Кир Булычев - Альманах "Удивительный космос"

Альманах "Удивительный космос" 117K, 36 с. (Доктор Павлыш-3.1)   (скачать) - Кир Булычев

Булычев Кир
Альманах "Удивительный космос"



1

Космический корабль "Сегежа" Г/П 304089 возвращался домой. Три дня, как он вышел из большого прыжка, перешел на крейсерскую скорость и теперь приближался к Солнечной системе. Еще несколько дней — и база Земля-14.

Когда корабль подходит к дому, время на нем меняет свой ход. Начинает казаться, что часы ленятся, что им надоело двигать стрелками, что они рады бы совсем остановиться. Даже роботы — что уж говорить о людях! поглядывают на часы с недоверием. Зачем им нужно оттягивать чудесный момент приземления, минуту, когда можно подойти к открытому люку без скафандра, без шлема и вдохнуть свежий, душистый, неповторимый воздух Земли?

Капитан Загребин стоял в кают-компании перед картиной, изображающей горное озеро, сосны, подступившие к нему, и снежные пики на заднем плане. Капитан курил и думал. Потом посмотрел в дальний конец кают-компании, где на полукруглом диванчике сидели вполоборота друг к другу доктор Павлыш и штурман Бауэр, играли в шахматы. Практикант Христо Райков уместился на свободном краешке дивана, за спиной Павлыша, читал потрепанный журнал.

Из буфетной вкатился робот Гришка в белом передничке, принялся греметь чашками, собирая на стол к чаю. В открытую дверь за ним пробрался ванильный запах кекса, — тетя Миля в последние дни закармливала экипаж пирогами и тортами.

Радист Цыганков заглянул в кают-компанию. Глаза его были тусклыми от тоски, от бесконечности немногочисленных дней, отделявших его от земли.

— Скучно, Малыш? — спросил капитан.

— Скучно, — сознался Малыш. — Даже сам не понимаю.

— Ничего, — сказал Павлыш, отвлекаясь от игры. — Еще неделя, и мы дома.

— Чем бы мне вас отвлечь? — спросил капитан. — Эта болезнь, лихорадка возвращения, обычно лечится авралами и прочими энергичными действиями… Правда, доктор?

— Правда, но бесчеловечно, — сказал Павлыш. — Можно найти другой способ. Более интеллектуальный.

— Предлагайте.

— Ну, творчество…

— Кружок рисования? Драматическая студия?

— Примерно так, — сказал Павлыш. — Сдаюсь я, Глеб. Мне через два хода мат.

Капитан вышел в коридор. Павлыш догнал его.

— А в самом деле, — спросил он, — Геннадий Сергеевич, может, займемся творчеством?

— Ты что имеешь в виду?

— Выпустим журнал.

— Проводи меня до мостика, по дороге расскажешь.

— Мне эта идея пришла в голову, когда я вашу очередную историю слушал, — сказал Павлыш. — Каждый из нас знает их множество, с каждым что-то да происходило. И все это — назовем это фольклором, даже эпосом — пропадает втуне. Иногда только какой-нибудь журналист запишет рассказ, переработает до неузнаваемости. А пора нам самим восполнить белое пятно в литературе.

Говоря, Павлыш все более воодушевлялся, разогревался созревающей на ходу идеей. Его голубые глаза метали творческие молнии.

— Это будет альманах удивительных историй…

— Правдивых? — спросил капитан.

— Обязательно!

Павлыш подумал и внес поправку:

— Большей частью правдивых.


2


За чаем Павлыш заручился поддержкой большинства экипажа. Лишь Баков и Снежина Панова отказались участвовать в альманахе, сославшись на отсутствие литературных способностей.

Павлыш возмущался.

— Среди нас нет писателей, — уверял он. — Никто не умеет писать красиво. Совсем не в этом дело. Мы хотим сохранить для потомства фольклор в чистой его форме, без наслоений, которые обязательно внесут в него литераторы. И вообще подписываться необязательно.

— А я бы и не стал, — сказал Бауэр. — Кому какое дело до моего скромного имени?

— Правильно, — одобрил Павлыш. — Рукописи будете отдавать мне, я сам себя назначаю составителем альманаха, — это дело трудное, хлопотное" связанное с сохранением тайны псевдонима…

— Да и псевдонима не надо, — сказал Бауэр. — Пусть будет как на конкурсе: каждый подает свой рассказ под девизом.

— Отлично.

— А не членам экипажа участвовать можно? — спросил вдруг молчавший до этого патриций с планеты Муна.

— По крайней мере, я в этом не сомневаюсь, — сказал корона Аро, представитель Галактического центра. — И буду первым, кто принесет рассказ уважаемому редактору литературного альманаха.


3

Однако первым рассказ принес не корона Аро. Тот еще переводил его, как в дверь к Павлышу постучали.

— Войдите, — сказал Павлыш, уже час корпевший над чистым листом бумаги, включавший в отчаянии диктофон и бросавший его при звуке собственного голоса.

Павлышу было трудно. Рассказ должен был быть достойным редактора и инициатора альманаха. Рассказ должен быть таким, чтобы Снежина Панова поняла, что писал его именно Павлыш и писал для нее, ради нее.

— Войдите, — повторил Павлыш.

Вошел некто и сказал:

— Я уже принес.

— Списал, наверно, — сказал Павлыш.

— Мой рассказ. Под девизом, — сказал некто. — Только печальный.

— А я вот начать никак не могу, — пожаловался Павлыш. — Начало никак не придумаю. Первую строчку.

— Первая строчка — самое трудное, — сказал некто.

Некто ушел. Павлыш взглянул краем глаза, но читать не стал. Потом.

Вложил лист в машинку, напечатал решительно:

"КОСМИЧЕСКИЕ ТЕЧЕНИЯ

С утра на город горохом сыпался ветер. Он скатывался с плоской горы, сдергивал с деревьев серые сентябрьские листья, крутил сор вокруг памятника на вокзальной площади и мчал по моторельсу к матросской слободке. Там стояли приземистые, уверенные в себе, ничуть не изменившиеся за сто лет дома, сушились на веревках, как белье, таранки и зеленели клочки виноградников, распрямивших спину, когда с них сняли грозди мелких сладких ягод. До виноградников ветер не доставал. Он запутывался среди сложенных из дикого камня заборов.

Из-за этих заборов на берегу было тише. Полоса песка и мелких ракушек была густо населена и обжита: заштрихована узкими лодками, измарана пятнами сухих водорослей, изрыта норками крабов, испещрена треугольными следами уток.

Утки жили у воды. Они подбирали дохлых бычков и прозрачные шарики медузинок. Потом неторопливо спускались к мелким волнам и плыли, словно парусники, по синей воде.

Дальше, направо, берег загибался, и начиналась оббитая волнами бетонная набережная. Там был городок. Сезон кончился, и город более не прихорашивался и не улыбался северянам. На набережной соревновались орнитоптеристы, и крылья их шелестели, как прибой. Опавшие листья скапливались вокруг деревьев и засыпали дорожки на бульварах. Под грибками летних кафе сиротливо стояли столы, стулья были унесены уже в помещение.

Ветер пахнул молодым вином. Он набирал этот аромат, пока крутил над городом. Вино давили почти в каждом доме слободы. Вино было кислым, некрепким, но на диво хмельным. Я был здесь в отпуске. Я очень устал…"


4

Павлыш почувствовал, что и в самом деле устал. И зашел в тупик. Теперь следовало перейти к сути дела, но как перейти, Павлыш еще не придумал. Пора было идти ужинать, но к ужину спускаться не хотелось — могло пропасть творческое настроение. Павлыш взял рассказ, принесенный ему, и решил прочесть.

Название рассказа было напечатано заглавными буквами:

"СИНЯЯ БОРОДА

Он разбудил ее на рассвете. За окнами висела непрозрачная синева, в которой утонули леса, поля, озера. Редкие огоньки дальнего городка с трудом продирались сквозь густую синь.

— Вставай, красавица, — сказал он ей. — Я хочу, чтобы тебе понравилось в моем доме.

Она отвела от него глаза. Иссиня-черная борода, занимавшая половину лица и лопатой ложившаяся на грудь, пугала ее.

— Смотри на меня, — приказал он. — Тебе все равно придется ко мне привыкнуть. Я тебе неприятен?

— Не знаю, — сказала она.

— Я буду добр к тебе, — сказал он. — Я не буду тебя обижать. Но ты должна во всем меня слушаться.

— Хорошо, — сказала она, не поднимая головы.

— Теперь иди, — сказал он. — Ты можешь делать что хочешь. Только прошу: не открывай дверцы под лестницей.

— Хорошо, — повторила она, мечтая об одном: чтобы он скорей ушел и оставил ее одну.

— Может быть, мне придется сегодня уехать, — сказал он. — Я вернусь к вечеру.

Она посмотрела ему вслед. Он медленно шел по коридору. Спина его, широкая и сутулая, таила в себе непонятную угрозу.

Через несколько минут она услышала, как под окном раздались голоса. Она подошла к окну и увидела, что он прощается с одним из слуг. Он и в самом деле уезжал. Ей сразу стало легче. Необходимость подчиняться Синей Бороде угнетала ее, но она знала, что другого выхода у нее нет: он был теперь ее хозяином и помощи ждать неоткуда.

Все затихло в доме. Она открыла дверь и вышла из своей комнаты. Длинный коридор вел до самой лестницы. Она наугад толкнула дверь направо и увидела большую комнату, почти пустую, если не считать стола, кресла с высокой узорчатой спинкой и книжных шкафов у стен. Она подошла к книжным полкам. Названия книг ей ничего не говорили. Она перелистала одну из них и поставила на место. Потом она покинула библиотеку и дошла до лестницы. Она спустилась вниз и остановилась в нерешительности в высоком холле, пол которого был устлан необъятным ковром. Один из поварят, одетый в белый колпак и халат, вышел из кухни. Она не обратила на него внимания. Она предпочитала не обращать внимания на слуг, потому что это значило бы, что она собирается навсегда оставаться в этом доме. Слуга прошел мимо и исчез.

