Владимир Александрович Торин - Тантамареска

Тантамареска   (скачать) - Владимир Александрович Торин

Владимир Торин
Амальгама 2. Тантамареска

© Торин В.А., 2017

© ООО «Издательство «Вече». 2017

* * *

Среди размышлений о ночных видениях, когда сон находит на людей, объял меня ужас и трепет и потряс все кости мои. И прошел дух надо мною; дыбом встали волосы на мне. Он стал, – но я не распознал вида его, – только облик был перед глазами моими; тихое веяние, – и я слышу голос: человек праведнее ли Бога? и муж чище ли Творца своего?

Иов. 4:13–17

Петр же и бывшие с ним, отягчены были сном.

Лк. 9:32
Я верю в ангелов,
Во всем, что меня окружает, я вижу хорошее.
Я верю в ангелов,
И когда я понимаю, что пробил мой час,
Я могу идти против течения – ведь у меня есть мечта!
ABBA, I have a dream


Глава I. Стрельба на автостраде

Пули щелкнули по железной стойке путевого указателя, продырявили в двух местах белую надпись «Венеция» на зеленом фоне большого дорожного щита и звонко вынесли правое зеркало заднего вида, оставив пустой закругленную четырехугольную рамку, как бывает с очками, если вдруг из оправы выпадает стеклышко. Глафира, пригнувшись, постаралась слиться с пленником и с мотоциклом в единое целое и до отказа провернула рукоятку газа. Мотоцикл взревел, вздыбился и помчался вперед с удвоенной мощью.

Выжать из мотоцикла максимум мешал пленник, которого девушка захватила в Гаэте. Сейчас он без сознания лежал поперек бензобака. Глафира прижимала его к мотоциклу коленями и иногда подправляла левой рукой, чтобы не сползал. Пленника терять было нельзя, его надо обязательно доставить сегодня ночью во Дворец дожей на заседание Совета Десяти, и это поручение лишало Глафиру свободы маневра.

Уцелевшее левое зеркало заднего вида безжалостно констатировало: черный джип, который она заметила еще во Флоренции, опять приближался. Из окна джипа показались угловатые очертания автомата Калашникова, из ствола полыхнуло ярким рыжим пламенем.

Теперь спасло то, что дорога резко нырнула вниз. Глафира почувствовала, как всего в нескольких сантиметрах над ее головой просвистела смертоносная очередь.

Глафира была одета в черный кожаный обтягивающий комбинезон, черные перчатки с раструбами, высокие черные кожаные ботинки, черный плащ. Плащ! Ну, конечно! Глафира замедлила сумасшедший бег мотоцикла, хладнокровно дождалась приближения джипа и, как только ствол Калашникова в очередной раз показался из окна, развязала тесемки, державшие плащ. Подхваченный встречным ветром, плащ широко распахнулся и залепил лобовое стекло машины преследователей.

Глафира опять вздыбила мотоцикл и на бешеной скорости понеслась по пустой автостраде, рассекая залитый ярким желтым цветом летний итальянский пейзаж, мгновенно уходя в точку за далекий подрагивающий горизонт. Преследователи вынуждены были остановиться: плащ плотно прилип к лобовому стеклу. Выскочивший из машины человек, судя по одеянию, монах, держал в одной руке совсем не подходивший ему по сану автомат Калашникова. На плечах монаха тоже был плащ – какого-то странного средневекового покроя, серого цвета и с большим белым крестом на спине. Крест оказался необычным: длинная вертикальная полоса и короткая поперечная, расположенная в самом низу, делали этот крест как будто перевернутым. Мужчина, чертыхаясь, сорвал плащ Глафиры (тот зацепился за дворники), бросил его на обочину и быстро прыгнул обратно в машину, громко хлопнув дверцей.

Взревел мотор, и джип опять пустился в погоню за юркой мотоциклисткой. Он нагнал свою жертву уже под самой Венецией. Расстояние между джипом и мотоциклом стало стремительно сокращаться.

Глафира видела преследователей в уцелевшее зеркало заднего вида и понимала, что в этот раз бой принимать все-таки придется. Она резким разворотом затормозила, оставив на блестящем асфальте автострады черный полукруг, поставила мотоцикл на подножку, поправила лежащего без сознания пленника. Потом спешилась, достала из сумки пистолет, хладнокровно выпрямилась и сделала несколько шагов навстречу приближающемуся джипу.

Из окон машины высунулись несколько монахов, вооруженных автоматами. Глафира подняла пистолет и, стараясь не сбивать дыхание, аккуратно прицелилась в водителя.

Время, казалось, замерло в эти секунды. Залитая рассветным солнцем дорога, девушка с пистолетом, направленным на стремительно приближающийся к ней автомобиль, и трое автоматчиков, высунувшиеся из его окон, крепко сжавшие в руках оружие, чтобы было удобнее стрелять на ходу.

Откуда на дороге появился еще один персонаж, никто не заметил. Сгорбленный седой белобородый старичок в белой сутане, казалось, вообще не мог быстро передвигаться и ходил прихрамывая. Однако каким-то неимоверным образом он оказался на линии огня, между девушкой и автомобилем.

В тот момент, когда стало понятно, что стрельба начнется прямо сейчас, а автомобиль неминуемо собьет белобородого старичка, тот поднял вверх руки и прокричал что-то в небо.

В полной тишине сверкнула яркая вспышка, заставившая всех зажмуриться.

Александр Павлович выждал несколько секунд и решительно открыл глаза. Он понял, что все дело – в неплотно прикрытой бархатной шторе. Яркая полоска света от утреннего солнца пробилась сквозь тяжелую портьеру и упала ему на лицо.

Он встал с кровати, отдернул штору и посмотрел в окно. Париж просыпался. Лениво катились повозки по улице Фобур-Сент-Оноре в сторону рынка, спешили по своим делам какие-то женщины с большими корзинами, стояли бивуаком русские гренадеры, греясь у костра, разожженного прямо на бульваре. Судя по тому, что все деревья на бульваре вид имели довольно куцый и жалкий, становилось понятно, откуда, собственно, солдаты брали дрова для костра. Где-то совсем недалеко, у парадного входа в Елисейский дворец, лениво препирались между собой караульные лейб-гвардии Казачьего полка – личного конвоя императора.

Собственно, мысль о том, чтобы русский корпус стал лагерем в самом центре Парижа, прямо на Елисейских полях, принадлежала Александру I. Справедливо посчитав, что только таким образом можно будет контролировать передвижение победителей по городу и пресечь возможное мародерство, он приказал разбивать бивуаки на основных бульварах, Елисейских Полях и площади Конкорд. Французы сначала боялись странных бородатых воинов, а потом привыкли, и Париж зажил обычной жизнью.

Особый успех у парижанок имели казаки, купавшие своих коней в Сене. Загорелые мускулистые воины направлялись к гранитной набережной так же, как они привыкли это делать у себя на Дону – в исподнем или вообще голышом. Парижские дамы обычно собирались на другом берегу и, демонстративно зажимая нос, внимательно следили за мельканием голых спин в темной воде. Все спуски к Сене были организованы таким образом, чтобы туда спокойно можно было подъехать на лошади. Казакам это нравилось. Дамам тоже.

Бывали и курьезы. Например, когда казачий атаман Платов увидел на бульваре маленькую миловидную девочку. Стоило ему взять ее на руки и открыть рот, чтобы сказать о своем восхищении этим чудным созданием, как рядом упала в обморок мать девочки. Она была уверена, что мсье cosaque собирается девочку съесть. Граф Матвей Платов смущенно закрыл рот и поставил ребенка на землю под дружный хохот боевых товарищей. С этой дамой казачий атаман впоследствии познакомился весьма близко, и она уверяла, что ничего такого в тот момент на бульваре и не думала, но, тем не менее, исторический анекдот оказался «отлит в бронзе» на долгие века. Дама несколько лет не без удовольствия общалась с Платовым, говоря, что тот был послан ей Богом и она неоднократно ранее видела его во сне.

Во сне.

Александр I отошел от окна, посмотрел на смятую постель и вспомнил свой странный сон. Очень странный. Какие-то вспышки, белый старик, какая-то девушка в черном, нескромно обтягивающем ее фигуру одеянии. К чему бы все это?



Сон вспоминался плохо. Кроме девушки, в памяти остался отчетливый образ сгорбленного старика в белом одеянии и с белой же бородой. Александр вдруг подумал, что уже, кажется, видел в каком-то своем сне именно этого старика, и на душе стало тревожно. Потом где-то в подсознании выплыло имя: «Серафим». Что за Серафим, почему «Серафим»? Александр не знал.

Вообще в последнее время российский император стал хуже спать, его часто мучили ночные кошмары. Что удивительно, чем более победоносной получалась война для России, чем успешнее выглядели дела, тем печальнее становился государь, тем чаще посещали его странные сны и мысли. Александр стал часто сомневаться в правильности собственных решений, а сейчас, к марту 1814 года, он уже был готов рассуждать о том, чтобы оставить трон и совсем удалиться из мирской жизни. Александр, выиграв одну из самых кровопролитных войн в истории человечества, вдруг стал много думать о бренности бытия, о том, что самые ясные и правильные мысли на поверку неожиданно оказываются туманными измышлениями, а самые страшные злодейства неожиданно продиктованы настолько гуманными и человеколюбивыми мотивами, что просто диву даешься.

Александр I перепробовал все. Молодой, красивый российский император был одновременно либералом и консерватором, освободителем и жандармом, остроумным философом и мрачным реакционером, гением и злодеем. В его странной, сумбурной жизни, полной самых разгромных поражений и великолепных блистательных побед, смешались воедино, казалось, самые несмешиваемые понятия.

И вот теперь, покорив Париж, поселившись в лучших комнатах Елисейского дворца и разместив косматых российских казаков на площади Конкорд, Александр стал часто думать о бренности бытия, человеческом сознании и вере. Воспоминание о стройной девушке в блестящем черном одеянии не покидало императора. Девушка решительно стояла посреди пустынной дороги, ее волосы развевались на ветру, а прямо на нее мчалась странная огромная черная повозка.


Глава II. Происшествие в парке

– Итак, сегодня мы с вами поговорим о снах. Сон! Что может быть проще и в то же время загадочнее? Мы сталкиваемся с ним каждый день, а если быть точнее, каждую ночь, а наука до сих пор не может ответить на все вопросы, возникающие при рассмотрении этого удивительного физиологического процесса. – Лектор окинул взглядом аудиторию и, довольный тем, что вступительные слова заинтересовали потенциальных слушателей, продолжил: – Что происходит с нашим мозгом да и собственно с нами, когда мы спим? Что за странная прихоть природы и что за странные обрывки визуальных образов остаются в нашей памяти, когда мы пробуждаемся? Откуда они взялись, если организм отдыхал, а мозг был как будто «выключен»?

На этом месте говоривший поднял вверх указательный палец правой руки. Случайные слушатели, оказавшиеся теплым летним вечером на скамейках лектория в парке Горького, начали заинтересованно этот палец разглядывать.

Московский парк культуры и отдыха имени Горького, возродившийся как птица феникс из постсоциалистического забвения, в это сумеречное летнее время был заполнен разнообразным народом. Гоняли на досках и роликах поджарые, загорелые юноши и девушки, бренчали на гитарах, рассевшись на газонах, лохматые джинсовые персонажи, катались на велосипедах романтичного вида мужчины и одинокие женщины средних лет, гуляли какие-то студенты и студентки в нарядных одеждах. На небольшой лужайке группа пенсионеров играла в петанк, а рядом азартно рубились в настольный теннис обнаженные по пояс подростки. Вдоль центральной аллеи стояли тантамарески – изображения различных персонажей с вырезанным отверстием вместо лица; любой желающий мог сфотографироваться, запечатлев внутри забавного рисунка лицо собственную.

Скамейки лектория заполнила публика пестрая и неоднородная. Вопросы, волнующие одних, совершенно не трогали других. Тем не менее история про сны показалась интересной людям очень разным: и старушке в ярком фиолетовом берете с малиновым пером, и средних лет мужчине с потертым портфелем под мышкой, и растаманского вида небритому детине в джинсовой куртке, и стройной девушке с двумя длинными косами, затянутыми так туго, что казалось, еще немного, и глаза несчастной выскочат из орбит. Но, кажется, более всех эта история заинтересовала рыжеватого юношу в мятой клетчатой рубашке и засаленных джинсах. Юноша, прежде неподвижно сидевший на деревянном кубе у негустых зарослей кустарника, обозначавших границу лектория, вдруг встрепенулся и вскинул голову. Глаза у него оказались воспаленные, красные, а весь вид этого парня был больным и измученным.

Лектор, отметив про себя интерес к заявленной теме, начал говорить тихо, заставляя людей вслушиваться в каждое слово, чтобы полностью завладеть вниманием аудитории.

– Давайте обратимся к каноническому определению. Что такое сон? Это, согласно медицинскому определению, естественный физиологический процесс, когда человек пребывает в удивительном состоянии минимального уровня мозговой деятельности. В этом состоянии отсутствует какая-либо реакция на окружающий мир, полностью расслаблены мышцы тела, а единственное, что в мозгу в этот момент происходит активного и, кстати, так и не познанного до сегодняшнего дня, – это сновидения.

Старушка в берете, небритый детина и девушка с рассеченной пробором головой глядели на сцену с явным интересом. А рыжий парень своими воспаленными глазами просто впился в говорившего, ловя каждое слово.

Пожилой лектор поправил мудрено зачесанные со лба на макушку длинные седые волосы в расчете как-то спрятать блестящую лысину. Звали преподавателя Сергей Васильевич Платонов. Было заметно, что такое внимание к лекции ему льстит.

– Возможно, я вас сейчас удивлю, но это абсолютная правда, подкрепленная многочисленными исследованиями. Если средний возраст человека принять за 70 лет, то из них человек спит более 23! – Сергей Васильевич победоносно оглядел притихшую публику. – А вот уже из этих двадцати трех целых восемь лет человек видит сны. Вы только представьте себе, восемь лет беспрерывных сновидений!

Детина растаманского вида удивленно присвистнул.

– Так это ж прям полжизни! – Почему-то возмутилась старушка в берете.

– Да-да! Восемь лет беспрерывных сновидений! – Не унимался лектор. – С одной стороны, восемь лет какого-то очень важного процесса, а с другой стороны, никто не понимает, зачем это нужно! – И он опять поднял вверх указательный палец.

– Так ведь, чтобы организм отдохнул, – неуверенно сказала девушка с косичками.

– История про отдых организма – это наша с вами попытка хоть как-то объяснить совершенно не объяснимое с научной точки зрения явление. Приведу простой пример. Один человек весь день совершал тяжелую физическую работу, ну, к примеру, копал лопатой яму. С утра до поздней ночи. Другой человек принципиально ничего не делал. Лежал, предположим, на диване и в экспериментальных, так сказать, целях не шевелил ни рукой, ни ногой. – На этих словах детина в джинсовой куртке улыбнулся. По-видимому, он с огромным удовольствием поучаствовал бы в таком эксперименте. Исключительно в научных целях. Впрочем, он, возможно, каждый день так и делал. Сергей Васильевич невозмутимо продолжал: – Казалось бы, к вечеру организм первого человека, его мускулы, органы, требуют немедленного отдыха, так как не расслаблялись весь день. Мускулы и органы второго человека совершенно не устали, и никакого отдыха им не нужно. Однако оба этих человека заснут примерно в одно и то же время и, что еще более удивительно, примерно в одно и то же время проснутся! Почему они хотят спать: и тот, который работал, и тот, который вообще ничего не делал? И, что важно, если им обоим будет, например, запрещено спать, через сутки они будут чувствовать себя одинаково плохо! И тот, который работал, и тот, который не работал! Вопрос именно в этом: почему мы засыпаем каждый день, а если не поспим хотя бы шесть-семь часов в сутки, чувствуем себя совершенно разбитыми? Почему?

– Да, почему? – возмущенно спросила старушка.

– Именно вот этого ответа ни у меня, ни у современных ученых нет.

Слушатели недовольно загудели. Им стало обидно за современных ученых, которые не могут ответить на такой простой вопрос. На парк надвигались теплые розовые летние сумерки. Включилась разноцветная подсветка у центрального фонтана, аллеи заметно опустели.

– Природа ничего не делает случайно, и любая функция организма для чего-то нужна, – увлеченно продолжил лектор. – Давайте попробуем вместе во всем этом разобраться. На протяжении всей истории человечества люди отмечали какую-то необычную природу сна. Большинство религиозных текстов, включая Библию, рассматривают образные сны как отправную точку пророчества и мистического опыта. Такие термины, как, например, «нирвана» или «дэо», в восточных религиях наглядно демонстрируют, что большинство культур знакомы с идеей измененного состояния сознания, приходящего к человеку через сон.

В этом месте рыжий вихрастый парень пододвинулся поближе к сцене.

Сергей Васильевич заметил это и продолжил рассказ, чаще обращаясь к этому странному рыжему с воспаленными глазами:

– Раньше люди верили, что когда во время сна засыпает сознание, то человек в буквальном смысле слова вступает в другой мир и встречается там с его жителями. Корни этого многовекового поверья в той или иной степени обнаруживаются во всех религиях. Суть этой концепции состоит в том, что душа спящего человека входит в контакт с обитателями астрала, которые не нуждаются в материальном воплощении.

– А что, если обитатели астрала не входят в контакт, а просто-напросто уже давно живут в человеке, проявляя себя именно во сне? – раздался чей-то резкий и звонкий голос.

Слушатели лекции даже не сразу разобрались, что голос принадлежит рыжему парню в клетчатой рубашке. На пьяного парень не походил. Но вел себя как-то странно.

Сергей Васильевич постарался быть максимально вежливым:

– Что вы имеете в виду, молодой человек?

– Я имею в виду, что человеком в биологическом смысле завладевает совершенно другая сила и он начинает жить чужой жизнью. На наше счастье, мы почти ничего не помним из происходившего. Ну как, например, с Лао-Цзы было! – Парень был чем-то взбудоражен, но хулиганить или срывать лекцию не собирался. Поняв это, два крепких охранника в костюмах песочного цвета, наблюдающие за порядком в парке, неспешно двинулись по аллее, оставив лекторий за спиной.

– Давайте для начала, молодой человек, расскажем нашим с вами коллегам, – на этих словах Сергей Васильевич широко развел руки в стороны, приглашая в «коллеги» и старушку, и детину, и девушку с косичками, и вообще всех, кто сегодня оказался на лекции, – давайте расскажем нашим коллегам, кто такой Лао-Цзы и что за сон с ним связан.

Паренька вопрос ничуть не смутил:

– Ну, это основная догма даосизма. Очень известная история. Дело в том…

– Дело в том, что знаменитый восточный мудрец Лао-Цзы, живший в далеком шестом веке до нашей эры на территории современного Китая действительно видел однажды странный сон. Это тот случай, когда сон запомнился. А потом, после пробуждения, был подвергнут анализу. И благодаря этому, можно сказать, возникла одна из мировых религий под названием даосизм. – Сергей Васильевич понял, что необходимо перехватить инициативу у рыжеватого паренька и самому рассказать интересную историю о Лао-Цзы. – Так вот, дорогие друзья, вы не поверите, сон был самым обыкновенным и вовсе не необычным!

– Так уж и не необычным, – возразил детина в джинсовой куртке. – Чего ж тогда про него помнят уже две с половиной тысячи лет-то?

– Дело не во сне, а в его анализе, – сказал Сергей Васильевич, внимательно поглядывая на рыжего: не отчебучит ли чего? – Лао-Цзы прилег после обеда вздремнуть на прекрасном лугу под зеленым раскидистым деревом. Он дремал, а рядом с ним порхала крупная бабочка с красивыми крыльями. В какой-то момент Лао-Цзы понял, что видит себя со стороны, спящим под деревом на прекрасном лугу. И смотрит на себя глазами бабочки, летающей вокруг мудреца. А потом проснулся и подумал: «Какой замечательный сон». А спустя некоторое время пришла другая мысль: «А уверен ли я в том, что это был МОЙ сон?» Иными словами, может быть, я, Лао-Цзы, на самом деле, бабочка? Просто мне прямо сейчас приснилось, что я – Лао-Цзы, мудрец и философ. А на самом деле я – бабочка, летающая вокруг Лао-Цзы? И откуда мне знать, какое из этих двух утверждений более правдиво? То, что я – бабочка, или то, что я – Лао-Цзы? Какая из реальностей более реальна? И кто судья в этих реальностях, кто знает истину?

Сергей Васильевич замолчал. Наступила тишина. История про Лао-Цзы заинтриговала всех. Слушатели внимательно смотрели на лектора и ждали продолжения. Не ждал продолжения только рыжий в клетчатой рубашке парень:

– Ну, здесь же все совершенно очевидно. И даосизм здесь ни при чем. В его сон вошла иная сущность! – Рыжий сделал движение руками вперед, пытаясь показать, как просто может иная сущность войти в любого человека. В этот момент многие увидели на запястье его левой руки странные электронные часы. Две крупные цифры, две поменьше и две совсем маленькие, видимо, обозначающие секунды. Секунды бежали быстро и размеренно, изредка перещелкивая цифры покрупнее, которые обозначали минуты. И отсчет этот шел не вперед, а назад, стремясь к какому-то абсолютному нулю.

Старушка возмущенно повернулась к парню, и перо на ее берете задрожало с благородным негодованием:

– Молодой человек, перестаньте хулиганить!

– Ну почему же? Давайте выслушаем теорию товарища. – Сергей Васильевич благосклонно сложил руки на груди.

Парень вскочил и, повернувшись к зрителям, затараторил, проглатывая слова:

– Конечно, вам может показаться все это бредом собачьим, но это не бред. Уж я-то знаю! Есть такая компьютерная программа. «Тим вьюер» называется. Так называемый «удаленный помощник». Это любой программист вам скажет, если мне не верите. – Парень помолчал, подбирая слова, чтобы они были понятны всем собравшимся. – Такой удаленный помощник позволяет входить в ваш компьютер с другого компьютера. Ну, представляете, ваш компьютер, там иконки всякие висят, программы. А пользоваться этим всем у вас не получается. Вы как будто в оцепенении каком-то находитесь. Просто смотрите на экран своего компьютера и все. А кто-то наоборот, очень даже уверенно двигает вместо вас мышкой, что-то включает, что-то выключает. А вы ничего поделать с этим не можете. Более того, когда удаленный помощник исчезнет из вашего компьютера, вы не сможете вспомнить, а что, собственно, у вас на экране происходило. Так, помните какие-то особенно яркие вспышки или почему-то запомнившиеся какие-то доли секунды, которые никогда не получается уложить в единую картину. Вот это и есть сон.

Собравшиеся в лектории зашумели. Сергей Васильевич покровительственно прихлопывал этот шум ладонью правой руки:

– Дорогие друзья, спокойнее. Каждый может иметь свой взгляд на сон и на то, каким образом он появляется. У каждого человека, наверное, есть собственные интересные наблюдения, касающиеся сна…

– Да как вы не понимаете, я сам делал эту программу! В любой сон могут войти. И в ваш, и в ваш, и в ваш! – Парень указал дрожащим пальцем по очереди на детину, старушку и на лектора.

– Ну и кто же эти загадочные товарищи, которые в любой сон могут войти? – насмешливо произнес Сергей Васильевич.

– А я вам скажу. Я скажу! – Лицо рыжего парня покраснело, и голос его захрипел. – Я скажу вам. Просто времени уже совсем мало осталось. Совсем уже нет времени! – Парень взглянул на свои странные часы с убывающими секундами. – Я просто не понимал, куда идти. Идти с этим некуда, понимаете? Ну, давайте, вам расскажу. Так, наверное, правильно. Пусть как можно больше людей знает!

– Что же такое должны узнать как можно больше людей? – Лектор продолжал благосклонно улыбаться.

– Слушай, что ты здесь умничаешь?.. – Двинулся в сторону рыжего небритый детина в джинсовой куртке. И зря. Зря он так резко поднялся. Потому что в ту же секунду на лбу его будто раскрылся диковинный цветок. В разные стороны от центра этого цветка в середине лба потекли струйки крови. Громко закричала старушка в берете с пером. Детина с грохотом повалился на деревянные ступени лектория.

И все увидели, что с другой стороны кустарника стоит невысокий мужчина с холодным взглядом, сжимающий в руке пистолет. Несомненно, мужчина целил именно в рыжего паренька, но случайно подвернувшийся детина в джинсовой куртке нарушил его планы, и пуля вошла тому в затылок.

Все, кто это увидел, закричали и бросились врассыпную. Раскрасневшийся было рыжеватый парень побледнел и рванул к оградке, обозначавшей край лектория. Не успел он броситься за эту заросшую оградку, как по железной калитке отчетливо чиркнули несколько пуль. Человек с холодным взглядом, стреляя, вытянув вперед руку с пистолетом, быстро шел в сторону скрывшегося паренька, не замечая мечущихся по лекторию людей.

Рыжий парень оказался не так прост. Перекатившись несколько раз по земле, он вскочил на ноги и, петляя, помчался по центральной аллее к выходу. Его преследователь побежал за ним, размахивая пистолетом. Случайных прохожих, оказавшихся на пути, мужчина с холодным взглядом расшвыривал в разные стороны, не обращая внимания на их недовольство. Паренек в клетчатой рубашке достаточно ловко и не теряя темпа лавировал между посетителями парка. Впрочем, делал он это совершенно напрасно, потому что уже через несколько секунд человек, возле которого лавировали, все равно оказывался сбит с ног и отброшен в сторону безжалостным преследователем рыжего паренька. Многие, завидев эту бешеную погоню и то, что в руках у одного из бегущих – пистолет, сами старались посторониться и отойти, насколько это возможно, дальше от места развития событий. Но отойти так, чтобы можно было посмотреть на то, чем все это закончится. Но издалека. Любопытство человеческое неискоренимо.

Вдруг от фонтана в сторону бегущих метнулась еще одна фигура. Это был огромный мужчина в легкой модной кожаной куртке. В руках у него оказался точно такой же пистолет, как у преследователя парня в клетчатой рубашке. Он вскинул руку и пару раз нажал на спусковой крючок. Стрелял он явно в преследуемого парня, но тоже не попал. Лишь две массивные цветочные вазы позади бегущего взорвались осколками гипса, кусками черной земли и разодранных в клочья цветов.

Рыжий увидел второго преследователя и, круто изменив маршрут, бросился, огибая фонтан, к центральному выходу из парка.

Тогда появился и третий преследователь. Он стоял как раз рядом с центральным выходом, у небольшого павильона, и равнодушно ел эскимо. Бросив эскимо на раскаленный асфальт, он выхватил из глубин просторного пиджака маленький автомат с узким длинным магазином. Направив автомат на рыжего парня, любитель эскимо быстро пошел ему навстречу.

Бегущие уже приближались к массивным сталинским колоннам, когда прямо у них на пути возникла худенькая черноволосая девушка. Одета она была несколько странно для жаркого московского лета – глухой черный комбинезон, застегнутый под горло на молнию и похожий на мотоциклетный. Комбинезон плотно обтягивал изящную фигуру, и вполне можно было подумать, что девушка только что выступала с номером на подтанцовке у Леонида Агутина, чей концерт закончился двадцать минут назад в Зеленом театре.

Парень пронесся мимо девушки, взяв чуть правее и даже подняв руки, чтобы не зацепить ее на своей бешеной скорости. Преследователь, напротив, несся прямо на девушку и протянул вперед руку, чтобы привычным движением отшвырнуть в сторону неожиданно возникшее препятствие. Но девушка вдруг поднырнула под его руку и оказалась прямо перед мужчиной, сбив его дыхание и заставив остановиться.

Мужчина не растерялся и направил пистолет девушке прямо в лоб.

И тут случилось невероятное. Маленькая стройная девушка вдруг в несколько быстрых движений взбежала на большого мужчину, как обезьянки взбираются на дерево. Молниеносно оказалась у него на плечах, ловко обхватила его голову и резко крутанула ее вправо-вверх. В тишине замершего парка раздался глухой хруст. Преследователь рыжего паренька рухнул, как подкошенный, даже не успев выронить пистолет. Девушка грациозно соскочила на землю в момент падения бездыханного тела и сделала несколько шагов в сторону второго преследователя. Тот уже приближался к ней, замахиваясь зажатым в руке пистолетом. Очевидно, верзила решил не стрелять, а просто сбить с ног это странное недоразумение, мешающее ему преследовать рыжего парня в клетчатой рубашке.

Но тут девушка высоко подпрыгнула, развернулась в воздухе и с разворота ударила каблуком своего черного кожаного ботинка прямо в челюсть огромному мужчине. Страшный хруст раздался вторично, и второй преследователь, отлетев на несколько метров с прогулочной дорожки, упал, ломая кусты аллеи. Упав, он тоже замер и уже не подавал никаких признаков жизни. Девушка приземлилась так же мягко и грациозно, как в первый раз, и быстро обернулась к третьему преследователю, сжимавшему в руках автомат.

Но третий решил не испытывать судьбу и уверенно нажал на спусковой крючок. Пули прочертили линию водяных всплесков в главном фонтане парка, а девушка высоко подпрыгнула и, описав в воздухе невероятный пируэт, обрушила на голову стрелявшего молниеносный удар все того же высокого каблука. Человек мгновенно рухнул лицом вниз, широко раскинув руки.

Девушка обернулась к колоннам. Рыжий стоял в десяти шагах. Он был совершенно ошарашен и смотрел на происходящее широко раскрытыми глазами.

– Беги за мной, – сказала маленькая девушка, взяла парня за руку, и они понеслись дальше уже вместе, за колонны, мимо забитой машинами парковки к остановке общественного транспорта, где лениво переминался с ноги на ногу неторопливый московский таксист, медленно поправляя на боковом стекле картонку с корявой надписью черным фломастером: «свободен».

Парк шумно выдохнул и ожесточенно забубнил, активно обсуждая происшествие.

Такси рвануло с места, и парень с девушкой исчезли в потоке Садового кольца.

Мальчик лет десяти подъехал на самокате поближе к лежащему на асфальте человеку и с интересом стал разглядывать автомат «Узи», крепко сжатый в сведенных смертельной судорогой пальцах.


Глава III. Кто она такая?

– Слушай, что за странная история? Кто его охраняет? Что вообще это за девка в черном комбинезоне? Кто она такая? Откуда она взялась? – Седой, но вполне крепкий коренастый человек в сером костюме остановился у окна и заложил руки за спину. За окном шумела Лубянская площадь, многочисленные посетители штурмовали открывшийся после долгой реконструкции «Детский мир».

– Товарищ генерал, работаем над этим вопросом. Машину уже нашли, – ответил некто, чей силуэт, затерявшийся среди многочисленных стульев с высокими спинками в глубинах полутемного кабинета, был едва заметен.

– Смирнов, ты меня не лечи. Машину они нашли. Я правильно понял, что Коломийцеву свернула шею девочка из парка? Одна?

– Так точно, товарищ генерал. Одна.

– Коломийцеву?

– Коломийцеву. – Подполковник Смирнов отвечал коротко и как можно четче, так как отлично знал характер своего шефа. Генерала Валерия Константиновича Верхотурова по прозвищу Дед, собственно, знала и уважала вся контора. Поэтому, когда Дед был не в духе, нужно было говорить мало, точно, желательно только по делу и, конечно, «не умничать».

– О семье позаботились?

– Да, конечно, Валерий, Константинович. Там выплата компенсации, квартира, опять же, в Мневниках – все решили с ипотекой. Жена, дочке 12 лет, обо всех позаботились… – Подполковник Смирнов вжал голову в плечи, понимая, что сказал слишком много и за эту разговорчивость теперь обязательно придется поплатиться. И точно.

– Вы? Вы позаботились? Смирнов, скажи мне, ты дебил или нет? Вот ответь мне, дебил или нет? Только честно! – Это был вопрос-ловушка. Любой ответ на этот вопрос был неправильным и только распалял вышедшего из себя Деда, поэтому Смирнов обреченно молчал, мысленно проклиная себя за излишнюю говорливость. – Молчишь? А я вот знаю, кто ты. Ты, Смирнов, не дебил! Ты – уже потонувшая в говне скотина, зажравшаяся и тупая! Ты – урод, позорящий наши органы! Ты – осел, напяливший на себя форму офицера КГБ! Почему я должен работать с дебилами? – взвыл Верхотуров, мгновенно забыв, что Смирнов – не дебил, а «зажравшаяся и тупая скотина». – Отвечай, что со вторым?

– Там, в донесении есть, – начал было подполковник.

Но Дед прервал его резким окриком:

– Отвечай, что со вторым!

– Капитан Новак. Там тоже нехорошо. Сломаны челюсть и нос. Срочно нужна операция. Но жить будет.

– Ты ничего не путаешь? Она челюсть сломала именно Новаку?

– Так точно.

– Девчонка? Новаку? Он же чемпион мира по боксу.

– Так точно.

– Что «так точно»?

– Девчонка. Чемпиону мира по боксу капитану Новаку. Сломала челюсть и нос.

– Ты сам понимаешь, что говоришь?

– Так точно!

– Какой же ты дебил! Что с третьим?

– Майор Лиходей. Сильное сотрясение мозга, частичное отключение памяти. Жить будет.

– Это же Лиходей, твой бывший олимпийский чемпион по дзюдо?

– Так точно, товарищ генерал.

– Смирнов, ты знаешь, что ты дебил? Чего ты молчишь? Вот тебе самому не стыдно, что один хороший парень погиб, а двое других на всю жизнь инвалидами стали? Из-за тебя, между прочим, из-за тебя, дегенерата! Вот ты сам чувствуешь, что ты дебил? – обратил на подчиненного разгоряченное лицо генерал ФСБ.

На дворе времена стояли трудные, на улицу никому не хотелось, поэтому генерал не стеснялся в выражениях – подчиненные терпели. Впрочем, пусть очень обидно и зачастую излишне, но на такие словесные эскапады у Верхотурова, как правило, были причины. И сегодня в словах Верхотурова тоже была правда. Генерал был неправ по форме, но прав по смыслу: Смирнову следовало не лениться и лично проконтролировать, чтобы на выполнение «ноль-первого» приказа, а именно: «Высокая террористическая угроза. Немедленно обезвредить, живым или мертвым», вышел весь спецвзвод, а не только трое его лучших представителей. Конечно, кто мог подумать, во что может обратиться охота на совершенно безобидного парня-доходягу? Ну и ребятам, честно говоря, хотелось по награде высокой получить. Очевидно же, когда вопрос ставится вот так: «Обезвредить живым или мертвым», ясно же, что обязательно наградят. Троих обязательно. А весь взвод – конечно, нет. Да и, чего греха таить, конечно, знал Смирнов и этот расклад про награды. Но и он, Смирнов, тоже не верил, что охота на этого несчастного парня может привести к такому катастрофическому исходу. Один «двухсотый», два тяжелых «трехсотых», и это – в лучшем, элитарном подразделении ФСБ. И как? Это же совсем позорище! Какая-то смазливая девушка лет двадцати, пигалица мелкая, за несколько секунд «вырубает» троих лучших в стране бойцов! Один из которых, на минуточку, чемпион мира по боксу в супертяжелом весе, другой – краповый берет, а третий – олимпийский чемпион по дзюдо!

– Дальше рассказывай. Что еще?

– Еще пресса. – Смирнов стал совсем краток и тих.

– А что пресса? Что пишут? – Тон генерала несколько смягчился.

– Много пишут, товарищ генерал. Я подборочку подготовил. Ну, про случай в парке…

– Как же так получилось? Может, там кто-нибудь этой девочке как-то из кустов помогал? – Генерал сделал неопределенное движение руками.

– Никак нет. Сама. Она очень хорошо подготовлена.

– Она сама… А ты сам… Ты сам-то понимаешь, что говоришь? – Генерал, ругаясь уже больше по инерции, решительно шагнул в полумрак кабинета, и тень Смирнова на стене, украшенной модной в семидесятые годы двадцатого века панелью из карельской березы, немножко съежилась. – Сам-то ты понимаешь? Это значит, что наши лучшие люди подготовлены хуже какой-то девчонки из парка? Вы вообще, что ли, всем управлением работать разучились? Почему до сих пор личность ее не установлена?

– Товарищ генерал, она действительно очень хорошо подготовлена и заслана к нам извне. Поэтому в базах и отсутствует.

– Ты думаешь, это они нам ее заслали? Вы хотя бы разобрались, где они базируются?

– Так точно, товарищ генерал, это выяснили. Оперативное донесение у вас на столе. Город Гаэта, это в Италии. Там у них военно-морская база НАТО. Собственно, там все и делается.

– Донесение… Тоже какой-то бред, если честно. – Верхотуров наморщил лоб. – А это правда, что этот итальянский герой, как его… Гарибальди, правда, что ли, что этот Гарибальди бывал в нашем Таганроге?

– Так точно. В 1833 году, – аккуратно ответил Смирнов.

– Давай попробуем еще раз разобраться. Наши умники научились как-то проникать в сон конкретных людей и заставлять их что-то во сне делать. Так? Американские умники тоже лаптем щи не хлебают и тоже давно умели это делать…

– Не совсем так, – аккуратно вставил Смирнов. – Это умели делать много лет назад высшие иерархи испанской и итальянской инквизиции. Это было древнее знание католической церкви. Тот же Гарибальди – один из удачных опытов по применению этого знания. Держалось все это в строжайшей тайне, пока американцы не добились, чтобы им открыли доступ к этим секретам. Теперь опыты проводят уже американцы.

– Ну хорошо, предположим. Наши тоже кое-что там нарыли в этой области, и помогал это «нарывать» какой-то юный паренек. Потом паренек тронулся умом и сбежал, но мы его быстро обнаружили и, несмотря на приказ «немедленно ликвидировать», сделать этого не смогли, так как он постоянно держался в многолюдных местах. Так? – Смирнов кивнул. – Потом мы получили приказ на его ликвидацию вне зависимости от места ввиду «высочайшего уровня террористической угрозы». И вот тут-то вы и лоханулись.

– Товарищ генерал, никто не мог предположить появления этой странной девушки…

– Вы приступаете к ликвидации опасного террориста, и вдруг приходит какая-то девочка, которая ломает нос чемпиону мира по боксу, лучшему нашему рукопашнику сворачивает шею, а олимпийского чемпиона по дзюдо просто укладывает на землю ударом в голову! И вы до сих пор не можете понять, что это за девочка, на кого она работает, откуда она взялась? Я правильно все излагаю?

– Кое-что у нас есть, Валерий Константинович. – Смирнов решительно шагнул вперед. – Мы «накопали» кое-что про эту девушку. Появились зацепки, но они несколько странные. – Подполковник Смирнов как бы замешкался, раздумывая, стоит ли говорить о «несколько странных зацепках». Этим приемом подполковник Смирнов владел в совершенстве, почему, собственно, и прожил такую долгую жизнь в Главном Здании.

Верхотуров перестал ругаться, быстрым деловым шагом направился к массивному дубовому столу, сел за него и посмотрел на Смирнова уже по-другому, по-доброму, и похлопал ладонями по почерневшей от времени дубовой панели.

– Эх, вот какие столы раньше делали! Видишь, какой стол, Смирнов? Никогда ни на какой другой не сменю! Знаешь, кто за этим столом трудился?

– Так вы же рассказывали. Генерал Цвигун.

– Да… Семен Кузьмич… Удивительный был человек… – Седой генерал посмотрел задумчиво куда-то в глубь кабинета. Кабинет действительно был «намоленный». Многие известные люди перебывали в нем с тех пор, как страшный революционный вихрь вынес из этих помещений тихое страховое общество «Россия», а занес на много лет зловещую Чрезвычайную Комиссию. И никто бы уже никогда не узнал этих известных людей всего через несколько суток допросов. Генерал Верхотуров помнил это здание еще в те времена, когда в его просторных подвалах располагалась тюрьма. Страшная тюрьма, из которой мало кто выходил живым. Потом молодой чекист Верхотуров служил в Туле, в Горьком, в Новосибирске, в Узбекистане и вот – надо же! – вернулся под пенсию обратно в Москву. Вернулся и не узнал родного Главного Здания. Сейчас его подвалы стали совсем не страшными, в них провели ремонт, одно крыло заняла большая столовая, находящаяся прямо под улицей Большая Лубянка, а другое крыло заселили сонмищем каких-то очкастых компьютерщиков. Из-за этих очкариков, собственно, и было непропорционально расширено Восьмое Главное управление, исторически занимавшееся прослушкой и всякими техническими нововведениями.

Вообще дело, из-за которого Верхотуров сегодня нервничал, было целиком зоной ответственности Восьмого Главного управления. Эти очкарики создавали там какой-то суперкомпьютер, способный проникать в сны. У них сбежал вольнонаемный компьютерщик, рыжий, молодой и глупый. Людям Верхотурова всего-то нужно было лишь найти и обезвредить этого человека. И надо же такому случиться, чтобы очевидный прокол соседей вдруг заслонила откровенная неудача самого Верхотурова, провалившего операцию задержания и вдобавок потерявшего троих лучших сотрудников!

Верхотуров многочисленных компьютерщиков не любил, ворчал, но понимал, что без них сегодня никак. Но свой личный компьютер – огромный «макинтош», непривычно разместившийся на древнем столе, когда-то принадлежавшем легендарному генералу КГБ Семену Цвигуну, Верхотуров никогда не включал, а при принятии решений ориентировался исключительно на свое чутье и совершенно уникальный служебный нюх. Генерал задумчиво погладил шершавую поверхность стола и по-деловому скомандовал:

– Ну, давай выкладывай, что там у тебя за зацепки.

Смирнов открыл папку, которую давно уже вертел в руках и которую справедливо считал спасением от неминуемого сегодняшнего нагоняя. Конечно, такой прыти от какой-то молоденькой девочки, которая прилюдно, в парке, за несколько мгновений расправилась с лучшими бойцами спецподразделения ФСБ «Вымпел», не ожидал никто из посвященных в детали операции. Сразу две группы вели опаснейшего преступника, которого необходимо было уничтожить, исключив возможность его контакта с другими людьми. А в итоге и преступник исчез, и странная девушка. Да еще теперь и личность этой девушки не удается установить! Что за наваждение? Смирнов поднял за ночь на ноги пол-Москвы и все-таки кое-что накопал.

– Валерий Константинович, нашли мы ее следы. Она задерживалась патрулем Краснопресненского РОВД полтора года назад. Тоже странная ситуация – мы ее смогли опознать на камерах слежения, однако все документы, связанные с этим задержанием, каким-то таинственным образом исчезли.

– Хорошо искали? – Верхотуров внимательно посмотрел на собеседника.

– Искали очень хорошо, Валерий Константинович. Но мы зато нашли в Краснопресненском РОВД старшего лейтенанта Ивлева, который задерживал эту девушку и который кое-что вспомнил. – Смирнов немного затягивал последнюю, саму важную информацию, сохраняя интригу. Но увидев, что терпение генерала на исходе, быстро проговорил: – Мы нашли ее сожителя.

Верхотуров еще раз внимательно посмотрел на Смирнова:

– Ты извини, конечно, но согласись ведь, что я прав! А? – Таким образом генерал Верхотуров обычно извинялся за свое хамство перед подчиненными и почти всегда бывал ими прощен. – Ну и где этот сожитель сейчас? – Последние слова генерал произнес уже тихо, предвкушая интересное общение.

– В коридоре дожидается. Думаю, он нам все расскажет.

– Почему? – Генерал посмотрел на Смирнова с интересом.

– По-моему, он уже готов.

– Ну, так что же ты молчишь? Давай его сюда!

Смирнов вышел из кабинета, миновал генеральский «предбанник», открыл другую дверь, более тяжелую и солидную, и крикнул куда-то вдаль:

– Никифоров, заводи!

В кабинет вошел мужчина лет тридцати, вихрастый и напуганный.

– Ваше имя и фамилия? – Голос подполковника Смирнова вдруг стал решительным и властным.

– Анциферов. Анциферов Сергей, – немного запинаясь, ответил вошедший.

– Вот что, молодой человек, – внезапно заговорил низким приятным голосом Верхотуров, – погибли наши товарищи, так что мы особо церемониться с вами не будем. Вы это понимаете?

Сергей испуганно кивнул. Смирнов смотрел на него с плохо скрываемым презрением.

– Как зовут эту… м-м-м, девушку, которая в парке напала на наших сотрудников? Вы же знаете эту историю, ее сегодня только ленивый не знает, – в голосе генерала появились досадливые нотки.

– Конечно, знаю. И историю знаю, и девушку, – тут дрожащий голос Сергея стал немного увереннее. – Это – замечательная девушка! И зовут ее Глафира. Она… Знаете, она, наверное, больше похожа на существо неземное. И вам она, увы, неподвластна. Совсем.

Верхотуров со Смирновым изумленно переглянулись.


Глава IV. Таинственная Гаэта

В далекой Италии, на берегу лазурного Средиземного моря есть небольшой курортный городок Гаэта. Городок притулился на причудливо изогнутом полуострове и существует уже более двух тысяч лет.

Ласково накатывают волны на древний порт, ярко светит солнце, разодетые туристы прогуливаются по старинной набережной, в подрагивающем от зноя воздухе медленно плывет звон колоколов средневековых церквей. Пляжи фешенебельны и дороги.

В центре города расположена военно-морская база НАТО, что подтверждается обязательно стоящими на рейде военными кораблями, над которыми ветер нещадно треплет американские флаги. Американские моряки с удовольствием направляются в расположенные поблизости бары, где отчаянно знакомятся с женщинами с разных концов света к взаимному, надо признаться, удовольствию.

Все в этом замечательном городке прекрасно, но есть в нем одна загадка: над живописными извилистыми улочками и древним портом возвышается старая средневековая крепость, которая, конечно, интересует многих туристов, но попасть туда невозможно.

Петьке эта таинственная крепость никак не давала покоя.

Разветвленная сеть многочисленных контрольно-пропускных пунктов и мобильных патрулей не оставляла даже теоретической возможности хотя бы приблизиться к старинной крепости. Петька уже много раз пробовал туда пробраться. Но даже если ему удавалось подойти близко к забору, на котором красовались плакаты с грозными надписями «Zona militare. Limite invalicabile. Sorveglianza armata», то за ним становился виден другой забор, гораздо более серьезный. Но штука была в том, что даже этот забор не представлял собой никакой ценности, потому что за ним виднелся еще один забор, такой, надо сказать, заборище, что даже страшно становилось от мысли, что за таким забором могут прятать. А то, что надпись на плакатах грозная, Петька понял потому, что сбоку от итальянских букв был нарисован снайпер, целящийся из винтовки прямо в того, кто на эту надпись смотрел. Впрочем, долго любоваться этим снайпером у Петьки тоже не получалось, потому что, как только он подходил к этой надписи, обязательно откуда-то появлялся камуфлированный джип с вооруженными людьми в балаклавах. Тогда Петька торопливо прятался в кустах, и они проезжали мимо. Ни папу, ни Мариночку эти вооруженные люди совершенно не интересовали. А зря. Папа говорил: «Петь, ну, брось, что тут такого? Военная база здесь находится, все понятно. Поэтому и проход запрещен». А Мариночка даже и этого не говорила. Потому что ей Петя был, как она однажды сказала, когда они опять ругались, «до фонаря».

Но военная база находилась у моря и никакого отношения к странной крепости не имела. Петька это сразу смекнул. Он видел, как несколько веселых моряков вместе с подругами однажды поздним вечером смело направлялись из одного бара по древней лестнице наверх, к крепости, но были тут же остановлены вооруженным патрулем и с позором отправлены прочь.

С позором, потому что стоило одному из моряков повысить голос, как эти задрапированные ребята в балаклавах вскинули автоматы и демонстративно щелкнули затворами. Не удалось тогда морякам перед девчонками позадаваться!

Вообще Петьке нравилось наблюдать за этими таинственными патрулями, которые прятали лица под маски-балаклавы (это по летней средиземноморской-то жаре!), везде появлялись вооруженные до зубов и американских моряков, кажется, презирали. Папе не нравились «Петькины шпионские игры», так он называл расследования сына, но поделать с этим он ничего не мог, так как ему страшно хотелось выпить итальянского вина и беззаботно лечь спать прямо на пляже Гаэты. Что касается Мариночки, ее Петька вообще никак не занимал, и она в лучшем случае могла сделать с ним селфи, эффектно сложив губки «уточкой». Папа, наверное, на эту «уточку» и «запал», по крайней мере, так считала Петькина мама, отправляя сына с отцом и «этой сучкой» на далекий итальянский курорт, чтобы «подготовиться к школе». Петька не понимал, как можно в этой Гаэте готовиться к школе, поэтому все время посвящал раскрытию тайны секретной базы.

Однажды они, под руководством местного гида, отправились на небольшом катере купаться к разлому Монтанья. Гид называл его «местом силы». Место Петьке очень понравилось. Огромная скала, вершина которой примыкала к секретной базе, была словно рассечена пополам гигантским мечом. Внизу, в месте рассечения, находилось живописное озеро с прозрачной водой. Там все и купались. Когда ехали назад, Петька увидел, что со стороны рассеченной скалы к секретной базе подлетает вертолет. И вот ведь какая штука! Если не подъехать к этой скале на катере, с берега ни за что не увидишь, что туда вертолет летает! Все это показалось Петьке чрезвычайно подозрительным и очень интересным. Но самое интересное произошло вечером…

А вечером папа с Мариночкой отправлялись в «очень хороший» ресторан. Петьке страшно не нравилось ходить с ними в рестораны, а особенно в те, которые папа называл «хорошими». Там, во-первых, готовили невкусно, а во-вторых, было ужасно неинтересно. Даже когда папа с Мариночкой начинали ругаться, делали они это скучно и занудно. Впрочем, однажды вечер удался. Тогда Мариночка бросила в папу омара, а тот зацепился клешней за ее волосы. Как она кричала! Вот когда Петька повеселился. Но таких удачных походов в рестораны больше не было, и Петька с тех пор на удачу не надеялся.

И надо же такому случиться, что именно в тот вечер, когда Петька видел вертолет, ему предстояло удивительное приключение! В этот раз Мариночка омарами не бросалась, но все равно получилось очень интересно. Впрочем, обо всем по порядку.

Ресторан назывался «La Cantinella Gaetana» и находился неподалеку от городского кафедрального собора. Папа с Мариночкой прошли под старинные своды, сели за стол, заказали Петьке невкусную рыбу и начали привычно ругаться. Петька обежал дважды вокруг собора, обошел все столы в ресторане, побегал по небольшой веранде, а теперь стоял перед входом в «La Cantinella Gaetana» и смотрел на большую лохматую собаку, привязанную к скамейке. Из собора вышел человек в неприметном одеянии и тихо прошелестел мимо Петьки в ресторан. Петьке очень понравилось, как этот дядька перемещается: плавно, беззвучно и почти незаметно. Вот если бы он, Петька, так умел, давно бы, наверное, на секретную базу пробрался! Но такое умение, конечно, приходит с годами. А Петьке всего-то десять лет! Ну, ничего! Я ему еще покажу, решил Петька и стал наблюдать за человеком, который изо всех сил старался быть неприметным.

– Петя, ты съел дораду? – Папа выглянул из-за Мариночкиного плеча. Ну, что же это такое?! Никак не получается стать таким же незаметным, как случайный прохожий из собора! Конечно, так нечестно! Этого незнакомца папа ни про какую рыбу не спрашивает. Вообще, если бы этот человек в сером одеянии попробовал существовать рядом с папой, который постоянно не к месту задает дурацкие вопросы, или с Мариночкой, которая вопросов не задает, но постоянно шепчет: «Я тебя задушу однажды, змееныш, когда ты будешь спать!», то еще неизвестно, смог бы он так незаметно передвигаться или нет. Но незнакомец не был обременен ни папой, ни Мариночкой, поэтому чувствовал себя абсолютно свободным. Но только не сегодня! Петька решил выследить этого тихоню и вывести его на чистую воду.



Незнакомец был похож на кардинала Ришелье из фильма про мушкетеров, только одет он был не в красное, а во что-то серое. Петька про себя назвал незнакомца Кардиналом. Кардинал покрутился на небольшой веранде, заглянул в ресторан и незаметно присел у барной стойки на крутящийся стул. Ему налили стаканчик виски, ничего не спрашивая и с ним не разговаривая. От Петьки не укрылось, что человека этого в ресторанчике явно боятся и стараются не встречаться с ним взглядами. Петька затих на своем месте, незаметно поглядывая на человека в странном сером одеянии.

Возраста он был, пожалуй, пожилого. Хороший загар, небольшая черная бородка и блестящие черные глаза свидетельствовали об обратном, но глубокие морщины, избороздившие лицо, и невероятных размеров круги под глазами не давали обмануться.

Вел он себя очень интересно.

Сначала он подсел к двум веселым итальянским морякам, что-то шумно с ними обсудил, выпил, похлопал их по плечам. Потом быстро исчез, чтобы появиться за другим столом в другом зале. Не привлекая внимания, посидел неподалеку от шумной компании немецких туристов. Потом вдруг неожиданно присоединился к ним, поговорил на хорошем немецком языке, о чем-то весело пошутил, отчего немецкие туристы громко расхохотались, и так же неожиданно пропал. В следующий раз он очутился уже на веранде, оживленно разговаривая на испанском с приятной молодой парой из Мадрида. Потом он опять растворился в бархатном полумраке средиземноморской ночи, чтобы через пятнадцать минут оказаться на веранде, за столом между двух сильно подвыпивших парней. К тому времени испанская пара уже ушла, и эти двое вместе с Кардиналом оказались на веранде совсем одни.

Петька внимательно наблюдал за незнакомцем, а в этот раз стало совсем интересно, потому что разговор происходил на чистейшем русском языке, которым человек с бородкой, как выяснилось, тоже владел в совершенстве, как, впрочем, и немецким, и испанским, и, собственно, итальянским.

– Туристы, значит? – спрашивал Кардинал, весело поглядывая на двух пьяных лохматых парней, которые сегодня уже явно перебрали, но заканчивать пить не собирались.

– Не, мы не туристы, – тяжело затряс рыжей шевелюрой парнишка, который был немного адекватнее своего товарища, – мы приехали сюда работать.

Товарищ хотел подтвердить эти слова кивком головы, но только икнул.

– Работать? Как интересно! А кем? – не унимался человек с бородкой.

– Ну, там, кем придется… Вон, Виталик итальянский знает, – рыжий неуверенно кивнул на своего приятеля. Тот опять постарался принять участие в разговоре, но только икнул.

– И что, вас сюда какая-то фирма пригласила? – продолжал расспросы странный выходец из кафедрального собора.

– Не, мы сами. Если честно, про наше путешествие вообще никто не знает. Ломанулись в Италию, на последние деньги, прикинь? Сюда по железке зайцами доехали.

Парень с рыжей шевелюрой совсем устал разговаривать и тяжело положил голову на стол. Зато взял себя в руки Виталик:

– А что, батя, может, у тебя здесь какая-нибудь работа есть? – Он с усилием поднял веки, чтобы посмотреть в бесстрастные глаза собеседника. Тот заказал еще граппы, посмотрел на Виталика и спросил:

– А что, молодой человек, скажите, часто ли вам снятся сны?

Виталик долго пытался осознать вопрос, а потом ответил вопросом:

– Какие такие сны?

– Ну, разные. – Кардинал неопределенно взмахнул рукой. – Особенно интересуют разноцветные. Знаете, когда вокруг все ярко, интересно, а утром ничего вспомнить не можете.

– Ну, такие сны у меня постоянно, – сказал Виталик, икнул и отключился.

Но проснулся рыжий.

– А что сны? – спросил он и уставился на человека в сером.

– Да ничего. Кажется, есть для вас работа.

Человек из собора огляделся по сторонам, приподнял рюмку с граппой, парни тоже собрались, чокнулись и выпили.

Кардинал оглядывался не зря. Он интересовался, не наблюдает ли кто-нибудь за их милой компанией. И остался доволен результатом. На улице не было ни души. Петька предусмотрительно скрывался за большим деревом. Тогда человек из собора взмахнул рукой, и откуда-то из темноты вынырнули еще четыре человека, тоже одетые во все серое и ступающие так же бесшумно, как и Кардинал. Они действовали быстро и расчетливо. Подскочили по двое с разных сторон к обоим пьяным парням. Молниеносно сгребли их в охапку и потащили в направлении той двери, откуда не так давно появился человек с бородкой. Виталик был абсолютно недвижим, рыжий попытался что-то крикнуть, но один из нападавших быстро зажал ему рот и нос какой-то тряпкой. Рыжий дернулся и затих. А эти четверо понесли своих пленников к старинной двери, за ними стремительно шел Кардинал.

На двери древними мастерами был вырезан странный крест: сам крест, увитый причудливыми орнаментами, был расположен непропорционально низко, а сверху вниз к нему вела длинная резная ножка. Как будто стандартный католический крест вверх ногами перевернули. Впрочем, Петьке было не до креста. Мальчик не верил своим глазам: настоящее приключение, далась ему эта дурацкая военная база, когда тут такое!

Но дальше стало еще интереснее. Внезапно тишину приморской ночи прорезал рев мотоцикла. Мотоциклист несся сверху, с площади перед собором. Он заложил крутой вираж, шины завизжали, мотоцикл описал круг и неожиданно оказался между дверью и группой похитителей с Кардиналом во главе. Человек соскочил с мотоцикла, и стало понятно, что это девушка. Одетая во все черное, обтягивающее и поблескивающее в туманном свете гаэтанских фонарей. Петька затаил дыхание. Девушка была похожа на подружку Бэтмена из фильма, только ни маски, ни дурацких кошачьих ушей у нее на голове не было. Обычная девушка, только одета, конечно, необычно. Впрочем, спустя мгновение Петька понял, что девушка совершенно необычная.

Сначала она сказала какие-то странные слова, обращаясь к Кардиналу:

– Не забудь посолить мясо!

Непонятно, о каком мясе говорила красивая девушка, но Кардинал, кажется, понял, захохотал и произнес:

– Это не сон, деточка!

И жестом что-то приказал своим коллегам. Те бросили свою добычу и двинулись на отважную защитницу незадачливых искателей работы.

Не говоря ни слова, девушка вдруг взлетела прямо над похитителями, раскинув руки и подтянув одно колено вверх. Р-раз! – и это колено встретилось с челюстью одного из похитителей. Два! – нога девушки разогнулась и наотмашь ударила по голове второго. Еще пара коротких ударов, и все четверо помощников Кардинала валялись, корчась, на пятачке у загадочной двери. Недвижимого Виталика вместе с его храпящим другом девушка одним движением уложила возле стены.

Кардинал выхватил пистолет с глушителем, Петька видел такие в кино, и начал стрелять в девушку. Выстрелы казались негромкими хлопками, но после каждого такого хлопка из стены древнего собора вылетал солидный кусок штукатурки. Попасть в девушку оказалось совсем не просто. Сначала она перевернулась в воздухе (две пули стукнули в том месте, где только что была ее голова), потом камнем упала вниз (пули еще раз ковырнули стену собора), отпружинила от земли и оказалась лицом к лицу со стрелявшим, при этом его рука с пистолетом неестественно вывернулась вверх. Человек с бородкой побледнел и разжал пальцы. Пистолет с глухим стуком упал на булыжную мостовую. Девушка подняла пистолет и что-то тихо сказала Кардиналу. Тот поспешно кивнул, затащил в дверной проем четверых своих помощников, затем прикрыл дверь и повернулся к девушке. Та опять подошла к нему близко-близко. Пистолета у нее в руках уже не было. Петька вначале даже подумал, что странная девушка собирается зачем-то поцеловать Кардинала. Но нет. Она положила ладони ему на щеки, слегка нажала пальцами в районе висков, и глаза Кардинала тут же закрылись, а сам он повалился бы на мостовую, но девушка ловко поддержала его и посадила перед собой на мотоцикл, завела двигатель и, заложив крутой вираж, в одно мгновение скрылась из глаз. Еще несколько секунд был слышен рокот мотоцикла в старинных переулках, а потом все стихло.

На улице остались только двое незадачливых искателей работы. Они сладко спали, прислонясь друг к другу и подпирая спинами тысячелетнюю стену кафедрального собора Гаэты.

Петька выскочил из-за дерева и помчался рассказывать об удивительном происшествии папе.


Глава V. Неземная девушка

В кабинете Верхотурова стало совсем тихо.

– Почему же это она нам недоступна, эта ваша девушка? – вкрадчиво поинтересовался генерал ФСБ, выдержав долгую паузу. Но парня это не напугало.

– Поймите, вы сильны только с такими, как я.

– В смысле? – удивился в свою очередь подполковник Смирнов.

– Ну, я – не герой. И я все время боюсь. А она ничего не боится. И вы ничего ей сделать не можете. Потому что все ваши страшные мести для нее страшными не являются. Ну это как пугать, к примеру, дождь пистолетом. Или океан танком. Она другая. – Парень выглядел абсолютно сумасшедшим, хотя еще минуту назад так не казалось.

– Она – ваша сожительница? – Смирнов попробовал вернуть разговор в более привычное для него русло.

– Когда-то я был ее любимым. – Парень мечтательно улыбнулся и посмотрел куда-то над головами собеседников. – К сожалению, только она выбирает, кому и когда быть ее любимым. Она исчезает так же неожиданно, как появляется. И ничего нельзя изменить. Ни-че-го.

– Любовь, стало быть, у вас была? – проговорил Смирнов, смакуя это слово.

– Боюсь, что мой ответ на этот вопрос будет не совсем о том, о чем вы спрашиваете. Что такое любовь? Вы знаете? Я не знаю. Догадываюсь только, что это слово намного глубже того смысла, которое мы в него вкладываем. В Глафире была эта абсолютная сила любви, всепоглощающая и всепрощающая. Очень жаль, что я тогда этого не понял.

– А где же эта ваша Глафира сейчас? – быстро спросил Верхотуров.

– Увы, этого я не знаю. Как я был бы счастлив знать, где она сейчас… Я бы примчался туда, чтобы просить ее простить меня. Но увы. Она совершенно недоступна и неуловима не только для меня, но и для вас.

Генерал Верхотуров переглянулся с подчиненным.

– Раз она такая неуловимая, как же вам удалось с ней познакомиться? – сделал еще один заход Смирнов.

– Хорошо. Я расскажу вам. Просто потому, что мне приятно о ней говорить. Вы все равно не поверите ни одному моему слову. Но если вам интересно, пожалуйста. Глафира не имеет ни родителей, ни паспорта, ни прописки, ни места жительства, ни прочих таких важных для вас вещей… – Сергей взглянул на слушателей, как будто пытаясь понять, интересно ли им.

– Рассказывайте, молодой человек, нам очень интересно, – приободрил его Верхотуров.

Анциферов тряхнул головой и продолжил:

– Тут вот какое дело. В тринадцатом веке в Венеции научились делать зеркала. Стоили тогда зеркала огромных денег. Любой правитель любой страны с удовольствием хотел иметь такое чудо у себя в покоях. Венецианские мастера разработали секретный состав зеркальной Амальгамы, позволяющей влиять на тех, кто в это зеркало смотрится. Например, полностью подчинить волю или наградить смертельной болезнью. Или, наоборот, дать сил и здоровья. Позже выяснилось, что с помощью этих зеркал можно путешествовать во времени…

– Валерий Константинович, он что, издевается? – взмолился Смирнов и картинно закатил глаза.

– Молодой человек, продолжайте, не обращайте на него внимания! – сказал Верхотуров и строго зыркнул на подчиненного. Смирнов затих, а парень продолжил:

– Венецианские дожи с тех пор начали тайно править миром. Ну, не столько дожи, сколько Совет Десяти, это такой КГБ в древней Венецианской республике. – Тут Сергей еще раз окинул взглядом слушателей. Они сосредоточенно молчали. Он продолжил: – Для того, чтобы оберегать тайну Амальгамы, были созданы отряды Хранителей. Специальные эмиссары ездили по всему миру, да, собственно, и сейчас ездят, и находили крепких здоровых детей, у которых не было родителей. Этих детей со всех стран собирали на одном из островов венецианской лагуны, где уже много столетий находится засекреченная школа, в которой готовятся Хранители – хорошо подготовленные воины, неуловимые, бесстрашные и непобедимые. «Хранители» – потому что много веков они охраняют тайну Амальгамы. Каждый год эти взрослеющие дети сдавали экзамен на право называться Хранителем. Экзамены всегда сдавали ночью, во Дворце дожей, в Венеции. Воина, не сдавшего экзамен, ждала смерть. Школу заканчивали только лучшие из лучших. Глафира – лучшая из тех, кто был лучшим из лучших. Она будет выполнять волю Совета Десяти непреклонно и не останавливаясь ни перед чем.

