Сергей Станиславович Юрьев - Игры падших

Игры падших (Соборная Гардарика-3)   (скачать) - Сергей Станиславович Юрьев

Сергей Юрьев
Игры падших


Часть первая

Ужас пришёл в этот мир, когда подмастерья Господа вознамерились превзойти Творца. Падшие духи отрицали не только законы нравственности, но и законы природы. Они хотели абсолютной свободы и в итоге сотворили мир, полный звериной жестокости. А ведь никто из них в начале пути не был жесток. Они сотворили мир, полный страха и управляемый страхом. Но первый шаг к этому миру они совершили, полные любви, сострадания и высоких помыслов. Потом они видели в боли и страданиях лишь средство достижения совершенства и справедливости, но и сами не заметили, как средство стало для них единственной и вожделенной целью.

Огиес Пустынник, «Двенадцатый апокриф», VI век до основания Ромы


Глава 1

Не стоит страшиться поворотов судьбы. Даже если они сулят беды и лишения, никто не в силах предсказать, каким будет их итог. Тот, кто преисполнен жалостью к себе, не способен к достижению цели.

Мао Цзы, хуннский философ, III век династии Сяо

25 октября 17 627 год от Начала Времён (2991 год от основания Ромы), 12 ч. 26 мин. Спецучреждение ГУ Внутренней Стражи Соборной Гардарики

Лейла льёт лиловый ливень, след лазурный оставляет, слабым пламенем пылает, белым облаком плывёт…

Слова медленно проплывали, сливаясь с блеском ополовиненной луны, плавно плескались в волшебном полусне.

Не время для грёз, не время… Пора просыпаться. Глаза открыты, спина прямая, в руках свежий номер «Вечевого вестника», а напротив – закрытая дверь, которая не кажется неприступной твердыней лишь потому, что к ней даже приближаться не хочется, тем более – ломиться в неё. Хочется встать и уйти, но это будет считаться грубым нарушением ведомственной дисциплины. Слава Богу, секретарша, кажется, не обратила внимания на то, что посетительница к концу первого часа ожидания слегка задремала.

Дверь была самая обычная, плоская, оклеенная серым пластиком, без украшений, без таблички с именем и званием того, кто протирает за ней штаны. Там, в кабинете, не слишком тесном, не слишком просторном, наверняка стоит письменный стол (пластик – под красное дерево), на котором покоится малахитовый письменный прибор (приобретён чинушей за свой счёт в целях самоутверждения), чуть дальше притаилось мягкое кресло с обивкой из кожзаменителя, а на стене над всем этим казённым великолепием красуется парадный портрет Верховного посадника. На самом деле, хозяин кабинета – едва ли такая уж большая шишка…

Вообще-то, от подобных вызовов – неведомо к кому и неведомо зачем – не стоит ждать ничего хорошего, тем более, если всё делается в такой спешке. Задание было прервано в самый ответственный момент, когда на очереди стояло знакомство с главарём серьёзной шайки, гоняющей за океан в обход таможни сухогрузы, набитые доверху красной икрой, древесиной ценных пород и обогащённой рудой редкоземельных металлов. Ущерб казне – на сотни миллионов гривен. Почти полгода надо было осваивать роль легкомысленной дамочки, обременённой тайными страстями, которой хронически не хватает казённого жалованья на удовлетворение постоянно растущих потребностей. Ещё полгода понадобилось, чтобы обратить на себя внимание господ подозреваемых, втереться в близкие им круги, создать себе репутацию умелого делопроизводителя, эксперта по печатям и бланкам, и одновременно человека, абсолютно бессовестного и крайне корыстолюбивого. Два месяца – бурная криминальная карьера… Больше года работы – псу под хвост, только из-за того, что в личном деле спецагента 817/67 будто бы обнаружились какие-то неувязочки, а в данных психологического тестирования – какие-то несоответствия. Наверное, из-за «неувязочек» никто не стал бы внезапно снимать с задания внедрённого агента, а вот «несоответствие» – это серьёзно. За это даже со службы попереть могут. Правда, возникает вопрос: куда смотрели, когда брали? Секретная Служба Внутренней Стражи – не проходной двор, здесь работают люди, проверенные вдоль и поперёк не только на предмет патриотизма, но и на способность высоко держать знамя родного ведомства, готовность связать с ним всю свою жизнь, долгую и счастливую.

– Извините, но государственный советник второго ранга просил вас подождать ещё несколько минут. – Секретарша кладёт на место трубку серого телефона и смотрит на Лейлу с искренним сочувствием. – Может быть, кофе?

Может быть, водки потребовать? Ага! Стакан водки и пол-огурца. Огурец съесть, а водкой плеснуть в лицо господину советнику второго ранга, предварительно выбив дверь молодецким ударом левой ноги… Теперь хоть известно, в каком звании неведомый хозяин кабинета – соответствует армейскому подполковнику.

– Нет, благодарю…

Кстати, об огурцах… Странные мысли приходят в этих дурацких приёмных. И желания здесь возникают странные. Может быть, прямо сейчас встать и пойти сдаваться психиатру? Доктор, у меня постоянно возникает нездоровое желание делать гадости побочному начальству среднего звена… Доктор, я почему-то терпеть не могу плоских дверей без опознавательных знаков… Доктор, мне иногда снится, что я ангел… Доктор, хотите, я выведу вам бородавку на левой щеке, только ручку позолоти…

Стрелки часов, висящих над дверью, сошлись на полудне, секретарша, крашеная блондинка лет девятнадцати (чья-то дочка, временно пристроенная), достала пилку для ногтей, из коридора донёсся звук торопливых шагов и тут же затих, скрывшись за поворотом, где-то зашуршала принудительная вентиляция.

Если был предложен кофе, значит, ожидание может продлиться хоть до вечера. Зачем, спрашивается, от дела отрывали? Ещё несколько дней, и «рыбаков-дровосеков-рудокопов» можно было бы брать тёпленькими при полностью укомплектованной доказательной базе. А теперь дело затянется, как минимум, ещё на год, поскольку толково объяснить господам подозреваемым, куда делась на сутки с лишним их новая подельница, едва ли удастся.

Несколько минут… Час – тоже несколько минут. И сутки – несколько, 1440 всего-то. Нет, к психиатру лучше не ходить, а если приведут под конвоем, не следует с ним слишком откровенничать – ни о снах, ни о видениях, ни о том, что все, кому она, Лейла Кунь, когда-либо искренне желала счастья, почему-то вскоре оказались вполне счастливы и всем в этой жизни довольными. Даже такое бывает. Пожелать, что ли, счастья государственному советнику второго ранга? Куры в гастрономе тоже бывают трёх категорий, но чести друг другу при встрече не отдают и не маринуют в приёмных младших по званию.

Пока есть время, можно предаться углублённому анализу ситуации, сложившейся на рынке криминальных услуг, восстановлением по памяти генеалогического древа хуннских императоров династии Сяо, игре в шахматы вслепую против себя самой в ангельском обличье, досужими домыслами о перспективах карьерного роста Артёма Бурки, связника, пребывающего ныне в звании тайного регистратора, попытаться по характеру шума шагов, доносящихся из коридора, определить звание и прикинуть послужной список проходящего мимо сотрудника, решить пару кроссвордов из газет, покоящихся на журнальном столике, сочинить опорные тезисы рапорта о работе, проделанной за прошедшие один год и два месяца (как выяснилось, практически впустую), погрузиться в воспоминания о счастливом детстве, подумать о том, чем заняться на пенсии, до которой, если не принимать во внимание вероятную выслугу лет, надо оттрубить ещё не меньше тридцатника…

– Вас просят пройти. – Секретарша смотрела сквозь неё, прижав к плечу серую телефонную трубку. – Вам плохо?

– Нет, мне очень хорошо. – Лейла поднялась с казённого стула и шагнула в сторону казённой двери, пытаясь сообразить, что заменяет владельцу кабинета дверную ручку.

Дверь плавно и почти бесшумно отошла в сторону, и за ней обнаружился длинный узкий коридор, освещённый круглыми матовыми казёнными плафонами.

– Шестая дверь налево. – Секретарша проводила её настороженным взглядом, и тут же приёмную неведомого государственного советника второго ранга отсекло, словно гильотиной. Створка стала на место, и её обратная сторона оказалась ничем не лучше лицевой.

Теперь надо суметь досчитать до шести и ни разу не сбиться, а то угодишь не в кабинет со столом и портретом, а прямо в камеру дознания. Здесь, в Спецучреждении ГУ Внутренней Стражи, затерянном среди лесов верстах в сорока от города Славный, каждый сколько-нибудь заметный чин имеет несколько помещений для работы, в зависимости от должностных обязанностей… Правда, для того чтобы дробить чьи-то суставы с целью извлечения истины, не нужно быть подполковником. Тут и ефрейтор справился бы. Нет, не стоит предаваться слишком мрачным прогнозам, тем более, для этого, в общем-то, нет особых причин. До сих пор, за пять лет агентурной работы, не было ни одного нарекания. Раз, два, три, четыре, пять… Шесть. Постучаться, или, как здесь приято, дверь откроется сама?

– Войдите, Лейла! – ожил динамик, пристроенный к косяку, и голос прозвучал, как из пустой, но запаянной консервной банки.

Не было ни стола с малахитовой чернильницей, ни мягкого кресла, ни парадного портрета. Пластиковый абажур свисал с низкого пластикового потолка, слегка покачиваясь над однотумбовым столом из того же пластика, а на пластиковых стеллажах, прикрывающих одну из стен, выстроились потёртые корешки солидных, гордых собой фолиантов и стопки потрёпанных брошюр.

А вот хозяин кабинета полностью соответствовал тому образу, который представлялся Лейле, пока она сидела в приёмной: круглолицый, совершенно лысый, в синем вицмундире, мешки под глазами, по два серебряных орла среднего размера в каждой петлице.

– Прошу прощения, что заставил вас ждать. – Казалось, советник, и впрямь искренне сожалеет, что всё так получилось. – Не скрою, я получал от вышестоящего начальства уточнённые инструкции по поводу нашей предстоящей беседы. Ещё раз извиняюсь, Матвей Ветка, – представляясь, он соизволил привстать и слегка поклониться, – третий заместитель начальника отдела кадрового обеспечения Спецучреждения.

Третий заместитель обычно бывает по медицинской части, значит, и впрямь, вопрос, скорее всего, станет о душевном здоровье… На здоровье физическое пока нет причин жаловаться: пульс – 65, давление – 120 на 80, зрение – 100, зубов – 32, рост – 170, вес – 51, вредных привычек практически нет – разве что, в рамках легенды при выполнении какой-либо секретной миссии. Однажды, чтобы втереться в доверие, пришлось выкушать девять шкаликов поддельного арманьяка…

– Полномочный спецагент третьего ранга Лейла Кунь по вызову категории ноль прибыла! – доложила Лейла, поборов желание приложить кончики пальцев к пилотке. Пилотки не было, а, имея на голове лишь причёску за 60 гривен, честь отдавать по уставу не полагалось, тем более, гражданскому служащему, будь у него хоть по пять орлов в каждой петлице.

– Оставьте, Лейла, оставьте. – Советник указал ей на стул. – Мы не на плацу, а я, знаете ли, не генерал.

– Разрешите узнать причину вызова. – На всякий случай она не стала менять тона.

– Прежде я должен задать несколько вопросов и получить на них ответы. – Хозяин кабинета почему-то старательно избегал встречаться с ней взглядами. – Да вы садитесь, садитесь.

Лейла присела, скромно прижав коленки друг к другу. Связник Артём Бурка перехватил её по пути на фуршет по поводу успешной отправки очередной партии контрабандного груза и не позволил ей даже пойти переодеться. Так и пришлось грузиться в самолёт в коротенькой серой юбке, блузке, открывающей пупок, и серых туфлях на высоком каблуке с пряжками, украшенными мелкими бриллиантами.

– Итак, 16 сентября позапрошлого года, находясь на отдыхе в режимном пансионате ГУ ВС «Бобрики», вы сказали соседке по комнате, что часто видите сны и практически всё можете вспомнить после пробуждения. Это так?

– Да. – Отпираться бесполезно, тем более что это может вызвать подозрения в ограниченной лояльности.

– Можете вы вспомнить сон, который снился вам, скажем, позапрошлой ночью?

– Да.

– Воспроизведите. – Советника явно раздражали её односложные ответы. – Только поподробней. Постарайтесь не упускать ни одной детали.

Так… Сейчас начнётся сеанс психоанализа. Только зачем? Либо кто-то хочет проверить её пригодность к очередному заданию, либо доказать несостоятельность как внедрённого агента. Первое наиболее вероятно, но и второе тоже возможно, поскольку должность спецагента – прекрасная стартовая площадки для карьерного роста в силовых структурах или по дипломатической части. Если какая-то важная шишка решила двинуть на её место какого-нибудь родственника или нужного человека, то сопротивление, скорее всего, бесполезно.

– Далеко внизу, в просветах между облаками, плыла земля – извилистые реки, леса, дороги, небольшие посёлки. Наверное, так выглядит летом Восточная Тайга, если смотреть на неё из самолёта. Я была высоко, я летела. Я могла разглядеть всё, что открывалось внизу, вплоть до татуировки на руке одного рыбака…

– Вы летели с помощью крыльев?

– Нет, крыльев не было. У меня в тот момент даже тела не было, так что не надо спрашивать, где были мои глаза, когда я всё это видела. – Может быть, сказано слишком резко, но пусть не перебивает, если уж ему угоден подробный рассказ. – Потом в земле образовалась чёрная трещина, и облака, плывшие над землёй, тоже раскололись, и трубный голос сказал мне: лети, Лейла, принимай свою судьбу, но будь осторожна, верша чужие судьбы. Я устремилась вниз, пролетела сквозь земную твердь навстречу сполохам холодного алого огня, и душа моя была окована сталью, и меч был в моей руке. Я знала – сражения не будет, поскольку один вид мой устрашит врага, притаившегося там, внизу, среди чёрных скал, опоясанных потоками лавы. Я ощутила на себе тысячи взглядов, полных страдания и отчаянья, но глаза смотрящих на меня были закрыты.

– А потом? – советник воспользовался тем, что она замолчала, переживая вновь посетившее её видение.

– Потом лава застыла, стало темно, и мне надо было успеть подняться, пока трещина не затянулась. Наверху было солнце, и оно не слепило меня.

– А потом?

– А потом я проснулась.

Советник некоторое время смотрел на неё, выстукивая пальцами по столешнице барабанную дробь. Ни вопросы, ни его затянувшееся молчание ничего хорошего не предвещали, и Лейла предположила, что, в лучшем случае, её теперь ожидает тщательная психиатрическая экспертиза. Что ж, сама виновата. Меньше надо было трепать языком, даже там, где, вроде бы, все свои.

– Что ж, ваша откровенность делает вам честь, – заявил советник, не меняя позы. – И часто с вами подобное случается?

– Случается…

– Насколько я понял из вашего послужного списка, подобные, не побоюсь этого слова, аномальные проявления никак не влияют на результаты вашей работы. За пять лет – ни одного серьёзного нарекания.

– Стараюсь.

– Я думаю, мне тоже надлежит обойтись без недомолвок. – Советник распрямил спину и сцепил пальцы в замок. – Никто не сомневается в вашей психической полноценности, никто не ставит под сомнение ваше служебное соответствие, и никто не подвергает сомнению вашу преданность народу, стране и Соборному строю. Я уполномочен сделать вам предложение, причём, должен заранее предупредить, отказ будет означать конец вашей карьере на любой государственной службе, согласие же может привести к совершенно непредсказуемым последствиям.

– Вы намекаете на то, что я должна рискнуть жизнью? – Лейла сделала вид, что разглядывает корешки книг. – Я и так постоянно рискую. Если надо, я согласна на всё. Тем более, как я поняла, выбора нет.

– Выбор есть всегда. – Советник усмехнулся, доставая из ящика стола увесистый том в переплёте с золотым тиснением – Нерукотворное Писание и Конституция Соборной Гардарики, объединённые одним переплётом. – Прежде чем я введу вас в курс дела, вам необходимо принести присягу и расписаться в акте о неразглашении.

– Однажды я уже присягала.

– Каждый очередной уровень секретности требует особой присяги. – Он извлёк из фолианта лист бумаги с коротким текстом в виньетке цветов государственного флага. – Прочтите это вслух, положив правую руку на Писание и Конституцию. Должен предупредить, что во время церемонии будет вестись видеозапись.

– Можно было и не предупреждать. – Она взяла листок, пробежала глазами по тексту и начала читать: – Я, Лейла Кунь, гражданка Соборной Гардарики, идентификационная карточка № 832/123667, прихожанка собора св. Мартына в г. Темрюк (приход № 36812), полномочный спецагент третьего ранга Секретной Службы Внутренней Стражи (табельный № 817/67), принимаю настоящую Присягу и торжественно…

Текст практически ничем не отличался от стандартного за исключением одного абзаца, который занимал скромное предпоследнее место: «За все свои действия, направленные на благо Великой Родины и Соборного строя, я несу личную ответственность перед Законом, Обществом и Единоверной Церковью. Ради выполнения возложенной на меня миссии я готов (а) пожертвовать жизнью, здоровьем и добрым именем».

Советник ткнул пальцем туда, где должна стоять подпись, Лейла расписалась, и невидимая ловушка захлопнулась. Собственно, можно было и не прибегать к подобным ухищрениям – просто канарейку пересадили из большой клетки в маленькую, пообещав ей усиленное питание как компенсацию за тесноту. Что поделаешь – чем выше мера ответственности, тем ниже степень свободы, которую может позволить себе гражданин, а госслужащий – в особенности. Одна из основ Соборного строя…

– Теперь я могу узнать, какого рода…

– Нет. Разумеется, нет, – поторопился с ответом советник. – Можете, но не теперь. Дело, знаете ли, не вполне обычное, и в курс вас будут вводить поэтапно. Так что ничему не удивляйтесь, хотя, я думаю, удивить вас трудно. Да, трудно… Впрочем, вам ещё предстоит пройти ряд тестов. Но лично я, знаете ли, не сомневаюсь… Кстати, не вспомните, что была за татуировка на руке у того рыбака, который имел неосторожность вам присниться? – Он явно пытался увести разговор в сторону.

– Вспомню, конечно, вспомню. Двуглавый орёл держит в когтях козла и волка, а под ними лозунг патриотического содержания.

– Какой?

– «Тот козёл и волк позорный, кто не любит строй Соборный!», – с удовольствием процитировала Лейла.

30 октября, 10 ч. 30 мин. Главный штаб Спецкорпуса

– Честно говоря, я до сих пор не могу поверить, что мы всё это обсуждаем всерьёз. – Егор Гусля, действительный тайный советник, полномочный куратор секретных служб от канцелярии Верховного Веча, обвёл тяжёлым взглядом собравшихся за круглым столом, и карандаш в его пальцах затрещал, готовый вот-вот переломиться. – Не знаю, как вам, а мне с подобной чертовщиной сталкиваться не приходилось. А вы, кстати, подумали, как Церковь отнесётся к этим затеям? Чернокнижием попахивает и ведовством, а это противоречит…

– Извините, голубчик, ничем это не попахивает, а как раз и есть ведовство, а может, и чернокнижие, – заметил генерал Ефим Сноп, командующий Спецкорпусом Тайной Канцелярии Посольского Приказа. – А Церковь наша Единоверная будет изо всех сил стараться на наши дела смотреть сквозь пальцы, потому как иерархи понимают, что любая угроза государству есть угроза Церкви, а проблемка у нас нарисовалась нешуточная.

– До сих пор, насколько я знаю, все проблемы вам удавалось решать обычными способами: шпионаж, политические убийства, подкуп, интервенция. – Тайный советник едва удержался от того, чтобы заговорщически подмигнуть.

– Да, разведка, ликвидация потенциально опасных политиков, материальное стимулирование, миротворческие операции – всё это достаточно эффективно в обычных условиях, когда нам понятно, чего добивается противник, и какими средствами он располагает. – Генерал говорил спокойно и неторопливо, как будто речь шла о мелких семейных неурядицах, которые завтра, скорее всего, будут забыты. – Но сейчас всё не так, сейчас всё гораздо серьёзнее. Сейчас мы должны хвататься за любую соломинку. Кстати, голубчик, вы думаете, я не беседовал на эту тему с иерархами Церкви? Ошибаетесь. Я говорил с несколькими постоянными членами Малого Собора, и знаете, что они мне сказали?

– Что?

– Они сказали: на всё воля Божья.

– Все?

– Большинство.

– А остальные?

– Остальные предпочли остаться в неведенье.

– Что ж, это меняет дело… – Казалось, тайный советник несколько успокоился. – И каковы последние новости?

– Есть основания полагать, что у нас несколько больше времени на подготовку, чем мы думали.

– Да?

– Но не стоит слишком обольщаться. Такие вещи сами собой не рассасываются, уж поверьте моему опыту.

– Генерал, я бы вас попросил не говорить загадками. Вы ведь не оракул какой-нибудь.

– Хорошо, хорошо… – Командующий Спецкорпусом бросил взгляд на карту Гардарики и сопредельных государств, занимающую всю стену напротив окна, выходящего на просторный внутренний двор. – Уже неделю в известном нам секторе не наблюдается никаких аномальных явлений, но, скорее всего, это вызвано активизацией повстанческих отрядов в провинции Шао-Лю. Эта проблема у империи – как кость в горле, и, пока восстание не будет подавлено, они не сунутся ни к нам, ни в Шри-Лагаш. Но, повторяю, не следует обольщаться. Если наши предположения верны, через несколько недель в Шао-Лю останутся лишь вымершие города, выжженные посевы и горы трупов. Но там будет всего лишь полигон, на котором империя испытает своё новое оружие. По нашим расчётам, пройдёт два, от силы три месяца, и хунны начнут радикально решать проблему перенаселения за счёт отторжения прилегающих территорий.

– Честно говоря, сегодня вы меня напугали больше, чем в прошлый раз.

– Даже если я в чём-то ошибаюсь, нам необходимо перестраховаться. Но, скорее всего, я прав. В истории, правда, довольно давней, уже случались подобные прецеденты. Например, накануне хуннского вторжения 16 312 года. Всё предшествовавшее десятилетие Гардарику донимали пожары, наводнения, ураганы, неурожаи, мор, а Новаград был разрушен землетрясением почти до основания, только собор святого Саввы-морехода чудом уцелел. Представляете, советник, ни до этого, ни после в этих местах не было зафиксировано никакой сейсмической активности. Её и быть здесь не может. И только Седьмица Волхвов смогла тогда решить проблему.

– Какие ещё семь волхвов? В официальном курсе Истории Отечества, насколько мне известно, об этом…

– Правильно – ни слова. Конечно, разве можно допустить распространение слухов и домыслов о том, что Соборную Гардарику однажды спасли язычники. Но в архивах Тайной Канцелярии сохранились подлинные документы тех времён. Кстати, не утрачены и подлинные предметы, которыми те волхвы пользовались.

– Ну, это ещё ни о чём не говорит. В моей канцелярии, например, недавно одна служащая пыталась достать для племянника справку о том, что он инвалидность заработал, находясь при исполнении задания Секретной Службы Внутренней Стражи. На самом-то деле он с перепою полез с трамваем обниматься. Если бы не доглядели, было бы у Великой Родины одним персональным пенсионером больше. Так что документы документами, а проверять надо всё.

– Мы, знаете ли, не впопыхах за это дело взялись. – Генерал сделал слегка обиженное лицо, опустил подбородок, прикрыв бородой верхние ряды орденских планок. – Подобная ситуация уже четыреста пятьдесят шесть лет назад вписана в «Реестр козней и напастей, коим Тайной Канцелярии должно преграды чинить», так что отчасти мы были готовы. У нас, в Спецкорпусе, есть даже соответствующее подразделение.

– Так отчего же такая суматоха?

– А потому, мил человек, что сейчас нужна всеобщая мобилизация. Нам сейчас надо всех собрать – и колдунов, и гадалок, и ворожей, и знахарей, и ясновидцев, и психов, и шарлатанов. Всех собрать, через мелкое сито просеять, а уж потом видно будет, сложится у нас Седьмица или придётся, пока не поздно, скинуть на Нанкин мегатонн, этак, с десяток.

– Сколько у вас кандидатур?

– Пока первичный отсев прошло около трёхсот. Но ведь мало того, чтобы они и впрямь что-то могли. Они, все семеро, должны стать друг другу как родные, и чтоб без слов друг друга понимали, и чтоб доверяли каждому больше, чем себе. Чтобы все, как один, Родину любили, как положено. Чтобы возникла реальная вероятность собрать такую команду, кандидатов нужно впятеро больше. Потому прошу вас, голубчик, вы уж надавите на Внутреннюю Стражу и армейское командование – пусть не чинят препятствий. Одно дело делаем, в конце-то концов.

– Вы и так получаете всех, кого пожелаете.

– Не совсем, не совсем… Был запрос на заключённых, ссыльных и временно поражённых в гражданских правах – в количестве тридцати шести человек, так в Исправительном Комитете даже официальный ответ дать не удосужились.

– Стоит ли вообще привлекать к этому делу лиц заведомо неблагонадёжных?

– Многие из них за то и сидят, что должны будут делать у нас.

– Ничего не обещаю. – Советник сделал непробиваемо-официальное лицо. – Но на всякий случай представьте мне список лиц, которые вам наиболее желательны.

– Могу прямо сейчас. – Генерал достал из верхнего ящика стола лист гербовой бумаги.

– Ну, хорошо, – советник пробежался глазами по списку, – девять – это не тридцать шесть. Только, например, очень сомневаюсь в номере семь, «Маргарита Ручеёк, 31 года, незаконное предпринимательство, злостное нарушение общественного порядка, хищение государственного и частного имущества, оскорбление представителей властей при исполнении, аморальное поведение, святотатство третьей степени…»

– А вы знаете, голубчик, в чём состояло вменяемое ей нарушение общественного порядка? Знаю, что не знаете. В полёте на помеле в районе станции Репище Славнинского уезда. Факт, подтверждённый ста восемнадцатью свидетелями. Такие кадры, знаете ли, в нашей ситуации на вес золота.

– Тьфу! – Советник едва не скомкал список. – Нечисти нам ещё не хватало…

31 октября, 6 ч. 00 мин. Учебный центр Школы Верного Пути близ города Фэй, Империя Хунну

– Встань, Яо Вай. – Голос, пришедший извне, вторгся в дремлющее сознание, продолжавшее плыть средь сладких грёз, как лодка по озерной глади, усеянной молчаливыми кувшинками. – Поднимись, Яо Вай, и открой глаза.

Тёплый влажный ветер качнул заросли молодого бамбука, погнал в сторону лазурных вод золотые лепестки хризантем, всколыхнул рой серебряных колокольчиков и растаял в их переливах. Лишь душа, насладившаяся покоем и чистотой, способна без трепета и страха вернуться в мир, скованный льдом неизбежности. Лишь душа, видящая сквозь тлен бытия грядущие покой и чистоту, может переждать страдания плоти.

– Встань, Яо Вай.

Ещё есть время. Лишь повторивший трижды не терпит возражений, так пусть трижды и повторит. Ещё не смолк звон колокольчиков, и не все лепестки хризантем смешались с трепетом лазурных волн. Пусть повторит трижды.

– Встань, Яо Вай.

– Да, господин. – Тень сна притаилась где-то на окраине сознания, но теперь её можно не замечать. Дух бодр, голова ясна, жизнь прекрасна, поскольку посвящена служению. – Я внимаю тебе, господин.

Наставник Чао Ши, дай-ван, почётный тысячник хун-баторов, смотрел на его без гнева, жалости и сочувствия – как на равного. Да, все, кто служит Солнцу Поднебесной, равны между собой, если с честью делают то, что им надлежит.

– Назови, Яо Вай, три причины для смерти.

– Чьей смерти, господин?

– Твоей.

– Если этого требует мой долг, я умру. Если я не выполню свой долг, я умру. Если старческая немочь не позволит мне выполнять мой долг, я умру.

– Назови три причины для жизни?

– Чьей жизни, господин?

– Твоей.

– Служение, служение и служение. Поднебесная есть средоточие мировой гармонии, Солнце Поднебесной – Истинный Свет, высшее счастье – быть пылью под его стопами.

Мало сказать – надо прочувствовать каждое слово. Произнося «служение», чувствуешь себя осью крохотной, но очень важной шестерни в утробе бесконечно огромного механизма, который даёт движение всему сущему на Земле и небесным сферам. Произнося «Поднебесная», ощущаешь, как за границами империи трепещут бессчётные орды варваров, отягощённых низменными страстями, не пытающихся вникнуть в суть красоты и каноны истинного величия, не хранящих даже те дикие традиции, что пытались оставить им предки.

– Следуй за мной, Яо Вай. Я приглашаю тебя разделить со мной созерцание сегодняшнего рассвета.

– Благодарю, господин.

Краткий утренний экзамен следует за каждым пробуждением. Приходят разные наставники, и порой вопросы бывают не столь просты, как сегодня.

До рассвета осталось не меньше полутора часов – достаточно времени, чтобы неторопливо пройти садом камней, подняться на один из окрестных холмов, откуда открывается долина Айлу, над которой солнечным днём вдали, над поволокой синеватой дымки, возвышаются белоснежные пики Тянь-Ти и Тянь-Ши. Там, над Вечным Домом Просветлённых, поднимается небесное отражение Солнца Поднебесной, словно алый зрачок земной Неизбежности, милостивой ко всему совершенному и безжалостной ко всему, что порождает хаос и отчаянье, ко всему, что выпадает из стройной картины мировой гармонии.

Наставник идёт впереди, устремив взор к невидимой линии горизонта. Сегодня солнце будет подниматься из клубящихся облаков, и даже если зрачок Неизбежности не откроется, это не станет препятствием созерцанию. Для чистого взора облака не станут преградой.

Наставник вошёл в беседку и опустился на одну из циновок, постеленных на тисовый пол. Наверное, не лучшее место для созерцания, но дай-вану, конечно, видней. Всё зависит от цели. Умей вникать в суть вещей, которые видны, и тех, что недоступны зрению… Даже если небесное отражение Солнца Поднебесной решит сегодня не всходить, достаточно просто знать, что оно есть, что оно не погасло, что оно будет светить вечно.

Яо Вай занял циновку по левую руку от наставника. Если дай-ван решил сегодня далеко не ходить, значит, оставшееся до рассвета время будет посвящено учению. Главное – не задавать вопросов и принимать всё сказанное как данность. Только потом, через дни, месяцы, годы, вопросы созреют, если осмысление не сложится в узор, лишённый изъянов. Если, конечно, эта жизнь продлится достаточно долго…

– Есть кратчайший путь к совершенной гармонии. – Дай-ван говорил, не отрывая взгляда от невысокой живой изгороди, на которую должен был выкатиться солнечный диск. – Империя создавалась, распадалась, вновь сливалась воедино, а народ хунну оставался. Все народы, что начали вместе с нашими предками путь земного бытия, уже исчезли, растворились друг в друге, их поглотил кровавый океан и вечное пламя, память о них тоже канула в небытие, а мы остались и переживём всех варваров, гордящихся своей нынешней мощью. И всё потому, что мы нашли путь к совершенной гармонии и ни разу не свернули с него, с тех пор как доблесть народа Ху слилась с мудростью народа Ни. И суть этого пути такова: не стоит искать совершенства в мешанине страстей и сомнений, не стоит пытаться понять чужака, не стоит стремиться к тому, чего никогда не было, – всё это ведёт к забвению самих себя. И вот, мы построили города и заводы, мы делаем танки, ракеты, стальные лодки и стальных птиц, но мы не стали сильнее смертных народов. Мы пошли тем путём, от которого однажды отказались, и теперь никому не внушаем трепета – ни белым людям Гардарики, ни коричневым людям Шри-Лагаша, ни чёрным людям Южной Ливии, ни заносчивым людям Северной Лемуриды. Раньше, когда каждый хунн был когтем дракона, мы были сильнее, чем сейчас, и все прочие народы выжили лишь потому, что наши предки не считали их достойными своего внимания. Наши воины несли меч в чужие земли, как землепашец несёт свой серп на рисовое поле, лишь затем, чтобы собрать урожай. Теперь нам надлежит вернуть себе былое величие. Кратчайший путь к гармонии – вера и верность. Не надо искать истин тому, у кого есть Солнце Поднебесной, не стоит обременять себя сомнениями тому, кто видит его свет…

Зачем наставник говорит всё это? Зачем повторять то, что впитано с молоком матери каждым жителем Поднебесной? Где он, сокровенный смысл сказанного, который указывает направление пути к высшему совершенству? Если не пришло понимание, значит урок не усвоен, значит случилась остановка в пути. Нельзя спешить, но и останавливаться нельзя.

– …и сейчас мы вновь обретаем тот источник, что когда-то сделал нас твёрже камня, неуловимее воды, выше облаков, изменчивей тумана. Средоточие Сил – Дракон. Две мощных лапы – опоры в двух мирах, два крыла – мощь, проникающая сквозь пространство, хвост, уходящий в прошлое, – мудрость, голова – воля, нефритовый стержень – бессмертие. Вас семеро, и это всесокрушающая сила, но лишь до тех пор, пока не появится другой Дракон – за пределами Поднебесной.

Разве возможно такое? Разве варварам может быть доступны силы, память о которых веками хранили мудрецы Тао-Линя, терпеливо дожидаясь часа, когда их знание станет вновь угодно Солнцу Поднебесной?

– Не только возможно… – Дай-ван словно прочёл его мысли. – Северные варвары стоят на пороге обретения Сил Дракона, но это не посеет в наших сердцах ни страха, ни сомнений. Даже если они пойдут до конца путём Дракона, он приведёт их в пустоту, поскольку у них нет Солнца, нет высшей воли. У них будет Дракон, но некому будет взнуздать его, и всё кончится тем, что голова отгрызёт хвост и хаос вырвется на волю. В этом таится опасность, но она в равной степени угрожает и нам, и нашим врагам.

Небо на востоке порозовело, а с севера, со дна глубокой лощины донёсся приглушённый расстоянием рокот моторов и металлический лязг. Танковая бригада народного ополчения города Фэй направлялась в строну полигона на утренние стрельбы.

– Нам нужен второй Дракон, Яо Вай. Он нужен нам не для того, чтобы победить в будущих битвах, но затем, чтобы усмирить грядущий хаос. Ты станешь его головой, Яо Вай.

– А как же…

– На твоё место придёт другой. Лапы Дракона легко прирастают к туловищу.

– Пусть решит Мо Джучи. – Яо Вай принял волю наставника с гордостью и трепетом, но назначать Лапу Дракона в обход Головы было бы неправильно.

– Ты прав, Яо Вай: у двух Драконов, лежащих у подножья Трона Поднебесной, не должно быть причин даже для тени недовольства друг другом. Я знал, что ты так ответишь.

Последнее слово, сказанное дай-ваном, совпало с появлением края солнечного диска над трепетной листвой, и Яо Вай понял, что место для созерцания рассвета было выбрано исключительно в расчёте на то, чтобы первый луч успел как раз к завершению разговора.

Свидетельство первое
Божественному цезарю, отцу народа, верховному понтифику, принцепсу сената, Зенобию Юнию Креспу от Кая Морци, дважды консула, трижды военного трибуна, бывшего прокуратора провинции Иверия.
9-го дня месяца Блаженного Аврелия, года 1199 от основания Вечного Города.

Мой Повелитель! Сегодня на рассвете перед силой твоего оружия наконец-то пали стены Гольдбурга, которые до сей поры казались неприступными. Плебс может ликовать, но время триумфа ещё не наступило.