Синяя Борода запрещал ей что-то делать. Что? Да, открывать маленькую дверь под лестницей. Где же она?

Вот и дверца. Она провела ладонью по прохладной плоскости и отдернула руку. Она вспомнила, какие глаза были у Синей Бороды, когда он велел ей слушаться его во всем.

Какая загадка скрывалась за этой обыденной и невзрачной дверью?

Ощущение тайны, не покидавшее ее с утра, тайны, которой, казалось, был пропитан воздух этого дома, тяготило и тревожило. И если бы не страх перед Синей Бородой…

Она с минуту постояла перед дверцей, прислушиваясь. Когда неподалеку прошел слуга, она прижалась к стене, стараясь слиться с ней, стать незаметной. Слуги могли донести Синей Бороде. Шаги стихли. Рука сама поднялась к ручке двери и нажала на нее. "Я только чуть-чуть приоткрою ее, — успокаивала она себя. — Только самую-самую малость. Я не буду заходить внутрь".

Она толкнула дверь и зажмурилась.

Так она простояла еще несколько секунд. Она знала, чувствовала, что дверь уже распахнута и надо только открыть глаза, чтобы разгадать тайну дома. "Ну, — уговаривала она себя, — открой глаза. Что сделано, то сделано".

И она открыла глаза.

Она ожидала увидеть что угодно, но только не то, что предстало ее взору.

В небольшой полутемной комнате лежали шесть таких же, как она. Некоторые из них были без голов. И все были мертвы. Она с ужасом осознала, что она не первая и может быть, не последняя обитательница этого дома и судьба ее предшественниц уготована и для нее.

Она вскрикнула и, не закрыв двери, бросилась к лестнице, не заметив, что слуга в белом колпаке все видел.

Она бежала по коридору не помня себя. Ей хотелось спрятаться, скрыться, убежать… Но куда? В лес?

Она повернула обратно и понеслась к выходу из дома, к саду.

И на пороге столкнулась с Синей Бородой.

— Ты была там? — спросил он, и голос его был скорее печален, чем зол. Ты все видела?

— Они… они… ты убил их! — всхлипывала она. — Ты убьешь и меня!

— К сожалению, ты права, — ответил он тихо. — У меня нет другого выбора.

…Вечером, демонтировав очередную модель, Роберт Кямилев, по прозвищу Синяя Борода, начальник центральной лаборатории биороботов, сидел в столовой и нехотя пил восьмую чашку крепчайшего чая.

— Опять неудача? — спросила Геля.

— Как только они получают свободу воли, тотчас же выходят из повиновения, — пожаловался ей Роберт, сокрушенно выщипывая волоски из черной бороды. — Система теряет надежность. Любопытство оказывается сильнее комплекса повиновения.

— Бедняга, опять месяц работы впустую!

— Почему впустую? Завтра принимаюсь за новую модель. Какая-то из жен Синей Бороды окажется достаточно дисциплинированной.

— А если сотая? — вздохнула Геля".

Под рассказом на месте подписи был девиз: "Жестокость".

— Так, — сказал сам себе Павлыш. — Частично не лишено интереса.

Творческое настроение все равно прошло. Павлыш спустился в кают-компанию, где начался ужин.


5

— Редактор пришел, — неуважительно сказала Снежина, когда Павлыш появился в кают-компании. — Несут ли вам рассказы, романы и поэмы?

— Конечно, несут, — ответил Павлыш, разворачивая салфетку. — И неплохие вещи.

— Я к тебе зайду погодя, — сказал Малыш. — У меня не совсем рассказ. Я уже говорил.

— Видишь, Снежина, — сказал Павлыш. — Я бы на твоем месте сам сел за письменный стол.

— Еще чего не хватало! — возмутилась Снежина.

Павлыш с трудом досидел до конца ужина, поспешил к себе в каюту. Ему вдруг почудилось, что вдохновение посетило его. Ему казалось, что сошедшая с небес муза шелестит белыми крыльями над самой головой. Он ворвался в каюту, бросился к машинке, быстро перечел уже написанное, зачеркнул последнюю фразу: "Я был здесь в отпуске; я очень устал".

И муза пропала. Растворилась в кондиционированном воздухе. Только что была рядом, а пропала. Павлыш подождал ее возвращения, не дождался и без ее помощи написал снова:

"Я был там в отпуске…"

И тут Муза взмахнула крылом.

"…Я искал место, где было бы тихо, свежо и безлюдно. Поэтому и поселился на две недели в этом городке, в опустевшем пансионате.

Большая часть комнат была заперта, а еще через месяц пансионат закрывался.

Соседи мои по пансионату были все случайные люди. Я встречался с ними в пустом кафе, которое оживало, лишь когда орнитоптеристы прибегали обедать, шумно складывали в углу разноцветные крылья и громко спорили, употребляя слишком много специальных терминов. Я садился за голубой столик поближе к бульвару, раскланивался с Виктором, агрономом-подводником, жена которого лечилась за городом, в санатории, усатым гуцулом, инженером из Львова, для института которого местный завод изготовлял какой-то сверхсложный прибор, и Шарлем, поэтом из Брюсселя. Он уверял как-то меня, что у него дома ремонт, а он не выносит ремонтов. Потом была Нина. Ей сказала приятельница, что здесь в октябре бархатный сезон. Приятельница, очевидно, спутала этот городок с каким-то местом на Кавказе. За разочарованием первого дня, когда Нина чуть было не уехала южнее, пришло спокойствие и ощущение самого настоящего, чуть тягучего и томительного отдыха. И Нина осталась.

Постоянный ветер и холодное солнце, черные лодки у моря, запах молодого вина, случайность, непостоянство нашей жизни здесь, обеды в уютном кафе, орнитоптеристы, жухлые листья на бульварных дорожках, белые утки в море все это вызвало приятное, щемящее чувство ожидания чего-то, письма ли, встречи…"

Закончив страничку и вытащив ее из машинки, Павлыш опечалился. Обнаружилось, что он так и не дошел до сути дела. Двенадцатый час. Лучше встать завтра пораньше. Голова уже плохо работает.

Павлыш разделся, принял душ и потушил свет. Но не спалось. Рождающийся рассказ нарушил обычное течение мыслей, беспокоил, оживал, и казалось уже, что ветер, дувший в нем, врывается в тишину каюты…


6

Ручка двери медленно повернулась. Дверь приоткрылась на несколько сантиметров. Затем в щели показалась стопка листов бумаги. Листы спустились по щели вниз на пол. Дверь так же беззвучно закрылась.

— Чертовщина какая-то, — сказал Павлыш, зажег свет, прошлепал босиком к двери и поднял листы.

Это был очередной рассказ, автор которого пожелал остаться неизвестным.

Спать все равно не хотелось, и Павлыш решил прочесть таинственным образом подкинутый рассказ.

"АЛЕНА И ИВАН

Иван прислонился к плоской стене оврага и закрыл глаза.

— Ты чего? — спросила Алена.

— Не могу больше. Минутку передохну.

— Нам надо успеть до сумерек, — сказала Алена.

— Знаю, но, если я помру на полпути, тебе легче не будет.

— Не говори глупостей, — сказала Алена. — Здесь не жарче, чем в Сахаре.

— Никогда не был в Сахаре, — ответил Иван. — Но читал, что днем там все живое прячется в тень. Или зарывается в песок.

— Здесь песка нет, — сказала Алена.

— На этой планете вообще ничего нет. Только скалы и чудища. Интересно: чем они питаются?

— Пойдем, — сказала Алена. — Скоро у тебя откроется второе дыхание.

— Восьмое, — поправил ее Иван. — У тебя вода осталась?

— Нет, ты же знаешь.

— Персидский царь, спасаясь от Александра Македонского, напился из грязной лужи и признался, что чище и вкуснее напитка ему не приходилось пробовать.

— Если бы мы были на Земле, я и сама напилась бы из лужи, — сказала Алена. — Потерпи. Километров через пять будет родник.

Минут десять они брели молча. Впереди показалась куча колючих серых кустов.

— Не смотри в ту сторону, — предупредила Алена.

— Там вода, — прохрипел Иван. — Там вода!

— Ее нельзя пить, — сказала Алена. — Видишь рядом скалозубов?

— Они безвредны.

— Это их водопой.

Похожие на бурдюки с водой, сизые многорогие животные ростом с корову медленно поводили головами, разглядывая путников.

— Ты боишься, что со мной что-нибудь случится?

— Не что-нибудь, а то же, что случилось с экспедиционной собакой.

— Мне рассказывали.

— А я сама видела, как Шарик превратился в одно из этих чудищ.

— Уж очень похоже на сказку.

— Может быть. Доктор Фукс вскрыл его потом. Даже внутренние органы переродились.

— Как он это объяснил?

Алена пожала плечами. Ничего не ответила.

Они миновали водоем, и Иван оглянулся, будто сырая вода прудика звала его вернуться.

— Доктор Фукс предложил интересную гипотезу, — сказала Алена. — Местные виды фауны однополы. Обычно они никогда не отходят далеко от своего водоема. Как только одно из животных умирает — от старости ли, от болезни, — другой скалозуб подходит к водоему, напивается этой жидкости (на базе есть фильм; дойдешь — посмотрим) и тут же разделяется на две особи.

— И какой вывод?

— Фукс предположил, что водоем — хранитель наследственности стада. В нем не вода, хотя по составу жидкость и близка к воде, а слабый раствор фермента, несущего в себе цепочки наследственных молекул.

— И много таких водоемов? — спросил Иван.

— Мы пока нашли шесть. У каждого пасется свое стадо.

— А сказке про собаку ты веришь?

— Верю, сама видела. Ты знаешь, на планете ни лесов, ни больших озер, ни рек. И в ходе эволюции водоем выработал способность не только поддерживать свой вид, но и влиять на другие живые организмы. Если одна из этих коров доберется до соседнего, чужого водоема и напьется из него, она превратится в жителя того водоема. Понятно?

