дружок, не к той обратился. Нынче я в опале, а скоро и вовсе буду в ссылке, — вздохнула жена казначея, в глубине души понимая, что ее супруг, прежде чем объявить ей свое решение, получил на то согласие Дагоберта и его матери. Должно быть, и свадьба их была нужна только затем, чтобы соблюсти хоть какую-то видимость благопристойности и передать владения геристальского дома безродному выскочке.

— В опале? — удивился менестрель, одновременно вызывая Женечку по закрытой связи. — Звезда очей моих, что произошло? Брунгильда в опале?

— Нет, с чего ты взял?

— Она сама так говорит.

— Можешь ее успокоить, ни о чем подобном здесь речь не шла.

— Госпожа Брунгильда, — старательно наморщив высокое чело, начал Бастиан, — пожалуй, я смогу помочь вам.

— Да разве это возможно? — не в силах скрыть горькую обиду, всхлипнула благородная дама.

— За время нашего пребывания во франкских землях мы делали вещи и более невероятные. Обещаю, что государыня вернет вам свое расположение. Но вы должны помочь мне в этом.

— Все, что в моих силах! — воскликнула Брунгильда, оглянулась, боясь, не слишком ли громко прозвучали ее слова, и, убедившись, что ее никто не слушает, добавила: — Но, конечно, в границах благопристойного.


Уединенная лесная молельня близ монастыря Святого Эржена пустовала несколько месяцев. Прежде отец-настоятель отправлял сюда стремящихся к благости послушников. Здесь, в лесной чаще, в тиши, нарушаемой лишь скрипом деревьев, шорохом листвы, уханьем филина да волчьим воем, отшельники обретали душевный покой и укреплялись в намерении, отринув скверну мирскую, посвятить себя служению Господу.

Однако крестьянин-углежог, собиравший хворост для своего промысла, утверждал, что с недавних пор в молельне появился новый обитатель, причем какой-то необычный. Вместо перебирания четок и молитв, устремленных в горние выси, этот метал в цель камни, таскал на плечах увесистые бревна и, что уж совсем богопротивно, упражнялся с мечом. Да и то сказать, углежог, наблюдавший за новым послушником из кустов, божился, что отшельник похож на майордома Пипина как две капли воды. Он, впрочем, видел его лишь мельком, когда привозил уголь в лесную крепость. Да и хмельного лесной житель любил выпить сверх меры. Но как бы то ни было, он готов был спорить с любым на серебряный денарий, что послушник с Пипином Геристальским — на одно лицо.

И вроде бы он даже нашел желающего рискнуть полновесной монетой, и в лес его повел, да только потом их никто более не видел. Отыскали лишь обглоданные волками кости, решили, что дело тут недоброе, и постарались забыть о молельне с ее странным обитателем.


Пипин взялся за скобы, вбитые в тяжеленный дубовый чурбак, и вскинул груз на грудь. Раз, выдох — и массивный обрубок дубового бревна поднялся над головой, два — вновь опустился на грудь, три — снова вверх… Пожалуй, с тех давних пор, когда отец перепоясал юного отпрыска боевым поясом, усеянным начищенными медными бляхами, и вручил скованную под руку первенца спату, добрый обоюдоострый меч, — ему не доводилось столько заниматься воинскими упражнениями, развивающими силу и ловкость, сколько здесь, в уединенной лесной молельне. Да и то сказать, он был силен с малолетства, как, впрочем, и все мужчины геристальского дома. Для того, чтоб командовать войском, вовсе не главное — владеть оружием лучше любого из воинов. Но теперь высокое искусство боя могло пригодиться ему более, чем когда бы то ни было.

Пипин уже оградил молельню забором из валунов, собранных сюда со всего леса. Благо, чего-чего, а каменьев в здешних местах хоть отбавляй. Ограда дело хорошее, волки в последние годы лютуют — просто беда. Вот те двое крестьян, вздумавшие за ним следить, — пока рыл яму, чтобы спрятать трупы, звери от них одни кости оставили.

Один волчина прошлой ночью и вовсе к самой двери молельни подходил, даже через дрему были слышны его дыхание и недоброе ворчание. Хорошо, дверь крепкая, и крюк на ней кованый. А то ведь дело-то какое: может, и не просто зверь тут поохотиться зашел. Может, оборотень какой по его душу сыскался? Всю ночь под дверью тварь лесная бродила, сквозь щели внутрь заглядывала, а следов и нет! Хоть крестись тут, хоть через плечо в чертову морду плюй! Ничего, вот поставит здесь силки и волчьи ямы, западни да ловушки смастерит — не то что волку, белке не проскользнуть!

Пипин бросил наземь колоду и с шумом выдохнул, разминая запястья. Сам себе бывший майордом напоминал такого одинокого волка. Как же так получилось, что его, умного, хитрого, сильного и могущественного, провели какие-то чужестранцы, не имеющие в стране ни связей, ни корней?! И вот, что уж совсем противно, этот несуразный толстяк Элигий!

«Но ничего, проигранная схватка — хороший повод для продолжения войны! Теперь, когда суета государственных дел не про мою честь, все они сполна узнают остроту волчьих клыков!

Вот только эта тень… Зверь ли то был, оборотень, а может, и вовсе дух нечистый, подстерегающий у молельни нестойкого в вере богомольца, — как знать? Но уж больно привязчива тварь для обычного, даже оголодавшего зверя. Ни дня, ни ночи не разбирает».

Он дернул щекой, прищурил глаза, вспоминая то ли явь, то ли видение — метнувшуюся в сторону неясную тень, которую он намедни заметил, когда спозаранку отпер дверь. Заметить-то заметил, да вот кто это был, так и не разобрал. Он потому-то и засаду устроил. Да только попались какие-то углежоги — хоть и черные, да не черти. И то сказать, поначалу даже надеялся, что избавился от соглядатаев, однако на следующий вечер тень появилась снова, промелькнула мимо затянутого бычьим пузырем оконца, точно огромный нетопырь.

Когда Пипин выскочил на крыльцо с обнаженным мечом в руках, лишь одинокий волк зло рыкнул в отдалении и скрылся в сумеречном лесу. Может, то и был волк? Может, ему только чудится эта странная тень? Может, все беспокойство — пустой морок, нелепые страхи гонимого зверя?..

— Эй, хозяин! — раздалось за каменной изгородью.

Пипин отскочил, досадуя, что меч спрятан за лежанкой и на поясе лишь кинжал. Голос звучал молодо и явно принадлежал человеку, не склонному что-либо просить. Пипин скрылся за толстым древесным стволом, затем шумно выдохнул и улыбнулся. Да уж, страх погони страшнее гончих!

Он выступил на опушку, распахивая объятия. Воин, совсем еще юноша, стоял за нагромождением замшелых валунов, держа коня в поводу.

— Здравствуй, отец! Ну и глушь! Ну, ты и забрался!


Лис оглянулся. Обязанности командира личной гвардии молодого самодержца в мирное время были не слишком обременительны, однако требовали его присутствия в парижской резиденции. Идти не хотелось, но, с другой стороны, чем-то надо было занять время перед отправкой домой. Чем еще заниматься в мире, где самое интеллектуальное развлечение — послушать проповедь? Подобного времяпрепровождения Лис терпеть не мог и потому делил часы невольного досуга между написанием отчетной баллады и военными упражнениями. На ближайший церковный праздник он назначил баронам смотр строя и песни, и теперь на ходу переделывал «Солдатушки — бравы ребятушки» на средневеково-франкский лад. Впрочем, куда там средневековый, времена совсем еще темные, ничего светлее пышущего огнем дракона ищи — не найдешь.

И вот тут еще этот монах откуда-то взялся. Из дому не выйти, чтоб на святошу не наткнуться.

— Не соблаговолит ли почтеннейший мессир Рейнар уделить мне крошечную минутку своего драгоценного времени?

Сергей хмыкнул про себя: «Ну да, конечно».

— Между прочим, уважаемый падре, деление на минуты и секунды еще не придумано. Это так, к слову, — вскользь бросил он.

— Молодец, хватки не утратил! — Святой отец отбросил назад капюшон.

— Чем обязан, ваша милость? — Лис состроил подобающую случаю уксусно-приторную физиономию. Институтское начальство не часто жаловало местные исторические выселки своим появлением. Впрочем, к лорду Баренсу это относилось в минимальной степени — все же в прошлом он и сам лихой оперативник.

— Я только что от наших металлургов. Они тщательнейшим образом исследовали отправленный тобой на экспертизу меч и, прямо сказать, жаждут познакомиться с автором технологии.

— Это в смысле, хаммари его сковать не могли?

— Ни хаммари, ни абары, ни местные кузнецы, ни японские мастера, до рождения которых осталось еще лет этак восемьсот-девятьсот. Клинок совершенно уникальный. Это не просто высокоуглеродистая сталь. Во-первых, она имеет различные физические свойства в различных частях клинка. Но это еще хоть как-то можно объяснить, а вот почему эти свойства меняются при столкновении с тем или иным предметом, наши металлурги объяснить не в силах. И не только нам объяснить, это было бы еще полбеды, они и сами понять не могут.

— Это шо, когда этим мечом рубишь железо и когда дерево — это получаются как бы разные клинки?

— Да, мой друг, так и есть. При этом меч будто бы сам знает, что от него потребуется.

— Ух ты, какая мозговитая шняга! Камдил узнает — не поверит! — неподдельно восхитился Лис. — Как там, кстати, его поиски? Что-нибудь слышно?

— Увы, пока ничего. Если что-нибудь удастся выяснить, ты узнаешь в числе первых. Но вернемся к мечам, — глава Отдела Разработки мягко сменил тему. — Есть одна загвоздка — без той самой, условно говоря, магической энергии, которой подпитывались воины-абары, он не способен крушить сталь и камни направо и налево, словно это пенопласт. Хотя, в среднем, перемахнуть железный пруток с палец толщиной — для него ерундовая задача. А потому, почтеннейший мессир Рейнар, ваше пребывание в этом мире продлевается. Вам и вашей группе надлежит отыскать, так сказать, отца мечей, корень всех зол, и, по возможности, извлечь его.

— А по невозможности? — вкрадчиво уточнил Лис.

Джордж Баренс со вздохом развел руками.

— Работа оперативника сопряжена с опасностями. Мне ли тебе об этом рассказывать?

— Ну, спасибо Бастиану, задал нам всем задачку! Ну, вундеркинд, удружил.

— Да, кстати, — лорд Баренс вновь накинул капюшон на голову, — можешь обрадовать свою команду: они больше не стажеры, а младшие оперативные сотрудники. В штате, с пенсией, бонусами и оплатой командировочных. Действуй!


Глава 3

Беда — хороший учитель, но часто учит плохому.

Бернард Шоу

Пипин Геристальский плеснул воды из бурдюка в долбленную из дерева чашу. Шарль пригубил напиток, предложенный ему, и с удивлением поглядел на отца.

— Готовишься принять монашеский постриг?

Бывший майордом криво усмехнулся шутке сына и покачал головой.

— Тогда что? Если пожелаешь, в следующий раз я привезу тебе хорошего фалернского вина. После недавней победы я разжился тремя увесистыми бочонками.

— Не сейчас. — Опальный вельможа сдвинул брови, точно гневаясь. — Когда вернем отобранное, можно будет вдоволь напиться твоего фалернского, так что прибереги его до лучшего дня. Надеюсь, осталось немного.

— Я разговаривал с Элигием, — утолив жажду питьем, достойным коня, рассказал молодой воин. — Он, конечно, приветлив, как и положено лавочнику, и божится, что сделает меня дуксом кесарского воинства, но это всего лишь слова. Он, может, и хотел бы, но не по зубам ему. К чему пустые обещания, когда личной гвардией Дагоберта командует чужестранец! А мадам Гизелла в нем души не чает. Можно не сомневаться, когда речь зайдет о назначении дукса, обо мне даже не вспомнят. После битвы, в час раздачи наград, Дагоберт поглядел, точно видел что-то важное за моей спиной. Как еще указать человеку на его ничтожество?

— Он на всех так смотрит, — успокоил его Пипин Геристальский. — Ясное дело, кровь-то драконья. Нашим землям нужен другой правитель. Эти крылатые твари могущественны и умны, однако людьми должны управлять люди, а не драконьи полукровки!

— Ты уже попробовал взять власть в свои руки, — мотнул головой Шарль. — Причем в тот момент за тобой стояла немалая сила, и могущество твое казалось несокрушимым. В результате все пришлось валить на Брунгильду. И слава Богу, что заморские гости умудрились извести проклятую гарпию.

— Воистину, Господь наказывает за гордыню. — Пипин встал из-за стола убогой келейки, подошел к оконцу, выглянул, проверяя, не принесла ли вдруг нелегкая какого путника. — Никто в целом мире не мог предугадать, что эти странные люди из никому не ведомых краев появятся в наших землях. Быть может, они и не люди вовсе. И хотя дама Ойген прекрасна, как ангел, полагаю, что к небесному воинству они тоже не имеют отношения. Иначе не вмешались бы в столь богоугодное дело, как устранение от власти драконьего рода. Но я верю, сынок, что мы на верном пути. И Господь, испытав верность нашу, все же дарует победу оружию возлюбленных чад своих.

— Я всегда на твоей стороне, отец. — Шарль подошел к бывшему майордому. — Пока мой отряд невелик, но люди верны и готовы действовать. Веди нас в бой!

— В открытый бой вступать еще не время. — Пипин нахмурился. — Пока что нужно тихо собирать баронов, искать недовольных, раздувать обиды, которые Дагоберт чинит на каждом шагу, даже не замечая того. Нужно вгонять клинья между троном и замками местных властителей.

— Но все это долго, очень долго! — сжал кулаки нетерпеливый юноша. — На это могут уйти годы.

— Это нужно сделать, даже если потребуется всю жизнь посвятить! — резко оборвал его опальный правитель франкских земель. — И мы сделаем это. Но есть насущные дела, те, что можно начать прямо сегодня.

— Слушаю тебя, отец.

— Сам по себе Дагоберт еще не слишком вошел в силу. Да, его величают победителем абаров, и он храбро действовал на поле боя, однако же и тебе и мне известно, что, не будь на его стороне нурсийцев, он бы так и сгинул там, в ущелье, вместе со своей доблестью, а заодно и войском. Следовательно, необходимо как можно скорей избавиться от них. Я слышал, сэр Жант вместе с изменником Фрейднуром уже сгинули бесследно?

— Да, о них с тех пор никто не слышал.

— Тем лучше. Значит, остались Кривоносый, сладкоголосый пустозвон Бастиан и красавица Ойген. Бастиан, ясное дело, ерунда. Красотку я очень желаю заполучить себе для утех. А вот тощего выскочку хорошо бы тихо отправить к праотцам. Еще лучше — сделать так, чтобы он перед смертью хорошенько опозорил себя. Не важно, каким образом, главное, выставить его лгуном, грабителем и трусом.

— Бастиан тоже не ерунда, — поправил юный Шарль. — Вояка из него и впрямь курам на смех, однако вспомни, как он поднял баронов на защиту Реймса.

— Хорошо, стало быть, и он тоже. Оба должны быть уничтожены.

— Напасть на них в Париже — безумие, — тихо проговорил Шарль из Люджа.

— Это правда. Но мы и не станем уподобляться безумцам. Помнится, вскоре после злополучного появления нурсийцев в наших землях Рейнар тяжело пострадал в схватке с драконом и едва не помер от ран. Его выходили тут, поблизости, в монастыре Святого Эржена. Конечно, он щедро отблагодарил монастырскую братию, но вряд ли сможет оставаться безучастным, если аббатству будет грозить опасность. Во всяком случае, нам следует обставить дело так, чтобы сам высокопреосвященный Гвидо Бассотури потребовал у государя защиты церковных владений. А уж тот наверняка пошлет разбираться Рейнара.

— Тут-то ему и конец. — Шарль хлопнул в ладоши, точно расплющивая противника, как назойливую муху.

— Так и есть, — подтвердил Пипин Геристальский, — но это не все. Хорошо бы, чтобы он умирал у тебя на коленях. Гизелла чувствительна к подобным сценам и запомнит тебя как ближайшего соратника «несчастного Рейнара». Полагаю, в этом случае Элигию не останется других вариантов, кроме как сделать тебя преемником нурсийца. Ты ему теперь родня, воспитанник, он непременно сделает на тебя ставку. Проявляй ему покуда дружескую почтительность и подобающее званию уважение. Не думаю, что при дворе найдется много желающих считать равным этого вчерашнего ремесленника. Вот и стань первым из немногих. Даже если будешь единственным — дело того стоит. Но главное, помни — с сегодняшнего дня в землях аббатства Святого Эржена и в самом монастыре должны начаться бесчинства. И позаботься, чтобы о них стало известно в Реймсе и Париже. Уверен, кардинал Бассотури не оставит бедных пастырей господних стад без своей деятельной заботы.

— Я сделаю все, что ты сказал, отец. — Шарль из Люджа склонил голову.

— Вот и прекрасно. Сейчас поешь, и в дорогу!


Последние дни Карел зе Страже даже не глядел в небо — что толку? Всюду, куда достигал его взор, тянулись ветви небывалого древа. Вот что печально — сидишь под этаким древесным великолепием, а костер сложить не из чего. И сколько ни иди, сухая трава, перекати-поле да ветер, гоняющий второе по первому. Днем еще так-сяк, в тени не жарко, но с наступлением ночи становилось отчаянно холодно. Однако Карел зе Страже, подобно своим далеким предкам, храбрым рыцарям-крестоносцам, готов был голодать и мерзнуть, но все же добиться своего. Время от времени он охотился на мелкую дичь, иногда пытался вырубить мечом какой-нибудь из стволов, переплетавшихся у основания дерева. Прямо сказать, толку было не слишком много — упругая древесина едва-едва поддавалась острейшей стали. Когда же после нескольких часов стоических усилий сэру Жанту удалось вырубить кусок ствола толщиной и длиной с руку, выяснилось, что в огне это полено даже и не думает гореть. Более того, практически не нагревается.

Утром очередного дня принц Нурсии проснулся от ужасающего треска и, едва открыв глаза, увидел, как огромная ветвь длиной с перрон железнодорожной станции рушится почти с небес наземь. Более того — норовит упасть аккурат ему на голову! Сэр Жант вскочил, подхватывая лежавший рядом меч, вернее, оба — свой и побратима, и отпрянул быстрее зайца, застигнутого посреди капустной грядки. В тот же миг земля содрогнулась, и этот тяжелый гул будто послужил сигналом к массовому обрушению. Треск раздавался вновь и вновь. Дерево рушилось на глазах, демонстрируя в проломах лоскуты безмятежно синего неба.

— Нужна ветка! — Сэр Жант, совсем уж было вознамерившийся дать стрекача, припомнил наставления Баляра. Не то чтобы прежде ему когда-нибудь доводилось мастерить дудки, тем более из дерева, ствол которого с великим трудом прорубает меч, но попробовать он должен был. Тем более что следовало как-то выбираться к своим, а дракон, с удовлетворением осмотрев раздолбанное их совместными усилиями святилище абаров, умчался бог весть куда, и сомнительно, планировал ли вернуться.

«У Баляра и его людей хоть дорогу спросить можно», — подумал Карел. Он нагнулся, и, чтобы отчекрыжить от длиннющей ветви небольшой отросток, рубанул мечом. И тут же в шаге от него с оглушительным грохотом наземь упала одна из плетей, составлявших еще совсем недавно толстенный ствол.

— Да что ж это такое?! — молодой оперативник резво отпрянул, поглядел на саморазрушающееся древо и обмер, едва не выронив меч. Из ствола, протискиваясь сквозь щель и миг за мигом раздвигая ее, показалась огромная рука. Пожалуй, сидя на этой пятерне, сэр Жант мог бы вольготно раскачиваться, будто на качелях.

Мускулистая конечность высунулась до локтя, затем до плеча, потом, разрывая твердейшие плети, из ствола показалась ладонь второй руки. Карел зе Страже следил за происходящим, точно зачарованный. Между тем ладонь уцепилась за край щели, из перевитого ствола раздался дикий рев, и дерево распалось на две части, как поломанный зуб, оглашая всю округу грохотом, подобным взрыву склада боеприпасов. Сэр Жант, побледнев, отпрянул. Это движение тут же привлекло внимание «новорожденного», и тот ринулся к нему с ревом, подобно обиженному мамонту.

— А-а-а, оно гонится за мной! — вопил принц Нурсии на канале связи. — Оно хочет меня съесть!

— Кто — оно? — отозвался Лис, отвлеченный от изучения собрания древностей храма Всех Святых.

— Фрейднур!

— Дети малые, вы там решили в лапту поиграть? Погоди, шо ты буровишь? Какой еще Фрейднур, откуда он взялся?

— Из дерева! — вопил сэр Жант. — Он догоняет!

Это было чистейшей правдой. Карел зе Страже, несомненно, имел прекрасную атлетическую подготовку. И сейчас он мчался, будто земля припекала ему ступни. Но существо, гнавшееся за ним следом, было в четыре раза выше, и шаг у него был куда длиннее.

В тот самый миг, когда до Лиса дошла пренеприятная новость, развернутая ладонь великана опустилась перед сэром Жантом пятибревенным забором и сомкнулась, обхватывая прочнее, чем железные ободья — доски пивной бочки. Карел суматошно мотал ногами, размахивал мечом, пытаясь хотя бы оцарапать чудовище, лицом и впрямь напоминающее Фрейднура, десятого сына Зигмунда. Но того, похоже, вовсе не беспокоили нелепые телодвижения не в меру активной добычи. Он не донес победителя абаров до широченной пасти, поднял на уровень глаз и мизинцем свободной руки попытался легонько погладить ошалевшего пленника по макушке. На голове принца моментально образовалась ссадина — пальцы великана в самом нежном месте напоминали точильный камень.

— Это еще что за внеплановая акселерация? — удивился Лис, разглядывая глазами подчиненного улыбающуюся физиономию.

— Подозреваю, что все это магия древа, — вмешался в обмен междометиями Бастиан. — Баляр и люди его племени набирались сил, ненадолго прислонившись к стволу. А тут Фрейднур провел несколько дней внутри, напитываясь живительными соками, вот мощь-то и увеличилась. Но, как мне кажется, он узнал сэра Жанта и не хочет причинить ему зла.

— Ну, дай-то Бог! А то видал я собак, которые, прежде чем куснуть человека, тщательно вылизывали ему руки.

— По-моему, здесь несколько иной вариант, — сдержанно произнес выпускник Сорбонны. — Мне кажется, существо, появившееся в результате молекулярной диффузии хаммари и Фрейднура, узнало, так сказать, родича. Но что будет дальше?


Взгляд брата-привратника из настороженного превратился в ошеломленный — на стучавшем в калитку аббатства, кроме нательного креста и двух лопухов, прикрывающих срамные места, ничего из одежды не было. Между тем глаза не обманывали монаха — по ту сторону ворот стоял не какой-нибудь нищий бродяга, а мастер Освальд, бессменный управляющий монастырскими землями по ту сторону реки. Монах перекрестился, суетливо загрохотал железным засовом, поспешая открыть калитку и впустить несчастного.

— Входите, входите, мастер Освальд. Вы в таком виде… Что это с вами приключилось?

— Вы еще спрашиваете, — утирая обильно текущие по щекам слезы, всхлипнул управляющий. — Меня ограбили разбойники, ограбили и избили, — он затравленно оглянулся. — Дайте же мне какие-нибудь лохмотья прикрыть наготу. Стыдно людям на глаза показаться.

— Да-да, — пробормотал привратник, делая знак стоящему чуть поодаль вояке отдать жертве разбоя свой плащ. — Где это случилось?

— За переправой, у трех дубов, — снова всхлипнул Освальд. — Они набросились со всех сторон, приставили меч к горлу, так что я даже крикнуть не успел. Забрали все до последней нитки: коня, обоз и то, что на возу, — оброк с фермы, — вновь зарыдал, вспоминая недавнюю стычку, управляющий.

— Один всадник преградил дорогу, еще двое подъехали сзади, остальные выскочили из кустов? — поинтересовался осанистый солдат, передавая всхлипывающему бедолаге серый дорожный плащ.

— Так и было.

— Вот же беда на наши головы! — хмурясь, процедил командир стражников. — Каждый день — новое ограбление. Эти негодяи вовсе страх потеряли. Пятое нападение за пять дней. Не иначе, банда Молота: каждый раз одно и то же — грабят и молотят до полусмерти. И все в монастырских землях. Может, кто-то мстит аббатству?

— За что, сын мой? — возмутился смиренный брат-привратник. — Живем по Божьим законам, довольствуемся малым и не изнуряем свою паству.

— Мало ли, всякое может быть, — невразумительно ответил умудренный опытом боец, почесывая кустистую бороду.

— Я еще не все рассказал, — вмешался в их разговор пострадавший. — Когда эти мерзавцы совлекли с меня одежду и начали дубасить, будто я сноп колосьев, мимо как раз проезжал некий молодой господин со слугой. Он накинулся на грабителей как лев, однако, увы, силы были неравны. Слугу его пронзили копьем, а его самого, увы, сбили с коня и так оглушили, что дух вон! Едва жив остался. Затем нас бросили на дороге без сознания. Когда я очнулся, кроме меня и этого молодого господина поблизости никого не было. Я тащил его на себе, сколько мог, но затем выбился из сил и оставил уже неподалеку от стен монастыря под деревом. Он стонет и все время призывает святых отцов. Должно быть, совсем плох и желает исповедаться перед тем, как отдать богу душу.

— Можешь указать место? — нахмурился стоявший у ворот стражник.

— Конечно, как же иначе, я сам его и прятал.

— Хорошо. — Старый вояка оглушительно свистнул в два пальца, бесцеремонно нарушая монастырское благолепие. Со стен на этот зов к нему устремились еще двое бородачей в кольчугах и шлемах. — Ты едешь со мной, — скомандовал старший, указывая на одного из соратников, — ты остаешься на страже.

— Всего один человек для охраны монастыря? — обеспокоился брат-привратник. — И так-то немного, но всего один…

— И того могло бы не быть, — недовольно буркнул в ответ стражник. — Как господин наш Пипин из лесной крепости уехал, лишь малый гарнизон остался. Вы уж лучше своему настоятелю в Реймс пишите, да кесарю в Париж, пусть оградят святое место от разбойного люда.

— Напишем! — в праведном гневе поднял кулак монах. — Наша братия немало сделала для молодого Дагоберта.

— Вот и я о том. — Страж указал соратнику на конюшню. — Оседлай трех, нет, четырех коней. Лучше трех коней и одного мула. А вы, святой отец, прошу вас, приведите этого бедолагу в достойный вид.


Шарль из Люджа приоткрыл глаза, зелень весело шелестела над головой, какая-то пичуга, усевшись на тонкой ветке, разглядывала жертву грабителей с явным сочувствием.

— Эх, красота несказанная, — рассматривая побои, констатировал геристальский бастард. Натертые медяками синяки выглядели так, будто сам он был крепостными воротами и кто-то долго колотил по ним тараном. Конечно, для пущей убедительности пришлось немного спрыснуть все это красненьким, но тоже дело пустяковое. Одна лишь разминка с притупленным мечом один против троих — и кровоточащих ссадин хватит, чтобы в ужасе затрепетало сердце мирного святоши. Главная загвоздка в том, чтобы дурачина Освальд не разглядел, в каком виде подъехал молодой господин. Но с этим справились без особого труда. Когда управляющего, повалив на мешки с брюквой, колотили палками, у того не было ни времени, ни возможности рассматривать пришедшего на помощь храбреца. А уж потом «собрат по несчастью» показался ему настолько израненным, что собственные побои виделись просто дружескими шлепками. Вот теперь этот глупец отправился за подмогой, а перед тем долго уговаривал «молодого господина» не помирать, дождаться священника.

Чуть поодаль раздались голоса.

— Клянусь, я здесь его оставил.

— Да ты не суетись, — напутствовал знакомый голос. — Раз оставил, значит, где-то тут лежит, если ангелы господни на небеса не вознесли.

Шарль копнул в недрах памяти — ну конечно, голос принадлежал одному из ветеранов гарнизона лесной крепости, виделись с ним раз десять.

«Вот и славно», — усмехнулся сын Пипина Геристальского.

— На помощь, я здесь!

Он увидел приближающихся копьеносцев, откинулся назад, демонстративно лишаясь чувств.


Глава 4

Если ты никого не боишься, значит, самый страшный!

Бармалей

Карел уперся ногами в безымянный палец великана, пытаясь хоть немного отжать его, выскользнуть из кулака, удерживающего несчастную жертву. Дыхание чудища, может, и не напоминало драконье, языки пламени не превратили героя Богемии в свежеподжаренное барбекю, но, пожалуй, бочка хорошего снадобья для чистки зубов здесь бы не помешала.

— Отстань! — заорал Карел, пытаясь спрятать голову в гигантский кулак. — Я не диетический!

Трудно сказать, почему в голову доблестного воина пришла идея, что этакое чудище может сидеть на диете, но похоже самого великана подобное заявление развеселило. Он захохотал, отчего листва, опавшая с монструозного древа, поднялась в воздух и закружила, не смея опуститься.

— Карел! — проревел огроменный детина. — Это же я, твой названый братец Фрейднур! Ты что же, не узнал меня?

Будущий герой абарского эпоса молча кивнул. Конечно, в этом невероятном верзиле было нечто, отдаленно напоминающее десятого сына Зигмунда. Во всяком случае, он точно был мужчиной. В пользу этой версии говорила окладистая борода, да и определенные детали мужского естества, которых, впрочем, сэр Жант сейчас наблюдать не мог. Увы, в отличие от живой, пусть даже каменной плоти, одежда не могла расти соразмерно росту тела. И потому ее жалкие обрывки валялись сейчас посреди многих тонн иссыхающей древесины напоминанием о прежних баронских нарядах храброго северянина. Сохраненный Карелом добрый клинок годился великану разве что в качестве зубочистки.

Между тем Фрейднур оглянулся, пытаясь уложить в голове новую реальность. Наблюдать мир с высоты средних размеров колокольни было непривычно, но довольно удобно, однако даже оттуда было не видать ни крыш Парижа, ни даже высочайших пиков Альпийской гряды.

— Ну что, братец Карел, — аккуратно ставя наземь друга и соратника, пророкотал Фрейднур-переросток, — куда идти-то?

У Карела заложило уши от столь близких раскатов громовой речи.

— А можешь потише?! — взмолился он, тряся головой.

— Да разве ж я кричу? — удивился великан и для понятности заорал во всю мощь, зачем-то стукнув кулаком о волосатую грудь, ответившую на удар глухим рокотом: — Эгегей, выходи на честный бой!

Желающих вступить в схватку не оказалось, однако на свою беду, привлеченные шумом, из зиккурата «электростанции» выскочили переполошенные абары. Их появление не прошло незамеченным — широченная улыбка тут же сошла на нет, глаза Фрейднура подернулись серой поволокой. Он скрипнул зубами и процедил, заставляя окружающую листву вновь прижаться к земле:

— Ага, вот вы и попались, мерзкие предатели!

Абарские воины явно были не робкого десятка, но все же расстройством ума не страдали, а потому опрометью бросились под защиту мощных стен. Однако этот маневр вовсе не смутил гиганта — в четыре прыжка он оказался возле каменного святилища и попытался нащупать кого-то по ту сторону выбитой им двери. Судя по гримасе, отбразившейся на его лице, это ему не удалось, однако спрятавшиеся абары вовсе не намеревались ограничиваться бегством и, вероятно, предпринимали активные попытки изгнать противника из своих пределов. Фрейднур морщился, словно пытался схватить невидимый кактус, но вдруг оглушительно вскрикнул и выдернул руку из развороченного дверного проема. В указательном пальце длинной занозой торчал недобро прославленный на всю Европу абарский меч. Лицо гиганта помрачнело, он выдернул клинок из раны, отбросил его в сторону.

Карел видел, как из пореза на землю падают увесистые капли не алой, а красновато-черной, густой, будто нефть, крови. Это зрелище несколько смутило его, но вмешиваться в происходящее он не рискнул. В конце концов, на стороне обороняющихся был огромный мощный зиккурат, а на его — лишь недавняя улыбка великана и призыв видеть в нем побратима. Судя по тому, как в единый миг изменилось настроение «обновленного» Фрейднура, такое заявление сейчас уже могло стоить не больше увядшей листвы под его ногами. А потому, оставив абаров их прославленной доблести и прочности стен, Карел отправился за оброненным в сутолоке мечом боевого друга, которого преображенный франкский барон, казалось, вовсе не заметил. Это само по себе вызвало у бывшего сержанта президентской гвардии немалое удивление: «Как это так, доблестный воин, всю жизнь гордившийся своим геройским ремеслом, вдруг позабыл о средоточии боевого духа — стальном воплощении божьего промысла?! И добро бы это был просто меч, но дар кесаря Дагоберта!..»

Карел вновь поднял с земли оружие, закрепил перевязь за спиной и, вспомнив о напутствии Баляра, начал присматривать ветку для волшебной дудки. В это миг Фрейднур снова взревел, и встревоженный богемец увидел, как тот с флегматичным упорством, достойным лучшего применения, выворачивает каменные блоки, расширяя дверной проем. Похоже, здание строилось без использования цемента, просто за счет веса массивных глыб, совсем как дом из кубиков в детском саду, и потому работа продвигалась вполне резво.

«Этак, пожалуй, их всех там привалит, — всполошился Карел. — И этого переростка тоже». Здесь он был недалек от истины: начав выворачивать камни, чтобы проникнуть внутрь, великан сейчас просто с интересом глядел, как обрушиваются верхние глыбы, лишившись опоры снизу. Вероятно, он и вовсе позабыл об абарах, поскольку сейчас радостно хохотал, пугая окрестных сусликов и заставляя птиц облетать зиккурат по широкой дуге. «Надо с этим что-то делать, — встревоженно подумал нурсийский принц. — Вопрос — что? Уж точно не вступать с ним в схватку. Эх, была не была!».

— Эй, Фрейднур! — закричал сэр Жант. — Не знаешь, как из этой палки сделать дудку? — Он продемонстрировал великану поднятую с земли ветку длиной с хороший посох, справедливо полагая, что предметы меньшего размера им вовсе не воспринимаются как достойные внимания.

— Что, братец? — Фрейднур моментально отвлекся от производимого им акта вандализма и почти с нежностью уставился на Карела. — Дудку? Это мы сейчас! — позабыв о зиккурате и скрывшихся в нем коварных врагах, он вразвалку побрел к побратиму. — Вот только ножик бы найти. — Он поглядел на свой меч за спиной Карела. — Нет, этот для дудки великоват. Тут дырочки малюсенькие надо вырезать. Меньше нет?

Богемец запахнул плащ, чтобы спрятать висевший на поясе кинжал. Похоже, Фрейднур еще не до конца понимал свои нынешние возможности и не соотносил новые габариты со старыми умениями.

— Нет, — мотнул головой Карел. — Может, еще где есть? Пошли вместе поищем, оставь эту пирамидку.

— Ага, — согласился великан. — Поищем. И поесть бы еще чего-нибудь. — Он оскалился и очень недвусмысленно облизнулся.

«Да уж, этот если проголодается… лучше не надо», — мелькнуло в голове сэра Жанта.

— Туда идем. — Он махнул рукой в ту сторону, куда две недели назад отправился Баляр со своими людьми. — Там лес, а в лесу всегда дичь найдется.


Лис покачал головой и пробормотал:

— Да, это было круто.

Громадина Фрейднур не то что вовсе не укладывался в его планы, он переворачивал их самим фактом реальности своего существования. Можно не сомневаться, институтское руководство незамедлительно потребует у слоняющихся без дела оперативников разобраться в причинах, а главное, последствиях этой вопиющей во все горло трансмутации. Можно подумать, больше нам заняться нечем!

Да ладно, работа есть работа. Он включил закрытую связь.

— Ау, племя молодое, незнакомое! Отвлекитесь от текучки, объявляю мозговой штурм.

— Почему это вдруг незнакомое? — возмутилась благородная дама Ойген.

— Хорошо, изменю формулировку, — на удивление легко согласился Рейнар. — Не знакомое с начальственным гневом. А как свидетельствует мое нижнее-полушарное образование, он всегда ближе, чем победа коммунизма.

— Разве что-то не так? — удивился Валет.

— Мой юный друг, понятие так и начальственный гнев несовместимы, как те гений и злодейство. Даже если у тебя третье полушарие в голове и еще два резервных заднего ума в придачу, никогда не угадаешь, отчего начальство жаждет твоей крови. Главное — не забывать: оно претендует на содержимое ваших вен и артерий сильнее, чем каракумский упырь, терзаемый хроническим сушняком. А поскольку с сегодняшнего дня вы уже не стажеры, а младшие оперативники, судьба ваша безрадостна и прихотлива. Если вдруг кто не понял, это была торжественная часть и поздравления. Теперь по делу.

Бастиан, спецом для героя дня: предчувствия тебя не обманули, с клинками реально все, как сказали бы на моей родине, шкереберть, полная фигня, в общем. Их не может быть, потому что не может быть никогда. И то, что они существуют, мало что меняет. Поэтому нам предстоит найти, и, подозреваю, обезвредить первоисточник этого добра, в смысле имущества. Лично мне от таких заданий, прямо скажу, на стенку лезть хочется. А когда хочется лезть на стенку, это что? Альпинизм? Не угадали. Правильно, детишки, — это штурм. Пока, слава Богу, мозговой. Но варианты могут быть разнообразные. К ним стоит быть готовыми заранее. Итак, по флотскому обычаю, господа младшие оперативники, жду ваших эпохальных предложений. К вам, прелестная госпожа, это тоже относится.

— Я возражаю против термина «прелестная».

— Это ты с Гизеллой обсуди, — хмыкнул Лис. — В общем, как предложение по делу не катит, думай дальше. Бастиан, тебе первое слово. Буквально, как неугасимому светочу и маяку.

— Ну что вы, — как всегда галантно ответил Ла Валетт. — Какой же я маяк?

— Проблесковый, — не дал договорить Сергей. — Ибо благодаря твоим проблескам ума у нас как раз и образовался этот головняк. Слышал поговорку: «Дурака работа ищет»? Вот с помощью твоего маяка она нас и нашла.

— Я отказываюсь считать себя дураком! — возмутился увенчанный лаврами выпускник Сорбонны.

— И я! — поддержала его Женечка.

— Да и я тоже, — согласился Карел.

— Вот эту теорему, — оборвал их Лис, — мои славные боевые хомячки, вам и предстоит доказать начальству. Я-то по доброте душевной вам поверю на слово. Но по их меркам в оперативники идут преимущественно те, кому не хватило средств на комнату в приличном дурдоме. А потому резво врубайте думалку, если не желаете узреть разочарование на их высокомудрых физиономиях. Кто-нибудь представляет, с какой стороны подойти к проблеме?

— Я пока тут с Фрейднуром разбираюсь. А он есть хочет. Давно. И сильно.

— Ясно, деловое предложение. Женя, у тебя какие-нибудь наметки?

— Честно сказать, никаких, — созналась благородная дама. — Быть может, попробовать расспросить Гизеллу? В конце концов, она накоротке общалась с драконами. Быть может, в их, — она замялась, — мифологии есть какие-нибудь упоминания о подобных мечах и тех, кто мог бы их выковать.

— Сомневаюсь, но попробовать можно. Хотя лучше об этом спрашивать все же не Гизеллу, а Дагоберта. Маменька хлопочет вокруг него, старается лишний раз близко никого не подпускать. Но, возможно, в твоем случае она сделает исключение.

— Это еще почему?

— Потому что будет надеяться, что, узнав поближе ее несравненного сына, ты позабудешь о сэре Жанте и скоро согласишься породниться с ней.

— Но я только что недвусмысленно дала понять…

— Евгения Тимуровна, вы меня пугаете: как это вдруг «женщина» и «недвусмысленно» оказались в одной фразе?

— Это просто какой-то шовинизм! — возмутилась дипломированный психолог.

— Нет, это жизненный опыт. Если сейчас, утерев слезу, ты объявишь Гизелле, что готова пристальнее рассмотреть ее предложение, ежели нареченный не вернется через год и один день, она совершенно естественно воспримет твои слезы как необходимую прелюдию к согласию. А кроме того, может, Дагоберт вовсе и не позарится на тебя. В конечном итоге выбор за ним.

— Вот еще! — фыркнула девушка.

— Стоп, ответ ясен. В общем, Карел, ты там поторопись, дабы потом не пришлось разруливать очередные марьяжные непонятки.

— Погодите, — вдруг вмешался Бастиан. — Карел, ты рассказывал, что в зиккурате видел фреску. Ты ее хорошо запомнил?

— Конечно, — удивился бывший сержант президентской гвардии. — Нас знаешь как учили? Мы, раз взглянув на толпу, должны были сказать, сколько там мужчин, сколько женщин, какого возраста, нет ли подозрительных личностей или тех, что значатся в картотеке зарегистрированных преступников и террористов. А при втором взгляде определить, что изменилось, кто куда сместился.

— Да, да, восхитительно, но я о другом. Если не ошибаюсь, некий человек стоит на двух драконах?

— Да.

— А под драконами хаммари, раздающие мечи абарам?

— Верно.

— Хаммари крупнее абаров, но мельче драконов?

— Так и есть, — удивился Карел зе Страже. — Ты что, тоже видел эту картинку?

— Нет, лишь выстраиваю логические предположения.

— И шо это нам дает? — заинтересовался Лис.

— Примитивные культуры, — пустился в пояснения молодой ученый, — обладают лишь зачатками абстрактного мышления, и фантазии их крайне незатейливы. Мы знаем, что хаммари меньше драконов, именно это можно видеть на фреске.

— Но ведь рисовали не абары, — вставила Женя.

— Вероятно, так. Но рисунок явно сакральный, и потому абары не допустили бы искажений. Стало быть, можно предположить, — все также задумчиво продолжил Бастиан, — что некто, стоящий на драконах, имеет такое же соотношение с ними, как они, хаммари, с людьми.

— Разумно, — согласился Лис. — Карел, опиши-ка подробнее этого индивидуума, использующего драконов вместо лыж.

— Да что там описывать: длинная борода в завитушках, глаза навыкате, нос плоский, азиатского типа, одет во что-то вроде кольчуги…

— Кольчуги или чешуйчатой брони? — уточнил Ла Валетт.

— Чешуйчатой брони, — после недолгой задумчивости согласился сэр Жант. — Ты откуда знаешь?

— Догадываюсь. А на голове у него нечто вроде шлема, похожего на рыбью голову?

— Снова в точку.

— Похоже, я знаю, кто это.

— Ну-ка, ну-ка.

— Эйа, по-другому Энки — древний бог Месопотамии. По мнению шумеров, он был отчасти человек, отчасти рыба, вернее, речное чудище.

— Совсем как папаша Меровеев, — констатировал Сергей. — Только здесь чудище было морское.

— Ну да, так и есть. Этот бог создал людей из глины, научил их ремеслам и какое-то время был господином земли, но потом и, между прочим, без особого желания уступил это место своему брату Энлилю. А сам перебрался в мир подземный. Или… — магистр Сорбонны на мгновение задумался, — может, не совсем подземный… Занятно… похоже, я догадываюсь, в чем дело.


Стражники у дверей мадам Гизеллы старались не видеть ничего, что прямо не касалось их службы. Люди здесь ходили знатные, могущественные, не дай бог заполучить такого себе в недруги. Потому сейчас они смотрели вдаль, усиленно стараясь не замечать жену великого казначея и ее элегантного собеседника.

— Мэтр Бастиан, мэтр Бастиан, вы о чем-то задумались? Вы обещали помочь мне. — Дама Брунгильда выжидательно глядела на менестреля, точно надеясь увидеть, как тот выхватит из рукава волшебную палочку, взмахнет, и мадам Гизелла, радостно выскочив из своих апартаментов, кинется ей на шею.

— Так и есть, сударыня, — куртуазно склонил голову Ла Валетт, искоса глядя на стражников у дверей государыни, прикидывая, насколько тихо стоит говорить. — Я готов поклясться, что мадам Гизелла и Ойген будут по-прежнему расположены к вам, если вы поведете себя должным образом.

Брунгильда поджала губы, подозрительно поглядела на вдохновенного певца.

— Не забывайте, я замужем.

— Не мне судить, насколько это хорошо, — все так же вкрадчиво промурлыкал галантный трубадур, — но может статься, что нам всем это только на руку.

— Вот даже как? — насторожилась знатная дама. Конечно, в ее обстоятельствах не приходится грезить о женском счастье, но унаследованная от предков хватка прирожденной хищницы неизменно давала о себе знать. Когда нужно было действовать, а не томно опускать глазки, она демонстрировала отменную сообразительность и скорость реакции.

Когда б не годы, проведенные в склепе, Брунгильда несомненно предназначалась бы в жены вельможе, брак с которым должен был бы укрепить положение геристальского дома. Однако этого не произошло. Бракосочетание стало для нее не только неожиданным и неприятным, но и просто оскорбительным. Одно дело какой-нибудь принцепс, дукс, на худой конец могущественный барон, тут хоть понятно, зачем жизнь свою губишь, хоть потомки займут высокое положение. Но ремесленник, пусть даже и сказочно богатый, — нет, от этого замужества вообще никакого толку. Теперь же, когда выяснилось, что хотя бы косвенно, но этот брак послужил охлаждению ее отношений с государыней, тлевшая в душе неприязнь к мужу вспыхнула ярким пламенем, будто уголья, раздутые ветром.

— Чего же вы хотите? — понижая голос до шепота, произнесла она.

— Лишь того, что пойдет на пользу всем нам.

— А если точнее?

— Насколько мне известно, вы никогда не любили мастера Элигия.

— Я даже не смотрела в его сторону, но что из того?

— Если вы не желали этого брака, значит, на то была воля брата?

— Да. — Брунгильда нахмурилась, вспоминая «сватовство» казначея.

— И сразу после этого Пипин загадочно исчез из подземелья. Вам это не кажется странным?

— Не сразу после, а чуть ранее того. Но когда этот ловчила ко мне пришел, в руках у него было послание от брата, скрепленное его печатью. Ты полагаешь, Элигий помог ему бежать?

— Без сомнения. Он вложил в это дело некоторое количество золота и получил хорошие проценты: ему достались вы, а заодно и все наследство геристальского дома. Но меня интересует другое: ваш брат тоже умеет считать на несколько шагов вперед, и если согласился на подобный обмен, то, видимо, знал, как себя обезопасить, иначе бы не стал заключать подобную сделку.

— Может быть, и так.

— Я уверен, что так. Но если Пипин жив и здоров, наверняка Элигий знает об этом. Очень непредусмотрительно было бы упускать из виду такую очевидную угрозу. Вряд ли могущественный Пипин Геристальский согласится просто так отдать свои богатства и забыть о них. Раскаяние — это не его сильная черта. — Благородная дама кивнула, подтверждая слова Бастиана. — Однако если сегодня оба эти человека живы и здравствуют, это может означать лишь одно — они в сговоре, и этот сговор против государя и, конечно же, мадам Гизеллы.

Брунгильда просияла.

— Если мы раскроем этот заговор, повелительница вернет мне былую милость.

— Ни минуты не сомневаюсь, — подтвердил ее догадку менестрель.

— Но, — лицо женщины помрачнело и губы недобро сжались, — Элигий отправляет меня в Форантайн, — тихо добавила она, мельком оглядываясь на покои государыни. — Он не желает видеть меня в Париже. Я хотела просить заступничества.

— Полагаю, если Пипин жив, он постарается держаться поближе к своему родовому гнезду. Там его почитают как законного господина, а значит, при случае он легко сможет вернуть себе замок, сделать его мощным укреплением. Более того, допускаю, что это лишь часть сговора.

Благородная дама Брунгильда задумалась, оценивая правдоподобие сказанного.

— Может быть, и так.

Менестрель благодарно кивнул.

— Надеюсь, сударыня, вы не будете против, если я скрашу тоску вашего изгнания и последую в Форантайн вместе с вами?


Глава 5

Большой хищник легко умещается в маленьком оптическом прицеле.

Полковник Хайрам Бердан

Монах склонился над раненым. С той поры, как юношу перенесли из леса под благословенные своды аббатства Святого Эржена, смиренная братия не находила себе места от волнения. Еще бы: жертвой разбойников оказался не абы кто, не заезжий барон или простой ратник, а сын Пипина Геристальского! Не беда, что незаконнорожденный — кровь сама говорит за себя, единый росчерк пера его святейшества — и все изменится в единый миг. Не беда, что сам майордом нынче в опале — завтрашний день может повернуть все по-иному. Редко ли такое случалось прежде? Как уж тут ни крути, ссориться с такими людьми не след. Да и тетка этого юноши — дама при дворе влиятельная, всяко за племянника заступится, если что. А тут и заступаться не нужно — герой! А герою следует оказать всяческий почет и внимание.

Потому, наскоро обработав лечебными мазями побои мастера Освальда, благочестивые клирики бережно перенесли защитника угнетенных в монастырскую лечебницу и занялись им с такой энергией, будто от его выздоровления зависело спасение их бессмертных душ. Слава Всевышнему, милосердной Деве и лично Святому Эржену, раны оказались неглубокими, кости целы, а синяки от побоев — велика ли беда?! На таком молодом крепком теле этакие следы жизненных неурядиц сходят так же быстро, как исчезает пугающая тьма с первыми лучами солнца. Немного бодяги, немного молитв — и дело сделано. Но главное — молитвы! Они ведь тоже в своем роде бодяга, только для души…

Наступил час, небеса явили милость, и отважный юноша пришел в себя. Едва открыл он глаза, как принялся за дело с неуемной энергией, свойственной всем представителям геристальского дома.

— Где я? — разглядев в убогом свете масляного шандала склонившегося над ложем монаха, еще слабо, но уже напористо спросил он.

— В аббатстве Святого Эржена, сын мой.

— Понятно. А где сам аббат?

— С позволения сказать, в Реймсе, — перебирая четки, ответил «медбрат».

— Во имя шпор святого Георгия, что он там делает?! В монастырских владениях лютуют какие-то прохвосты, а его преподобие спокойно прохлаждается в Реймсе!

— Но позвольте заметить, монсеньор, аббат в том месяце получил назначение коадъютором при архиепископе реймсском и ныне вступает в должность. Быть может, он и не в Реймсе вовсе. Сами понимаете, епархия велика, а он должен объехать множество храмов и монастырей, дабы лично проинспектировать…

— Все, все, все! Я позволил и уже достаточно заметил. — Шарль резко поднялся с застеленного медвежьей шкурой топчана, поморщился от боли и продолжил: — Пока его преподобие объедет новое хозяйство, пока в каждом храме отслужит мессу, рак на горе не то что свистнет, а научится высвистывать «Аве Мария» на три голоса. Оставим пустые речи. К делу! Где мое оружие и одежда?

— Одежда сильно изодрана, залита кровью, но кольчуга, пояс и меч в целости. Даже странно.

— Забудь о странностях, на все воля Господня, — резко прервал монаха геристальский бастард. — Надо действовать как можно скорее. А не то лесные душегубцы наберут силу, их банда прирастет всякой сволочью, и наша тихая округа превратится в разбойничий вертеп.

— Мы уже думали писать об этом в Реймс, — смущенный напором больного, стал оправдываться святой отец. — Но кто доставит послание? У нас всего лишь три стражника, выделенных из гарнизона лесной крепости, а смиренные братья опасаются самолично отправляться так далеко. Увы, злодеи столь богохульны, что не видят разницы между особами светскими и духовными. Вот только вчера они изловили и ограбили брата Эрминия, который продавал образки в окрестных селениях. Его отдубасили, почти как вас, требовали сказать, где хранится монастырская казна. Даже в этих стенах, даже имея стражу, мы трепещем, ибо эти порождения антихриста со дня на день могут напасть и на само аббатство.

— Ерунда. Теперь я возьму защиту обители в свои руки. Вот увидите, аббатство будет в полной безопасности, — отмахнулся Шарль из Люджа, разминая широкие плечи, точно готовясь в бой. — Этим утром я отправлялся к вам привезти дары в благодарность за возвращение из похода на абаров, но вовремя не прибыл обратно. Готов поставить на кон свою голову, нынче же ночью, в крайнем случае, к заутрене, тут будет весь мой отряд. Я оставлю дюжину храбрецов охранять святую обитель от негодяев, сам же возьму послание, а лучше так и вовсе кого-нибудь из вас, и отправлюсь в Реймс, а оттуда в Париж. — Глаза юноши гневно сверкали, и кулаки сжимались в поисках вражьего горла. — Проклятье, кесарь должен направить сюда отряд, чтобы изловить мерзавцев и развесить их вдоль дороги!

Пока мой отец правил в этих землях, такого здесь не было и в заводе. Ну, да ничего, сволочам, которые думают, что в Нейстрии больше нет хозяина, придется горько разочароваться — теперь я заставлю этих злодеев почитать силу геристальского дома. Они все у меня станцуют, не касаясь земли ногами. Итак, пишите, к утру послание в Реймс должно быть готово. Вы поедете вместе со мной.

— Но… Но я…

— Это излишне. Все ваши причины — полная блажь. Как вас звать?

— Брат Ленард, с вашего позволения, — ошарашенно пролепетал монах.

— Вот и прекрасно. Сейчас же отправляйтесь спать. Как только прибудет мой отряд, едем в Реймс.

— Но вечерня, заутреня?..

— В монастыре хватает тех, кто это сделает за вас. А вы, святой отец, спасете душу иным образом. Итак, еще раз: к утру должно быть послание, а вам надлежит быть отдохнувшим и готовым к дальней дороге. Я все сказал. — Шарль из Люджа небрежным жестом указал на дверь, точно позволяя слуге удалиться. — Ступайте.


К вечеру и впрямь в туманной дымке замаячил лес. Унылая степь, тянувшаяся от него до самых гор, казалась вымершей. Все, что могло спрятаться при одном только звуке шагов Фрейднура, спешило залезть в норы, все, что спрятаться не могло, уносилось прочь, не желая попадаться на глаза великану.

— Я хочу есть, — гудел он, будто в пустую винную бочку. — Я очень хочу есть. Я сейчас кого-нибудь съем.

Карел зе Страже не был новичком в ратном деле и потому быстро нашел верную тактику: куда бы ни поворачивался гигант, сэр Жант моментально оказывался у него за спиной.

— Где еда? — недовольно гундосил огроменный детина, из-под руки созерцая бескрайние степные просторы. И вот, когда начало темнеть, наконец впереди показались деревья. — Там должна быть еда, — радостно сообщил Фрейднур и бегом устремился в чащу. Деревья, уже десятки лет стоявшие на одном и том же месте, не разделяли его прыти и даже, на беду себе, не подумали расступиться. Удар по стволу лапищей в одну сторону, еще один удар в другую — сосны толщиной в обхват переломились с хрустом, будто пережаренные чипсы. Карел изрядно отстал, но сбиться с пути было невозможно, за спиной Фрейднура оставалась широкая просека, вернее, пролом.

— Ага, олень! — раздался впереди радостный клич великана. — Не убегай, олень, я буду тебя есть!

Вовсе не обрадованный такой перспективой, лесной рогоносец припустил со всех ног, но даже со своими четырьмя он не мог сравниться в скорости с бароном-переростком. В конце концов, сэр Жант видел это собственными глазами, несчастный зверь взметнулся над лесом, с ужасом ревя и перемалывая копытами воздух, затем рухнул наземь, и впереди послышалось радостное чавканье. Нурсийского принца невольно пробрала дрожь. Не то чтобы его побратим был отягощен избытком светского воспитания, но прежде оленей живьем он в пищу все же не употреблял. Карел осторожно приблизился, стараясь держаться с наветренной стороны. Но уловка не удалась: гигант немедленно почуял претендента на честно пойманную добычу, с размаху грохнул себя кулаком в грудь, зарычал и начал оглядываться в поисках обидчика, чтобы обогатить свой обед второй переменой блюд. Но такого вблизи не оказалось. Различив побратима среди выкорчеванных деревьев, великан расплылся в радостной улыбке, будто прежде и не подозревал о его присутствии поблизости. Затем всполошенно хлопнул себя ладонью по лбу.

— Ой, а еда-то кончилась. Сейчас я тебе еще что-нибудь поймаю.

Он огляделся, стараясь в надвигающихся сумерках разглядеть еще какую-нибудь живность.

— Не надо, я сам как-нибудь, — попытался было возразить Карел, но тщетно. Фрейднур уже наметил очередную жертву и, снова ломая деревья, устремился за ней в погоню.

— А ну, стой! — пугая живность, ревел он. — Мы тебя будем есть.

Богемец схватился за голову. Ему доводилось слышать про заколдованного принца, которого должна была поцеловать красавица, чтобы вернуть прежний облик или хотя бы превратить во что-нибудь стоящее. Но это был явно не его случай.

— Не надо, Фрейднур! — закричал сэр Жант вслед быстро удаляющемуся гиганту. — Погоди! — Это слово едва слетело с его губ, когда вдруг он почувствовал спиной тяжелый давящий взгляд. Стараясь двигаться как можно спокойней, Карел повернулся и увидел перед собой крупного, пожалуй, слишком крупного волка. Тот глядел не отрываясь, будто гипнотизировал чужестранца. За ним из-за поломанного ствола появился еще один зверь, потом еще два с другой стороны…

— Опять волки! — Сэр Жант отступил на шаг, вспоминая не слишком давнее знакомство с Дагобертом и его мамашей. — А ну-ка проваливайте подобру-поздорову! — Мечи, оба — и свой, и Фрейднура — с тихим шелестом покинули ножны. — Ну-ка, кто первый? — Звери выжидательно глядели на принца Нурсии, вовсе не горя желанием близко знакомиться с булатной сталью, но и не пускаясь наутек. — Сейчас я кому-то хвосты-то поотрубаю, — пригрозил Карел, запуская пропеллеры клинков. — А ну, кыш отсюда!

Ему показалось, что вожак стаи как-то неестественно оскалился, будто улыбаясь. Затем мощный волк крутанулся, точно проверяя, на месте ли хвост, перевернулся через голову, и через мгновение перед сэром Жантом стоял Баляр в широком одеянии из волчьего меха. Вслед за ним подобный маневр совершили прочие звери, и вскоре на усеянной обломками деревьев прогалине расположились полторы дюжины невров.

— Ты что ж дудку-то не смастерил? — радуясь встрече, попенял сын властителя лесного народа. — Я же тебе говорил.

— Не успел, — все еще не имея сил осмыслить стремительный бег событий, пробормотал Карел зе Страже. — А вы что это тут делаете?

— Охотимся, — в свою очередь удивился Баляр. — Мы всегда так охотимся. Мы же невры!

— А-а, — в обалдении протянул нурсийский принц. — Ну, раз вы — они, тогда да, тогда конечно. Но мы же друзья? — на всякий случай уточнил он.

— Конечно, что за вопрос?! Я всегда буду помнить, чем тебе обязан. И они все тоже. — Баляр обвел рукой нахмуренных охотников. — Вот только скажи, что это нынче происходит в чаще?

— Это Фрейднур так преобразился. Он только и делает теперь, что пищу ловит. Этакую утробу попробуй накорми!

Невры что-то загомонили, недовольные переполохом в своих охотничьих угодьях.

— Стало быть, все еще хуже, чем я думал, — печально вздохнул волчий берендей. — Но тут уж есть как есть. Мой народ просит тебя, и я прошу тебя, как друг, уведи его отсюда. Твой побратим распугает зверье и переломает деревья, нам здесь нечем будет поживиться.

— Как я его уведу, да и куда? До франкских земель мы на драконе не один день летели, а пешком-то и вовсе железные сапоги до дыр стопчешь, и то не дойдешь. А дорогой ему что-то есть нужно. Он сейчас оленя в один присест умолотил, как так и надо, и, похоже, не наелся вовсе.

— Да, непростое дело.