– Ну а вы-то как с ней познакомились? – спросил Смирнов, поглядывая на Верхотурова, сколько, мол, еще стоит слушать этот бред.

Верхотуров покачал головой, мол, еще послушаем.

– Дело в том, что уже несколько веков тайна Амальгамы перестала быть только венецианской тайной, и Совет Десяти теперь состоит из представителей разных стран и континентов. Он по-прежнему очень могуществен и внимательно следит за происходящим на всей планете и часто вмешивается в дела разных стран, для того чтобы вести человечество только ему известным путем. Тайна Амальгамы слишком велика и могущественна. Полтора года назад несколько сверхактивных российских граждан захотели эту тайну выведать. И погибли. Одного зеркальная Амальгама перенесла в другое время, другой погиб в подстроенной автомобильной аварии. Кстати, ваш коллега, генерал ФСБ Хомяков.

– Вы были знакомы с Александром Валентиновичем? – удивился Верхотуров. Одиозная личность генерала Хомякова, отвечающего в Главном Здании за спецпроекты, была глубочайшим образом засекречена. Впрочем, Верхотуров, немного порывшись в памяти, вспомнил, что последнее задание его коллеги, генерала Хомякова, действительно, было связано с какими-то зеркалами! Таинственная смерть Хомякова, случившаяся полтора года назад, породила в Главном Здании череду слухов, главным из которых был тот, что за излишнюю близость к Кремлю в Конторе могут покарать, и никто никогда не найдет никаких следов, как это было сделано и кем. Автомобильную аварию тогда списали на каких-то мифических террористов и даже под этот шум посадили в тюрьму двоих чеченцев, которых давно хотели туда упрятать. Но до реального положения дел так никто и не докопался. И вот сейчас этот странный парень вдруг демонстрировал такую удивительную осведомленность!

– Конечно, был. Да и Глафира его хорошо знала. Но тогда все и закончилось. – Было заметно, что рассказ про генерала Хомякова парню совершенно неинтересен. – По сути, мы и познакомились с Глашей через него. Он тогда работал с Райнальдом фон Дасселем.

– С кем? – удивился Верхотуров.

– Ну, это другая, но тоже очень интересная история. Перемещения во времени происходили очень редко, по одному-два в пятьдесят лет, когда в старинных зеркалах открывался временной коридор. Но одному человеку посчастливилось, а может, наоборот, не посчастливилось, всерьез постранствовать по разным временам. Это как раз и был фон Дассель. В общей сложности он перемещался целых три раза за свою удивительную жизнь. Когда-то, в начале XII века, он был архиепископом Кельна, сподвижником германского императора Барбароссы. Это он начал строить знаменитый Кельнский собор и привез в Кельн святые мощи волхвов из миланского кафедрального собора, предварительно разорив и разграбив Милан.

– И что же было потом? – нетерпеливо спросил Смирнов, выразительно поглядывая на Верхотурова и крутя пальцем у виска.

– Ну а потом он попал в Россию девяностых годов, стал вором в законе, прошел какие-то тюрьмы и лагеря, ему отрезали язык, не раз пытались убить, но он выжил. Тогда-то его и откопал генерал ФСБ Хомяков. Они вместе пытались разгадать тайну зеркал, изучали свойства Амальгамы и наблюдали за людьми, что тоже пытались подобраться к этой тайне. Так они и вышли на Глафиру. Или, скорее, она на них.

– И где теперь этот архиепископ-уголовник? – хмыкнув, спросил Смирнов.

– Он погиб. Перенесся куда-то в другое время и погиб.

– Ну, конечно. Перенесся в другое время и погиб. Я должен был догадаться, – улыбнулся Смирнов. – Ну а что же ваша Глафира?

– Мы тогда были вместе чуть больше месяца. Обнявшись, просыпались по утрам. Я покупал в маленькой булочной около нашего дома пирог с вишней и возвращался домой, пока моя любимая еще была в постели. Мы завтракали, пили крепкий чай. Меня всегда забавляло, как Глаша смешно складывает губки трубочкой, чтобы горячий чай не обжигался. В эти минуты я был уверен, что жизнь прекрасна. Я пытался выяснить, чем же это таким занимается моя девушка, выполняя приказы Совета Десяти, мне это было интересно. Она что-то мне рассказывала, но не все, конечно. Практически все, что она мне рассказала, я сейчас рассказал вам. Не думаю, что она бы возражала. Во-первых, это выглядит абсолютным бредом и в это никто никогда не поверит, а во-вторых, на это совершенно никак нельзя повлиять. Они, действительно, управляют миром. Даже меня хотели в это их секретное общество принять. – Сергей пожал плечами. – Вообще, наверное, трудно представить более не подходящего для этого человека, чем я. Просто она меня любила. И все делала для меня. – Анциферов задумчиво посмотрел куда-то вверх и вдаль, в сторону портрета Дзержинского, который висел здесь много лет и который Верхотуров принципиально со стены не убирал.

– А потом? – продолжал допытываться подполковник Смирнов.

– А потом – все. Все закончилось. Она однажды ушла. Она сказала мне вдруг: «Прости, я ошиблась. Я ухожу. Больше ты меня никогда не увидишь». И ушла. Я представления не имею, куда она могла пойти, где жить, с кем просыпаться по утрам. Больше я ее не видел. Убивался, сходил с ума, пытался найти ее, но тщетно. И вот вчера увидел в новостях все эти кадры с камер наблюдений парка Горького. Это Глаша. И она по-прежнему неземная и божественная. А то, что она только троих ваших агентов уложила, это вам просто повезло. Если бы их было, к примеру, двадцать, она бы так же легко справилась бы со всеми двадцатью. Поверьте, это правда. Я видел, как она это делает.

– Ну хорошо, предположим, – потер виски Верхотуров. Он всегда так тер виски, когда что-то в разговоре шло не так. – Уложила двадцать бойцов, паспорта нет, хорошо. Но чего это она вдруг в парк полезла с ними драться? Там что, зеркала какие-то есть?

– Вот этого я не знаю, – опять сник парень. – Это вы сами разбирайтесь. Видимо, есть какая-то тайна. И, скорее всего, тайна очень древняя и какая-нибудь… итальянская. – Сергей Анциферов низко опустил голову и поэтому не видел, как удивленно переглянулись Верхотуров и Смирнов, сразу вспомнившие слова оперативного донесения про маленький итальянский город Гаэта.


Глава VI. Оперативное донесение

Совершенно секретно.

Главное Аналитическое управление ЦА ФСБ РФ.

Генерал-майору Верхотурову В.К.


В ходе аналитического исследования, проведенного Вторым отделом Главного Аналитического управления, полностью подтвердились предположения агента ГРУ «Странник». В Италии, в городе Гаэта, на берегу Средиземного моря, находится секретная база ЦРУ, ядром которой является лаборатория, расположенная в подвалах средневековой крепости. Есть все основания предполагать, что в этих подвалах изучается какая-то древняя тайна, суть которой заключается в воздействии на сон человека.

Случай с Гаэтой – единственный в своем роде, когда целая военно-морская база НАТО, расположенная в порту Гаэты, является прикрытием секретного проекта, осуществляемого в старинной крепости, расположенной на горе в центре города. Наши источники на базе НАТО сообщают, что даже разговоры о том, что в этой крепости происходит, мгновенно пресекаются старшими офицерами, которые тоже находятся в полном неведении относительно проводящихся там экспериментов. Взаимоотношение крепости с внешним миром сведено к нулю, ее хозяйственно-бытовое снабжение полностью автономно, полностью подконтрольно ЦРУ США и никоим образом не затрагивает жизнедеятельность военно-морской базы НАТО.

В то же время интересной является инструкция 1978 года для старшего командного состава военно-морской базы НАТО в Гаэте, что делать в случае захвата крепости подразделениями противника. Первое, что должно сделать руководство военно-морской базы, – организовать обстрел старой крепости с воды реактивными ракетами «до полного разрушения существующей инфраструктуры». Только после этого предлагается заняться потенциальным противником. Странная инструкция, если только в древней крепости не хранится какого-то тайного знания, обладание которым гораздо важнее самой военно-морской базы.

Крепость Гаэта упоминается в мемуарах папы Пия IX. Пий IX бежал в Гаэту, спасаясь от Джузеппе Гарибальди и его армии.

«Страшные тайны крепости Гаэта делают местных людей нелюдимыми и неразговорчивыми. Существует поверье, что в крепости живет привидение, питающееся людскими сновидениями. Если тебя поймает привидение и проникнет в твои сны, никогда покоя человеку не будет, и каждый сон его превратится в кошмар. А ловят жертв для пропитания привидения «ловцы душ», описания которых каждый раз разнятся» («Записки о достопамятных деяниях Пия IX». Рим, 1848).

Существует интересное поверье, что ловцов душ должно отпугивать соленое мясо. Что такого опасного таит в себе соленое мясо для человеческих сновидений, непонятно, но многие источники приводят латинскую фразу «Non dimenticare di salare la carne» («Не забудь посолить мясо») как ключ к избавлению от кошмарного сновидения.

Гаэта, ловцы душ и сны упоминаются также в народной итальянской песне, популярной в Лигурии, но первое появление все сборники единодушно отдают именно Гаэте.

«Эй, моряк, куда плывешь ты?
Где же твой родимый дом?
Нет ни милой, ни ночлега,
И вокруг сплошная мгла.
И ловцы душ ждут твой сон.
Скоро ты забудешься и
Жизнь будет хороша».
(«Песня моряка». Сборник итальянских народных песен, составитель М. Бартельмеи, 1823. Русское издание – Санкт-Петербург, 1840. Перевод С. Меньковского.)

«Ловцы душ», «ловцы сновидений» и «привидения, питающиеся снами» – это монахи ордена Святого апостола Петра, по свидетельствам современников, «загадочные и нелюдимые». Они носили серые плащи, на которых был изображен т. н. «петровский крест». (Спр. о «петровском кресте» – далее по тексту). В XIV веке орден Святого апостола Петра был запрещен специальным указом папы Бонифация VIII, но продолжал существовать нелегально. При поддержке неких могущественных покровителей монахи ордена обустроились в древней крепости Гаэты и продолжали свою деятельность. По преданиям, монахи ордена вылавливали в портовых тавернах загулявших моряков, различных бродяг и блаженных для того, чтобы заточить их в подвалах неприступной крепости и проводить над ними насильственные опыты по проникновению в человеческие сны.

По одной из версий, именно монахи из Гаэты были задействованы для осуществления скрытого влияния за русским императором Александром I, победившего в войне с Наполеоном. Монахи проникали в сны Александра I во время европейского похода русской армии в 1814 году. После победы и покорения Парижа император неожиданно разочаровался в своих идеях, стал часто думать о том, чтобы отречься от российского престола, а все завоевания русской армии свести к нулю. Что впоследствии и было сделано. При странных обстоятельствах Александр I умер в Таганроге, по другим источникам – действительно отказался от престола, инсценировал в Таганроге свою смерть и ушел странствовать и проповедовать под именем «монах Федор Кузьмич».

Именно город Таганрог Ростовской области, где скончался (или инсценировал свою смерть Александр I), становится местом, где впервые появляется информация о русском специалисте, способном проникать в человеческие сны. Согласно секретному донесению в Петербург на имя шефа жандармского корпуса А.Х. Бенкендорфа от 1833 года, безвестный русский монах, сумевший впоследствии скрыться, проникал в сны Джузеппе Гарибальди.

Известный итальянский общественный деятель Джузеппе Гарибальди посещал Таганрог в 1833 году. Впрочем, тогда он еще не был известным. Монах поселился в том же доме, в котором жил молодой Гарибальди. На протяжении нескольких недель он совершал мистические действия, в результате которых у Гарибальди появилось навязчивое желание начать в Италии гражданскую войну. По сведениям сотрудников Тайного жандармского управления, монах находился в соседней с Гарибальди комнате и начинал свои опыты глубокой ночью, когда Гарибальди засыпал. После этих опытов Джузеппе Гарибальди отплыл в Италию из Таганрога с четким желанием начать освободительную войну и впоследствии стал национальным героем.

Именно после этого случая и после бесплодных попыток выловить скрывшегося монаха, по распоряжению А.Х. Бенкендорфа в России тоже начали опыты по проникновению в сны, прекращенные после революции 1917 года.

От этих опытов следов не осталось – после Великой Октябрьской социалистической революции эксперименты были прекращены, а сотрудники царской охранки, отвечавшие за организацию работ, осуждены пролетарским судом.

Однако остались легенды о влиянии сна на личность человека, собранные в Гаэте, которые уходят корнями в древние и священные писания, Библию и пр.

Например, знаменитый сон Соломона или сны фараона, не желавшего отпускать Моисея с еврейским народом из Египта, согласно учению из Гаэты, были тщательно спроектированы и организованы кем-то извне, в результате чего повлияли не только на конкретных фараона или Соломона, но и на весь ход мировой истории.

Сильные мира сего понимали или догадывались о возможности некой силы влиять на сны и таким образом на весь ход человеческой истории и, как могли, пытались этому помешать. Так, апостол Петр, один из сподвижников Иисуса Христа, был жестоко казнен римским императором Нероном за то, что являлся императору во сне и просил прекратить гонения на христиан. Место казни апостола Петра неизвестно, но ряд источников указывает на то, что он был казнен в центре античного римского ипподрома, в том месте, где сейчас находится центральная площадь Ватикана, прямо перед нынешней папской резиденцией.

Чтобы неповадно было сниться императору, Петра, как и его учителя, Иисуса, распяли. Но для того, чтобы его мучения были еще невыносимее, Нерон приказал распять Петра на кресте вниз головой. В связи с этим в христианстве до сих пор существует понятие «петровский крест». Это обычный католический крест, удлиненная часть которого находится вверху, то есть крест перевернут «вверх ногами». Такой перевернутый крест впоследствии стал использоваться различными сектами для обозначения проникновения в сны, влияния на человеческие сны, а затем и вообще любых потусторонних сил наравне с перевернутой пентаграммой.

Важно, что именно перевернутый католический крест, или «петровский» крест, является эмблемой лаборатории в Гаэте и служит обозначением секретного проекта ЦРУ по проникновению в человеческие сновидения.

Учитывая, какую важность этим исследованиям придают в ЦРУ, проведение опытов в этом направлении для нашей страны также имеет важное государственное значение и может серьезно усилить оборонный потенциал Российской Федерации.

Предложение о выделении дополнительных средств на изучение истории вопроса, а также на установление наблюдения за деятельностью секретного подразделения ЦРУ на острове Гаэта, получение оттуда оперативных агентурных данных и снабжение ими проекта 014 «Сосны» Управления научно-технической службы ФСБ РФ считаем целесообразным.


Начальник оперативного отдела
Главного аналитического
управления ЦУ ФСБ РФ
Полковник Георгиади В.С.
Референт оперативного отдела
Главного аналитического
управления ЦУ ФСБ РФ
Подполковник Харитонов С.Г.


Глава VII. Спасение от неминуемой смерти

Война в Чечне шла уже давно, и конца или края ей видно не было. Не успели отметить новый, 1996 год, как 4 января, с утра пораньше, внезапно подняли весь саратовский оперативный полк внутренних войск и отправили на Кавказ «восстанавливать конституционный порядок». Конечно, про эту «внезапность» все знали еще за полгода до отправки – надо же было кому-то менять на позициях «зависшую» в Чечне дивизию Дзержинского. Но все равно еще толком не проснувшийся после пятичасового полета на огромном транспортном самолете-«корове» командир разведвзвода старший лейтенант Михаил Рудик оглядывал аэродром Ханкала так, будто видел его впервые.

Кругом ревели моторы, в небе было тесно от взлетающих и садящихся вертолетов, куда-то хаотично перемещались многочисленные военнослужащие, гулко стуча берцами по разбитым бетонным плитам взлетной полосы старого военного аэродрома, расположенного неподалеку от чеченской столицы. Бригаду поджидала колонна грузовиков, на дверках водителей красовались выцветшие лохматые бронежилеты.

Рудик хорошо знал о слепой вере военных водителей в то, что бронежилет, растянутый на дверце автомобиля, спасет их от случайной пули или от разлетающихся осколков. Над такой верой никогда не смеялись, хотя была очевидна ее ущербность. Впрочем, ущербность любой веры очевидна и неочевидна одновременно.

У головного грузовика стояла группа дзержинцев. Вид они имели весьма геройский. Такой бедовый, архаровский облик солдаты принимали обычно через пару недель существования на этой странной войне. Головным убором становился камуфлированный платок, который иногда обвязывался вокруг шеи. Ко всем автоматам были прикреплены подствольные гранатометы, снаряженные автоматные магазины были плотно прижаты друг к другу «валетом» и стянуты синей изолентой. Воинские знаки отличия принципиально отсутствовали. Все стояли в «разгрузках» – лихих камуфлированных жилетах с большим количеством карманов, по которым были хаотично рассованы гранаты и сигнальные ракеты. Оружие бойцы держали не по уставу – не на ремне за спиной, а по-американски: высоко на груди, так, чтобы спусковой крючок находился у правого плеча. Пижоны. Дзержинцы курили, щурясь на солнце, и нарочно лениво наблюдали, как к ним приближалась колонна сменщиков.

Рудик искренне радовался за дзержинцев. Чего уж там? День-два смены – и все они окажутся дома, в своей родной Балашихе. Полгода страшной и непонятной войны для них закончатся. Можно вернуться к домашним проблемам, семейным скандалам, заслуженным тридцати дням «боевого» отпуска, разборкам с местными бандитами и прочим домашним «радостям».

– А с чего этот шпингалет вдруг краповый берет нацепил? – вдруг громко удивился один из дзержинцев.

Поначалу Рудик даже не понял, что под шпингалетом подразумевается именно он, кавалер ордена Мужества и командир «в законе», то есть из числа тех, чьи приказы никогда не ставятся под сомнение подчиненными. Но ему самому стало интересно посмотреть на «шпингалета». Тогда-то, обернувшись, он и увидел, в чью сторону устремлен указующий перст бравого вояки. Да и взгляд тоже.

– Свалился, наверное, у кого-то с головы, а шустрый шкет подобрал, – лениво поддержал напарника сосед.

– Ну да, а сам шмыг под лавку и поди достань его оттуда, – пробасил третий, здоровенный краснорожий верзила.

Рудик всегда старался быть вежливым. Поначалу это было жизненно необходимо, чтобы получать поменьше затрещин от ребят. Но и потом, когда он занялся карате, как раз входившее в моду в СССР, привычку не бросил. Да и сэнсэй, обожаемый маленьким Мишей, требовал от учеников вежливости, нещадно выгоняя из секции тех, кто начинал кичиться своей силушкой и демонстрировать «приемчики» в драке. Именно потому Рудик не стал задираться, но от короткого деликатного замечания, в надежде, что народ образумится, удержаться не смог:

– Нехорошо.

Однако реакция оказалась иной.

– В смысле красть чужие береты нехорошо? – уточнил первый остряк.

– Или под лавки лазить? – пробасил верзила.

– А вы в детстве никогда не слышали поговорку: «Мал золотник, да дорог, велика Федора, да дура»? – кротко поинтересовался Рудик.

– Это ты про меня, что ли?! – с явной готовностью к драке делано удивился здоровяк.

– Ишь ты, Федора, – глубокомысленно протянул первый остряк и сочувственно похлопал краснорожего по плечу: – А ведь он тебя голубым назвал.

– Чего-о?! – возмущенно пробасил верзила.

– Того-о, – передразнил его остряк. – Сам, что ли, не понял: раз Федора, значит, баба. Сечешь сравнение?

– Кто? Это чмо? – взревел здоровяк и недолго думая танком попер на Рудика.

Дальнейшие события уложились всего в несколько секунд, да и то исключительно по причине деликатности атакуемого, который в любых жизненных схватках предпочитал бить лишь в ответ, а первый раз – вообще вполсилы.

Так и здесь. Замах и попытка ударить у краснорожего кончились провалом, поскольку «шпингалет» куда-то исчез из поля его видимости. Зато в следующую секунду Рудик, успевший даже не сместиться, а плавно перетечь в сторону, уже оказался позади здоровяка, и тот получил увесистый пинок под зад. Приятели, конечно, болели за своего, но виртуозный финт малыша им настолько понравился, что они, не выдержав, разразились хохотом, да и прочие присутствующие тоже.

– Ах ты ж…! – разъярился верзила и, развернувшись, кинулся в новую атаку.

Но лучше бы он этого не делал, ибо на сей раз Рудик «перетекал» в сторону чуть медленнее обычного, задержав свою правую ногу, о которую не замедлил споткнуться здоровяк.

Надо сказать, земля в Чечне – особенная. В ней много глины, которая налипает на солдатские берцы гигантским комом. И смыть или отскоблить этот ком очень сложно. В изобилии хранилась эта знаменитая чеченская глина в многочисленных ямах и лужах в тех местах, где дислоцировались части российской армии и внутренних войск. Боевые машины в считанные дни раздирали траву на мелкие клочья, вырывая в мягкой почве глубокие колеи, в которых сразу начинала собираться вода. Вот именно в такую колею и спикировал верзила под хохот товарищей.

Новенький, приготовленный для войсковой замены камуфляж оказался безнадежно испорчен.

– А малый-то – красавец! – восхищенно сказал кто-то из дзержинцев. Недоволен был только пострадавший верзила. Его отправили куда-то к летчикам «замываться», поскольку в таком виде тому точно не стоило грузиться в вертушку. Вняв дружеским советам и на всякий случай погрозив «шпингалету» кулаком, верзила поплелся приводить в порядок обмундирование.

Так началась очередная боевая командировка командира батальонной разведки…

Рудик был отменным разведчиком. И в первую очередь – именно благодаря своим недостаткам: малому росту и совершенно несерьезной внешности. Впрочем, благодаря сенсею, он давным-давно перестал считать их недостатками. Причем учитель не просто говорил Мише, что на это, дескать, не стоит обращать внимания, но уверял, что все это – его достоинства, ибо мудрый из всего сможет извлечь выгоду, если хотя бы чуть-чуть призадумается. Ну а если голова у него на плечах лишь для того, чтобы в нее есть, тогда конечно…. Тогда и говорить не о чем. Рудик в свою голову не только ел и потому нашел массу преимуществ своей неказистой внешности. Да, курносый, да, слегка пучеглазый, и уши смешно оттопырены…. Все это красоты не дает. Про рост и говорить нечего – метр с кепкой. Зато он не производил впечатления опасного или на худой конец просто умного, а на деле был и тем и другим и умел просчитывать ситуацию на шесть-семь ходов вперед.

А еще Михаил Рудик умел располагать к себе людей и мастерски вербовать их в свои информаторы, не брезгуя никем. Раскидистая сеть, сотканная им, включала многих: начиная с чванливого и, казалось бы, непримиримого к русским муллы Хаджибекова и заканчивая невзрачным пастухом Гатыровым, который был уличен Рудиком в тайном гомосексуализме. И никому другому лучше этого смешного маленького лопоухого человечка не удавалось столь виртуозно использовать себе во благо различные недостатки горцев, например, их предрасположенность к бахвальству и преувеличению своих заслуг.

Держался старлей всегда и со всеми скромно, ничем особенным не выделялся, имел один боевой орден, но на войне это дело обычное. Солдаты уважали Рудика именно за эту скромность, аккуратность в отношениях и абсолютное отсутствие бравады и бахвальства, хотя глава батальонной разведки имел на это полное право.

Потянулись обыкновенные военные будни с ночными рейдами и обстрелами, унылыми пейзажами и тягучим, резиновым временем.

В тот злополучный вечер Рудик долго не мог заснуть в своей гигантской палатке. И не потому, что офицерские носки в количестве пяти десятков, снятые и брошенные на берцы, придавали воздуху разные неприятные ароматы. К этому он притерпелся и привык. А вот сырая промозглая погода – иное. К тому же толстые поленья свежеспиленной чеченской акации никак не хотели разгораться в печке, а запасы пороха, служившего разжижкой, как назло, кончились, и народ, умаявшись в тщетных попытках растопить буржуйку, лег спать так.

Если бы Михаил хорошо поужинал, тогда еще ничего, но в эту командировку офицеров с прапорщиками кормили так, что хуже не придумаешь – попался сволочь зампотылу по фамилии Рябота, прикомандированный из другой части. А потому Рудик, сидя в столовой, мрачно поглядев на миску еле теплой перловой каши с ложкой кильки в томате, возвышавшейся в середине красным холмиком (братское кладбище – именовали его остряки), сердито отодвинул ее в сторону – не солдат-первогодок. Чай с ложкой сгущенки вприкуску с двумя галетами лишь слегка, да и то ненадолго, улучшили настроение.

Полежав на узкой солдатской койке с совершенно не желавшими растягиваться могучими пружинами, отчего Рудику все время казалось, что под ним голые доски, он плюнул, поежился и, решительно встав, потопал, на ночь глядя, к соседям в артдивизион за порохом. Его они выменивали на спирт или водку. Используемый в качестве взрывателя в 152-мм гаубицах порох, внешне выглядевший вполне безобидно и очень напоминавший обычные восковые свечи, разве что без фитиля, находясь в незамкнутом пространстве, взрываться не помышлял, а лишь ярко полыхал, так что разжигать им сырые дрова было очень удобно.

Выйдя от «богов войны» с полной охапкой «свечей», Рудик тревожно оглянулся по сторонам. Что-то смущало его, но что именно, он никак не мог понять. Вроде бы непроглядная тьма, царящая вокруг, молчала, но было это молчание каким-то неправильным, тревожным. Странное чувство, если учесть, что все его местные информаторы в один голос уверяли, что пока никто из полевых командиров не собирается ничего предпринимать и вообще зима – не подходящее время для войны. Вот наступит весна, расцветет, словно похоронный венок на могиле, «зеленка», тогда и начнется. Михаил и сам знал, что время не подходящее, но своему предчувствию привык доверять. Раз сигнализирует, значит, есть причина. Вот только какая?

А потом ему приснился вещий сон. В его снах иногда появлялся кто-то. Этот «кто-то» был очень приятен, вокруг него цвели цветы и пели птицы. Нежная синь неба, шум реки, которая переливалась неестественно яркими красками, и Рудик плыл по этой реке, но почему-то абсолютно не чувствуя воды. Все это волшебство появлялось в его сне благодаря странному кому-то, чье присутствие всегда ощущалось. В какой-то момент, еще в детстве, Рудик даже не понял, а осознал, как зовут этого обитателя собственных снов. Имя было очень странное и какое-то неземное. Эо. Тогда Миша решил, что тот, кого зовут Эо, – женщина. Может быть, потому что было так хорошо ощущать себя с ней рядом, таким спокойствием веяло от ее присутствия, такой нежностью и любовью, что каждая встреча с ней дарила тепло и согревала душу.

Вот и сейчас Рудик сразу почувствовал, что Эо где-то рядом. Но в этот раз не было пения птиц, голубых небес и шума разноцветной реки. Он вдруг оказался в сыром узком ущелье. Вокруг были голые серые скалы, над головой мрачные грозовые тучи, холодный ветер пронизывал насквозь, а колкие гранитные камешки больно впивались в босые ступни. Утробный нарастающий гул сковал Рудика страхом, и сквозь этот гул и завывания ветра он услышал ее голос.

– Проснись! Проснись! Проснись! Спасайся прямо сейчас или погибнешь!

От неожиданности он, обладавший на редкость крепким сном, действительно проснулся. Менее подготовленному человеку, чтобы принять решение в такой обстановке, потребовалось бы какое-то время. Начальнику разведки Рудику, умеющему принимать решения молниеносно, хватило доли секунды. Вопрос был один: стоит верить странному сну или нет. Если да, надо бежать из палатки сломя голову, а если нет, попытаться снова уснуть. Он вспомнил свои собственные предчувствия и решил, что лучше бы поверить – полезней для здоровья. И, соскочив с кровати, заорал во всю глотку:

– Подъем! Тревога!

Рудик набросил на себя камуфляж, сунул ноги в берцы, схватил автомат и пулей вылетел из палатки, продолжая кричать: «Подъем! Тревога!», а потом добавив отборного мата.

Позже те немногие, кто успел спастись, вовремя выбежав вслед за Рудиком, в один голос говорили, что именно вот этот отборный мат от никогда не ругавшегося старлея и заставил их пошевелиться.

Огненный шквал обрушился на расположение батальона буквально через минуту. Успев к тому времени добежать до окопов, оглянувшийся Рудик на миг застыл, видя, как на месте его недавнего ночного отдыха расцветает, недобро багровея, экзотический цветок из желто-красных лепестков пламени, обрамленный скромно вьющимися по бокам синевато-черными дымными лепестками. Выпущенный из миномета снаряд оставил на том месте, где только что была палатка, лишь огромную яму и вот этот огненный цветок.

Спустя еще мгновение Рудик уже палил из траншеи, откликаясь на фиолетовые вспышки трассеров, летящих в него, казалось, со всех сторон. «Чехи» пошли было в наступление, но оставшиеся в живых товарищи, спасенные Рудиком, вступили в бой и отбили атаку.



Когда рассвело, по периметру насчитали более полусотни трупов. Старший лейтенант понял, что батальон был очень профессионально окружен, а ночной атаке, прямо по науке, предшествовал швальный минометный обстрел, и, конечно, в живых здесь не должно было остаться никого. Чеченцы были пришлые, хорошо экипированные и подготовленные.

О том, что это был отряд полевого командира по имени Хаттаб, рассказал уже вечером прибывший из штаба группировки подполковник. Оказывается, вся группировка искала этот неуловимый отряд Хаттаба, а он сошелся в бою в совершенно неожиданном месте с рудиковским батальоном. Тщательно проанализировав ночное происшествие, подполковник сделал справедливый вывод, что если бы не успевший занять оборону старлей, а с ним еще с десяток офицеров и прапорщиков, выскочивших из палатки следом, батальону наступила бы хана.

– Но как ты сообразил? Как ты почувствовал опасность? – Разглядывая неказистого Рудика, подполковник теребил свой огромный нос большим и указательным пальцами правой руки.

Дело в том, что ситуация пахла, помимо орденов, еще и геройской звездочкой.

Старлей, не видя смысла скрывать, в конце концов, мало ли у кого какие бывают предчувствия, в очередной раз опрометчиво повторил, что предостерегла его приснившаяся женщина по имени Эо.

Тут-то и решил подсуетиться зампотылу майор Рябота. По закону подлости, в отличие от погибших командира и начштаба, Рябота после того ночного боя уцелел, временно принял на себя командование батальоном и начал очень активные аппаратные действия.

Для начала он связался с руководством Владикавказского госпиталя и аккуратно сдал туда Рудика. Согласитесь, что тронувшийся умом командир батальонной разведки – это уж слишком! Конечно, спасибо, что этот неврастеник спас от гибели личный состав батальона, но больше рисковать нельзя. Пусть в госпитале врачам про свою Эо рассказывает. Тут война, между прочим, идет, не до видений! Михаила в том бою действительно сильно контузило. Да и, что греха таить, действительно, случилось с ним что-то, что не могло укрыться от внимательных взглядов сослуживцев. Рудик после того боя стал нелюдим, угрюм, у него появилась привычка разговаривать с самим собой. Война, ничего особенного, думали товарищи, здесь у каждого по-своему крыша едет.

На радость майору Ряботе как-то все совпало. Накануне спятивший армейский прапорщик расстрелял в Беслане из АК шестерых сослуживцев, так что военные врачи на сигнал о неком помешательстве старшего лейтенанта-разведчика отреагировали молниеносно.

Во-вторых, имелся благовидный и совершенно официальный предлог для госпитализации – сильная контузия.

Ну а в-третьих, в госпитале как раз находилась группа московских психиатров, и один из них, проверяя Рудика, обнаружил, что парень необыкновенно быстро реагирует на гипноз и почти мгновенно погружается в искусственный сон. Очень внимательно военный психиатр выслушал рассказ об Эо, задавал многочисленные дополнительные вопросы и задумчиво качал головой. Узнав, что старший лейтенант не имеет никого из близких на всем белом свете, следовательно, проявлять заботу о его судьбе некому, психиатр ушел на узел связи и отправил куда-то странное зашифрованное донесение. Ответ пришел на следующий день, чуть ли не из Главного штаба.

– Как вы себя чувствуете, голубчик? – спрашивал Рудика камуфлированный московский психиатр.

Рудик в ответ молчал, оглядывая потеки на потолке. Ему стала неинтересна вся эта странная суета, все эти странные доктора. Он ждал своего сна, в котором, если повезет, будет Эо… Эо, которая спасла ему жизнь.

– Повезло вам голубчик! В Москву поедете. Там есть замечательный санаторий для таких, как вы. «Сосны» называется. Вам там обязательно понравится.

Рудик лениво продолжал оглядывать потолок. «Сосны» так «Сосны». Он не знал что уже спустя неделю после его пребывании в таинственных «Соснах», в Главное Управление ВВ МВД России придет медицинское заключение. И будет оно гласить, что старший лейтенант Рудик, в силу утерянного здоровья, признан негодным к дальнейшему прохождению службы во внутренних войсках страны и подлежит увольнению в отставку. Более того, в заключении было также указано, что в результате тщательного обследования старшему лейтенанту Рудику присвоена первая группа инвалидности, означающая необходимость в постоянной посторонней помощи, контроле и надзоре. В рамках недавно утвержденной президентом медицинской программы таковая помощь Рудику будет оказана в полном объеме прямо там, в санатории «Сосны», лечащий персонал которого как раз специализируется на подобного рода заболеваниях.

Не знал Рудик и того, что застрянет он в этих «Соснах», медленно сходя с ума, на долгие двадцать лет, до самого апокалипсиса.

И уж тем более он так никогда и не узнал, что уже через полгода после того знаменитого боя майору Ряботе присвоят звание Героя России, а одна из школ в маленьком городке в Тульской области станет с гордостью носить его имя.


Глава VIII. Венецианская ночь

Расположенный в самом центре Венеции роскошный Дворец дожей в любое время года переполнен туристами. Тысячи людей со всего мира стремятся посмотреть на удивительный памятник готической архитектуры, место, откуда в Средние века вершили судьбы мира могущественные венецианские правители.

Восхищенный многоголосый шепот множится бесконечными арками, прорезающими высокие потолки, украшенные богатой лепниной и шедеврами Тициана, Веронезе или Тинторетто. Туристический поток не ослабевает ни на минуту, это не зависит ни от погоды, ни от времени года, ни от политических катаклизмов, сотрясающих наш бренный мир (обитатели роскошного дворца видывали и не такое). Но ровно в 18.00 двери Дворца дожей закрываются. Проворные местные работники, совсем не похожие на российских музейных бабушек, твердо и непреклонно сгоняют зазевавшихся туристов во внутренний двор, откуда те, немного побродив взад-вперед, вынужденно отступают на площадь Сан-Марко. За ними захлопываются большие старинные ворота, настолько старинные, что дерево, из которых они сделаны, само по себе кажется музейной древностью.

Еще несколько часов туристы оживленно бродят вокруг Дворца дожей и рассматривают его снаружи. Потом наступает темнота, и гости разбредаются по многочисленным венецианским ресторанам, тратториям, пиццериям и сувенирным магазинчикам. На площади Сан-Марко начинают играть оркестры у маленьких кафе. Люди тянутся к огню, музыке и комфорту. Ближе к полуночи возле Дворца дожей вы не найдете никого. Разве что влюбленная парочка прошмыгнет между колоннами аркадной галереи и тут же направится к набережной. Там, у роскошных старинных фонарей, пришвартован десяток гондол, на которых расположились невероятно обаятельные гондольеры в причудливых шляпах и широких тельняшках. Но если не брать в расчет влюбленные парочки, Дворец дожей остается с черной венецианской ночью один на один, и самое популярное в мире место ночью становится совершенно безлюдным.

Впрочем, сегодня Дворец дожей мог быть совершенно спокоен, он был не одинок. По его галереям твердым шагом шла красивая девушка в облегающем черном кожаном одеянии. Было очевидно, что девушку совершенно не волнуют громкоголосые гондольеры, расположившиеся возле пристани Пьяцетта, шум волн и крики чаек, звездное небо или очаровательный вид, открывающийся отсюда на церковь Санта-Мария делла Салюте, расположенную на другом берегу лагуны.

Девушка шла по галерее первого этажа Дворца дожей и внимательно смотрела на резные колонны, как будто очень давно их не видела, но, очевидно, помнила каждую. Ее черные волосы перебирал северный ветер, чувственные губы были приоткрыты, а в ясных голубых глазах стояли слезы. Но, несмотря на эти слезы, взгляд у девушки был счастливый, а походка уверенной. Если бы у старинного дворца вдруг оказался случайный прохожий, он бы сказал, что девушка, наверное, возвращается в родной дом после долгой разлуки.

Впрочем, прохожий был. Облаченный в величественную красную мантию и будто шагнувший сюда, на набережную, с какой-то средневековой картины, он появился в том месте, где дворец соединялся с собором Сан-Марко, около Порта делла Карта, так называемой «Бумажной двери». «Бумажная дверь» была на самом деле большими массивными воротами, над которыми нес многовековую вахту грозный крылатый лев, заставивший склониться перед собою мраморного персонажа в одежде венецианского дожа. Человек в красной мантии неожиданно вынырнул из темноты, склонился почтительно перед девушкой и произнес:

– Уважаемая Глафира, Совет Десяти ждет вас.

Глафира чуть наклонила голову, приветствуя говорившего, потом достала из кармана небольшой блестящий медальон. Лев, изображенный на медальоне, был точной, только многократно уменьшенной копией льва, охранявшего «Бумажные ворота».

Девушка вставила медальон в старинную скважину, и древние ворота вдруг очень легко и бесшумно открылись. Глафира сделала решительный шаг вперед, и дверь закрылась за ней так же бесшумно и быстро, как только что открылась.

Она пошла вверх по лестнице Гигантов, целиком вырубленной из каррарского мрамора много-много столетий назад. Абсолютную тишину венецианской ночи, которую многократно усилили стены закрытого внутреннего двора Дворца дожей, прорезал только размеренный стук каблучков поднимавшейся по исторической лестнице девушки. На самом верху, между огромными статуями Марса и Нептуна, Глафиру ожидал еще один человек, одетый в такую же красную мантию, как и тот первый прохожий у «Бумажной двери».

– Уважаемая Глафира, спасибо за то, что вы здесь. Вас ждут.

Глафира еще раз кивнула и пошла за этим человеком. Они прошли второй этаж и роскошный зал заседания Большого Совета. Лунный свет, проникавший сквозь огромные, заостренные кверху, окна, таинственно блестел на паркетном полу, иногда освещая сотни лиц венецианских дожей, портретами которых зал был украшен уже не одну сотню лет. Глафира привычно скользнула взглядом по одному портрету, который был замазан черной краской. Надпись под ним она знала наизусть: «Здесь должен был быть портрет дожа Марино Фальеро, обезглавленного за совершенные преступления». Глафира вспомнила, что человек, встретивший ее на лестнице Гигантов, стоял как раз на том месте, где в 1355 году связанному дожу Марино Фальеро, по решению Совета Десяти, отрубили голову. Это был один из тех сюжетов, которые, по мнению Мастера, Глафира никогда не должна была забывать. Мятежный дож пошел против Совета Десяти и жестоко за это поплатился.

Они прошли еще несколько полутемных роскошных залов и оказались перед большими дубовыми дверями, которые освещали несколько чадящих факелов. Глафира хорошо помнила эти двери. Эти двери вообще, наверное, хорошо запомнили все, кто томился перед ними в ожидании приговора могущественного Совета Десяти. Когда-то перед этой дверью стоял в ожидании приговора Джордано Бруно и все надежды молодого талантливого человека оказались похоронены одним росчерком пера секретаря Совета. Сидел перед этой дверью и знаменитый любовник Казанова, с ужасом выслушавший приговор о вечном заточении в страшных венецианских «Пьомбах». Неоднократно бывала перед этой дверью и Глафира, ежегодно сдавая экзамен на право оставаться Хранителем. Всю ночь они отвечали на запутанные вопросы членов Совета, изредка отвлекаясь на рукопашные схватки во внутреннем дворе дворца. А ранним утром, когда испытания и допросы заканчивались, каждого из них вызывали к этим дверям. И никто не знал, кого Совет оставит в живых, а кого – нет.

Однажды Глафира позорно провалила подряд несколько схваток на ножах, и решающая должна была состояться с юношей-индусом по имени Атул. Этот Атул был чертовски гибок и быстр, как молния. Его холодные жестокие глаза девушка запомнила на всю жизнь, как и позор, который сопровождал ее каждый раз во время спаррингов с Атулом. Глафира никак не смогла его «считать» и тогда очень быстро оказалась на каменном полу внутреннего двора Дворца дожей, а Атул прижал к ее горлу холодное лезвие. Если бы Учитель не остановил схватку, ее бы убили, но Учитель схватку остановил и посмеялся: «Живи пока, до утра еще у тебя время есть!» С побелевшими губами, с тяжелым уханьем в сердце входила на рассвете Глафира в эти двери. Долгим молчанием встретил тогда ее Совет. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем прозвучало спасительное: «Испытание пройдено». Глафира летела обратно, по Золотой лестнице, как будто рожденная заново! А вот Атула никто из их группы больше никогда не видел. Воистину удивительно и непредсказуемо принимал решение Совет Десяти, движимый только ему понятными мотивами и предсказаниями!

Человек, который привел Глафиру, исчез где-то в полутемных коридорах дворца. Она стояла, как и много лет назад, совершенно одна перед этими страшными дверями. Воспоминания накатывали на нее все с новой и с новой силой.

Вдруг двери распахнулись, и низкий мужской голос сказал по-итальянски: «Входите».

Глафира зажмурилась и шагнула в распахнутую дверь, как в бездну.

На возвышении перед ней сидели члены Совета Десяти, в старинных одеяниях, напыщенные и мрачные. Глафира прошла десять шагов и остановилась в центре зала. Воцарилось молчание. Девушка хорошо знала этот прием. Многие, приведенные в этот зал падали в обморок после этой страшной, предваряющей разговор паузы. Кто-то бросался на колени перед Советом и начинал на всякий случай каяться сразу во всем, что только приходило в голову. Умели эти господа навести ужас на свои жертвы. Глафира в обморок не падала и на колени не бросалась. Помолчали. Затем Председательствующий, лицо которого скрывала старинная венецианская маска, повелительно распорядился:

– Внесите зеркало.

Раскрылась другая дверь. Та, куда уводили осужденных Советом, чтобы больше их никто и никогда не видел. Два монаха внесли в зал Совета Десяти большое старинное зеркало. Эту неприятную процедуру Глафира тоже знала. Каждый, кто собирается о чем-то говорить с Советом, должен посмотреть в старинное зеркало. Зеркала были разными. Одно, например, Черное зеркало Дандоло, выжигало людям глаза, другое подавляло волю, зеркало Себастьяно Дзиани просто наповал убивало любого, кто посмотрел в него. Великая тайна древних амальгам муранских стеклодувных мастеров придавала этим зеркалам колдовскую силу, и Совет Десяти свято хранил эту тайну. Впрочем, чаще зеркало было самым обыкновенным, но смотревшийся в него испытывал благоговейный ужас перед артефактом и перед могуществом Великого Совета.

Глафира не знала, что за зеркало подсунули ей сегодня. Она сделала решительный шаг к монахам и бесстрашно взглянула в древнее мутное стекло. В голове что-то загудело, ноги подкосились, глаза закрылись сами собой, и, сопровождаемая гробовым молчанием присутствующих, девушка рухнула на пол.

Когда Глафира очнулась, она обнаружила себя крепко привязанной к большому тяжелому стулу. Привязанной очень профессионально и без малейшего шанса освободиться. Ноги ее были примотаны к ножкам стула, а руки заведены назад и связаны за высокой резной спинкой. Это было сделано так мастерски, что девушка не имела возможности даже шелохнуться. Над ней сосредоточенно колдовал один из монахов, суетливо убирающий куда-то склянку, в которой, по-видимому, был нашатырь.

Глафира подняла голову и с некоторым вызовом оглядела присутствующих. Участники Совета Десяти, одетые в длинные золотые мантии, скрывали свои лица за венецианскими карнавальными масками, холодными и бесстрастными. Лишь глаза, видневшиеся в прорезях масок, демонстрировали явный и неподдельный интерес. Им было интересно!

– Глафира, Совет спрашивает тебя, когда ты обуздаешь свою похоть? – раздался резкий скрипучий голос откуда-то справа, от одного из членов Совета.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, господин. – Глафира старалась говорить спокойно, но получалось это плохо. Тяжело держаться с достоинством, когда ты связан по рукам и ногам и не представляешь, что тебя ждет.

– Ты прекрасно все понимаешь! – проскрипело ей в ответ. – Ты сходишься с мужчинами не только ради великой цели, но и ради удовольствия. Потом куда-то исчезаешь, и мы вынуждены искать тебя по всему миру, ожидая, когда пройдет твоя очередная влюбленность. – Чувствовалось, что говоривший совсем недавно уже искал Глафиру по всему миру, и это ему совершенно не понравилось. А еще чувствовалось, что он очевидно просто ревновал лучшего агента Совета Десяти к разнообразным мужчинам, которых этот агент, действительно, в последнее время расплодил вокруг себя в большом количестве.

– Я всегда выполняла задания Совета. – Глафира повернула голову к правому краю стола и, кажется, обнаружила говорившего. Это был человек небольшого роста, нервно вцепившийся пальцами в инкрустированный бортик кафедры, за которой сидел. – И здесь меня не в чем упрекнуть. Если же во время выполнения заданий я влюбляюсь, мне кажется, это можно простить. Я ведь все-таки, женщина!

– В первую очередь ты – Хранитель. – Раздавшийся густой суровый голос принадлежал, конечно, Председателю.

– Я понимаю это, господин, – опустила голову Глафира.

– Ты догадываешься, почему тебя связали?

Воцарилось молчание.

– Да, господин, – прошептала Глафира.

– Тогда расскажи Совету, почему тебя связали. – Председательствующий обвел взглядом зал и остановился на Глафире. – Ну?

– Вы заподозрили меня в измене. Потому что я должна была просто выкрасть человека из Гаэты и привести его к вам. А я устроила ему допрос и теперь знаю причину, по которой этот человек был вам нужен.

– Глафира, мы, конечно, хотим увериться в твоей верности Совету, поэтому расскажи нам, что ты узнала от этого человека из Гаэты, только постарайся ничего не упустить, – а вот этот голос Глафира узнала бы из тысячи. Ей было приятно услышать его в неприветливом и зловещем зале, увешанном такими красивыми полотнами Тинторетто.

– Учитель, я расскажу все, – ответила она голосу.

– Что ты узнала от этого человека? – проскрипел Правый член Совета.

– Я узнала, что уже много лет папская церковь держит в секрете знание о проникновении в человеческие сны. Оказывается, в чужие сны можно проникнуть и оттуда влиять на человека. Эксперименты по проникновению в сны начали делать в городе Гаэта, в старой крепости. Город портовый, все время много новых людей. Очень удобно. Для экспериментов брали матросов с иностранных кораблей, различных бродяг и пьяниц, которых никто не будет искать. Подвалы дворца хранят страшные тайны о том, что творили с этими людьми. Сейчас этими подвалами и этими исследованиями занимается ЦРУ.

– Хорошо. А что же русские? – проскрипело опять справа.

– Русские тоже активно занимаются этими исследованиями. Папские шпионы неосторожно вовлекли в процесс проникновения в сон Гарибальди, когда он находился в России, агентов царского охранного отделения. Те доложили начальству, и русские тоже стали разрабатывать эту тему. Сейчас русские добились каких-то успехов, и люди из Гаэты собираются выкрасть эти наработки.

– Ну зачем, зачем тебе надо было все это выяснять? – с досадой прошептал тот, кого Глафира назвала Учителем.

– А я вам скажу зачем, – заскрипел Правый, – Эта… Этот… агент снюхался с русским КГБ и теперь работает на них! И для них все выведывает! А нам здесь смазливенькими глазками моргает!

– Нужны доказательства, – произнес Учитель.

– Нужны доказательства? Пожалуйста! Пусть введут свидетелей! – распорядился Правый.

Опять открылась потайная дверь, и в зал заседаний Совета Десяти втолкнули семью русских туристов: десятилетнего мальчика Петю, взлохмаченного и перепуганного, его отца – растерянного толстяка лет сорока пяти и тонконогую Мариночку – его новую пассию. Все они понимали, что попали в какую-то неприятную историю, но как быть и что делать, не знали.

– Я требую российского консула! – не очень уверенно проговорил отец гиперактивного мальчика. – Нас похитили, на нас надели маски и повезли куда-то! А потом держали в каком-то страшном каземате, где можно находиться, лишь согнувшись, и мочиться под себя! Вы понимаете, что творите? Вы кто такие? Вы что, с ума сошли здесь все? – На этих словах один из членов Совета Десяти (это был тот самый, Правый, со скрипучим голосом) поднял руку и сказал на хорошем русском:

– Сделай два шага вперед, о негодующий!

Если бы мужчина знал, что ночь сегодня он провел в камере, в которой когда-то томился Джордано Бруно, ожидая страшного приговора от тех, кто не умеет миловать, если бы он мог хотя бы предположить, в какой зал его только что привели, возможно, он вел бы себя осторожнее. В этом зале уже много веков ломали человеческие судьбы одним взмахом руки, одним щелчком пальца, одним взглядом.

В этот раз нужно было взмахнуть рукой. Стоило Правому это сделать, а одному из монахов нажать, повинуясь этому взмаху руки, на потайной рычаг в стене, когда Петин отец оказался на одном из секретных квадратов пола, как плиты раздвинулись, и несчастный, не успев даже крикнуть, полетел куда-то вниз, в открывшуюся черную квадратную пасть. Но вопль, который он издал спустя несколько секунд, был так страшен, что на секунду застыли все присутствовавшие в зале. Это было невероятное завывание обреченного животного, полное нечеловеческой боли и отчаяния.

Монахи начали крутить большое колесо, выступающее из стены, и скоро на месте черного отверстия в полу появилась небольшая площадка, вся утыканная острыми кольями. На кольях этих корчился от боли распятый, как бабочка в школьном гербарии, несчастный Петин отец. Ни один из упавших за последние семьсот лет в этот люк уже живым никогда не оставался: колья были расставлены со знанием дела. Вот и российский турист был нанизан на колья практически без шанса на спасение. Четыре мощных кола пронзили в разных местах его туловище, а еще два насквозь проткнули правую ногу и левую руку. Удивительно, но голова осталась цела, чудом втиснувшись между тремя другими кольями. Петин отец судорожно хрипел, ловя ртом воздух, и при каждой попытке пошевелиться колья, на которые он был нанизан, покрывала новая волна крови.

Глафира попробовала пошевелить руками, потом ногами. Тщетно. Веревка сдавливала тело так, что даже мысль о том, чтобы ее каким-нибудь хитрым способом развязать или ослабить, была совершенно невозможна. Но лучшая из Хранителей всегда помнила о том, что в любой ситуации есть выход. И Глафира его судорожно искала.

Спутница мучительно умирающего мужчины бросилась на колени перед Советом и завыла:

– Пожалуйста, отпустите меня! Ну, пожалуйста!!! Что хотите для вас сделаю! Ну, пожалуйста!!! – прижала руки к груди и зашлась нервным кашлем.

Глафира внимательно осмотрела потолок. Дворец дожей был уникален еще и тем, что страшные камеры для смертников находились не в подвалах, как можно было бы предположить, а под крышей, в узком пространстве над потолком. Самая страшная в мире темница находилась прямо над прекрасными картинами Тинторетто, которыми был украшен потолок. Сверху вниз на собравшихся взирали герои Венецианской республики былых времен. Вельможи, входившие в Совет Десяти, хорошо знали, кто прямо сейчас страдает и молит Бога о пощаде, закованный в кандалы в каменных мешках под крышей прекрасного Дворца дожей за этими самыми картинами Тинторетто и прямо над головой богатых горожан, собравшихся в зале Большого Совета на званый пир. Очень внимательно Глафира оглядывала потолок, стараясь найти хоть какую-то надежду на спасение. Любой человек, не имеющий такой подготовки, как она, конечно, давно бы бросил это занятие. Но Глафира знала: выход есть всегда. И не отчаивалась, хотя дело принимало явно дурной оборот.

– Скажи, женщина, – спокойно, как будто ничего только что не произошло, обратился к очередной жертве Председатель. – Что ты знаешь о происшедшем в Гаэте с участием этого человека? – И указал на привязанную к стулу Глафиру.

– Я все расскажу, я расскажу, – запричитала перепуганная Мариночка. Петька в это время закрывал ладошками уши и, не мигая, смотрел на умирающего отца, распятого на кольях. – Вот этот ребенок видел ее, она была на мотоцикле. Она увезла оттуда человека. Человека с бородкой. Она разговаривала с ним. По-русски разговаривала.

Председатель заинтересованно перевел взгляд на связанную пленницу и спросил убийственно спокойным голосом:

– О чем же они говорили?

– Я не знаю, – всхлипнула Мариночка. Глафира молчала.

Где-то сзади раздался характерный щелчок бича. Платьице Мариночки косо треснуло и обнажило кровавый красный рубец на спине.

– А-а-а-а! Я честно не знаю! – закричала девушка, и уже было непонятно, кричит она от боли или от смертельного испуга. – Этот гаденыш нам рассказал только о том, что происходило, я не знаю, о чем шел разговор!

Бич щелкнул еще раз. Теперь стало понятно, что с ним так ловко управляется один из тех монахов, которые вносили в зал зеркало для Глафиры. Следом за щелчком бича опять раздался истошный вопль Мариночки, на ее спине показался второй кровавый рубец, проступивший сквозь еще один разрыв платья. Мариночка упала на пол и начала рвать на себе волосы. Ребенок продолжал смотреть на умирающего отца широко открытыми от ужаса глазами, но никак не мог закричать – крик застрял где-то в горле. Мужчина на кольях дернулся в последний раз и затих.

И тут Глафира все осознала. Выход есть! Конечно, Совет Десяти никогда не славился мягкотелостью и особой добротой к своим пленникам. Но, чтобы вот так, с ходу, умертвить одного из свидетелей, даже не выслушав его, а второго начать бичевать, ничего толком не узнав, явно разыгрывая какой-то спектакль именно для нее… Что-то здесь было не так. И теперь стало понятно что. Глафира подняла голову, решительно посмотрела в темные глазницы председательской маски и сказала спокойно, громко, отчетливо и даже насмешливо:

– Не забудь посолить мясо!

И разом открыла глаза. Она лежала в постели, на шелковой простыне невероятной белизны. Неподалеку сопел умаявшийся за день, вихрастый Алексей, чудный рыжий мальчик. Она не только спасла его сегодня в парке Горького, она его искала, она хотела его, она его получила. Алексей во сне прерывисто и тяжело дышал, раскинув худые длинные руки в разные стороны. На левой руке чернел пластмассовый браслет с крупным экраном. На экране, стремительно убывая, мелькали цифры, торопливо отсчитывающие время начала апокалипсиса.

Глафира гибко, как кошка, высвободилась из-под руки Алексея, мельком взглянув на бегущие цифры. Осторожно встала, подошла к окну и отодвинула тяжелую штору. Взяла с подоконника сигареты, чиркнула зажигалкой и закурила, смотря в окно, абсолютно голая, уверенная в себе и как будто высеченная из мрамора.

За окном светили в ночном сумраке ярким светом красные кремлевские звезды и витрины ГУМа, лениво двигалась по Большому Москворецкому мосту поливальная машина, проезжая как раз то место, где когда-то застрелили Немцова, замерли в недоуменном молчании краны большой стройки на месте снесенной гостиницы «Россия». Набережные были абсолютно пусты. Никому не было дела до маленькой девичьей фигурки, едва различимо белевшей в окне седьмого этажа фешенебельного отеля «Балчуг». Москва спала.

Это был сон.


Глава IX. Эо

Миша Рудик рано лишился матери. Было ему в ту пору одиннадцать лет. Любила ли она его, Рудик не знал. Наверное, любила. Но какое-то смутное чувство недолюбленности присутствовало в маленьком Мише всегда. Мальчик вырос, но все равно оставался маленьким и недолюбленным. Отец умер гораздо позже, когда Рудик уже учился в военном училище, но времени мальчику уделял не много, так что тот привык быть самостоятельным и решать возникающие проблемы, не прибегая к помощи взрослых.

Правда, иногда решить никак не получалось – ну не мог он драться на равных ни с кем из сверстников, а те, как назло, вступив в подростковую стадию самоутверждения, так и норовили помахать кулаками. Рудик всегда был потенциальной жертвой – маленький, лопоухий, молчаливый. Он не спорил против самого процесса – пускай, но ему не нравилось, когда кулаками размахивали в опасной близости от его лица, да и самоутверждение товарищей тоже происходило, образно говоря, за его счет. А учитывая, что он не только не удался внешностью, но и не вышел ростом, у него, в совокупности с время от времени достающимися побоями, развился жуткий комплекс неполноценности. Одно время он даже с тоской подумывал о том, чтобы оборвать все это самым радикальным способом, сиганув с балкона квартиры на четырнадцатом этаже.

Тогда-то и стали появляться сны. Нет, конечно, сны были и раньше. Просто начались именно эти сны. Сны, в которых к нему стала приходить Эо.

Почему он решил, что Эо – существо женского рода, Рудик не помнил. Ведь эту Эо он никогда не видел. Но он чувствовал ее присутствие, ее дыхание, ее заботу, и ему было очень приятно от одной мысли, что Эо находится где-то рядом. Но как она выглядит, Рудик не знал.

Однажды во сне он почему-то решил, что Эо – это его мама. Она окутывала его теплом и заботой, любовью и нежностью. «Ты – самый храбрый, самый умный, самый сильный, самый лучший и самый любимый». У маленького Миши во сне вырастали крылья, и неказистый подросток становился сказочным рыцарем.

Проснувшись, он сознавал, что все это сон, но стал все чаще ловить себя на мысли о необходимости изменить себя и как-то протянуть волшебную нить любви, идущую из собственного сна, чтобы оправдать ожидания ласковой Эо. Ведь когда в тебя так верят, не оправдать эту веру уже невозможно. Тогда и впрямь остается сигануть с четырнадцатого этажа.

Рудик самостоятельно нашел подростковую секцию карате и ухитрился в нее записаться, хотя на его глазах туда отказались принимать куда более сильных и старших ребят. Он очень старался, и тренер стал хвалить этого неказистого, но очень упорного мальчика.

Через полгода он начал верить в себя и впервые в жизни дал сдачи здоровенному двоечнику из своего класса, от которого ему раньше часто доставалось. Рудик запомнил этот день навсегда. Потому что именно с этого дня он больше никогда не давал спуску тем, кто пытался издеваться над другими людьми по праву сильного.

На уроке проходили восстание декабристов. Учительница, пожилая усталая матрона, прохаживаясь между парт, устало говорила:

– Первоначально свое восстание декабристы планировали провести летом 1826 года. Однако смерть императора Александра I или его таинственное исчезновение, случившееся в Таганроге, значительно ускорили планируемое восстание.

– Елен Михална, а куда он делся? – спросил с задней парты двоечник Шишкин. Он был высокий, глупый и наглый. Именно такие люди почему-то всегда старались дать Михаилу подзатыльник.

– А этого, Шишкин, никто не знает, – ответила Елена Михайловна. – В то, что он умер, тогда в России не поверили, потому что царь явно к этой якобы неожиданной смерти подготовился. Он и завещание за неделю до нее написал, всем поручения раздал, сказал своему духовнику, что не хочет больше царствовать, потом приехал в Таганрог, где загадочно за один день умер от воспаления легких. Ходят легенды, что он инсценировал свою смерть, и его видели где-то далеко в Сибири под именем преподобного старца Федора Кузьмича. Мол, и лицо то же, и почерк одинаковый, и семь языков знает. Он был отшельником, лечил людей молитвами и никому не рассказывал о своем настоящем имени.

– Лошарик он, стало быть. – Шишкин сложил толстые губы в пучок и свистнул.

– Шишкин, прекрати, – постаралась добавить строгости в голос Елена Михайловна, которая этого Шишкина немного побаивалась. Но тот уже поймал кураж и успокаиваться не собирался. Он перегнулся через парту и отвесил Рудику, который сидел впереди, увесистый подзатыльник со словами: – Все лошарики – слабаки!

Какое отношение имел Рудик к Александру I и почему Шишкин решил именно в этот момент дать ему подзатыльник, непонятно. А дальше случилось и вовсе невероятное. Об этом потом еще долго вспоминали в школе.

Рудик встал, подошел к Шишкину, заломил ему руку за спину и повел его к учительнице извиняться. Хулиган, который был на голову выше ростом своего обидчика, багровел, шипел, но Рудик хладнокровно подкручивал его руку, отчего Шишкин заваливался куда-то назад и голосил что-то жалобное:

– Ой, отпусти, больше не буду!

Рудик заставил его извиниться перед учительницей и спокойно сел на свое место. Шишкин больше никогда не пытался задираться с Рудиком, который мгновенно стал школьной знаменитостью.

У Миши резко улучшилась успеваемость. Редкие четверки так и остались редкими, но более частые трояки сменились на пятерки.

Однажды на уроке литературы он на пятерку прочитал наизусть стихотворение Блока, посвященное прекрасной незнакомке. К нему тогда после уроков подошла самая красивая девочка их класса Галя, о романтических встречах с которой Рудик когда-то мечтал, и поинтересовалась, чем он будет заниматься сегодня вечером. Но Галя ему уже была неинтересна. Он понимал, что строки: «Дыша духами и туманами, она садится у окна…» – были написаны, конечно, об Эо. Он удивился этой мысли, так как раньше воспринимал Эо исключительно как мать, а не как прекрасную незнакомку. Но что-то изменилось, и повзрослевший мальчик начал воспринимать Эо как прекрасную молодую девушку, которая дышит духами и туманами, «иль это только снится мне?». Он сочинял, как она может выглядеть, и Эо каждый раз получалась в его представлении разной, неизменными оставались лишь ее тепло и ощущение безграничной любви и нежности.

Про Эо Рудик никому не рассказывал. Ни в школе, ни позднее, в военном училище.

Когда Эо спасла его от неминуемой смерти в Чечне, Рудик почувствовал, что она, возможно, нарушила какие-то правила, которым должна была подчиняться. Он замкнулся в себе и стал каждый день ждать сновидений, чтобы попытаться поговорить с Эо.

На свое затянувшееся пребывание в санатории «Сосны», куда он угодил после того страшного боя и ради того, чтобы майор Рябота получил Золотую Звезду Героя, Рудик даже не обратил внимания. Вовсе иное интересовало его, потому что, наконец-то, спустя много лет совместного времяпровождения во снах, у них началось общение с прекрасной незнакомкой по имени Эо. Рудик не представлял, как она выглядит, но понимал, что она много прекрасней всех известных ему женщин.

Так, однажды, в каком-то длинном и, конечно, не запомнившемся сне она сообщила ему, что существует на самом деле, причем существует не где-то, а в нем самом.

На миг Рудику стало слегка не по себе, мелькнула мысль про некого фантастического пришельца, вроде того, с кем сражался Шварценеггер в фильме «Хищник», но Эо поспешила его успокоить, пояснив, что она никакой не «паразит» и тем паче не инопланетное существо. Все гораздо проще.

Очень-очень давно на планете Земля была некая страна. Сейчас ее называют Гиперборея, но на самом деле обитатели именовали ее совершенно иначе. Правда, истинное название слишком сложно в произношении, а потому пусть будет Гиперборея. Жители ее достигли многого, а могли добиться еще большего, но… не успели. Всему виной был Космос, подкинувший им такое испытание, с которым они не сумели совладать. Будь у них больше времени, они бы смогли, но времени-то как раз им катастрофически не хватало. И тогда они приняли совместное решение сменить свое плотское существование на, как бы это деликатнее сказать, духовное…. Правда, первоначальный расчет был на то, что их ученые сумеют найти способ перебраться обратно в человеческие тела, ибо рано или поздно на Земле непременно зародится новый разум. Более того, они в немалой степени успели помочь ей с первоначальным толчком.