— Мне одно понятно: я согласен стать коровой, только бы не умереть от жажды.

— До базы еще два часа ходу. Неужели не дотянешь? Я думала, космонавты крепче духом.

Но Ивана укор не смутил. Металлические подошвы равномерно цокали по раскаленным камням, и оба солнца планеты безжалостно жгли сквозь скафандр. Здесь не было теней. Одно солнце светило прямо с зенита, второе катилось вдоль горизонта, не собираясь заходить, и за час успевало трижды обернуться по раскаленному небу.

Снова скала, и у нее — водоем, окруженный стаей нежащихся на солнцепеке рыжих одров, отдаленно напоминающих лошадей, доведенных до крайнего истощения.

— Аленушка, — взмолился Иван. — Я должен напиться! Я обязательно должен напиться!

— Не говори глупостей! Идем. Я все тебе объяснила.

— Я тебе не верю, — сказал Иван с неожиданным озлоблением. — И твоему доктору Фуксу.

Аленушка не ответила. Она продолжала идти вперед, маленькая, тонкая, прокаленная насквозь жаром этой планеты, старожил из первой экспедиции, встречающий на планете четвертый месяц.

…Иван увидел ее впервые вчера вечером. Командир корабля "Смерч" вызвал его на мостик и сказал:

— Возьмешь почтовый планер и спустишься с Аленой Сергеевной на базе. Продовольствие и приборы отвез Данилов. Тебе останется только взять письма. И вот еще: лекарства. Алена Сергеевна специально поднималась за ними на орбиту.

Планер сделал вынужденную посадку на плоском как будто плато, не долетая до базы полусотни километров. При посадке вдребезги разбилась рация. Но ящик с лекарствами уцелел. "Смерч" был высоко на орбите, и связаться с ним нельзя. Пришлось идти пешком. До рассвета, до того, как на небо выскочили оба солнца, путь казался нетрудным. Теперь же…

Впереди показался еще один водоем. Третий по счету. Возле него никого не было.

— Все, — сказал Иван, скидывая рюкзак. — Я пью.

— Здесь тоже нельзя, — сказала Алена. — Животные пасутся за холмом. Я же знаю.

— И я знаю, — ответил Иван. — И я знаю, что ничего со мной не случится.

Он стал на колени и принялся пить теплую жидкость.

Алена пыталась оттащить его от воды, кричала что-то, плакала, но он не слышал — он пил, и пил, и пил…

Из-за бугра показалось стадо рогатых мохнатых животных. Они заверещали и заблеяли, увидев, как на глазах двуногий пришелец превращается в подобного им.

Иван вскочил, стараясь стряхнуть прилипшие капли, пытаясь выплюнуть слюну. Он хотел крикнуть, но вместо этого послышалось жалобное блеяние. И, не в силах держаться на ногах, Иван рухнул на камни, ударившись о них копытами рук.

Стадо приблизилось к нему и остановилось. Животные, как всегда, были настроены вполне миролюбиво.

Алена не помнила, сколько она просидела на камне, захлебываясь от слез, от бессилия, от страха. Животное, недавно бывшее Иваном, жалось к ней, тыкалось носом в колени, будто упрашивало: "Помоги!" Скафандр обвис и болтался нелепо, словно какой-то шутник обрядил в него козленка.

Наконец Алена встала, соорудила из ремешка ошейник, взвалила на спину второй рюкзак и поплелась дальше, к базе. Она не чувствовала больше ни иссушающей жары, ни жажды.

Через пятьсот метров ее встретила спасательная партия… На базе любят рассказывать о том, как после многочасовых поисков спасатели наткнулись в пустыне на Алену Сергеевну, заплаканную, изможденную. Она несла два рюкзака и волокла на ремешке уродливого козла в скафандре. Если вам придется когда-нибудь побывать на этой базе, вам обязательно расскажут эту историю. А если вы выразите сомнение, то вас поведут на двор, где уныло бродит зеленый козел с пятью рогами. "Вот он, — будут уверять вас, — тот самый космонавт Иван, который не послушался Аленушку". Иван обязательно подойдет к вам, прислонится мордой к коленям. Он совсем ручной и очень привязан к людям.

Если вы начнете проявлять любопытство, даже ужасаться, вам сообщат, что доктор Фукс обещает со дня на день создать противоядие и вернуть Ивану человеческий облик.

Только лучше не ходить после этого к самому доктору Фуксу. Он страшно разозлится и скажет, что ему надоели эти глупые шутки, что это самый обыкновенный местный козел и что космонавт Иван благополучно улетел обратно на Землю.

Кто знает, может, доктору стыдно признаться, что ему до сих пор не удалось изобрести противоядие…"


7

Павлыш заснул, как только прочел последнюю фразу рассказа, и всю ночь его преследовала жажда и опасение превратиться в козла. "Нет, — говорил он во сне улыбающейся тете Миле, — не буду я пить вашего лимонада. Превращусь в лимон, придется качаться на ветке. Тогда с космосом, сами понимаете, придется покончить".

Просыпаясь утром, Павлыш пытался изгнать противоестественное ощущение опасности, но еще несколько минут, пока снизу не прозвучал гонг на завтрак, он не мог заставить себя протянуть руку к столику и достать стакан с водой.

— Чепуха какая-то, — сказал он вслух, сев на койке. — Я же эту сказку читал в детстве. Даже имена совпадают. Потом подумал, что в использовании космонавтами бродячих фольклорных сюжетов есть своя положительная сторона: значит, космический фольклор становится в один ряд с фольклорами настоящими.

— В журнал поступило уже два полноценных произведения, — сказал Павлыш за завтраком. — Для начала неплохо. Особенно если учесть, что в распоряжении авторов был лишь вечер.

Больше к разговору об альманахе не возвращались. Утро "Сегежи" было наполнено делами: проверкой двигателей и аппаратуры перед торможением, подготовкой отчетов, приведением корабля в порядок. Лещук с Кудараускасом выбрались наружу, осматривали корпус, заменили одну из антенн. Капитан и Бауэр рассчитывали орбиты обнаруженных вчера метеоритных потоков. Христо Райков осваивал навигацию — через две недели у него экзамены.

Павлыш также отвлекся от альманаха: готовы были культуры бактерий, обнаруженных на Муне, и вместе с Аро доктор часа два провел над микроскопами.

Вернувшись в каюту, Павлыш обнаружил на столе еще одну рукопись. Кем она была написана и принесена, догадаться не удалось: шрифты машинок одинаковы"

Павлыш положил рукопись на потолстевшую стопку и уселся сам за машинку. Надо было закончить собственный рассказ.

"Мы сидели с Ниной, врачом, — написал он, — на самом конце шаткого мостика, к которому пристают прогулочные катера. Нина куталась в синий плащ. Начинало смеркаться. Мы ждали, когда придет инженер, обещавший взять на заводе аэрокар. Мы договорились слетать в Сухуми, поужинать. Инженер запаздывал.

— На Муне есть моря? — спросила Нина.

— Да, такие же. Только мертвые. Без уток.

— И волны так же?

— Нет, волны больше. Значительно больше. Там всегда дуют ветры.

— Там очень печально.

Она не спрашивала. Она была уверена, что там очень печально. Я много рассказывал ей о Муне, о погибшем городе Манве, о плесени на холмах, о гулких коридорах подземелья Вапраса.

— Сейчас под куполом уже живут люди. Может быть, их сотни. А года через три мы полетим туда снова. Ты тоже можешь полететь. Там нужны врачи. Я слышал, что сфериды отправили на Муну мощные дезактиваторы. Через два-три года там можно будет гулять где хочешь…

Нина зябко куталась в плащ. Мелкие волны суетливо толклись о сваи…"

— Простите, — сказал голос от двери. — Я вам не помешал?

— Нет, — сказал Павлыш. — Заходите.

В дверях стоял патриций с Муны. Рукопись в его четырехпалой руке была свернута в трубочку.

— Садитесь, — сказал Павлыш, кляня редакторскую судьбу. — Вы тоже решили участвовать в альманахе?

— Это придаст альманаху космический характер. Представители трех цивилизаций и так далее.

Патриций все еще пользовался лингвистом. Он привык к черной коробочке, непринужденно крутил ее в пальцах. Но сейчас пальцы двигались быстрее, чем обычно.

— Очевидно, тематика моего рассказа несколько отличается от того, к чему вы привыкли и что вы ожидаете от авторов. У вас мир упорядоченный, светлый, а я… вы же знаете, откуда я. Так что, возможно, вы, прочтя, откажетесь поместить… по настроению.

— Мы никого не ограничиваем, — сказал Павлыш. — Странно было бы, если вы принесли рассказ из жизни земного космического флота. Просто странно.

— Странно, — согласился патриций. — Тогда я вам прочту.

— О нет, не стоит, я сам.

— Нет, я не выдержу напряжения, — сказал патриций. — Я не смогу ждать. Я буду ходить по коридору и всем мешать. Он короткий. Про животных.

— Про каких животных? — удивился Павлыш.

— Про наших животных. Мунских. Только вы их не знаете. Перевел рассказ на русский и всех заменил.

— Как — заменили?

— Заменил животных на других. На земных животных.

— Зачем?

— Чтобы понятно было. Наша фауна кое в чем схожа с землей. Я уже знаю. И если я писал про траканса, то перевел его как "медведь". Он тоже большой и ходит на задних лапах.

— Но медведь обычно не ходит на задних лапах.

— Да? А механик Кира сказала, что медведь ходит на задних лапах и ходит на чем угодно. Она торопилась и не могла уделить мне большего времени.

"Все ясно, — подумал Павлыш. — Он ее насмерть заговорил, и Кирочка согласна была на все, лишь бы он оставил ее в покое. Он сейчас и меня заговорит".

— Читайте, — сказал Павлыш.

— Я не буду читать, — сказал патриций. — Я буду рассказывать. А вы будете следить по тексту.

— Хорошо, — сказал Павлыш. Отступать было некуда.