— Конечно, непростое. У него в голове, кажется, все перемешалось: то он злобный хаммари, то славный франкский барон. А что будет в следующий миг, так и вовсе не угадаешь.

— Я тебе ничем помочь не могу. — Баляр покачал головой, погружаясь в раздумья. — Тут волхвы нужны, шаманы… Хотя можно попробовать, если приятель твой послушает мою речь и пойдет, куда скажу.

— Меня он, кажется, слушает. Я попытаюсь увести.

— Вот и хорошо. — Баляр потер руки. — Но помни, если ты решишь вернуться с ним в эти места, то больше я не встречу тебя как друга.

— Так что, дудку можно больше не делать? — разочарованно поглядел на лесного человека нурсийский принц, указывая на свой дорожный посох.

— Давай сюда, — резко оборвал Баляр. — Сейчас мы исчезнем, твой дружок, кажется, уже кого-то поймал, возвращается. Дальше идите по волчьему следу, он приведет вас на широкую поляну, окруженную семью раскидистыми дубами. Ложитесь там спать и ничего не опасайтесь. Постарайся все же, чтобы этот громила больше не портил нам охоту.

Он вновь крутанулся на месте, перекинулся через голову и обернулся волком. Еще мгновение, и стая исчезла в чаще.

— Что там они придумали? — недовольно пробурчал Карел. — Ладно, ночевать все равно где-то надо.


«Безделье губит армию не меньше, чем сражение», — любил приговаривать Камдил, не раз в годы совместных операций возглавлявший различные войска. Теперь эта участь выпала его напарнику, всю жизнь избегавшему подобной чести. Но, ничего не поделаешь, изо всех сил стараясь представить себя грозным Вальдаром, Сергей прохаживался вдоль строя баронских отрядов, которым выпала высокая честь охранять мир и покой во франкских землях.

Властители замков и обширных угодий, приведшие в Париж сотни оружных людей, поглядывали на него с плохо скрытым недоумением. Всякий знал, что этого кривоносого сухощавого верзилу в балладах именуют едва ли не отцом победы над абарами. А ведь никто из баронов, сражавшихся подле Дагоберта в тот день, не видел его на поле боя. Многие готовы были поклясться, что он появился в шатре кесаря лишь после кровавой сечи, и потому свалившиеся на чужеземца почести воспринимались ими как личное оскорбление. Собравшись у костров военного лагеря, командиры отрядов тихо ворчали, что, видимо, Гизелла решила стать «веселой вдовушкой», и кривоносый просто-напросто ее избранник. Эти толки не прибавляли командиру баронской гвардии почтения и не гарантировали преданности.

Теперь же, когда речь зашла о назначении дукса — главнокомандующего франкским войском, на Лиса и вовсе начали поглядывать искоса, подозревая, что красавица Гизелла пожелает видеть на этом посту верного лично ей чужестранца. Конечно, среди тихих речей, раздававшихся у костров, звучали и другие: что Рейнар и его соратники спасли юного Дагоберта и посадили его на трон, что именно этот чужак смог раскусить заговор коварного майордома и помешать ему. В ответ слышались заверения, что никакого заговора не было и в помине, что все это поклепы на первейшего вельможу Нейстрии и измышления врагов, чтобы добиться власти, опутать юного кесаря сетями, а может, даже и женить на красавице Ойген, которая тоже весьма необычная девица.

И вот теперь длинный кривоносый нурсиец прогуливался мимо баронских отрядов, напустив на себя вид столь грозный и суровый, как будто и впрямь имел право раздавать здесь команды. Между тем Сергей остановился, понимая, что дальше этак гулять не имеет смысла, и повернулся к замершим в ожидании шеренгам.

— Товарищи солдаты! — совсем как в давние годы после окончания училища, рявкнул он. Затем, увидев изумленные лица, добавил: — Ну и всякие там господа бароны! Сегодня будем заниматься строевой подготовкой. Я видел ваши передвижения на поле боя — это разрыв сердца на портянки. Смех и слезы! Причем смех врагов и слезы матерей. Вместе вы сила, а в другом месте вам лучше не оказываться. — Он поднял кулак. — Вот как эта штуковина. А если отогнете палец, так его можно сломать одним движением. — Бойцы невольно попятились, видимо, полагая, что диковинный чужестранец сейчас же начнет ломать им пальцы. — Стоять! Команды «вольно» не было. Сегодня отрабатываем прохождение сомкнутым строем и повороты в движении. Отряд обязан действовать как единый механизм, — сурово объявил Лис и тут же понял, что его слушатели вряд ли когда-либо видели механизмы. — Словом, копейщики — вперед, сомкнуть щиты.

Бойцы, привыкшие действовать организованной толпой, в рассыпном строю, с ревом наскакивая на противника и рубя его от души, несколько оторопели, но все же поспешили выполнить приказ.

— Первая шеренга, копья вперед, вторая — на уровне плеч, бейте противника сверху. Вперед-назад, вперед-назад, третья линия поддерживает вторую. Лучники прикрывают фланги. Всякие там рубаки с топорами и саксы с скрамасаксами — позади первых трех шеренг. Когда в строю противника появляется брешь — вклиниваетесь туда и рубитесь с хеканьем. Все ясно?

Судя по лицам слушателей, они разобрали почти все слова, но не смогли уловить в них смысла. При первой же попытке выполнить указанное построение отряды сбились в кучу, превращая довольно грозное войско вполне внушительного вида в невнятную толпу вооруженного сброда.

— Это шо, армия? Это стадо баранов! — гневно закричал Лис и тут же пожалел о сказанном. Дотоле стоявшие перед ним франки не владели техникой боя римских легионов или швейцарских баталий, но каждый был отменным рубакой и вольным человеком. Услышав столь нелестное высказывание в свой адрес, каждый в этой толпе немедля повернулся и с недвусмысленно угрожающим видом начал двигаться в сторону обидчика, желая уточнить, кого это он назвал бараном? Слова команд заглушались общим ропотом. В голове Сергея ополоумевшей стаей белок носились идеи, как остановить спонтанный бунт. Горько ныло под ложечкой: «Да, у Камдила такого бы не произошло».

— Всем стоять, остальным строиться! — кричал он, но безрезультатно. Вдруг общий гомон стих, будто отрезало. Лис оглянулся: позади, стоя в стременах скакуна, высился Дагоберт. Он в полном безмолвии глядел на происходящее так, будто приехал лично посмотреть, что это за шум. И шум пропал, исчез сам собой. Воины в почтительном молчании преклонили колена перед государем.

— Встаньте, — все так же спокойно и буднично скомандовал кесарь. — Встаньте и учитесь воевать. Делайте, как он говорит. А вас после воинских занятий прошу ко мне.

Лис поклонился, стараясь скрыть невольную досаду.

— Всенепременнейше, мой государь.


Глава 6

Голод не тетка, наследства не оставит!

Молодой повеса

Карел почесал затылок. Там, где только что крутилась волчья стая, теперь не осталось даже следов. «Вот это да!» — пробормотал он, на всякий случай ущипнул себя, чтобы проверить, не заснул ли ненароком в тени великого древа и не снится ли ему эта странная дребедень. Щипок получился вполне реалистичный, но еще более неопровержимым доказательством бодрствования послужила преизрядная туша матерого секача со свернутой шеей, рухнувшая к его ногам буквально с небес.

— Держи, — почти ласково пророкотал Фрейднур, — я тебе свинку поймал.

Нурсийский принц обалдело поглядел на «свинку». Десяток крепких парней вряд ли съели бы ее в один присест. Но, впрочем, судя по лицу великана, он и сам бы не отказался слегка перекусить.

— Погоди, сейчас поджарю, — оглядываясь, чтобы найти место для кострища, сказал нурсиец.

— А я хворосту наберу, — закивал Фрейднур и, радуясь, что нашел себе дивное применение, живо начал выкорчевывать сосны и складывать их в кучу.

— Постой, больше не надо! — взмолился Карел, вспоминая не слишком дружелюбный разговор с вожаком стаи. — Ты и так довольно дров наломал.

— Я молодец, — Фрейднур расплылся в широкой добродушной улыбке, затем уселся на землю, объявил: — Ты жарь, я буду спать. — И через мгновение оглушительно захрапел.

Сэр Жант вздохнул с невольным облегчением и принялся свежевать тушу, но вдруг почувствовал, как устал, как мутится в голове и мысли путаются все сильней и сильней. На мгновение нурсиец прислонился лбом к кабаньему боку и увидел… Из-за дерева выступил древний старец с длинной, не седой, а какой-то пепельно-серой бородой, в одеяниях из волчьих шкур и головой матерого волка вместо чародейского колпака. Неизвестный опирался на длинный сучковатый посох. Впрочем, если хоть немного присмотреться, то это были вовсе и не сучья, а торчащие во все стороны волчьи клыки. Венчал эту диковинную «трость» пустоглазый череп свирепого зверя. То ли вырезанный из дерева, то ли вполне настоящий.

«Снится, — подумал Карел, — или нет?» Между тем старец обвел посохом широкий круг, словно огораживая место отдыха спящего гиганта и его спутника, уселся по ту сторону «ограды», начал что-то распевно бормотать себе под нос. «Наверное, все же снится, — решил сэр Жант. — Тогда почему глаза открыты?» — И почувствовал, как сами собой опускаются потяжелевшие веки. Теперь даже храп Фрейднура, заставлявший лесное зверье обходить место их стоянки тридесятой дорогой, не мешал ему, тело настоятельно требовало отдыха.

Но сон получался какой-то странный, чтоб не сказать диковинный. Карел даже удивился, что такое может быть. Уже знакомый пейзаж с обломанными и выкорчеванными деревьями вовсе никуда не девался. Разве что старик с посохом будто растворился в сумерках. Но лес вдруг отчего-то начал медленно вращаться, будто кто-то вывинчивал обрисованную незнакомцем площадку, вывинчивал быстрее и быстрее.

У Карела, впрочем, как и любого, прошедшего жесточайший отбор в президентскую гвардию, никогда не было проблем с вестибулярным аппаратом, но все же и он почувствовал, что его изрядно укачивает. Наконец лес остановился. Но легче сэру Жанту от этого не стало.

В отдалении из-за ствола выглянула одна уродская морда, потом еще две, на этот раз торчавшие из одного туловища, затем с ветки свесилось нечто вроде змеи, усыпанной шипами, с десятком раззявленных пастей, цокавших мелкими зубками по бокам тела.

«О Господи!» — подумал Карел и на всякий случай перекрестился. Ночные мороки, похоже, не заметили этого жеста, во всяком случае, никак на него не отреагировали. Более того, земля совсем рядом с нурсийским принцем вздыбилась, разлетелась комьями во все стороны, из ямы показались две лапищи с когтями, напоминавшими хороший крестьянский серп. Когти легко вонзились в кабанью тушу, пробив крепчайший грязевой панцирь, как папиросную бумагу, и единым махом уволокли секача под землю. Лишившись «подушки», Карел ткнулся лбом оземь и тут же пришел в себя. Из ямы, очень натуралистично красовавшейся в полуметре от него, слышалось довольное чавканье и хруст перемалываемых костей. Твари, одна другой ужасней, продолжали глазеть со всех сторон, не предпринимая, впрочем, никаких активных действий против незваных гостей, но, судя по всему, не собирались исчезать.

«Хаммари!» — осознал сэр Жант и бросился к рокочущему на всю округу боевому товарищу:

— Вставай, дружище, просыпайся, нас окружают!

Что-то небольшое упало возле его ног. Карел наклонился и поднял из травы короткую дудку с семью дырочками. «Надо звать подмогу», — догадался он, набрал в легкие воздуха и попытался издать звук, напоминающий рев боевого рога. Не то чтобы ему это совсем не удалось, но активнее всего на звук отреагировали хаммари — с ревом, писком, визгом, гортанными выкриками и воем, не предвещавшим ничего хорошего, они ринулись на злостного нарушителя ночной тишины. Сэр Жант выхватил меч, но хвост многоглавой шипастой змеи бичом свистнул в воздухе, обвился вокруг запястья и выдернул оружие с той легкостью, с какой верзила-хулиган отбирает леденец на палочке у карапуза-дошкольника. Вслед за этим на сержанта президентской гвардии навалились тяжеленные, будто каменные глыбы, чудища, едва не раскатывая его в плоский блин.

В этот миг краем глаза Карел заметил, как меж чудовищ появился волк-оборотень, на мгновение обернулся человеком, крикнул что-то невнятное и снова исчез.

«Хороша подмога!» — что есть сил пытаясь отстранить от своего лица чьи-то клацающие челюсти, с болью подумал нурсиец. Он готов был дорого продать свою жизнь, вот только среди атаковавшей его толпы не с кем было торговаться. Каждый хотел получить «товар» на дармовщину. И лишь то, что, соревнуясь за главный приз, нападавшие активно мешали друг другу, еще позволило богемскому льву оставаться в живых.

— А ну, что тут происходит?! — громом разнеслось над лесом. Писк, вой и визг стихли и, заполоняя место бессудной расправы, со всех сторон донеслось:

— Вождь! Обещанный вождь, наш вождь!

Хватка последнего из претендентов на «отбивную по-богемски» слегка ослабла, и Карел увидел, как тот размахивает тремя левыми руками, вернее, двумя лапами и одной клешней. Пронзительный писк, который при этом издавал хаммари, не поддавался разумному осмыслению, но хладнокровная система «Мастерлинг» переводила со всей методичностью:

— Обещанный вождь, он, наконец, пришел! Теперь мы победим! Да здравствует наш славный вождь!

— Не слышу ответа! — ревел Фрейднур, высматривая, что из всего этого, движущегося вокруг, можно съесть. Толпа расступилась, и на образовавшуюся поляну выбрело нечто на четырех ногах, однако без головы. Если быть точным, головы были, они венчали две мускулистые руки, торчавшие из безголового торса.

— Приветствуем тебя, о наш вождь и избавитель! — заговорил правый «кулак».

— Нет, это я приветствую тебя, наш вождь и избавитель! — перебил левый. — Ты поведешь нас в бой, и мы сокрушим всех! Мы вернем свою родину!

— Слава хаммари! — залилась в истеричном вое ликующая толпа. И тут же взревела себе в ответ: — Хаммари слава!

— Мы приготовили для тебя кровавую жертву, наш вождь! — гордо объявил правый кулак, облизывая тройным языком шипастую макушку.

— Хорошую жертву, свежую! — прокомментировал левый кулак, словно в подтверждение слов, качая по-бараньи изогнутыми рогами. — Вот она.

Карел почувствовал, как непреодолимая сила влечет его к Фрейднуру. Он видел подернутые серой поволокой глаза великана, его протянутую руку. Сержант дернулся, пытаясь вырваться из кулака, с удивлением осознал, что виденный им с места ночевки лес заканчивается совсем рядом, до его границы не более полусотни метров. А дальше… дальше расстилается безжизненная, выжженная, точно сковорода, пустыня.

— Эй, эй! — завопил нурсийский принц. — Фрейднур, очнись!

Великан тряхнул головой, будто отгоняя налипшие на глаза ошметки недавнего сна. Взгляд его стал осмысленным, хотя и несколько удивленным. Он расплылся в добродушной улыбке, словно после долгой разлуки увидел старого друга.

— Карел! — взревел он радостно, и тут же лесная прогалина вновь закрутилась, точно ее прикрепили к вентилятору. Когда же она, наконец, остановилась, хаммари не было и в помине, их будто сдуло, унесло центробежной силой. Зато неподалеку стоял Баляр, а чуть поодаль — знакомый уже старец с зубастым посохом.

— Что это было?! — набросился на него нурсиец.

— Не знаю. И он не знает. — Вожак стаи невров мотнул головой в сторону волхва, или уж кем там был сконфуженный бородач. — Такого раньше не происходило.

— Погубить нас хотел?! — Фрейднур занес над оборотнем свою каменную лапищу.

— Остановись! — крикнул нурсиец. — Если бы хотел, давно бы погубил. А что стряслось-то? Как нас закинуло через предел? Ваш этот, — сэр Жант кивнул в сторону озадаченного шамана, — он как, знает?

— Нет. Говорит, вмешалась какая-то могущественная сила.

— Час от часу не легче! Кому это мы, спрашивается, дорогу перешли? И когда успели?! Может, все-таки как-то удастся по-скорому добраться до франкских земель, или придется все же пешком топать? Ты же, вроде, говорил, нам с Фрейдом куда-то идти надо. Так мы готовы!

— Да, придется. Надеялись просто вас перенести туда, откуда в абарские степи пришли. Но до твоей земли, мой добрый спаситель, и малой тропки нет, а вот то, что в голове твоего друга творится… Вроде и не родина ему земли хаммари, а вот как вышло. Но все же он, — Баляр кивнул в сторону длиннобородого старца, — говорит, что есть надежда. Он призвал духов предков, и они проведут гостей по тропам, ведомым им одним.

Это опасные тропы. Они проложены на грани Великого предела и ведут в Долину Изобилия. Мало кто из живых отваживается пройти этим путем. Те же, что проходят до конца, обретают желаемое, чего бы ни пожелали. Если, конечно, вы не испугаетесь и не решите повернуть назад, то сможете уже сегодня обнять родных. Но лучше не пугаться, ибо возврата нет. Покинувший тропу обречен вечно скитаться в безвременье Предела. Ну что, решаетесь?

Шаман пытливо глянул на великана и его спутника. Прямо сказать, невнятные слова о «духах предков и тропах на грани Великого предела» не внушали Карелу энтузиазма, он даже подумал вызвать Лиса, чтобы запросить у него инструкции, но живо представил, в каких именно выражениях «проинструктирует» его разбуженный в такой час Сергей, вздохнул и, оглянувшись на Фрейднура, проговорил:

— Да чего уж там, рискнем.


Элигий расхаживал по комнате своего особняка, оглядывая «дорогого родственника». Тот стоял перед ним, чему-то улыбаясь, статный, широкоплечий, на вид куда старше неполных шестнадцати лет. Эта вечная ухмылка особенно бесила казначея. По его внутреннему убеждению, племянник должен был явиться с понуро опущенной головой и начать оправдываться, изобретая веские обстоятельства, заставившие его покинуть столицу. Не просто покинуть, а покинуть без спроса, без уведомления, точно и не был теперь хранитель казны главой прославленного геристальского дома. По мнению Шарля из Люджа, именно что не был — по-прежнему оставался ремесленником, лавочником, хитростью прыгнувшим куда выше головы.

— Я велел тебе не оставлять столицы! — замирая перед невесть чему радующимся бастардом, прошипел бывший златокузнец.

Шарль презрительно дернул плечом, всем своим видом демонстрируя, что с тем же успехом муж его тетки мог приказывать солнцу не всходить, а луне — приплясывать среди небес.

— Я ездил в аббатство Святого Эржена, — как ни в чем не бывало объявил юнец. — Ибо обещал щедрые дары покровителю нашего рода еще там, стоя лицом к лицу с абарами.

Элигий насторожился. Кому как не ему было знать, что именно близ аббатства скрывается затаившийся до времени Пипин. Но знал ли об этом Шарль? По всему, не должен был. Было предпринято все возможное, чтобы этот вертопрах не дознался.

И вот надо же, какая глупость! Ему самому никогда не приходила в голову идея просто так жертвовать Господу что-либо. Он готов был платить, дорого платить за исполнение задуманного. И платил не раз, так что даже прослыл щедрым человеком. Но отдавать тому, у кого все есть, да к тому же не слишком надеясь на результат — что за нелепое транжирство?!

Но все это пустое! Необходимо как можно скорее найти для Пипина иное убежище. Когда Мустафа вернется из Форантайна, следует послать его на ферму подготовить хозяйский дом для гостя. Там, в тишине лесов, среди ячменных полей никто не потревожит беглеца, а уж десятки его рабов-силачей не допустят к почетному узнику чужаков, как бы те ни звались. Эти выкупленные мавры и абары ни бельмеса не понимают на языке франков, будь ты сам кесарь, для них существует один закон — воля господина.

— Ну и как подношения? — наконец прервал он молчание. — Порадовал ли братию? Это они, что ли, тебя так отходили? — Элигий указал на затянувшуюся широкую царапину поперек щеки.

— Схватился с лесными разбойниками, — с глубоким равнодушием сообщил молодой воин. — И, надо сказать, Святой Эржен снова пришел на выручку.

— Что ж, хорошо, очень хорошо. О чем говорят в тех местах?

— Да все больше судачат о разбойниках, о том, что житья от них не стало и пора извести душегубов, всех до единого. Я отвез прошение смиренной братии в Реймс, архиепископ принял меня, обещал помощь и направил письмо государю с просьбой к Дагоберту послать сильный отряд, чтобы разобраться с лихоимцами.

Шарль расстегнул пару резных костяных пуговиц, вытряхнул из-за пазухи свиток.

— Отряд, — пробурчал мастер Элигий. — Можно подумать, у Дагоберта во дворе стоит десяток таких отрядов и только ждет, куда отправиться. Пусть местный правитель разбирается с разбойниками.

— Правителем был мой отец, а он невесть где, — с печальным вздохом, но гордо напомнил Шарль из Люджа, пряча свиток.

— Хорошо, — казначей придал лицу выражение, как ему представлялось, высокой государственной мудрости, и протянул руку. — Давай послание, я передам.

— Я сам отдам его. — Бастард продолжал улыбаться как ни в чем не бывало. — Это мое дело.

Элигий пожалел, что рядом нет верного Мустафы. С каким бы удовольствием он приказал оглушить дерзкого юнца и ночью, когда город уснет, выкинуть в Сену. Когда б он не был так нужен, чтобы держать Пипина на привязи… Впрочем, теперь, похоже, на привязи нужно держать самого мальчишку.

— Ладно, — наконец выдавил он. — Сейчас я пойду во дворец, отправишься со мной. Мы попытаемся что-то предпринять для спасения аббатства и округи от лесных злодеев. И будь почтителен с государем.

Шарль смерил его насмешливым взглядом — уж точно не вчерашнему ремесленнику учить сына первейшего вельможи франкских земель хорошим манерам. Элигию хотелось резко ответить на эту молчаливую насмешку, но он сдержался. «Зачем множить распри? — подумалось ему. — Юнец горяч, и это хорошо. Такой не потерпит над собой ничьей власти, кроме, пожалуй, кесаря. А уж если заставить его подчиняться чужестранцу, то и вовсе может затеяться небольшой заговор. — Ему вспомнились вчерашние слухи, что якобы днем на Марсовом поле баронские войска едва не подняли мятеж против Рейнара. — Если дать смутьянам такого главаря, — он искоса поглядел на юного геристальца, — то в какой-нибудь лесной чаще нурсийского выскочку могут найти не совсем живым.

Гизелла взгрустнет немного, однако скоро утешится, а труп оплачут, похоронят, да и спишут на разбойников. А если докопаются до истины, то вся вина на Шарле. Стало быть, ему и ответ держать. Казначей же обязан печься лишь о государственной пользе, а не о всяких пустяках вроде сведения счетов между неразумными родичами».

— Запомни, — делая вид, что пропустил насмешку, с величественной назидательностью проговорил хранитель казны, — впредь ты не должен ослушничать. Я желаю тебе лишь добра, желаю видеть дуксом франкской армии. А далее — кто знает, и майордомом. Не препятствуй мне в этом замысле. Ибо молодость твоя и горячность способны истребить на корню плоды моих трудов.

Шарль из Люджа чуть склонил голову, будто подтверждая, что не прочь стать дуксом и майордомом.

— После доклада у государя отобедаешь, получишь мои распоряжения и отправишься в Форантайн.

— Но если государь повелит мне иное?

— Не заблуждайся, у Дагоберта есть верные слуги и помимо тебя. Вчера в замок отправилась твоя дорогая тетушка, моя нежно любимая супруга. Ее охраняет Мустафа и еще несколько моих людей, однако они нужны мне здесь. Ты же со своим отрядом укрепишь гарнизон Форантайна и будешь дожидаться там войск, посланных Дагобертом. А я уж позабочусь, чтобы ожидание не затянулось.


Тронный зал дворца кесаря франков был почти безлюден. Под его гулкими сводами, втягиваясь сквозь круглые слуховые отверстия, будто ища выхода и не находя его, подвывал ветер. Ему не было дела до юного государя и его сухощавого кривоносого гостя.

— Эти люди не станут воевать так, как ты их учишь, — с обычной прохладцей объяснял Дагоберт. — Они не держат строй, поскольку в строю не покроешь себя воинской славой. Победа достается всем, но каждый барон, несомненно, желая общего триумфа, в душе тревожится лишь о собственном прославлении и выгоде. Все его ратники в схватке помогают ему в этом и получают за это часть трофеев. А ты хочешь заставить их забыть все, к чему они привыкли.

Лис поглядел на Дагоберта, предчувствуя увольнение с занимаемой должности и стараясь скрыть невольную радость. Ему и прежде-то вовсе не улыбалось командовать бандами кичливых баронов, а уж сейчас, когда дело требовало свободного перемещения, так и вовсе.

— Не, ну это уж как в ваших краях водится, пусть хоть вприсядку хороводы перед вражинами злыми водят. При случае это ж не мне люлей навешают, а вам по всему фронту наваляют.

Ваша доблестная мамаша поставила меня командовать гвардией, я о том не просил. Уж явите милость, государь, воюю, как умею, пока что жалоб не поступало. Вам тут виднее. У нас в Нурсии воюют так, у вас сяк. Стало быть, мне с этим сяком делать нечего.

Шо я вам скажу: трон у вас есть, победу мы одержали, теперь можно и в отставку, и на просторы родной Нурсии. Эх, как там они без меня?

— О вашей Нурсии во всем свете никто слыхом не слыхивал, — без малейших эмоций ответил Дагоберт. — И об этом знаю уже не только я. Кардинал Бассотури вчера настоятельно интересовался происхождением вашим и ваших друзей. Он вскользь намекнул, что причисление моего отца к лику святых несколько задерживается в связи с тем, что непонятно, люди вы или демоны в человеческом облике, пришедшие из адской бездны. Сами понимаете, к чему может привести столь настойчивый интерес. Конечно, я назвал его слова бессмыслицей, однако не думаю, что он мне поверил.

— Вот как оно все выходит. — Лис наморщил лоб, изображая глубокую озабоченность на хитром лице. — Мало того, что родины у меня не осталось, так еще и церковники нашими шкурками заинтересовались. Спасай после этого Европу от нашествия!

— Пока вы состоите на моей службе, никто не посмеет вас тронуть, — вскользь обронил Дагоберт. — В свое время вы защитили меня, сейчас я возвращаю этот долг. Но рекомендую хорошо подумать и не торопиться к неведомому дому. Что же касается вашей просьбы освободить вас от командования, я согласен. Я непременно подумаю о новом назначении для вас.

— Вот спасибо, премного благодарен, — начал Сергей.

В этот миг в дверь деликатно постучали, и почтительный дворецкий, склонив перед государем седую голову, объявил:

— К вам с докладом мастер Элигий и его племянник, Шарль из Люджа!


Глава 7

Всегда выбирайте самый трудный путь — на нем вы не встретите конкурентов.

Шарль де Голль

Дорога из Парижа в Форантайн казалась Брунгильде верхом уныния и тоски. Ей вспоминалась недавняя встреча с Гизеллой. Как и обещал вездесущий менестрель, государыня не держала зла на свою пусть и своенравную, но верную служанку, и, хотя была несколько суховата в общении, все же изъявила жене казначея свою благосклонность, пожелав доброго здравия и семейных радостей. Правда, услышав о намерении Элигия отправить ее в родовой замок, Гизелла не усмотрела в том ничего предосудительного, сказала, что удел жены повиноваться мужу, что в это время года в Форантайне должно быть восхитительно и значительно тише, нежели в столице. Вместе с тем она заверила, что непременно призовет ее к себе, лишь только сочтет нужным. Последнее утверждение звучало довольно расплывчато, однако вселяло надежду. Теперь, как и говорил Бастиан, следовало доказать ей и кесарю свою преданность и, главное, полезность.

В мыслях о том, как бы это получше сделать, Брунгильда ехала шагом на резвой арденской лошадке, недовольной неспешным аллюром. Буланая кобылка мотала головой, словно желая показать, что ей, наследнице крови славных коней, еще божественным Цезарем признанных лучшими для тяжелой кавалерии, зазорно плестись, подобно понурой водовозной кляче. Но выбора не было, хозяйка вовсе не желала резво носиться меж полей и рощ, обжигая себе щеки ветром и глотая встречных мошек вместо завтрака.

За всадниками, составлявшими конвой, или, если смотреть со стороны, эскорт супруги верховного казначея, неспешно катили возы со слугами, одеяниями, бочонками вин — словом, тем, что могло пригодиться высокородной даме в дальнем странствии. Округа полнилась многообразием звуков: скрипом колес, дребезжанием упряжи, ржанием недовольных ярмом лошадей, окриками возниц и ленивой перебранкой служанок, изнывающих от дорожного безделья.

Брунгильда глазела по сторонам, изо всех сил пытаясь убедить себя, что ей приятно любоваться окрестными пейзажами, будь они неладны. Перекинуться словом было не с кем, слуги, приставленные к ней супругом, едва владели франкским наречием, и в этом смысле превосходили стражников, которые знали от силы десяток слов. Как-то еще утром, когда они только выехали из Парижа, ей захотелось достать водяную лилию, доверчиво раскрывшуюся на тихой воде пруда, и она было направила туда лошадь. Стражник, темный, как майская ночь в новолуние, тут же безмолвно преградил ей путь. Она нахмурилась и заявила, что желает получить цветок, но тот лишь повращал глазами и попытался объяснить жестами, что не понял ни слова. Подъехавший Мустафа несколько скрасил обстановку, перевел неусыпному стражу приказ хозяйки, а заодно попросил впредь, если будет какая-либо просьба, обращаться к нему, ибо никто из военных слуг почтеннейшего господина Элигия не говорит на языке франков.

Да, да, он так и сказал — «просьба!» — как будто сестра майордома, пусть даже и опального, жена верховного казначея должна о чем-то просить какого-то мавра-вольноотпущенника! Брунгильда в тот миг отвернулась, пытаясь скрыть возмущение. Ей стало не до цветов, теперь все было ясно без лишних слов: запертая в Форантайне под охраной этих дикарей, она, конечно, не будет представлять опасности… Во всяком случае, ее ненаглядный муженек думает именно так.

Тут благородная дама задумалась о том, какую угрозу она может представлять для Элигия и своего брата. То, что они в сговоре, у нее практически не вызывало сомнений. По всему выходило, что, в общем-то, никакой, и как раз это обстоятельство наполняло ее душу особой досадой. Кипучая неуемная кровь геристальцев требовала активного действия, толкала в корне изменить ситуацию. Если сегодня она беспомощна, как та самая речная лилия под кинжалом бездушного мавра, то непременно должна стать опасной для тех, кто пытается смешать ее с навозом. И она станет! Непременно станет!

Теперь обдумывание планов действия, планов сладкой и утешительной мести занимало большую часть дорожного времени. Она попеняла было на пропавшего бог весть куда Бастиана, но решив, что все мужчины таковы и полагаться можно лишь на себя, принялась обдумывать каверзы, одна лучше другой.

Так прошло несколько часов. Притомившись висеть в зените, солнце пошло медленно спускаться по небосклону, когда на одном из холмов Брунгильда различила всадника, с интересом рассматривавшего пыльную желтую ленту вьющейся меж виноградников дороги. Вернее, заметила не она, а бдительные стражники, тут же изготовившиеся к обороне. Но суть не в том. Завидев кортеж, всадник без спешки начал спускаться с холма, и она с радостью узнала юного менестреля, совсем недавно набивавшегося в компанию в ее путешествии. Значит, не обманул красавчик Бастиан, не бросил! Мавры-стражники кинулись навстречу чужаку, вытаскивая из колчанов хорошо оперенные стрелы.

— Остановитесь! — крикнула им вслед Брунгильда. Оказавшийся тут же рядом Мустафа что-то перевел стражникам. И, видимо, добавил что-то от себя. Те немедля застыли со стрелами, уложенными на тетивы.

— Благородная дама Брунгильда, Мустафа! Вот так приятная встреча! — издалека закричал Бастиан. — А я тут высматриваю какой-нибудь хорошо защищенный караван, чтобы примкнуть к нему. Путник, шедший из Сент-Эрженского леса, рассказал, что там лютует шайка разбойников и соваться одному весьма опасно. Если вы не возражаете, я бы примкнул к вам.

— Нельзя, — хмуро бросил Мустафа.

— Мы не возражаем, — придавая грубоватому лицу вид царственного величия, тут же перебила его Брунгильда.

Вольноотпущенник нахмурился.

— Хозяин велел не допускать никаких чужаков, — процедил он, кидая недвусмысленный взгляд на черноволосого юношу.

— А я велю, чтобы он дальше следовал с нами! — подбоченилась благородная дама. — Какой же он чужак? Вы прекрасно знаете его.

— Я лишь выполняю волю хозяина. Знаю я встречного или нет — ему, а значит, и мне все равно, — упорствовал недреманый страж. — К тому же мы не доезжаем до Сент-Эрженского леса.

— А я выполняю распоряжение кесаря, — пренебрежительно хмыкнул Ла Валетт, разводя плечи. — Его-то уж ты наверняка знаешь, Мустафа. И это уже не все равно. Потому отзови лучников. Если тебе что-то не по нраву, отпиши своему господину, а я — своему. Но помните, мне придется указать не только вопиющую неучтивость по отношению к менестрелю, но и попытку мятежа. Ибо что, как не попытка мятежа, препятствование человеку государя? Ну и, конечно, демонстративного покушения на убийство я не позабуду. — Он указал на лучников, замерших в ожидании приказа. — Теперь, почтенный Мустафа, когда вы перестали быть просто движимым имуществом мастера Элигия, отвечать придется вам, а не ему.

При необходимости Мустафа умел думать быстро. В словах менестреля действительно была правда: при дворе ему благоволили не только как благословенному небом сладкозвучному певцу, но и как спасителю Реймса, и как близкому соратнику самого кесаря в абарскую войну. Связываться с таким — себе дороже. Кто знает, не пожелает ли хозяин, столкнувшись с претензиями матушки кесаря или самого августейшего венценосца, пожертвовать мелкой фигурой, как это делают восточные мудрецы, играющие в возвышеннейшую из игр — шахматы? Мустафа приказал стражникам вернуть стрелы в колчаны и занять место в строю.

— Хорошо, пусть едет с нами. — Он метнул на Бастиана взгляд, полный злобы. Его бы воля… Но воли-то как раз не было.

— Он переночует в Форантайне и отправится своей дорогой, — войдя во вкус, командовала Брунгильда.

— Но…

— Я так велю.

Мустафа склонил голову, повинуясь недвусмысленной команде хозяйки. В любом случае, лучше понести наказание за подчинение госпоже, чем за измену.

«Если ничего плохого не произойдет, то, глядишь, все еще и обойдется. Пусть себе едет, пусть ночует — главное, чтобы все время на виду, — подумал мавр, недовольно поворачивая коня. — Господь велик. На все воля его!»

Однако мысленно Мустафе, живо радуя воображение, представлялись изощренные казни и пытки, которые при случае он применит к этому никчемному мальчишке, а заодно и к самой благородной даме Брунгильде. Про себя он пожелал им долгих лет жизни… в его руках.


Старец в волчьей шкуре оценивающе глянул на великана и его спутника, потряс клыкастым посохом, бормоча то ли проклятье, то ли напутствие, и указал пальцем направление движения.

— Ступайте! Главное, не сходите с тропы! — уже вслед услышал Карел. Впрочем, этого жрец мог бы и не говорить. Никакого желания гулять по обочине дороги, открывшейся его взору, у сэра Жанта не возникло. По левую руку от него, ревя, будто контуженный слон, вздымались штормовые валы, по правую — бушевал пожар такой силы, будто кто-то поджег керосиновый ливень. Наверху вода и пламень смыкались и опадали вниз блестящим каменным дождем. Твердые прозрачные кристаллы, удивительно похожие на алмазы, стучали по шлему и оплечьям нурсийского принца дробной чечеткой, заставляя его неотступно глядеть вниз, чтобы не получить в глаз камнем исключительно «чистой воды». Упав на землю, все это лучезарное великолепие чернело и превращалось в песок, сдуваемый постоянно дующим вдоль тропы ветром.

— А где эти зверушки? — разочарованно протянул голос за его спиной. Фрейднур ступал вслед ему, то и дело оглядываясь, и каждый его шаг рождал водовороты с одной стороны и огненные всполохи с другой. — Куда зверушки подевались? — недовольно бубнил невыспавшийся и вечно голодный великан. Через несколько шагов первая тема перестала его интересовать, и он сообщил: — Хочу есть.

У Карела заныло в районе копчика. Прежде судьба его хранила, однако теперь, сколько достигал взор, простирался этот странный мир. Необжигающий огонь, бурные волны, не дающие влаги, твердейшие камни, рассыпающиеся пылью, — и все это по кругу, вновь и вновь. Но уж точно, сколько головой ни крути, ни охотничьих угодий, ни самого захудалого постоялого двора в округе не имеется, и единственное, что хоть отдаленно может напоминать еду для великана, — он сам.

— Есть хочу! — со все возрастающим недовольством повторил Фрейднур.

Сэр Жант ускорил шаг, не желая отвлекаться на глупые разговоры. «Надо что-то придумать! — лихорадочно стучало в голове богемца. — Бог весть, когда еще эта тропа закончится. Терпение и добрые чувства у старины Фрейда могут закончиться куда раньше». Нурсиец для лучшей видимости потер ювелы обруча закрытой связи, убирая возможную копоть, и сообщил:

— Господин инструктор, у меня проблема!

— В магазин не завезли памперсы нужного размера? — тут же недовольно отозвался Лис. — Я тебе уже не инструктор, и уж подавно не господин. Ты сам теперь младший оперативник, так что жду от тебя подобающих званию рациональных телодвижений. — Закончив эту полную драматизма фразу, Сергей поглядел на бушующие вокруг Карела природные явления. — Не понял, вы шо, на Каспии нефтяные промыслы подожгли?

— Нет, оно само…

Он не успел договорить фразу, Фрейднур радостно завопил: «Рыба!» — и со всех ног бросился в бушующие волны.

— Он же окаменелый! — заорал Карел и уже повернулся, чтобы броситься вслед, когда властный окрик Лиса вернул его к реальности.

— Стоять! Ты совсем там рехнулся, спасатель Малибу?! Как ты этакую тушу станешь тащить? С таким якорем в шторм не страшно: с места не сдвинешься. Но и не всплывешь. А кроме того, судя по тому, что я вижу, это может быть одно-единственное место на свете — край мирового диска. С чем вас и поздравляю.

— Но его же нет! — нурсиец замер в недоумении. — Земля — шар!

— Это в голове у тебя шаром покати, Земля — геоид. Но это в нашем мире. А тут, вероятно, до шара еще не раздулась. Такая себе таблетка, пилюля еще не подслащенная. В общем, Фрейднура, конечно, жалко, глупо полег, но лезть туда нельзя. И вообще, дергайся поменьше, какого рожна вас туда занесло, в этакое мировое межпопье?

— Жрец, ну, или шаман, сказал, что так дорога во франкские земли намного короче.

— Ага, по окружной домчишь без пробок! Тебе в школе не объясняли, что религия — опиум для народа? Вот опиум тебе обстановочку-то и навеял. По-любому с тропы не сходи, что бы там ни отчебучивалось.

Это было весьма своевременное предупреждение, ибо в следующий миг из бурного водоворота у края тропки показалась макушка и довольная физиономия великана.

— Рыба, — довольно объявил Фрейднур, держа за хвост увесистого обитателя морских глубин. — Хорошая рыба. — Он выбрался на тропу, поднес улов к пламени, не спеша стал поворачивать с боку на бок. — Жареная рыба.

Карел глядел на побратима, вернувшегося из бездны Мирового океана, на то, как ненасытное пламя облизывает пальцы великана, и не верил своим глазам. Однако на самого гиганта, похоже, столь радикальное воздействие, как прямой огонь меж пальцев, не производило никакого впечатления. Дождавшись, когда многокилограммовая рыбина достигнет кондиции, Фрейднур с чавканьем впился в чешуйчатый бок, не испытывая ни малейших проблем с разделкой добычи.

— Это я называю «и в огонь, и в воду». Действительно удачная модель: умнее и универсальнее хаммари, добавим сюда вечный голод — получим хорошего претендента на роль местного пахана, — прокомментировал Лис.

Между тем претендент на роль пахана с довольным урчанием облизнулся и продолжил объедать рыбину.

— Хорошо порыбачил! — с видом знатока объявил Лис. — Этак с полцентнера будет, не меньше. Карел, ты там место отметь, где такие тунцы водятся. Как-нибудь по свободе выберемся посидеть с удочками в тишине, на зорьке…

— Все шутите, — с укором предположил сэр Жант.

— Шучу, но не все. Вот смотри, — призвал молодого коллегу Сергей. Именно в этот миг Фрейднур выдернул из рыбины хребет и бросил его на тропу. — На кости смотри. Ты видишь, что это не тунец?

— А что?

— Хрен его знает, ни рыба, ни мясо. Здесь вместо обычного сочленения позвонков одна гибкая длинная пластина, к ней присоединяются ребра.

Он еще хотел что-то сказать, но вдруг из пучины вынырнула длинная, напоминающая хобот, шея с треугольной пастью, таящей несколько рядов острейших зубов. Не спросясь удачливого рыболова, чудище хапнуло улов из рук великана и, загребая широченными ластами, потянуло на себя.

— Не дам! — взревел Фрейднур и что есть мочи ударил кулаком по зубастой голове. Неведомая тварь отпустила тунца-мутанта, отпрянула было назад, даже скрылась в воде, но затем вновь атаковала, на этот раз запястье великана. Послышался жуткий скрежет, как будто гвоздями пытались перекусить мраморную колонну. — Ах, ты так! — возмутился Фрейднур. — Ну я тебя! — Атакованной рукой он умудрился захватить хищную тварь за горло, второй же стал шарить там, где обычно висел меч. Однако личного оружия на месте не оказалось.

Гигант потянул чудо морское на себя, но не тут-то было — ящер растопырил ласты, встал посреди хлещущих волн как вкопанный. Вне себя от ярости, десятый сын Зигмунда начал шарить вокруг, ища что-нибудь пригодное для атаки. Карел на всякий случай попятился, чтобы не стать искомым подручным средством, но оно и не понадобилось.

Как раз в это самое время из пламени на узкую тропку высунулось нечто, отдаленно напоминающее руку. Вернее, две соединенные руки с дюжиной когтистых пальцев и ладонями, обращенными друг к другу. Хватательный агрегат вцепился в валявшийся без дела «рыбий скелет», и тут в это самое «нечто» вцепилась лапища великана. Тот радостно вскрикнул: «Ага!» — и потянул на себя. Из пламени с визгом появилось что-то вроде крупного многозубого колобка на коротких ножках с длиннющими двенадцатипалыми лапами.

— Зверушка! — Фрейднур что есть силы принялся лупить зубастым колобком по упирающемуся морскому страшилищу. — Бей их, зверушка!

Извлеченная из огня тварь стихла, то ли получив сотрясение того места, где у некоторых находится мозг, то ли осознав важность задания. Как бы то ни было, импровизированный кистень делал свое дело. Избитая морская тварь отпустила руку и, недовольная, скрылась в пучине.

— Иди, зверушка. — Удовлетворенный достигнутым, Фрейднур запустил хаммари в стену огня. Лучше не бросил бы трехочковый мяч заправский баскетболист. Хаммари вновь завизжал, колотя лапами в воздухе, будто пловец в океане.

В этот миг широкая тень накрыла тропу.

— Дракон! — Карел отпрянул, едва не сорвавшись в огненное море.

На Фрейднура огромная тварь, похоже, не произвела большого впечатления. Он поглядел на нее с будничным интересом, как на перекрестке глядят на едущий автомобиль.

— Зверушку схватил, — констатировал он, — и унес куда-то.

— Да, — голос Лиса в голове Карела звучал с нескрываемым почтением, — забавно у вас там. Место можешь не запоминать, рыбалка отменяется.

— Ага, — все еще не придя в нормальное состояние, согласился сэр Жант.

— А скажите мне, почтеннейший коллега, — переходя на обычный глумливый тон, поинтересовался Рейнар, — вам ничего тут не показалось странным?

— Показалось.

— Что?

— Все.

— Слишком всеобъемлющий ответ. Давай перейдем к частностям. Ты видел, как этот зубастый футбольный мяч улетал?

— Конечно!

— А заметил, что он так и не выпустил рыбий хребет? Ни когда им колотили по голове плезиозавра, или уж как то подводное страхоидолище называется, ни когда Фрейднур его попытался запустить на орбиту, ни когда дракон тащил его с собой?

— Я не обратил внимания.

— А зря. Такие мелочи могут иметь какой-то смысл.

— А может, у хаммари того, хватательный рефлекс? — не сдавался принц Нурсии. — Вон сколько пальцев на лапе. Если во что вцепится, трактором не оторвешь.

— Может, и так, — согласился Лис. — А может, и по-другому. Не исключено, что этот костяк имеет для хаммари какую-то особую цену. Запишем пока в непонятное, но уточнить следует.

— О, — не вдаваясь в дальнейшие рассуждения, проговорил Карел. — Дракон возвращается.


Благородная дама Ойген потупила взор, почтительно глядя на подопечного. Двенадцатилетний отрок Дагоберт и впрямь мало напоминал обычных мальчишек, вовсю рубившихся на игровых приставках и украдкой заглядывавших в мужские журналы в поисках нескромных красоток. Этот ничем не походил на знакомых ей городских подростков.

По просьбе Гизеллы ей предстояло развеять послеобеденную скуку государя, пока бароны, хлебнув и вкусив лишнего, приходят в себя. Разумеется, Женя отлично понимала, что кроется за этими маленькими хитростями, но сейчас поручение было ей на руку: предстояло выведать секрет диковинных мечей — настоящее «пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что».

Молчаливый отрок не производил впечатления специалиста в области металлургии или оружиеведенья, и все же однозначно сбрасывать его со счетов не стоило. Про себя Женя наметила «маршрут» движения мысли по древу, препятствующий ее вольному растеканию: воспеть горнодобывающую и металлургическую промышленность Урала, ну, в смысле, Рифейских гор, затем похвалиться златоустовскими клинками и от них навести кесаря на разговор о природе странного металла абарских мечей. Она уже начала рассказывать Дагоберту о землях, где могучие крылатые грифоны охраняют в горных недрах неисчислимые сокровища, когда пристально глядевший на нее кесарь внезапно спросил:

— Вы же не влюблены в меня, Ойген?

У Женечки в первый момент аж дыхание перехватило, но лукавить она не собиралась.

— Я этого никогда и не говорила, государь.

— Зачем же согласились на уловку моей доброй матушки?

— Она лишь просила развеять вашу скуку ученой беседой, в этом нет ничего дурного.

— Нет, — согласился кесарь франков. — В этом — нет. Однако вы прекрасно осознаете, чего она желает на самом деле. — Они шли по саду, разбитому позади дворца, и катящееся к закату солнце озаряло листву прощальным блеклым светом. — Вам не нужен трон, я вижу это. Вы не хотите власти, хоть с короной, хоть и без короны, и все же согласились. Зачем?

Женя выдохнула, собираясь с мыслями. В этот миг на канале связи появился Бастиан.

— Мои приветствия благородной даме! Ты не подскажешь, как извлечь из памяти то, что клиент наверняка видел, однако не помнит, что видел?


Глава 8

Когда бы все знали все обо всех — всех не было бы вовсе.

Третий постулат лорда Уолсингама

Колокольный звон висел над Парижем, разливаясь по улицам и переулкам, настоятельно призывая мирян оставить на время суетные мысли о хлебе насущном и возблагодарить Господа за все, что дал он днесь. Гвидо Бассотури любил этот густой величественный звук, считал его воистину божественным, соединяющим горние выси и погрязшую в суете земную твердь. Привычно, как это делал всегда, перебирая коралловые четки, кардинал-примас франкских земель стоял у открытого настежь окна, глядел на купола собора и полагал, что мир близок к совершенству. Остается лишь разобраться с некоторыми досадными мелочами, и воля святейшего папы возобладает над всеми потомками всеобщего пращура Адама и непутевой супруги его.

Нынче ему предстояло читать проповедь смиренным прихожанам. Слова ее, полные благости и небесного света, в этот миг сами собой выстраивались в голове прелата, звучные, округлые фразы, способные заставить безглазого узреть и безрукого рукоплескать. Он был горд, что вносит свою малую, впрочем, не такую уж и малую, лепту в общее дело. Сейчас фра Гвидо внутренне трепетал в предвкушении того мига, когда он величественно обведет взглядом паству, замершую в ожидании его слов, и речь его полетит к сводам кафедрального собора. К небу!

Кардинал еще раз бросил рассеянный взгляд на увенчанный крестами церковный купол и отошел к столу, где поджидал его молчаливый, но как всегда расторопный секретарь.

— Депеша из Рима, ваше преосвященство. — Он протянул монсеньору Гвидо свиток с внушительной печатью его святейшества. — Только что прибыл гонец.

— Тебе известно, что там? — поинтересовался Бассотури, принимая драгоценный пергамент из рук слуги. Он прекрасно знал, что тот числится среди доверенных людей самого папы и без лишнего шума исполняет его волю, порой даже не спрашивая позволения своего непосредственного патрона и не всегда ставя его в известность. Знал он также, что при всем желании не может отправить секретаря в отставку. Впрочем, желания не было, тот почитал за счастье предугадывать малейшее пожелание достопочтенного примаса франкских земель.

— Могу лишь догадываться, — почтительно склонил голову прилежный помощник. — Теперь, когда угроза абарского нашествия миновала, его святейшество настоятельно рекомендует утопить в проволочках канонизацию убиенного кесаря Дагоберта, несчастного отца нынешнего государя. Сыновнее горе понятно и почтенно, но мы с вами отлично понимаем, что дракон, даже и по крови, не может быть христианским святым. А потому все обещания, данные перед лицом смертельной угрозы, могут быть позабыты. Его святейшество готов отпустить этот грех и освободить от всех клятв. Конечно, необходимо обставить дело так, чтобы юный кесарь не хватался за оружие и впредь оставался в уверенности, что вот-вот получит желаемое. Но, если не будет на то особой воли небес, пусть нелепое безумие с канонизацией богомерзкой твари так и сгинет в нетях. Впрочем, это лишь мои догадки. Воля его святейшества, несомненно, изложена в послании, которое вы держите в руках.

Хорошее настроение кардинала развеялось, как и не бывало. Он развернул свиток и прочел аккуратно выписанные строки. Могло создаться впечатление, что секретарь умел видеть текст, даже не вынимая послания из опечатанного сафьянового футляра.

— И я должен сделать это? — в замешательстве промолвил кардинал, будто сомневаясь в словах римского папы.

— Именно так, ваше высокопреосвященство, — тихо, но очень твердо подтвердил секретарь.

Мессиру Гвидо представилось, как он стоит перед юным кесарем и объявляет ему, что в ближайшее время никаких разговоров о канонизации «невинно убиенного венценосца», августейшего кесаря Дагоберта быть не может. Он представил холодные драконьи глаза молодого правителя. От такого венценосца можно ожидать чего угодно, того и гляди, подобно новому готу Тотиле, поведет на Вечный город войско, не имеющее равных в христианском мире, и сровняет с землей Палатинский холм со всеми его обитателями. А его самого…

Об этом примасу не хотелось даже и помышлять. Можно сколько угодно говорить о том, что все чинимые Святейшим престолом рогатки и оттяжки всего лишь временные неурядицы, что Рим обдумывает, что процедура непроста и требует долгого времени… — для государя франков все это значит не больше, чем отзвучавший колокольный звон. Кардинал Бассотури представил, сколько поднимется баронов по единому зову кесаря, если тот обвинит Святейший престол в злонамеренной лжи под присягой. Сколько тех, кто сражался вместе с ним, отражая абарское нашествие, вслед его слову потребует сменить понтифика?

Он еще раз пробежал глазами текст. Какие же благовидные предлоги можно сочинить для человека, не желающего слушать никаких предлогов?

— Ваше преосвященство, — негромко прервал молчание секретарь. — Вас ждут к мессе.

Гвидо Бассотури отрешенно махнул рукой.

— Пусть сегодня проповедь читает епископ Парижский. Мне нынче что-то нездоровится. Передай ему… — Он запнулся, слова мешались в голове, картина мира, совсем недавно столь гармоничная, оказалась мрачнее штормовой ночи. — Впрочем, не нужно. Просто скажи, что я болен. И еще одно. Не так давно мы преподнесли мадам Гизелле весьма ценный дар — Священное Писание в богатом окладе.

— Истинно так, ваше высокопреосвященство.

— Открывала ли она его?

— Это неизвестно. Можно предположить, что нет. На беду, мы отослали дар с неким ловким пройдохой, который на поверку оказался душегубом и абарским лазутчиком. Вскоре он был разоблачен и, полагаю, все, что было связано с ним, не вызывает у мадам Гизеллы доверия.

— Это печально, друг мой, очень печально. Для нас было бы немаловажно, чтобы эта высокородная дама открыла фолиант.

— Но как это сделать, ваше высокопреосвященство? Даже вы не в силах заставить ее читать святых апостолов именно по этой книге.

Монсеньор Гвидо скрестил руки на груди, медленно перебирая коралловые четки.

— И все же это надо сделать. Придумайте, как, и вы заслужите мою благодарность.

— Сознание этого придаст мне силы, монсеньор, — склонился немногословный секретарь.

— Кстати, — вдогон, будто вспомнив нечто важное, бросил кардинал, — ты ведь в приятельских отношениях с нынешним казначеем?

— Это правда, ваше высокопреосвященство.

— Призови его. Пусть идет сюда быстро, как только может, однако не привлекая лишнего внимания.

Секретарь еще раз поклонился и тихо скрылся за дверью. Впрочем, он всегда скрывался тихо. Как и появлялся. Колокола все еще звенели, однако теперь монсеньору Гвидо отчего-то подумалось: «Совсем вот так же они будут звенеть и на моем отпевании».


Дракон, широко развернув огромные кожистые веера крыльев, пикировал на тропу, отвесно сорвавшись из поднебесья. Сквозь рвущиеся вверх языки пламени, сквозь мириады брызг, осыпающихся кристаллами, виднелась его распахнутая для атаки пасть, налитые черной драконьей кровью глаза и отливающая тусклой медью чешуя, покрывающая огромное тело.

— Сейчас пальнет! — закричал Лис на канале связи. — Ложись!

Карел и сам бы с радостью упал на землю, но вряд ли это что-то изменило бы — струе огня все равно, жечь макушку или спину. А падать на острые грани прозрачных камней, покрывавших тропу, — при любом раскладе удовольствие ниже среднего. Пусть даже камни и превращаются в черную угольную пыль, но это же потом. А сейчас… Он заорал, отчаянно замахал руками, будто хозяйка, пытающаяся отогнать коршуна от зазевавшегося цыпленка:

— Кыш! Кыш!

Вслед ему, копируя друга, завопил Фрейднур.

Должно быть, не ожидая столь нелепого поведения, дракон передумал выдыхать огонь, стремительно пронесся над головами сбрендившей добычи, зашел на второй круг и вновь атаковал. На этот раз уже с закрытой пастью.

— По-моему, это Дагоберт, — неуверенно проговорил Рейнар, — в смысле Дагоберт Прежний, героический папаша, без пяти минут святой.

— Нам бы самим великомучениками не стать, — сэр Жант потянулся за мечом, в душе понимая, что данный жест скорее позволит умереть с оружием в руках, чем в корне изменить ситуацию. Но и выхватить клинок он не успел — мощные передние лапы дракона с противным скрежетом сомкнулись на плечах Фрейднура, и с заметным напряжением живое воплощение огненной стихии приподняло великана, по-прежнему ревущего «Кыш, кыш!», и потащило над стеной пламени, рискуя поджарить огромные ягодицы.

— Не пущу! — что есть силы крикнул нурсийский принц, ловко прыгнул, вцепился улетающему гиганту в голеностоп, пытаясь удержать. Дракон лишь чаще замахал крыльями, с натугой взмыл повыше в поднебесье и с заметным кряхтением продолжил «вынос тел».

— Господин инструктор, — взмолился Карел, — а как бы этого дракона — того?

— Ты определись, этого или того. Ты шо, голуба, решил в святого Георгия поиграть? Тогда лучше дождись, когда сей летательный организм приземлится и снова из летательного превратится в летальный. Да и потом не советую. Как говорится: «Объем бицепса не влияет на скорость пули». Лучше попробуй договориться по-свойски, бей себя пяткой в грудь, рассказывай о подвигах в битве с хаммарями, ссылайся на то, что работаешь на молодого Бертика. Если даже это не предок тутошнего венценосителя, все равно они друг друга знают и, скорее всего, родня. Сейчас залезь Фрейднуру на ногу, иначе во время посадки он своей пяткой оттопчет тебя всего. Оно тебе надо? Тогда-то Гизелла уж точно тебя с женихов спишет.

Карел немедленно послушался. Невзирая на попытку великана кричать, что ему щекотно, и дрыгать ногой, уселся тому поверх ступни, для надежности обвив руками голень. Холодный ветер леденил ему лицо, но столь незначительными проблемами можно было пренебречь. Наконец дракон начал снижаться. Сэр Жант подобрал ноги, чтобы при посадке не использовать их в качестве шасси. В его голове сейчас крутилась лишь одна мысль: решит ли дракон, не особо мудрствуя, сбросить их с высоты, или все же удастся приземлиться в относительной сохранности? Впрочем, когда бы собирался сбросить — что стоило разжать когти где-нибудь над морем огня, едва набрав высоту. Зачем тащить в такую даль?

Но вот даль стала приближаться, и дракон начал медленно, осторожно заходить на посадку. Он разжал лапы, когда до земли оставалось не более метра. Фрейднур шлепнулся по-лягушачьи всей массой тела, едва не раздавив побратима. Затем, как ни в чем не бывало, поднялся, огляделся и радостно потрусил куда-то с криком «Зверушка!». Острый глаз не обманул гиганта: то, что он увидел, действительно еще совсем недавно бегало, верещало и даже участвовало в избиении плотоядного ящера. Но теперь зубастый колобок был обожжен, весь покрыт трещинами, почти разбит метким ударом могучего драконьего хвоста. Как бы ни именовалось пинание хвостом раздробляющего действия этого диковинного «мяча» — страж рубежа был настоящим мастером своего дела. И все же многопалые лапы хаммари по-прежнему отчаянно сжимали длинную пластину рыбьего хребта.

— Дохлая зверушка, — огорченно сообщил Фрейднур. — Совсем дохлая. А так бегала. Смешная была. — Он поднял мерзкую тварь на уровень глаз, будто проверяя, можно ли сожрать неведомое существо или стоит еще немного посидеть на диете. Видимо, здравый смысл подсказал ему, что такое жевать — только зубы ломать. Потеряв интерес к мертвому хаммари, он с пренебрежением отбросил его в сторону. Между тем огромный дракон, наконец, приземлился рядом с великаном и совершенно бесцеремонно, что вполне в обычае крылатых «сгустков огня первотворения», начал разглядывать того, будто не веря своим глазам.

— Есть хочу, — отвечая недоуменным взглядом, пожаловался десятый сын Зигмунда.

— Я тоже, — кивнул дракон, наглядно демонстрируя пасть, уснащенную рядом острейших клыков. — Ты Фрейднур?

Великан оглянулся на Карела. Тот на всякий случай держался поодаль, готовый при необходимости схватиться за меч.

— Он меня так называет, — наконец обдумав вопрос, кивнул огромной головой каменистый детина.

— Когда я вас оставил у абарского святилища, ты был поменьше, — задумчиво подытожил свои впечатления глава рода.

— Не знаю, — вздохнул оголодавший солнцеустойчивый тролль. — А это давно было?