– То есть как? – не выдержав, спросил ее во сне Рудик.

– Даже самые умные среди вас смотрят, но многого не видят или находят этому ошибочное объяснение, – улыбнулась Эо. Рудик не видел ее лица, но отчетливо ощутил ее улыбку. – Ваши ученые так и не поняли причин загадочной гибели динозавров. Более того, они ни разу не задумались, отчего в мезозойскую эру – эпоху правления ящеров, находки останков млекопитающих так редки, а в последующую за ней, кайнозойскую, они обильны, причем в разнообразных и уже развитых формах. И никакой эволюции, которая должна предшествовать этому.

– Ты хочешь сказать, что…

– Да, – кивнула Эо. – Мы к тому времени уже знали, что климат на Земле резко изменится, и спешно готовили животных, которые могли бы выдержать страшные холода и натиск ледовых глыб с севера. Но одно дело – создать тех, кто не имеет разума, и совсем другое – существ, наделенных им. Тут мы никак не могли ускорить процесс разработки. Единственное, что мы успели сделать, так это наделить сознание зверей разнообразными свойствами – умением безошибочно ориентироваться в пространстве и прочими, надеясь, что и вы, появившись, переймете их. Увы, но ваша цивилизация изначально пошла по неправильному техническому пути. Вы сами не замечали, как в ходе прогресса вы периодически лишались чего-то, причем теряли гораздо больше, чем приобретали. Погоня за властью над себе подобными и жажда наживы убили самое важное в жизни человека – любовь. Любовь, которая должна была спасти каждого из вас, которая могла быть вашим надежным укрытием и вашим щитом от любых внешних воздействий. Вы просто отвергли ее, а теперь страдаете от этого.

– И что, мы теперь совсем лишены любви? – Рудик почувствовал, что по его щекам потекли слезы.

– Вы ищете ее и иногда находите. Но она никогда не сможет пребывать с вами вечно. Точкой невозврата стало время, когда вы начали безнаказанно убивать своих неродившихся детенышей.

– Но почему вы нам не помогли? Ведь можно было как-то подправить, указать верную дорогу.

– Мы не помогли, – кивнула Эо. – Но мы пытались. Поначалу у нас не было зеркал, и трудность заключалась в том, что наше вселение в ваши организмы могло осуществляться лишь в строго определенных местах. Только там, где были отражения. В идеале – спокойная водная гладь. Человек видел свое отражение, и мы обживали его холодную душу, проникнув вовнутрь через зрачки его глаз. Правда, потом мы решили эту проблему, создав по всему миру огромное количество зеркал и зеркальных поверхностей.

– Вы вселяетесь в людей через зеркала, – ахнул Рудик.

– Да. А разве это странно? По-моему, люди это прекрасно знают. Ну или чувствуют. Откуда все эти многочисленные ритуалы, связанные с зеркалами? Когда в доме покойника завешивается зеркало или когда девушки в рождественскую ночь подносят к зеркалу свечу, чтобы увидеть своего суженого, откуда все это? Просто в силу теперешнего вашего состояния, когда вы всерьез воспринимаете только деньги или власть, вы относитесь ко всем этим зеркальным проявлениям как к увлекательному аттракциону, не более того.

– Но людей на земле ведь миллиарды! Неужели вас столько же? – удивился Рудик.

– Конечно, нет. Нас гораздо меньше. Просто мы в любое мгновение можем покинуть одного человека и перейти в другого, а потом – в третьего.

– И что становится с тем, кого вы покинули?

– Ему становится грустно. Иногда у вас говорят «бездушный человек». Это про того, в ком мы бываем очень редко.

– А с кем вы бываете часто?

– С тем, кто нам нравится. В ком живет любовь, у кого есть сердце. Вообще-то такими должны быть все люди. Мы постоянно пытались привести в ваш мир человека, который должен был пробудить ваше сознание.

– Что он должен был сделать?

– Ничего особенного. Он должен был призвать вас любить друг друга и не делать друг другу никакого вреда.

– Тоже мне, призыв. И что же?

– Ничего. Ну, однажды, например, две тысячи лет назад, его прибили гвоздями к кресту.

– Это же… – нахмурился Рудик.

– Да-да, – подтвердила Эо. – Это мы его готовили. Один из последних наших экспериментов, когда нам удалось воплотить дух. И ведь, казалось бы, учение было столь легким, да и заповедь главная всего одна: возлюби ближнего своего, как самого себя, но… Знаешь, никто из наших так до сих пор и не понял, как учение, проповедующее правду, кротость, смирение, доброту и любовь, по прошествии всего нескольких сотен лет извращается до неузнаваемости и становится таким, каким мы его знаем сегодня.

– А каким оно стало сегодня? – спросил Рудик.

– А ты разве не знаешь? Человек, на груди которого висит крест, может, например, благословить целую армию с крестами на флагах на убийство нескольких тысяч ни в чем не повинных людей. Или, по его мнению, повинных. Какая разница вообще, повинных или нет? При этом продолжить читать святое писание, где черным по белому сказано: «Не убий». И жить в этой лжи, прикрываясь древними фразами, которые должны оправдывать все новые и новые злодеяния, главным из которых является пропаганда тотальной нелюбви.

– Ты говоришь, наверное, про крестовые походы. Но это было очень давно!

– А разве что-то изменилось? Мы пробовали еще несколько раз привести нашего посланника в ваш мир. Мы решили, что учитель просто не успел растолковать своим ученикам суть учения и потому те его впоследствии исказили. Мы решили привести в мир не посланника, а в чистом виде наши идеи. Мы не стали рисковать с созданием новой особи, решив ограничиться обычным человеком. Гипербореец, вселившийся в его сознание, попросту сделал так, что во время сновидений за ним явился ангел Джабраил и вознес этого человека на вершину горы, где начал читать ему свиток, якобы написанный Богом. Текст был зарифмован, прост к пониманию и тоже нес главную человеколюбивую идею – возлюбить мир и не делать никому никакого зла. Человек, которого звали Мухаммед, текст усвоил и отправился с ним из прекрасного сна в обычную жизнь. Следующие несколько столетий прошли под знаменем войны за победу ислама над многочисленными неверными. Мы каждый раз искренне поражались тому, как самые миролюбивые и человечные идеи переплавляются в средство для обогащения, порабощения или уничтожения других людей. Нас опять постигла неудача.

Впрочем, последнее Эо могла не сообщать. Рудик и сам знал это, успев вдоволь наглядеться в охваченной войной Чечне, в каких монстров превратились некоторые люди из числа исповедующих самую свежую из мировых религий. Нет, разумеется, дело было не в самой религии. Речь шла о другом – вера не спасла их от того, чтобы стать чудовищами.

После этого разговора, когда Рудик проснулся, он еще долго ходил задумчивым, невпопад отвечая на вопросы обслуживающего персонала, тем самым как нельзя лучше подтверждая официальную версию о том, что парень не в своем уме.

– А почему вы до сих пор скрываете свое присутствие в нас, храните это в тайне? – однажды спросил он у Эо.

– Скажи, а что с тобой будет, если ты заикнешься кому-то о том, что беседуешь во сне с некой женщиной из другой цивилизации по имени Эо, что она отвечает тебе на твои вопросы, знает, что было, что будет и вообще нравится тебе? И не просто заикнешься, но станешь это утверждать на полном серьезе?

– Психушка обеспечена, – мгновенно ответил Рудик.

– Правильно. А как, ты думаешь, было бы с человеком ранее, лет четыреста назад?

– Признали бы колдуном или ведьмой… – пробормотал Рудик.

– Поверь, им изрядно доставалось, – вздохнул голос. – Помнится, Жанна д'Арк хоть и считалась народной героиней, но, когда стала утверждать, что с нею говорят ангелы, то и ей пришлось несладко.

– Ну да, сожгли деваху, – мрачно согласился Рудик.

Много, очень много всего интересного рассказывала Рудику Эо. Оказалось, что многочисленные людские свидетельства о явлении разнообразных святых, о демонах, ангелах, инопланетянах, вещих снах, а также об удивительных пророчествах, предчувствиях и предзнаменованиях были просто моментами пересечения людского мира с миром таинственных гиперборейцев, исчезнувших с лица земли много тысячелетий назад.

Время в «Соснах» тянулось медленно, и если бы кто-то сказал Рудику, что он живет здесь уже более двадцати лет, он бы, наверное, очень удивился. А зря. Потому что так оно и было. Рудик давно свыкся с полосатой больничной пижамой и совершенно не интересовался тем, как он выглядит. Он был космат, нечесан и небрит. Единственное, что было для него важно, – это встречи во снах с Эо, которая наполняла его душу приятной и теплой истомой, а голову – необыкновенными знаниями.

Так, например, Рудик теперь знал, что были и другие попытки гиперборейцев достучаться до людей, чтобы пробудить в их сердцах любовь и изгнать оттуда жажду наживы и власти над себе подобными. Одной из главных сложностей был переход астрального тела из виртуального мира духов, существующих в голове отдельного человеческого индивидуума, в мир плоти и крови, к которому мы привыкли.

– Иногда случались совершенно страшные вещи, – признавалась Эо. – Так, однажды, вследствие неудачного эксперимента (мы пытались вдохнуть человеческую жизнь в крупного умирающего волка) мы выпустили в ваш мир кровожадное чудовище. У вас, людей, его назвали Жеводанским зверем. Это во Франции, в восемнадцатом веке.

Увиденное в следующий миг во сне Рудиком было ужасно. На молодую девушку в темном лесу нападал какой-то огромный зверь. Он больше походил на волка, но лапы напоминали лапы медведя, а голова его была сильно вытянута вперед. Жуткая кроваво-красная пасть поражала количеством усеивавших ее острых зубов, а хвост – необычайной толщиной и пышностью. В холке он был ничуть не ниже, а то и повыше годовалого теленка. Маленькие прямостоячие уши были похожи на рожки, очень широкая грудь поросла сероватой шерстью, а по спине у хищника шла широкая черная полоса.

Невиданное животное передвигалось медленным, осторожным шагом, затем внезапно переходило на бег и совершало при этом гигантские прыжки, проявляя невиданную ловкость, даже грацию, и развивая неимоверную скорость. К своим жертвам оно приближалось практически бесшумно, подползая на брюхе, и в этот момент его можно было бы принять за лисицу, настолько оно распластывалось по земле и казалось даже маленьким. И лишь находясь совсем рядом с жертвой, оно молниеносно поднималось на задние лапы и бросалось вперед. Свою добычу зверь-убийца хватал за шею и в мгновение ока откусывал у нее голову, словно в пасти у него были не зубы, а бритва.

– Очевидцы говорили, что чудище боялось быков и коров, которые не раз обращали его в бегство. Но это ложь. Он просто не нуждался в их крови – только в человеческой, – прокомментировала Эо.

После этого сна Рудик долго ходил потрясенный. А через несколько дней Эо сказала задумчиво:

– А теперь я должна открыть тебе, почему ты здесь…

Рудик замер. Ну, собственно, это был сон, поэтому он и так не шевелился, но чувство какого-то оцепенения ощущалось достаточно реально. Он понял, что сейчас будет сказано что-то важное.

– Прости меня за то, что я, хоть и могла, но не воспрепятствовала твоему попаданию сюда. Все сложилось так, что нам всем нужна твоя помощь.

Михаил Рудик удивился. Чем он может помочь таинственным и всесильным гиперборейцам?

– Понимаешь, твои сны – это теперь не только наше с тобой дело… Появились еще желающие в них покопаться. Начаты исследования, которые несут в себе страшную угрозу. И угроза эта – всеобщая, эти исследования катастрофичны как для вашего мира, так и для нашего. – Эо говорила медленно и очень четко, чтобы эти слова, когда сон закончится, обязательно остались в голове собеседника. – В этом извечная беда человечества. Опасность экспериментов с проникновением в человеческие сны видна только тем, кто знает, что все твердые тела вокруг нас, да и мы сами в том числе – это… мираж.

– То есть как? – изумился Рудик.

Эо ответила не сразу. Тщательно подбирая слова, чтобы ее собеседник мог поверить в столь невероятные вещи, она стала рассказывать, что вся физическая материя вокруг получается из частот вибрации энергии и, меняя частоту вибрации, можно изменить структуру материи. Более того, каждая мысль создает саму реальность, разрастающуюся подобно паутине.

– Мысль создает реальность. – Эо еще раз произнесла эти слова, и они отдались гулким эхом где-то в Мишиных висках.

– Задумайся над этим, – продолжала Эо. – Именно мы сами и создаем реальность вокруг себя! И не только вокруг, но и внутри себя. Кто может, создает вокруг себя реальность хорошую, радостную и позитивную, а кто не может (а таких, кстати, большинство) – создает реальность грустную, печальную, а зачастую просто невыносимую, сетуя на судьбу и невезение. Иными словами, все в мире связано. Электроны в атомах углерода и в нашем мозгу связаны с электронами каждого лосося, который плывет в горной реке, каждого сердца, которое бьется за сотню километров отсюда, каждой звезды, которая сияет в небе. И вообще трехмерной Вселенной в таком виде, как ее знают люди, просто не существует, ибо она, по сути, обычная голограмма, созданная каждым человеком внутри своего мозга. И от звезды до лосося из реки расстояние точно такое же, как между двумя людьми, стоящими в непосредственной близости друг от друга. Все это – лишь продукт нашей мысли. Следовательно, и окружающая реальность – иллюзия, не более того.

– Звучит удивительно, – согласился Рудик.

– В эту иллюзию нельзя вмешиваться. Мы несколько тысячелетий выстраивали модель, которая позволяет жить и нам, и вам. Вы видите сновидения, а в них мы живем своей жизнью, мечтая когда-нибудь вернуться в физические тела. Иметь руки и ноги. Радоваться и улыбаться, вытирать слезы тыльной стороной ладони и облизывать ранку на губе. Любое проникновение в эту отстроенную модель рушит создавшийся баланс.

– Но человек, наверное, всегда мечтал разгадать природу сна, – неуверенно пробормотал во сне Рудик.

– Конечно, люди пытались постичь тайну снов и раньше, – согласилась Эо, – но только сейчас к этому делу подключили машины. И теперь этот мир может рухнуть и погибнет все живое. Эта катастрофа уже описана в Апокалипсисе, почитай Библию. Очевидно одно: будут рушиться оба мира: и ваш, и наш. Все погибнут. И некому будет создавать новую Вселенную, космос и звезды.

Собственно говоря, никаких звезд, космоса и Вселенной нет и сейчас. Но есть мы – живые существа, создающие эти вселенные силой своего ума и воображения. Есть только люди и мы. И каждый из нас или из вас – это и есть Вселенная, это и есть космос со звездами. И сейчас этим вселенным угрожает небытие, или, по-вашему, апокалипсис. Попытка поставить человеческие сны на службу, чтобы добиться еще большего величия или еще большей власти, – это не только утопия. Это смертельный приговор всему живому.

Рудик вдруг отчетливо ощутил, как сквозь космический мрак несется к планете Земля гигантский сгусток тьмы, за которым кроются вечный холод и вселенская катастрофа.

– И когда же случится апокалипсис? – спросил Рудик пересохшими губами.

– Если ты не вмешаешься, все это случится очень скоро, – печально сказала Эо и указала на наручные электронные часы Рудика. В часах явно произошел какой-то сбой, потом появилось длинное шестизначное число, и начался обратный отсчет. Михаил, зачарованно поглядел за тем, как резво начали убывать секунды, и тихо спросил:

– Когда везде будут нули, все и произойдет?

– Да, – коротко ответила Эо. И добавила эхом: – Все и произойдет.

– А что может нас спасти? – продолжал расспросы Рудик.

– То же, что может всегда спасти любого человека от любой беды. Любовь.

– Любовь?

– Да. Это единственное, что может удержать мир от катастрофы. И ваш, и наш. Вот именно это ты и должен будешь рассказать ему, – сказала Эо и исчезла из сна.

– Кому? – крикнул он.

Но Эо не ответила.

Рудик перевернулся на спину, сбросив на пол подушку, и захрапел причудливым, переливчатым свистом.


Глава X. Братья-императоры

Келья иеромонаха отца Серафима, в которой он некогда жил, пока по причине преклонных лет не вернулся обратно в Саровский монастырь, на самом деле таковой не являлась, представляя собой обычную крохотную землянку. Узрев текущий неподалеку лесной родник, старец оглядел окрестность и провозгласил:

– Се покой мой в век века, зде вселюся. Приими мя, пустыня, яко мати чадо свое. – И, засучив рукава рясы, принялся за работу.

Осень 1832 года выдалась теплой и дождливой. Земля была жирной, крепко спаянной корневищами деревьев, и копалась легко.

Старец Серафим рыл свою землянку-келию один, без чьей бы то ни было помощи, и даже когда напоролся на здоровенный валун, торчащий в глуби земли, звать никого не стал, а, промучившись с ним весь день, просто оставил его торчать из стены.

Глядя за процессом создания убогого жилища, Федор Кузьмич, высокий белокурый мужчина, хоть и в изрядных летах, но выглядевший достаточно моложаво, по первости все время пытался помочь старцу. Но тот от помощи всегда отказывался, Федора же Кузьмича заставлял встать неподалеку на колени и читать без перерыва молитвы. Откуда Федор Кузьмич пришел к Серафиму, никто не знал, и вначале многие этому удивлялись. Впрочем, людям нравилась та отрешенность и молчаливая решимость, с которой этот, в прошлом, безусловно, богатый светский хлыщ, искал покаяния.

То, что рядом с Серафимом поселился еще один отшельник, сначала удивляло многих, приходящих за помощью к преподобному. А потом удивление как-то само собой прошло. Федор Кузьмич терпеливо дожидался, когда минуют шесть лет его послушничества, обязательного перед монашеским постригом. А Серафим врачевал людей и рассказывал им об истине, которая открывалась ему во снах и молитвах.

И никто не знал и не догадывался, что белокурый мужчина Федор Кузьмич, которому почему-то позволил находиться подле себя преподобный старец Серафим Саровский, – бывший император всероссийский Александр I, инсценировавший свою смерть в Таганроге и отправившийся странствовать по Руси для того, чтобы искать жизненную правду и истинную веру.

И Серафим, и Александр I когда-то признались друг другу, что часто видели их встречу во снах, и, однажды встретившись наяву, тут же поняли, что должны находиться рядом и передать друг другу какие-то важные тайны мироздания. Впрочем, по словам Серафима, выходило, что нет вообще никакого «наяву» и то, что они встретились, могло происходить просто во сне одного из них или совсем в другом измерении. Серафим, впервые встретив этого человека, тогда еще императора Александра I, рассказал ему о своих удивительных снах, в которых к нему приходила Богородица. Сначала Богородицу звали Эо, но потом она открыла преподобному старцу свое истинное имя. Серафиму открылись также главные тайны мироздания и великое таинство любви человеческой, которое есть всепобеждающая сила. Силу эту преподобный испытал в тот же день. Встретился преподобному старцу в лесу огромный медведь, и Серафим просто погладил его, смотря в глаза. С тех пор медведь постоянно находился где-то возле кельи преподобного и искал случая услужить старцу.

Александр тоже рассказал Серафиму о своих странных снах и о том, что неоднократно в них с преподобным старцем встречался, не будучи знакомым с ним ранее. Именно тогда и появилась у российского государя идея оставить престол и пойти по Руси в поисках истины. В следующую их встречу, через 10 лет, он уже представился Серафиму как странник Федор Кузьмич.

Как правило, ни у кельи, ни подле нее на расстоянии нескольких верст не было ни единой живой души. Но это в обычный день. Сегодняшний таковым не являлся, поскольку еще поутру из Саровского монастыря пришел отец Серафим. Отмахав по лесным тропам пять верст, иеромонах наведался, чтобы предупредить Федора Кузьмича: пусть готовится через пару часов встречать гостя.

– Не в моей власти воспретить приход самому самодержцу Российскому, – хмуро пояснил он, перебирая в руке неизменную лестовку. – К тому ж, как ты сам мне сказывал, ведомо ему, кто здесь хоронится под именем послушника Федора Кузьмича, так что худа не будет. Но допрежь того, как с братом повидаться, тебе ныне лечба купца Ермолая Собакина предстоит, не забыл?

– Я помню, – кивнул Федор Кузьмич и, замявшись, поинтересовался: – А может, если брат приезжает, отменим лечбу?

– Негоже мне от своего слова отрекаться, – покачал головой отец Серафим. – Сам ведаешь: обещано ему, так чего уж тут.

– Ну, тогда хотя бы сам ныне еще раз все проведи, – попросил Федор Кузьмич, – а то робею я что-то. Впервой же мне.

– Нет! – неожиданно жестко, почти сурово отрезал отец Серафим. – Рано или поздно надо тебе самому начинать. Мы и так уже припозднились. Про себя знаю верно: недолго мне по этой земле ходить осталось. И так уже ноги порой словно чужие. Никому не сказывал, а тебе поведаю: приходила ко мне на днях Богородица и сказывала, чтоб готовился. Я уж и так ее упросил, чтоб дозволила еще разок светлый день Рождества чада ея возлюбленного отпраздновать. Вроде уговорил, согласилась, но сказывала, что чрез седмицу опосля Рождества заберет к себе. Так что мне тебя выучить надобно.

– Как заберет?! – ахнул Федор Кузьмич, ни на секунду не допуская, что это видение святого старца – обычная галлюцинация расстроенного ума. – А-а… как же я… мы… без тебя?

Отец Серафим пожал плечами:

– Ништо, управитесь. Потому и велю: ныне и впредь быть тебе в лечбе за главного.

– А ежели у меня не получится?

– О том и мысли не допускай, – строго покачал головой отец Серафим. – Несть хуже греха, и ничего нет ужаснее и пагубнее духа уныния. Удаляй его от себя и старайся иметь радостный дух, а не печальный, ибо от радости человек может любое богоугодное дело совершить, а уныние есть грех.

Лечить купца предстояло от систематических запоев, во время которых он вытворял вовсе несуразное, вгоняя в шок не только домочадцев, но и все взрослое население уездного города Княгинино. То он выплясывал в чем мать родила на крыше своих хором, то пытался в одних подштанниках отправиться на вечерню в церковь, а уж сколь стекол побил в домах у соседей, сколько синяков наставил тем, кто его пытался утихомирить, – и не сосчитать. От такой позорной славы купец засобирался бежать куда глаза глядят, точнее, куда россказни о его похождениях еще не докатились.

Однако по здравом размышлении вначале требовалось излечиться, иначе что проку с этого отъезда? Все равно во время первого запоя и на новом месте все воочию узрят, что за человек поселился у них. Потому он и направился к отцу Серафиму. Бухнувшись в ноги старцу, он слезно молил избавить его от «беса пианаго», кой подстрекает его на всяческие непотребства.

– Что ни наложишь взамен, все исполню, – подвывал он. – А с домочадцами своими я уже потолковал, и, буде понадобится, все они готовы, подобно Елене Мантуровой, принять от тебя послушание умереть за меня.

Услышав упоминание о Елене Мантуровой, скончавшейся не далее как три месяца назад, отец Серафим досадливо покачал головой. Он перебил купца, чего никогда не делал, и, обратившись к Собакину, назвал его чадом, каковое обращение тоже было несвойственно старцу, величавшему всех просителей без исключения радостью или сокровищем.

– Да будет тебе ведомо, чадо, – сурово ответствовал он, – что я не накладывал на оную деву столь суровое послушание, но лишь вопросил ее об оном, испытуя, сколь сильно она любит своего брата, да и то не по собственному желанию, но исполняя волю небес! Брат же ее был смертельно болен, посему получилось жизнь за жизнь. У тебя же инако выходит. Жаждешь, чтоб домочадцы жизнь за твое пианство отдали.

Ерофей брякнулся перед отцом Серафимом на колени и, всхлипывая, залопотал что-то, извиняясь и продолжая просить помощи у преподобного. Видя столь искреннее выражение чувств, Серафим смягчился.

– Не я помогаю. Но Господь! – С этими словами старец возложил левую длань на пьяницу и начал размеренным тоном читать особую, придуманную им молитву, погружая Ерофея в сон. Не прошло и минуты, как глаза у купчины закрылись и он уснул. Убедившись, что все в порядке, и Собакин реагирует на гипноз легко, старец прервал молитву, разбудил Ерофея и повелел держаться неделю, не употребляя ни капли вина, а в следующий вторник приехать в его келью. Как найти ее в лесу, ему подскажут в монастыре.

Ныне как раз был следующий вторник.

Федор Кузьмич очень волновался. Ни разу до сего дня он не руководил этим процессом, ибо все делал отец Серафим. Нет, тот, разумеется, рассказывал все, ничего не скрывая, и Федор Кузьмич теоретически очень хорошо представлял, что нужно делать, чтобы проникнуть в сон Ерофея и воздействовать на сознание купца в нужном направлении. Но теория – одно, а как будет на практике – бог весть. Однако о возможности неудачи, мысли о коей, по уверению старца, подсовывает человеку не кто иной, как бес по поручению своего хозяина-сатаны, Федор Кузьмич старался не думать. Равно как и о брате, чтоб не отвлекаться.

Но именно его он и увидел в первую очередь, когда все закончилось и Федор Кузьмич, устало потянувшись, повернулся к выходу из кельи. Брат Николя, точнее, ныне уже самодержец всероссийский Николай I, стоял у входа в землянку и внимательно разглядывал своего предшественника на посту правителя великой Российской империи Александра I. В глазах его застыло странное выражение.

После братских объятий – оба были крепки телом и из-за полноты чувств силы не сдерживали – все-таки целых семь лет не виделись, император, покосившись на спящего Собакина, поинтересовался:

– А могу я узнать, что ты с ним сейчас делал и для чего?

– От пьянства запойного лечил, – пояснил Федор Кузьмич. В голосе еле заметно прозвучала нотка гордости. Та самая, знакомая еще по 1813 году, когда он прощался с юношей Николенькой, отправляясь в заграничный поход во главе своей победоносной армии.

– Во сне? – удивился Николай.

– Можно проникнуть в сон человека и поучить там его уму-разуму.

– Неужто поможет?! – изумился Николай.

– Отец Серафим при мне старицу Феодосию Васильевну от эпилепсии вылечил. Я самолично наблюдал, поверь. Излечил и… канавку рыть отправил.

– Что за канавка? – нахмурился император.

– Ров вокруг женского монастыря в Дивееве, – пояснил Федор Кузьмич, от общения с братом с каждой секундой все сильнее ощущавший себя прежним Александром. – Старец утверждает, что ее сама Царица Небесная обошла! Кто канавку эту с молитвой пройдет, да полтораста «Богородиц» прочтет, тому все тут: и Афон, и Иерусалим, и Киев! И как антихрист придет, везде пройдет, а канавки этой не перескочит! – И, подметив ироничную усмешку, скользнувшую по лицу Николая, мягко упрекнул: – Напрасно сомневаешься. Когда холера повсюду свирепствовала, и в самом Дивееве тоже, в обители ее не было вовсе.

– Не может быть! – воскликнул император. – И ни одного случая заболевания?!

– Нет, – легонько, одними краешками губ, улыбнулся Александр.

– Чудно, – покрутил головой Николай. – Понимаю, когда все должные меры согласно современной науке приняты, вот как, к примеру, в Казанском университете, но чтоб одних молитв хватило…

– Более того, даже когда кто из мирских заболевал и его успевали принести в обитель, тот выздоравливал, но кто из обители без благословения выходил в мир, даже сестры, напротив, заболевали и умирали. А сколь летуча сия болезнь и сколь смертоносна – сам ведаешь.

– Ведаю, – помрачнев, кивнул Николай. – Потому и прикатил к тебе из опасения, что и ты оной болезнью захворал. Боялся, что не поспею застать в живых, как… брата Константина.

Александр вздрогнул, впился глазами в брата, но усилием воли сдержал горестный крик, рвущийся из груди. Лишь спросил прерывистым голосом:

– Когда?

– В Витебске, – пояснил тот. – Отступал от польских мятежников и…

– Польских мятежников? – Чуть растерянно повторил Александр.

– Извини, ты же здесь ушел от всего мирского, – улыбнулся Николай. – А в Царстве Польском без малого два года тому назад мятеж приключился. Сам Константин чудом смерти избежал – друзья жены предупредили, она ж полячка, вот и сыскались доброхоты, так что он в самый последний миг успел свой дворец покинуть. Но, видать, что на роду написано, того не избежишь, как ни старайся.

Александр тяжело вздохнул и, шагнув в дальний темный угол, где перед иконой, прикрепленной к стене, горела крохотная лампадка, перекрестился и, опустившись на колени, начал читать молитву. Николай, подумав, присоединился к брату, но попутно, не заметив в темноте торчащего из стены края валуна, ощутимо приложился к нему лбом и зашипел от боли.

Закончив молиться, Александр поднялся с колен и, покосившись на лоб брата, кротко сообщил:

– Вот и ты приобщился. Я и сам, по первости, частенько головой об этот камень бился. Порой до крови. Отец Серафим сказывал, что это у меня остатки гордыни. Мол, на молитву к Богу надобно смиренно идти, главу склонив. Не сразу, но привык, уж два года не касался камня, вот и запамятовал про него, забыл тебя упредить. Больно? – сочувственно осведомился он.

– Терпеть можно, – сквозь зубы ответил Николай.

– Погоди-ка, – засуетился подле него Александр. – Ну-ка присядь, а я сейчас.

Он принялся сноровисто растирать в руках какую-то траву.

– Что это? – спросил тот.

– Сныть, – пояснил Александр. – И в еду годится, и раны заживляет хорошо. Отец Серафим одно время чуть ли не ею одной питался. Сейчас я тебе повязку с нею наложу, и завтра к утру все спадет.

– Как я погляжу, ты тут хорошо освоился, – с кривой улыбкой на лице заметил Николай. – Мне, что ли, к тебе перейти. Примешь?

Александр с грустью и легким сожалением посмотрел на брата:

– Я бы принял, но тебе нельзя.

– А тебе, значит, было можно, – хмыкнул Николай.

– Мне знак был, – вздохнул Александр. – А раз знак, стало быть, Господь дозволил. К тому же было на кого державу оставить, – он улыбнулся. – А тебе уже не на кого.

– И что за знак? – осведомился император.

Александр грустно улыбнулся, припоминая Таганрог и свое пребывание в нем. Скучный провинциальный город навевал невыносимую скуку, и, обуреваемый ею, император захворал. Болезнь же, вытянув из него остатки бодрости, погрузила его в тяжкую меланхолию, во время которой его, как, впрочем, и всегда, а в последнее время чаще обычного, стала обуревать мысль об отречении от царства. Зачастую она становилась такой острой, что лишь осознание того, что столь необычная смена престола может послужить источником волнений и мятежей, удерживало его от немедленного осуществления своего страстного стремления. Он любил Россию и честно старался сделать для нее все, что только было в его силах. Только выяснялось, что любые реформы, любые послабления, равно как и любые строгости, в итоге почему-то всегда давали негативный эффект, и народ роптал. В эти дни в Таганроге еще стал отчего-то сниться Александру древнеримский император Нерон, как будто стоит он ночью посреди пустого дома, облицованного белым мрамором, и вонзает меч себе в сердце. Александр истолковал этот сон как очевидный знак: надо заканчивать царствовать и подумать об успокоении души.

Желая отвлечься от тягостных раздумий, он решил прогуляться по городу. Дойдя до расположения роты Семеновского полка, прибывшей в Таганрог для его охраны, он услышал нескончаемый барабанный бой, сопровождаемый тоненьким жалостливым голоском флейты, и невольно двинулся в сторону звуков, хотя прекрасно знал, что они означают. Пройдя полусотню метров и завернув за угол, он помрачнел при виде экзекуции, проводимой над каким-то солдатом.

Наказание шпицрутенами – зрелище не для слабонервных. Два человека, крепко держа в руках ружейный приклад, полувели-полутащили по узкому проходу между двумя плотными солдатскими шеренгами приговоренного. Руки преступника были привязаны к штыку ружья сопровождающих, так что отпрянуть назад тот никак не мог. Равным образом не мог он и ускорить свое движение. А упасть было равносильно самоубийству – штык и без того упирался в живот.

Осужденный на миг поднял опущенную голову, и император вздрогнул, мгновенно узнав его. То был солдат Струменский, известный всем за необыкновенное сходство с самим Александром: такой же высокий рост, так же сутулился, те же залысины и баки, точно такой же сине-голубой цвет глаз. Только сейчас в них застыл немой крик от нестерпимой боли, рот широко открыт, будто солдат задыхался, а обнаженная спина покрыта сизыми и багровыми рубцами, из-под коих кое-где сочилась кровь.

Позже император узнал, чем тот провинился. Вина была серьезная, но какое-то томительное чувство не оставляло Александра. Оно усилилось, когда выяснилось, что солдат после экзекуции – тысяча шпицрутенов не шутка – тяжко занемог и ныне пребывает в лазарете. От этого известия и к нему самому вернулась болезнь, казалось бы, покинувшая его. Он даже подумывал навестить Струменского и уж было совсем собрался, но выяснил, что тот скончался.

Едва император услышал это известие, как его мгновенно осенило: смерть солдата, оказавшаяся столь кстати, ко времени, – не что иное, как еще один знак, дарованный ему Всевышним. Теперь-то он запросто сумеет осуществить свое желание отречься от престола и «удалиться от мира». Притом осуществить это тайно, то есть избежать потрясений в стране.

Из ближних подле него в Таганроге находилась лишь супруга, императрица Елизавета Алексеевна. От нее особого препятствия своему намерению он встретить не ожидал – настолько любила его, что любой каприз принимала с покорностью – а вот остальные…. Он принялся загибать пальцы, считая тех, кого придется непременно посвятить в свой замысел, ибо без помощников в инсценировке своей «смерти» ему никак не обойтись. Несколько раз сбивался, затем составил список. Первоначально в нем была дюжина фамилий. Затем, всячески прикидывая, оставил половину. Настроившись на нешуточные возражения со стороны князя Волконского, неизменно сопровождавшего его во всех поездках, и барона Дибича с Чернышевым, он был в какой-то мере удивлен и даже разобижен той легкостью, с которой они поддались его убеждениям. Дольше других противился Чернышев, но после посула графского титула сдался и он.

А вот врачи – и его собственный, Виллие, и помощник Тарасов, и Штофреген, лечивший от чахотки императрицу, – заупрямились не на шутку. Лишь позже Александр догадался о главной причине: своей «смертью» он ставил под сомнение их профессиональную репутацию, особенно Виллие. Ссылки на то, что впоследствии они могут утверждать: если бы император послушно выполнял их назначения и принимал предписанные им лекарства, то непременно выздоровел бы, не помогали. Устав убеждать он, потеряв всяческое терпение, прошипел, зло глядя на растерянного шотландца: «Вон как ты запел! Помнится, когда я тебя баронетом два года назад сделал, сказывал, что исполнишь, что я ни пожелаю, а тут… Совесть, стало быть, заговорила. Ишь ты! Выходит, указать в посмертном диагнозе моего батюшки апоплексический удар тебе совесть дозволила беспрепятственно, не иначе, как почивать изволила, а ныне пробудилась! Ну-у, коль такой совестливый стал, готовься. Поедешь в Сибирь главным лечащим врачом каторжан. Или все-таки…» Александр выждал паузу, и покрывшийся от страха испариной Виллие согласно кивнул, оговорив только, чтобы в бумагах непременно было указано: при кончине государя ни он, ни его коллеги не присутствовали, а у тела находилась одна императрица.

Дальнейшее было просто. Вполголоса ругаясь на чем свет стоит – один по-шотландски, второй по-немецки, а третий по-рязански, – Виллие, Штофреген и Тарасов ночью тайно принесли из церкви тело скончавшегося Струменского и принялись спешно бальзамировать его и гримировать, силясь усилить внешнее сходство с императором. А тем временем дверь скромного особнячка на Греческой улице, где проживали венценосные супруги, отворилась, и из нее выскользнул высокий мужчина, плотно закутанный по самые глаза в черный суконный плащ.

Именно потому Николай, получив в качестве последнего слова записку «усопшего» венценосного брата, пришел в ужас и наотрез отказался восходить на трон: отродясь на Руси не случалось такого, чтобы царствовать при живом государе. И хотя он прекрасно знал об отказе Константина царствовать, равно как и об указе Александра, объявившего наследником именно Николая, все равно и сам присягнул старшему брату, и прочих заставил. Лишь после долгих уговоров и слезных просьб приближенных, подкрепленных аж двумя курьерами из Варшавы, кои один за другим привезли новые отречения Константина от престола, скрепя сердце, дал через две недели согласие взойти на трон при… живом царе.

Однако ныне пояснять что-либо брату Александр отчего-то не захотел. Вместо того он предложил прогуляться по лесу. Мол, скоро спящие должны пробудиться, и ни к чему, чтобы они застали в келье столь знатного гостя. Непременно пойдут всякие ненужные разговоры.

На прогулку Николай согласился с охотой и спросил насчет знамения: как угадать, что царствованию конец приходит?

Александр отмахнулся, коротко пояснив:

– Когда придет, сам поймешь, что это оно, а до того… царствуй, государь.

– Царствую, – мрачно кивнул Николай. – Хотя и тяжко приходится, особенно поначалу. Обычно новый государь милости являет, а я… – Он печально махнул рукой и как бы вскользь обмолвился: – Когда твое бюро-секретер от бумаг очищали, их все мне принесли. Там-то я среди них и обнаружил письменный донос о грядущем мятеже. Главное, все подробности в нем указаны – и число заговорщиков, и цели, и чего добиваться станут, и как действовать хотят. И он четыре года у тебя хранился, а ты… палец о палец не ударил… – обычная невозмутимость покинула его, и он зло содрал с головы наложенную братом повязку и отбросил ее в сторону.

– Не мог я, никак не мог, – вздохнул Александр. – Виноват перед тобой, спору нет, но и ты пойми меня. Я ведь поначалу и сам их мысли о конституции, об отмене крепостного права и о всем прочем разделял. И не просто разделял, но и поощрял. Так что это я, брат, слышишь, я изменил тому, во что верил, а они остались верными! – разволновавшись в свою очередь, ибо упрек задел его за живое, быстро заговорил Александр-Федор. – За что же мне их судить и казнить?! И если они петлю заслужили, то мне тогда на шею камень пудовый за соблазн малых сих. Прежде чем их судить, вначале я обязан себя суду предать, прежде чем их казнить – себя тяжкой каре подвергнуть, ибо я им яко отец, а они мне – дети. Выходит, их казню, детоубийцей стану. Нет уж, довольно с меня иной крови.

– Ну-у, это я еще могу понять, – заметил Николай, в знак примирения положив руку на плечо брата. – Но в ином ты все равно не прав. Вместо того чтобы в своем «Последнем завете», кой ты мне из Таганрога после своей смерти прислал… – Он осекся, осознав, насколько двусмысленно прозвучали его слова «после своей смерти», но чуть погодя продолжил: – Так вот вместо просьб, кого и чем наградить за сокрытие тайны – кому графское достоинство, кому табакерку бриллиантовую с вензелем и прочее, – лучше бы посоветовал заглянуть в свое бюро и ознакомиться с доносом. Ведь это чудо, что нас с Михаилом не убили.

– Да брось, – отмахнулся Александр. – Они и сами не ведали, чего хотят. Резвились как… дети. Ну что это за заговор, в котором не было и пары человек, меж собою согласных, не говоря уж про цели, про средства? Сам призадумайся, сколь бредово звучит: Россию на тринадцать держав разделить с двумя областями. Низовая держава со столицей в Саратове или Тобольская со стольным градом Тобольском – не смешно ли? А Пестель тайную полицию предлагал ввести числом – ты вдумайся только – пятьдесят тысяч. Они, и на площадь-то выйдя, толком не понимали, что им делать, иначе полдня не простояли бы, пока ты их… – он осекся.

– Ну что же, продолжай, – усмехнулся Николай. – Пока я их из пушек не разогнал. Да и позже не помиловал, как следовало. Так?

Александр неопределенно пожал плечами и вместо ответа жестом указал на ствол упавшего дерева.

– Давай-ка присядем, – предложил он. Едва они сели, бывший император как бы невзначай заметил: – Ты вот тут про знамение меня вопрошал. А я слыхал, троих из пяти дважды вешали.

– Верно, – подтвердил Николай. – Веревки гнилые оказались.

– А может, это Господь их оборвал, весточку о помиловании тебе подавая? Вот бы и явил милость, коль с первого раза не вышло. Помнится, на Руси исстари дважды за одно преступление не казнили.

Николай скрипнул зубами. Сине-голубые глаза, в точности как у брата, разве что на пару тонов посветлее, словно покрылись ледяной пленкой.

– Почем тебе знать, может, это, напротив, дьявол за своих любимцев хлопотал? – буркнул он. – А насчет дважды за одно, так то при Рюриковичах было, а в воинском артикуле, пращуром нашим, Петром Алексеевичем принятым, за нумером 204 ясно указано, что смертную казнь надлежит осуществлять до наступления конечного результата. Что же до милости касаемо, то ведомо ли тебе, сколь человек Верховный уголовный суд поначалу к казни приговорил? Я и без того трем десяткам с лишком смертный приговор на каторгу заменил. Всего для пятерых казнь в силе оставил, да и то повелел, чтоб она без мучительства была, чтоб никакого четвертования. Но этих – поверь – казнить следовало, ибо самые отпетые. Дети… – усмехнулся он. – Дитя Каховский, между прочим, генерала Милорадовича застрелил, а прочие сорванцы всю Россию на клочки разодрать восхотели. Может, и смешно звучит про тринадцать держав, но на деле, поверь, страшно.

– Что же касается Пестеля и Бестужева-Рюмина с Муравьевым-Апостолом, – продолжил император, – то мне доподлинно ведомо, что первый задумал вырезать все наше семейство, включая женщин и детей мужеского пола, а двое остальных с ним согласились. Между прочим, Сашке-наследнику всего-то семь лет о ту пору исполнилось. Сам посуди: заслуживают ли жизни люди, кои готовы извести ни в чем не повинных детишек. Посему поганую траву с поля вон, иначе плевелы вскорости пшеницу застят. Рылеев же… – И он мрачно процитировал:


Уж вы вейте веревки на барские головки;

Вы готовьте ножей на сиятельных князей;

И на место фонарей поразвешивать царей.

Тогда и будет тепло, и умно, и светло. Слава!


– Каково? – с кривой ухмылкой осведомился он у Александра и, не дожидаясь ответа, развел руками: – Именно потому романист Бестужев угодил на каторгу, а поэту Рылееву досталась виселица…

– Все равно надобно было попытаться добром дело решить, – прошептал Александр.

– Боюсь, у меня для этого не сыщется столько перстней с табакерками, – иронично парировал Николай, явно намекая на то, как в последние годы правления Александра издатели «Полярной звезды» поднесли по экземпляру их императорским величествам государыням императрицам, за что удостоились высочайшего внимания: Кондратий Рылеев получил два бриллиантовых перстня, а Александр Бестужев – золотую, прекрасной работы табакерку. – К тому ж заговорщики оные, коих ты детишками именуешь, не сами по себе бунтовщиками сделались – извне им подсказывали, и даже в тот злополучный день мятежа изрядно помочь пытались.

– Извне?!

– А чему удивляться, – усмехнулся Николай. – Ты в свое время столь сильно напугал Европу парадом русских войск на Елисейских Полях в Париже, что у нее доселе от воспоминаний о казаках Платова поджилки трясутся. Они там на все готовы, чтоб державу нашу ослабить, а тут такой удобный случай. Грех упускать. Так вот, подметили меж стоявшими в рядах возмутителей двух иноземцев. У одного был большой желтый портфель, из которого он раздавал деньги солдатам. Тогда, во всей этой суматохе, не успели разобраться, кто это… – Он многозначительно посмотрел на брата. Тот понимающе кивнул, и Николай продолжил: – Кто они такие – австрийцы, пруссаки или французы, – к сожалению, неясно. Но мне кажется, скорее всего, англичанишки. Это на что иное у них денег нет. Помнишь, как ты мне рассказывал, будто Георг IV, упокой Господь его душу, даже корону для венчания на царство и то взаймы напрокат у ювелира брал. Но то корону, а на шпионов, думаю, сыскал золотишко. Кстати, ныне там наследницей престола твоя крестница объявлена, Александрина-Виктория. Помнишь, надеюсь, что ее в честь тебя назвали?

Александр машинально кивнул и спохватился:

– Погоди, погоди. Ты сказал: упокой его душу, – повторил он и вопросительно посмотрел на брата.

– Нет, воистину тебе позавидовать можно! – воскликнул Николай. – Повсюду смуты, бунты, революции, а ты живешь яко агнец Божий. Взвалил все на меня, вкупе со своим Священным союзом, и ничего не ведаешь! Ей богу, брошу все и в твою келью подамся!

– Прости, но я и впрямь… – Александр виновато развел руками. – Так что с Георгом? И какие революции повсюду?

– Георг умер, Вильгельм IV ныне правит, – начал обстоятельно отвечать Николай. – За эти семь годков вообще многие скончались, притом не всегда старики. На род Бонапарта и вовсе ровно чума налетела, почитай, все, начиная с родного сына, Наполеона II, скончались. А революции… Поначалу весной 30-го во Франции полыхнуло, да так здорово, что Карлу X пришлось от престола отрекаться. И за себя, и за сына своего. Впрочем, он сам виноват: слишком туго закрутил все, а с французами так нельзя, помягче следовало.

– Он всегда был plus royaliste que le roi, как говорил о нем его брат Людовик, – поддакнул Александр.

– Больший роялист, чем сам король, – перевел Николай и, согласно кивнув, засмеялся. – Признаться, я уж после сныти твоей травяной стал подумывать, будто ты и вовсе французский забыл. Теперь вижу, промахнулся, помнишь еще кое-что. А помнишь, как мы сестру Анну выдали за принца Оранского Виллема? Он, кстати, специально на твои похороны приезжал. Так вот, его батюшка, король Нидерландов, пару лет назад, считай, половины владений лишился – в Бельгии мятежники республику объявили. Анна с мужем только-только дворец в Брюсселе отстроила, и – на тебе. Пришлось им в Гаагу перебираться. Я, по-родственному, предлагал помочь войсками, но тут, как нарочно, поляки подняли бунт и не до того стало. Сам понимаешь, негоже в соседний дом с ведрами воды бежать, когда свой полыхает.

Александр тяжело вздохнул и тихо произнес:

– Как хорошо, что я теперь не имею ничего общего со всем этим. Куда проще здесь… – И он медленно, с кроткой грустной улыбкой, обвел рукой все, что их окружало, прокомментировав: – Дивись, какая красота вокруг!

Николай согласно кивнул. Природа еще не обрела изящный пестрый вид, но сентябрь уже приступил к росписи леса, перекрашивая зеленую листву в желто-красные тона, словно готовя для деревьев нарядную одежду для последнего прощального бала перед зимней стужей. Не поскупился он и на позолоту для верхушек деревьев.

– У тебя тут красоты, а у меня – опять бунтовщики, – проговорил Николай. – Ты тут, в келье живя, думаешь, будто после того декабря в стране мир и покой наступили. Напрасно. Двух лет не прошло, как полиция новое гнездо будущих мятежников изыскала, кои себя последователями декабрьских бунтовщиков считали. Они даже печать специальную придумали с надписью «Вольность и смерть тирану». И тоже за создание конституции выступали, за революцию, ну и за убийство царя. Всего год минул, нашли еще заговорщиков, – продолжил Николай, – под началом некого Сунгурова. И цели те же самые. А уж что в Московском университете творится! Веришь, года не проходит, как генерал Бенкендорф о новом обществе доносит. А какие пасквили на власть пишут… Надобно было мне захватить к тебе для прочтения одну пьеску любопытную. «Дмитрий Калинин» называется. Сочинил некто господин Белинский. Читал я ее и диву давался – и жил-то человек на свете всего-ничего, каких-то два десятка лет с лишком, так откуда в нем столько злобы взялось?! Ведь его герой словно аспид во все стороны ядом смертным брызжет: «Истребить этих лютых, бессмысленных тварей, которые мир населяют», и все тут. Ну, будем надеяться, что этому по младости лет исключения из университета да ссылки хватит, чтоб ума поприбавилось. А впрочем, – остановил он себя, – что это я все о плохом да о плохом. Эвон, и правда, денек-то какой погожий.

Он с шумом втянул в себя воздух, напоенный лесной свежестью, в которой смешалась сосновая горьковатость, легкая прель от упавшего дерева, на котором они сидели, и сладость продолжающих цвести трав. День был ясный, бархатистое солнце мягко согревало, но не жгло, и единственное отличие от подлинного лета состояло в том, что стоило светилу спрятаться за очередное облачко, как начинало веять прохладным ветерком.

Находиться в лесу было приятно. Щебетали птицы, ласково шуршала опадающая листва. Природа, уставшая за бурное лето, неспешно готовилась к зимовке.

– И впрямь благолепие, – медленно произнес Николай и вдруг спохватился. – Да что это я! Чуть не запамятовал. Я ж тебе подарочек привез.

С этими словами он достал из кармана и протянул Александру небольшой медальон на тонкой цепочке.

– Это тебе от матушки. Перед смертью мне отдала, и сказала, что это – тебе. До последнего дня не верила, что ты умер. – Он помрачнел и с упреком заметил: – А ты так и не навестил ее, последний долг отдать не удосужился.

– Мне о ее кончине довелось узнать, лишь когда имя императрицы в храмах во время молитв перестали поминать, – виновато развел руками Александр. – А к этому времени похороны давно…

– Я об ином, – досадливо перебил Николай. – Неужто времени не нашлось, чтобы за эти четыре года хоть единый разок в Петропавловский собор, где она погребена, заглянуть?

– Сам ведаешь – обет послушания у меня, – развел руками Александр. – Разве в будущем году, летом, перед постригом…

– Вот и славно, – обрадовался Николай, – а я сестрице Анне отпишу. Приглашу ее приехать в Россию погостить. Заодно и повидаетесь, и на колонну из розового гранита вместе полюбуетесь, кою я в память о незабвенном брате на Дворцовой площади возвести повелел.

– В память о брате – это ты про Константина? – уточнил Александр.

– Да нет, про тебя, – поправил император.

– Но я же просил, чтобы… – досадливо сморщившись, начал было Александр, но Николай торопливо перебил его:

– Да помню я просьбу твою, помню. Пока на самом деле Богу душу не отдашь, никаких памятников. Во всяком случае, от меня. Потому и отверг все проекты, где статуя твоя имелась. А жаль. У того же Монферрана такая красота была! Представь, ты на коне, попирающий ногами змею; впереди летит орел двуглавый, а за тобой богиня победы следует, коя лаврами тебя венчает. Коня же под уздцы еще две богини ведут. Ну а на пьедестале надпись: «Благословенному – благодарная Россия». Каково?

– Суета все это, – откликнулся Александр, но улыбнулся.

– Ну да, – невозмутимо согласился Николай. – И я так подумал, потому и заказал не памятник, а колонну наподобие Траяновой, что в Риме. Но чтоб непременно выше Вандомской, кою Наполеон в честь своих побед в Париже воздвиг. Только наверху будет не твоя статуя, как мне предлагали, а ангел с крестом в руке и надписью: «Сим победиши».

– Ангел – это хорошо, – одобрил Александр, вспомнив ангела, который стал все чаще приходить к нему во снах после первой встречи с Серафимом. Золотые латы, белые крылья, светлые вьющиеся локоны, темный кожаный ремешок на лбу, которым волосы прихвачены…

– Стало быть, угодил, – усмехнулся Николай, именно таким образом истолковав улыбку на лице брата. – Ну и славно. Тогда, надеюсь, не будешь сильно серчать, узнав что один свой памятник тебе вытерпеть придется. Ты уж прости, но не смог я жителям Таганрога воспретить его поставить. – И торопясь поскорее сменить щекотливую тему, он посетовал: – Наполеон и впрямь величина, кто спорит, но все ж таки тебе – не посетуй, брат, – кое в чем тебе куда легче было. Согласись, что явного ворога проще одолеть, нежели тайного. Вот у меня две войны успешные прошли: с Персией да с турками. И мир выгодный заключил с обоими. Но он бы стократ выгоднее был, ежели бы кое-кто под ногами постоянно не путался. Эти австрийцы то и дело норовят жать, где не сеяли. И отвлечь их от «восточного вопроса» не выходит – как назло, все у них в порядке, нигде никто не бунтует. А осадить не получается, больно ловки. Один Меттерних чего стоит. Это пройдоха без мыла куда хочешь влезет. А уж тщеславен без меры. Стоило тебе… гм, гм… того… как он тут же воспоминания написал и так их и озаглавил: «Император Александр I». Их почитать, так можно подумать, будто именно он вертел всеми, как хотел, в том числе и тобой. Да вот, сам взгляни. Мне ее Татищев переслал, а я тебе привез, – И он протянул брату небольшую брошюру в гибком переплете.

Александр взял книгу в руки, небрежно перелистал пару страниц и вдруг впился глазами в текст. Николай благоразумно молчал, не мешая брату. Лишь когда тот начинал возмущенно комментировать тот или иной отрывок, особо не понравившийся ему или содержащий, по его мнению, непозволительно много лжи, император подключался, бросая пару ленивых реплик: «А я что тебе говорил?», «Не представляю, как у него язык повернулся такое ляпнуть?», «Вот же самомнение у человека!» и тому подобное.

Отложив наконец книжицу в сторону и будучи не на шутку оскорблен прочитанным, Александр зло протянул:

– Стало быть, подчинение влиянию императора Франца продолжалось во мне до конца жизни с одинаковой силой. Ну что ж, зато теперь, после того, как я умер, полагаю, оно закончилось. – Он повернулся к брату и напрямую спросил: – Хочешь, чтобы кто-то взбунтовался в Австрийской империи?

Николай кивнул.

– И чем сильнее, тем лучше, – заметил он.

– А для чего это тебе?

Император решил ничего не утаивать, а потому откровенно пояснил:

– Во-первых, отвлечь, чтоб им не до России стало, а во-вторых, если и впрямь дело худо для них обернется, они же меня на помощь призовут, так что потом, чувствуя себя обязанными, в том же «восточном вопросе» волей-неволей помалкивать станут.

– Я и впрямь виноват перед тобой, что не предупредил про тех декабрьских бунтовщиков, – вздохнул Александр. – Крепко виноват. Так что с бунтом в Австрии или подле нее попробую помочь. Но только один раз. Другая меня служба ждет… – И он многозначительно указал на небо. – Доволен, что ли?

– Доволен. Спасибо тебе, – ответил Николай.

– Ну, что же, пойдем-ка обратно, а то время к вечерней молитве подходит. Да и тебе вскорости собираться надо.

– Гонишь из своего заточения? – спросил Николай, крайне довольный тем, что Александр согласился ему помочь.

– Что ты! – Не принял иронии брат. – просто в темноте по лесу скакать опасно – не ровен час, конь споткнется, костей не соберешь. Да и заплутать можешь. Я бы проводил, но старец Серафим послушание на меня возложил: никуда от кельи не отлучаться.

И они побрели обратно: такие похожие и в то же время разные… братья-императоры.


Глава XI. Любовь

Глафира много думала о любви. В далеком детстве, лишенная родительской ласки, она трогательно прижимала к груди маленького синего мишку – единственную вещь, приехавшую вместе с ней из российского детского дома в тихий засекреченный приют, расположенный на одном из островов венецианской лагуны. Один глаз у мишки был пришит очень хорошо и представлял собой блестящую перламутровую пуговицу, а другой был когда-то оторван и напоминал о себе двумя пучками ниток, торчащими из того места, где когда-то красовалась такая же перламутровая пуговица. Этот грустный синий мишка ассоциировался у Глафиры с родителями – людьми, которых маленькая запуганная девочка никогда не видела и совершенно не могла помнить.

Она прижимала к себе этого перекошенного, истрепанного одноглазого мишку потому, что была уверена: где-то рядом вот с такими объятиями и существует любовь. Неведомая, удивительная, очень сильная, способная спасти и спасающая, способная губить и губящая, способная лечить и лечащая, способная воскрешать и воскресающая. И пока она верила в это, мишка жил в большом древнем платяном шкафу венецианского палаццо на одной из открытых полок, где были разложены нехитрые вещи маленькой девочки. Мишка смотрел, удивляясь своим единственным пуговичным глазом тому, как девочка Глафира научилась стоять на одной руке, делать сальто-мортале, замирать на несколько часов, а потом, быстро взбегая по отвесной стене, отталкиваться от потолка, чтобы твердо приземлиться на пол.

Шли годы. Маленькая Глафира стала лидером в небольшом коллективе сильных, бесстрашных и несчастных детей. Она думала о любви, обретая уверенность в том, что это странное чувство, конечно, все равно где-то есть, просто пока почему-то никак ей не встречается.

Откуда в ней взялась эта уверенность? Она не знала любви и в те годы, когда ее сверстницы в далеких неведомых странах перешептывались друг с дружкой, обсуждая тайные желания и девичьи секреты. У нее не было поверенных в сердечных делах или родственников, способных дать совет или поделиться сокровенными жизненными знаниями.

Попавшая с раннего детства в таинственную и закрытую для всего мира школу Совета Десяти, Глафира знала только вечное преодоление, самосовершенствование и тренировку воли. Она стала непобедимым воином, выносливым и стойким, она была, пожалуй, самой сообразительной из многонационального коллектива бесстрашных хранителей Совета Десяти. Но она не была счастливой, и, что самое страшное, она это понимала, чем сильно отличалась от других учеников школы.

После успешной сдачи выпускных экзаменов во Дворце дожей Глафиру неоднократно забрасывали в разные страны выполнять самые невероятные задания Совета, и всегда она справлялась с поставленной задачей четко, эффективно и строго в указанные сроки. Тайна старинной Амальгамы и древних венецианских зеркал надежно охранялась лучшей выпускницей секретной школы.

Глафира никогда не нуждалась в деньгах, ими снабжали посланцы Совета, у нее всегда были идеально изготовленные документы, этим занимались специальные подразделения в разных странах мира. Эти документы никогда не вызывали ни единого вопроса при пересечении границ.

Глафира в совершенстве освоила несколько десятков языков и могла свободно говорить на них без акцента. Стихи, песни, литература, театральные традиции, мифология разных стран – все эти знания были аккуратно уложены в прекрасной голове девушки.

Еще у Глафиры никогда не было проблем с одеждой – однажды придуманный ее учителями образ затянутой в кожу воительницы оказался настолько хорош, что его решили не менять. Различные варианты черных блестящих комбинезонов, кожаных плащей и мотоциклетных перчаток с широкими раструбами покладистые китайские и южнокорейские женщины привозили туда, где находилась хранительница тайн Совета Десяти.

Глафира знала о том, что она красива, и испытывала удовольствие, парализуя одним словом, одним рассеянным взглядом любого мужчину. Обтягивающий фигуру черный кожаный наряд довершал дело. Мужчина превращался в тонких загорелых руках Глафиры в послушную игрушку.

В Глафиру влюблялись президенты островных государств и инвестиционные банкиры, патлатые контрабандисты и престарелые наркобароны, поджарые гонщики «Формулы-1» и знаменитые футболисты, бесшабашные русские миллионеры-олигархи и высокомерные дубайские шейхи. Глафира безжалостно дробила их сердца на тысячи осколков и шла дальше по этим осколкам, ни секунды ни в чем не сомневаясь и никогда не раскаиваясь в содеянном. Она легко могла провести с кем-нибудь ночь, полную тантрического и не очень секса, а наутро без лишних рассуждений свернуть кавалеру шею, забрав из кармана его пиджака какую-нибудь флешку, понадобившуюся Великому Совету, или пару мятых страниц из портфеля, брошенного возле кровати.

Каждый раз, когда Глафире приказывали избавиться от очередного поклонника, девушке вспоминалась библейская легенда про царскую дочь Юдифь, которая провела ночь с главнокомандующим вражеским войском Олоферном. Когда уставший Олоферн уснул, Юдифь снесла голову сладострастному военачальнику его же мечом. И если у Юдифи была хотя бы причина для жестокости – она все-таки отдалась врагу, то Глафира оставалась равнодушной к казни своих случайных олофернов. К казням – равнодушно, но не к постоянным поискам любви, которую теперь прекрасный агент искала в сексе. Сексуальные похождения Глафиры были единственным минусом железного воина Совета Десяти. Совет пытался говорить с девушкой, но потом на нее просто махнули рукой – все задания выполнялись безукоризненно, так стоило ли журить лучшего агента за маленькую слабость?

В то же время слабость была совсем не маленькая: девушка с железными нервами и смертельной хваткой яростно искала любви, не находила ее и все больше ожесточалась. Ей иногда до боли в пальцах хотелось кого-нибудь прижать к сердцу, как когда-то в далеком детстве того синего мишку с одним глазом-пуговицей. Глафира продолжала искать любовь и полностью растворялась в каждом новом романе.

Но за романом всегда следовало разочарование, а маленький одноглазый синий мишка к тому времени уже давно был надежно отправлен в ссылку в глубокий нижний ящик шкафа в ее детской комнате. Да и в комнате той Глафира больше не бывала. Она продолжала надеяться, что обязательно встретит любовь, и какое-то сладостное чувство ныло в груди тонкой непрерывной нотой, но железная воительница привыкла и к этому. Она обратила внимание на то, что это странное чувство появлялось во сне. Особенно когда приходили навязчивые картины древнего Рима, жаркого песка и шумного древнего ипподрома… Кто-то гладил ее по голове и тихо говорил:

– Мир есть любовь. Не позволяй злобе затмить твое сердце.

Пальцы, судорожно сжимавшие скомканную во сне простыню, расслаблялись. Дыхание девушки выравнивалось.

– Мир есть любовь. Открой свое сердце любви и почувствуешь истину.

Девушка пыталась поднять голову, чтобы увидеть говорившего, но всякий раз просыпалась.

Потом она перестала это делать, но с говорившим соглашалась. Чего уж там, мир есть любовь, конечно. Только где она, эта любовь? А звучит хорошо, правильно.

Со временем Глафиру стал преследовать во снах еще один персонаж – вихрастый рыженький паренек. Во снах он всегда молчал, но смотрел на Глафиру с восхищением. И это волновало девушку, потому что восхищение рыжего паренька сильно отличалось от того, как ею восхищались многочисленные олоферны. Их восхищение имело животное происхождение, и Глафира с интересом исследователя смотрела, как текут слюни при виде ее точеного тела у, казалось бы, всемогущих и недоступных мужчин – сильных мира сего.

Удивительно, как люди могут терять голову от пары стройных ног и копны иссиня-черных волос! Глафира смеялась над этим, но всегда хотела найти причину такого странного мужского поведения.

Иногда она напрямую спрашивала об этом во сне человека, гладившего ее голову. И он отвечал:

– Людьми правит жажда власти. А людьми должна править…

– Любовь! – хотелось кричать Глафире, но крик не получался, она просыпалась и подолгу думала.

Чего хотят люди? Секса? Еды? Денег? Но, по большому счету, и секс, и деньги, и еда – это и есть власть. Власть над себе подобными и возможность управлять ими, применяя любой пункт из этой триады во благо себе.

А зачем? Зачем это непреодолимое желание власти над себе подобными? Что это дает? Продолжение рода? Уничтожение конкурента? Ответ Глафира не знала. Ведь, действительно, если миром начнет править любовь, как говорит этот странный тип из сна, желание власти уничтожится. Не нужно будет унижать или подчинять ближнего своего, так как ты его полюбишь. Но всем людям ведь все равно хочется жить хорошо, иметь какие-то блага и они же все равно полезут куда-нибудь за этими благами, отталкивая друг друга… Хотя стоп: они ведь не будут отталкивать друг друга – они же любят друг друга, значит, они, наоборот, будут друг друга к этим благам пропускать. «Нет, простите, только после вас!» – «Ну что вы, даже не сдвинусь с места, пока вас не пропущу!» – «Позвольте, любезный, все-таки вас пропустить к этим самым благам, ну, пожалуйста, ну я настаиваю!» Глафира живо представляла себе двух учтивых толстяков, которые стоят голые около красивого дерева с райскими плодами и настойчиво, хватая друг друга за руки, пытаются этими плодами друг друга угостить. Девушка снова засыпала улыбаясь.