Мой Повелитель! Здесь, в северных лесах, населённых варварами, и шагу нельзя ступить, чтобы не вляпаться в какую-нибудь дрянь, и треть всех потерь мои легионы понесли задолго до начала осады. Не только болота, отравленные дротики, пущенные из темноты, костяные кинжалы, жалившие любого, кто отходил от лагеря за ближайшие кустики по малой нужде, стали причиной гибели шести тысяч солдат, прославивших себя на полях сражений в Ливии, Галлии и Ахайе.

Плебс может ликовать, но этим приживалам Вечного Города лучше не знать, какой угрозы нам удалось избежать ценой восемнадцати тысяч семисот двадцати одной жизни. Да, в именно столько лучших сынов Ромы останутся навсегда в землях альманов, вандалов и ламбардов, но и эти жертвы будут напрасны, если мы незамедлительно не истребим здешних варваров поголовно, не щадя никого, поскольку единственное семя, оставшееся в земле, может породить полчища ядовитых всходов.

Нам повезло – мы успели вовремя. Если бы, как настаивал консул Понтий Гальба, мы отложили этот поход на год, чтобы дождаться возвращения легионов из Согда, сейчас дымились бы не руины Гольдбурга, а крысы пировали бы на пепелище Ромы. Пусть эти слова прозвучат кощунственно, но это правда. Дикари ждали только благоприятного расположения небесных светил, чтобы обрушить на Вечный город пламя Тартара, от которого не было бы спасения никому.

Мой Повелитель! Я уверен, что прекрасная вольноотпущенница Стайя Квинта, которая наверняка сидит на твоих коленях, заметила сейчас усмешку на твоих божественных устах. Ты, конечно, полагаешь, что Гай Морци просто набивает себе цену, пытаясь представить мелкую вылазку в земли варваров как великую победу. Смею заверить, что это не так. Я не прошу ничего для себя – у меня и так всего в достатке. Мне вполне хватает той славы, которая у меня есть, и уж тем более – того богатства, которым я располагаю. Хвастаться мне пока особо-то и нечем – победа ещё не одержана, сделан лишь первый шаг к её достижению.

Оставшиеся в живых вожди альманов, даже вися на дыбе, угрожали гибелью не только мне, но и моим легионам, и всем народам, которых когда-либо выступали на стороне Ромы. У меня есть все основания верить в то, что их угрозы – не пустой звук. Пока мы шли к Гольдбургу, накануне расчищенные просеки вдруг превращались в трясину, поглощая солдат целыми когортами, с ясного неба падали молнии, и люди горели, словно соломенные чучела, а лошади ахайской конницы обезумели, когда мы были уже на подходе к вражеской цитадели. Три тысячи безмозглых тварей, сбросив с себя всадников и затоптав половину из них, лавиной обрушились на укреплённый лагерь шестого легиона, и только слаженность действий центурионов помогла избежать катастрофических потерь.

Слава Фортуне, за неделю до назначенного мной дня штурма к нам явился перебежчик, который назвался Амальриком, жрецом варварских божеств Водана, Донара и Фрейи. Его грызла обида за то, что он не был принят в так называемый Зибенкрафт, некую команду, состоящую из семи магистров, для которых нет ничего невозможного, которые, по его словам, объединив силы, могут предстать перед миром всесокрушающим чудовищем.

Тогда я тоже лишь усмехнулся в ответ, тем более что меня в шатре ожидала славная трапеза и юная рабыня из Дакии. Но жрец, прежде чем его схватили два центуриона, исчез, чтобы через секунду появиться у меня за спиной с огненным кинжалом в руке. Он приставил к моему горлу холодное пламя и потребовал, чтобы я немедленно начинал штурм, пока из земель вандалов не прибыли два последних магистра, пока все Семь Жезлов не обрели хозяев.

Мой повелитель, не подумай, что я наложил в штаны, но что-то заставило меня ему поверить. Я вспомнил всё, что происходило с нами на марше, меня поразило то, как Амальрик оказался за моей спиной, меня восхитило холодное пламя кинжала, и, главное, я знал, на что может толкнуть человека, особенно варвара, зависть и ненависть к соплеменникам, которые его унизили.

Я молчал. Я медлил с ответом, поскольку патрицию Ромы не пристало поддаваться на угрозы и показывать свой страх. Варвар, кажется, понял причину моего молчания. Он раскрыл ладонь, и оказалось, что в его руке ничего нет, зато у одного из центурионов, охранявших вход в шатёр, оказалось разорвано горло, как будто невидимый дикий зверь вцепился в него своими клыками.

Мой Повелитель! Ты прекрасно знаешь, что я не верю во всякие бредни про чудовищ и колдунов, а в прошлом году мы с тобой вместе от души хохотали над предсказаниями Эрдосского оракула, но то, что произошло дальше, я видел собственными глазами и могу присягнуть перед ликом Громовержца, что всё это правда до последнего слова.

Второй центурион превратился в осла, только уши у него торчали вниз, потому что их защемило шлемом. Осёл, как собака, начал кидаться на чародея, но мертвец с разорванным горлом, схватил обезумевшее животное за шею и оттащил его в сторону. Потом земляной пол подо мной покрылся трещинами, и оттуда начали выползать огнедышащие змеи. Они неторопливо подползали к моим сандалиям, как будто знали, что я – их законная добыча и никуда от них не денусь.

Когда я очнулся, рядом с моей походной кроватью стоял Амальрик, а оба центуриона, живые, но бледные, как двухдневные утопленники, топтались за его спиной. Проклятый колдун, как ни в чём не бывало, объяснял, что всё увиденное мной – всего лишь иллюзия, но когда Зибенкрафт соберётся в Гольдбурге, на следующий же день начнутся дела куда страшнее тех, что он мне показал, и всё это будет на самом деле. Так что я должен нынче же ночью взять город, если не хочу, чтобы мои легионы превратились в кровавое месиво.

Я бы непременно приказал доставить этого варвара в Рому для более обстоятельных разговоров, но он сам всё испортил, намекнув на то, что за его услугу неплохо бы и заплатить хотя бы тысяч десять золотых сестерций. Предательство из мести я вполне мог бы ему простить, но предающий за деньги – хуже падали. Я выхватил кинжал, который ты изволил мне подарить во время славной пирушки в термах Магнеция, и вспорол варвару брюшину, пока тот нёс какую-то чушь о семи полюсах силы.

Искренне убеждён в том, что могущество Ромы состоит в мудрости цезаря, верности сената и народа, в доблести легионеров и богатстве знати. Все эти варварские штучки нам совершенно ни к чему.

Сегодня на рассвете Гольдбург взят приступом, и сейчас, диктуя писарю это послание, я созерцаю пламя, пожирающее эту варварскую цитадель. Первым делом мы перебили всех колдунов, жрецов, гадателей и знахарей, так что угроза, нависшая над Вечным Городом, временно отступила.

Но нам нельзя останавливаться. Пока здешние племена не будут поголовно истреблены, никто не может гарантировать, что среди этих дикарей не отыщутся семеро, которые смогут создать новый Зибенкрафт. Надо спешить. После уничтожения альманов мы двинемся дальше на север, а сюда следует направить несколько сот вспомогательных отрядов. Я думаю, среди твоих подданных, свободных и полноправных граждан великой Ромы, найдётся немало отребья, жаждущего попить кровушки на дармовщину.

Теперь о приятном: прежде чем подпалить то, что осталось от варварской твердыни, мои легионеры сложили перед моим шатром не менее сотни талантов золота – всё, что не успели попрятать по своим баулам. Половину добычи, как мы и договаривались, я отправляю двумя обозами в Рому для пополнения казны Принципата, остальное оставляю на нужды армии. Кстати, все расходы на содержание вспомогательных отрядов я также беру на себя.


Глава 2

Чтобы понять ценность благоразумия, порой необходимо совершить множество необдуманных поступков. Но не стоит забывать о том, что многие общепринятые нормы были когда-то безумными идеями.

Никола из Берда. «Парадоксальная этика», 2621 год от основания Ромы

2 ноября, 21 ч. 10 мин.

Исследовательская база Спецкорпуса близ посёлка Гремиха

В Некотором царстве, в Некотором государстве жила-была Тайная Канцелярия Посольского Приказа. И были при ней, на страх врагам, краткие курсы чародеев и ясновидцев…

Каждый день кого-то отсеивают и изолируют в посёлке за двойной изгородью из колючей проволоки. Отсюда, с двадцать шестого этажа сверкающей башни из стекла и бетона, его прекрасно видно: длинные бревенчатые бараки, асфальтовые дорожки, тополя с остриженными кронами, караульные вышки с прожекторами, несколько катеров, патрулирующих прибрежные воды… Всё правильно – секретность есть секретность, и всякий, кто, пусть не по своей воле, сунул нос в дела, столь значимые для страны, должен быть временно изолирован.

Жаловаться, в общем-то, не на что – и питание не хуже, чем в ресторане, и компания интересная подбирается, и комнату отдельную выделили – с видом на холодный серый океан и выходом в зимний сад. Вот уже третий день, как за окном один и тот же пейзаж, а сны, из-за которых пришлось сюда угодить, не являлись ни разу. Здесь вообще спится неважно – то ли дурные предчувствия донимают, то ли кровать не на том месте стоит.

Впрочем, добиться нужного эффекта – задача преподавательского состава, и кто знает – может быть, планом боевой и политической подготовки предусмотрено как раз отсутствие каких бы то и было сновидений. Пока дальше теории дело не пошло – по две лекции в день об истории вопроса. Оказывается, славные предки не только мечами махали и палили леса на пути у неприятеля. Оказывается, ромейское нашествие 16 512 года было отражено не только дружинами Таврийских боляр и гарнизонами Припонтийских монастырей. Оказывается, тогда здорово потрудился отдельный ударный батальон волхвов, сосланных за непокорство на южные рубежи Гардарики. Только мор и сам по себе мог проредить ромейские легионы – им и помыться-то негде было. Чтобы степь выжечь под ногами у неприятеля, никакой ворожбы не требуется. Так… А вот со скепсисом следует бороться. Чтобы что-то мочь, надо ощутить в себе Силу, а для этого нужно в неё, как минимум, верить. Только похоже, что господа профессора, призванные сюда из столичных университетов, и сами сомневаются в том, что говорят. Огня во взорах не хватает, а один даже слегка заикаться начинает, когда речь заходит о мистических подробностях, – верный признак, что врёт в соответствии с приказом вышестоящего начальства. Только спецагента с пятилетним стажем не проведёшь. Распознавать, когда человек говорит правду, а когда наоборот – один из главных навыков, необходимых при агентурной работы. Никакого ясновиденья…

Досада оттого, что последнее задание было сорвано, становилась всё сильнее, поскольку пребывание в этом закрытом заведении с каждым днём казалось всё более бессмысленным. Наверное, какой-то высокий чин в Посольском Приказе ляпнул где-нибудь, не подумав, что неплохо бы нам обучить своих магов и чародеев на страх врагам, а добросовестные подчинённые бросились исполнять, поскольку иных дел у них в тот момент не нашлось.

Лейла льёт лиловый ливень, след лазурный оставляет, слабым пламенем пылает, белым облаком плывёт… Итак, ещё один день позади – те же две лекции по два часа, тренажёрный зал, сауна, бассейн, контрастный душ. Всё почти как в режимном санатории «Бобрики» – та же самая зелёная тоска, которую принято считать отдыхом. Чтобы чувствовать себя хорошо, нужно что-то бодрящее кровь, например – постоянное ощущение опасности, которое стало настолько привычным, что замечаешь скорее его отсутствие. Похоже, и сокурсников уже начало доставать однообразное течение дней, тем более что некоторые здесь не три дня, а значительно дольше. В группе двенадцать человек – два уголовника, трое гражданских служащих, работяга от станка, пахарь от сохи, топ-модель на излёте карьеры, старуха-знахарка, генеральская вдовушка средних лет и юная шалава, которую выперли из выпускного класса гимназии за «неподобающее поведение». Общение с прочими ограничено встречами в столовой и на лекциях. Кто-то из них исчезает, причём иногда новички, появившиеся на завтраке, на обед уже не приходят.

Три дня назад, когда она покинула кабинет государственного советника второго ранга, было ощущение причастности к чему-то важному, загадочному, волнующему, хотелось поторопить события, и казалось, что вертолёт, доставляющий сюда очередную партию кандидатов в курсанты, летит со скоростью черепахи, а пространство, покрытое густыми зарослями лиственницы, никогда не кончится. Лучше бы и не кончалось…

Теперь надо было решить проблему: чему посвятить остаток вечера перед сном. В углу стоит телевизор, на книжной полке парадным строем сверкает дюжины три книжных корешков – преимущественно монографии по истории Отечества, телефон – исключительно для внутренней связи, можно кофе заказать или пару бутербродов с икоркой…

Лейла провела пальцем по книжным корешкам, и взгляд её становился на самом потёртом из них – Жю де Овре, «Магия древних галлов». На форзаце обнаружился синий штамп, гласящий, что «данная книга не рекомендована Малым Собором для публичного распространения», и печать, заверяющая подпись какого-то чиновника из Цензурного Комитета. Что ж, выбор можно было считать удачным, уже потому что вряд ли где-либо ещё удалось бы безнаказанно заглянуть в запрещённую литературу.

Она включила светильник, висящий в изголовье кровати, легла поверх покрывала и раскрыла книгу наугад.

«Дион из Архосса предполагал, что существует бессчётное множество миров, невидимых для наших глаз, недоступных нашему слуху, но пребывающих в том же пространстве, что и мы. Поскольку Промысел Творца не имеет предела, каждому из них Господь дал свои законы. Порой миры соприкасаются и снова расходятся, но ничто не проходит бесследно. Обыденность одного мира становится магией другого, и силы, не поддающиеся объяснению, обретают новых хозяев. Так ли это – нам не дано знать наверняка. Возможно, это была просто попытка дать объяснение необъяснимому, но не исключено, что древнему ахайскому философу было открыто нечто неведомое нам.

Не секрет, что среди прочих были и есть люди, надёленные способностью проникать за пределы нашего мира, черпая силы из иных сфер, люди, чей взор способен устремиться и в прошлое, и в будущее. Для одних это – дар, для других – наказание, для третьих – плод долгих трудов. За тысячелетия истории человечества мудрецы и везунчики нередко находили ключи от дверей, за которыми скрываются иные измерения или непостижимые нам силы. Законам природы, как и всяким иным правилам, свойственны исключения, и, вероятно, это было заложено в изначальный Замысел.

После Третьей Галльской войны на всей территории Ромейской Империи при епископатах провинций были созданы миссии Священного Дознания, которые вплотную занялись искоренением магии, ясновиденья и ведовства, поскольку решением Собора в Равенни все перечисленные явления были признаны кознями Нечистого. За три с половиной столетия трибуналами Священного Дознания к смерти было приговорено более 188 000 человек, либо не признавших своей вины, либо отказавшихся от покаяния. Едва ли можно отрицать, что в те времена было немало поборников и адептов так называемых Чёрных Культов, творивших реальное Зло, совершавших кровавые ритуалы, культивировавших распущенность и жестокость. Но всё-таки автор склонен считать справедливыми слова Симона дю Голли, старшины Цеха Магов вольного города Монбар, сказанные им на дыбе и зафиксированные в протоколе допроса: «Никто не вправе судить меня за то, что я пытался понять сущность бытия и пользовался силами, которые открыл в себе и вовне себя. Если бы Господь желал уберечь нас от прикосновения к Тайным Знаниям, Он сделал бы это без труда. В Его власти сделать так, чтобы Силы были недоступны никому из смертных. Испытание, которое Он нам послал, состоит не в том, прикоснёмся ли мы к открывшимся нам Силам, а в том, зачем и ради чего мы будем их использовать…»

Раздался осторожный стук в дверь. Лейла отложила книгу и села на кровати. Кого ещё несёт на ночь глядя? Наставники обычно в неурочное время не беспокоили, из сокурсников едва ли кто-то мог решиться на столь поздний визит, а уборщик обычно заходил с утра…

– Кто там?

– Я извиняюсь… – Дверь слегка приоткрылась. – Лейла… Сестра… Можно войти?

Теперь всё было ясно. За дверью стоял Маркел Сорока, трижды судимый за квартирные кражи и дважды – за мошенничество, проходивший по делу двухлетней давности как отец Зосима, предстоятель Катакомбной Церкви Свидетелей Чуда Господня, секты, заманивавшей в свои ряды отпрысков состоятельных семейств с целью личной наживы. Лейла почти полгода посещала службы, старательно, со слезами умиления на глазах, пела «духовные гимны», больше похожие попсовые шлягеры, делала необходимые взносы, а когда приходилось лобызать руку «предстоятелю», ей казалось, что ведьмы на шабаше испытывают не больше радости, целуя под хвост Хозяина. Но работа есть работа, и порой ради дела приходилось идти и на большие жертвы. Кстати, возможно, до «преподобного отца Зосимы» так и не дошло, что Лейла была внедрённым агентом, может быть, он до сих пор считает её одной из своих бывших прихожанок.

– Заходите. – Она запахнула халат из хуннского шёлка и повернула регулятор светильника до упора, так, чтобы свет добрался до дальнего угла комнаты.

– Сестра моя, дочь моя… – Он двинулся к ней, распахнув объятия, но, заметив, что она не поднялась ему навстречу, замер на полдороги. – Ну разве не чудо, что мы встретились здесь? Разве не чудо…

– Маркел! – Лейла решила сразу внести ясность в ситуацию. – Насколько я слышала, органы дознания уже убедили вас в том, что вы – жулик и проходимец. Может быть, не стоит начинать всё сначала?

– Не стоит, Лейлочка, конечно, не стоит. – Маркел сосредоточенно провёл ладонью по лысине. – Я, собственно, и пришёл поблагодарить за твои старания. Если б не слаженная работа наших славных органов, я так и пребывал бы в своих заблуждениях, утопал бы во лжи, низменных страстях и корыстных побуждениях.

– Во-первых, я не на работе, а во-вторых – не ваша прихожанка, так что не надо фамильярничать, – остудила его Лейла. – Говорите, зачем пришли, и выметайтесь. Я занята.

– Простите, простите… Ну, зачем же так… Я, в самом деле, искренне раскаялся и теперь, как видите, служу обществу. Стараюсь служить… Просто, знаете ли, я здесь уже неделю и, при всей своей коммуникабельности, никак не могу наладить ни с кем приятельских отношений. А это, как я понял, один из критериев последующего отбора. Я, знаете ли, заинтересован более, чем кто либо ещё… Я уже немолод, знаете ли… Пятьдесят пять скоро… Если меня признают годным для выполнения миссии, обещали и все судимости снять, и обеспечить жильём, и в гражданских правах восстановить, приличную пенсию, опять же… Если захочу, обещали с трудоустройством помочь. Давно, знаете ли, мечтаю стать завхозом или управдомом… Вернуть желаю уважение. Да.

– А я здесь при чём?

– Вам, я вижу, тоже здесь слегка не по себе. Скучновато вам здесь. Не того ждали. Не того… – Маркел старательно изображал сочувствие, и Лейла, справедливости ради, отметила, что в актёрских способностях ему трудно отказать. – Я, знаете ли, тоже пока не вполне понял, в чём суть программы и какова её цель. Хочется порой проявить инициативу. Да… Я краем уха слышал, что это здесь тоже поощряется. Но один, знаете ли, не могу решиться…

Бывший аферист явно собирался втянуть её в какую-то авантюру. Неймётся старому жулику, ох, неймётся…

– Даже связанный по рукам и ногам, он думал об одном: что бы здесь стибрить, – процитировала Лейла фразу из недавно прочитанной книги. – Уходите, Маркел. Мне пора спать.

– Не смею мешать, не смею… – Маркел начал медленно пятиться к двери. – Я только хотел сказать… Я сделал некоторые выводы. Хотелось бы поделиться.

– Завтра. Всё завтра.

– Днём нас никто наедине не оставит, а я бы не хотел, чтобы меня услышал кто попало. Мы же в некотором роде свои люди…

– Предупреждаю: у меня неплохая подготовка по рукопашному бою, и моих дамских сил вполне хватит, чтобы превратить вас в бесформенный мешок с костями.

– Здесь хранятся древние артефакты. Я знаю – где. – Он был уже почти у выхода. – Представляете, Лейла, здесь находится Жезл Младигора, Кубок Бража, Свирель Пана, Трубка Хой-Маллая…

– Мне это неинтересно.

– Неправда! У вас, Лейла, пытливый ум, и вам не может быть это неинтересно. Здесь ещё Кольцо Сигурда, Посох Хорива, Лира Бояна.

– Прекратите нести чушь. Всё это в Палате Древностей в Новаграде, я сама видела.

– Нет, Лейла, там копии, я точно знаю…

Мягкая тапочка с несвойственным ей грохотом ударила в дверь, за которой скрылся старый жулик, так и не успев договорить. Впрочем, ему ещё хватило наглости быстренько заглянуть в комнату и пожелать Лейле спокойной ночи.

2 ноября, 10 ч. 22 мин. Главный штаб Спецкорпуса

– Майор, вас прикомандировали к нашему подразделению вовсе не затем, чтобы вы нам байки травили, а для дела. Даю вам ещё сутки, и чтоб подробный отчёт о мобилизации йокских шаманов был готов, а сами шаманы через три дня должны быть здесь. – Дина Кедрач, полковник Спецкропуса Тайной Канцелярии Посольского Приказа, в прошлом году назначенная начальником сектора по противодействию аномальным явлениям и потусторонним факторам, была рассержена не на шутку, причём преимущественно на себя. Матвей Сохатый, недавно произведённый в майоры, до сих пор казался ей сотрудником исполнительным, инициативным и достойным всяческого доверия. Но теперь он почему-то настойчиво игнорировал прямой приказ, упорно не принимал никаких действий, направленных на его выполнение, и при этом всю прошедшую неделю заверял, что ситуация находится под полным контролем и беспокоиться не о чем.

– Отчёт готов, – неожиданно доложил майор, извлекая из-под мышки чёрную кожаную папку. – Разрешите вручить?

– Нет, лучше на словах и коротко. – Дина несколько опешила от неожиданного ответа.

– Здесь изложены все аргументы в пользу, во-первых, очевидной ущербности и вредоносности данного приказа, а во-вторых, излагаются все известные мне причины невозможности его выполнения.

– Так… – Теперь оставалось только два выхода: либо немедленно предложить майору выйти в отставку, либо устроить ему перевод куда-нибудь на Трубные острова, начальником точки радио-слежения, не оставив никакой надежды до пенсии вернуться на материк. – Знаете, что за такое бывает?

– Думаю, если мне удастся убедить вас в своей правоте, дело дальнейшего хода не получит.

– И?

– Пытаясь решить одну проблему, не следует создавать себе другие. – Майор почесал нос, попутно прикрывая то ли зевок, то ли вздох облегчения. Разговор продолжался, и это давало ему шанс что-то доказать. – Вы же знаете, я девять лет служил в Славнинском управлении. Половину шаманов уезда знаю лично, и, уж поверьте, никто из них не поймёт, зачем нужно ехать за тридевять земель, если дух волен летать где угодно. К тому же у шаманов есть неписаное правило – за пределами родного становища не камлать. Да и толку всё равно не будет, потому как вся шаманская магия и всё ясновиденье исходит не от самого шамана, а от всего рода. Если шаманов мобилизовать, надо будет тащить сюда и всех родственников, а значит, придётся переселить за шесть тысяч вёрст и йоксов, и белых урукхов, и серых урукхов, и тунгуров. Всего около шестисот тысяч человек. Кстати, о духах… Духи, покровительствующие перечисленным народам, и так не очень-то довольны большеглазыми.

– Кем?

– Большеглазыми. Знаете, бывают черномазые, бледнолицые, узкоглазые… А мы с вами для йоксов – большеглазые. Так что духи будут нами крайне недовольны и если мы совершим какое-нибудь притеснение коренных народов. Если это недовольство вырвется наружу, то хуннская угроза покажется нам цветочками.

– Майор, вы в своём уме? – Дина и сама была не в восторге от передачи шаманов в распоряжение вверенного ей сектора, но противиться директиве, спущенной с самого верха, ей до сих пор и в голову не приходило. – Какие ещё духи?!

– Предков, в основном… – Майор слегка замялся, но тут же вернул себе прежнюю решительность. – У меня есть опыт сотрудничества с шаманами. Вы знаете, что более шестидесяти процентов нарушителей границы, успевших просочиться в глубь нашей территории в прошлом и позапрошлом годах, задержаны по наводке шаманов и обнаружены ими в процессе камлания. В девяноста двух процентах случаев информация, полученная таким образом, оказывалась абсолютно достоверной. Эти факты, каждый в отдельности, подробно изложены в моём отчёте. – Он пододвинул Дине папку, лежавшую на краю стола. – Я думаю, для нашего дела теоретически могут пригодиться не сами шаманы, а те, кто проявляет к ним нездоровый интерес.

– Вы о ком? – Дина уже решила, что в аргументах майора есть рациональное зерно, и уже думала над тем, как преподнести его отчёт командующему Спецкрпусом.

– За последние десять лет из Славнинского уезда выслано более трёхсот человек по подозрению в попытках набраться опыта для последующего создания секты шаманистского толка. В двадцати трёх крупных городах уже официально зарегистрированы религиозные сообщества солнцепоклонников, исповедующих, помимо прочего, культ антийских вождей – хранителей Отчизны. Скорее это похоже на клубы спиритов-патриотов, но их ритуалы больше напоминают камлания.

– Зачем вы мне это говорите?

– Извините, но, согласно директиве № 55, мы должны максимально расширить круг кандидатов…

– Теперь уже поздно расширять, – холодно ответила Дина. – Признайтесь честно, вы специально тянули время, чтобы его не осталось на выполнение приказа?

– Да, госпожа полковник, – признался майор. – Я там работал и мне проще предвидеть последствия. Господа из Комитета Стратегического Планирования, насколько я понял, даже не взяли на себя труда задуматься об этом. А горячку пороть не следует ни при каких обстоятельствах.

– Хорошо, я ознакомлюсь с вашим отчётом, а потом буду делать выводы – погоны с вас снимать или объявлять благодарность. – Майор действительно зашёл слишком далеко, чтобы можно было спустить этот дело на тормозах или ограничиться формальным взысканием. Оставалось либо разделить с ним ответственность, согласившись с его позицией, и отстаивать её перед вышестоящим начальством, либо передать дело в Закрытый Трибунал, поскольку к действующим сотрудникам спецслужб применимы лишь законы военного времени. Скорее всего, если придётся остановиться на втором сценарии, дело завершится лишением всех званий и наград, отставкой без выходного пособия и, возможно, пятилетней ссылкой в какой-нибудь посёлок закрытого типа за полярным кругом, где роют в горах молибден. – А теперь объясните мне, чем вы занимались последние три дня. Надеюсь, не зря проели командировочные?

– Я встречался с шаманами, пытаясь найти приемлемый вариант…

– Со всеми?!

– Никак нет, только с некоторыми. Но это всё равно, что со всеми.

– Ну, и что они вам наплели?

– Во-первых, не стоит забывать о том, что первая информация о враждебных действиях со стороны Хунну поступила именно от йоксов, именно от шаманов. Иначе мы, может быть, до сих пор считали, что юго-восточные территории Гардарики подвержены аномальному воздействию природных факторов.

– Так… – Дина наугад раскрыла отчёт, чтобы справиться с приступом раздражения. Даже если майор прав, ведёт он себя слишком вызывающе и уж выговор-то точно получит с самым что ни на есть занесением. – И что – они дали вам шапку-невидимку или волшебную колотушку от бубна?

– Нет, они дали мне новую информацию и оказали помощь в понимании явления.

– Подробнее.

– Акай-Итур, шаман из становища Лай-Йокса, сказал, что два дракона, Красный и Жёлтый, придут в мир за горами Тянь-Ти и Тянь-Ши, и это хорошо, что их два. Если один из них ослабеет, другой вцепится ему в горло, потому что истинные драконы превыше всего ценят одиночество.

– Не вполне понятно.

– Я тоже не всё понял, но он отказался объяснять. Он сказал: возьми дочь Лайсы, и она тебе расскажет, но не сейчас, а когда придёт время.

– Какую дочь Лайсы?

– В приёмной сидит. Я, собственно, хотел доложить…

Дина, не слова не говоря, пробежалась пальцами по клавиатуре, и на стоящем перед ней мониторе возникло изображение приёмной. Сначала мелькнуло несколько озадаченное лицо секретарь-адъютанта, потом зрачок камеры слежения пробежался по ряду пустующих мягких кресел и наконец остановился худенькой девчушке лет пятнадцати, одетой в зелёный свитер грубой вязки и синие парусиновые брюки. Только выступающие скулы и характерный разрез глаз выдавали в ней дочь гордого и терпеливого народа йоксов. Она сидела, перебирая тонкими длинными пальцами костяные чётки и, казалось, что-то бормотала себе под нос.

– Думаете, от неё будет толк?

– Не я – Акай-Итур. Он не думает, он знает.

Дина увеличила изображение, и теперь почти всю площадь экрана занимало одно лишь лицо. В следующее мгновение их взгляды встретились, и у Дины, возникло непреодолимое ощущение, что девочка видит не хитрый глаз объектива, а её саму, полковника Кедрач, сидящую за собственным столом в собственном кабинете под парадным портретом Верховного Посадника.

6 ноября, 22 ч. 27 мин. Исправительное учреждение строгого режима близ посёлка Гремиха

Три спички, одна за другой, погасли на холодном ветру, зато четвёртую удалось донести до горстки еловой стружки, сложенной на обломке бетонного блока. Буй-Котяра разложил крохотный костерок перед семью крохотными идолами и уже собирался вырвать из бороды пару волосин, чтобы принести их в жертву Седьмице, но тут же почувствовал боль в спине, как будто кто-то невидимый огрел его с размаху берёзовым поленом. Откуда-то издалека донеслась оглушительная сирена, и громче неё был только звон подкованных каблуков по железному помосту. Он понял, что влип, и самое лучшее, что сейчас можно было сделать, – потерять сознание, тогда бить не будут, а если и будут, то не сразу – обождут, пока очнётся.

– Попался, скотина, – умиротворённо заявил рослый стражник в меховом бушлате, тыкая ему в спину стволом карабина. – В третий раз попался. А предупреждали тебя, скотина, что с тобой будет, если в третий?!

Предупреждали… Неделя карцера, урезанный паёк до конца месяца и никаких посылок. На полном-то пайке недолго ноги протянуть, а уж на половинном уж точно до настоящих холодов не дожить. Может, оно и к лучшему, чем так мучиться…

– Вставай. Уснул что ли?!

Может, и вправду, прикинуться? Нет – штыком проверять будут. До смерти не заколют – не положено, да только здесь любая царапина гнить начинает. Всего три недели прошло, как здесь, а кажется, что иной жизни и не было никогда. Не было скита в глухих лесах, не было узкой извилистой тропинки, по которой раз пять или шесть в году из чужого мира приходили последние дети древних богов… Уже не верится, что там, перед высоким крыльцом дома Кудесника, полукругом стоят милые сердцу Кумиры – сёстры-близнецы Жива и Навь, одна дающая жизнь, другая отпускающая из жизни, Даж, Прах, Чур и Волос, владыки четырёх стихий, и Род, владыка времени и продолжения жизни…

– Долго ещё на карачках стоять будешь? – Стражник, тот, что пониже ростом и с крысиными усиками, не дождавшись ответа, хватил его прикладом по пояснице, и руки соскользнули с края бетонного обломка, на котором догорал крохотный жертвенный костёр.

Последний язычок пламени коснулся бороды, и в нос ударил душный запах палёного волоса. Значит, жертву всё-таки удалось принести, и те муки, которые придётся вскоре принять, будут не напрасны.

– Вдарь ему ещё раз, – посоветовал усатый рослому, поглаживая ствол карабина.

– Нет уж. Тогда придётся его сразу в лазарет тащить, а он, поди, об этом только и мечтает.

Лазарет отличался от жилых бараков только тем, что там стоял стойкий замах карболки, вместо нар – полтора десятка железных кроватей, а ватные свалявшиеся матрацы были прикрыты замызганными простынями. Старший фельдшер, престарелый поручик медицинской службы, запрещал топить стоявшую в углу буржуйку, утверждая, что холод способствует личной гигиене пациентов – вши и микробы вымерзают, и лучшего способа дезинфекции никто ещё не придумал.

Просить пощады бесполезно. За малую мзду стражники вполне могли бы сделать вид, что ничего не было, но дать-то им нечего – всё, что с собой было, и немного денег, и золотую серьгу, отобрали ещё на станции, в местной комендатуре, пообещав не писать в протокол задержания, что он пытался скрыться с места преступления. А он и не пытался. Он и не заметил, когда успел преступление совершить. Просто двое городовых, зачем-то некстати вышедших из электрички, почему-то обратили внимание на сутулого бородатого человека, вышедшего из леса, и начал подтрунивать, что такой бородой только полы подметать в отхожем месте. Пришлось ответить. В комендатуре выяснилось, что он, Буй-Котяра, ещё и не гражданин, да и вовсе язычник. Два дня в волостной кутузке, потом скорый суд (господа присяжные заседатели даже совещаться не выходили – так пошептались) и шесть месяцев в колонии общего режима за оскорбление представителей власти при исполнении. Зачем было ради такого срока на севера тащить – уж совсем непонятно. Если у них общий режим такой, каков же строгий тогда?

– А может, его того… За неподчинение, – предложил усатый, передёргивая затвор. – Если в упор резинкой пальнуть, он и окочурится.

Предложение слегка запоздало – Буй-Котяра уже поднимался с колен, ощупывая подпалённую бороду.

– Давай, двигай! – приободрил его рослый. – Туда вон. Давай. – Он указал стволом карабина в сторону двухэтажного бревенчатого дома, где располагалась казарма стражи и кабинет начальника колонии.

Туда обычно нарушителей режима не отправляли, а меру наказания за подобные проступки прямо на месте назначал начальник караульной смены. Туда тащили только тех, кто особо отличился. Сумерки уже сгустились, и на территории никого не было, только лучи прожекторов неторопливо ощупывали тщательно выметенные асфальтовые дорожки, стены бараков, обрубки голых ветвей на деревьях, выстроившихся вокруг плаца. Три недели прошло – осталось пять месяцев…

Стражники почему-то ничего не орали вслед, не подталкивали прикладами, и это настораживало. Значит, рассчитывают оторваться, когда вокруг будут только слепые грязно-зелёные стены, освещённые тусклой электрической лампочкой, болтающейся под потолком на плетёном проводе. Значит, сна этой ночью не видать, а как только приблизится рассвет, его выволокут на плац и то, что останется, продемонстрируют прочим заключённым на утренней поверке – в назидание. Чтобы другим неповадно было в нерабочее время высовываться из барака…

Проходная комната, где стражники обычно занимались «внушениями», уже осталась позади, а команды «Стоять! Руки за спину!» почему-то не последовало. Скрипучая деревянная лестница ведёт наверх, от стены пышет жаром – за ней, наверное, топится печь, в которую, скорее всего, стражник швырнёт фигурки Седьмицы, которые приходилось вырезать из неподатливой берёзовой чурки заточенной о камень пряжкой от армейского ремня, найденной в горе мусора за соседним бараком. Как будто специально ждали, когда здесь Буй-Котяра появится, чтобы эту кучу хлама, копившегося годами, грузить на носилки и отправлять в кузов древнего грузовика, тарахтящего, как трактор, и смердящего своим выхлопом. Там, помимо обломков казённой мебели, валялись рваные противогазы, обломки каких-то приборов, обрывки ремней и шинелей, связанные в тюки. Странно было и то, что никто из заключённых не был здесь больше месяца, как будто всех прежних в одночасье выпустили на волю или пустили в расход…

– Стоять! Руки за спину! – наконец-то скомандовал один из стражников.