— Теперь, — патриций немного успокоился, уселся поудобнее, — я должен сделать небольшое предисловие, касающееся некоторых проблем нашей планеты. Например, отраженной в рассказе проблемы перенаселения.

— Я знаю об этой проблеме.

— Да? — Патриций был разочарован. — Тогда я расскажу вам о заповедниках, которые были на Муне. Они отличались от земных заповедников. Они представляли собой скорее питомники и по площади были невелики…

Павлыш взглянул на часы. Стрелки ощутимо двигались по кругу, и Павлыш почти физически ощущал, как утекает время. "Ужасен труд редактора", думал он. А патриций тем временем бубнил:

— Там процветала коррупция… за большие взятки шкуры некоторых становились объектом… патрициям невыгодно было… прихоти моды… Кстати, я должен поведать вам одну историю, имевшую место в Манве…

В любой другой ситуации Павлыш с интересом слушал бы патриция. Тот был самым разговорчивым из жителей Муны. Но сейчас Павлыш был не только исследователем и космонавтом. В первую очередь, он был писателем, и неоконченный рассказ звал его вернуться, требовал внимания…

— Вы меня не слушаете? — спросил патриций.

— Нет, как же, — возразил Павлыш. — "Лукун из Манве купил место во второй касте за три шкуры бара…"

— Барасгера.

— "За три шкуры барасгера, украденные в заповеднике".

— Вот-вот. И я в своем рассказе отразил тенденцию…

— В общем, все ясно. Давайте перейдем к делу, — сказал Павлыш. — А то мы не успеем прочитать до обеда.

— Правильно, — сказал патриций.

Павлыш отнял у него листки с рассказом, и патрицию ничего не оставалось, как начать повествование.

— Названия я еще не придумал. Я потом придумаю. Рассказ начинается так: "Они собрались в холмах за Лигоном. Их было немного: старый и очень хитрый медведь, два оленя, горный козел, восемнадцать зайцев, три лисы и один волчонок. Потом подбежали белки и два сурка…"

— Погодите, — сказал Павлыш. — Может, в самом деле лучше вернуться к действительности. А то получается нелепо: Лигой — и восемнадцать зайцев. Давайте сделаем, как было вначале: "Старый и очень хитрый траканс…"

— Они же сразу угадают! — воскликнул патриций. — Ну кто, кроме меня, может написать про траканса? Лучше я возьму рассказ обратно. Сами же говорили, что можно писать под девизом…

— Да, — согласился Павлыш. — Ну ладно. Продолжайте.

— "…Потом подбежали белки и два сурка.

"Все?" — спросил медведь.

"Я еще видел косулю. Но она совсем больная", — сказал заяц…"

— И у вас все звери разговаривают? — спросил Павлыш.

— Это же не реальный рассказ. Это же аллегория, — сказал патриций. Очень распространенный вид мунской литературы. Еще два столетия назад великий Кыс из Пронеги написал аллегорию о сумсах. Там сумсы говорили.

— Хорошо, — сказал Павлыш. — Продолжайте.

— "Я думаю, объяснений не требуется, — сказал медведь. — Положение всем ясно. Если мы не сможем добраться до заповедника, на Муне не останется ни одного дикого зверя. Вчера начали рубку последнего большого леса. Не секрет, что волку приходится скрываться среди собак, а зайцы прячутся в подвалах. Мы проиграли многовековое сражение. Мы почти уничтожены. Кто знает дорогу в заповедник?"

"Я знаю, — сказал олень. — Я пытался туда пробраться тайком, но меня остановил забор".

"Далеко отсюда?".

"К утру будем".

"Тогда в путь, — сказал медведь. — Ждать нельзя".

Животные затрусили по обочине пустынного шоссе. По дороге к ним присоединилась цапля. Она летела чуть впереди, проверяла, нет ли опасности. У самого заповедника в колонну влились две мыши-полевки.

Впереди был забор. Белая надпись: "Заповедник".

Медведь носом нажал на кнопку звонка.

Звери волновались. Как их примут?

Заспанный человек подошел к двери. Удивился, увидев в тумане зверей.

"Мы в заповедник, — сказал за всех медведь. — Нам уже нечего есть. Мы устали прятаться. Если вы нас не укроете, через неделю на Муне не останется ни одного дикого зверя".

"Заходите, — сказал человек. — Нет, не к кормушке. Сначала в изолятор".

Звери послушно прошли в большое желтое здание. Когда дверь за ними была закрыта и заперта на засов, человек побежал к домику, где его помощник сидел за столом и ел кашу.

"Грулад! — крикнул человек с порога. — Нам повезло!"

"Что случилось? Ты достал пищу для нашего козла? Или придумал, чем накормить львенка? Или знаешь, что мы скажем ревизии в конце месяца?"

"Ты настоящий ученый, Грулад, — сказал человек. — Ты даже не догадываешься, как нам повезло. Множество зверей добровольно пришло в заповедник. Даже один медведь. Мы теперь спасем от голода львенка и сами будем два месяца сыты. Звери просят убежища".

"А где они сейчас?" — спросил в волнении Грулад, опрокинув блюдце с кашей.

"Я их загнал в изолятор".

"Великолепно!"

Они стояли перед дверью в изолятор. Вдруг Грулад сказал:

"Жалко только, что они — последние звери на Муне. И они нам доверились. Больше зверей не будет".

"Но ты забыл, что мы два месяца будем есть настоящее мясо? И ни один ревизор нас не уличит. Мы даже откормим львенка. Он будет жив к следующей ревизии".

И, рассеяв таким образом последние колебания, они вошли в изолятор, где их с надеждой ожидали звери, и перебили их из автоматов".

— И это все? — спросил Павлыш.

— Да. А что же еще? Только девиз: "Люби слабого". Это иронический девиз.

— Раз уж у вас земные медведи, то можно взять соответствующее библейское выражение, — сказал Павлыш. — "Люби ближнего своего".

— Правильно.

Патриций записал девиз.

— И еще замечание. Я на вашем месте вернул бы мунские названия зверей. Все равно понятно, что действие происходит у вас: и имена, и названия.

— А если все имена поменять на земные?

— На Земле же этого не может быть. Получится ненастоящая аллегория. Ложная.

— Ладно, — сказал патриций. — Согласен. А в остальном пойдет?

— Пойдет, — сказал Павлыш. — Хоть рассказ и в самом деле печальный.


8

До обеда оставалось совсем мало времени. К своему рассказу возвращаться уже не было смысла. Павлыш вспомнил, что у него есть еще одна непрочитанная рукопись — та, что обнаружилась днем на столике. Он ее и прочел.

"ВСТРЕЧА С АБОРИГЕНАМИ

Найти цивилизацию нелегко. Проходят десятилетия, прежде чем разведдиск сообщит: там-то и там-то обнаружены следы жизни. И даже в таком случае в девяноста девяти процентах оказывается, что до создания разумной жизни на этой планете очень далеко.

Но мы ищем. Мы видим в этом наш долг, нашу миссию. Нам удалось ранее других выйти в космос. Мы обязаны найти и помочь тем, кто этого еще не сделал.

Мало кто даже в Галактическом центре может похвастаться тем, что присутствовал при первой встрече с другим разумом.

С такими встречами связаны различные интересные истории и казусы. Об одном из них рассказывал мне отец, который был известным путешественником.

Планета, на которую попал корабль отца, была покрыта пышной, богатой растительностью. Страшные чудовища бродили в чащах планеты, ящеры и змеи, огромные, но начисто лишенные разума, населяли ее водоемы и реки. Исследовать планету, нанести ее на карту оказалось крайне трудным делом.

Однажды мой отец и его спутник, по имени корона Егг, ехали на вездеходе по лесу. Тяжелые мягкие ветви стегали по иллюминаторам вездехода, листья прилипали к стеклам. Лучи солнца пробивались сквозь густую тень.

Внезапно они заметили тропинку, протоптанную в чаще. Это могла быть звериная тропа, но тем не менее они повернули вездеход вдоль нее. Через несколько сот метров машина затормозила. На мягкой земле отчетливо отпечатался громадный след вмятин от когтей. Мой отец высказал предположение, что недавно по тропе прошел дракон, — эти крупные звери были очень опасны, и лишь прямое попадание из ручного оружия могло их уничтожить. Драконов члены экспедиции недолюбливали: один из них напал на ботаников, другой, безмозглая тварь, разломал метеоавтомат.

Следы привели в лощину, поросшую колючими кустами. Словно гейзеры, вылезали из кустов деревья. Мой отец сказал, что в свое время, когда разумные существа зародились на нашей планете, им приходилось бороться не на жизнь, а на смерть с такими хищниками. Корона Егг пошутил, что убежал бы, встретившись с этим чудовищем, несмотря на то, что он во много раз превосходит дракона разумом.

Вездеход перевалил через речку и поднялся по склону противоположного берега. В скале путешественники заметили вход в пещеру, и мой отец высказал предположение, что через много столетий эту пещеру, может быть, выберут в качестве жилья разумные обитатели планеты. Корона Егг согласился с отцом, но тут же воскликнул:

— Смотрите, аборигены!

И тут они увидели аборигенов. Это были странные существа, ничуть не похожие на корон. У них было по две длинных ноги и по две пары верхних конечностей, также весьма длинных. Головы их были похожи несколько на головы людей или обитателей Муны, однако жесткие волосы, растущие вверх, образовывали подобие гребня. Аборигены были обнажены, и лишь плохо выделанные шкуры прикрывали частично их тела.

Аборигены не заметили корон. Вездеход стоял, укрытый кустами, и стрекотание камер, включенных немедленно моим отцом, до них не долетало.

Мой отец негромко высказал опасение, не попались бы аборигены в лапы дракону, который бродит поблизости. Ведь у них практически нет никакого оружия.

Словно подслушав неосторожно сказанные слова моего отца, дракон выскочил из-за кустов справа и большими, легкими для такого чудовища прыжками бросился к аборигенам. Обе головы дракона раскачивались, будто не в силах были удержаться на тонких шеях.