Однажды ей приснился очень странный сон. Про любовь. Почему Глафира решила, что этот сон – про любовь, она не знала. И кто такой этот Рудик? Она почему-то запомнила это странное имя – «Рудик». И любовь в этом сне явилась переливающейся стихией, принимавшей то облик океана, то порыва ветра, то урагана, то извержения вулкана. Любовь была вокруг всего, она обволакивала, обжигала и охлаждала. И этот яркий разноцветный поток нес по космическому мирозданию маленькую песчинку. Этой песчинкой и был Рудик. Абсолютно счастливый, веселый и пьяный.

Глафира понимала, что этот мировой океан любви и Рудик как-то связаны с рыжим вихрастым пареньком, только не могла понять, как. А любовь переливалась цветами радуги, носила на своей поверхности счастливую песчинку и согревала душу теплом. В бездонном голубом небе летали яркие хвостатые птицы и пели чудесные песни.

Но однажды небо посерело, цвет куда-то пропал, океан исчез, превратившись в мутную лужицу на изломанном асфальте, а вместо песчинки появился человек – маленький, измученный, с выпученными глазами. Человек лежал на боку, как лежит дельфин, выброшенный волной на берег. И дышал он так же тяжело, как выброшенный на берег дельфин. Глафира понимала, что это и есть Рудик и что он умирает. Глафира увидела, как откуда-то издалека бежит к Рудику, размахивая руками, тот самый рыжеволосый парень. Девушка тоже замахала руками, чтобы парень заметил ее. Но он не замечал и все бежал, бежал, бежал…


Глава XII. Реальный Совет Десяти

– Уважаемая Глафира, Совет Десяти ждет вас.

Глафира достала медальон. Встречающий кивнул. Все происходило точно так же, как в том ужасном сне. Проход в молчании через «Бумажные ворота». Та же лестница Гигантов, тот же наспех и на века замазанный черной краской потрет Марино Фальеро в зале заседаний Большого Совета.

Когда Глафира подошла к монументальным дверям Совета Десяти, она вспомнила о схватке на ножах с юношей Атулом. И вздрогнула. Потому что в том сне она тоже у дверей Совета вспомнила именно Атула. И тогда тоже вздрогнула. Ну а с другой стороны, ничего удивительного в этом не было: победить гибкого и сильного индуса Глафира действительно не могла. Она была хитрее и умнее, но спарринги Атулу всегда проигрывала. Навсегда запомнила Глафира и его жестокие глаза, хладнокровные глаза убийцы, которому помешали исполнить задуманное. Только когда Атул бесследно исчез, Глафира стала единоличным лидером в группе. А исчез он именно по решению Совета Десяти, когда накануне Глафира, безнадежно проигравшая ему спарринговую схватку, так же стояла, вся дрожа, перед этими величественными дверями и боялась неминуемого наказания. Совет Десяти наказывал жестоко и часто даже слишком жестоко.

– Внесите зеркало, – Председатель нетерпеливо махнул рукой, и два монаха поставили перед Глафирой большое старинное зеркало.

Глафира невольно поежилась, вспомнив, как во сне она упала без сознания, взглянув в древнюю затуманенную Амальгаму. Но отказаться посмотреть в поднесенное Советом зеркало невозможно. Это – бунт, дерзость, которая в своей безрассудности граничит с безумием. И никто не знает, что за зеркало тебе поднесли… Глафира решительно шагнула вперед и увидела свое отражение. Черные растрепанные волосы, черный кожаный плащ, жгучий взгляд черных глаз. Она как будто почувствовала легкое дуновение теплого ветра венецианской лагуны на своем лице. Впрочем, этот эффект быстро пропал. Зеркало оказалось совершенно безобидным.

Глафира вопросительно посмотрела на почтенных заседателей Совета, лица которых скрывали старинные венецианские маски. Молчание стало тягостным. И его разорвал визгливый голос, которого Глафира уже ждала:

– Глафира, Совет спрашивает тебя, когда ты наконец обуздаешь свою похоть?

Девушка улыбнулась, вспомнив, что все это уже слышала во сне, и промолчала. Блестящие глазенки говорившего, заметные в прорезях маски, красноречиво подтверждали, что все «ужасы Глафириной похоти» были пределом мечтаний их обладателя.

– Брат, предлагаю обсудить ее похоть в другой раз, – раздался голос, который Глафира узнала бы из многих тысяч. Это был голос ее учителя, почтенного мастера Джузеппе, человека, который заменил ей отца и чье изображение по сей день может видеть любой турист, разглядывая знаменитую «Львиную пасть», куда венецианцы складывали доносы. Каменное лицо человека, в рот которого складывали доносы, внешне ужасное, с лохматыми бровями и гневным взглядом, на самом деле было лицо доброго и очень ранимого человека – основателя первой школы Хранителей Бенедитто Борсолони. Учителя Глафиры звали Джузеппе Борсолони, и он был очень похож на своего знаменитого предка. Борсолони всегда были воспитателями в секретной школе, где готовили Хранителей для выполнения особо опасных и важных миссий. Ходили слухи, что члены этой семьи даже путешествовали во времени, используя таинственную силу венецианских зеркал, которую из столетия в столетие пытались разгадать разные смельчаки. Людей из этого рода уважали и боялись. Бессменные члены Совета Десяти, Борсолони сконцентрировали в своих руках мощнейшую власть. Но при этом всегда оставались простыми преподавателями в секретной школе на одном из островов венецианской лагуны, из века в век воспитывая стойких солдат, железных хранителей, для которых не существовало невыполнимых задач и которые были как будто высечены из стали.


– Глафира, скажи Совету, что удалось тебе узнать от похищенного в Гаэте человека? – густой грудной голос Председателя отвлек девушку от ее мыслей.

– Мы говорили совсем немного. Он сказал, чтобы я привезла его к вам, и тогда он расскажет какую-то страшную тайну, – Глафира говорила почтительно и, действительно, не лукавила. Все так и было. Тот странный пленник, которого она за одну ночь домчала из Гаэты в Венецию на мотоцикле и передала посланникам Совета, был немногословен и мужествен.

– Тогда мы тебе расскажем, что происходит, – Председатель повернулся к ее Учителю, – Мастер, поведайте о тайне.

Учитель помолчал немного, собираясь с мыслями, и начал говорить ровно, тихо, короткими, ясными предложениями:

– Глафира, мы узнали большой и важный секрет. Мы много лет хранили тайну Амальгамы древних венецианских зеркал. И, ты знаешь, зеркала позволяли влиять на людей и иногда проникать сквозь время. Но мы даже не представляли, что есть гораздо более важная и страшная тайна, скрываемая зеркалами. Эту тайну открыл нам твой пленник с Гаэты.

– Ты точно ничего не знаешь? – Председательствующий еще раз пробуравил Глафиру внимательным взглядом карих глаз, хорошо видных в прорезях древней венецианской маски.

Глафира отрицательно мотнула головой. Что она могла сказать? Она действительно ничего не знала. И разве можно было за знание выдавать тихий шепот Учителя за неделю до выполнения задания на Гаэте: «Бойся своих снов. И если вокруг тебя вдруг происходит что-то непонятное или опасное, скажи громко: «Не забудь посолить мясо!»? Возможно, ты спишь, и все тебе только снится. На этих словах любой сон прекращается. И не спрашивай меня, почему. Этого я не знаю». Учитель внимательно посмотрел на Председателя и продолжил:

– Речь о человеческих снах. Оказывается, нашими снами управляют извне. И это происходит уже много тысяч лет. Те, кто управляет нашими снами, вселяются в нас через зеркала. Человек смотрит в свое отражение в зеркале, в воде, на любой полированной поверхности, и в него тут же вселяется некая сущность, которая овладевает его сновидениями.

– И как долго это происходит? – спросила Глафира.

– Много тысяч лет. Мы даже не знаем того времени, когда это началось. К сожалению, мы даже не знаем, что секрет зеркальной Амальгамы, то есть то, что мы все вместе сохраняли более тысячи лет – лишь предлог, маленькая часть страшной тайны, о которой я тебе сейчас рассказываю, Глафира. Мы просто были созданы для более эффективного управления человечеством, чтобы люди в своем быту всегда имели доступ к зеркалам и ими было бы легче управлять, вселяясь в них в любой удобный момент.

– А кто это управляет нами во снах? – тихо спросила Глафира, облизнув пересохшие губы.

– Мы подозреваем, что это древние гипербореи…

– Джузеппе, не вводи всех в заблуждение, – встрял Председатель. – У нас есть пока только предположения. В том числе и ответ на этот вопрос нам предстоит выяснить.

– Произошло нечто необычное. Эти странные повелители наших снов впервые сами вышли на разговор и попросили о встрече и помощи.

– И как это произошло? – Глафира окинула взглядом притихший Совет.

– Они пришли к нам во сне, – ответил Учитель. – Но к каждому – по-своему. Я, например, беседовал с ярким огненным шаром.

– Ко мне во сне явился огромный змей и заговорил со мной, – сказал Председатель.

– А я летел в пропасть и неминуемо должен был разбиться, но кто-то удержал меня в полете и сказал… – произнес крайний правый заседатель своим резким скрипучим голосом.

– Нам всем было сказано одно и то же: «Выступи на Совете и скажи, что видел странный сон», – продолжил Учитель.

– Ну и, конечно, как только один из нас начал говорить о странном сне и сказанном в этом сне, все члены Совета поняли важность происходящего, – подхватил Председатель.

– Весь мир в опасности. Все человечество, Глафира. И спасти всех можем только мы, хранившие много лет тайну зеркал, которая, как выяснилось, была лишь частью другой, более могущественной тайны…

– Мы должны выбрать одного человека, кто пойдет на контакт с этой странной силой, не испугается, будет смел, отважен, отчаян, силен и вынослив…

– И встреча назначена только с одним…

– Глафира, ты – единственный, идеально подготовленный воин Совета Десяти, которому можно поручить провести эту историческую встречу, – голос Учителя дрогнул. – Не совсем понятно, какие испытания придется пройти и во время встречи, и особенно после. Мы знаем твои способности и приняли решение отправить тебя.

– А если мне нужно будет встретиться с целой армией врагов? – Глафира уже понимала, что задание ей дано, но на всякий случай пыталась выяснить дополнительную информацию.

– Мы подготовили тебе помощника, – проскрипел правый заседатель.

– Только не удивляйся, хорошо? – окончательно заинтриговал Учитель.

– Введите! – хлопнул в ладоши Председатель.

Раскрылась одна из потайных дверей, и в зал, прихрамывая, вошел высокий человек в монашеской рясе. Сделав несколько шагов, он откинул с головы капюшон и оглядел присутствующих долгим немигающим взглядом. Взгляд этих стальных глаз был страшен и величествен одновременно. Лицо человека было обветрено, а узкие губы плотно сомкнуты. Сломанный в нескольких местах нос придавал всему облику дополнительную суровость.

Глафира прекрасно знала этого человека. Про него ходили легенды, и многие люди, связанные с охраной тайны зеркальной Амальгамы, слышали о его существовании.

Если верить легендам, человек этот, неустрашимый и несгибаемый, когда-то, много веков назад, был правой рукой императора Фридриха Барбароссы, потом возглавлял всю германскую церковь, руководил полками, вел тысячи рыцарей на Иерусалим в Третьем Крестовом походе.

В Средние века его знали как архиепископа Кельна, Райнальда фон Дасселя. Именно он привез из итальянского похода мощи волхвов, когда-то пришедших к младенцу Иисусу с дарами. Именно он заложил в центре Кельна один из самых великолепных соборов мира, чтобы привезенные реликвии хранились в достойном месте. Именно он похитил эти мощи из пылающего кафедрального собора Милана, а потом чудом избежал смерти от рук взбунтовавшихся жителей города. Не гнушавшийся никакой работы, часто меняющий монашескую сутану на доспехи рыцаря, этот человек внушал страх врагам и вселял уверенность в друзей.

Удивительные свойства зеркальной Амальгамы позволили этому человеку прожить несколько жизней в разные эпохи. Судьба распорядилась так, что он попал во времена Советского Союза и прошел через ад тюрем и лагерей, через другие страшные испытания, пытаясь раскрыть таинственный секрет венецианских зеркал. Когда-то в Средние века ему отрезали язык, но даже это не сломило его гордый тевтонский дух и не помешало ему выйти живым из самых невероятных передряг.

Его биографии хватило бы на несколько десятков людей. Он был благочестивым архиепископом Кельна и грозой уголовников мордовских лагерей, беспощадным канцлером захваченного Милана и неуловимым агентом КГБ, знаменитым похитителем мощей Святых волхвов и жестоким наемным убийцей в перестроечной России. Этот человек верил в себя и никогда ничего не боялся. Райнальд фон Дассель, железный рыцарь, не умеющий говорить, но умеющий чувствовать и побеждать.

Впрочем, в этот средневековый бред с Барбароссой, крестовыми походами, святыми мощами и архиепископом Кельна, конечно, никто не верил. Было очевидно, что эта сумасшедшая легенда была придумана какими-то друзьями немого громилы. Ну, сидел в тюрьме человек, ну, остался без языка, ну, действительно, был наемным убийцей где-то в России, это все было понятно. Но зачем же все эти псевдоисторические россказни слушать, про все эти кельны, миланы и крестовые походы?

Глафира знала правду об этом человеке, потому что несколько раз в жизни виделась с ним, каждый раз удивляясь его выносливости и мужеству. Она давно считала его погибшим. Ходили слухи, что мертвое тело неистового архиепископа было обнаружено где-то у основания Кельнского кафедрального собора. Неужели эти слухи оказались ошибочными?

Райнальд фон Дассель сделал несколько шагов к Глафире, неожиданно встал на одно колено и склонил перед девушкой голову. Учитель, видя растерянность Глафиры, постарался объяснить произошедшее:

– Глафира, этот человек жив. Мы поддерживали легенду о его гибели, а на самом деле просто взяли его на службу. Он – идеальный солдат. Да вы, собственно, и так знаете друг друга… Но теперь наступило время, когда ваши усилия нужно будет объединить. Он поступает в твое полное распоряжение.

– Встань, рыцарь, – проговорила Глафира, глядя в глаза Райнальду фон Дасселю.

Тот послушно встал, на секунду встретился взглядом с девушкой, и на дне холодных глаз его Глафира вдруг разглядела любовь, разноцветную, давнюю, вскипающую.

Совершенно точно. Глафира не могла ошибиться. Она много лет искала это чувство, искала этот взгляд. Глафире понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя от неожиданного открытия и спокойным голосом спросить Учителя:

– Где и когда назначена встреча?

– В Риме есть крипта церкви капуцинов, – начал Председатель. – Но войти туда сможет не каждый. Там…

– Я хорошо знаю это место, – решительно сказала Глафира. – Во сколько и когда?

– Завтра в полночь.

Глафира еще раз посмотрела в глаза неподвижно стоявшему фон Дасселю и ответила Совету:

– Мы готовы.

Фон Дасселль молча кивнул и сложил на груди огромные кулаки.



Глава XIII. Как компьютерщик Алексей заблудился в трех «Соснах»

Алексей в детстве был смазливым рыженьким мальчиком с таинственными карими глазами, и воспитательница детского сада, смотря на него, всплескивала руками и говорила его маме: «Посмотрите, посмотрите, какой милый рыженький ангелочек!» Но где-то в возрасте шести лет Алексей вдруг милым рыженьким ангелочком быть перестал. Лешенька увлекся компьютером.

Сначала все было, как и у его сверстников: игрушки, стрелялки-бродилки, чаты, социальные сети… Но потом родители вдруг поняли, что с сыном происходит что-то неладное. Алексей просто жил в компьютере и не перестал отвлекаться от него даже для принятия пищи.

Сообразив, что дело неладно, родители начали прятать от сына компьютер, лишать возможности включать его, выбрасывать в окно сетевой шнур, если в дневнике были плохие оценки. Но это не помогало. Мальчика не интересовало вообще ничего, а оживал он только у компьютерного экрана.

Родители бросились к разнообразным врачам, тратя на это последние нервы и деньги. Врачи разводили руками часто с зажатыми в них деньгами, которые они только что получили от Лешиных родителей, и объясняли, что медицина тут бессильна. Все это время Алексей исправно помогал справиться с мудреными компьютерными программами своим одноклассникам, одноклассницам и их друзьям. Потом в квартиру потянулись учителя. Особенно запомнилась директор школы, красивая немолодая женщина, которая пришла договариваться с родителями, чтобы Алексей написал специальную программу, позволявшую сделать в школе собственный сайт и внутренний чат, абсолютно подконтрольный администрации учебного заведения.

– Поймите, ваш сын особенный. Учиться он, конечно, не хочет. И не будет. Но вот «это» его спасет в жизни, – уверенно произнесла директор, изобразив «вот это» как удары по невидимой клавиатуре всеми пальцами обеих рук и кивнув на Алексея, который что-то увлеченно печатал на клавиатуре настоящей, совершенно не замечая ни родителей, ни пришедшей к ним домой школьной директрисы.

Вот именно после этого визита родители и сдались. Купили мальчику на день рождения дорогой ноутбук и махнули рукой. Пусть лупит по своей клавиатуре, если так уж ему хочется. Вообще родители относились к Алексею как к дорогой домашней утвари, которая должна быть в доме априори, и о ней надо изредка заботиться хотя бы потому, что так положено. Так и текла жизнь в их доме – родители делали вид, что любят Алексея, а Алексей вообще никакого вида не делал, а просто все больше и больше привязывался к компьютеру.

Он совершенно не ходил никуда гулять, был абсолютно равнодушен к современной музыке, алкоголю, молодежным течениям, моде и прочей дребедени, все время проводя у экрана компьютера, сочиняя какие-то сложные программы, понятные только ему самому, выигрывая школьные и районные олимпиады по информатике.

Шли годы. В какой-то момент родители стали откровенно хвастаться своим сыном перед знакомыми и друзьями. У одних дети – наркоманы, у других – хулиганы, у третьих – просто бездельники какие-то, а Лешенька сидит всегда дома, тихонечко стучит себе чего-то по клавиатуре компьютера, вот какой молодец!

Гром среди ясного неба раздался, когда в их квартиру ворвались несколько десятков омоновцев с автоматами. Омоновцы вышибли крепкими плечами входную дверь и, направив автоматы на ошарашенных родителей Алексея, которые только что сели смотреть программу «Пусть говорят», потребовали, чтобы их проводили «в компьютерный центр».

«Компьютерным центром» оказалась, собственно, комнатка Алексея, находясь в которой нерадивый отпрыск залез в секретные файлы Министерства обороны (хотел отмазать школьного друга от армии), Сбербанка (помогал знакомой девочке решить проблему с заблокированной карточкой) и Министерства иностранных дел (помогал побыстрее сделать загранпаспорт соседу). И, что интересно, Алексей и школьного друга от армии отмазал, и девочке карту разблокировал, и даже загранпаспорт соседу справил за несколько дней.

В специальном подразделении ФСБ России, которое занималось вычислением разнообразных хакеров, были уверены, что им удалось набрести на законспирированный компьютерный центр, в котором нелегально трудятся несколько десятков человек, готовивших компьютерные атаки на основные базы данных ключевых российских министерств и разрабатывающих невиданных доселе «троянов» и «червей».

Как же удивились специалисты, когда обнаружили, что столкнулись с маленьким рыжим симпатичным пареньком лет восемнадцати, который жил с родителями, никаких основ государственности подрывать совсем не собирался и, имея возможность проникнуть в любой компьютер земли, совершенно не задумывался над тем, чтобы как-то использовать свой дар для личного обогащения!

Алексея стали чаще привлекать для работы вежливые люди в очках и хрустящих плащах. Они приходили домой, пили с родителями чай на кухне, оставляли Алексею какую-нибудь небольшую бумажку с тремя-четырьмя странными цифрами и буквами, а потом на неделю исчезали. Через неделю они появлялись снова, хлопали Алексея дружески по плечу, старую бумажку забирали и приносили новую. Пили на кухне чай и опять исчезали.

А деньги в доме начали появляться сами собой. И теперь родители уже просто нарадоваться не могли на своего единственного и ненаглядного сыночка. Сыночек работал над решением каких-то важных государственных проблем, и однажды с двадцатилетием его поздравил государственной телеграммой российский министр информационных технологий. Мама теперь носила эту телеграмму всюду с собой и извлекала ее из кошелька как неопровержимый аргумент в любом споре.

Алексей не очень интересовался тем, что происходит вокруг. Он по-прежнему занимался составлением компьютерных программ, его хвалили, и ему это нравилось. Однажды он наткнулся в Интернете на изображение женщины-кошки из фильма «Бэтмен возвращается» и неожиданно вспомнил, что он никогда не был влюблен, а девочки-одноклассницы его всегда игнорировали. Да, собственно, и его они не особенно-то волновали. И вот теперь вдруг образ затянутой в черный латекс женщины-кошки стал являться Алексею по ночам, будоражить его воображение, бередить душу и лишать состояния спокойной вдумчивой работы. Только женщина-кошка, приходившая к нему во снах, казалась особенной. У нее не было на голове маски с кошачьими ушками, да и вообще никакой маски не было. А были: открытое, смелое лицо, выразительные черные глаза, яркие красные губы, крупные зубы и роскошная копна черных пышных волос. Красивая девушка в черном комбинезоне из его снов стояла всегда рядом, очень близко, лунный свет играл бликами на ее невероятных формах, блестящая черная кожа романтично поскрипывала, девушка весело улыбалась и потом вдруг отворачивалась от него, взмахнув гривой черных длинных волос. Алексей протягивал к ней руку, но она исчезала.

Таинственная девушка в блестящем черном кожаном одеянии еще не раз волновала нашего героя, но он потихоньку к этому привык, поставил несколько комиксовых изображений женщины-кошки в качестве заставки браузера и, видя их, всякий раз вздыхал так, как вздыхают молодые люди по предмету своего обожания в совершеннейшем понимании, что даже приблизиться к нему невозможно. Собственно, в самом понимании этой невозможности тоже была особенная сладость. Алексей страдал, вздыхал, но каждый раз, когда ложился спать, с замиранием сердца ждал встречи с предметом своего обожания во сне. Уж здесь-то ему не мог помешать никто!

Алексей продолжал работать, не особенно интересуясь своими заказчиками, счастливые родители гордились сыном, затянутая в кожу девушка-красавица приходила в смелых юношеских снах. А потом однажды родителям сказали, что сын уезжает в командировку. «Куда ж это?» – растерянно спросила мама, а двое сопровождающих засмеялись: «В „Сосны”, мать. Там хорошо, поверь. Через пару месяцев вернется твой Лешенька».

И Лешенька, действительно, вернулся через два месяца. Вернулся задумчивым и как будто повзрослевшим.

«Сосны» – так назывался совершенно секретный проект ФСБ России. В закрытой от посторонних глаз и беспрецедентно охраняемой подмосковной психиатрической лечебнице группа ученых изучала феномен человеческих сновидений и училась на них влиять.

Алексей вначале даже не поверил, что такая серьезная организация занимается такой чепухой.

– Послушайте, ну это же просто идиотизм, честное слово! – возмутился он прямо в лицо старенькому профессору в круглых очках с невероятно большими диоптриями, который проводил с ним вводное собеседование. – Вы же вроде серьезные люди, как же вы согласились на такие глупости?

– Алексей, в вас говорит юношеский максимализм. Вы только на секунду представьте, что можно сотворить с человеком, если получить ключ к его сновидениям! – Профессор, которого незамысловато звали Иван Иванович, посмотрел на паренька, ласково улыбаясь и даже немного насмешливо. Это было уже слишком.

Алексей выкарабкался из глубокого кресла и повернулся к дверям, через которые заходил в этот кабинет. На дверях отсутствовали ручки, и двери бесшумно открывались сами, стоило лишь подойти к ним поближе. Однако сейчас двери в стороны не разъехались, и юноша вопросительно уставился на Ивана Ивановича.

– Молодой человек, позвольте все-таки мне еще раз попытаться вас уговорить, – продолжил профессор как ни в чем не бывало.

– Ну как вы можете меня уговорить, если все, что вы сейчас пытаетесь мне прогнать, – настоящая чепуха! Как можно проникать в сны, вы вообще о чем?

– Ну, скажем так, – Иван Иванович ехидно улыбнулся. – Насколько сильно вас волнует темноволосая девушка в обтягивающей черной одежде?

Алексей удивленно застыл на месте, но все-таки медленно проговорил:

– Какая такая темноволосая девушка в обтягивающей черной одежде?

– Ну… Знаете, фигуристая такая, стройная, черненькая. Вся в коже и с блестящими формами, – профессор откровенно издевался, губы кривились в усмешке, но серые глаза смотрели внимательно, невесело.

Алексей решительно вернулся и опять сел в кресло:

– Рассказывайте.

– Ну вот, это другое дело, – еще раз улыбнулся Иван Иванович. – Давайте продолжим. Я вам все объясню. Только, пожалуйста, не перебивайте.

– Договорились, – сказал Алексей и облизнул пересохшие губы.

– Технологии проникновения в чужие сны известны еще из глубокой древности, ими часто и активно пользовались разнообразные фокусники и гипнотизеры. Ведь благодаря правильно выстроенному сну человека можно заставить делать все, что угодно. Есть, например, удивительная история, описанная в одном из ключевых индуистских текстов – древнеиндийской книге «Йога Васиштха». Это такой универсальный источник мудрости на санскрите. Называется история «Легенда о правителе Лаване». Возможно, вы уже слышали где-нибудь слова-ключи: «Не забудь посолить мясо»? – неожиданно спросил профессор и внимательно посмотрел на Алексея.

– Нет. А что за мясо? – Алексей отрицательно помотал головой. – Тут про проникновение в чужие сны рассказывают, какое, к черту, мясо?

– Эти слова – код, пришедший нам из глубокой древности. Впрочем, обо все по порядку. Древний царь Лаван был очень деспотичен и жесток к своим подданным. Он все время придумывал новые налоги, разнообразные поборы и держал всю страну в страхе. Однажды к нему во дворец пришел странник. Странник привел с собой красивого коня и предложил Лавану сесть на этого коня. Царь выполнил эту просьбу, а конь взвился на дыбы и куда-то помчался. Царская стража бросилась догонять своего государя, но конь странника был очень быстр. Он скакал, не останавливаясь, целые сутки, пока ночью где-то в пустыне не сбросил великого правителя, а сам исчез во мраке. Несколько суток скитался изможденный Лаван по пустыне. Когда, вконец обессиливший, он упал и уже был готов к неминуемой смерти, его подобрали кочевники и несколько дней везли его куда-то к своим соплеменникам. Его выходили, и Лаван увидел, что попал в бедное скитающееся племя. Он жил в этом племени в страшной нищете и лишениях. Потом на это племя напало племя другое, более могущественное, захватив Лавана в рабство. Долгие месяцы вели его в кандалах по пустыне в дальние страны, где Лавану пришлось много лет трудиться, набивая на руках кровавые мозоли и подставляя спину под удары плетей надсмотрщиков. Он научился многим профессиям, научился быстро и точно выполнять приказания хозяев. Однажды за хорошую работу его освободили из рабства, но никто не мог освободить его от нищеты. Он женился, родил детей, но, сколько бы ни работал, никогда не мог свести концы с концами. Его жена и дети голодали, и не было конца этой страшной, полной лишений жизни. Лаван давно забыл, что когда-то он был царем, давно забыл, что такое достаток, испытывал постоянную тупую боль руках и ногах от постоянной тяжелой работы и ненавидел себя за свою никчемную жизнь. Однажды, когда его страдания стали невыносимыми, а голод – нестерпимым, Лаван решил убить себя, чтобы дети могли питаться им. Он взял острый нож и собрался перерезать себе горло, но услышал, как жена зовет его. «Не забудь посолить мясо!» – крикнул он ей на прощание и приставил нож к своему горлу.

– И? – Алексей подался вперед, внимательно следя за профессором.

Профессор сделал театральную паузу и продолжил:

– И в этот момент Лаван проснулся. Он был в своем дворце и сидел на том самом коне, который подвел к нему странник. Вокруг стояли верные визири и слуги. «О великий государь, – сказали они, – вы закрыли глаза и о чем-то задумались на несколько минут. А человек, который привел коня, ушел. Но на прощание сказал: «Когда ваш царь захочет принять какое-то важное решение или подписать очередной закон, скажите ему такие слова: «Не забудь посолить мясо». И содрогнулся Лаван от этих слов. А придворные не понимали, в чем, собственно, дело. Они видели, что царь на одну-две минутки вздремнул, и даже представить себе не могли, что в этом коротком сне он прожил семьдесят лет мучительной жизни.

– Ничего себе… – Алексей почесал в затылке.

– Как ты понимаешь, уже никогда после этого Лаван своих подданных не притеснял и стал совершенно другим человеком. Если же вдруг гордыня заедала его или он хотел ввести новый налог, он слышал слова «Не забудь посолить мясо», когда-то разбудившие его, и менял свои планы. Мы провели уже много экспериментов. Будничное словосочетание про мясо действительно способно прервать сон. Для этого надо только, чтобы эти слова были кем-то во время сна произнесены.

Алексей с интересом поглядывал на профессора.

– Ну, хорошо. Предположим, это все может иметь под собой какой-то резон. Но я-то здесь при чем?

– А вот теперь наступает самое интересное! – всплеснул ладонями Иван Иванович. – Когда человек спит, его мозг настраивается на определенную частоту, как радиоприемник. И вот, представьте себе, частота мозга каждого спящего человека абсолютно уникальна! Как отпечатки пальцев. Если вычислить частоту конкретного человека, можно проникать в его сны. Это сейчас я вам рассказываю про частоту. Раньше этого не знали.

– И что же делали раньше? – спросил Алексей.

– Как вы понимаете, не только мы занимаемся разработкой этой темы. Вы же представляете, какое мощное оружие окажется в руках того, кто сможет проникать в чужие сны, контролировать их, запускать по нужному сценарию? Ну как в истории с Лаваном?

– Да уж, пожалуй, – согласился Алексей, живо представив сумасшедший взгляд древнего царя, проснувшегося на коне в своем дворце после семидесяти ужасных лет, уместившихся в две минуты.

– Конечно, многие мировые державы сейчас проводят опыты, выискивая старинные документы, такие как, например, «Йога Васиштха». И ставят эти эксперименты. Действуют по старинке. Для проникновения в сон нужен спаянный тандем из двух хорошо чувствующих друг друга людей: сильный гипнотизер и так называемый визионалист, человек, который создает образы и умеет быстро их рассказывать, нашептывая на ухо спящему. Но у нас-то теперь в этой области произошел невероятный прорыв! Как только мы сделали открытие с частотами, мы поняли, что, преобразовав эти частоты в электромагнитное излучение, мы можем на каждого конкретного человека настроить компьютер. Представляете? Целый компьютер со всеми его возможностями! Это тебе не средневековые нашептывания с непредсказуемым результатом. Здесь все научно и во много раз эффективнее. Алексей, ты на хорошем счету у нашей м-м-м… организации. Нам нужно разработать программу, которая позволяла бы загружать определенную информацию в голову конкретного спящего человека, чью частоту нам удалось установить, и управлять этой загрузкой.

– А как это происходит практически? – Алексею становилось все интереснее.

– Пока мы знаем немногое. Во-первых, необходим визуальный контакт с объектом, на который вы собираетесь влиять. Во-вторых, необходимо устройство, считывающее его частоту и настраивающееся на нее. Ну, как вай-фай, понимаете? Ну и, самое главное, нужна информация, которую необходимо загружать, – с этими словами Иван Иванович развернул к Алексею стоящий на столе раскрытый ноутбук. Во весь экран была размещена картинка, на которой в полный рост стояла красивая девушка в обтягивающем черном одеянии.

– Кто это? – спросил Алексей, опять облизнув пересохшие губы.

– Что, понравилась? – Иван Иванович улыбнулся. – У нас же нет какой-то специальной программы. Для ее составления тебя, собственно, и пригласили! Поэтому просто каждый раз, когда наши сотрудники приходили к тебе домой, они имели в руках включенные портативные компьютеры, на которых была открыта страница с фотографией этой девушки. Однажды они пришли к тебе домой, а ты спал. Адаптер тут же уловил твою частоту и настроился на нее. Ну а фото девушки так и пошло к тебе в мозг транслироваться.

– И что, всего одного раза хватило?

– Абсолютно. Уже через несколько дней мы увидели у тебя на компьютере заставку с картинкой из комиксов про женщину-кошку и поняли, что все работает. Хотя, на мой взгляд, эта девочка куда симпатичнее женщины-кошки.

– Пожалуй, – покачал головой юноша и спросил обреченно: – Но это ведь собирательный образ? Такой девушки ведь в реальной жизни не существует?

– Ошибаетесь, молодой человек, – еще раз улыбнулся Иван Иванович, – еще как существует! И именно эта девушка заброшена сейчас в нашу страну для того, чтобы раздобыть все те секреты, о которых я сейчас рассказываю.

– И что же вы с этим делаете? – спросил Алексей, и в его голосе слышалась скрытая тревога.

– Мы ее ждем, – перестал улыбаться Иван Иванович, и лицо его сразу стало усталым и злым. – Мы ее ждем и мы ее не упустим.


Глава XIV. Таганрог

Сырая весенняя ночь 1833 года принесла в Таганрог шквалистый ветер, неистово треплющий вывешенное бабами для просушки постиранное белье, и добирающийся до поскрипывающих под его порывами мачт торговых кораблей в порту. А еще неистовый ветер, несмотря на закрытые двери, ухитрялся время от времени пробираться в комнатку на втором этаже постоялого двора, тревожа пронзительным сквознячным дыханием пламень маленькой свечки, горевшей перед мутной иконой Христа. Засиженный мухами Спаситель грустно взирал на коленопреклоненного светловолосого человека, облаченного в монашескую рясу, который истово шептал слова молитвы.

А вот второй человек, находившийся в этом же доме на первом этаже, где располагался трактир, несмотря на поздний час, тоже бодрствующий, молиться вовсе не собирался, продолжая попивать славное флорентийское винцо и держа на коленях хохочущую девицу. Нынче ночью он собирался взять от жизни все, что возможно. Девица, которую звали Натальей, ничегошеньки не понимала из его быстрой итальянской речи, но зато охотно кивала и время от времени, уловив, что кавалер, коего она называла Жуззи, шутит, весело смеялась. Наталья понимала, что сегодня ей выпала большая удача, и то, что этот Жуззи так неожиданно увлекся именно ей, не обратив внимания на остальных девушек, находившихся в портовом кабаке, это – заслуженная награда за долгое ожидание «своего» моряка. На самом деле Жуззи звали Джузеппе, но это было для Натальи слишком сложно. Впрочем, она успела запомнить из звонкого итальянского языка за время общения с развеселыми чернявыми матросами несколько забавных слов.

– Нет, ваши моряки, конечно же, молодцы и здорово накостыляли этим туркам, – тараторил по-итальянски Джузеппе, – но мне из-за этого пришлось надолго пришвартоваться в Стамбуле и даже поступить на должность гувернера к одной вдовушке, искавшей учителя для трех своих мальчишек. Ну, ты же понимаешь, дорогая, что гувернером я был для всех прочих, верно?

– Si, signore, – послушно кивнула Наталья.

Джузеппе это вполне удовлетворило, и он продолжил:

– Но те уроки любовного галантного искусства, которые я на самом деле преподал вдовушке, действительно стоили дорогого, а не только крова над головой и сытного стола.

– Si, signore, – на всякий случай еще раз подтвердила Наталья.

– Ах ты, моя глупая русская прелесть, – довольно засмеялся итальянский капитан. – Думаешь, я не понимаю, что в этой дикой стране никто не умеет говорить на нашем великом языке? Но именно такой ты мне нравишься, ибо мало говоришь, но зато охотно и без всяких капризов раздвинешь сегодня ночью свои толстые ляжки.

И его рука, словно в подтверждение сказанного, полезла ей под юбки. Девица оставалась совершенно невозмутимой, наглядно подтверждая правоту его слов.

Ни один из этих двух бодрствующих мужчин пока не ведал, что уже послезавтра их пути пересекутся. Ненадолго, всего на пару недель, но этого вполне хватит, чтобы кардинально изменить жизнь обоих. Один из веселого контрабандиста превратится в пламенного революционера, другой же, стоя на самом пороге монашеской жизни, вместо этого вдруг пустится в бесконечные странствия по матушке Руси. По Руси, самодержавным правителем коей он был совсем недавно…

Ну а пока лишь пришедший наконец-то рассвет успокоил обоих. Жуззи захрапел, отвалившись от Натальи, нежно прижавшейся к его плечу, а богомолец в рясе спал тихо, хотя и беспокойно, ежеминутно ворочаясь на тюфяке, набитом колкой соломой: душевное смятение даже во сне не отпускало его.

Нет-нет, бывший всероссийский император не терзался от неведения и прекрасно знал, что именно происходит с ним. Недавний визит родного брата в келью преподобного Серафима Саровского вновь вверг его в прежнее состояние раздвоенности, памятное ему еще с детства: следовало быть одним с дорогой бабушкой и совершенно иным – с родным отцом. И каждый хотел видеть в нем того, кем он вовсе не являлся на самом деле, то есть в редкие минуты уединения он был вдобавок ко всему еще и третьим.

Привычка становиться тем, кого в тебе хотят видеть, настолько въелась в его натуру, что он и далее, даже после смерти бабушки и гибели отца, продолжал носить маски, постоянно меняя их. С либералом Сперанским он становился любителем новшеств, с Аракчеевым – яростным сторонником самодержавия, со священниками – набожным, со своим кругом избранных – вольнодумцем-вольтерьянцем, ратующим за свободу слова и спустя час подписывающим цензурный устав Шишкова, названный впоследствии «чугунным». Подчас на дню приходилось примерять на себя по пять-шесть личин, зачастую противоположных – редкому актеру под силу такой подвиг, а он изо дня в день, изо дня в день…

Как-то, прочитав жизнеописание Нерона, Александр удивился, сколько сходства, оказывается, в его детстве с детством будущего римского тирана, который тоже рос лишенным родительской привязанности и нежности.

«Ложь стала для него средством избежать наказания у своих воспитателей и добиться от своих близких хоть немного нежности, – читал он, сознавая, что написано словно про него самого. – Это воспитало в нем двуличие, усиленное недоверие к окружающим и хитрость. Чтобы спрятать свои настоящие чувства, он становится скрытным, неискренним и фальшивым. К семи годам он, привыкнув к запретам, начинает скрывать истину от родителей или отсутствующих воспитателей. Это своеобразное ограничение становится неосознанной необходимостью».

Сходилось все, до самых мелочей, вплоть до… Впрочем, что уж тут, себе-то можно сознаться – вплоть до убийства одного из родителей. Разве что Нерон мог впоследствии позволить себе отбросить притворство, а Александр был вынужден никогда не давать выхода эмоциям, скрывая их под маской невозмутимого спокойствия. «Ледяной столп», – называли его за глаза придворные, и он гордился этим прозвищем. Значит, смог добиться абсолюта, значит, никто не заглянул туда, за выстроенную им самим непроницаемую стену.

Жажда стать кем-то одним, единым, цельным давно владела им. В немалой степени именно она упрямо, неустанно, подталкивала его к мысли об уходе «в мир». Правда, сам он себе в этом никогда не сознавался, объясняя свое желание оставить трон стремлением замолить грех отцеубийства, иначе получалось бы, что он и уйти хочет из чувства самого банального эгоизма.

За пять с половиной лет пребывания в келье старца Серафима Саровского он, как ему казалось, переродился, полностью настроившись на предстоящее монашество. Федор Кузьмич – и точка, больше он никем не являлся. И будущего пострига он ожидал даже с некоторым нетерпением, как некой финальной точки на пути к полному самоотречению от прежней жизни, чтоб не было соблазна к возврату.

Впрочем, заново стать императором – даже если бы он объявился – ему попросту не позволят. Он это прекрасно знал. И первым в ряду тех, кто не позволит, был именно его родной брат, Николенька, чуть погодя Николя, а ныне Николай I, государь всероссийский и прочая, прочая, прочая… Это некогда, будучи четырехлетним малышом, он восторженно взирал на своего двадцатитрехлетнего брата, с белыми, в пудре, вьющимися волосами, с бледно-розовой, перламутровой кожей и темно-голубыми глазами с мечтательной поволокою, с губ которого не сходила прелестная, как будто не совсем проснувшаяся, улыбка. Да-да, тогда Александр еще был улыбчив, поскольку та проклятая ночь была еще впереди, все еще можно было остановить, предотвратить, и отец не погиб бы в самом расцвете сил: и сорока семи еще не исполнилось.

Восторг в глазах Николя был и позже. Любовь к отцу, которого он, по сути, не знал, вполне естественным образом перенеслась на любовь к старшему брату, из-за столь большой разницы в возрасте вполне подходившего под эту замену.

А вот чуть погодя, когда он стал юношей, а позже мужчиной, любовь стала убегать, утекать, как вода сквозь сито. В последние же годы Александр во взгляде младшего брата, устремленном в его сторону, и вовсе частенько подмечал некий упрек. Нет, не за отца, но за то неоправданное бездействие правящей элиты страны, в коем главную вину он возлагал на Александра. И справедливо возлагал – рыба гниет с головы.

Видя постоянную нерешительность государя, который достиг настоящего совершенства в вопросах ухода от решения вопросов, – такой вот печальный каламбур – и ближайшие сановники вели себя соответственно и поступали аналогично: отмеряли не семь, а семьдесят семь раз, не отрезали же вовсе. Самый наглядный пример нерешительности его окружения – отмена наказаний кнутом. Казалось бы, пустячный вопрос. Однако, будучи поставленным на Государственном Совете за восемь лет до его путешествия в Таганрог, он так и не был решен до самой его мнимой смерти. «Как же Россия без кнута? Избалуется народишко, ей-ей, избалуется!»

И так во всем. Ловя на себе иногда укоризненный, а порой и осуждающий взгляд брата, Александр несколько раз порывался пояснить ему причины своего бездействия, но всякий раз не решался. Начинать-то следовало с отцеубийства, а говорить о нем он не мог. Между тем Александр был твердо уверен, что именно после него он проклят всевышним подобно Каину, все его затеи обречены на неудачу и принесут людям лишние проблемы, а то и беды.

В последний раз император убедился в этом не так давно, за полгода до своей мнимой смерти, когда ему во время пешей прогулки бухнулся в ноги мужичок, сунув в руки плотный конверт. Человечек сей, как оказалось впоследствии, был беглым. Мало того, бежал он не откуда-нибудь, но с военного поселения, то есть, по сути, дезертировал с военной службы.

«Пущай хоть на каторгу, хоть на виселицу, – кричал мужичок с надрывом. – Убей, государь, токмо прочти».

«Бей, но выслушай», – припомнились ему аналогичные слова из античных времен. Неужели, опять Нерон? Дался ему этот Нерон! Он так и не смог припомнить античного героя, говорившего эти слова. Александр взял тогда в руки конверт. Коль человек готов отдать собственную жизнь только за то, чтобы император прочел, что ж, император прочтет…

Он пришел в ужас, не успев прочесть и половины. Ну надо же! А ведь это его единственное крупное начинание за последние десять лет правления. Мало того, предварительно одобренное множеством сановников, начиная с умницы Карамзина и заканчивая либералом Сперанским, который даже написал целую книгу: «О выгодах и пользах военных поселений».

И ведь сама задумка была чудесная, позволяющая достичь сразу нескольких целей! Во-первых, без малейшего увеличения расходов на вооруженные силы подготавливался обученный резерв для регулярной армии, что позволяло частично упразднить рекрутские наборы. Во-вторых, это давало огромную экономию денежных средств, кои император планировал направить на выкуп крестьян с землями у помещиков (для их последующего освобождения). В-третьих, система военных поселений давала нижним чинам возможность во время службы оставаться среди своих семейств и продолжать свои земледельческие занятия, а на старость обеспечивала им пристанище и кусок хлеба.

Он подсмотрел эту систему еще в Пруссии, незадолго до Аустерлица, и, невзирая на печальный разгром, она осталась в его памяти – так сильно он увлекся ею. И даже за всеми бурными событиями он не забыл про нее – едва закончились перипетии войны с Наполеоном и тот оказался на острове Святой Елены, как Александр поручил Аракчееву возглавить дело строительства военных поселений. Тот хотя и был не согласен с государем, но как верноподданный принялся старательно внедрять идею организации военных поселений в жизнь. Спустя девять лет количество военнопоселенцев составило 34 полка и две бригады, размещенные в шести губерниях.

Совсем недавно император был там, в Новгородской губернии, и пришел в восторг: все ровненько, красивенько, в домах идеальная чистота, порядок, каждый горшочек на своем месте, все везде блестит и сверкает. В больницах полы – залюбуешься – паркет постелен. Да что там говорить, когда одна дорога чего стоит – пуховая перина, и только.

Но по прочтении слезной петиции все предстало перед Александром в ином свете. Дорога хороша, все верно, но чтобы она не портилась, по ней было… запрещено ездить. Дома чистенькие – все так, но в них запретили ночевать. И попробуй сдвинуть один из кухонных горшочков со своего места – плети. Розги и за испачканный паркет в больнице, так что больные, если требовалось отлучиться, из своих кроватей сигали прямиком в окно. Мужики аллеи подметают, чтоб ни соринки, а в полях рожь осыпается, деревца по мерке стригут, а сено гниет, печные заслонки с амурами, а топить нечем.

Вроде бы крестьяне до перехода в военные поселения бедствовали до такой степени, что, казалось, всякая перемена должна улучшить их быт, но… Одна из бед – незнание чиновниками специфики деревни. Отсюда жесткий регламент инструкций без учета сезонного характера работ и погодных условий. Глупость начиналась с того, что для доступа к работам требовалось получить пропуск у чиновника, и поселяне с шести утра ждали, когда он соизволит проснуться. Получив часам к 10–11 пропуск, поселяне отправлялись на покос, на участок, находящийся за 7–10 верст от поселения. И все это в дождь. А отказаться не моги, поскольку в этот день в регламенте указано: покос. И так во всем, что ни возьми.

«…Пьянство повальное, а кто не пьет, тот от такой жизни мешается в уме или руки на себя накладывает. А случается, что и целые семейства уходят в болота, во мхи, чтобы там заморить себя голодом, лишь бы подальше от ненавистного порядка…» – читал он и, не выдержав, скомкал в кулаке бумагу, мысленно продолжив: «Порядка, некогда возникшего в голове царственного безумца».

А ведь чтобы народец понял все преимущества новой жизни, для наглядного примера специально по соседству поселили немецких колонистов. Получается, напрасно? Получается, права была его мудрая бабка Екатерина II, частенько приговаривавшая, что не родился еще тот портной, который сумел бы скроить кафтан для России…

На слезную петицию он никак не отреагировал: не мог ругать за то, чем он совсем недавно восхищался. Но зарубку в уме сделал и больше ни в чем и нигде не пытался внести каких-либо новшеств, окончательно опустив руки.

И вот теперь, почти через восемь лет, он вновь решил взяться за старое. Решил, но спустя месяц по своему обыкновению усомнился в правильности своего намерения. Цель-то благая – помочь брату, перед которым он чувствовал серьезную вину за умолчание о заговоре, но вот не будет ли от его затеи хуже? Не окажется ли в очередной раз прав великий английский философ Френсис Бэкон, утверждавший, что благими намерениями вымощена дорога не куда-нибудь, но в ад.

Вон же, казалось, какая чудесная мысль – воздвигнуть храм Христа Спасителя, чтоб на века оставалась память о Великой войне. А каков результат? Заброшенный фундамент на Воробьевых горах, ибо отведенные на строительство деньги разворованы, а архитектор со всеми его величественными замыслами находится под следствием. И хотя он вроде бы невиновен, но наказание за свою беспечность и попустительство отбыть ему придется. Теперь брат хочет-таки построить этот храм, но уже на Волхонке и под неусыпным наблюдением Тайной канцелярии. Ничего что-то никак с этим храмом Христа Спасителя не получается.

То обстоятельство, что затеянное Александром будет проходить не в России, но за границей, несколько успокаивало. Он хорошо помнил, как, будучи потрясен ужасами войны, вздумал ввести в Европе христианское братство государств, дабы все цари земные «руководствовались заповедями святой веры, заповедями любви, правды и мира, которые должны были непосредственно управлять волею царей и водительствовать всеми их деяниями, яко единое средство, утверждающее человеческие постановления и вознаграждающее их несовершенства».

И что же?! Не прошло и двух лет, как он воочию убедился, насколько грязные руки австрийских политиков могут испачкать, исподлить, изгадить великую идею, изуродовав ее до неузнаваемости. И главное, видя это, негодуя и возмущаясь подлостями Меттерниха, все равно не мог он восстановить чистоту и святость первоначального замысла.

Именно потому он столь охотно и пошел на оказание услуги брату – хоть так, но устроить проблемы Меттерниху, ныне возглавлявшему правительство Австрийской империи. Ишь, расписал о себе в мемуарах, будто он и впрямь – пуп земли, а российский император – так, словно заморская птица попугай, годная лишь на бездумное повторение чужих мыслей.

Со своими сомнениями Александр, недолго думая, направился к старцу Серафиму. Вообще удивительный старец, которого Александр неоднократно видел в своих снах, а теперь наяву и каждый день, был, действительно невероятным человеком. Наверное, даже святым. Но говорил Серафим мало. И в этот раз выдал Серафим только одно:

– Молись.

То же самое Серафим произнес спустя месяц, а вот незадолго до смерти сам призвал послушника к себе. Зайдя к нему в маленькую келию, освещаемую всегда одной только лампадой и возожженными у икон свечами, Александр в который раз подивился силе духа старца. Уже при смерти, осталось жить всего ничего, ан все равно поблажек себе не дозволял. Как не отапливалась ранее келья печкой, так и продолжала не отапливаться, как лежал отец Серафим на жестких неудобных мешках с песком и камнями, служивших ему вместо постели, так и продолжал на них лежать. Встретил он Александра по своему обыкновению традиционным возгласом: «Христос воскресе, сын мой!» Проницательно глядя в глаза бывшему императору, он вслед за этим сказал:

– Недолго тебе осталось пребывать тут, подле меня, ибо близок мой срок. Егда тьма смертная объя мя, и отыде свет от очию моею, отпущу тебя, даруя вольную.

– Вольную? – недоумевая, переспросил Федор. – А как же монастырь?

Уголки губ у старца легонько дрогнули – это означало улыбку.

– А ведомо ли тебе, Федор Кузьмич (он всегда, с самого первого дня, называл Александра только так и никак иначе), почто я согласился взять тебя в учебу?

– Наверное, потому что у меня есть дар, – робко предположил тот.

Отец Серафим мотнул головой.

– Дар проникать в сновиденья имеется у многих, но в ученики я взял тебя. Почто так?

– Из-за того, что я был… – начал Александр.

– Нет, – строго перебил старец. – Не зрю я подле себя ни князей, ни рабов, ибо все христиане и все суть человецы. Человеку надобен крест по силе его. Оное и есмь наилучшее. Душа у тебя чадо, не инока, но странника, а посему не клобук тебе больше личит, но посох.

– Но я… – хотел было возразить Александр, однако старец, с трудом подняв дрожащую ладонь, накрыл ею рот бывшего императора и еле слышно выдохнул:

– Как железо ковачу, так я передал себя и свою волю Господу Богу. Что Богу угодно, то и делаю. А долги за плечами оставлять негоже. Вспомни, что ты братцу своему посулил. То выполнить надобно, чтоб не висел груз посула на твоей шее. Вот и исполни обещанное, сходи в Таганрог.

Шел Федор Кузьмич ходко. Убогая одежда: белый полотняной балахон, кожаные рукавицы, кожаные бахилы – вроде чулок, поверх которых были надеты лапти, и поношенная камилавка, а сверху дырявенький полушубок, не смущали его. Да и то взять – когда душа как на крыльях, то и ноги не идут – летят. А у него внутри все и впрямь блаженствовало. Проситься у Серафима, чтоб отпустил, было стыдно, но коль сам старец дозволил, дал «вольную» уйти в мир, тут совсем иное.

Лучшие дороги на Руси именно зимой – ровные, укатанные, а уж коль удавалось с попутным купеческим обозом слегка проехаться, то и вовсе по полусотне верст за день выходило.

Ближе к весне началась слякоть, но к тому времени странник уже добрел до Таганрога. Правда, стоило Федору Кузьмичу увидеть памятник императору Александру, как настроение его слегка ухудшилось. Лицо на памятнике показалось чужим, напоминая музейные лики древних римских императоров. Даже, наверное, одного римского императора. Нерона. Тот же решительный взгляд, короткий ровный нос, а на извилистых тонких губах неподвижно-любезная двусмысленная улыбка. К тому же в сгущающейся мути наступающих сумерек желтизна мрамора чем-то напоминала цвет кожи покойника Струменского, столь разительно походившего на Александра и столь удачно для императора скончавшегося от шпицрутенов. Как там его звали? Ах да, на ту же букву, что и его, – Алексей. Слепые белые зрачки мрачно взирали на человека в рясе, и бывший император, вздрогнув, отшатнулся от памятника.

В трактире, где Федор Кузьмич снял на втором этаже довольно грязную комнату, хотя и без клопов, беспокойства прибавилось. Вглядевшись в тусклый осколок зеркала над рукомойником, он вздрогнул: собственное лицо внезапно показалось больше похожим на лик усопшего Струменского. Он зажмурился, а когда открыл глаза, то с облегчением перевел дыхание. Померещилось… Совсем как батюшке Павлу I в тот последний день, когда он, по своему обыкновению, кривлялся перед зеркалами, корча им рожи и тыча в них пальцем с некрасиво обкусанным ногтем, громко заметил сопровождавшему его Михаилу Илларионовичу Голенищеву-Кутузову, что смешные зеркала отображают его с шеей на сторону и искривленным ртом… В ответ тот, покосившись в сторону Александра, что-то шепнул императору. Александр не знал, что именно, но заметил, как Павел вздрогнул, растерянно посмотрев на своего генерала, затем на наследника, после чего мрачно заметил:

– На тот свет идтить – не котомки шить. А может, ты и прав… – И он милостиво похлопал Кутузова по плечу, словно благодаря за некий совет.

Именно после этого он и заставил всю семью, включая взятых под стражу обоих цесаревичей, Александра и Константина, заново присягать ему. Правда, после присяги сменил гнев на милость и дозволил всем присутствовать за ужином, хотя официально оба продолжали находиться под домашним арестом.

То был последний, накануне страшной ночи, семейный ужин, за которым сидевшие, кроме одного, думали, что этот один – сумасшедший, а тот в свою очередь, считал, что они – убийцы. Но ели, пили, говорили, шутили как ни в чем не бывало. А затем после полуночи…

Этого вечера Александр Кутузову не забыл. И если в период царствования Павла I Михаил Илларионович был обласкан самодержцем сверх всякой меры, то во время правления Александра наблюдалась совершенно иная картина. Так, Михаил Илларионович, даже не участвуя вместе с Суворовым в его знаменитом походе и баталиях на полях Италии, тем не менее получил из рук государя орден Святого Апостола Андрея Первозванного за… искусно проведенные маневры. Зато Александр за одиннадцать первых лет своего правления лишь раз удостоил Михаила Илларионовича ордена, да и то не из самых значительных, Владимира I степени.

Да и как он мог любить или хотя бы уважать человека, который был в свое время верным человеком последнего екатерининского фаворита Платона Зубова – главного заговорщика? Именно его родной брат Николай, человек огромной силы, приложился к виску Павла I золотой табакеркой. Да, душил императора шарфом измайловец Скарятин, да и не он один, многие из заговорщиков приложили руку, вымещая на поверженном государе скопившийся за годы страх перед ним, но начал именно Зубов.

И хотя позже, в 1812 году, император, повинуясь общественному мнению, назначил Кутузова главнокомандующим, но в глубине души был целиком согласен с генералом Багратионом. Последний, услышав о назначении, обозвал Кутузова гусем и сказал: «Теперь пойдут у вождя нашего сплетни бабьи и интриги».

Впрочем, Кутузов Кутузовым, а тот вечер перед роковой ночью Александр вообще не мог вспоминать спокойно. Даже спустя тридцать лет. Вот и сейчас он ощутил, как к глазам подступают слезы, и вновь усомнился: может, не прав был старец Серафим, отпуская его в мир? Замолить грех отцеубийства – да тут не просто в келью, тут в затвор впору уходить, да и то неведомо, простит ли Господь. И пусть грех сей был косвенным, не впрямую, не сам он табакеркой бил, не сам шарф затягивал, напротив, ратовал, чтобы батюшке непременно жизнь оставили, но знал наследник престола, чем все закончится, чувствовал, что не оставят заговорщики в живых императора. А кроме того, донесли ему доброжелатели об ответе графа Палена, когда его спрашивали, как надлежит поступить с императором. Французская поговорка: «Когда готовят омлет, разбивают яйца» – звучала достаточно красноречиво, чтобы цесаревичу стало понятно будущее Павла I. И все-таки он дал свое согласие на свержение родного отца.

Александр с трудом отвлекся от тягостных воспоминаний и прошел вниз, где за кособоким столом его уже ожидали жиденькие постные щи из кислой капусты и чарка водки. От водки странник отказался, а выпил вместо нее ядреного ржаного квасу, съел щи и отправился обратно наверх к себе в комнату.

Поутру настроение его чуть поднялось. Возможно, от лицезрения дворца, где он «скончался», а может быть, от двух увиденных в таганрогском порту итальянских кораблей. Судя по погоде – чего стоил один шквалистый ветер, – в ближайшие пару недель город они покинуть не смогут, а скорее всего, и в ближайший месяц, следовательно, сама судьба, а значит, Господь, поощряет задуманное им.

«На ловца и зверь бежит», – гласит русская поговорка. «Прибежал» он и на Александра в виде крепкого молодого итальянца Гарибальди, оказавшегося капитаном шхуны «Клоринда», проживавшим в соседней комнате. Первый вечер бывший император не стремился начинать знакомство – рано. Он приглядывался, прислушивался, благо, что итальянским владел вполне прилично, получив неплохую практику во время заграничного похода. Разумеется, многое забылось – сколько лет-то прошло с тех пор, считать страшно, – вот и сидел молча, припоминая основные слова и фразы. Джузеппе, как его называли друзья-приятели, Александру понравился. Даже стало немного жалко этого простодушного болтуна – за попытки скинуть с Италии австрийское ярмо власти карали сурово, куда там России!

Приступил он к реализации своего замысла на следующий день, весьма непринужденно и кстати вставив пару фраз, свидетельствующих о знании красот Италии. Джузеппе буквально взвился на дыбы и восторженно завопил, что должен непременно выпить за здоровье единственного русского, знакомого с лучшим языком в мире.

– И воочию любовавшегося наикрасивейшей страной в мире, – невозмутимо добавил Александр, усаживаясь подле гостеприимного итальянца и вкратце пояснив, что успел наглядеться на ее красоты, когда находился в составе русской армии, освобождающей его родину от французских узурпаторов во главе с Мюратом.

– И напрасно, – отозвался Джузеппе. – Поверьте, что австрийские, пришедшие им на смену, гораздо хуже. А впрочем, – беззаботно махнул он рукой, – все правительства по своей сути одинаковы. Да и черт с ними. Для меня главное, чтобы они продолжали ломить с торговцев дикие пошлины, чтоб мы никогда не оставались без работы. А уж мы сумеем провести нашу «Клоринду» сквозь бури и шторма, дабы доставить требуемое и вернуться в лучший город мира Ниццу. Верно, друзья?! – вскричал он, обращаясь к собравшимся за столом.

Те радостно загомонили, дружно соглашаясь. Лишь один – на вид даже чуточку моложе, чем Гарибальди, – оставался серьезным. Позже Александр узнал, что неулыбчивого молодого моряка зовут Джованни Батиста и, в отличие от всех прочих спутников Джузеппе, он – беглый эмигрант, бежавший от преследования австрийских властей. Разговорить его не составило труда – Джованни любил поболтать о борьбе за свободу родины, ради которой следовало пожертвовать всем, в том числе и самой жизнью. Не прошло и нескольких часов, как Александр узнал о том, что не далее как полтора года назад некто Мадзини основал в Марселе организацию «Молодая Италия», главная цель которой – освобождение Италии от иноземного ига и создание республики. В эту организацию входил и сам Джованни Батиста Кунео.

«Ты-то мне и нужен», – довольно улыбнулся в свою окладистую шелковистую бороду Федор Кузьмич, продолжая вытягивать нужные ему сведения из словоохотливого итальянца. А тот, продолжая неодобрительно поглядывать на Джузеппе и его спутников, заявил, что, если бы все итальянцы вместо погони за собственными удовольствиями думали о свободе родины, Италия давно бы выкинула узурпаторов-австрийцев…

Уже на следующую ночь Александр умело внушил спящему Гарибальди мысль о том, что теперь борьба за освобождение страны должна стать главной целью его жизни. Однако Джузеппе был лишь первой, но далеко не единственной ласточкой. Поначалу – этого ж не скроешь – Гарибальди был удивлен, как быстро меняются убеждения не только у него, но и у его матросов. Нет-нет, он был всецело «за», видя в них столь благодатную перемену, но удивление оставалось. Пришлось Федору Кузьмичу пояснить, что он сам – горячий сторонник свободной единой Италии, а вдобавок умеет убедить в этом же самом и прочих.

Уже к началу июня все было готово. Федор Кузьмич за прошедшее время сумел не просто вторгнуться в сон каждого моряка, но накрепко внушить мысли о необходимости борьбы за свободу своей страны. И даже если матрос был не итальянцем – у контрабандистов оказалась весьма разношерстная интернациональная компания, – он все равно изъявлял горячее желание помочь своим товарищам. Джованни Батиста Кунео только диву давался, глядя на своих товарищей, дающих пламенные клятвы отдать все свои силы, а если понадобится, то и саму жизнь, ради освобождения страны…

Погода еще не успела толком наладиться, да и море до конца не утихло, а Гарибальди со своим неуемным темпераментом уже приказал отдать швартовы, направившись обратно к берегам солнечной Италии. И думал он уже не о тюках с контрабандным шелком, не о брабантских кружевах, но о революции, обещающей смести ненавистное австрийское владычество.


Глава XV. «Сосны»

Работать в «Соснах» было интересно. Алексею особенно понравилось то, что работа была совершенно секретная и чрезвычайно таинственная. Охранялись «Сосны» очень хорошо. Если выехать из Москвы по Н-скому шоссе и проехать километров 30 от МКАД, можно было увидеть справа по ходу движения высокий зеленый забор, растянувшийся на несколько километров вдоль оживленной трассы. Прерывался забор в одном месте. Там, у шлагбаума, днем и ночью дежурил скучающий гаишник в люминесцентном наряде. Он бродил туда-сюда, помахивая жезлом, но никогда ни одну из проносящихся мимо машин не останавливал. Ему это делать было запрещено. Задача у гаишника была проста и понятна – пропускать вовнутрь только машины с определенными номерами, список которых ежедневно утром прикалывал к информационному стенду внутри будки немногословный прапорщик в милицейском камуфляже.

Гаишник не знал, что прапорщик проделывает эту операцию каждое утро трижды. Потому что любому, кто захотел бы приехать в «Сосны», получив каким-то чудом на это разрешение, нужно было бы еще три раза пройти проверку документов на трех различных КПП, охраняемых в первом случае милиционерами, во втором – сотрудниками органов госбезопасности, а в третьем – таинственными крепкими мужчинами в штатском. И вот как раз после этих мужчин в штатском и начинался, собственно, объект «Сосны»: два ряда заборов с колючей проволокой, через которую был пропущен электрический ток, контрольно-следовая полоса, двухметровый кирпичный забор и аккуратная калитка в этом заборе, охраняемая двумя старшими лейтенантами госбезопасности.