Дракон мотнул головой, недовольный увиденным и услышанным. Затем глянул на Карела.

— Это чьих рук дело?

— Они там с хаммари сцепились, а Баляр из невров взял да хаммари в пасть ткнул шип дерева тифу — и вот оно так.

— Странно, шип дерева тифу с человеком этакого не делает, да и с хаммари.

— Там дерево выросло ого-го какое! Фрейднур там внутри оказался.

— Такое древо само по себе не растет, — перебил дракон. — Если Фрейднур был его частью, то в нем сейчас объединены силы небесные, силы земные и силы бездны, в которую уходили корни великого древа. Все равно, очень странно.

Он замолчал, еще раз поглядев на великана. Того дракон ни в коей мере не интересовал. Исключив из обеденного меню такую громадную рептилию, гигант теперь оглядывал усыпанное каменьями предгорье в поисках чего-нибудь съедобного.

— Не смотри, что сейчас он по разумению почти как ребенок, — предупредил крылатый Дагоберт. — Очень скоро войдет в силу. Если до того не сможете с ним совладать — он всех в бараний рог скрутит. На земле управы с ним не будет. Сила в нем живет не земная.

— А какая? — добродушно осведомился Карел.

— Не земная, — повторил дракон, и богемцу показалось, что он скривился, точно от зубной боли. Однако вдаваться в детальные объяснения клыкастый Меровей вовсе не был настроен, а потому, распахнув крылья, он взмыл в синеву, даже не удосужившись проститься.

— А где мы сейчас?! — вслед ему воскликнул сэр Жант. Но его вопрос так и остался без ответа.


Дагоберт поглядел на спутницу. Вечерний сад вдохновлял на любовные признания, страстные объятия и жаркие поцелуи. Но к удивлению птиц, притаившихся в кронах деревьев, готовых дружно исполнить музыкальное сопровождение к романтической сцене, ни юноша, ни девушка, похоже, и не помышляли ни о каких лирических объяснениях.

— Итак, я жду ответа, — напомнил о себе кесарь.

— Сударыня, вы там заснули? — волновался Бастиан.

— Сейчас, сейчас, я не хаммари, у меня всего лишь одна голова.

— Что у тебя там? Какие-то проблемы?

— Пока нет. Однако наш маленький принц настойчиво задает неудобные вопросы.

— Тогда держи паузу и отвечай мне.

— Позвольте мне немного обдумать свой ответ. Это непросто объяснить, а мне хотелось ответить точно, — скромно потупив глаза, вздохнула Ойген. Ее слова были чистейшей правдой. Непросто отвечать на вопросы, не имеющие внятных ответов, и в то же время давать консультацию на тему неосознаваемого познания бессознательного.

— Значит, так, — говорила Евгения Тимуровна, — если нужно, чтобы пациент вспомнил то, что видел, не так чтобы до конца осознавая это, есть такая методика — психосимвол. То есть все, что человек когда-то видел, слышал, ощущал, — он запомнил. Поскольку оперативная память его ограничена, вся информация хранится в закромах, именуемых пассивной памятью. Человек сам по себе далеко не всегда может извлечь нужный файл из своего архива, и чем лучше структурирован мозг, тем это сделать легче. Однако можно подстегнуть мозг, заставить его выдать на-гора всю нужную информацию, если нарисовать ему соответствующую картину, похожую на ту, что он видел в момент чувственной регистрации.

— Картины — наше все. Сейчас в срочном темпе попробую сочинить балладу с веселыми картинками. Если бы еще куда-то Мустафу с его башибузуками удалить, а то они своими взглядами скоро одежду на мне подожгут. Лишнего слова Брунгильде не скажи.

— Спроси у Сережи, у него как всегда мешок уловок. Или подожди до приезда в замок. В конце концов, часом больше, часом меньше, погоды это не сделает.

— И давно ли это месье Рейнар у вас Сережа?

— Отстань. Это к делу не относится! Мне вот сейчас нужно Дагоберта убедить сотрудничать.

— Ладно, умолкаю. Возвращаюсь на большую дорогу. Если по делу, то, думаю, нужно поспешить: в замке у дверей ее комнаты будет охрана в три ряда. Возле моей, полагаю, тоже, и это будут разные комнаты.

— Ладно, спрашивай у инструктора, у меня тут пауза затянулась.

Благородная дама Ойген печально вздохнула и поглядела на ждущего ответа спутника.

— Я должна вам признаться, сир, ибо от вашей проницательности не скроется ни единая мелочь и запираться дальше нет смысла. Мы посланы сюда иной, высшей силой, посланы с одной лишь целью — помочь вам спастись и взойти на трон, ибо от этого во многом зависела судьба мира.

Дагоберт кивнул так, будто Женя сейчас призналась ему, что прибыла не из мифической Нурсии, а из соседней деревни на ярмарку. Да и основания для приезда, похоже, ничуть не смутили его. Быть может, несколько заинтересовала «высшая сила», этак распоряжающаяся судьбами миров, однако драконье самообладание и тут позволило кесарю держать лицо.

— Я уже на троне, Европа спасена, однако вы по-прежнему радуете мой взор своим присутствием. Ответьте, почему?

— Потому что враг, который желал вашей гибели, который наслал полчища абаров, все еще не сломлен, а значит, и нам возвращаться домой еще не время.

Дагоберт смерил благородную даму Ойген долгим испытывающим взглядом. Та уже знала, что он означает. Юный кесарь, не особо скрываясь, прощупывал, насколько откровенна с ним прелестная собеседница. По всему получалось, что откровенна. При дворе такого практически не случалось. Однако прекрасная Ойген вообще не была похожа ни на одну другую даму. Что ж, кому как не дипломированному психологу было знать, что искренность, явленная в нужный момент, — оружие куда более действенное, чем самая изощренная ложь.

— Что же вас интересует сегодня? — чуть помедлив, спросил Дагоберт. — Почему вы искали этой встречи?

— Абарские мечи, — все так же прямо ответила Женя. — Их невозможно сковать в этом мире. Однако такое оружие существует и до недавнего времени активно применялось. Мы знаем, что абар клинками наделили хаммари. Но и те не ремесленники, и уж подавно не владеют секретами оружейного дела, ибо сами никогда не используют оружия. Значит, хаммари тоже получили этот дар от какой-то высшей силы. Вопрос — от какой? Это не известно никому из людей, но, может, об этом что-то знают драконы?

— Я не думал о таких вещах. — Дагоберт сокрушенно покачал головой. — Однако твои слова истинны. Я разузнаю. А теперь, — он улыбнулся, что делал не часто, — расскажи мне о Рифейских горах и клинках, что куют из железа, добываемого там.


Глава 9

Холодное оружие греет мужское сердце.

Жан Арман дю Пейре, граф де Тревиль

Бастиан огляделся: молчаливые всадники хотя и не слишком мешали их с Брунгильдой непринужденной беседе, но чутко вслушивались в разговор, стараясь запомнить слова и уловить возможную крамолу. Да и долгие изучающие взгляды в их сторону устремлялись с завидной регулярностью, так что без внимания они с благородной дамой не оставались ни на миг.

— Месье Рейнар, быть может, вы подскажете мне какой-нибудь способ избавиться от столь навязчивого сопровождения?

— Ага, подхвати на руки прелестную Брунгильду и умчись с ней в ночь.

— Боюсь, что это мне не удастся, — с едва заметной иронией ответил менестрель. — Во-первых, я не Карел, подхватить на руки Брунгильду у меня вряд ли получится. Во-вторых, моя лошадка не увезет двойного груза. Нас поймают в два счета. И, в-третьих, ночь еще не скоро, а времени терять не стоит.

— Эх, ну что за менестрель такой пошел, что самую завалящую чужую жену без подсказки умыкнуть не может? Даже Солнце, поглядев на тебя, стало красным! Ладно, раз у некоторых творческих личностей тут наблюдается истончение кишечного тракта, не будем зарабатывать грыжу и пойдем длинным путем под названием «Добрая жительница Самары».

— Простите, я не совсем понял.

— То, что ты не совсем понял — это вполне нормально, главное, чтобы противник ничего не понял. В общем, так, помнится, ты у нас отменно метаешь ножи?

— Так и есть.

— И они, конечно же, с тобой?

— Четыре в рукавах и еще два за спиной.

— Прекрасно, больше чем достаточно. Нижним хлестом бросать умеешь?

— Умею, почему нет?

— Тогда вот что, тайное оружие Сорбонны, твоя первая задача — устроить на дороге небольшой шухер, так, чтобы у конвоя возникло желание резво сбегать в лес по грибы, по ягоды. Ты помчишься впереди них всех.

— Прошу извинить, но я все же не понял, зачем и при чем здесь жительница Самары?

— Не заморачивайся, потом докумекаешь.

— Как скажете. А шухер — это переполох?

— Переполох тоже неплохо, но лучше шухер.

Бастиан вздохнул, опечаленный неопределенностью ответа.

— Надеюсь, вы помните, я очень не люблю убивать людей?

— И это радует. Шо б это было, если б смертоубийство стало твоим хобби? В общем, действуй, если где сам не допетришь, я подскажу.

Бастиан вновь поглядел на сопровождающих. Последние минуты три, казалось, они утратили интерес к песнопевцу. Возможно, именно потому, что, стремясь остаться «наедине с Лисом», он завел бравурную песнь о деяниях героев, которым через несколько десятков лет еще лишь только предстояло сложить голову в Ронсевальском ущелье в неравной схватке с неисчислимыми полчищами сарацин. А может, с местной шайкой басков, что менее героично, но более вероятно. Выводя особо пафосную руладу, он в молитвенном жесте свел ладони перед собой, затем воздел одну руку к начинающему темнеть небу, призывая его в свидетели доблести реймсского епископа Турпина, сподвижника неистового Роланда, храбро, но кротко и без пролития крови сокрушавшего вражьи орды.

Но пока голос его, нежный, как прикосновение кормилицы к щеке ребенка, звонкий, словно птичий щебет на заре, возносился к небесам, пальцы левой руки нащупали отверстие в стальной пластине метательного ножа. Патетический жест — и они легко выдернули его из закрепленных на запястье ножен. Еще мгновение — незаметный кистевой хлест из-под локтя второй руки — и отточенная сталь, мелькнув аккурат перед носом одного из стражников, встряла в ствол придорожного дерева.

Стражник натянул удила, поднимая коня на дыбы, крича что-то на своем диком наречии. Впрочем, для системы «Мастерлинг» все наречия были равнозначны, и в ушах Бастиана звучало всполошенное: «Засада!» Подчиненные Мустафы начали быстро перестраиваться, двое ринулись к супруге казначея, остальные развернулись в сторону, откуда, по их предположению, вылетел нож.

— Он там! — закричал Ла Валетт. — Я видел его! — Менестрель ринулся в чащу, спеша покарать разбойника. Стражи были не столь резвы. Конечно, в других обстоятельствах они бы ни на пядь не отстали от песнопевца, но опыт подсказывал им, что вблизи может оказаться та самая засада, и потому они ждали, не донесется ли из лесу вопль или хотя бы сдавленный вскрик чересчур торопливого горе-вояки. Но оттуда, все дальше от дороги, слышалось:

— Лови его, лови!

Убедившись, что нападавшие поленились обустроить подобающую случаю западню, стражники все еще с опаской начали углубляться в лес. Домчав до оврага, Бастиан остановился и активизировал связь:

— Первый шаг сделан. Я выманил их с дороги. Что дальше?

— А дальше, мой юный друг, тебе следует натурально создать причину, чтобы мадам Брунгильда проявила к тебе христианское милосердие, как та самарянка.

— Самаритянка, — автоматически поправил Ла Валетт. — Речь шла не о Самаре, а о Самарии, это город такой в Святой Земле.

— А типа в Самаре волчицы злые живут? — возмутился Сергей. — Короче, начинай заниматься членовредительством, в хорошем смысле этого слова.

Менестрель с сомнением огляделся, спрыгнул с лошади и проговорил на канале связи:

— Но… должны же быть следы. Не знаю, как прочие, но Мустафа легко сообразит, что кроме меня здесь никого не было.

— Красавец, не отвлекайся, время идет. Ты слишком умный, пытаешься думать за всех сразу. Большинство людей себя вовсе не утруждают использованием содержимого черепной коробки. Делай свое дело и не облегчай жизнь врагу. Когда ты будешь валяться в мертвой позе, трагически залитый кровью, не тебе, а ему придется соображать, откуда взялись злые вороги, куда делись все следы и куда они, не попрощавшись, коварно испарились с места преступления. Усек?

— Да.

— Тогда вперед, действуй!

Голоса приближались, времени медлить и впрямь не было. Менестрель наклонился, поднял с земли толстенную сухую ветку, оглянулся по сторонам, печально вздохнул и с размаху тюкнул ею себя по лбу. Обруч закрытой связи немного смягчил удар, но хлынувшая из рассечения кровь теплой струйкой залила глаза. Колени Бастиана подкосились, теряя сознание, он рухнул в траву.


Фрейднур уселся на землю, подпер мощный лоб кулаком, с трагическим вздохом констатировал:

— Нет еды.

— Да погоди ты со своей едой! — возмутился Карел, опасливо глянув на великана. — Тут бы понять, где мы вообще находимся.

— Горы, — снова вздохнул десятый сын Зигмунда. — Высокие горы.

В этом он был, несомненно, прав: вокруг, сколько видел глаз, тянулись отвесные скалы, над ними, радуя взгляд белизной и величавой, но бездушной красотой, высились заснеженные вершины. Место их «посадки» было выбрано как нельзя менее удачно. Должно быть, в невесть какие давние времена, когда нарождавшиеся горы наползали друг на друга, росли и тянулись к небу, здесь находился вулканический кратер. Вероятно, более ушлые скалы со временем сдавили его. Но и сейчас его аккуратная чаша была видна без каких-либо оптических приборов.

— Надо отсюда выбираться, — бодро сообщил Карел, пытаясь определить по солнцу, с какой стороны восток, с какой запад.

— Куда? — неожиданно грустно спросил Фрейднур.

Простое немудрящее слово потрясло молодого оперативника. С утра, кроме как о голоде и добыче, великан не сказал ни единой фразы.

— К нашим, — удивленно ответил он.

— К нашим, — словно пробуя слова на вкус, протянул гигант. — А кто наши? — Он шумно выдохнул, демонстрируя печаль-тоску и вызывая небольшую осыпь на склоне.

Видя уныние побратима, сэр Жант приблизился, дружески похлопал его по колену и обнадежил:

— Ты погоди, я сейчас взберусь на скалу, гляну, куда это нас занесло, вернее, занес.

Нурсийский принц честно попробовал исполнить обещанное, однако без альпинистского снаряжения взобраться на крутой, почти отвесный склон не представлялось возможным.

— Давай я подниму, — участливо предложил Фрейднур, глядя на терзания соратника. Но и этот вариант не дал желаемого результата.

— Похоже, мы в западне, — подытожил результаты безуспешных попыток Карел. — Ничего, сейчас попробуем по-другому.

Он вытащил из сумки заветную дудочку и что есть силы дунул в нее, точно желая выбить застрявшие там ноты струей воздуха. Баляр появился тотчас, серый хвост его мелькнул перед глазами «заплутавших путников», и сам юноша вырос точно из-под земли, недовольно оглядывая хозяина музыкального инструмента и его спутника.

— Ну, что еще? — Губы, да и все лицо молодого вождя невров были заляпаны кровью. — Ты мог бы дергать меня пореже? Я тут, между прочим, обедал. Такого оленя завалили! — Баляр мечтательно поглядел в небо, затем на окружающие скалы. — А где это мы?

— У тебя хотел спросить, — ответил Карел.

— Представления не имею. Ну, я пошел.

— Стой! Куда это ты пошел? — сэр Жант стальной хваткой вцепился в предплечье вождя, не давая тому снова превратиться в волка и исчезнуть. — Нам отсюда выбраться нужно.

Невр по-волчьи оскалился и, недобро сверкнув глазами, процедил:

— Мне тоже.

— Ну, так давай, зови своего шамана.

Баляр попытался высвободить руку, но тут же был подхвачен широченной, как лопата, пятерней Фрейднура.

— Корм? — изучающе, почти нежно глядя на гостя, спросил тот.

— Нет, нет! — Принц Нурсии встревоженно замахал руками. — Поставь на землю!

— Шаман не пойдет, — оказавшись на твердой почве, буркнул оборотень. — Тут чужая земля и чужие боги.

— Бог един! — возмутился Карел, в юные годы посещавший Пражский кафедральный собор.

Баляр только криво ухмыльнулся в ответ.

— Не пойдет шаман.

Он снова огляделся, напрягся, точно заметил притаившуюся меж камней змею.

— Хаммари?

— Дохлый, — пренебрежительно махнул рукой нурсийский принц. — Дракон его расколотил.

— А это у него что? — он с некоторой опаской подошел к зубастому колобку, внимательно осмотрел, увидел рыбий скелет, зажатый в многопалом кулаке, и попытался вытащить. Дюжина пальцев крепкой хваткой сжимала добычу. Баляр наступил на запястье, стал давить на пластину хребта, используя ее как рычаг. — Хорошая штуковина, — пояснил он, — ребра сбить, рукоять насадить — почти абарский меч. У нас такой только у шамана есть.

Карел внимательно поглядел на странный остов. И впрямь размерами и формой рыбий хребет напоминал клинок меча.

— Оставь, нам эта штука самим пригодится.

Баляр отвернулся от хаммари, вновь глянул недобро, оскалился, не желая делиться трофеем, но, своевременно вспомнив о неуемном аппетите великана, предпочел ретироваться: момент — серый хвост, мелькнувший перед глазами, и запах свежей добычи на месте юного вождя.

— Да уж, помощничек выискался! Охоту мы ему, видишь ли, поломали… Где б он сейчас охотился, когда бы мы с тобой вовремя не подоспели! — Он глянул на задумчивого спутника, нахмурившегося при упоминании еды. — Ну-ка помоги, — требовательно попросил Карел.

Фрейднур радостно схватил «зверушку», тряхнул ее и принялся выкручивать из захвата «клинок». После встряски нижняя челюсть мелкого чудища отпала, и из пасти быстрее стрелы выхлестнулся длиннющий, метров в пять, язык, заканчивающийся тускло светящимся утолщением.

— Это еще что?! — Карел достал из ножен меч и осторожно прикоснулся к светящемуся наросту. Еще мгновение, и клинок намертво прилип к языку. Мышцы, получив нужный сигнал, тут же сократились и с огромной силой потянули удилище обратно в пасть. Сэр Жант напрягся со всех сил, пытаясь не отдать прожорливому трупу казенное оружие. — Фрейднур, на помощь! — Но и без того великан уже схватил каменного рыболова, оторвал его от клинка, с яростью бросил об скалу.

— Вот спасибо! — Сэр Жант осмотрел булатную сталь в том месте, где к ней прикасался язык хаммари — на крепчайшем металле виделся ряд мельчайших углублений, точно странный язык имел своеобразные коготки. — Ничего себе! — присвистнул он, возвращая меч в ножны.

— Я тут хребет раздобыл, — похвалился великан, легко счищая со стальной пластины тонкие ребра. — Еще я хочу есть.

— Я тоже хочу. Было бы что. Здесь, похоже, крупнее мух ничего не водится.

— В пещере водится, — как ни в чем не бывало, сообщил Фрейднур.

— В какой еще пещере?

— В той, — он кивнул в сторону валунов, должно быть, скатившихся с горной кручи еще до появления человека. — Совсем близко.


Лис внимательно слушал улыбчивого юношу, в красках живописующего свои приключения на лесной дороге близ аббатства Святого Эржена. После того, как кесарь Дагоберт в ответ на мольбы архиепископа Реймсского и рассказ юного геристальца приказал Рейнару возглавить баронские отряды, направляющийся на охоту за дерзкими злодеями, Шарль из Люджа немедленно вызвался участвовать в экспедиции. Его можно было понять — не к лицу воину, даже столь юному, оставлять безнаказанным дерзкое оскорбление. Лицо Шарля из Люджа дышало отвагой, обтягивающая широкие плечи кольчуга не скрывала, а лишь подчеркивала его силу, развившуюся не по годам и уже нашедшую достойное применение.

Когда аудиенция закончилась и кесарь отлучился на зов матери, вечно занятый делами верховный казначей откланялся, сославшись на загруженность, оставил мастера Рейнара с его новым помощником.

— Понятно, — дослушав пылкого юношу, кивнул Лис. — В бою уже бывал?

— Я сражался с абарами в день великой сечи. — Тот гордо расправил плечи и с вызовом поглядел на собеседника, явно намекая, что тот на поле боя как раз отсутствовал.

— Молодец, жив остался, — словно не замечая тонкого укола, кивнул начальник экспедиции. — Если и из этой заварухи живым выйдешь, появится шанс увидеть внуков.

— Если я оставлю после себя боевую славу, то вовсе не обязательно жить столь долго.

— Сколько жить — не нам решать, а вот как — над этим стоит поработать. Слава быстролетна, кладбища полны храбрецов, которым не досталось даже облезлого перышка из крыльев этой ветреной девицы. Но вернемся к нашему делу. Ты хорошо знаешь окрестности?

— Неплохо. Однако все же не столь хорошо, как разбойники. Они наверняка из местных жителей.

— Если из местных — полбеды, — задумчиво почесал голову Сергей. — Но сам посуди, селения вокруг крохотные, так что каждый на виду. Сколько ни прячься, всегда какой-никакой следок да отыщется. А вот если пришлые, скажем, те же солдаты из отряда твоего отца, у них там и база в лесу точно имеется…

Шарль посмотрел на собеседника с нескрываемым восхищением.

— Я как-то не подумал об этом, возможно, так и есть. В прежние времена они привыкли жить, ни в чем себе не отказывая, теперь же, покуда не назначен должным образом новый майордом Нейстрии, перебиваются, как могут.

— Вот и я об этом. — Лис приятельски водрузил руку на плечо юноши. — Учись, пока я жив.

— Непременно, — пообещал Шарль.

— Значит, так: покуда движемся без лишнего шума, отряд будет ждать в Форантайне. Берем несколько наиболее толковых парней и тихой сапой направляемся в разведку. Но если это и впрямь вояки из лесной крепости, они всерьез позаботятся спрятать следы. Как только мы найдем доказательства, устроим западню.

— Отличный план. Я готов отправляться хоть сейчас.

— Не-не-не, без фанатизма! Сейчас дело к ночи, — прокомментировал Лис. — Завтра на рассвете выезжаем, а пока развейся, отдохни, одним словом, подыши ароматами Парижа. — Он вспомнил зловоние выгребных ям, сточных канав, переплетающееся с запахами рыбного рынка и мясных рядов. — Заодно энтузиазм и тяга к странствиям подрастут. Давай, спокойной тебе ночи!

Напутствовав таким образом юношу, он вызвал на канале связи благородную даму Ойген. Та, вспомнив, должно быть, экскурсию, проведенную еще в школьные годы, рассыпалась соловьем о секрете булатной стали, некогда утерянном, однако же вновь обретенном усилиями генерала Аносова.

— Нет, — покачал головой Дагоберт, услышав о технологии производства, как смешиваются в тигле разнородные частицы металла и углей, — абарские мечи не такие.

— В каком смысле не такие?

— Они живые.

— Как это, живые? — насторожилась Женя.

— Представления не имею. О том, что живые, знал еще прадед моего прадеда. А уж откуда он проведал об этом… — Кесарь развел руками.

— Но ведь этот ваш достойный предок жил очень давно, а мечи появились совсем недавно, — не унималась Евгения Тимуровна.

— Мечи появились давно, и все еще появляются…

Лис с интересом слушал беседу своей воспитанницы с юным самодержцем, не решаясь войти, чтобы не прервать разговор. В этот миг на канале связи появился всполошенный Карел зе Страже.

— Господин инструктор! — воскликнул он, отпрыгивая в сторону, чтобы уклониться от каменной глыбы этак в половину его роста высотой. — У нас тут рыбий скелет.

— Ценное наблюдение.

— И труп хаммари с языком.

— Лучше б вы его просто языком взяли. Труп-то нам зачем? — Еще один камень рухнул совсем неподалеку. — Что у вас там вообще происходит? Начался сезон перелетных валунов?

— Не, это Фрейднур вход в пещеру разгораживает.

— А, стало быть, субботник у него. Ладно, давай по порядку: шо у тебя за объедки?

— Вот, — сэр Жант радостно продемонстрировал длинную плоскую гибкую пластину рыбьего хребта. — Баляр сказал, что она похожа на абарский меч.

— И шо? У меня вон кулаки похожи на молот советского герба, я ж по этому поводу торжественных шествий не устраиваю. Баляру можно, он человек дикий, охотится на четвереньках. У них клинки из костей — это верх развития технологий. Но ты-то потомок крестоносцев, чемпион всего, чего ни попадя, по историческому фехтованию, ты-то должен знать, из чего куются мечи! — Он вдруг осекся, после паузы потребовал: — А ну-ка, покажи мне, шо там за трофей.

— Вот, — сэр Жант поднес к глазам странную пластину, согнул ее, отпустил, и та выпрямилась, как ни в чем не бывало.

— Слушай, реально, занятная штуковина. Тут Дагоберт что-то пытался втолковать, что абарские клинки вовсе не булат, что они живые, буквально, обладают сознанием. А шо, ежели предположить невероятное: внутри данной, с позволения сказать, кости имеется некий, условно говоря, мозг. Благодаря ему и получаются навороченные клинки, которые сами знают, что и как рубить.

— Странно как-то звучит, — не сдержавшись, усомнился сконфуженный принц Нурсии.

— Странно — не то слово. Абсолютно бредово! А вдруг так и есть?


Глава 10

Вооруженный знанием познает и все прочие виды вооружения.

Второй постулат лорда Уолсингама

Прикинуться тяжело больным, тем паче израненным, для Бастиана не составило ни малейшего труда. В школьные годы он частенько притворялся несчастным мучеником, чтобы в иезуитском пансионе, где проходил азы обучения, вместо песчаника науки поглощать что-нибудь более удобоваримое и вкусное для питания мозга. Врожденный артистизм помогал ему в такие мгновения выглядеть столь несчастным, что суровые фельдфебели воинства Христова оставляли болезненного юношу выздоравливать по воле Господа. Воля обычно была сильна, и выздоровление наступало, едва закрывалась дверь за блюстителями школьного порядка.

Вот и сейчас Бастиан выглядел так, будто получил по лбу не сухим поленом, а как минимум кувалдой. Взгляд его был расфокусирован, драматический стон срывался с помертвелых губ.

— Вы поймали его? — шептал менестрель, вцепившись в рукав кольчуги Мустафы тонкими, но крепкими пальцами. — Он хотел убить благородную даму Брунгильду! Скажите, что вы поймали его!

— Нет, — досадливо буркнул доверенный человек казначея франков, стряхивая с рукава чужой захват. Последние часы этот чернокудрый певец несказанно раздражал его. Он бесил и тем, что первым увидел затаившегося врага, и тем, что догнал его, в отличие от опытных в ратном деле стражников Элигия. Даже тем, что пострадал, защищая супругу хозяина, пусть и не слишком любимую, но все же хозяйку.

Конечно, по мнению самого Мустафы, полученная мальчишкой рана была совершенно пустяковая. Он сам и головой не мотнул бы, получив такую. Однако много ли такому мозглявому птенцу нужно? Больше всего Бастиан сейчас бесил его тем, что, будто по кругу, по-ослиному упрямо, твердил один и тот же вопрос: «Поймали или нет?» Мустафа и рад был бы изловить душегуба, однако тот каким-то дивным образом не оставлял следов, будто вылез из-под земли и под землю же и ушел. Однако кому об этом расскажешь — не поверят, заявят, что плохо искал. И потому всю дорогу до Форантайна личный страж казначея, сцепив зубы, терпел невнятные бормотания менестреля, ожидая, когда тот придет в себя и сможет рассказать в деталях и подробностях все, что видел. Без описания врага в Париж лучше даже не возвращаться. Конечно, для успокоения хозяина более подошла бы отсеченная голова коварного злодея, но до этого хорошо было бы знать, к чьим плечам она приделана.

Когда, наконец, кортеж достиг резиденции геристальского дома, раненый был размещен в комнате местного лекаря. Сейчас его в замке не было. Вместе со многими другими домашними слугами он находился в Париже, но койка для страдальца нашлась. Бастиана перенесли в небольшую сводчатую келейку неподалеку от надвратной башни. Когда дверь за стражниками и прислугой затворилась, он, как ни в чем не бывало, открыл глаза, приподнялся на локте и начал озираться, чтобы понять преимущества и недостатки позиции. Дверь, подвешенная на петлях из толстой сыромятной кожи, не имела засова, при необходимости ее подпирали колом, тот и сейчас стоял в углу без дела. Что ж — без задвижки плохо, но кол при случае не помешает. Менестрель поднялся, стараясь не шелестеть душистым сеном, устилавшим пол, тихо подошел к двери кельи, прислушался, затем выглянул в коридор.

Не обнаружив там стражи, начал, держась в тени, почти бесшумно двигаться к выходу из башни. Замок Форантайн был ему знаком, хотя по большей мере со стороны темницы. И надо сказать, нынешние апартаменты нравились Бастиану куда больше, чем подвал, заваленный прелой соломой. Но времени предаваться сибаритству не было: следовало придумать, как избавиться от лишних глаз, ушей, а заодно и от их хозяев. Иначе посиделки мадам Брунгильды с юным менестрелем вызовут грандиозный скандал и, вероятно, попытку упечь «изменщицу» в монастырь. Элигию такой повод только на руку. Так что, как, по утверждению Рейнара, говорили в инквизиции: «Не надо палить агентуру!»

Он приоткрыл дверь, ведущую во двор, совсем чуть-чуть, как будто от порыва ветра. Дежуривший неподалеку стражник повернул было голову на тихий скрип, однако, не увидев ничего подозрительного, отвел глаза. Ему было на что смотреть и без того. Во дворе разыгрывалась сцена, достойная пера драматурга: посреди выметенного плаца, уперев руки в боки, ожившей статуей богини возмездия красовалась благородная дама Брунгильда, перед ней непоколебимой стеной — Мустафа.

— Я немедленно желаю оказать помощь раненому! — от природы хорошо поставленным трубным гласом, на весь замок орала жена казначея. — Как ты смеешь останавливать меня?

— Мне велено следить, чтобы вы не разговаривали с чужими мужчинами и блюли супружескую верность.

— Ты в чем это меня обвиняешь, негодяй?! Да я велю тебя на кол посадить!

— Я исполняю волю своего и вашего господина.

— Господина?! Кто здесь говорит о моем господине?! Этот замок принадлежит геристальскому дому, я его хозяйка! И ты не смеешь прекословить мне!

— Я вынужден буду доложить об этих словах мастеру Элигию. — Мустафа поморщился, в глубине души сознавая, что эта ссора не сулит ему ничего хорошего.

— Говори, что пожелаешь, — надменно скривила губы владетельница Форантайна. — Но я также поведаю ему, что из всех, кого он послал охранять меня, никто и в ус не дул! Лишь только юный менестрель действительно оказался способным защитить меня. А его хваленые телохранители способны только праздных гуляк в Париже распугивать! Я прикажу бросить вас здесь в темницу и отошлю гонца к моему дорогому Элигию и к моей доброй подруге мадам Гизелле, пусть передаст, что вы вступили в тайный сговор с врагами, чтобы убить меня. Что ты зыркаешь, как сыч? Да-да, только лишь потому твои люди не догнали подосланного убийцу, которого без труда настиг мальчишка-песнопевец, что были в сговоре с душегубами! Я потребую для вас пытки огнем и водой, пока вы не сознаетесь в злодеянии. Я пошлю вас на дыбу, а потом вас разорвут дикими конями. — В голосе Брунгильды слышались мечтательные нотки. Духовное родство с гарпией не осталось без последствий.

Мустафа насупился, но промолчал. Конечно, бросить его и его людей в темницу здесь было бы не просто. Хотя гарнизон замка и состоял из трех десятков стражников, не считая полутора дюжин вполне боеспособных слуг, но его люди готовы были себя дорого продать. Однако, проиграв или победив, он непременно был бы втянут в мерзкую историю, в которой хозяину проще всего пожертвовать неприметным слугой, пусть даже и преданным, как он. И все ради того, чтобы взбалмошная хозяйка не смогла исполнить свою нелепую прихоть.

— Я не могу пустить вас одну к чужому мужчине, — сквозь зубы процедил вольноотпущенник, — но если вы согласитесь взять с собой одну из пожилых служанок, дабы она блюла вашу честь, и согласитесь, чтобы за дверью дежурили стражники вашего супруга, я сочту, что вы действуете разумно и милосердно.

— Что ж, пусть будет так, — горделиво подняв голову, небрежно бросила благородная дама. Она прекрасно сознавала, что многое в ее словах — чистейший блеф. Конечно, она была сестрой Пипина, но вот насколько хозяйкой в этих мощных стенах, ей предстояло лишь узнать. Но сейчас Брунгильда оглянулась на домашних слуг и служанок, вываливших во двор поглазеть на необычную сцену, выбрала ту, чье лицо казалось ей наиболее добродушным, и ткнула пальцем:

— Иди со мной.

Бастиан отпрянул от двери и тихо, на цыпочках, бросился на скорбное ложе. Кто знает, будет ли возможность устроить новую встречу, а потому из этой следовало выжать все.

Менестрель успел занять место на лежанке и придать лицу соответствующее моменту страдальческое выражение, когда двери отворились и в келейку бодрым шагом вошла Брунгильда. За ней семенила пожилая служанка, нагруженная корзиной снеди, достаточной для прокорма шести-семи здоровых мужчин. Позади нее в дверях замер стражник вида столь мрачного и угрожающего, что, кажется, даже у табурета задрожали все четыре его деревянные ноги. Темный лик иберийского мавра лишь подчеркивал исходящую от него опасность.

Мадам Брунгильда оглядела приют своего бесстрашного спасителя и радостно обернулась к надзирателю.

— Ну-ка, стол немедля сюда! — Грозный страж даже не двинулся с места. — Я тебе приказываю! — Она подскочила к мавру и что есть силы вцепилась ему пятерней в ухо. — Ты что, не слышишь?! Тогда я оторву тебе эти лопухи!

Караульный болезненно поморщился, молча пытаясь отстраниться и не сломать руку госпоже.

— Не говорить, — злобно процедил он.

— Не говорить? Тогда боец, что лестница охранять, сюда звать. Пошел, пошел, бегом бежать! — Она с силой подтолкнула его к распахнутой двери. — А ты, — Брунгильда зыркнула на служанку, и та замерла, будто пораженная громом, узнавая в манере новой хозяйки черты характера своенравной гарпии, — ты, — повторила жена казначея, — немедля принеси сюда теплой воды, я сама промою его раны.

Служанка оказалась куда сговорчивей, лишь отзвучали слова госпожи, она поставила корзинку и исчезла в коридоре.

— Слышите ли вы меня, мастер Бастиан? — скороговоркой начала благородная дама.

— Отлично слышу. — Менестрель, как ни в чем не бывало, распахнул глаза.

— У нас мало времени, сейчас вернутся…

— Да, да, когда вы промоете мне раны, я приду в себя, затем немного подкреплюсь, и вы попросите меня спеть. Но когда я буду петь, слушайте очень внимательно, так, будто эта песня сложена о вас и каждое слово пробуждает воспоминания. Если что-то узнаете, говорите.

— Но что это за песня и как она поможет нам раскрыть заговор?

— Тише, стражники возвращаются. Обо всем в свое время.


Его высокопреосвященство кардинал Бассотури двинулся навстречу гостю, всем своим видом излучая радость по поводу долгожданной встречи. Куда девался прежний небрежно-поучающий тон, каким разговаривал он с золотых дел мастером? Теперь папский легат приветствовал вошедшего, словно близкого родича, долго бывшего в отлучке и наконец вернувшегося с хорошими вестями.

— Мой дорогой Элигий! Вы совсем позабыли нас.

Казначей склонился к руке кардинала, любезно подставленной для поцелуя, коснулся губами перстня с вделанным блеклым камешком — частицей мостовой Виа Долороза — скорбного пути, пройденного Спасителем к месту распятия.

«Быть может, на этот камень некогда упала капля святейшей крови с истерзанного терниями чела Сына Божия», — благоговейно подумал бывший ювелир. Он готов был дорого дать за такой перстень, пожалуй, любой из своих. Но предлагать не стал во избежание неловкости.

— Я рад, что именно вы, — продолжил монсеньор Гвидо, — стали распорядителем казны юного кесаря. Вы, человек набожный, известный преданностью и благоразумием. Наверняка вы сможете оказывать благотворное влияние на молодого государя. Он так нуждается в мудром совете и наставлении старшего друга! Это, ко всеобщему благоденствию, охранит его от оплошных, а порою и пагубных решений.

Элигий напрягся, как бывало всегда, когда сквозь тонкую шелуху возвышенных речей в воздухе разливался божественный аромат прибыли. Воистину, он искренне веровал в Спасителя и никогда не забывал открытой рукой жертвовать на церковь, выделяя ей щедро сверх положенной десятины. Разве не ясно: чем больше его богатства, дарованные, несомненно, милостью божьей, тем больше золота он сможет направить на благие дела. А раз так, погоня за прибылью есть дело богоугодное, и если Господь изгнал торгующих из храма, то лишь из-за того, что в храме торгующим и вправду не место.

— Душой и телом я готов служить матери нашей церкви, — с поклоном ответил казначей, не спуская, впрочем, настороженного взгляда с хозяина резиденции. Что бы ни означало сегодняшнее неожиданное приглашение, ясно одно — кардинал, а значит, и весь Рим нуждаются в его услугах. Что ж, надо надеяться, Господь не поскупится воздать сторицей.

Между тем кардинал указал гостю на табурет и уселся напротив.

— Нынче, как мне известно, — после недолгой паузы начал фра Гвидо, — вы были у государя с посланием от архиепископа Реймсского.

— Да. Он просит направить отряд к аббатству Святого Эржена, дабы искоренить там лесных разбойников. Государь заверил меня, что завтра же отправит туда отряд во главе с нурсийцем Рейнаром, воином, широко известным в наших землях своей ловкостью в ратном деле.

На губах монсеньора Гвидо мелькнула и исчезла улыбка. То, что старший из чужаков покидает столицу, конечно, было очень кстати, но сейчас думать надо было о другом.

— Как прискорбно это слышать! Неужели теперь победитель нечестивых полчищ, помазанник божий должен самолично заботиться об искоренении всякого лесного душегуба?

— По обычаю, — кивнул в ответ мастер Элигий, — это дело майордома. Но ведь нынче в державе его нет.

— Пришло время это исправить, — покачал головой кардинал. — Если кесарь — душа организма, именуемого державой, то майордом — голова его. А всякому известно, душе без головы в теле не удержаться.

— Истинно так, ваше высокопреосвященство.

— Как полагаешь, справился бы ты не только с должностью казначея, но и, — фра Гвидо поднял руку, демонстрируя нечто, отдаленно напоминающее статую Октавиана Августа, — правителя христианских земель?

Элигий закрыл рот, чтобы тут же не выпалить: «Да, конечно! С радостью!» — а вместо этого выдавил, стараясь унять колотящееся сердце:

— Если будет на то Воля Божья.

Кардинал Бассотури молча кивнул, удовлетворенно отметив, что жертва захватила наживку.

— Господь жалует верных ему, и церковь, как возлюбленная дщерь его, пристально следит, чтобы даяние не осталось без воздаяния. Так что можете не сомневаться, ваши щедрость и благочестие, ваши мудрость и набожность — залог высокого жребия.

— Я сделаю все, чтобы оказаться достойным его, — склонил голову Элигий.

Монсеньор Гвидо кивнул, пропуская его слова мимо ушей, и поинтересовался, будто к слову:

— Не будете ли любезны сказать, как поживает мадам Гизелла?

— Сегодня я не имел счастья видеть ее, однако вчера была весела и милостива.

— Счастлив это слышать. И все же кое-что меня тревожит.

— Что же, ваше высокопреосвященство?

— Не так давно, сразу по приезде, мы преподнесли государыне прекрасно изданный и оформленный молитвенник, в котором священные для каждого христианина строки Завета снабжены многомудрыми толкованиями отцов церкви, и слова молитв выписаны столь изящно, что сбиться, читая их, не сможет даже ребенок. В окладе этого молитвослова заключены святыни христианского мира, как-то: нити из вервия, опоясывавшего рубище святого Василия в пещере, и кожа змей, изгнанных святым Патриком из земель далекого Эйре.

Но по нелепой случайности государыня, должно быть, сочла этот дар нежелательным, и теперь он пылится где-то в сокровищнице, как никчемная безделушка. А сие, как ни крути, — пренебрежение поучением матери нашей церкви. Сейчас же, когда Рим изыскивает, будем откровенны, непростую возможность канонизации ее покойного супруга, такая небрежность и вовсе может показаться вызывающей.

— Я понимаю, ваше высокопреосвященство, — закивал мастер Элигий, соображая в уме, что своими замысловатыми маневрами кардинал пытается добиться, по сути, очень простого и потому совершенно неочевидного результата.

Если посланец Рима продолжает считать его своим орудием, чьему разумению доступно самое большее искусство гармонии золота и каменьев, то пусть и дальше пребывает в этом благостном заблуждении.

А к книжке стоит присмотреться. Он помнил ее, лежащую в дальнем углу сокровищницы. Монсеньор Гвидо был прав, судя по вполне заметному слою пыли, к ней и впрямь давно не притрагивались.

— Во время следующей мессы, — продолжал фра Гвидо, — я был бы весьма рад увидеть в руках мадам Гизеллы подношение его святейшества.

— Сделаю все, что смогу, ваше высокопреосвященство.

Кардинал отечески благословил кланяющегося казначея.

— Ступай. Исполни все, как надлежит, и поверь, все мы лишь выиграем от этого.

«Уж я точно не проиграю», — подумал мастер Элигий, исчезая за дверью.


В уединенной лесной молельне, едва заметная из лесу сквозь мутный бычий пузырь, горела светильня. Пипин, с жадностью уминавший жареную оленью ногу, прислушался, вытащил торчавший в оленьем боку кинжал, неслышно встал со скамьи и в два шага оказался возле двери.

Кто-то шел к дому. Конечно, это был не тот неведомый лесной дух, тревоживший его что ни день — тот скользил легкой тенью и исчезал, стоило лишь опальному майордому обернуться. Ночной гость шагал из лесу, не скрываясь. Обычно так ходил Шарль, но по всем подсчетам сейчас он должен быть в Париже, да и шаги, Пипин слышал это отлично, были чужие. При этом чужак успешно обошел все самоловы и волчьи ямы, падающие колоды и подъемные сети — значит, он прекрасно знал единственную тропку, ведущую к чащобному убежищу. Неведомый гость подошел к двери, тихо постучал. Ответа не последовало, Пипин затаился, не зная, кого там принесла нелегкая, опасаясь без нужды появляться на пороге. В дверь еще раз постучали, затем она приоткрылась, кто-то осторожно вошел в хижину, но осмотреться не успел. Пипин схватил его, закрывая ладонью рот, резко повернул, точно запуская волчок, и приставил, чуть не воткнул в горло, кинжал.

— Кто ты и что тут ищешь?

— Не убивайте меня, высокий господин! Я Клод из отряда вашего сына, — затараторил гость.

— Это он прислал тебя?

— Уезжая, он велел сообщить, когда оно будет…

— Ну, так сообщай, — недовольно скривился бывший майордом Нейстрии, соображая, много ли еще таких парней знают потайную тропу.

— Нынче в Форантайн прибыла ваша, — он замялся, — сестрица. С нею Мустафа, доверенный слуга Элигия, и нурсийский менестрель.

— Этого-то что сюда принесло? — недовольно пробормотал обитатель хижины.

— Не ведаю, мой господин. Но только он зоркий, как рысь. Заметил, как я притаился за деревом, метнул нож, едва не попал. Так что я насилу ноги унес. Теперь они в замке.

— Вот как? — Пипин на мгновение задумался. — Хорошо, собери людей, скоро они пригодятся.


Глава 11

Ночь высвечивает то, чего днем не разглядеть.

Закон «Совиной Ложи»

Валуны, каждый из которых годился, чтобы разворотить крепостную стену, летели из лаза, в котором уже едва виднелась необъятная фигура Фрейднура, будто комья грязи из-под колес забуксовавшего внедорожника. Старый кратер дрожал от такого разгула живой стихии, предчувствуя недоброе. Быть может, вспомнил отдаленные тысячелетия, когда вулкан был молод и фыркал огнем при малейшем удобном случае.

Смеркалось, и если бы не голод, скрутивший жгутами внутренности, можно бы подумать о заслуженном отдыхе после непростого дня. Но еда, близкая и влекущая, таилась где-то там, внизу, уже совсем близко! Карел нашел безопасное место неподалеку от «раскопа», и ждал, когда, наконец, его друг покончит с земляными работами. Фрейднур пыхтел, тяжело дышал от напряжения, однако продолжал копать.

Должно быть, еще в те дни, когда вулкан заливал окрестности потоками лавы, здесь проходил один из каналов, извергавших магму из чрева Земли на поверхность. Именно его чуял неутомимый великан, именно его сейчас искал. Наконец, придав ускорение очередной глыбе базальта, десятый сын Зигмунда радостно завопил, подобно моряку, после месяца плавания заметившему вдали желанный берег.

Сэр Жант бросился к открывшемуся лазу. И не он один: едва Фрейднур перестал скакать, вызывая локальные землетрясения, из темной норы высунулось нечто, условно похожее на голову. Во всяком случае, появившееся существо для поглощения еды использовало именно эту часть тела. Судя по открытой пасти, ело оно много и охотно.

— Хаммари! — в отчаянье заорал Карел зе Страже, хватаясь за меч. — Опять они!

После недавней прогулки по грани миров он надеялся, что эти мерзкие твари остались позади, но не тут-то было. Заметив человека, существо распахнуло длинную, по-щучьи зубастую пасть, сороконожкой поднялось вверх по склону и, извиваясь, быстро посеменило в сторону аппетитного Карела. Кроме дюжины кривых лап у существа имелась пара верхних конечностей, отдаленно напоминающих подвижные ковши снегоуборочного комбайна. Хаммари загребал ими воздух перед собой, точно подманивал жертву. Карел отпрянул в сторону, будто ужаленный, от одного вида мерзкого страхоидолища и приготовился к бою. Последнему и решительному. Носиться наперегонки с многолапой тварью смысла не имело. Да и куда убежишь?

Он приготовился дорого продать свою жизнь, когда громадная лапища Фрейднура быстро схватила хаммари в районе задних конечностей и резко подняла с земли. Второй кулак с размаху обрушился на длинную морду — пасть захлопнулась, и алчные глаза потухли.

— Не дам, мое! — назидательно объявил великан.

Клыкастая многоножка обвисла в руках симбиота, и тут из ямы одно за другим полезли страшилища, должно быть, привлеченные дневным светом.

— Мое! — уже громче и решительнее пророкотал Фрейднур.

Но хаммари, похоже, не думали оспаривать его права собственности. Они почтительно толпились вокруг великана, стараясь прикоснуться или хотя бы рассмотреть вблизи обещанного им вождя. Конечно, беседовать с ним этим бессмысленным тварям было не по чину, но худо-бедно в нижней земле имелись вожди кланов, старейшины, облеченные доверием Безумного Творца, способные говорить и, главное, повелевать. Увлеченные нелепым бешеным хороводом вокруг Фрейднура, хаммари даже позабыли озираться по сторонам и тут же пожалели об этом, если вообще имели обыкновение о чем-то или кого-то жалеть.

Над кратером, стремительней падающего ножа гильотины, мелькнула ширококрылая тень. Драконьи крылья сложились, устремляя громадное тело в пике, по заваленному камнями разрытому кратеру с трубным ревом ударила струя бурлящего пламени. Каменные страшилища раскалились докрасна, их уродливые тела покрылись извилистыми черными прожилками трещин. Не желая искушать судьбу, Карел втиснулся в узкую щель между глыбой базальта и стеной кратера и наблюдал за происходящим, от всей души стараясь обратиться в невидимку. Фрейднур тоже отпрянул подальше от мощной струи всесокрушающего огня — пламени все равно, знаком ты с тем, кто шлет его на вражьи головы, или нет.

Однако увидев, как могучий дракон, уверенно приземлившись в эпицентре боя, начал колотить «зверушек» тяжеленным молотом зубчатого хвоста, великан с грозным криком и пустыми руками бросился на него. Грозный крик оказался слабоватым оружием, дракон крутанулся на месте, расправив крылья и пытаясь всадить коготь прямо в грудь старого знакомого. Удар сбил его с ног, а стоило десятому сыну Зигмунда вскочить с земли, хвост врезался ему между лопаток, направляя аккурат в передние лапы ставшего на дыбы звероящера. Но взять Фрейднура было не так просто. Не желая больше попадать в когти дракона, он ушел в кувырок, проскочил под его крылом и, подхватив с земли увесистый камень, с силой катапульты швырнул его в затылок противника. Костяной гребень-диадема несколько смягчил удар, но все же крылатый боец остановился, будто на миг задумавшись.

Этого мгновения было достаточно, чтобы выжившие хаммари плотным клубком облепили Фрейднура и с радостным клекотом, визгом и воем увлекли его в темный провал открытого входа. Придя в себя, дракон ринулся вслед, но смог лишь сунуть голову в дыру и несколько раз послать вдогон нечисти ревущие струи огня.

Принц Нурсии, пользуясь временным затишьем, выбрался из своего укрытия. Оставаться далее в кратере, тем более открытом для посещения жителям «той стороны мира», тем более в одиночку, ему совершенно не улыбалось. Лезть в пещеру, особенно после того, что здесь произошло, улыбалось еще меньше. Но едва успел Карел встать на ноги, дракон уже стоял перед ним, распахнув пасть, готовый перекусить незадачливого противника, как соленый огурец на закуску после стопки водки.

— Э-э-э! — узнавая в воздушном налетчике Дагоберта-старшего, закричал нурсиец. — Это же я, сэр Жант!

— А в драку со мной полез Фрейднур, что ж теперь? Может, и ты переродился?

— Нет, нет! — выставляя перед собой руки и отступая под защиту валунов, заверил Карел. — Мы не перерождались! Я — так в особенности! Да и Фрейднур — он просто искал выход отсюда.

— Он напал на меня, когда я делал свое дело, он хотел помешать мне!

— Это временное помутнение рассудка, — попытался убедить его богемец. — От голода. Он просто выход искал.

— Он ушел вместе с хаммари, — недобро буркнул отец драконов Запада. — Ладно, тебе здесь делать точно нечего. Залезай на спину, под гребень, я доставлю тебя во франкские земли. А потом вернусь и разделаюсь со всеми этими тварями. В конце концов, они тут проделали тайный ход, теперь мы о нем знаем. Раз ход есть, стало быть, они вернутся. А значит, им крышка. — Дракон кивнул, указывая принцу на свою спину. — Залезай скорее, у меня нет лишнего времени.


Недреманый страж подозрительным взглядом сверлил лежащего на убогом тюфяке менестреля и хлопочущую вокруг него госпожу. По его мнению, чересчур много чести для какого-то там бродяги певца. Небось, ни ему, ни его приятелям новых тюфяков не положили. Кто знает, может, и старого-то не достанется. А этот красавчик вишь как устроился! Он молча зыркнул темными мавританскими глазами, отвел взгляд. Уставшая служанка прикорнула в уголке, свесив голову на грудь, радуясь, что властная Брунгильда не шлет ее варить куриный бульон для раненого или принести целебного зелья из возка с ее поклажей.

Хорошо отдохнувший Бастиан еще делал вид, что изранен, но по большей мере специально для бдительного стражника, не сводившего глаз ни с него, ни с благородной дамы Брунгильды, сидящей на табурете близ его скорбного ложа. Масляная плошка на столе давала немного света, вполне достаточно, чтобы видеть друг друга, и в то же время надежно скрыть цветущий вид «спасителя».

— Я надеюсь, мой юный друг, вам лучше? — величаво осведомилась хозяйка замка, бросив мимолетный взгляд через плечо на молчаливого часового. Тот почти не говорил на франкском наречии, но кто знает, быть может, понимал значительно больше, чем хотел показать.

— Да, прекрасная госпожа, — ответил Ла Валетт. — Благодаря вашей неусыпной заботе. Если б я только знал, чем отблагодарить вас за такую доброту!

— Если можешь сейчас петь, хотя бы негромко, спой, я буду рада послушать твои прекрасные напевы. — Ее взгляд вновь скользнул по стражнику. Тот, казалось, вслушивался в их беседу, пытаясь разобрать слова. А может, только делал вид… В любом случае осторожность не была лишней.

— Пожалуй, я смогу исполнить вашу просьбу, мадам. — Бастиан приподнялся на ложе и принял из рук Брунгильды музыкальный инструмент, предусмотрительно доставленный в покои больного. Он тронул струны тонкими пальцами, чуть подкрутил колок, вслушиваясь в звучание, и запел, будто фокусник извлекая из деревянного короба звуки, то нежные, то тревожные, то вовсе пробуждая источники слез в уголках глаз.

На радость матери с отцом здесь в замке рождена,
Но зверем с каменным лицом похищена она.
Подменыш страшный входит в дом, отвратен
                                                           и свиреп,
Но не узнать отцу о том — жизнь скроет мрачный
                                                                склеп.
Вкруг хороводы жутких харь, сквозь мрак небытия.
Что видит каменная тварь, то видит и дитя.

— Да, да, я помню это, — вдруг, в каком-то почти суеверном ужасе распахнув глаза, зашептала Брунгильда. — Помню, как посреди раскаленной докрасна пустыни, меж чахлых стволов дерева тифу, собирается великое множество чудищ, одно ужаснее другого. Я вижу это будто сверху, будто лечу над пустыней.

Бастиан продолжал играть, вплетая музыкальные фразы в отрывистое повествование собеседницы.

— Там еще много таких, — продолжает хозяйка замка. — Гигантские нетопыри с клыками, точно у волка, и зубчатыми когтями, разрывающими не только плоть, но даже и доспех из дубленой кожи. А затем на пустыню опускается тень…

Стремителен дракона взлет, и пасть его страшна,
И гибель хаммари несет волна его огня.
Вот в ужасе бегут враги, но смерть не отстает,
Как от дракона ни беги, догонит и убьет.

Брунгильда кивнула, точно в лад отвечая на слова менестреля.

— Да, конечно, драконы. Но здесь не они. Тень сгущается, становится темнее угольного дыма. Но это не дракон, совсем не дракон. Хотя я вижу, как блестит чешуя, напоминающая константинопольский доспех. Но это не человек, он невероятно огромен, так что я, даже и с крыльями, легко бы уместилась на его мизинце, будто курица на насесте.

Бастиан вновь ударил по струнам, выдавая жесткий, почти маршевый ритм.

Тут молвил он, подняв чело, слова его как гром,
Что время хаммари пришло вернуться в отчий дом.
И речь лилась отверстым ртом, мила и дорога:
— Я, давший жизнь вам, дам и то, чем победить
                                                               врага.

— Да, да, я вижу, как он поднимает руку и оттуда, будто зерно для птиц, наземь высыпаются мечи.

— Не нужно вам колоть и сечь, когда настанет час,

— продолжал вдохновенный певец, –

Те, кто поднимет этот меч, без слез умрут за вас.

— Да-да! Этот странный, в блестящей чешуе, он стоял, будто чуть раскачиваясь. Все время раскачивался и говорил. Мне показалось, что он похож на застывший над пустыней черный смерч, сотканный из дыма вихревой столб, принявший облик человека. Колеблющийся и всякий миг меняющий свой вид, — тихо ответила хозяйка замка, лицо ее в это мгновение было совсем бледным, будто по ту сторону ложа маячил ужасный призрак, и она ясно слышала его голос. — А потом он рассыпался в пыль, темную, совсем легкую пыль. И пропал.

— Вам бы следовало отдохнуть, благородная госпожа Брунгильда, — приглушая ладонью звон струн, посоветовал Бастиан. — День был тяжелый, вы устали. Да и мне сон совсем не повредит.

— Ты прав. — Брунгильда поднялась с табурета, приблизилась к окну, чтобы вдохнуть свежего ночного воздуха, и вдруг напряглась. — Из ворот замка выезжает всадник. В такое-то время? — удивленно пробормотала она. — О, да это Мустафа! Неужели и впрямь решил жаловаться моему супругу? — Она пристально следила за всадником, прямо за мостом пустившего коня в галоп. — Уж как торопится! Впрочем, о чем я? Это дорога не в Париж, а к аббатству Святого Эржена!


Чуть свет Бастиан распахнул глаза, приподнялся на лежанке и с удовольствием оглянулся. Свежий утренний ветер пробивался через незастекленное окно, принося с собой шелест листьев плюща, увивавшего башню. После вчерашнего «психоаналитического сеанса» он чувствовал душевный подъем, как бывало всякий раз, когда нащупывал едва заметную тропку, ведущую на правильный путь. То, что видела гарпия, жившая некогда одной жизнью с заточенной в склепе девицей Брунгильдой, воистину не имело цены. Ее атавистические воспоминания, извлеченные, по сути, из недр чужой памяти, были словно дорожные указатели посреди безлюдной пустыни. Ему не терпелось поделиться своими догадками с Рейнаром, но тот в ответ на вызов недовольно буркнул, «мол, конец света еще не наступает, а все остальное может подождать», и отключил связь. Но сейчас он сам появился на канале закрытой связи, пребывая на этот раз в отличном расположении духа.

— Ну шо, звезда местной эстрады, какая муха тебя укусила, в смысле, муза тебя посетила вчера на ночь глядя?

— Замечательная муза, — в тон Сергею отозвался менестрель. — Мадам Брунгильда.

— О ля-ля, так это я пропустил самое интересное? Ты, стало быть, по старинному франкскому обычаю решил поразвлечь меня, как бы это так куртуазнее выразиться, сеансом музыкальной связи с юной воспитанницей? А я сдуру все проспал. Ну, прости! Мне тут вчера Бертик мозги выносил, шо с его гвардейскими бультерьерами следует обращаться ласково, как ото с детьми малыми: дарить им леденцы и чесать за ухом, а не пинать их в хвост и гриву, как они того заслуживают. Даже и для пользы дела. В общем, побеседовали содержательно, победа феодализма — светлого будущего всего человечества откладывается на неопределенный срок, а я теперь направляюсь к вам в Форантайн посетить места боевой славы, а заодно, с помощью вот этого красавца, навести конституционный порядок. — Лис перевел взгляд с расстилавшейся под конскими копытами дороги на гарцевавшего рядом наездника. — Не приходилось прежде встречаться? Это Шарль из Люджа, прошу умеренно любить и жаловать, племянник мадамы и бастард всем нам несказанно дорогого папани Пипина. Ему тут какие-то уркаганы на жизненной стезе посреди дубравы трындюлей навешали, когда он за наш монастырь вписался. А это богохульство и прямой наезд. Так шо нужно быстро и внятно объяснить местному криминалитету, шо робингудствовать они будут в другом месте и в другое время. И не в этой жизни.

— Месье Сергей, — наконец смел вклиниться Бастиан, — я бы хотел поделиться кое-какими соображениями.

— Ого, это у тебя их уже так много, шо настало время делиться? Ну, давай, не жмись.

— Мадам Брунгильда вчера рассказала о весьма подозрительном сборище хаммари, на котором в виде вихревого столба, принявшего человеческие очертания, присутствовал странный, — Ла Валетт замялся, подыскивая слова, — предположительно, гуманоид, но это совершенно не факт. Так вот, этот гуманоид, глубоко почитаемый всей страхолюдной нечистью, щедро рассыпал мечи, призывал хаммари вернуть свой отчий дом, то есть наш, в смысле, населенный хомо сапиенсами мир. Причем чужими руками! А закончив речь, рассеялся мелкой черной пылью.