Тот, что пониже ростом, отдал помповое ружьё своему рослому товарищу, снял шапку, пригладил чубчик и почтительно постучался в дверь, обитую фигурной рейкой. Оттуда донёсся какой-то невнятный звук, похожий на мычание. Стражник потянул на себя дверную ручку, просунул голову в образовавшуюся щель.

– Привели, Ваш Бродь!

– Почему так долго?!

– А он снова… Того. Насилу нашли.

– Сюда его!

Верзила, стоявший сзади, толкнул заключённого в спину и запихнул его в дверной проём.

За столом сидел сам начальник колонии, штаб-майор Тихий, грузный, красномордый, с добродушной улыбкой на пухлых губах.

– Посади его. – Штаб-майор указал на стул, сиротливо стоящий справа от двери.

– Не много ли чести? – попытался возразить усатый.

– Поговори у меня, – ласково предупредил его штаб-майор, и Буй-Котяру тут же усадили. – А теперь оба за дверью подождите. И подслушивать не вздумайте.

– Извиняйте, Ваш Бродь, но он психованный, – предостерёг начальство рослый, но прочитав что-то нехорошее во взгляде щтаб-майора, поспешил удалиться, потянув за ремень усатого.

Когда дверь за ними захлопнулась, начальник колонии исподлобья посмотрел на заключённого и резко спросил:

– Номер?

– Девяносто третий, – наизусть ответил Буй-Котяра, пытаясь встать и стянуть с головы ушанку, как полагалось, если к тебе обращался любой гражданин начальник, пусть даже рядовой стражник. Встать у него не получилось, потому что помешала дрожь в коленках и боль в пояснице, зато шапку удалось скинуть исправно.

– Сиди. – Штаб-майор махнул рукой, дважды ткнул пальцем в клавиатуру и на его лицо упал синий отсвет от включившегося монитора. – Так… Самсон Лыко, по прозвищу Буй-Котяра, 46 лет, уроженец посёлка Курочки Кемской волости Тиверского уезда, житель Соборной Гардарики… – прочёл он, глядя на экран. – Оскорбление представителей власти при исполнении служебных обязанностей, сопротивление при задержании. Почему бороду не обрили?

– Не дался, – выдавил из себя Буй-Котяра.

– Что ж ты сразу не сказал, что ты у нас не гражданин, а просто житель? – Вопрос прозвучал беззлобно, даже как-то покровительственно. – Сразу бы сказал, никто бы тебе и мешать не стал. Закон есть закон: чем меньше прав и ответственности, тем больше свободы. Вот. – Штаб-майор раскрыл лежавший на столе том в бархатном переплёте. – Жители Соборной Гардарики пользуются свободой вероисповедания и могут с дозволения волостных Веч создавать свои религиозные общины, которые подлежат обязательной регистрации. Статья третья, пункт четвёртый Конституции. Мы, знаешь ли, такого, что против закона, никогда не делаем. Провинился – получи своё, а всякое бесчинство и беззаконие я на корню пресекаю. Иди. Всё.

– Идти? – Буй-Котяра ушам своим не верил. О начальнике колонии соседи по бараку говорили, не иначе как о лютом звере, не знающем ни пощады, ни жалости. – Так я пойду?

– Иди, иди… – Казалось, гражданин начальник погрузился в собственные мысли и уже начал забывать о заключённом № 93, которому он только что продемонстрировал чудеса доброты. – Нет, постой!

– Стою. – Буй-Котяра застыл с рукой, протянутой к дверной ручке.

Штаб-майор выдвинул из стола ящик и выудил из него идентификационную карточку.

– Твоя?

– Не знаю.

– Твоя. Не забывают тебя друзья твои язычники, не забывают. Кто-то деньги на твой счёт перечислил. Пять тысяч гривен. Полмашины купить можно. Что с деньгами делать будешь?

– Не знаю. – Буй-Котяра действительно не знал. Больше сотни гривен он в руках ни разу не держал, да и те – только если Кудесник на станцию за продуктами пошлёт.

– А я знаю. – Штаб-майор добродушно осклабился. – И друзья твои язычники знают. Тебе, конечно, деньги ни к чему, зато я знаю, кому они очень даже пригодятся. Только я – не вор и не грабитель, я – твой благодетель, можно сказать, заступник, и поэтому ты должен всё отдать сам. Если не умеешь пользоваться, я научу. – Он погладил серый пластмассовый кожух сетевого кассового аппарата, стоящего слева от стола и протянул заключённому его карточку. – Бери-бери.

О том, что карточкой можно пользоваться, как деньгами, Буй-Котяра знал только понаслышке, об это серебристой бляхе ему было известно только то, что на станции без неё лучше не появляться. Она была приятной на ощупь, она слегка щекотала подушечку большого пальца, в ней как будто скрывалась память о прошлой жизни, спокойной и сытой.

– Сюда вставляй и держи, пока я не скажу. – Гражданин начальник, кося глазами в какую-то бумажку, нажал на аппарате несколько кнопок, потом дважды щёлкнул синим переключателем. – Всё. Отправляйся на свои нары и будь спокоен – без дела тебя никто не тронет. Пару месяцев живи спокойно, а там посмотрим, как твои друзья-язычники о тебе заботиться будут.

За дверью раздался сдержанный смешок.

Свидетельство второе
Абелю Астриксу, мастеру огня

Мой юный друг, письмо, что вручил мне третьего дня твой посланник, не на шутку меня обеспокоило. Оно пронизано скорбью и ненавистью, а эти чувства, овладев одним из нас, Тайных Служителей, несут угрозу, которая может оказаться страшнее всего, что нам уже пришлось пережить. Я знаю, у тебя есть причины и для скорби, и для ненависти, но долг обязывает тебя смирить и то и другое.

Третье нашествие повергло в прах всё, что нам дорого, всё, что, казалось, придавало смысл нашей жизни и нашему Служению. Мы вынуждены затаиться, скрыть свои имена и своё прошлое, хотя в нём не было ничего такого, чего следовало бы стыдиться.

В письме ты сетуешь на то, что мы совершили ошибку, не отдав все подвластные нам Силы борьбе с беспощадным врагом, но как мы могли отдать то, что нам, по сути, не принадлежит? Если бы мы попытались залить расплавленным камнем наши нивы и наши леса, враг стал бы поистине беспощаден, и нас ждала бы та же судьба, что четыреста лет назад стёрла с лица земли целые народы. Нет, не цезарь Крепс истребил альманов, ламбародов и вандалов – они сами уничтожили себя, поскольку их магистры готовы были преступить Закон, который выше любых человеческих помыслов и глубже любых человеческих страданий. Любая ошибка лишь тогда исправима, если совершивший её не оскверняет будущего и не теряет надежды. Мы потеряли Галлию, но это не означает, что Галлия потеряла нас.

Даже если бы мы не оглядывались на Закон, нам всё равно не суждено обрести Всемогущество, поскольку им не может обладать никто, поскольку оно само обладает всем и всеми. Сейчас наша милая Отчизна оказалась под вражеской пятой, но она продолжает существовать, а значит, у неё есть будущее. Если бы мы дерзнули обрушить на завоевателей всю мощь, которая таится в наших книгах и наших таро, они несомненно провалились бы в Пекло вместе со всеми своими баллистами, кораблями, ахайским огнём, железной дисциплиной, непреклонной волей и несокрушимой верой в гений «божественного» цезаря. Но и Галлия провалилась бы вслед за ними, потому что, выпустив на волю Всемогущество, никто не смог бы удержать его на привязи. Что Галлия… Не осталось бы никого, кто мог бы вспомнить о том, что она когда-то была.

Ты пишешь, что и сейчас не поздно обрушить на врага и пламя Пекла, и громы небесные. Да, ввергнуть мир в первородный хаос никогда не поздно. Некий ахай, имя которого я не желаю упоминать, хотя оно мне известно, добился неувядаемой славы тем, что предал огню прекрасный храм, гордость своего города и своего народа. Никто не помнит имени строителя этого храма, но всем известно имя того, кто его разрушил. Ты пишешь: следует сделать выбор: свобода или смерть. Но выбора нет. Ты предлагаешь смерть, и, поверь, тебе не видать даже славы разрушителя. Просто некому будет вспомнить твоё имя.

Однажды время, когда мы жили, станет легендой, красивой сказкой о беспримерной доблести, о великих подвигах, о неувядаемой славе, и как бы ни были велики наши страдания, для нас они лучше, чем небытие, в которое погрузилось бы всё, что нам дорого, что придаёт смысл нашей жизни и нашему Служению.

Пока ещё держатся герцогства Руа и Шамо, пока ещё кажется, что замок Ханн стоит на пути завоевателей неприступной твердыней, но не стоит рассчитывать на то, что железные когорты ромеев не продвинутся дальше на север. Такова воля планид, и, не преступив Закона, не изменить предначертаний небесных светил.

Не подумай, что мне непонятна твоя боль, – это и моя боль, это боль любого из нас. Но ты должен понять, что есть грань, которую не следует переступать никогда, – та, за которой начинается отчаянье. Да, мы потеряли почти всё, чем владели, и теперь, когда мы лишились Родины, может показаться, что у нас не осталось ничего достойного Служения, ничего такого, ради чего нам стоило бы хранить наши Тайны. Но это не так, мой юный друг, совсем не так. Мы потеряли Галлию, от которой остались лишь два герцогства, но и они едва ли продержатся до конца столетия. Мы потеряли Галлию, но приобрели весь мир. Может быть, это прозвучит кощунственно, но, оставшись без Родины, мы обрели свободу, сбросив с себя вериги долга, которые веками приковывали нас к земной тверди. Теперь мы гонимы и земными владыками, и Церковью. Любой бродяга, узнав, кто мы такие, может бросить в нас камень, а те, кто ещё недавно шёл к нам за помощью и советом, стыдятся протянуть нам руку.

Да, мы сделали всё, что смогли, пытаясь остановить нашествие алчных варваров, которые возомнили, будто они одни носители знания, культуры и порядка. Наши твердыни лежат в руинах, и мы не смогли даже похоронить наших мёртвых. Значит, та сила, которая правит миром и судьбой, оказалась против нас, и нам следует с этим смириться. Тайных Служителей больше нет, но остались и Тайны, и Служение, потому что никто, кроме нас, не проник так глубоко в понимание сути мироздания и смысла человеческого бытия; никто, кроме нас, не смеет приблизиться к Силам, которыми люди обладали ещё до того, как поддались соблазну огня и колеса.

Ты прекрасно знаешь, что ещё сто с лишним лет назад наши люди стали проникать в Церковь, и, поверь, это делалось вовсе не для того, чтобы расшатать её изнутри. Когда-то великий Лотарь Автазис сумел объединить вокруг себя хранителей древних знаний, владельцев многочисленных таро, дал им цель и написал Кодекс Служения. Но он никогда не отрицал истинности Нерукотворного Писания, а значит, и для нас нет ничего зазорного в том, чтобы прикрыть свою наготу монашескими одеждами. В своё время посланцы Лотаря создали Орден Святого Причастия, и он теперь послужит нам убежищем. Все последние века мы пытались противиться судьбе, противопоставляя магию природе, а это порочный путь, и Магистр Ордена, с которым я третьего дня встречался, простыми и ясными словами убедил меня в этом. Отныне мы можем принять участие в судьбах мира, не переча неизбежности, но помогая ей в выборе своего пути. Очень скоро ты поймёшь, о чём я говорю, а пока только поверь.

Теперь о главном: ты пишешь, что конунг Олав готов дать нам временный приют, но требует за это Печать. Что ж, его требование законно, и он просит справедливую цену. Печать изначально была оторвана от сил, которые ей принадлежат, и для нас не будет большого вреда от её потери. Достоверно известно, что конунг Олав по прозвищу Безусый всегда остаётся верен своему слову, а это стоит дороже, чем таро, обладание которым в равной степени несёт и удачу, и бедствия. Отдай ему Печать и обучи его заклинаниям, приводящим её в движение.

Тех людей, что придут к тебе с этим письмом, называй братьями, поскольку ты, как и они, прочитав это письмо, стал Послушником Ордена, и недалёк тот час, когда каждый из вас примет Первое Омовение и рыцарский меч. И не думай, что смена одежд освобождает нас от Служения. Даже смерть не в силах нас освободить от Тайн, которыми мы владеем, и отныне воля Ордена для каждого из нас должна быть превыше воли любой духовной или светской власти, превыше родственных связей, превыше всех прочих привязанностей, превыше жалости и страха. Послушник Ордена Святого Причастия есть плоть и кровь Господня. Господь Единый не жалеет крови своей ради спасения чад своих возлюбленных.

Мы должны хранить в глубокой тайне не только наши знания, не только Тайны, не только Источники Сил, не только истинный смысл таро, которые нам удалось сохранить, но и то, что мы вообще до сих пор существуем. Нам следует затаиться на несколько лет, может быть, – десятилетий, прежде чем мы снова сможем заявить о себе, но не думай, что наш Путь на ущербе. Истинное Служение начинается только сейчас, и когда мы вновь встретимся, мой юный друг, ты будешь готов к Первому Омовению.

Думаю, будет лишним напоминать, что ты должен сжечь это письмо сразу же после прочтения.

Твой наставник, Игнатий Арморик

Копия древнего галльского письма, датируется по косвенным признакам XVI веком от основания Ромы. Архив Тайной Канцелярии.


Глава 3

Ничтожен тот, кто, не обладая знанием, пытается прослыть мудрецом. Велик тот, чьё молчание таит великие истины. Но для мира и тот и другой одинаково бесполезны.

Мао Цзы, хуннский философ, III век династии Сяо

10 ноября, 10 ч. 45 мин. Исследовательская база Спецкорпуса близ посёлка Гремиха

– …и сам не знаю, что я тут делаю, кому и зачем понадобилось вбивать в ваши прелестные головки то, на что у вас мозгов точно не хватит. Предупреждаю вас заранее, одним разумом, даже если он есть, до этого не дойти. Я, честно говоря, не очень-то верю, что у вас вообще есть мозги. Вы слишком миленькие, чтобы я хотя бы мог заподозрить, будто вы хотя бы попытаетесь что-то понять. Но работа есть работа, а если уж за этим стоят интересы Отчизны, я постараюсь сделать всё, что в моих силах. – Доктор Сапа, если закрыть глаза, вовсе не казался тщедушным старикашкой с сильно прореженной седой шевелюрой, его голос звучал молодо и уверено, а в манере говорить было что-то вальяжное и одновременно завораживающее, настолько, что даже Яночка, эта мелкая стервочка, временами внимала его речам развесив уши. Порой она даже забывала медленно и плавно покачивать ногой. – Так. Что-то вас поубавилось с прошлого раза.

– Карга и Пышка отвалились, – тут же сообщила ему Яночка, поворачиваясь боком, так, чтобы её коленки были видны доктору из-за края стола. – На кичу отправили за неподобающее поведение.

На самом деле, старуха-знахарка уже пару дней жаловалась на недомогание, и её, похоже, просто отпустили восвояси, а генеральская вдовушка, державшая в Торжке подпольный салон по приворотам и заговорам, была внезапно уличена как шарлатанка и аферистка. К тому же выяснилось, что никакая она не вдова, а до сих пор формально находится замужем за проворовавшимся по мелочи капитан-интендантом, который уже пятый год пребывал в каторжных работах. Новости эти Лейле доверительно сообщил Маркел Сорока, видимо, всё еще желая придать своей персоне репутацию крайне полезного человека. Всё это, в общем-то, было похоже на правду, но откуда правду мог знать этот старый жулик…

– Я об этом не спрашивал, – равнодушно заметил доктор Сапа. – Мне всё равно, три вас тут или сто, если, конечно, все молчат. Итак, сегодня я с вами поговорю вот о чём: существует в природе состояние организма, именуемое трансом. Господа военные заявляют, что вам без него никак не обойтись, и я им, конечно, верю. Сначала я вам прочту маленькую лекцию, а когда закончим с теорией, займёмся практикой: посмотрим, способны ли вы вообще в него входить, а если способны, есть ли у вас хотя бы малейшая надежда, что вы сможете контролировать себя в этом состоянии.

– Не, у меня нет, – снова вставила фразу недавняя гимназистка. – Я с первой рюмки дурею…

Таня Кныш, стройная блондинка лет тридцати пяти, до сих пор хранившая почтительное молчание, неторопливо поднялась со стула, вполне профессионально залепила юной хулиганке увесистую оплеуху и так же спокойно вернулась на место. Та лишь втянула голову в плечи. Сопротивление было бесполезно – это Яночке подсказывал опыт, накопленный за последние несколько дней.

На тренингах доктора Сапы, Лейла чувствовала себя примерно так же, как в давние времена в начальных классах приходской школы для девочек, особенно теперь, когда от всей дамской составляющей группы осталось только трое.

– Так вот, о трансе, – продолжил доктор, с усмешкой глянув на насупившуюся Яночку. – Сам термин пришёл к нам из галльского языка и переводится как «оцепенение», «заторможенность» или «отрешённость», в зависимости от контекста. Этот факт, кстати, хоть и не имеет никакого принципиального значения, зато весьма показателен, поскольку большинство известных нам небылиц о магии и колдовстве пришли к нам именно из Галлии. Перевод, конечно, не отражает сути этого понятия, поскольку характеризует лишь внешние признаки этого состояния, да и то далеко не во всех случаях.

Яночка откровенно зевнула, даже не взяв на себя труда прикрыть рот ладошкой. Таня Кныш тоже погрузилась в какие-то приятные воспоминания, да и сама Лейла лишь сделала вид, что внимательно слушает, а на самом деле просто выбрала одну из блестящих пуговиц на вицмундире доктора и созерцала её, пытаясь бороться со скукой. Доктор Сапа мог говорить и с напористым задором, способным увлечь любого, даже самого скептически настроенного и циничного слушателя, а мог начать нести такую тягомотину, что все силы уходили на борьбу с приступами сонливости.

Итак, пуговица: диаметр – четверть вершка, выпуклая поверхность, рельефное стилизованное изображение птицы Сирин, глупая бабья рожа с глазами навыкат в венчике из собственных крыльев. По Уложению о знаках различия и форме одежды военных и гражданских чинов доктору полагалось носить пуговицы с «отпечатком лисьей лапы», а «птичка» полагалась чинам двумя рангами выше. Впрочем, это элемент формы не считался основным, поэтому на подобную вольность повсеместно было принято смотреть сквозь пальцы. Однако всё это даёт пищу для размышлений и основания для выводов: доктор явно озабочен карьерным ростом и вообще – человек с амбициями. Обычно в таком возрасте, а ему едва ли меньше шестидесяти, люди уже не помышляют о карьере, а большинство начинает жить воспоминаниями. Значит, у доктора Сапы до сих пор нет особых проблем со здоровьем, едва ли есть близкие, которым он хотел бы отдавать силы, время и душевное тепло, и ещё он едва ли считает, что его достижения оценены по заслугам, а заслуги должным образом вознаграждены.

– …в разной степени. К наиболее внушаемым людям вовсе не обязательно применять какие-либо специфические технологии. Чтобы изменить собственные планы, поменять своё мнение на противоположное, впасть в транс, наконец, им достаточно просто получить извне соответствующий посыл, подкреплённый уверенной интонацией. Такие люди, кстати, обладают перед прочими большими преимуществами – они, как ни странно редко страдают болезнями психосоматического характера, каковых по статистике у нас более восьмидесяти трёх процентов от общего числа…

Пух-пух-пух – раздаётся негромкое ритмичный звук, как будто где-то далеко некто размерено и неторопливо бежит по песчаному пляжу. Ну, конечно – это доктор похлопывает пластмассовой линейкой по спинке мягкого кресла. Похоже, он сам себе аккомпанирует, а речь становится всё более ритмичной, слова постепенно теряют связность, а повествование утрачивает какой-либо смысл.

– …лошади, коровы, муравьеды, хомяки – все они субъекты лёгкого внушенья. Хищники серьёзней – им известна цель, их не озаботит взгляд в глаза стихии…

Яночка уже привалилась к спинке стула, глаза её затянулись поволокой, а белая лакированная туфля с левой ноги, раскачивающейся в такт стуку, уже едва держится на большом пальце. Наверное, когда туфля грохнется об пол, это выведет её хозяйку из транса. Интересно, что ей сейчас пригрезилось – лошади, коровы, муравьеды или хомяки?

Лейла даже испытала лёгкое чувство зависти. Всех сотрудников Секретной Службы периодически тестировали на внушаемость, и у Лейлы в этой графе был стабильный ноль, что говорило о стопроцентной профпригодности по данному параметру. Значит, доктору Сапе придётся сегодня испытать небольшое разочарование: одна из «носительниц куриных мозгов», на которых он по велению Родины тратит своё драгоценное время, не поддастся его гипнотическому дару, даже если у него глаза от натуги из глазниц вылесут. Однако в сон действительно клонит… Но с этим можно бороться – есть масса способов поддержать в себе бодрость духа. Духа, духа, духа… Такие пристрастия как стремление властвовать, подавлять чужую волю, одерживать верх над тем, кто даже не бросает тебе вызова, имеют оборотную сторону – за ними стоит и вечная неудовлетворённость, и неспособность радоваться тому, что имеешь. Надежду подменяет вечная жажда, не поддающаяся утолению. Эта жажда позволяет достигнуть многого, но достижения не идут впрок. Вывод: доктор Сапа – несчастный человек, но его почему-то не жаль.

Таня Кныш, кажется, окаменела, и её длинные золотистые локоны, которые слегка покачивает воздушный поток от вентилятора, теперь никак не сочетаются с неподвижным лицом и остекленевшими глазами. Теперь она похожа на великолепно исполненный манекен.

– …бывший когда-то предметом её вожделенья. Как ни старайся, как не усердствуй спастись, нет ничего безопасней движенья навстречу грозным предвестиям, нам устилающим путь прямо по кромке рябых облаков, расцарапавших небо. Как ни старайся, на них не оставить следа…

Голос его теперь стал подобен далёким громовым раскатам, и, как ни странно, слышать его приятно, хотя смысл сказанного ускользает, растворяется в лёгких перистых облаках с алой каймой отражённого света закатного солнца. А может быть – рассветного? Если так – то это меняет дело.

– …и сон вашего разума порождает чудовищ, и всё, что вам остаётся – это постараться укротить их, подчинить своей воле. Но откуда взяться воле, если разум спит…

На неглубоком снегу – вереница чьих-то следов, теряющихся за серым камнем, осколком скалы, свалившимся откуда-то сверху. Одна нога босая, другая – в туфле на невысоком каблуке и с заострённым носком. Большие рыхлые снежные хлопья медленно планируют с невидимого неба, из бесформенного нагромождения серых комков клубящегося тумана, похожего на поросший сталактитами свод пещеры. Слева – покрытая мелкими трещинами скала, уходящая отвесно вверх – в бесконечность. Справа – ничего, просто пустота, которую то и дело пересекают стремительные тёмные росчерки невидимого пера и тут же растворяются без следа. Где-то вдалеке шуршат раскаты грома, и холодно…

Лейла льёт лиловый ливень, след лазурный оставляет, слабым пламенем пылает, белым облаком плывёт… Кто такая Лейла? Неважно. Вообще нет ничего такого, что бы имело значение, наверное, кроме того, что холодно – это неприятно, это надо срочно исправить.

Скала начала мелко дрожать, паутина трещин стала гуще, из них повалил сухой пар, и в его струях мгновенно гибли снежные хлопья, а вместе с ними начали таять и следы.

Она полетела вдоль отвесной скалы, не отрывая взгляда от тающих следов, и снова откуда-то из пустоты пахнуло морозным воздухом. Снег становился всё глубже, и вскоре следы превратились в глубокую борозду – кто-то ломился вперёд, проваливаясь по пояс в сугробы. Теперь скалы громоздились с обеих сторон, тропа вела вверх, вихляя из стороны в сторону, и вдруг исчезла, как будто тот, кто её проложил, вдруг утонул под снежным настом.

– Ты чего за мной тащишься?! – знакомый голос раздался сверху, и, посмотрев туда, откуда он доносился, Лейла увидела сидящую на ветвях мёртвого дуба птицу Сирин со слегка припухшим личиком Яночки, мелкой наглой твари. Она прикрывала лицо от ветра пёстрыми куриными крыльями, судорожно вцепившись в ветку когтистыми лапами. – Иди-ка ты взад, а то с тобой будет то же самое.

– Что будет? – удивлённо спросила Лейла и не узнала собственного голоса.

– Что будет, что будет, – передразнила её Яночка. – Не видишь что ли?

Лейла увидела. Прямо перед ней возвышалось изваяние – восковая фигура Тани Кныш замерла внутри ледяного кристалла, распавшаяся на части во множестве сверкающих граней.

– Сама не боишься? – вполне резонно поинтересовалась Лейла.

– Нет уж, я, пока с этими гадами не разберусь, хрен отсюда уйду.

– С какими гадами?

– А хрен ли они мою подругу сукой обозвали! – Птица Сирин приложила крыло к бровям на манер богатыря, вглядывающегося в дали басурманские. – А вон и они. Ползут, придурки.

Они стояли по пояс в снегу, затравлено озираясь, – тощая классная дама в синем деловом костюме с кружевным воротничком, сорокалетний амбал с квадратным подбородком, в белой рубашке и брюках на оранжевых подтяжках, и упитанная старшеклассница в серой гимназической форме.

– Господин старший наставник! – Увидев рядом с собой взрослых, гимназистка решила пока не падать в обморок. – Мадам…

– Влад, ущипните меня! – Классная дама вцепилась в подтяжку амбала и держалась за неё, как утопающий за соломинку.

– Размечталась, крыса! – немедленно среагировала Яночка, скрестив крылья на груди. – А есть у тебя за что щипать-то?

– Ой, смотрите-смотрите! – гимназистка указала пальцем на птицу Яну и тут же начала всхлипывать. При этом лицо её побледнело так, что крупные конопушки возле носа почти исчезли, зато на щеке проступили три красных полосы. По всему было видно, что только оцепенение мешает ей немедленно перейти на крик.

– Видишь, у неё морда расцарапана? Это я постаралась, – радостно сообщила Яночка, обращаясь к Лейле, парящей рядом белым облаком.

– Бред какой-то, – выдавил из себя амбал, разговаривая явно с самим собой. Во всё, что происходило вокруг, он, похоже, не верил.

– Я вам, сволочам, до пенсии сниться буду, – пообещала Яна и зашипела, словно змея, готовая к броску.

– Ну, хватит! – Лейла почувствовала, что дело добром не кончится, и легла полосой тумана между распоясавшейся пташкой и её потенциальными жертвами.

– Нет, не хватит! – возразила Яночка, расправила крылья, обнажив маленькие груди, торчащие из перьев, и бросилась вперёд.

Лейла пролилась тёплым дождём. Крылья метнувшейся на недругов птицы намокли и тут же обледенели, она плюхнулась в тающий нег, не долетев до цели, и дальше двинулась пешком. Впрочем, идти было уже некуда – впереди был только ледяной кристалл, внутри которого оживала восковая фигура Тани Кныш. Лёд тоже плавился, а там, где под тающим снегом должны были появляться проталины, обнажалась всё та же пустота. Через пару мгновений сухой снежный наст превратился в тонкую ледяную корочку и провалился под непомерной тяжестью. Теперь они летели вниз сквозь пустоту и безмолвие, и только птица Сирин пыталась размахивать крыльями, надеясь найти опору в несуществующем воздухе…

– …но есть одно, на мой взгляд, неопровержимое доказательство. Едва ли кто-то из вас силён в математике, так что придётся вам верить мне на слово. Лишь ничтожная часть математических моделей может считаться верной для материального мира и находит своё отражение в физических явлениях…

Доктор Сапа по-прежнему стоял за своим креслом, отбивал ритм всё той же линейкой, но сам отсутствовал в аудитории. Его зрачки закатились под приспущенные веки, лицо побледнело, рот открывался, как у рыбы, выбросившейся на берег, и артикуляция совершенно не соответствовала тем словам, что выплёскивались из его гортани.

– Дрыхнет! – сообщила Яночка, поднимаясь со своего стула. – Эй, доктор, с добрым утром! – крикнула она ему прямо в ухо.

– Дура, отойди от профессора! – потребовала Таня Кныш с мягкой угрозой в голосе. – По звонку всё равно очнётся.

– Да я ничего…

– …и существует огромное необозримое математическое пространство, которое не имеет и не может иметь ничего общего с привычной для нас логикой и материальным миром вкупе со всеми доступными пониманию причинно-следственными связями. Например, закон сохранения материи полностью противоречит даже обычной арифметике, поскольку сама возможность умножения на ноль сводит его на нет…

– Довели мы его, – сердобольно заметила Таня, обращаясь к Лейле. – И будить жалко. Мне вот тоже сон скверный приснился: как будто эта дрянь мелкая, – она кивнула на Яночку, – на меня дыхнула и заморозила, в ледышку превратила.

– А ты руки не распускай.

– Заткнись.

– …и из всего вышесказанного можно сделать единственно возможный вывод: математические конструкции, не имеющие физического выражения, принадлежат к сфере того, что мы называем божественным, и того, что мы именуем чертовщиной. Так что любое магическое или просто аномальное явление вполне поддаётся математическому анализу, но, увы, результаты, которые позволяет нам получить наиболее точная из наук, в высшей степени абстрактны. – Из динамика, висящего над дверью, донеслась соловьиная трель, и доктор Сапа, вздрогнув всем организмом, распахнул глаза.

– Доктор, я всё поняла, – немедленно воскликнула Яночка. – Транс – это такой кайф!

12 ноября, 9 ч. 05 мин. Главный штаб Спецкорпуса

– Нет, совещаться мы сегодня ни о чём не будем. – Генерал Сноп обвёл собравшихся за круглым столом взглядом, который ничего хорошего не сулил. – Просто доложите по очереди, что у нас новенького стряслось за последние пару деньков. Посвятите уж старика…

Два дня назад у командующего Спецкорпусом случилось недомогание. Какой именно недуг его одолел, никто не знал, поскольку бригада врачей, поправлявших ему здоровье, получила строжайший приказ не распространяться. Зато почти всему штабному персоналу было доподлинно известно, что в верхнем ящике его стола лежит очередное прошение об отставке, на котором не была проставлена лишь дата.

– Думаю, начать стоит с кадрового вопроса, – осторожно предложила Дина. Она ещё со вчерашнего вечера вынашивала планы побыстрее свернуть утреннее совещание – во-первых, потому что оно всё равно уже никак не могло повлиять на ход событий, а во-вторых, она не слишком поверила в то, что генерал достаточно оправился от болезни. – Майор, вы готовы?

– Всегда готов! – Майор Сохатый поднялся со стула, одёрнул френч и начал докладывать: – На данный момент первый круг подготовки прошли семьдесят шесть кандидатов, это – не считая тех шестнадцати, кто, минуя учебный центр, был направлен непосредственно в лагерь. Ещё семеро, в принципе, готовы ко второму кругу, но пока не нашлось формального повода…

– А вы, голубчик, и не ищите, – прервал его командующий. – Когда Родина в опасности, не до формальностей, знаете ли. Пусть это будет полный произвол. Сами же говорили, чем страшнее условия, в которых они окажутся, тем быстрее у них проявятся способности, тем быстрее команда сформируется. Разве не так?

– Так-то оно так… – замялся майор. – Только как бы всё это нам потом боком не вышло. А вдруг в итоге обретём не защитника, а врага? Одно дело, когда всё можно представить судебной ошибкой или свалить на сволочь-коменданта, совсем другое – когда это будет явная ничем не прикрытая травля. Последствия могут наступить раньше, чем мы успеем объясниться.

– Да уж, если и нарушать закон, то лучше делать это на законном основании, – вставил реплику Егор Гусля, действительный тайный советник, куратор операции «Седьмица» от личной канцелярии Верховного Посадника. – Иначе народ не простит. Да.

– Майор, продолжайте, – поторопила Дина Сохатого. – Только покороче. Переходите прямо к аномальным проявлениям.

– Всем или наиболее значимым?

– Наиболее…

– Самсон Лыко, по прозвищу Буй-Котяра, 46 лет, уроженец посёлка Курочки Кемской волости Тиверского уезда, житель… Язычник. Каким-то образом изменил код своей идентификационной карточки, хранящейся в сейфе начальника колонии.

– Личный код? – обеспокоено спросил генерал-майор Степан Клён, представитель ГУ Внутренней Стражи при штабе операции.

– Нет, – торопливо успокоил его майор. – Изменилось состояние счёта. Прибавилось пять тысяч гривен, причём по линии Государственной рассчётно-кассовой системы не зафиксировано никаких денежных переводов на его идентификационный номер. Трижды проверяли всю систему.

– Непонятно, зачем язычнику, да ещё и на зоне, деньги.

– Указанная сумма перечислена на предъявительский счёт, который по агентурным данным принадлежит двоюродной племяннице начальника колонии штаб-майора Тихого. По версии наших стукачей, извиняюсь – наблюдателей, за указанную взятку заключённому № 93 перестали чинить препятствия в отправлении языческих ритуалов и даже выделили место для временного капища.

– Кого просили, того и получили! – немедленно вступился за честь своего ведомства приглашённый на совещание генерал-майор Внутренней Стражи. – Сами же просили отобрать отморозков для лагерной охраны. По всей Восточной Тайге собирали всех, в отношении кого было начато служебное расследование по обвинению в неоправданной жестокости и мздоимстве.

– А вас, голубчик, и ваше ведомство никто и не упрекает, – заметил командующий Спецкорпусом. – Наоборот, лично я считаю, что с этой задачей вы справились наилучшим образом. Думаю, не лишним будет напомнить, что нам необходимо создать для них невыносимые, нечеловеческие условия, чтобы те, кто может, в кратчайшие сроки… Ах, да! Я это уже говорил.

– Ваше Высокопревосходительство, вы как себя…

– Скверно, голубушка, скверно, – не дал Дине договорить генерал Сноп. – А в моём возрасте никто себя хорошо не чувствует, так что – здоровье в норме. Ладно, вы поговорите, а я послушаю. – Он расстегнул верхние пуговицы кителя, постарался изобразить добродушную улыбку.

– Вчера интересный феномен наблюдался на занятиях доктора Сапы в женской подгруппе шестого подразделения, – продолжил доклад майор. – После введения в транс, все три испытуемых наблюдали одну и ту же картину. А сегодня утром пришла информация, что в новаградской гимназии № 177 госпитализированы в психиатрическую лечебницу три человека – классная наставница Инна Водолей, организатор культурно-массовой работы Влад Коростель и ученица десятого класса Юлия Хомчик. Все трое одновременно потеряли сознание, хотя и находились друг от друга на значительном расстоянии, и симптомы, проявившиеся вскоре после приведения их в чувство, оценены как, – майор достал из кармана скомканный лист бумаги, расправил его и приблизил к глазам, – параноидальный бред, возникший на почве психического расстройства, вызванного внезапным потрясением. Все трое тем или иным образом были причастны к отчислению из гимназии нашей курсантки Яны Вербы. Припадок с ними случился именно в то время, когда курсантки Яна Верба, Лейла Кунь и Татьяна впали в транс на тренинге доктора Сапы. Причём две последние дали верное описание трёх пригрезившихся им субъектов, хотя никогда прежде с ними не встречались.