Если пройти калитку, можно было попасть в настоящий рай. Зеленела яркая густая трава, в которой шныряли белки. Повсюду были разбиты цветочные клумбы. Крупные шмели перелетали с цветка на цветок, но делали это, казалось, аккуратно, чтобы жужжать потише, а наслаждаться душистым нектаром подольше. Ровные дорожки из желтого кирпича огибали журчащие фонтанчики и альпийские горки. Оглушительно пели птицы и стрекотали кузнечики, заливисто стучал дятел. Стройные корабельные сосны, из-за которых секретный объект, видимо, и получил свое название, стремились куда-то ввысь, но при этом щедро делились солнечными лучами с теми, кто остался внизу. Более того, солнечный луч, проникший сквозь ветки сосен, становился каким-то по-особенному теплым и приятным. Первые дни своего пребывания в «Соснах» Алексей очень любил гулять по аккуратным дорожкам под сенью этих сосен. Иван Иванович вышагивал рядом и посвящал новичка в удивительную историю проникновения в человеческие сны.

– Видите ли, Алексей, – размеренно, в такт шагам, качал головой Иван Иванович, – вспомните, как происходит засыпание.

– А как происходит? – спрашивал Алексей, взлохмачивая свою непослушную рыжую шевелюру.

– Непосредственно перед сном наступает так называемое состояние сонливости. Такой медицинский термин. Что такое сонливость? Это снижение активности мозга, которое характеризуется зевотой, понижением чувствительности сенсорных систем, слипанием век и сухостью слизистой оболочки рта. Знакомое состояние?

– Ну конечно, – Алексей торопливо кивнул.

– А вот теперь представьте, что мозг, активность которого существенно снижается, а во время сна вообще почти выключится, кстати, слово «почти» здесь очень важно, так вот представьте, что мозг, готовясь «отключиться», самонастраивается на определенную волну. Ну, как такой природный автопилот, понимаете? Причем у каждого человека эта волна своя. Организм чувствует себя комфортно, потому что мозг нашел эту волну и находится в «спящем режиме».

– Как компьютер?

– Молодец! Именно как компьютер. Что делает компьютер, когда его выводят из «спящего режима» и заставляют опять начать прерванную работу?

– Ну, он, наверное, на некоторое время «зависает», – ответил Алексей.

– Именно! – хлопнул его по плечу Иван Иванович, – именно «зависает»! Прекрасное слово! Человек «зависает» так же. Не обращали внимания, как похоже действуют человек и компьютер? Если, к примеру, вдруг включают какую-то другую программу или резко меняют задание, и человек, и компьютер некоторое время ее «осмысливают», а только потом приступают к исполнению. Но здесь ключевое понимание именно в режиме «засыпания» и «зависания». Знаешь ли ты программу «Удаленный помощник»?

– Ну конечно! – Алексей кивнул. Программа TeamViewer была хорошо знакома любому компьютерщику. Она обеспечивала простой и быстрый доступ к системам Windows, Mac и Linux на компьютерах, за которыми работали совершенно другие люди, находящиеся в единой сети.

– А в чем главная особенность этой программы? – Иван Иванович остановился. Пробегавшая мимо белка тоже замерла и внимательно поглядела на него своими глазками-бусинками.

– Ну не знаю… – Алексей замялся. – Ну там много чего. Например, можно дистанционно управлять компьютером так, как будто ты сидишь прямо за ним. При этом можно без ограничений работать со всеми приложениями, документами и рабочим столом чужого компьютера.

– Очень хорошо. А что будет, если тот, чьим компьютером ты завладел, пытается тоже зачем-то поработать со своими приложениями или документами?

– Ну, у него это вряд ли получится.

– Почему?

– Ну, во-первых, его мышкой управляю я. А во-вторых, все его действия будут… – Алексей задумался, подбирая слово.

– Замедленные? – подсказал Иван Иванович.

– Пожалуй.

– А я тебе скажу более точное определение. Его движения будут сонные. Ты пробовал совершать движения во сне? Они либо не получаются совсем, либо получаются странные, нелепые. Как, например, ты бежишь во сне?

– Медленно, – произнес Алексей, припоминая свои детские сны.

– Вот. В этом все и кроется. Человек, упрощенно говоря, компьютер. А тот, кто входит в его сон, – удаленный пользователь. Никакой разницы. Я и мои коллеги работают над этой проблематикой уже много лет. И теперь мы четко понимаем, что нам нужно. Нам нужна компьютерная программа. Такой вот TeamViewer для проникновения в чужие сны. Только тут мало просто создания программы, нужен творческий человек, понимаешь, который мог бы такую программу не только выдумать, но и ею управлять, – прошептал Иван Иванович и внимательно посмотрел на Алексея.

Алексей, впрочем, давно уже понял, чего от него ждут. Задача представлялась увлекательной. То, что многие века нащупывалось исключительно по наитию, наговаривалось спящему человеку опытными толмачами и гипнотизерами, не уверенными в конечном эффекте, теперь можно было попытаться поставить на поток и сделать гарантированным. Еще больше Алексея подстегивала мысль, что американцы, по словам Ивана Ивановича, так и не смогли дойти до этой стадии, а лишь пользуются средневековыми методиками, которые им рассказали монахи с какого-то острова. Идея утереть нос американцам Алексею понравилась, и он с увлечением принялся за работу.

Один из жилых блоков «Сосен» был отделен от остальной территории маленьким декоративным заборчиком. Заборчик охранялся по периметру, и держали там каких-то странных людей в полосатых пижамах. Люди эти иногда выходили из-за заборчика, как-то испуганно оглядывались по сторонам и, крадучись, прогуливались по дорожкам парка. Заключенными их назвать было сложно, но в то же время были они явно несвободны и кем-то сильно напуганы. Впоследствии Алексей выяснил, что именно на этих людях ставились опыты по проникновению в сны. Это были несчастные, которых специально отлавливали на «большой земле» по нескольким параметрам – они легко поддавались гипнозу и не имели родственников. В основном это были бывшие бомжи и сумасшедшие.

А потом появился Рудик. Дело было так.

Однажды Алексей проработал полночи, пытаясь нащупать правильные алгоритмы будущей программы. Под утро, измученный, он пришел в свою комнату, расположенную в маленьком ухоженном домике, украшавшем центральную площадь объекта «Сосны». Работы было сделано много, и ему очень хотелось спать. Поэтому, когда Алексея начало «накрывать», он привычно сомкнул глаза и приготовился целиком погрузиться в черную пелену небытия, услужливо расстилавшую перед ним свои невидимые перины. Но вдруг тревожная мысль кольнула юношу и заставила его открыть глаза. Так бывает, когда, уже собираясь заснуть, вдруг слышишь неожиданный звук, который заставляет насторожиться. Тогда ты делаешь вот что: раскрываешь глаза и напряженно вслушиваешься в тишину, которую только что прорезал этот странный звук. Потом ты убеждаешься, что никакого тревожного звука не было, а если и был, то вовсе он не такой уж и тревожный, и собираешься заснуть опять. Для этого тщательно зеваешь, устраиваешься поудобнее в кровати, закрываешь глаза и…

– Эй! Вы еще не спите? – Эти слова, сказанные чьим-то тревожным шепотом, заставили Алексея мгновенно открыть глаза. Перед кроватью стоял маленький человечек. Совсем не страшный, а наоборот. Забитый, съеженный и пучеглазый. Алексей про себя отметил, что, увидев ночного визитера, не испугался, однако смутная тревога заныла где-то в глубине длинной неприятной нотой. – У меня к вам очень важное дело оттуда! – шептал незнакомец, указывая на голову Алексея и смотря на него темными широко раскрытыми глазами.

– Откуда «оттуда»? – Алексей постарался спросить так, чтобы вышло как можно веселее по сравнению с тревожным шепотком незнакомца, и рывком сел на кровати.

– Из сна, – ответил человечек и грустно вздохнул.

– Откуда? – удивился Сергей уже по-настоящему.

– Ну, это объяснять надо. – Человечек зябко повел плечами. – Это долго.

– Ну, у меня, положим, время есть, – начал Алексей. Но человечек его перебил быстрым шепотом:

– Нет-нет! Совсем нет у вас времени! Еще немного, и его вообще ни у кого не будет. Вот, смотрите! – На этих словах человечек показал Сергею запястье своей правой руки. На нем располагались массивные электронные часы с большим электронным циферблатом. Как и положено, быстро проносились секунды, чуть медленнее – минуты. Цифры, обозначающие часы, стояли пока незыблемо – Алексей запомнил цифру 99 и еще тогда подумал, что 99 часов – это очень много, кажется, больше четырех суток.

– Что это?

– Это – оставшееся всем нам время, – ответил человечек, выпучивая глаза, и Алексей понял, что имеет дело с сумасшедшим.

Огромного труда стоило его успокоить. А потом вдруг за окном послышался шум, возможно, это был военный патруль, регулярно обходящий территорию «Сосен». Алексей отвлекся на этот звук, а когда повернул голову к незнакомцу, того уже не было в комнате. Как можно было так внезапно появляться и так внезапно исчезать? Он спросил об этом у своего необычного визитера уже через пять минут, когда тот опять совершенно неожиданно появился в комнате. Тот пожал плечами и ответил тревожным шепотом:

– Тут только так выжить можно.

И засмеялся негромким, аккуратным смехом, прикрывая рот маленькой ладошкой.

– Но чтобы добраться сюда, вам надо ведь как-то незаметно выбраться из вашего блока, миновать многочисленные патрули и десятки камер!

Человечек смешно расширил и без того огромные глаза и гордо проговорил:

– Ну, ведь я же – разведчик!

И это тоже было очень смешно. Менее всего этот малыш был похож на разведчика. Так ребенок в детском саду называет себя космонавтом. Молодые люди улыбнулись друг другу.

Визитера звали Михаил Рудик. Он был тантамареской.


Глава XVI. Древний Рим

Глафире очень часто снился один и тот же сон. Жаркое распаренное солнце в лазурном безоблачном небе. Желтый раскаленный песок, взрыхленный тысячами гладиаторских сандалий. «Свободные граждане великого Рима!» – кричит кто-то совсем рядом, но голос его безнадежно тонет в восторженном реве толпы: «А-а-а-а-ах!»

«Граждане великого Рима, к вам обращается Великий понтифик, Принцепс Сената, Отец Отечества, Лучезарный Император Нерон Клавдий Цезарь Август Германик!»

Глафира смотрит налево, направо, вверх, но везде видит одно и то же: огромное людское море. Это море гудит неразборчиво: «А-а-а-а-ах!» Глафира понимает, что смотрит глазами другого человека, совершенно не чувствуя его тела. Она знает, что это тело пронзает невероятная боль. Взгляд застилает розовая пелена.

А потом она как будто перелетает на несколько шагов в сторону и видит, что людское море – это мраморные трибуны гигантского античного ипподрома, заполненные тысячами людей. Вдоль трибун выстроились римские воины в блестящих шлемах и красных плащах, вооруженные длинными копьями. Одна из трибун – выше других. В центре нее – огромный шатер, заполненный одетыми в белые тоги придворными и военными в золоченых латах и шлемах с перьями. На сверкающем троне сидит коренастый человек атлетического сложения с красивым злым лицом. Губы человека плотно сомкнуты в брезгливую нить, в ясных голубых глазах плещется ненависть, колечки черных волос прилипли к вспотевшему лбу, крылья безукоризненного ровного носа раздуты в гневе. Он поднимает руку и указывает царственным перстом туда, где только что была Глафира.

«Отец Отечества, Великий император Нерон указывает гражданам свободного Рима на подлых поджигателей их жилищ!» – не унимается бодрый голос, то и дело прерываемый гулом толпы.

Глафира наконец видит говорящего. Это лысоватый пожилой мужчина, одетый в белую тогу. Когда он воздевает руки к небу, толпа неистовствует. Когда опускает – умолкает. Толпа восхищена этим человеком ничуть не меньше, чем императором.

– Повинен смерти! – вскидывает руки оратор.

– Смерти! – гремит толпа.

– Немедленно умертвить! – кричит оратор.

– Да!!! – послушно откликаются тысячи глоток.

Глафира наконец видит, о ком говорит оратор и куда указывает пальцем Нерон.

На огромном кресте корчится бородатый лохматый человек. Тело его истерзано, наготу прикрывает скрученная тряпка. Крест очень большой, и человек кажется насекомым, которого пришпилили булавкой.

К нему бегут со всех сторон несколько стражников, обнажив короткие мечи, чтобы выполнить указание оратора.

Нерон вдруг встает. Говорящий опускает руки. Толпа затихает.

– Сенека, я разочарован тобой! – Нерон возмущен. – Этот человек недостоин быстрой казни. Что за странное желание прекратить мучения этого зверя? – император оглядывает притихшие трибуны.

Подбежавшие к кресту солдаты останавливаются и послушно вкладывают мечи в ножны.

Император взмахом руки повелевает:

– Переверните его! Пусть повисит вниз головой!

Толпа ревет от восторга. Грустный взгляд Сенеки направлен на жертву. Философ на долю секунды закрывает глаза, как бы говоря: «Прости, я сделал все, что мог». И опять воздевает руки к небу. «А-а-а-а-ах!» – отзывается толпа. Десяток солдат раскачивают крест и валят его на землю. Потом обступают с разных сторон и вновь поднимают. Огромный крест перевернут, и несчастный теперь висит вниз головой. Его стон сливается с гулом ипподрома.



Глафира ловит взгляд человека на кресте. Он что-то шепчет окровавленными пересохшими губами. Кажется, про любовь. Глафира летит к нему, она влетает в его зрачки, раскрытые от ужаса, и несется по каким-то длинным темным коридорам под неистовый рев ипподрома.

Внезапно наступает тишина, яркий солнечный свет сменяется вечерним сумраком. Глафира стоит посреди площади Святого Петра в Ватикане. Над ее головой темно-синее небо Вечного города с яркими звездами. Двое полицейских проходят мимо и подозрительно оглядывают симпатичную девушку.

– Are you ok? Все ли у вас хорошо? – спрашивает один из них.

– Да, конечно, – Глафира пытается улыбнуться.

Над огромным куполом собора Святого Петра проносится стая летучих мышей. Полицейские проходят мимо.

Глафира окидывает взглядом опустевшую площадь. Только что здесь был ипподром, а на месте колоннад начинались трибуны.

Вдруг от колоннады отделяется маленькая темная фигура.

– Уважаемая Глафира, я уполномочен передать вам новый паспорт и деньги. – Говорящий похож на индуса и смотрит на девушку снизу вверх с едва скрываемым восхищением. Он протягивает ей тугой полиэтиленовый пакет и, не в силах сдержать любопытства, спрашивает: – А правда ли, что вы сегодня были в римской церкви капуцинов на встрече с иным?

Глафира пристально смотрит на спрашивающего. Он тушуется, поспешно кланяется и быстро исчезает в вечернем римском тумане.

В памяти Глафиры внезапно всплывают слова, брошенные на этой арене две тысячи лет назад:

– Бог есть любовь. И пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем.

Потом в полном молчании звучит страшный крик и опять этот сумасшедший рев трибун.

Глафира качает головой и быстро идет прочь от величественного собора Святого Петра.


Глава XVII. «Балчуг»

Глафира затушила сигарету и еще раз взглянула на спящую Москву из открытого окна гостиницы «Балчуг». Кошмар про Совет Десяти в Венеции оказался сном, но чувство тревоги не оставляло девушку. Надежные документы, по которым они с Алексеем поселились в гостинице с видом на Кремль, где их искать точно не должны, верный фон Дассель, стоящий у двери, четкий план действий и сегодняшнее знакомое ощущение неуловимой любви – все это не успокаивало опытную Глафиру, а только настораживало.

Ее внимание привлекла странная поливальная машина на Большом Москворецком мосту. Из нее вышли несколько человек в темных одеждах, несколько секунд постояли на тротуаре, а потом опять сели в автомобиль. Этого было достаточно, чтобы Глафира почувствовала приближающуюся опасность. Она потянулась к одежде, толкнув мирно сопящего Алексея.

– Быстро одевайся! – скомандовала Глафира рыжеволосому компьютерному гению и направилась к выходу из номера.

Алексей сонно покрутил головой, но, когда его взгляд наткнулся на часы с бегущими секундами, он все вспомнил, вскочил с кровати и бросился к разбросанной на полу одежде.

Фон Дассель стоял в небольшом коридорчике гостиничного люкса, сложив руки на груди, и недовольно смотрел на появившуюся Глафиру.

– Собираемся, нас обнаружили! – крикнула Глафира.

Фон Дассель воспринял эту информацию совершенно спокойно.

Когда они подошли к входной двери, то услышали топот быстро бегущих по гостиничному коридору людей.

Райнальд фон Дассель вопросительно взглянул на девушку. Та приняла решение немедленно:

– Ты слышал задание Совета Десяти. С Алексеем мы далеко не уйдем. Я отправляюсь в Рим, в церковь Капуцинов. А ты должен вытащить Алексея. – Фон Дассель кивнул, хотя при упоминании Алексея у него в глазах вспыхнул недобрый огонек. – Встречаемся послезавтра в полдень у Боровицких ворот Кремля. Если меня не будет, ты знаешь, что делать.

Фон Дассель опять кивнул, а Глафира задумчиво посмотрела на Алексея. Она потрепала его рыжие волосы, чмокнула в щеку и вдруг стремительно бросилась в комнату. На бегу она вскочила на подоконник и без раздумий сиганула в раскрытое окно куда-то вниз. Алексей, провожая девушку восхищенным взглядом, ахнул, вспомнив, что они на седьмом этаже. Но следом за этим ему еще пришлось и охнуть. Потому что Райнальд фон Дассель вдруг схватил его руки и больно заломил их за спину.

– Ты что делаешь? – закричал Алексей, но тут же получил точный удар в солнечное сплетение и зашелся в кашле.

Фон Дассель, не выпуская заведенных за спину рук Алексея, вышиб ногой дверь гостиничного номера, она с грохотом вылетела из дверного косяка, и толкнул согнутого Алексея вперед. Алексей, морщась, маленькими шажками пошел вперед, уж очень больно этот горбоносый великан заламывал руки.

Вокруг двери гостиничного номера стояли растерянные спецназовцы – они как раз собирались ее взрывать.

Фон Дассель вынул из кармана пиджака красное удостоверение, на котором большими буквами было написано «ФСБ России», и, развернув его в ладони правой руки, показал «корки» сгрудившимся у двери спецназовцам. Руки Алексея он в этот момент завел еще выше за спину.

– Что ж ты делаешь, сволочь?! – взвыл Алексей от боли.

Фон Дассель ничего не ответил. Да и не мог он ничего ответить, даже если бы захотел. Он просто положил удостоверение обратно в карман и повел согнутого Алексея по красивым коридорам «Балчуга», минуя многочисленных людей в камуфляже и штатском, которые как угорелые, гремя оружием, носились по этажам гостиницы, разыскивая укрывшихся здесь опасных террористов.

Пройдя кухню банкетного зала на третьем этаже, фон Дассель провел все так же согнутого Алексея по спирали пожарной лестницы к служебному выходу, который находился в 1-м Раушском переулке. У выхода стояла полицейская машина. Два юных сержанта оцепления с интересом оглядывали выходящих из «Балчуга» фон Дасселя и его пленника.

– Что, грузить этого? – спросил один из сержантов фон Дасселя и, когда тот кивнул в ответ, послушно пошел открывать заднюю дверь. Второй молча включил зажигание.

Когда он повернулся, его обжег страшный взгляд кельнского рыцаря, оказавшегося совсем рядом, у открытого окна водительской двери. Ствол пистолета упирался сержанту в висок. Фон Дассель жестом левой руки пригласил полицейского выйти из машины, приложил палец к губам и сильнее надавил пистолетом. Сержант икнул и послушно исполнил приказание. Бывший архиепископ Кельна вскочил за руль и надавил на педаль газа. Служебный «форд» выскочил на Садовническую улицу, окутав облачком дыма оставшихся в переулке служителей закона: одного – остолбеневшего и перепуганного, другого – лежащего без сознания на мостовой.

Но куда более захватывающие события происходили в это время совсем с другой стороны здания, на Раушской набережной.

Глафира, выпрыгивая из окна гостиничного номера, не раздумывала ни секунды, потому что хорошо знала: промедление может стоить жизни, нужно действовать быстро и решительно.

Уже оказавшись на подоконнике седьмого этажа помпезного московского здания, она быстро проанализировала ситуацию и начала решительно двигаться от одного окна к другому, цепляясь за богатую лепнину и перескакивая с карниза на карниз. Краем глаза она видела, что внизу ее ждут. Вслед за ней, но по земле так же быстро перемещались вооруженные люди в пятнистых камуфляжах, внимательно наблюдая за ее головокружительной прогулкой по окнам московской пятизвездочной гостиницы. Иногда Глафира соскальзывала с карниза, спускаясь на один этаж, и люди каждый раз завороженно следили за ее движениями, продолжая преследовать ее и ожидая встречи внизу.

Но встречи на земле не случилось. Когда Глафира достигла второго этажа, она перепрыгнула на крышу псевдогреческого портика, служившего входом в ночной клуб. Резким движением разбила стекло большого полукруглого окна, расположенного прямо над портиком, и нырнула внутрь. Расчет был верным. Ожидавшие Глафиру вооруженные люди, лица которых были наглухо закрыты шарообразными черными шлемами, посчитали, что девушка хочет скрыться в клубе и там, смешавшись с толпой, постараться ускользнуть. Люди в шлемах бросились штурмовать вход в ночной клуб, расшвыривая случайных посетителей. Впрочем, на набережной на всякий случай были оставлены два бойца, чтобы наблюдать за тем, что происходит снаружи. Заметив разделение отряда, Глафира выждала минуту и стрелой бросилась из окна на мостовую. Перекувырнувшись несколько раз, чтобы смягчить падение, она оказалась возле двух бойцов.

– Ждете кого-то, ребята? – ласково поинтересовалась девушка, обнимая их и, не дожидаясь ответа, сильно свела руки вместе. Раздался треск лопнувших шлемов. Глафира аккуратно уложила горе-вояк на землю.

На набережной стояли несколько такси, ожидавших подвыпивших посетителей ресторана. Глафира прыгнула в одно из них, взревел мотор, и желтая машина пулей полетела по пустынной набережной.

– Вот это да! – восхищенно сказал генерал Верхотуров, который внимательно следил с Большого Москворецкого моста в бинокль за всеми передвижениями решительной девушки. – Во дает девка! Вот это я понимаю! Что глазами хлопаешь? Объявляй план «Перехват», – последние слова относились к подполковнику Смирнову, который тоже остолбенело наблюдал за тем, как быстро мчит по Москворецкой набережной такси, унося загадочную Глафиру куда-то в сторону храма Христа Спасителя.


Глава XVIII. Тантамареска

Тантамаресками в обычной городской жизни, которая для обитателей «Сосен» была чем-то далеким и давно забытым, называли смешные изображения людей, в которых были проделаны отверстия для головы. Любой желающий мог просунуть в это отверстие голову и сделать забавный снимок. Такие тантамарески обычно выставляли на свадьбах и днях рождения, чтобы веселящиеся гости примеряли свои лица к разным телам, изображенным на картинах. Меткое прозвище для тех, в чьи сны приходили практикующие в «Соснах» специалисты, было придумано Иваном Ивановичем. Прозвище попало «в десятку», поэтому прижилось мгновенно. Каждому, кто находился в «Соснах», присваивался личный номер. У «тантамаресок» он начинался с литеры «Т». Потом следовал личный код и год прибытия в санаторий. Рудик значился под номером «Т»-38-96.

Историю про тантамарески Рудик объяснял сбивчивыми короткими фразами:

– Понимаете, во сне вы не принадлежите себе. Совсем. А сон – это тоже жизнь, долгая и интересная. Только вы в ней себе не принадлежите, а управляет вашим мозгом кто-то другой. Единственное, что как-то сглаживает ситуацию, то, что вы практически ничего не помните из этой жизни. Вот поэтому и «тантамареска».

– Ну, некоторые сны ведь запоминаются, – возражал Алексей.

– Это большая редкость, – отвечал Рудик, – а потом, даже если запоминаются, это, в лучшем случае, одна-две сцены, возможно, несколько ключевых слов и все. А ведь человек проводит во сне треть жизни! Вы что-то помните из этой трети своей жизни?

– Нет, конечно, – Алексей отрицательно замотал головой.

– Вот видите, а что-то с вами в это время определенно происходит. Кто-то ходит вашими ногами, кто-то машет вашими руками, думает как будто вашей головой, а на самом деле – своей головой в вашем теле… Вот и получается тантамареска такая. Кто-то вставил в вас свою голову и вертит вами как хочет.

– И давно над вами тут эксперименты ставят? – спросил Алексей.

Рудик посмотрел на него внимательно и медленно ответил:

– Вы разве не поняли? Дело не в ваших дурацких экспериментах! Кто-то постоянно влияет на сны каждого человека на земле!

– И кто же это? Американцы?

Рудик досадливо махнул рукой:

– Дались вам эти американцы. Ну, нет, конечно. Они сами тоже только нащупывают все эти алгоритмы.

– А кто же тогда? Неужели мы отсюда, из «Сосен»?

– Конечно нет. Кто влияет на наши с вами сны – это и есть самый главный секрет, которого никто на земле не знает. – Рудик приблизил разгоряченное лицо к лицу Алексея и тихо добавил: – А я знаю.

– Рудик, дорогой, ну что ты говоришь? Это я с Иваном Ивановичем в твои сны проникаю. Мы пока просто еще не научились передавать изображение с твоей головы на монитор, но это дело нескольких лет. Но мы уже можем заказать, чтобы во сне ты, например, испытывал те или иные эмоции.

– Алексей, вы не понимаете, что вместе с вашим глупым Иваном Ивановичем влезаете в страшную историю, которая может погубить все человечество! Да и американцы, собственно, тоже не понимают, что творят!

– Да что за страшная история такая? – Алексей налил воды в стакан и жадно выпил.

– Ну хорошо. – Маленький Рудик встал со стула и взволнованно прошелся по комнате, сцепив пальцы рук так, что они побелели. – Не возникало ли у вас когда-нибудь мысли о том, что у них всех этих легенд о переселении душ, повторяющихся во многих религиях, рассказах о человеческой душе, отделяющейся от тела после смерти, историй об ангелах-хранителях, привидениях или о «шестом чувстве» – у всего этого есть некий единый источник?

– Какой источник? Древние мифы? Сказки? Библия?

– Не совсем так. Вы слышали что-нибудь о Гиперборее?

– Немного. Это – легенда о развитой цивилизации, существовавшей когда-то на Земле. По-моему, так. – Алексей был удивлен неожиданным вопросом.

– Да, эта цивилизация существовала еще до того, как нашу планету навсегда изменил Ледниковый период. Люди, которые жили тогда, понимали, что наступление ледника неизбежно и всем им суждено погибнуть. И вот тогда древние гиперборейцы придумали уникальную форму существования. Это то, что во многих религиях именуют духами. Я понимаю, что звучит это как минимум странно, но, поверьте, я сам с ними разговаривал и, хотя я сейчас, наверное, очень похож на сумасшедшего, говорю абсолютную правду.

– Как же ты с ними разговаривал, Рудик, дорогой? – осторожно спросил Алексей, видя, что собеседник все больше и больше волнуется.

– Ну, конечно, во сне! Они существуют в наших снах. Та треть жизни, которую человек спит, – за него эту жизнь проживает совсем другое существо. Другой человек. Впрочем, я опять неправильно говорю. Он, конечно, давно, очень давно уже никакой не человек, он – другая форма существования. Но это – безусловно, сущность, активно принимающая участие в нашей с вами земной жизни. Она живет в наших снах, кажется плодом нашего ума, в то время как наш ум есть лишь составная часть ее существования. Все наши разговоры о потустороннем мире, о каких-то предчувствиях или внутреннем голосе – это признаки жизни вот этого, совершенно другого существа.

Алексей хотел было рассмеяться, но, посмотрев на своего визитера, передумал. Тот был абсолютно серьезен. Выждав небольшую паузу, Рудик продолжил:

– Когда человек умирает, древний гипербореец выселяется из него. У православных говорят, что в этот момент от тела отделилась душа. Гипербореец покидает бездыханное тело, чтобы вселиться в другую оболочку, в другого человека. Ну, у индусов, например, это называется переселением душ. Иногда гиперборейцы привязываются к своим оболочкам и тогда стараются их предупредить о каких-то будущих проблемах, спасти от гибели или найти способ вылечить, если случилась тяжелая болезнь. Эту удивительную особенность люди объясняют заботой о себе ангела-хранителя и, как правило, восхищенно рассказывают друзьям о, например, каком-нибудь необычном предупреждении, которое почему-то пришло во сне.

– А на самом деле?

– А на самом деле, конечно, ничего само собой не пришло. Просто об этом человеке позаботился его гипербореец, заинтересованный в продолжении своей жизни именно в этом теле.

– А что может заинтересовать гиперборейца в каком-либо конкретном теле? – Алексей скорее почувствовал, чем поверил, что многое из того, о чем говорил Рудик, вполне может быть правдой.

– Они ведь внимательно смотрят за нашей жизнью. Она увлекает их! У них нет ни рук, ни ног, хотя им, наверное, очень бы хотелось их иметь. Вот уже много тысяч лет они наблюдают за этим нашим мельтешением, они, как могут, в этом участвуют, и, что самое главное, это им не надоело. Понимаете, в чем дело? Не только я – тантамареска, но и вы, и Иван Иванович, и офицеры охраны наших с вами «Сосен», и популярный артист, и знаменитый художник, и наемный убийца, и какой-нибудь безвестный наркоман – все они тантамарески. И в тот самый миг, когда мы засыпаем, у нас в голове начинается активная жизнедеятельность другого существа, которое, собственно, и сделало нас тантамареской. Иногда они нас покидают, чтобы вселиться в кого-нибудь другого, и тогда человек чувствует внутри пустоту.

Рудик умолк и буравил собеседника немигающим взглядом. Алексею стало неуютно. Чтобы снять напряжение, он спросил:

– Ну, а как происходит само вселение?

– Все просто. Знаете такое выражение: «Глаза – зеркало души»? Зеркало души, понимаете? Глаза!

– И? – Алексей посмотрел недоуменно.

– Зеркало! Каждый человек хотя бы раз в день оказывается перед зеркалом, ну или перед отражением себя на какой-нибудь поверхности, вода там или стекло… И гиперборейцы проникают в нас через эти отражения. Ежедневно. Они живут в наших глазах, в нашем мозгу, в наших головах.

– Зеркало… – произнес завороженно Алексей.

– Конечно, зеркало, – уверенно кивнул Рудик, – собственно, она много еще чего мне рассказала…

– Кто это – «она»? – удивился Алексей.

– Ну, это другая удивительная история…

– Расскажи, – Алексею хотелось дослушать до конца. – Давай рассказывай.

– Так вот, – Рудик на секунду остановился, а потом, глядя на Алексея блестящими черными глазами, медленно и отчетливо произнес: – Эта история про любовь. Про то, что такое любовь, и про то, как она была благополучно забыта и заюзана в нашем сегодняшнем мире.

– Про любовь? – Ответ поразил Алексея. Ладно бы про инопланетян или хотя бы про этих самых гипербореев! Любовь-то здесь при чем?

– Ну, это – как ключ ко всему. Только она все спасет, – неуверенно произнес Рудик.

– Любовь? Как она спасет? Что? – удивился Алексей.

– Ты Апокалипсис читал?

– При чем тут Апокалипсис? – спросил Алексей, уже внутренне признавая, что беседует, несомненно, с сумасшедшим.

– Мы сейчас все – на краю пропасти. Пока погибают только единицы. А скоро погибнут все. Все и все.

– Кто погибнет? Рудик, что ты плетешь?

– Ты видел котельную за нашим блоком?

– Ну конечно, – Алексей кивнул.

– Туда складывают трупы. С людьми экспериментировали во сне, но погибли они от этого совершенно реально. Еще немного времени, – Рудик потряс рукой с часами, на которых стремительно бежали секунды, – И погибнут все. Не только все мы, но и они. – Он ткнул указательным пальцем себе в висок.

– Рудик, это обычная котельная, это ты все напридумывал зачем-то себе.

– Обычная? А спроси-ка своего Ивана Ивановича, куда делась Олимпиада Тарасовна! Ну, такая смешная старушка, помнишь?

Олимпиаду Тарасовну Алексей хорошо помнил. Маленькая высохшая старушонка со смешным именем часами бродила по территории пансионата и все время очень забавно пыталась тихим и, наверное, когда-то звонким голоском затянуть народную хоровую песню, кажется, про удалого Хасбулата, но быстро забывала слова и замолкала на несколько минут, шамкая беззубым ртом, но потом опять начинала петь эту же песню сначала, подслеповато щурясь под жаркими лучами полуденного подмосковного солнца. Алексей вспомнил, что, действительно, уже несколько дней не видел эту смешную старушку. А вроде бы три дня назад они вместе с Иваном Ивановичем экспериментировали именно с ней. Алексей плохо помнил сон Олимпиады Тарасовны. Помнил, что был какой-то берег моря, какие-то чудовища, молнии. Плохой сон. Странно. Действительно, где она? Надо будет завтра у Ивана Ивановича спросить. Очень хотелось спать. Разговор с ночным гостем изрядно его утомил.

– Я вижу, тебя самого уже «ведет». – Рудик сделал неопределенный жест рукой, той, которая была с часами. – Давай ложись спать. Времени у нас, жаль, очень мало. Но тебе надо отдохнуть. Вон, смотри! – Рудик показал в сторону окна.

Алексей повернулся к окну, но ничего необычного там не увидел. Он опять повернулся было к своему собеседнику, но Рудик из комнаты исчез, как он сегодня уже несколько раз исчезал: бесшумно, незаметно и совершенно неожиданно.

Алексей потер виски. То, что сегодня рассказал его визитер, звучало очень странно, необычно, но нужно было обязательно подумать над такой странной версией возникновения человеческих снов.

Тантамарески. Удивительно! Оказывается, тантамарески – это не только несчастные узники «Сосен». Тантамарески – это, оказывается, все человечество, и этому феноменальному эксперименту – уже несколько тысяч лет! И действительно, кто там вставляет голову в твое тело, пока ты спишь? И почему ты ничего не помнишь? Ведь что-то происходило с тобой всю ночь!

И с зеркалами тоже интересно получается. Выходит, что люди, глядя на свое отражение в миллионах зеркальных поверхностей, на самом деле заглядывают в лицо вечности и таинственным повелителям одной трети своей жизни. А душа каждого человека – это проекция, реальная тень тех самых таинственных гиперборейцев, которые остались жить вечно, зашифровав свои коды в странную бесплотную субстанцию, которую чаще всего именуют душой. А ведь все просто! Душа каждого человека – это и есть альтер-эго кого-то из гиперборейцев, которые смогли таким образом шагнуть в бессмертие.

Алексей подошел к зеркалу и внимательно посмотрел на свое отражение. Оказалось, если внимательно посмотреть на собственное отражение в зеркале, забыв о бытовых проблемах и не для того, чтобы поправить прическу или завязать галстук, то можно увидеть кое-что интересное. Из зеркала смотрел какой-то другой Алексей. Он был как две капли воды похож на Алексея из «Сосен», но что-то все-таки было не так. Это «не так» было с глазами. На секунду даже показалось, что в глазах зеркального Алексея кроется страшная тайна, и он даже, кажется, усмехнулся, чего Алексей реальный точно не делал. Но потом это наваждение прошло и все стало как обычно. Впрочем, нет, та глубина в глазах осталась. Но этого мгновения, когда глаза Алексея из зеркала встретились с глазами реального Алексея, оказалось достаточно, чтобы юноша понял: гиперборейцы наблюдают за нами из зеркал. «Глаза – зеркало души», – вспомнилась избитая фраза, недавно сказанная Рудиком. Ну конечно, как он раньше не понимал, конечно, зеркало! И конечно, души! Ведь что такое «душа»? Это и есть та субстанция, которая управляет нашими грезами, таинственный гипербореец, поселившийся в наших снах, а во время нашего бодрствования притаившийся за зеркальными поверхностями!

Все становилось ясно. Они понимали, что надвигающийся ледник не остановить, и изобрели новую форму жизни. Они живут в наших снах. Мы – организмы, в которые они вселяются каждый день и живут в них, заполняя треть жизни человека какой-то своей, неясной нам жизнью, странные обрывки которой приходят к нам во снах. Еще иногда люди говорят про ангела-хранителя, который, кажется, где-то совсем рядом и помогает в каких-то житейских делах. А оказывается, никакой это не ангел, а человек, живший миллионы лет назад и научившийся пользоваться нашим телом во время нашего сна для собственной жизни и существующий именно так все эти годы.

Ну конечно! Тогда получается, что каждый человек – это тантамареска, а не только несчастные обитатели «Сосен» и подвалов Гаэты, где всем правят американские иван иванычи!

При этой мысли зеркальный Алексей посмотрел на Алексея реального как-то подозрительно, но молодой человек уже не обратил внимания на это взгляд. Он отошел от зеркала, повалился на кровать и моментально уснул, пораженный неожиданным открытием.


Глава XIX. Костер у моря

Верхотуров не понимал, как он попал в это странное место. Нет, место само по себе было очень красивым, и любой человек с удовольствием бы в таком оказался, но старый генерал мгновенно про себя окрестил его «заколдованным». Несмотря на то, что все здесь дышало покоем, уютом и эдаким философским спокойствием.

Говорят, тремя вещами в мире можно любоваться бесконечно долго – игрой морских волн, пламенем костра и сиянием звезд в ночном небе. Здесь все аккуратно собралось вместе. Ласково плескались волны, набегающие на пологий песчаный берег. И звезды над головой имелись, притом крупные, висящие совсем низко, как это бывает в южных широтах, и пляшущих языков у небольшого костра тоже было хоть отбавляй.

Следуя старой чекистской привычке, Верхотуров не спешил обнаруживать себя и застыл на месте, прислушиваясь к разговору двух человек, находившихся подле костра. Опасений они генералу не внушали, но настораживала их странная одежда.

Один, полулежавший на песке, явно изображал некого римского патриция античного времени. Получалось это у него неплохо. И дело было не только в вальяжной позе, не только в его одежде, а одет он был в белую тунику, по краям богато расшитую золотым геометрическим орнаментом, но и во внешности этого человека. Героический античный профиль, завитки золотистых волос, жесткий взгляд глубоко посаженных светлых глаз. Не хватало лаврового венка, и готов портрет какого-нибудь римского императора. Может, именно потому собеседник называл его Нероном.

Собеседник Нерона был одет в подобие армяка или кафтана. Точнее сказать Верхотуров, затруднялся, поскольку совершенно не разбирался в старинной одежде, но был готов поклясться, что носили такое в веке, наверное, девятнадцатом, если не раньше. Единственное, что было знакомо генералу, это портянки на ногах, опоясанные веревкой, очевидно, чтоб не спадали, и той же веревкой стянутые с лаптями. Портянки Верхотурову в молодости доводилось носить самому, потому он их признал сразу.

Впрочем, лицо у этого крестьянина времен Российской империи было весьма благообразное, внушающее невольное почтительное уважение. Одна борода чего стоила – широкая, окладистая, белоснежная. А вот руки не совпадали с остальным обликом. Ладони были узкими, словно он был из рода, на протяжении нескольких поколений занимавшегося исключительно умственным трудом, да и пальцы тонкие, длинные. Такие принято называть музыкальными.

Генерал аккуратно приблизился, застыв метрах в пяти от этих людей, уютно расположившихся у костра. Хотя особо конспирироваться не имело смысла. Оба были настолько увлечены спором, что, подойди Валерий Константинович ближе, собеседники его вряд ли бы заметили.

Верхотуров прислушался.

– Pro deum atque hominum fidem! – торжественно произнес изображающий из себя римлянина. В голове у генерала что-то щелкнуло, как будто включился синхронный перевод на русский язык. Гнусавый мужской голос торопливо заговорил перевод, немножко перекрывая речь римлянина: «Призываю в свидетели богов и людей!» – Чушь и еще раз чушь! – продолжил Нерон, а Валерий Константинович стал внимательно вслушиваться в его речь. – Император не имеет права на любовь! Да вы сами вспомните-ка, достопочтенный Федор Кузьмич, сколько всего вами для государства сделано! И чем все закончилось? Вам что, напомнить вашего Пушкина? – Патриций, полуприкрыв глаза и высоко задрав подбородок, громко процитировал:


Властитель слабый и лукавый,
Плешивый щеголь, враг труда,
Нечаянно пригретый славой,
Над нами царствовал тогда.

Читал он стихи скверно, явно перебарщивая с чувствами и эмоциями, но «крестьянин» решил этого не замечать. Он лишь улыбнулся и вопросительно посмотрел на собеседника.

– Ну и где народная любовь к своему правителю, сам же видишь, что люди неблагодарны, и если кого-то любят, то только себя! – продолжал распаляться Нерон.

– В каждом человеке живет любовь. Просто, кто-то это чувствует, а кто-то – нет, считая, что без нее легче жить, – у Федора Кузьмича оказался приятный бархатный голос.

Он хотел сказать что-то еще, но кудрявый красавчик в тунике нетерпеливо перебил его, безапелляционно заявив, что в любом случае не надо никого утешать, ибо все люди – дрянь и мерзость. А для примера он может привести случай с поджогом Рима.

– Уж не знаю в точности, кому из предводителей христиан пришла в голову дикая идея запалить город, дабы таким способом навлечь на своих единоверцев кару со стороны властей и тем самым увеличить число мучеников, но после моей смерти они обвинили в этом чудовищном преступлении именно меня. И представь себе, Федор Кузьмич, что остальные жители – право слово, скоты, иное слово подобрать затрудняюсь – поверили им, хотя прекрасно знали, что в ту ночь я находился за тысячи стадий от Рима. Более того, расследование велось очень обстоятельно, и установлено было совершенно точно: их работа, христиан этих самых! Но позже они все равно все свалили на меня. Дескать, вдохновение меня покинуло. Меня! У которого с вдохновением все всегда было в порядке! И вот когда мои люди подожгли Рим, я оделся в шутовское одеяние и, усевшись на безопасном расстоянии, любовался пламенем, в то же время играя на лире и декламируя собственную поэму о гибели Трои. Да-а, такое еще выдумать надо! Я вообще никогда в жизни не сочинял стихов про пожар Трои! Ну, что за нелепость? И все поверили потому, что люди ненавидят себе подобных и радуются, когда у кого-то случается беда. И в особенности, если беда эта случается у сильного мира сего. Каждому приятно пнуть умирающего льва!

– В тебе говорят тщеславие и обида, Нерон, – ответил Федор Кузьмич.

– Но подожди, ведь я столько сделал для них! При мне весь Рим оделся в камень и мрамор. Я подарил миру Золотой дворец – символ величия государства, глядя на который послы безропотно подписывали самые невыгодные договора, ибо не хотели ссориться с великой державой. Наши легионы завоевали весь мир. А знал бы ты, сколько нечистых на руку чиновников я лишил своих постов, облегчив жизнь простому народу! Все позабыли, все. Да и впоследствии, уже после моей смерти, лишь один из таких Пушкиных по имени Дион Хризостом набрался смелости написать, что римляне были счастливы во времена Нерона и желали бы, чтобы он правил вечно. Остальные наплели про меня столько небылиц, что…

– Ты требуешь любви, как платы. А она платой не является, – спокойно ответил Федор Кузьмич. – А вот почему ты не вспомнишь о том, что похвалившего тебя философа Диона Хризостома император изгнал из Рима? Почему этот философ не побоялся говорить то, что властителям не хочется слышать?

Нерон пожал плечами:

– Не знаю. Философ, а глупый.

– Но теперь ты поминаешь этого глупого философа добрым словом, хотя он тебя об этом не просил. Так?

Нерон опять пожал плечами.

– Так же и любовь. Ее не надо получать за что-то взамен, она появляется сама. И этот дар – единственное, что есть в нас божественного и по-настоящему сильного. И только этот дар может защитить человека от бед и напастей. Мы же знаем с тобой, что надвигается, – загадочно сказал Федор Кузьмич и посмотрел в бездонное ночное небо, в котором бесшабашно светились огромные звезды.

– Ну и пусть надвигается. Они, – Нерон поднял палец вверх, – новых людей наделают. Потом зеркалами пользоваться научат, и пошло-поехало к новой катастрофе. И все мы умрем, теперь уже по-настоящему. А что? А если это – единственно возможный выход для человечества?

– Выход для человечества совсем в другом. Задушить в себе алчность, похоть и жажду власти над себе подобными. А взрастить в себе любовь. Без требования за это награды. Любовь к людям, любовь к животным, любовь к тому, кто находится рядом…

– Любовь к Родине, – дурашливо и высокопарно продолжил Нерон и, кажется, подмигнул Верхотурову.

Генерал замер.

– Нерон, не лицедействуй, – строго сказал Федор Кузьмич.

– Я – великий актер. И ты это знаешь. Но, действительно, что ты скажешь о любви к Родине?

– Любая любовь прекрасна. Главное, чтобы понятия не подменялись. Синонимы любви – это доброта, терпимость, милосердие, забота. А если именем любви вершится что-то не сопоставимое с этими понятиями, значит, мы имеем дело с чем-то другим, что под любовь маскируется. И именно это всегда ведет к катастрофе.

– А давай предположим вот такую историю. Ты, к примеру, любишь свою землю, понял какие-то истины, которые тебе кажутся непреложными, и служишь своему императору. У императора есть враги, и ты по долгу службы должен их уничтожать. Именно из любви к Родине, ну, или к императору, – Нерон улыбнулся и опять подмигнул Верхотурову.

Теперь никаких сомнений не осталось, дурачившийся римский император, наверное, давно заметил Валерия Константиновича и вот теперь подмигивал ему! Генерал не понимал, каким образом на берегу моря у костерка находятся император Нерон и старец Федор Кузьмич, который, если верить донесению аналитического управления, был когда-то российским императором Александром I, и которые, вроде бы, умерли много столетий назад! Да и как сам Верхотуров тут очутился, тоже было непонятно. Но самое непонятное – что делать дальше? Перестать прятаться, встать и подойти к этим людям, поздороваться, сказать, что я видел, мол, как вы тут мне подмигивали? Или, наоборот, попытаться незаметно уйти?

Генерал выбрал первое. Он выпрямился и решительно сделал несколько шагов вперед, выйдя из-за холмика, за которым, как ему казалось, он очень удачно скрывался.

Собеседники его появлению совершенно не удивились. Более того, Федор Кузьмич, как ни в чем не бывало обратился к Верхотурову так, как будто все это время они с ним и разговаривали:

– Вот скажи, Валерий Константинович, разве может любая, даже самая благородная цель оправдывать насилие?

Верхотуров похолодел, понимая, что старец обращается именно к нему. Нерон продолжал посматривать насмешливо и подбросил в костерок небольшую веточку. Пламя стало ярче, и генерал почувствовал, что ему стало жарко.

– Я думаю, – медленно сказал Верхотуров и удивился хриплому, вымученному звуку своего голоса, – что если цель благородна, то она оправдывает любые средства.

– Ага, что я тебе говорил, – захохотал Нерон. – Сейчас на Земле период СЛОВА! Люди придумали слишком много устройств для передачи слов! Они выдумывают разные комбинации из этих слов и просто выпускают их в мир. Можно говорить любые слова и переставлять их в любом порядке. Это совершенно не влияет на реальный смысл!

– Скажи, генерал, разве ты не понимаешь, что «благородная цель» – это просто пустые слова? В них нет вообще ничего, – Федор Кузьмич внимательно посмотрел на Верхотурова. Тот пожал плечами, не решаясь возразить. – Ведь цель, которая кому-то кажется благородной, кому-то благородной вовсе не кажется, разве не так?

– Более того, она тому, другому, обязательно кажется очень даже неблагородной! – захохотал Нерон и подбросил в костер еще одну веточку. – Для того, другого, благородной является какая-то своя цель, ущемляющая позицию того, кто уже с какой-то другой «благородной целью» выступил!

– И потом: кто тот судья, который наверняка знает, что благородно, а что нет, что хорошо, а что плохо, что белое, а что черное? – тихо спросил старец.

Верхотуров подумал еще немного и все-таки решил возразить:

– Есть вещи, которые всегда будут считаться плохими, и вещи, которые будут всегда считаться хорошими.

– Конечно! – с готовностью откликнулся Нерон. – Например, убийство. Это всегда хорошее дело или всегда плохое?

– Плохое, – неуверенно ответил Верхотуров.

– А если убийство врагов за свободу своей страны? Хорошее? – продолжал кривляться Нерон.

– Если за свободу своей страны, то это уже не убийство. Это подвиг, – ответил генерал более уверенно.

– Ну, я же говорю, слова! Они напридумывали слов и тиражируют их в каком-то бешеном количестве! – опять засмеялся Нерон, обращаясь к Федору Кузьмичу.

– Скажи, Валерий Константинович, сам ты разве не чувствуешь глубокую ущербность слов? Слово «подвиг» и слово «убийство», оказывается, есть одно и то же, только приготовлено для разных аудиторий и в угоду разным целям? – поднял голову от костра Федор Кузьмич.

Верхотуров и сам понимал какую-то нестыковку в своих словах, но не понимал, что можно ответить таким странным людям и в таком странном месте. Он понимал только, что все то, чем он жил долгие годы, неожиданно девальвируется, мельчает и исчезает. А на месте прежних догм и правил ничего не появляется.

– Не спеши обвинять и не спеши каяться. Все приходит тогда, когда должно, – глубокомысленно заметил старец. – Ты изуверился и в себе, и в ближних, и вообще в людях. Рад возлюбить, но нет в тебе силы на сей труд.

– Как же быть? – неожиданно для самого себя спросил Верхотуров.

– Главное – желание, – тихо произнес старец. – Если ты находишь, что в тебе нет любви, а желаешь ее иметь, то делай дела любви, хотя бы сначала и без нее самой. И тогда рано или поздно Господь увидит твое желание и старание и, поверь, непременно вложит в твое сердце любовь. Но помни, что она есмь вершина всех совершенств, а посему, дабы взойти на вершину, надо пройти все ступени. И потому, прежде чем стяжать любовь к Богу и к ближнему, надо прежде всего изъять из своей души тягу к грехам. Стяжать любовь могут только те, которые стали бесстрастными, освободившись от всех страстей: от чревоугодия, блуда, гнева, лжи, тщеславия и гордыни. Только ставших чистыми и начавших творить дела любви Господь осчастливит ею.

– Сколько людей, столько и мнений, – буркнул Нерон, слегка смущенный столь горячей отповедью старца. – Однако я все равно останусь при своем.

– И я, – не очень уверенно сказал генерал.

– А вот ты бы, сын мой, не спешил зарекаться, – заметил старец. – Лучше скажи, Валерий Константинович, тебе в городе Риге бывать когда-нибудь приходилось?

– Да, приходилось, – ответил Верхотуров, удивляясь. – А это-то при чем?

– Есть там такое место, «Шведские ворота» называется, – невозмутимо продолжал Федор Кузьмич.

– Помню что-то такое. Это в доме каком-то, кажется, проход прорублен…

– Да, это они. Так вот, туда тебе отправить людей нужно, которые про любовь с тобой говорить начнут.

– Каких людей, какая любовь? – удивился Верхотуров.

– Всему свое время. Помни просто. Помни так же, как и то, что человек сам строит свою жизнь, и, если сердце его открыто Господу, он может совершать деяния, которые люди неверующие и слабые посчитали бы чудесами.

– Это как?

– Узнаешь скоро, – проворчал Нерон. – Вот когда станешь таким же, как мы, тогда вообще все узнаешь… – Он осекся на полуслове и вяло отмахнулся, почти сердито сказав напоследок: – Все. Ступай себе. Пора. Зовут уж.

– Кто? – не понял Верхотуров и в тот же миг услышал заливистую трель старого громоздкого будильника, который ему подарили еще на 20-летие службы. Однако, уже возвращаясь из своего чудного сна и жалея, что он прервался так некстати, Валерий Константинович краем уха услыхал слова расплывающегося в туманной дымке Нерона, адресованные старцу:

– Ты видел?

– Знамение на его челе? – уточнил глуховатый голос старца, донесшийся из густевшего с каждой секундой тумана. – Узрел, – и дальше начал вдруг говорить непонятными древними фразами, на что Нерон отвечал фразами латинскими – это переводчик вдруг опять щелкнул и перестал работать. – Все в руце Всевышнего и идеже Господь восхощет, побеждается естества чин, а потому не след предрекать, а токмо внимать воле сей.

«Знамение… – повторил окончательно проснувшийся Верхотуров, тупо уставившись на край стола и нехотя поднимаясь с кушетки. Еще эти «Шведские ворота». О чем это он?» – Но дальше он додумывать не стал, ибо до начала намеченной операции времени осталось всего ничего. А кроме того, сугубо атеистическое воспитание не допускало веры в чох, грай, приметы и вещие сны. Особенно такие странные… Но додумывать, что конкретно сулил ему недавний сон, генерал не стал. Перед ответственной работой ничего лишнего в голове быть не должно – этому принципу он следовал с ранней молодости, и принцип этот его никогда не подводил. А потому усилием воли он переложил увиденное на самую дальнюю полку своей памяти, рассчитывая вернуться к нему, может быть, позже, после своего возвращения. Но сон не забывался и иногда включался где-то в глубинах подсознания короткими картинками, какими-то наиболее запомнившимися фразами. Верхотуров старался гнать эти фразы и картинки прочь, но они всегда возвращались и заставляли генерала все чаще и чаще задумываться.


Глава XX. Апокалипсис

Алексей никогда раньше не видел таких страшных молний. Они исчеркивали небо слепящими зигзагами и били куда-то в бушующую морскую пучину. Озаренные яркими вспышками свинцовые тучи вдруг становились ярко-синими, и сквозь их прорванные лохмотья виднелась тусклая луна. Алексей понимал, что спит и что создаваемый им электронный мозг активно работает, выстраивая многочисленные алгоритмы, способные влиять на человеческое подсознание, но ему было страшно так, как будто это был вовсе не сон, а все происходило на самом деле. Внезапно он увидел маленького человечка, бегущего вдоль берега моря и воздевающего руки к небу.

Алексей скорее догадался, что это был Михаил Рудик, чем узнал его. Потом он поглядел в бездну неба, перечеркиваемую всполохами молний, и увидел там прекрасную женщину в развевающихся белых одеяниях. Вокруг бушевала стихия, ветер швырял пенистые волны на острые скалы, а она спокойно парила в вышине, и вокруг нее разливалось благостное сияние. Почему женщина прекрасна, Алексей не знал, ее толком невозможно было разглядеть из-за исходящего от нее сияния, но понимание ее совершенства пришло само собой, без визуальных доказательств. Рудик бежал и протягивал к ней руки.

– И явилось на небе великое знамение: жена, облеченная в солнце, под ногами ее луна и во главе ее венец из двенадцати звезд! – вдруг колоколом прозвучал в голове чей-то ясный голос.

Алексей оглянулся, но никого не увидел на пустынном скалистом берегу.

В этот миг целых три молнии сошлись в один ослепительно клубок. Оглушительно ухнуло, и из клубка молний вылетело огромное чудовище с множеством оскаленных голов, перепончатыми крыльями и длинным уродливым хвостом. Чудовище отливало в свете молний жутким пурпурным цветом и неслось прямо на сияющую женщину, а маленький Рудик, видимо, бежал для того, чтобы эту женщину спасти.

– И другое знамение явилось на небе: большой красный дракон с семью головами и десятью рогами и на головах его семь диадим. Хвост его увлек с неба третью часть звезд и поверг их на землю. И стал сей дракон перед женою, дабы пожрать ее и ее младенца, – опять раздался голос.

Алексей понял, что в его голове звучат строки из «Апокалипсиса», про который ему говорил Рудик, но совершенно не понимал, как он может помочь другу.

Он хотел закричать, но его никто не слышал, а стихия ревела так, что способна была заглушить любой звук, изданный простым человеком.

Но, кажется, Рудик вдруг перестал быть простым человеком, а перевоплотился в какую-то другую сущность. Видимо, он хотел спасти сияющую женщину от красного дракона. Михаил взлетел, увеличиваясь в размерах, и понесся навстречу дракону. Несколько голов чудища удивленно клацнули зубами, монстр развернулся и помчался к Рудику.

Кровь застучала у Алексея в висках, и неожиданно надрывная боль пронзила мозг длинной тонкой иглой. Он вдруг явственно ощутил эту иглу в своей голове и нащупал ее кончик где-то на затылке. Он схватил кончик этой иглы и с криком извлек ее из себя. Игла блеснула в свете молний холодной ледяной сталью.

– Держи! – крикнул он и бросил эту иглу другу. Несмотря на рев стихии, Михаил сейчас вдруг все услышал и даже, кажется, подмигнул. Он резко спикировал и схватил иглу, которая тоже внезапно увеличилась в размерах и стала длинным тонким копьем.

Михаил, вскинув копье, опять взлетел высоко в небо и бесстрашно помчался на чудовище.

Он вгонял свое копье в жуткие зубастые пасти, протыкал грудь чудовища, отлетал в сторону и снова атаковал противника своим сверкающим в свете молний оружием.

– И произошла в небе война: Михаил и Ангелы его воевали против дракона, и дракон воевал против них, – опять послышался голос.

Алексей еще раз оглянулся и, кажется, заметил говорящего. Это был сгорбленный старец с белой длинной бородой, сидящий у какой-то пещеры. Глядя на небо, он громко декламировал строки, а потом быстро записывал их на пергаменте.

Битва в небе заканчивалась. Михаил истекал кровью. Правда, и дракон отбивался из последних сил. Он сделал еще несколько пируэтов вокруг вооруженного копьем противника, и оставшиеся целыми головы еще пытались сомкнуть зубы на шее юркого бойца, но тщетно. Чудовище, бессильно перевернувшись, рухнуло в морскую бездну, задев хвостом Михаила. Тот, изможденный, пропустив смертельный удар, раскинув руки, упал на скалистый берег, став опять маленьким, пучеглазым и некрасивым.

Алексей побежал к распростертому телу Рудика, и ему на мгновение показалось, что где-то вдалеке стоит девушка в блестящем черном одеянии и машет ему рукой. В голове продолжал звенеть голос странного старика из пещеры:

– Они победили его кровию Агнца и словом свидетельства своего и не возлюбили души своей даже до смерти!

Он перевернул его и увидел, что тот мертв. На руке Рудика часы с большим электронным циферблатом продолжали беспристрастно отсчитывать время. Алексей вгляделся в прыгающие цифры, безудержно ведущие обратный отсчет до чего-то страшного и неотвратимого. Секунды на мгновение сложились в нули, показывая: «99:09:00».

– И понимали они, что образ зверя имеет рану от копья и жив, – продолжал раскатистым голосом старец. – И он сделает то, что всем малым и великим, богатым и нищим, свободным и рабам, положено будет начертание на правую руку их или на чело имя зверя или число имени его. Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое и число его шестьсот шестьдесят шесть.

Ветер стих, и Алексей вдруг услышал, как отчаянно кричит девушка на далекой скале:

– Не забудь посолить мясо!!!

Но было поздно. Знамение свершилось.

Алексей вскочил с кровати, напуганный собственным криком. Запястье левой руки плотно обхватывали электронные часы Рудика. «Откуда они здесь?» – пронеслось в голове. На часах летели в обратном отсчете равнодушные секунды. Потом перещелкнулась минута. 99 часов, 08 минут, 00 секунд.

Алексей начал лихорадочно одеваться, не попадая ногами в штанины, руками – в рукава, наконец кое-как напялил на себя брюки, сунул ноги в тапки (почему-то тапок наделся только один) и побежал в сторону лаборатории, где сегодня ночью должен был дежурить Иван Иванович.


Глава XXI. Загадка российской истории

Федор Кузьмич уже давно заметил, что за ним следят. Виной всему были, конечно, его эксперименты с итальянским контрабандистом Джузеппе Гарибальди. Инок не сомневался, что теперь, когда дело сделано, Гарибальди обязательно доберется до берегов Италии, начнет там гражданскую войну и устроит головную боль австрийскому императору, досаждающему брату Николаю, императору всероссийскому. Но объяснять все это агентам охранного отделения, возглавляемого выскочкой Бенкендорфом, Федор Кузьмич совершенно не желал. Было и нечто гораздо более важное, что заставляло скромного монаха таиться от государственных шпионов. Он хотел сохранить тайну своего имени, тайну своего побега от престола, тайну отречения от всего мирского. Проникновения в сон Гарибальди – это было последнее, что он сделал ради мирской суеты, повинуясь обету, данному брату. Более ничто не удерживало Федора Кузьмича в Таганроге, и он наконец мог осуществить свою главную жизненную миссию – пешее путешествие по Руси, инкогнито, с врачеванием болезней и лечением заблудших душ Божьим словом.

Он хорошо помнил свою первую встречу с преподобным Серафимом Саровским. Белобородый инок все чаще стал преследовать его во снах, и, когда императору впервые доложили, что в Саровском монастыре существует святой старец, описание которого как будто было взято из царских неспокойных снов, он тут же повелел посетить преподобного. Он помнил, как вошел, крестясь, в убогую монашескую келью, застав Серафима за молитвой.

– Радость моя! – произнес старец не оборачиваясь. – Вот ты и пришел.

– Преподобный, – произнес тогда Александр, – я много раз видел тебя во снах.

– Что есть сон? – ответил Серафим, обернувшись, и Александр с удивлением обнаружил, что Серафим разговаривает с ним не раскрывая рта. В то же время слова старца звучали в голове императора четко и ясно. – Сон есть божественное провидение, и нам не дано знать, что есть сон, а что – наше грешное житие. Может быть, сейчас тоже сон.

Александр задумался и даже на мгновение усомнился: может быть, действительно, он просто спит и в очередной раз видит святого во сне.

– Не пробуй разобраться, что есть сон, что есть явь, – продолжил Серафим, не разжимая губ. – Открой свое сердце Господу, помазанник Божий, и возлюби своим сердцем все живое. Великое испытание грядет, и тебе нужно быть сильным духом.

Стены кельи неожиданно раздвинулись, и Александр увидел черные небеса, в которых, под вспышки молний, архангел Михаил сражался с огромным змием. Видение было настолько реалистичным, что Александр еще раз уверился, что видит сон. Но видение быстро исчезло, и они опять оказались в темной келье наедине со старцем.

– Нет ничего, кроме славы Господа нашего и любви. Сим победиши, – сказал старец и отвернулся от императора, дав таким образом понять, что разговаривать более не о чем.

Александр помнил, каким обескураженным возвращался он тогда из Саровской обители.

Истина приходила постепенно, и трансформация русского императора в странствующего инока Федора Кузьмича происходила долгие годы. Он еще несколько раз встречался с преподобным Серафимом и часто уже не мог понять, какая из встреч происходила во сне, а какая – в реальной жизни, тем более что реальная жизнь часто оказывалась похожа на сон и наоборот.

А истина была проста и ужасна в своей простоте. Любые войны, иезуитские интриги, именуемые большой политикой, любое насилие над любым человеком было глубоко противно человеческой природе, суть которой была одна – человеколюбие и добродетель. Кто-то загадочный и таинственный, приходя во снах, продолжал настойчиво твердить эту простую истину, в то время как сама жизнь подсказывала истину другую – нужно быть сильным, побеждать врагов, мудро властвовать над побежденными и над собственными подданными. Когда император понял, что конфликт здесь неразрешим и нужно просто принять одну из сторон, он выбрал любовь и окончательно утвердился во мнении оставить все мирское, сосредоточившись на любви и добродетели.

Хорошо запомнилась Александру еще одно странное видение. После победоносного марша русской армии по Европе и выматывающего Венского конгресса, на котором державы-победители делили Европу, в ноябре 1815 года возвращался он в Санкт-Петербург и остановился на несколько дней в Риге. Вечером в большом зале Рижского замка давал бал в честь победы русского оружия недавно назначенный генерал-губернатором Лифляндии, Курляндии и Эстляндии генерал Филипп Осипович Паулуччи, герой войны 1812 года. Несмотря на то, что Филипп Осипович был здесь губернатором всего месяц взамен отправленного в опалу генерала Эссена, он успел неплохо разобраться в делах и снискал монаршую благодарность. В завершение бала Александр наградил нового рижского губернатора алмазными знаками к ордену Александра Невского и выразил желание в компании Филиппа Осиповича наутро провести пешую прогулку по городу.