Корона Егг сделал единственное, что было в его силах. Он включил сирену, желая предупредить аборигенов. Ручное оружие на вездеходе не было готово к бою.

Аборигены слишком поздно увидели дракона. Они бросились бежать к купе деревьев, но очевидно было, что им не успеть к укрытию. Дракон их настигал.

Корона Егг выжал скорость, и вездеход, подпрыгнув, будто сам был драконом, помчался вниз по склону. Мой отец выпустил ракету из ручного оружия, но в спешке не мог должным образом прицелиться и выстрелом отрубил дракону хвост. Дракон с изумлением обернулся. И тут отец добил его второй ракетой.

Вездеход остановился возле запыхавшихся аборигенов. Корона Егг спрыгнул на траву и, чтобы показать миролюбие своих намерений, широко развел в стороны руки.

Аборигены и не думали убегать. Один из них подумал немного и также развел руками… Всеми четырьмя. Другой сказал что-то на совершенно непонятном языке.

Корона Егг произнес отчетливо свое имя и указал на себя пальцем. Абориген также сказал что-то и ткнул пальцем себе в грудь. Мой отец с трудом удержался от смеха. Зрелище и в самом деле было не лишено комизма. Корона Егг повторил, что его зовут Егг. Видно, мыслительные процессы в аборигенах были еще не развиты должным образом: абориген сказал то же самое слово, хотя оно далось ему с трудом. Получалось, что аборигена тоже зовут Егг.

Доходя до этого места, мой отец всегда смеялся. Комичность ситуации не сглаживалась со временем.

Корона Егг показал знаками, как он прицеливался в дракона, хотя в самом деле это делал мой отец. Затем он произнес звук, изображавший выстрел.

Абориген понял. Он кивнул головой, изобразил дрожь ужаса и сказал: "Егг", выражая этим свою признательность. После этого корона Егг показал на небо, давая этим понять, что он прибыл оттуда.

Наступила пауза. Затем абориген наклонился и ловким движением вырвал у дракона громадные клыки. Второй абориген проделал ту же операцию с другой головой дракона. Один из клыков аборигены предложили в подарок короне Егг, и тот с благодарностью принял этот дар.

Мой отец сказал короне Егг, что зубы дракона — знак победы над чудовищем и эти первобытные охотники, вне всякого сомнения, припишут себе (в глазах одноплеменников) победу над страшным зверем.

Чтобы как-то продолжить беседу, мой отец присел на землю и сорванной ветвью нарисовал на земле графическое выражение теоремы, которую у вас, на Земле, называют пифагоровой. Аборигены не выразили никакой радости при виде теоремы, отчего мой отец предположил, что геометрия им еще не знакома.

Наконец аборигенам надоело ждать. Один из них отнял у моего отца веточку и с ее помощью пририсовал к системе треугольников хвост и зубастую морду. Получился дракон. После этого аборигены собрались уходить. И, несмотря на предложения путешественников подвезти их до деревни или пещеры, аборигены ушли.

Корона Егг и мой отец сочли неправильной попытку преследовать аборигенов и возвратились на корабль, чтобы рассказать о встрече товарищам и после совета с ними выработать программу розыска аборигенов и вступления с ними в контакт. Однако ни в этот день, ни в следующий, несмотря на очень тщательные поиски, аборигены обнаружены не были. Экспедиция буквально прочесала всю планету, но безрезультатно. Не только аборигенов — даже никаких следов разумной жизни не нашлось.

Пришлось покинуть планету ни с чем. И загадка осталась бы нераскрытой, если бы через некоторое время после возвращения в столице нашей планеты не происходила большая межпланетная конференция по вопросам примитивных цивилизаций.

Мой отец присутствовал на этой конференции. И вот представьте себе изумление моего отца, когда один из делегатов системы планет, именуемой Сферидами, в своем докладе остановился на одном весьма любопытном и загадочном случае. Вот что он рассказал.

Некоторое время назад на одной из планет (далее следовали координаты, насторожившие моего отца) находилась группа с отдаленной системы, связанной со Сферидами. Эта группа выбрала заведомо необитаемую планету, чтобы снять фильм о происхождении разумной жизни. Фильм должен был быть приключенческим, игровым. Во время съемок два актера, одетые в шкуры, как и положено первобытным людям, углубились в чащу, надеясь найти местное чудовище, зубы которого — материал для изготовления модных сувениров. Но случилось так, что не они обнаружили чудовище, а чудовище обнаружило их и внезапно напало. Неизвестно, чем бы кончилось дело, если бы не неожиданное появление аборигенов планеты, убивших чудовище. В ходе беседы обнаружилось, что аборигены (сфотографировать их не удалось, а описание, сделанное не подготовленными для этой цели актерами, оказалось противоречивым и неопределенным) достигли некоторых успехов. Например, они были знакомы с началами геометрии. После этой встречи киногруппе пришлось срочно покинуть планету, ибо она имела разрешение работать лишь на необитаемых планетах, — контакты с вновь открытыми цивилизациями являются привилегией специалистов. Далее, как рассказал докладчик, произошло нечто таинственное. Через некоторое время после получения доклада киногруппы на планету вылетела специальная экспедиция. Экспедиция, обыскала всю планету в поисках разумной жизни, однако ничего обнаружить не удалось. Таким образом антропологам всей Вселенной брошен вызов: разгадать очередную тайну космоса.

После окончания доклада перед удивленной аудиторией появился мой отец. Он скромно попросил слова и, давясь от смеха, сообщил о встрече с актерами.

Так тайна была разгадана. А не будь моего отца среди делегатов, так и мучились бы антропологи. Так бы и кочевала из учебника в учебник курьезная ошибка, проистекающая от недостаточного знакомства представителей различных миров друг с другом".

Рассказ был подписан: "Корона Аро". Девиз: "Не считай себя умнее других".

Павлыш вычеркнул подпись, оставил девиз. Хота это и не играло роли. Вряд ли кто-нибудь на корабле не догадался бы, кто автор рассказа.


9

Павлышу удалось вернуться к своему рассказу лишь после обеда. Он написал на листе бумаги: "Меня нет. Вернусь не раньше, чем через двадцать минут" — и повесил объявление на двери. Теперь никто его не побеспокоит.

Пришлось перечитать написанное, кое-что уже забылось. Наконец Павлыш снова вернулся в свежую осень частично придуманного, а в чем-то существовавшего в памяти приморского городка.

"— Расскажи еще что-нибудь о Муне, — попросила меня Нина.

— Трудно. Забывается. Все забывается. Остаются какие-то детали, сцены, интересные только мне и, может, еще кому-то. Остальное переходит в книги, статьи, воспоминания, написанные другими, приобретает самостоятельную жизнь и становится чужим. Я помню почему-то ночную дорогу к "Сегеже", вспышки выстрелов из-за скал, чей-то крик… В очерках это звучит совсем иначе.

— Но ты сказал о ком-то другом, кому интересны твои воспоминания.

Я ответил не сразу. Я смотрел на море. Оно было синим, почти фиолетовым. По самому горизонту голубой стрелкой промелькнул рейсовый катер.

— Это девушка? — спросила Нина.

— Да, — ответил я. — Она болгарка. Ее зовут Снежиной. Она тоже была на корабле.

— Ты любил ее?

— Не знаю. Мы с ней как-то сидели на берегу моря. На Муне. Только там приходится сидеть в скафандрах высокой защиты. Это было за день до отлета. Нам было весело. Весело, оттого что мы вдвоем. Мы совершили преступление. Мы украли с корабля сигнальную капсулу. Это не очень страшное преступление, потому что это была не последняя капсула. Мы написали записку, дурацкую записку о том, что спасать нас не надо, что нам хорошо. Потом включили двигатель, и капсула взлетела, накаляясь, превратилась в: звездочку, пропала в тучах.

— Как бутылка в море, — сказала Нина.

— Ну да, мы так и думали. Мы тоже живем в море, только оно бесконечное. И капсула будет долго носиться по его волнам. А может быть, ее когда-нибудь прибьет к берегу — к незнакомой планете. А может быть, ее подберет проходящий корабль.

— Смотри, инженер едет, — сказала Нина.

Аэрокар спустился на песок, разогнав любопытных крабов. Инженер махал нам рукой из люка, чтобы мы поторопились. Мы побежали по мосткам, и старые доски гнулись и скрипели от каждого шага.

Мы влезли в тесную кабину.

— На Сухуми? — спросил инженер. — Вы не раздумали?

— Как договаривались, — сказал я.

Говоря так, я вновь перенесся на Муну, снова увидел серое море, низкие рваные тучи, Снежину, стоящую рядом, и свирепые волны, кидавшиеся к ее ногам.

Аэрокар поднялся в воздух и развернулся на юг, к Кавказу.

— Смотрите, — сказала Нина. — Звезда падает.

Близко от нас, прочертив золотую дорожку на фоне потемневшего неба, упал метеорит.

— Вестник чужих миров, — сказала Нина.

На приборном щите вспыхнул огонек монитора.

— Это не метеорит, — сказал инженер. — Это, наверно, спутник. Видите, сигнал.

— Подберем? — спросил я.

Инженер кивнул. Аэрокар пошел к месту падения тела.

— Ой! — сказала вдруг Нина. — А если это сигнальная капсула?

— Может быть, — равнодушно сказал инженер. — Только вряд ли. Их перехватывают на внешних планетах.

Нина смотрела на меня. И почему-то мне тоже захотелось поверить, что это сигнальная капсула, которая вернулась домой.

Нина была права. Сигнальная капсула покачивалась на волнах, и на крышке ее ритмично вспыхивал огонек. Капсула требовала, чтобы ее подобрали.

Аэрокар завис над самой водой. Я высунулся в люк и вытащил капсулу из воды. Она была тяжела и с трудом оторвалась от волн. Эта была точно такая же капсула, как та, которую мы запустили со Снежиной с Муны.