– Так что, нам, выходит, вся троица годится? – живо поинтересовался генерал Сноп.

– Кто будет способен осуществить миссию, это, господа, не нам решать, – напомнил Никола Плавун, директор Исследовательского Центра. – Всё решит третий этап отбора, и здесь от нас уже ничего не будет зависеть.

– Какой ещё третий этап? – Дина с явным непониманием уставилась на своего заместителя. – Почему я не в курсе?

– В лагере прекрасные условия для того, чтобы у людей могли проявиться интересующие нас способности, но они должны будут сдать экзамен.

– Какой ещё экзамен? Вы случайно не бредите? – Дина меньше всего ожидала, что доктор Плавун, гражданский служащий, будет пытаться внести какие-то коррективы в тщательно продуманный, утверждённый на самом верху план, да ещё и на совещании у командующего.

– Прошу прощения, но это элементарно. – Директор поднял верх указательный палец. – Если за колючей проволокой действительно сложится Седьмица, вы думаете, их там что-то удержит? Извините, но никакие ограждения, никакие пулемётчики на вышках, никакие минные поля их не остановят. Вы что, думаете, всё так просто – они нашли друг друга, мы дарим им свободу, и они, обуреваемые непреодолимым чувством благодарности к Великой Родине, резво бросятся исполнять распоряжения высокого начальства?! Нет, дорогие мои! Если всё случится, как мы задумали, не приказывать вам придётся, а просить, в лучшем случае – пытаться убедить. А если в Седьмице окажутся асоциальные элементы? Наверняка ведь окажутся – их там, в лагере, не меньше трети. Так что не удивляйтесь, если, прежде чем они позволят с собой поговорить, от караульных помещений и казарм останутся только головёшки. Одно хорошо: если их действительно караулит такое отребье, как господин генерал Внутренней Стражи изволили доложить, то это можно будет считать не слишком большой жертвой. Давайте смотреть правде в глаза! Мы пытаемся породить монстра, и самое сложное в этом деле – найти с ним взаимопонимание.

15 ноября, 15 ч. 10 мин. В трёхстах пятидесяти верстах к северо-востоку от Гремихи

– Ты чем-то обеспокоен, Сохатый-аяс? – Айна уже почти полчаса неподвижно стояла к нему спиной и смотрела на медленные холодные волны, набегающие на каменистый берег. Ветер сбил с её головы меховой капюшон и трепал её жёсткие пепельные волосы, сплетённые во множество тонких косичек.

Майору было зябко на неё смотреть, холод пробирал его самого сквозь шинель, китель и тёплое бельё, но он не решался поторопить дочь охотника Лайсы. Сейчас его больше всего удивляло, как Акай-Итуру вообще удалось уговорить родичей отпустить Айну с каким-то большеглазым. Впрочем, скорее всего, он никого и не уговаривал – просто сказал, что так угодно Хой-Маллаю, или пригрозил, что Хакк, чёрная душа, поселится рядом с ютом и будет по ночам прокрадываться в сны… Шаман даже не спросил его ни о чём, – просто сказал, что давно ждал Сохатого-аяса и добрый знак, что он пришёл именно сегодня, а не вчера и не завтра. Айна сидела на ступенях высокого крыльца его юта, набивала старику трубку, и два баула с вещами стояли рядом, уже упакованные.

– Ты чем-то обеспокоен, Сохатый-аяс? – повторила Айна свой вопрос, по-прежнему подставляя скуластое лицо холодному ветру.

– Я? – Майор слегка помедлил с ответом. – Да…

– Тебе жалко меня?

– Да. Я не знаю, что тебя ждёт. Да и вообще неправильно это – отправлять детей на войну.

– На войну? – Казалось, Айна слегка удивилась. – Не бойся. Хой-Маллай сказал, что я буду жить долго. Я стану бабушкой всех йоксов.

– Кто сказал? – Теперь настала его очередь удивляться. Слухи о том, что древнее божество, прародитель всех йоксов, до сих пор беседует со своими потомками, доходили до него и раньше, но примерному прихожанину и гражданину не пристало принимать всерьёз всяческие суеверия. – Он сам тебе сказал?

– Он сказал: если я не пойду с тобой, Сохатый-аяс, йоксов не будет, а тех, кто останется, уведёт Хакк, а потом погаснет небесный костёр, греющий души предков.

– И ты веришь?

– Дело не в вере. Я знаю. Хой-Маллай – маленький бог, но даже у маленьких богов хватает сил, чтобы не лгать. Хой-Маллай – маленький добрый бог. Но он сильный. Лгут только слабые.

Майор не нашёлся, что ответить, но Айна, похоже, и не ждала ответа. Всё было сказано уже давно. Ещё на пути из Витязь-Града, когда за окнами купе стремительно пролетали белые огни, она заявила, что знает больше, чем можно сказать. Можно было как угодно относиться к её словам, но там, в становище Лай-Йокса, Акай-Итур сказал ему напоследок: сто шаманов не помогут – она поможет, она видит без бубна, она слышит без колотушки, она умеет говорить не только с Хой-Маллаем, но и с Большим Белым Богом.

– Я пойду затоплю печь. – Майор оглянулся на приземистую хибару, сложенную из потемневших от времени брёвен. Её перетащили сюда за пятнадцать вёрст и собрали на месте, которое указала Айна, даже не потрудившись объяснить, почему здесь, а не сотней аршин к югу, за холмиком, прикрывающим от ветра. Но сейчас казалось, что эта вросшая в землю избёнка простояла здесь пару сотен лет.

– Нет, Сохатый-аяс. Я сама. А ты уходи. И больше пусть никто сюда не приходит, пока я не позову.

– Пойдём, я хотя бы покажу тебе, что где лежит.

– Не надо. Сама найду.

– Там телефон. Если что-то понадобится…

– Не надо. Убери телефон.

– Но как же ты сообщишь о том, что гости прибыли?

– Никак. Ты сам узнаешь.

Вот и всё. Теперь она останется наедине с этим ветром, с этим студёным морем, с этими заснеженными холмами, поросшими чахлой лиственницей, с этим серым небом и с ожиданием…

Очередная волна едва не докатилась до гусениц вездехода, который стоял на прибрежной гальке, и водитель едва успел отпрыгнуть, чтобы не зачерпнуть сапогами ледяную воду.

– А если они сюда не придут? – спросил он на всякий случай. На самом деле он просто тянул время – от одной мысли, что Айна останется здесь одна, становилось ещё холодней.

– Они придут. Я знаю.

– Откуда? Хой-Маллай сказал?

– Нет, просто знаю.

Свидетельство третье

Лет двести назад в конунгате Копенхальм жил ныне почти забытый сказочник Нильс Хансен. К тому времени потомки грозных воителей, свирепых морских разбойников уже давно превратились в сыроделов и ростовщиков, лавочников и портных, ткачей и трубочистов. Потомки суровых эрлов стали владельцами свиноферм и мануфактур, отдавшимися всей страстью горячих сердец подсчёту барышей. Единственным, что у них осталось от предков, были хранящиеся в чуланах ржавые доспехи и легенды о давних грабительских набегах и кровавых сварах, которые по прошествии времени стали именоваться славными подвигами.

Сам Нильс Хансен был сыном нотариуса и после смерти отца унаследовал добротный дом с окнами, выходящими на Кронхельский залив, скрипучую крытую повозку, которая служила передвижной конторой, пару полудохлых кляч, маленькую жаровню для варки сургуча и большую круглую печать, которая стала ему верной кормилицей до самого конца его скучной размеренной жизни, такой же, как и у большинства подданных доброго конунга Густава VIII.

Единственным развлечением, которое он мог себе позволить, кроме воскресных посещений церкви, были прогулки по набережной, где он мог раскланиваться почти с каждым встречным, поскольку почти все жители окрестных кварталов пользовались его услугами.

Он был скромным клерком, никогда не покидавшим Копенхальма, но в его жилах всё ещё текла кровь морских бродяг, видевших берега обеих Лемурид задолго до Роба Эвери и Виттора да Сиара, беспощадных воителей, свирепых морских разбойников, одно упоминание о которых когда-то повергало в ужас жителей прибрежных городов Альби и имперских провинций. Ему, как и большинству его сограждан, не было суждено отправиться в дальнее путешествие, участвовать в сражениях, охотиться на бизонов, ездить на слонах, но душа его восставала против обыденности и творила миры, полные чудес, отваги, злодейств и благородства. Теперь, через двести лет после его тихой смерти в окружении скучающей родни, книги Нильса Хансена включены в университетские курсы истории литературы, но почти не переиздаются, возможно, потому, что сказки, которые он написал, кажутся нашим современникам слишком жестокими, для того чтобы читать им детям на ночь. Но, возможно, есть и другая причина того, что мы боимся заглянуть под потёртые переплёты: всё, что там написано, слишком похоже на правду, невиданную, невозможную, невообразимую, но всё-таки правду.

Он прожил почти семьдесят лет, и родственники, собравшиеся у его смертного одра, в один голос утверждают, что, перед тем как испустить дух, дедушка Нильс улыбнулся и прошептал: «Держись, Сигурд. Я иду!» Потом, когда перед погребением с его тела стянули простыню, которая, по мнению родственников, была слишком хороша для мертвеца, оказалось, что его старческая рука сжимает меч, сотни лет провалявшийся в кладовке, причём, никто не признался, что приносил ему это древнее оружие, а сам он уже несколько дней не поднимался с кровати.

Меч решили оставить в гробу, скорее для того чтобы избавиться от вещи, во-первых, ненужной, а во-вторых, внушающей суеверный страх своим необъяснимым перемещением в пространстве. Вскоре опасения родственников покойного нашли подтверждение: плотник, пристраивая к гробу крышку, вдруг заметил, что на клинке выступили пятна чёрной крови, и все участники похоронной процессии почуяли явственный запах серы. Возможно, плотник был нетрезв, и всё это ему пригрезилось, но едва ли полпинты бренди, выпитые им накануне, могли довести сорокалетнего коренастого мужика до подобного умопомрачения.

Итак, Сигурд! «Тот самый Сигурд, перед которым любые владыки склоняли свои знамена. Его немногочисленной дружины боялись все – и варвары севера, и горожане юга, и даже бесстрашные бароны Серединных земель. У любого из его воинов на шлеме было не меньше десятка серебряных заклепок, каждая из которых означала победу в воинском турнире. Каждый из них носил на мизинце левой руки хотя бы один перстень с изумрудом, означавший, что его хозяин сокрушил в честном бою хотя бы одного великана».

Сигурд-воитель, герой многих сказок, вышедших из-под пера Нильса Хансена. Едва ли это исторический персонаж. Даже собирательным образом его можно считать с большой натяжкой, поскольку сила его невообразима, воинское искусство бесподобно, авторитет непререкаем. Однажды, на заре своей карьеры, он добыл некое Кольцо, которое делало его почти неуязвимым, поэтому его доблесть и самоотверженность автор описывал с немалой долей иронии. И ещё он ненавидит ведьм, колдунов, драконов и прочую нечисть. Он редко обнажает свой меч, когда кто-либо из людей оказывается на его пути, он щадит даже разбойников, если те дают ему слово никогда не возвращаться к своему кровавому ремеслу. Зато гномов, водяных, русалок, троллей, василисков и бесов истребляет, даже не спросив, как их зовут, даже если ему ничего не известно об их злодеяниях. Казалось бы, жизнь Сигурда-воителя полна благородных поступков, подвигов, риска и самоотверженности, но автор почему-то ни разу не отозвался о нём сколько-нибудь благожелательно. Он именует его «неуёмным», «жестокосердным», «безумным», «обуянным гордыней» и т.д. Наоборот, Нильс Хансен, кажется, сочувствует самым безобразным созданиям, которые оказываются жертвами великого воина. Например, ведьму, которая держала в страхе несколько селений, грозя навести порчу на детей и неурожай, если её кто-то тронет, он называет «несчастной», «бедной», «обиженной», а двухголового крылатого змея, который стал очередной жертвой Сигурда, пытаясь её выручить, именует «славным», «храбрым» и «простодушным». Кстати, после того, как герой Хансена убил-таки ведьму, все её угрозы начали приводиться в исполнение и виновным во всём, в конечном итоге, оказался сам Сигурд.

Возможно, чтобы понять причину неприязни автора к своему герою, нужно лишь внимательно прочесть его сказку «Хвост и рога», рукопись которой сохранилась только в черновике, скорее всего, потому что набело он не решился её переписать.

Итак, Сигурд-воитель ехал на своём верном скакуне по лесистым холмам Северного Йёринга, дружина от него, естественно, отстала, и вдруг передние ноги коня подкосились. С трудом удержавшись в седле, Сигурд заметил, что из ложбины выглядывает тролль, удивлённый тем, что заезжий воин не свалился на камни, сломав себе позвоночник. Само собой разумеется, между ними начался поединок, они загоняли друг друга в землю то по колено, то по пояс. Конечно, тролль, поскольку он и так был нежитью, ничем не рисковал: в случае поражения он бы просто был низвергнут туда, откуда пришёл, и получил бы взбучку от начальства. Этим можно было объяснить и его отвагу, и его упорство.

В конце концов, Сигурд решил, что сила тролля в рогах, и отрубил ему рога. Однако тролль не ослаб и продолжал биться с прежним пылом. Тогда Сигурд сделал вывод, что сила противника в хвосте, и отсёк ему хвост молодецким ударом, но сломал при этом свой булатный меч. Тролль, видимо, решив, что связываться с психом – себе дороже, покинул поле битвы и скрылся за холмами. Как только миновала опасность, тролль сообразил, что в таком виде, без рогов и хвоста, ему никак нельзя появляться в Пекле и уж тем более попадаться на глаза Хозяину. Ему теперь оставалось только одно: поселиться среди людей, прикинувшись человеком. Чтобы никто не заподозрил, кто он такой на самом деле, троллю пришлось заняться мелкой торговлей, купить дом, жениться и, как все, три раза в неделю посещать церковь, а по субботам сидеть в кабаке. Шли годы, тролль уже почти забыл, кем он был когда-то, и только приходившие издалека вести о новых подвигах Сигурда не давали ему покоя. Но настоящей трагедией для него стала весть о гибели великого воина в пустыне Тар. Теперь у него не осталось ничего, даже возможности отомстить своему обидчику, поломавшему ему былое существование, полное «приключений, счастливого безрассудства, свободы и наслаждений». Оставалось только одно – настичь Сигурда на Том Свете. Если бы он мог вернуться в Пекло, сейчас он смотрел бы, как весёлые бесы жарят на медленном огне грешную душу его обидчика, а теперь ему предстояла лишь никому не нужное бесконечное подобие жизни, от которого нигде нет спасения. Однажды он спросил у странствующего монаха, как можно убить беса, и тот ему ответил, что это не так уж и трудно – достаточно плюнуть ему под хвост и стукнуть промеж рогов Нерукотворным Писанием. Но, поскольку ни рогов, ни хвоста у него не было, даже такую смерть ему не суждено было принять. И тогда тролль решил исповедоваться и рассказал пилигриму всю правду о себе, зная, что бродягам в рясах свойственно милосердие, и они могут пожалеть кого угодно, даже самого отпетого грешника.

И монах сказал ему: «Твоя тёмная душа успела обрасти человечиной, и если убить в тебе тролля, наверное, что-то останется. Попроси Господа о милости, и он отчистит твоё нутро от копоти Пекла. Тогда, может быть, ты станешь человеком, состаришься и умрёшь, как все люди…»

Вскоре выяснилось, что странник – тоже не человек, что он – ангел, спустившийся на землю, чтобы на своей шкуре почувствовать искушения и скорби земные.

А кончилось всё тем, что тролль, превратившись в человека и обретя душу, далеко не сразу расстался с желанием увидеть муки своего недруга. Лишь дожив до старости, чувствуя приближение смерти, он вдруг осознал, что не желает видеть ничьих мучений, а предвкушение мести утратило былую сладость. Зная, что всё равно попадёт в Пекло, он приказал слугам положить в свой гроб меч, чтобы, встретившись с тамошними рогатыми и хвостатыми тварями, повторить подвиг Сигурда.

В том, что на узкой грязной улочке слякотным вечером встретились ангел и бес, Нильс Хансен, кажется, не находит ничего необычного. Ещё будучи сравнительно молодым человеком, сидя в таверне, он порассказал приятелям и соседям немало историй, удивительных и страшных, а иногда даже старался убедить добропорядочных подданных мирного конунга Густава, что всё это – чистая правда. А вот о том, что он записывал свои байки, при жизни Нисльса Хансена не знал никто. Через несколько лет его внук, тоже нотариус, нашёл дедовские тетради, прочёл их и (не пропадать же добру), отнёс знакомому издателю. В те времена ещё были в чести легенды о славных подвигах доблестных эрлов, и сказки Нильса Хансена едва ли могли ужаснуть даже самого впечатлительного ребёнка. И всё-таки, если принять во внимание случай, произошедший на похоронах самого сказочника, начинаешь осознавать, сколь призрачна грань между иллюзией и реальность, между сказкой и былью…

Из лекции Гуго Стилло, профессора натурфилософии Новокарфагенского университета


Глава 4

Увы, человеческая натура такова, что, ощутив дыхание Тьмы, мы чаще всего не испытываем ничего, кроме страха. Лишь немногим дано мужество противостоять Злу, даже если оно рождается внутри нас.

Ларс Свенсен, «Философия Зла», конунгат Коппенхальм, 2832 год от основания Ромы

16 ноября, 23 ч. 45 мин. Исследовательская база Спецкорпуса близ посёлка Гремиха

– Извиняюсь, Лейла… Можно мне присесть? – Маркел Сорока в сером костюме-тройке, судя по всему, до сегодняшнего дня ни разу не надёванном, был сейчас похож скорее на отставного дипломата, чем на бывшего уголовника. – А то, я вижу, вы скучаете…

– Кажется, я уже однажды просила вас не приближаться ко мне.

– Ну, нельзя… Нельзя же быть такой злопамятной. – Лицо старого жулика приобрело выражение крайнего огорчения, смешанного с чувством вины. – Что было – то было, а сейчас мы как бы в одной повозке. По одну сторону баррикады, так сказать…

Лейла глянула на него так, что он прервался на полуслове, и вместе со своим стаканом направился к столику, за которым в непривычном одиночестве сидела Яночка. Она явно дожидалась, что к ней подрулит какой-нибудь симпатичный молодой человек. Но сегодня она припозднилась. Эта забегаловка на двенадцатом этаже открыта всю ночь, но основная масса курсантов знает, что подъём беспощаден, и в 6-30 звуки бодрого марша разольются по всем комнатам. Время шло к полуночи, и за столиками сидели лишь две старушки-гадалки, страдающие бессонницей, сельский знахарь, который, кажется, до сих пор толком не понял, куда и зачем он попал, и худосочный юноша-медиум, который так погрузился в общение с усопшими, что живые его совершенно не интересовали. Сама же юная милашка после сауны пошла к себе переодеться и припудриться, но, видимо, это отняло у неё слишком много времени, и здесь она появилась, когда все достойные внимания кавалеры уже разбрелись. Так что, на сей раз бедной Яночке, похоже, придётся довольствоваться обществом дедушки Маркела. Впрочем, бывший «преподобный» может запудрить мозги кому угодно, дай ему волю. Помнится, когда он читал свои проповеди, голос его звучал мягко и ненавязчиво, и многим казалось, что это не «отец Зосима» охмуряет кандидатов в свидетели Чуда Господня, а сам Боженька босичком стоит на облаке и беззлобно журит чад своих неразумных. Некоторые девицы из бывшей «паствы», слушая его, порой впадали в экстаз, валились на колени, извиваясь, ползали по грязному полу, издавали постельные стоны.

Если постараться, то можно расслышать, о чём они там беседуют – в заведении немноголюдно и, в общем-то, не слишком шумно. Только вот напрягаться не хочется ради праздного любопытства. Впрочем, то, что говорит Яночка, можно без особого труда прочесть по губам.

«…только сначала причешись, красавчик…» – Намёк на то, что количество волос на голове Маркела можно по пальцам пересчитать.

«Ладно, принеси чего-нибудь. Давай стаканчик сухого и бутербродик с икрой, только с чёрной – не люблю я красную…»

«Я что – лошадь что ли? Одного хватит…»

«Иди ты со своим мороженым!»

Всё-таки, у агентурной работы есть одна особенность: не ты владеешь навыками, а навыки владеют тобой – не дают спокойно посидеть, послушать перезвон колокольчиков, которые прокачиваются на медленном тёплом ветерке. Музыка для релаксации неспешно льётся их двух колонок, стоящих, как небоскрёбы, на барной стойке. А куда дальше релаксировать, если все последние дни и так складываются из различных видов расслабухи… Тут поневоле начнёшь шпионить за каждым, чьё поведение покажется слегка подозрительным. Например, Вася Кошка, бывший матрос, отбывший год общего режима за кражу боеприпасов… Откуда, спрашивается, на мирном сухогрузе, на котором он ходил в загранку, взяться гранатам? Неувязочка в легенде. Второй срок, полтора года, он получил за браконьерство, только зачем ему понадобилось рыбу глушить, если любой пескарь к нему на берег выпрыгнет, стоит только пальцем поманить. Или взять, например, Фёдора Лощину, бригадира трактористов сельской общины «Соборный путь» – вид у его слишком интеллигентный, как будто он всю жизнь не с шестерёнками и ступицами возился, а книжки народу выдавал в сельской библиотеке, свободное от работы время посвящая ловле бабочек и их дальнейшей препарации в интересах отечественной энтомологии. А вот Семён Пугач – точно не тот, за кого себя выдаёт. Утверждает, что всю почти жизнь на заводе токарем работал, только соломинки из коктейля за восемь аршин кидает точно в центр мусорной корзины, а в спортзале запросто складывает штабелями бравых спецназовцев из службы безопасности. А вот насчёт Яночки никаких сомнений нет. Странно не то, что её из гимназии попёрли, а то, что она там так долго продержалась с её замашками…

«…нет, мне своих неприятностей хватает…»

Так… На словах она пытается от чего-то отказаться, а глазки-то горят, и на лице написан живой интерес. Видимо, Маркел всё-таки нашёл к ней подход.

«А мне до лампочки. Здесь тепло, светло, предки не достают, классной наставницы, крысы, нету…»

Лейла переборола брезгливость и сосредоточила слух на том, что говорит Маркел. Бывший преподобный отец Зосима, липовый предстоятель Катакомбной Церкви Свидетелей Чуда Господня, был способен на любую гадость, и ни малейшего представления о том, что такое совесть, у него не было в принципе.

– Вот-вот, красавица моя… Выходит, так оно и есть: куда судьбы швырнёт, туда и летим. А самой на что-нибудь решиться – куража не хватает. Скучно живёшь, девочка моя, скучно… Может, ещё икорки?

– Чёрт с тобой, давай!

– И стаканчик?

– Угу. Может, упекут тебя за спаивание несовершеннолетних…

Маркел направился к стойке, на ходу доставая бумажник, а Яна, дождавшись, когда он отвернётся, быстро посмотрела на часы. Он явно ей что-то предложил, а ей и хочется, и колется, и репутацию лихой оторвы поддержать надо…

– Всё, что мы сейчас можем – это ерунда, это каждый может. С горя, с расстройства, с радости – у самых что ни на есть серых и скучных людей могут проявляться самые удивительные способности. – Маркел продолжил разговор, едва вернувшись с распечатанной бутылкой «Монастырской избы» и тарелкой с парой бутербродов. – А вот ты сама-то можешь заранее знать, получится у тебя или нет? И я не могу. А ведь это можно исправить.

– И по башке получить, – отрезала Яна, глядя в стакан. – Мне и тут неплохо.

– А мы ведь ничем и не рискуем. И меня, и тебя могут отсеять в любую минуту. Может, утром войдёт ко мне какой-нибудь солдатик и скажет: собирайся, Маркел, не нужен ты нам больше – рылом не вышел. И всё! И, скорее всего, так и будет – не завтра, так послезавтра. И тебя тоже выставят, не поможет личико твоё смазливое, и на ножки твои ладные никто не посмотрит. Я слышал краем уха – им всего семеро требуется, и ещё две команды дублёров – тоже по семь. А ты вообще ничем не рискуешь. Всего и делов-то – охранников внизу отвлечь, чтобы они на мониторы не пялились, когда я на дело пойду.

– Ага, ты возьмёшь, что тебе надо, а мне, значит, шиш. – Яна закусила нижнюю губу и посмотрела на Маркела уничтожающе. – Я, может, и дура, но не такая уж…

– Ну что ты, что ты… – Он плеснул вина в её бокал и замолчал, потирая подбородок. По всему было видно, что он разочарован, что он никак не ожидал встретить такого сопротивления. Скорее всего, его угнетало не то, что поставленная цель так и не была достигнута, а то, что он, при его-то опыте, не мог уломать какую-то девчонку на заведомо выгодное дельце.

– Привет. Не спится? – Таня Кныш легонько похлопала Лейлу по плечу. Её явление на людях в столь поздний час выходило за рамки привычного. Как правило, в это время она уже лежала в постели, вся в маске и бигудях, смотрела телевизор и усердно полировала ногти. – Я за игристым. Есть повод кое-что отметить.

Не дожидаясь ответа, она продефилировала в стойке, бросила на поднос банкноту в двадцать пять гривен и начала излагать бармену, чего она изволит. Судя по тому, как отставная топ-модель размахивала руками и кокетливо выгибала шею, одним игристым вином она ограничиться не собиралась. День рождения у неё, что ли? Нет, едва ли подобные даты способны её радовать – возраст уже не тот. Сохранилась она, конечно, неплохо, но, если присмотреться, выглядит как раз на свои тридцать пять с хвостиком.

Лейла без сожаления выпустила из виду Яночку с Маркелом, тем более что в их беседе наметилась затяжная пауза, и сосредоточила остатки внимания на Тане. Конечно… Иначе и быть не может. У неё что-то получилось. Учение принесло плоды, и ей что-то посулили. Наверное, намекнули, что у неё хорошие шансы выйти в финал. Собственно, она и попала сюда, потому что в последнее время собственное отражение в зеркале доставляло ей всё больше огорчений, и вдруг оказалось, что под её взглядом зеркала начинают покрываться трещинами, тускнеть, а то и вовсе рассыпаться на мелкие осколки. Потом выяснилось, что в её присутствии со столов падают стаканы, от пиджаков отлетают пуговицы, приходит в негодность бытовая техника, особенно пылесосы, поскольку её раздражал их вой. Впрочем, здесь ничего подобного не происходило, может быть, потому что у неё появилась надежда найти себя на ином поприще, где внешность не так уж и важна.

Не дожидаясь, пока бармен выставит на поднос всё, что она заказала, Таня вернулась за столик и тут же начала шептать, едва не касаясь губами уха Лейлы:

– Я сегодня была там… Ну, там, где у них всё хранится. Вот. Там был сам доктор Плавун. Он научный руководитель проекта. Сказал, что я готова прикоснуться к инструментам. Дал мне кольцо. Такое. Вроде из серебра, только тяжелее и на пальце болтается. На большой пришлось надевать. Как будто током стукнуло. А потом говорит: попробуй кресло сдвинуть. Я попробовала, а оно как об стенку шарахнется. Вот – получилось.

– А где кольцо? – живо поинтересовалась Лейла.

– Назад забрали. Да кто ж даст. Рано ещё. Когда остальные подберутся, тогда и дадут, я так думаю. Но ты не подумай, что я только с кольцом могу. Я оттуда вышла когда – сразу поняла: и так могу. Тут главное – раз сделаешь, а дальше само пойдёт. Нет, ты только посмотри! – Таня повернулась лицом к стойке, через её лоб пробежали две вертикальные складки, и поднос с её заказом (бутылка игристого, два кофе, четыре салата, мясо в горшочке, два бисквитных пирожных) приподнялся над стойкой и медленно поплыл в сторону стола.

Все, даже медиум, отрешившийся от мира живых, провожали его завороженными взглядами, а одна старушка-гадалка схватилась за сердце.

Выглядело это действо действительно необычно и даже устрашающе. Поднос плыл ровно, так, что даже в кофейных чашках, наполненных почти до краёв, стоял полный штиль.

Вдруг в наступившей тишине (бармен почему-то поспешно выключил магнитолу) раздались размеренные хлопки – Яночка, скорее всего, из вредности, начала аплодировать. После третьего хлопка поднос споткнулся о невидимое препятствие, накренился и с грохотом обрушился на пол.

– Дрянь! – Таня бросила на неё гневный взгляд, и стакан, который Яна схватила, уже раскрыв рот для тоста, взорвался в её руке, разлетевшись в пыль, а содержимое аккуратно вылилось прямо на юбку.

– Успокойся. – Лейла взяла за руку разгневанную топ-модель. – У тебя получилось. Все видели. А это уберут. Ты садись, а я пока закажу, что надо. Садись-садись. Нам действительно есть, что отметить.

Бывшая топ-модель, без пяти минут колдунья, потихоньку успокаивалась, но по всему было видно, что это ей даётся с трудом. Прежде чем направиться к стойке, Лейла заметила, что Яночка медленно движется к выходу, тянет за рукав Маркела и что-то говорит в полголоса.

«…но учти, никаких охранников я отвлекать не буду. Они и так в это время дрыхнут. Я с тобой пойду. Прямо туда. И чтоб этой гадине пусто было…» – прочла Лейла по её губам, прежде чем парочка скрылась из виду.

17 ноября, 0 ч. 09 мин. Исследовательская база Спецкорпуса близ посёлка Гремиха

– Я с тобой пойду. Прямо туда. И чтоб этой гадине пусто было! Нет, какова тварь! Ну, теперь-то я ей устрою, крысе! – Яна чуть ли не силком вытащила Маркела в просторный холл, яростно вцепившись в рукав его пиджака, свободной рукой прикрывая мокрое пятно на юбке. Теперь ей было всё равно, чем кончится сегодняшняя ночь. Ради одной только попытки поставить на место эту зарвавшуюся тёлку она готова была рискнуть чем угодно и чем угодно пожертвовать. Таня Кныш доставала её давно, пользуясь явным превосходством в силе и весе, и ещё руки у неё длиннее, у сволочи! Воспитывать взялась, корова! Нашла ребёнка! Своих бы завела, вместо того, чтобы всю жизнь задницей крутить перед публикой…

– А не замолкнуть ли тебе, – предложил Маркел, высвобождая свой рукав. – Ты бы ещё всем объявила, куда и зачем мы собрались.

– А ты не командуй, – огрызнулась Яна, хотя, в принципе, понимала, что старикан прав и лишнего шума создавать не надо. – Ну, чего стал? Пошли давай. – Она взяла его под руку и сделала шаг по направлению к лифту.

– Нет, смородинка моя, нам на последний этаж, и лифт там просто не откроется, – сообщил Маркел, придержав её за локоток. – По лестнице пойдём, по пожарной, по запасной.

– Охренел что ли? – живо поинтересовалась Яна. – У меня ноги не казённые. Давай хоть до предпоследнего доедем.

– Пешком пойдём, так меньше риска, что засекут. Если всё получится, ты у меня летать будешь.

– На помеле, что ли?

– На чём хочешь.

Ответ её не удовлетворил, но сейчас она готова была уцепиться за любую возможность показать этой вороне ощипанной, что Яна Верба всю её крутизну в гробу видала! Идти так идти. Не получится – хрен с ним. На расстреляют же. Если что – пришли посмотреть, на экскурсию. Вот они – предметы славной старины, а то, что здесь находиться запрещено, – этого Лысый Хрен не сказал, обманул, значит. Хватит, натерпелись! Задолбали! Учат все, как будто сами умные. У родителей по два класса приходской школы и ремеслуха – а туда же: учись, дочка, а то шкуру сдерём. Старший брат, сержант Внутренней Стражи, ухитряется, когда письма пишет, в слове из трёх букв сделать четыре ошибки, а как на побывку приедет, орёт, мол, не окончишь гимназию – семью опозоришь. Классная наставница всё призывает беречь честь смолоду… А сама – лесбиянка вонючая, и понятно, почему у Юльки Хомчик кругом «отлично» стоит, хотя та до сих пор читает-то по слогам, и семью семь у неё – сорок семь, а Итиль впадает в Варяжское море. Плевать! Растереть и забыть! Но здесь-то почему то же самое? Нет, если бы не эта корова, жить можно – и комната отдельная, и никто без стука не вломится, и приглашай кого хочешь. Только не хочется никого приглашать. У всех тут одно на уме – как бы выслужится, других обойти, хотя никто толком и не знает, чего от него требуется. Дерьмо, а не люди. Вот Лейла – нормальная тётка, но и ей плевать…

– …и верно, верно. Много несправедливостей творится, много. У кого лоб твёрже, тот и пробивается, а вот нормальные люди, вот как мы с тобой, вынуждены довольствоваться тем, что останется. Но тот, у кого осталось хоть чуть-чуть чести и достоинства, не будет объедки жрать. Не будет! Я ведь, думаешь, просто так именно с тобой заговорил? Нет – не просто. Потому что вижу – ты человек. Я ведь не на мордашку смотрю и не на ноги – я глубже вижу, прямо в душу заглядываю. Не лезу, заметь, а заглядываю. Заглядываю и ясно вижу, как свет из неё сочится, сочится и пропадает, как будто сжирает его кто-то. Чего только зависть и корысть с людьми не делает… Я постранствовал и победствовал, и поголодал, и богатым был, так, что тебе и не снилось. Вот к этим самым рукам деньги так и липли, и клады земные мне открывались, и люди несли своё кровное, праведно и неправедно нажитое, и всё потому, что вижу я людей насквозь, а если приглядеться, то открывается мне судьба человеческая. Она ведь – штука такая… В ней главное – момент поймать, когда свернуть следует, если хочешь, чтобы жизнь не зря прошла, чтобы было, что перед смертью вспомнить и уснуть спокойно. Так-то вот, детка…

– Какая я тебе детка, дедка… – Яна усмехнулась нечаянному каламбуру, и вдруг поймала себя на том, что речи этого мерзкого типа её вовсе не бесят и даже не раздражают, хотя несёт он полную чушь, бессмыслицу и, скорее всего, врёт.

– Если никто даже не пытается тебя понять, научись уважать себя сам – с этого и начинается чувство собственного достоинства. Когда себе цену знаешь, на шавок, что тявкают кругом, можно и не смотреть. Побрешут и отстанут. Вот ты – красивая, умная, смелая. А кто это видит? И всё потому, что себя ты не уважаешь. Все презирают, как на пустое место смотрят. А всё потому, что цели не видишь большой и светлой. А цель всякого человека в том, чтобы суметь такое, чего до тебя никто не делал или не смел делать. Вот мы сейчас идём туда, где эта цель и тебе, и мне откроется. Я к ней полвека шёл, а у тебя дорога покороче вышла. Только идти надо до конца, если первый шаг уже сделан…

Что-то подсказывало Яне, что в лысой голове у старикашки копошатся мыслишки, страшно далёкие от того, что он говорит. Но прислушиваться к внутреннему голосу было некогда – надо было преодолевать, один за другим, узкие лестничные пролёты с непомерно высокими ступеньками, освещённые едва теплящимися белёсыми лампочками, по одной на каждом этаже. Блики дрожащего света едва успевали упасть на лысину идущего впереди Маркела, и он вновь, словно в омут, нырял в полумрак, откуда доносился лишь его голос, в котором почему-то не было ни малейших признаков одышки.