Александр хорошо запомнил случившееся на следующий день. Холодный, порывистый ноябрьский ветер, дувший с Западной Двины, трепал многочисленные знамена во внутреннем дворике замка. На российского императора, двигавшегося по узким городским улицам в составе внушительной свиты, внимательно взирали старинные петушки с высоких и острых шпилей рижских соборов. Горожане, столпившиеся вдоль домов и выглядывающие из окон, всячески выражали искреннюю радость при виде российского монарха.

Гуляли тогда по городу довольно долго, осматривая достопримечательности, много шутили, представляя себе будущее Европы после закончившейся войны.

Процессия подошла к небольшим воротам, пробитым прямо в фасаде одного из домов. Ворота представляли собой невысокую арку, весь путь внутри этой арки занимал каких-нибудь десять-двенадцать шагов. Императору объяснили, что ворота именуются Шведскими и с ними связано много городских легенд. Рассеяно слушая комментарии про эти легенды, Александр, повинуясь призыву внутреннего голоса, вдруг попросил придворных не следовать за ним и самостоятельно сделал несколько шагов в эти ворота. Он отчетливо слышал звон своих шпор, разносящийся под невысоким сводом. А дальше случилось странное. Звон стал громче, закладывая уши. Вход и выход в ворота вдруг завесился сплошным потоком воды, как если бы вдруг снаружи обнаружились какие-то диковинные водопады, закрывшие от посторонних глаз то, что должно было произойти внутри. Александр удивился странному явлению и тут увидел перед собой Серафима.

Преподобный стоял, чуть согнувшись, перебирая в руке четки-лестовку.

– Запомни место сие, Федор Кузьмич. И поведай об этом тому, кто спасение для всех искать будет.

Александр недоуменно оглянулся. Старец исчез. Пропал шум в ушах, исчезли струи воды, закрывающие государя от подданных. К императору подбежал Паулуччи:

– Все в порядке, государь?

Александр недоуменно посмотрел на него:

– Филипп Осипович, видел ли ты сейчас струи воды у этих врат?

– Струи воды? – удивился рижский генерал-губернатор. Он видел ровно то, что и все: государь вошел в ворота и несколько секунд задумчиво простоял в самом их центре, несколько раз зачем-то оглянувшись.

К императору приближалась свита. Впереди вышагивал долговязый министр иностранных дел Нессельроде, прекрасно зарекомендовавший себя во время долгих дипломатических переговоров о разделе Европы на Венском конгрессе.

– Государь, мы эст уже много прошель. – Нессельроде так и не смог толком выучить русский язык, но к императору в присутствии других придворных старался обращаться только на нем. – После обеда мы должны ехать дальше, – сказал он и вопросительно посмотрел на Паулуччи.

– И то правда, загулялись мы что-то, в замок пора, – запричитал Паулуччи.

Алексадр кивнул, и все направились обратно.

Несколько раз впоследствии Александр спрашивал у Паулуччи, как обстоят в Риге дела с историческими памятниками, надеясь услышать какую-то информацию о Шведских воротах, но исполнительный генерал-губернатор истолковал сей вопрос по-своему и распорядился на Замковой площади Риги торжественно заложить первый камень на месте будущего памятника в честь победы над Наполеоном. Александр воспринял эту инициативу благосклонно, но больше об исторических памятниках в Риге не спрашивал.

Интересно, что никогда впоследствии и Серафим не напоминал сначала своему послушнику, а потом странствующему иноку Федору Кузьмичу об этом разговоре. Но Федор Кузьмич слова преподобного хорошо помнил и уже даже понимал, о чем, собственно, шла речь.



Очевидно, что, проникая в человеческие сны, он будил какую-то неведомую силу, которая, хоть и казалась божественной, таила в себе нечто плохо осознаваемое и, возможно, даже опасное для рода человеческого. И чувствовал Федор Кузьмич, что именно ему предстоит открыть какую-то истину, которая должна будет человечество от неминуемой гибели спасти.

Так думал он, сидя в маленьком припортовом трактире в городе Таганроге, держа в руках небольшую миску с чечевичной похлебкой и поглядывая на еще одного посетителя, сидевшего у входа. Посетителя этого Федор Кузьмич давно заприметил и понимал, что не просто так он тут сидит, а занимается делом государственной важности: выслеживает подозрительного монаха.

Федор Кузьмич поставил миску на стол, резко встал и подошел к соглядатаю. Тот вопросительно поднял на него курносое веснушчатое лицо. Это был совсем молодой парень, глуповатый, но явно исполнительный.

– Чего тебе, старче?

Федор Кузьмич, снова повинуясь зову внутреннего голоса, положил левую руку на голову парня и быстро зашептал слова молитвы. Глаза парня закрылись, он опустил голову на стол и крепко уснул. Федор Кузьмич отнял руку от его головы и огляделся: в трактире никого не было – хозяин отлучился по какой-то надобности. После этого инок вернулся к своему столу, взял посох и, не оборачиваясь боле, вышел вон, плотно закрыв за собой дверь.

Он шел несколько дней не останавливаясь, изредка пользуясь услугами добрых людей, которые подвозили его на подводах. Федор Кузьмич в пути много молился и новым, неведомым ему раньше взглядом смотрел на такую большую Россию – великую страну, в самую сокровенную глубину которой он хотел проникнуть, чтобы понять ее душу и рассказать встреченным людям о великой Божьей благодати, вселенской любви и всепрощении.

Спустя полгода далеко в Сибири, кажется в Томской губернии, пошли слухи о великом святом затворнике и чудотворце, именующем себя Федором Кузьмичом. Федор Кузьмич говорил о великой любви, лечил людей и категорически отказывался признаться в своем происхождении. Впоследствии, когда удивительный старец преставился, специально созданная комиссия сличила образцы его почерка, прижизненные портреты и пришла в недоумение: по всему выходило, что сибирский чудотворец был не кто иной, как русский император Александр I. Срочно отправленная в Петербург в 1864 году депеша легла на стол тогдашнего государя Александра II. Он задумчиво прочитал ее, но никаких высочайших распоряжений в связи с прочитанным почему-то не произвел. Так осталась в российской истории еще одна нераскрытая тайна.


Глава XXII. Рапорт из «Сосен»

Совершенно секретно.

Начальнику Управления Федеральной службы

безопасности Российской Федерации

генерал-майору Верхотурову В.К.

Копия: Директору Федеральной службы

безопасности Российской Федерации.


Рапорт

Настоящим докладываю о чрезвычайном происшествии на спецобъекте 014/4 ФСБ РФ «Сосны».

В ночь со 2 на 3 сентября 2016 года, в ходе научных исследований, проводимых на охраняемой территории спецобъекта 014/4 ФСБ РФ «Сосны», произошла чрезвычайная ситуация. Согласно инструкции 034-2, докладываю о произошедшем немедленно.

Один из испытуемых – Рудик Михаил Львович, в прошлом – командир разведвзвода оперативной бригады внутренних войск в/ч 7412 (место дислокации – г. Саратов), 1971 г. р., закончил службу в 1996 году вследствие тяжелого ранения в Чечне (диагноз – шизофрения), воспользовавшись недостаточной бдительностью охраны, проник в режимное помещение, в котором обнаружил секретные сведения о ходе проекта.

Во время незаконной попытки проникновения на объект Михаил Рудик был убит. Оружие применили старший лейтенант госбезопасности Холошанский В.А. и лейтенант госбезопасности Свиридов С.В. в полном соответствии с инструкциями ФСБ РФ, а также уставом гарнизонной и караульной службы. Рапорт начальника караула на двух (2) листах прилагаю.

Полученные Рудиком М.Л. сведения каким-то образом были переданы недавно привлеченному к работе на объекте специалисту по компьютерным технологиям, вольнонаемному Крестникову Алексею Константиновичу, 1987 г. р., прописанному по адресу: г. Москва, Большой Строченовский пер., д. 4/1, кв. 12.

Информация о гибели Рудика М.Л. привела к необратимым последствиям в психике Алексея Крестникова, состояние которого врачи объясняют как типичное буйное помешательство. Основной идеей помешательства стала навязчивая идея о приближении конца света. Крестников наизусть читал строки из Апокалипсиса Иоанна Богослова, бегал ночью голым по территории спецобъекта и, в качестве доказательства, демонстрировал всем электронные часы, которые ранее принадлежали Рудику М.Л., цифры на которых якобы свидетельствуют о приближении конца света.

По требованию главврача Сидорчука И.И., в 01.35, Крестников А.К. был связан и заперт в изолятор временного содержания. Из Москвы была вызвана оперативная группа. В 02.20, в момент прибытия группы было обнаружено, что Крестникову удалось бежать. Часовой, охранявший Крестникова, сержант Сергеев И.С., сейчас сам задержан и дает показания оперативной группе. Суть показаний сводится к тому, что Сергеев неожиданно заснул, а во сне к нему явился ангел и потребовал «распахнуть двери темницы». Сергеев двери открыл, оттуда вышел Крестников и быстрым шагом удалился в сторону главного КПП. По нашей информации, он на попутной машине добрался до Москвы, где пытается находиться в людных местах, считая, что за ним ведется охота и его хотят уничтожить.

Полагаем, что Крестникова А.К. необходимо срочно изолировать от общества ввиду его явного помешательства. Кроме того, он владеет важными государственными секретами, полученными от Рудика М.Л. Объективную информацию о Крестникове А.К. и фотографии с камер слежения прилагаю.

Командир войсковой части 0276
Полковник Решетняк В.Л.

Через лист идет резолюция, размашисто написанная красным карандашом: «Немедленно принять меры к поиску. Связ. с МВД. Особое внимание – местам массового скопления людей: парки, площади, пр. Найти и обезвредить любой ценой. Уровень терр. угр. – выс. На контроль. Б-01. Верхотуров».


Глава XXIII. Церковь капуцинов в Риме

Глафира очень хорошо знала, где находится римская церковь капуцинов. Собственно, среди любителей экзотических путешествий и многочисленных новомодных «готов» сегодня настоящим местом паломничества стала, собственно, не сама церковь, а ее крипта. Всего восемь евро за вход в нее всегда казались не слишком большой платой за уникальное зрелище. А вот выдержать его мог не каждый. Этим, собственно, церковь Santa Maria della Concezione dei Cappuccini и славилась. Совершенно невероятное, страшное место, откуда наиболее впечатлительные туристы в ужасе выбегали, прикрывая рот, и тошнить их уже начинало, когда они пролетали высокую входную лестницу и оказывались у маленькой клумбы, из которой торчали высокое дерево и низенький тщедушный фонарь. Римские таксисты, пролетающие мимо знаменитой церкви по адресу Via Vittorio Veneto, 27, презрительно хмыкали и объясняли сидящим рядом пассажирам: «Ишь ты, костей насмотрелись!».

Кости человеческие в знаменитой крипте Santa Maria della Concezione dei Cappuccini, действительно, имели архиважное значение. Тысячи человеческих черепов, ребер, берцовых костей, копчиков, хрящей, менисков, челюстей стали материалом для удивительных узоров и причудливых рисунков, которыми монахи-капуцины богато украсили четыреста лет назад стены и потолки своей крипты. Никто и представить не мог, в какие красивые розочки в стиле барокко могут сплестись банальные хрящики человеческого хребта или какими затейливыми рисунками могут быть выложены косточки тысяч фаланг указательных пальцев правой и левой руки!

Монахи не издевались над своими ранее умершими товарищами, чьи кости, собственно, и стали уникальным материалом для украшения монастырских стен. Таким образом капуцины пытались высказать свое отношение к вечности. «Твое тело – ничто, не держись за него!» – как будто кричат десятки братьев-зомби, встречающие туристов в крипте. Эти сидящие, лежащие и стоящие высохшие фигуры бывших монахов, умерших несколько столетий назад, по-прежнему на страже. Они внимательно вглядываются пустыми глазницами своих страшных черепов в побелевшие лица перепуганных туристов. Монахи одеты в полуистлевшие рясы и, кажется, смеются над вечностью. Один из них, чья смерть датирована, кажется 1740 годом, подбоченившись, прилег у груды черепов и укоризненно смотрит на туристов: «Мы были тем, что вы есть сейчас. Вы станете тем, что мы есть!» Эти слова высечены на входе в крипту. Гиды их читают на разных языках с придыханием. Все молчат и внимают. Вы станете тем, что мы есть сейчас. Без вариантов. Без компромиссов. Без надежды.

Глафира прекрасно понимала, почему для встречи было выбрано такое странное место. Гипербореи придумали новую форму существования, они победили земную смерть, они научились смеяться, глядя на человеческие кости. Они чувствовали себя хозяевами в этой крипте, в этом царстве панического ужаса перед неминуемым концом любой жизни. Здесь они были уверены в себе. Любой же человек, переступая порог невероятной крипты, стены которой, пол и потолки были украшены удивительными узорами из человеческих черепов и костей, чувствовал себя в лучшем случае неловко.

Глафира оставила свой мотоцикл на площади Барберини и быстрой тенью скользнула вверх по улице. Ночной Рим продолжал жить: проносились куда-то по Венето редкие автомобили, около многочисленных ресторанчиков на противоположной стороне улицы горланили пьяные песни подгулявшие туристы, кажется, русские.

Лестница, ведущая в церковь, имела два пролета и высокие каменные перила. Вход в крипту находился на площадке первого пролета. Глафира, легко перескакивая через две старинные широкие ступени, мгновенно этот пролет преодолела и оказалась перед большой кованой дверью. Казалось, она была заперта. Однако стоило девушке потянуть тяжелую дверь на себя, как она бесшумно отворилась.

Внутри было темно, только где-то вдали маячил слабый огонек. Глафира пошла на этот огонек, тревожно вслушиваясь в гробовое молчание старинного монастырского кладбища, расположенного прямо под алтарем известной церкви, расположенной в самом центре Рима. Отважная посланница Совета Десяти прошла залы, увешанные портретами в богатых золоченых рамах, убедилась в том, что манивший ее огонек оказался всего лишь дежурной лампочкой пожарной сигнализации, пошла дальше и на секунду замерла у каменной арки, ведущей в хранилище древних костей, и мумий, замерших на четыреста лет монахов-капуцинов.

В этот момент в одном из залов крипты вспыхнул голубой свет и прозвучал хриплый мужской голос:

– Входи, не бойся. Это вечность. Вечности бояться не надо.

Глафира прошла два зала. Голубой свет, струившийся откуда-то спереди, освещал многочисленные человеческие кости, ставшие невероятным украшением этих залов и совершенно фантастическими орнаментами.

Третий зал назывался «Зал черепов». В нем из человеческих черепов было сконструировано все: стены, ниши, в которых лежали засохшие мумии монахов с надвинутыми на лоб капюшонами, и большой алтарь. Перед алтарем, который блестел в голубом свете отражениями тысяч человеческих черепов, стояли три монаха, умерших триста пятьдесят лет назад. То, что когда-то было их лицами, оказалось в изумлении повернуто к входящим. Костлявые руки опущены и скрещены в районе паха. Перед мумиями монахов стоял на полу голубой фонарь, делающий их лики еще ужасней.

В полумраке, между алтарем из черепов и грудой костей, Глафира заметила особенно плотный сгусток темноты. Очевидно, что говоривший прятался именно там. Она внимательно осмотрела мрачный угол, а обладатель хриплого мужского голоса, сообразив, что его обнаружили, быстро произнес:

– Впрочем, я вижу, что ты не очень-то испугалась…



Глафира еще раз всмотрелась в темноту. Кажется, говоривший был в капюшоне. И, очевидно, небольшого роста. Если прыгнет, есть куда отступать. Впрочем, зачем отступать?

– Кто ты? – Глафира решительно шагнула вперед и почувствовала, что маленький человек в темном углу съежился, испугался ее шага. – По-моему, ты даже больше боишься.

– Ты права и не права одновременно. Я попытаюсь объяснить.

– Валяй. – Глафира выпрямилась, продолжая внимательно оглядывать полутемную крипту.

– Скажи, почему ты не испугалась всего этого антуража? – В голосе говорившего чувствовалось искреннее любопытство.

Глафира пожала плечами:

– В своей жизни я видела много человеческих костей.

– Ну да, ну да… Ты – тот самый железный воин Совета Десяти, несокрушимый страж тайны Амальгамы. – Глафире показалось, что человек усмехнулся.

– Ну, со мной более-менее понятно. Ты-то кто такой? – Девушке не понравился тон собеседника и в особенности его усмешка.

– Я – твой проводник в другой мир. Благодаря мне ты узнаешь то, что раньше было тебе неведомо.

– А конкретнее?

– Конкретнее я тебе сегодня раскрою тайну человеческих снов.

– Кто ты?

– Кто я? Тебе, наверное, нужно имя. Ну, предположим… Зови меня Куалькуно. По-итальянски это означает…

– Я знаю, что это означает по-итальянски. «Кто-то» или «кто-нибудь».

– Будем считать, что «Некто».

– Хорошо. Меня зовут Глафира, ты, наверное, это знаешь. Теперь, Куалькуно, мы с тобой познакомились. Расскажи, кто ты такой и почему прячешься от меня в дальнем темном углу зала черепов крипты Капуцинов?

– Я отвечу тебе на оба этих вопроса. Для начала давай определимся, поняла ли ты, что ваши многовековые пляски вокруг тайны Амальгамы вместе с венецианским Советом Десяти оказались лишь мишурой, прикрытием гораздо более важной и древней тайны?

– Да, поняла, – Глафира кивнула и решительно шагнула вперед, поближе к странному темному сгустку, откуда раздавался голос.

– Глафира, я все знаю о твоих замечательных способностях. Поэтому, пожалуйста, сделай шаг назад. Когда я все объясню тебе, я сам тебе покажусь. Не предвосхищай события.

Глафира молча сделал шаг назад.

– Ну, вот и хорошо. Я продолжу. Мои соплеменники живут сотни тысяч лет. Людям просто не понять, они не могут осознать того отрезка времени, которое помним мы. Египетские фараоны со своими пирамидами кажутся вам глубокой древностью, а я прекрасно помню ужас в глазах Рамзеса Второго, когда он узнал, что его любимая жена уже несколько лет спит с Главным жрецом. От этого жреца до тебя – всего несколько десятков перерождений.

– Это вы переселяетесь из одного умершего тела в другое, родившееся?

– Молодец, ты начинаешь догадываться. Многие называют это переселением душ. Вы нам очень нравитесь. Мы любим наблюдать за вашими переживаниями, исканиями, мечтами и страстями. Вы понятия не имеете, что было, скажем, семь тысяч лет назад на Земле, а мы не только знаем, но и принимали в этом непосредственное участие.

– И что же было?

– Была жизнь. Жизнь, она ведь никогда не меняется. Согласись, что совершенно безразлично, что сжимает убийца в руке: копье или пулемет, он все равно останется убийцей. И если женщина требует от мужчины дар за свои ласки, совершенно все равно, это амфора с маслом или новый автомобиль, суть жизни при этом не меняется нисколько. Я надеюсь, это понятно?

– Понятно. – Глафира кивнула.

– Суть за все время удалось изменить лишь однажды. И это сделали мы. Мы изобрели новую форму жизни, которая позволила спастись нашему естеству, нашей цивилизации от неминуемой гибели. Но нам пришлось расстаться со своей физической оболочкой… – Говоривший вздохнул.

– Чувствуется, плохо вам без оболочки-то?

– Не ерничай, Глафира. Уважай старших. А я старше тебя на сотни тысяч лет.

– Да уж, пожалуй, тебя можно считать заслуженным пенсионером, – съязвила Глафира и тут же пожалела об этом: уж больно печален и грустен был голос говорившего.

– Простейшие действия, которые вы проделываете ежедневно, нам совершенно недоступны. Знаешь, как хочется иногда пройтись по траве босиком? Или выпить холодного пива? Или потереть глаз рукой, потому что в него попала мошка? Мы не можем этого сделать, потому что живем в вашем сознании. Ну как человек, играющий в компьютерную игру, не может сам испытать то, что испытывает управляемый им персонаж. Мы можем только наблюдать за каждым персонажем, иногда управляя им, а иногда намеренно не управляя.

– Подожди, Куалькуно. Но ведь ты сейчас сидишь передо мной, спрятавшись в своем темном углу, и вполне можешь, наверное, потереть глаз рукой?

Куалькуно еще раз тяжело вздохнул:

– Я – особенная история. На протяжении этих сотен тысяч лет мы все время пытаемся вернуться в состояние физического тела. Вы можете называть нас ангелами, демонами, шестым чувством, призраками или привидениями – в каком бы состоянии мы ни входили в вашу жизнь, нам никак не удавалось обрести физическое тело без изъянов, способное к человеческой жизни. Лишь однажды нам удалось создать качественную человеческую особь, оплодотворив земную женщину путем проникновения в ее сон. Но история закончилась крайне печально. Созданного человека умертвили остальные. Для них слишком странно звучало то, что он говорил.

– И как это произошло? – тихо спросила Глафира, уже догадываясь об ответе.

– Люди прибили его гвоздями к большому кресту.

– Так это…

– Глафира, ты прекрасно должна это помнить. Знаешь, почему?

– Почему?

– Потому что ты была рядом.

– Я была рядом?

– Ну конечно! Тебе никогда не снился, скажем, древнеримский ипподром? Царь Нерон? Или, может быть, как переворачивается земля и солнце оказывается внизу? Гефсиманский сад? Можешь не отвечать. Я знаю, что все это тебе снилось. И не раз. Потому что я там тоже был.

– Что было дальше? – Глафира облизнула пересохшие губы.

– Мы, конечно, не бросили своих попыток создать физическое тело, чтобы полноценно жить в вашем мире. Много чего было. Всякий раз неудачно. И вот теперь появился я. Более чем неудачный эксперимент. Я точно знаю, что скоро умру в вашем, физическом смысле. Но у меня сейчас хотя бы есть возможность успеть кое-что рассказать тебе. У меня есть возможность встретиться с тобой не во сне, а в вашей реальной жизни. Но, к сожалению, это пока единственное, что нам удалось. Вот теперь, когда я все объяснил тебе, можешь взглянуть на меня. Только очень осторожно. Не упади в обморок. Помни, что я лишь эксперимент, попытка вдохнуть то, что вы называете душой, в неживую плоть.

Глафира шагнула вперед и вздрогнула.

В полутемном углу зала, на каменном полу около алтаря, сложенного из человеческих черепов в груде тряпья шевелилось нечто живое. Приглядевшись, можно было разобрать, что в этой уродливой массе псевдочеловеческого мяса является головой, а что – остальными конечностями. В голове был виден глаз и широкий рот. Голова эта была перекошена и очень велика. Еще была хорошо видна одна большая рука, с помощью которой странное существо, видимо, передвигалось по земле. Другой руки не существовало вовсе. Маленькие ножки-культи, безжизненно разбросанные в разные стороны, красноречиво свидетельствовали о том, что само ходить это существо не в состоянии. Большие гениталии, лежащие на полу, были полуприкрыты грязной мешковиной.

Куалькуно был не просто уродлив. Это маленькое тело с большой головой было настолько несуразно и не способно к жизни, что вызывало жалости больше, чем брезгливости.

– Ну вот… Ты так хотела посмотреть, ты посмотрела. Не столбеней, пожалуйста. У нас очень мало времени. Прежде чем я умру, не способный прожить в этом вашем мире больше суток, я должен многое показать тебе.

– Так ты ради этого нашего разговора добровольно пошел на смерть?

Куалькуно опять усмехнулся своим большим ртом:

– Глафира, что такое смерть и что такое жизнь? Нет ни того ни другого! Когда вода нагревается и превращается в пар, означает ли это, что вода умерла?

– Ну, наверное.

– Тогда что же такое пар, как не продолжение жизни воды в другом состоянии? Просто пар завидует воде, что не может так красиво журчать и переливаться, а вода боится пара, не представляя, как это можно так летать по воздуху и быть прозрачным, понимаешь?

Глафира неуверенно кивнула.

– Смотри, на алтаре лежат набитая трубка и спички. – Чудище указало в сторону алтаря. – закуривай.

– Будем расширять сознание? – Улыбнулась Глафира.

– Глупости, как много глупостей люди внушают сами себе! Сознание расширить невозможно. Во-первых, оно вообще безгранично, куда его расширять? Ну, а во-вторых, вы сами виноваты в том, что не умеете добраться до собственного сознания.

Глафира взяла с алтаря небольшую черную трубочку. Чиркнула спичкой. Пламя осветило Куалькуно, который постарался прикрыть своей большой рукой от яркого света единственный глаз. Затянулась едким сладковатым дымком. Спичка погасла. Дым окружал, подступал к девушке, а Куалькуно продолжал говорить:

– Сейчас все сама увидишь. У меня, одного из немногих, появилась возможность побыть в вашем мире. У тебя появится возможность побывать в нашем. Эти миры – одно целое. Они ежесекундно пересекаются между собой, но проникновение из одного мира в другой невозможно. Так было всегда. Пока не наступило сегодня. И сегодня оба этих мира под угрозой.

Глафиру успокоила эта монотонная болтовня. Она присела у входа в зал, прислонившись к стене. Голова начала кружиться, а глаза слипаться.

Вдруг из того угла, где в куче тряпья лежал Куалькуно, поднялся молодой человек в блестящих латах. Он подошел к Глафире и протянул ей руку. Человек был хорошо освещен откуда-то появившимся ярким светом. Глафира невольно залюбовалась его лицом, обрамленным светлыми вьющимися волосами. Яркие голубые глаза, казалось, источали сияние, высокий лоб был схвачен тонким кожаным ремешком. Глафира потянулась к этому человеку. Он засмеялся:

– Кажется, Глафира, в таком виде я нравлюсь тебе больше?

Это был, безусловно, Куалькуно. Его преображение было эффектно и очень приятно. Они вышли на римскую улицу и пошли куда-то вниз, держась за руки. В небольших ресторанчиках сидели люди, только вели они себя как-то странно. Глафира заметила, что люди абсолютно неподвижны. Она подбежала к одной из веранд и внимательно оглядела сидящих. Посетители ресторана застыли в разнообразных позах. Глафира оглядела их внимательнее. И тогда стало ясно, что посетители не застыли, а продолжают ходить, разговаривать, курить, только делают это очень-очень медленно.

– Вот видишь, ты попала в обыкновенный человеческий сон. – Куалькуно развел руками, как бы приглашая внимательнее присмотреться ко всему, творящемуся вокруг.

– Но разве сны такие скучные? – спросила Глафира, внимательно разглядывая солидную даму, которая медленно-медленно ставила на стол бокал с вином, из которого только что сделала глоток.

– Они такие, какие ты хочешь. Я же говорил тебе про сознание. Скомандуй своему сознанию, и ты увидишь, как все изменится.

Глафира кивнула, подумала о чем-то и огляделась вокруг. Вокруг шумело море, и веранда ресторана плыла по этому морю, как корабль. Лицо дамы заметно изменилось, и бокал полетел на пол, исторгнув из себя красивый рубиновый всплеск. Вино очень медленно летело на пол крупными рубиновыми каплями, бокал разбивался на десять звенящих осколков, которые плавно разлетались в разные стороны. Куалькуно улыбнулся:

– Ты видишь, что люди все понимают, только ничего не могут сделать? Никогда не пробовала во сне убежать от какого-нибудь монстра? Помнишь, как странно тебя не слушаются ноги?

Глафира кивнула.

В это время на морской поверхности появились плавники больших акул. Веранда безнадежно погружалась под воду. На поверхности плавали недоеденные стейки, обрывки меню, какие-то шляпки и зонтики. Люди в панике пытались спастись. Но до того медленно и неуклюже, что было очевидно: они обречены. Одна из самых больших акул раскрыла зубастую пасть и двинулась прямо на даму, которая только что пила вино. Та пыталась отплыть куда-то сторону, но тщетно.

Вдруг исчезло море, исчезли люди и акулы. Глафира и Куалькуно оказались стоящими на вершине огромной скалы. Кустистые облака подбирались к этой вершине, где-то вдали медленно скользил над облаками самолет.

– Видишь, этот мир принадлежит не только вам. Мы живем в нем уже давно, уже давно наблюдаем за вами и, по сути, проживаем вместе с вами на строго отведенной нам одной трети нашей общей жизни. Мы хорошо знаем обыкновенные человеческие слабости: желание властвовать над себе подобными, панический страх перед смертью, голод, секс, жажда наживы.

– Что-то не очень красивым получается у вас портрет человечества. – Глафира удивилась своему голосу – он звучал гулко и раскатисто.

– Такие вы у нас получились. Хотя многие из нас и предлагают провести работу над ошибками.

– Это как? – Глафира повернулась к Куалькуно. Солнце играло на его латах, а за спиной неожиданно появились огромные крылья.

– Очень просто. Уничтожить вас всех и начать все сначала. Так мы уже неоднократно делали. Помнишь про всемирный потоп?

Небо вдруг заволокло серыми тучами, блеснула молния, скала исчезла, а внизу опять оказалось море. Куалькуно с Глафирой неслись на огромной скорости прямо над черными волнами, иногда задевая барашки соленых волн. Впереди, выхватываемый вспышками молний, переваливался с волны на волну то ли плавучий дом, то ли корабль. Его очертания показались Глафире смутно знакомыми.

– Узнаешь? – спросил летящий рядом Куалькуно.

Конечно, Глафира его узнала. Это был Ноев ковчег, каким его изображали на старинных гравюрах. Ковчег нещадно били волны, и он неуклюже плыл в неведомое.

– Так было в последний раз, когда появились новые люди. – Куалькуно сделал круг над ковчегом и сел в неожиданно появившееся кресло. Кресло стояло в небольшом тихом кабинете с напольными часами и картинами, развешанными по стенам. Море волшебным образом втянулось в одну из картин и застыло на ней, сверкая бликами в черном безумии шторма.

– Ты хочешь сказать, что опять будет Всемирный потоп? – Глафира присела в соседнее кресло.

– Люди не ценят той радости, что дает им жизнь, – задумчиво произнес Куалькуно. – А теперь еще и решили проникнуть в ту единственную область, благодаря которой они вообще существуют. Мы всячески помогаем вам, стараемся уберечь от безрассудных и глупых поступков, двигаем вашу науку. Например, неужели ты думаешь, что Периодическая система химических элементов сама пришла Менделееву во сне или странный сон Ньютона, прерванный падением яблока, сам по себе открыл закон всемирного тяготения?

– А зачем вы все это делаете?

– Мы любим вас и очень страдаем, когда видим, что вы что-то делаете неправильно. Сейчас это неправильное очень близко к нашей общей катастрофе.

– И что же это неправильное?

– Жажда власти. Это – ваш бич. Правители самых больших ваших стран начали исследования в области человеческих снов. Впрочем, исследования эти проводились всегда. Но сейчас вы особенно близки к тому, чтобы, прорвавшись в наш мир, навсегда погубить свой.

– И какой из этого может быть выход?

– Выход один. Ну, или два. Второй – это так называемый, конец света. Апокалипсис. Думаю, он вам не понравится. А первый – это немедленное прекращение губительных экспериментов по проникновению в наш мир. Эти проникновения уничтожают наших братьев, меняют четко установившийся баланс. Мы пробовали на это влиять, но общий ход человеческой истории таков, что поменять что-то очень трудно. Поэтому мы и обратились к венецианскому Совету Десяти. Эти люди много лет хранили тайну зеркал. Именно через зеркала вы можете видеть другой мир, других себя, даже не отдавая себе в этом отчета. Через отражения мы проникаем в ваше сознание и существуем в нем. Таким образом мы даем жизнь друг другу. Вы живете в своем мире, мы – в ваших снах. Теперь над этой жизнью нависла угроза.

– Нужно прекратить эти эксперименты?

– Да. Их нужно остановить как можно быстрее. Есть два больших центра, изучающих природу сна и пытающихся влиять на них. Один находится под Москвой, другой в Италии, в городе Гаэта. Люди, проводящие эксперименты, не понимают, что играют с огнем и каждое их вторжение в наш мир уносит сотни жизней наших собратьев, когда-то придумавших эту модель.

Не успел Куалькуно договорить эти слова, как раздался громкий скрежет. Одна из стен кабинета исчезла, и в открывшемся проеме появилось гигантское лицо Алексея. Губы его зашевелились – он что-то увлеченно бормотал, разглядывая Куалькуно. Глафира догадалась, что гул – это и есть голос Алексея, в котором невозможно разобрать слова. Под непрекращающийся металлический скрежет огромный палец пополз по кабинету, сбивая игрушечную мебель и пытаясь ухватить миниатюрного Куалькуно за крылья, как бабочку для гербария.

– Сейчас рушится не только этот сон, но еще тысячи других снов, и прямо сейчас гибнут тысячи моих братьев, оказавшихся в этих снах, – закричал Куалькуно.

– Что нужно сделать? – вскочила с места Глафира.

– Сейчас все прекратится. – Изображение Куалькуно начало распадаться на маленькие точки, дрожащие в воздухе. – Я не успел тебе сказать… Надо попробовать еще раз… завтра днем. Я жду тебя.

– Где? – выдохнула Глафира, понимая, что изображение Куалькуно становится все прозрачнее и скоро совсем исчезнет.

– Город Болонья. Анатомический театр. Там есть портал. Мы должны успеть. Жду тебя там завтра в полночь.

Огромные пальцы Алексея пытались ухватить маленькую исчезающую фигурку Куалькуно.

– Остановись! – закричала ему Глафира.

Алексей странно встряхнул головой и вдруг увидел маленькую девушку в черном комбинезоне. Он испуганно замолчал и посмотрел ей прямо в глаза. Глафира тоже посмотрела ему прямо в глаза и ощутила, что вдруг стала с Алексеем одного размера. Кабинет куда-то исчез вместе с Куалькуно. Они смотрели в глаза друг другу долго и очень внимательно. Глаза Алексея открывались все шире.

– Не забудь посолить мясо! – наконец закричал он хриплым перепуганным голосом.

Скрежет и свет куда-то исчезли, изображение схлопнулось в точку, и наступила абсолютная тишина.

Глафира сидела на полу в церкви Капуцинов, в руке у нее была зажата маленькая черная курительная трубка. В углу за алтарем виднелась груда тряпья, но Куалькуно на этом тряпье уже не было.

Девушка вскочила на ноги и бросилась из церкви в сторону площади Барберини. Она теперь понимала, что нужно делать.

Пробегая, она обогнала пожилую даму, вышедшую из ресторана. Та увлеченно говорила по мобильному телефону:

– Нет, ты представляешь, совсем ненадолго задремала в ресторане, и тут такое! Да, акула! Большая такая! Вообще когда рыба снится – это к чему?.. А если акула?


Глава XXIV. В малине

Фон Дассель гнал милицейский «Форд» подальше от центра Москвы по пустым ночным улицам ровно 20 минут. Почему он решил, что именно столько времени понадобится полиции, чтобы очухаться и объявить по городу план «Перехват», Алексей не знал, но, по-видимому, замысел тевтонца удался. Никто за ними не гнался, и вояж на сумасшедшей скорости через весь город получился на славу. Через двадцать минут после всего происшедшего у «Балчуга» беглецы уже очутились рядом со станцией метро «Бабушкинская».

Алексей чувствовал, что фон Дассель думает о Глафире и переживает, удалось ли ей уйти от преследования. Вообще было странно, что такой сильный, помеченный шрамами самых разнообразных схваток, огромный человек, который, очевидно, ничего и никого не боится, откровенно робеет перед Глафирой и смотрит на нее с плохо скрываемым обожанием.

А сегодня ночью… Они зашли в приготовленный им номер, и Глафира прильнула губами к губам Алексея, но потом вдруг решительно отстранилась и громко скомандовала фон Дасселю:

– Ты спишь в прихожей на диванчике, а мы – в спальне на кровати.

Глафирины намерения в этот момент были совершенно очевидны. Но море обожания в глазах фон Дасселя даже не подернула рябь мельчайшего сомнения. Алексей был поражен, как этот огромный сильный человек поспешно кивнул, как будто он был прислугой, а она – госпожой. Но ведь он не был прислугой, Глафира рассказывала. В его истории были тевтонцы, рыцари, сотни сожженных и убитых людей в Средние века, да и в наше время тоже. Короче, какой-то хоррор. И тут самый главный персонаж этого хоррора бегает, поджав хвост, вокруг маленькой девочки, пусть и владеющей парой приемов карате (Алексей видел их вчера в парке).

А потом была ночь. И, конечно, этот тевтонец все слышал. Их прерывистое ночное дыхание, и когда Глафира стонала, подбадривая Лешу в его неумелых движениях. И вот сейчас этот большой сильный человек совершенно очевидно думает о Глафире, мечтает о ней, скучает, мучается, а она позволяет себе такое!

Машина остановилась, прервав размышления юноши.

Припарковав полицейский автомобиль около какого-то торгового центра, рыцарь вышел из него, аккуратно захлопнул за собой дверь и махнул рукой Алексею.

Тот вышел из машины, растирая плечи – они до сих пор болели после того, как его руки самым бесцеремонным образом были заломлены за спину фон Дасселем. Впрочем, юноша понимал: именно благодаря такому отнюдь не декоративному болевому приему спецназовцы, штурмовавшие «Балчуг», поверили в то, что мимо них ведут действительно задержанного и пощады ему не будет.

Райнальд фон Дассель уверенно двигался куда-то в глубь дворов, минуя многочисленные многоэтажные «коробки». Их тандем забавно смотрелся со стороны: поджарый, огромный, покрытый шрамами горбоносый воин, решительно вышагивающий впереди, и семенящий за ним рыжеволосый юноша, потирающий плечи и боязливо озирающийся вокруг.

А озираться было от чего. Алексей обратил внимание, что, как только они немного удалились от метро, уже в первом полутемном дворе, уставленном безликими многоэтажками, вместе с иллюминацией улетучилось ощущение большого города, цивилизации и хотя бы относительного спокойствия. Все реже стали попадаться освещенные места, а в воздухе почувствовалась сгущающаяся тревога.

Впрочем, Дассель шагал до того широко и невозмутимо, что его уверенность начала передаваться и Алексею. К тому моменту, когда они подошли к какой-то двенадцатиэтажке, юноша уже уверился в том, что все складывается очень хорошо и именно в этом доме их будет ждать приют и ночлег. Так и получилось. Фон Дассель набрал какую-то хитроумную комбинацию из цифр на домофоне. Дверь подъезда с лязгом отворилась. Что за приют и ночлег их ждет, Алексей пока даже не догадывался, а если бы догадался, то, наверное, пустился бы бежать со всех ног куда глаза глядят. Но он не догадался, а рыцарь ничего не мог ему сказать. Да даже если бы и мог, наверняка ничего бы не сказал.

На лестничной площадке седьмого этажа было сильно накурено, а общая дверь, открывающая путь к квартирам, оказалась снята с петель и прислонена к стене здесь же, у лифтов. Лампочек не было, и по коридору к самой дальней квартире пробирались в темноте. Фон Дассель по-прежнему шел уверенно и твердо. Пару раз дернув за ручку двери и убедившись в том, что она закрыта, он сильно нажал на кнопку звонка. Раздался неприятный дребезжащий звук, и за дверью послышалось какое-то движение.

– Кого там еще нелегкая принесла? – Густой бас из-за двери не предвещал ничего хорошего. Фон Дассель еще раз сильно надавил на кнопку звонка. – Ну я тебе щас позвоню по башке-то! – пообещал обладатель баса, и дверь открылась.

Появившийся желтый прямоугольник загородили две рослые фигуры, которые начали угрожающе надвигаться на кельнского архиепископа.

– Дядя, ты че попутал, ах…? – Фраза, которую начал говорить один из громил, закончилась сипением, потому что фон Дассель крепко взял говорившего за кадык и спокойно отодвинул в сторону. Второй громила сам отодвинулся в другую сторону и спросил Алексея с некоторым уважением:

– Слышь, парень, ты с ним, что ли?

Алексей кивнул и двинулся следом за фон Дасселем, который уже вошел в квартиру. Прямо напротив входной двери оказалась кухня, обрамленная полукруглой аркой, сделанной во время первого и последнего ремонта в далеких девяностых годах. Впрочем, в этой квартире девяностые, кажется, не заканчивались. За большим круглым столом сидела многочисленная компания татуированных мужчин разной степени оголенности. Над столом висел сигаретный дым, на грязной скатерти были хаотично расставлены тарелки с засохшей едой, заляпанные жирными пальцами стаканы и доверху набитые окурками пепельницы.

Собравшиеся за столом одновременно подняли головы и внимательно посмотрели на вошедшего. Чувствовалось их удивление и непонимание происходящего.

– Э! Вы кто такие, черти? – произнес огромный человек с заплывшими чертами лица, блеснув передним железным зубом – фиксой.

Но тут один из сидящих, большой круглый и лысый, вдруг произнес:

– Немой! Ты, что ли?

Фон Дассель величаво кивнул.

Лысый встал из-за стола и со словами «Братаны, так это ж Немой!» полез к фон Дасселю обниматься. Архиепископ сам не обнимался, но и не уходил от объятий лысого человека, назвавшего его Немым.

– Слышь, Кудрявый, ты расскажи братве, че за тема? – неуверенно сказал громила с фиксой. Из одежды на нем были только «семейные» полосатые трусы, что позволяло детально разглядеть десятки татуировок, покрывающих его лохматое тело. Особенно бросались в глаза большие многоконечные звезды, наколотые на плечах и коленях.

– А вот, Шило, такая тема! – словоохотливо откликнулся Кудрявый, оторвавшись от фон Дасселя. – Братан это наш. В Мордовии вместе чалились! Немой у него погоняло. Гладиатор. Любого завалит. Вот так штука. А я думал, грохнули тебя! – С этими словами он еще раз хлопнул пришедшего по плечу.

– А это что за чудо с ним? – продолжал допрос тот, которого назвали Шилом, вперившись своим колючим взглядом в Алексея. Алексею стало неловко под этим взглядом, и он отвел глаза.

Фон Дассель шагнул вперед так, что Алексей оказался у него за широкой спиной, и внимательно посмотрел на татуированного персонажа.

– Шило, ты бы пыл приумерил, – тихо и как-то очень ласково сказал Кудрявый. Впрочем, Шило был человеком опытным и про бесстрашного гладиатора по кличке Немой слышал неоднократно. Поэтому среагировал мгновенно.

– А я чо? Я – так, для порядка, – быстро пошел он на попятную и потеснился, жестом приглашая фон Дасселя и Алексея присаживаться к столу.

Двое громил, которые так неудачно встречали пришедших на входе, принесли из комнаты две табуретки и усадили гостей за стол.

Публика, собравшаяся за столом, не оставляла никаких шансов даже предположить, что она никак не связана с криминальным миром. Угрюмые лица, потухшие взгляды, многочисленные наколки и странная, по-собачьи прерывистая короткая речь – все это красноречиво свидетельствовало о том, что собравшиеся большую часть своей жизни провели в местах заключения и на путь исправления вряд ли стали. Как бы в подтверждение этой мысли в дверь аккуратно постучали.

Двое громил тут же выдвинулись на исходную позицию. Через секунду в кухню вошел ангельского вида подросток в джинсовой курточке, неся на вытянутой руке красивое черное портмоне из крокодиловой кожи. Положил на стол, встал у стеночки и тихо сказал приятным детским голоском:

– Братве на общак. Это от Вшивого. На гоп-стоп взяли.

– Не крысятничали? – строго спросил Кудрявый.

– Не, дядя Витя, мы ж не беспредельщики, – все тем же голоском-колокольчиком ответил малыш.

– Похоже, и правда, не крысятничали, – объявил Шило, с удовлетворением вынув из бумажника внушительную пачку пятитысячных купюр.

Он быстро и толково раскидал содержимое бумажника по грязному столу: в одну сторону – пластиковые карточки, в другую – водительские права, отдельно положил какие-то бумажки, записочки, чеки – для последующего детального изучения. Деньги он разделил на две равные кучки, одну из которых протянул подростку:

– На, держи, шкет. Передай Вшивому, что все молодцы, отдыхайте, шпана.

– Спасибо, Виктор Васильевич, – прошептал мальчик и быстро исчез из кухни.

Помолчали с минуту.

– Выпить, пожалуй, надо. За встречу, – сказал Кудрявый и разлил водку по стаканам. Несмотря на то, что пришедшим пододвинули два относительно чистых стакана, фон Дассель к водке не притронулся, Алексей, посмотрев на него, тоже пить не стал.

Кудрявый показал остальным жестом, мол, все нормально. Компания чокнулась, ловко и организованно выпила. Все шумно задышали, зачмокали и потянулись за закуской.

– Ну что, молодой человек, видимо, тебе предстоит рассказывать вашу историю, – осторожно подбирая слова, Кудрявый обратился к Алексею. – Спутника твоего мы уважаем. Но и послушать вас хотим. Это справедливо. А он, к сожалению, рассказать не может, сам знаешь… – И Кудрявый склонил голову набок, рассматривая Алексея.

Алексей взлохматил рыжую шевелюру и вопросительно посмотрел на фон Дасселя. Тот едва заметно кивнул. Алексей набрал в легкие побольше воздуха и начал:

– Тут такое дело… Мы в переделку такую попали. Непростую. И сейчас за нами гонятся, а мы прячемся.

– Кто гонится-то? – спросил Шило.

– Полиция, наверное, даже не знаю…

– Давай-ка по порядку. Ты вообще кто? – Кудрявый вопросительно посмотрел на юношу.

– Я Леша, я с компьютерами работаю. – Алексей понимал, что его объяснение выходит как-то несуразно, но ничего с собой поделать не мог – он боялся этих людей за столом.

– Хорошо. Рассказывай, Леша, что с тобой приключилось, – медленно проговорил Шило.

Алексей с ужасом посмотрел на грубо скроенное лицо человека с железным зубом, которого называли Шило, еще раз взъерошил волосы и попробовал начать рассказ еще раз. Вторая попытка оказалась удачнее.

– Так получилось, что мы попали к людям, которые изучают человеческие сны. У них там охрана, автоматчики, заборы с электрическим током, собаки… Оказывается, во снах всеми нами можно управлять, в сны можно вселяться и там, внутри снов, даже жить. А еще выяснилось, что уже сейчас, без всяких этих изучений, в наших снах и так уже кто-то живет. И этих «кого-то» очень много! – все это Алексей выпалил на одном дыхании и остановился только для того, чтобы перевести дух.

Слушатели молчали и ждали продолжения. Невысокий вор-рецидивист с сорокалетним стажем по кличке Махно тихо произнес:

– А если, к примеру, зона снится?

– Любой сон можно объяснить и расшифровать. Я, если хотите, потом поподробнее расскажу, – Алексей еще раз оглядел собравшихся за столом и продолжил: – Меня взяли работать в этот проект, чтобы я написал компьютерную программу, которая позволяла бы внедряться в человеческие сны. От меня долгое время скрывали, что от этих опытов умирают люди. Я просто не знал этого. Там людей отбирают для опытов, которых никто искать не будет. Люди умирают, а они их в специальных холодильниках держат, а потом закапывают.

– Как собак, что ли? – присвистнул Кудрявый.

– Ну да. Они там всеми брошены, никому не нужны, и над ними опыты ставят. Мне сначала объясняли, что это все для науки, да я и про смерти, честно говоря, ничего не знал. И проникал в сны подопытных людей. Это очень просто, если настроиться на правильную волну. Я и понятия не имел, что все, происходящее во сне, влияет на реальную жизнь человека. Первый раз я задумался об этом, когда к Олимпиаде Тарасовне в сон зашел.

– К кому? – каким-то странным голосом спросил Шило.

– Там бабулька одна жила, в этом спецблоке. У нее родни никакой не было, а гипнозу она поддавалась практически мгновенно. Поэтому туда и попала. Милая такая бабулька была, добрая. Мы ее все любили.

– А откуда она была? – опять спросил Шило, и опять голос его был какой-то необычный.

– Из-под Воронежа, что ли. Я плохо помню. Помню другое. Говорят мне – добавь к ней в сон побольше подсознания. Я и добавляю. Я и не знал, что у нее подсознание такое. Гляжу, бац – к ней во сне какие-то странные монстры приближаются. Ну, как динозавры, только страшнее – с кровавыми клыками, огромные такие. А она по берегу реки бежит с маленьким мальчиком. Монстры эти мальчика клюют, а она его своим телом защищает. И получается, что у нее все тело в кровавые клочья изорвано, она кричит: «Витенька, спасайся!» Мальчик не понимает, к ней жмется. А чудищ все больше. И тут появляются эти…

– Кто? Кто появляется? – закричал Шило.

Кудрявый, Махно и остальные посмотрели на подельника с недоумением:

– Эй, Шило, ты чего?

– Да так, ничего. Дальше, дальше что было? – хрипло произнес Шило и вперился взглядом в Алексея.

– Понимаете, те, кто живет в наших снах, они очень разные. Но, как правило, они очень добрые. Ну, давайте считать для простоты, что это наши далекие предки. Они многим в этих снах управляют, и если у нас там случаются какие-то нехорошие вещи, они нам иногда помогают.

– А с чего это они помогают? – спросил Махно.

– Они говорят, что есть только любовь. Все остальное – ненастоящее. Вот они и любят людей. – Алексей развел руками.

– Всех? – хмыкнул Кудрявый.

– Конечно, всех. Вот они на помощь этой бабушке и устремились. Ну это как, знаете, ангелов на картинах рисуют? Или «Звездные войны» какие-нибудь? Когда с неба такие молнии бьют? А у меня это все на мониторе. А мне говорят: «Можешь молнию отзеркалить?» А чего зеркалить-то? Конечно, могу. Это любой подросток сможет. Ну и, значит, я эту молнию зеркалю, и она бьет назад, ну, по этим, по предкам, короче, нашим. Там, на небе, у них грохот, шум, гам. А еще тут чудища эти… Короче, у меня монитор полетел, пробки повыбивало. И больше я Олимпиаду Тарасовну не видел. Пока не понял…

– Чего не понял? – тихо спросил Шило, сцепивший руки на груди и весь рассказ пристально наблюдавший за Алексеем.

– Что нет ее больше. В яму ее эту свалили. Погибла она в том сне. И многие те, которые людям во снах помогают, те тоже погибли. Я позже это сообразил, потому что потом друга потерял. Рудик его звали. Над ним тоже опыты ставили. А у него любовь была. А мы, получается, и его погубили, и ее…

– Су-у-ука! – вдруг заорал Шило и бросился на Алексея.

Это было настолько неожиданно, что опешили все. Все, кроме фон Дасселя. Немец оказался неожиданно готов к этому прыжку и, оказавшись за тысячную долю секунды до броска между Алексеем и нападавшим, выставил вперед огромный кулак. Шило наткнулся на этот кулак и отлетел в угол кухни.

– Э, братан, ты чего творишь-то? – закричал Кудрявый на Шило. Тот молча зыркнул по сторонам и бросился вон из квартиры, сопровождаемый недоуменными взглядами присутствующих.

– Что с ним случилось, кто-нибудь понял? – Кудрявый пожал плечами. – Давай, малец, продолжай свою историю.

И Алексей рассказал о том, как он бежал из «Сосен», про стрельбу в парке Горького, про Рудика и про Эо. Рассказал про Глафиру и про «Балчуг». Про своих преследователей и про фон Дасселя. Про таинственных гипербореев и про Ивана Ивановича. А еще он рассказал о великой силе любви, которую пока не могут постичь люди.

А в это время на общем прокуренном балконе воровской малины горько плакал рецидивист Виктор Осокин по клике Шило, воровской авторитет, отъявленный разбойник и хладнокровный убийца. Шило размазывал слезы по лицу, как когда-то в очень далеком детстве, когда мама надолго уходила из дома. Он слышал, что она давно живет в каком-то хорошем подмосковном пансионате, и не видел ее несколько десятков лет. Он был уверен, что детская любовь к маме давно прошла, вместе с первой отсидкой по малолетке, когда он надолго покинул дом. Но вдруг оказалось, что любовь никуда не делась, что она может возвращаться внезапно и может быть горькой в своей безысходности. Шило чувствовал, как его придавливала эта безысходность, и ему неожиданно становилось стыдно и грустно. Руки дрожали, впустую чиркала зажигалка, сигарета никак не прикуривалась.

Небо озарилось предрассветной акварелью зарниц, и плачущему человеку вдруг показалось, что во всю безбрежную ширину этого лилового и стремительно розовеющего неба на него смотрят грустные мамины глаза, окруженные сеткой старческих морщин. Глаза Олимпиады Тарасовны Осокиной, несчастной старушки, рано лишившейся сына, как бы она ни старалась спасти его от страшных сказочных чудовищ в его кошмарных детских снах.


Глава XXV. Смерть Нерона

Опять древний Рим. Опять жара, раскаленное солнце и заполненные до отказа трибуны ипподрома. Горячий песок арены. Толпа гудит, раскаленное солнце в зените. Только теперь и арена, и гудящая толпа, и трибуны – все перевернуто, опрокинуто. И глаза заливает кровь. И надменный взгляд императора тоже перевернут. Глафира понимает, что ей, наверное, очень больно, но боли не чувствует. Она чувствует ненависть к этому красивому надменному человеку, на голове которого – золотой венок, искусно изображающий лавровую ветвь.

– Любовь… Любовь, – шепчет кто-то ей в ухо низким грудным голосом. – Возлюби его, он несчастен, он не ведает, что творит. Только любовь может спасти этот мир. Не умножай печали.

Но Глафира не хочет любить этого человека на императорской трибуне. Она ненавидит его, и он это чувствует. Смотрит прямо ей в перевернутые зрачки, протягивает в ее сторону руку и демонстративно сжимает кулак. На ярком солнце блестят драгоценные камни.

Глафира понимает, что это сон, но на всякий случай проговаривает про себя и готова, в случае опасности, громко произнести слова про мясо. Вдруг – вспышка, и она уже видит происходящее с другого ракурса.

Арена теперь не перевернута, и небо, как и положено ему быть, вверху, а не внизу. И глаза не застилает кровавая пелена. Глафира отчетливо видит распятого, огромный крест перевернут и воткнут в заранее приготовленное на арене углубление своей верхней частью. Человек стонет и скользит по окровавленному бревну вниз в сторону земли, пока вдруг движение тела не останавливают крупные гвозди, вбитые в ноги и ладони несчастного.

Нерон театрально протягивает руки к бушующей толпе и громко вопрошает:

– Свободные граждане великого Рима, скажите мне, чего достоин подлый поджигатель ваших жилищ?!

– Смерти! – ухают трибуны.

Нерон поднимает руки вверх:

– А если он каждую ночь приходит к вашему великому императору в ужасных сновидениях и смущает его покой?!

Толпа молчит, не зная, что ответить.

– Тогда он повинен мучительной смерти! – отчаянно жестикулируя, громко подсказывает Нерон, и публика охотно подхватывает его слова.

– Свободные граждане великого Рима! Великий понтифик, Принцепс Сената, Отец Отечества, Лучезарный Император Нерон Клавдий Цезарь Август Германик произнес свой приговор! – задыхаясь, обращается к трибунам придворный философ Сенека. Он то и дело вытирает куском белой ткани лицо и шею, на лысине выступают обильные капли пота. Видно, что громкая речь дается ему с большим трудом, но он собирается с силами и продолжает: – Разбойник Шимон из Вифсаиды Галилейской, имеющий прозвище Петрус, приговорен нашим императором к мучительной смерти!

– Аааааааааах! – разносится по трибунам многоголосый рев восторженной публики.

Перевернутый вниз головой человек тихо стонет от нестерпимой боли, но пытается искоса взглянуть на императора. Нерон смотрит на Петруса с нескрываемой ненавистью, потом переводит взгляд на трибуны и воздевает руки к небу.

По трибунам опять проносится рев восторга.

Губы Петруса шевелятся, он что-то говорит. Глафира удивительно свободно, легко и очень быстро подлетает к страдальцу и отчетливо слышит последние слова, которые вместе с кровью и страшным хрипом вырываются из горла Петруса:

– Я буду там, где к тебе придет раскаяние, Нерон.

Но, конечно, этих слов никто не слышит. Гулко ревут трибуны, трубят трубы, начинается праздничный заезд колесниц. Про Петруса забывают, и он остается висеть вниз головой с закрытыми глазами, медленно испуская дух.

Перед глазами Глафиры все опять превращается в непроглядную мглу. Но Глафира не боится, она уже знает, что скоро вынырнет из этой мглы прямо на площади Святого Петра в современном Ватикане. Такое с ней во сне уже случалось. А еще она помнит, что она находится во сне, и почему-то ощущает себя в нем очень спокойно и уверенно.

Действительно, скоро мрак рассеивается одной-единственной яркой вспышкой, но Глафира не видит вокруг себя строгие геометрические линии современной площади перед собором Святого Петра в Ватикане. Она находится в каком-то древнем римском доме. На небе – звезды. Ночь. На каменных ступенях у бассейна сидит человек в разорванной тоге. Он плачет и воздевает руки к небу. Лунный свет причудливо оттеняет его медалевидный профиль. Глафира подлетает ближе и видит, что этот человек – Нерон. Сейчас он совершенно подавлен, отнюдь не величествен, и из глаз его текут слезы. Рядом с ним, на ступеньках, валяется короткий гладиаторский меч.

– Все бросили меня, все! – Нерон раздирает на себе одежду, потом хватает меч и неумело пытается воткнуть его себе в сердце. Кожа на груди расцарапана в кровь, меч в очередной раз летит на каменные плиты. – Вот она, верность! Все только и ждали, когда можно будет наброситься на меня всей стаей и разорвать, разорвать, разорвать!

Нерон машет скрюченными руками, показывая, как ими можно разорвать что-то человеческое, еще теплое и живое. Он сам не раз видел, как это делается. Но это всегда происходило по его приказу и всегда – с кем-то другим, не с ним! И большая шумная императорская свита улюлюкала и свистела ничуть не хуже любого из плебейских ярусов ипподрома. А теперь никого из этой свиты нет рядом, никого из военачальников! Даже рабы разбежались, предчувствуя беду! Нерон заламывает руки и кричит, надрывно кричит, и крик этот звонким эхом разносится в пустом доме. Впрочем, нет. Один человек здесь есть. В углу, на резной скамье, притулился прекрасный юноша. Светлые кудри обрамляют чистое открытое лицо. Ровные прямые губы и нос образуют на этом лице правильный геометрический узор, оттененным ласковым светом луны. Голубые глаза полны слез. Юноша печально смотрит на своего императора.

Глафира откуда-то знает, что юношу зовут Спорус, он кастрирован и обручен с императором официальным браком, он верит ему и остался единственным, кто не покинул своего хозяина. Ему тоже страшно, но он не может бросить в беде человека, которого любит. А страшная развязка вот-вот наступит, потому что вооруженные люди уже два дня и две ночи ищут Нерона по всему Риму и уже, конечно, вышли на верный след.

Сегодня ночью все произойдет. Это понимают и Нерон, и Спорус, и почему-то Глафира.

Нерон опять кричит, и ему чудится, что вокруг сжимают кольцо его многочисленные жертвы: обезглавленные, повешенные, разорванные дикими зверями, с переломанными костями, выколотыми глазами, с содранной кожей, заживо сожженные и заживо закопанные – все они обступают своего императора и тянут к нему окровавленные руки. Нерон отбивается от них гладиаторским мечом и пытается объяснить им:

– Я был великий артист, вы же знаете! Я был великий артист! Артисту нужно вдохновение, артисту нужны искренние эмоции. Сейчас вы губите великого артиста. Какой артист погибает!

Он прыгает из стороны в сторону, размахивая мечом перед видимыми только ему призраками. Спорус плачет. По просьбе Нерона, он уже пытался лишить императора жизни и несколько раз приставлял этот короткий меч к императорской шее, которая от прикосновения холодного металла вдруг покрывалась маленькими капельками пота, а жилы натягивались как тетива варварских луков. Но меч дрожал в руке Споруса, у него не было ни решимости, ни сил, чтобы убить своего господина.

– Что же это такое?! – вопрошал Нерон у своих страшных призраков. – Меня даже убить некому! – В который раз со звоном ронял меч на мраморные плиты и продолжал рвать на себе одежды. Спорус плакал от бессилия, что ничем не может помочь любимому человеку.

– Живодер, тебя же любят! – прокричала Глафира. – Пока тебя любят, ты должен быть счастлив!

Нерон поднял голову и посмотрел на Глафиру.

– О чем ты говоришь? О любви этого раба? – И он махнул рукой в сторону Споруса. – Он же ничтожество!

Глафира опешила. Нет, не от черной неблагодарности этого странного человека, который даже в одном шаге от смерти отказывался признавать любовь, а от того, что Нерон вдруг заговорил именно с ней. До этого момента Глафира чувствовала себя лишь незримым наблюдателем в этом странном сне. Но тут ей на плечо легла рука. Она обернулась и увидела Куалькуно. Он улыбнулся.

– Когда человек сходит с ума, когда все чувства на пределе, когда рядом – дыхание смерти, в такие моменты человек слышит нас, а иногда и видит…

– Кто ты? Ты, это ты подстроила! – визжит Нерон и направляет меч на Глафиру. – Ты, женщина в черном, кто ты?!

Глафира делает небольшой шаг вперед, Нерон отпрыгивает, меч в его руке дрожит.

– Я не боюсь тебя! Смерть, смерть, это смерть, я знаю! О какой любви говоришь ты мне, Смерть? Мне, великому императору? Мне, великому актеру?

Спорус смотрит на своего правителя с жалостью. Глафира показывает на кастрата.

– Целуй ему ноги, Нерон! Только его любовь сегодня согревает тебя в твоем безумии и освещает твою страшную душу. Он – то единственное, что тебя спасает!

– Что говоришь ты, безумная черная женщина? Он – раб, бессловесная скотина для удовлетворения похоти! Ему неведома любовь!

Спорус плачет. Глафира ощущает стремительное приближение вооруженных людей. Они размахивают факелами уже совсем недалеко от ворот виллы, они ищут Нерона, и они его сегодня найдут. Спорус, как ни странно, тоже чувствует приближение этих алчущих крови людей, и у него в душе неспокойно. Он волнуется за господина, представляя, на какие муки будет обречен этот человек. Он долго смотрит на Глафиру, потом бросается перед ней на колени и кричит, молитвенно сложив руки на груди:

– Черная госпожа, сделай так, чтобы он не мучился. Ты же можешь, это же в твоих силах! Пожалуйста, сделай так, чтобы ему не было больно!

– Странно. Ты просишь за него, совершенно не заботясь о себе. Ведь тебя тоже ждет страшная участь?

– Он. Пусть он не мучается, пусть ему не будет больно. Он страдает… – Спорус размазывает слезы по румяным юношеским щекам и показывает на Нерона. Тому действительно плохо. Он только что услышал крики людей, окруживших виллу, и с ужасом ждет момента своего пленения. Еще раз нетвердой рукой хватает он короткий гладиаторский меч и нацеливает себе в сердце. Руки дрожат.

Спорус, не мигая, сквозь слезы смотрит на Глафиру, и губы его шепчут: «Пожалуйста! Помоги!» Глафира подходит к Нерону, одной рукой обнимает императора, другой берется за рукоятку меча и резко сводит руки вместе. Меч входит в тело Нерона одновременно с его смертельным вскриком. Именно в этот момент на террасу врывается вооруженная толпа горожан. Нерон, бездыханный, падает на глазах у сотен свидетелей. Глухо звякает о мрамор упавший гладиаторский меч. Глафиру не видит никто, кроме Споруса. «Спасибо», – шепчут его губы, он бросается оплакивать тело человека, которого спасла от страшных мучений всего одна любовь.


Глава XXVI. Перестрелка в Медведкове

Алексей и фон Дассель не могли долго оставаться в воровской малине. Секунды летели быстро. Кудрявый, внимательно посмотрев на бегущие секунды, осторожно поинтересовался:

– Это что же получается, что всему миру жить осталось сорок часов, двадцать две минуты и тринадцать, нет, двенадцать секунд?

– Да, – коротко ответил Алексей, – и время это стремительно убывает.

– А может, плюнуть на все, да и пусть оно летит в тартарары? – махнул рукой Махно.