— О, какая занятная история! Ну, положим, насчет сапиенса местных сапиенсов, по моим наблюдениям, — вопрос спорный. Так шо — может, речь идет вовсе не об этом мире. Но отложим философские проблемы, у нас своих невпроворот. Давай, не темни, шо ты уже такого накопычил, если посреди ночи занятому сном уважаемому человеку по обручу звонил?

— В том, что она рассказывала, — радуясь возможности блеснуть проницательностью, пустился в объяснения менестрель, — есть несколько занятных деталей. По словам пусть и не прямого, но все же очевидца, существо вихреобразно сгустилось, зависло, будто тень, и по окончании выступления развеялось в черную пыль.

— Это шо, типа проверка связи? Думал, я с первого раза не услышал?

— Полагаю, услышали, но акцентирую внимание. Хаммари собрались в пустыне и ждали его появления. И такой вариант квазителесного воплощения не вызвал у них ни малейшего удивления или испуга.

— То есть обычно они всплескивают руками, ойкают и в страхе разбегаются?

— Нет, с эмоциями у них плохо, но даже бараны поднимают головы, когда подходит человек. Здесь же это было в порядке вещей. Он был неким сотканным из клубящегося дыма, говорящим черным смерчем, при этом раздавал невероятные мечи, и вдруг стал песком.

— Не знаю, ежели сорок раз сказать «халва», нужно бежать чистить зубы или нет, но еще раз туманно намекнешь насчет песка, он начнет хрустеть у меня на зубах.

— Ну что же тут непонятного?! — возмутился Бастиан. — Только в одном случае бывает, чтобы дым оставил после себя… — он чуть замялся, подыскивая слова, — подобную субстанцию.

Беззаботность мигом слетела, и Сергей тут же стал абсолютно серьезен, как будто не сыпал только что прибаутками, как из рога изобилия.

— Ты имеешь в виду вулканический туф?

— Именно так. Нечто, обитающее внутри вулкана, придало свой облик туче, насыщенной вулканической пылью. Но в этом облике есть одна странность — та самая чешуя, напоминавшая доспех. Как я уже прежде упоминал, подобная чешуя присутствует в описании древнего бога Эйа, или Энки, первого учителя неразумных гуманоидов, населявших Междуречье. Этот бог также значился повелителем всего подземного мира, в первую очередь так называемого подземного океана. Если часть его впрямь некая жидкость, например вода, то более глубинные слои, как нам известно, состоят из магмы, которая и вырывается наружу из жерла вулканов, сопровождаемая клубами черного дыма. И дым этот содержит огромное количество вышеупомянутого черного песка. Кстати, что немаловажно, Вулкан — тоже имя древнего бога. Бога-кузнеца.

— Постой, постой, я, конечно, Сорбонн не кончал, но шо-то еще где-то по школе помню: Вулкан — это как бы сильно не Междуречье.

— Да, однако не стоит недооценивать активности культурного обмена в эпоху античности. Скажем, нашествие жителей Среднего Востока во время греко-персидских войн, или, наоборот, во времена Александра Македонского все Междуречье было захвачено греками, да и прежде они там были в большом количестве. К примеру, вспомним «Анабасис»…

— Давай, к примеру, не будем вспоминать, потому-шо как-то мы ушагали от темы по персту на версту.

— Ладно, — с неохотой согласился всезнайка. — Если вкратце, я лишь делаю логическое заключение, что данный гуманоид, имеющий определенные ярко выраженные ихтиоморфные формы…

— Рыбоподобные?

— Ну да… может с одинаковой легкостью обретаться как в воде, так и в огне, и при этом он является учителем мастерства, в том числе и кузнечного. По образу и подобию его «доспехов» была сработана первая чешуйчатая броня, и очень может быть, искомые мечи также изготавливаются этим умельцем, уж простите за вольное допущение, из хребта тех самых фрейднуровых рыбок, обитающих в его аквариуме.

От неожиданности Лис даже натянул удила.

— Шо я тебе скажу, вундеркинд! Идея настолько дикая и нелепая, шо вполне может оказаться правдой. Но, блин, честно скажу, я ни разу не представляю, шо с этим делать!


Глава 12

Если ты раб, то не можешь быть другом.

Если тиран — не можешь иметь друзей.

Фридрих Ницше

Как уже знал Карел зе Страже, полеты на драконе не подходят даже под стандарты экономкласса: ни тебе прохладительных напитков, ни пародии на обед, и уж что совсем грустно, ни единой хорошенькой стюардессы. Впрочем, прохладительные напитки следовало однозначно вычеркнуть, потому как летать столь экзотичным способом — и без того сыро и невыносимо холодно. Вцепившись мертвой хваткой в мощный спинной зубец драконьего хребта, нурсийский принц старался хоть как-то укрыться от ледяного ветра, обжигающего лицо и превращающего тело в подобие деревянного истукана.

Наконец дракон заложил вираж, пронзил густую пелену медленно сереющих облаков и начал заходить на посадку, вовсе не заботясь о самочувствии пассажира. У того засвистело в ушах, от облачной сырости холодная одежда стала вовсе мокрой и покрылась ледяной коркой, а зубовный стук и скрежет чем-то напоминали вагнеровский «Полет валькирий». Внизу под брюхом крылатого хранителя рубежа простиралась бескрайняя лесная страна, лишь кое-где разорванная прожилками рек да проплешинами эссаров — крестьянских выжиг. На одну из них и пикировал старший из клана Дагобертов. Судя по обугленным, но еще не выкорчеванным пням, местные жители совсем недавно затеяли отвести этот участок леса под новые посевы. Границы участка были тщательно расчищены и засыпаны речным песком. Но владельцы земельных угодий отсутствовали. Впрочем, не исключено, что, заметив крылатого гостя, те просто решили, что срочные дела на эссаре пока можно отложить, и спокойнее в одно время с драконом там не показываться.

— Дальше сам дойдешь! — лязгнул челюстями звероящер, стряхивая покрытого тонкой наледью Карела на закопченную траву. — А я обратно. Пока хаммари далеко не ушли.

Он, как ни в чем не бывало, взмыл в небо, так и не услышав слов благодарности. Впрочем, принцу Нурсии было не до речей. Земля еще хранила недавнее тепло, да и ясный полдень вполне способствовал быстрому согреву — блаженство для продрогшего организма! А что до пепла, ровным слоем покрывавшего расчищенную площадку, — то после недавних странствий это вряд ли могло прибавить к внешнему облику сэра Жанта сколько-нибудь колоритные штрихи. Немного придя в себя, Карел поднялся на ноги и, как положено по уставу, поспешил доложить начальству о прибытии.

— Господин инструктор, я уже тут, — радостно сообщил он.

— Это самая приятная новость за последнюю минуту, — отозвался Лис. — И шо дальше?

— Ну, я в смысле, что прибыл, и надо спасать Фрейднура.

— Ага, Фокса из кичи вынимать. Как ты себе это представляешь?

— Ну, когда дракон вернется, я попрошу у него координаты… — Сэр Жант запнулся на полуслове. — Он же убьет Фрейднура! Он же полетел всех их убивать!

— Заграничное турне пошло тебе на пользу. Ты стал догадлив, шо тот Бастиан.

— Да при чем тут это, господин инструктор, Фрейднур хороший, но постоянно голодный, потому что большой. А то, что он местами каменный, это ж не его вина. И кроме того, он уже кое-что начал понимать. В первый день — так вовсе ни о чем, кроме еды, говорить не мог. А потом за ум взялся, и вот работал — вход в пещеру искал, домой вернуться хотел. А сейчас вокруг него хаммари, они его плохому научат.

— Ага. Пить водку, ругаться матом, заедать коньяк солеными огурцами. Это все понятно, шо ты предлагаешь конкретно?

— Надо отправиться за Фрейднуром, спасти его!

— Красиво излагаешь. Предположим, мы управились со всеми здешними делами и двинули его спасать. Куда держим курс?

— Ну, я еще не знаю, — нехотя сознался Карел. — Ну, под землю…

— Лично я под землю не тороплюсь, и тебе не советую. Тем более, ее тут вокруг до хрена и больше. Можешь поверить на слово, если щас начнешь копать, лопату по черенок сотрешь, а никакого Фрейднура так и не отроешь.

— Но он же в беде! — не переставал возмущаться сэр Жант. — Его нужно выручить!

— Я ж уже час, как ни минуты не спорю. Ты только скажи как, и пойдем.

— Но это вам лучше знать, вы же инструктор.

— Нет, парень, вот тут ты не прав! Я тебе уже говорил, забудь это слово. Я тут почти на курорте, руковожу группой без отрыва от вдумчивого плевания в потолок. Грудь вам давать мне не по чину, памперсы менять — вроде как этот этап проскочили, нос вытирать тоже сами научились. Ты вот совочек требуешь в песочке ковыряться — тоже отпечаток цивилизации на лице, так шо не жмись, пришла в голову плодотворная идея — делись ею и действуй. Ты — оперативник, хоть и младший, буквально ясельная группа. Учись действовать оперативно, смело и энергично. Если твой дерзновенный порыв будет угрожать вселенной, я скажу свое веское ну-ну-ну! Усек?

— Прошу извинить, что вмешиваюсь в вашу беседу, — вклинился Бастиан, — тут просто упоминали мое имя.

— Имя простое, потому и упоминали просто. Шо-то хотел сказать или просто соскучился по моему голосу?

— Мне тут вдруг подумалось…

— Умник, тебе постоянно думается и совершенно не вдруг. Давай, не тяни.

— Среди хаммари почти не встречаются похожие на человека. А те, кто хотя бы отдаленно похож, отчего-то, по неведомой мне причине, демонстрируют зачатки интеллекта. Таков был тот странный тип, что держал в склепе Брунгильду, и тот, который раздавал абарам мечи. А Фрейднур всем своим видом, должно быть, напоминает этим тварям древнего творца, он живое воплощение Эйа, только без чешуи.

— Погоди, погоди, — вспоминая недавние слова дракона в мрачном кратере невесть каких гор, торопливо заговорил нурсийский принц, — старший Дагоберт что-то говорил, мол, это сейчас Фрейднур такой, совсем как дитя малое, а потом быстро начнет умнеть, и мы еще много нового о нем узнаем.

— Так и есть, — радуясь невесть чему, подтвердил Бастиан. — Вернее, я склонен думать, что так и есть. Вы поймите меня правильно, это лишь гипотеза.

— Опять ты за свое, — возмутился Сергей. — Ты не на университетском диспуте, гипотеза, не гипотеза, — вали кулем, там разберем.

— Я просто хотел сказать, что если наметившаяся активность хаммари по захвату ими этого мира — не случайность, то очень может быть, что Фрейднур — специально выращенное телесное воплощение, или вместилище, Эйа, который и поведет этих похмельных монстров в бой.

— Вот оно даже как? — в голосе Лиса не была слышна обычная насмешка. — Неслабая гипотеза!

— Да, я и ранее предполагал, что Эйа решил принять сторону хаммари, а поговорив с Брунгильдой, почти уверился в этом. Теперь же, когда послушал Карела… Должно быть, древний творец, некогда обучивший первых людей ремеслам, давший им знания о земле и воде, чрезвычайно недоволен, как бы так выразиться, незаслуженной отставкой. А может, и еще чем-то. Если прибавить к этим предположениям тот непреложный факт, что нынешние малоцивилизованные люди наивно почитают властителя земных недр врагом рода человеческого… Полагаю, от этой обиды он и решил объяснить неразумным, кто тут истинный хозяин. То есть попросту стереть людей с земной тверди. Вопрос, что он дальше собирается делать с хаммари? Но не будем пытаться разрешить все загадки сразу.

— Точно, — веско подытожил Карел. — Надо идти Фрейднура спасать.

— Если так пойдет — как бы всем от него спастись?! — безрадостно хмыкнул Лис. — Бастиан, ты уверен, что все так оно и есть?

— Я же сказал, это лишь гипотеза, но известные нам факты в нее ложатся очень хорошо.

— Факты у него ложатся! Хорошо еще, мы тут сами пока не полегли, но сколько этот бонус продлится — тут прогнозы смутные. Темна вода во облацех. Одно ясно. Выходит, Карел прав. Нужно спасать Зигмундыча, пока ему мозги не промыли. Знать бы еще — как?!


— Нет жизни, кроме как от Господа, нет служения, кроме воинского, — еще в детстве поучал любимого сына, ясноглазого Шарля, могущественный отец. — Монах служит Богу мечом веры; крестьянин что ни день сражается с нуждой, заботясь о богатом урожае; охотник рискует жизнью, уходя в чащу за добычей; ремесленник, торгаш — все бьются за место под солнцем. Но воин — превыше их всех, он служит Господу, сражается с нуждой и вечно в схватке против супостатов, покусившихся на его мир.

Этих слов Шарль из Люджа не заучивал. Они составляли основу его души, направляли его мысли и поступки. То, что судьба обделила его, лишив права открыто и прямо именовать вельможного Пипина Геристальского своим отцом, лишь подбросило дров в неуемный пламень его честолюбия. Что ж, всякий, рожденный в порфире, может усесться на трон, но и кошка, промышляющая крысиной ловлей, привольно располагается на нем в отсутствие достойного хозяина. А в отсутствие кошки — и наглая крыса способна взобраться на священное место помазанника божьего.

Так велика ли доблесть — родиться с венцом кесаря на голове? То ли дело самому, по праву сильного и достойного, принять власть из трясущихся рук никчемного правителя!

То, что Дагоберт именно таков, Шарль убедил себя еще до знакомства с молодым кесарем. Да и как могло быть иначе? Чужак, занявший место государя благодаря лишь нелепой случайности да силе далеких предков, — как может он быть достоин золотого венца? Он, сын майордома, будет не таков!

В том, что его ждет трон, Шарль не сомневался. Он знал о замыслах отца и втайне молил, чтобы они, по воле небес, сорвались. Чтобы Пипин, как и прежде, был жив и здоров, но трон — пусть трон останется как есть. Он, презираемый высокомерными баловнями судьбы «геристальский бастард», не должен унаследовать власть, а только сам, только собственной рукой взять ее. Потому что править может лишь достойнейший.

Храбрость юного кесаря на поле боя несколько поколебала его уверенность, но все же этот молчаливый, даже угрюмый юнец вызывал у него плохо скрываемую неприязнь. И отнюдь не только у него. Властителя должны любить и бояться. И бояться больше, чем любить.

Дагоберт не вызывал страха, разве что непонимание и опаску. При взгляде на его неподвижное лицо, холодные и в то же время горящие внутренним огнем глаза всякого брала оторопь. Кому такое понравится? Так что и особо теплых чувств к нелюдимому монарху никто при дворе не испытывал. Но тот правил, не замечая и не жалуя подданных, спокойно и вдумчиво, нимало не заботясь о том, чтобы кому-либо нравиться.

По окончании похода на абаров Шарль из Люджа принял решение во что бы то ни стало занять подобающее ему по рождению место, чтобы затем, улучив момент, перехватить власть, заставить государя отдать ее по доброй воле. Или же… Но об этом молодой воин думать не хотел. Он верил, что Провидение на его стороне, а стало быть, все сложится наилучшим образом. Сейчас перед ним стояла задача простая и понятная — убрать с дороги этого ловкача Рейнара, невесть откуда взявшегося и на свою беду вставшего у него на пути.

Присущая многим юношам торопливость не входила в число недостатков молодого геристальца. Он был в равной степени храбр и осторожен, должно быть, именно потому вышел живым из схватки, в которой сложили головы столь многие храбрецы. Сейчас он присматривался, изучал противника, улыбался его шуткам и кивал в такт неуемному бахвальству. Однако в голове крутилось совсем иное, не имевшее отношения к шуткам и забавам: «Действовать нужно быстро! Бог весть, что произойдет завтра? Сегодня по стечению обстоятельств кесарь решил удалить любимца своей матери из столицы, дать ему вновь покрыть славой потускневшее оружие. Только что мудрить, охота на разбойников — не бог весть какой ратный подвиг. Большой славы этим не добьешься, так что можно предположить, что ближними днями государь призовет его к себе для каких-либо иных затей. Тогда все придется начинать сначала».

Полсотни воинов, следовавших за Рейнаром-нурсийцем, кроме немудрящего войска Шарля, два баронских отряда, данных ему кесарем, не слишком радовали его. Реши он сейчас захватить кривоносого говоруна, тут же вступятся за него, как один. Конечно, можно бы попытаться во время ночевки вонзить кинжал в спину этому чужаку, но пока он нужен живой. Отец готов щедро отблагодарить всякого, лишь бы лично вздернуть эту тварь на ближайшем суку. А это значит, следует улыбаться и кивать головой как ни в чем не бывало. Нурсиец должен проникнуться к нему полным доверием, это будет пробной игрой перед той большой, у трона.

Шарль мечтательно поднял глаза к небу. Белые с серыми пролежнями вислого брюха облака ползли, будто пасущиеся овцы, не замечая суетившихся внизу людишек.

«Что ж, у каждого своя участь. Вот у него, — молодой воин вскользь глянул на Рейнара, — попасть в мою западню. Следует хорошенько обустроить ее, чтобы нурсиец не пошел, побежал туда вприпрыжку! Вот только что использовать в качестве наживки? Хорошо бы подошла прекрасная Ойген, но она осталась в Париже подле государыни, Карел и этот менестрель куда-то пропали. Тогда кто?..» Он улыбнулся внезапной мысли, подобно вспышке, озарившей его сознание: безмерно дорогая тетушка сейчас в Форантайне. Если она вдруг окажется в руках лесной братии, Рейнар будет вынужден действовать. И не просто действовать, а идти на поводу до того самого ближайшего сука.


Сердце Гизеллы ликовало: прелестная Ойген спешила на зов ее сына, будто не существовало ее невесть куда пропавшего нареченного и само воспоминание о нем изгладилось из памяти благородной дамы. Она с умилением глядела вслед девушке, радуясь, какая очаровательная и умная супруга будет у ее сына. Единственная, быть может, во всех христианских землях, достойная столь высокой чести.

Когда бы знала она, о чем пойдет речь в аллее дворцового сада, вероятно, посокрушалась бы, что слишком мало понимает в нравах и интересах нынешних девиц.

— Вы звали меня, государь? — Прекрасная дама почтительно поклонилась.

— Да. Я нынче провел бессонную ночь. Признаюсь, — Дагоберт поглядел на благородную даму Ойген, будто лишний раз проверяя, достойна ли она доверия, — никогда прежде я не уходил столь глубоко в омуты драконьей памяти. Я был очень близок к тому, чтобы отказаться от этой затеи. Однако не потому, что мне было страшно, хотя то, что я видел, не прибавило мне любви ни к людям, ни тем паче к хаммари. Но если отсечь все лишнее, осталось лишь одно: драконы истребляют хаммари, хаммари ищут и уничтожают драконьи кладки, неразумные, и оттого безмерно трусливые люди жаждут смерти и тех, и других, ибо не делают разницы между стражами рубежа и теми, от кого охраняет людское племя драконий народ. Но как бы то ни было, нет смысла роптать, таков удел каждого, и не нами он определен.

— Все это очень интересно, государь, но о несправедливости мироздания я могу говорить сутками напролет. Может ли это помочь в нашей общей борьбе?

Дагоберт нахмурился.

— Не перебивай меня. Не понимая причин, нельзя побороть следствие. Все долгое, почти бесконечное время, отматывая нити судеб виток за витком, я видел одно и то же: шли века, менялись лица, одежды, вооружение, и вместе с тем ничего не менялось. В конце концов я добрался до изначального дня. Я увидел горнило мировой бездны, шипящее огнем и струящееся водой.

— Как такое может быть?

— Может быть и не такое. Но суть не в этом. На грани воды и пламени, на краю живого солнечного света и мертвенного лунного, те двое, мне неведомых и для меня непостижимых, сотворили первых драконов. Я видел их, выходящих из пламени сквозь пелену водных брызг. Я видел руки тех, кто послал драконов в первый, вечный полет. Уже тогда чудовища хаммари были изгнаны из этого мира, и уже тогда они искали малейшие лазейки, чтобы вернуться сюда.

— Он был черный, огромный и покрыт чешуей, похожей на рыбью? — поспешила с вопросом благородная дама Ойген.

— Да. Ты знаешь? — в голосе кесаря слышалось плохо скрытое разочарование.

— Догадываюсь, — слукавила Женя. — А второй. Ты видел его?

— Вторая. Это был не он, а она, прекрасная, как… — Дагоберт подыскивал сравнение. — Ты немного похожа на нее. Могу лишь сказать, что она бела, ее волосы золотом рассыпаны по округлым плечам, и очи яснее полуденного неба, смех ее наполняет сердце радостью, и взгляд согревает подобно ласковому солнцу. И в то же время — лик ее может быть страшен, и солнечный блеск в очах тут же сменяется мертвенным, леденящим сиянием Луны.

— Все это замечательно, — прервала неожиданный поток восхвалений нурсийская прелестница, в глубине души даже как-то расстраиваясь, что он посвящен не ей. — Однако мечи, мы говорили о мечах.

Взгляд юного Дагоберта погрустнел, будто его сбили с приятной темы и заставляют говорить о чем-то мелком, не заслуживающем внимания.

— Клинки, — повторил он. — Да, это и впрямь забавно. Он не кует их в том смысле этого слова, в котором мы привыкли понимать. Хотя и обжигает в первотворном огне. Тот неизвестный, о котором я сказал тебе, растит клинки в огромных рыбинах, ежедневно напитывая жизненной силой и вспаивая кровью. И лишь потом вылавливает из вод изначального моря с помощью хаммари-удильщиков, и уже там закаляет пластины хребтов, обращая их в подобие стали, но не обычной — разумной стали, металла, живущего собственной жизнью. В каждом из них заключена частица огромной силы владыки подземных недр. — Дагоберт поднял на собеседницу пытливый взгляд. — Этого достаточно? Впрочем, даже если нет, больше мне, увы, ничего не известно.

— Это немало, — благодарно кивнула прекрасная оперативница. — Но позволь еще один вопрос. Ты говоришь, что вместе с черным гигантом, покрытым чешуей, была та, другая, светлая и прекрасная. И в то же время страшная…

— Да, это так.

— Куда же она девалась потом и где она теперь?

— Это, увы, не ведомо никому. Возможно, она обратилась в солнечный свет, или разлилась лунным, возможно, расцвела яркими цветами. А может, она ходит среди нас, воплотившись в смертную женщину. Неисповедимы пути богов.


Глава 13

Следи за своей тенью — она предаст не задумываясь.

Кодекс ниндзя клана Санада

Карел огляделся: за выжженной площадкой простирался бескрайний лес, по другую сторону он выглядел куда реже, и в воздухе отчетливо слышалось журчание воды.

«Река», — сообразил Карел и несказанно обрадовался собственному открытию. После недель, проведенных в тени необычайного древа, после гуляния по грани миров и содержательного времяпрепровождения в жерле потухшего вулкана возможность искупаться казалась ему не просто удачей, а жизненной необходимостью. Он критически оглядел собственную одежду — любое деревенское пугало милосердно поделилось бы обносками с залетным принцем. Как бы там ни было, одежду тоже следовало как можно скорее привести в маломальский порядок. А стало быть, все побоку — да здравствует вода!

Слух не обманул нурсийского принца, и очень скоро прозрачная, весело бегущая по своим неведомым делам речушка простиралась пред ним длинной извилистой лентой, радовала глаз и манила к себе. Закинув за спину изрядно отощавшую котомку и меч Фрейднура, сэр Жант направился к берегу, стремглав разделся и с радостным криком бросился в искрящийся на солнце поток. Вода была прохладной, но это вовсе не тревожило богемца, с юных лет привыкшего к купанию в горных реках. Он плескался как ребенок, нырял, охотился за проплывавшими мимо рыбами и смеялся, глядя, как они шарахаются от странного, не в меру активного существа.

Казалось, он потерял счет времени, не мог сказать, долго ли так резвился, но вдруг с берега послышалось негромкое:

— Эй!

Карел зе Страже оглянулся на звук и пожалел, что сделал это, вернее, что не посмотрел раньше. Десяток убого одетых мужчин с охотничьими луками и увесистыми рогатинами стояли возле его одежды, раздумывая, послать ли полдюжины стрел в чужака или прежде дать ему ответить, кто он и что здесь делает. Видимо, дебаты были недолгими и возобладало второе мнение.

— Ты кто? — поинтересовался кряжистый мужчина с окладистой седеющей бородой, должно быть, старший.

— Я принц Нурсии сэр Жант!

Памятуя лисовские уроки, Карел принял вид, полный горделивого достоинства, и частично показался из воды, давая зрителям возможность оценить рельефность его мускулатуры. Будь на месте хмурых мужиков местные девицы, вероятно, они бы разделились на две неравные группы: одни бы попадали в обморок, увидев этакого красавца в чем мать родила, другие бросились бы ему на шею с криками: «Дождалась!» Но мужики не смогли оценить по достоинству образцовое воплощение мужественности и силы, они чуть попятились, но тут же сноровисто изготовились к бою.

— Чей ты принц, нам дела нет, — хмуро бросил коренастый бородач. — Не наш, уж точно. А вот то, что ты с драконом сюда явился, это мы все тут своими глазами видели, не отвертишься!

— И не думал я вертеться, — нахмурился Карел. — Вы сами-то какому государю служите?

— Государь у нас один — кесарь Дагоберт. Да тебе это для чего? Против кесаря злоумышляешь?

— Никогда в жизни! Отведите меня к нему, и кесарь достойно наградит вас.

— Ага, как же, отведи, — не унимался предводитель, должно быть, хозяин той самой выжиги, на которой приземлился дракон. — А может, заслали тебя его порешить? Ишь как снарядился! — Он кивнул на пару мечей и сложенную поверх вещей институтскую кольчугу. — Небось, дорогого стоит! А ну-ка, — он указал глазами на лежавшую рядом с вещами котомку одному из своих «вояк» — зеленому юнцу с рогатиной, — глянь, что у него там?!

Тот не стал спрашивать позволения у хозяина и тут же углубился в изучение «трофеев».

— Так, это у нас что?

Юноша достал простенький музыкальный инструмент из котомки, покрутил в руках, осмотрел и дунул, точно сомневаясь в предназначении данного предмета. Сомневаться не следовало, мелодия вышла предсказуемая: нездешний ветер пригнул траву у берега, огромный волчина крутанулся у самых ног опешивших селян, обернулся человеком и заорал во все горло:

— Ты опять за свое?! Я же тебе говорил!

— Нет, нет! — завопил из воды Карел. — Это не я, это все он!

— Ага…

Баляр исчез и спустя мгновение появился вновь, но уже не один. На берегу вдруг стало мрачно и серо от матерых зверюг, недобро зыркающих на собравшуюся у воды добычу. Вряд ли кто-то из стоявших здесь крестьян был знаком со стратегией и тактикой, однако все и без того отлично понимали, насколько их позиция неудобна: стоит хотя бы одному рискнуть поднять лук или рогатину, и огромная стая как по команде бросится на всю толпу.

— Нет, прошу тебя! — закричал сэр Жант. — Не ешь их, Баляр! Они мне еще пригодятся!

Молодой вождь вновь обернулся человеком:

— Как это не ешь? А что я парням скажу? Я их, между прочим, от охоты оторвал. Практически, от обеда. А охота… это… ну сам знаешь, дело святое!

— Баляр, я тебе обещаю, тут хорошие охотничьи угодья, зверье непуганое!

— Идиоты — тоже! — появился на канале связи Лис. — Шо у тебя там за сеанс бесплатного стриптиза?

— Господин инструктор, я только искупаться хотел! Но зато я выяснил, что нахожусь во франкских землях. А если Баляр со стаей их съедят, то мне придется самому дорогу искать.

— Что съедят? Земли?

— Нет! Местное население.

Между тем Баляр с сомнением поглядел на опустивших оружие крестьян — лица их, покрытые мелкими капельками испарины, представляли собой жалкое зрелище.

— Ты совершенно уверен, что не стоит их жрать?

— Конечно. Они просто ошиблись.

— Да, да, ошиблись! — радостно подтвердил бородач. — Мы отведем благородного господина к Зверолову. Он бывал в столице, даже почти при дворе, он знает путь…

— Постой, постой, — заторопился Лис. — Зверолов — это что же, тот самый, с которым мы к абарам в гости ходили? Которого Элигий за лазутчиком послал?

Сэр Жант поспешил повторить вопрос.

— О да, он прежде служил господину казначею, — с облегчением закивал хозяин выжиги. — Недавно вернулся.

— Вот же нечаянная встреча! А я-то думал, куда он подевался? В общем, так, боец невидимого фронта, отпускай своих приятелей охотиться, рули к следопыту и скажи, что он мне здесь во как нужен!

— Будет сделано! — отозвался принц Нурсии. — А чего это я боец невидимого фронта?

— Потому шо не видно, есть ли у тебя фронт. На отдых, стирку и прочий разврат тебе полдня хватит, а потом — вперед, вперед, труба зовет!

Карел вылез из воды, забрал у юнца дудку, благодарно поклонился Баляру.

— Ладно, мы охотиться. Но запомни, это в последний раз! Еще без дела позовешь — забуду, как и звали.

— Да разве ж это без дела? — начал было сэр Жант. Однако молодой вождь не стал его слушать, и огромная волчья стая, как по команде, ринулась в лес, оставляя на берегу нурсийского принца наедине с насмерть перепуганными крестьянами.


Странное требование его высокопреосвященства не выходило из головы мастера Элигия всю дорогу от резиденции кардинала-примаса ко дворцу. Конечно, подарки, которые одни правители дарят другим, это не просто ценные вещицы, здесь есть свои правила и намеки, порою такие ясные, что говори в открытую — яснее не скажешь.

Можно понять — для главы франкской церкви должно быть обидно оскорбительное, вопиющее невнимание к его ценному дару, тем более если тот сделан от имени Святого престола. Но только ли в этом дело? Уж больно настаивал монсеньор Гвидо на скорейшем употреблении по назначению именно этого молитвенника. Да еще при большом стечении народа…

Казначей вдруг припомнил, что будто бы в древности, кажется в Персии, для одного царя был придуман столь коварный яд, что стоило покрыть им свиток, как прочитавший его, вернее, даже и не читавший — касавшийся пальцами, умирал в тот же день. «Ложь или правда — кто знает? Но коварство персов известно далеко за пределами их земель. А что, если такой яд — не пустые россказни и, о ужас, кардинал или кто-то там в Риме задумал отправить к праотцам матушку нынешнего кесаря?!»

Сперва эта мысль показалась ему абсурдной, но чем более приближался он ко дворцу, тем меньше такое лиходейство представлялось ему невозможным. «Конечно, — размышлял мастер Элигий, — кесарь Дагоберт при всей своей юности проявляет зрелость, достойную умудренного годами мужа. Но все же Гизелла, его мать, имеет большое влияние на сына и, по сути, является соправительницей, во всяком случае, когда дело касается мира, а не войны, хозяйства, а не управления державой. Убрать ее — немалый удар по кесарю, заодно и предупреждение, чтобы тот не зарывался. А то ведь: нет, чтобы сидеть тихо и смиренно радоваться признанию собственной персоны римской курией, — желает причисления своего, прямо сказать, неподходящего отца к лику святых! Такое требование кого хочешь заставит действовать решительно и без оглядки. Признать дракона святым — как они могут с этим смириться?!»

Но вместе с тем есть и другой непреложный факт: юный Дагоберт и Гизелла — его благодетели. Лишь благодаря им он держится при дворе. Лишь их соизволением вознесся столь высоко и надеется подняться еще выше. «Нет, здесь действовать с наскока никак нельзя, сначала хорошо бы все досконально разузнать, а уж потом, если окажется, что мои домыслы неверны, заботиться об интересах церкви. А если верны… — Элигий чуть заметно улыбнулся, не желая, чтобы кого-то со стороны посетила даже тень подозрения о причине его внезапной задумчивости. — Если то, о чем он не хотел бы даже думать, правда, то как раз может получиться очень даже хорошо.

Раскрыть заговор против государыни — отличная ступенька к должности майордома. Конечно, фра Гвидо нужно будет известить заблаговременно: мол, все пропало, заговор раскрыт! Пусть успеет скрыться и также будет мне благодарен. В преступлении можно будет обвинить коварных абаров, ведь книгу передал абарский лазутчик. А когда шум уляжется, монсеньор кардинал вернется из Рима и наверняка будет куда более сговорчив и любезен со мной, чем ныне. От его доброй воли многое зависит: Рим — покупатель, не знающий равных, если хорошо взяться за дело…»

Он мечтательно закатил глаза, прошел мимо замерших у дворцовых ворот копейщиков, пересек двор. Начальник стражи бросился навстречу.

— Доложить о вашем приходе?

— Нет, я к себе. — Он прошел через дворцовое здание, радуясь и вновь проговаривая, катая на языке это простенькое «к себе», и вскоре оказался на пороге сокровищницы. Охранники бодро отсалютовали копьями, дежурный писарь, ведший учет еженедельных поступлений из провинции, склонился перед высоким господином.

— С вашего позволения, я уже скоро заканчиваю опись, — промолвил он.

— Это не к спеху, — пренебрежительно отмахнулся верховный казначей. — На втором стеллаже с дарами лежит Священное Писание, ты легко найдешь его по роскошному переплету.

— Да, я знаю эту книгу.

— Принеси ее ко мне. Я желаю, чтобы ты открыл Бытие и прочел мне сцену искушения праматери Евы.

— Как пожелаете. — Удивленный грамотей не стал оспаривать повеление, тем более что мастер Элигий был широко известен набожностью. Спустя несколько минут он вновь стоял перед казначеем и, открыв изящные замочки на обтянутых сафьяном досках переплета, звучно декламировал текст.

— Незачем так громко, — поморщился мастер Элигий, любуясь игрой света в замечательной величины и чистоты яхонтах, украшавших серебряные уголки книги. Писарь стал читать тише, потом еще тише, потом речь его перешла в едва разборчивый шепот. — А теперь совсем тихо, — нахмурился слушатель, внимательно глядя на лицо слуги. Взгляд того будто остановился, упершись в страницу. — Я говорю, ты читаешь совсем тихо.

— Я читаю тихо, повелитель, — едва шевеля губами, прошептал грамотей.

— Ты меня слышишь? У тебя все хорошо?

— Я слышу, мой повелитель. У меня все хорошо, мой повелитель. — Взгляд писаря, казалось, обрел былую живость, но вслух он продолжал: — Чего желаете, мой повелитель?

— Ступай, утопись, — буркнул казначей.

— Как скажете, мой повелитель, — склонил голову писарь и, как ни в чем не бывало, отправился к выходу.

— Постой, ты куда?

— Исполнять волю моего повелителя, — со спокойной уверенностью сообщил мужчина.

— Ладно, живи. Иди сейчас домой, ложись спать, придешь завтра к обеду.

— Как будет угодно моему повелителю.

Он снова повернулся к выходу.

— Книгу-то оставь.

Писарь с дурацкой, будто приклеенной улыбкой протянул Священное Писание казначею, поклонился и отправился восвояси.

— Занятно получается, — глядя ему вслед, пробормотал мастер Элигий. — Даже еще занятнее, чем я предполагал.


Тюфяк в комнате лекаря вовсе не напоминал перину, достойную аристократа, чей род считался знатным уже в эти самые времена, когда потомки Меровея боролись за власть с ближайшим своим окружением. Но выбора не было. Приходилось мириться с вопиющим фактом, что в этой части Европы еще никому не пришла в голову идея использовать лебяжий пух вместо соломы. Но еще хуже, чем с перинами, обстояло дело с будильниками. То ли местные петухи были настроены на разные часовые пояса, то ли по примеру римских гусей они желали спасти замок от надвигающейся угрозы, но горланили они почем зря, совершенно не считаясь с восходом солнца. Между тем потенциальная угроза приближалась и напоминала о себе лучше всякой птичьей живности.

— Эй, спящий красавец! — вместо пожелания доброго утра раздалось в голове Бастиана де Ла Валетта. — Подъем! Выходи строиться! Не дожидайся, шо я приеду поцеловать тебя, мы хоть и во Франции, но я в эти игры не игрец.

— Месье Рейнар, — возмутился молодой оперативник, — я, между прочим, тоже далек от всяких крайностей, и вовсе незачем намекать…

— О! Главное, ты проснулся! А то если б я тебя нормально будил, ты б еще час глаза протирал. А потом бы наверняка все списал на проржавевший обруч связи. В общем, слушай сюда, займись-ка делом, прозондируй почву: в замке о разбойниках наверняка должны были слышать. Тамошние леса хоть и принадлежат аббатству, но дорога-то одна, так что жертвы должны были и с этой стороны чащобы появиться. А поскольку ты у нас сам пострадавший от разгула бандитского загула, то вполне оправданно можешь этим вопросом интересоваться. Ты хоть и менестрель, певец сладкой жизни, но в то же время — столичный деятель и потому в курсе, шо в Форантайн направляюсь я, великий и ужасный, для борьбы с местными партизанами. Если имеется какая-нибудь информация, выжми из нее все ценное. Нужен почерк. По нему таких любителей и ловят. Обычно подобные бандформирования не заморачиваются по поводу оригинальности приемов изъятия ценностей из окружающей среды: две-три стандартные, довольно простые схемы — и вся любовь. Зачем шо-то менять, если и так работает? А для нас это следок, шо тот запах для собаки.

Я с отрядом нынче уже буду в замке, хорошо бы к этому времени прикинуть разумный план действий. Так шо назначаю тебя помощником шерифа.

— Благодарю вас, месье Рейнар. А что рассказывает Шарль из Люджа?

— Да ниче толком не рассказывает: ехал со слугой в монастырь, увидел банду этого Молота, те лупцевали управляющего, он поспешил на подмогу, сражался, шо лев, но в конце концов его сбили с коня, а слугу подняли на пику. Управляющий дотащил его почти до монастыря, ну а там братия занялась его оздоровлением.

— Занятная история, — как-то очень задумчиво протянул Бастиан, — очень занятная.

— И шо ты в ней такого суперзанятного усмотрел?

— Сейчас попытаюсь объяснить. Шарль из Люджа, насколько мы помним, не просто молодой вельможа, он бастард бывшего майордома, фигура при дворе не слишком заметная, но в здешних местах весьма уважаемая.

— Не без того.

— Если свирепые разбойники без тени сомнения убили его слугу и самого чуть не прикончили, то можно предположить, что особого пиетета к его особе они не питают.

— Логично. И шо нам это дает?

— Почему они его не убили? Если они и впрямь душегубы, то прикончить мастера Шарля было бы вполне логично. За кого, за кого, а за него тут найдется множество желающих поднять оружие. Он не пользуется у местного населения дурной славой, молод, храбр и, судя по всему, щедр. Кроме того, даже и без опеки Пипина Геристальского за ним маячит тетушка Брунгильда и ее супруг, казначей. Тут уж если подняли руку — останавливаться нельзя. Мастер Шарль должен был просто исчезнуть вместе со слугой и управляющим. Да что там управляющий: конь, одежда, снаряжение — все, что могло навести на след, должно было исчезнуть. Это же улики! Оставлять такую жертву в живых — очень дорогое удовольствие.

— Постой, постой, — насторожился Лис. — То есть ты хочешь сказать, что вся история с нападением, излечением в монастыре — это подстава?

— Простите, насколько я помню, подстава — это сменные лошади на постоялом дворе, а здесь скорее всего наличествует западня.

— Да, пока ты не заговорил, все выглядело натурально. Блин, это ж надо было так по-идиотски купиться! И ведь что самое противное — собственные грабли. Я ж сам в этом монастыре так отлеживался.

— Да и я сейчас.

— Что ж, мальчик быстро учится. Будем иметь в виду. Но задание тебе остается прежнее: выясни все, шо известно о лесных разбойниках. Кто-то ж развивал тут лихорадочную активность, пока Шарль прохлаждался в столице.

— Хорошо, разузнаю. — Бастиан на несколько секунд задумался. — И вот еще что: вчера, уже в сумерках, из замка выехал Мустафа.

— Пока не встречали.

— Немудрено. Он направился по дороге, ведущей к Сент-Эрженскому аббатству.

— То есть собрался заночевать в лесу, полном разбойников?

— Выходит, что так. — Менестрель неспешно прокрутил в памяти события минувшего дня. — А может, и не выходит.


Глава 14

Открытая информация — зерно для разведывательной мельницы.

Аллен Даллес

Стоило петухам угомониться и заняться привычной производительной деятельностью, стоило пылкому менестрелю вознести хвалу медленно синеющим небесам в надежде поспать еще часок-другой, дверь распахнулась и в темнеющем проеме, будто не спала вовсе, появилась благородная дама Брунгильда, готовая продолжать активную контрразведывательную деятельность.

— Мустафа вернулся, — заявила она с порога, едва войдя и закрыв за собой дверь.

— В этом есть что-то странное?

— Он вернулся и тут же завалился спать. В лес он не брал ни псов, ни охотничьего оружия, но все же совершенно очевидно, что всю ночь не слезал с седла. Во всяком случае, пахнет от него именно так.

— Пахнет, — с горькой ухмылкой вздохнул де Ла Валетт. — Увы, здесь это обычное дело.

— Он не пахнет, — насупилась Брунгильда. — Он смердит так, что даже стоять рядом с ним — наказание. Смесь человеческого и конского пота не спутаешь с ароматом весенних ландышей.

— Может, он себе в этих краях подругу какую-нибудь завел? — предположил менестрель, отрабатывая даже маловероятные версии.

— Может, и так, — согласилась Брунгильда. — Только нравы тут суровые, это вам не Париж. Какая же тутошняя деваха решится с этаким демоном среди ночи тешиться? На него ж глянуть страшно, а вдруг сама почернеешь? А уж руками касаться — так и вовсе упаси бог! Да и то сказать, посреди ночи такого разглядеть — без огня не управишься!

— Ну, мало ли, ведьма какая?

— И то верно, не подумала. — Лицо благородной дамы приняло озадаченное выражение. — Может, он на кого порчу решил навести? Уж не на меня ли? Надо будет вызнать. А уж кулаком или языком — как получится. Одно ясно: без причины среди ночи в лес, да еще и в полном вооружении, никто ездить не станет.

— В любом случае уточнить стоит. — Бастиан попытался сложить для себя некую разумную непротиворечивую конструкцию из имеющейся в распоряжении информации. Конечно, можно предположить, что Мустафа действует сам по себе и в ночь его погнала какая-нибудь сугубо личная необходимость. Но откуда бы ей здесь взяться? У Элигия прежде в этих местах особых дел не было. Что бы могло закинуть сюда его верного слугу? Впрочем, в жизни всякое случается, и о самом Мустафе известно довольно мало. Окончательно такой вариант отбрасывать не станем.

И все же куда разумнее предположить, что верный слуга выполнял приказ господина. Представить себе, что бывший ювелир и поставщик двора как-то связан с лесными разбойниками, было довольно странно. Но тогда что? Быть может, что этот хмурый мавр, и без того за день отбивший себе задницу седлом, ездил с посланием в монастырь? Не исключено, но маловероятно. В конце концов, что такого он мог им сообщить, что не могло подождать до утра? Как бы ни был крепок Мустафа, как бы ловко ни обращался он с оружием, разбойничья шайка на лесной тропе, да еще посреди ночи имеет немалое преимущество перед одиноким всадником.

Привычка рассматривать любое дело с разных сторон заставляла, как учил Декарт, подвергать сомнению даже казавшиеся очевидными умозаключения. «А что, если Мустафа надеялся проскочить ночной порой именно потому, что по лесной дороге никто в это время не ездит? В конце концов, разбойники тоже когда-то должны спать. Они же банальные грабители, а не регулярные войска, контролирующие стратегически важную магистраль. Они не выставляют блокпостов и замаскированных наблюдательных пунктов.

В любом случае сказать можно одно: Мустафа вернулся на взмыленном коне, значит, гнал, торопился. Мог ли добраться до монастыря? Теоретически мог. А вот добрался ли? Следует отработать версию. Можно ли предположить связь Элигия с разбойниками? На первый взгляд нет, однако исключить нельзя. Ну, к примеру, такой вариант: сейчас, с наступлением осени, в Париж начнут свозить налоги из всех франкских земель. Кому как не казначею знать, когда и где, с какой охраной их повезут. Конечно, охрана будет достойной, однако на этот счет у заговорщиков, если они действительно существуют, вполне может быть отработан план отвлечения или уничтожения конвоиров. Куш немалый!»

Бастиан поглядел на ждущую его слов Брунгильду.

— Быть может, вам известно, — прервал молчание юный менестрель, — ожидается ли кто-нибудь из монастыря здесь в замке в ближайшее время?

Брунгильда удивленно поглядела на собеседника.

— Конечно. Замковый капеллан приезжает сюда каждую субботу. — Она слегка задумалась. — То есть сегодня.

— Отлично, я непременно должен с ним свидеться.

Хозяйка замка недоуменно поглядела на Бастиана.

— Вам нужен исповедник?

— Мне необходимо узнать, был ли этой ночью в монастыре телохранитель вашего почтеннейшего супруга.

«А заодно и уточнить подробности лечения благородного Шарля из Люджа», — про себя подумал Ла Валетт, но произносить вслух эту часть реплики не стал. Кто их знает, эти родственные чувства? Станет Брунгильда на сторону племянника, а как тогда дело обернется — одному Богу известно.

— Я пришлю его к вам, мой друг. — Сестра опального майордома величественно кивнула на прощание и удалилась по своим делам, гадая, как все происходящее связано с раскрытием заговора против короны. Уловить связь ей не удалось, но чем дольше смотрела на Бастиана, тем больше убеждалась, что заговор имеется. Ну, очень коварный!

Мысли сладкоголосого менестреля тоже крутились вокруг заговора, но были вполне конкретны. Ночная догадка о причастности к этому делу Шарля из Люджа не шла у него из головы. Похоже, в здешних чащобах вызревало целое змеиное гнездо, возможности которого оценить пока не удавалось.

Одно можно было сказать точно: вплоть до начала войны с абарами и даже до завершения ее в здешних местах разбойный люд не лютовал. Конечно, можно было предположить, что Пипин крепко держал их всех в кулаке. Но все равно какой-то слишком быстрый взлет криминальной активности: не успел хозяин исчезнуть в неведомом направлении — и через лес уже ни пройти, ни проехать. Могут ли здесь действовать рука об руку бастард первейшего из вельмож державы и казначей франкской короны? Теоретически вполне могут, а вот практически — Бог весть.

В надвратной башне громко взвыли сигнальные трубы, сообщая о приближении кортежа. Менестрель бросился к окну. Вдали, едва видный в клубах пыли, в сторону замка двигался отряд. Вымпелы на копьях развевались по ветру и хлопали, будто аплодировали проводнику за то, что вывел отряд точно к жилищу.

— Эй! — послышалось в голове Бастиана. — Ты там шо, опять спишь? А враг не спит!

— Давно проснулся.

— А зря, — чистосердечно признал Лис. — Я бы на твоем месте даванул еще минут шестьсот на каждый глаз.

— Я б, может, и рад, но, видите ли, спозаранку из неведомого путешествия вернулся Мустафа. Тоже сонный.

— Стало быть, частно-детективная практика не дает роздыху. Какие-нибудь результаты имеются?

— Пока не очень, — с грустью сознался менестрель. — Пазл не складывается.

— Слушай, а шо если это все и не пазл вовсе, а сами по себе разрозненные события? И связь между ними маячит только в твоем богатом воображении?

— Конечно, впоследствии не значит вследствие, — к слову ввернул один из постулатов римского права выпускник Сорбонны. — Но уж как-то все плотно заворачивается вокруг здешних мест, аббатства. Одним словом, на сегодняшний день существуют лишь подозрения. Но зато их много.

— Ну, тогда вариант один: если враг плетет тонкую паучью сеть, надо бросить валенок.

— Простите, что сделать?

— Что именно сделать, я еще не придумал, но что-то такое, после чего врагу придется в срочном порядке все переделывать заново.

— Валенок? — задумчиво протянул менестрель. — Да, валенок — это хорошо. Давайте используем Брунгильду.


Загодя упрежденный деревенскими мальчишками, Зверолов бесшумно показался из-за куста жимолости в тот самый миг, когда вдали замаячили строения безымянного лесного поселка. Вернее, даже не строения — развалины. Наметанный взгляд сразу подмечал руины, изрядно поросшие травой, будто здесь давно никто не жил. По всему, лишь совсем недавно тут вновь поселились люди.

— Привет, дружище! Вот не ожидал тебя здесь встретить! — расплываясь в улыбке, пробасил Карел зе Страже. Не то чтобы прежде они были дружны, но расстались по-доброму и делали одно дело.

— И ты будь здрав, коль не шутишь. — Зверолов, по природе молчаливый и сосредоточенный, был плохим собеседником, ибо всякое лишнее слово почитал нарушением драгоценной тишины. — Сказывают, чудищ на новое место приманиваешь? — Лицо отважного охотника, не так давно сопровождавшего Лиса в тайном рейде к абарам, было настороженно и не слишком приветливо. Но, пожалуй, явись сюда даже ангел с оливковой ветвью, и он возбудил бы у лесного жителя изрядные опасения.

— Да не приманиваю я ничего! — возмутился сэр Жант.

Зверолов кивнул.

— Драконы, оборотни… может, они вам привычные, а нам тут этого не нужно. Отсюда вот, — он указал в сторону разрушенного поселка, — из-за нечисти и уходим.

Принц Нурсии озадаченно поглядел на развалюхи, пытаясь сообразить, какие такие монстры устроили здесь погром. Больше всего картина разрушений походила на дело рук человеческих. Карел припомнил историю замечательного следопыта, рассказанную, вернее, по слову извлеченную из него этак месяца полтора тому назад. Помнится, он говорил, что ушел на звериную ловитву и когда вернулся к отчему порогу, от того лишь порог и остался. Наскочившие из-за гор бургунды сожгли и разорили селение, увели в полон выживших. Кажется, именно необходимость собрать выкуп за них толкнула Зверолова поступить на службу к мастеру над мастерами Элигию.

Сражение с абарами, скорее всего, помогло следопыту наполнить кошель не в пример быстрее, нежели честная служба. И вот сейчас его односельчане готовились строить дома в другом месте, как раз неподалеку от печально известной Карелу выжиги. Но все же свирепых бургундов нельзя считать чудовищами в одном ряду с драконами, да и волками-оборотнями. Простодушный сэр Жант тут же поспешил изложить сомнения боевому товарищу. Но тот лишь отмахнулся, недобро хмурясь и кривя губы.

— При чем тут бургунды?

— А нечисть при чем? Ты сам-то ее видел, или рассказал кто? — Карел задал наводящий вопрос, желая понять, о чем ведет речь его знакомец. Тот поглядел на силача так, будто тот невзначай осведомился, соображает ли он, чем отличается день от ночи. Затем, должно быть, сделав в голове неясные умозаключения, тихо бросил:

— Пошли.

— Куда пошли, а поесть? — возмутился принц Нурсии, вспоминая, как давно простаивает без дела его желудок.

— Лес кругом, наешься! — Он тихо отодвинул ветку, нависавшую над небольшой тропкой в лесную чащу. — Гляди по сторонам, тут сучьев много.

Они шли быстро и долго. В какой-то момент Зверолов свернул с едва заметной тропы и теперь шагал по одному лишь ему известному маршруту. Впрочем, шел он спокойно и уверенно. Не всякий шагает так по весеннему бульвару. Иногда он чуть притормаживал, указывая Карелу на ягоды или грибы. Но, похоже, и не думал устраивать привал.

— Далеко еще? — чувствуя, как гудят ноги, поинтересовался бывший сержант президентской гвардии.

— Мало идем. Еще столько, — без всякого выражения ответил следопыт и снова надолго замолчал.

Сэр Жант печально вздохнул, но зашагал дальше, стараясь производить как можно меньше шума.

Наконец густая стена леса начала редеть, открывая каменистое взгорье, прорезанное глубокими ущельями. Пересохшие русла неведомых рек, некогда срывавшихся с древних ледников, извивались подобно змеям.

— Вот здесь. — Зверолов понизил голос, пригнулся.

— Что здесь? — недоумевая, спросил Карел.

— Вот, следы, погляди сам.

Сэр Жант поглядел, затем еще раз поглядел, тряхнул головой, протер глаза и снова глянул. Он понял, отчего сразу не обратил внимания на эти отметины. Глядя со стороны, можно было предположить, что некое существо, мелко переступая, двигалось по отвесной каменной стенке параллельно земле, оставляя на сером замшелом граните цепочку ровных, углубленных в камень следов. Впрочем, ровные — не совсем верно. След то извивался волной вверх-вниз, то переходил на кромку ската. Точно притомившись передвигаться в столь необычной манере, существо выползло на поверхность и дальше ходило совсем по-людски. Вот только след этот, глубоко въевшийся в гранит, напоминал небольшие, подбитые гвоздями подковки, слишком мелкие даже для небольшого пони.

— Кто это? — удивился Карел.

— Не знаю. Не зверь. Длинный, как змея. Много коротких ног. Вот таких, — он указал на стены. — По стенам бегает очень быстро. Кабана перекусил надвое, точно щука. А вепрь-то ее заметил и улепетывал со всех ног.

Карел представил жуткую тварь и невольно передернулся.

— Есть еще, — хмурясь, продолжил следопыт. — Видишь, там мелкий песок, куча? — он указал на песчаную осыпь на дне одного из ущелий. — Богемец кивнул. — Эти мерзкие твари едят камни, как ты лепешку. А это — то, что остается вместо глыб. Там, — охотник указал вглубь ущелья, — есть место, где таких дыр — как в речном берегу ласточкиных гнезд. Прежде они тоже появлялись, но редко. А сейчас — словно дыры на сыре, а из глубины — шум, какой-то рокот, рев, урчание. — Он замолчал и добавил: — Мы уходим отсюда. Здесь дальше оставаться нельзя.

— Может, вулкан просыпается? — не сильно веря в собственное объяснение, предположил Карел.

— Может. Но тогда бы все тряслось. А здесь лишь рокочет, и будто голос далекий. Сам послушай.

Карел наклонился и прильнул ухом к нагретому камню. Всякому, кто вырос в горах, известно, что гранит проводит звук лучше, чем воздух. Если что-то происходило в горных недрах, то вполне может быть, столь глубоко, что и беспокоиться не стоило. Хотя эта щука-многоножка… Встречаться с подобным существом, пусть даже и величиной с некрупную собаку, совершенно не хотелось.

Как и обещал Зверолов, из-под земли доносились странные звуки, похожие на мощный человеческий голос. Причем раздавались эти звуки так близко, что Карел невольно попятился. И очень вовремя: изъеденный ходами склон вдруг затрясся, и большущий камень вылетел из стены, подобно пробке из бутылки шампанского. Из темного провала вдруг показался огромный кулак, и до боли знакомый голос рявкнул:

— Следуйте за мной, тут много доброй еды!

— Фрейднур, — ошарашенно прошептал Карел зе Страже.


Мадам Гизелла смотрела на верховного казначея так, будто тот предложил ей съесть лягушку. Причем не зажарить лапки, а изловить и съесть живьем. Напоминание о подарке кардинала-примаса вовсе не доставило удовольствия матери кесаря.

— Ты говоришь, он настаивает, чтобы я пришла к мессе с его, — она замялась, — подношением?

— Я этого не говорю, моя государыня. Кто может требовать чего-либо от такой высокородной дамы, как вы? Я лишь передаю, о чем шла речь на аудиенции у его высокопреосвященства. Кардинал-примас был изрядно огорчен тем, что вы проигнорировали его подарок, тем самым наглядно давая понять, что ни в грош не ставите не только его самого, но и римский престол. А поскольку сейчас решается вопрос о канонизации вашего дражайшего покойного супруга, то ссориться с его святейшеством по таким мелочам, на мой взгляд, было бы крайне неосмотрительно.

— Этого никто не может сказать! — возмутилась Гизелла. — Я добрая христианка и верую в Господа Бога нашего, да наступит царствие Его и расточатся враги его!

Здесь совсем другое: некогда этот человек добивался моей благосклонности и теперь, когда мой дорогой супруг покинул этот мир, он пытается поставить отношения франкской державы с Римом в зависимость от моей благосклонности к нему. Этот дар хоть и кажется совершенно невинным и благочестивым, на деле — вход в западню.

«Это уж точно», — подумал Элигий, но лишь поклонился.

— Надо что-то придумать, чтобы не злить представителя его святейшества и в то же время не потакать мессиру Гвидо.

— К примеру, что? — в запале спросила Гизелла.

Именно в этот момент на пороге ее покоев, светлее ангела, явилась благородная дама Ойген, пользовавшаяся в последнее время правом свободного доступа в апартаменты государыни.

— Вот скажи, дорогая, — тут же обратилась к ней возмущенная мать кесаря, — что бы сделала ты в этой щекотливой ситуации? — Она гневно указала на драгоценный фолиант. — Кардинал настаивает, чтобы я непременно явилась к мессе вот с этим в руках.

Ойген удивленно распахнула глаза, всем видом стараясь продемонстрировать, что мало смыслит в подобных тонкостях, и одновременно давая возможность Рейнару сполна оценить картинку.

— Сережа, вновь на поверхность всплыла книга абарского диверсанта.

— Я же приказал убрать ее от греха подальше!

— Ее и убрали с глаз долой. Но сейчас фра Гвидо настойчиво призывает государыню держать манускрипт поближе к телу. В Институте провели проверки?

— Яда нет, радиоактивное излучение фоновое. Об остальном наука умалчивает.

— Нет, здесь что-то кроется. Не стал бы монсеньор просто так затевать хоровод вокруг какой-то книги, пусть даже такой разукрашенной.

— Да, что-то тут не здесь. А предложи-ка знаешь что: пусть Гизелла учредит в Париже столичную библиотеку и начнет именно с этого увесистого вклада. А в момент заложения книгохранилища пусть сам кардинал Гвидо собственноротно почитает что-нибудь душеспасительное из своего подарка. А мы внимательно посмотрим, что получится и кто кого обует.


Глава 15

Вот и до истины доврались!

Генерал-лейтенант Леонид Шебаршин

Пипин стоял под деревом, глядя в спину удаляющемуся мавру, недоумевая, почему не всадил кинжал тому между лопаток. Пожалуй, идею его нового родича отослать с сообщением именно этого слугу можно было счесть изощренным глумлением над опальным майордомом. Еще бы, кто как не этот темнолицый верзила подтолкнул его в пучину фальшивого заговора. Если бы не его лживые откровения, все можно было бы сделать куда умнее. Но ведь не зря же говорят: на войне легкий путь ведет в западню.

Потерял осторожность, дал волю чувствам, позволил ненависти затмить разум, и вот теперь — паси волков в лесной глуши, смиренно ожидай перемены судьбы да выслушивай наглые требования вчерашнего раба. Пипин еще раз глянул на удаляющегося слугу великого казначея. Тот шел аккуратно, хорошо помня расположение ловушек, выставленных для непрошеных гостей.

Опальный майордом мысленно пожелал вестнику ошибиться в подсчете шагов и наткнуться на какой-нибудь заботливо приготовленный сюрприз вроде настороженного самострела. Да только ночной гость, похоже, вовсе не собирался путать шаги. Пипин смачно плюнул вслед наглому мавру и пожелал тому сломать шею на лесной дороге.

«Что задумал этот пройдоха Элигий? А может, и не только он? В прошлый раз этот ловкач так быстро спелся с нурсийским выскочкой Рейнаром — никто и охнуть не успел, как государство, строившееся поколениями достойных родовитых мужей, перешло в руки чужаков и низкорожденных». Вчерашний лавочник вроде бы желает снова возвысить бывшего майордома. Но кто знает, может, все это лишь приманка, видимость, очередной трюк, чтоб окончательно сжить его со свету?! И, вероятно, не только его. Если сумеют изловить Шарля, геристальскому дому придет конец. Хватит лежать на боку и оплакивать прежние ошибки! Пора атаковать! Элигий хочет встречу — он ее получит. Правда, сомневаюсь, что это его порадует.