Положив капсулу на пол аэрокара, я посмотрел на Нину. Глаза ее были огромны, и в них сияло восхищение перед встречей с чудом, перед Необычайным. И это чувство, это волнение вдруг передалось мне.

— Ну что же вы ее не открываете? — спросила Нина.

— Зачем? — услышал ее вопрос инженер. — Мы ее отдадим в Сухуми на космопункт. Это их дело — вскрывать капсулы.

Нина смотрела на меня, ждала поддержки:

— Откроем, — сказал я. — Ничего не случится. Любопытно все-таки.

— Ты же знаешь, что этого делать нельзя, — сказал инженер. — Что у нее внутри? А если вирус попал? Чужой.

— Нет там никакого вируса, — сказала Нина. — Я знаю, что там.

— Что? — спросил инженер.

— Записка.

— Может быть, — согласился инженер. — Может, даже сигнал бедствия.

Нина не стала ждать. Она повернула крышку, положила ее рядом с капсулой.

— Как внутреннее отверстие открыть? — спросила она.

— Вы все-таки решили? — спросил инженер. — Ну, как хотите.

Он не оборачивался, смотрел вперед, где из синевы на горизонте вылезали розовые вершины Кавказских гор.

— Да, — сказала Нина.

Я показал ей, на какую кнопку надо нажать. Почему-то я ощущал странную слабость. Я знал, что этого не может быть, и в то же время понимал: это та самая капсула, которая догнала меня, вернула меня в прошлое, которое никуда не делось, которое рядом. И пусть Снежина забыла обо мне, пусть она сейчас за несколько тысяч километров от меня, — от прошлого никуда не денешься. Оно остается в тебе, как бы ты ни старался себя обмануть.

— Как жалко, — сказала Нина. — Капсула пустая.

— Нет, — сказал я. — Если в ней записка, то она находится в боковом отделении. Вот здесь.

И я достал записку.

Нина положила мне руку на плечо, будто успокаивая, будто приобщаясь к чуду.

— Дай погляжу, — сказал инженер.

Я ничего не ответил, пока не прочел записку сам.

— Смотри. Все ясно, — сказал я. — Ошиблись адресом. Это отчет о затмении Юпитера, — на поясе астероидов. Сигнальные капсулы — один из видов связи между лабораториями. Затмение прошло восемь месяцев назад.

Нина смотрела в окно, на белые полоски пены, исчеркавшие синюю воду. Аэрокар пошел на снижение, огни Сухуми притягивали его.

…Я сказал, что мне жарко, и вышел покурить на веранду. Вечер в ресторане был испорчен, и я тому виной. Инженер не понимал, в чем дело, подозревая, что мы поссорились с Ниной и не хотим сознаться. Я курил на веранде. Толстые шершавые виноградные листья покачивались у самых глаз. Только самый наивный дурак поверит, что капсула за три года может преодолеть расстояние в девяносто три световых года. Только последний дурак…

Я спустился на улицу, заказал аэрокар и, не попрощавшись со спутниками, поднялся в воздух. Я летел на восток, к Памирскому институту, где работала Снежина. Я понял, что эти три года я шел к ней. Три года и три часа. Три часа лету от Сухуми до Памира в маленьком аэрокаре".

Девиз: "Память".

— Все, — сказал сам себе Павлыш. — Мы молодцы, хотя можно было бы написать лучше.

Павлыш улегся на койку с рассказом в руках. Прочел его, кое-где поправил. Теперь можно полностью отдаться редакторским обязанностям.


10

— Есть ли еще желающие сдать рукописи? — спросил Павлыш, заглядывая в кают-компанию.

— Неужели мало? — удивился Малыш. — Я думал, у тебя вся каюта завалена рукописями.

— Так и есть, — сказал Павлыш. — Но мы, авторы, можем потесниться.

— Знаешь что, — сказал Малыш. — Ты бы скорее выпускал альманах в свет. А то начнется торможение, забудем о литературном творчестве.

— И то верно, — сказал Лещук. — Читать нечего.

— Ну хорошо, — сказал Павлыш. — Если что еще будет, заносите ко мне в каюту. А я пока схожу к Бакову.

Старпом был на мостике.

— Алексей Иванович, — сказал Павлыш, — мне нужно тысячу листов хорошей бумаги.

— И не надейся, — сказал Баков.

— Вы же знаете: для альманаха.

— Бумаги осталось две пачки, а она всем нужна. Подходим к Земле, все пишут. И отчеты, и дневники.

— Я не спорю, — сказал Павлыш. — И отчеты, и дневники. Но, во-первых, бумаги больше, чем две пачки. В этом я не сомневаюсь. Вы были бы плохим хозяином корабля, если бумаги всего две пачки.

— Доктор Павлыш, — сказал Баков, — мы космический корабль, а не летающая канцелярия. Вместо чего вы предлагаете мне возить бумагу? Вместо ваших лекарств? Вместо запасных частей к Мозгу? Вместо зубных щеток?

— Ну, а пятьсот листов дадите? — спросил Павлыш.

— Зачем так много?

— Экземпляров тридцать-сорок надо же сделать. Всем членам экипажа, на космодром, в крупнейшие библиотеки мира, в фольклорный институт, — надо, конечно, тысяч пять экземпляров, но я понимаю ваше положение и прошу всего пятьсот листов бумаги. Одну пачку. Одну.

— Нет, — сказал Баков. — И так уже два дня все бегают ко мне за этой бумагой.

Сошлись на трехстах листах. Павлыш и этого не ожидал. Еще листов пятьдесят он собрал по каютам. Притащил кипу листов к себе, взял на мостике копировалку. Приготовил все к работе.

И тут обнаружил, что стопка страниц, лежавшая на столике, за время его отсутствия несколько увеличилась. Прибавилось еще два рассказа. Пришлось их прочесть.

Первый рассказ назывался:

"ПОСОЛ НА ГОРОШИНЕ

Члены Верховного Труля планеты Локатейпан не были бы так подозрительны, если бы не бесконечные интриги жителей Колатейпана — планеты-близнеца. Обе планеты вращаются вокруг одного солнца, по одной и той же орбите, с одной и той же скоростью. И на той и на другой колесо было изобретено в V веке до их эры и первый воздушный шар поднялся в воздух в 1644 году их эры. И те и другие вошли в контакт с Галактическим центром почти одновременно, то есть Локатейпан первым послал заявление, а Колатейпан первым получил ответ. В Галактике считают, что произошло это по той простой причине, что "К" в галактическом алфавите стоит перед "Л". Но на планетах-близнецах думают иначе. Колатейпанцы полагают, что Галактика таким образом признала их превосходство над Локатейпаном, а локатейпанцы уверены, что Колатейпан перехватил и задержал их заявление.

Невозможно перечислить все обиды, которые Колатейпан нанес Локатейпану, тем более что тогда пришлось бы перечислить все обиды, которые Локатейпан нанес Колатейпану. Сказанного достаточно, чтобы понять, почему Верховный Труль Локатейпана, узнав, что с Земли летит к ним посол, испугался, как бы соседи не перехватили посла и не оставили его у себя.

— Они могут пойти даже на подмену, — сказал Жул Ев, самый мудрый в Труде. — Они все могут.

— Но к ним ведь тоже летит посол с Земли, — сказал молодой оппозиционер-скептик.

— А разве мы отказались бы иметь у себя обоих? — резонно возразил Жул Ев.

И скептик был вынужден замолчать.

Несколько минут члены Верховного Труля молчали и думали. Потом решили: посла надо испугать. Вдруг это не посол с Земли, а заурядный колатейпанец?

— Где эксперт по земным обычаям? — спросил Жул Ев. — Позвать его.

Привели эксперта. Эксперт прочел все книжки, которые удалось купить или выменять на марки на пролетавших мимо галактических кораблях, и просмотрел все телепередачи, которые транслировались по четырнадцатой космической программе. Эксперт долго думал. Может быть, несколько дней — мы точно не знаем; наконец придумал.

— Есть на Земле древний обычай, — сказал он. — Я читал о нем в одной чрезвычайно редкой книге, изданной на аммиачной планете Сугре, но наверняка переведенной с земных языков.

— Какой обычай?

— Какой обычай? — заволновались члены Верховного Труля.

— Когда на Землю попадает неизвестный человек и они, люди, хотят узнать, принцесса ли он (я не знаю, что такое принцесса, но полагаю, что это признак принадлежности к людям), ему подкладывают под перину горошину.

— Ну и что?

— Если он — принцесса, то утром обязательно пожалуется, что плохо спал и весь покрыт синяками. Он почувствует горошину даже через десять перин.

— Замечательно, — сказали члены Труля. — Мы подложим ему горошину, а когда он пожалуется, извинимся и скажем, что не заметили, как она туда попала.

На этом бы совещание благополучно окончилось, если бы молодой скептик не спросил у уважаемого собрания:

— А что такое горошина?

Оказалось, даже эксперт не знает, что такое горошина.

Вызвали всех прочих экспертов, но они также не ведали, что такое горошина. Стали рассуждать логически: известно, что у жителей Земли более тонкая и чувствительная кожа, чем у локатейпанцев и колатейпанцев, пожалуй, это единственное, что их отличает. Значит, надо подложить в кровать к послу такую вещь, которая совершенно не чувствительна для местного жителя, но осязаема для кожи дорогого гостя. Решив так, члены Верховного Труля провели небольшой эксперимент. Принесли десять кроватей и на каждую положили по десять перин. Под перину спрятали по предмету разной величины, формы и степени твердости. Вечером уложили на кровати по локатейпанцу, не сказав им о сущности эксперимента.

Утром в присутствии членов Труля и медицинской комиссии подопытных локатейпанцев допросили и осмотрели. Оказалось, что шестеро из них спали спокойно и ничего не заметили, а четверо жаловались на неудобства и синяки. Один из непочувствовавших, однако, испытывал какое-то неосознанное неудобство. Он провел ночь на зерне местного растения, называемого в просторечье — "чертово семя". Выяснив это, члены Труля отнесли "чертово семя" в резиденцию посла и положили под десять перин.