– Я уже как-то раз махнул… – задумчиво проговорил Шило. Его уже вернули с балкона обратно к столу, и он рассказал товарищам о своей матери. История эта серьезно прибавила в весе всему тому, что рассказывал Алексей и во что так трудно было поверить, – уж больно фантастически все выглядело. Секретная база в лесу, где проводятся психологические эксперименты по проникновению в сны, общение с духами и ангелами, которые цитируют Библию, всесильная ФСБ и приближающийся апокалипсис – все это могло бы быть хорошими ингредиентами шпионского романа или остросюжетного приключенческого фильма. Но никак не походило на историю из реальной жизни.

– Не, братков бросать нельзя, – задумчиво покачал головой Кудрявый. – Уж не знаю, правда это все про конец света или нет, а только я предлагаю Немому помочь как-то…

– Да как ты ему поможешь? – присвистнул Махно. – Если их эту лабораторию целая дивизия в лесу стережет?

– А ничего! – Уверенно хлопнул себя по коленкам Кудрявый. – Штурмом шакалов возьмем! Хватит нам уже прятаться!

Немой внимательно следил за движением губ каждого говорившего, медленно поворачивая голову от одного к другому.

– Вы правы в том, что, наверное, нужно провести какие-то действия именно в самой лаборатории, – задумчиво проговорил Алексей. – Сейчас работает мой компьютер, который конструирует конец света в моем понимании того, как это должно произойти. Ну, там вода, волны, буря, молнии, снесенные города и прочее. Кто-нибудь другой, возможно, конструировал бы конец света в сознании как-то иначе. Но реализуется именно мой сценарий. И он заполняет сознание других людей во сне. Люди, попадающие под влияние работающей машины, это те, кто находится в непосредственной близости от нее. То есть весь персонал базы.

– Так пусть и дохнут, нам-то что? – тихо произнес Кудрявый.

– Нет, вы не поняли. Запущенный процесс разрушения мира внутри сознания переходит от одного человека к другому, если он спит и находится на расстоянии 20–50 метров от источника. Прошли уже сутки, на базе сменилась охрана, люди спали у себя дома, одновременно генерируя кошмар апокалипсиса в сновидение всех, кто находился от них на расстоянии 50 метров. Вы представляете современные многоквартирные дома? Можно смело говорить о том, что каждый, подвергшийся воздействию машины, отвечает за проникновение в сон нескольких сотен человек, имеющих несчастье проживать в одном доме с инфицированным. Те проснулись, совершенно не помня сна, с одним лишь впечатлением, что им снился какой-то кошмар, пошли на работу или по каким-то своим делам.

– Ну, понятно. А дальше кто-нибудь на работе вздремнул, кто-то в командировку полетел и поспал в самолете, и все это пошло распространяться, – проговорил Кудрявый.

– Как я понял, там вообще достаточно на мгновение «отключиться», ну, знаешь, как в метро утром, и все, – хлопнул в ладоши Махно, – все, уже процесс пошел.

– Да, именно, – задумчиво проговорил Алексей, – достаточно секунды. А вы представляете метро утром? Это же сразу сотни тысяч человек!

– Да, это эпидемия, – прошептал Кудрявый. – Но только эпидемия с конкретным концом и даже точным временем, когда этот конец настанет…

Фон Дассель поднял голову и вопросительно посмотрел на часы Алексея. Тот вскинул руку: 40 часов: 19 минут: 00 секунд.

– Что теперь делать-то нам? – Шило вопросительно посмотрел на Алексея.

– Да штурмовать их всех к ядреной фене! – гнул свою линию Кудрявый.

– Сейчас трудно сказать, ведь все эти эксперименты делаются впервые. – Алексей потер лоб. – Можно предположить, что необходимо создание другого, альтернативного, более сильного источника, который мог бы перебить запущенный механизм уничтожения мира. Только где такой источник взять и что он должен транслировать?

– Ну, где взять, понятно, – ухмыльнулся Шило. – Сам ведь только что рассказывал про такой же аппарат, который америкашки где-то там в Италии сделали!

– Гаэта? – Поднял глаза Алексей.

– Ну, уж не знаю, Гаэта там или котлета, только у них есть точно такая же хрень, с которой, наверное, надо что-то сделать. И тогда эти две машины как-то уничтожат друг друга. – Шило сдвинул сжатые кулаки с вытатуированными на пальцах перстнями так, чтобы они ударились друг о друга.

– Не совсем так. Машин может быть сколько угодно. Важен сигнал. Другой сигнал, перебивающий заданный. – Алексей опять задумался. – Все посланники из того мира постоянно говорят про любовь…

– Любовь? – хмыкнул Махно.

– Любовь, – задумчиво пожевал губами Кудрявый. – Что-то никак в толк не возьму, как эта любовь нам поможет…

– Ну, любовь там или не любовь, но пацанам, я так понимаю, документы справить надо. – Шило развел руками и внимательно посмотрел на Кудрявого. Тот быстро понял взгляд подельника.

– Хорошо, отдам те свои паспорта. Если для того, чтобы мир спасти, то ладно. Что я, чмо какое, чтобы не помочь? Звони Шаре.

Но Махно и так уже набирал телефон старика Шарафутдинова, старого вора, умевшего изготовлять ксивы любой степени сложности, чтобы обеспечить возможность Алексею и фон Дасселю передвигаться по Москве с такими документами, которые будут лучше настоящих!



Много еще разных интересных людей приезжали в ту ночь на воровскую квартиру. Один привез большие ножницы для резки железной проволоки, другой – маленький портативный компьютер, который тут же был оприходован Алексеем. Привозили дымовые шашки и приборы ночного видения, оптические прицелы, альпинистское снаряжение и даже спортивный арбалет – Кудрявый готовился к штурму «Сосен» всерьез.

Они еще долго сидели на той кухне, обсуждая, кто что будет делать во время штурма базы, выдвигали гипотезы, что можно сделать для того, чтобы предотвратить апокалипсис, осторожно гадали, где сейчас может находиться девушка Глафира, существует ли жизнь после смерти, все ли ангелы одинаково добры к людям и стоит ли вообще спасать этот мир.

– Поможем нашим! – кипятился Шило, размахивая руками и в который раз закуривая от притушенного было бычка. – А спать мы сегодня не будем! А то, ишь ты, нам быстрее башку от твоих дурацких мыслей разорвет. – И уже нестрашно грозил Алексею кулаком.

Вообще уголовники оказались неожиданно искренними и даже в чем-то симпатичными людьми, что сильно удивило Алексея. Фон Дасселя это совсем не удивило. Он сидел на полу в углу маленькой захламленной кухни и терпеливо ждал, когда можно будет начать действовать.

Утром все документы были идеально выправлены пришедшим на квартиру и очень быстро оттуда ушедшим Шарафутдиновым. Кудрявый, Шило, Махно и два здоровяка, которые ночью не хотели пускать фон Дасселя в квартиру (Махно называл из «спортсменами»), ни минуты не колеблясь, взвалили на себя приготовленную амуницию и двинулись к двери. Урки были воодушевлены и решительно настроены спасти мир.

И не знали они только одного. Генерал Верхотуров, справедливо полагая, что беглецам, которых ищут все силовики Москвы, обязательно понадобятся новые документы, распорядился нынешней ночью прослушивать все возможные телефоны, по которым мог бы поступить такой заказ. Когда же выяснилось, что специализировавшегося на подделке разнообразных ксив старого вора Шару сегодня ночью зовут на квартиру именно в тот район, где был брошен угнанный у «Балчуга» полицейский автомобиль, все стало предельно ясно. Смирнов отправил туда на разборку бандитскую группировку нового формата, которая находилась у «конторы» в оперативной разработке и не признавала «расписных».

Бандиты, привлеченные «конторой», очень отличались от уголовников или «расписных», с которыми просидели всю ночь на кухне фон Дассель с Алексеем. Они были моложе, явно здоровее, наглее и крепче. Они ездили на красивых автомобилях и модно одевались. Татуировки были лишь у некоторых из них, но татуировки эти с изображением разноцветных хвостатых драконов и сложных геометрических узоров разительно отличались от фиолетово-синих самопальных куполов и крестов на выдубленной коже воров старой формации.

Два дорогих черных немецких внедорожника остановились у подъезда многоэтажки, которую фон Дассель считал спасительной. Шестеро крупных парней вышли из автомобилей. Они не спеша открыли багажники, деловито разобрали лежащие там автоматы и молча направились к входной двери в подъезд. Было субботнее утро, шесть утра. Во дворе – ни души. Спальный район Москвы в это время полностью оправдывал свое название. Да и парни были спокойны, понимая, чье задание они идут выполнять.

Тут дверь подъезда раскрылась и на улицу вышел Махно, за ним Кудрявый, а за ним – оба «спортсмена». Следом на улицу собирался выйти и Шило, но вдруг, повинуясь своей многолетней зэковской привычке, почувствовал опасность, так и не увидев ее, и, быстро повернув голову назад, к Райнальду фон Дасселю, который шел следом за ним, внезапно закричал сухим, надтреснутым голосом:

– Шухер!! Назад!!

Фон Дассель схватил Алексея за шиворот и рванул с ним в сторону от двери. Шило прыгнул туда же. И в этот момент за дверью началась стрельба. Ладные крепкие парни лупили из автоматов по вышедшим уголовникам, потому что спутать их с кем-то другим было невозможно. Первым рухнул, как подкошенный, Махно. Потом задрожали в пересечении очередей, заваливаясь один вправо, а другой влево, спортсмены. Эти несколько секунд позволили Кудрявому быстро выхватить из кармана ТТ и всадить две пули в голову ближайшему автоматчику. Тот упал на спину, выронив автомат из рук.

Еще через секунду упал и Кудрявый. Многолетняя одиссея старого вора нелепо оборвалась на пороге подъезда, когда он наконец решил совершить хороший поступок – спасти мир.

Шило, Алексей и фон Дассель укрылись в небольшой каморке рядом с мусорным баком, понимая, что здесь тоже есть дверь, но любой вышедший из нее сразу привлечет внимание врагов, находящихся у подъезда. Те, взяв автоматы наизготовку, медленно приближались ко входу.

– Слушай, а мама ничего про меня никогда не вспоминала? – Шило обернулся к Алексею.

– Да, – вдруг совершенно неожиданно для себя сказал Алексей. – Она любила тебя.

– Эх! – махнул рукой Шило. – Видать, пора мне к ней, к матушке. Я выбегу отсюда и поведу их за собой. Ну а вы уж не теряйтесь, – обратился он к фон Дасселю. Тот коротко кивнул.

В этот момент дверь подъезда медленно отворилась, за ней так же медленно показался ствол автомата и только потом – лицо с низким лбом, холодным взглядом и квадратным подбородком. Что-то свистнуло, и в низкий лоб вошедшего глубоко вошла заточка, которую с силой метнул Шило. Человек с автоматом упал. Идущие за ним остановились в нерешительности.

– Эх, мать честна! – заорал Шило. – Да чтоб вас, черти! – И бросился пулей из каморки, опрокинув мусорный бак.

Снаружи закричали:

– Вон, уходит, держи его!

Торопливо хлопнули два выстрела.

Кто-то – видимо, старший – распорядился:

– Виталя, ты стой здесь, в дом не суйся, стереги! Щас мы.

А Шило уже приближался к спасительному углу дома. Бандиты помчались за ним.

Виктор Осокин, рецидивист, проведший всю жизнь в тюрьмах и лагерях, Виктор Осокин, всегда носивший в кармане шило и готовый по беспределу пустить его в ход при любой заварухе, за что, собственно, и получил свое прозвище, Виктор Осокин, никогда никому не веривший и никогда никого не любивший, мчался во весь дух, огибая нелепые углы многоэтажки, чтобы спасти чьи-то жизни. Это было настолько удивительно, что не верилось в это событие в первую очередь именно ему самому, Виктору Осокину. Он совершенно не чувствовал страха, но, наоборот, испытывал сильнейший душевный подъем, ощущая, что делает хорошее, важное и нужное дело.

Сзади раздалась автоматная очередь, но Осокин почему-то предвидел ее и резко вильнул влево. Сзади чертыхнулись и еще раз прицелились. Но Осокин уже знал, что ему помогает какая-то удивительная, неведомая сила, и он как будто летел над землей, ничего не боясь, уверенный в себе и стремительный.

Он завернул за угол дома, который считал спасительным. Там уже было совсем недалеко до угла другого дома, и если добежать туда, то уже точно можно будет затеряться во дворах или где-нибудь затаиться. Осокин оглянулся на бегу и увидел троих преследователей. Они мчались за ним, изредка останавливались, вскидывали автоматы, прицеливались, чертыхались и снова начинали бег.

А Виктор Осокин почти летел, и ничто уже не могло его остановить, он чувствовал легкость в каждом движении, уверенность в каждом вдохе.

Он немного оступился на небольшом холмике рядом с детскими качелями, но тут же собрался с силами и перепрыгнул этот холмик. Правый бок почему-то оказался мокрым, а глаза стали затягиваться странной розоватой пеленой. Осокин попробовал смахнуть эту нелепую пелену ладонью, но его неожиданно что-то сильно ударило в плечо. Так сильно, что он опустился на одно колено. Удивляясь собственной неловкости, Виктор Осокин быстро поднялся и хотел было рвануть от преследователей с еще большей силой. Так, чтобы эти упыри долго еще вспоминали, как он может красиво уходить от погони. Но в этот момент заболела грудь. Осокин уже бросил попытки смахнуть эту странную розовую пелену с глаз, и она от этого стала темно-красной, сделал еще несколько неуверенных шагов по детской площадке и рухнул наземь, широко раскинув руки. Последнее, что увидел Виктор Осокин, были добрые мамины глаза во всю ширь неба. Он кротко улыбнулся и замер.

Он уже не видел троих подбежавших преследователей и то, как ему стреляли, для верности, в голову.

– Во бегает, паскуда! – с легкой долей уважения произнес тот, который делал контрольный выстрел. Преследователи повернулись и пошли обратно к подъезду.

Там их ждал неприятный сюрприз. Виталя, оставленный охранять двери подъезда, лежал со свернутой шеей, а одного из джипов не было.

Возможно, если бы Виталя мог говорить, он рассказал бы, как, стоило троим подельникам скрыться за углом дома, преследуя Шило, отворилась дверь подъезда и на него набросился страшный мужик с горбатым носом. Виталя стрелял в него, но мужик этот двигался так быстро, что пули пролетели мимо. А потом мужик этот совершенно по-звериному прыгнул и схватил его, Виталю, за голову. И крутанул эту голову на сто восемьдесят градусов с такой легкостью, будто не голова это вовсе, а, например, шар для игры в боулинг. А потом они уехали на джипе. Этот, здоровый, и с ним еще один, такой плюгавенький, рыжий.

Но Виталя не мог этого рассказать. Он лежал на земле с неестественно завернутой за спину головой и нелепо растопыренными руками.

Шуму было произведено уже достаточно. Кругом выли сирены патрульных полицейских машин, спешивших к месту перестрелки. Бандиты прыгнули в джип и, оставив на земле тела товарищей и уже ненужное оружие, рванули по улице, скрываясь с места преступления.


Глава XXVII. Софизмы для ФСБ

Генерал Верхотуров любил Родину. Выросший в небольшой деревне под Саратовом, он был навсегда покорен беспредельной шириной Волги, очарован утренним туманом над нею, его память всегда тревожил запах свежескошенного сена и шум берез перед летним ливнем. Детство было послевоенным, жизнь – нелегкой, но маленький Валера Верхотуров, насмотревшись патриотических фильмов и начитавшись книг из серии «Военные приключения», когда-то раз и навсегда решил, что свяжет свою судьбу с трудным и благородным делом защиты родной страны от самых разнообразных врагов, которые все время хотели сделать ей какую-нибудь гадость. И желание мальчика было абсолютно искренним, честным и по-детски радикальным. Отец погиб на войне, мать одна тянула их вместе с младшей сестрой, работая в совхозе дояркой. Валера Верхотуров уже в юном возрасте понимал, что существующие трудности – временные, нужно просто стойко их переносить, много учиться и быть сильным, пока не будут побеждены разномастные враги государства, не позволяющие людям труда жить достойно.

В школе он был председателем совета отряда, потом комсоргом. Честным, старательным, справедливым. Уже во время срочной службы в армии, которую он закончил старшим сержантом, Валерий Верхотуров стал кандидатом в члены КПСС и поступил в военное училище по целевому набору, как член семьи военнослужащего, погибшего при исполнении воинского долга. После выпуска из училища идейного и неглупого лейтенанта перевели служить в КГБ СССР – в особый отдел при войсковой части в Тульской области. Верхотуров твердо верил в свое предназначение, не делал поблажек себе и, уж тем более, окружающим и уже на втором году службы «накопал» гору материалов на начфина и зампотылу полка. После этого он получил повышение по службе и стал трудиться уже в структурах областного Комитета государственной безопасности.

Потом были Новосибирск, Горький и немного Афганистана. Всего полгода в Афгане стали для Верхотурова настоящей школой мужества. Его уважали за непреклонную позицию, разумную отвагу и абсолютное отсутствие страха. Верхотуров приехал из Афгана молодым майором, награжденным орденом Красной Звезды и медалью «За отвагу». Потом была длительная командировка в Узбекистан, где подполковник Верхотуров вскрывал злоупотребления республиканского начальства и на его жизнь дважды организовывались покушения. Товарищи предупреждали несговорчивого коллегу, что он зашел «слишком далеко», и предлагали «поумерить пыл». Но Верхотурову повезло. Неожиданно вскрывшиеся факты незаконного обогащения больших республиканских начальников заинтересовали кого-то в Кремле, и громкое «узбекское дело» расставило всех по местам: фигуранты срочно возбужденных уголовных дел отправились за решетку, а подполковник Верхотуров – в главное здание КГБ СССР на Лубянке для дальнейшего прохождения службы. Потом он стал полковником, и за ним в управлении навсегда закрепилось уважительное прозвище Дед. Его уважали и знали, что Валерий Константинович – человек «с принципами», работающий не за чины и не «на карман», а потому, что свято верит в идею улучшения жизни в государстве для простых людей и выкорчевывает сорняки, мешающие улучшению этой жизни. Потом были перестройка, переименование КГБ в ФСБ, новая жизнь, активное участие высших чинов ФСБ в борьбе с экономическими преступлениями, в ходе раскрытия которых почему-то все чаще стали всплывать имена коллег, работавших в соседних кабинетах.

Верхотуров, к тому времени уже генерал госбезопасности, стал нервничать и задумываться. Он не понимал, как может получаться так, что, казалось бы, самые чистые, неподкупные и скромные люди вдруг становятся немыслимо богатыми, отправляют детей учиться за границу и, кажется, даже не очень любят собственную родину. Над его высказываниями на совещаниях посмеивались, многие дела, в которых Валерий Константинович мог раскопать что-нибудь «не то», аккуратно передавались в другие управления, появились все эти чертовы компьютеры, а главное здание заполнили какие-то странные молодые люди с бегающими глазками василькового цвета. Людей таких раньше, по мнению стареющего генерала, и на пушечный выстрел к органам бы не подпустили. Но с этими людьми было невозможно не считаться, им доверяли ответственнейшие участки работы, они делали просто головокружительные карьеры. Это уже потом, когда они, будучи на вершине служебной карьеры, неожиданно уходили в какую-нибудь коммерческую структуру, где делали карьеру не менее головокружительную, именно тогда, совершенно случайно, «задним числом», вдруг становилось известно, кому и какими родственниками эти молодые люди с васильковыми глазками приходились. Впрочем, иногда степень родства все знали сразу, и тогда, наблюдая за удивительными перемещениями таких молодых людей по карьерной лестнице, многие пожилые офицеры стыдливо опускали глаза, как будто они тоже были в этом виноваты или как-то к этому причастны.

Новые порядки Верхотурову не нравились, и он все больше и больше ворчал, тоскуя по прежним временам, когда «все было по-другому». Его терпели, как талисман главного здания, некий живой артефакт, помнящий тех, кого уже давно не было в живых, и поручали не слишком сложные дела, иногда чрезмерно заботясь о ветеранском здоровье.

Так случилось и с этим удивительным делом о происшествии в «Соснах». Передавать его было решительно некому, и большого интереса у руководства оно не вызвало. Вот тогда Верхотуров и погрузился в увлекательную и загадочную историю про проникновения в человеческие сны, Джузеппе Гарибальди, итальянскую революцию, российского императора, ставшего святым старцем, побег юного компьютерщика из засекреченного НИИ и странную девушку в черном кожаном одеянии, которая с легкостью расправилась с лучшими рукопашниками страны.

Зацепок оказалось немного, все было окутано ореолом мистики и загадочности, что Верхотурова, человека, который всю жизнь исповедовал твердый материализм и верил только в суровую реальность, сильно раззадорило.

Начитавшись странных донесений, он решил несколько прояснить ситуацию и встретиться с людьми, разбирающимися в сути вопроса. Такими людьми были Иван Иванович Сидорчук, работавший в «Соснах» уже более пятнадцати лет, и Сергей Васильевич Платонов, доцент кафедры клинической психологии в Первом Московском государственном медицинском университете, тот самый, чья лекция была так неожиданно прервана в Парке культуры и отдыха имени Горького. И если Иван Иванович был в курсе самого проекта, то Сергей Васильевич уже много лет изучал саму природу человеческих сновидений и, конечно, мог бы пролить определенное количество света на странные и мистические донесения и противоречивую информацию, окружившую Верхотурова со всех сторон.

Сергей Васильевич на Лубянку ехать очень не хотел и пытался слабо отбиваться, но тогда подполковник Смирнов, который, собственно, Платонову и звонил, добавил немного металла в голос, и перепуганный профессор тут же согласился. Собственно, куда бы он делся? Сидорчук, напротив, мгновенно согласился на встречу, лишь деловито поинтересовавшись, во сколько она произойдет и где. Впрочем, в этом не было ничего удивительного: там, в «Соснах», Иван Иванович непосредственно сотрудничал с органами, регулярно докладывая «наверх» о подвижках в проекте.

Вот и сегодня Иван Иванович сидел в кабинете у Верхотурова очень уверенно, задумчиво постукивая тыльной стороной остро отточенного карандаша по лакированной крышке стола из карельской березы.

Раздался робкий стук в дверь. «Чего он стучит? Его же только что пригласили в приемной!» – почему-то с досадой подумал Верхотуров.

– Разрешите? – полушепотом спросил Платонов, открыв массивную дверь и обнаружив за ней Верхотурова, который, как и подобает генералу госбезопасности, задумчиво стоял у окна спиной к гостю и изучал Лубянскую площадь.

– Входите, входите, Сергей Васильевич! Присаживайтесь, – обернулся Верхотуров.

Платонов аккуратно извлек себя из пространства за дверью, увидел Сидорчука и задумчиво остановился.

– Проходите, проходите, Сергей Васильевич. Знакомьтесь. Это ваш коллега, Иван Иванович Сидорчук.

Ученые пожали друг другу руки. Платонов тоже сел за стол. Верхотуров, прохаживаясь вдоль стола, произнес:

– Попросили мы вас зайти к нам, как вы, наверное, понимаете, не просто так. Лучше вас, наверное, нет сегодня в стране специалистов по человеческим снам. А в последнее время эта тема стала нас очень беспокоить. Очень, знаете ли, беспокоить.

– По человеческим снам? – удивился Платонов, поправляя волосы на лысине.

– Валерий Константинович, я не очень понимаю, насколько откровенно можно сейчас говорить, если вы решили провести встречу в таком формате, – несколько раздраженно произнес Иван Иванович, выразительно кивая на Платонова.

Тот нисколько не обиделся и с готовностью подскочил на стуле:

– Может, я тогда, пожалуй, пойду…

– Ну что вы, Сергей Васильевич! – Картинно развел руками Верхотуров. – Боюсь, без вас нам не разобраться. – Он выразительно посмотрел на Сидорчука. – Дело в том, что проблема проникновения в человеческие сны, кажется, перестала быть только нашей с Иваном Ивановичем проблемой.

Платонов послушно присел и склонил голову набок, приготовившись слушать.

– Знаете ли вы, что нами проводятся кое-какие опыты в этой части? – обратился к нему Верхотуров.

– Ну, конечно, какие-то слухи ходили, – уклончиво отвечал тот, – ведь, согласитесь, очень интересный феномен – человеческие сны!

– Пожалуй… – неохотно согласился Иван Иванович. – Скажите, коллега, вам знакомы такие странные слова: «Не забудь посолить мясо»?

– Ну, конечно, – кивнул Платонов, – это древняя легенда о Лаване… Неужели вы уже достигли такого уровня проникновения в сны?

– Нет, конечно, нет, – успокоил его Иван Иванович и добавил грустно: – Хотя еще немного, и были бы близки к этому.

– Вот это да! – пробормотал Платонов, восторженно рассматривая собеседника, – Но ведь это очень опасно!

– А в чем опасность? – быстро спросил Верхотуров.

– Ну, как… Мы вторгаемся в плохо изведанные материи подсознания, плохо понимая их природу. Более того, во многих преданиях и легендах впрямую говорится о параллельной реальности, дверь в которую – человеческие сны. Как и то, что проникшего в эти тайны ждут страшные бедствия и несчастья.

– Ну вы же понимаете, что мы в предания не верим?

– Конечно, конечно, – поспешно согласился Платонов.

– Видите ли, коллега, – задумчиво пожевал губами Иван Иванович, – мы, пожалуй, действительно, зашли в какие-то не совсем понятные нам дебри, и, наверное, одним нам уже не справиться.

– Скажите, Сергей Васильевич, вам перед заходом сюда дали подписать бумагу о неразглашении? – деловито поинтересовался Верхотуров.

– Да, конечно, я все понимаю, – аккуратно ответил Платонов.

– Ну, тогда тем более, – оживился Иван Иванович. – Понимаете, мы научились немного читать сны и даже частично в них проникать.

– Так, – сказал Платонов и еще раз пригладил лысину.

– Но по мере проникновения в сны людей, с которыми мы ставили эксперименты, люди эти стали, как бы это сказать…

– Умирать они стали, вот что, – отрезал Верхотуров.

– Ну да, – неохотно согласился Иван Иванович. – Причем, если мы сначала думали, что речь идет о случайных совпадениях, то в последнее время мы пришли к заключению, что проникновение в человеческие сны с попыткой повлиять на них грозит летальным исходом для реального человека.

– Конечно, – сказал Платонов, выдержав паузу, – это очень тонкое дело и наукой пока изученное очень слабо. Вы знаете, я слышал от кого-то, что в Италии, в городе Гаэта, существовал тайный монашеский орден, практиковавший проникновение в сны. И у них, по легендам, – на слове «легендам» Платонов опасливо покосился на Верхотурова, – так вот, у них, по легендам, постоянно умирали люди, и они были вынуждены набирать для испытаний всяких спившихся матросов, бродяг – короче, тех, кого не будут искать, а если будут, то не найдут.

– Очень интересно. – Верхотуров присел на краешек стула. – А что еще вам известно об этой Гаэте?

– Это все на уровне слухов. Что, вроде бы, эти опыты проделывали какие-то монахи из ордена Святого Петра, впоследствии запрещенного римским папой. Но самое главное, что во всем процессе какую-то важную роль играют зеркала.

– Зеркала? – удивленно переспросил Иван Иванович.

– Да, именно зеркала. Якобы через них в человека вселяется и через них же выселяется некая сила, влияющая на сон.

– А что это за сила? – задумчиво спросил Верхотуров.

– Ну, понимаете, это не совсем научно.

– Валяйте, – разрешил генерал.

Платонов подумал немного и сказал:

– Понимаете, уже не одно тысячелетие в любой религии, в любой человеческой общности существовало понятие «душа». Оно везде называется по-разному, но суть у понятия одна – это нечто, находящееся внутри человека и взывающее к каким-то прекрасным, гуманным, милосердным порывам. Удивительно, но это – только определение. Несмотря на то, что у всех народов есть не только понимание этой субстанции, но даже ее расположение – она всегда находится где-то внутри человека, физически обнаружить ее ученым никогда не удавалось. Просто приняли решение, что за эту странную субстанцию отвечает головной мозг, и все. В то время как еще со времен древнейших цивилизаций субстанцию эту изображали как нечто, находящееся в груди человека.

– Хорошо… Хм. Это понятно. А при чем здесь тогда сны? – аккуратно кашлянул Иван Иванович.

– Сны. Я даже не буду перечислять примеры из Библии или исторических хроник, когда во снах людям являлись ангелы или какие-нибудь боги. Я надеюсь, вы, коллега, не будете спорить, что таких примеров – тысячи.

Иван Иванович кивнул.

– Ну, конечно, это все знают. – Заерзал на стуле Верхотуров.

– Так вот, ангелы эти или боги всегда приходили с какими-то советами, напутствиями, с какими-то благими вестями, благодаря чему людям становилось лучше или они избегали какой-нибудь опасности, часто смертельной, или они становились счастливыми, или понимали, что они любимы. Понимаете?

– Вы нас сейчас убеждаете в том, что ангелы существуют? – спросил Иван Иванович.

– Может, это и не ангелы вовсе, – задумчиво проговорил Платонов. – Но вы же не будете отрицать, ведь что-то есть? Что-то абсолютно реальное в слове «душа»? Не могут же все народы Земли с одинаковым упрямством находиться в одном и том же заблуждении и говорить об одном и том же феномене, который мы, условные материалисты, отрицаем, потому что нам так удобно?

– Ну, предположим, – заинтересованно протянул Верхотуров.

– И вот теперь смотрите, – продолжил Платонов, взял лежащие на столе лист бумаги и карандаш и начал рисовать, – вот это – ангел. – Он нарисовал на листе круг, затем повел от него линию к странному бесформенному облаку. – Ангел приходит к человеку во сне. Это – сон. – Он указал кончиком карандаша на бесформенное облако. – Во сне человеку подсказывают, как быть счастливее и что для этого нужно быть лучше. В этом месте появляется душа, которая контролирует, становится человек лучше или нет. – Платонов прочертил линию под прямым углом к другому кружочку, рядом с которым написал: «Душа». – А душа, для того чтобы осуществлять этот контроль, должна как-то сверяться с ангелом или быть с ним постоянно на контакте. – Платонов провел линию от «Души» к «Ангелу».

Все несколько минут молча смотрели на получившийся треугольник, вершинами которого оказались два ровных кружочка, «Ангел» и «Душа», а также неровный кружочек, похожий на облако, – «Сон». Затем Платонов резкой чертой разрубил треугольник напополам, разделив в том числе и облако «Сон» на две равные части.

– Видите, мы разделили Сон на две части. Одна часть – наша, другая – нет. Ангел отражается в Душе, Душа – в Ангеле.

– А это тогда что? – Верхотуров ткнул пальцем в жирную черту, разделившую треугольник пополам.

Платонов пожал плечами.

– Эта линия, если хотите, такая геометрическая находка, чтобы продемонстрировать вам отражение…

Тут Иван Иванович так сильно вздохнул, что доцент и генерал вопросительно взглянули на коллегу.

– Неужели вы до сих пор не догадались, что это? – Иван Иванович потряс руками так, что стало понятно; сейчас он скажет что-то важное. Он тоже взял карандаш и несколько раз провел им по длинной прямой линии, разделившей сон и весь треугольник на две равные части. – Сергей Васильевич, вы очень наглядно все объяснили, в том числе и мне. Но вот сейчас говорите о какой-то геометрической абстракции. Неужели вы до сих пор не поняли, что стоит на этой грани между двумя мирами, между сном и не сном, между духовной и физической формой существования, если сами только что сказали это ключевое слово: отражение?

– Зеркало, – ахнул Платонов.

– Ну, конечно, зеркало, – торжественно произнес Иван Иванович. – Оно и есть мост между мирами.

Верхотуров смотрел на двух ученых, открыв рот.

– Да, Валерий Константинович, кажется, разобрались, – задумчиво проговорил Иван Иванович. – Все правда. Все правда, м-да…

– Что – правда? – на всякий случай переспросил Верхотуров, уже зная ответ.

– И ангелы правда, и предсказания, и наличие души. И приходит это все к нам через зеркала и во снах, вот так, – задумчиво проговорил Платонов.

– И что же это значит?

– А это значит, что странная девушка в черной одежде владеет какой-то древней тайной, которая связана с человеческими снами и с зеркалами, и, кажется, принимает очень активное участие в том, чтобы эту тайну разгадать.

– А как же ваш этот юнец-компьютерщик с концом света? – спросил Верхотуров.

– Да вот теперь получается, что, может, и вправду что-то важное происходит, – задумчиво проговорил Иван Иванович. – Даже если, предположим, какой-то мифический апокалипсис и готовится, хотя я по-прежнему в это не верю, что может противостоять ему?

– У меня есть ответ, но он несколько… странный, что ли… – произнес Платонов.

– Валяйте. Не представляю, что может быть страннее того, что мы только что услышали, – выдохнул генерал Верхотуров.

– Попрошу отнестись серьезно к тому, что я сейчас скажу. – Платонов испытывающее посмотрел на собеседников, а потом продолжил: – Раз мы уже с вами предположили наличие ангелов, библейских пророчеств, души и прочего, стоит, наверное, обратить внимание на то, о чем они чаще всего говорят.

– Как это «о чем»? – Удивился Иван Иванович. – О разном.

– Ну да, говорить они могут о разном, только, как правило, все заканчивается одним и тем же. – Платонов немного помолчал, взвешивая слова, которые предстояло сказать. – Все они так или иначе, говорят о любви.

– О любви? – удивился Верхотуров.

– Конечно! Привидения или духи там какие-нибудь приходят, когда их никто не любит, не любил или, наоборот, кто-то любит или любил слишком сильно. Все проповеди Иисуса Христа сводятся к любви. Тема любви – абсолютный приоритет всех древних тестов, от древнеиндийских самхит до Ветхого или Нового Завета. Надеюсь, вы не станете спорить и с тем, что все порывы души так или иначе связаны с любовью. Любовь – вот ключ к пониманию этого странного мира человеческих снов и человеческой души. И, если хотите, всего того, что там произошло у вас на базе.

Иван Иванович нахмурился.

– Да вы не переживайте так сильно, – улыбнулся Платонов. – Проблема в филологии.

– При чем здесь филология? – удивился Иван Иванович.

– Именно филология! Мне это кажется очень интересным, – быстро заговорил Платонов. – Выслушайте меня, пожалуйста, внимательно. Эту теорию я давно хочу описать. Мне кажется это очень важным. Обратите, пожалуйста, внимание на то, что слово «любовь» звучит на разных языках по-разному, но смысл его везде примерно одинаков. И смысл этот нигде «не дотягивает» до древних текстов. То есть этим словом в современном его значении (а я надеюсь, вы понимаете, что, говоря о современном значении, я имею в виду последние пару тысяч лет) совершенно невозможно объяснить то, что как-то раньше объяснялось!

– Что вы имеете в виду? – осторожно спросил Верхотуров.

– Ну что это такое: «Бог есть любовь»? Или вот это: «Заповедь одну дам вам: любите друг друга»? Вы понимаете, о чем идет речь? Только честно!

– Если честно, не совсем, – признался генерал.

– Произошла какая-то коварная подмена слова «любовь». Причем не только в русском языке, но и во всех языках мира! Ведь в приведенных цитатах речь идет о чем-то возвышенном и глобальном. Но слово этого никак не отражает. Слово другое, понимаете? Оно не подходит. Такая же ситуация и в английском, и в немецком, и в турецком, да каком угодно!

– А что же подходит? – спросил Иван Иванович.

– Я не знаю, – развел руками Платонов. – Может быть, какой-то набор слов, в котором было бы и милосердие, и доброта, и уважение, и самопожертвование, и нежность, и порядочность, и секс этот несчастный, будь он неладен! Но единого слова, обозначающего все названное, не существует, понимаете? А раньше существовало. А сегодня это слово переводится как «любовь». Но не имеет и тысячной доли того смысла, которое в него вкладывали когда-то.

– Может быть, просто изменилось значение? – миролюбиво предположил Верхотуров, наблюдая за тем, как ученый все больше и больше распаляется.

– Конечно, изменилось! Но обратите внимание, что оно почему-то изменилось у всех народов Земли! Сегодня что такое любовь? Это слово превратилось во что-то выхолощенное и затасканное. Люди разговаривают о любви, а на самом деле думают о том, кто с кем спит. Мы замылили, затаскали это слово. Оно звучит из каждого телевизора, из каждой попсовой песни, в каждом предложении прыщавого школьника. И если этот школьник проходит на уроке литературы, например, «Войну и мир» и учитель говорит, что Наташа Ростова искала любовь, весь класс возбужденно перемигивается. Как же, любовь она искала! Сначала с одним жила, потом с другим. И происходило все это под какие-то не понятные нам сейчас высокопарные слова. Секс – это лишь маленькая часть любви, и даже, думаю, не самая главная. А шоу-бизнес мгновенно навсегда прикрутил к этому понятию секс. Да так прикрутил, что ничего другого и не осталось! А вот вы, например, – Платонов махнул рукой в сторону Верхотурова, – суете всем эту вашу любовь к родине и расстреливаете, если вдруг кто-то, по вашему мнению, ее не любит. Вы к чинопочитанию и послушанию власти любовь гвоздями приколотили. И тоже уже ничего другого за этой конструкцией и не видно! А вот вы, наверное, детей своих очень любите? – Платонов посмотрел на Ивана Ивановича. – Только иногда они ведь вас так достают, что жить не хочется, правда? А вы их вроде любите, правда?

Сидорчук испуганно завертел головой, и стало понятно, что Платонов попал в точку.

– И что же из этого всего следует? – спросил Верхотуров, вспомнив ночной разговор у костра на берегу моря.

– Сам пока не понимаю, – покачал головой Платонов. – Очевидно одно: насильственное вторжение в природу человеческих снов несет за собой какие-то разрушительные действия, от этого гибнут люди. И спасти ситуацию может только любовь, но мы, во-первых, не понимаем, что это такое, а во вторых, не понимаем, как она может нам помочь.

– Ну, может быть, происходит что-то особенное с людьми, когда приходит любовь? – спросил Верхотуров.

– Вообще-то да, – задумчиво проговорил Иван Иванович. – Это очень интересно. Очень, знаете ли, интересно! – Он вскочил и нервно заходил по кабинету. – Слушайте, я думал это просто случайность. Теперь я уверен, что нет. Понимаете, мозг влюбленного человека вырабатывает гормон, который называется дофамин. Дофамин этот впрыскивается в клетки головного мозга какими-то невероятными дозами. Ну, чтобы вы понимали, этот гормон еще называют гормоном «жизненных удовольствий».

– Как у наркоманов, что ли? – переспросил Верхотуров.

– Пожалуй, – кивнул Иван Иванович, – у наркоманов тоже. В огромных количествах этот гормон вбрасывается в клетки человеческого мозга, когда человек получает какое-то удовольствие. Чем сильнее удовольствие, тем больше выброс дофамина. И вот что мы заметили в ходе своих исследований. Тот человек, в крови которого мы обнаруживаем большее количество дофамина, видит большее количество снов, чем человек, у кого дофамин на обычном уровне.

– Иными словами… – поднялся со своего стула севший было Платонов.

– Иными словами, некто, создающий сны, питается человеческим гормоном дофамин и кровно заинтересован в том, чтобы люди любили друг друга.

– И очень не заинтересован в том, чтобы люди друг друга убивали… – задумчиво проговорил Платонов.

– Конечно! Тогда этому организатору снов будет просто нечем питаться! – Иван Иванович победно хлопнул себя по коленке. – Вы представляете, коллега, к какому научному открытию мы только что пришли?

– Подождите, подождите, – не разделил радости ученого Верхотуров, – вы можете мне объяснить, что происходит? Не то чтобы я не знал, что такое гормоны, все про это всегда говорят. Впрочем, я не знаю, что это. Можно для меня поподробнее?

– Конечно, Валерий Константинович, я сейчас вам все объясню. – Поднял руку Платонов. – Все очень просто. Всегда много говорят о том, о чем никто ничего не знает. Так и с гормонами. Слова «тестостерон», «гормоны», «адреналин» знает любой школьник, но никто не знает доподлинно, что это такое и как это работает.

– Именно так, – продолжил Иван Иванович. – Наука эндокринология, изучающая человеческие гормоны, – очень молодая. Вообще гормоны открыли и стали изучать только в начале ХХ века. Собственно, тогда и были проведены первые исследования и открыт первый гормон – секретин, отвечающий в человеческом организме за выработку пищеварительных соков и находящийся в двенадцатиперстной кишке.

– Пока очень многое неизвестно, но одно можно сказать совершенно точно. Поведение человека, его чувство голода или насыщения, половое влечение или чувство прекрасного, иммунитет и настроение, подверженность болезням и контроль репродуктивного цикла – все это регулируется самыми разнообразными гормонами, многие из которых наукой до сих пор еще не открыты. Так и этот дофамин. Он вырабатывается тоже где-то в организме…

– Надпочечниками, – уверенно продолжил Иван Иванович, – он вырабатывается надпочечниками…

– Предположим, – согласился Платонов. – Это очень большая тайна, каким образом информация о том, как человек должен себя вести, попадает в конечном итоге в мозг. Когда-то ученые думали, что гормоны передаются по кровеносной системе, как по рекам. Но очень скоро стало понятно, что кровеносная система тут вообще ни при чем.

– А как же информация о том, что ты, например, влюбился, из этих самых надпочечников попадет в головной мозг, если не по кровеносным сосудам? – удивился Верхотуров.

– Раньше все так и думали, что именно кровь приносит информацию в мозг, в том числе и гормоны. Но теперь любой врач скажет вам, что у гормонов собственная, другая, секретная, если можно так выразиться, система доставки любого программного сообщения в каждую клеточку человеческого организма через белковые рецепторы, при этом минуя кровеносную систему.

– А с адреналином это как-то связано? – спросил Верхотуров.

– Понимаю. Адреналин – это самый «популярный» гормон, про него все знают, – улыбнулся Иван Иванович. – Удивительно, как мы всего пятьдесят лет назад жили вообще без информации о нем. Теперь мы знаем, что именно адреналин вырабатывается в организме во время какой-то опасности, стресса, если есть тревога или страх. Так вот, уже упоминаемый мною дофамин – это биологический предшественник адреналина. Иными словами, без дофамина адреналина не бывает. А без адреналина дофамин – запросто. Именно поэтому тем, кто заинтересован в появлении в человеческих организмах дофамина, никоим образом нельзя допускать дальнейшего превращения его в адреналин.

– То есть этому таинственному «кому-то» нужно, чтобы люди любили друг друга, но при этом никогда не убивали, так? – Верхотуров вопросительно посмотрел на Сидорчука.

– Именно! – Щелкнул пальцами Иван Иванович. – Потому что в момент выработки человеческим организмом адреналина ему, конечно, не до сна. Ну и, конечно, самые невероятные выбросы адреналина происходят, когда человеку грозит смертельная опасность или когда один человек убивает другого человека.

– Иными словами, существует некое противостояние. Кто-то внутри нас борется за то, чтобы люди любили друг друга, а кто-то – наоборот, за то, чтобы одни люди убивали других, так? – Верхотуров вопросительно посмотрел на возбужденных ученых.

– Именно так! – кивнул Платонов. – Но дальше еще интереснее. Наукой уже давно установлено, кто питается человеческими жизнями.

– И кто же?

– Это – любая социальная теория, идеология, политика, религия, если хотите. Это – то, что требует человеческих жертв, то, что настраивает одних людей против других.

– А кто является проводником любой идеологии, политики или религии? – спросил Иван Иванович.

– Государство, – тихо ответил генерал, вытер вспотевший лоб и сел на стул. Где-то внутри него страшно захохотал римский император Нерон. Верхотуров живо представил его у костра, там, где они расстались, ночью на берегу моря. Отблески пламени играли на лице Нерона, вычерчивая резким черным цветом решительный профиль императора, а он все хохотал и хохотал, прижимая руки к бокам, заваливаясь на песок и глядя в бездонное приморское небо.


Глава XXVIII. Атака на «Сосны»

– Смотри-ка, а эта машина здорово укомплектована! – крикнул Алексей, заглянув в багажник джипа. Перегнувшись через сиденья, он вытащил оттуда раскрытую спортивную сумку. Из сумки торчали приклады двух автоматов, магазины и цинки с патронами. Еще покопавшись, Алексей извлек из сумки пять гранат, ракетницу, два пистолета ТТ и три индивидуальных медицинских пакета для оказания первой помощи. По всему было видно, что бандитов к нападению на воровскую малину готовили серьезно. Еще через пару минут Алексей, свистнув, вытащил сумку поменьше, доверху набитую пачками стодолларовых купюр.

Фон Дассель удовлетворенно хмыкнул, продолжая вести машину.

– Слушай, может, нам пора машину поменять? А то этот джип все явно ищут. – Алексей посмотрел на фон Дасселя.

Тот еще раз усмехнулся, отметив про себя, что рыжим мальчишкой овладел настоящий приключенческий азарт, но совета послушался, аккуратно остановился, приняв вправо и включив аварийку. Вокруг шумела автомобилями МКАД. Уже наступила та ранняя утренняя пора, когда магистраль начинает стремительно заполняться машинами, но до знаменитых московских пробок остается еще несколько часов.

Алексей «голосовал» недолго. Минуты через три около них остановился битый и помятый «логан» с таким же помятым дядькой за рулем.

– Что случилось, парни? – добродушно спросил он, выходя из машины.

– С тобой пока, слава богу, ничего плохого, – быстро ответил Алексей, подталкивая дядьку к джипу, – и если не будешь дергаться, ничего и не случится. Давай, быстро садись в машину.

– Ребята, вы чего? – засуетился водитель «логана». Но фон Дассель быстро ткнул ему в бок пистолет, и мужик, стихнув, сел за руль бандитской машины.

– Телефон! – Алексей требовательно протянул руку. Дядька, вздохнув, вынул из кармана древнюю «Нокию» и отдал ее Алексею. – А это тебе, чтобы не очень печалился! – С этими словами Алексей сунул в руки перепуганной жертвы сумку с деньгами.

Фон Дассель тем временем уже перегрузил оружие в реквизированный автомобиль, а сам устроился за рулем. Алексей, не говоря больше ни слова, помахал ошарашенному дядьке рукой, сел рядом с фон Дасселем, и «логан» рванул с места.

Человек, оставшийся за рулем джипа, осторожно раскрыл сумку, которую ему сунули в руки, и… тотчас закрыл. Потом еще раз открыл и уставился на пачки денег. В третий раз он аккуратно сунул внутрь руку и осторожно достал одну их пачек, в которой, если верить надписи на ней, было десять тысяч долларов. Разорвав белую бумажку, которая плотно стягивала пачку, он начал пересчитывать купюры, мусоля палец и дурея от непривычного густого запаха хрустящих, впервые распечатанных долларов.

«Логан» тем временем уже свернул с МКАД и стремительно приближался к «Соснам». Алексей не представлял, как им вдвоем с рыцарем удастся прорваться на этот особо охраняемый объект, но понимал, что делать что-то необходимо. Всю прошедшую ночь они вместе с уже погибшими Шилом, Кудрявым, Махно и другими рецидивистами обсуждали планы проникновения в «Сосны» и придумали, что для успеха операции необходимо начинать проникновение с разных сторон и в разное время. Многочисленные караулы будут пытаться изловить тех, кто намеренно обращает на себя внимание, а в это время основные силы будут проникать на объект совсем в другом месте.

Фон Дассель остановил машину, они расстелили на торпедо самодельную карту и в очередной раз прикинули, кто, что и как будет делать.

Учитывая, что мощность отряда упала многократно, план упростился до предела. Фон Дассель проходит вместе с Алексеем первый рубеж, нейтрализуя охрану. На втором рубеже они разделяются. Алексей забирает сильно влево и прячется где-то у стены, фон Дассель, напротив, нагло и громко прет в сторону охраняемого КПП и каким-то образом проходит его. На третьем, самом охраняемом периметре, он увлекает за собой многочисленные патрули и маневренные группы, а Алексей преодолевает забор и бежит в сторону своего когда-то родного жилищного блока, к кабинету на втором этаже небольшого коттеджа. Именно в этой комнате мигает многочисленными разноцветными глазами большой компьютер, «считающий» варианты прохода в человеческие сны и выстраивающий индивидуальный апокалипсис для каждого.

Алексей примерно представлял, как нейтрализовать собственную программу, как раз и навсегда прекратить ненужную «помощь» им же созданного «удаленного помощника». Но оставалось очень много вопросов. Например, что делать с уже инфицированными? Те люди, чей мозг уже был запрограммирован во сне на апокалипсис, они ведь продолжат его ждать и дождутся? И еще, действительно, ведь существует Гаэта… Что напрограммировали тамошние «коллеги», вообще непонятно!

Алексей сжимал в руках ножницы для резки проволоки, найденные где-то Кудрявым, теребил веревку с якорем-кошкой на конце и старался не думать о том, что будет дальше. Райнальд фон Дассель миновал первый КПП «Сосен», проехал метров двадцать по трассе вдоль высоченного зеленого забора и остановил машину. Затем вышел из нее и поднял капот. Сделав вид, что он где-то там, в капоте, ковыряется, через пару минут обошел машину и открыл багажник. Была создана иллюзия какой-то поломки.

Дальше наступал черед действовать Алексею. Спрятав ножницы для резки железной проволоки за пазуху, он двинулся прямо к КПП, перед которым стоял равнодушный к миру гаишник. Второй гаишник прятался где-то в недрах небольшой будочки с блестящими непроницаемыми снаружи окнами.

– Извините, пожалуйста, – загнусавил Алексей.

Гаишник (хотя на самом деле никакой он был не гаишник, и это было очевидно) задумчиво смотрел куда-то вдаль, поверх макушек сосен, боясь расплескать собственный дзен.

– Извините, пожалуйста, можно от вас позвонить? – продолжил Алексей действовать по разработанному плану, краем глаза заметив, как быстро движется вдоль забора фон Дассель.

Офицер бросил свою нирвану и нехотя перевел взгляд на Алексея. Так смотрят на надоедливых насекомых, мешающих отдыхать. Помолчав еще для порядка пару секунд, он наконец с усилием разлепил полные губы и выдал:

– Что?

– Там у нас машина сломалась, а телефон сел. Позвонить надо.

Офицер переваривал эту информацию еще секунд десять. Досадливо посмотрев на верхушки деревьев, он опять повернулся к назойливому человеку и снова разлепил губы:

– Что?

Алексей приготовился еще раз повторить фразу про телефон, но в это время сзади подскочил фон Дассель и сильно ударил постового по макушке. Глаза у того закатились, и он молча сполз на землю. Алексей подскочил к будке и рванул на себя стеклянную дверь. Дверь оказалась открыта. Внутри будки сидел второй полицейский, тоже, видимо, медитирующий, потому что он не успел ничего предпринять, чтобы защитить себя или объявить тревогу, а только испуганно хлопал глазами. Ворвавшийся в будку фон Дассель взял полицейского за горло и нажал на какую-то точку. Милиционер закрыл глаза и отключился.

– Ты хоть не убил их? – спросил Алексей рыцаря, когда они бегом возвращались к своей «сломанной» машине. Фон Дассель отрицательно и, кажется, даже с каким-то сожалением, покачал головой. Алексея это обрадовало, потому что никого убивать не хотелось. Напротив, хотелось спасать мир во всем его разнообразии.

Рыцарь резко развернул машину и помчался прямо на шлагбаум. Ба-бах! – И шлагбаум отлетел в сторону, а автомобиль помчался к следующему КПП. Дорога петляла в лесу. У последнего перед КПП поворота фон Дассель притормозил, и Алексей побежал к забору. Фон Дассель же резко набрал скорость и понесся на штурм третьего КПП.

Однако здесь все было сложнее. Лежащие в шахматном порядке большие бетонные блоки не позволяли проскочить это препятствие на скорости. Пришлось сбросить скорость и медленно подъехать к домику охраны, где автомобиль уже поджидали трое бойцов, направившие на бесстрашного рыцаря автоматы.

Фон Дассель вышел из машины и деловито направился к ним, поправляя кобуру большого пистолета, демонстративно висящую у него на поясе.

– Ваш пропуск? – поинтересовался старший.

Рыцарь кивнул и полез за пазуху. В следующую секунду он оказался у старшего за спиной, прижимая к его горлу большой диковинный пистолет. Не растерявшиеся бойцы тут же взяли фон Дасселя на мушку, но стрелять не решались.

Очень скоро стало понятно, почему пистолет в руках пришельца имел такую странную форму. Он стрелял ампулами с небольшой иглой. Ампулы, вонзаясь в тело, мгновенно опорожнялись – по сути, человеку делался укол. Фон Дассель поочередно выстрелил этими ампулами в двоих бойцов, а потом и в старшего. Всем он стрелял в горло. Ампулы действовали мгновенно. Все трое повалились на асфальт. В этот момент из-за поворота показалась патрульная машина, каждые десять минут делавшая объезд второго периметра. Из машины выскочили четыре камуфлированных национальных гвардейца и открыли шквальный огонь по фон Дасселю. Тот еле успел упасть и откатиться в сторону, как пули защелкали по машине, по домику охраны, по железным воротам. Где-то за воротами взвыла сирена. Фон Дассель метнул под ворота гранату. Взрыв разорвал некрепкий китайский металл, и фон Дассель бросился в открывшуюся прореху. На ходу достав из-за пазухи автомат, он начал стрелять перед собой, так как впереди, за деревьями, замаячили силуэты солдат, поднятых по тревоге.

Алексей слышал канонаду настоящего боя, с многочисленными взрывами, пулеметными и автоматными очередями, хаотичными одиночными выстрелами, и понял, что пришло его время. Подбежав к стене, он несколько раз замахнулся «кошкой», приноравливаясь к броску, а потом с силой швырнул трехсторонний железный крюк вверх. «Кошка» перелетела через забор и за что-то надежно зацепилась, Алексей проверил это, повиснув на веревке всем телом. Потом, упираясь ногами в кирпичную стену забора и подтягиваясь на веревке, добрался до верха. Здесь его ждала коварная колючая проволока «Егоза». Алексей взял ножницы и начал разрезать сложные, напутанные зазубренные кольца, расчищая себе дорогу через забор. Вскоре проволока перестала ему мешать, и Алексей оказался с противоположной стороны забора. Прыгая, Алексей упал и несколько раз перекатился по земле.

– Не дело это, Алексей Константинович, ох не дело, – раздался насмешливый голос.

Алексей поднял взгляд и увидел генерала Верхотурова, который стоял в окружении нескольких офицеров в камуфляже. Впереди него изготовились к бою десяток автоматчиков в круглых шлемах-сферах. Неподалеку терлись Иван Иванович и еще какой-то лысоватый мужик в штатском. Алексей сунул руку в карман, нащупывая пистолет, который дал ему фон Дассель.

– Стрелять не советую, – раздался мягкий голос Ивана Ивановича, с трудом различимого за спинами автоматчиков. – Ребятки в добротных кевларовых бронежилетах и имеют приказ в случае сопротивления открывать огонь на поражение, так что толку от твоих потуг будет ноль, а здоровье они тебе сильно расшатают.

– Так что лучше оружие положить на землю и побыстрее, – продолжил стоящий рядом с ним генерал Верхотуров. – Ну и сам следом за ним, то бишь руки за голову и мордой в землю. Словом, будь послушным малышом, и тебе это непременно зачтется.

– Что же ты натворил, Алеша? – грустно осведомился Иван Иванович. – Чем, спрашивается, тебя наш коллектив не устраивал, чем мы тебя обидели? Зачем же ты так?

– Иван Иванович, вы-то неужели не понимаете, что эксперимент вышел из-под контроля? Вы еще не поняли, что все мы скоро погибнем, если ничего не изменим? – спросил Алексей, ложась на траву и осторожно укладывая пистолет рядом.

Иван Иванович ответить не успел. К Алексею подлетели парни в сферах, рывком поставили его на ноги, завели руки за спину. Щелкнули наручники.

Верхотуров смотрел на Алексея с каким-то сожалением и точно без злости.

– Отведите его в бункер, мы там с ним поговорим. Что со вторым?

– Ловим, товарищ генерал. Уж больно проворный, чертяка, – ответил старший оперативной группы, одетый в такой же шлем-сферу, как и остальные. Более не обращая внимания на пленного, все двинулись в глубь территории. Два конвоира повели Алексея в сторону бункера, существовавшего на случай, если «Сосны» будут атаковаться с воздуха.

Фон Дасселя взять так же просто, как Алексея, не получалось. Рыцарь носился между сосен, поминутно стряхивая с себя многочисленных бойцов и пытаясь прорваться через третий КПП к тому домику, где, согласно составленной схеме, находился основной компьютер. Охранники бросались на него с разных сторон и облепляли его могучую фигуру, но он разбрасывал их в разные стороны, продолжая нелегкий путь к намеченной цели.

Подошедший Верхотуров некоторое время смотрел на эту возню, а потом крикнул:

– Послушайте, Райнальд фон Дассель, я дал приказ не стрелять. Сейчас вы меня разозлите, и мы вас уложим на месте! Сдайтесь, прошу вас, тогда и поговорим!

Фон Дассель остановился и, тяжело дыша, взглянул на Верхотурова. Нападавшие на него тоже остановились. После секундного раздумья, фон Дассель покорно протянул вперед обе руки, на которых один из нападавших тут же ловко защелкнул наручники. Другой подскочил сзади и ударил рыцаря ногой в спину. Человек, скованный наручниками, упал вперед, и те, кто хотел выместить злобу от невозможности повергнуть этого Голиафа в честном поединке, кинулись на него.

– Прррекратить! Смирно! – рявкнул Верхотуров. Но за несколько секунд неразберихи кто-то успел сильно приложиться ногой к голове плененного, и теперь лицо фон Дасселя было в крови.

Верхотуров сочувственно покачал головой:

– Пленных не бить! Это приказ! Ведите его в бункер. Отбой тревоги.

Фон Дасселя поставили на ноги и повели туда же, куда недавно отвели Алексея.

– Что же дальше-то будет? – спросил Платонов, который во время операции не проронил ни слова, все время стоял за спиной Ивана Ивановича и виновато смотрел на происходящее.

Верхотуров взглянул на него и ответил:

– Сергей Васильевич, в деталях не знаю, но уверен, что все будет хорошо.

Платонов покачал головой и ничего не ответил.


Глава XXIX. Болонья

Глафира влетела в Болонью на ревущем мотоцикле в четыре часа утра. Она понимала, что медлить нельзя ни секунды: где-то там, в далекой Москве, на руке у рыжего мальчика Алексея есть часы, на экранчике которых мелькают цифры, безжалостно отмеряя последние секунды жизни человечества.

Она не заметила, а, скорее, почувствовала слежку. Под Флоренцией Глафира на бешеной скорости чуть не влетела в большой грузовик. Но водитель грузовика почему-то не бросился разбираться с сумасшедшей гонщицей и даже ничего не выкрикнул из открытого окна кабины, погрозив кулаком, а поспешно вдавил педаль газа в пол и скрылся в темноте. Глафира физически ощущала чье-то присутствие, понимала, что ее аккуратно «ведут», но никак не могла понять, кто это, где искать этого странного опекуна, поэтому, стараясь не задумываться об этом, лишь быстрее летела по пустынной ночной итальянской автостраде.

Теперь, когда автострада осталась позади и нужно было только обстоятельно разобраться в хитросплетениях центральных болонских улиц, что сделать ночью оказалось не так уж и просто, Глафира почувствовала себя гораздо спокойнее.

Она неслась по пустынным улицам старинного города, изредка притормаживая на крутых поворотах. Путь лежал в центр, к первому в мире Болонскому университету. Только там существовало место под названием «анатомический театр». Так называлась древняя аудитория с лавками для средневековых студентов-медиков и большим столом в центре, на котором преподаватели препарировали трупы, воспитывая знаменитых в будущем врачей. Чтобы попасть в анатомический театр, нужно было войти в небольшой дворик старого университета и подняться по древней лестнице, мрамор которой до невероятного блеска отполирован миллионами ступней, а на потолке изображены тысячи гербов, посвященных отпрыскам благородных фамилий, имевших честь учиться в этих благословенных стенах. Почему-то при мысли об университетской лестнице Глафира почувствовала тревогу, понимая, что там – идеальное место для засады.

Глафира остановила мотоцикл возле огромных дубовых ворот, которые надежно закрывали на ночь вход в университетский дворик. Но стоило ей подойти поближе и легонько толкнуть дубовую громадину, совсем как тогда в Риме, в крипте капуцинов, как дверь бесшумно отворилась, приглашая неведомого смельчака в густую бархатную таинственную темноту.

Девушка проскользнула в открывшийся дверной зев и, аккуратно переступая напружиненными ногами, двинулась по средневековой галерее влево, стараясь не шуметь и осторожно ощупывая шершавую стену у себя за спиной.

Ночная тьма уже потихоньку отпускала Болонью. Когда глаза Глафиры немного привыкли, она различила четкий квадрат внутреннего дворика, освещенный холодным светом луны, игривый, весь в завитушках, шпиль маленькой колокольни с крупным циферблатом часов и двумя колоколами над ними. Острый шпиль колокольни делил круглую луну ровно напополам.

Крупный белый циферблат университетских часов напомнил Глафире одну из философских болонских теорий. Суть теории в том, что время, которое всем кажется таким важным, на самом деле не имеет никакого значения. «А что же тогда имеет значение?» – удивилась когда-то маленькая Глафира, внимательно слушая своего учителя на засекреченном острове венецианской лагуны. «Только любовь!» – тихо ответил тогда Джузеппе Борсолони, покачал головой и многозначительно поднял вверх указательный палец.

«Только любовь!» – ответили сами себе и первые преподаватели Болонского университета, поделив студентов всего на два факультета: на одном учились «юристы», а на другом… «артисты». Они так назывались. И именно среди артистов учились будущие поэты, архитекторы, врачи, художники. Их задачей было сохранять любовь к человеку. Их работа была невозможна без доброты, душевного тепла и возвышенных чувственных порывов – всего того, что не позволяет человеку опуститься до уровня зверя, чтобы им управляли инстинкты – жажда власти, еды и секса. Впрочем, наличие еды и секса – это тоже власть. Так что единственным инстинктом, с которым была призвана бороться любовь, стала жажда власти.

Эту теорию потом основательно развил приехавший в Болонский университет из далекой Голландии Эразм Роттердамский, удивительный мыслитель, перед авторитетом которого в благоговении склонялись все европейские короли и римские папы. Прозванный «князем гуманистов», он написал в Болонье в 1507 году несколько строк о любви, которые сегодня переведены на множество языков мира, растасканы на цитаты и тиражируются в неимоверных масштабах:


«Все превращает любовь и неумного делает умным.
Все превращает любовь: красноречье дает молчаливым.
Старцев в юнцов превратить милая может любовь.
Силу ломает любовь, но и слабых быть сильными учит,
В робких отвагу вдохнуть так же умеет любовь».

Помпезная мраморная лестница юридического факультета белела в углу дворика. Мраморные ступени были широкими и холодными. Когда Глафира большими прыжками миновала первые десять ступеней, на лестнице вдруг вспыхнул свет, и она увидела наверху три мужские фигуры, замотанные в серые плащи. Мужчины стояли в ряд на верхней ступени старинной лестницы, широко расставив ноги, скрестив руки на груди. Они ждали приближения Глафиры так, как охотник ждет жертву. Эти серые плащи Глафира уже хорошо знала, ей не надо было просить нежданных ночных посетителей университета повернуться, для того чтобы констатировать, что сзади на их плащах изображен «петровский крест». Это было очевидно, как и то, что ее старые знакомые – монахи запрещенного ордена Святого Петра из Гаэты – решительно не были похожи на людей, готовых исполнить какую-нибудь Глафирину просьбу.

Понимая, что оказалась в хорошо подготовленной западне, девушка оглянулась и удовлетворительно кивнула, увидев еще четверых монахов в серых плащах, которые подошли к первой ступени лестницы, у которой всего несколько мгновений назад Глафира начинала свой путь наверх, к «анатомическому театру». В руках у «верхних» вдруг оказалась тонкая рыбацкая сеть, которая с легким свистом взвилась над девушкой, чтобы через мгновение лишить ее возможности свободно двигаться.

Но Глафира оказалась готова к такому повороту событий. Выхватив их кармана какой-то блестящий предмет, она ловко, крест-накрест, взмахнула им над собой, и набрасываемая сеть, располосованная на несколько негодных кусков, упала к ее ногам.