Пипин чутко вслушивался в ночную темень. Где-то вдали послышался, или ему только показалось, топот копыт. Наверное, гонец помчался обратно к замку. Проклятье, к его замку! Изгнанник горько пожалел, что еще до приезда Мустафы отправил в лес вояку из отряда Шарля. Одна меткая стрела — и мавра легко было бы списать на разбойничью братию. Да и то сказать, вольно ночью ездить по дорогам, да еще с такой мордой! Тут у всякого доброго христианина рука к оружию потянется. Опальный майордом сжал рукоять кинжала, представляя, как всаживает стальное лезвие в горло врага, как расходится, пропуская убийственный металл, человеческая плоть, и кровь хлещет из раны тугою струей. Увы, не сейчас. Он повернулся к хижине и вдруг заметил, как тень, более плотная и темная на фоне ночной темени, метнулась к нему за спину.

«Нет, не может быть! — прошептал он, замирая и вслушиваясь. — Почудилось? — Где-то вдалеке ухнул филин, легкий ветер перебирал листву, точно нащупывая тот, самый первый, едва пожелтевший, которому предстояло начать листопад. — Все тихо. Слишком тихо. Ни единого лишнего звука. Так не бывает, когда человек, даже осторожно, подкрадывается к жертве. Значит, все же показалось? — Он вновь повернулся, и опять сгустившаяся темень, с запозданием, будто надутый ветром плащ, метнулась следом за ним. — Неужели это оно, то самое?»

Пипин сам не знал, как именовать незваную гостью, если, конечно, тень можно считать гостьей. Стараясь лишний раз не звякнуть, он вытащил кинжал и прошептал:

— Ты здесь?

— Здесь, — эхом ответила темень.

По спине бывшего майордома в панике побежали мурашки. «Это не может быть эхо, — подумал он. — От шепота эха не бывает».

— Кто ты? — чуть громче, стараясь тщательно скрыть испуг, прикрикнул отшельник.

— Ты, — из-за плеча глумливо заверило эхо.

— Шутить вздумал?! — Пипин резко повернулся, выбрасывая руку с кинжалом вперед, надеясь вспороть брюхо неведомому мороку, если, конечно, тот имел брюхо. Но позади никого не оказалось, вместо этого вельможа поскользнулся на сырой траве и растянулся, хорошенько ударившись лбом о торчащий из земли древесный корень. Искры посыпали у него из глаз, чуть не подожгли прошлогоднюю сухую листву.

— Еще вразумить? — участливо осведомилось «эхо». Впрочем, теперь оно больше не было расположено играть в прятки. Тьма сгущалась, все четче обрисовывая уже хорошо различимый в ночной мгле человеческий контур.

— Глупый, смешной человечек. Я — отец всех мечей! Ни один клинок не причинит мне вреда! — прошелестело странное видение.

— Изыди, враг рода человеческого! — испуганно перекрестился бывший майордом. — Со мной крестная сила!

— С тобой, с тобой. Надеюсь, ее хватит, чтобы подняться с земли? — В негромком голосе тени слышалась непреклонная воля, которой не хватит духу перечить, а тем более ослушаться. — Я друг человеческого рода и потому не изыду.

Пипин молча поднялся, вложил кинжал в ножны, опасливо шагнул назад, примериваясь, как бы при случае ловчее шмыгнуть за дерево.

— Не пытайся убежать. Здесь столько волчьих ям, петель и прочих капканов, что ты не доживешь до рассвета. Не веришь? Испытай.

Мир закачался перед глазами знатного франка, словно кто-то вдруг повернул окружающую реальность вокруг оси в одну сторону, затем в другую, потом еще раз. Пейзаж не менялся, он лишь быстро смещался, шарахался из стороны в сторону.

— Ну что, передумал бежать по змеиной тропке? Не желаешь ли угадать, где она теперь?

— Это все лишь марево, — пробормотал сбитый с толку геристалец.

— Все — лишь марево. Для меня — так уж точно.

— Что тебе от меня нужно?

— Служение. Преданное и верное. Если да — я вознесу тебя над всеми земными владыками. Если нет, — голос ночного морока звучал насмешливо, — я не трону тебя.

— Не тронешь?

— Это ни к чему. Я просто оставлю все как есть, ты сам угодишь в свою западню.

— Но кто ты? Что я должен делать? Зачем тебе это?

— Слишком много вопросов. Как сказано в вашей Книге: «Во многом знании — много печали. Умножающий знания умножает скорбь». Ответь просто: да или нет.

— Я должен продать тебе душу? — Пипина била крупная дрожь. На этом рубеже он надеялся удержаться во что бы то ни стало.

— Для чего она мне? Я же сказал тебе, что вовсе не враг рода человеческого, а истинный друг людей. Но не утомляй меня больше. Скажи «нет», и я возвеличу любого другого, кого сочту нужным. Вот, хотя бы проходимца Элигия. Он, конечно, плут каких мало, но зато умеет делать красивые, очень красивые украшения. А мне всегда нравились люди, сведущие в ремеслах.

Морок начал рассеиваться, сквозь него уже просвечивали дальние кусты.

— Постой, постой! — уже не скрываясь, закричал Пипин. — Не исчезай! — Дыхание его прерывалось от сознания важности момента. — Да, я согласен! Что я должен делать?


Пиршественная зала Форантайна использовалась для торжеств, однако только по праздникам. Все остальное время могущественные владетели замка вершили в ней суд или держали совет по управлению обширными владениями геристальского дома.

Сегодня здесь не было видно ни согбенных, почтительно замерших в поклоне писцов, ни истцов с ответчиками, ни управляющих землями, фермами и замками. На высоком резном кресле с подлокотниками восседала благородная дама Брунгильда. Лицо ее, и без того не блиставшее красотой, сейчас было непреклонно, будто хозяйка замка вознамерилась отсечь все лишнее у стоявшего перед ней человека. Но поза «подсудимого» была столь безмятежна, что вызывала ощущение насмешки и оскорбления.

— Вас не было ночью в замке, — сквозь зубы цедила Брунгильда. — Вас, которого мой дорогой супруг приставил охранять меня. Днем вы упустили из виду разбойника, напавшего на меня. Вы дали ему уйти безо всякого ущерба. А ночью вы умчались неведомо куда и отказываетесь говорить, для чего. С кем вы встречались? Быть может, вы сносились с разбойниками, желавшими моей гибели? Быть может, вы один из них?! — Голос ее становился все громче и резче, а на толстых крепких пальцах, впившихся в подлокотники, казалось, сами собой отрастают длинные когти наподобие тех, которыми совсем недавно могла похвалиться гарпия. — Отвечай! — точно бичом полоснула она.

— Я выполнял и выполняю лишь волю моего господина, — не меняясь в лице, ответил Мустафа. — И никому, кроме него, не даю отчет.

— Да ты понимаешь, с кем говоришь?! — Щеки знатной дамы вспыхнули гневным румянцем. — Я прикажу бросить тебя в темницу, заковать в цепи, покуда мой драгоценный супруг лично не прибудет, чтобы дать мне ответ.

— Этого не будет никогда. — Лицо мавра, казалось, не выражало никаких чувств. С тем же успехом можно было требовать ответа у кузнечной наковальни. — Ни первого, ни второго. Вам следует понять и смириться: вы — такое же имущество мастера Элигия, как, скажем, конь или охотничий пес. Впрочем, конь и пес куда более ценны, чем вы. Ведите себя, как подобает скромной и покорной жене. Здесь, в этом замке, вы будете жить тихо, спокойно, радуясь посещениям мужа. Вы сможете охотиться, вести хозяйство и наслаждаться жизнью в свое удовольствие. Поверьте, мастер Элигий вовсе не желает вашей гибели. Он был бы даже огорчен ею. А смерть, как вы сами могли вчера убедиться, всегда рядом и никогда не спит. Смиритесь, мадам, со своей участью и не гневите вашего бога. Так мне было велено передать вам. Надеюсь, вы хорошо все услышали и не станете искать гибели, нарушая волю своего почтенного супруга.

Он продолжал говорить, когда в пиршественную залу без спроса и доклада вломились гости. Первый из них шел, раскинув широко руки для объятий.

— Я рад приветствовать тебя, милая тетушка. — На красивом лице Шарля из Люджа сияла белозубая улыбка. — Надеюсь, мы тебя не потревожили?

— Нет, нет, нисколько! — Брунгильда слегка поднялась с места, приветствуя родича. Появление этого бойкого молодого человека было очень кстати. Уж при нем-то и его людях никто не посмеет обидеть хозяйку замка. А тем более в присутствии ее старого приятеля, мессира Рейнара.

— Думаю, не нужно вам представлять нашего доблестного нурсийского друга. — Шарль из Люджа, принявший на себя обязанности распорядителя, указал на Лиса. — Такого человека не забудешь и на смертном одре. Баронов, которые стоят за ним, ты, вероятно, и прежде встречала. Они храбрые нейстрийцы и прежде не раз выступали под знаменами моего отца. А этот почтенный клирик, брат Ленард, так и вовсе служит капелланом в нашем замке. Рекомендую тебе, человек верный, весьма знающий как в вопросах Святого Писания, так и в делах житейских. Мы уже ездили с ним в Реймс и в Париж, лучшего собеседника и спутника не придумаешь.

— Я оставлю вас, мадам Брунгильда, — пользуясь случаем откланяться, сказал Мустафа. — С вами в замке постоянно будут находиться несколько моих людей для вашей же безопасности. И заклинаю вас, помните о том, что я вам сказал.

Он развернулся и, стараясь не цеплять ножнами меча стоявших в дверях баронов, вышел. Гости проводили мавра долгим недоуменным взглядом. Столь вольная манера общения с хозяйкой никогда не доводила слуг до добра. Лишь только Шарль из Люджа едва сумел одолеть невольную радостную улыбку.

Задуманное им похищение, застопорившееся было из-за слабо продуманного плана, теперь вдруг двинулось вперед семимильными шагами. Жертва мчалась в западню не сворачивая, будто рыба на нерест.

Когда «официальная часть приема» наконец подошла к концу и воинские отряды начали располагаться на отдых, Шарль из Люджа направился в часовню. Как и ожидалось, смиренный брат Ленард хлопотал там, готовясь к мессе. Юный воин отозвал его в сторону и, заклиная хранить все услышанное в тайне, заговорил чуть слышно:

— Мне непременно и срочно нужна ваша помощь, святой отец. Конечно, геристальский дом не останется в долгу, вы сами знаете, я всегда почитал церковь. Аббатство Святого Эржена и вовсе стало мне вторым домом. Я буду щедр и к вам лично, и к обители, ибо речь сегодня идет о спасении жизни моей дорогой родственницы, благородной дамы Брунгильды. Вы сами слышали, как разговаривал с ней злополучный мавр.

— Он был неотесан и груб, — согласился монах.

— Груб?! Не то слово. Он ей прямо угрожал.

— Но, как мне известно, он верный слуга вашего, э-э-э, дяди, казначея.

— Он выродок, гнусное порождение врага рода человеческого! Кому бы ни служил, он служит лишь дьяволу, да простится мне имя нечистого в освященных стенах. Я только что был в конюшне, видел его коня. Похоже, этот дикарь чуть не загнал его. Готов поставить скорлупу выеденного яйца против золотой монеты, что Мустафа имел встречу с главарем той самой шайки.

— Но как такое может быть, ведь он же…

— Моему дяде казначею всегда нужно золото, много золота, и ему только мешает тетушка Брунгильда. Поэтому я легко поверю, что именно мастер Элигий стоит за разбойниками на лесной дороге. А его верный слуга развозит приказы. И очень может быть, что этот приказ касается жизни моей дорогой тетушки. Но только т-с-с! Об этом никто не должен узнать.

— Чего же ты хочешь от меня, сын мой? — беспокойно оглядываясь, спросил брат Ленард.

— Дама Брунгильда должна как можно скорее исчезнуть, скрыться из замка. Я дам тебе четырех надежных людей, и ты сопроводишь ее в Реймс на богомолье. Пусть до поры до времени побудет там, покуда мы с мессиром Рейнаром не изловим и не развесим на ветвях треклятых разбойников.

— Но ведь это опасно. На дорогах, сами знаете, неспокойно, — не унимался святоша.

— Оставаться здесь ей еще опаснее. С утра до ночи она в кругу врагов. Стоит нам уйти…

— Да, да, это верно, я сам все слышал, лично вот этими самыми ушами.

— Все слышали.

— Но если дама не пожелает отправиться в Реймс?

— Это не твоя забота. Я берусь уговорить тетушку. Она пожелает.


То, что месса — это торжественный обряд, Женя знала вполне определенно. Но то, что выход к мессе матушки кесаря — это тоже серьезное действо, ей еще предстояло узнать. Здесь уже капелланом было не обойтись. Одеяния, украшения и даже благовония мадам Гизеллы еще за пару часов до начала мессы проходили жесточайший отбор. Целый «военный совет» девиц и дам решал, в чем нынче должна блистать мадам Гизелла и в чем, оттеняя ее красоту, должны шествовать дамы свиты. Пользуясь всеобщей сутолокой, Ойген приблизилась к деревянной, инкрустированной слоновьей костью подставке, на которой лежал драгоценный молитвенник, принесенный из сокровищницы главным казначеем франкских земель. Пара стражников бдительно стояла на карауле.

«Да, на серьезную экспертизу его не отошлешь», — вздохнула Женя, прикасаясь к дару его высокопреосвященства. Стражники хмуро уставились на любимицу Гизеллы. С одной стороны, никто не велел пускать ее к роскошному фолианту, а с другой — всякий при дворе знал об особом расположении государыни к этой чужестранной красавице. Благородная дама Ойген свысока глянула на стражников.

— Откройте замок, я обязана взглянуть на книгу, нет ли в ней чего-либо опасного, как, например, маленькой змеи-молнии, вроде той, что принесли персидскому властителю Хосрову в футляре со свитком-прошением.

Стражники озадаченно переглянулись. Прелестное лицо нурсийки было совершенно непреклонно. Такое бывает лишь у людей, облеченных властью и твердо знающих, что делают. Один из них открыл замок и поднял обтянутую тисненой кожей верхнюю доску обложки.

— Листай, — все тем же тоном, не терпящим возражений, объявила благородная дама Ойген. Страж повиновался и начал без спешки переворачивать одну страницу за другой.

«Вроде ничего особенного, действительно ничего, текст как текст, миниатюры как миниатюры». Женя вызвала Базу:

— Внимание! Для сравнения прошу как можно более четкие изображения пергаментов эпохи поздних Меровингов.

Спустя несколько секунд великое множество листов было готово к виртуальному просмотру.

«Все совершенно штатно. Конечно, почерк меняется, рисунки везде разные, но, кажется, никакого подвоха. Быть может, что-то в самом тексте не так?»

Она поглядела на стражника, переворачивающего страницы. Тот казался дремлющим, хотя глаза его были открыты. Движения, плавные и ритмичные, будто заведенные, выдавали либо высокую концентрацию внимания, либо, напротив, сон разума.

«Кажется, все так, — вновь повторила Женечка. — Все на месте. А впрочем… — она запнулась, проверяя свое впечатление. — Что это, странный золотистый блеск страниц или отблеск от свечей?»

— Отодвинь, — повернувшись, скомандовала она охраннику. Тот послушно, не задумываясь, сдвинул с края подставки тяжелый бронзовый подсвечник. Свечи рухнули на пол. От грохота вояка будто очнулся и бросился затаптывать огонь.

— Ты что же, сжечь нас задумал?! — возмутилась Ойген.

— Я, я не знаю, оно как-то само, — лепетал ошеломленный боец.

— Ты же скинул, — возмущался другой страж. — Она сказала «подвинь», а ты скинул.

Но Женя на эту свару не обратила внимания. Золотистый блеск на страницах не исчез, несмотря на отсутствие света. На всякий случай она старалась не смотреть на страницы, но сияние было видно даже так.

— Ребята, нужна консультация, — объявила она.

— Ты шо, не выучила Писание на память, несчастная?

— Сергей, оставь балаганный тон. У меня тут пергамент с золотым напылением. Пока это единственное отличие этого фолианта от сотен других таких же.

— Не, ну издание вообще-то подарочное, так шо распальцовка по полной. Если бы китайцы уже изобрели батарейки, эта книга еще бы и пела сама на два голоса «Помилуй мя, Господи».

— Погодите, мессир Рейнар, — перебил его Бастиан. — А с людьми рядом с книгой ничего странного не происходит?

— Происходит. Я-то думала, тут один крепыш на меня засмотрелся, но, похоже, он просто заснул на посту. Знаешь, что это?

— Пока нет, но кое-какие соображения имеются. В любом случае, как угодно, хоть прячь, хоть караул кричи — Гизелле ничего оттуда читать не давай.


Глава 16

Коварство — это проявление агрессии у людей с хорошими манерами.

Виконт Сент-Джон Болингброк

Лис прикрыл дверь лекарской каморки и поглядел на «израненного» Бастиана с видом заговорщика.

— Ну шо, симулянт — пожух и облетел больничный лист. Хватит расслабляться, пора впахивать!

Менестрель, задетый за живое безосновательными инсинуациями, с укоризной поглядел на старшего товарища и поднялся с лежанки.

— Шо ты хмур, как день ненастный? — Сергей попытался расшевелить юношу. — Сонеты не в меру сонные, рубаи не рубятся, или танка грязи испугалась?

— Месье Рейнар, я думаю о книге.

— Ты, наконец, решился издать свои произведения? И правильно! Так им всем! Напечатай их тут. Это будет наипервейшее печатное издание не только Франции, но и всего мира. Прихватишь с собой пару штук — и озолотишься.

— Меня интересует совсем иное золото, — перебил его Бастиан.

— Какое такое иное? Олимпийское, добытое в бескомпромиссной неравной борьбе с собой?

— Я говорю о золотистом блеске на страницах подаренного Гизелле фолианта.

— И чем это напыление тебя столь обеспокоило?

— Я сомневаюсь, что это напыление. Во всяком случае, то, что видела Ойген, — что-то совсем другое. Здесь не поверхностный блеск, а, так сказать, глубинный.

— То есть ты хочешь сказать, что крупицы золота непосредственно в структуре бумаги?

— Это было бы вполне разумное объяснение, но, во-первых, мы имеем дело не с бумагой, а с пергаментом, а это, как мы помним, баранья кожа, в ее структуру что-либо вживить несколько сложнее.

— Молодец, верно подметил, не купился.

— Вы меня проверяли, месье Рейнар?

— Есть такое дело. А ты шо думал, стал оперативником — все, Бога за бороду ухватил? Испытания только начинаются.

— Что-то они, похоже, не кончаются. Но тут есть еще одно…

— На пергаменте отсутствуют частицы золота, исключая то, что использовалось для иллюстраций.

— Вы что ж, знали? — в голосе менестреля чувствовалось разочарование.

— Знал. Эксперты обратили внимание, но понять, чего оно блестит, так и не смогли.

— У меня есть версия. — Бастиан подошел к двери, поглядел на скучающего в коридоре стражника и вернулся, делая знак Сергею говорить потише. — Видите ли, еще в Сорбонне мне довелось писать научную работу по теологии, в которой я пытался доказать корневое тождество религиозных концепций, вытекающее из сакрализации цивилизаторских сообществ квазигуманоидов.

Лис захлопал в ладоши.

— Вот это ты щас о чем говорил и, главное, с кем?

Ла Валетт вздохнул.

— Так называлась моя работа. Между прочим, она была удостоена золотой медали среди университетских научных работ.

— Я по возвращении дам еще одну, шоколадную, если объяснишь, для чего ты мне все это рассказываешь.

— Если кратко, — опечаленно вздохнул менестрель, — все архаические религии — это описание действий одной цивилизаторской группы. Чаще всего представители этой группы имеют нетрадиционную для человека форму, как-то: рыбы, змеи, какого-нибудь чудовища, но все же сохраняют ряд антропоморфных черт, так сказать, присущих человеку. И вместе с тем они вполне могут общаться с представителями нашего биологического вида и даже вступать с ними в тесную связь, иногда физического, иногда ментального свойства.

— Так, ментальные свойства оставим ментам, говорим проще: могут залезть в голову и сидеть там, как червь в яблоке.

— Хорошо, пусть будет так. Я немного о другом. Разные народы, видя разные проявления этой цивилизаторской группы, порою расходятся в описании жизнедеятельности своих воображаемых богов. То есть все проявление описанных в священных текстах божеств есть постфактовая словесная фиксация некоего впечатления участников встреч с неведомыми цивилизаторами. Такие фиксации имеют позднейшее культурное наслоение и уже потому не тождественны реальности. Следовательно, не могут, как таковые, восприниматься научным сообществом. Но при сравнительном анализе чаще всего выявляется множество совпадений в описаниях свойств учителей — цивилизаторов рода человеческого, превратившихся в их сознании в демиургов.

— Спорно, замороченно, но излагаешь красиво. И все же, не скатываясь в лекцию о чувственной природе непознаваемого, скажи, к чему ты ведешь?

— Если золотой блеск — не напыление и не вживление микрочастиц металла в структуру пергамента, значит, это иное — изначальное свойство материала.

— Ну-у…

— Я помню только один пример, в котором описывается нечто со столь необычными свойствами. Это Золотое Руно.

— Погоди, погоди. — Лис останавливающим жестом поднял руку. — Я, конечно, в курсе, что Золотое Руно — это не только сигареты. Но, с одной стороны, речь там шла не о пергаменте, а о бараньей шкуре, а с другой, насколько я помню, изначально это было обычное руно, которое использовали на Кавказе, чтобы мыть золото.

— Это лишь версия. Красивая, но маловероятная, — перебил Ла Валетт. — А эллинский миф гласит, что необычного барана по велению Зевса послала на Землю богиня облаков. Это важно, ибо обычного круторогого овна должна была посылать совсем другая богиня.

И этот облачный барашек отличался весьма полезными качествами: мог летать по воздуху, плавать в воде не хуже дельфина, и это с парой седоков на спине. Можно сделать обоснованное предположение, что богиня облаков попросту обратила одного из своих, так сказать, подопечных в священное животное.

— Как вариант. Богиня вдруг заметила сходство между облаками и баранами. И шо нам это дает?

— Сейчас попробую объяснить. Когда на картинах, изображавших Данаю, рисовали золотой дождь, чаще всего его символизировали золотые монеты. То есть солнечный свет, с помощью которого верховное божество нисходило на Землю, воспринимался именно так — некое золотое сияние неизвестной природы.

— Так, остановись! — Лис наставительно поднял указательный палец. — Ты пытаешься втолковать, шо книга создана из выделанной бараньей кожи трансформированного облака?!

— Похоже на то. Из облака, пронизанного золотым сиянием некоего верховного божества. Или, если не брать высокие материи, то животворного излучения. Вспомним Данаю, тоже квазигуманоида-цивилизатора.

— Вот я и думаю: как бы нам из этих высоких материй портки сшить. Это если ты, Бастиан, часом не переборщил, лупивши себя по лбу предком Буратины. Фолиант из облачного пергамента, лучащийся божественной энергией… — такое даже я не каждый день придумаю.

— Но я же ничего не придумываю. Я предполагаю, что весь пергамент или его часть, использованная для написания нашей книги, в далеком прошлом был тем самым Золотым Руном.

После того как оно было привезено в Афины, следы его теряются. Вероятно, за давностью лет те, в чьи руки оно попало, не задумывались, что это за штуковина и откуда взялась. Должно быть, Руно хранилось в каком-то святилище, позабытое всеми. Когда же христиане начали рушить языческие храмы, материал пошел в дело. Написать священные тексты новой веры на божественном атрибуте ушедшей эпохи — есть в этом какое-то возвышенное мародерство.

— Погоди, насколько я помню, в Колхиде, в месте изначального хранения Руна, оно даровало богатство и благополучие. С чего бы вдруг в Афинах его засунули в спецхран?

— Дело в том, что Ясон воспользовался колдовскими способностями колхидской принцессы Медеи, чтобы добыть Руно и вывезти его из страны. Но при этом обещал жениться на влюбленной в него красавице. А затем, якобы по воле богов, оставил ее, то есть попросту бросил на произвол судьбы. Зная нрав Медеи, легко можно предположить, что она наложила заклятие, которое, не уничтожая изначальных свойств Руна, сводит с ума смотрящего. Должно быть, афиняне поэтому и спрятали его от чужих глаз.

— Неслабая версия.

— Увы, это всего лишь версия, но, если мои догадки верны, она многое объясняет.

Бастиан хотел развить свою мысль, но тут дверь распахнулась, и в затененное обиталище израненного менестреля энергичным шагом вошла высокородная Брунгильда.

— Я ищу вас по всему замку, мессир Рейнар. Я бы хотела поговорить с вами наедине, пока мой тюремщик не спохватился. Только представьте себе, стражник не хотел пускать меня сюда. Мне пришлось угрожать немедленной расправой, чтобы заставить его бежать за Мустафой. Но скоро они будут здесь.

— Что-то срочное?

— Я сейчас была на конюшне, осмотрела коня Мустафы: под подковами глина и свежая трава, в гриве и хвосте — листья, мелкие веточки.

— Занятно, — насторожился Лис. — То есть куда бы ни ездил ночью телохранитель мастера Элигия, он не ехал по дороге хотя бы часть пути. Стало быть, вместо или кроме монастыря он зачем-то углублялся в лес.

— Но, может, просто отпускал лошадь отдохнуть, пощипать травы?

— Нет, тогда бы глина под подковы не забилась так глубоко. Конь шел галопом. Я готова спорить на что угодно — это заговор. Как и предупреждал милейший Бастиан, вокруг мадам Гизеллы и нашего юного кесаря сплетается какая-то удавка. В деле замешаны мой чрезвычайно дорогой всему геристальскому дому муж и, возможно, брат, где бы он ни находился.

Лис с Бастианом переглянулись, едва скрывая довольные ухмылки, — пасьянс начинал складываться.

— А Шарль, ваш племянник Шарль говорил вам что-нибудь об этом, может, что-то предлагал? — между делом поинтересовался Сергей.

— Да, он говорит, что мне здесь опасно далее оставаться, что Элигий готов принести меня в жертву, дабы единовластно править землями нашего рода. Предложил временно скрыться в Реймсе. Я притворилась испуганной, но пока не ответила ему.

— Вот это правильно. — Лис потер руки. — Что ж, дело принимает забавный оборот. Думаю, стоит ответить согласием. Но главное, держите меня в курсе всего происходящего.

— Я буду рядом, — пообещал менестрель, бойко перепоясываясь и поправляя скрытые в рукавах ножи.

— Вот и славно. Действуем!


Зверолов отпрянул было к краю ущелья, но тяжелая рука Карела прижала его к камням.

— Тихо, — прошептал он, — если заметят, убежать не удастся.

— А если учуют?

Сэр Жант лишь покачал головой. Такая перспектива тоже не радовала.

— Отползай назад, — едва слышно проговорил он. — Затем беги что есть сил, предупреди родню, пусть уходят. И как можно скорее. От этих тварей пощады не жди!

— А как же ты?

— Если повезет, Фрейднур меня не тронет.

— А эти?

«Эти» уже вовсю лезли через пролом, демонстрируя всю мощь пьяной фантазии обуянных креативным зудом божеств. Клыки, шипы, крылья нетопырей, хвосты скорпионов, ветвистые рога и зазубренные бивни, множество голов и ног — все это, объединенное одним недобрым словом — хаммари, — лезло на поверхность, щелкая челюстями, клешнями, лупя по земле бревнами шипастых хвостов, ревя, пища и воя на разные лады.

— Вот так так! — пробормотал Карел зе Страже, понимая, что один на один даже с парой мечей ничего поделать не удастся. Хаммари, подобно вышколенным слугам, спешащим открыть створки дверей перед высоким господином, принялись рушить скалу, дабы обеспечить проход хозяину бездны. Вряд ли тот нуждался в такой предупредительности. Его огромные кулаки продолжали сокрушать гранитную толщу, проламывая ее, будто свежую вафлю.

— Господин инструктор! — заорал принц Нурсии на канале закрытой связи. — Здесь такое творится!

— Ничего себе! — без обычных шуток и подколок ошарашенно проговорил Лис. — Я так понимаю, вы со Звероловом не переусердствовали со спиртным, отмечая встречу?

— Он же не пьет ничего, кроме воды.

— Ну да, совсем как зверь.

— Я его отослал в селение, пусть уводит местных жителей. Сам посмотрю.

В этот момент скала, преграждавшая выход десятому сыну Зигмунда, рухнула, и из-под свода пещеры, согнувшись, вышел могучий Фрейднур. Он расправил плечи, и Карелу показалось, что за время пребывания барона в недрах земли он изрядно подрос и стал значительно смуглее.

— Я привел вас сюда, — взревел гигант, бросая на окружавших его страшилищ полыхающий огнем взгляд, — чтобы отдать вам в полную власть наследство, принадлежащее моему народу по незыблемому праву силы и первородства. Я научу вас сражаться и побеждать. Жалкие людишки станут вашей добычей: вы съедите их живую плоть, подобно тому, как они поедают мясо прочих земных тварей. Отсюда вы пойдете и победите.

Карел сидел тихо, боясь пошелохнуться. Несомненно, пред ним стоял Фрейднур, его друг и побратим, и все же это был совсем не он. Облепившие своего яростного хозяина чудовища громогласной какофонией ужасающих звуков приветствовали его слова. В этот миг темная стремительная тень мелькнула над горами.

«Дракон, — с облегчением сообразил сэр Жант. — Сейчас-то он им покажет, кто тут главный!»

Страж Рубежа в единый миг расправил крылья, спланировал, резко сбрасывая высоту и заходя на боевой вираж. Струя огня ударила в толпу хаммари, потом еще и еще одна. Раскаленные докрасна порождения ночных кошмаров начали покрываться темной сеткой трещин. Еще мгновение, удары молотовидного хвоста — и мало кто из дерзнувших выйти на земную твердь сможет унести ноги в подземные щели.

Но случилось иначе. Фрейднур поднял руки, будто намереваясь схватить крылатого стража. Еще мгновение, и его верхние конечности стремительно удлинились и сомкнулись на горле дракона. Предводитель драконов Запада рванул вверх, но тут Карел увидел, как ноги его недавнего боевого товарища прорастают гранитными корнями и вплетаются в скальную толщу. Фрейднур молчал, лишь не отрываясь глядел на бьющегося противника. Тот дергался, хлопал крыльями, будто пойманная в силки пичуга, хлестал по рукам тяжеленным зубчатым хвостом, но, похоже, темноликого предводителя хаммари это ничуть не занимало. Удары становились все слабее, крылья совсем обвисли. Фрейднур разжал огромные пальцы, и мертвый дракон с грохотом рухнул наземь. Толпа каменных тварей с визгом и ревом бросилась на него.

— Ничего себе! — пробормотал застывший в ужасе Карел. — Это ж он старшего Дагоберта задавил.

— Я вижу, — хмуро отозвался Лис.

— А руки — что у него с руками? Он раньше так не умел!

— Теперь вот умеет. Тихо уходи. Ойген, ты меня слышишь? Немедленно свяжись с Дагобертом. У нас глобальные проблемы!


Исчезнувшая было тень вновь сгустилась и приняла образ угольно-черного дерева, внезапно произросшего неподалеку от молельни.

— Я верил в твое благоразумие, иначе бы не пришел. У нас много общего.

— Общего? — переспросил опальный майордом.

— Да. Ты желаешь истребить драконий род, и я сейчас этого желаю. Ты ищешь власти, и мне она нужна. И если ты будешь верен мне, я дам тебе власть над людьми. Всеми людьми.

— Кто ты? Ответь же!

— Что за неуемное любопытство? Неужели ты думаешь, что прозвание мое даст тебе силы? Я кину одно из множества своих имен или не открою тебе никакого — не важно. Главное сейчас — твоя верность.

— Но я же должен знать кому, чтобы не нарушить…

— Я не могу заставить тебя быть верным, но, если ты произнесешь слова клятвы, даже и не думай нарушить ее. Каждый звук обернется каплей яда, разъедающей твой мозг и твое бренное тело. Ты сгниешь заживо, будешь разваливаться по частям, как прокаженный, и никто не подойдет, даже чтобы подать воды. Но чтобы утолить твое любопытство, отвечу: я отец Брунгильды. Не той, что нынче сидит под сводами вашего родового замка. Другой, прежней. Полагаю, ты еще не забыл ее?

Пипина заметно передернуло от недоброго воспоминания. Он поднял было руку, чтобы перекреститься, но замер, предчувствуя недобрую реакцию ночного гостя.

— Крестись сколько хочешь, — заметив это, насмешливо бросил незваный посетитель. — Я не демон, хотя ваши церковники по темноте своей меня так именуют. Демон, или, вернее, деймон, — мелкая сошка, домашний хранитель, дух-защитник. Я — совсем иное. Я древнее и старше всякого, кто претендует на установление мирового порядка. И я лишь беру свое. Настал час, и чаша переполнена, и книга раскрыта. И пришел из земель холодных закатных Спаситель огненного края, и выведет он воинство свое из подземных недр, и скажет: «В ваши земли привел я вас, дети мои!» И восславят они волю мою! Как теперь восславишь и ты!

Черное, будто закопченное, древо растаяло мороком в зыбкой утренней дымке, а ошеломленный Пипин так и остался стоять, вслушиваясь в рассветные шорохи, то ли чуть слышный звук легких шагов, то ли шорох лепестков утренних цветов.

«Чего он хочет от меня? — прошептал опальный вельможа. — Хотя о чем это я? Чего бы он ни хотел, несомненно, получит».

Солнце, красное, будто окровавленное, едва виднелось над горизонтом, окрашенным таким ярким алым цветом, что всякий прорицатель, увидев это зарево, непременно сказал бы, что все идет к скорой войне.


Глава 17

Залог победы — топор войны, предусмотрительно закопанный в нужное время, в нужном месте.

Ульф Серебряная Река

Лис с силой потер виски.

— Всякого в жизни видал, но шоб драконов на лету душили — не видал и прежде не слыхивал.

— Прошу извинить, быть может, я не вовремя, но я бы хотел обратить внимание на руки Фрейднура.

— Ты шо, рассмотрел на них линию жизни, и она пересекается с линией электропередач?

— Нет, к сожалению, линию жизни я не рассмотрел. Но вот что странно: когда они начали удлиняться, из огромных смуглых ручищ они вдруг стали абсолютно черными и, как бы это выразиться, тусклыми. Человеческая кожа, особенно вспотев, начинает блестеть. И надо сказать, все тело Фрейднура буквально лоснилось от пота. А руки — нет.

— Занятный эффект. Думаешь, этот викинг-переросток стал вместилищем того самого бога, который рассыпался вулканическим туфом?

— Да, это пришло мне на ум. Более того, мне кажется, именно для этого его и вырастили в чудо-дереве.

— Похоже, так и есть. И с драконом тогда более или менее ясно. Во всяком случае, логично получается. Если в доисторические времена этот ветеран созидательного труда сварганил людей, похмельных чудищ и стражей рубежа, то вполне разумно предположить, шо задавить любого отдельно взятого дракона для него не вопрос. Но все равно непонятно, что за муха его укусила ломать то, что сам же построил?

В общем, все по классике: «Хьюстон, у нас проблема!», работаем быстро и четко! Ойген, ты уже у Дагоберта?

— Да. Похоже, он в шоке, молчит, на вопросы не отвечает.

— Я думаю! Но вариантов нет, выводи его из шока, хоть голой перед ним пляши. Этот драконий сын нам во как нужен, в здравом уме и абсолютной памяти. Карел, покуда есть шанс, что Фрейднур тебя лично не тронет, старайся держаться поблизости от его зоопарка на выгуле.

— Так Фрейднур и дракона уважал и ценил! — настороженно отозвался сэр Жант. — А тот его, похоже, лишь потому и не тронул: вокруг пыхал, а старого знакомого пожалел.

— Возражение принимается, но вариантов нет. Следить за действиями противника нужно, и покуда Дагоберт не «оттает», аэрофотосъемка нам не светит. Потом, быть может, его папаша героически подключится, но тоже не факт. У твоего кореша оказались длинные руки. Причем хрен его знает, насколько длинные. Лично мне эти его телескопические конечности совершенно не нравятся.

— Но что мы будем делать дальше? Наблюдать, конечно, нужно. Но одним наблюдением противника не остановить, — встревоженно проговорил Бастиан.

— Творческая интеллигенция, у тебя есть соответствующие домашние заготовки?

— Нет.

— Вот и у меня нет. Всем понятно, обычным вооружением хаммари можно долбить до морковкина заговения. Мы вон, когда Брунгильду освобождали, уже развлекались на эту тему.

— У нас есть абарские мечи, — напомнил менестрель. — Довольно много.

— Это верно. Я тоже о них подумал. Но без той самой трансформаторной будки, которую наш доблестный сэр Жант с Фрейднуром раздолбали к фуруруям, они работают лишь в треть силы.

— Так я ж для пользы дела! — огорчился Карел зе Страже.

— Та хто б спорил! Но видишь, другие дела — другая польза. Слезы не льем, просто констатируем факты: в ближнем бою хаммари этими биомечами подранить можно. Но до ближнего боя еще добраться нужно. И это, судя по внешним данным здешнего цирка уродов, будет сильно не просто.

— Но я ж как лучше хотел…

— Да ты вообще герой абарского освобождения и ключевая фигура местного эпоса. Успокойся. Речь не о том. Надо как-то наловчиться заряжать мечи, иначе есть шанс, что людской истории в этом сопределе придет неожиданный и очень болезненный кирдык.

— Быть может, запросим Базу о помощи? — рассудительно предложил Бастиан.

— Мы шо, уже сделали все попытки справиться с проблемами собственными немереными силами? Валет, мы уже сами по себе помощь Института этому злополучному миру. Я не удивлюсь, если окажется, что разработчики загодя просчитали, как оно все будет развиваться.

— Но если они предвидели, должны были предупредить нас, снабдить нужными инструкциями, снаряжением.

— Забыл про страховой полис.

— Шутите?

— Не, как ты мог подумать обо мне так плохо?! Банально хочу поглядеть на лица оценщиков страхового ущерба, когда они сюда прибудут. А если серьезно, — продолжил Сергей, — да, наверняка должны были. Когда вернемся, можешь по этому поводу повозмущаться и даже постучать кулачком по столику. Но тебе честно ответят, что попытка была предпринята: из пункта A сообщение ушло в пункт B. Там оно было рассмотрено и возвращено для уточнения в пункт A, затем с искомыми уточнениями отправлено спецпочтой по назначению. Но в пункте C не были утверждены корректировки к уточнениям, и пункт B запросил экспертную оценку в пункте D, после чего… В общем, пока дошло до пункта Z, в этом мире уже научились расщеплять ядро атома с помощью волшебного долота и боевого молота. Так что хаммарибойные орудия здесь оказались на фиг никому не нужны. Так шо на Базу все подробно сообщаем, но работаем сами. А там уже решат, что и как делать.

— Значит, сейчас все силы бросаем на борьбу с нашествием хаммари?

— И да, и нет. У нас еще на месте остался недоразвязанный узелок — банда Молота.

— Стоят ли внимания какие-то разбойники, когда речь идет о глобальной катастрофе?

— Разбойники не стоили бы, — не замедлил согласиться Лис. — Но чуйкой чую, шо здесь разговор не за разбойников. Ты, Бастиан, сам раскрутил, что мнимая засада, в которую попал Шарль из Люджа, подстроена им самим. Рубль за сто — банда, промышляющая в окрестностях монастыря Святого Эржена, — люди геристальского бастарда. А заодно и его папаши. Думаю, они работают в тандеме. По-любому, нужно помнить, шо в этих землях у Пипина немало сторонников. Если бы я был на его месте, наверняка бы попытался скрыться именно тут.

Выводим отсюда вывод: местный разбой — никакая не попытка заработать на хлеб насущный, это — засада на нас с вами и Дагоберта Дагобертыча. Сейчас Шарль решил посадить на крючок вместо червячка Брунгильду, надеясь, шо я клюну на такую роскошную приманку.

По логике вещей, так оно и должно было бы случиться, расчет верный, но он забывает, шо по другую сторону удилища прикреплен сам рыбак. В эту игру можно играть вдвоем. С этой братией надо разобраться быстро и однозначно, шоб она не вставила нам в спину нож. Однако тут я особой сложности не вижу.

— Простите, господин Рейнар, — чуть запинаясь, вставил Бастиан. — Но мне кажется, все же есть одна сложность.

— Какая?

— Дело в том, — он печально вздохнул. — Я, конечно, не до конца еще уверен, но у меня есть обоснованное предположение, что Шарль из Люджа, он же — разбойничий атаман по прозвищу Молот, — это будущий майордом франкских земель, прозванный Карл Мартелл.

— Спаситель франков от нашествия мавров? Победитель в сражении при Пуатье?

— Скорее всего, да.

— Блин горелый! Вот это уж точно — куда смотрят разработчики?! То есть его следует не множить на ноль, а холить и лелеять, шо родную бабушку?

— Получается, что так.

— Мало было бабе хлопот, так купила поросят! А я уже все так хорошо придумал. Ладно, придется импровизировать. Но в любом случае папаню Пипина следует из норы вытащить и зажать ему что-нибудь чем-нибудь так, шоб не дергался лишний раз.

— Я бы предложил даровать ему амнистию.

— Да сколько ж можно? Это уже становится местной традицией: сколько бы этот красавец ни накосячил, ему даруют прощение.

— И все же, — настаивал Ла Валетт. — Конечно, этот вельможа не ангел, однако, как вы правильно заметили, в Нейстрии у него немало сторонников, и сейчас они нам понадобятся все. Любой барон с его отрядом на счету.

— Ага, буквально искупить кровью, на передовую, в штрафбар.

— Простите, куда?

— Штрафные бароны. Ладно, этот вопрос все равно не нам с тобой решать. Женя, твой подопечный «оттаял»?

— Он еще ничего не говорит, но уже воспринимает сказанное.

— Ладно, продолжай работать, постарайся не затягивать. Как очухается, толкни ему мысль насчет амнистии Пипина. Если шо, я под свою ответственность ему пообещаю скостить лет полста от срока, но хорошо бы, чтобы Бертик хотя б в курсе был. А то неудобно может получиться. Все, команда, работаем!

— А я, что делать мне? — всполошился Бастиан.

— Пока сиди тут и думай, у тебя это хорошо получается. А я, друзья мои, пойду, налажу интернациональную дружбу с Мустафой, шоб под ногами не крутился.

Отец Ленард, пошатываясь, вышел из исповедальни и недоверчиво поглядел на Рейнара-нурсийца, покинувшего это тесное помещение за мгновение до того.

— Душа ваша обременена многими грехами, сын мой, — он укоризненно покачал головой. — Но Господь милосерден и спасает всякого, искренне обратившегося к нему. Если от чистого сердца станете исполнять возложенную на вас епитимью…

— Преподобный отче, я лишь вкратце обрисовал основные направления своих грехов, потому как времени мало, а дел много. Так шо уж возьмите на себя труд помолиться за меня. А я постараюсь «защитить вас на путях ваших». Если по дороге в Реймс, конечно, не дай Бог, вдруг что-нибудь случится, погромче зовите Господа на помощь и, как говорится, «стучите, и отворится вам». Главное, вовремя стучите.

— Но что такого может произойти? Месье Рейнар, вы пугаете меня.

— Послушайте, святой отец, кто тут на прямой связи с творцом всех проблем? Шо ты у меня спрашиваешь, любезный? У него узнай, а я пока о соломке позабочусь, шоб было шо подстелить. Все, преподобный, я тебе сказал, ты услышал.

Лис быстрым шагом направился к выходу из часовни. Во дворе, судя по звукам, вновь разворачивался нешуточный спор.

— Я желаю ехать в Реймс на богомолье! — звенел над Форантайном не приглушенный хорошим тоном голос мадам Брунгильды. — Тебе, иноверцу, этого не понять. Но я этого желаю, и так будет.

— Вы забываете, госпожа, что я тоже принял крещение, — сквозь зубы цедил Мустафа, гневно сжимая кулаки, едва удерживаясь, чтобы не пустить их в ход. — У меня приказ от вашего мужа и господина содержать вас с почетом и всеми возможными удобствами здесь, в этом замке. А значит, вы не должны его покидать.

— Никто не смеет указывать мне, где и как я должна молиться. Я желаю коснуться мощей святого Ремигия, дабы он ниспослал мне потомство во славу геристальского дома. И ежели из-за твоего дурацкого упрямства брак мой окажется бесплоден, тебе не сносить головы.

— Я лишь выполняю приказ.

— О, Мустафа! — точно вот только сейчас заметив верного телохранителя главного казначея, изрек Сергей, подходя к спорщикам. — А я вас в церкви жду, думаю, шо это столь добрый христианин к причастию не торопится? А он тут языками зацепился! — Мавр бросил на мессира Рейнара весьма недобрый взгляд, должно быть, в мыслях видя его на вертеле, хорошо политым маслом для равномерной обжарки. — Но раз ты все равно тут лялякаешь, — не дал вставить слова нурсиец, — у меня к тебе пара вопросиков. Вопрос номер раз: где ты шарахался сегодня ночью?

— Это мое дело, — презрительно глядя на вопрошающего, бросил Мустафа.

— Я так и думал. И отсюда вопрос номер два: знаешь ли ты, что бывает с пособниками разбойников, особенно с пособниками, не желающими сотрудничать со следствием?

Мавр заскрипел зубами, отчаянно борясь с желанием вцепиться в горло наглецу.

— Я выполнял приказ своего господина, — отрезал он, намереваясь развернуться и уйти.

— Стой, где стоишь! — резко скомандовал Лис. — Не суетись, я тебя еще не отпустил.

— Ваши команды для меня ничто, — оскалился силач.

— Мог бы этого не говорить. Глядишь, дольше бы прожил. — В голосе нурсийца уже не было намека на обычную насмешку. — Стало быть, ты выполнял приказ господина и по этому поводу ночью отправился в лес и провел там некоторое время, должно быть, слушая местных соловьев?

— Так и было.

— Конечно, только соловьи уже не поют. Однако если бы ты сразу мне об этом сказал, я бы, глядишь, и поверил. Но ты делал что? Правильно — выполнял волю господина. Что похвально. А я выполняю волю кесаря и уполномочен искоренить разбой в данной провинции. Так шо уж не обессудь, пока у меня есть изрядное подозрение, шо твой господин связан с лесными разбойниками, и ты, красавец, доставлял им свежие вести о перемещении ценных грузов. А потому, хочешь — обижайся, но отправляйся-ка ты, голуба, в местный карцер. — Лис обернулся к копейщикам баронских отрядов, заполнявшим двор. — Взять его! В кандалы и в темницу.

Лис повернулся, давая понять, что разговор окончен.

— Что?! — взревел Мустафа, цепляясь пятерней за плечо обидчика. Локоть левой руки Сергея поднялся, резко опустился, сноровисто обвивая руку мавра и беря ее на болевой. Короткий удар основанием ладони в нос — и могучий телохранитель опрокинулся навзничь, заливаясь кровью. Все это произошло так быстро, что никто и охнуть не успел.

— Взять его! — повторил Лис. — В кандалы и в темницу. И его людей тоже.

В воротах замка Рейнар-нурсиец пожелал доброй приятельнице легкой дороги и содержательного богомолья, после чего отправился прочесывать лес в поисках разбойничьих следов. Конь мадам Брунгильды и резвый мул брата Ленарда неспешной рысью трусили по проезжей дороге, ведущей в Реймс. За всадниками катил возок с провизией, с праздничным одеянием и дарами архиепископу Реймсскому от геристальского дома. Позади, будто подтверждая высокий статус путешественницы, скакали четверо воинов из отряда Шарля из Люджа, выделенные заботливым племянником для сопровождения милой тетушки.

Благочестивый монах, несколько встревоженный словами насмешливого чужестранца, то и дело оглядывался, за каждым шорохом в кустах подозревая засаду. Брунгильду такое поведение благочестивого монаха несколько удручало. Она желала укрепиться в вере, послушать рассуждения сведущего человека о деяниях апостолов, а уж никак не глупый бубнеж о злых людях и банде Молота. Брат Ленард несколько раз пробовал отвлечь себя нравоучительными историями, но всякий раз сбивался, вздрагивая от непонятных шорохов и крестя придорожные кусты.

— Скоро уже стемнеет, — словно радуясь приближению конца похода, начал он. — На постоялом дворе хорошо бы оказаться еще засветло, иначе все комнаты окажутся заняты. А ночевать под открытым небом такой знатной даме не подобает.

— Бывало и хуже, — отмахнулась Брунгильда, не напоминая лишний раз о годах, проведенных в склепе.

То, что Рейнар и Бастиан сочли это пусть и не слишком далекое странствие выгодным для их общего дела, несколько озадачило благородную даму. Казалось бы, теперь, когда непреклонный Мустафа и прочие люди ее мужа — в темнице, руки ее развязаны. Она может делать что пожелает. И вдруг это богомолье. Вначале она подозревала, что Рейнар желает передать архиепископу нечто важное на словах. Однако никаких тайных слов перед ее отъездом сказано не было, лишь пустые напутствия и пожелания. Когда б не знала она своих приятелей — нурсийцев, заподозрила бы, что они попросту дурачат ее рассказами о заговоре и необходимых действиях для предотвращения оного. Брунгильда задумчиво стегнула коня, ускоряя его бег.

— Куда же вы, куда? — залепетал брат Ленард, стараясь не отставать. — Здесь надо держаться вместе. Здесь свирепствуют лесные разбойники…

Едва прозвучали эти слова, точно призыв к темнеющей чаще, из лесу на дорогу выехал стройный всадник на норовистом берберийском скакуне. Конь прядал ушами и рыл землю копытом, будто возмущаясь, что вместо бешеного галопа ему велят идти шагом. Вслед за всадником на проезжий тракт вывалили десяток копейщиков. Брунгильда оглянулась, намереваясь дать стрекача. Но не тут-то было. Всадники, только что мирно охранявшие возок, уже ссаживали с козел возницу, приставив тому к горлу острие скрамасакса.

— И снова приветствую вас, тетушка! — в голосе Шарля из Люджа звучала насмешка. — Да простит меня Господь, я вынужден прервать ваше богомолье. Прошу вас, не сопротивляйтесь, и вам не причинят зла. Поверьте, мое почтение к вам неизменно и все, что делается, направлено вовсе не против вас.

— На тебя, Господи, уповаю! Да не посрамлюсь я вовек! — памятуя наставления Рейнара-нурсийца, заорал брат Ленард.

— Это еще что такое? — возмутился Шарль. — Вам никто не угрожает. Просто сойдите с мула, а вы, сударыня, с коня, и следуйте за нами. О животных позаботятся.

— Ты что же, нас похищаешь? — подбоченилась Брунгильда.

— Упаси Бог! Немного, и лишь для пользы дела, изменяю направление вашего движения.

Он пустил коня шагом по направлению к Брунгильде. В этот самый миг длинная стрела, взявшаяся невесть откуда, вонзилась в древко его копья, всего лишь на толщину пальца выше его пятерни.

— Ау! — послышалось из леса. — Шарли, не шали! Без глупостей! Движение, которое я сочту резким, станет для тебя последним!

— Проклятье! — Геристальский бастард лихорадочно начал оглядываться, стараясь понять, откуда доносится голос.

— Медленно спешивайся, бросай на землю палку и двигай на полсотни шагов вперед. Руки держи на виду.

Сын Пипина нехотя выполнил команду. Голос был ему знаком, несомненно, знаком. Таким тоном с сильными мира сего, не разбирая титулов и положения, мог разговаривать лишь один человек в мире — Рейнар-нурсиец.

Шарль неспешно пошел вперед, разведя в стороны руки, демонстрируя, что в них нет оружия. Мысль его работала быстро, как чаще всего и бывает у бастардов, вынужденных полагаться на собственную отвагу и сообразительность больше, чем на законное право.

«Если не убил сразу, желает говорить. Как это он меня так раскусил? Еще утром улыбался, хлопал по плечу как ни в чем не бывало. Хитер, хитер. Что ж, на всякого хитреца найдется уловка».

Едва отмерил он указанные полсотни шагов, из-за кустов появился Лис. В правой руке его был ростовой лук, и стрела лежала на тетиве, лишь ожидая короткого, отработанного годами тренировок движения.

«Это не на меня, — сообразил Шарль из Люджа. — Тут бы хватило меча и даже кинжала. Это чтобы мои парни не пытались чересчур резвиться. Он рискует, очень рискует. Я вооружен, он это знает и видит. Покуда он пустит стрелу, я успею выхватить меч. Но он совсем не дурак, раз так рискует, значит, есть причина».

— Приятный вечер, не правда ли? — расплылся в улыбке Сергей.

— Неправда. Что все это значит, месье Рейнар?

— Хороший вопрос, я тоже хотел его задать.

— Я готов ответить. Когда мои люди патрулировали дорогу, к ним прибежал один крестьянин с сообщением, что поблизости он видел разбойников, готовящихся захватить некую крупную добычу. Я тут же понял, что они говорят о тетушке Брунгильде, и бросился сюда, чтобы спасти ее.

— Браво, Шарль, хорошая попытка! Ты мне положительно нравишься. А крестьянина вы, конечно, отпустили заниматься его нелегким сельским трудом?

— Вы угадали, так оно и было, — не смущаясь, подтвердил геристальский бастард.

— А теперь послушай меня, друг мой ситцевый. Все эти байки мне нужны, как рыбке зонтик. Шо это такое, ты не знаешь, но сути дела сей вопиющий факт не меняет. То, шо легендарный разбойник Молот — это ты, для меня даже не вопрос. Но я готов закрыть на это глаза, готов поверить твоим бредням насчет добродетельного крестьянина и твоего душевного порыва спасти родственницу, если ты перестанешь развлекать меня дурацкими враками и станешь предельно внятен. Если нет, я прямо сейчас подаю сигнал, и ты с грустью убеждаешься, шо находишься в окружении и что засада, которую ты подстроил Брунгильде, на самом деле изначально выставлена на тебя. Уловил, о чем я?

— Уловил, — со вздохом заверил Шарль из Люджа.

— Вот и славно. Значит, теперь по делу: сегодня ты отправишься к отцу.

— Ты уверен, что я знаю, где он?

— Я уверен, шо ты знаешь, где он. Если об этом знает Мустафа, то странно, если бы этого не знал ты.

— Откуда вы знаете, что Мустафе известно местонахождение Пипина? — появился на канале связи Бастиан. — Вы что, уже допросили его?

— Да Господь с тобой, делать мне больше нечего было! Старые оперские разводки. Типа: «Нам и без тебя все известно. Ты можешь лишь подтвердить информацию и свое полное раскаяние. Или можешь дальше играть в молчанку со всеми вытекающими последствиями».

— Хорошо, предположим. Что я должен ему передать?

— Вот видишь, правду говорить несложно, — улыбнулся Сергей. — Итак, передай отцу, шо сейчас у всех нас появился общий, весьма опасный враг. Дагоберт милосерден, и он простит твоему отцу попытку убийства. Кесарь знает, шо она была подстроена, знает, кем и для чего. За верную службу Пипин Геристальский может получить не только прощение, но и возвращение всех прав и привилегий. Это говорю тебе я, Рейнар Лис, а тебе известно, шо я всегда держу слово.


Глава 18

О презрении Бога к людскому разуму свидетельствуют чудеса.

Поль Валери

Карел отпрянул, и очень вовремя: столетний вяз переломился, будто соломинка. Вслед за этим на образовавшийся пень огромной гусеницей начало всползать нечто странное, чему и названия-то не было, кроме всеобъемлющего, дышащего ужасом — хаммари. «Нечто» имело длину метров пятнадцать, зазубренные лезвия-шипы по бокам, длинный рог впереди и клубнеобразные наросты по хребту.

— Господь — моя защита! — прошептал сэр Жант, в прежние времена не проявлявший особого рвения в посещении храмов и всяческих религиозных служб.

Существо, перебирая боковыми лезвиями, будто ногами, вскарабкалось на поваленный ствол и начало тереться об него спиной, будто желая почесаться.

— Это еще что такое? — пробормотал принц Нурсии и вдруг увидел, как странные пупырчатые «клубни» начинают отваливаться, демонстрируя еще один ряд кривых шипов. А то, что еще мгновение назад казалось обычными наростами, вдруг зашевелилось и начало не то что бы вылупливаться, скорее, разворачиваться, превращаясь в мелкое подобие рогатой «мамаши».

Существа быстро расползлись в поисках съестного. Карел нервно сглотнул: одно из новорожденных, заметив притаившегося в кустах зайца, стремительно метнулось к ушастому. Зайчишка опрометью бросился наутек, но не тут-то было. Другая мелкая тварь ринулась наперерез, короткий удар зазубренного хвоста и… обе шипастые охотницы схлестнулись не на жизнь, а на смерть над телом верещавшего от боли зверька. И тут же, привлеченные запахом крови, к месту схватки бросились прочие ожившие «клубни». Лишь только громоздкая «мамаша», удовлетворенная тем, что спина больше не чешется, свысока наблюдала за первой охотой. Впрочем, как видел сэр Жант, для некоторых она тут же стала последней. Зато победителей ожидал завтрак из двух блюд, что не вызвало ни малейшего удивления или возражения у старшей родственницы.

— Ничего себе, — пробормотал нурсиец и сделал попытку отползти подальше. Это рефлекторное, но, увы, чересчур импульсивное движение было понятно, но ошибочно. Как, впрочем, и большинство рефлекторных импульсивных решений. Длинная шипастая тварь вдруг насторожилась, поводя острым рогом, будто антенной, из стороны в сторону. Возможно, этот длинный вырост в носовой части существа и впрямь служил для выслеживания добычи, во всяком случае, он замер аккурат напротив убежища Карела зе Страже. Еще мгновение, и пятнадцатиметровая туша с резвостью, не угадывавшейся в массивном теле, ринулась на притаившегося лазутчика.

Сэр Жант вскочил, отпрянул, обнажая оба меча, — как бы то ни было, а потомку гордых богемских рыцарей не подобает дешево продавать свою жизнь. Тем более, если за нее вовсе не намерены платить! Он крутанул запястьями отточенные клинки, в который раз проверяя их управляемость. Сталь послушно рассекла воздух. Нурсийский принц видел, как стремительно приближается острый, сходящийся в иглу рог, слышал пронзительный скрежещущий визг — это хищные детеныши неслись на помощь «мамаше», опасаясь припоздниться к обеду.

Карел был холоден, сознание его растягивало мгновения, подобно жевательной резинке. Движения чудовища казались уже не столь быстрыми, вот острие рога возникло аккурат напротив груди воина. Он легко, будто танцуя, парировал его одним клинком, развернулся и с размаху рубанул чудовище живой абарской сталью. Меч глубоко вошел в рог, явно не доставляя монстру приятностей. Тварь взвыла громче иерихонской трубы. Пользуясь этим, Карел скользнул вперед, надеясь всадить один из мечей в глаз монстра. Но, к своему удивлению, ни малейшего намека на глаза не обнаружил.

В этот миг длинная черная рука, ломая деревья, протянулась к бьющему по земле хвосту подраненного хаммари, ухватила его и отшвырнула хищную тварь в сторону, как выбрасывают кожуру банана. От грохота шагов затряслась земля, нечто, еще недавно имевшее основание именоваться Фрейднуром, топча шипастых детенышей, вышло к месту схватки.