– …и нужно надеяться. Да, надеяться на лучшее, но ни на что не рассчитывать. К чему лишние разочарования… Господь сам одарит того, кто мил его сердцу. А если я или ты, например, не удостоимся его милостей, значит, не заслужили, значит, хотели не по чину. Но я-то чую, я-то знаю: удача нас не минует. Давай, девочка, не отставай…

– Да погоди ты… – Они успели подняться этажей на десять, и Яна чувствовала, как сердце мечется под рёбрами, желая выскочить наружу, а намокшая блузка прилипла к спине. – Ты погоди. Ты что был там уже? Откуда дорогу знаешь?

– А потому знаю, что есть у меня глаза и уши, и главное – голова, – неожиданно жёстко ответил Маркел, но тут же, как будто, спохватившись, сменил тон: – Я же говорил, дорогуша, что меня потому сюда и взяли, что нашли во мне дар ясновиденья. Кто прошлогоднее землетрясение в Этрурии предсказал? Маркел. Кто пограничный конфликт между Корраном и Даунди предсказал? Снова он. Только хватит на дядю работать! Я, значит, паши на них, как вол, а они мне только снятие судимости и восстановление в правах! Нет уж – или они меня порвут на части, или я сделаю так, что ко мне не подступишься. Мне-то и надо-то всего – маленький домик у тихого озера, чтоб птички пели и рыба клевала. А вот ты – другое дело. Вижу тебя в порфире царской.

– На кой она мне…

– А вот тут тебя никто не спросит. – Маркел достал из нагрудного кармана носовой платок и шумно высморкался. – Ну, отдышалась что ли?

– Сколько ещё?

– Чего сколько?

– Этажей.

– Половину прошли. – Маркел потянулся к её локотку, чтобы помочь подняться со ступеньки, но она отмахнулась от протянутой руки. Пусть болтает, что угодно, только не лапает…

Подниматься дальше почему-то стало гораздо легче – то ли ступени утратили крутизну, то ли второе дыхание открылось. Теперь уже Маркел останавливался после каждых четырёх пролётов и возобновлял свои словесные испражнения только на остановках.

– Прошлое никуда не делось – оно постоянно рядом с нами, и, не важно, сколько лет прошло или веков, его легко отыщет пытливый взор души, если тело не слишком отягощает её своими недугами и предрассудками. Будущее тоже недалеко убежало от нас, но оно существует лишь в набросках, и лишь когда мы проходим сквозь него, великое полотно, вечно создаваемое Творцом, обретает всё совершенство формы и всю полноту содержания. – Голос его звучал мягко и вкрадчиво. Сила, благородство, мудрость, терпение и светлая печаль, проступавшие в его голосе, были особо убедительны в полумраке, поскольку Маркел выбирал для передышек площадки, где лампочки не горели или их не было вообще.

Старый хрен лез из кожи вон, чтобы произвести впечатление, и это ему даже отчасти удалось. Брехня на брехне, а слушать почему-то приятно. Не возникает даже естественного желания снять туфлю и заехать каблуком по этой мерцающей лысине, похожей на слегка сдувшийся выцветший резиновый мячик. Яна вдруг заметила, что с каждым шагом внутри у неё прибавляется душевного покоя и уверенности в себе. Всё было, как в сказке… Красавица и чудовище. Ну, кто здесь чудовище – это понятно, а вот красавицей быть невыгодно, поскольку красота требует жертв и в конечном итоге сама становится жертвой…

Яночка тряхнула головой, стараясь избавиться от мысли, которая там не могла родиться естественным путём, и тут же наткнулась на спину Маркела, остановившегося после преодоления очередной порции лестничных маршей.

– Отечественная культура уходит корнями в древность настолько глубоко, что докопаться до этих самых корней может только псих или подвижник, что в отдельных случаях одно и то же. Мы в этом копаться не будем. Мы вообще ни в чём не будем копаться, пока завтракать не позовут. И только оценив с помощью обонятельных рецепторов качество предложенной пищи, мы возьмём нож и вилку и начнём копать ими себе могилу. Поскольку лишь такой путь приемлем для человека здравомыслящего, для человека достойного, для настоящего гражданина и прилежного прихожанина. А бурду мы есть не будем, потому что не пахнет она отечественной культурой, а воняет, как отборное дерьмо со слоновьих пастбищ в Шри-Лагаше.

– Дед, ты охренел, что ли? – вежливо спросила Яночка, на всякий случай, спустившись вниз на пару ступенек. – Какие слоны, блин…

– Да, верно… – как будто спохватившись, заметил Маркел. – Слоны не смогут протиснуться в интересующее нас помещение вследствие несовпадения собственных габаритов с размерами дверного проёма. Лучше прикинуться мышками, червячками или блошками. – Он уверенно продолжил движение навстречу заветному складу древних артефактов, источников изначальной Силы, сочащейся сквозь трещины в дряхлеющем монолите мироздания.

У старикана явно съехала крыша – то ли приближение к заветной цели на него так действовало, то ли он раньше только прикидывался нормальным.

Маркел поднимался по лестнице, не оглядываясь и что-то бормоча себе под нос. По крайней мере, теперь можно было особо не мучиться, придумывая отмазку. Если их накроют, можно сказать: ещё в кафе заметила, что старикан не в себе, и решила проявить заботу – проследить, куда он такой попёрся. А охрану не позвала по доброте душевной – не хотела дедушку Маркела подставлять, а вдруг с ним только временное помутнение рассудка, а наутро всё пройдёт. Без навыков качественного вранья выжить в обществе родителей-полудурков, брата-кретина и наставников-сволочей было бы просто невозможно.

– Даже если дом без окон, без дверей, это не значит, что туда невозможно войти, а оттуда невозможно выглянуть. Всё это – предрассудки, которыми власти потчуют доверчивую публику, – продолжал говорить Маркел, спокойно и уверенно. – Для сильных духом, вот как мы с тобой, даже глухая сена не станет непреодолимым препятствием. Пусть противник ощетинивается штыками, роет противотанковые рвы, опутывается колючей проволокой с ног до головы. Ему же хуже. Сила духа не замечает препятствий материального мира, она просто на них плюёт. Если цель желанна, если помыслы чисты, если чувства не утратили свежесть, то и путь, ведущий к заветной цели, светел и прям.

Он остановился перед бронированной дверью и поднял руку, как будто собирался постучаться.

– Что, приплыли? Назад пойдём? – поинтересовалась Яна, испытывая даже некоторое облегчение оттого, что путь закрыт. За время подъёма по тёмным лестничным пролётам в обществе свихнувшегося старикашки у неё даже поубавилось злости на Таню Кныш (стерву, корову, дрянь дебильную).

– На какой зад?! – Маркел усмехнулся и прижал ухо к массивному кодовому замку. – Ты что, милая… Я же отшельник, подвижник, страстотерпец, почти святой. Неужто меня Господь не надоумит, как пройти… – Лицо его приняло выражение глубокой задумчивости, а указательный палец правой руки завис около пронумерованных кнопок. – Раз-два-три-четыре-пять, шёл тушканчик погулять. – Он надавил на пятёрку. – А и Б сидели на столбе… – На девятку он нажал дважды. – Вышел месяц из тумана, треснув водки два стакана. – Большой палец утопил кнопку с единицей, и механизм замка, скрытый за броневой плитой, лязгнул, выдвигая задвижки из пазов. – Вот так, деточка… – Петли даже не скрипнули, а сквозь щель между приоткрытой тяжёлой створкой и стальным косяком, просочился мягкий серебряный свет. – Проходи вперёд, красавица моя, проходи… А то ещё подумаешь, что закроить чего-нибудь хочу. Заходи и бери чего хочешь, а я уж, что останется, тем и перебьюсь.

Он отворил дверь пошире и посторонился, уступая Яне дорогу.

Тёплый серебряный свет звал к себе, манил за собой, раскрывал свои объятия. На мгновение она даже забыла, как сюда попала и зачем пришла. Короткий коридор, погружённый в полумрак, вёл к проёму, занавешенному полупрозрачной портьерой, за которой и мерцало неведомое сияние. Стоило только переступить через порог, сделать не больше дюжины шагов, и рука сама тянется, чтобы откинуть в сторону занавеску, за которой затаилось истинное чудо, вечное могущество, верная возможность накрутить хвост проклятой манекенщице, чтоб на неё каждый день по два подноса падало…

Она оказалась в просторном круглом зале со стенами из голубоватого мрамора, а в центре, в застеклённой витрине, освещённой несколькими шарообразными плафонами, странным образом парящими под куполообразным потолком, разместились те самые чудотворные предметы, о которых ей уже несколько раз рассказывал Маркел. Кстати, где он?

Яна оглянулась, но лишь до её слуха донеслось, как за портьерой лязгнул захлопывающийся замок. Но ей уже было не до Маркела.

Старикана не было ни видно, ни слышно, но это уже не имело никакого значения. Жезл Младигора, тот самый, которым древний антийский воитель, если верить былинам, разверз пучину вод на пути бесчисленного воинства беспощадных аббаров, был весь из серебристого светящегося металла, а крупные зелёные самоцветы, украшавшие его набалдашник, сверкнули изумрудными искрами, как только Яна бросила на них взгляд. Лира Бояна выглядела, как обыкновенные гусли, потемневшие от времени, и лишь струны теплились тем же серебристым свечением. Над Трубкой Хой-Маллая висел раструб вытяжки, которая впитывала в себя серебряный дым, но всё равно в дымных локонах успевали мелькать крыши домов, утопающих в приглушённой зелени теснящихся лиственниц. Свирель Пана…

– Внимание! Тревога, категория «один»! Всем оставаться на своих местах! Любое передвижение рассматривается как сопротивление или попытка к бегству! – Оглушительный голос звучал как будто отовсюду. Яна от неожиданности упала на колени и успела только прижать к ушам ладони, прежде чем под потолком взвыла сирена и за спиной раздался топот сапог.

Она не успела даже почувствовать досаду от того, что ей удалось лишь взглянуть на эти чудесные вещицы. А ведь Маркел говорил, что стоит ей только прикоснуться к любой из них…

– Стоять! Руки за голову!

Да, такие команды лучше выполнять сразу и без промедления.

– Я только посмотреть… – Она оглянулась, пытаясь обнаружить лысого старикашку, но, похоже, Маркел так и не рискнул последовать за ней. «Сила духа не замечает препятствий материального мира…» Скотина! Трус! Дерьмо козлиное…

– Предупреждаю: несанкционированное проникновение на объект высшей категории секретности приравнивается к государственной измене второй степени. Ручки давай. – Молодой поручик, просто красавец, стоял перед ней, держа наготове наручники.

– Я только посмотреть…

– Объясняться будете не здесь и не со мной. – Казалось, поручику было немного жаль её, но браслеты он застегнул на её запястьях одним движением, как будто всю жизнь только этим и занимался.

Два рослых унтер-офицера стиснули её с боков и подтолкнули к выходу.

18 ноября, 8 ч. 15 мин. Главный штаб Спецкорпуса

– За истекшие сутки нашим агентам в Учебном Центре удалось спровоцировать на противоправные действия трёх кандидатов. Считаю необходимым объявить благодарность и вручить денежную премию Маркелу Сороке – за нетривиальность подходов и проявленную инициативу. Двое из трёх – его работа. – Майор Сохатый протянул Дине через стол лист с представлением.

– Хватит с него премии, – холодно ответила полковник Кедрач. – А на благодарности наши ему плевать.

Майор только кивнул в ответ, хотя, по его убеждению, Маркел скорее заслуживал месяца карцера – на хлебе и воде.

– А что делать? – Дина заметила, как поморщился её собеседник, возвращая в папку подписанную бумагу. – Приличные люди такими делами заниматься не будут, а если и будут, то очень неохотно. Так что придётся терпеть и выполнять все условия договора. Кстати, кто его стараниями угодил в лагерь?

– Яна Верба, шестнадцати лет (мелкая порча) – несанкционированное проникновение. – Майор заглянул в досье. – А также Лейла Кунь, двадцати пяти лет (ясновиденье, исполнение желаний, целительство) – нанесение телесных повреждений средней тяжести всё тому же Маркелу Сороке. Встретила его на тёмной лестнице, после того как он Яну препроводил, сломала ему два ребра, челюсть, ключицу, переносицу, левое запястье и нанесла травму в области паха. – Перечень ущерба, понесённого штатным провокатором, он привёл с нескрываемым чувством глубокого удовлетворения.

– Что ж, работа у нас такая, – ответила Дина. – Тогда, пожалуй, и благодарности для него не жалко.

– Может быть, оставшихся реальных кандидатов в количестве, – майор заглянул в список, – одиннадцати человек, отправить в лагерь без формального повода и объяснения причин? Время поджимает, а они ведут себя слишком уж безукоризненно и ни на какие провокации не поддаются.

– Что в лагере? – Дина сделала вид, что пропустила последний вопрос мимо ушей.

– Вчера замкнуло электропроводку. Без объяснимых причин выгорело двадцать аршин силового кабеля. Полночи ограждение оставалось без освещения.

– Попытки к бегству были?

– Нет. Если аварию подстроили наши будущие маги, то это, скорее всего, репетиция. Кстати, замкнуло как раз в тот момент, когда кандидат Самсон Лыко, он же Буй-Котяра, язычник, приносил жертвы своим богам, а с Маргаритой Ручеёк случился приступ эпилепсии.

– Эти двое ладят между собой?

– Почти не общаются. Очень разные люди. Самсон вообще не помнит, что с ним было до тридцати лет, имя-то с трудом вспомнил. Шестнадцать лет назад его нашли язычники около железнодорожных путей со сломанной ногой. Скорее всего, спрыгнул с поезда на ходу. А вот Маргарита утверждает, что в своё время подписала контракт с Нечистым, но в чём-то перед ним провинилась, и он, по её словам, выставил бедолагу вон из Пекла с правом возвращения на лишь общих основаниях. Каждую свободную минуту использует для посещений часовни. Каждый раз от входа ползёт на коленях к Лику мученицы Наины и отбивает ей не менее сорока поклонов. Благодарит за ниспосланные ей тяготы и лишения.

– Забавно. – Дина усмехнулась.

– Можно вопрос? – Майор давно заметил, что в схему операции затесалась серьёзная неувязка, но она была настолько очевидна, что он не решался поставить об этом в известность даже непосредственное начальство. Могло оказаться, что он просто лезет не в своё дело.

– Да, конечно.

– Если формирование группы происходит в лагере, как они получат артефакты?

– Не получат они ничего. Из того, что хранится на складе исследовательской базы, половина – копии, остальное – подделки.

– И как же быть?

– Всё, что им понадобится, они сделают сами. На территории лагеря – тартарриновый рудник.

Лицо у майора мгновенно вытянулось и слегка побледнело. Он ожидал чего угодно, только не такой новости. Разработка и любое использование тартаррина было запрещена международной конвенций шесть лет назад, вскоре после событий в Сиаре, которые едва не стёрли значительную часть этой страны с карты мира. Теперь все рудники, и на мысе Медвежий, и на острове Бандоро-Ико, и в Горной Дакии, и на полуострове Лабра-Ойми, охраняли международные воинские контингенты. Значит, Великая Родина утаила от вероятного противника малую толику запасов загадочного вещества, первородной глины вселенной, замазки для трещин в стенах мироздания, субстанции, не поддающейся изучению, а потому безмерно опасной и непредсказуемой.

– Я правильно понял?

– Абсолютно. Вы думаете, мы просто так выбрали место для лагеря? Нет, не просто… – Дина смотрела мимо майора на входную дверь кабинета. – Страна должна была обезопасить себя от возможных происков внешнего и внутреннего врага. Хунны вообще заявляют, что на их территории нет запасов тартаррина. Запасов нет, а тартаррин есть – это известно абсолютно точно. А месторождение в джунглях Сиара вообще контролируют дикари, ватаху-урду, и правительственные войска не к ним могут даже приблизиться.

– Не могу не согласиться, – после короткой паузы заявил майор. – Безопасность государства превыше всего.

– Без этой маленькой детали вся наша операция потеряла бы смысл. Вы это понимаете?

– Конечно-конечно. – Майор захлопнул папку с бумагами. – Какие будут указания?

– Никакого самоуправства над кандидатами, – холодно ответила Дина. – Все, от кого может быть толк, должны в течение трёх суток оказаться в лагере. На законных основаниях. За реальные проступки. Хотя бы по подозрению… Провоцируйте. Ставьте в безвыходное положение. Как угодно. И учтите – это последний срок.

Свидетельство четвёртое
Нуцию Главы Высокого Конклава Вселенской Церкви Господа Единого, кардиналу Марию Микрону

Монсеньор, смею Вам сообщить, что в Северной Галлии, после того, как храбрые легионы боголюбивого цезаря Конста сокрушили мятежные войска местных племён, постепенно устанавливается закон и порядок, всё больше варваров принимает церковное причастие, и за последние два месяца в новой имперской провинции создано девять новых приходов. К сожалению, местные землепашцы и мастеровые, даже те, кто выказывает внешнюю покорность новому порядку, весьма неохотно выплачивают церковную десятину, и если бы не щедрость легионеров, добровольно делящихся своим скудным жалованьем и военной добычей, нам было бы не на что воздвигать новые храмы.

Однако за время, когда здесь царствовало варварство и беззаконие, богопротивная скверна не только укоренилась в этой земле, но и успела дать обильные всходы, которые нам придётся корчевать ещё многие годы. Трибуналы Священного Дознания работают денно и нощно, но едва ли скоро наступит то благословенное время, когда мы сможем сказать, что в Галлии не осталось еретиков, колдунов, ворожей, гадателей, язычников и прочих прислужников Нечистого. Что говорить об этих диких местах, когда даже в центральных провинциях империи до сих пор не все языческие капища преданы огню, а многие граждане, среди которых немало патрициев, продолжают поклоняться Громовержцу и его своре, пользуясь покровительством сановников самого высокого ранга.

Все мы, служители Божьи, выполняющие Всевышнюю волю на задворках империи, с нетерпением ждём вестей с Капитолия, когда цезарь и сенат утвердят буллу Святейшего Главы Высокого Конклава, требующую приравнять язычников к вольноотпущенникам. Тогда и здесь мы сможем привлекать к Церковному суду не только самых отпетых негодяев, одним своим существованием порочащих образ Божий, по коему он и создал нас, но и тех в ком скверна и порок затаились под личиной добродетели. Не удивлюсь, если выяснится, что многие местные прихожанки, утром смиренно стоящие у алтаря, ночами летают на помеле и целуют под хвост Нечистого, предаваясь самым омерзительным низменным страстям, смеясь втайне над служителями Господа. Не удивлюсь, если окажется, что большинство местных землепашцев, мастеровых и представителей местной знати, на словах признавших власть цезаря и Церкви, не перестали приносить жертвы идолам в сердце своём.

Почти год мы шли по следу одного из самых отъявленных мерзавцев, бросивших открытый вызов самому Господу, нагло именующего себя «старшиной цеха магов вольного города Монбар». Всякий раз ему удавалось скрыться в самый последний момент, как будто сам Отец Лжи предупреждал его о нашем приближении. Слава Всевышнему, 12-го дня месяца Бесподобного Октавия Бдительные Странники обнаружили его среди постояльцев таверны возле северных ворот Монбара. Оказывается, он даже не пытался скрываться по лесам и болотам, а пользовался гостеприимством таких же, как он, варваров, ни днём, ни ночью не расставаясь со своим мерзким ремеслом. Злоба его была настолько велика, что он был готов подвергать себя ежечасному риску, только б продолжать вредить нашим войскам, несущим в эти дикие края свет веры и просвещения. Несомненно, именно он навёл порчу, от коей две когорты 6-го легиона трое суток сидели на корточках в Блонском лесу, будучи не в силах облегчиться, именно он напустил мор на коней союзной карфагенской кавалерии.

Что поделаешь, для варваров нет ничего святого, и я как Глава Трибунала Священного Дознания был готов проявить к нему всю возможную снисходительность, если бы у меня была хоть малейшая возможность счесть, что он просто погряз в невежестве и суевериях, а значит, достоин лёгкой смерти через отсечение головы.

Монсеньор, Вам прекрасно известно, что я не терплю излишней жестокости, дабы не отвратить от истинной веры тех, кто просто некрепок сердцем, кого минутная слабость ввергла в искушение. Именно поэтому я настаивал и продолжаю настаивать, чтобы на землях, которые лишь недавно стали частью империи, не практиковались принародные пытки и публичные казни. Увы, этот нечестивец оказался настолько гнусен и упорен в своих заблуждениях, что его смерть была бы сигналом для местного отребья, что магия, исходящая от Нечистого, утратила силу, если Духи Пекла перестали покровительствовать своему самому верному слуге.

Я пребываю в абсолютной уверенности, что после его сожжения на центральной площади Сольё воздух стал чище во всей Северной Галлии.

Увы, эту добрую весть омрачает необходимость сообщить Вам содержание последних допросов упомянутого нечестивца, который назвал себя Симоном дю Голли. Мне, конечно, невыразимо трудно переносить на бумагу все те мерзости, что он наговорил на трёх заседаниях Трибунала, но в одном я уверен: Высокий Конклав должен быть посвящён в козни язычников, магов и ворожей, которые они неустанно строят козни на пагубу Вселенскому Престолу.

Чтобы не утруждать Вас мелочами, я опущу протокольную часть допросов, места, где звучит лишь бессмысленная ругань в адрес Церкви, её служителей и боголюбивого цезаря. К сожалению, многое из того, в чём признался упомянутый Симон дю Голи, я вынужден привести дословно, поскольку высказывания этого гнусного еретика не только отражают настроения местного отребья, но и показывают всю опасность варварских суеверий, отражают всё коварство, к которому способны прибегнуть адепты так называемого Цеха Магов и некие Тайные Служители, о которых мы, к сожалению, знаем только то, что они есть, и то, что они непримиримые враги Господа, Церкви, Святейшего Престола и боголюбивого цезаря.

Допросы вёл председатель Трибунала аббат Марий Катулл, а на последнем заседании оказалось необходимым и моё личное присутствие, поскольку ответы упомянутого Симона дю Голли способны были повергнуть в ужас самых ревностных Слуг Господа.

Вопрос: Поведай нам, нечестивец, как посмел ты ступить на путь Зла и восстать против Господа Своего?

Ответ: С самого своего рождения я шёл по одному пути, никуда с него не сворачивая. Для кого-то, возможно, то, что я творил, было злом. Но кто в этом мире не заслужил какой-либо кары?! Вот и сейчас я вижу перед собой сонмище невежд, которые пытаются выступать от имени Бога, не имея ни малейшего понятия о том, как устроен мир, в котором мы живём, какие силы им управляют, и что на самом деле следует делать, чтобы род людской жил с ними в согласии. Я не восставал против вашего Бога, я лишь на благо себе и своему народу использовал Силы, которые есть в этом мире – то ли по Его недосмотру, то ли по Его воле.

Вопрос: Господь вездесущ! Как смеешь ты, нечестивец, допускать мысль, что Всевышний мог ошибаться?!

Ответ: Высшие существа, как и люди, переживают младенчество, отрочество, юность. Только старость их длится бесконечно. Может быть, этот мир – всего лишь песчаные куличи, которые Он сотворил, ещё не осознав собственного назначения. Став взрослым, Он мог просто забыть о нас, и это вовсе не ошибка. Когда-то Он вёл нас за руку, а теперь мы свободны и должны жить своим разумом и своими чувствами.

Вопрос: Как посмел ты прибегнуть к помощи Нечистого, строя козни против легионов боголюбивого цезаря?!

Ответ: Нечистый не способен кому-либо помогать, он с удовольствием сделал бы всех нас безропотными, беспомощными и тупыми тварями. Ваше Священное Дознание лишь помогает ему в достижении этой цели. Он был бы вам благодарен, если бы был способен на благодарность.

Вопрос: На пороге смерти, ты продолжаешь упорствовать в своих заблуждениях. Неужели даже теперь, когда перед тобой открываются врата Пекла, в тебе, нечестивец, не проснулось смирение и раскаянье? Неужели перед лицом служителей Господа, вершащих праведный суд, в твою чёрную душу не проник свет истины?!

Ответ: Никто не вправе судить меня за то, что я пытался понять сущность бытия и пользовался силами, которые открыл в себе и вовне себя. Если бы Господь желал уберечь нас от прикосновения к Тайным Знаниям, Он сделал бы это без труда. В Его власти сделать так, чтобы Силы были недоступны никому из смертных. Испытание, которое Он нам ниспослал, состоит не в том, прикоснёмся ли мы к открывшимся нам Силам, а в том, зачем и ради чего мы будем их использовать.

Монсеньор, приведённые мной ответы этого негодяя, за чью погибшую душу я как истинный пастырь собираюсь молиться, истово и неустанно, показывают, насколько глубоко в сознание варваров проникла скверна и какие нечеловеческие усилия, какое подвижничество и какая самоотверженность требуются здесь от каждого из нас. Но все наши усилия будут тщетны, если Святой Престол не увеличит втрое жалованье местным священникам, не выделит необходимые средства на возведение храмов и открытие новых приходов, а также на содержание нескольких вооружённых отрядов Слуг Господа. Война приближается к победному концу, а значит, скоро у славных воинов цезаря Конста останется лишь жалованье по нормам мирного времени, а военной добычи не будет совсем. Здешний прокуратор обещал нам помощь и поддержку, но Вам, монсеньор, не хуже меня известно, что Тит Гальба отличается крайней скупостью, если дело не касается помпезных зрелищ, блуда и обжорства. Уверяю Вас, опасность, исходящая от местных магов, которых ещё не настигла десница Священного Дознания, может угрожать не только окраинам империи, она может докатиться и до самого Вечного Города, поскольку искушения не знают границ, а человек слаб.

Преданный Вам, Квинт Ливий, легат Святейшего Престола в провинции Галлия.
Лета 1622-го от основания Вечного Города месяца Бесподобного Октавия числа 23-го


Глава 5

Судьба так и норовит завести нас туда, куда мы сами ни за что не догадались бы свернуть.

Джон Пери, карточный шулер.
Из последнего слова на суде в Камелоте 1 апреля 2777 года от основания Ромы, где он был приговорён к пожизненному заключению.

18 ноября, 21 ч. 40 мин. Исправительное учреждение строгого режима близ посёлка Гремиха

– Пошла! – Охранник толкнул её в спину прикладом, захлопнул дверь барака, и снаружи донёсся надрывный скрежет засова.

Теперь она была почти рада, что наконец-то кончилась эта асфальтовая дорожка, покрытая густой паутиной трещин, освещённая редкими синеватыми фонарями, запутавшимися в обрубках голых ветвей лип, торчащих по обочинам стройными рядами. Ей стало немного спокойнее на душе, оттого что она оказалось здесь, где нет пронизывающего ледяного ветра, откуда не видно, как холодные лучи прожекторов, пробиваясь сквозь мелкую снежную крупу, медленно ощупывают каждый аршин пространства между бараками и проволочным ограждением.

За одно мгновение жизнь вывернулась наизнанку. Лейла льёт лиловый ливень, след лазурный оставляет… Нет, конечно не следовало рассчитывать, что мордобой на лестнице просто сойдёт с рук. И всё равно в той поспешности, с которой последовала расправа, не угадывалось ни капли здравого смысла. Множественные телесные повреждения средней тяжести – от двух до пятнадцати лет в исправительных лагерях общего режима, смотря кто кого и насколько изувечил. Судебная коллегия как будто с нетерпением ждала, когда же она, Лейла Кунь, спецагент 817/67, сорвётся и выдаст этому негодяю всё, что он заслужил. Ни судья, ни заседатели вовсе не выглядели сонными, хотя скоротечный процесс состоялся среди ночи, как будто не было никакой возможности подождать до утра. В зале, кроме судьи, заседателей, пострадавшего, который, к тому же был единственным свидетелем, приставленных к нему двух санитаров и трёх конвойных, присутствовал ещё какой-то сухопарый майор от Тайной Канцелярии. На него, похоже, всё происходящее произвело наиболее глубокое впечатление. Он сидел на стуле, приставленном к стене, был бледен, а по впалым щекам гуляли желваки. Казалось, он вот-вот выхватит пистолет, пальнёт в потолок и прикажет всем убираться. Нет, не достал, не выстрелил, не приказал. А мы, говорит, связывали с вами такие надежды… Следствие длилось не больше часа, а разбирательство – и того меньше. Понятно – воин, чуждый дисциплине, – лишь помеха в бою, слабое звено обороны, тупой клинок, прогнивший парус. Но почему сразу сюда? Почему суд длился считанные минуты, как будто за дверью выстроилась бесконечная очередь ожидающих приговора? Скотину Маркела заставили дать показания, едва приведя его в сознание. Яна так и пропала. Скорее всего, она тоже где-то здесь, в одном из этих жутких бараков.

Лейла сделала нетвёрдый шаг по узкому проходу между рядами двухэтажных грубо сколоченных нар, освещённых одинокой тусклой лампочкой, свисающей с потолка на плетёном проводе, и споткнулась о какой-то тюк. На связке тряпья, пахнущего нафталином и схваченного тонкой бечёвкой, висела бирка из серого картона, на которой чёрным фломастером было начертано: «Лейла Кунь, ЗК № 103». Значит, уже и номер присвоили…

Переодеться действительно не помешало бы. Едва ли здесь уместно длинное вечернее платье с глубоким разрезом, усеянное радужными блёстками. А туфли на каблуках вообще никуда не годятся, тем более, один каблук отвалился ещё перед входом в караульное помещение. Тогда ей ещё казалось, что всё происходящее – чья-то глупая нелепая шутка и вскоре можно будет вернуться в свою тихую уютную комнату, лечь на кровать и уткнуть глаза в какую-нибудь книжку из тех, что выстроились на единственной полке, сиротливо висящей на голой стене.

Может быть, завтра всё кончится? Придёт кто-нибудь из наставников и скажет, что вся эта нелепая история – лишь очередной тест на пригодность к выполнению новой миссии. И неважно, выдержала она его или нет… Главное – вернуться к привычной жизни, пусть временами хлопотной и небезопасной, но всё-таки настоящей, значимой, полезной для общества. Служить Великой Родине, отдавать ей без остатка своё время, свои силы и свою любовь – что может быть прекраснее…

– Эй, подружка, курева нет? – Обрюзгшее лицо, окружённое спутавшимися седыми космами, свесилось с верхнего этажа нар.

– Нет.

– Ну, и хрен с тобой. – Лицо исчезло, и вместо него вниз свесился уголок серого засаленного одеяла.

Так… Компания, похоже, здесь подобралась нескучная. Правда, народу не слишком много – не больше четверти мест заняты полосатыми матрацами, на которых лежали завёрнутые в одеяла кульки человеческих тел. Кто-то посапывает, кто-то ворочается, а из дальнего угла доносится прерывистый старушечий храп.

Лейла двинулась вперёд по проходу, волоча за бечеву свой тюк, казённую одежду, которой обеспечила её Великая Родина на ближайшие три года. Суд был скор, но гуманен, а одна из троих присяжных даже намекнула, что пострадавший может и отозвать заявление, и тогда свобода придёт уже через год. Только зачем ему это надо… Маркел, скорее всего, просто счастлив, что так ловко её подставил. Он даже не надеялся на такую удачу, а телесные повреждения скоро заживут. Что ж – сама виновата. Нечего было срываться. Теперь, конечно, поздно локти кусать.

Родина слышит, Родина знает… Главное – в любой ситуации не предаваться отчаянью и не терять надежду на лучшее. Может быть, здесь не так уж и плохо. Может быть, всё это необходимо для приобретения бесценного опыта. Может быть всё что угодно…

– Эй, новенькая, сюда давай, тут тепло. – Возле железной печурки на грубо сколоченной табуретке сидит сгорбленная фигура, и пока видно лишь тёмный силуэт на фоне отсветов пламени, гуляющих по бревенчатой стене, покрытой лоскутами обваливающейся штукатурки. Человек… Женщина… Похоже – не старая… Зовёт к огню. Предлагает согреться. Лучшего никто здесь и не смог бы предложить. Платье, кажется, примёрзло к телу… – Ну, чего стала, как столб! Шевелись.

Лейла, скинув то, что осталось от туфель, приблизилась к источнику тепла, и на неё пахнуло жаром из топки.

– За что тебя сюда, такую? – спросила женщина, не отрывая взгляда от огня. На вид ей было лет тридцать, а может быть, и сорок. Может быть, она казалась старше, чем была, из-за шали, прикрывающей плечи, и сутулости.

– Не знаю. Одному по башке настучала.

– За дело хоть?

– За дело.

– Все так говорят. – Она едва заметно усмехнулась, слегка скосив глаза в сторону Лейлы. – Да ты давай одёжку-то смени, а то бабоньки скоро проснутся, примут тебя за ангелочка ощипанного.

– Я… – Лейла протянула ладони к огню. – Пусть. Пусть принимают.

– Много о себе думаешь! – соседка по бараку хмыкнула и подбросила в топку полено. – Поживёшь тут пару дней, может, поймёшь, куда попала. Здесь хорошо. Здесь жить можно. Я вот только спать не могу. Как глаза закрою, Пекло мерещится. Восход Чёрной луны… Никто не боится, потому что не видели. А я видела. Я знаю, и мне страшно. А меня тут все дурой считают. А здесь – курорт. Лучше жить, пока живётся. Руку дай. Садись вон на ту чурку и руку дай – поглядим, что ты за ангелок.

– Сейчас-сейчас… – Руку протягивать не хотелось, и Лейла, пытаясь тянуть время, занялась переодеванием. Она потянула платье за ворот, оно с треском разорвалось на спине и свалилось к её ступням, мгновенно превратившись в невзрачную тряпку.

– Всё снимай, – посоветовала соседка. – Эти фиговые листки только для блуда хороши, а здесь ни к чему они. – Она явно имела в виду кружевной бюстгальтер, трусики и ажурные колготки, которые сейчас снимать с себя было равносильно сдиранию кожи. – И в огонь всё бросай, в огонь…

– Ты кто? – на всякий случай спросила Лейла, не решившись возражать.

– Я – Маргарита, и хватит с тебя для начала. – Она, не вставая с табуретки, дотянулась кочергой до останков одежды и начала брезгливо, предмет за предметом, препровождать их в топку. – А теперь одевайся. Нечего здесь нагишаться – всё равно никто не оценит.

Широкие штаны из плотной материи, синяя ватная куртка, комплект армейского нижнего белья – кальсоны и рубашка, что-то вроде френча со стоячим воротничком, только без нагрудных карманов и с завязками вместо пуговиц, две пары носков – шерстяные и обыкновенные, синяя вязаная шапочка и, наконец, кирзовые полусапожки на кроличьем меху – вот и весь гардероб. Странно, но, облачаясь в этот непривычный костюм, Лейла почувствовала, как ей стало легче – хотя бы оттого, что теперь она хотя бы внешне стала такой, как все. Слившись с окружением, легче выжить. Только бы найти для себя что-нибудь такое, ради чего стоит выживать.

– А ты не убивайся! – посоветовала Маргарита, видимо, заметив выражение боли и тоски у Лейлы на лице. – Кто при жизни натерпелся, тот может мимо Пекла проскочить, а это самое главное. Всё остальное пережить можно, а Пекла не пережить, потому что уже дохленьким туда попадаешь. Лучше всего во младенчестве умирать – тогда точно пронесёт, но нам уже поздно. Вот ты не веришь, а я знаю. Хочешь – покажу? Я могу, только руку дай.