На несколько мгновений воцарилась тишина, прерываемая лишь негромким похрустыванием – это облаченные в серое носители петровских крестов аккуратно разминали пальцы рук и склоняли то влево, то вправо мощные шеи.

А потом началось. Одни яростно ринулись вверх по лестнице, а другие – вниз. И те и другие вытянули вперед руки, чтобы поймать свою жертву, которой, казалось, некуда деться. Но Глафира резко прыгнула влево и, сильно оттолкнувшись от железного прута, прикрепленного к древней стене и выполнявшего функцию перил, перелетела через головы нападавших. Она приземлилась точно в том месте, где лестница заканчивалась, и, не оборачиваясь, быстро помчалась по длинной галерее. Через несколько секунд у нее за спиной загрохотали тяжелые ботинки обескураженных преследователей, которых она так удачно миновала на лестнице.

Быстрее, быстрее. Да, конечно, здесь поворот. Где же дверь анатомического театра? Наверное, вот эта, самая старая. Глафира бросилась в эту дверь, та распахнулась, и девушка ввалилась в старинный лекторий.

Длинные отполированные скамейки анатомического театра были пусты. В деревянных нишах, расположенных в стенах, замерли статуи великих врачей. В центре зала возвышался стол для препарирования. На столе этом, тяжело дыша, лежал знакомый Глафиры из церкви капуцинов – бесформенная кучка псевдочеловеческого мяса. Он тяжело дышал. Было видно, что каждый вздох дается ему с большим трудом.

– Глафира! – позвало чудовище, раскрывая большой кривой рот. – Скорее нюхай вот эту тряпку! – И пододвинул безобразной культей, которая изначально должна была быть правой рукой, некий грязный, скомканный предмет, лежавший тут же, на столе.

– А как же быть с этими? – Глафира махнула головой в сторону двери, за которой слышался топот ее преследователей, встреченных на главной лестнице университета.

– Их нет!

– Как же нет? Они же бросились на меня на лестнице.

– Нюхай! – полукрик-полухрип, изданный лежащим на столе, заставил Глафиру повиноваться. Она схватила тряпку и прижала ее к носу. Сладковатый приторный запах. Глаза закрылись, в голове зашумело. Глафира упала на пол как раз в тот момент, когда семеро преследователей ввалились в аудиторию анатомического театра. И вдруг они как-то странно и неестественно замерли.

Впрочем, если присмотреться, можно было заметить, что все семеро преследователей продолжают двигаться. Только очень-очень медленно. Они бежали к Глафире, но ноги и руки не слушались их, или, вернее, слушались, но очень медленно. Один из монахов, понимая, что бежать не получается, решил прыгнуть на Глафиру. Лицо его исказила ненависть, а обе ноги чуть оторвались от пола. Он так и замер, летящий по направлению к Глафире, с протянутыми к ней руками.

Глафира вскочила и приняла боевую стойку.

– Добро пожаловать к себе в сон! – Чья-то ладонь легла Глафире на плечо. Она обернулась и увидела Куалькуно. Тот опять оказался в блестящих латах, а вьющиеся золотые локоны были перехвачены на лбу тоненьким кожаным ремешком. – Смотри, как летит!

Слова эти относились к тому монаху, который только что прыгнул в ее сторону. Он и вправду медленно летел в сторону Глафиры, страшно вытаращив глаза.

– Почему они меня преследуют?

– Эти посланцы Гаэты, так же как и люди из «Сосен» в России, пытаются нащупать секреты проникновения в сны и управления ими извне. Они уверены, что ты являешься в этом вопросе ключом к разгадке, поэтому и охотятся на тебя. – Куалькуно улыбнулся. – Кстати, они не так уж и неправы.

– Слушай, а почему ты места такие жуткие для встреч выбираешь: то церковь из черепов и костей, то вот эта аудитория, где в Средние века препарировали трупы? – спросила Глафира.

– Это не я. Это вы такие места выбираете. Ты забыла. Мы же для вас окутаны тайной. Мы – это все то, что вы называете непознанным, священным, дьявольским, потусторонним. И те немногие, кто на протяжении проходящих столетий общался с нами, находили места, как им казалось, соответствующие. В этих местах до сих пор и существуют порталы, через которые мы можем проникать в миры друг друга.

Он взял Глафиру за руку и подвел ближе к кафедре, с которой студентам читали лекции, пока на столе препарировали труп. Выражение лица летящего к Глафире человека сменилось на отчаяние. Он больше не видел перед собой цели и просто летел к полу, стараясь сгруппироваться перед ощутимо болезненным падением.

– Но ведь вначале, когда я входила в университет, все это точно не было сном, – удивилась Глафира.

– А что есть сон, а что – не сон? – пожал плечами Куалькуно. – Ты же знаешь эту хрестоматийную историю про Лао-Цзы?

– Конечно. Так что тогда все-таки было сном? Лао-Цзы снилось, что он бабочка или бабочке снилось, что она – Лао-Цзы?

– А какая разница? – махнул рукой Куалькуно. – Как хочешь, так и представляй. Это просто игра сознания. И играем в эту игру мы. Вы – просто персонажи этой игры, и все. Все дело – в сознании или, как вы его называете, подсознании. Хотя я бы скорее назвал это надсознанием.

– Но сейчас, кажется, все заигрались? – спросила Глафира.

– Это все Эо, – еще раз махнул рукой Куалькуно.

– А кто это, Эо? Так, кажется, звали любовь Михаила Рудика?

– Да, теперь про нее, наверное, можно говорить «она», потому что Эо стала себя ассоциировать с земной женщиной, которая потеряла любовь. Она обиделась на людей и готовит всем им конец земной жизни. Апокалипсис по-вашему. Ну а с вами прихватит и всех нас. Времени осталось совсем мало. Вон, спроси у него, – Куалькуно указал на одну из скамеек, и Глафира неожиданно увидела на ней Алексея.

Алексей сидел сгорбленный и грустно смотрел на часы.

– Леша, что там со временем? – обратилась к нему Глафира.

– Осталось четыре часа. – Алексей повернул часы к Глафире: – Видишь? Ничего не получается. А нас, между прочим, вместе с твоим сумасшедшим немым, поймали и посадили в тюрьму.

– Но ты же здесь?

– Нет. Это ты здесь. А я там, в тюрьме. Просто я прихожу в твой сон, чтобы предупредить: у нас осталось совсем мало времени.

– Тут он прав, – вмешался Куалькуно, – у нас совсем мало времени. Еще немного, и все мы погибнем. Вы – в вашем физическом смысле, а следом и мы, но уже в вашем сознании.

– В «надсознании»? – Глафира посмотрела на собеседника.

– В «надсознании», – согласился Куалькуно и расправил за спиной огромные белые крылья.

– И что же нам теперь делать? – Глафира, продолжая разговор, отметила про себя, что семеро преследователей опять подобрались к ней близко.

– Вот этого я никак не могу понять. Если раньше я был уверен, что все дело только в ваших адских машинах, которые топорами вскрывают сны и убивают там все живое – и вас, и нас, то теперь мне кажется, что все гораздо глубже и неординарней. Мы разозлили Эо, которая пошла против порядка, формировавшегося десятки тысяч лет.

– Это потому, что убили Рудика?

– Да Рудика она сама и убила. – Куалькуно взял Глафиру за руку, взмахнул крыльями и отлетел вместе с девушкой еще дальше в аудиторию, так, что семеро монахов опять оказались вдалеке. – Понимаешь, она ставила эксперименты над людьми. Эксперименты жестокие, но вы, честно говоря, их заслуживали. Она всегда любила вас мучить. – Куалькуно сложил крылья за спиной и отпустил руку девушки.

– За что же она нас так не любила? – удивилась Глафира.

– За вашу вечную тягу к земным удовольствиям, деньгам, роскоши и, как венец всему, к власти над себе подобными.

– И что же теперь будет? – Глафира растерянно посмотрела на Куалькуно.

– Теперь даже я не знаю. Единственное, что может остановить раскрутившийся смертоносный маховик, – это любовь. Человек устроен так, что хотя бы раз в жизни ее испытывает, но не дорожит ею, а зачастую даже не обращает на нее внимания, хотя это и есть то единственно настоящее, ради чего, собственно, вам и стоит жить. – Куалькуно пожал плечами.

– Но ты же ангел, ты же должен знать, – проговорила Глафира, вглядываясь в синие бездонные глаза собеседника.

– Про ангела это тоже люди придумали… Знала бы ты, сколько сотен лет меня в этом образе рисовали разные художники, стараясь воссоздать ускользающие картинки из своих снов! – Куалькуно не без гордости указал на свой наряд. – Но, кажется, все заканчивается. Уже скоро не будет ни вас, ни нас, ни снов, ни ангелов… – И он грустно улыбнулся.

В одной из стен открылось потайное окошко. В окошке обычно в Средневековье прятался монах, наблюдающий за тем, чтобы профессора, препарирующие перед студентами трупы, не нарушили каких-нибудь Божьих постулатов. Только сейчас за окошком монаха не было. Зато появилась голова огромной змеи, которая неспешно выползала из своего укрытия, метр за метром выдвигая из окна длинное чешуйчатое тело.

Змея, шипя, спустилась на пол аудитории и медленно двинулась к собеседникам. Хвост продолжал неспешно тянуться из окошка и все никак не появлялся – змея оказалась воистину гигантской. Зубастая пасть монстра была слегка приоткрыта, желтые немигающие зрачки пристально смотрели на Глафиру.

– Единственное, в чем я уверен, так это в том, что ты должна побороть свой страх и опереться на лучшие душевные качества, – тихо сказал Куалькуно, равнодушно глядя на приближающуюся змею.

Сказал это и исчез. Просто бесследно растворился в воздухе. Глафира перевела взгляд на поверхность хирургического стола, расположенного в центре аудитории. Тот был пуст: ни лохмотьев, ни странного человекоподобного существа на нем уже не было.

Что-то зашуршало в воздухе у самого уха. Глафира повернула голову вправо и увидела пулю, которая очень медленно пролетала мимо ее виска. Пуля летела в огромную голову змеи, а выпущена была из пистолета одного из монахов. Тот сжимал пистолет обеими руками и, кажется, собирался второй раз нажать на спусковой крючок, но не успел.

Монахи двигались неуклюже, и пули их летели сонно и очень медленно, как будто кто-то их тихонько двигал по невидимым тонким ниточкам. А змея, несмотря на свои гигантские габариты, оказалась стремительна и очень подвижна. Сначала она ухнула куда-то вниз, проломив пол аудитории, но пол тут же вздыбился в другом месте, откуда змея вынырнула за спиной стрелявшего, клацнула зубами и одним движением откусила несчастному голову. Двоих она задела хвостом, да так, что распорола обоим животы, и оттуда повалились внутренности раньше, чем упали на пол их обладатели. Еще двоим нападавшим были переломаны хребты, потому что змея обрушилась на них всей своей тяжестью именно в тот момент, когда они пытались подняться с пола, поверженные все тем же жутким чешуйчатым хвостом.

Еще двое пытались бежать из анатомического театра, медленно переставляя ватные непослушные ноги. Змея пронеслась к ним локомотивом, сметая на своем пути деревянные скамьи, многочисленные скульптуры ученых-медиков, и нагнала убегающих уже в дверях. Дважды жутко сомкнулись страшные челюсти, и изувеченные тела беглецов оказались разбросаны по разгромленной и окровавленной аудитории анатомического театра.

Глафира неподвижно стояла в центре зала и следила за феерической пляской смерти.

Змея повернула перепачканную кровью голову и медленно поползла к Глафире. Она приближалась неотвратимо, смертью веяло от каждого неторопливого ее движения. Она подползла к Глафире и зависла над ней, слега покачиваясь и вперив в девушку немигающий взгляд желтых глаз.

И в тот момент, когда сердце девушки должно было остановиться от липкого страха, а руки бессильно опуститься, Глафира вдруг почувствовала странный прилив сил. Даже, скорее, не силы появились, а отвага, даже, наверное, кураж.

Глафира потянула из проломленного пола доску и, не раздумывая, с разворота влепила этой доской прямо по голове змеи. Голова рептилии мотнулась в сторону, и даже на мгновение прикрылись ее жуткие желтые зрачки, но сразу же открылись снова. Но Глафиру было уже не остановить. В один прыжок она оказалась на хирургическом столе, а с него черной молнией рванула вверх и еще раз взмахнула доской, сильно приложив змею теперь уже сверху.

Вообще чувствовалось, что так по-хамски с этой змеей никто никогда не обращался. Жутко зашипев, чудовище опять взвилось вверх и, раскрыв окровавленную пасть, ринулось с четырехметровой высоты вниз, на обидчицу. Но Глафира уже была готова к этому. Высоко отскочив назад и дважды перевернувшись в воздухе, она приземлилась около двух трупов со вспоротыми животами, подняла с пола их пистолеты и быстро побежала по уцелевшим студенческим скамьям. Змея неслась за ней, проламывая тяжелые вековые скамьи длинными острыми зубами. Когда Глафира добралась до стены, она повернула направо и помчалась по верхнему радиусу аудитории. Змея не отставала и следовала за Глафирой, все круша на своем пути.

Неожиданно Глафира остановилась, спокойно повернулась прямо к летевшей на нее змее и разрядила оба пистолета в жуткую морду чудовища. Змея по инерции пролетела еще несколько метров, потом чуть-чуть проползла и устало хрюкнула, боднув пол у ног Глафиры. Злые желтые зрачки сначала закатились, а потом навсегда закрылись чешуйчатыми веками. Монстр был повержен.

Мгновенно соткавшийся из воздуха Куалькуно, казалось, был расстроен, но смотрел на Глафиру с восхищением:

– Послушай, девочка, тебя вообще хоть что-то может убить?

– Я не знаю. – Глафира пожала плечами и опустила пистолеты.

– Тебя учили побеждать врагов, но пришло время совсем другого испытания. Где сейчас твои друзья?

Глафира задумалась. Было очевидно, что Куалькуно спрашивал про Алексея и фон Дасселя. Могла ли она называть их друзьями? Наверное, да. Тем более что к Алексею ее совсем недавно просто тянуло, как тянет молодую, красивую, уверенную в себе женщину к новому приобретению. Она задумалась. И вдруг ощутила какое-то чувство, неожиданное, незнакомое, грустное, наполненное добром и всепрощением. Глафира неожиданно поняла, как сильно она соскучилась по… Райнальду фон Дасселю. Ей стало жалко удивительного немецкого рыцаря, жизнь которого навсегда превратилась в вечное испытание, вечную неравную схватку и вечный бой. Она поняла, что этот человек с холодным взглядом может до неузнаваемости измениться, если в его зачерствевшую и обугленную душу попадет живительная влага любви. Если рыцарь вдруг почувствует, что он на земле не один, кто-то заботится о нем, переживает и хочет окружить его заботой, теплом и вниманием.

Глафира вспомнила его прощальный взгляд тогда, в «Балчуге». Во взгляде этом была боль и… любовь. Ну, конечно, он любит ее! Просто он никак не может сообщить об этом. И не только потому, что немой. Все дело в том, что так устроена жизнь: человеку всегда очень сложно признаться в своей любви и, напротив, очень легко спрятать это чувство, заглушая его в себе чем-то другим, сиюминутным и гораздо менее важным.

Как только эта мысль осенила Глафиру, сердце ее застучало громко и отчетливо. В голове как будто наступило просветление, а аудитория анатомического театра наполнилась странным голубым сиянием. Глафира поднялась на несколько метров над полом и с удивлением обнаружила, что может летать.

Проверяя это удивительное приобретение, она сделала несколько кругов над разгромленной аудиторией, спикировала над тушей поверженной змеи и вылетела в маленький университетский дворик. Оттуда она выпорхнула в синее небо, взлетев над Болоньей, обогнув две большие средневековые башни, уже много столетий оберегающие покой старинного города.

Она пролетала над рыжими черепичными крышами и видела, как просыпается город. Люди спешили куда-то по своим делам, сновали по узеньким улицам первые проснувшиеся автомобили. Ослепительно яркий диск солнца грел каждую клеточку тела, а звенящая синь неба откликалась в груди тихой чарующей мелодией.

Скоро света стало совсем много, до звона в ушах. «Пока Райнальд фон Дассель вместе с Алексеем решают что-то с „Соснами”, мне нужно разобраться с Гаэтой», – мелькнула в голове девушки мысль. Вдруг появился Куалькуно. Он летел рядом, поглядывая на Глафиру.

– Ты так неожиданно исчезаешь и так неожиданно появляешься, – мысленно сказала ему Глафира, не открывая рта.

– Команду, чтобы я появился или исчез, дает твой мозг. Ты просто сама этого не понимаешь, – так же мысленно ответил ей Куалькуно, и Глафира услышала его ответ, хотя Куалькуно тоже не открывал рта.

– Кто ты? – спросила Глафира. – Может быть, ты совсем не тот, за кого себя выдаешь? Может быть, ты – что-то совершенно противоположное своему образу? – мысленно сказала Глафира, взглянула на Куалькуно и содрогнулась. Рядом с ней по бездонному голубому небу летел огромный черт. Черт был хвостат, с рогами и из пасти у него торчали два больших окровавленных клыка. Черт повернул свою страшную голову к Глафире, разинул пасть и зарычал:

– Послушай, какая, в сущности, разница? Это все – лишь игра твоего ума. Придумывай меня таким, каким хочешь.

– А зачем? – тоже спросила Глафира голосом, хотя отчетливо понимала, что могла бы спросить и мысленно.

– А затем, милое дитя, что внутри каждого живет плохое и хорошее, белое и черное, и это, по большому счету, не так важно! – проговорил кто-то, плохо различимый за облаком вдалеке.

Глафира присмотрелась и увидела яркое сияние, пробивающееся из-за облака, а в сиянии этом – женский силуэт в развевающихся одеждах. Глафира подумала, что, наверное, именно так должно было выглядеть явление Богородицы разнообразным святым. Глафира спешила в Гаэту, но было очевидно, что никакой Гаэты не будет, пока она не разберется здесь с этими странными, летающими по небу мужчинами, женщинами и чертями.

– Правильно. Никакой Гаэты не будет, пока ты не разберешься в себе, – подтвердил ее мысли женский голос из облака, – впрочем, никакой Гаэты и нет. И вообще ничего нет. Все – лишь игра ума.

– Кто ты? – спросила Глафира. Летящий рядом черт зарычал.

– И это тоже не имеет никакого значения. Если хочешь, зови меня Эо, – ответили из облака, – но это совершенно неважно.

– А что же важно?

– У каждого человека в жизни есть гештальт. Что-то незавершенное, что его гложет и лишает покоя. Закрой свой гештальт, и все остальное решится само собой.

– А у меня какой гештальт?

И черт, и женщина в облаке вдруг громко расхохотались и одновременно исчезли. Глафира закрыла глаза, а когда открыла их, оказалась на разогретом песке древнеримского ипподрома. Вокруг ревели трибуны. Прямо на нее шел человек в черных латах с трезубцем в одной руке и рыбацкой сетью – в другой. Лицо его было закрыто шлемом, но сквозь прорези шлема смотрели черные глаза. Глафира хорошо знала и помнила эти глаза. На нее, казалось, из прошлой жизни, надвигался индийский юноша Атул, все такой же быстрый, ловкий и непобедимый.

Глафира осмотрелась и поняла, что она тоже в латах, на одной ее руке – маленький круглый щит, а в другой руке – короткий гладиаторский меч, совсем как тот, которым был лишен жизни император Нерон.

Атул начал раскручивать над головой сеть и гроко закричал, готовясь нападать. Трибуны всколыхнулись и заревели. Глафира сжала в руках меч и приготовилась обороняться.


Глава XXX. Поединок

Атул двигался очень быстро и страшные удары трезубцем наносил без устали. От многих ударов Глафира уворачивалась, некоторые отбивала своим маленьким щитом, и тогда руке, держащей щит, было больно. Она сделала несколько резких выпадов, пытаясь дотянуться коротким мечом до Атула, но он тоже очень грамотно от них уклонился. Чувствовалось, что он взбешен и прилагает все силы к тому, чтобы победить врага.

Глафира, напротив, вспомнив о своей любви, своих друзьях, своем недавнем разговоре в небе над Болоньей, чувствовала себя очень спокойно. Она шла в схватку с решимостью победителя, хладнокровно, уверенно, и в этом ей помогала любовь, совсем недавно проснувшаяся в сердце.

– Вот мы и встретились с тобой, мерзкая девчонка!

Несмотря на невообразимый гул трибун, Глафира услышала слова Атула. Ей были непонятны его ярость и злость.

– Тобою движет злоба, – закричала Глафира в ответ, – а мною – любовь! Поэтому я тебя уже не боюсь!

В ответ на это Атул особенно яростно двинул вперед свой трезубец, стараясь попасть Глафире в грудь. Глафира ловко отбила удар щитом и бросилась вперед, но Атул уже вернулся в стойку и опять выставил вперед начищенный трезубец, блеснувший на солнце тремя яркими бликами, и направил его девушке в грудь.

Трибуны, конечно, шумели, но уже гораздо тише: зрители недоумевали, почему воину нужно тратить так много времени, чтобы размозжить голову странной черноволосой девчонке. Впрочем, среди зрителей появились и такие, кто откровенно болел за девчонку – очень уж она уверенно двигалась по арене и совершенно не боялась мощного и хорошо подготовленного противника.

Вдруг что-то свистнуло в воздухе. Глафира поняла, что Атул, изловчившись, попытался набросить на нее сеть. Глафиру много раз пытались ловить именно сетью. В этот раз она решила схитрить. Если показать, что ее движения спутаны сетью, будет возможность приблизиться к Атулу на расстояние удара гладиаторского меча. Она специально пропустила момент, когда сеть опустилась на нее, и, сгруппировавшись, покатилась вместе с сетью по утоптанному песку в сторону от наступавшего индуса.

Она откатилась на шесть-семь шагов и, пока Атул преодолевал это расстояние, внутренне празднуя победу, быстро проверила возможность сделать из сети резкий выпад. Такая возможность существовала – у нее была свободна рука с мечом, рука же с маленьким щитом безнадежно в сети увязла. Глафира, еще раз перекувырнувшись, отпустила щит и сделала вид, что выпутывается из сети, краем глаза наблюдая за приближающимся Атулом. Тот высоко прыгнул над жертвой, спутанной сетью, и в прыжке занес трезубец, готовясь вонзить его прямо в голову несчастной.

Трибуны смолкли, ожидая убийство, которое должно было состояться через мгновение. В этой тишине Глафира вдруг сделала кувырок в сторону. Трезубец вошел глубоко в песок в том месте, где еще секунду назад была ее голова. В это же мгновение Глафира выбросила вперед правую руку, и меч вошел по самую рукоятку Атулу в бок.

Многочисленные зрители на трибунах ахнули. Атул отбежал в сторону, зажимая рукой рану, из которой лилась кровь. Глафира выскочила из сети и направилась к Атулу. Тот опустился на одно колено и пытался отмахиваться своим трезубцем.

Но силы были неравны. Кровь струилась на арену из правого бока Атула. С каждой секундой он терял силы и только бешено вращал черными зрачками покрасневших глаз.

– Не забудь посолить мясо! – крикнул кто-то сзади на чистейшем русском языке. Глафира оглянулась и увидела прямо перед собой большое зеркало в золоченой раме. Зеркало держали два легионера, чуть дальше стояли император и его свита. Солнечные зайчики резвились на многочисленных золотых доспехах свиты. Поверхность зеркала дымилась, и яркие голубые шипящие искорки то и дело мелькали в этом дыму. Глафира отвернулась от умирающего Атула и сделала шаг к зеркалу. В эту же секунду какая-то неведомая сила схватила ее и поволокла прямо… в зеркало. В ушах зашумело, в глазах стало темно, а все, находящееся вокруг, вдруг стало размытым. Еще секунда, гул в ушах стал совершенно невыносимым, в глазах замелькали разноцветные круги. Вдруг – оглушительная тишина и яркий белый цвет.

Глафира с опаской открыла глаза – так ярко было вокруг. Ярко-голубое небо, ярко-желтое солнце в нем и ярко-синее море с ярко-белыми парусниками. С шумом накатывали ярко-зеленые волны на сложенную из камней невысокую дамбу. Впереди виднелись древняя крепость, порт и с десяток старинных домов у порта.

Перед Глафирой стоял Атул, только одетый в форму полковника ВМС США, поджарый и грустный. Он посмотрел на часы.

– Мы в Гаэте. Видимо, мы были не правы, – четко по-военному доложил он и приложил руку к козырьку. – Если тебе известно, что такое любовь, мы умываем руки и прекращаем исследования.

Глафира хотела сказать, что она не знает, что такое любовь, и, видимо, Атул ошибается.

Но он ее не слушал. Он махнул рукой кому-то, находившемуся на крепостной стене. Через несколько секунд затрещала портативная радиостанция, прикрепленная к нагрудному карману Атула.

– Уточните приказ, полковник, – прохрипела она на английском языке и затихла.

Атул вынул радиостанцию из кармана, нажал на клавишу и отчетливо проговорил:

– Ликвидация. Три нуля, единица.

– Да, вас понял, – крякнула радиостанция и опять затихла.

Из крепости ударил прожектор. Странно было видеть свет прожектора в яркий солнечный день. Прожектор светил в рубку одного из военных кораблей, пришвартованного у военной базы. На корабле тоже зажгли прожектор и несколько раз мигнули им в сторону крепости.

Через минуту в крепости раздались два громких хлопка, взметнувших в небо два серых облачка. Гуляющие по набережной туристы даже не обернулись на эти хлопки.

– Все, Глафира. В Гаэте больше не существует лаборатории по проникновению в подсознание человека во время сна. Дальше разбирайтесь с вашими «Соснами» сами. Кажется, времени осталось совсем мало. Если не успеете, погибнем все. Надеюсь, ты это понимаешь? – Атул поднял руку, и Глафира неожиданно увидела на ней точно такие же часы, которые были на Алексее. 28 часов 15 минут 19 секунд. Уже восемнадцать…

– Понимаю, – Глафира кивнула. – Спасибо тебе.

В Глазах Атула опять вспыхнул недобрый огонек.

– Не надо меня благодарить. Мы вместе столько лет хранили тайну Амальгамы. И все ради чего? Чтобы какая-то девчонка вместо меня спасала мир? – Он досадливо махнул рукой, развернулся на каблуках и пошел в сторону крепости, не оглядываясь.

Навстречу ему по набережной шли российские туристы. Пьяненький толстяк средних лет в шортах, девушка с накачанными губами и юркий розовощекий паренек.

– Вот, Петька, спроси американского солдата, что там у них за секретная база, хватит уже тетю Марину терзать, – сказал толстяк мальчику и засмеялся собственной удачной шутке. Девушка, названная «тетей Мариной», обиженно поджала большие губы и отвернулась в сторону моря, чтобы посмотреть на корабли.

Атул подошел к толстяку, наклонился к его уху и тихо сказал по-русски:

– Можете сказать сыну, что больше нет никакой секретной базы. И молите Бога, чтобы вообще хоть что-то в этом мире было! – сказав эти странные слова, американский военный выпрямился и продолжил путь к крепости. Уже через минуту он отошел так далеко, что его силуэт просматривался совсем нечетко.

– Папа, что он сказал? – Мальчик Петя дернул папу за подвернутый рукав белой льняной рубашки.

– Странный какой-то этот американец, – пробормотал Петин папа и крикнул тете Марине: – Пойдем быстрее, в ресторан опоздаем.

То, как они пошли в сторону ресторана, притулившегося рядом с военно-морской базой на небольшом пирсе, Глафира видела уже из облаков: она опять резко взлетела вверх, но в этот раз полета совсем не боялась.

Яркий свет продолжал сопровождать ее даже тогда, когда, казалось, полет закончился. В этом свете обозначилась белая дверь, и Глафира, не колеблясь, взялась за ручку, совершенно не представляя, что она увидит за нею. Увиденное удивило и обрадовало одновременно.

Она оказалась в небольшом кабинете без окон. За столом сидел генерал Верхотуров, а напротив него на двух стульях – Алексей и Райнальд фон Дассель. По бокам сидели еще два каких-то высоколобых персонажа.

Глафира улыбнулась, сделала шаг вперед и сказала звонко:

– Добрый день вам всем!

Находящиеся в кабинете широко раскрыли глаза и некоторое время не знали, что ответить, шокированные ее появлением.


Глава XXXI. Поиски истины

Алексей и фон Дассель просидели в небольшой комнате без окон так долго, что Алексею даже показалось, что он видел Глафиру в каком-то полусне и даже сказал ей, что времени осталось совсем мало. Времени, действительно, оставалось все меньше и меньше. Нещадно бегущие секунды уже оставляли человечеству всего три часа с небольшим…

В центре комнаты стоял большой стол, видимо, для совещаний. К нему были пододвинуты с каждой стороны по три тяжелых стула, на одной стене висела карта Московской области, на другой – белая доска с кучкой разноцветных фломастеров на небольшой полочке.

Фон Дассель сел на один из стульев, положил руки на стол и замер в позе сфинкса, ожидая дальнейшего развития событий. Алексей так не мог. Он ходил вокруг, ненадолго присаживался, потом опять вскакивал и возбужденно говорил, обращаясь к фон Дасселю:

– Нет, они же не могут не понимать, что надвигается катастрофа! Ну хорошо, предположим, этот кагэбэшный генерал не в курсе, но Иван Иванович! Он должен был ему все рассказать!

Фон Дассель ничего не отвечал, да, собственно, он и не мог ничего ответить. Алексей помассировал руки в том месте, где остались следы от наручников, которые с пленников сняли, когда привели в эту комнату.

Вдруг тяжелая бронированная дверь открылась и в комнату вошли сначала два бойца с автоматами наперевес, затем генерал Верхотуров, а следом за ним Иван Иванович с Платоновым.

Верхотуров оглядел комнату, пленников и проговорил:

– Я могу вас обоих прямо сейчас здесь расстрелять. Могу отправить в контору для возбуждения уголовного дела. Да много чего могу сделать. Но я хочу во всем разобраться. Если мы договариваемся вести себя тихо и говорить только правду, мы сядем здесь и все обсудим. Но только в случае, если вы обещаете не делать никаких резких движений. Вы обещаете?

– Да, конечно, – заговорил Алексей, но осекся, так как увидел, что Верхотуров смотрит на фон Дасселя и ждет ответа именно от него. Рыцарь помолчал немного, а затем кивнул.

– Ну, вот и славно, – с облегчением сказал Верхотуров и бросил солдатам: – Оставьте нас, пожалуйста.

Бойцы забросили автоматы за спину и вышли из комнаты, закрыв дверь.

Верхотуров сел за стол напротив фон Дасселя и пригласил присесть своих спутников, одновременно представляя их:

– Это Иван Иванович Сидорчук, вы, Алексей, его знаете, поработали вместе уже, насколько я понимаю. Сергей Васильевич Платонов, тоже ученый, человек, отлично разбирающийся в человеческих сновидениях. Меня зовут Валерий Константинович Верхотуров. Собственно, я за вами охоту и устроил.

– Да уж это мы поняли, – сказал Алексей и тоже присел к столу.

– Ну, молодой человек, рассказывайте, – обратился Верхотуров к Алексею.

– Да, конечно. Я расскажу. Мы вместе с Иваном Ивановичем занимались здесь тем, что проникали в человеческие сны. Вы, наверное, это знаете.

– Молодой человек, мы все знаем, давайте по существу, – перебил его Платонов.

– По существу – вот! – Алексей снял с руки электронные часы и положил их на стол. – Эти часы отмеряют, сколько еще осталось жить человечеству. Я получил их от Михаила Рудика, который в небе сражался с драконом.

Лежащие на столе часы бесстрастно мигнули: «02:23:09».

– Угу. В небе. С драконом, – как-то задумчиво и, кажется, совсем без издевки, повторил Иван Иванович.

Тут встал фон Дассель и подошел к доске. Взял красный фломастер и написал в центре доски корявыми буквами слово «ненависть». Потом опять сел и посмотрел почему-то на Сергея Васильевича. Платонов тут же ответил:

– Правильно ли я понимаю, что вы говорите о том, что в нашем обществе индекс взаимной ненависти и нетерпимости достиг какого-то предела?

Фон Дассель энергично кивнул.

– А знаете ли вы, что не только мы, но и наши американские партнеры, – заговорил Верхотуров, особенно напирая на это слово – «партнеры», потому что именно так говорил российский президент, – тоже очень активно разрабатывают тему проникновения в человеческие сны? Почему же вы считаете, что именно нам нужно что-то делать, чтобы спасти человечество, а им – нет?

Алексей открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент дверь открылась и в комнату влетел возбужденный подполковник Смирнов. Верхотуров посмотрел на него вопросительно, а Смирнов как-то очень значительно показал глазами куда-то вверх:

– Валерий Константинович, вас к телефону.

– Прошу меня извинить, – Верхотуров поднялся и направился к двери, – поговорите здесь без меня пока.

Стоило ему выйти, как с другой стороны двери к нему подлетел офицер связи и, отталкивая Смирнова, возбужденно протянул архаичную телефонную трубку с большой антенной:

– Товарищ генерал, это Верховный Главнокомандующий. Звонок прямо с заседания Совета безопасности. Вы там на громкой связи.

– Слушаю, Верхотуров, – осторожно произнес генерал в трубку, и, по мере того, что он слышал, лицо его принимало изумленный вид. – Так точно. Всех взяли. Девушку – нет. Так точно… Но ведь Гаэта… Так точно, понял. С кем говорили? – Здесь Верхотуров изумился еще больше. – Ясно. Нет, они тоже не знают. Так точно, сделаем все возможное. Есть…

Верхотуров отдал трубку офицеру и некоторое время стоял как вкопанный, ошеломленный услышанным. Потом оглядел стоящих у двери офицеров, бойцов спецназа, молча повернулся, открыл дверь и вошел в комнату для заседаний.

В комнате ничего не изменилось. Алексей и Платонов о чем-то переговаривались, но тут же замолчали и вопросительно посмотрели на Верхотурова.

– Значит, так, – Верхотуров сел и оглядел присутствующих. – Лаборатория в Гаэте ликвидирована. Президент Соединенных Штатов только что звонил по этому поводу нашему президенту. Необходимо предпринять срочные меры: похоже, действительно, надвигается катастрофа… Иван Иванович, мы можем обесточить наш компьютер и немедленно свернуть проект?

– Да, конечно, – с готовностью ответил Иван Иванович. – Мы это давно сделали, но, кажется, этого недостаточно.

– Что еще нужно?

– Валерий Константинович, нужно то, о чем мы не успели договорить. Любовь, – напомнил Платонов.

– Любовь, любовь, – пожевал губами Верхотуров, – я в этом ничего не понимаю… – И тут же почувствовал, что кривит душой, потому что память тут же услужливо нарисовала ему в воображении сцену у костра, кода ему пришлось общаться с императором Нероном и старцем Федором Кузьмичом.

– Мне кажется, что любовь – это ключ, способный открыть дверь непонимания. Это то, что может катастрофу предотвратить. Только я пока не понимаю, как, – сказал Платонов и сцепил пальцы рук.

За столом, также сцепив пальцы рук, сидел фон Дассель и, кажется, молился, что-то шепча и глядя в потолок.

– Знаете, у меня есть одна гипотеза, – задумчиво произнес Иван Иванович, – лаборатория в Гаэте возникла в том месте, где был монашеский орден Святого Петра. Потом его запретили.

– Ну да, у них еще эмблема – крест такой перевернутый, – добавил Платонов.

– Вот именно! А знаете, почему он перевернутый?

– Конечно. Потому что Петра распяли на перевернутом кресте. Так же, как Андрея – на косом кресте. Поэтому перевернутый крест называется петровским, а косой – андреевским.

– Это понятно. Но не кажется ли вам, что все гораздо глубже?

– То есть?

– Христос проповедовал любовь, Петр о любви не говорит никогда. Христос говорил о всепрощении, а Петр с ножом бросился на солдат, пришедших в Гефсиманский сад арестовывать Христа.

– Да, там было что-то про ухо… – проговорил Платонов.

– Да, он отрезал ухо одному из солдат и, пока Иисус не потребовал бросить нож, готов был сражаться. И когда Нерон распял Петра, тот продолжал на Нерона ругаться, грозил ему небесными карами, а вовсе не молил о всепрощении. То есть распятие вверх ногами – это знак. Знак полной противоположности основным теориям Иисуса Христа и в первую очередь любви.

Верхотуров хотел что-то сказать, но в этот момент в комнате произошло странное движение. Одна из стен, та, на которой была карта Московской области, вдруг осветилась ярким светом, в стене появилась большая белая дверь, которой раньше там не было, дверь отворилась, и в комнату вошла Глафира. Девушка в черном кожаном комбинезоне эффектно смотрелась в этом ярком белом свете, но после того, как Глафира сделала несколько шагов вперед, свет исчез, исчезла и дверь, и лишь карта Московской области осталась во всем своем географическом совершенстве.

Несколько секунд все молчали, потрясенные увиденным. Первым пришел в себя почему-то Иван Иванович:

– А, Глафира, прекрасно, что вы здесь… Присаживайтесь, пожалуйста, наконец-то мы с вами встретились.

Но Глафира не слушала, а пристально смотрела на фон Дасселя. А он – на нее. Прошло еще несколько секунд, и они бросились друг другу в объятия. Органично и естественно. Так, как это, собственно, и делают влюбленные всего мира. Фон Дассель провел своей огромной рукой по черным волосам девушки и прижал ее голову к своей груди. Глафира прильнула к его груди и почувствовала биение его сердца. Присутствующие в комнате молчали, наверное, целую минуту.

– Человечество погрязло в ненависти, жажде власти и тотальном насилии. И спасти этот мир может только любовь, – торжественно провозгласил Платонов, любуясь Глафирой и фон Дасселем и тем, как они, не говоря ни слова, уже успели сказать друг другу все самое важное, только лишь глядя глаза в глаза.

– Ну и как прикажете эту любовь нам спроецировать на надвигающуюся катастрофу? – спросил Иван Иванович. – А что сказать об апостоле Петре, которого распяли вверх ногами? Он-то, получается, супротив любви вашей пошел, раз с ножом на солдат бросался.

Алексей вообще не слышал того, что говорил Иван Иванович. Юноша выглядел несколько растерянным – ему казалось, что Глафира любит именно его, и тут вдруг – такое неожиданное открытие. Фон Дассель сел на стул, Глафира устроилась у него на колене и, наконец, обратилась к присутствующим:

– Вы, наверное, уже знаете, что существует некие иные сущности, которые живут в каждом человеке, и жизнедеятельность их особенно характерно выражается в человеческих сновидениях?

– Знаем, нам кажется, что речь идет о неком сознании, виртуальном образе, мысли, если хотите, – ответил за всех Иван Иванович.

– Да, – Глафира кивнула, – так, наверное, правильней.

– И если человеческое общество требует постоянной борьбы, стремления к власти и постоянного, сиюминутного поиска какой-то выгоды или комфорта, то это сознание или эти силы просят человека об отречении от суеты, добре и, как венце всего, любви ко всему живому, – продолжил Платонов.

– Они проникают в сознание человека, как правило, во снах, мы это называем «эффектом тантамарески», и программируют человека на выполнение, условно говоря, Божьих заповедей, – продолжил Иван Иванович.

– Которые, кстати, тоже появились именно путем этого программирования, или, как вы называете, благодаря «эффекту тантамарески», – добавила Глафира.

– Что такое «тантамареска»? – поднял голову Верхотуров.

– Ну, это, знаете, такие картины делают, в которых вместо лица овал вырезан, и каждый может свою голову туда приставить, чтобы сфотографироваться? – попытался объяснить Алексей.

– Хм. Кажется, представляю. – Верхотуров посмотрел на Ивана Ивановича. – И что же, эти ваши сущности могут так в любое тело свою голову просунуть?

– Исключительно во время сна, Валерий Константинович. Но вообще-то в любое, – согласился Иван Иванович.

– Библия, Коран, сказки, легенды о злых духах, рассказы о святых, привидениях, ангелах, вещие сны и многое-многое другое из таинственного и непонятного – все это имеет один корень и происходит именно из вот этих вот тантамаресок и человеческих снов, – добавила Глафира, продолжая обнимать фон Дасселя.

– Послушай, милое дитя, – проговорил Верхотуров, – а знаешь ли ты, что эти существа банально паразитируют? Они питаются человеческим гормоном, как его… – Верхотуров щелкнул пальцами, вспоминая.

– Дофамином, – подсказал Сидорчук.

– Да, дофамином. Именно благодаря этому дофамину они существуют в голове человека и не хотят, чтобы этот дофамин превратился в это, как его…

– Адреналин.

– Да, адреналин! И именно поэтому они заинтересованы в том, чтобы не было никаких войн, никаких убийств и никакого угнетения человека человеком.

– А разве это плохо? – осторожно спросил Платонов.

– В том-то и дело, что слишком хорошо. Вот теперь представьте: для них идеальная картина, чтобы все люди лежали в каких-нибудь, не знаю, колбах, постоянно там спали, видели сны и поменьше мыслили! Как вам такая идиллия? Вы сами-то хотите быть такими амебами, пусть и ради великой цели всеобщей любви? – Верхотуров взглянул на смутившегося Платонова.

– Интересный поворот, – пробормотал Иван Иванович.

– Конечно, интересный, – согласился Верхотуров. – Поэтому, я думаю, Петр и решил, что любовь любовью, а человек должен человеком оставаться. Я вообще не удивлюсь, если он сам попросил себе этот крест свой перевернуть.

– А вы знаете, это очень распространенная версия его казни, – кивнул Платонов, – действительно, по многим источникам, он сам попросил перевернуть крест, на котором его распяли.

– То есть человек изначально сильнее, – сказала Глафира.

– Получается, что так, – согласился Платонов.

– Только человек сам может решить для себя, что хорошо, а что плохо, и в связи с этим поступать так, как велит ему его внутренний выбор, – пробормотал Верхотуров.

– Точно, а мерилом этого выбора, в конечном итоге, и становится любовь, – завершил его мысль Платонов.

– Да, это так, – поддержала мысль Глафира, – и счет в этом странном матче всегда равный, любовь все уравновесит.

– Я извиняюсь, что вклиниваюсь в ваши замечательные рассуждения, но время, если не ошибаюсь, конца света, медленно, но неуклонно приближается, – заметил Иван Иванович.

Все посмотрели на часы, лежащие на столе. 01:29:03.

– Теперь, когда мы поняли главное, что все – в наших руках и мы сильнее, нам будет легче со всем справиться. – Глафира уверенно посмотрела на Верхотурова.

– Давайте так. Я сам до конца не верю во все то, что здесь сейчас происходит. Но у нас по документам проходит важный экспонат, который точно играет во всем этом какую-то роль. Я распорядился доставить его сюда. – Верхотуров решительно встал и нажал кнопку, расположенную на обратной стороне крышки стола.

– Валерий Константинович, неужели вы привезли сюда это зеркало? – удивился Иван Иванович. Верхотуров кивнул.

– Коллега, может, объясните, о чем речь? – поинтересовался Платонов.

– Извольте. Речь идет о так называемом зеркале Сталина. Достаточно давно это венецианское зеркало из муранского стекла было подарено кому-то из российских императоров. Зеркало находилось на ближней даче Сталина и однажды открыло портал в какую-то другую эпоху. И по этому порталу в другую эпоху отправился человек, как две капли воды похожий на… – Иван Иванович посмотрел на Верхотурова, а тот едва заметно отрицательно качнул головой, – впрочем, неважно, на кого похожий. Важно, что это зеркало точно является каким-то недостающим элементом в конструкции для проникновения в человеческие сны. Я не рассказывал об этом зеркале Алексею, так как не был уверен в его благонадежности. И не зря, между прочим.

При этих словах в дверь постучали, и несколько человек внесли в комнату большое зеркало в позолоченной раме. Зеркало укрывала холщовая ткань. Вошедшие посмотрели на Верхотурова, ожидая дальнейших распоряжений. Он отправил их обратно за дверь легким движением руки.

Все оставшиеся в комнате осторожно подошли к зеркалу, от которого веяло тайной.

– Все дело в старинной амальгаме, при помощи которой это зеркало изготовлено, – продолжил Иван Иванович, – сейчас рецепт приготовления этой амальгамы безвозвратно утрачен, но зеркало, действительно, непростое. Например, от него исходит сильное радиоактивное излучение. А еще оно поглощает солнечные лучи. Но как оно работает, мы до сих пор не знаем…

Несколько минут все стояли перед зеркалом, не решаясь ни на какие-то действия. Наконец Глафира осторожно взялась за ткань и решительно сорвала ее, бросив в угол комнаты.

Зеркало было очень старым. На это указывали многочисленные бурые точки, скопившиеся по периметру, – в этих местах таинственная амальгама отошла от стекла. Поверхность зеркала была мутной и темной, как будто она впитала в себя всю пыль и чад прошедших веков.

– Хм… Ну и как же это работает? – задумчиво проговорил Платонов, всматриваясь в собственное мутное отражение.

– А вот этого я не знаю. Мы несколько лет его исследовали, подтвердили многие аномальные явления, с ним связанные, но не более того, – развел руками Иван Иванович.

Следующие полчаса все ощупывали зеркало, крутили его, устанавливая и так и эдак, Алексей даже пробовал бормотать кабаллические заклинания, запомнившиеся из какой-то компьютерной игры. Верхотуров то и дело выбегал из комнаты, потому что его все чаще вызывали к телефону, и с каждым своим возвращением, он становился все мрачнее и мрачнее. Фон Дассель продолжал сидеть у стола, обхватив голову руками. Перед ним лежали часы Рудика, которые красноречиво оставляли человечеству чуть больше получаса жизни.

Вдруг Глафира подняла руку:

– Подождите, мы так много говорили о любви, а теперь забыли об этом!

– Конечно, о ней всегда забывают, когда занимаются серьезными делами, – хмыкнул Иван Иванович.

Глафира подбежала к фон Дасселю и взяла его за руку.

– Рыцарь мой, ты ведь любишь, правда?

Фон Дассель кивнул и посмотрел Глафире в глаза.

– И я смогла здесь оказаться только потому, что люблю тебя! Пойдем! – Она потащила фон Дасселя к зеркалу. Рыцарь неохотно, на негнущихся ногах, подошел к таинственному туманному стеклу.

Теперь они вместе отражались в зеркале – оба с горящими глазами, полными решимости и любви. Она – в своем черном обтягивающем комбинезоне, а он – в разорванном камуфляже и высоких солдатских берцах. Глафира, увидев, что в зеркале, кроме них, отражаются то Платонов, то Алексей, то Иван Иванович с Верхотуровым, закричала:

– Все выйдите из зоны отражения! Вас не должно быть в зеркале!

Все послушно разошлись по разным углам комнаты.

– Алексей, тебя все еще здесь видно!

Юноша послушно отошел за Платонова. Воцарилась тишина.

– Ну и? – хмыкнул Иван Иванович. Как только он произнес эти слова, поверхность зеркала вдруг затуманилась, и из него повалил белый дым. Внутри этого дыма затрещали синие искры. Алексей открыл рот от удивления, а генерал Верхотуров быстро перекрестился.

Глафира и фон Дассель крепче сжали руки и молча шагнули в этот белый дым. Дым стал быстро рассеиваться. Еще через минуту зеркало приняло свой обычный вид, только уже не было перед ним влюбленной пары. Платонов подбежал к зеркалу и изумленно уставился на свое отражение.

– А что же нам дальше делать? – удивленно развел он руками.

– Теперь только ждать, – задумчиво сказал Верхотуров и полез в карман куртки за сигаретами. Часы, лежащие на столе, оставляли человечеству еще двадцать минут.


Глава XXXII. Полет

То чувство, которое Глафира испытала, войдя с фон Дасселем в белый зеркальный дым, можно было попытаться объяснить одним словом: полет.

Они летели, взявшись за руки, над городами и странами, над морями и континентами, над временем и пространством. Ветер свистел в ушах, а перед глазами открывались все новые и новые картины.

Под ними сталкивались в кровавых сражениях огромные армии, корабли плыли через океаны открывать новые земли, длинные караваны верблюдов шли по Великому шелковому пути. Иногда влюбленные плавно снижались, слышали какие-то отрывистые фразы, видели каких-то людей, которые казались им смутно знакомыми, потом снова взмывали вверх и летели дальше. Они не понимали, что за сила их перемещает, но отдались этой силе полностью, сила эта была велика, могущественна и одновременно с этим нежна и ласкова.

Глафира еще раз взглянула на Райнальда фон Дасселя и удивилась перемене его облика: черты лица спутника заострились, морщины разгладились, а вместо разорванного камуфляжа он теперь был одет в блестящие рыцарские латы, а шлем с красно-белым оперением держал в свободной руке. Другая рука продолжала крепко сжимать ладонь Глафиры.

Они летели над средневековой Венецией и даже подлетели к странной процессии на площади Сан-Марко. Несколько сотен ярко одетых людей скандировали что-то, а на пятачке перед площадью рыцарь в латах, похожих на те, что были на фон Дасселе, пал ниц перед священником, очень похожим на римского папу. Лицо фон Дасселя напряглось, Глафира понимала, что он каким-то странным образом слышит каждый вздох, каждое слово, произнесенное в тот день на Сан-Марко, и одновременно видит сразу всех собравшихся на площади людей. Как это возможно, Глафира не знала, но чувствовала, что это так.

Перед ней тоже мелькали города, страны, яркие события и, при необходимости, Глафира могла окунуться в каждое из них, как если бы вытащила из папки компьютера отдельный файл и начала рассматривать его внимательно.

Иногда она отчетливо ощущала даты и могла видеть одно и то же событие с разных точек зрения, как если бы она одновременно смотрела бы в сотни камер, которые записывали бы это событие с разных точек.

Так, совершенно неожиданно для себя, она углубилась в одно событие, происходившее почти тридцать лет назад в Нижегородской области.

Тот день, 1 августа 1991 года, обещал быть в Горьковской области, которая уже несколько месяцев называлась Нижегородской, дождливым и ветреным. Но многочисленных богомольцев и участников крестного хода это совершенно не смущало. Именно сегодня в Дивеево несли мощи преподобного Серафима Саровского, великого русского чудотворца. Вышло так, что совершенно секретный объект Арзамас-16 перестал быть таким уж секретным, и российское руководство приняло решение вернуть мощи святого старца в те места, где он совершал свои чудеса, несмотря на то, что Всевышний почему-то сподвигнул Серафима на подвиги именно на территории будущего ядерного центра.

Толпы людей вокруг священной раки сдерживали военнослужащие внутренних войск Приволжского федерального округа: два батальона милиции и курсанты Саратовского военного училища МВД. Курсант Рудик попал в оцепление именно вокруг раки и теперь стоял, держась с товарищами за руки, и чувствовал каждый вздох, каждое движение толпы, понимая, что если, не дай Бог, что-то случится, выдержать этот многотысячный напор их жидкая цепь не сможет. Впрочем, люди были настроены добродушно.

А потом произошло чудо. Как только раку со святыми мощами донесли до Дивеевского монастыря, тучи на небе вдруг разошлись, и выглянуло жаркое летнее солнце. Это было настолько удивительно, что многие участники крестного хода упали на колени и стали неистово молиться. Неожиданное появление солнца все объясняли возвращением святых мощей преподобного Серафима в Дивеево. Курсанты, воспитанные в строгом соответствии с решениями еще не отмененной партии, в бога не верили и лишь посмеивались над окружившими раку богомольцами.



– Слышь, Рудик, там, похоже, про тебя написано! – сказал со смехом один их сослуживцев, указывая рукой на раку.

Миша Рудик, курсант Саратовского военного училища внутренних войск, подошел поближе к священной раке.

Преподобный Серафим весь был замотан какими-то расшитыми золотом тряпками, и на просмотр верующим предлагалась только его сильно высохшая длань. Под этой высохшей темно-коричневой дланью лежал небольшой пергамент, на котором проступали несколько кириллических фраз. Рудик всмотрелся в выцветшие буквы и прочел:

«Рудикъ къеметь прп знамение Мих Архнгъ иде же мир печися».

Сержант Осипенко похлопал его по плечу:

– Видал? Про тебя написано. – И отошел, засмеявшись.

Верующие тем временем все напирали и напирали со всех сторон.

– Держать строй! – крикнул майор из окружного политотдела, и курсанты дружнее сжали руки, образуя кольцо вокруг мощей преподобного старца. Милиция стояла во внешнем оцеплении и старалась оттеснить верующих в сторону храма. Те шли в храм неохотно, стараясь постоять неподалеку от мощей и почувствовать идущую от них святую благодать.

Рудик вернулся от раки задумчивый и молча встал в строй. «Что за знамение? При чем тут Михаил Архангел? Что это за „Рудикъ” такой?» – задавался вопросами курсант. А потом он поднял голову и неожиданно увидел Глафиру.

Глафира смотрела на него с неба, волосы ее развевались будто в замедленной съемке, лик был прозрачен и как будто соткан из облаков. В глазах ее была любовь, а во лбу – солнце.

– Эо… – прошептал завороженный Михаил Рудик.

Глафира срочно решила улететь, чтобы не смущать парня, который так неожиданно вдруг ее увидел. Она нырнула, как будто находилась в море, и спланировала на многотысячную толпу, вылетев затем над большим куполом храма прямо перед круглым диском солнца. В этот момент Глафиру на несколько секунд почему-то увидели все. Тысячи людей заахали, кто-то бросился на колени, кто-то стал фотографировать уникальное явление. До сих пор в Нижнем Новгороде уверены, что в тот день над куполом главного храма Дивеевского монастыря появилась Богородица, и даже предъявляют в качестве доказательства удивительную фотографию: купол собора и очертания женской фигуры в свете солнца.

Потом Глафира почувствовала в своей руке руку фон Дасселя, и влюбленные взмыли вверх, и поток картинок замелькал с утроенной быстротой.

А потом появился старинный город с острыми шпилями многочисленных церквей, стоящий у реки. Влюбленные, держась за руки, пронеслись над вантовым мостом и полетели куда-то в старую часть, чуть не столкнувшись с золотым петушком Домского собора. Петушок, казавшийся таким игривым и маленьким снизу, наверху оказался опасной бесформенной громадиной. Они спикировали на узкую улицу с булыжной мостовой и увидели перед собой странные ворота, украшенные львиной головой и пробитые прямо в стене какого-то старого дома. Неведомая сила повлекла их прямо туда, в эти ворота. Взявшись за руки, они вошли в небольшой тоннель и остановились в его центре. И вдруг с обеих сторон тоннеля хлынули струи воды. Неожиданно образовавшиеся водопады скрыли ворота от внешнего мира. Потоки воды, ринувшейся плотной шторой, достигали мостовой и тут же исчезали. Глафира обняла фон Дасселя и посмотрела ему в глаза. Именно его она искала всю жизнь, так подсказывало ей сердце.

Неожиданно сквозь струи воды прошел маленького роста старичок в смешном халате, волочившемся за ним следом.

– Любовь тоже проходит. Ею, конечно, многое можно спасти. И многих. Но она не вечна, – он пробормотал все это скороговоркой и прошел мимо влюбленных, не обращая на них внимания.

– Извините, пожалуйста, – окликнула старичка Глафира, – вы не подскажете, где мы сейчас находимся? – И засмеялась прозвучавшему вопросу.

– Это Рига. Шведские ворота, – откликнулся старичок.

– Они, наверное, какие-нибудь особенные? – спросила Глафира.

– Особенные. Однажды вот на этом самом месте прожил жизнь русский император Александр I.

– А разве можно прожить всю жизнь в одном месте?

– Можно. Но это неправильно.

– А что же стало потом?

– А потом он стал называться Федор Кузьмич и начал совсем другую жизнь.

– А так разве бывает? – не успокаивалась Глафира.

– Все бывает, – пожал плечами старичок, – если есть любовь.

– А если нет любви?

– А если нет любви, то ничего не бывает.

– Спасибо, – поблагодарила старичка Глафира. – А как вас зовут?

Старичок посмотрел на влюбленных, огляделся по сторонам и представился:

– Я думаю, вам обо мне рассказывали. Меня зовут Лаван. И я все это как-то раз уже проходил. И тоже однажды вынужден был прожить жизнь на одном месте. И оставалось тогда вовсе не две минуты, – при этих странных словах старичок улыбнулся, щелкнул пальцами, и шум воды прекратился. Влюбленные обнаружили, что поток воды больше не льется. Когда они повернули головы, чтобы продолжить общение со старичком, выяснилось, что его уже и след простыл.

В этот самый момент в Подмосковье, на совершенно секретном спецобъекте ФСБ России «Сосны», четверо мужчин сидели в закрытой комнате и напряженно смотрели на маленькие пластмассовые часы, лежащие перед ними на столе.

Секунды убывали стремительно и страшно. Вот уже на часах стало «00:02:00» и когда убывающие секунды должны были съесть и эти две оставшихся минуты, случилось нечто странное. Секундомер вдруг побежал в обратную сторону. Вот уже «00:02:30», вот уже «00:03:00». Платонов подскочил на стуле, поднял вверх кулаки и закричал: «Йес! Йес! Йес!», – каждый раз встряхивая кулаками. У Ивана Ивановича зазвенел мобильный телефон.

– Да, – ответил он. – Что? Ничего себе…

Поймав удивленный взгляд Верхотурова, он пояснил, указывая на телефон:

– Сообщают, что наш компьютер включился. «Вальс цветов» Чайковского передает.

– Кому?

– А просто по всей сети шарашит.

– «Вальс цветов»?

– Ага, «Вальс цветов», – засмеялся Иван Иванович.

– Значит, будем жить, Ваня?

– Будем, Валерий Константинович!

И они обнялись.

– А как же со мной теперь быть? – осторожно спросил Алексей, понимая, что катастрофа, кажется, миновала.

Улыбка сошла с лица Верхотурова. Он махнул рукой и хлопнул Алексея по плечу:

– Нормально все будет, парень, не дрейфь. Это просто счастье какое-то, что ты никого не убил. Приедем к нам в контору, подпишешь бумагу о неразглашении, и я тебя отпущу. И еще одного… Тоже сидит там у нас. О любви думает.

Алексей вздохнул облегченно.


Эпилог

Они вместе вышли из здания на Лубянке – Сергей и Алексей. Два молодых человека, жизнь которых когда-то сильно изменилась, попав под необъяснимый вихрь под названием «Глафира». Говорить не хотелось, оба подписали кучу бумаг о неразглашении.

Они молча пожали друг другу руки, и Сергей исчез в подземном переходе метро. Алексей решил дойти до дома пешком. Он направился вниз, к Варварке, оттуда вышел к Большому Москворецкому мосту. Ему захотелось зайти в храм Василия Блаженного, в котором он никогда раньше, к стыду своему, не был, хотя и считал себя коренным москвичом. Взяв резко вправо, Алексей прошел сквозь толпы туристов на Красной площади и поднялся по каменным резным ступеням старинного крыльца. Билетов никто почему-то не спрашивал, и он вошел внутрь, разглядывая затейливую роспись древнего собора.

Пройдя по галерее, он остановился, остолбенев. Прямо на него со стены смотрел Миша Рудик. Рудик прикрывал свою лопоухость длинными курчавыми волосами, перехваченными кожаным ремешком, в руке он держал тонюсенькое копье с каким-то игрушечным наконечником и улыбался своей виноватой улыбкой.

– Что, интересуетесь? – поощрила Алексея какая-то женщина с мегафоном под мышкой, проходившая мимо. – Это – одна из старейших икон собора. Михаил Архангел. Шестнадцатый век. Видите, как он копье сжимает?

– Это не копье, это игла. Я дал ему иглу, а она уже потом превратилась в копье, – пробормотал Алексей и, судя по тому, как быстро от него отошла женщина с мегафоном, понял, что сказал лишнее.

Рудик продолжал смотреть в неведомую даль и загадочно улыбался вечным проблемам, стоящим перед человечеством.

Алексей тоже улыбнулся и помахал Рудику рукой. На Спасской башне ударили куранты.

Эти куранты услышала и Глафира.

Она неслась по Кремлевской набережной на черном мотоцикле и, услышав бой часов, тоже улыбнулась, на секунду повернув голову в черном шлеме в сторону Красной площади.

Набережная была свободна, и Глафира быстро ее проскочила, встав на светофоре у недавно открытого памятника Князю Владимиру. Владимир держал в руке неподъемный крест и задумчиво смотрел на купола храма Христа Спасителя, как бы прикидывая, что со всеми этими символами веры будет происходить в России дальше.

Стоя на светофоре, Глафира глянула вверх и с удивлением заметила на крыше дома Пашкова, прямо над колоннадой, каких-то людей. Она присмотрелась и узнала Куалькуно, Федора Кузьмича и императора Нерона.



Загорелся зеленый свет. Глафира помчалась по Моховой и услышала доносящийся сверху возбужденный крик Нерона: «А я вам говорю, он совершенно не похож!»

Потом Глафира свернула на Новый Арбат и остановилась около кинотеатра «Октябрь». Она сняла шлем и поправила волосы, которые начал нещадно трепать московский ветер.

На фасаде кинотеатра неоновым светом горела вывеска очередной премьеры, привлекшая внимание девушки. В центре плаката стоял не похожий на себя Райнальд фон Дассель и сжимал в руках двуручный меч. «Амальгама» – огромные буквы обещали мировой остросюжетный блокбастер. Ветер подул еще раз, совсем как тогда, в Риге. Сердце затрепетало. Глафира вспомнила слова, прозвучавшие в ее голове во время их прощания: «Нас не могут разлучить ни время, ни расстояния, ни обстоятельства. Только любовь имеет значение. И она сильнее всего».

Глафира захотела повнимательнее рассмотреть людей, которые нескончаемым потоком шли по Новому Арбату. Каждый человек являл собой неведомый мир, вселенную, в которой были жизнь, любовь, доброта, отвага, а также малодушие, трусость, лень, жадность и много чего еще. Все эти планеты и галактики, солнечные системы и черные дыры хаотично двигались от гастронома к бульварам, из ресторанов в такси, от метро в кинотеатр и наоборот. Мужчины и женщины, с портфелями и без, красивые и не очень, молодые и старые, худые и толстые, приезжие и местные. Каждый из этих людей нес в себе частичку любви, и каждая из этих частичек не давала миру погибнуть уже много тысяч лет, какие бы таинственные существа ни проникали бы в человеческие сны еще со времен мироздания.

Глафира почувствовала, что очень любит всех этих людей.

Она надела шлем, села на мотоцикл, сгруппировалась и помчалась по Кутузовскому проспекту, дерзко обгоняя машины с литерами «ЕКХ» и «АМР». Изможденное красное солнце закатывалось за яркие небоскребы «Москва-Сити».

День клонился к вечеру. Уставшие люди спешили найти покой.


Оглавление

  • Глава I. Стрельба на автостраде
  • Глава II. Происшествие в парке
  • Глава III. Кто она такая?
  • Глава IV. Таинственная Гаэта
  • Глава V. Неземная девушка
  • Глава VI. Оперативное донесение
  • Глава VII. Спасение от неминуемой смерти
  • Глава VIII. Венецианская ночь
  • Глава IX. Эо
  • Глава X. Братья-императоры
  • Глава XI. Любовь
  • Глава XII. Реальный Совет Десяти
  • Глава XIII. Как компьютерщик Алексей заблудился в трех «Соснах»
  • Глава XIV. Таганрог
  • Глава XV. «Сосны»
  • Глава XVI. Древний Рим
  • Глава XVII. «Балчуг»
  • Глава XVIII. Тантамареска
  • Глава XIX. Костер у моря
  • Глава XX. Апокалипсис
  • Глава XXI. Загадка российской истории
  • Глава XXII. Рапорт из «Сосен»
  • Глава XXIII. Церковь капуцинов в Риме
  • Глава XXIV. В малине
  • Глава XXV. Смерть Нерона
  • Глава XXVI. Перестрелка в Медведкове
  • Глава XXVII. Софизмы для ФСБ
  • Глава XXVIII. Атака на «Сосны»
  • Глава XXIX. Болонья
  • Глава XXX. Поединок
  • Глава XXXI. Поиски истины
  • Глава XXXII. Полет
  • Эпилог
  • X