— Сэр Жант, — проревел вождь мерзких отродий, и Карелу стало не по себе. То, что на лице его побратима могло именоваться добродушной улыбкой, сейчас больше напоминало хищную гримасу, какая бывает у сладкоежки, год сидевшего на хлебе и воде и вдруг увидевшего эклер. Храбрый нурсиец попятился, выставляя перед собой мечи. — Это мой, — великан улыбнулся еще шире, двумя пальцами выдернул из пятерни один из клинков и заулыбался еще шире. — Спасибо, что принес. — Десятый сын Зигмунда немного озадаченно поглядел на свое оружие, теперь оно могло служить ему разве что… да, в общем, ни для чего не могло.

— На, еще поноси, — он протянул оружие Карелу, — потом заберу.

Со стороны эта сцена могла выглядеть забавно и вполне безобидно, но сэра Жанта не оставляло ощущение, что его гигантский приятель по-прежнему видит в нем ходячий футляр с двумя зубочистками. На лице Фрейднура, прежде не склонного к гримасам, теперь разворачивалась настоящая битва людских чувств с инстинктами вовсе не человеческой природы. Наконец одна из сторон одержала победу, хотя и не слишком убедительную. Не размениваясь на долгие речи, Фрейднур двумя пальцами, словно карандаш, схватил побратима и небрежно заткнул за ухо.

— Со мной иди.


Бастиан прикрыл глаза, стараясь унять волнение. Увиденное им на канале связи оглушало, требовало немедленных действий. Но даже его не знающий устали мозг не видел выхода. Невероятные устрашающие твари все больше заполняли предгорье. Эти безлюдные лесистые земли никогда прежде не видели такого скопища ужасающих монстров. Даже в те незапамятные времена, когда здешние скалы еще не воздвиглись, не вытянулись к небесам, подобно свежей поросли, и тогда здесь не было такого столпотворения хищных тварей. Сегодня их вел в бой не какой-нибудь рогатый зубастый недоумок, а опытный, закаленный в битвах воин, обещанный хаммари вождь, живое воплощение их Предвечного Творца — сокрушителя и благодетеля. И вот заложником вечно голодных бездушных монстров стал один из их группы. Могучий Карел зе Страже — силач и храбрый рубака — ничтожная пылинка в сравнении с неодолимой силой хаммари.

Сейчас, после успешного окончания операции по отлову шайки Молота, вдохновенный менестрель вернулся в Форантайн, в душе радуясь, что дело обошлось без крови. Отправляясь на «охоту», Сергей оставил его командовать баронскими отрядами, а на все рассказы об отсутствии боевого опыта и полководческих данных похлопал по плечу и напомнил о защите Реймса.

— Здесь все будет проще: тихо окружить и ждать моего приказа. Ты работаешь приемником и передатчиком. Только и всего. Дальше бароны свою работу знают. Просто чтобы я на виду у Шарля не свистел, в ладоши не хлопал и прочую лезгинку не танцевал, если все же придется ударить.

Атаковать не пришлось, но только этот камень упал с его души, перед внутренним взором появились чудовища, увиденные глазами сэра Жанта.

— Команде успокоиться! — послышался резкий окрик Сергея, но по тону чувствовалось, что инструктор и сам встревожен. — Наш мальчик жив, здоров, хотя и находится в плохой компании. Я так понимаю, он теперь у Фрейднура шо-то вроде любимого котенка. Хотя и самого Зигмундыча все это неслабо крючит. Должно быть, несладко работать вместилищем древнего бога.

— Сергей, его надо освободить, — вмешалась Женечка.

— Светлая мысль. Недавно Карел нечто подобное высказывал по поводу старины Фрейда. Есть мысли, какой такой дорогой из желтого кирпича мы промаршируем к искомой цели?

— Нет. Но у тебя же такой опыт!

— Это правда. И знаешь, что он мне подсказывает? Вариант борьбы человека против бога всегда приводил к фатальным результатам. Да шо там человека! Вон, Прометей титаном был, и не то чтобы сильно боролся с олимпийцами — всего-то по-тихому зажигалку спер, так в Аджарии до сих пор место показывают, где этому пироману всю печень выели. Не веришь, спроси у нашего умника.

— Верю. Но что-то делать нужно.

— Согласен. Нужно хрен зна каким образом перекрыть тот источник, от которого запитан наш старый приятель Фрейднур. Иначе и его самого разорвет, и нам всем кирдык наступит.

— Прошу извинить, — вмешался в диалог Бастиан. — Почему вы считаете, что его разорвет?

— Видел, как у великана рожу морщило, когда он на Карела смотрел? У него явно разлад между сознанием Фрейднура и подавляющим его разумом Эйа.

— Постойте! — голос Валета зазвучал, как радостный вопль Архимеда, обнаружившего, что плескался в ванне и затопил соседей. — Разум Эйа, ну конечно, вот в чем ключ. Как же я сразу не понял?!

— Подумаешь, я до сих пор не понял. Ну-ка делись, шо там у тебя назрело.

— Эйа — бог-творец. Он воплощает в жизнь некие свои образы, мысли.

— Красиво начал, издалека, с разбега. Давай, стартуй — шо это нам дает?

— Среди древних народов было принято поэтичное именование обыденных вещей и явлений, если они относились не к человеку, а к богу.

— И…

— В частности, созидательная движущая мысль бога-творца именовалась «сладость Эйа».

— Поэтичненько. Дальше что?

— «Сладость Эйа» в Колхиде, в античные времена служившей перевалочной базой между Центральной Азией и Европейским Средиземноморьем, звучит как «Медея».

— Стоп, ты хочешь сказать, что Медея, которая помогла Ясону попятить Золотое Руно, — творческая мысль искомого нами бога?

— С ней все очень непросто. Дело в том, что в греческом эпосе Медею называют жрицей Гекаты, богиней лунного света, подземного мира и всяческой магии. Но изначально не магии, а как раз созидания. Так вот, Геката — это греческая богиня, она является эквивалентом местной покровительницы всей Колхиды.

— Не то шоб уже запутался, но пока шо нить размышлений прослеживается слабо. Как сказал бы еще один всезнайка, Вальдар Камдил: «Это не клубок Ариадны, а какая-то пошлая китайская подделка»! Может, он и не так бы выразился, но в этом ключе.

— Между тем все совершенно четко и прозрачно. Колхида — это земля, посвященная данной богине, именуемой Элх, Эолх или просто Олх. В праязыке Междуречья не записывались гласные, так что эта самая Олх на деле Лиах — подельница Эйа. В некоторых текстах Медею называют не просто жрицей, но дочерью, скорее всего духовной дочерью Гекаты, ее земным воплощением. Причем ее отцом реальным, не духовным, был царь Колхиды с очень показательным именем — Эат, то есть посвященный Эйа.

— Не части! Ты хочешь сказать, что Медея — земное воплощение этой милой парочки?

— Вероятно, так и есть. Хотя отец подруги Ясона все же человеческого рода. Но сакральный брак…

— Погоди ты с сакральными браками и мистическими пьянками-гулянками! Ответь просто и ясно: Медея в своем нормальном человеческом виде служила вместилищем Олх — Лиах — Гекаты?

— Так считали в древности. Возможно, не без оснований. Но главное, если это действительно так, — у нас есть ключ, при помощи которого можно обратиться к вышеупомянутой Олх-Гекате. Должно быть, совместно пара творцов уравновешивает друг друга. Так сказать, принцип Дао. Если моя версия правильна, то, призвав Олх и убедив ее действовать с нами заодно, мы сможем остановить Эйа.

— Зашибись! И как мы это сделаем?

— Пока не знаю, — сознался Бастиан. — Но я думаю.

— Большая просьба — думай поскорее. Мы пока тут постараемся если не разгромить врага, то хотя бы остановить вторжение. Женечка, шо там твой подопечный?

— Он велел седлать коня. Сейчас отправляется, как бы это так сказать, за город, беседовать с отцом.

— Отрада глаз моих, как хочешь, тушкой, чучелком, неважно, ты должна быть на этой встрече!


Чуть свет Шарль из Люджа отправился в лесную молельню, к месту прозябания вельможного «отшельника». До самого отъезда геристальский бастард не верил, что так легко отделался. За такие забавы, как нападение на монастырские земли и расхищение имущества аббатства, его ждало как минимум повешенье на месте преступления. А уж за попытку исхитить собственную тетушку — еще и четвертование. От всего остального он мог бы попросту откупиться, но двух смертей на одну голову было вполне достаточно.

Там, на лесной дороге, когда он дал согласие отправиться посланцем к собственному отцу, едва успели отзвучать слова, на дорогу со всех сторон высыпали бойцы преданных Рейнару-нурсийцу баронов. Этот сухопарый верзила с носом, весьма напоминающим латинскую S, несомненно, рисковал, но вовсе не блефовал. Под каждое его слово были подложены реальные копья и луки. Затем, когда, ошеломленный происшедшим, Шарль направлялся обратно в замок, он всю дорогу ждал подвоха. Ждал, когда нападут на него и его людей. Ничего этого не произошло ни в пути, ни в замке. Более того, вернувшись в Форантайн, Лис устроил отменный ужин и пил за здоровье хитрюги Молота, предрекая тому славное будущее.

И вот теперь Шарль скакал по Сент-Эрженскому лесу, подбирая в уме слова, чтобы сообщить отцу приятную весть. Но на всякий случай он пару раз останавливался, разворачивался на склонах холмов, выискивая, не преследуют ли его, не спрятались ли где соглядатаи, только и ждущие момента, чтобы схватить укрывшегося в непроглядной чаще беглого майордома и на веревке притащить в столицу. Дорога позади была пуста, лишь порою крестьяне, отправлявшиеся по делам в город, медленно катили в сторону Парижа на запряженных волами громоздких возах, с каждым мигом все более удаляясь от юного всадника. Наконец, впереди показалось одиноко стоящее дерево у дороги, точно любопытный нос, вытянувшее над нею длинный поломаный сук. Оттуда следовало повернуть в чащу и двигаться по узкой едва намеченной тропке меж капканов и западней. Все остальные дороги здесь вели кратчайшим путем к вратам апостола Петра.

Вот перед глазами Шарля замаячила скрытая густой листвой хижина — приют ушедшего от мира богомольца. Небольшая калитка в каменной изгороди, обычно закрытая и подпертая камнем, была распахнута. Молодой воин напрягся, ожидая подвоха, спешился, обнажил меч и изготовился к бою. Но пустое! «Отшельник» встретил сына на пороге. Кожаная рубаха, усеянная начищенными до солнечного блеска медными пластинами, обтягивала мощный торс Пипина. Широкий пояс из буйволовой шкуры перепоясывал крепкий, будто доска, живот. На боку, совсем уж несовместимая с заповедями Святого Писания, висела прекрасная спата, с которой еще совсем недавно он направлялся отражать абарское нашествие.

— У меня отличные вести! — Шарль из Люджа бросился к отцу, распахивая объятия. — Ты не поверишь!

— Поверю. Ты похитил свою тетку, она, не заставляя себя долго упрашивать, подписала дарственную на все земли геристальского дома? Проклятый нурсийский выскочка сломал себе шею?

— Нет, увы, эта затея не удалась. Рейнар Лис неведомым мне образом сумел разгадать замысел и заманил меня самого в ловушку.

Лицо Пипина заметно помрачнело.

— Ты смог пробиться и уйти?

— Нет, он сам отпустил меня.

— Он что ж, затеял против Дагоберта заговор и желает моей поддержки? Если да, то над этим стоит подумать, он весьма ловкий пройдоха.

— Нет, он предлагает тебе прощение и возвращение привилегий.

— Вот как? — Пипин вытянул из ножен меч. — У меня в руках оружие, я жив, здоров и полон сил, а он предлагает мне свою милость? Ну нет, этому не бывать! За все, чего я достигну, я стану благодарить лишь эту холодную сталь. — Он тряхнул оружием. — Мне не нужно его прощение. Он хочет, чтобы я собственными руками накинул петлю на шею и пришел к его ногам побитой собакой. Не бывать этому!

— Но он не хочет этого, отец. Памятуя твои военные дарования и веря, что заговор во многом был измышлен чужаками, он готов дать тебе немалый отряд, чтоб ты выступил с ним против нового врага, пришедшего из-под гор. Ты вполне можешь вернуть себе пост майордома, власть, могущество, богатство. Ты будешь вспоминать эту лачугу как страшный сон…

— Этот страшный сон имел пробуждение легкое и приятное. Что бы ни обещал хитроумный нурсиец, мне это ни к чему! Я не приму из его рук даже чашу с водой в час самого изнурительного зноя!

— Но отец, — смутился Шарль из Люджа, — ведь это возвращение в Париж, власть и… меня признают твоим законным наследником.

— Я тебя признаю законным наследником. — Пипин взмахнул мечом, точно отсекая невидимую голову. — Это главное. Пройдет еще немного времени, и все эти кесари, первосвященники, вожди диких орд — все придут и склонятся передо мной. Запомни этот день, мой мальчик, этот великий день начала похода!

— Куда? — насторожился Шарль из Люджа.

— Неважно. Скоро увидишь все своими глазами. И запомни, сынок. — Лицо Пипина сияло гордым величием, таким гордым, что, окажись посреди леса римский ваятель, непременно бы пожелал использовать столь богатую натуру для изображения кого-либо из сбрендивших императоров, вроде Калигулы или Нерона. — Запомни, — продолжил он, — у нас нет врагов под горой. Там есть лишь твари, которые по божьему велению придут в этот мир, чтобы дать нам власть, могущество и все, что мы пожелаем.

Создатель всего, отец первопричин явился ко мне и открыл путь ясный и прямой, словно клинок этого меча. Ты пойдешь со мной, Шарль, я сделаю тебя властителем этой земли! И не по чьей-то людской воле, уж тем паче не из милостей ловкого чужестранца, смеющего поднимать голос на того, кто избран небом. Нет! Ты станешь властителем всемогущим и великим! И все народы склонятся перед тобой! И будут спорить за право первыми выполнить твою волю.

— О чем ты, отец? — встревоженно спросил Шарль, опасаясь, что уединение дурно сказалось на душевном здоровье изгнанника.

— Пойдем. — Беглый майордом положил на плечо сына тяжелую руку. — Ты сам все увидишь.


Глава 19

Огонь созидает, разрушая.

Гефест

Едва рассвело, месье Рейнар велел седлать лошадей.

— Как, вы оставляете меня здесь одну?! — переполошилась Брунгильда. — Но я же помогла вам…

— Стоп, стоп, стоп, подруга боевая, не выходи из берегов, — перебил ее Лис. — Выигранное сражение — еще не победа в войне. Мы не оставляем тебя одну, и уж тем более не бросаем на произвол судьбы. Даже не надейся. У тебя имеется четкое и однозначное задание: собрать здесь все, что может сражаться, организовать при необходимости оборону замка и ждать дальнейших распоряжений. Можешь не сомневаться, они воспоследуют в ближайшее время. Оставляю тебе этих баронов с их отрядами в качестве почина. Ты уже не просто чья-то там сестра, а сестра-хозяйка укрепрайона. У Дагоберта я все подпишу. Так что, если вдруг кто будет сомневаться, рожи корчить, пальцы гнуть, можешь спокойно вешать на воротах за эти самые пальцы. В стране военное положение, хоть она еще того не знает и спит относительно спокойно. Но всякая попытка свалить в туман и откосить от государева призыва немедленно приравнивается к измене. Так что у тебя здесь права и обязанности генерал-губернатора.

— Кого? — переспросила сестра опального майордома.

— Не важно. Будут скалиться — на ворота.

— А Бастиан? Может, хоть он останется здесь?

— Я понимаю, шо ты к нему привязалась, как к родному. Но ты пойми, мне он для дела нужен. А потом, как освободится, приедет к тебе, будете песни петь и пляски плясать, сколько вздумается.

Брунгильда пригорюнилась: эта потеря изрядно перевешивала гордость от высокого назначения. Однако Рейнар-нурсиец был непреклонен, короткое прощание, и он на пару с менестрелем выехал за ворота. Вскоре с главной башни Форантайна нельзя было разглядеть и пыли, взметавшейся из-под копыт их коней.


— Как по-вашему, мы не слишком рискуем, отправляясь в Париж без сопровождения?

— Опасаешься, что кто-нибудь тут начнет метать ножи? — не преминул съязвить Лис.

— Это вряд ли. Но все же наши жизни для франкских земель, а может быть, и для всего этого мира сейчас воистину драгоценны, а мы попусту рискуем. Сами посудите, месье Рейнар, стоит какому-нибудь захудалому разбойнику устроить засаду, и последствия настанут воистину фатальные. Простите, я привык тщательно просчитывать варианты. Не то чтобы особо боялся за свою жизнь, но, признаюсь, как-то свыкся с этой головой на плечах. Жалко было бы с ней расстаться. Однако сейчас на кон поставлено куда больше, чем наши жизни.

— Это верно. Поэтому следует поспешить.

— Но все же, — настаивал Бастиан, — вот сейчас вы отпустили Шарля с тем, чтобы он убедил отца перед лицом общей угрозы перейти на нашу сторону.

— Было дело.

— Но кто знает, сколько всего людей было в банде этого Молота. Ведь мы не провели никакого следствия. Я понимаю, что на это не было времени, нужно было импровизировать и действовать быстро. Но дела это не меняет. Поймите меня правильно, я не обвиняю, просто хочу для себя все разложить по полочкам. В будущем это может пригодиться.

— Ладно, ума палатничий, разговор дорогу ест, пока нас самих по полкам не разложили, время есть. Давай, интересуйся.

— Мы не провели следствия и о самой шайке ничего не знаем. Ведь так? Возможно, это не только отряд геристальского бастарда, которого мы пленили.

— Временно задержали, — поправил Лис.

— Хорошо, пусть будет «временно задержали». Но кто знает, искренне ли раскаялся этот мальчишка или только сделал вид, чтобы вырваться на свободу. Быть может, сейчас он смеется над нами и собирает новый отряд, чтобы поквитаться с теми, кто его перехитрил? Как мне показалось, юноша очень упорный, такой не станет останавливаться на полпути. Вдруг захочет освободить своих людей?

— Я понял, можешь не продолжать. Ты прав, действительно, перехватить нас в пути куда проще, чем штурмовать Форантайн. Но вот шо я тебе скажу: конечно, вся наша, или, если хочешь, моя затея — чистой воды авантюра. Но держать Шарля в застенках смысла нет, при первой же возможности он все равно вырвется, а возможность будет искать двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. А как ты сам мог убедиться, в этом мире стучащему всегда отворяют. Нормальная система тюремного заключения еще не отработана. Дальше: уничтожить батьку Молота, как ты сам говорил, — больше вреда, чем пользы. А значит, остается одно — постараться каким-то непонятным способом превратить его в союзника.

Честно сказать, то, шо он пытается меня нажухать, я понял еще в резиденции Дагоберта, когда он лил крокодиловые слезы о притеснениях святых отцов из аббатства Святого Эржена, о моем священном долге защитить обитель, некогда давшую мне приют, и все такое, и тому подобное. Затем ты своими выводами подтвердил мои подозрения.

Но, строго говоря, пока что мы только немного поломали замысел противника, однако поражения ему еще не нанесли. А без этого сейчас никак. Ты думаешь, чего я согласился охотиться за местными разбойниками? Я шо, подряжался тут здоровье в местных буераках гробить?

— Нет, конечно. Но Дагоберт вас попросил…

— Он бы, может, и попросил, но я сам вызвался. А сделал я это, потому что именно такого шага от меня ожидали. Причем не только и не столько Шарль. Я всю дорогу его слушал, вскользь прощупывал, он юнец одаренный, но пока что чересчур романтичный для холодной и глубокой мести. Ему куда привычнее одно-, максимум двухходовые партии. Здесь же налицо сговор Элигия и Пипина. Такой себе союз ежа и ужа, дающий на выходе колючую проволоку.

Но поскольку этот союз противоестествен, как всякая противоестественная связь особей мужского пола, то следует помнить — каждая сторона преследует свои цели и, как только их догонит, воткнет нож в спину зазевавшемуся собрату. Нас такие развлечения, в целом, вполне устраивают, но хорошо бы понимать замысел и методы его воплощения. Насколько крупными буквами мы вписаны в меню торжественного ужина и что ожидается в качестве основного блюда?

В остальном же: пусть граждане заговорщики в свое удовольствие друг друга изничтожают. Мы, если потребуется, спасем кого нужно; если понадобится, кого нужно тихо прикопаем. Такая вот история в картинках, мой юный друг. И наш приятель Шарль, продолжая свое вращение в этом змеином человейнике, своей активной деятельностью принесет куда больше пользы, чем сидя в яме и думая, как оттуда выбраться и нам отомстить. Сейчас он наверняка помчался к отцу, и ему не до нас. А всех остальных разбойников, ежели таковые в округе имелись, думаю, геристалец самолично извел под корень, чтобы они у него под ногами не крутились и картину не портили. Вот так вот. А стало быть — вздымайся ввысь, наш гордый молот, большое ему пионерское спасибо и попутный ветер в спину. Конечно, я могу ошибиться, но, думаю, не в этот раз.

— Но как же это все аморально! — с досадой воскликнул Бастиан.

— Есть такая буква. Но видишь ли, в чем беда: вся человеческая история — сплошной парад аморальности. Если у тебя есть лучшие варианты, я готов их выслушать. А если нет, прости, миссионерская деятельность — это не ко мне. Вернешься в Институт, подавай заявку в Отдел Мягких Влияний. А пока что у нас есть небольшая, однако очень насущная задача, даже пара взаимосвязанных задач: первая — спасти этот мир, и вторая — не подставиться самим. И поскольку все эти маневры Шарля, его папаши, милого дядюшки Элигия в первую очередь направлены против нас, а уж затем против Дагоберта, я считаю, что мы действуем в правильном направлении. И пока не доказано обратное, так и буду считать. А теперь, пока есть свободное время, вернемся к нашей чудодейственной книженции. Шо и как мы с ней можем сделать?


Дагоберт поглядел на прелестную гостью. Та, похоже, вовсе не намеревалась соблюдать принятые при дворе приличия и вести себя, как подобает благородной даме. Впрочем, кто их, нурсийцев, знает, какой там у них хороший тон, когда и самой Нурсии в свете считай что нет?

Но как бы ни было, в ответ на краткое и емкое слово кесаря «нет» безапелляционно говорить «да» — неслыханная дерзость. Трудно представить, кому это может быть непонятно. Дагоберт жестом отослал стременного, доложившего, что конь оседлан и отряд телохранителей ждет у крыльца.

— Отчего вдруг ты решила, что должна отправиться со мной? — в голосе повелителя франков слышалась досада.

— Потому что без нас тебе не справиться, — не особо считаясь с чувствами и положением юного государя, заявила Женя. Это уже была не дерзость, а абсолютная наглость. Однако, как ни выходи из себя, Дагоберт понимал, что, скорее всего, так и есть.

Смерть деда потрясла его до глубины души. Он прежде и представить себе не мог, что такое когда-нибудь случится, что эта несокрушимая мощь в единый миг вдруг перестанет существовать, оставив по себе невосполнимую пустоту.

Сколько ни пытались он и его отец вспомнить, бывали ли случаи гибели их предков от рук неведомых чудовищ — в прошлом, в разных странах, везде, где только жили драконы, — ничего похожего никогда не случалось.

Встреча, назначенная сегодня в окрестностях Парижа, была скорее шагом отчаянья, попыткой хоть что-то предпринять. Ни у кого не было ни малейшего представления, что делать дальше.

Дагоберт сам толком не знал, что именно задумал отец, когда потребовал не просто явиться в указанное место, но и зачем-то прихватить несколько абарских мечей. Таких нынче в арсенале хранилось немало, и выполнить требование отца не составляло труда. Но все же Дагоберта не оставляло чувство тревоги, как будто он делал что-то глубоко неправильное, пожалуй, даже пагубное. И все же ослушаться он не смел.

И вот сейчас благородная дама Ойген заступила ему путь, требуя позволить ей участвовать в предстоящей встрече. Дагоберт глядел на нее не мигая, долгим испытующим взглядом, каким обычно смотрят драконы, вгоняя в оторопь врага, дерзнувшего приблизиться к стражу предела. На красавицу, похоже, этот взгляд не действовал. Она смотрела в ответ, не отводя глаз.

— Хорошо, — наконец произнес кесарь. — Ты поедешь со мной. Но когда я прикажу тебе стоять, стой. Когда молчать — молчи.

— Там разберемся, — буркнула Женя, пытаясь сложить в голове страстный монолог о координации усилий и совместных действиях. Речь получалась звонкой, но пустой: какие усилия координировать и что делать с войском хаммари, оставалось непонятным.

Они выехали из города и помчали на восток, по высоким, поросшим лесом холмам, по малозаметным охотничьим тропам. Люди здесь ходили редко, и, хотя охота в этих краях была дозволена всякому, обилие хищного зверья оставляло сей промысел лишь опытным воинам, поднаторевшим в обращении с оружием и хорошо знавшим повадки крупных хищников. Должно быть, со стороны небольшой отряд кесаря выглядел охотой местного землевладельца. Кому еще взбредет так глубоко забраться в лесную чащу?

Спустя пару часов они взъехали на лысую, будто монашеская тонзура, вершину невысокого холма. Дагоберт отослал стражников в оцепление. Хотел и Ойген отправить вместе с ними, но поглядел на девушку внимательно, о чем-то своем подумал и не стал. Так и остались они стоять молча на вершине, глядя в небо. Впрочем, длилось ожидание недолго. Из пушистых белых облаков, пластами закрывавших синее небо, вынырнула оскаленная драконья голова, мощные крылья острыми серпами рассекли бледную пелену. Огромный, вгоняющий в оторопь все живое страж рубежа рухнул наземь с небес, как голодный коршун на обреченного цыпленка.

— Здравствуй, отец! — Дагоберт бросился навстречу чудовищу. Тот склонил голову, давая обнять себя за шею, недоверчиво поглядел на Ойген, но заставил себя лишний раз не вспоминать о ней.

— Ты принес то, что я велел?

— Да. — Кесарь указал на коня, к седлу которого с каждой стороны было приторочено по пять мечей.

— Это хорошо, нужно попробовать.

— Что попробовать? — не понял Дагоберт.

— Та сила, что сделала эти мечи неодолимыми, перетекала в них из человеческих тел. Пусть и через огненное перерождение в абарском храме, но все же. Я бы, пожалуй, мог наполнить те клинки новой силой.

— Ты? — удивился юный кесарь.

— Именно так. Живая кровь дракона заставит пульсировать окаменевшую драконью кровь. Земля к земле — огонь к огню! Неси сюда клинки.

Дагоберт глянул на Ойген. Та поняла его просьбу без лишних слов, помогла снять оружие с седла и поднести к могучему владыке воздушного океана.

— Что дальше? — спросил Дагоберт.

— Дальше? — медленно переспросил дракон, и глаза его подернулись багровой поволокой. — Дальше — ударь меня в грудь одним из мечей.

— Нет, — юный кесарь замотал головой и отступил на шаг. — Что ты? Я не сделаю этого. Так нельзя!

— Сделай это. Иначе ты не получишь оружия, способного поразить хаммари. Царапинами их можно только разъярить, хотя и без того они совсем не кроткого нрава.

— Но ты будешь ранен, тяжело ранен.

— Да, я буду ранен, — с грустью подтвердил дракон. — Но я страж предела, я создан для того, чтобы бороться с гнусными тварями выжженного мира. А потому, даже если я умру, отдав кровь по капле, я все равно исполню свой долг. Так что начинай.

— Погодите! — вмешалась Женя. — Даже если у нас будут эти мечи, главная опасность сейчас не от хаммари, а от того, кто их привел, того, кто поселился в теле и сознании бедолаги Фрейднура!

Дракон страдальчески покрутил шипастой головой.

— Я бы и рад быть полезным, но вряд ли сумею. Тот, кто убил моего отца, — не чета обычным людям, хаммари и драконам. Тут, при всем желании, я не могу помочь. Мы ничего не сможем с ним сделать, пожалуй, лишь истребить его свиту, и то с огромным трудом, если получится.

— Непременно получится, — заявила благородная дама Ойген. — Я лишь прошу, расскажите все, что вам известно об этом… — она замялась, — черном существе. И о его спутнице.


Шарль попятился. Ему прежде не доводилось видеть своего отца таким возбужденным. Казалось, буйный дух, обитавший прежде в грозной воительнице Брунгильде, теперь вселился в ее брата.

— Отец, что с тобой? Ты, должно быть, не расслышал: кесарь нуждается в нас! В тебе и во мне. О чем ты говоришь? Сейчас на франкские земли надвигается враг. Сам понимаешь, Рейнар Лис не стал бы попусту говорить о том. Неужели ты, подобно своему отцу и деду долгие годы управлявший страной, оберегавший ее от всякого недруга, теперь позабудешь о славе и деяниях предков?! О чем ты, отец?

— Что предки? Они верно служили, но в благодарность им была лишь кость с хозяйского стола. Наш Дагоберт якшается с чужаками. Они ему помутили разум.

— Но, отец, ведь это ты велел, — голос Шарля стал тихим, будто кто-то поблизости мог его услышать, — убить его отца. Ты хотел занять его трон, что ж теперь говорить о помутнении его рассудка?

— Так и было. Я оказался прав, и ты, мальчишка, не смей меня осуждать. Ты что же думаешь, власть — цветок, что вырастает в поле, обласканный ветром и солнцем? Нет, власть — колючее терние, и тому, кто пожелает сорвать ее, удержать в своих руках, нужно быть готовым проливать кровь, как свою, так и чужую. Век Дагоберта, век этой династии закончен. Теперь настало иное время — наше время! — Пипин стукнул себя в грудь кулаком. — Едем! — Он схватил удивленного сына за плечо и потянул с такой силой, что молодой крепкий воин едва удержался на ногах.

— Куда? Даже если ты хочешь что-то предпринять, мы бессильны, у нас нет людей.

— Давай, давай, не останавливайся! — торопил Пипин. — Кто тут говорит о людях? Поспеши, сам все увидишь.

И он увидел. Не сразу, через двое суток безумной скачки невесть куда в сторону гор. Когда третий день уже заявил о своем приходе и солнце пробудилось от ночной дремы, посреди леса показалось селение, одно из многих таких же обиталищ рыбаков и охотников — не больше трех десятков крепких, сложенных на века домов, обнесенных частоколом.

— Вот, — останавливая еле державшегося на ногах коня, проговорил опальный майордом. — Мы у цели.

Шарль удивленно поглядел на селение. Оно казалось спокойным, и, хотя с рассветом местные жители уже поднялись, а иные еще не ложились, не было ничего, что бы заслуживало особого внимания. Но вдруг мохнатые охотничьи псы, безучастно наблюдавшие людскую суету, подхватились, вскочили и залаяли с таким остервенением, будто сама их смерть таилась за частоколом. Люди насторожились и на всякий случай схватились за рогатины и охотничьи луки. Привыкшие сражаться с волками и медведями, псы не были пустолайками и на порожний ветер скалиться не стали бы.

— Глупцы, — скривил губы Пипин Геристальский, указывая пальцем на суровых охотников. — Они еще не знают, что их ждет.

То, что «ждало», не заставило себя долго ждать. Будто каменная лавина, сошедшая с гор, ломая деревья, подминая под себя заостренные бревна частокола, волна хаммари накатилась на селение. Надсадно завыли, залаяли крупные мохнатые псы, без страха бросились на чужаков в отчаянной попытке защитить хозяев. Но не защитили. Что были их клыки против мчащегося вперед живого камня? Погибая, разлетались они в куски, и свежие трупы в мгновение ока пропадали в ненасытных утробах, даже не успев долететь до земли. Те же из собак, что оказались пошустрее, отпрянули, поджав хвосты от ужаса. Со свистом понеслись над их головами тяжелые охотничьи стрелы, вполне способные метким попаданием свалить медведя. Но для хаммари они были не опаснее сухого тростника. Распахнутые пасти, окровавленные клыки, леденящий душу рев десятков жутких тварей заставил людей в панике броситься наутек, понимая абсолютную бессмысленность дальнейшей борьбы. Однако ворота селения еще были заперты. За спиной же, не спеша, точно растягивая удовольствие, подступали хаммари, предвкушая обильную еду.

— А вот теперь пора! — вельможа хлестнул коня и повернулся к сыну. — Держись у меня за спиной. И никуда не лезь! Слышишь? Все время за спиной!

В клубах пыли, сквозь треск, рев, хрипы умирающих Пипин влетел в селение через пролом в ограде и поднял своего коня на дыбы меж убогих домишек. Бедный скакун в ужасе пятился от плотоядно завывающих чудовищ и едва не опрокидывался на спину, удерживаемый твердой рукой седока.

— Тот, кто хочет спастись, — ко мне за спину! Присягнувший мне спасется, остальные умрут. Слышите? Остальные умрут!


Глава 20

Без права на славу, во славу державы!

Девиз Службы внешней разведки

Париж встречал путников… Впрочем, нет, все не так. Париж не встречал путников. Ему не было ни малейшего дела до всадников, проехавших через городские ворота, только разморенные жарой стражники, завидев нурсийцев, поспешили вытянуться перед доверенными людьми кесаря. Впрочем, ни Лису, ни Бастиану до их лживого почтения не было дела.

— Так, — распорядился Рейнар, когда всадники очутились на центральной улице острова Сите, — ты вали во дворец, скажи Гизелле, пусть никуда не уходит, у меня к ней будет серьезное дело. А я схожу поздоровкаюсь с необычайно дорогим для нашего бюджета великим хрензначеем.

— Казначеем, — скорее из любви к точности, чем для восстановления истины поправил менестрель.

— Нет, мой юный друг, ибо я сейчас как раз и намереваюсь, как бы это так поэтичнее выразиться, развеять для себя тучи сомнения по следующим животрепещущим вопросам: хрен зна, чей он и на кого работает?

— Быть может, тогда вам прихватить отряд гвардейцев? У мастера Элигия осталось еще немало телохранителей.

— Пустое. Он разумный человек и вряд ли захочет, чтобы из телохранителей они превратились в телохоронителей. В общем, пойду, пошушукаюсь с ним, как со старым боевым товарищем. А ты, будь добр, пронаблюдай, чтобы Гизелла из любопытства или от скуки не решила вникнуть в подарочное издание. А заодно и сам ее, в смысле книгу, потискай. Может, шо путное всплывет? Ты у нас юноша наблюдательный и, спасибо маме с папой, а заодно Сорбонне, мозговитый. Действуй! Если Элигий во дворце, отсигналь мне, а я пока наведаюсь к нему домой.

Сергей повернул коня к городскому подворью великого казначея. Над главным входом по-прежнему красовалась скромная вывеска: «Златокузнец Элигий, мастер над мастерами». В лавке, как и прежде, толпились клиенты. Впрочем, в столице шептались, что теперь покупка драгоценностей и всяческих изящных безделушек была своего рода ширмой для беззастенчивых взяток. Ежели чего-либо желаешь от почти всесильного казначея, не мудрствуя лукаво, зайди и купи за десять солидов то, что еще вчера мог бы купить за один. А заодно пожалуйся на жизнь, как она тебя донимает, и что именно хорошо бы исправить. Тогда-то уж точно «хозяин лавки расскажет» великому казначею о том, какой ты хороший человек и как тебе следует помочь.

Но эта простенькая комбинация Лиса сейчас не интересовала. По грязной улочке с широкой сточной канавой посредине Сергей объехал владение «мастера над мастерами» и очутился возле увитого виноградом потайного входа в небольшой сад — усладу дня великого казначея. Узнав Рейнара, дежуривший у калитки стражник с поклоном впустил нурсийца и поспешил оповестить о его приходе хозяина. Тот вышел навстречу гостю, любезность была написана на его лице на всех известных языках, включая язык слепых.

— Польщен визитом, — расплываясь в улыбке, заворковал мастер Элигий. — Что же вы раньше не известили меня, что намерены посетить мой скромный дом? Для меня такая честь…

— Ну, извини, не подумал. — Лис виновато раскинул руки. — Я, понимаешь ли, только что с дороги и сразу к тебе.

— Вдвойне польщен. Но отчего вдруг такая спешка? — насторожился верховный казначей.

— Пройдем в дом. Чего на улице разговоры разговаривать? Сейчас развелось столько ушастых заборов, ты не поверишь.

Мастер Элигий отлично понимал намеки, особенно высказанные в столь недвусмысленной форме.

— Да, да, конечно, я как раз хотел предложить. — Он пропустил гостя вперед. — Итак, что же заставило тебя поспешить ко мне?

— Да куча новостей, и личных, и деловых, и так, чисто поржать.

Глаза Элигия округлились от столь необычного предложения. Но спорить с кривоносым нурсийцем отчего-то не хотелось.

— Ну, во-первых, — продолжал тот, улыбаясь в тридцать два зуба, — тебе привет от ненаглядной твоей супружницы. Добралась она хорошо, но с некоторыми приключениями.

— Что с ней? Она цела? — Элигий примерил на себя взволнованное лицо. Оно с трудом налезло на его физиономию и выглядело довольно неубедительно.

— Жива, цела, чего и тебе желает. Какие-то лихие вороги пытались организовать ей встречу с перелетной сталью, но промахнулись.

— Слава Богу! — Великий казначей молитвенно сложил руки перед грудью.

— Вот и я так говорю. А то Мустафа твой оказался не на высоте, так и не смог изловить негодяя.

Элигий радостно сменил выражение лица на сердитое.

— Как только приедет, он будет наказан! Сурово наказан!

— Вот и славно, я знал, шо ты меня поймешь и одобришь мои действия.

— Какие действия? — настороженно, пожалуй, даже с опаской поинтересовался мастер над мастерами.

— Ну, так я его в Форантайне в кандалы заковал, пусть до очной ставки в темнице посидит.

Молчание было ответом Лису. А тот с напором продолжал:

— А знаешь ли ты, мой дорогой соратник, что такое очная ставка? Это когда я посажу вас так вот, с глазу на глаз, и начну убедительно и настойчиво увещевать вас говорить правду и только правду. А затем послушаю, что вы мне, твари продажные, врать будете.

— Да как ты смеешь?! — взвился Элигий.

— Тебя интересует процесс? Не вопрос. Объясняю: как председатель Всефранкской Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контрэволюцией и бандитизмом я обвиняю тебя в заговоре с целью захвата власти. Ну как, я доходчиво объяснил?

— Но-о…

— Предвижу вопросы. Есть ли у меня основания для таких заявлений? Отвечаю — есть. Как минимум одно чертовски смуглое основание сидит на попе ровно в темнице замка Форантайн и заверяет, шо именно ты послал его передать тайное известие коварному изменнику и бывшему майордому Пипину Геристальскому.

— Даже если это так, — очень тихо выдавил Элигий, — я всего лишь помогал родичу, желал скрасить его и без того тягостное изгнание.

— Вот и я так подумал, — кивнул Сергей. — Я сказал себе: Элигий славный парень, он вообще обожает свою новую родню. Отослал супругу с глаз долой, но это понятно, исключительно заботясь о ее здоровье, свежий воздух Форантайна куда приятнее, чем смрадный — Парижа. А уж Шарль-то, Шарль! Я помню, рассказывая о похождениях этого шалуна близ Сент-Эрженского аббатства, ты ж чуть слезы не проливал. И я заодно с тобой, от умиления. Кстати, вот так, положа руку… нет, не на сердце, лучше на кошелек, скажи: ты знал, шо неуловимая разбойничья шайка Молота и отряд доблестного Шарля из Люджа — это одни и те же люди?

— Ну что ты, понятия не имел, даже не догадывался!

— Ты знаешь, я тебе верю. Этот парнишка такой скрытный, мы с ним всю дорогу до Форантайна рядом проехали, и он ни словом не обмолвился о своей нелепой привычке грабить путников и брать в плен родственниц, отправляющихся на богомолье. Да ты не гадай, не гадай, — насмешливо глядя на казначея, махнул рукой Лис, — это он как раз твою супружницу с неведомой целью решил настойчиво пригласить в гости. И, представляешь, каков шельмец, — утверждает, шо и ты, и папаша его героический были в курсе дела! Как думаешь, на то, шоб твоя голова посмотрела на твою же собственную задницу, уже наговорили?

— В смысле…

— Ты все понял. — В голосе Лиса звучала та самая сталь, при помощи которой верхняя часть тела легко отделяется от нижней. — Как видишь, не только у вас тут мастера сидят. В общем, дальнейший рассказ я считаю излишним. Сейчас ответь мне на один простой, незамысловатый вопрос. Оттого, насколько прямо и честно ты мне ответишь, будет зависеть, останется ли твоя вдова наследницей всего этого великолепия, или же впредь мы попытаемся забыть о том нелепом стечении обстоятельств, которое заставило меня прямо из Форантайна направиться сюда. Ты жить хочешь?

— Да, — почти шепотом выдавил казначей.

— А хорошо жить?

— Конечно.

— Тогда не забивай себе голову попытками меня перехитрить и начинай активно сотрудничать со следствием.

— Я слушаю, — прошелестел Элигий.

— Так. Давай быстро и четко все, шо тебе известно о подарке кардинала Бассотури нашей всеми обожаемой мадам Гизелле. Начинай, я весь внимание.


Дракон, закрыв глаза, лежал на лысой вершине холма. И кровь, почти черная, густо-вишневого цвета, капля за каплей стекала в огромный чан, каким пользуются пивовары. После беседы с отцом Дагоберт велел привезти его сюда вместе с абарскими мечами, хранившимися в арсенале. Женя не видела, как одним из этих клинков юный кесарь поразил грудь дракона. Она бросилась прочь с холма, причитая, что так нельзя. Ее била крупная дрожь, в тот вечер она никак не могла взять себя в руки.

Наступил следующий день, раненый дракон лежал на вершине, его темная кровь медленно капала в чан. Дагоберт, еще более молчаливый, чем всегда, с лицом серым, будто неживым, окунал клинки, затем вытаскивал и с легкостью, будто головку сыра, рассекал увесистые валуны. Стражники оцепления по его команде время от времени с натугой вкатывали их на вершину, чтобы государю было на чем испытать смертоносное оружие. Увидев благородную даму Ойген, кесарь не проронил ни слова. Посмотрел, будто сквозь, и отвел глаза.

— Сережа, — Женечка вызвала Лиса, — скажи, ведь такое кровопускание — это же не очень опасно? В драконе много крови, нацедит чан — и все, хватит.

— Давно так чан наполняется?

— Точно не знаю, может, со вчерашнего вечера, может, только утром, с рассвета.

— Угу, знаешь, шо тебе скажу? Дело скверное. Если за это время кровь не наполнила чан, значит, имеется только одно разумное объяснение. Хотя в изрядной мере оно противоречит известным у нас законам физики.

— Что ты хочешь сказать?

— Металл клинков впитывает кровь.

— Но это же невозможно!

— То есть мечи из рыбьих хребтов — это нормально? А их способность впитывать кровь — нонсенс. Женя, как психологоанатом психологоанатому, скажи, тебя ничего не смущает?

— Но… Дагоберт-старший же так умрет! Он что, не понимает этого?

— Понимает. Но, видишь ли, у этих существ не так много чувств, и главное, вовсе нет чувства желудочного удовлетворения, как думают многие. Главное — чувство долга. Дракон обязан защищать рубеж между мирами. И все, и точка. Даже Эйа, который создал их, ничего с этим поделать не может. Иначе не заморачивался бы, просто отменил давний приказ и перепрограммировал крылатых стражей на безостановочный отлов принцесс и разборки с благородными рыцарями. Ан нет, хоть трава не расти, дракон защищает невидимую границу любой ценой. В том числе и ценой жизни. Это, так сказать, долг номер один. Долг номер два: это смерть Дагоберта, так сказать, деда. Тут все совсем грустно. Наш крылатый соратник обязан взять кровь за кровь и отомстить врагу. Но, по вполне понятным и, увы, непреодолимым причинам, сделать этого не может. И поэтому готов отдать собственную жизнь за то, чтобы люди, которых он так долго защищал от чудовищ, ответили ему той же монетой. Так шо, как ни крути косы, ни завивай, мотивация у папаши Дагоберта имеется неперебиваемая.

— И что, иначе никак нельзя? — не соглашясь мириться с очевидностью, тяжело вздохнула благородная дама Ойген.

— Может, как-то и можно. Ты про это шо-нибудь знаешь?

— Нет.

— Вот и я нет. А стало быть, делаем что можем. Тут еще другое плохо. Вероятно, с хаммари этими мечами можно разделаться. Во всяком случае, и сам Дагоберт-старший так считает. Но тот, кто создал хаммари и драконов, не говоря уже о людях, судя по всему, на такое не ловится. Так что, сколько бы мечей мы сейчас ни получили в свое распоряжение, главной проблемы, как мы помним, это не решает. Так что, хошь не хошь, а надо как-то нашего Фрейднура в чувство привести, иначе тут все будет крайне грустно. Вся эта кровь, пролитая драконом, забудется среди потоков людской крови, которые смоют здешнюю цивилизацию, шо та приливная волна — детскую песчаную крепость на берегу океана.

— Так не должно быть, — всхлипнула Женя.

— Должно, не должно, будет так, как мы сделаем. Конечно, совместно с теми, кто готов действовать в своем огороде. В общем, Дагоберты на тебе. Все, что они могут вспомнить, самую маленькую зацепку, гони в копилку, иначе поляжет старшой ни за цапову душу. А это обидно. Ладно, действуй, а у меня тут еще дел невпроворот. Как-то Париж давно меня не видел, соскучились, накопилась пара срочных визитов.


Секретарь его высокопреосвященства, попытавшийся заступить дорогу не обозначенному в распорядке дня посетителю, отлетел в сторону и растянулся на полу, сопровождаемый гневным:

— Уйди с глаз, дятел! Я тебе сейчас хобот на лысину переставлю!

Должно быть, задумавшись о впечатляющих трансмутациях, уготованных ему незваным гостем, святоша решил дальше удерживать горизонталь и не препятствовать встрече наглого Рейнара-нурсийца с кардиналом-примасом. Его высокопреосвященство встретило дерзкого невежу стоя, потому как выскользнуть в дверь не имело возможности, а окна, увы, оказались маловаты для его представительной фигуры.

— Ну, шо, святой отец, здрав будь! Как дела? Как папа?

Обескураженный столь нежданным посещением, кардинал лишь кивнул.

— Вижу, пока хорошо, — не слишком заботясь изобразить светскую улыбку, оскалился Лис. — Но это ненадолго. — Он сгрузил на заваленный пергаментами стол нечто, завернутое в плащ. — Обычно я подобный разговор провожу в формате добрый следователь — злой следователь, но мой добрый коллега уже высказал предложение для завязки беседы сломать тебе руки и ноги, а потому буду говорить один. Но ты меня не зли, потому шо я ж и без того злой.

— Что все это значит?! — испуганно пролепетал сановный посланец Рима, из последних сил придавая себе вид оскорбленной невинности. — Вы разговариваете с духовной особой!

— Не морщи лоб, умней не станешь. Да-да. Лучше напряги то, шо скопилось под ермолкой, и внимай с трепетом, духовная особа. Судя по материалам следствия, не особо духовная. Можно даже сказать, вовсе бездуховная. А вот что это значит, как раз первый вопрос, который я хотел задать.

— Я отлучу вас от церкви! — Кардинал воздел к потолку указующий перст, должно быть, намекая, что церковь находится где-то там.

— Слышишь, отлучатель хренов, у меня от предстоятеля нашей славной нурсийской церкви бесперебойное прилучение в непрерывном режиме. На твои пырханья мне наплевать и забыть. Лучше не томи, сразу честно скажи, будешь отвечать на вопросы или без проволочек можно переходить к силовой части нашей задушевной беседы?

Лис размял пальцы, будто проверяя, удобно ли они лягут на горло кардинала Бассотури. Вероятно, этот немудреный аргумент смягчил его высокопреосвященство и умерил его гнев.

— Что бы вы хотели знать?

— По возможности, конечно, все. Однако всеведение — удел Господа. Так шо ограничимся необходимым. Чего добивались вы и те, кто вас послал, устраивая заговор с целью свержения действующего монарха?

— Все это бредни, никакого заговора не было!

— Ну, бредни так бредни, я ж только за. Ответ понятен. Но вот беда, он не согласуется с показаниями мастера Элигия, который, проявив сознательность и по горло наполнившись раскаянием, добровольно сообщил о ваших намерениях и тех инструкциях, которые были им получены лично от вас.

— Все это клевета! Злодейский оговор! Какой-то вчерашний ремесленник, мошенничеством пролезший во власть, смеет чернить имя приближенного святейшего папы.

— Ужасный век, ужасные сердца! — с деланым сочувствием закивал Лис. — Какое низкое коварство. Впрочем, чернить, серебрить, золотить — его профессия. То ли дело вы — зерцало и светоч в одном лице… Опора и надежа Святейшего престола… И как вас могло угораздить вести тайные переговоры с таким отпетым мошенником?! Шо вы моргаете, преосвященнейший? Не делайте ресницами ветер, меня не сдует. Расскажу по секрету, вы еще в Париж не въехали, а уже под мое наблюдение угодили — мадам Гизелла дама бдительная, в совпадения не верит. И я не верю. Так шо советую вам не запираться. Если понадобится, сам вас запру. Давайте начистоту о своих планах, о видах на франкский трон, о соучастии римского понтифика в заговоре. У следствия накопилось много вопросов. Облегчите совесть. Шо там у вас было о раскаявшемся грешнике и десятке праведников?

— Но-о…

— Приберегите «но» для римской курии. — Голос Сергея из умиротворяюще-елейного вдруг стал хлестким, будто плеть. — Когда они будут вкурять, шо делать с твоим отступничеством и ересью, это «но» тебе очень пригодится. Это я тебе говорю, как полномочный засланец пресвитера Иоанна.

— Какая еще ересь? Я тверд в вере!

— А это хорошо! — заверил Лис. — Это очень хорошо! Тогда можно не сомневаться, что ваше высокопреосвященство без какого-либо труда, более того, с великой радостью прочтет мне что-нибудь из вот этого замечательного фолианта. — Лис развернул плащ и продемонстрировал обтянутый сафьяном том, украшенный золоченым серебром и яхонтами.

Кардинал смотрел на книгу, не отводя взгляда.

— Шо вы так уставились, любезнейший? Святого Писания никогда прежде не видали?

— Откуда это у вас? — не имея сил хоть как-то спрятать удивление, спросил «подследственный».

— Тю, шо за странный вопрос? Или вы не слышали: мадам Гизелла в целях просвещения заблудших во тьме мракобесия, а также в ознаменование победы над язычниками абарами, открывает Центральную парижскую библиотеку имени Святого Дагоберта. Это ее первый вклад. Так сказать, малая лепта. Вот, взял почитать на досуге. — Сергей внимательно поглядел на Гвидо, изучая мимику не в меру пылкого южанина. — С вашей помощью. Ну так как, открываем замки, разворачиваем том на месте, где Иуда платит налоги со своих кровавых сребреников? Так сказать, натурой платит. Очень бы хотелось, падре, послушать ваше чтение, а заодно и толкование этого священного текста.

— Здесь плохой свет, — попытался отговориться кардинал, становясь белее, чем облачение святейшего папы.

— Тот свет еще хуже, — многообещающе сообщил незваный гость, вновь разминая пальцы. — Не верите, уточните у Иуды. Но ежели шо, в пыточной огня будет, ну, разве только на самую малость поменьше, чем в адском пекле, — читай, не хочу. Или вы позабыли грамоту? Так я сейчас напомню. У нас в Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контрэволюцией и бандитизмом не таким алефам рога по самую ижицу обламывали.

— Не надо. — Гвидо Бассотури опустил глаза, понимая, что раздраженный нурсиец вполне готов продемонстрировать, что такое ижица и как именно устроена пыточная. — Что вы желаете узнать? Спрашивайте.


Глава 21

Каждый измеряет опасность мерой своего страха.

Гай Саллюстий Крисп

Появление всадников в разгромленном лесном селении не прошло незамеченным. Хаммари, ужасные, как самый кошмарный из пьяных снов, выжидательно остановились, глядя, откликнется ли кто-нибудь на воззвание Пипина Геристальского. Ждать было недолго: охотники, их жены и дети, быть может, в тот миг еще не слишком надеясь на спасение, опрометью бросились за спины грозного вельможи и его сына.

— Мы твои! — кричали они. — Правь нами, господин!

Пипин осадил коня, с трудом удерживая его от паники. Тот пятился, мотал головой, бил копытом и всячески старался убедить хозяина, что есть места и получше. Но грозный повелитель не внимал недвусмысленным мольбам. Пипин картинно, изгоняющим жестом, простер широкую длань над его головой и крикнул чудовищам:

— Прочь!

Хаммари, недовольные прерванным весельем, попятились, воя, рыча, лязгая клыками, грохоча рогами о бревна разваленного палисада и всячески намекая, что только глубокое уважение к защитнику селения заставляет их отказать себе в заслуженной трапезе, а заодно и столь возбуждающем зрелище.

Пипин развернул коня.

— Те, кто последует за мной, спасутся. Те же, что посмеют стать на пути моем, — он ткнул пальцем в мерзких тварей, — я не подыму и пальца, чтобы покарать их, но пусть сами, как могут, справляются с ними. Ни мечи, ни копья, ни стрелы не страшны им, и лишь моя власть — защита!

— Правь нами! — благим матом вопили спасенные, все еще не до конца веря удаче.

— Беру вас под руку свою. Клянитесь же хлебом, кровью и солнечным светом служить мне беззаветно, не умышлять измены и жить по слову моему.

— Клянемся! — орала толпа.

Словно эхо этого крика, послышался гул, над верхушками деревьев вдали замаячила огромная бородатая голова. Тяжкий гул приближался, земля сотрясалась от мерных тяжелых шагов, будто каждый шаг вбивал в твердый грунт толстенную сваю. Люди, едва отошедшие от шока, опять взвыли, застонали, предчувствуя и живо представляя недоброе. Но их повелитель и сын его, кажется, и бровью не повели, увидев великана. Тот приближался, шел, не разбирая дороги, наступал на поваленные хаммари деревья, и те с жалобным треском, будто сухие ветки, ломались под его ногой. Дойдя до полуразрушенного селения, он вытянул зажатую в кулак руку и раскрыл ладонь.

— Вот!

Десятки мечей посыпались на землю, легко вонзаясь в каменистую почву, в поваленные столбы частокола и даже в одного не слишком расторопного хаммари, оказавшегося чересчур близко от стального дождя. Чудище завертелось под его ногами волчком, пытаясь извлечь застрявший в шипастом гребне клинок. Гигант, не поморщившись, наступил на беснующегося монстра. Тот дернулся и затих.

— Глядите! — кричал Пипин, указывая на Фрейднура. — Лишь в нем сила, лишь в нем слава! Лишь он несет добро в этот мир. Воля его приходит сюда и без нас. Но если желаем мы, люди, сотворенные по образу его, жить, здравствовать и прославлять творца, должны верной службой доказать свою преданность и заслужить право жить под этими синими небесами, согретыми ясным солнцем.

Трепещущая толпа радостно взвыла, воочию созерцая источник своего могущества и тех, кто поведет их к сияющей победе.

— Драконья кровь — источник всех бед! — между тем продолжал самозваный пророк. — Драконье семя заполонило этот мир! Брошенное в благодатную землю нашу, оно порождает смерть и разорение, несет бушующий пожар войны — крону огня! Лишь искоренив его, заживете вы в мире, достатке и благости. — Пипин указал на мечи. — Берите их и ступайте ко всем селениям, ко всем баронам и владетелям Нейстрии, говорите им, что я, Пипин Геристальский, призываю их на праведный бой. Эти клинки — залог вашего права. Ибо меч создал право и мечом поддерживается оно. Идите, расскажите, что видели. И пусть всякий знает, что не вставший за нас — восстал против нас и повинен смерти. Ступайте же, не тратьте времени даром! Я собираю здесь войско истины, и залог силы его, — он указал на Фрейднура, — пребудет с вами!

— Господин инструктор, вы это видели? — послышался на канале связи взволнованный голос Карела зе Страже. Хаммари, услышав запрет поедать этого никчемного человечишку, казалось, потеряли к нему интерес, хотя и не позволяли отдаляться из зоны прямой видимости. В остальном же сэр Жант был предоставлен себе и потому брел за Фрейднуром, раздумывая о побеге, а еще лучше — о действиях, способных нанести ощутимый вред противнику и поспособствовать пользе дела.

— Да, Карел, видел и слышал. Спасибо, информация чрезвычайно ценная, хотя и неприятная. И, блин горелый, Валет, умник наш лобастый, прав оказался: я думал, с Шарлем все путем вышло, прочувствовал момент, ан нет, просчитался! И вот шо теперь с этим будущим героем Сопротивления делать? Бастиан говорит, шо убивать его нельзя.

— А может, я по-тихому разживусь тут мечом и все же грохну их обоих, вместе с папашей?

— Дружище, я не спрашиваю, слушаешь ли ты меня ушами, лишь потому, шо знаю принципиальную схему работы закрытой связи. Если ты шо-то пропустил, так и быть, повторюсь: Шарль из Люджа — это будущий герой всей Европы Карл Мартелл. Вот такими заковыристыми тропами у него происходит становление личности и закалка характера. Я даже не сомневаюсь, шо ты можешь его «сделать» в честном, а тем более в нечестном поединке. Но если, вернее, когда, нам удастся разобраться с этими хмырями, в смысле хаммари, а также с твоим сбрендившим побратимом, мы, наконец, вернемся в стены Института. Даже если захочешь принять местное подданство, тебя здесь не оставят. Так что картина тут сложится весьма батальная — пока мы будем упиваться славой на начальственных коврах, Европе придется разбираться с нашествием мавров. И остановить их будет некому.

— А что же делать? — обескураженно спросил принц Нурсии. — Может, я тогда хоть Пипина грохну?

— Вот же грохатель сыскался на мою голову! Ну, Пипина ты зарубишь — хрен с ним, не жалко. По его поводу никаких указаний не поступало. Но дальше-то шо, подумал? Тебе после этого выпишут орден Сутулого третьей степени с закруткой на спине? Или стремный Некто, обитающий во Фрейднуре, окончательно разобидится и скормит злостного нарушителя своего «божественного порядка» этой вечно голодной своре?

Я так понимаю, шо у Фрейднура сейчас идут охрененные терки внутри себя. Раздвоение личности в полный рост. И ты жив только потому, шо внутреннему поселенцу твоего побратима до какого-то отдельно взятого шустрого человечка нет особого дела. Ты хочешь нашустрить так, шоб появилось? Я более чем уверен, шо, не отходя далеко от Парижа, таких Пипинов можно найти вагон и маленькую тележку. А тебя, после столь эффектного, но бестолкового выхода из-за печки, нам будет недоставать всю жизнь. Соображаешь? Так нам тебя временно не достать, а станет безвременно.

— Так что же делать?

— Наблюдай! Сиди тихо и наблюдай. Старайся не попадаться на глаза этой сладкой парочке и будь готов действовать.


Лис подошел вплотную к понурившемуся кардиналу и проговорил негромко, но очень четко:

— Вот так-то лучше. Вы поможете следствию, и, как следствие, оно поможет вам. Итак, я считаю установленным факт, что о действии книги вы знали.

Гвидо Бассотури постарался отвести глаза. Пристальный, чуть насмешливый взгляд подавлял его.

— Тот человек, который и преподнес книгу мадам Гизелле, он сказал…

— Очень интересно и, главное, содержательно! Давай попытаюсь догадаться, шо это вашество намеревались отчебучить с этим библиографическим уникумом.

— Я не желал ничего дурного, — не на шутку встревожился кардинал. — Я хотел лишь обрести верного союзника в утверждении дел матери нашей церкви. Сами посудите, признать дракона святым…

— Два «но». Сразу два — чертовски много. Первое: книга появилась во дворце чуть ранее, нежели Дагоберт выдвинул требование признать его отца святым. Не забывайте, я в этот момент был в зале. И второе: книга заранее была привезена в Париж. И вовсе не с тем, чтобы вы читали ее на ночь глядя. Ваше мелочное вранье лишает наш конструктивный диалог всякого смысла. Я вызываю конвой…

— Но зачем же? — бледнея на глазах, запричитал церковный вельможа. — Быть может, я немного ошибся.