Маргариту явно преследовала некая навязчивая идея, и место ей, скорее всего, было не этом бараке, а в отдельной палате психиатрической клиники. В другой ситуации, услышав подобные речи, Лейла либо поспешила бы уйти куда-нибудь подальше, либо немедленно сообщила бы о факте неадекватного поведения на ближайший пост Службы Спасения. Но сейчас и бежать было некуда, и сообщать было некому, и во всём произошедшим за эту бесконечную ночь было так мало смысла, что не было не малейшего желания делать то, что подсказывала элементарная логика. Наоборот, казалось, душа была пропитана соблазном делать всё вопреки здравому разумению. Раньше у неё было только одно чувство, которое затмевало все остальные, – чувство долга, стремление быть достойной дочерью великого народа и великой страны. И вот – путь, по которому она шла спокойно и уверенно, привёл её сюда, в тёмный барак в общество каких-то сомнительных личностей, отбросов общества, отщепенцев. Впрочем, сама-то чем лучше…

Лейла, преодолев внезапный приступ страха, присела на дубовую плаху и протянула Маргарите левую руку.

– Так-так-так… – негромко произнесла та, мельком глянув на ладонь и стиснув её своими крепкими пальцами. – Только сразу предупреждаю: ничего хорошего ты не увидишь. Не хочу тебя пугать, предупреждаю только. Сиди, смотри на огонь и постарайся не думать ни о чём – мне так легче будет, да и тебе спокойнее.

В ладонь как будто вонзились сотни крохотных иголок, они всё глубже входили в кожу, а потом лёгкая ничего не значащая боль проникла в кости и поползла сначала к локтю, а потом добралась до плеча. Лейла хотела выдернуть руку, но не смогла даже ею пошевелить. Слабость расползлась по всему телу, а пламя очага, стоящее перед глазами, расступилось, открывая бездонный чёрный провал. Мимо промелькнула скала, торчащая из облаков, а потом на уровне глаз возникла дурно пахнущая взвесь, которая то и дело озарялась то алыми, то голубыми сполохами. Внизу промелькнуло бескрайнее, от горизонта до горизонта, поле, на котором под грохот какого-то забойного шлягера дёргалась в конвульсиях плотно сбитая толпа. Откуда-то сбоку донёсся многоголосый хохот, за которым последовало хлопанье множество крыльев, как будто кто-то спугнул стаю летучих мышей, и на толпу посыпались раскалённые угли. Те, кого охватило пламя, продолжали корчиться в танце, даже когда от них оставался лишь обугленный скелет.

Всё это вовсе не казалось сном, но и поверить в реальность происходящего не было никаких сил. Хотелось закрыть глаза, но Лейла почему-то знала, что это жуткое видение пробьётся и сквозь сомкнутые веки.

– Вот так, девочка… – откуда-то издалека донёсся голос Маргариты. – Вот так будет со всяким, кем правит жесткость, жадность и похоть. Так будет со всяким, кто разменяет душу свою на низменные страсти и мелкую корысть. Береги себя. Мне-то уж поздно, а ты береги.

– Что это было?! – Лейла тряхнула головой, стараясь избавиться от остатков видения.

– Ничего, – едва слышно отозвалась Маргарита. – Ничего. Просто ты задремала. На новом месте всегда какая-нибудь гадость мерещится.

10 декабря, 17 ч. 10 мин. Учебный центр Школы Верного Пути близ города Фэй

Нахохлившаяся канарейка взмахнула крыльями, столкнулась с ребристым куполом клетки, и, встретив на пути непреодолимое препятствие, вернулась на свою жёрдочку, всем своим видом выражая крайнее недовольство. Наставник Чао Ши Субеде открыл крохотную дверцу и с трудом просунул туда руку. Канарейка в панике прижалась к прутьям, норовя клюнуть дай-вана в палец.

– Вот так неразумная тварь стремится к свободе, но отталкивает руку того, кто хочет ей эту свободу дать. – Субеде обвёл взглядом цзяо, расположившихся полукругом на простых циновках. Учитель говорил – ученики внимали, как им и надлежало. – А теперь подумайте и решите, что я сейчас делал неправильно и как мне надлежало поступить, чтобы не наткнуться на чёрную неблагодарность.

Ответом было сосредоточенное молчание. Семь пар глаз, в которых затаились терпение и пытливость, уставились на его руки, но никто не пожелал высказаться первым, кто-то – боясь не угодить достойному дай-вану, другие – просто не найдя в зеркале собственной души ответа, который казался им верным, третьи – полагая, что язык должен следовать за разумом, а не наоборот.

Цзян Синь, юная, стройная, лёгкая, как тростинка, смотрела на легендарного наставника широко распахнутыми полными трепетного ожидания глазами. Она была здесь моложе всех и знала, что от неё никто и не ждёт ответа, а если она попытается опередить старших, это может быть расценено как непростительная дерзость.

Чжоу Хун, бывший сотник хунбаторов, ещё недавно командовавший танковой ротой, казалось, обратился в камень, и ни один мускул не дрогнул на его лице, половина которого была покрыта рытвинами старого ожога. Он вообще считал всяческое любомудрие уделом чиновников и флейтистов, но никак не солдат.

Лао Дун, в недавнем прошлом старший писарь канцелярии верховного наместника провинции Фэй, знал массу ответов на этот простой вопрос, но, как и полагалось человеку учёному, умудрённому книжным знанием и житейским опытом, не мог выбрать из них наиболее близкого к совершенству.

Чань Хэ, молодая вдова тёмника ВДВ, мать троих детей (все – мальчики, на зависть соседям), просто тихо радовалась тому, что перед её глазами стоит великий человек, близкий к Солнцу Поднебесной. Она ответила бы на этот, как ей казалось, не слишком трудный вопрос, но никак не могла понять, зачем этой глупой пичуге может понадобиться какая-то свобода, когда рядом с ней находится сам дай-ван.

Ван Бун, школьный учитель, автор нашумевшей статьи «Благочестивое почитание Государя – основа миросозерцания», удостоенной Высочайшего одобрения, тужился изо всех сил, стараясь составить благозвучный ряд простых, ясных и глубоких слов: «Свобода есть осознанная необходимость, но должно иметь достаточно разума и воли, чтобы эту необходимость осознать…» Вся беда была в том, что после каждой попытки он уличал самого себя в плагиате.

Лянь Джебе, совершенно седая в свои тридцать шесть лет, думала лишь об одном: действительно ли наставнику нужен ответ, или он хочет лишний раз показать своё превосходство над неразумными цзяо? Прожитый отрезок жизни убедил её в том, что в любом человеке есть двойное дно. Она была снайпером в бригаде «Ночных тигров», она была начальником агитационного обоза, доносившего до самых захолустных уголков империи слова о величии и мудрости царствующего дома, она была депутатом, а потом и председателем уездного хурала. Но всё это в прошлом, и сейчас ей непросто осознать, в чём суть предстоящего служения. Но она не привыкла задавать лишних вопросов и свято верила в то, что истина откроется ей, как только пробьёт назначенный час.

Яо Вай, недавний выпускник школы Верного Пути, образцовый солдат, живой цитатник Учителей Пути, тонкий ценитель искусств и знаток традиционных наук, мастер просветлённого покоя, хотя и считался среди семерых старшим по статусу, но не мог себе позволить высказаться, не выдержав должной паузы. Даже если ответ известен, он должен быть прочувствован в контексте текущего мгновения жизни. Ответить должен дать сегодняшний Яо Вай, а не Яо Вай вчерашний…

Понятно одно: несчастная канарейка – лишь образ, воплощающий собой некую сущность, стеснённую рамками привычного бытия, не знающую Пути и не стремящуюся его найти. Тесная клетка – это привычки и условности, которыми обременяет себя большинство людей, и даже среди подданных Солнца Поднебесной найдётся немало таких, кто смотрит на Истинный Свет и не может его увидеть. Во многих общинах, где не на должном уровне стоит духовное воспитание, рядовые хунцзяо до сих пор считают, что труд – лишь средство получить свою ежедневную порцию риса и кусок утки по праздникам. Они, как и эта птица, возможно, стремятся покинуть свою клетку, но им невдомёк, для чего нужен бескрайний простор открытого неба.

Чжоу Хун, бравый ветеран трёх конфликтов на демаркационной линии между империей и Шри-Лагашем, легко поднялся с циновки и, ни слова не говоря, двинулся к клетке. Все, кроме Яо Вая, посмотрели на него с нескрываемым удивлением. Остальные искренне считали, что в присутствии дай-вана ни в коем случае нельзя делать резких движений, а уж приближаться к нему цзяо следует лишь с отдельным поклоном на каждом шагу. На самом деле, этому правилу не всегда надлежит следовать, когда идёт диалог между учеником и учителем, какого бы высокого звания ни был учитель. Вопрос уже считался разрешением давать ответ. Чжоу Хун, видимо, решил обойтись без слов – он протянул руки к клетке, стоящей на высокой резной подставке, запустил три уцелевших пальца левой руки в паутину тонких прутьев, и резким движением сжал кулак. Стальные прутики беспомощно затрещали, и в ребристом своде образовался пролом, вполне достаточный для того, чтобы канарейка могла вырваться на волю. Птица, однако, не воспользовалась представившейся возможностью, а, напротив, испуганная хрустом, свалилась на днище клетки, начала бессмысленно бить крыльями и жалобно верещать. Чжоу нашёл ответ, достойный воина, но не писаря, и его сейчас не слишком заботило, насколько такое решение понравится дай-вану. Так и не сказав ни слова, он вернулся на место и замер в прежней позе, храня на лице выражение полной отрешённости.

Субеде молчал, и по его лицу трудно было прочесть, одобряет он действия ученика или осуждает их. Скорее всего, поступок Чжоу был верным шагом к ответу, но следовало сделать что-то ещё, чтобы завершить путь.

– Мне жаль её, – осмелилась нарушить молчание Цзян Синь. – Сама не знает, чего хочет, а значит, на неё не угодишь. А чувство благодарности ей неведомо.

– Отсутствие чувства благодарности и неблагодарность – разные вещи. Ты невнимательно слушала вопрос, Цзян, – сказал дай-ван, даже не взглянув на неё.

– Как я могу дать кому-то то, что мне не принадлежит, – высказался Лао Дун. – Я не хозяин её свободы. Я даже своей свободе не хозяин. Все мы принадлежим Солнцу Поднебесной, и это лучший удел, который…

– Ты должен дать ответ, а не пытаться убедить меня, что его не существует, – прервал его дай-ван. – И запомни: истина не может быть многословна.

Ван Бун открыл было рот, но последняя фраза Субеде заставила его прикусить язык.

Канарейка тем временем частично оправилась от шока и вспорхнула, протиснувшись сквозь пролом, сделанный бывшим танкистом.

В руке у Лянь Джебе вдруг оказалась метательная звёздочка с отточенными зубцами, и она коротким неприметным движением метнула её вслед птице, почти достигшей проёма распахнутого окна. Две половинки жёлтого тельца отвалились друг от друга, и вскоре с улицы донеслись два шлёпка о мостовую. Теперь останкам канарейки предстояло лишь дождаться дворника. Лишь одно пёрышко, подхваченное ветром, влетело обратно в круглый зал верхнего этажа Башни Просветления.

– Только смерть даёт свободу. – Лянь говорила спокойно и уверенно. – Именно поэтому сама я не хочу никакой свободы. Чем ты свободней, тем мертвее.

– Твои слова полны искренности и мудрости. – Дай-ван, казалось, был даже несколько удивлён проницательностью и быстротой реакции не слишком молодой женщины. – И всё же ты не совсем права. Свобода – великий дар, и чем выше человек поднимается по лестнице, ведущей к совершенству, тем большей свободой он обладает. Чем больше у человека свободы, тем больше на нём лежит ответственности. На высших сановниках лежит такой груз ответственности, что нести его можно, лишь обладая полной свободой, которая обусловлена степенью доверия Государя. Если каждый из вас выдержит все испытания и убедит нас в том, что глубина вашей искренности беспредельна и ваша преданность не знает границ, вы получите силу и власть, большую, чем имеют принцы крови, советники Двора и даже Праведные Судьи. Вы станете самым могучим оружием империи, карающим мечом, который Солнце Поднебесной держит в левой руке на страх внутренним и внешним врагам. А теперь каждый из вас должен решить, сможет ли он принять на себя ответственность, которая требует абсолютной свободы выполнять непреклонную волю народа и Государя. – Дай-ван неспешно развернулся и проследовал по алой ковровой дорожке к высокой двери, украшенной резными драконами, покрытыми позолотой, украшенными рубинами, изумрудами и сапфирами. Створки бесшумно распахнулись перед ним, потом так же бесшумно закрылись за его спиной, и только дуновение поднятого ими ветра погасило светильник, висящий под зеркальным куполообразным потолком. Теперь единственный свет проникал в зал через окна западного фасада – над лесистым плоскогорьем ещё теплилось розоватое свечение, оставшееся после солнца, только что канувшего за горизонт.

10 декабря, 17 ч. 10 мин. Авиабаза Сосновый Бор Северо-западного военного округа

От военного аэродрома Сосновый Бор до Южного Подворья Новаграда, где в сером массивном здании, напоминающем огромную шестигранную гайку, с просторным внутренним двором, располагался Главный штаб Спецкорпуса, на служебном автомобиле можно было добраться минут за сорок. На сей раз, сходя с трапа курьерского «Стрижа-405», майор Сохатый обнаружил, что на рулёжку не подкатила привычная неприметная серая «Лада». Вместо неё под крылом самолёта стоял подпоручик, офицер по особым поручениям начальника наземных служб авиасоединения.

Майор почувствовал неладное, едва подковки его сапог звякнули о бетон. На лице у подпоручика, который обычно улыбался во весь рот, застыло странное выражение – как будто на него возложена обременительная обязанность сообщить что-то крайне неприятное, а может быть, и трагическое.

– Ваше Высокоблагородие… – начал подпоручик с лёгкой дрожью в голосе, и столь официальное обращение ещё больше насторожило майора. – Ваше Высокоблагородие, прощеньица просим. На трассу Новаградскую грузовой вертолёт упал, прямо с неба. Так что, дорога перекрыта ещё часа на два. Просёлком тоже не проехать – у нас тут всюду ограждение, а местами и заминировано. Не изволите ли подождать?

– Не изволю. – Майор даже позволил себе вздохнуть с облегчением. Его с утра сегодня донимали нехорошие предчувствия. Конечно, теперь можно было посочувствовать тем, кто был на борту упавшего вертолёта, и тем, кого в конце концов назначат крайними, но к делу, которое превыше всего, эта история не имела никакого отношения. – Я спешу.

На самом деле регулярные, раз в два дня, перелёты из Гремихи в Новаград и обратно давно сидели у него в печёнках. Почему-то полковник Кедрач, на которую было возложено руководство операцией, сама не спешила перебираться на Исследовательскую Базу, из окон которой можно наблюдать, как кандидаты в спасители Великой Родины на лагерном плацу строятся на поверку и лучи всех прожекторов сходятся на их нестройных шеренгах. Сам майор старался как можно реже смотреть в ту сторону – вид этих людей был необычайно жалок и мог вызывать у нормального человека лишь сострадание. В том, что сейчас творилось неподалёку армейского гарнизона Гремиха, было что-то неправильное, что-то дикое, что-то абсурдное, но приказ есть приказ. Может быть, полковник Кедрач и не спешит на место событий, только потому, что чувствует то же самое, а поделать ничего не может.

– Прямо и не знаю, как посодействовать… – Поручик изобразил крайнее смущение. – Вертолёт мы тоже предоставить не можем – все полёты запрещены до выяснения.

– Думайте.

Всемерное содействие представителям Спецкорпуса было записано отдельным параграфом в уставы армии, авиации и флота, так что просто развести руками поручик не имел никакой возможности – за это нагорело бы и ему, и его непосредственному начальству.

– От КПП до станции полверсты, – несмело сообщил поручик. – Электрички до Новаграда через каждые пятнадцать мнут.

Так… Значит, наилучший вариант – добираться своим ходом на общественном транспорте. На первый взгляд, ничего более нелепого придумать было невозможно, но, вероятно, здешнее командование действительно перебрало все возможные варианты.

Майор мысленно похвалил себя за то, что в последний момент перед выездом на аэродром решил одеться в гражданский костюм – кремовые брюки и пиджак, чёрные кожаные плащ и шляпа. Правда, подсинённая рубашка и галстук были форменными, но к этой детали туалета едва ли кто-то будет присматриваться. Конечно, граждане, одетые таким образом, нечасто ездят в электричках, но офицер Спецкорпуса в форме среди тёток с корзинами, пенсионеров с авоськами и туристов с рюкзаками выглядел бы совсем не к месту.

– Мы можем дать вам сопровождающих, сколько изволите – двоих, троих, пятерых…

– Роту!

– Шутить изволите?

– Изволю. – Майор сжал покрепче ручку чёрного кейса, в котором одиноко лежала папка с отчётом за последние двое суток. – Покажите, как пройти.

– Конечно-конечно! – засуетился поручик. – Я вас сам прямо до станции… Вы уж извините – тропинка не слишком удобная. Солдатики протоптали, нарушители воинской дисциплины, самовольщики проклятые. Никак мы это не изживём…

– Объясняйтесь с кем-нибудь другим. Я вам не комиссия из штаба округа.

Тропа начиналась прямо от ограждения. В стальной сетке, натянутой между бетонными столбами, зияла дыра, которую, похоже, только что расширили, чтобы почётный гость мог беспрепятственно покинуть территорию режимного объекта.

– Только осторожно, Ваше Высокоблагородие. Здесь всё под напряжением. – Поручик схватил обрубок ствола молодой сосёнки, предусмотрительно прислонённый кем-то к ограждению, и придержал им лоскут сетки, свисающий над проходом.

– Дальше куда? – спросил майор, оказавшись за пределами охраняемой территории.

– Я провожу.

– Не стоит. Возвращайтесь.

– Тогда прямо по тропе – она тут одна, – с готовностью сообщил поручик и, торопливо отдав честь, отправился исполнять служебные обязанности.

На самом деле дорожка, протоптанная в неглубоком снегу, оказалась не единственной – в неё, то справа, то слева, вливались другие тропинки. Так что к платформе, над которой висела на столбе серая покосившаяся табличка «С. Бор», подходила уже хорошо утоптанная широкая грунтовка, по которой можно было маршировать шеренгой по четыре. Ни будки, ни навеса, ни билетной кассы возле платформы, сколоченной из массивных дубовых брусьев, не оказалось, зато семафорный столб сверкал сежей синей краской. И ни одной живой души…

Итак, потеря времени может составить более часа, и полковник Дина, скорее всего, будет вынуждена отложить утреннее совещание. Ей, конечно, сообщили об инциденте, и теперь та же самая «Лада» будет стоять на привокзальной площади. Подпоручик так спешил спровадить не слишком желанного гостя, что даже не успел сообщить мелкие, но значимые подробности. Его никто ни о чём и не спросил, а он и рад стараться…

Итак, нежданно появилось время слегка поразмыслить о том, на что тратится время, силы, жизнь… Нет, это ж надо такое придумать – толпу народа упрятать за колючку и ждать, когда среди них выделятся семеро смелых, дружных, да ещё и всемогущих… Даже если всё произойдёт в соответствии с разработанным планом, если и впрямь проснутся в людях дремлющие силы, то на кой, спрашивается, им защищать тех, кто их по баракам рассовал? В том, что за колючкой дела начали твориться странные и необъяснимые, уже можно не сомневаться, и поэтому-то становится страшно. Прошлой ночью столб света стал прямо посреди плаца, и чёрные ночные облака начали водить вокруг него хоровод. Едва протрубили отбой, столб исчез.

Нет, надо бы всё-таки лишних-то выпустить… Ясно же, что там человек сорок таких, от кого толку всё равно не будет, – заранее понятно было. Что бы там госпожа полковник ни говорила, дескать, все варианты нужно проверить, все возможности выжать досуха, а всё равно насчёт многих ясно, что ни толку, ни пользы – только мученье людям. Надо сегодня вопрос поставить ребром. И насчёт столба…

Из-за поворота вырвался предупреждающий гудок электрички, а следом за ним донёсся приближающийся грохот колёс. Минуты через полторы можно будет зайти в вагон и, если найдётся свободное местечко, вздремнуть полчаса. Из любой ситуации, даже самой нелепой, надо извлекать пользу.

За спиной чуть слышно скрипнула доска настила.

– Эй, мил человек, грибков не купите – за пять гривен отдам вместе с корзиной…

Он оглянулся и обнаружил, что рядом стоит пожилой грибник с ведёрной корзиной, полной подосиновиков. В том, что ему удалось подойти незамеченным, тоже крылась какая-то пугающая неясность. Чтобы так мастерски подкрасться к офицеру Спецкорпуса, требовались навыки, которые достигаются несколькими годами специальной подготовки. Впрочем, в самом облике дедка не было ничего подозрительного или настораживающего – мятая брезентовая штормовка, потёртые парусиновые брюки, резиновые сапоги, обляпанные рыжей глиной, серая кепка, натянутая на уши, редкая седая бородёнка, маленькое сморщенное личико, серые водянистые глаза под набрякшими веками…

– Нет, земляк, грибов не ем – здоровье не позволяет, – попытался отшутиться майор.

– Зря-зря… В грибах – сила! Я вот уже лет десять мяса не ем. Не хочу я его, мяса-то. А всё потому, что грибов в доме вдосталь. Сам собираю, сам сушу, солю, мариную. Кое-что продаю, только вы, мил человек, не беспокойтесь – лицензия у меня есть, так что, если что, за незаконную покупку вам никто слова не скажет. Если робеете с корзиной идти, скажите, куда доставить, а я уж постараюсь… Только тогда три гривны будет. Стар я уже по городу с корзинкой мотаться за просто так – я лучше на рынке постою, с бабками лясы поточу.

Теперь оставалось лишь выдержать последние секунды до прихода желанного состава в пять облезлых вагонов. Похоже, старикан действительно пытается продать дары природы, а то, что подкрался он так незаметно, можно списать, например, на привычку бродить по лесу, боясь спугнуть зверя, птицу или инспектора Природоохранной службы. Можно, пожалуй, даже без опаски отвернуться от назойливого собеседника и смотреть, как сквозь дымку влажного воздуха прорывается спасительный локомотив.

Что-то кольнуло под лопаткой, и он лишь успел подумать о том, что для комаров уже не сезон, да каким надо быть комаром, чтобы просадить своим хоботком кожаный плащ, пиджак и рубаху. За пеленой лилового тумана раздался скрип отворяющихся дверей вагона, а голос, кажущийся таким знакомым, отчётливо прозвучал над самым ухом:

– …а грибками нашими брезговать мы никому не позволим, будь ты хоть майор, хоть генерал от инфантерии, растудыть тебя в коромысло…

Свидетельство пятое
Заместителю начальника Департамента Безопасности Конфедерации Эвери Грессу Вико
Докладная записка

Шеф! Данный проект Вашего доклада перед соответствующей комиссией Конгресса изобилует фактами, которые могут показаться общеизвестными и, вследствие этого, не стоящими того, чтобы на них заострять внимание. Однако смею напомнить, что прошедшие полгода назад выборы в комиссию Вы сами называли провальными, поскольку из двадцати трёх членов более половины, по Вашей же оценке, «тупицы, невежи и упрямые ослы». Чтобы добиться одобрения решения, предложенного Департаментом Безопасности, нужно заставить их если не понять суть дела, то хотя бы напугать до полусмерти. По той же причине я позволил себе при составлении доклада не только изложить факты, но прибегнуть к ряду лирических отступлений, которые, несомненно, заставят господ конгрессменов прочувствовать всю серьёзность ситуации, которая может возникнуть, если Конгресс откажется на первом же заседании ратифицировать договор о запрещении добычи, переработки и любых форм применения тартаррина. Положение усугубляется тем, что Сенат Ромейского Союза, Верховное Вече Соборной Гардарики, Верховный Хурал империи Хунну и Кортесы Республики Сиар явно не расположены ратифицировать договор первыми. Если мы не проявим инициативы, то процесс может окончательно выйти из-под контроля и весь мир окажется на грани глобальной катастрофы, последствия которой не расхлебать нескольким поколениям.

Далее следует предлагаемый текст:

Господа конгрессмены!

Со всей ответственностью и без всякого преувеличения могу утверждать, что сейчас от вашего решения зависит не только благополучие Конфедерации, но и судьба всего человечества. Мне известно, что некоторые из вас искренне считают, что эффективно защитить интересы Конфедерации можно, только опираясь на наши вооружённые силы и экономическую мощь, и любые договоры, которые не способствуют укреплению этих двух столпов нашей государственности, неприемлемы для нашей страны и нашего народа. Я, разумеется, придерживаюсь той же позиции, но в данном случае мы столкнулись с совершенно уникальной ситуацией, когда, ограничивая себя, мы в ещё большей степени ограничиваем наших потенциальных противников и конкурентов.

Итак, суть вопроса: на пятисторонних переговорах в сентябре прошлого года на уровне глав внешнеполитических ведомств Конфедерации Эвери, Ромейского Союза, Империи Хунну, Республики Сиар и Соборной Гардарики было подписано соглашение о запрещении добычи, переработки и какого-либо применения тартаррина, а также об осуществлении контроля над запасами указанного вещества путём введения международных воинских контингентов в районы месторождений, независимо от их государственной принадлежности. Это было непростое решение, поскольку тартарриновые технологии, на первый взгляд, сулили быстрый экономический рост, переворот в энергетике и качественный скачок в деле развития нашего оборонного потенциала.

Чтобы аргументировано обосновать необходимость ратификации указанного соглашения, я должен углубиться в историю вопроса, и поэтому прошу вас запастись терпением, поскольку ваше решение, значение которого трудно переоценить, должно быть всесторонне и глубоко продумано.

Итак, первые сведенья о тартаррине относятся к пятому веку до основания Ромы и приводятся в трудах Диона из Архосса, известного философа и мистика. Там неоднократно упоминается некое «бледное серебро», из которого «древние боги сотворили самих себя, небо и землю, всё живое и всё мёртвое». По свидетельству Диона, среди людей есть такие, что обладают достаточными знаниями и волей, чтобы «проникнуть в тайный смысл этого вещества и воспользоваться его силой для того, чтобы возвыситься над законами природы и творить бытие согласно своему разумению». В различных рукописных источниках присутствуют свидетельства, что «бледное серебро» использовалось для украшения жертвенников в храмах Громовержца на территории Ахайи, Ромы и Северной Ливии, и тот, кто приносил обильные жертвы, получал с благословения жрецов возможность делать невозможное.

Множество свидетельств, часть которых, по мнению наших экспертов, можно считать абсолютно достоверными, относятся к периоду Галльско-Ромейских войн. Способом, неизвестным современной науке, галльские маги могли извлекать и преобразовывать энергию, содержащуюся в этом веществе, используя её для превращений, наведения массовых галлюцинаций, перемещений в пространстве и прямых воздействий, наносящих противнику физический ущерб.

Сейчас вам может показаться, что Отечество в опасности, поскольку лицо, отвечающее за его безопасность, тронулось умом. (Не забудьте сделать паузу для смеха.) Чтобы убедиться в обратном, я советую всем ознакомиться с материалами, полученными вами при входе, за достоверность которых моё ведомство отвечает целиком и полностью.

До середины прошлого века все свидетельства подобного рода рассматривались академической наукой не просто с изрядной долей скепсиса, но просто как мистический бред, следствие суеверий и ложных представлений о природе и её законах. Однако после того как на острове Бандоро-Ико было обнаружено первое значительное месторождение данного вещества, скепсис учёного мира пошёл на убыль, и ему на смену пришло смятение. Дело в том, что указанное вещество не поддавалось и до сих пор не поддаётся какому-либо изучению. Доподлинно известно лишь то, что оно имеет объём, массу, форму, которые можно измерить, но ничего подобного атомной структуре в нём не обнаружено. Электронный микроскоп видит лишь пустоту. Крупица тартаррина, как выяснилось, может поглотить бесконечное количество тепла, и при этом её температура останется стабильной – около +22,5о, ни в какие химические реакции он не вступает, на радиоактивные излучения и магнитные поля не реагирует, спектральному анализу не поддаётся, хотя при визуальном наблюдении имеет характерный металлический блеск.

Специально для изучения вещества, которое академик Поул Каппит назвал тартаррином, был создан лабораторный комплекс на острове Ши-Бунда в Южной Океании. Исследования проводилась в рамках совместной программы Департамента Безопасности и Военно-Морского Департамента Конфедерации, и на восьмой год они дали, хоть и необъяснимый, но вполне практический результат. После комплексного физико-химического воздействия с очень жёсткими параметрами тартарриновые стержни начали выделять электричество в промышленных масштабах, причём 50 граммов вещества могли заменить электростанцию средней мощности.

К сожалению, всё закончилось катастрофой, повлекшей за собой гибель всего персонала лабораторного комплекса и корвета ВМФ Конфедерации вместе с экипажем. Ураганный выброс энергии неизвестной природы оплавил поверхность острова и заставил океан закипеть на двенадцать миль вокруг. К сожалению, все последующие попытки проникнуть в указанную двенадцатимильную зону заканчивались для всех, кто принимал в них участие, смертельным заболеванием, похожим по своим симптомам на лучевую болезнь, хотя никаких признаков радиации на месте катастрофы зафиксировано не было.

Разумеется, все мы понимаем, что прогресс требует жертв, и мы не оставили попыток сделать тартарриновую энергетику безопасной путём своевременной утилизации стержней, отработавших ресурс. Было заключено соглашение с Движением за Свободу и Процветание Республики Сиар об использовании безлюдного района этой страны для захоронения отходов в глубочайшей пещере мира. Однако даже единичное попадание активированного стержня в глубь пещеры вызвало необъяснённый до сих пор катаклизм, в результате которого часть Сиара площадью более 250 000 квадратных миль более чем на месяц была оторвана от остального мира, оказавшись, по сути, на какое-то время стёртой с лица земли. Как потом выяснилось (и тому есть множество абсолютно надёжных свидетельств), территория с населением более тридцати пяти миллионов человек временно оказалась под властью некого всемогущего существа, проникшего в наш мир неизвестно откуда именно в результате нашего эксперимента. На этот раз количество жертв достигло нескольких тысяч человек, и в их числе оказался экипаж линейного крейсера «Фаланга» ВМФ Конфедерации.

Таким образом, можно сделать единственно верный вывод: больше всех от применения тартаррина страдает именно тот, кто его пытается применить. Заметьте – не применяет, а только пытается. Разумеется, никто из вас не хочет, чтобы Конфедерации, её народу и международному авторитету был нанесён невосполнимый ущерб, а именно этим чреваты дальнейшие попытки использовать то, что в принципе не поддаётся пониманию при современном уровне знаний.

Да, в договоре есть пункт, который в какой-то мере ущемляет суверенитет Конфедерации и вынуждает нас допустить на свою территорию ограниченный контингент вооружённых сил иностранных держав. Однако следует учесть, что эти силы в сумме составят не более двух батальонов и будут располагаться на севере полуострова Лабра-Ойми, где находится единственное месторождение тартаррина, которым мы располагаем. Прошу также принять во внимание, что несколько подразделений Департамента Безопасности уже готовы к немедленной передислокации на соответствующие территории Ромейского Союза, Соборной Гардарики, Республики Бандоро-Ико и Южной Ливии, чтобы войти в состав международных сил, обеспечивающих неукоснительное исполнение предлагаемого договора.

Со своей стороны, я и вверенное мне ведомство даём гарантию, что наши национальные интересы не будут ущемлены при любом, даже самом невероятном и неблагоприятном, развитии событий. (Конец текста.)

Для большей уверенности в благоприятном исходе голосования я рекомендовал бы в ближайшие дни выпустить в прокат фильм «Сиар, филиал Пекла», произведённый по заказу Департамента с Лизой Денди в главной роли. Как Вы и требовали, в титрах указано, что фильм снят на основе реальных событий. Я его уже просмотрел и могу со всей ответственностью заявить: впечатляет! Подбор актёров, имя продюсера и качество самого фильма наверняка обеспечат ему значительный успех, что поможет нам сформировать благоприятное общественное мнение.

Сид Батрак, директор пресс-службы ДБ КЭ, 29 июля 835 год Конфедерации (2981 год от основания Ромы)


Глава 6

Зло беспощадно к людям и безразлично к истине – в этом его сила. Противостоять ему может лишь тот, кто сохраняет мужество и способность любить, даже находясь на грани отчаянья.

Огиес-Пустынник. «Двенадцатый апокриф»

11 декабря, 16 ч. 22 мин. Посёлок Варенец Славнинского уезда

Тусклый, скособоченный алюминиевый чайник, стоящий на хромоногой керосинке, словно памятник на постаменте, всхлипнул, предупреждая, что почти готов выплеснуть содержимое через носик, гордо задранный вверх.

– Помолчи, – предостерёг его сутулый пожилой мужчина в потёртой меховой жилетке на голое тело и чёрных в серую полосочку штанах, сшитых по моде тридцатилетней давности. Чайник недовольно приумолк, всем своим видом давая понять, что надолго его терпения может не хватить.

В маленькое окно с замутнёнными стёклами бились редкие снежинки, гонимые протяжно завывающим ветром, но ни одна из них не могла просочиться в крохотную комнатушку – все щели были тщательно протыканы серой ватой.

– Так… Значит, перерыв на чаепитие… – сказал человек сам себе, доставая с буфетной полки полупустую баночку с вишнёвым вареньем, побитую эмалированную кружку и холщовый мешочек с развесной заваркой. – Чаю попить – это святое. Почти святое… А что, спрашивается, в наше время не почти… Ничего до конца не доделывают – даже мерзости. Да умолкни ты! – Он наконец снял чайник с конфорки, плеснул в кружку кипятку, ополоснул её и вылил воду в горшок с пупырчатым кактусом. – Если есть что сказать, подожди, когда тебя захотят слушать… Кто ещё там?!

Тот, кто стоял за дверью, даже не успел постучаться – обитатель каморки расслышал его осторожные шаги в прихожей.

– Господь на небе, а я на земле, – донёсся из-за двери приглушённый голос, и снова наступила тишина. Нежданный гость явно робел второй раз заявить о себе, прежде чем ему будет дан ответ.

– В дыре ты, а не на земле, – проворчал хозяин, досадливо крякнув. – В самой зловонной и мерзкой дыре. Зачем пришёл?

– Позвольте войти…

– Входи, Йорик, раз уж припёрся.

Дверь осторожно скрипнула, и в медленно расширяющуюся щель протиснулась голая макушка, окружённая венчиком чёрных волос, а шляпу входящий держал в руке.

– Неотложное дело, Высокий Брат, – виновато сказал он. – Знаете же, что по пустякам не стали бы…

– В наше время ничего, кроме пустяков не осталось. Даже смерть – сущая ерунда. Проходи быстрей – и так холодрыга.

– Они всё-таки решились! – Гость торопливо закрыл за собой дверь. – Они уже месяц как начали! У них база на севере, возле Гремихи! Братья беспокоятся, а мне так просто страшно. Вы же знаете, Высокий Брат, я никогда не страдал излишним безрассудством, и мне непонятно, как серьёзные государственные люди могли…

– Люди всё могут! – сообщил хозяин каморки, доставая с полки вторую кружку. – Ты лучше скажи, почему мне сообщили так поздно?

– Так ведь никто и не знал! Вы же в курсе – у нас есть глаза и уши и в канцелярии Посадника, и в Верховном Вече, и в Малом Соборе… Но, увы, Спецкорпус так засекретил операцию, что информация просочилась только сейчас. Высокий Брат, мне страшно. Может быть, пока не поздно, нам всем перебраться куда-нибудь? В Сиар, например, или в конунгаты…

– Ага! В конунгаты. У тебя там родственники остались?