Посол Земли Ольга Барышникова, подлетевшая в это время на попутной сирианской ракете к Локатейпану, ничего, разумеется, не знала.

Ракетодром был подметен и полит импортным одеколоном. Части национальной гвардии выстроились шпалерами от ракеты до здания космопорта. Играли оркестры народных инструментов, и дети, не успела Ольга спуститься по трапу, поднесли ей букеты местных цветов. Старейший из членов Верховного Труля, достопочтенный Жул Ев произнес небольшую, но прочувственную речь и пригласил Ольгу проследовать к ожидавшему ее автомобилю.

— Хорошо ли вы доехали? — спросил Жул Ев Ольгу, когда машина выехала с космодрома и по праздничным улицам столицы поплыла к резиденции земного посла.

— Спасибо, путешествие было отличным, — ответила Ольга, раскланиваясь с горожанами.

— Мы надеемся, что вам у нас понравится, — сказал Жул Ев.

— Я тоже. Я тронута теплой встречей.

Она и в самом деле была тронута теплой встречей и, если бы не опасения нарушить какой-нибудь местный обычай, обидеть любезных хозяев, она вела бы себя менее сдержанно.

Жул Ев и сопровождающие его лица провели Ольгу по всем комнатам посольской резиденции и с особенной гордостью показали ей спальню громадное помещение, облицованное мрамором, посреди которого возвышалась под альковом кровать, увенчанная грудой перин.

— Это слишком роскошно для меня, — сказала Ольга. — Я, честно говоря, не привыкла к такой роскоши.

И, сказав это, тут же поняла, что совершила какую-то ошибку. Жул Ев переглянулся с другим стариком, и, как ей показалось, неодобрительно. И еще Ольга заметила, что молодой локатейпанец бочком-бочком продвигается к кровати, будто хочет залезть под перину.

Жул Ев зашипел на него и, чтобы загладить неловкость, представил его Ольге:

— Это представитель нашей оппозиции, известный скептик.

Молодой скептик Ольге понравился. Только смутили его слова, сказанные вполголоса:

— Я вам не завидую.

— Так пойдем дальше, — предложил Жул Ев. — Мы еще не осмотрели кухню и библиотеку.

Да, локатейпанцы были очень любезны, очень рады, что она прилетела к ним, и все-таки Ольга чувствовала какую-то недоговоренность, шепоток за спиной, взгляды, пролетающие рядом, жесты, не предназначенные для ее глаз.

У входа в библиотеку ожидал сухощавый локатейпанец в очках. Взгляд его был тяжел и настойчив.

— Наш эксперт по земным вопросам, — сказал о нем Жул Ев. — Не желаете ли с ним побеседовать?

— С удовольствием, — ответила Ольга. Она решила не отказывать ни в одной просьбе хозяев, хотя хотелось спать: ракета шла с перегрузками и Ольга устала.

— Сколько колонн у Большого театра? — резко спросил эксперт.

Вопрос был странным и, по крайней мере, неделикатным. Но Ольга почувствовала, что ее ответу локатейпанцы придают большое значение. А сколько колонн на самом деле? Никогда в жизни ей не приходилось задумываться над этим. Она постаралась представить себе Большой театр, конец на фронтоне, толпу, жаждущую лишнего билетика под колоннами, но сколько же их? Четыре? Нет, больше. Шесть? Семь? Наверняка четное число.

— Шесть, по-моему, — сказала она.

И по вытянувшимся лицам хозяев поняла, что совершила ошибку.

— Хотя я не помню точно, — добавила она, — может быть, и восемь. Как-то не приходилось считать.

— Не обращайте внимания на нашего эксперта, — сказал Жул Ев.

— Любознательность его когда-нибудь погубит. Ну кому какое дело, сколько колонн у Большого театра! А сейчас мы позволим себе откланяться. Вам следует отдохнуть.

И Ольга осталась одна. Ее не покидало ощущение, что за ней следят. Чем же она вызвала неудовольствие хозяев? Чем обидела их? Вроде нет. "Ну ладно. Высплюсь и тогда примусь за работу", — решила она.

Но и заснуть ей толком не удалось. Перины, которыми была завалена кровать, оказались податливыми, мягкими, даже слишком мягкими, и она с удовольствием выкинула бы по крайней мере половину перин, но в то же время что-то твердое впивалось в бок, будто спала на камнях. Ольга слишком устала, чтобы подниматься и разыскивать причину неудобства. Она заставила себя заснуть.

Ночью ей снилось, что она попала в лавину на Кавказе и камни царапают ей тело.

Это была неприятная ночь. И когда Ольга проснулась, она чувствовала себя избитой, невыспавшейся. Она с трудом поднялась и обнаружила, что бока покрыты синяками. "Ну и жизнь у послов, — подумала она. — Надо будет вечером перетряхнуть перины и соорудить себе ложе по вкусу. Ведь придется здесь жить несколько месяцев…"

У двери в спальню ждали локатейпанцы.

— Как вы спали? — нестройным хором спросили они.

— Спасибо, хорошо, — взяла себя в руки Ольга.

— Вам ничего не мешало спать? — спросил сурово Жул Ев.

— Что вы! — Ольга улыбнулась самой дипломатической из известных ей улыбок. — Я очень благодарна вам за заботу. Я чувствовала себя как дома.

— Все ясно, — сказал голос из задних рядов.

Голос был недружелюбен.

Знакомый оппозиционер-скептик скорчил жалобную мину и старался передать Ольге какой-то знак. Ольга ничего не поняла.

— У Большого театра восемь колонн, — сказал протиснувшийся в первый ряд эксперт. — А вот скажите нам: кто построил Тадж Махал?

— Что? — удивилась Ольга. — Тадж Махал?

— Не знает, — сказал Жул Ев.

— Не знает, — повторил мрачный голос из задних рядов. — Она такой же посол, как и я.

Толпа угрожающе надвигалась на Ольгу, и та в полной растерянности отступила к двери в спальню, проклиная свою неосмотрительность, проклиная неизвестную ей самой ошибку, которая ставит под угрозу добрые отношения между Землей и Локатейпаном.

— Выбросить ее с планеты!

— Самозванка!

— Колатейпанская шпионка!

— Верните нам земного посла!

— Остановитесь! — крикнул молодой оппозиционер. — Вы можете совершить непоправимое!

— Она не знает, сколько колонн у Большого театра! — возразил голос из толпы. — Ей даже чертово семя нипочем.

"Ну вот еще, чертова семени не хватало", — подумала Ольга. Она неосторожно прислонилась к косяку двери и сморщилась от боли.

— Что с вами? — крикнул, перекрывая шум сановников, молодой оппозиционер.

— Ничего особенного, — силилась улыбнуться Ольга. — Что-то попало под перину и искололо мне бока.

"Что я делаю! — подумала она, произнеся эти слова. — Теперь они окончательно возмутятся. Готовили мне резиденцию, готовили, а я вместо благодарности…"

— Покажите, — сказал Жул Ев.

— Что показать?

— Синяки.

— Как так? — удивилась Ольга.

— Покажите им! — кричал молодой оппозиционер. — Не стесняйтесь. Они подложили вам под перину горошину, чтобы испытать, настоящий ли вы посол. Вы, наверно, слышали о таком методе?

Ольга поняла, что локатейпанцы не шутят, и, закатав рукав куртки, показала огромные синяки на руке.

— Ура! — закричали локатейпанцы.

— Простите нас!

— Покажите хоть горошину, — попросила Ольга, стараясь сдержать смех.

Жул Ев собственноручно извлек из-под перин горошину. Очень похожую на морского ежа, только чуть побольше размером".

Девиз: "Доверие".

— Ну, вроде все, — сказал Павлыш. — Писала, наверно, Кирочка. Теперь еще один рассказ. И тоща все.


11

Последний рассказ называется так:

"СЛУЧАЙ НА ТРЕТЬЕМ КУРСЕ

Помню, был у нас в космическом училище странный случай. Проходили мы практику на недалекой планетной системе. Все планеты в ней были непригодны для жизни, кроме одной. Да и на ней жизнь, можно сказать, только теплилась. Эволюция зашла в тупик. Было на той планете, раскаленной и сухой, несколько водоемов. Возле каждого околачивалось стадо животных, малоподвижных, полностью неразумных. Да и какой стимул мог у них быть к развитию, если род поддерживался с помощью водоема, — напьется чудище из него, тут же делится на два. Таким образом, стадо было застраховано от несчастных случаев. Но увеличиваться оно также не могло — вокруг водоема росли кустики, пригодные в пищу. Как только появлялась в стаде лишняя глотка, кто-то другой должен был помереть: пищи не хватало бы.

Но это все присказка. Жили эти животные, не знали хлопот, но тут прилетели люди, устроили базу, стали изучать и саму планету, и ее скудных обитателей.

Мы как раз вышли на орбиту вокруг этой планеты, и оттуда, с базы, прилетела одна девушка, — не помню, как ее звали, кажется, Настей. За лекарствами и почтой. С ней обратно на планере мы отправили Витю Умнова, веселого такого парнишку, в соседней группе учился…"

На этом месте Павлыш прервал чтение рассказа. Он понял, что уже в первом номере альманаха ему приходилось иметь дело со случаем плагиата. Бродячий сюжет не может быть настолько бродячим, чтобы его вспомнили и записали сразу два члена команды. Кто был одним из них — автором рассказа, лежащего перед Павлышом, доктор догадывался. Стиль и манера повествования выдавали самого капитана. Значит, первый вариант принадлежал кому-то из штурманов или практикантов, неоднократно слышавшему эту историю на мостике и записавшему ее, применив толику воображения.

Но прежде чем принимать меры, Павлыш решил дочитать рассказ. Любопытно все-таки, как трактуется тот же сюжет другим автором.

"Спустились они на планету неудачно. Планер побили, рацию на кусочки, а до базы километров тридцать.

Ну, пока было прохладно, они шли весело, разговаривали. А потом солнце принялось припекать, и Вите это совсем не понравилось. А воды нет, и хода до базы еще часов пять-шесть.