— Немного ошиблись ваши родители, когда имели неосторожность зачать вас. А вы, монсеньор, ошиблись совершенно непростительно. Если бы вы начали мне тут петь, будто с помощью этой книги хотели уложить в койку свою давнюю подругу Гизеллу, я бы еще подумал, может, и вправду мужик так в себе не уверен, шо прибегает к столь экзотическим средствам. Опять же, можно понять: неприступная красавица, вдова в трауре и прочие веские подвески. Но нет, даже до такой банальной отмазки вы не додумались! Хотя следствию доподлинно известно, шо когда-то вы уже подбивали клинья к матушке кесаря. Естественно, в ту пору она еще была девицей, но сути дела это не меняет. Но вы решили пойти другим путем. Должен вас огорчить, этот путь ведет на эшафот, увы, даже особ духовного звания.

— Но я…

— Теперь следите за логикой изложения: некто предлагает вам Священное Писание, рассказывает, шо оно имеет, мягко говоря, не совсем обычное влияние на читающего. И, несмотря на то, шо перед нами вопиющий факт кощунства и святотатства, ибо речь, конечно же, идет не о красоте заставок и заглавных буквиц, а о некоем страшном колдовстве, вы радостно принимаете этот магический артефакт. И, прошу заметить, не просто храните в багаже до момента возвращения в Рим, шоб там на досуге разобраться, шо к чему, — нет, вы предпринимаете злостное богохульство, отсылая фолиант в дар матери государя. То есть присовокупляете к злостному богохульству еще и коварный умысел против короны. Не правда ли, симпатично получается?

Но и это еще не все. Узнав, шо книга попала к вам из рук злокозненных абарских лазутчиков, добрый христианин, пусть даже и согрешивший по слабости своей, — кто из нас без греха? — помчался бы во дворец, теряя сандалии, дабы упредить мадам Гизеллу о страшных происках врага.

Как бы не так! Наоборот, вы через своего агента требовали, прикрываясь авторитетом Святого престола, шобы государыня непременно начала читать книгу и, следовательно, все же попала в расставленные вами силки. В военное время, а время у нас опять военное, это может быть расценено лишь единственным образом — как пособничество врагу. Да еще какому врагу! Это ж не абы шо, это ж прелесть шо такое! Просто обнять и тихо плакать.

Вы, конечно, знаете, шо абары, доблестно побежденные кесарем Дагобертом, были не просто алчными варварами, но слепым орудием, понукаемым из адской бездны самим врагом рода человеческого. Вот такие вот дела, дорогой вы наш смертничек. Ну шо, дальше будете упорствовать, настаивать на связи с абарами, или, может, в голове созрела какая-нибудь другая версия?

Гвидо Бассотури молча кивнул, понимая, что незваный гость не намерен шутить.

— Это хорошо, — улыбнулся Сергей и ободряюще похлопал кардинала по плечу. — Но только помните, если я сочту, шо мне тут опять горбатого до стены тулят и мы попросту ходим по кругу, — дальше вы пойдете один. Я жутко устал с дороги, и у меня совсем мало времени. Так шо — благословите напоследок, после чего вас без лишних слов отправят на эшафот по самому факту работы на врага. И наше знакомство на этом закончится. Итак, по порядку: откуда книга?

Фра Гвидо был настолько испуган, что понял даже заковыристое нурсийское выражение «тулить горбатого до стены» и вовсе не был расположен к столь необычному действию.

— Она лежала в каменном хранилище замка Бассотури не одно поколение.

— Может быть правдой. Дальше.

— С детства мне было не велено трогать сей фолиант, и, конечно же, я как-то пробрался в потайную комнату, где хранилась книга. Я открыл ее, но прочесть не успел, лишь увидел золотое сияние. Оно было столь восхитительным, что от него было невозможно отвести взгляд. Однако я услышал шаги поблизости и очень испугался. Если бы отец узнал, что я нарушил запрет, меня бы непременно высекли, да так, что я бы еще неделю сидеть не смог.

— Похвальный метод вразумления, — вставил Лис. — Жаль, ваш батюшка не узнал вовремя.

— Да, не узнал. Опасаясь повторения столь опасной для моих ягодиц ситуации, я решил пробраться в хранилище ночью. И как только открыл книгу — о, ужас! — я увидел призрак!

— Все интереснее и интереснее. Продолжайте в том же духе, и я подумаю насчет ходатайства о высочайшем помиловании. Давайте подробненько, шо за призрак?

— Я плохо рассмотрел…

— Опять попытки увильнуть?

— Это чистейшая правда! Я увидел молодую девушку в древних одеждах с лицом прекрасным, но гневным. Ее глаза — они затягивали, точно бездна. Я заорал, в ужасе захлопнул фолиант и бросился наутек. Конечно, перебудил весь замок и, конечно, не миновал розог за ослушание.

— Трогательная история, — хмыкнул Сергей, смахивая несуществующую слезинку. — Но осушим скопившуюся влагу. Шли годы, родители отправились в мир иной, и счастливый наследник вновь обнаружил диковинную рукопись, доставившую столько неприятностей его нежным полушариям задничного мозга. Все так? И по здравом размышлении он решил не держать такой неоднозначный предмет дома. Я ничего не путаю, уважаемый?

Тогда-то в голове, покрытой алой камилавкой, шобы сдерживать кипение возмущенного разума, возникла идея: а не подарить ли давней подруге Гизелле этот пикантный сувенир? Ну, так, исключительно ради шутки. Захочет как-нибудь в полночь развлечь себя псалмами Давида, откроет фолиант, а оттуда как выскочит! То-то весело будет, обхохочешься! Так? Или я все же шо-то пропустил?

— После неудачного сватовства я привез книгу в Рим, — буркнул фра Гвидо, — полагая, что его святейшество изгонит неупокоенного духа и развеет чары.

— Но вышло по-другому?

— Да, по-другому. Однажды вечером понтифик изъявил желание увидеть книгу. Один из его чтецов открыл ее и начал произносить священный текст. Он читал все тише и тише, пока его святейшество не вышел из себя. Он воскликнул: «Мертвым бы ты, пожалуй, читал лучше!» Чтец уронил книгу и ушел, покачиваясь, будто во сне.

Его святейшество был возмущен такой дерзостью и вскоре послал за ним слугу. Тот вернулся, полный ужаса, и сообщил, что несчастный, уйдя из папской резиденции, пошел и бросился со скалы в Тибр. Когда его выловили, рот его был открыт, и руки он держал так, будто в них была вложена книга. И вот тогда-то мы поняли всю ужасающую силу этого фолианта. Его святейшество пытался изгнать духа, каким-то невероятным образом поселившегося в Священной книге. Но тщетно.

— И тогда вы решили подарить этот томик бедняжке Гизелле, дабы она поминала своего мужа, безвинно убиенного коварными злодеями. Некрасивая история получается, не правда ли? Еще и Святой престол тут замешан.

— Мы полагали, что юный Дагоберт не пожелает выступить против абаров, ибо он сам драконьего рода. Поэтому и пошли на столь неоднозначные меры.

— А шо тут неоднозначного? — нахмурился злой следователь, буровя собеседника взглядом, которым можно было бы навести ледяной мост на летней реке. — Просто и практично. Либо свести с ума бедную государыню, либо без особого труда найти исполнителя, который вонзит абарский кинжал в сердце юного кесаря. Вальпургиева ночь в клубе книголюбов… Но заговор сорвался. Впрочем, не по вашей вине и без вашей заслуги.

— Я полон раскаяния, — заверил кардинал Бассотури. — В свое оправдание могу лишь сказать, что мы действовали ради сохранения христианского мира и матери нашей церкви.

— Чудны дела твои, Господи! — восхитился Лис. — Действовать в одной упряжке с абарами во имя и для сохранения — шо-то я чего-то в этой жизни не понимаю. Ну, да ладно, не будем усугублять. Сейчас абсолютно не время устраивать грандиозную бучу в связи с использованием столь недостойных методов отдельными нетипичными деятелями церкви, увы, с самим, — Лис указал на потолок, — ну, вы поняли. При условии честной и достойной работы вашего преосвященства в дальнейшем следствие, наступив на горло собственной песне, готово не давать хода столь пагубному для вас делу.

— Что я должен сделать?

— Во-первых, я до сих пор не понял, отчего вдруг покойный кесарь, столь много сделавший для отечества и сохранения вышеупомянутого христианского мира, все еще не причислен к лику святых?

— Но Святейший престол резко против.

— Ай-яй-яй, как нехорошо с его стороны! Но вы-то сами — за?

— Я — за. Однако мое слово…

— Если ваше слово ничего не значит, — перебил Лис, — то помолчите. Мне досадно слышать, шо Рим так беспросветно тупо желает утратить свое могущество. Вы, быть может, еще не знаете, но толпы хаммари уже прорвались в наш мир. И если мы не сможем дать им ответ, эти гнусные твари сметут людей, как хлебные крошки со стола. В этом случае Риму не устоять. Боюсь, шо каменных посланцев выжженного мира не слишком заинтересуют проклятья и проповеди его святейшества.

— Я буду молить Господа…

— Это конечно, это непременно. Однако пока ваша молитва еще не вознеслась к небесам, а славнейший Дагоберт-старший, как вы, несомненно, правильно заметили, по смерти обратившийся в дракона, уже с небес спустился и сейчас отдает кровь по капле, чтобы наполнить силой мечи будущих спасителей этого мира. По-вашему, он не достоин того, чего требует его сын?

— Но я же не решаю.

— Если не решаете, то решайтесь. Либо вы сейчас немедля пишете в Рим понтифику категорическое требование признать Дагоберта II святым, либо вскорости может не стать самого Рима. Вот так-то!

— Я сделаю это.

— Вот и славно. И повспоминайте, шо вам еще известно о книге. Я скоро зайду, не прощаюсь. Бежать и прятаться не рекомендую. Не гневите Бога. И меня заодно.


Глава 22

Только женщина может в свое удовольствие временно остановить время!

Доктор Фауст

Лис кивнул стражникам, замершим у входа в резиденцию кардинала-примаса.

— Смотреть в оба! Без моего разрешения никого не впускать. Тех, кто будет кричать, настаивать — отправлять ко мне. Подкрепление сейчас пришлю.

— А если его высокопреосвященство сам пожелает куда-либо отлучиться?

— Отлучиться он может по нужде в сортир, и то не выходя за пределы резиденции. В остальных случаях — не упускать из виду, сопровождать хоть в обнимку — мне без разницы. Главное, иметь глаза открытыми и внимательно слушать все, шо ему говорят, шо он говорит. — Сергей на секунду задумался. — Пришлю вам сюда еще писца, шоб не скучно было. Пусть фиксирует входящих и выходящих слуг, гостей и приближенных этой Красной Шапочки.

Воин дворцовой стражи, командовавший караулом, хорошо помнил безапелляционную манеру Рейнара-нурсийца. А потому даже не пробовал спорить и до подхода обещанных подкреплений, недолго думая, попросту решил не выпускать из резиденции ни одной живой души. Между тем Лис уже шагал к дворцу, на ходу отдавая распоряжения боевой группе.

— Вот просто же ж поговорил с подследственными по душам, привел резоны, и они все сразу поняли. Милейшие люди попались! И ведь как славно попались! Ладно, по делу: Женечка, проследи, чтобы старшего Дагоберта накормили чем-нибудь сытным. Хорошо бы красного вина с шоколадом для компенсации кровопотери, но с шоколадом тут пока проблемы. Так шо мясо и красное вино. Да, еще можно мед. Пусть слегка передохнет с зарядкой мечей и начнет скликать родичей. Оно, конечно, Фрейднур в своем нынешнем состоянии крут, шо альпийские склоны, но кроме него имеется несусветная толпа хмырей, которым надо устроить горячий прием. А теперь, на радость нам, появится еще и людская армия, причем с правильным железом. Так шо крылатые огнеметы нам пригодятся в самое ближнее время.

— Хорошо, сейчас займусь.

— Бастиан, шо у тебя?

— Гизелла пишет воззвание к баронам, обещает поднять все имеющееся за Луарой воинство в течение ближайших двух недель.

— Две недели — это долго.

— Учитывая местные скорости, пропускную способность дорог, необходимость военных сборов — это меньшее, на что можно рассчитывать. Но и бароны, которых собирает Пипин, вряд ли соберутся быстрее.

— Все это, конечно, так, но беда в том, шо хаммари ни собираться, ни дорог искать не должны. И они здесь могут быть довольно скоро.

— Я все же полагаю, что Пипин и тот, кто стоит за ним, спешить не будут. Иначе бы не стали раздавать мечи и формировать какие-то боевые единицы из людей. Эйа всерьез не настроен отдавать эту зеленую цветущую землю каменной своре, он сам на нее имеет виды. Зачем — другой вопрос, но для ответа на него нам известно недостаточно. Поэтому будем играть теми картами, которые у нас на руках.

Вероятно, хаммари либо опять загонят в выжженный мир, но с управлением, так сказать, в «ручном режиме», без отдельной стражи, либо отведут какие-нибудь загоны в предгорьях, чтобы угроза смотрелась реалистичней. Но отдавать им всю планету — чересчур много чести. Эйа она самому нужна, чтобы править в свое удовольствие. Ну, там, воскурения, жертвы, почитания, храмы и тому подобные детские игрушки.

У хаммари с божьим страхом и громким обожанием слабовато. Они для этого слишком тупые. А раз так, сейчас дух-паразит Фрейднура будет создавать в противовес каменным страшилищам преданную элиту из тех, кто пойдет за его ставленником Пипином, этакая затравка будущего управленческого аппарата.

И гвардию эту нужно повязать кровью — совместно выигранным сражением. Так что очень вероятно, что впереди как раз пойдут люди, за их спиной в качестве подвижной стены, заградительных отрядов, — хаммари, и уж окончательно в резерве сам Фрейднур. Но если мои предположения неверны, полагаю, расстановку сил врага мы узнаем из вполне компетентного и весьма информированного источника. Правда, Карел?

— Да я ж только за! Но пока ничего интересного нет.

— Это уже немало. Отсутствие информации — само по себе информация. Ты, главное, окажись рядом, когда будет шо-то интересное. Твои глаза и уши сейчас дорогого стоят. Их потом тут из золота сваяют и станут продавать в качестве оберегов. Так шо давай, не упусти миг славы. — Сергей небрежно отсалютовал стражу ворот дворца и продолжил военный совет: — Бастиан, ты откровения фра Гвидо слышал?

— Насчет книги?

— Нет, насчет детских страхов и насилия в семье. Конечно, насчет книги. Шо ты скажешь на тему призрака, который являлся этому юному шалуну?

— Очень может быть, что это плод детского воображения, фантом, вызванный запугиванием ребенка неотвратимостью физического наказания. Женя может подтвердить, такое случается. Мозг ребенка способен постфактум создать очень реалистичные картины того, чего на самом деле не было.

— Действительно так, — вмешалась Женя, услышав в речах Ла Валетта призывное ржание своего любимого конька. — Детская психика очень гибкая, и воображение не знает границ реальности.

— Умники и умницы, оставьте плоды воображения червям сомнения. Предположим, шо маленький Гвидо и впрямь зрил незримое, и перед ним был нормальный стопроцентный человеческий призрак. Шо это могло быть? Хочу услышать версии. Какая-нибудь зачитавшаяся родственница, вмурованная в стену при одном из ремонтов местной библиотеки, или шо путное. Как полагаешь, Валет?

— Если учесть, что сам фра Гвидо связывает призрака с золотым сиянием, исходившим от страниц, то можно предположить, что мы имеем дело с тем самым заклятием Медеи. Это, конечно, только версия, но лишь представьте: Золотое Руно дарует процветание и богатство, однако стоит теперь на него внимательно поглядеть, сквозь поражающий сознание блеск проступает облик той, кого Ясон предал и бросил.

— Там еще кардинал утверждал, что у призрака были совершенно невероятные, втягивающие, точно бездна, глаза, — напомнила Женя.

— Было дело. На свои намекаешь? Шо-то в этом есть. Но тут загвоздка, — насмешливо прокомментировал Лис, — у призраков обычно хреново с цветопередачей. Уж ты мне поверь, я их навидался выше крыши.

— Сережа, не до комплиментов, я серьезно. Что, если с глазами не все так просто, что, если призрак, так сказать, двуслойный?

— Поясни.

— Смотри, если эта Медея была вместилищем Гекаты, или как там она?

— Олх, — напомнил Бастиан.

— Вот именно. Сама дочь колхидского царя появляется с вечно молчаливым укором, сводящим с ума любого, кто слишком долго смотрит на страницы фолианта. Но сквозь нее этими невероятными глазами глядит та самая Олх-Геката.

— Ты думаешь, такое возможно? — усомнился Сергей. — Бастиан, как считаешь?

— Не знаю, никогда о таком прежде не слышал.

— Это само по себе говорит о многом.

— Может, я и не права. Однако, судя по тому, что Эйа не покинул этот мир, представляется вероятным, что и Олх где-то близко. Однако они почему-то совершенно порознь, хотя изначально были вместе. Если можно предположить, что людская психология имеет отношение и к божественной, то я склонна думать, что столь активная деятельность мужской составляющей этой дуальной пары как раз и связана с разладом, так сказать, ролевой функции по гендерному вопросу.

— Женечка, это в переводе с русского на русский звучит: «Так шо ж я — не мужик, шо ли?!»

— Да, примерно так.

— Занятная версия. Но узнать мы это можем, лишь спросив напрямую. Это, в свою очередь, приводит к сумасшествию и потере личности. Как тебе перспектива?

— Совершенно не нравится. Но если других вариантов нет, следует придумать, как максимально обезопасить этот.


Слова Рейнара-нурсийца «Всефранкская Чрезвычайная Комиссия по борьбе с контрэволюцией и бандитизмом» молотами звучали в голове великого казначея. Быть может, впервые с момента назначения на этот высокий пост он пожалел, что не остался простым мастером над мастерами, поставщиком двора и любимцем госпожи Гизеллы. Звук грозных слов гулко отдавался в мозгу, будто палач уже забивал на нем колодки, и горло теснило от предчувствия сжимающих его досок.

«Надо что-то делать, — лихорадочно соображал Элигий, — и очень быстро. Этот Рейнар ни перед чем не остановится. Это для кого другого я самый богатый человек в стране и уже только потому достоин всяческого уважения. Для него же все мое золото — не дороже, чем вода в половодье. — Это ощущение ужасало его. Он метался в своей потайной комнатке, будто загнанная в угол крыса, лихорадочно стараясь придумать, как отвести беду. — Надо все валить на Шарля и Брунгильду. Это они все подстроили, в то время как я корпел над счетами, приумножая доходы обожаемого кесаря и его умопомрачительной, восхитительной, небесной, сиятельной матушки. — Спасительная мысль о Гизелле слегка приободрила его.

Как бы то ни было, она его надежная защита! Следует немедля бежать к ней, рассказать о кознях врагов, о собственных попытках хоть как-то противостоять им. Главное, опередить Рейнара. Того Гизелла тоже призовет, и здесь будет слово против слова, на чью сторону станет повелительница — одному Богу известно. — Надо спешить. И нужен достойный подарок. Золото и драгоценные каменья добавляют силы и самым слабым речам».

Элигий бросился к обитому железными полосами ларцу, снял с пояса мудреный ключ, отпер, поднял крышку. Яркоцветное сияние разлилось по скупо освещенной комнатке, драгоценные каменья в оправах и без с верхом заполняли переносную сокровищницу.

«Вот эта золотая цепь с сапфирами, пожалуй, будет хорошо сочетаться с лазурными глазами мадам Гизеллы».

Золотых дел мастер схватил драгоценный подарок и без особых церемоний запихнул в поясную суму. Затем туда же последовали украшенные бирюзовыми вставками браслеты, привезенные из далекого, почти сказочного Гюлистана. Мустафа нашел их в тороках одного из абарских всадников. Те не признавали богатства, но браслеты, видимо, были чем-то памятны убитому. Подумав, Элигий добавил ко всему еще полсотни золотых константинопольских монет-безантов: мало ли кому придется сегодня усладить жизнь этим немудрящим даром… Золотые кругляши — славные воины, они никогда не предают.

Он запер ларец и кликнул стражников — с таким грузом даже ему лучше по городу одному не ходить. Дорога к дворцу была недолгой, однако увиденное еще более испортило настроение великому казначею: у ворот резиденции кардинала Бассотури, напряженно вглядываясь в толпу, стояли воины дворцовой стражи, а не люди его высокопреосвященства, как было всегда.

«Итак, — размышлял про себя хранитель казны, стараясь вовсе не глядеть в сторону резиденции кардинала-примаса, — пока все не так плохо, как показалось в первый миг! Я с самого начала подозревал, что Шарль из Люджа причастен к побегу своего отца, но доказательств у меня не было. Затем Шарль втерся ко мне в доверие, да и не мог я с ходу, женившись на его тетке, заявить, что племянник — злодей и разбойник. Все бы тут же решили, что я пытаюсь устранить нежелательного конкурента и возможного наследника. Потом была эта история с нападением на Шарля, и я совсем поверил ему, тем более что под его словами подписался сам архиепископ Реймсский. А здесь, в Париже, и не только в его стенах, всякому известна моя набожность. Разве мог я усомниться в словах человека, собственноручно возложившего на голову кесаря золотой венец? — Он печально вздохнул: — Моей работы. То же самое с книгой. Как можно было не доверять человеку, которому, безусловно, доверял святейший папа?!»

Он вспомнил невзрачного казначейского писца, все последние дни ходившего в каком-то сонном оцепенении. Он слышал, видел, разговаривал и, в общем, продолжал работать как ни в чем не бывало. Однако стоило хранителю государевых сокровищ приказать, ну, скажем: «Усни!» — и бедолага валился с ног на месте. Элигий уже несколько раз проверял: наваждение продолжало действовать, хотя сам подопытный ни о чем, похоже, и не догадывался. «Это можно использовать, — лихорадочно думал казначей. — Главное, знать, как и для чего. И, конечно же, выбрать удобный момент».

Стража у ворот дворца с деланой почтительностью отсалютовала копьями, пропуская верховного казначея. Для них он по-прежнему оставался золотых дел мастером, пусть и вознесшимся, но все еще ремесленником. Впрочем, может, они даже и не вспоминали об этом, но сам новоиспеченный вельможа спиной чувствовал их высокомерное презрение.

«Не остановили, значит, никаких распоряжений насчет меня не было», — обрадовался Элигий. Он заспешил к дворцу, однако меж колонн портика нос к носу столкнулся с Бастианом.

— Рад приветствовать славнейшего из менестрелей! — стараясь придать голосу карамельную сладость, поклонился мастер Элигий. Конечно, ему не подобало первым кланяться какому-то бродячему певцу, пусть и запросто принятому во дворце кесаря. Но он был близок к хитроумному Рейнару, да и сам вовсе не так прост, как пытался показать. И этого нельзя было сбрасывать со счетов. — Мне доложили, что вы сопровождали в Форантайн мою дорогую супругу, оказали ей величайшую услугу, защитив там, где расписались в бессилии мои телохранители. Вы даже были при этом ранены.

— Да, было такое. — Ла Валетт откинул со лба иссиня-черную прядь волос, демонстрируя слегка подсохшую ссадину. — Но рана, как видите, пустяковая. Хотя я был изрядно оглушен и почти два дня лежал в полубеспамятстве.

— Какая беда! — удрученно качая головой, запричитал Элигий. — Но очень надеюсь, ваши песни от того не станут хуже, и, конечно, вы достойны хорошей награды. — Златокузнец картинно запустил руку в поясную суму и достал горсть золотых монет. — Это самое меньшее, что я готов для вас сделать. Поверьте, я ваш друг, всегда к вашим услугам. Если вдруг вам что-либо понадобится, приходите запросто, как я уже имел честь сообщить, вы всегда дорогой гость в моем доме.

— О, моя заслуга не столь велика. — Бастиан поклонился, активизируя связь. — Простите, Сергей, мне тут предлагают взятку под видом благодарности. Я должен буду указывать ее в финансовом отчете? И… потом, в налоговой декларации.

— Да за-ради Бога! Тебе просто высказывают благодарность под видом взятки, деньги всегда пригодятся. А за шо тебе бабло листают?

— Простите, что?

— Ну то самое, шо ты не будешь указывать в отчете.

— Не знаю. Официально — за помощь в спасении Брунгильды.

— Слушай, это ж надо уметь так ловко бросить нож, шоб тебе еще за это золотом отвалили! Но это, так сказать, официоз, а если зреть в корень?

— Похоже, через меня Элигий пытается как-то подольститься к вам.

— Да? Тогда хабар пополам! Разузнай, шо ему там от жизни нужно. А я тут пока Гизелле мозги вправлю. А то она вознамерилась сжечь Париж, шоб он врагу не достался. Ты часом про Кутузова с Наполеоном баллад не пел?

— Ну что вы, это же может повлиять на ход истории.

— Ага, на ее потайной ход. Ладно, крути пока казначея, может, чего толкового всплывет. Нас с Гисей не беспокоить! У нас мозговое самоокапывание.

— Не знаете ли вы, дражайший мэтр Бастиан, в добром ли настроении наша госпожа и повелительница?

— Вероятно, в добром. Ее настроение всегда улучшается, когда в трудную минуту рядом оказывается месье Рейнар.

Элигий похолодел от ужаса, но постарался не выдать себя.

— О да, конечно. Он поистине великий человек, я всегда искренне восхищался им. А кстати, — казначей заговорщицки оглянулся по сторонам и будто только сейчас заметил стражников, замерших у входной двери, взял Бастиана под руку и отвел чуть в сторону. — Не рассказывал ли вам сей достойный муж о странной книге, преподнесенной якобы от имени его высокопреосвященства монсеньора Гвидо Бассотури злокозненными абарскими соглядатаями и душегубами?

— Да, мне доводилось ее видеть.

— Сейчас государыня проявила к ней интерес, меня терзают определенные сомнения. Я бы даже сказал, опасения! Хоть на листах этого роскошного фолианта написаны священные тексты, но абарские дары сами по себе подозрительны. Быть может, пергамент, на котором написана книга, отравлен? Есть разные виды яда, не все действуют сразу, некоторые проникают в кровь через кожу, достаточно и самого легкого касания, чтобы отправиться к праотцам. Некоторые же, наоборот, убивают медленно, при вдыхании испарений. Так, скажем, действует ртуть, о которой нам, ювелирам, известно много больше, чем прочим смертным.

Я слышал, что вашему доблестному соратнику и другу мессиру Рейнару поручили выяснить, нет ли на страницах отравы. Такой, как он, несомненно, все исполнит в наилучшем виде. Однако ведомо ли ему о хитроумных персидских ядах? Поймите мое волнение, я, конечно, знаю, что для вас все эти яды — лишь повод для красивых слов в балладе. Но, может, все же что-то слышали?

— Прощупывает, прощупывает, — удовлетворенно констатировал Лис. — Хитрит, надеется, шо ты сейчас простодушно начнешь бить себя пяткой в грудь с криком: «Это я-то не знаю?! Да я все таблицу Менделеева превозмог!..»

— А что, если дать ему желаемое?

— Яду?

— Ну что вы! Он спрашивает о книге, потому что сам о ней что-то знает. Если так, следует выяснить, что именно ему известно. Быть может, в своих исследованиях он в чем-то продвинулся дальше нас?

— Хм, занятная версия. Ладно, действуй.

Бастиан поднес палец к губам, призывая собеседника к молчанию, и картинно насупил брови.

— Нас могут тут услышать.

— Да, да, — закивал Элигий. — Пойдемте ко мне, там надежно.

Спустя пару минут тяжелая дверь хранилища золотовалютных резервов закрылась за казначеем и его спутником, и бдительные стражи снова принялись внимательно оглядывать дворцовый сад в поисках затаившегося врага.

— Вы открывали эту книгу? — все с той же суровой физиономией поинтересовался Ла Валетт.

— Был грех, лишь на мгновение.

— Видели золотое сияние?

— Да, да, я обратил внимание.

— Это страшный яд, он делает человека безумным.

— Не может быть! — всплеснул руками мэтр Элигий. — Так вот оно, значит, как?! Друг мой, как мне кажется, один из моих писарей, движимый, очевидно, любопытством, заглянул в этот фолиант, и теперь отравлен, совсем отравлен! — запричитал казначей, обхватив голову руками. — О, ужас, бедняга! Неужели же ничего не сможет ему помочь?

— Он что же, бьется в конвульсиях или бросается на людей?

— Нет. Но, на днях я увидел его сидящим над счетами, будто каменный истукан. Я думал, он просто не выспался, и сказал ему в шутку: «Спи!» И он тут же уснул. Просто свалился лбом об стол. А когда проснулся, не мог понять, откуда взялась шишка.

— Да, это определенно действие яда.

— Еще он что-то лепетал про сон, будто вдруг увидел прекрасную девушку, прямо здесь, в хранилище. Сначала он было подумал, что это благородная дама Ойген.

— Они что же, похожи?

— Я не могу знать о том, это же был не мой сон. Но писарь говорит так. А потом он увидел глаза этой девушки, они будто затягивали, и лицо больше не казалось прекрасным, черты его были, как и прежде, совершенны, но это совершенство наводило ужас. Я все время тряс и тормошил его, может, именно это не позволило его сознанию окончательно покинуть тело. Но боже, какое низкое коварство, подлое, низкое коварство! Человек даже не умирает, а попросту уходит из жизни, и никаких следов. Это похоже на вечный сон…

— Месье Рейнар, — согласно кивая головой в ответ, вызвал Бастиан, — а ведь действительно получается, что чтение этого фолианта вызывает нечто вроде сна разума.

— Который рождает чудовищ. Похоже на то. И шо?

— Помнится, нечто подобное было и с Брунгильдой. Если память не изменяет, там у нее был некий талисман, еще со склепа, — та самая окаменевшая драконья кровь, что контролировала сон и пробуждение.

— Было дело. Погоди, погоди, ты хочешь сказать, шо можно выбить клин клином?

— Я могу лишь предположить это, но утверждать, к сожалению, не решился бы, и вряд ли кто-то сможет взять на себя такую ответственность. Но мне кажется вполне логичным, что зов огненной крови дракона может вырвать человека из сна.

— Или наоборот, загнать в летаргию, как было с Бруней. Зашибись, версия! Попробуем на лягушках?

— Возможно, лягушка сможет общаться с Медеей и, главное, с Олх, но, увы, вряд ли мы поймем ее рассказ.

— Если не поймем, кому-то придется с ней целоваться.

— О нет, увольте!

— Да как я тебя уволю? Тут же все по правилам: за два месяца заяву в письменном виде, обходной лист. Полный расчет, опять же — сдача материальных и нематериальных ценностей. Словом, это не ко мне.

— Я готова попробовать, — послышался на канале связи голос Женя.

— Ты? — удивился Сергей. — Целоваться с лягушкой? Франция в шоке!

— Сережа, оставь свои шуточки. Я серьезно. Книгу читать мне, кому же еще? Женщина всегда поймет женщину.

— Не факт, но допустим.

— А кроме того, мне представляется, что версия Бастиана должна сработать.

— А если нет?

— Если нет, тогда все будет очень плохо. Однако же Элигию, по его словам, удалось растормошить своего писаря. Да и к тому же вряд ли у нас есть какой-либо иной способ переговорить с Олх. Так что идти мне.


Глава 23

Что за женщина! На минуту оставишь без присмотра, кто-нибудь обязательно начинает к ней присматриваться.

Владимир Маяковский о Лиле Брик

Прогулка с дорогим племянником Шарлем изрядно позабавила благородную даму Брунгильду. Она только вошла во вкус необыкновенных приключений и готова была дальше развивать достигнутый успех, но вдруг неожиданно выяснилось, что крышка захлопнулась и развивать больше некуда и нечего. Такое бессовестное пренебрежение наполнило Брунгильду томной печалью и, что куда противней, беспросветной скукой. Она разглядывала оставленных Рейнаром вояк, размышляя, не придумать ли им какое-либо достойное применение. Но тщетно. Высокородная дама недоумевала, для чего это кривоносый нурсиец, как ни в чем не бывало распоряжавшийся войсками и людьми, невзирая на их титулы и звания, велел ей готовить замок к бою и, что уж совсем необычно, собирать войска. Для чего? Кто посмеет угрожать победителю абаров? Все же так спокойно, до противного спокойно! Даже птицы, утомленные дневной жарой, поют лениво, будто из-под палки.

Бароны, оставленные Рейнаром, похоже, разделяли ее недоумение. Конечно, повинуясь усвоенной с детства традиции и воинскому навыку, они знали, что безделье губит войско, и потому гнали праздность из своего военного лагеря. Всадники их отрядов круглосуточно отправлялись в разъезды и дозоры, а оставшиеся в замке бойцы упражнялись с оружием или ремонтировали обнаруженные тут баллисты и громоздкие требюше. Невесть для чего это было нужно, однако метательные орудия хранились в замке еще со времен отца Брунгильды, а стало быть, возникла необходимость сменить погрызенные крысами веревки, а кое-где установить новые балки вместо изъеденных древоточцами. Собранные по окрестным селениям вольные франки-землепашцы углубляли и чистили ров, копали волчьи ямы и всяко готовились к сражению с неведомым, однако, по всему видать, опасным врагом.

Вся эта неспешная деловитая суета несколько развлекала Брунгильду, но все же ей было нестерпимо скучно. Благородная дама терпеть не могла этого ощущения. Оно вызывало в памяти недобрые воспоминания о многолетнем забытьи в пещерном склепе, где не происходило ничего, где чужая жизнь будто проносилась сквозь нее, почти не задевая, скользящая, как мимо мутного окна.

Чтобы как-то развеять скуку, она велела привести к себе закованного в цепи Мустафу. Коварные планы ее дорогого супруга не давали Брунгильде покоя. Если правда, что Элигий в сговоре с ее беглым родичем, то уж явно мавр не дружеские приветы ездил передавать. Значит, Бастиан, как водится, оказался прав: поблизости вызревает, словно зерно, невидимое в золотом колосе, жуткий, коварный заговор. Если это так, не зря Рейнар оставил ее тут и велел собирать войска. Неведомым верхним чутьем он предугадывает вражий замысел, и ей, благородной даме Брунгильде, надлежит…

Что надлежит благородной даме, она толком не успела подумать — в залу, сопровождаемый четверкой крепких вояк, гремя кандалами, вошел Мустафа. Сестра Пипина нахмурилась, придав лицу недоброе выражение, какое не раз видела у своего брата.

— Рассказывай обо всем без утайки! — смерив пленника презрительным взглядом, бросила хозяйка замка. — Не вздумай лукавить, мне все известно!

— Значит, ты знаешь больше моего, — буркнул в ответ мавр.

— Если расскажешь, что повелел тебе мой супруг, зачем ты ездил к Пипину, я сохраню тебе жизнь.

— Мне нет до этого никакого дела. Всякий, родившийся на свет, обречен на смерть. Попытка купить себе жизнь ценой измены — глупа и недостойна. Лишь верный и сильный духом войдет в царство божье, и смерть тогда станет для него благодеянием.

Брунгильда поразилась столь длинной фразе в устах молчаливого берберийца, но и не думала останавливаться. Изменить свое решение ее заставило появление одного из баронов. Он вошел, будто не замечая узника, отодвинул его плечом и быстро, много быстрее обычного, склонил голову перед хозяйкой Форантайна.

— Благородная госпожа Брунгильда, только что прибыли дозорные. Со стороны гор к замку движется большущая толпа каких-то оборванцев. Они направляются именно сюда, никто не знает зачем, но все мужчины в этой толпе вооружены, многие имеют щиты, шлемы и кольчуги.

— Это что же, мятеж? — сбивающимся голосом поинтересовалась Брунгильда.

— Не знаю. Могу лишь сказать, что предводители толпы в своих выкриках не раз упоминали слова «Нурсия», «Рейнар». Моим людям удалось подобраться совсем близко, и они слышали речи своими ушами.

— Вот оно что?! — нахмурилась дама. — Хорошо. Я желаю лично говорить с предводителями этих людей.

— Но они чрезвычайно опасны.

— Это многое объясняет, но ничего целиком, — посетовала хозяйка замка. — Для кого опасны? И кто они?

— Как доложили мои люди, их ведет некий Зверолов.

Мустафа напрягся, услышав знакомое прозвище. Это не укрылось от глаз Брунгильды.

— Ты что же, его знаешь?

— Полагаю, и вы знаете его. Он служил вашему мужу и вел нас по следу абарского душегуба, похитившего вашу подругу Ойген.

— Неужели тот самый?

— Я сказал лишь, может быть, — уклонился от прямого ответа Мустафа, отчего-то внутренне ликуя, будто сейчас доложили о подходе отряда, присланного освободить его и его людей.

— Этого в темницу! — резко скомандовала дама. — А мне коня, оружие и доспех.

— Но подобает ли?.. — удивился барон.

— Подобает. Я сама выясню, зачем он идет сюда с оружием в руках. А вы будьте готовы к бою. Если что, я подам знак к атаке.

Не прошло и часа, Брунгильда верхом на легконогом неаполитанском скакуне мчалась вдоль толпы, вооруженной охотничьими копьями, топорами, длинными ножами, скрамасаксами и снаряженной чем Бог послал. Увидев всадницу, Зверолов выбежал ей навстречу, возбужденно размахивая руками.

— Госпожа Брунгильда! Госпожа Брунгильда! Это я!

Дама осадила скакуна возле предводителя народного воинства.

— Рада тебя видеть, Зверолов! Но что ты тут делаешь, кто все эти люди?

— Здесь свободные франки, а также их рабы. За нами идут семьи и все, кто смог убежать и спастись.

— О чем ты говоришь, старый приятель?

— Нас послал сюда ваш друг, сэр Жант. Он сказал, что здесь можно отыскать Рейнара-нурсийца, и он знает, что делать. Все мы готовы сражаться, — Зверолов обвел рукой вооруженную толпу, — под его знаменем! И потому направлялись в Форантайн, как сказал принц Нурсии.

— А сам он где? — В душе воинственной дамы неожиданно проснулось воспоминание о ее первой, увы, неудачной, влюбленности.

— Сэр Жант остался там, — печально склонил голову следопыт. — Не знаю, жив ли сейчас. Когда он послал меня в селение уводить моих родичей, все лишь начиналось, и он остался один на один с врагом.

— Каким врагом? Против кого вы собираетесь воевать?! — в недоумении воскликнула Брунгильда.

— Хаммари, много хаммари! Они прорвались, убили дракона и идут сюда!

Лицо славной воительницы геристальского дома помрачнело.

«Неужели Рейнар предвидел это еще тогда, перед отъездом из замка? Выходит, что так».

— Мэтра Рейнара сейчас нет в Форантайне. Он собирает войска в Париже. Но, полагаю, вскоре появится здесь. Пока же, если доведется, я сама поведу вас в бой! — Достойная наследница храбрых воинов геристальского дома выдернула из обтянутых тисненой кожей деревянных ножен отточенную спату. — Враг не пройдет!


Фра Гвидо Бассотури стоял у окна, крепко сцепив пальцы и шепча слова молитвы. Переполнявшее его негодование требовало выхода, но высокий сан и серьезность возложенной на него миссии не давали злой обиде вырваться наружу. «Как же такое может быть? Как это могло случиться?! — кусал губы монсеньор кардинал. — Посадить под стражу меня, посланца святейшего папы! Благословенного преемника святого Петра, которому еще от первейшего из апостолов завещано по своему усмотрению возвеличивать земных владык и низвергать их?! Как он посмел?! — Но это были пустые слова, фра Гвидо чувствовал это, и оттого злился еще сильнее. — Надо отправить гонца в Рим, — усмиряя клокотавшее в груди негодование, подумал монсеньор примас, — предупредить его святейшество о злодеяниях нурсийских выскочек. И если оружие небесное не пугает мерзкого еретика, то самое время подумать об оружии земном».

Он повернулся, стараясь придать себе утраченный вид горделивого спокойствия, подошел к рабочему столу, тряхнул бронзовым колокольчиком. Секретарь неслышно вошел в личные апартаменты его высокопреосвященства.

— Будут ли какие-то распоряжения?

— Принеси пергамент, отточенное перо и чернильницу. Я продиктую тебе послание его святейшеству.

— Повинуюсь, ваше высокопреосвященство. — Секретарь вышел и через мгновение вернулся со свитком пергамента. Чернильницу и связку хорошо очиненных перьев он всегда носил у пояса — грубого вервия бедного монаха.

— Садись, пиши.

Фра Гвидо начал диктовать, расхаживая по комнате. В его словах разговор предстоятеля франкской церкви с нурсийским выскочкой казался вопиющим святотатством и посягательством на безвинного и благочестивого клирика, имеющим целью едва ли не грабеж. Наконец речь его смолкла, и секретарь, аккуратно разместив последнюю точку, поинтересовался:

— Ваше высокопреосвященство желает перечесть и подписать?

Кардинал занял место секретаря, поудобнее уселся на резном кресле и вперил очи в пергамент. Помощник чуть отступил, дабы не мешать господину.

— Погоди, погоди, что ты написал, несчастный?! «Я, недостойный кардинал Гвидо Бассотури, побуждаемый стяжательством и похотью, осквернил душу свою изменой, а уста — ложью и злым наветом?! Не имея сил более нести сей крест, предаю себя в руки Господа, и да простится мне этот грех, как и все остальные!» Что это?!

— Правда, — тихо произнес секретарь. — Извольте подписаться.

— Но ты же не думаешь… Его святейшество…

— Вы нынче возвели поклеп на его святейшество.

— Нет, нет, я… — Кардинал осекся, глядя в безмятежные глаза секретаря.

— Извольте подписаться.

— Я не ста…

Прочное вервие, служившее опояской, в мгновение ока захлестнуло горло святого отца. Тихий и почтительный секретарь резко повернулся, с силой растянул концы веревки в разные стороны и взвалил фра Гвидо себе на спину, как мешок репы. Тот нелепо задрыгал ногами, будто силясь убежать от своего убийцы по воздуху. Тщетная попытка. Секретарь тихо опустил мертвеца на пол, сел за стол, заученным жестом поставил росчерк, коим заверял свои послания покойный кардинал. «Дело сделано!» Он неспешно огляделся по сторонам, разыскивая крюк, достойный выдержать мертвеца в алом кардинальском одеянии.

— Самоубийц хоронят в неосвященной земле, — пробормотал он, перетаскивая тело по каменному полу. — Как и предателей.


Лис торопил спутника:

— Давай, давай, Валет, не отставай! Твои предки, небось, целыми днями из седла не вылезали. А нам тут всего ничего — брошюрку отвезти.

— По отношению ко мне, здешнему, мои предки являются далекими потомками. А местные предки моих потомков наверняка галопом не ездят, потому как здешняя упряжь и седла — не чета нурсийским. Кстати, то, что под седлом, — тоже.

— Ну, ты даешь! Сколько ума — и все лишь бы не утруждать себя лишний раз.

— Это вообще основной движущий принцип эволюции, — парировал менестрель. — Зачем мы так несемся? До заката в любом случае поспеем. А если учитывать, что враг не начнет выдвижение ранее, чем Пипин соберет войска, то недели две в нашем распоряжении еще есть.

— Ой, не факт! — крикнул Лис, не сбавляя хода. — Тут с собственными военными сборами дел будет невпроворот, так что забудь об отдыхе и радуйся, шо реактивные двигатели еще не изобрели, а то б я их точно к лошади приспособил.

Вскоре, однако, всадникам пришлось замедлить ход — двигаться галопом по лесу, тем более отродясь не чищенному, буреломному, — не самая удачная затея. А еще через некоторое время из-за кустов, заграждая дорогу, выступил стражник внешнего оцепления Драконьего Холма. Но, увидев Рейнара-нурсийца и Бастиана, молча отсалютовал и вновь удалился за куст.

На вершине холма их уже ждали. Несколько повеселевший дракон с величавой грацией дожевывал корову и, судя по костям, не первую. Рядом с ним, замазывая рану на его груди варевом из походного котелка, стоял кесарь Дагоберт. Над вторым таким же котелком, помешивая содержимое обструганной веткой, колдовала Женечка.

— Доброго дня честной компании! — Лис спешился и начал отвязывать от седла плотный холщовый мешок. — Какие-нибудь свежие новости есть?

— Мечи заканчиваются. — Благородная дама Ойген указала на штабель разящей стали, аккуратно сложенный чуть в стороне на расстеленных плащах стражников. — Вот эти уже готовы, а так осталось не больше трех сотен. Может, еще у кого где по домам трофейные лежат. Но все, что было в арсенале, здесь.

— Н-да. — Рейнар-нурсиец оценивающе поглядел на оружейные запасы. — Хорошо, но маловато. Если враг поставит в первую линию людей Пипина с такими же мечами, наше войско поляжет ни за грош еще до того, как доберется до хаммари. А те, что дойдут, буде такие останутся, почувствуют себя в роли мяча на футбольном поле. Неприятная перспектива! Блин, надо шо-то такое разэтакое придумать. Эх, жаль, Камдила нет! Он бы точно изобрел какую-нибудь каку с маком.

— Но мы же уже все придумали! — удивленно возмутилась Женя. — Для того вы сюда книгу и привезли.

— Да шо ты говоришь? — криво усмехнулся старший оперативник, развязывая холщовый мешок. — И как это я запамятовал? А скажи мне, зеленый свет очей моих, а ежели вдруг все пойдет не так, как у нас в думальниках сложилось? Если все наши версии и гипотезы насчет Медеи, Олх и тому подобное — лишь игра богатого воображения одного высоколобого умника? Тогда как? Говорим: «Массовка свободна, война отменяется»? Боюсь, твой бывший поклонник не станет принимать такие доводы всерьез.

— Фрейднур вовсе не был моим поклонником! — возмутилась благородная дама Ойген.

— Сударыня, вас только это волнует? Ну, хорошо, может, он и сейчас… Так легче?

— Я попросила бы вас, Сергей…

— Потом как-нибудь попросишь, в шесть вечера после войны. Государь, — он повернулся к хлопочущему Дагоберту, — книга подана, начинаем работать. Но, блин, о победе на поле боя тоже следует еще хорошенько позаботиться. Бастиан, где там брунгильдина побрякушка, ты ее у Элигия на полке не забыл? В общем, Тимуровна, делаем так: Валет, если понадобится, листает страницы, мы с кесарем держим тебя за руки. А ты, красна девица, стой, не падай. Если вдруг что пойдет не так, шо есть силы сжимай руки, будем тебя выдергивать.

— Ты уверен, что это поможет?

— Не факт. А есть варианты?

Женечка вздохнула.

— Да, вариантов нет.

Она посмотрела на Сергея, будто прощаясь навсегда и напоследок стараясь запомнить.

— Пожалуйста, я очень на тебя надеюсь.

— Да мы на тебя, в общем-то, тоже… — начал Лис, но осекся, чувствуя неуместность фразы. И закончил, без обычной насмешки в тоне: — Возвращайся скорее! Государь, подайте даме руку. Бастиан, листай!

Золотое сияние разлилось над лысой вершиной холма в начинающих сгущаться вечерних сумерка, настолько яркое, что не только Лис, Дагоберт, но и Бастиан, державший книгу переплетом к себе, невольно зажмурились. Казалось, сегодня от страниц исходит сияние особой силы. Женя начала всматриваться в сверкающую гладь пергамента и вдруг почувствовала, как потяжелел и запульсировал медальон Брунгильды на ее груди. Будто второе сердце застучало в унисон первому, но только значительно громче. Сияние заставляло глаза слезиться, и очень скоро, пожалуй, и минуты не прошло, сквозь пелену непролитых слез лист начал превращаться в подобие зеркала.

Очаровательная цветная миниатюра в верхнем углу, изящные заглавные буквы — все расплылось, исчезло с хрустальной, переливающейся глади. Сквозь нее благородная дама Ойген увидела… Она могла бы поклясться, что видит себя в зеркале, и в то же время понимала, что очень мало схожа с девушкой по ту сторону пергаментного листа. Темные, разметавшиеся по плечам локоны, горящие черные очи той — скорее были прямой противоположностью ее светлым золотистым волосам и лазурным очам, в которых рады бы утонуть многие представители сильного пола. И все же Женя чувствовала в ней что-то близкое. Девушка-отражение молчала, лишь смотрела, не отрываясь, и прелестная Ойген кожей лица ощутила, как сгущаются, будто вливаясь в ее глаза, кромешные сумерки, беззвездная темень без начала и конца. Медальон на груди пульсировал все сильнее, будто колотил запертую дверь грудной клетки, требуя впустить.

— Вот и ты, — очень явственно произнесла текущая, переливающаяся неясными блестками мгла. — Сама пришла.

— Ты Олх? — мысленно выдавила Женечка.

— Имена, — и не думая отвечать, произнесла темень, чуть сгущаясь и обретая неясные человеческие очертания. — Лишь имена. Ничего более.

— Но… — Женя напряглась, — ты не можешь быть темнотой.

— Я не могу?

Блестки исчезли, и темнота стала вовсе непроглядной.

— Да, не можешь, потому что он тоже являет себя черным пылевым облаком.

— Он? Кто он?

— Эйа.

— Да как он смеет?!

Непроглядный мрак мигом исчез, ярчайшая вспышка ослепила девушку, заставив закрыть глаза и отвернуться.

— Да как ты смеешь?! — Прекрасное, но в то же время страшное лицо с горящими глазами само собой внезапно слепилось из ярчайшего света, нестерпимого, жгущего сильнее пламени.

Женя попыталась отпрянуть и тут же почувствовала, как, раскалившись, жжет медальон. Она закричала изо всех сил, в отчаянии сжала пальцы и буквально отлетела в сторону.

— Эй! Эй! — слышался в голове встревоженный крик Лиса. — Женечка, милая, ты как? Приди в себя!

Сияющий лик все еще стоял перед ее глазами, постепенно тускнея и расплываясь.

— Очнись, я здесь! Все нормально, — доносилось сквозь морок.

— Да, — неслышно проговорила благородная дама Ойген, покачиваясь, словно после многих бессонных ночей. Она что есть силы обхватила шею Лиса и прижалась к его груди. — Как хорошо! Я здесь.

— Другой бы спорил! Мне вон тоже неплохо. Главное, не отвлекайся, стой так и рассказывай, шо ты увидала там?

— Лицо.

— И все? Да ты знаешь, какие я лица видел?! Одно мое чего стоит: с утра в зеркале увижу, все — целый день внятной речи нет. У тебя еще вполне вразумительно причитать выходит, — стараясь добавить бравурности не на шутку встревоженному тону, обнадежил Сергей. — Может быть, попробуем еще раз?

— Нет, — девушка с силой помотала головой. — Ни за что! Я лишь сказала, что Эйа черного цвета, и оно чуть не убило меня.

— Ну, ну, — Лис погладил волосы боевой подруги. — Не рви душу. Нет, значит, нет. Будем думать, как одолеть врага нетрадиционной боевой ориентации традиционными методами. О, ты глянь, амулет-то чуть не расплавился. Вон, и платье на тебе прожег.


Глава 24

Нет ничего проще, чем осложнить себе жизнь.

Джесси Джеймс

Пипин неистовствовал. Бароны, заполнявшие его шатер, склонили головы, стараясь не глядеть на взбешенного предводителя. Их совсем не радовала обстановка военного лагеря, куда они примчались на зов могущественного геристальца. Обнесенный по римскому образцу частоколом и рвом, он располагался в широком поле. Все, кто откликнулся на призыв и приехал сюда, разбивали шатры, ставили коновязи, разводил костры и вешали большие закопченные котлы, вокруг которых собирались пешие отряды.

Здесь готовили немудрящую трапезу из обрезков мяса. Скот забивали круглосуточно, но доброй говядины, баранины и свинины воякам почти не доставалось, что весьма злило людей, пришедших сюда рисковать жизнью. Ясное дело, в раю с кормежкой все отлично, но хорошо бы и на земле не сидеть с голодным брюхом! Но в открытую возмущаться никто не смел.

Еще бы: большую часть забитых туш увозили на подводах куда-то в лес. Соваться же туда у франков, не слишком подверженных страху, все же не было охоты. Чаща таила явную, почти ощутимую опасность — и днем, и ночью оттуда слышалось недвусмысленное и до мурашек жуткое рычание, утробный вой и плотоядное громкое причмокивание.

Некоторые храбрецы, ослушавшись приказа, все же рискнули проследить за возами. Кое-кто из них, внезапно поседевший, вернулся назад и был тут же обезглавлен суровым полководцем, не терпевшим ослушников. А остальные… Их больше никто не видел. Немудрящие их пожитки делили между собой более здравомыслящие собратья по оружию и, глядя на памятные вещицы, зарекались любопытствовать.

Впрочем, слух, что там, за лесом, таится что-то очень недоброе, все же расползался по военному лагерю. Да и как иначе? Шептались, что у Пипина имеются собственные драконы, хоть он и выступает против них с оружием в руках. Правду знали лишь возчики, но они молчали, опасаясь проронить лишнее слово, имеющее реальный шанс стать последним. Большинство из этих несчастных видели хаммари в непосредственной близости и не были рады этому. Кому, как не им, было знать, что ужасные твари непривередливы в еде и готовы съесть возчика и коня так же легко, как доставленные ими туши.

Каждый раз, вернувшись из-за леса, возчики недобро оглядывались на шатер предводителя, желая ему, должно быть, скорейшей гибели, а себе — избавления от этакой напасти. Сейчас они, крестясь, зыркали в сторону «походной ставки», откуда, уже вовсе не таясь, неслась яростная брань:

— Да что о себе удумала эта сволочь? Эта дрянь, эта паскудная девка, захватила мой замок и намерена мне же перечить? Я велю рвать ее конями! Нет, я скормлю ее хаммари! Нет, сначала разорву, потом скормлю! Как смели мои бароны откликнуться на ее зов?! Гнусные изменники! В геристальском доме лишь один глава, и это я! Слышите? Я! Никто другой!

Бароны сокрушенно молчали, кивая в ответ. Специально для них Пипин устроил «парад» — издали показал обедающих хаммари, сообщив, что эти твари служат ему, как верные псы. И что они готовы порвать любого, кто осмелится ему противостоять. Довод был услышан и правильно истолкован всеми присутствовавшими. И теперь даже тем, кто втайне желал покинуть лагерь, тяготы и лишения воинской службы казались еще не самым плохим уделом. Впрочем, выбор был невелик.

Что там говорить, когда даже юный храбрец Шарль из Люджа, сын и признанный любимец Пипина Геристальского, с безмолвным ужасом взирал на отца. Тот повернулся к наследнику и приказал тоном, не знающим возражений:

— Шарль, возьми своих людей и парочку этих безмозглых тварей, отправляйся в Форантайн и сообщи Брунгильде, что я готов сохранить ей жизнь, если она склонится и безропотно откроет ворота замка. Первая же стрела, пущенная со стены, отменяет мое предложение. Я вырос в стенах этого замка и люблю его, как родной дом, однако не пощажу никого и не оставлю от него камня на камне, если хоть кто-то посмеет мне противиться. Так и передай.

— Наверняка мадам Брунгильда, услышав такое предложение, немедля отправит меня к праотцам. Она ведь одной крови с вами, батюшка. Так что, если желаете что-либо поведать вашему отцу и моему деду или еще кому-то из пращуров, скажите, при встрече непременно передам.

— Не говори ерунды! Какое тебе дело до ее желаний? — отмахнулся Пипин Геристальский. — В этом мире есть одна воля — моя! Остальное все — чушь. Запомни это, ибо когда-то в мире останется лишь твоя воля. Привыкни к этому. Вбей в свою твердолобую голову! Сейчас у тебя на поясе отличный меч, против него не устоит никакой доспех. Под твоей командой я пошлю десяток баронов с их отрядами, с тобой будут хаммари. Неужели ты испугаешься своей взбалмошной тетки?

— Я бы все же не стал так запросто сбрасывать со счетов ни ее самое, ни ее друзей-нурсийцев. Прежде это плохо заканчивалось.

— Не смей мне ничего говорить о них! Плохо или хорошо, я знаю не хуже тебя! Если они в замке, передай Брунгильде, что я не просто ее помилую, но и оставлю жить при себе на всем готовом, если она отдаст их живьем. Слышишь, они мне нужны живыми! Мертвыми я их сделаю сам. — Он лязгнул зубами, вспомнив о сэре Жанте. Тот был совсем рядом, но как локоть — захочешь, не укусишь. — Ступай же! — Пипин махнул рукой. — И принеси мне победу!

Шарль из Люджа склонился перед отцом, пытаясь спрятать от его глаз страдальческую усмешку. Когда имелась бы хоть малейшая возможность избегнуть столь высокой чести, он бы согласился с радостью. Однако ни спрятаться, ни затаиться было невозможно.

Всю жизнь, с момента, когда еще совсем несмышленышем он осознал себя бастардом, Шарль старался быть лучшим из лучших, самым ловким, самым умелым и сильным среди сверстников, а затем и среди взрослых воинов. Он от всей души желал, чтобы отец гордился им, готов был двигать горы и заставлять солнце замирать на небосводе. До недавнего времени ему казалось, что преданность мессиру Пипину не знает границ. Но сейчас в сердце его угнездилась неуверенность, будто недавняя беседа с Рейнаром Лисом на лесной дороге что-то повернула в его душе, осадила и обескуражила юного воина. Он поклонился и зашагал из шатра, придерживая меч, чтобы ножны не колотили по ноге. А за спиной звучало:

— Ты пойдешь с ним, и ты, и ты.

«Интересно, — вдруг подумал Шарль, — кому из них будет поручено воткнуть кинжал мне в спину, если вдруг я не пожелаю исполнить приказ? Может быть, каждому из них? Не верю, чтобы отец не предусмотрел такой возможности». Наследник «властителя людей и чудовищ» стиснул зубы и впервые пожалел, что вышел живым из кровавой схватки с абарами.


Брунгильда стояла на боевой галерее надвратной башни и командовала суетившимся у воза крестьянам:

— Стрелы несите на стены! У каждого зубца поставьте небольшой пустой бочонок, пусть там лежит по три вязанки. Остальное сложите во дворе под соломой. Навощите древки и оперенья. Давайте, поторапливайтесь! — Голос ее, от природы зычный, был подобен иерихонской трубе. С одной лишь разницей: в отличие от ветхозаветной твердыни, с каждым мигом высокие стены Форантайна становились все неприступней. Прибывшие в крепость бароны с удивлением осознавали, что, хотя нынешняя Брунгильда не напоминает прежнюю гарпию, тем не менее командной хваткой природа наделила ее не меньшей. Сейчас, готовясь к обороне, Брунгильда и сама неожиданно почувствовала себя увереннее и даже комфортнее, чем в парижском дворце кесаря. — Кто свободен, — входя в раж, командовала повелительница Форантайна, — бегом вниз, собирать новые баллисты!

Над замковым двором слышался дробный перестук молотов, скрип натягиваемых канатов и команды поседевших в боях ветеранов, руководивших строительством метательных устройств. Над всей этой круговертью и суетой в полном спокойствии и радостном возбуждении безраздельно властвовала мадам Брунгильда. Если что-то и беспокоило ее в этот миг, то лишь одно: сейчас ее воинство готовится не к наступлению, а к обороне. Возле одной из башен к небу поднимался смрадный дым и возносился серный запах, что придавало этой части двора сходство с филиалом адской бездны: здесь располагалась смоловарня.

Еще в тот самый день, когда вооруженная толпа беженцев показалась в виду замка, выслушав рассказ Зверолова о хаммари, Брунгильда задумалась на минуту и произнесла четко и громогласно:

— Смола!

И вот теперь отовсюду, откуда можно, с ближайшей речной пристани и из замковых подвалов в Форантайн доставлялись неказистые «котлы адской коптильни». Хозяйка замка была готова погибнуть на развалинах, но не отступить. И все пришедшие в эти стены невольно заражались ее решимостью.