– Никак нет! Шесть поколений моих предков в Гардарике проживало…

– Знаешь, Йорик, я вообще не понимаю, как ты не боишься на улицу выходить…

– Боюсь, а что делать, – гордо сообщил гость. – Страх позволяет видеть последствия. Я же не паникую – я просто боюсь, и в этом моя ценность для Ордена.

– Пей чай-то. Только сахара у меня нет.

– Я принёс. – Гость бросился к полиэтиленовому пакету, оставленному им при входе. – Я предусмотрел.

– А теперь давай подробности. Только медленно и по порядку.

– Информация получена от Ионы Кречета, рыцаря первого омовения, личного секретаря епископа Свияжского, Малюты Топтуна, послушника Ордена, поручика Спецкорпуса, и Анфисы Буряк, послушницы Ордена, невестки начальника отдела сортировки информации Канцелярии Верховного Вече. Сведения первого источника: епископ Свияжский заявляет, что генерал Сноп начисто выжил из ума, увлёкся какой-то бесовщиной и сейчас занят отбором колдунов и прочих ворожей в «магический взвод стратегического назначения», некоторые постоянные члены Малого Собора об этом осведомлены, но закрывают глаза, поскольку не хотят связываться с Тайной Канцелярией. Второй источник: четыре месяца назад с территории Гремихинской исследовательской базы Спецкорпуса эвакуированы все офицеры, проходившие там переподготовку и курсы повышения квалификации, в здании полностью заменён обслуживающий персонал, охрана. Также частично заменён преподавательский состав. На режимном объекте № 3, находящемся по соседству, месяцем раньше произведён ремонт ограждения, бараков и караульных помещений, с наёмных рабочих была взята подписка о неразглашении по форме «А». Третий источник: начальник отдела сортировки информации Канцелярии Верховного Веча статский советник Семён Буряк, будучи в скверном настроении и некотором подпитии, кричал на членов семьи, что разделает всех, кто под руку попадётся, как наши доблестные колдуны скоро покажут кузькину мать проклятым желтомордым. Всё! А теперь, Высокий Брат, только скажите, что я вас зря побеспокоил и всё это пустяки! Только скажите – мне, ей-богу, от этого будет большое облегчение.

– Значит, говоришь, объект № 3… – Магистр добавил кипятка в свою кружку и задумчиво потёр пальцем свой рыхлый нос.

– Вот именно! Они решили-таки использовать заначку… И, главное, ни Ордену – ни слова, ни Малому Собору… А может, не хуннов они бить собираются? Может, они решили разогнать Орден, Собор, Вече. Я давно подозреваю…

– Они уже предлагали нам сотрудничество, но мы отказались.

– Как?! – У полномочного курьера отвисла нижняя челюсть. – А я почему не в курсе?

– А потому что нет такого человека, которому положено знать всё!

– Но у вас ведь вся связь только через меня…

– Это тебе так кажется. – Магистр допил свой чай. – А теперь мне на работу надо, а то околоточный надзиратель ругаться будет, что тротуар не убран. Намело за день…

– Но позвольте…

– Ничего нового ты мне не сообщил, так что зря побеспокоил. – Магистр посмотрел на него с лёгким укором. – А братьям скажи: пусть не вмешиваются. Я этим господам хорошим подброшу нашего человечка. Если они слишком далеко зайдут, он поможет им вовремя остановиться. Хотя, скорее всего, не зайдут они никуда – ни далеко, ни близко… Иди.

– Это ещё не всё.

– Что ещё?

– Кто-то кроме нас всем этим интересуется…

– Кто?

– Я же говорю: кто-то. Не знаю я… Вчера неизвестные похитили майора Спецкорпуса, одного из непосредственных, кто в курсе.

– А вот его вы мне найдите. Сообщить об исполнении сразу же. И не надо ко мне каждый раз бегать за тридевять земель – телефон есть. А если что-то серьёзное – призрака пошлите, только не такого мямлю, как в прошлый раз.

Курьер торопливо схватил шляпу, которую так и держал на коленях, пока продолжался разговор, вскочил с табуретки и, пятясь, двинулся к выходу.

– А будет позволено… по личному вопросу? – Он уже упёрся спиной в дверь.

– Тебе всё можно.

– Сын у меня… Девятнадцать лет. От рук отбился. С девкой какой-то спутался. По-моему, стерва. И слова ему не скажи…

– Хорошо, я посмотрю, как время будет.

Курьер вышел, согнувшись в поклоне, словно покидал не тесную каморку дворника, а тронный зал какого-нибудь древнего восточного деспота.

11 декабря, 22 ч. 10 мин. Загородная резиденция промышленника Первой гильдии Егора Летуна, окрестности г. Окулов Пестовского уезда

Семь призраков, похожих на свечи, догорающие в тумане, приближались медленно, но неумолимо. Не пройдёт и тысячи лет, прежде чем они преодолеют эту дюжину аршин пустоты и утащат за собой – то ли в бездну, то ли на небеса. В бездну не хочется, на небеса – почему-то тоже… И ещё жаль того времени, что пришлось и ещё придётся потратить на ожидание неизвестно чего и неизвестно где. Может статься, и ждать-то уже нечего, и то, что сейчас происходит – не просто надолго, а навсегда. Лучше бы сразу по голове шпалой стукнули…

События давнего-давнего-давнего утра снова всплыли из глубин памяти, и на мгновение показалось, будто всё произошло только что, а пустота, по которой бродят беспризорные призраки, – всего лишь плод воображения, надломленного психической травмой.

– …а если дед перестарался, я ему лично…

Похоже, человека обидели. В голосе неподдельная горечь и слепое отчаянье, которое он с трудом пытается скрыть, но получается неважно. Первый сигнал из далёкой реальности после бесконечного молчания несуществующей вселенной. Кто бы ты ни был, привет тебе, человек, если ты их плоти и крови, и сердце твоё умеет страдать…

– …да если он очнётся, я тебе всё отдам. Поняла? Всё! А дедок всё равно получит на орехи – не от меня, так от председателя. Вся схема погореть может, и копенхальмские пацаны нас обойдут, и даже чмошники эверийские. Ядрёна вошь, предпоследнее задание, и были бы на финише. Денег прорва ушла…

Когда у человека проблемы, подобные вопли отчаянья – лишь попытка спрятаться от необходимости их решать, стремление понадеяться на случай. И, кажется, уже можно понять, чего хочет обладатель этого голоса, визгливого и надтреснутого одновременно. Ему кровь из носу нужно, чтобы тот, кто лежит на чём-то жёстком, не в силах пошевелиться, пришёл, наконец, в себя. Что ж, желание похвально, и против его исполнения едва ли можно что-то иметь. Но, прежде чем пойти навстречу, стоит сделать паузу. К бесчувственному телу обычно бывает меньше претензий, чем к человеку, находящемуся в здравом уме и твёрдой памяти.

– Не паникуй ты раньше времени, – вторгся в темноту раздражённый женский голос. – Очнётся твой жмурик, и проведём процесс, как положено. Нам всего-то двести очков осталось взять, и дело в шляпе.

– Всего-то?! Полбалла недоберём, и, считай, всё дело прогадили! – рявкнул на подругу нервный тип, не переставая притопывать, как будто со вчерашнего утра отстаивал длинную очередь в общественный туалет. – Вколи ему ещё чего-нибудь…

– Тогда точно издохнет. Всё, что могла, я сделала. Да очнётся он, не психуй.

– Смотри, веко у него дёрнулось!

– Я же говорила.

В нос ударил густой запах дорогих духов, а по лицу пробежались кончики чьих-то волос. Матвей Сохатый, майор Спецкорпуса, едва не чихнул. Скрывать далее то, что сознание к нему вернулось, смысла уже не было.

– Ну, вставай же, родненький! Вставай. Нам без тебя знаешь как хреново. – Женщина оказалась пухленькой брюнеткой лет тридцати, одетой, как на сельскую дискотеку – в фиолетовую блузку, жёлтую юбочку, едва прикрывающую бёдра, чёрные колготки в крупную сеточку и кроссовки – белый верх, чёрный низ.

– Поднимайся, а то башку разобью, – пообещал её кавалер, юноша лет двадцати с лицом, опухшим то ли с недосыпу, то ли от пьянства.

Майор, пытаясь приподняться на локте, осмотрелся, заметив, что в просторном помещении без окон, освещённом мерцающими лампами дневного света, кроме этих двоих и его самого никого нет. Значит, этому пропитому мальчонке будет весьма затруднительно привести в исполнение свою угрозу – здоровья у него едва ли хватит…

Оказалось, что его запястья скованы наручниками, а ног он почти не чувствует. Значит, действие той гадости, которой накачал его дедок с грибами, ещё не закончилось. Что ж, нет худа без добра: по крайней мере, будет меньше соблазнов начать действовать, прежде чем в ситуации возникнет хоть какая-то ясность. Он резким движением сел, и причудливо одетая дамочка резво отпрыгнула в сторону.

– Но, ты… Полегче. А то Саввочка – псих ещё тот. А кому ты нужен будешь с дыркой в черепе, – опасливо предупредила она, прячась за спину своего кавалера.

– Вставай! – рявкнул юнец, выдёргивая из-за пояса резиновую дубинку.

– А вы вообще кто? – Майор решил поддержать разговор, делая довольно неуклюжую попытку подняться. Ноги были словно из ваты, руки затекли, а в голове шумел прибой.

– А это тебе скоро во всех подробностях распишут, – пообещал юнец, и не думая помочь пленнику подняться. – Нехрен было выступать против Бога и здравого смысла! Жил бы себе спокойно.

Здравого смысла? Да, посмотришь на эту парочку – и здравый смысл так и прёт из них рядами и колоннами… А встать всё-таки надо.

– Так! Значит, клиент созрел? – В проёме распахнутой двери стоял человек в красной мантии с капюшоном, закрывающем верхнюю часть лица.

– Тебя кто сюда звал! – окрысилась на него девица, и тот послушно исчез, осторожно, без скрипа, прикрыв за собой дверь.

– Всё, пора. – Юнец взял её под локоть, и в тот же миг в комнате погас свет.

Сначала показалось, будто вернулось недавнее забытьё, и сейчас где-то на невидимой линии горизонта появятся уже ставшие почти родными далёкие призраки, похожие на свечи, догорающие в тумане. Главное – ничему не удивляться. Если в полной мере осознать всю нелепость ситуации, то вполне можно потерять остатки самообладания.

Теперь казалось, что прошло всего несколько минут с тех пор, как он стоял на платформе и ждал электричку, что само по себе было дико: майор Спецкорпуса, находящийся при исполнении служебных обязанностей, вынужден добираться до места самым демократичным видом транспорта…

Он вдруг явственно почувствовал, что на него кто-то смотрит из темноты. Ну, конечно – девица с парнем никуда деться не могли, они просто зачем-то притаились, затихли и, похоже, даже перестали дышать. Правда, трудно себе представить, что у кого-то из той парочки может быть такой тяжёлый пронизывающий взгляд, от которого внутри становится тревожно и зябко. Сейчас главное – чтобы ноги не подломились. Встать во второй раз будет не легче, чем в первый.

Впереди, как раз там, где находился дверной проём, вспыхнула свеча. Давешний тип к красной мантии нёс её перед собой на вытянутых руках, держась за высокий бронзовый подсвечник. Он прошёл внутрь помещения, шагнул в сторону и остановился слева от двери. Следом появилась ещё одна точно такая же тощая фигура и заняла позицию с противоположной стороны дверного косяка. Теперь они стояли, как почётный караул в ожидании некой важной персоны.

Никакой персоны в последующие несколько секунд не появилось, зато зазвучал орган, и тяжеловесная фуга заполнила всё помещений, которое было явно тесновато для такой музыки.

– Не желаешь ли ты, нечестивец, преклонить колени перед Высоким Трибуналом Священного Дознания?! – Чей-то трубный голос органично влился в ткань мелодии.

– На колени, дурак! – Давешняя девица оказалась за спиной и как-то несмело шлёпнула его по плечу.

– Я лучше постою.

– Ну, тебе же хуже.

В дверном проёме начали одна за другой появляться фигуры в чёрных балахонах, и каждая приносила с собой свечу, так что вскоре стало достаточно светло, чтобы разглядеть стены, пол и потолок. Обстановка в комнате странным образом изменилась: теперь вдоль противоположной стены, слева от входа, стоял длинный стол, покрытый скатертью из чёрного бархата, за ним виднелись резные спинки семи стульев, и та, что посередине, была выше прочих. Это действительно было похоже на зал для судебных заседаний времён охоты на ведьм, не хватало только дыбы и жаровни для каления пыточного инструмента.

«Граждане судьи» заняли свои места, и каждый поставил перед собой свечу.

– Разрешите огласить обвинительное заключение? – обратился к председательствующему пропитой юнец, вынырнув из самого тёмного угла, словно чёртик на пружинке.

– Э-э-э… В соответствии с процедурой… – несколько невпопад ответил глава Трибунала, откинув назад капюшон. Наверное, при свете дня, его внешность показалась бы самой заурядной. Сморчок как сморчок: маленькое, с кулачок, лицо, изрытое глубокими, не по возрасту, морщинами, венчал клок редких волос, тщательно зачёсанный с затылка на лоб. Но сейчас в его глазах сверкали отблески свечей, и каждая морщина казалась боевым шрамом, полученным на полях сражений.

– Так, – начал юнец, уткнув глаза в свиток, со стороны выглядевший, как настоящая древняя рукопись. – Сохатый Матвей, офицер Тёмного Воинства, обвиняется в ереси, святотатстве, колдовстве, хулении Господа и Церкви, растлении сердец, служении Нечистому, одержимости Нечистым, лжи на исповеди, гонениях на праведников и подвижников, идолопоклонничестве, отрицании святости Причастия, осквернении святынь и оскорблении Высокого Трибунала Священного Дознания отказом стать на колени. По пунктам обвинения следствие располагает следующими фактами…

– Можно покороче? – вмешалась томная блондинка, сидящая за столом крайней справа.

– Нельзя, – бесстрастно осадил её председательствующий. – Данное дело требует особо тщательного рассмотрения.

– Первое, – продолжил юнец, недовольно глянув на блондинку. – Сохатый Матвей не просто замечен в еретических высказываниях, которые можно расценить как заблуждения. В возрасте шести лет на призыв собственной матери помолиться перед обедом он ответил: «Только я сперва схожу пописаю», и в этой сказанной им фразе уже заложены основания для всех вышеизложенных обвинений. Позднее, в выпускном классе кадетского корпуса, в частной беседе с приятелем о том, стоит ли поступать в юнкерское училище, упомянутый Матвей допустил следующее высказывание: «Богу всё равно офицер ты или полотёр. Когда ему приспичит, тогда он тебя и шлёпнет».

Ни слова лжи. Всё, о чём говорил этот визгливый пропитой юнец, было правдой. О большей части этих подробностей детства и юности майор и сам-то давно забыл, но сейчас они всплывали в памяти одна за другой, будто со дна глубокого омута. Получалось, что кто-то старательно и терпеливо следил за ним всю жизнь, собирая любой, даже самый мелкий, компромат… Похоже, люди здесь собрались вполне серьёзные – просто ради прикола никто не стал бы проводить такой тщательной подготовки. Теперь можно было не сомневаться, что встреча с грибным дедком не была случайной, вертолёт на трассу тоже они уронили, с нечеловеческой скурпулёзностью просчитав все последствия. Теперь осталось только узнать, кто они и зачем затевается это спектакль. Чем может быть вызван интерес этой шайки к простому майору Спецкорпуса? На шптонов не похожи. Те не стали бы устраивать подобного спектакля… С другой стороны, ещё по осени на территории закрытого сектора было задержано несколько подозрительных личностей, перешедших границу из конунгата Гельсенгхомм. Те тоже прикидывались заблудившимися грибниками. Правда, большинство из них пришлось просто депортировать обратно, поскольку не удалось доказать, что в их действиях был какой-либо умысел. И там, и здесь в деле фигурируют грибники, так что шпионскую версию пока не стоит отвергать…

– …но он в ответ сказал, что желает её не он сам, а бес, который в нём поселился. – Юнец, похоже, перешёл к пункту обвинения об одержимости. – Таким образом, мы можем с полной уверенностью утверждать, что Нечистого подсудимый запустил в себя сознательно, если сам признал своё сосуществование своё с ним в одном организме…

– Переходи к главному, – не выдержал, наконец, председательствующий, подавляя предательский зевок.

– Итак, вся изначальная, вернее сказать, врождённая порочность этого человека в полной мере выплеснулась наружу лишь после того, как он добился главного для себя: достиг такого служебного положения, что получил власть над людьми. Естественно, по мере карьерного роста подсудимого рос и крепчал бес, который в нём сидел и будет сидеть до тех пор, пока очистительный огонь, испепеляющий тело, обременённое страстями, недугами и предрассудками…

– Савва, не торопись, мы ещё не вынесли приговор, – отечески предостерёг его председательствующий.

– Как бы ни сурова была кара, которой суждено постигнуть этого нечестивца, она будет справедлива! – с энтузиазмом откликнулся юнец и продолжил: – На протяжении нескольких лет подсудимый общался с шаманами и пытался вникнуть в их секреты. Он без особого труда втёрся в доверие к язычникам, поскольку те почуяли в нём беса и приняли его за одного из своих идолищ-кумиров, коих они святотатственно называют богами…

А вот это уже перебор. Ни йоксы, ни тунгуры, ни белые урукхи, как правило, не называли богами тех, кому они поклонялись. Слово сай-аяс можно было перевести как «высокий господин» или «мёртвый господин», что означало практически одно и то же, поскольку для коренных жителей Тайги всё, что умирало, сразу же обретало недостижимое величие. Однажды Акай-итур рассказал о недоразумении, случившемся лет триста назад, когда некий авторитетный шаман, будучи представленным генерал-губернатору Тайги, назвал того сай-аясом. Высокопоставленный чиновник почему-то сразу же проникся верой в силу шаманского колдовства, принял обращённые ему слова как прямую угрозу жизни, в тот же день написал прошение об отставке и, не дожидаясь ответа из Канцелярии Посадника, собрал манатки и спешно отбыл в Новаград.

– Воистину, преступления подсудимого столь дерзки и омерзительны, что в случае, если с его стороны не последует немедленного глубокого и искреннего раскаянья, то у Высокого Трибунала Священного Дознания не будет иного выхода, кроме предания его очистительному огню, чтобы обратить в пепел это вместилище грехов и скверны. Я закончил. – Юнец неторопливо свернул свиток в трубочку и в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием свечей, передал его председателю.

– Приступим к допросу или и так всё ясно? – спросил глава Трибунала, поочерёдно глянув налево и направо.

– А мы куда-то торопимся? – спросила блондинка, сидевшая ближе других к выходу. – Может, всё-таки раскается…

– Итак, нечестивец, признаёшь ли ты справедливость предъявленных тебе обвинений и намерен ли ты публично раскаяться? – сурово спросил председатель, поглаживая узловатыми пальцами свиток с обвинительным заключением.

Молчать было бессмысленно, отвечать – нелепо. Козни неприятельской шпионской сети весь этот цирк совершенно не напоминал. Скорее это было похоже на беглый дурдом, который старается воплотить в реальность свой коллективный бред.

– Прежде чем определить меру пресечения, предлагаю провести следственный эксперимент, чтобы выяснить, насколько этот человек порочен, – заявила блондинка, прикурив сигарету от стоящей напротив свечки. – Это будет полезно для дальнейшего определения степени опасности подсудимого и количества зла, которое мы искореним по итогам сегодняшнего процесса.

Почему-то остальные члены «трибунала» за всё время не проронили ни слова, боле того – никто из них даже не пошевелился, как будто это были не люди, а механические манекены, у которых хватило завода только для того, чтобы дойти до своих мест, усесться и замереть. Их лиц не было видно под капюшонами, руки покоились на столе, только язычки пламени свечей слегка подрагивали от их дыхания.

– Ну, чего сидишь, проверяй! – поторопил блондинку председатель.

Она небрежно затушила бычок о скатерть, потянулась, неторопливо выбралась из-за стола и, сделав пару шагов в сторону подсудимого, сбросила с себя мантию. Оказалось, что, кроме чёрной хламиды, на ней не было ничего, кроме загара, равномерно покрывавшего всё тело. Создавалось впечатление, что весь предыдущий месяц она провела на нудистском пляже где-нибудь на океанском побережье Юго-Восточной Ливии.

– Чего вылупился?! А ну, пошли отсюда! – Дамочка в кроссовках схватила Савву за руку и потащила его к двери, явно сомневаясь в крепости его моральных устоев и принципов.

– Может, тут чего надо… – попытался тот противится, но через несколько секунд его ропот доносился уже из коридора.

Обнажённая фурия приближалась, медленно и неумолимо. Сначала блики, которые отбрасывали дрожащие язычки пламени, перетекали по впадинам её тела, а потом остался лишь тёмный силуэт и только глаза сверкали двумя угольками на чёрном овале лица.

Настоящий страх, до этого таившийся то ли где-то по тёмным углам, то ли под судейской скатертью, неторопливо выполз наружу. Придавленное испугом подсознание рисовало единственную спасительную картину: сейчас в этот вертеп ворвётся настоящий поп с тяжёлым кадилом и, действуя этим инструментом, как кистенём, разгонит это безумное собрание. Реальность вновь превращалась в бред – видимо, последствия укола, который всадил ему под лопатку дедок с грибами, всё ещё давали о себе знать. Иначе как можно объяснить, что из ушей приближающейся девицы, этого прелестного создания, валит густой чёрный дым, а дрожащее пламя свечей за её спиной превратилось в ревущее пламя пожарищ.

– Пойдёшь со мной? – Её губы оказались рядом, в считанных вершках от его глаз, её волосы разлетелись в разные стороны, словно бесчисленное множество дрожащих лучей холодной чёрной звезды.

Пятиться нельзя… Неизвестно откуда, но он это знал. И отворачиваться нельзя, и взгляда отводить… Дьяволица исчезла и возникла вновь в конце длинного коридора, сотканного из радужных нитей. Теперь она стояла спиной, неестественно вывернув шею, смотрела на него с томной улыбкой, явно приглашая следовать за ней в сверкающую даль, откуда доносился едва слышный русалочий смех, шелест влажной травы на ветру и размеренные плески весла. Страх исчез, вместо него возникло неистребимое желание идти следом, раствориться в этом смехе, в этом шелесте и плеске, провести кончиками пальцев по этой загорелой спине, впиться губами в эту дивную шею, забыв обо всём, что было раньше, вырваться из жизни, которую ещё мгновение назад считал своей. Лишь смутное беспокойство, притаившееся на дне души, мешало сделать шаг…

– Ты думаешь, я буду тебя ждать или уговаривать? – Она отвернулась и неторопливо, покачивая бёдрами, двинулась прочь. Её фигура таяла в радужной дымке, сливалась с запахом трав, растворялась в искрящихся облаках.

Что ж, Матвей Сохатый, майор Спецкорпуса! Вперёд! Ещё можно настигнуть чудное виденье, слиться с ним, и остаться там навсегда. И больше никаких отчётов по поводу поголовья отловленных агентов иностранных спецслужб и граждан, уличённых в содействии потенциальному противнику! И никогда не надо будет ходить строем и делать лишь то, что гласит приказ, к чему взывает врождённое чувство долга. Надо только оторвать от пола хотя бы одну ступню и сделать шаг. Всего лишь один шаг…

Откуда-то издалека донёсся грохот взрыва, потом в ноздри ударил запах пороховой гари и со всех сторон обрушились звуки, совершенно неуместные в столь торжественный миг: топот, крики, выстрелы. Кому приспичило так не вовремя устраивать пляски со стрельбой?!

Чья-то рука возникла из клубящейся темноты, схватила его за лацкан пиджака и потянула куда-то в сторону. Ещё можно было сопротивляться, но путь, освящённый следами прекраснейших ног, уже исчез, а в запястья вгрызлись браслеты наручников, о которых он уже успел забыть. Душой овладела пронзительная тоска, готовая пожрать всё, что там ещё осталось, но та же безжалостная рука мелькнула перед глазами, и боль обожгла правую скулу. Случалось, его били и ногами, и под дых, и вшестером на одного, но что бы кто-то посмел отвесить ему пощёчину – такого не было никогда. Тоска сменилась яростью, но дать ей волю уже не было никакой возможности – казалось, многорукое чудовище вцепилось в него мёртвой хваткой и теперь уже не отпустит до тех пор, пока не спровадит в пасть свою законную добычу.

12 декабря, 22 ч. 40 мин. Исправительное учреждение строгого режима близ посёлка Гремиха

– За что мы здесь – это граждане судьи всем сообщили, а вот почему мы здесь – это вопрос тёмный, это не всякий догадается, хотя вся их затея шита белыми нитками и раскусить её – раз плюнуть, если на плечах голова, а не репа с хвостиком… – Корней Белка до того как угодить в лагерь служил в цирке иллюзионистом и на глазах у почтенной публики превращал юных ассистенток и добровольцев из публики в макак, крокодилов и даже неодушевлённые предметы, не пользуясь при этом ни ширмочками, ни ларцами, чтобы зритель мог наблюдать весь процесс трансформации – туда и обратно. Обвинён он был за то, что у некого гражданина, который, будучи в некотором подпитии, вызвался побывать в шкуре экзотического зверя, впоследствии обнаружилось некое психическое заболевание. В итоге Корней схлопотал срок рекордный во всём лагере – девять лет заключения с последующей ссылкой на север Восточной Тайги. После суда один из конвоиров по доброте душевной шепнул ему, что пострадавший был внучатым племянником уездного посадника, а то даже и дело к рассмотрению принимать бы не стали…

– Слушай! Дай поспать! – С верхней полки свесилась голова гадалки Глафиры Мирной, исчезнувшей с «курсов чародеев» за неделю до Лейлы. – Пришёл, так молчи… А то нагадаю я тебе такое светлое будущее, что мало не покажется.

– Хорошо-хорошо, – немедленно согласился Корней. – Я тихо буду… – Он заговорил вполголоса. – Так вот, собрали здесь всех, кто может такое, что нормальному человеку недоступно. Значит, все эти обвинения – фигня на рыбьем жире. А на самом деле, Церкви не нравится, что такие, как мы, вообще по земле ходят. Так что неважно, сколько кому припаяли, а никто из нас отсюда всё равно живьём не выйдет – помяните моё слово.

– Хватит пугать-то, – пробормотала гадалка, которая лишь делала вид, что разговор ей безразличен и только спать мешает. На самом деле она, следуя профессиональной привычке, вслушивалась в каждое слово. – Я сама видела, как двоих выпускали.

– Видела-видела! – передразнил её бывший фокусник. – Ты что, старая перечница, дальше колючки видишь?! С территории-то вывели и не только тех двоих, а вот куда их потом дели – ни мне, ни тебе не доложили.

– Корней, шли бы вы к себе, – вмешалась в разговор Лейла, которую как примерную прихожанку несколько шокировали столь грубые и безапелляционные обвинения в адрес Церкви. – Уже, наверное, заполночь…

– Да ты тресни ему по зубам, он и сам смоется, – предложила Яночка, не вылезая из-под одеяла. После того, как она узнала, что Лейла сделала со старичком Маркелом, её авторитет в глазах отставной гимназистки вырос до небес.

– Я, конечно, уйду, если меня попросят, – с лёгкой обидой в голосе заявил Корней. – Только кто, кроме меня, скажет вам правду?! Вот вы лежите тут, надеетесь, что всё пройдёт, что справедливость восторжествует – и всё такое… А справедливость, может, и вовсе торжествовать не желает! Не способна она. А нам не дано знать, что справедливо, а что нет, потому как люди, даже самые образованные, дальше собственных ощущений не заглядывают и во всём ищут только удобства.

Собственно, ради того, чтобы пообщаться именно с Яной, он уже третью ночь подряд пробирался в женский барак, благо после отбоя вся охрана с территории почему-то исчезала. Бывший иллюзионист положил глаз на бывшую гимназистку ещё во время первой поверки, куда её вытолкали охранники, даже не дав переодеться в тюремную робу. Впрочем, тогда все взгляды скрестились на ней. Короткая юбочка, тонкие капроновые чулки, жёлтая замшевая курточка, едва достающая до пояса – этакий мокрый цыплёнок на холодном ветру… Кто-то смотрел на неё с жалостью, кто-то со злорадством, кто-то с сочувствием. Корней тогда, не обращая внимания на окрики охранников, протиснулся к ней сквозь строй и отдал девчонке свой бушлат, за что потом отсидел сутки в карцере.

– Сейчас точно гадать начну! – пригрозила Глафира с верхней полки. – Что я говорю – всегда сбывается, помяни моё слово.

– А я тебя, карга старая, в мышь превращу! Хочешь?

– Здесь не цирк – фокусы показывать!

– А кто тебе сказал, что я просто фокусник? Проверить хочешь? Давай! – Теперь уже зашевелись спящие на соседних нарах, и в воздухе запахло всеобщим возмущением, так что Корней перешёл на шёпот. – Да меня знаешь, кто учил? Сам Джанат Ладжниш, факир из Шри-Лагаша. Он мне сразу сказал: человек способен на всё, если верит. И я вовсе не фокусы показывал. Совсем не фокусы! Думаешь, так легко заставить какого-нибудь придурка искренне поверить в то, что он лошадь, например. И верили, и перевоплощались!

– А почему бы вам, дорогой маг и волшебник, не внушить штаб-майору Тихому, что он – добрейшей души человек и думает лишь о том, как бы облегчить и без того тяжкую участь несчастных заключённых? – подала голос Лейла, переворачиваясь на другой бок.

– Из принципа. – Корней откликнулся только после минутного раздумья. – Чтобы сволочью перестать быть – это ещё заслужить надо. Не желаю, чтобы он на моём горбу в Кущи въехал.

Отговорка была железной, и Лейла не нашла, что возразить, зато Яночка даже приняла сидячее положение, поскольку не сочла возможным произносить свою гневную речь лёжа.

– Ты вообще охренел! Жрать почти не дают, в земле на морозе ковыряться заставляют, на поверки эти вонючие гоняют. Эта тюряга – хуже гимназии. Я, может, сдохну скоро во цвете лет, а ты, значит, принципиальный! Врёшь ты всё – вот что я тебе скажу. Врёшь, как сивый мерин… Никакой ты не факир, а так – ловкость рук. Вали отсюда, и видеть тебя больше не желаю! Всё! – Она накрылась одеялом с головой и демонстративно повернулась к стенке.

– Я тебе подарочек принёс…

– Не надо мне от тебя ничего.

– Ты хоть глянь…

– Не хочу. Отвали.

Он всё равно полез за пазуху и извлёк из внутреннего кармана брошь цвета потускневшего серебра – любопытная рыбка полвершка длиной сверкала зелёным стеклянным глазом, из которого сочился мягкий изумрудный свет.

– А мне можно посмотреть? – спросила Лейла, протягивая руку к чудной поделке.

– Ну, как хочешь… – Корней был слишком поглощён собственным огорчением, чтобы обращать внимание на что-нибудь ещё. Он сдавил брошь в кулаке, а когда пальцы разжались, на ладони оказался бесформенный кусок металла.

– Как это… – Лейла приподнялась на локте, не отрывая глаз от погибшей броши.

– Да никак. – Он стряхнул с ладони то, что осталось от подарка, поднялся с табуретки и, сгорбившись, двинулся к выходу.

Лейла не сдержалась – она, придвинувшись к краю нар, пошарила ладонью по полу и вскоре нащупала то, что выбросил Корней. Слиток был абсолютно твёрдым и в малейших деталях повторял внутреннюю поверхность сжатого кулака – даже линии руки отпечатались, хоть гадай по ним. Только из зелёной стекляшки продолжал сочиться свет, который теперь стал ярче пламени масляной горелки, стоявшей на столе возле затухающей печурки.

Свидетельство шестое
Письмо сотника Таёжного казачьего воинства Демьяна Кроткого, датируется примерно ноябрём-декабрём 17 211 года от Начала Времён. Архив Тайной Канцелярии

Аннушка!

Не знаю, донесут ли до тебя весточку мою, но если донесут, сохрани это письмо для детей наших, Павла, Семёна и Евдокии, чтобы знали в случае чего, где их отец сгинул. Только ты раньше времени не пугайся – может, всё ещё обойдётся, и будет у нас свой дом и своё хозяйство. Простору здесь видимо-невидимо, места богатые и зверем лесным, и рыбою речной, и рудами, и для пахоты можно надел приспособить. Одна беда: не знает никто, что с нами завтра станется.

Леса здесь дикие и почти безлюдные. Восемь дён прошло, как вышли мы из крайнего становища замирённых тунгуров, а только сегодня Стенька Сивопляс, бывший каторжный, дым унюхал, и то товарищи засомневались – людской то огонь или дикий. Однако решили, что не время сейчас тайге гореть, а если и случилась беда такая, то всё равно далеко не уйти, потому как по ельнику огонь, как белка, мчится. Так и решили вперёд двигаться. Вскорости встретили двух звероловов из местных. Поначалу те застрашились, увидев, что нас две дюжины, да и лошадей вьючных, похоже, никто здесь прежде не встречал. Но после того как попотчевали мы их мёдом хмельным, страх у них прошёл, и сказали они, что одного зовут Салин-Идер, а другого – Калин-Чукум, что они йоксы, есть у них большой дедушка, зовётся Хой-Маллаем, и сидит он высоко, всё видит и накажет любого, кто внучка обидеть посмеет. Сами они вызвались проводить нас до становища, где шаман живёт. Речь у них на тунгурскую сильно похожа, так что толмач наш Ефимка Ломоть с ними без труда изъяснялся. Пока дальше шли, инородцы поведали нам, что живут тихо-мирно, никого не трогают, их тоже никто не задевает, разве что хунны иной раз пошалят, но они то ли ленятся, то ли боятся сюда большой толпой ходить, а малым числом много и не нашалишь. Из оружия у тех звероловов были с собой остроги железные, ножи и луки, слаженные добротно, лучше, чем у тунгуров. Как смеркаться начало, велел я людишкам своим быть настороже и пищали заряженными держать. Оказалось, что не зря опасался, да только от местных напастей ни пищалью, ни саблей не оборонишься.

Ещё тунгурские старшины нас упреждали, что йоксы – себе на уме народец, а их шаманы во всякой ворожбе сильны, так что их лучше не трогать, да и вообще к их угодьям не близиться, а то беды не оберёшься. Однако воевода Витязьградский сказал, что от самого Посадника указ был: двигаться до самых хуннских гор, всех инородцев записывать в жители Соборного Отечества, жалуя им защиту и покровительство, а тех, кто не поймёт, – вразумлять. Только от грамоты воеводской, что у меня в ларце лежит, толку всё равно мало, потому как инородцы чтению не обучены, а в тех местах, где не ступала доселе нога соборного человека, и говорят-то только по-своему.

Дело уже к ночи близилось, становища обещанного всё никак не появлялось, а проводники наши всё глубже в чащобу забирались, где если изредка и попадалась тропа, то звериная. Стали мы допрашивать йоксов, пригрозив скорой расправой, если они нас за нос водят и недоброе замышляют. Однако они ни в чём таком не сознались, сказав, что в становище можно только ночью прийти, а если не совсем стемнело, его и увидеть-то нельзя.

Гришка Шпора, отрок болярина опального, на них с кулаками бросился – насилу сдержали, и вовремя. Как обычно, Стенька Сивопляс первым дым костра унюхал, да ещё сказал, что на вертеле оленья туша жарится. Салин-Индер сразу сказал, что нужно подождать, и нельзя в становище входить, пока люди не принесут жертву Хой-Маллаю, но Гришка не пожелал сухарями перебиваться, пока какому-то дедушке йоксов целый олень достанется. Он зарычал, аки зверь, и потребовал, чтобы все немедленно пошли в становище и поучаствовали в трапезе, хотя нас к ней никто и не звал.