Бредут они с Настей, проваливаются в песок, тащат мешки с почтой и лекарствами, и Витю мучает мысль: где бы напиться?

Вдруг видят — водоемчик. У него животные. Витя к нему бросается, а Настя его останавливает: "Нельзя. Это не вода, а физиологический раствор. Неизвестно, что с тобой случится, когда напьешься. Все может быть. Если животные раздваиваются, когда пьют, не исключено, что ты сам раздвоишься. Или даже превратишься в такого же монстра".

Один водоем Витя пропустил, послушался. А тут второй на горизонте. Со вторым было труднее. Настя Витю буквально оттаскивала за руки. А как дошли до третьего, Витя не выдержал, оттолкнул девушку — и к луже. И напился. И представляете, что случилось? Не успел он от водоема отойти, губы отереть, как с ним происходит удивительная история: на глазах Насти он начинает раздваиваться. Посередине тела проходит линия раздела, растет он в ширину, соответственно уменьшаясь в росте, плачет, мучается… Вот у него уже две головы и четыре руки. Некоторое время он корчился — уже не Витя, а сиамские близнецы. Потом трах — и стоят перед Настей два Вити.

— Я же предупреждала, — Настя ему говорит.

Так и пошли дальше. Впереди Настя, а за ней два Вити, ростом вдвое меньше прежнего, в половинках скафандра и всего, что под скафандром было. Жуткое зрелище!

Так и дошли до базы. Там и смех был, и горе. Мы еле Викторов вызволили: их врач отпускать не хотел, писал научную работу, давление измерял, анализы брал.

А самые неприятности начались, когда мы на Землю вернулись, а у нас на борту на одного человека больше. Никто нам не верил. Пришлось Виктора из училища исключить. И второго тоже.

Недавно их встретил в Москве. Оба подросли, женились, работают. Выдают себя за близнецов.

По-моему, история для молодежи, особенно нетерпеливой, очень поучительна. Девиз к ней: "Будь начеку".

Павлыш взял оба рассказа, спустился в кают-компанию. Вряд ли можно оба рассказа поместить в альманах. Надо посоветоваться с другими авторами.

Тетя Миля готовила чай. Ровно сутки прошли с того момента, когда появилась на свет идея альманаха.

Павлыш подождал, пока в кают-компании наберется побольше народа, затем сказал:

— Альманах уже вышел бы. Все готово. Даже Баков бумагу дал. Но случилось непредвиденное осложнение. Плагиат. Два рассказа на один сюжет.

— Ой! — сказала Кирочка Ткаченко.

— Оба списали, — категорически заявила Снежина. — Взяли рассказ Чехова и поменяли действующих лиц.

— И близкое совпадение?

— Нет, — сказал Павлыш. — Но достаточное. Рассказы короткие. Я прочту.

Десять минут прошли в молчании. Слушали. Потом зашевелились, заспорили, плагиат ли это. Бауэр потребовал, чтобы авторы назвали себя. Сознались, кто у кого списывал.

— Второй рассказ капитан написал, — сказал Малыш. — Мы его манеру знаем: "Помню, у нас в училище…" А я писал гипотезу. Чего скрывать…

— Нет, — сказал от дверей Загребин, подошедший незаметно и слышавший спор. — Я вообще рассказа не писал. Хотел было, но не собрался; Признаюсь, в устном виде эту историю рассказывал. Может быть, и не один раз.

— Я сам слышал, — сказал Бауэр. — И точно, как записано во втором рассказе.

— Я ее и записала, — сказала вдруг Кирочка Ткаченко. — Но я не списывала. Мы же договорились, что фольклор, и мне стало жалко, что такая чудесная история пропадет.

— Так, положение проясняется, — сказал Павлыш тоном сурового судьи. Ну, а кто же обработал сюжет в духе народной сказки?

Никто не сознался. Потом Загребин сказал:

— Рассказы-то разные. Кончаются по-разному. Может, оставим в альманахе?

— Оставим, — согласился Бауэр. — А девизы раскрывать не будем?

— Нет, — сказал Павлыш. — Договорились так договорились.

Павлышу не хотелось ставить подпись под рассказом, потому что неизвестно еще было, как отнесется к нему Снежина. Кроме того, у него появилось одно подозрение: оправдайся оно, идея альманаха потерпит сокрушительное фиаско и Павлыш станет посмешищем экипажа. Подозрение надо было проверить.


12

На следующий день Павлыш собственноручно разнес по каютам готовый, переплетенный альманах. На обложке был изображен диск "Сегежи" среди звезд и планет. Альманах назывался "Удивительный космос".

Закончив труд, Павлыш спустился в кают-компанию и приготовился принимать поздравления.

Первой его разыскала Снежина.

— На Памир полетел? — спросила она.

— Кто полетел? — удивился Павлыш.

— Глаза у тебя бесстыжие! — сказала Снежина. — Ты же все сделал, чтобы сомнений не оставалось: ты автор. А я в глупом положении. Хоть бы имена сменил.

— Пойми, Снежка, — сказал Павлыш, — это рассказ, художественное произведение. Зачем принимать всерьез? Много Снежин на свете.

— Ага, сознался, — сказала Снежина. — Я теперь ужинать не приду. Не хочу, чтобы надо мной смеялись.

— Да если будут смеяться, то не над тобой, а надо мной.

— Твоего имени нет, а мое большими буквами. Сейчас разревусь.

Но Снежина не успела выполнить угрозу. Вошел Баков. Он был в гневе. Усы топорщились, как у кота, чуб приподнялся, как грива разъяренного тигра.

— Доктор Павлыш, — сказал он, — вы украли вместе с Пановой сигнальную капсулу или устраиваете ложную панику на борту?

— А что? — спросил Павлыш.

— Я проверил все капсулы. Они на месте.

— Ну и замечательно, — сказал Павлыш. — Но почему вы обращаетесь ко мне?

— Вот видишь, — сказала Снежина. И ушла из кают-компании.

— Вы имеете в виду рассказ? — спросил Павлыш, провожая глазами Снежину.

— Именно его, ваш рассказ.

— Но почему мой?

— Ясно, что ваш, — сказал Баков.

— Это безобразие, — сказала, вбегая, Кирочка. — Что за ужасы ты, Слава, печатаешь?

— Ох! — сказал Павлыш. — И ты недовольна? Какие ужасы?

— Про уничтожение зверей. На Муне. Литература должна воспитывать людей, учить их добру.

— И иногда предупреждать, — сказал Павлыш. Встал и направился к двери.

— Ты куда? — возмутилась Кирочка. — Это не разговор. Вообще тебе убийства понравились. И Красную Шапочку, то есть Синюю Бороду, тоже убил.

Павлыш уже не слышал. Из-за угла коридора выскочил Малыш.

— Послушай, Слава, — сказал он.

— Ты тоже недоволен? — спросил Павлыш.

— Нет, я не о том, у меня еще одна гипотеза сформировалась. Не поздно?

— Поздно, — сказал Павлыш. — Во второй номер. Если он выйдет.

Торжество было испорчено. Фанфары не гремели. Встретился механик Лещук. Сказал, что у него насморк. Как будто никакого альманаха и не было. Павлыш велел ему зайти после чая. Даст капли. Медицина победила почти все болезни. Кроме насморка.

— И волк съел Красную Шапочку, — сказал сам себе Павлыш, открывая дверь к себе в каюту. — А ведь так интересно начиналось.

Он вошел, метко зашвырнул злополучный альманах под койку, и тут кто-то постучал.

Павлыш почему-то решил, что пришла Снежина. Поняла, что обидела его незаслуженно, и пришла.

Павлыш бросился к двери. За ней стоял кухонный робот Гришка.

— Спасибо, — сказал он тихо. — Вы меня не выдали. Я так боялся, что вы скажете: "Синюю Бороду написал всего-навсего робот с комплексом неполноценности. И при этом графоман". И поднимется скандал.

— А… — сказал равнодушно Павлыш. — Никто не узнает. Никому не интересно. Про Синюю Бороду неплохой рассказ. И ответь мне еще на один вопрос. Только честно. Я тебя не выдам. Не в моих интересах. Остальные сказки ты написал?

— Да, — сказал робот и опустил металлическую голову.

— И про посла на планете Локатейпан?

— Я.

— И про Аленушку и Иванушку?

— Я. Теперь вы расскажете всем?

— Нет. Нельзя никому сказать, что половину произведений альманаха создал кухонный робот. Слишком смешно.

— Я не могу не писать, — сказал Гришка. — Но всегда заимствую сюжеты. Не умею своих придумывать.

— Я уже понял, — сказал Павлыш. — Иди. Тайна останется между нами.

— Я по-своему счастлив, — сказал робот.

Павлыш закрыл за ним дверь. Больше он никогда не будет редактировать альманахов и рассказывать о своих чувствах на их страницах. Снова раздался стук в дверь.

— Войдите, — сказал доктор, не оборачиваясь.

— Не обижайся, Слава, — сказала Снежина. — Вместо того чтобы писать плохие рассказы, спросил бы меня. И не пришлось бы летать на Памир.

— Правда? — спросил Павлыш.

И больше он ничего спросить не успел. Динамик внутренней связи откашлялся и голосом капитана сказал:

— Вниманию членов экипажа: база Земля-14 сообщает…

Капитан замолчал, зашуршал близко поднесенным к микрофону листком телеграммы.

— …Сообщает, — повторил капитан, — что вчера экспедиция Смита достигла центра Земли.

— Ого! — сказал Павлыш. — Я Смита знаю. Молодец.

— Земля-14 сообщила также, что база готова к приему "Сегежи". Нас ждут.

— Вот мы и дома, — засмеялась Снежина.

— Снежка, повтори теперь все, что сказала мне сначала, — взмолился Павлыш.

— А разве я что-нибудь сказала?


Оглавление

  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5
  • 6
  • 7
  • 8
  • 9
  • 10
  • 11
  • 12
  • X