Когда очередной день клонился к закату, дозорные примчались в Форантайн с сообщением, что вдали показался враг. Причем не только люди, но и странные, жуткого вида чудовища: одно шестилапое с огромной пастью на длинной шее и хвостом под стать заостренному бревну, другое, напоминающее шар на коротких ножках, усаженное шипами, с огромной пастью, открывавшейся почти так же, как снимается крышка с котелка, третье…

Впрочем, Брунгильда отмахнулась, довольно потерла руки, процедила: «Началось!» — и велела слугам нести боевое облачение. Ни златотканый персидский шелк, ни константинопольская парча так не радовали сегодня хозяйку, как привезенная из Толедо пластинчатая броня, словно драконья чешуя защищавшая торс и бедра. Острейшая спата, чеканные поножи и наручи да шлем, украшенный гребнем из конского волоса, дополнили ее «парадный» наряд. Покончив с церемонией одевания, она распорядилась отправить немногочисленный отряд своих всадников в засаду в темнеющий чуть поодаль лес и взошла на стену, кусая от нетерпения губы в предвкушении скорой неизбежной схватки.

Дозорные не ошиблись: враг появился довольно скоро. Уже начинало темнеть, однако солнце еще не скрылось за горизонтом и с интересом поглядывало, как развернутся события. Шарль из Люджа, она легко узнала племянника даже издали, выехал перед строем и закричал во весь голос, обращаясь к ней, ее баронам и всем защитникам Форантайна:

— …Если вы откроете ворота, вам будет сохранена жизнь!

— Ах ты, гаденыш! — с неизъяснимым чувством яростной радости и восторженной ненависти процедила воинственная хозяйка Форантайна и без лишних слов вырвала из рук ближайшего воина тугой лук. Каленая стрела тут же легла на тетиву. Брунгильда оттянула ее к уху, целясь в родича, и легко, не дергая, отпустила пальцы. Короткий щелчок — оперенная смерть стремглав понеслась к глашатаю. Быть может, заметив движение на стене или же лишь почуяв недоброе, Шарль вздыбил коня, разворачивая его на задних ногах. И стрела, насквозь пронзив раздутый ветром плащ за его спиной, уткнулась в землю.

— Я сделал, что мог! — крикнул геристальский бастард, давая команду отступить за дистанцию полета стрелы. И хаммари, будто дожидаясь этого сигнала, ринулись на крепость.

— Требюше к бою! — послышалось в ответ со стены. — Заряжайте горшки с кипящей смолой!

Похоже, вид несущихся к крепостным стенам чудовищ настолько потряс обороняющихся, что испугаться попросту никто не успел. И услышав четкую, недвусмысленную команду, все с боевым задором ринулись исполнять приказ. Заскрипел тяжелый ворот, приводящий метательное орудие в боевую готовность. Послышалась команда, взметнулось бревно с подвешенной к нему огромной корзиной, заполненной глиняными горшками с только что закипевшей смолой. И те, будто рой ос, понеслись в сторону врага, сопровождаемые дождем обмотанных замасленной паклей огненных стрел.

— Заряжай! — вновь закричала Брунгильда. Между тем один из воспламененных горшков влетел аккурат в распахнутую пасть шарообразного чудовища, все ближе подкатывавшегося ко рву. Оно завертелось на месте, будто ища, куда бежать, ринулось вперед, сорвавшись с крутого склона, рухнуло в глубокую мутную жижу, покрывавшую дно.

— Попали! Попали! — не скрывая радости, заорали со стены. И впрямь попадание оказалось удачным. Торчавшая из заиленной воды спина чудовища не двигалась, смоляное угощение явно пошло хаммари не впрок.

Шарль из Люджа, будто потеряв интерес к происходящему, стоял неподвижно, разглядывая ликующих защитников родового гнезда, от души веселящихся на стенах. В этот миг он был готов более к удару в спину, нежели к предстоящей схватке. Однако никто из тех, кто стоял рядом, даже руку не положил на кинжал, чтобы напомнить юному бастарду о его воинском долге. Похоже, и сами бароны, и их отряды вовсе не разделяли желания Пипина Геристальского ворваться и покарать «мятежников». Стоя в относительной безопасности, все они с интересом разглядывали попытку хаммари прорваться в старый замок. Вот под широкими, как огромные сковороды, лапами одного из них провалилась замаскированная слоем дерна плетенка, и чудище вдруг осело задней частью в глубоченную яму. Эта неудача вызвала громкий смех по обе стороны крепостных стен. И впрямь забавно было смотреть, как огромная каменная тварь пытается вырваться из западни и нелепо перебирает в воздухе передними лапами, ища в воздухе опору.

В застывшую на месте крупную мишень тут же прицельно выпалили четыре баллисты, три увесистых заточенных бревна, окованные железом, попали точно в цель. Страшилище дрогнуло и, хотя бревна не смогли пробить его панцирь, замерло, оглушенное мощным ударом. В этот миг последнее «оставшееся на ходу» чудовище, с огромной пастью на длинной шее, заметив оплошавшего «соседа», ринулось к нему и с утробным хрюканьем откусило торчащую из ямы голову. Со стены замка послышались веселые поощрительные возгласы и смех.

— Что себе вытворяют эти безмозглые твари? — недовольно морщась от увиденного, себе под нос пробормотал Шарль из Люджа.

Оставшийся в живых хаммари, должно быть, окончательно потеряв охоту лезть на штурм, расположился в непосредственной близости от стен и с хрустом уминал оплошавшего собрата, как, несомненно, сделал бы и в своем родном мире.

— Хороша подмога! — саркастически хмыкнул геристальский бастард и повернулся к хохочущим за его спиной баронам. — Кто-нибудь знает, как остановить эту тварь?

Он хотел еще что-то сказать, гневно оборвать этот нелепый идиотский смех, но слова застряли у него в горле. Вместо этого он вытянул вперед руку, указывая в сторону леса.

— Идиоты! Всем развернуться! Нас атакуют!


Притаившиеся в лесу всадники баронских отрядов с интересом наблюдали происходящее у стен Форантайна. Пожалуй, им не слишком хотелось смертной схватки с вчерашними приятелями, с которыми в былые дни не раз приходилось выступать плечом к плечу и против бургундов, и против алеманов, бить саксов и вот недавно абаров. Да и за пиршественными столами прежде они сиживали немало, и охотились вместе, загоняя дикого вепря или сражая в честном поединке могучего лесного рогоносца… Теперь же, по велению господина, вернее, госпожи, им следовало рубить, не щадя никого. В этакой ситуации — непростое дело!

Лишь только когда на смену отступившим от стен франкским баронам в схватку ринулись хаммари, сторонники Брунгильды решились, наконец, атаковать. Ведь теперь всякому было ясно, что под обличием друзей, соседей, а то и родичей прячутся злые демоны, коварством захватившие тела несчастных грешников. А следовательно, чем скорее будет разрушен сосуд праха и скверны, именуемый телом, тем лучше это для спасения души каждого из этих несчастных.

И потому, стоило небольшому войску Шарля де Люджа увлечься созерцанием нелепого штурма, притаившаяся в лесу кавалерия с боевыми кличами ринулась в схватку, горя желанием помочь старым приятелям избавиться от злого морока, похитившего их сознание. Окрик юного военачальника вернул осаждающих к реальности, но отнюдь не вселил в них боевой дух. Едва заметив нападающих, бароны хлестнули коней, бросаясь врассыпную и оставляя без помощи замешкавшуюся пехоту.

Еще миг, и наметившаяся было стычка переросла бы в беспорядочную сечу, где потерявшие командование, а вместе с ним и разум пешие воины силились бы уберечься от ударов, бросая оружие, и спастись бегством, тщетно пытаясь обогнать боевого коня.

Геристальский бастард успел оценить ситуацию и, сообразив, что атакующих едва ли не треть от численности его отряда, закричал, поднимаясь в стременах:

— Воины, ко мне!

Обретшие надежду на спасение франки бросились к юному командиру. Шарль еще раз поглядел в спины улепетывающих с поля боя соратников, злобно сплюнул и спрыгнул наземь из седла. Меч геристальца покинул ножны, со свистом крутанулся в руке, демонстрируя готовность к бою, быть может, последнему. Осмелевшая от чужой храбрости пехота сомкнула ряды и ощетинилась стеной копий.

— Лучники, стрелы на тетиву! — командовал Шарль, внимательно следя, чтобы всадники не обошли его с флангов и тыла. — Целиться, стрелять наверняка!

Отряд юного полководца свернувшимся ежом медленно пятился в сторону покрывавших отдаленные холмы виноградников, готовясь принять бой на позиции, не позволяющей врагу маневрировать. Бароны, заметив, что брошенная ими пехота вовсе не разбегается в панике, а вполне готова к схватке, устыдились собственной трусости и развернули коней, спеша контратаковать. Столкновение казалось неизбежным, когда вдали послышался глухой накатывающий рокот и земля мелко затряслась, так что испуганные кони обоих воинств рванулись в стороны, желая оказаться подальше от недоброго места.

Брунгильда, наблюдавшая за происходящим с крепостной стены, в негодовании колотила по каменному зубцу кулаком. Схватка, еще недавно казавшаяся безусловно выигранной, превращалась в нелепую сутолоку, где мечущиеся по полю всадники сами толком не понимали, для чего они тут оказались. Еще мгновение назад она не оставляла надежды, что ее бароны обойдут, сомнут пехоту, наскоро собранную племянником, однако теперь надежда рассеялась как дым — за дальним лесом ясно виднелось облако пыли, все ближе подползающее к Форантайну. У каждого, хоть раз в своей жизни ступавшего на поле боя, не вызывало сомнений, что сюда движется войско и, судя по грохоту, уже вполне отчетливо слышимому в замке, отнюдь не только людское.

Последний из оставшихся в живых хаммари, с отчаянным хрустом доедавший своего подраненного собрата, отвлекся, повернул нелепую зубастую голову, увидев мечущихся по полю всадников и, обрадовавшись десерту, ринулся в атаку, размахивая из стороны в сторону огромным зазубренным хвостом.

— Заряжай! — крикнула Брунгильда, прикидывая, долетят ли выпущенные из баллист стрелы до гнусной твари. — Цельте в голову!

Конечно, она понимала, не могла не понимать, что приближение основных сил ее брата, а главное, великого множества хаммари, быстро сведет на нет все заготовленные ею в рукаве козыри. Но сдаваться? — Нет! — этого даже близко не было в ее мыслях. Сейчас больше всего на свете она жаждала предстоящей схватки.

— Заливайте смолу в горшки! Мы покажем этим тварям! — Она сама не ведала, что намеревалась им показать.

В этот самый миг над замком стремительно пронеслась ширококрылая тень, одна, вторая, за ними еще две. Брунгильда задрала голову к синему, в редких облаках, небу.

— Драконы! — не скрывая обуревавшей ее радости, заорала благородная дама и замахала руками, точно демонстрируя крылатым стражам место для посадки. — С нами Бог! Мы спасены!


Глава 25

Когда у тебя на руках все козыри, судьба непременно решает сыграть в шахматы.

Кристофер «Смок» Беллью

Летописцы об этом дне, должно быть, написали так: «Сошлись тогда в широком поле под стенами замка Форантайн невиданные рати. Не было такого впредь и, даст Бог, никогда более подобного не случится. Ибо люди и драконы сражались с иными людьми и мерзкими чудищами, коим даже имени нет, кроме общего прозвания — хаммари».

Но поскольку вышеозначенные летописи затерялись во мгле веков и не дошли до наших дней, ученые-маловеры до сих пор наивно заявляют, что не только хаммари, но и драконов нет и никогда не существовало. Оставим невеждам их убежденность, как пустую кость голодным псам. Нам-то с вами известно, насколько эти умники, сомневающиеся во всем, чего не видно из окна их кабинета, далеки от истины. Куда дальше, чем были хаммари и те, кто пошел вместе с ними в тот роковой день, от ворот замка Форантайн. А потому насколько можно точно и подробно поведаем обо всем, что случилось в необычайный день, вошедший далее не в нашу историю, как День Святого Дагоберта.

Четверо драконов на бреющем полете, широко расправив огромные крылья, пронеслись над крышами Форантайна. Видя радостное возбуждение хозяйки замка, весь остальной гарнизон, хоть и с некоторой опаской глядевший в небо, тоже бурными возгласами приветствовал нежданную подмогу. Когда же вскоре над лесом, скрывавшим от глаз парижский тракт, на горизонте также показалось облако пыли, защитники Форантайна и вовсе с ликованием начали стучать клинками о щиты, демонстрируя буйный восторг. Сам кесарь Дагоберт, покрытый ратной славой в битве с абарами, вел свои войска навстречу вражеским полчищам.

Командовавший неприятельскими ратями Пипин Геристальский также не замедлил по достоинству оценить произошедшие на поле боя изменения. Надежда с ходу всеми силами обрушиться на беззащитный замок, взять его на копье растаяла, как дым. И без того Форантайн был готов к обороне, так что даже с помощью хаммари удалось бы захватить лишь развалины, густо политые кровью. А теперь вдобавок еще эти проклятые драконы и войско юного кесаря…

«Как только он проведал о моих планах?! — надменное лицо вельможи исказила брезгливо-презрительная усмешка. — Ну что ж, много знаний — много печали. — Он посмотрел в синее небо, где, разворачиваясь в линию для атаки, парила четверка драконов. — Конечно, обычному человеку с такими опасными тварями тягаться глупо, но у хаммари к стражам рубежа свои вечные счеты. Пусть же они ими и занимаются. А я, — Пипин, будто намереваясь лично броситься в атаку, вытащил преподнесенную черным господином спату, — я позабочусь о драконьем выродке и его глупых людишках. Мы уничтожим их всех до единого!»

Пипин вскочил на коня и взмахнул клинком, будто отрубая голову невидимому врагу. Сопровождавшие военачальника бароны ответили ему громогласно, но все же без особого энтузиазма. Одно дело рубить соседей и приятелей в спорах за соседний виноградник или охотничьи угодья, и совсем другое — когда в спину тебе дышат чудища, какие и в кошмарном сне не приснятся. Заметив это, Пипин Геристальский поморщился, но продолжал командовать, надеясь собственным примером вдохновить приунывшие войска. Он кивнул одному из пажей:

— Во весь опор скачи к Шарлю, пусть отводит свой отряд. А вы, — он повернулся к стоявшим чуть поодаль соратникам, — разворачивайте отряды широкой дугой, крепите фланги. Драконы — не ваша забота, ваша — люди. И помните, большая часть из них — богатеи с того берега Луары, они слишком любят жизнь, чтобы доблестно сражаться. Возьмите их голыми руками, на каждом из них драгоценностей больше, чем в сокровищнице каждого из вас. Каждый из пленных — это изрядный выкуп! Каждая голова — достойная награда от меня. Вперед, мои славные воины! Я дарю вам всех этих негодяев!

Мы развернем строй между лесом и виноградниками и тем обезопасим фланги. Когда же Дагоберт ударит, ложно отступим в центре, чтобы крылья нашего строя сомкнулись и окружили этого драконьего ублюдка и всех, кто пошел за ним. А потом я возьму Форантайн, — наверняка, увидев, как мы расправились с кесарем, тамошние бароны не пожелают более обнажать мечи за безнадежное дело. Я помилую каждого из них, кто добровольно придет под мои знамена. Все же прочие — не заслуживают жизни! Их завоеванные земли будут розданы победителям.

Последнее заявление вызвало несколько больше оживления среди военачальников. Но все же должного ликования в голосах не слышалось. Тогда раздраженный Пипин выкинул последний козырь:

— Смотрите на моего сына, он еще совсем мальчишка, однако любого из вас научит сражаться с врагом.

Среди баронов прокатилась волна глухого ропота, но, все же опасаясь за свою ратную славу, они начали погонять коней, чтобы поскорее выдвинуть свои отряды на указанные рубежи. Сама по себе позиция была недурна и, если укрепить фланги отрядами лучников, набранных из охотничьих селений, то замысел сражения вполне мог удаться и без всяких хаммари. Прямо сказать, присутствие этих тварей за спиной нервировало франков куда больше, чем подступающий все ближе противник.

Между тем войско кесаря уже вышло из дальнего леса и стало разворачиваться для боя. Пипин досадовал: сейчас у него был несомненный выигрыш во времени и, если бы удалось атаковать Дагоберта еще на марше, победа была бы гарантирована. Однако с таким настроением — кто знает, чем обернется атака? Не побегут ли его соратники, утратив плечо соседа? Не решится ли кто из баронов вовсе перекинуться на сторону кесаря? Лишь только в оборонительном бою, когда за спиной его армии стоят хаммари, когда сами его люди будут повязаны кровью — можно рассчитывать на успех! Конечно, оборона куда менее почтенна, нежели прямой бой, отчаянный натиск сшибки. Но победа оправдает все! Остановить его контратаку будет невозможно! Совершенно невозможно!

Пипин еще раз взглянул на поле недавней схватки. Поредевший, но все еще грозный, отряд Шарля неспешно отступал, чтобы соединиться с его основными силами. Отяжелевший после хорошего обеда хаммари, обляпанный каплями горящей смолы, израненный окованными стрелами баллист, обиженно ревел и щелкал зубастыми челюстями на кромке рва. Ни перепрыгнуть, ни достать врага, спрятавшегося за высокими зубцами крепостной стены, тварь не могла, однако все еще не оставляла безнадежных попыток. Все новые горшки с горящей смолой летели в голову израненного чудовища. Тот разъяренно колотил хвостом по земле, однако даже и не думал отступать. В конце концов, измотанный и подраненный меткими попаданиями, жуткий монстр рухнул в ров, продолжая уже не реветь — подвывать все тише и тише.

Это зрелище не слишком порадовало выстроившееся под знаменем Пипина войско. Заметив это, он заорал:

— Что приуныли? Разве не видите — теперь у нас есть отличный мост под стенами замка! Как только перестанет дергаться, мы перейдем по нему и вытащим мою чертову сестрицу, как занозу из задницы!

Но сказать это было куда легче, чем сделать. Радостные возгласы защитников Форантайна слились в единый гул с боевыми кличами отрядов кесаря. Те строились отчего-то под углом к позициям Пипина, имея на одном фланге замок, другим же упираясь в лес. Они продлевали линию, строясь даже вовсе в перелеске, на дороге к аббатству, явно намереваясь обойти фланг Пипина.

— Ну, ничего, — процедил тот, наблюдая за боевыми приготовлениями кесаря, — сейчас мы посмотрим, кто из нас чего стоит.


«И был в тот день бой и сеча великая, так что земля уже не принимала мертвых, а кровь лилась вешними ручьями. Будто воинство людское сделано было из снега и под ярким солнцем растаяло».

Лис размял плечи и проверил, легко ли выходят стрелы из колчана на боку.

— Ну что, смертнички, покувыркаемся? — недобро процедил он, глядя на строй баронских отрядов с противоположной стороны поля.

Стоявший рядом с ним Дагоберт также не сводил глаз с противника.

— Бароны не спешиваются и стоят рядом со своими отрядами, — будто в пространство бросил он. — Стало быть, до последнего воевать не готовы.

— Это еще почему? — спросила Женя, не успевшая еще скрыться под защиту крепостных стен.

— Они не умеют так ловко сражаться в седле, как ваш сэр Жант, — напомнил юный кесарь. — И кони их значительно хуже. Но если остались в седлах, то, стало быть, готовы, если припечет, бежать с поля боя.

— Пипин этого не видит? — усомнился гарцевавший рядом Бастиан. — Или замышляет какую-нибудь каверзу?

— Вероятно, замышляет. Но скорее всего, надеется на хаммари. Должно быть, хочет связать нас боем, чтобы мы не смогли уйти из-под удара, а потом расплющить. В этом случае как раз очень удобно, если бароны останутся верхом. В нужный момент их можно будет вывести из боя, поскольку вряд ли хаммари в пылу сражения сумеют разобрать, кто на чьей стороне, для них люди с любой стороны — одна и та же еда.

— В таком случае я предлагаю, чтобы драконы пламенем отсекли людей от подпирающих их хаммари, а мы, в свою очередь, постараемся обратить людей Пипина в бегство. Полагаю, хаммари остальное довершат сами.

— Если люди Пипина не станут стрелять в драконов, те не будут атаковать, — с грустью покачал головой кесарь. — Стражи предела не нападают на людей первыми, лишь обороняются.

— Эх, побольше бы их! — глядя на кружащих в воздухе крылатых стражей, вздохнула Женя. — Неужели только четыре осталось?

— Нет. Осталось еще много, но далеко, не один день пути. Другие кланы.

— Неужели твой отец не смог убедить их лететь сюда на помощь?

— Драконы всегда плохо разумеют друг друга. Лишь только глава клана может велеть им что-либо. А каждый из них, узнав, что хаммари прорвались в этот мир, говорит: «Нет никаких гарантий. Раз они прорвались здесь, они могут прорваться в любых других местах. И потому нельзя оставлять без присмотра…» — Кесарь обреченно махнул рукой. — Здесь все, кого удалось собрать в здешних горах.

— Тогда пусть держат хаммари в напряжении. Передай отцу, чтобы не пытался уничтожить кого-либо из этих уродин конкретно. Не нужно ни геройства, ни лишних потерь. Врагу нельзя дать возможности сосредоточиться. Пусть атакуют по очереди с четырех сторон. По кругу зашел, спикировал, огнем пыхнул — и, с переворотом через голову, ушел на новый вираж. А в этот момент следующий атакует с противоположной стороны. Главное, не задерживаться, чтобы этот самый Эйа не успел сообразить, откуда пойдет новая атака. Не повторяться в последовательности, он тоже не дурак. И руки у него, как можно было убедиться, длинные.

— Хорошо, — кивнул Дагоберт, — я передам. А вам бы, — он повернулся к благородной даме Ойген и менестрелю, — лучше до поры до времени оставаться в замке.

— Верно, верно, — поддержал его Лис. — Кесарь дело говорит. Бастиан, — дополнил Лис на канале связи, — когда мы развернем правый фланг и заставим его атаковать нас, сделай так, шобы все, шо может стрелять с этих стен, било как можно прицельней. Нужно посеять в рядах врага панику и погнать их на хаммари. Иначе эти твари нас сомнут.

— И так могут смять, — с горечью констатировал Валет.

— Могут, но если пойдет сутолока, то велик шанс, шо хаммари начнут рвать друг друга. Главное, их стравить между собой. Представь себе дым, огонь, сверху драконы, снизу горящая смола и окованные бревна, а тут еще люди под ногами вертятся, чего-то хотят. Одним словом — обстановка нервозная и совершенно не рабочая. Хаммари от природы невеликого ума, а тут, даст Бог, и вовсе обалдеют. Глядишь, и прокатит.

— А если не прокатит?

— Тогда у нас большие проблемы. Но об этом говорить рано. Как говорит Вальдар: «Я пришел сюда не сражаться, а побеждать».

— Хорошо сказано, но его, увы, здесь нет, — напомнил Бастиан.

— Кстати, — переключаясь на другую тему, продолжил Лис, — шо там наша зафронтовая разведка себе думает? Шо-то я не слышу его вдохновенных причитаний. Карел, жду новостей из зоопарка.

— Вам бы все шуточки, господин инструктор! — возмутился сэр Жант. — А я этих тварей уже видеть не могу.

— Так, суть прочувствованного сообщения понятна и не вызывает возражений. Теперь работаем, штобы и остальные не могли их видеть, ибо уже все! Ты у нас здесь крупнейший спец по монстрам, вот и докладывай: повадки, нравы, брачные обряды. Словом, все, шо поможет избавиться от этих потусторонних гостей.

— Да что докладывать, злыдни, они и есть злыдни, целыми днями между собою грызутся, прерываются только, чтобы пожрать. А последнее время с начала похода их не кормили, так они вообще бросаются на все, что шевелится.

— Ага, а шо не шевелится — расшевелить, прежде чем съесть. Знакомый почерк.

— Очень смешно! — возмутился нурсийский принц. — Вы бы видели, как они на меня посматривают. Если бы не Фрейднур — давно бы сожрали.

— Та ты шо? Кто ж посмеет открыть чавкальник на любимого пупсика божественного отца всего?

— Ну, знаете ли?! — окончательно вознегодовал Карел, услышав на канале связи сдавленный смешок «невесты». — Я тут, между прочим, жизнью рискую!

— Ладно, не злись, не хотел обидеть. Мы все тут жизнью рискуем. Надо как-то мрачняк давить, иначе он нас задавит. Если серьезно, ты сейчас накидал довольно ценную информацию. Не кормили этих тварей ясно для чего — шобы злее были. То есть реально у них есть один лишь тормоз…

— Господин инструктор, вы опять начинаете!

— Блин, Карел, я не тебя имею в виду! Только этот самый Эйа, засевший в нутре Фрейднура, может направить или же остановить своих похмельных зверьков. А потому, дружище, будет для тебя охрененно непростое задание: ты должен отвлечь своего приятеля, заставить его, ну не знаю: кроссворды решать, пиво пить, джигу танцевать, — не важно, лишь бы он подольше не вспоминал о поле боя и не лез сюда со своими идолищами страхолюдными.

— Как это сделать, господин инструктор?

— Прикинь, не имею ни малейшего представления! Но ты должен это сделать. Так шо дерзай и помни, от того, как ты это сделаешь, возможно, зависит наша победа.


Взревели боевые трубы, знаменуя начало боя, призывая воинов завершить последние молитвы, а всех непричастных к кровопролитию спрятаться куда-нибудь, лучше подальше от этих мест. Пипин Геристальский, большую часть жизни проведший в боях с бургундами, саксами и алеманами, хорошо знал воинское ремесло и потому не зря полагал очевидным, что тот, кто овладеет инициативой, тот будет хозяином поля боя. Армия Дагоберта не казалась ему таким уж опасным противником. Все эти южные бароны чересчур привыкли к роскоши, чтобы сражаться с яростью бешеного зверя. Стоит лишь хорошенько надавить…

— Вперед! Вперед! Вперед! — Стуча мечами о щиты, нейстрийцы двинулись в атаку, наконец проникаясь боевым азартом и присматривая себе возможные трофеи, по недоразумению все еще находящиеся в собственности врага. Оставив Шарля командовать резервом, Пипин во главе небольшого отряда всадников ринулся в схватку, намереваясь оттеснить левый фланг противника от виноградников, позволявших скрытно обойти его собственные позиции. Воодушевленная примером военачальника пехота устремилась за ним, тем более что за этими южными ратями трепетал на ветру штандарт кесаря Дагоберта.

В центре и на правом фланге наступление развивалось менее рьяно, более того, очень скоро выяснилось, что засевшие в лесу поселяне-охотники, прикрывавшие фланг, едва завидев приближение людей кесаря, выпустили в небо по стреле и сочли воинскую повинность исполненной. Не давая всадникам даже приблизиться к их боевым порядкам, они стремительным маневром сложили оружие.

— Ну ни фига себе! — издал загадочный боевой клич возглавлявший атаку длинный нурсиец с переносицей, напоминавшей латинскую букву S.

Охотники несколько ошалели от таинственных, похожих на заклинание, слов на незнакомом языке, но еще больше их потрясло то, что вражеский полководец не подумал даже остановиться, чтобы принять капитуляцию. Промчался мимо, крича на свой родной нурсийский манер:

— Вперед, казаки! Круши супостата!

Странный и в то же время вполне недвусмысленный призыв донесся и до Пипина, начавшего было теснить отряды южных баронов.

— Проклятье! — заслышав варварскую нурсийскую речь, процедил он, раскраивая мечом Эйа возникший в поле зрения шлем вместе с чьей-то головой. — Что эта тварь делает у меня на фланге?! — Скомандовав одному из баронов вести отряд дальше, он развернул коня и вместе с несколькими телохранителями помчал назад. — Где эти чертовы хаммари?! — орал он. — Где их подмога? Они что, не видят?..

Конечно же хаммари видели, но сейчас их интересовало другое. Четыре огнедышащих дракона, один за другим, пикировали на бредущих вперед чудищ с разных сторон и, прицельно выпустив струю пламени, резво взмывали к небу, не ввязываясь в схватку. Некоторые хаммари, также обнаружив способности к полету, взмыли на перехват, однако в тактике воздушного боя с драконами им было не сравниться. Стоило одной твари попытаться таранить дракона, как тут же два других, разойдясь, почти крыло в крыло друг с другом хватали каменную тварь зубами и попросту разрывали на части. Затем атаки продолжались. К великому сожалению кесаря и его войска, они были малоэффективны — раскаленные монстры тупо шагали, топча пылающую траву, еще более жуткие в клубах черного дыма. Однако для эффективной атаки другой возможности не было. Смерть Дагоберта-старшего еще была очень свежа в бесконечной памяти драконов.

Но виновник этой гибели, по нелепой и несправедливой инерции все еще звавшийся Фрейднуром, сейчас, похоже, был занят совсем иным делом. Если бы хаммари имели мозги, они бы, пожалуй, озадачились странным поведением вождя: тот вел себя нелепо, а уж как для поля боя, так и вовсе. Оставив в стороне принесенную ему каменную палицу, обломок скалы, он обеими руками то дергал себя за бороду, то запускал пятерню в густую шевелюру, то лупил по спине, приговаривая себе под нос:

— Ты что вытворяешь? Прекрати! Прекрати немедленно!

Лишь те, кто обладал хорошим зрением, могли различить упражнявшегося в экстремальной акробатике Карела зе Страже, то раскачивавшегося на бороде великана, то прятавшегося за его ухом, то съезжавшего вниз на спину по длинным волосам. Он не знал ни страха, ни устали. Весь этот цирк сопровождался болезненными уколами абарского меча. Конечно же, для Эйа, присвоившего тело великана, подобные уколы были не чувствительнее блошиных укусов. Но Фрейднур, все еще сохранявший некоторые права на собственный организм, резко возражал против такого с ним обращения. И потому всячески старался изловить сбрендившего побратима, вздумавшего в столь ответственный час играть в столь нелепые игры.

Между тем Пипин и его телохранители без особого труда прорубились к ждущему приказов резерву.

— Ты что же, не видишь?! — набросился на сына Пипин Геристальский. — Они ж заходят нам в тыл.

— Их слишком мало, чтобы представлять серьезную угрозу.

— Мало? — Полководец развернул коня, будто желая сорвать на нем злость. — Там, где есть Рейнар-нурсиец, мало не бывает! Если для того, чтобы его уничтожить, придется лишиться половины войска, — это все равно будет победой!

— Отец, подумай сам: на левом фланге держит свое знамя кесарь Дагоберт, его основные силы там. Он желает ослабить тебя, связать нелепым боем и, вероятно, погоней основные силы и контратаковать именно здесь. А Рейнар просто отвлекает тебя, водит за нос!

— Ты вздумал учить меня, молокосос? — Пипин заскрежетал зубами. — Вперед, трус! — Он взмахнул мечом, и весь оставленный в резерве отряд ринулся навстречу горстке кавалеристов, ведомых Сергеем.

Лис в полной мере оценил успех задуманной каверзы.

— Хорошо пошло, — усмехнулся он, разворачивая коня. — А теперь — скачки на кубок Дерби. Хочу я посмотреть, как они на своих колхозных клячах догонят моего арабчака. — Всем рассеяться! — скомандовал он. — Сбор по сигналу «тройной крик совы».

Бароны, и прежде уже имевшие дело с диковинным нурсийцем и его манерой вести бой совершенно невероятным образом, не заставили себя упрашивать и стремглав бросились в разные стороны, торопясь укрыться в чаще. А Лис, преследуемый всем резервным отрядом во главе с самим полководцем ради сомнительного удовольствия оторвать ему голову, бросив свою армию, резвым галопом мчал к Сент-Эрженскому аббатству. Погоняя и без того разгоряченного коня, он в кои-то веки молил небеса, чтобы Дагоберт успел воспользоваться паузой и опрокинул выдохшуюся атаку северян, а затем намертво сжал нейстрийских баронов в «объятиях». План был авантюрен, но все же неплох и при удаче обещал успех. Однако небеса в этот день оказались глуховаты к молитвам, а может, попросту не понимали «нурсийской» речи.

Именно в этот момент Фрейднур исхитрился поймать Карела и с криком «Отстань!» недовольно отбросил его прочь. Нурсийский принц ясным соколом пролетел метров двадцать и рухнул аккурат на увешанный алыми сладкими гроздьями куст. Виноградные лозы сдержали его полет. Однако сознание, должно быть, продолжало лететь и потому оставило бедного сэра Жанта.

И тут же, обретя четкое руководство, хаммари пошли в атаку.


Глава 26

Если ты все сделал правильно, это вовсе не значит, что все будет хорошо.

Алессандро Фарнезе, герцог Пармский

Подломленные деревья рухнули поперек дороги, заставляя быстроногого скакуна вздыбиться и возмущенно заржать. Пожалуй, ни один из франкских баронов в этот миг не удержался бы в седле. Однако Сергей был прирожденным наездником. Он прильнул к конской холке, заставил скакуна повернуться, закончить пируэт, и погнал его, не разбирая пути, через лес. Впрочем, тому уже не нужны были ни шпоры, ни удила: то, что брело из лесу вслед арабчаку, заставляло резвого коня мчать куда быстрей, чем тот сам от себя ожидал. Заметив сей маневр, Пипин велел своему воинству идти наперерез, мысленно хваля себя за то, что загодя водил коней на водопой невдалеке от стойбища хаммари. Гнусные порождения алкогольного бреда творческих сил природы, как и прежде, не нравились благородным животным, но попривыкнуть к ним они все же успели.

Рейнар-нурсиец, продравшись сквозь подлесок, выскочил на огромное поле у стен Форантайна и тут же осознал, что западня вот-вот захлопнется. Впереди, ожидая приказа, разворачивались всадники Пипина Геристальского, позади, круша все на своем пути, брело мрачное страшилище, напоминающее пещерного медведя с шипастым хребтом и скорпионьим хвостом.

— Ну, все, слезай, приехали, — затравленно прошептал Лис, оглядываясь по сторонам. — Проверка билетов. — Он поискал глазами Пипина, намереваясь хоть напоследок послать ему стрелу, однако тот держался вдали, желая вдосталь полюбоваться картиной гибели или пленения заклятого врага. — Ладно, пропадать, так с музыкой!

И музыка грянула. Не то чтобы вагнеровский «Полет валькирий», но все же громкая и яростная. Небеса распахнулись, будто кто-то открыл в них потайную калитку. Оттуда, из кипящих хмельным весельем недр Асгарда, раздалось нестройное грубое пение, слабо напоминающее ангельское, сопровождаемое звуками рогов и волынок, уж подавно не претендующих состязаться в нежности с арфами божьих вестников. Но бредущие в атаку хаммари замерли, и тотчас словно черная молния хлестнула поперек небосклона. В гущу атакующих чудовищ ворвался, будто охваченный пламенем, всадник на черном, как антрацит, сияющем коне. Меч в его руке пламенным бичом рассекал огромные туши мерзких тварей, словно не оживший камень был перед ним, а свернутые в рулон циновки для испытания клинка. Вояки Шарля из Люджа, быстро сообразив, что спрятать резерв посреди ясного неба — затея, доступная не всякому, не желая разделить участь разрубленных чудищ, без лишних слов поворотили коней.

— Вальдар?! — не веря себе, прошептал Лис. — Что за ерунда? — Он тряхнул головой, наваждение не исчезало. — Вальдар! — заорал он.

— Сейчас, — послышалось в ответ, — не отвлекай!

Легендарный меч Катгабайл, некогда принадлежавший воинственному асу Тюру, вращался в его руке со скоростью лопастей вертолета, стремительно обрушиваясь то на одно, то на другое чудовище.

— Ты откуда тут? — не унимался Лис.

— Дурацкий вопрос — из Валгаллы!

— Но как?

— Тихо, не шуми, я на охоте! Убедил одну валькирию, что каждый день истреблять одних и тех же кабанов, медведей и прочих волков — неспортивно.

— Да, ты всегда умел убеждать женщин!

— Не затрагиваем эту тему. — Молниеносный клинок вонзился в пасть очередного хаммари, провернулся там, на взмахе разваливая чудище пополам.

— Надолго сюда?

— На мгновение. Не мог тебя оставить без подмоги. Так что уходи поскорей. Что вы тут вообще затеяли?

— Это не мы.

Небеса вновь разверзлись, и по ту сторону небесной тверди послышался яростный стук копыт, лай собак и громогласный заунывный рог дикой охоты.

— Все, я возвращаюсь, нельзя обижать добрую женщину. Скачи быстрей в замок.

Сияющий черный конь и его всадник исчезли столь же внезапно, как и появились. А Лис пришпорил коня к воротам Форантайна, сопровождаемый недоуменными, но почтительными взглядами недавних преследователей.

— Что это было, отец? — наконец выдавил Шарль из Люджа.

— Понятия не имею. Какая разница? За ним! — Пипин хлестнул коня, желая возобновить погоню.

— Нет, отец! — Шарль схватил его скакуна за уздечку. — Ты что же, не видел? Небо на его стороне.

— Какая нам разница?!

— Большая. — Геристальский бастард изменился в лице и проговорил медленно, словно опасаясь, что Пипин не вполне понимает его: — На его стороне небо. Оно послало на помощь воина с мечом огненным. Это знак! Особый знак! Такой подается не всякому. А на нашей стороне — мерзкие твари из адской бездны?! Остановись, мой дорогой отец. Дальше — ни шагу.

— Да как ты смеешь, ублюдок! — Пипин оттолкнул сына, попытался выхватить из ножен кинжал, но чуть замешкался, нащупывая рукоять.

Абарский меч с размаху, плашмя опустился на затылок бывшего майордома. Опостылевший мир ярко вспыхнул у того перед глазами, и он обмяк в седле, теряя сознание. Шарль из Люджа поднялся в стременах.

— Теперь здесь командую я! Все, кто недоволен… — Он готов был вызвать любого на смертный бой, свято веруя, что небеса даруют ему победу.

Но то ли вышняя синь не желала больше кровопролития, то ли сами бароны рады были воспользоваться подвернувшимся случаем, желающих оспаривать верховенство юного геристальца не нашлось. Поодиночке и отрядами нейстрийцы стремительно покидали поле боя, спеша оказаться подальше от этого недоброго места. Немногие из них шли сейчас к Шарлю, да и те, что смыкали вкруг него ряды, опасливо поглядывали на обвисшего в седле Пипина, стараясь угадать его дальнейшую участь. Но каждый из ступивших в этот час под знамя геристальского бастарда неведомым чутьем понимал, что перед ними больше не тень отца, не побочный отпрыск, довольствующийся милостью господина, а великий, хотя еще и очень молодой, воин.

О да, это было необычное сражение. Пожалуй, в этом месте летописец, не найдя должных слов, пожалуй, стал бы от напряжения грызть перо, соображая, как лучше описать все то, что происходило дальше. Никогда еще в истории войско противника не начинало вдруг разбредаться прямо во время сражения. Заметив это, кесарь Дагоберт приказал своему отряду, не ломая предписанного Лисом строя, оттянуться назад и не мешать противнику, внезапно утратившему интерес к только-только закипавшей битве. Некоторые из баронов государыни недоумевали, отчего вдруг не ведется преследование, но открыто выступать против воли победителя абаров не решался никто. Тем более, на место прежней людской армии, проламывая широкие просеки в лесу, на поле битвы выступало новое — войско хаммари. Оно было изрядно потрепано драконами и налетом странного небесного всадника. Однако не осознававшие собственных утрат, мало что знавшие о боли и привязанностях, каменные твари безостановочно лезли вперед.

В этот-то миг тихо роптавшие бароны уразумели мудрость юного Дагоберта. Ведь стоило им броситься в погоню, и они нос к носу бы столкнулись с кровожадными чудищами. Сейчас хаммари, не сдерживаемые более ничем, просто шли через отступающее войско, с явным удовольствием втаптывая в землю одних, выбивая из седел других, отправляя в пасть третьих и заставляя всех прочих броситься в паническое бегство.

Кесарь поглядел в небо. Изможденные драконы, тяжело взмахивая крыльями, уходили в сторону Парижа. Их сила была огромна, невообразимо больше, нежели человеческая, однако и она имела границы. Крутить небесную карусель они больше не могли, а продолжать в таком состоянии значило без толку обречь себя на гибель.

— Что нам делать? — спросил юный венценосец у крылатого отца, медленно пролетающего над его головой. — Ни копья, ни стрелы, ни топоры не возьмут этих тварей. Да и мечи годятся лишь для ближнего боя. А вступать с хаммари в схватку глаза в глаза — затея не из лучших. Конечно же, часть из них мы сразим, но останется ли кто-либо жив из нашего войска?

— Уходи в замок, — посоветовал старший Дагоберт, едва шевеля отяжелевшими крыльями. — Держитесь там, мы скоро вернемся.

— А если они разом полезут на штурм, отец? Ведь тогда замок станет нам западней.

— Если не можешь срубить дуб — обруби его корни, тогда он упадет сам.

Юный кесарь хотел было вознегодовать, драконья манера говорить иносказаниями могла вывести из себя кого угодно, даже иного дракона. Однако сейчас ему было не до того — через все поле к Дагоберту скакал Шарль из Люджа, сопровождаемый конными воинами и пехотой, то ли бегущей следом, то ли улепетывающей от хаммари. Дагоберт хотел было приказать баронам приготовиться к новой схватке, но в последний миг поднял руку, останавливая своих храбрецов.

Шарль из Люджа приблизился на безопасное расстояние, отсалютовал мечом, как подобает отдавать почести государю, и начал скороговоркой:

— Прошу тебя, о великий кесарь, принять меня и людей моих под свои знамена. Божьим светом, оружием и конем, всей жизнью клянусь служить тебе верой и правдой. Не держи зла на меня и отца моего. Не по своей воле, но по вражьему наущению ополчился он на тебя и в болезненном помутнении рассудка не ведал, что творит. Я же лишь так мог выведать и пресечь умысел его. Никогда я не желал этого кровопролития, свидетелем тому — Рейнар-нурсиец.

Дагоберт смотрел на молодого воина не отрываясь, видя, что тот лукавит, но вполне искренен, присягая в этот момент. Да уж, искренен, ежели вместо бегства предпочел сражение, быть может, последнее.

— Хорошо, — наконец кивнул Дагоберт, — принимаю тебя и людей твоих под руку свою. А сейчас мы отступаем в замок и будем его удерживать, сколько понадобится, до той поры, когда к нам доберется подмога. Или до того мига, когда последний из нас испустит дух.


В воротах Форантайна открылась небольшая калитка. Лис, соскочив с коня, вбежал в крепостной двор. Вслед за ним дежурившие под сводами надвратной башни воины быстро завели коня, все еще бьющегося в истерике от пережитого. Женя бросилась на шею Сергею, не замечая никого вокруг и не желая ни о ком думать или считаться с чьим бы то ни было мнением.

— Это было просто… невероятно!

— Та не то слово, — выдохнул Лис, как так и надо, притягивая к себе девушку. — Жалко, шо у Вальдара опять дела были, а то б мы сейчас такого шороху навели!

— Это что же, был тот самый Вальдар Камдил?

— Тю, а по-твоему кто, Дед Мороз без Снегурки? Санта Клаус на шести оленях сразу?

— Но как же? — благородная дама Ойген попыталась чуть отстраниться. — Почему же он… — она подыскивала слова, — умчался?

— Ты не знаешь Камдила. У него там какая-то женщина. Короче, ему не до войны. Да и вобще, шо мы, всем гамузом не сделаем того, шо он один?

— Они подступают! — донеслось с башни.

А вслед за этим по ту сторону крепостных стен послышался резкий приказ кесаря:

— Открыть ворота!

Стражники с нерешительностью оглянулись на Лиса так, будто именно он должен был отдавать здесь команды.

— Вы шо, долбуки, офонарели совсем? А ну, открывайте ворота!

— Но хаммари совсем близко!

— А я еще ближе. Порублю в капусту! Открывайте ворота! Бастиан, — находя взглядом Валета, стоявшего на стене у одной из баллист, заорал Сергей, — а ну-ка плесни этим камнемордым смолы побольше! Заделай им по глазам!

Он с силой навалился на одну из тяжеленных, окованных железными полосами, створок, освобождая въезд, и солдаты потоком начали вливаться во двор замка.

— Так, не зеваем, не расслабляемся! Лучники, на стены! — командовал Лис. — Стрелы обматывать паклей, зажигать и бить точно по глазам. Не злите животин, пусть умрут довольными! Ау, государь, я не понял, вы шо там стали, как засватанный? — Сергей увидел спешившегося Дагоберта, замершего по ту сторону ворот. Рядом с ним в непринужденной позе, опираясь на меч, стоял Шарль из Люджа. — Парни, вы там в гляделки играете? Совсем обалдели?!

— Когда пройдут мои люди, пройду и я, — очень спокойно ответил Дагоберт.

— Я не оставлю государя одного в минуту опасности, — в такт ему вторил геристалец.

— Ну, с этим-то как раз понятно — вздымайся выше, наш грозный Молот. Но за вас, августейший, мне почтенная ваша маменька выест мозг без ножа и вилки.

Его слова не произвели на юношей ни малейшего впечатления. Уж во всяком случае, они так и продолжали стоять, пропуская в крепость бегущих вояк.

— Короче, величество, не дури! — Лис попытался схватить божьего помазанника в охапку, но тот гневно сбросил его руки.

— Ты не смеешь прикасаться ко мне!

— Блин горелый! — с досадой выдохнул Сергей. — Шарль, а ты как, тоже будешь ждать, пока какая-нибудь тварь размажет тебя о стену?

— Уж как придется. Но для того, чтобы хаммари дотянулись до кесаря, им придется сначала убить меня.

— Красавцы! — обескураженно всплеснул руками Сергей. Он стал на пути воинства и заорал что было мочи: — А ну все к чертовой матери валите в лес! Сидите тихо и ждите сигнала. Замок вам шо — бочка бездонная?! Давайте, быстро, не задерживайте движение!

Дагоберт кивнул, подтверждая озвученное решение своего военачальника.

— А теперь, парни, антракт. Запираемся и веселимся до последнего патрона. Ну, в смысле, заряда.


За свою многовековую историю Форантайн не знал такой осады. Да и вряд ли даже в совсем давние римские времена, когда боги Олимпа, склочничая, постоянно норовили втянуть в свои разборки несчастных смертных, жители этого дивного места могли себе представить такое. Бездна Тартара изверглась, вывернулась наизнанку, и все ее чудища теперь гурьбою лезли на стены. Конечно, тяжелые стрелы баллист, горящая смола и увесистые камни требюше то и дело калечили мерзких тварей, сносили их с кромки рва, а то и вовсе сваливали замертво. Однако же остановить наступающих защитникам Форантайна было не под силу.

Вот один из хаммари, огромный шар с длиннющими руками и зубастой пастью в полголовы, вкатился на вал, резко выстрелил лапами-крючьями, подобными стрекательным нитям, и намертво зацепился за крепостные зубцы. Еще мгновение, и этот «колобок» влетел бы в крепостной двор или проломил стену, грохнув об нее своей увесистой каменной тушей. Не окажись рядом Лис и Шарль из Люджа, дело могло принять нежелательный оборот. Но они были на месте. Мечи их заработали со скоростью ножа в хлеборезке, и лишившееся абордажных крючьев чудовище, оскалившись от ярости и боли, скатилось вниз с вала.

— Вот это зубки! — процедил Сергей, обтирая меч. — Дантисты нервно плачут в углу.

— Да, зубы что надо, — согласился Бастиан, наводивший баллисту на следующего страхолюдного монстра. — Стоп! — он недоуменно оглянулся на Лиса. — Зубы дракона, Медея…

— Валет, ты часом не спятил от напряга? — встревожился инструктор.

— Нет, нет, все нормально. — На лице Бастиана заиграла улыбка, он быстро оглянулся, ища взглядом хозяйку замка. Та усердствовала у требюше. — Госпожа Брунгильда, у вас есть коровьи туши?

— Конечно, есть! — загружая в короб увесистые камни, крикнула в ответ хозяйка крепости. — Я же готовилась к осаде.

— Оставьте камни в покое, кидайте в хаммари коровьи туши.

— Ты что, с ума там сошел? С чего бы это мне делиться продовольствием с врагом? Неизвестно, сколько нам еще сидеть тут в осаде.

— Если не будете кидать — то недолго. К вечеру нас сомнут.

— Бастиан, — Лис положил руку на плечо боевого товарища, — ты, может быть, все-таки объяснишь? Сегодня у нас какой-то праздник, или мы основали благотворительную Армию Спасения хаммари? Так эти твари не проникнутся…

— Да все просто. Карел же говорил, что их давно не кормили. А еще до того — что их Пипин кормил забитыми коровами. Должен был выработаться условный рефлекс.

— То есть…

— Брунгильда, коров на требюше!

И снова летописец замялся бы, прежде чем начать очередную строку повествования. Ибо как рассказать потомкам о забитых коровах, летящих во вражеский строй? Уж лучше списать невиданную свару под стенами замка, без оглядки на исход боя устроенную оголодавшими чудищами, на действия ангелов Господних. Тем более что одного из них, на вороном коне, с огненным мечом, едва ли не все сражавшиеся видели своими глазами.

Конечно, менестрели, для которых все, что происходит в мире, свершается ради прекрасных дам и благодаря их томным взглядам, нашли бы иную версию. Но единственный из них, присутствовавший в этот момент в стенах Форантайна, был занят совсем другим. Он наводил баллисту на катающийся по полю клубок разъяренных каменных тварей и одну за другой посылал окованные железом толстенные стрелы в бессмысленное ревущее кодло.

— А кстати, о поставках информации. — Лис оглянулся, ища глазами Женю. — Ты с женихом своим давно разговаривала?

Девушка посмотрела на него как-то странно и сказала негромко:

— Сейчас разговариваю.

Лис невольно поперхнулся.

— Это вот что ты сейчас имеешь в виду?

— В данный момент пытаюсь достучаться… — не сводя гипнотического взора с «боевого товарища», пояснила она. — Но, если ты говоришь о Кареле, у него связь работает, то есть жив, но сам он не откликается.

— Хреново, — отозвался Лис.

— Конечно, хреново, — с печальным вздохом согласилась Женя и вдруг замерла, глядя за крепостную стену. — Но во-он то намного хреновей.

Лис оглянулся. Из леса, возвышаясь над самыми высокими вершинами деревьев, шел Фрейднур. Шел неспешно, будто собираясь вдоволь поразвлечься в объятой ужасом крепости, прежде чем сровнять ее с землей. Лицо его было почти черно какой-то пепельно-тусклой чернотой, поглощающей свет.

Со стены все уже увидели мрачного великана, опирающегося, словно на посох, на обломок каменной скалы. И обстрел вдруг сам собой прекратился. Крики ликования стихли, и только рычание, вой и стоны передравшихся за еду тварей нарушали тишину. Впрочем, изрядно нарушали. Однако еще миг, Фрейднур выступил из леса, рявкнул на своих жутких шавок, и хаммари стихли, опасаясь даже поскуливать от боли.

— Да, — прошептал Лис, глядя на то, что выросло из десятого сына Зигмунда, — такого коровами не закидаешь. У кого есть какие предложения?

Женя задумчиво поглядела на гиганта.

— Сережа, как думаешь, за сколько он так до замка дойдет?

— Ну, этак, вразвалочку, минут за пять.

— Ну, если за пять, то я успею.

Она метнулась вниз по лестнице.

— Ты шо задумала, Тимуровна?! — забыв о средстве закрытой связи, заорал Лис.

Женя не ответила, но спустя минуту она уже вновь была на боевой галерее с увесистым фолиантом в руках.

— На, держи. Открывай.

— Да ты охренела. Крыша съедет!

Благородная дама Ойген поглядела на Рейнара, и он замолчал.

— Договорюсь, — процедила она, уже всматриваясь в темные провалы проступающих в золотом блеске глаз.

— Ты опять здесь?! Что тебе надо, смертная? Или тебе было мало раз увидеть меня? — отдалось в голове Жени. Лик, одновременно прекрасный и грозный, алмазной ночью возник перед ней. Мириады звезд лучились, ослепляя.

Но Женя смотрела не отрываясь, будто играла в гляделки с древним божеством.

— Я пришла за тобой.

— Ты? Пришла? За мной? Ничего глупее я не слышала!

— Пусть так. Ты ушла от него?

— От кого?

— Ты же богиня, прекрасно знаешь!

— Может быть, и знаю. Что с того?

— Он тоскует, творит невесть что. Должно быть, хочет привлечь твое внимание.

— Это что же, правда?

— Правдивее быть не может.

— Но как же это его: «Мощь волн и немощь света, ничто не соединит их. Моя Луна лишь отражается в его воде, и ничего более»?

— Луна руководит приливами, — желая хоть что-то ответить более или менее впопад, уверенно и весомо произнесла Женечка.

— Да, это так. — Жене показалось, что Олх улыбнулась. — Хорошо, если он это понял. Но как же я явлюсь ему?

— Возьми меня.

— Ты не боишься?

— Нет. Если бы ты хотела мне зла, ничто бы уже не спасло меня.

— Это правда. Этот твой медальон, — Женя почувствовала, как подарок Брунгильды вдруг запульсировал у нее на груди, — это всего лишь баловство. Но ты права, идем.

— Идем. — И благородная дама Ойген шагнула со стены.

Вот здесь бы летописец растекся соловьем, ибо как иначе рассказать, что одна из придворных дам матушки кесаря, мадам Гизеллы, вдруг сама собой перенеслась во чисто поле и зашагала прямо к великану, недовольно расталкивая осевших на задние лапы хаммари.

— Ты что это удумал?!

Великан поглядел на Ойген внезапно потеплевшим взглядом.

— Как же я долго искал тебя!

Оставим же летописцу его соловьиные трели об ангелах, спасших Форантайн. Они невесть для чего приняли вид драконов и вскоре, явившись, меланхолично истребили топчущуюся под стенами израненную нечисть, а затем, как положено ангелам, умчались в лазурную высь.

Чуть позже, но в тот же день к месту затихавшего сражения прибыл великий казначей, достопочтенный Элигий, с огромным, изукрашенным золотом и каменьями напрестольным крестом, присланным государю его святейшеством в знак признания его христианнейшим кесарем. И, убоявшись этого креста, все твари адской бездны во главе со своим ужасным предводителем развеялись в прах. С казначеем прибыли и свежие парижские вести: по заверению достопочтенного Элигия, кардинал Гвидо оказался скрытым абаром и, не вынеся разоблачения, совершил тягчайший для всякого христианина грех — наложил на себя руки. Нынче его секретарь шлет благословение победителю и заверение его святейшества о скорейшем благополучном завершении канонизации блаженного Дагоберта.

А великан… Конечно же, всякий читающий летописи непременно спросит, куда же подевался великан? Ученый грамотей, изведший уйму перьев и чернил для увековеченья этой истории, стыдливо умалчивает о том. Говорит лишь, что он растаял, будто марево, сведенный на нет небесным очарованием ангела божьего, принявшего образ благородной нурсийской дамы Ойген. Но, впрочем, что же еще он мог сказать?

На деле все было немного по-другому. Женя склонилась над потерявшим сознание Фрейднуром и трясла его за плечо.

— Эй, ты жив?

Тот, наконец, открыл глаза и густо покраснел, осознав, что наг, подобно всеобщему прародителю Адаму.

— Почему я голый?

— Тому были причины, — уклончиво ответила благородная дама Ойген.

Могучий бородач, не вдаваясь в дальнейшие расспросы, прикрылся, как мог, затем огляделся в недоумении и задал сразу два вопроса:

— Где сэр Жант и почему здесь Форантайн?

— Форантайн здесь, потому что всегда тут стоял. А вот сэра Жанта еще нужно отыскать. Так что пойдем…


Никто не видел, откуда взялся на боевой галерее человек в монашеском одеянии. Увлеченные зрелищем небывалой, сокрушительной победы, защитники Форантайна самозабвенно орали, благодаря небеса за содействие и сохраненную жизнь. Если даже кто-то и увидел скромного клирика, наверняка счел его местным капелланом. Или не местным — какая разница в такой-то момент?! Раздавая благословения, монах подошел к командующему, откинул на спину капюшон и, положив руку на плечо Сергея, проговорил:

— Так и быть, в Париж можете не возвращаться. Все на месте? Снимайте обручи связи. Испытание окончено.


Эпилог

На свалке истории чистых рук не сыщешь.

Аббат Жозе Фариа

Публика в зале рукоплескала оперативникам. Те, пытаясь уразуметь, в чем дело, ошалело глядели на собравшихся, пожалуй, с куда большим недоумением, чем совсем недавно на атакующих хаммари.

— А что, собственно говоря, происходит? — Лис оглянулся, посмотрел на лорда Баренса, стоявшего чуть позади. — Где камера перехода? У нас тут прорыв технологий образовался? Вообще, что за цветы и речи?

— Конечно, цветы и речи! — улыбнулся лорд Джордж. — Вы же первые, кто прошел через «Полигон». Вспомни, я говорил в самом начале, что тебе дают кадетов, новичков, зеленых, как трава на лужайке для гольфа. Неужели ты мог подумать, что Институт так запросто отправит их в Темные Века практически на верную гибель? Конечно, нужна была практика. Своеобразная, можно так выразиться, страховка. Но должен официально заявить, вы держались прекрасно! Браво! Мы смотрели записи с обручей наблюдения — отменная работа. Особенно в конце вы были выше всяких похвал.

— Погоди, то есть ты хочешь сказать, шо весь этот цирк с конями, вся эта долбаная хренотень, все эти ублюдочные хаммари — это было понарошку, мираж, галлюцинация?! — Лис скрипнул зубами и схватил старого приятеля за грудки. — Мы вам шо, кролики подопытные?!

— Сергей, держи себя в руках. — Лорд Баренс отработанным, почти незаметным движением отодвинулся на корректное расстояние. — На нас смотрят.

— Да мне плевать, кто на нас смотрит и что скажет! — Он вдруг осекся и помрачнел еще больше. — Погоди-ка, насчет смотрят… Камдил — это тоже ваши штучки? Забавная программка, какая-то голограмма, чисто на поржать?!

— В каком смысле Камдил? — напрягся лорд Баренс, недоуменно оглядываясь на ученых мужей, сидящих за столом, уставленным мониторами. — Ты ничего не путаешь?

— В самом что ни на есть осмысленном смысле! Я никогда ничего не путаю. Не держи меня за дурака! Мне не веришь, спроси у Бастиана или Жени — они его своими глазами видели.

— В записях ничего подобного нет. Должно быть, это какая-то странная массовая галлюцинация, психическое отклонение. Но ты не волнуйся, мы разберемся.

— Вот это круто! — Глаза Лиса недобро блеснули и кулаки сжались. — Вот психом меня тут еще не называли. Ай, спасибо, мозгоправы!

— Не волнуйся. Никто не утверждает, что ты…

— А у меня тут дудка осталась, — словно в никуда, тихо проговорил Карел зе Страже. — Думаю, что это такое в сапоге жмет, а это дудка. Мне ее Баляр сделал, чтоб я его волчью стаю, когда нужно, мог вызвать. — Могучий богемец задумчиво поглядел на бесполезный сувенир и покрутил палочку с семью дырочками в пальцах, не зная, к чему ее теперь применить. — Надо же, я думал, она потерялась, а она вот, в сапоге. — Он поднес флейту к губам.

Глаза лорда Баренса заметно расширились, он торопливо поднял руку в останавливающем жесте.

— Не надо!


Оглавление

  • Пролог
  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 14
  • Глава 15
  • Глава 16
  • Глава 17
  • Глава 18
  • Глава 19
  • Глава 20
  • Глава 21
  • Глава 22
  • Глава 23
  • Глава 24
  • Глава 25
  • Глава 26
  • Эпилог
  • X