Надо было нам сразу по темечку его стукнуть, успокоить на время, но кто ж знал, чем дело кончится. Никого не слушая, он прямо сквозь кусты стал на запах ломиться, будто неделю голодал, и за ним следом ещё четверо двинулись – Иван Тягло, Семён Типун, Егорка Пугач и Матвей Коростель – все бывшие стрельцы, за непорядок от войска отставленные. Когда совсем стемнело, двинулись мы по их следам, благо чащобу они за собой изрядно проредили.

Вскорости увидели мы большой костёр и тут же страху натерпелись – чуть обратно не побежали, потому как дым над ним поднимался и по дымной дороге в ночное небо убегал олень, сам светится, из под копыт искры летят, а за ним следом пять теней плетутся, чернее ночи. Однако соборным людям не пристало страху своему потворствовать, тем паче что без подмоги от инородцев нам всё равно ни острога не поставить, ни камней пограничных.

Когда мы поближе подошли, никто из местных не удивился, как будто давно нас поджидали, и было их, не считая баб и мальцов, с полсотни. Шаман их главный, Унай-Такан, нас, честь по чести, к костру пригласил, подали нам печёной оленины, правда, без соли, и пошла у нас беседа. Я ему через толмача нашего начал рассказывать, мол, соборное воинство к ним с миром пришло, чтобы от хуннов оборонить, а следом за нами торговцы придут – собольи шкурки на ножи, ружья и мёды хмельные выменивать. Только шаман слушал вполуха, а сам всё то на звёзды в небе поглядывал, то на ладони свои, как будто там всё написано и про то, что было, и про то, что будет. А как закончил я говорить, сказал он такую речь, если, конечно, Ефимка Ломоть его слова не переврал: теперь вас не выгнать, раз уж пришли, и зла от вас великого не будет, хотя и добра тоже никакого. Так что вроде не против стал Унай-Такан, чтобы мы на их угодьях поселились. Тут-то меня и кольнуло – уже, почитай, час с лишним сидим, а наших пятерых удальцов, что впереди всех ломились, не видать. А ведь следы-то их прямо на становище вели. Спросил я о них шамана, а тот и ответил, что они погнали оленя на небесные луга Хой-Маллая и, наверное, там надолго останутся, потому как путь туда-сюда неблизкий, а может, и вообще не вернутся, потому как Хакк, чёрная душа, может их и не пустить. Хакк, как я понял, – это у них что-то вроде беса, которого они винят во всех невзгодах своих. Можно было, конечно, навалиться всей силой, инородцев повязать, да и допросить с пристрастием, что они на самом деле с людишками нашими сделали, но воевода настрого приказал: лучше сами умрите, а с дикарями ссор не затевать. Пришлось смириться с пропажей, тем боле йоксы вроде бы даже обрадовались, что мы пришли и желаем поселиться поблизости. Шаман предложил моим людишкам девок местных в жёны брать, когда острог поставим и избы срубим. У них, говорит, лишних много – девать некуда. Девки тут, Аннушка, справные, только мне до них интереса нет, потому как в бане они не моются. У них тут и бань-то нет, так что, прежде чем острог ставить, баньку срубим, а то и сами завшивеем.

Три дня мы у инородцев отдыхали, а на четвёртый пошли далее. За семь дён ещё полтораста вёрст протопали и вышли к реке, пошире Итиля, а за ней уж и хуннские горы виднелись, такие громадные, что ни взобраться на них, ни обойти. По правде говоря, не верилось, что дойдём.

Всё бы хорошо, только позапрошлой ночью мне сон наяву снился. Ведь знаю, что не сплю, а всё равно вижу: бродят вокруг меня и Гришка Шпора, и Иван Тягло, и Семён Типун, и Егорка Пугач, и Матвей Коростель, лица у всех чёрные, только зенки блестят, а Гришка надо мной наклонился и давай мне в ухо шептать: мы, мол, сгинули, и вы тут все передохнете, потому что Хакк до всех когда-нибудь доберётся. Я уж подниматься начал и за саблей потянулся, только они сразу же ушли сквозь землю, хохоча в пять глоток так, что земля тряслась.

Страшно здесь, но уйти нам никак нельзя. Может, когда народу нашего, соборного, здесь больше будет, страхи-то и пройдут, а теперь жалею я, что не взяли мы того попика, из Беловодской обители, который с нами просился, да уж больно худосочным он мне показался, дунь – упадёт.

А сегодня среди дня явился мне сам Хой-Маллай, йокский дедушка. Не я один его видел – Стенька Сивопляс и Миколка Косой тоже побожились, что при них спустилось на землю облако, а из него старик вышел, ну вылитый шаман, только старше лет на триста, трубкой дымит, на наши постройки посматривает, лопочет что-то по-своему и в землю серебряные молнии втыкает. Мне потом Стенька поведал, что йокский дедушка злых духов отгонял, так и говорил, дескать, сгиньте отсюда отродья Хакка, здесь теперь место жилое. Миколка Косой потом копнул в одном месте, куда Хой-Маллай молнию воткнул, и нашёл там самородок серебра, только я не велел ему брать его Хакку на радость, потому как самородок какой-то странный был – тёплый, как будто возле печи лежал, а не земле мёрзлой.

Сегодня отправляю двух людишек с докладом к воеводе, а заодно и тебе, Аннушка, решил отписать. Только ты это письмо никому не показывай, только деткам нашим, когда вырастут. А ежели всё у нас хорошо сложится и смогу я вас всех сюда забрать, то им тоже читать его ни к чему.


Глава 7

Падшие творят зло, не пачкая собственных рук. Никаких сил, выходящих за рамки обыденного, им для этого не требуется. Объектом их интереса является каждый отдельно взятый человек, которого они толкают на оскорбления, унижение, скандалы, драки, насилие и убийства. Но когда их одолевает настоящая неодолимая жажда человеческих страданий, в сознание людских масс внедряются политические доктрины, стереотипы мышления и правила поведения.

Увы, люди слишком легко воспринимают разрушительные идеи и настроения.

Иона Кречет, доктор богословия, статья «Кладезь пустоты», журнал «Вера и наука», № 11 за 2981 год от основания Ромы

13 декабря, 14 ч. 10 мин. Главный штаб Спецкорпуса

– Я что – виноват, если у вас семьдесят семь пятниц на неделе?! – доктор Сапа клокотал, как чайник, находящийся на грани полного выкипания. – Мало того, что я работаю, как вол, в вашей поганой конторе, так меня в самую страду от дела отрывают ради каких-то заморочек! Я вам что – справочное бюро? Вон – гадалок, божьих одуванчиков, понабрали, их и стройте.

– По-моему, вы не совсем верно оцениваете ситуацию, – попыталась Дина урезонить его, но попытка потерпела немедленный провал.

– Не хочу ничего оценивать! Я не в ломбарде служу. У меня своя работа, и если у вас есть претензии по существу, давайте – гоните меня в шею! Думаете, если вы меня пригрели, я должен быть по гроб жизни благодарен? Только не надо мне доказывать, что вы держите меня при себе по доброте душевной. Я вам нужен, а то давно бы выставили или того хуже… Только не думайте, что мне пойти некуда – в Карфагене кафедру предлагали, в Альби приглашают лекции читать, мои книги на шестнадцать языков переведены.

Свою востребованность за пределами Соборного Отечества доктор нисколько не преувеличивал, но он не мог не понимать, что слишком много знает, и его даже на загородный пикник не выпустят без трёх охранников и пяти шпиков. В своё время у него были большие проблемы по части политической и мировоззренческой благонадёжности, а в приходе, к которому он был приписан, не раз поднимался вопрос о лишении его гражданства. Когда положение стало критическим, доктора взяла под крыло Тайная Канцелярия – кто-то сообразил, что такими специалистами разбрасываться нельзя. С благонадёжностью у него, кстати, лучше не стало, но теперь его крамольные речи мог слышать только ограниченный круг сотни раз проверенных сотрудников, и таким образом его социальная опасность была сведена к минимуму.

– Доктор, вы нам, несомненно, нужны, а в свете последних событий – просто необходимы. – Дина решила польстить его самолюбию. – И только этим вызвана та поспешность, с которой вам пришлось оторваться от дел.

– В конце концов, могли бы и сами приехать. Вы же знаете, как скверно я переношу перелёты. И прислали за мной какой-то кукурузник! – На сей раз в его голосе уже не было прежней ярости.

– Вы уже, наверное, уже в курсе, что пропал майор Сохатый.

– В курсе! Да я об этом раньше вас узнал. Весь ваш режим секретности тонет в сарафанном радио.

– Главное – чтобы информация не выходила за пределы подразделения.

– Главное – чтобы каждый делал своё дело и не мешал работать другим! – снова вспылил доктор Сапа. – Мне, честно говоря, плевать на вашу Тайную Канцелярию, на ваш Посольский Приказ и на ваш Спецкорпус. Я вообще считаю, что само существование этих контор оскорбительно и для страны, и для народа. Все эти клерикальные заморочки – только тормоз для развития, камень, привязанный к ногам общества, болото, в котором тонет всё светлое и прогрессивное.

На подобные высказывания доктора соответствующие органы уже годами смотрели сквозь пальцы, в основном потому, что дальше разговоров дело не шло, и сам он прекрасно знал, в чьём присутствии можно позволять себе подобные вольности, а в чьём лучше воздержаться. В принципе, можно было дать ему выговориться и потом спокойно приступить к делу, но сейчас времени на это не было – пропал ценный сотрудник, и счёт, возможно, шёл даже не на часы.

– Доктор, из всех известных мне ясновидцев вы единственный, в ком я не подозреваю шарлатана, – спокойно и уверенно заявила Дина, воспользовавшись паузой, – и единственный, кого можно считать профессионалом.

– Не надо! Не поможет. Я, конечно, сделаю всё, что от меня зависит, но для этого совершенно не обязательно было срывать меня с места. – Ущемлённое когда-то самолюбие давало о себе знать, и лесть, пусть даже не слишком скрываемая, медленно, но верно приводила его в рабочее состояние. – Вы решили меня припахать не потому, что я единственный профессионал, а потому что я – единственный из них, кто в курсе дела. Я понимаю: расширять круг лиц, посвящённых в ваши делишки, накладно, и начальство за это по головке не погладит.

– Начальство наше никогда никого не гладит, – попыталась пошутить Дина, но бодрости в собственном голосе не услышала. Положение и в самом деле было на грани критического: сроки затягивались, кандидаты никак не сбивались в стаю, возможности их росли, но происходило это слишком медленно. Главное, не было никакой уверенности в том, что к сроку кто-то из них проникнется осознанием собственной мощи и научится её контролировать. А тут ещё майор пропал, и если он угодил в руки недоброжелателей или врагов Соборного Отечества (а ничего другого и быть не могло), то не стоило надеяться даже на его мужество и стойкость – психохимические и психотронные воздействия давным-давно вытеснили пытки из дознавательской работы, поскольку давали стопроцентный результат. Даже смерть не обеспечивала полной гарантии того, что вся информация, хранимая в голове, умрёт вместе с мозгом.

– Так… Признаться, майор мне довольно симпатичен, – вдруг заявил доктор Сапа. – Среди ваших ревностных служак и хитрожопых интриганов он, пожалуй, единственный, в ком осталось хоть что-то человеческое. Это-то, кстати, и внушает мне сейчас наибольшие опасения.

– Что-что?

– Опасения! – повторил доктор и начал барабанить подушечками пальцев по столешнице, демонстрируя крайнюю форму задумчивости. – Тех, в ком уже нет человека, в ком осталась лишь функция, с пути не сбить – ни соблазнить, ни запугать… А нормальный человек, какой бы сильной волей он ни обладал, уязвим.

– Что вы хотите эти сказать?

– Что хотел, то и сказал… Дайте руку.

– Зачем?

– Вы, Ваше, с позволения сказать, Превосходительство, знаете майора гораздо лучше, чем я, поэтому вам будет куда проще отследить, куда его занесло. К тому же если я буду пересказывать свои ощущения и описывать явившиеся мне образы, эффект испорченного телефона неизбежен. Ваш человек – вы за ним и шпионьте.

Дина с некоторой опаской протянула руку через стол, но доктор Сапа жестом предложил ей переставить свой стул и сесть рядом.

– А это не отразится на моём… самочувствии? – поинтересовалась Дина, передвигая мебель. – У меня сегодня ещё масса дел, и ни одно из них не терпит отлагательств.

– Не знаю, – честно признался доктор. – Всё зависит от того, куда вас занесёт.

– А это надолго?

– Сколько продержитесь.

Выбирать не приходилось. Кто-то довольно умело замёл все следы пропавшего майора, и те ниточки, за которые удалось ухватиться в самом начале поисков, оборвались почти сразу же. Вертолёт, упавший на дорогу оказался угнанным с одной из частных стоянок, пилот погиб, и по останкам до сих пор не удалось установить его личность. Немногие пассажиры электрички, не больше минуты стоявшей на станции Сосновый Бор, видели человека, похожего по приметам на майора, обнимавшегося с каким-то грибником, и все утверждали, что оба были, скорее всего, в стельку пьяны. Прочёсывание местности и поверка автотранспорта на близлежащих дорогах результатов не дали. Подозреваемый и жертва как в воду канули, сквозь землю провалились, растаяли, словно снег. Самая мощная в мире машина слежки и дознания дала неожиданный сбой, и от этого возникало непривычное чувство неуверенности в собственных силах и возможностях.

Впереди сквозь туманную пелену проступила загорелая гладкая женская спина. Незнакомка оглянулась, и на затенённом лице, венчавшем неестественно выгнутую шею, сверкнули белки не по-доброму прищуренных глаз. Алый ротик томно улыбался, а над верхней губой нависла крохотная капелька пота. Откуда-то доносился едва слышный русалочий смех, шелест влажной травы на ветру и размеренный плеск весла.

– Ты думаешь, я буду тебя ждать или уговаривать? – холодно спросили губы и вновь растянулись в презрительной усмешке. Хозяйка этих губ, этих глаз и этой спины была явно уверена в своих силах и не могла допустить даже тени сомнения в том, что никто не способен противиться её очарованию. Она отвернулась и неторопливо двинулась прочь, растворяясь в радужной дымке, сливаясь с запахом трав, погружаясь в искрящиеся облака.

Сон? Но ещё несколько мгновений назад не было и тени дремоты. Видение возникло сразу же после того, как кончики пальцев прикоснулись к холодной ладони доктора Сапы, не оставив сознанию ни малейшей возможности уцепиться за реальность. Служебный кабинет на пятом этаже Главного штаба Спецкорпуса, выходящий окнами во внутренний двор, теперь был где-то далеко, и, чтобы вернуться в привычную обстановку, нужно было прорваться сквозь паутину, сплетённую из пространства, времени и ещё чего-то такого, чему нет названия.

Странная девица исчезла, и вслед за ней, разрывая туманную пелену, помчался тяжёлый, горький, безумный нечеловеческий стон.

Реальность вернулась так же стремительно, как когда-то растворилась.

– А вам, между прочим, самое место в моём виварии. – Доктор стряхивал на пол с ладони на пол что-то невидимое, но, судя по выражению его лица, довольно мерзкое. Ей даже показалась, что с его пальцев скатилась бесформенная чёрная клякса и мгновенно впиталась в паркет. – Вот вы мне подсовываете всякую шушеру на предмет выявления сверхъестественных способностей, а я бы всё высшее руководство Тайной Канцелярии с удовольствием протестировал. Знаете ли, в вашей конторе естественным путём карьеры не сделаешь – тут надо нечто большее! – Он резко наклонился к её уху и дальше говорил издевательски-заговорщическим шёпотом: – Я полагаю, вам следует забыть о своём майоре. Скорее всего, он попал туда, откуда не возвращаются.

– Погиб?

– Хуже! Вы затеяли опасную игру, и наивно полагать, что ей не заинтересуются там, – он ткнул пальцем вниз, – и там, – он поднял глаза к потолку. – Как вы думаете, почему Господь после подавления мятежа Падших позволил остаться только шестерым Тёмным Иерархам? Почему Пеклом заправляют только Шестеро Равных?

– Это всего лишь Писание…

– Сомневаетесь? Извините, но подобного лицемерия лично от вас я не ожидал. А ведь в вашей служебной характеристике наверняка написано: примерная прихожанка…

– Я не совсем понимаю…

– Бросьте! Всё вы прекрасно понимаете.

– Но почему…

– Потому! Если у вас свои мозги не работают, объясняю: Сила Семи дала бы хозяевам Пекла возможности, практически равные силам Всевышнего, а это практически полное всемогущество. Но такого, что могло бы создать бы угрозу нового мятежа, там, – он ткнул пальцем в потолок, – никогда больше не допустят. Сначала хунны, а потом и ваша Тайная Канцелярия затеяли то, на что даже бесы уже семь тысяч лет не решаются.

– Но, если верить Писанию, их были тьмы…

– Ну и что?! Всё равно во главе стояли семеро, а число подручных в конечном итоге не имело принципиального значения. Вы, я вижу, думаете, что я сказки рассказываю, а на самом деле всё серьёзно. Всё более чем серьёзно! Та девица, которую мы наблюдали – как вы думаете, кто?

– Подсматривали?

– А как вы думали? Кстати, хочу вам сделать комплимент – вы мгновенно подключились и сразу же попали туда, куда надо. Я лишь подтолкнул самую малость. Так вот, о девице: у меня есть все основания полагать, что это была сама Скилла, и, уж поверьте, среди смертных едва ли найдётся хоть один, кто смог бы противостоять её чарам. Так что, ваш подопечный сейчас либо ползает, как слюнявый таракан по её богатым телесам, либо жарится у неё на сковородке, млея от сладостной боли.

– А почему вы не дали посмотреть, что произошло дальше?

– Да потому что нас могло затянуть туда вместе с вашим майором, а мне, знаете ли, и здесь пока неплохо. Это даже не смерть, это хуже смерти. Нет, здесь конечно тоже гадко, но не настолько… Если приспичило, продолжайте то, что начали – останавливаться уже поздно, но с той публикой, от которой серой воняет, лучше не связываться – это вам любой семинарист-недоросль скажет, и будет совершенно прав.

13 декабря, 14 ч. 10 мин. 60 вёрст к северо-западу от г. Пестов

– Что ж вы творите… – Голос, полный укоризны, пробился сквозь толщу ватной тишины, на этот раз не обременённой какими-либо видениями. – Так и угробить человека недолго.

– Так он отбивался, – оправдывался кто-то, склонившись над телом, которое со стороны всё ещё казалось бесчувственным. – Коленом по рёбрам. Может, даже сломал мне чего-нибудь. До сих пор болит.

Матвей Сохатый поочерёдно вспомнил своё имя, звание и должность. Вскоре после этого он ощутил, что помимо голосов до его доносится ещё один звук – едва слышный рокот мотора и шуршание шин по асфальту. Его куда-то везли, и уже это внушало некоторую надежду на то, что ситуация вскоре прояснится хотя бы отчасти. Теперь одна только мысль о том, что он мог последовать в какую-то шепчущую клоаку за той проклятой бабёнкой, внушала запоздалый страх и здоровое отвращение. Затылок ломило, в голове гудело, со дна организма хаотично поднимались приступы тошноты – все симптомы тяжёлого похмелья, которых ему не приходилось испытывать со дня дружеской попойки по поводу окончания кадетского корпуса. Ещё большее отвращение внушало собственное равнодушие к тому, что происходило вокруг. Бесплодность попыток хотя бы отчасти вникнуть в суть событий, в центре которых он вдруг оказался, абсурдность того, что происходило вокруг последние несколько часов, – всё это, достигнув критической массы, породило глубокую апатию. Конечно, если бы не головная боль и тошнота, со всем этим можно было бы на некоторое время смириться.

– Ну что, кадет, оклемался?

Теперь он узнал этот голос. Сколько лет, сколько зим… Капитан Арсен Дюжий когда-то, двадцать лет назад, командовал учебной ротой. До этого он служил в Спецкорпусе, но тяжёлая контузия, полученная по слухам где-то в Южной Ливии, заставила его заняться муштрой недорослей, будущих офицеров воинства Соборного Отечества.

Матвей с трудом поднял себе веки и уставился на бывшего наставника, сидевшего слева от него на тесном заднем сидении престарелой «Лады». Теперь он выглядел, как обыкновенный пенсионер в кепке, из тех, что целыми днями забивают козла в тенистых двориках.

– Где я? – Такой вопрос звучал совершенно идиотски, но придумывать что-то более уместное не было ни сил, ни желания.

– Едем… – уклончиво ответил отставной капитан. – Вот, уже и приехали.

Машина остановилась около двухэтажного особняка под черепичной крышей, одиноко стоящего посреди дикорастущих лесов. Узкая асфальтированная дорога упиралась в чугунное кружево ворот, слева от которых располагалась просторная автостоянка. Строение явно говорила о том, что его хозяин не стеснён в средствах.

Верзила в десантном комбинезоне, сидевший справа от Матвея, выбрался наружу, обошёл автомобиль и услужливо открыл дверцу. Выходит, отставник, который славился неуживчивым характером и звёзд с неба не хватал, стал какой-то важной шишкой.

Только теперь обнаружилось, что браслеты от наручников по-прежнему сжимают запястья, и обрывки перекушенной цепочки позвякивают при каждом движении. Итак, что это? Продолжение прежнего спектакля или что-то новенькое? Впрочем, чему-либо удивляться не было ни сил, ни желания. Хотелось выбраться из машины, доползти до ближайшего газона с аккуратно постриженной травой и попытаться заснуть, чтобы потом проснуться где-нибудь в знакомом месте, и чтобы прервалась эта цепь несуразных событий.

– И что теперь? – заставил он себя задать вполне естественный вопрос.

– Пройдём в дом, там избавим тебя от этих украшений, – Арсен кивнул на браслеты, – Примешь ванну, выпьешь чашечку кофе, а потом за скромным ужином побеседуем о делах наших скорбных.

– Неплохо бы… – Майор, преодолевая ломоту во всём теле, начал медленно выбираться из «Лады». Ванна была бы особенно кстати – его не покидало ощущение, что его недавно окунули в клоаку.

Едва он нащупал ступнями асфальт и, ухватившись обеими руками за дверцу, принял относительно вертикальное положение, донёсся быстро нарастающий рокот мотора и металлический лязг – из-за поворота дороги возник синий хлебный фургон.

– Вот и компаньонов твоих привезли, – изобразив загадочную улыбку, сообщил Арсен.

Фургон с рёвом развернулся, подъехав к воротам задом. Водитель деловито выбрался из кабины, неторопливо проследовал к задней двери, отпер висячий замок и откинул засов. Дверь тут же распахнулась, оттуда посыпались бойцы в камуфляже и масках, вооружённые короткоствольными автоматами. Последний вытолкнул наружу сначала Саввушку, а за ним и его девицу в задранной до пояса юбке. На их глазах красовались чёрные повязки, а руки были связаны за спиной их же шнурками, так что в сторону ворот они двигались, волоча ноги, чтобы не потерять обувку.

– Кто они? – поинтересовался майор, не надеясь, впрочем, получить прямой и честный ответ. – Да и вы – кто такие?

– Время у нас пока есть, так что не торопись, – уклончиво ответил Арсен.

– У кого есть, а у кого и не очень…

Тем временем бойцы приняли носилки, на которых покоилось то ли бессознательное, то ли мёртвое тело в обгоревшей красной мантии. Лицо старика, в недавнем прошлом изображавшего председателя Трибунала, было покрыто свежими ожогами, а тыльная сторона ладони, свисавшая с носилок, вообще обуглилась. Матвею сразу же вспомнилось пламя пожарища, которое вспыхнуло за спиной обнажённой красотки, пытавшейся увлечь его за собой. Видимо, «Глава Трибунала» прикрыл лицо руками, когда полыхнуло. Если мирные язычки пламени, венчавшие свечи, действительно превратились в пожарище, значит и то, что произошло дальше, вполне могло быть на самом деле.

Арсен похлопал его по плечу и двинулся в сторону парадного подъезда, жестом пригласив майора следовать за собой. За пленника его здесь явно не держали или делали вид, что не держат…

Итак, если удастся выбраться, с чего начать отчёт о происшедшем? Например: «Оказавшись в силу непредвиденного стечения обстоятельств на платформе «С. Бор», был приведён в бессознательное состояние неким грибником пенсионного возраста, после чего очнулся перед лицом Трибунала Священного Дознания, где был обвинён в ереси, святотатстве, колдовстве, хулении Господа и Церкви, растлении сердец, служении Нечистому, одержимости Нечистым, лжи на исповеди, гонениях на праведников и подвижников, идолопоклонничестве, отрицании святости Причастия, осквернении святынь, после чего некая голая баба весьма привлекательной наружности пыталась…»

– Господь на небе, а я на земле, – сообщил привратник средних лет, открывая дверь и приветствуя входящих поклоном.

Ритуальное приветствие Ордена Святого Причастия… Внутри Ордена эти слова когда-то считались одним из знаков, позволяющих отличить своих от чужих, но теперь, когда организация превратилась из тайной в полуподпольную, они употреблялись преимущественно в значении «здравия желаю». Теперь, по крайней мере, было ясно, что за компания сегодня принимает гостя из Спецкорпуса. Значит, особой опасности действительно нет, и скоро можно будет связаться с непосредственным начальством. Тайная Канцелярия за последние четыреста лет нередко пользовалась услугами Ордена, хотя тот оставался, пожалуй, единственной организацией в стране, о которой спецслужбы имели весьма скудные сведения. Любая информация о членах Ордена, связях, явках и настроениях среди его адептов считалась в высшей степени ценной.

Итак: Орден имеет при себе незаконное вооружённое формирование, скорее всего, обладающее официальным статусом охранного подразделения, и Арсен Дюжий, капитан в отставке, является одним из его активистов. Убить майора Спецкорпуса они, конечно, не решатся, и, судя по всему, это вообще не входит в их планы, а значит, рано или поздно информация будет доставлена, куда следует.

– А вот это вряд ли. – Арсен обратился к майору, как будто прочёл его мысли. – Убивать мы тебя действительно не будем – глупо и незачем, а вот о том, что с тобой случилось, тебе лучше помалкивать. Кстати, в интересах дела. Не нашего дела, а вашего. И ещё ты должен быть нам хоть немного благодарен – всё-таки жизнь тебе спасли, а может быть, и больше, чем жизнь.

– Я на службе… – Матвей не стал продолжать фразу – могло показаться, будто он оправдывается.

– Все мы на службе. – Арсен взял его за запястья и без особых видимых усилий сдавил пальцами болтающиеся там браслеты. Они затрещали и через пару секунд начали крошиться в его руках, выпадая на дубовый паркет тяжёлыми рыхлыми хлопьями. – Только ты, кадет, не путай службу и служение. Может быть, когда узнаешь больше, тебя и не потянет трепаться о том, что с тобой стряслось. Поверь, твоему начальству это не так интересно, как тебе кажется.

14 декабря, 8 ч. 45 мин. Главный штаб Спецкорпуса

– Уже трое суток прошло, а результатов никаких… – Дина, казалось, сказала это себе самой, а не генерал-аншефу, который сидел за своим рабочим столом и выглядел не лучшим образом. Лицо его осунулось и побледнело за последние дни, взгляд казался потухшим, и руки безвольно покоились на подлокотниках кресла.

– Вы голубушка, перепоручите это кому-нибудь, а сами займитесь, наконец, вплотную решением главной задачи. – Генерал положил широкую ладонь на серую папку с личным делом Сохатого Матвея, майора Спецкорпуса, тридцати четырёх лет, идентификационная карточка № 714/108669, и отодвинул её к противоположной кромке стола. – И вообще, пусть Внутренняя Стража этим занимается, их дело, в конце концов, искать пропавших.

– А я-то полагала, что это наш долг! – Дина готова была вспылить, но сознание собственнной вины заставило её сдержаться. – Мы даже в джунглях Сиара своих не бросали. Даже мёртвых вытаскивали.

– А не приходило вам в голову, что наши враги на то и рассчитывают, чтобы мы отвлекли свои силы?

– Нет, не приходило, – отрезала Дина. – Враги знают, что сил у нас достаточно. Хоть бы какая-то зацепка…

– Вертолёт…

– Куплен за сутки до происшествия неким гражданином с липовой карточкой через посредника, который точно не при чём.

– Пилот…

– Тело обгорело так, что пока личность установить не удалось. Может быть, и никогда не удастся.

– Тот офицер, который нашего майора пешком на станцию спровадил?

– Безупречный послужной список. И в той ситуации он действительно не мог предложить ничего лучше. Я же вам обо всём докладывала.

– Я, голубушка, старик, и память у меня дырявая. Так что – не грех и повторить. – Генерал посмотрел на неё с укоризной. – А вы не подумали, дорогуша, что такое изощрённое похищение могла устроить только очень серьёзная организация.

– Не подумала, – отрезала Дина. – На территории Гардарики нет никаких подпольщиков и быть не может. – Она непонимающе уставилась на командующего. Тот явно пытался натолкнуть её на некую мысль, которая ему самому казалась очевидной. – Разве что Орден…

– Ну, нет. Тут вы, голубушка промахнулись. Они не станут так рисковать. Никогда.

Это и в самом деле было очевидно: Орден Святого Причастия практически повсеместно находился вне закона, хотя это было скорее данью давней традиции, и Соборная Гардарика оставалась единственным местом, где он мог существовать хотя бы полулегально. Конечно же, у адептов Ордена должно хватить здравого смысла, чтобы не рубить сук, на котором они же сами и сидят. А если…

– А если подключить к поискам Орден?! – Дина ухватилась за эту мысль, как утопающий за соломинку. – Они же не хотят, чтобы на них пало подозрение.

– Пошло это, голубушка… Пошло, рыбонька. – Последний эпитет, которым он её наградил, явно указывал на то, что генерал весьма недоволен. – На досуге ознакомился с вашим отчётом о беседе с доктором Сапой…

– Да, конечно… Он считает, что майора сама Скилла заманила в Пекло, и теперь искать его – дело тухлое. Но я в это не верю.

– Напрасно, напрасно… У вас и должность такая, что просто обязывает к таким вещам относиться со всей серьёзностью, тем более если таково мнение одного из ведущих ваших сотрудников, ценных сотрудников. Вот – полюбопытствуйте. – Он, кряхтя, потянулся к ящику стола, достал оттуда тонкую серую папку и швырнул её прямо на малахитовый письменный прибор.

Дина осторожно взяла её, раскрыла, и взгляд её тут же выхватил несколько абзацев, обведённых зелёным маркером.

«…перевод в сумме 666 000 000 сестерций поступил из «Оптимус-банка» (контора в г. Аргосе, провинция Ахайя Ромейского Союза, контрольный пакет акций принадлежит Атине Мегара) на анонимный депозитный счёт в банке «Торговый Кредит». По сей день указанная сумма остаётся невостребованной…»

Эта информация не вносила никакой ясности в дело о похищении майора Сохатого, но сумма впечатляла – на эти деньги можно было купить атомный авианосец или пару особняков в центре Новаграда.

«…агент 91/67 («Топинамбур»), имеющий давнюю связь с Кассандрой Дромос, секретарём-референтом исполнительного директора компании «Морские перевозки Мегара», сообщает, что его пассия надеется на крупную прибавку к жалованью, «если хозяйка фирмы сорвёт банк в Гардарике», а Тед Хермер (владелец трети средств массовой информации Конфедерации Эвери), по её словам, «поставил по крупному, но команда у него дерьмовая». Наиболее вероятный вывод: между Атной Мегара и Тедом Хермером было заключено некое пари на крупную сумму (предположительно – не менее нескольких миллиардов сестерций), есть все основания полагать, что Атина его выиграет, и предмет пари каким-то образом связан с Гардарикой…»

Ну что с того? Пусть себе толстосумы с жиру бесятся, если деньги девать некуда. Впрочем, этим придуркам ничего не стоит на спор попытаться организовать массовые беспорядки в столице или запустить стаю крокодилов в Итиль.

«…и, согласно данным предварительного дознания, отпечатки пальцев, служащие паролем для перевода указанной суммы на персональный счёт, принадлежат Елене Ловец 29 лет, гражданке СГ (ИК № 454/198997), проживающей в г. Кемь, получающей социальное пособие по инвалидности (диагноз: вялотекущая шизофрения на фоне маниакально-депрессивного психоза). Со 2 ноября сего года упомянутая гражданка числится в базе данных Внутренней стражи как пропавшая без вести. Одновременно с ней исчез Савва Топотун (21 год, ИК № 454/198881, билетёр кинотеатра «Родина», г. Кемь), страдающий аналогичным с Еленой Ловец заболеванием и проходивший стационарное лечение одновременно с ней в одном и том же лечебном учреждении…»

Да, пожалуй, в этом что-то есть… Психически здоровый человек едва ли мог додуматься до финта с вертолётом. Нужно быть сумасшедшим, чтобы не усомниться в том, что одним из косвенных последствий катастрофы станет появление майора Спецкорпуса на безлюдной платформе.

– Теперь до вас, голубка моя, дошло, наконец, в чём тут дело?

– Не совсем… – Дина перевернула страницу, но на следующем листе выделенного текста не было. – Зачем, например, ахайской миллиардерше понадобился наш майор? И ещё – всё это не вяжется с версией нашего уважаемого доктора.

– Не вяжется, значит… – Генерал нашёл в себе силы усмехнуться. – А вот на это посмотрите. – Указал пальцем на лежащую на столе пачку открыток, точнее, картонный складень, на форзаце которого красовался собор Св. Ионы в Роме, перечёркнутый надписью на ромейском языке: «Ромейский Союз в лицах: высшие чиновники, генералитет, политики, бизнесмены, общественные деятели».

Первым в пачке оказался консул Гней Катулл, дородный мужчина с волевым подбородком, увязшим в жировых складках. За ним последовало изображение Корнелия Септа, префекта преторианской гвардии, командующего ВВС Союза…

– Да вы побыстрей перебирайте, – посоветовал генерал, нетерпеливо барабаня пальцами по столу. – Когда увидите кого надо – сразу поймёте.

Она оказалась в середине пачки – Дина сразу узнала это миленькое недоброе личико, которое видела лишь однажды, когда доктор Сапа затащил её внутрь видения, стоявшего перед глазами пропавшего майора. «Атина Мегара, сенатор от провинции Ахайя, владелица трёх судоходных компаний, двух строительных фирм, Архосских верфей и Микенского авиастроительного предприятия, крупный акционер «Оптимус-банка». Личное состояние оценивается примерно в 42 миллиарда сестерций. Участвует в тридцати шести благотворительных проектах, ежегодно делает значительные взносы в Фонд поддержки ахайской национальной культуры…»

Скилла! Доктор Сапа, конечно, не водит знакомств с ромейскими миллиардершами, зато почему-то знает в лицо Скиллу, одну из Шестерых Равных, хозяев Пекла, падших ангелов…

– С ума сойти…

– Только не сейчас. Давайте уж как-нибудь попозже. Офицеры Спецкорпуса обязаны пребывать в здравом уме и твёрдой памяти, независимо от обстоятельств. И для вас я не собираюсь делать исключений.

– И что же теперь делать?

– А вот это, голубушка, вам и решать. Не забыли ещё, кто отвечает за успех операции?

– Кто бы ни отвечал, уже всё, что можно было успеть, сделано. Сейчас осталось только надеяться и ждать.

– И отслеживать ситуацию.

– Конечно…

– Знаете, чего я опасаюсь?

– Нет.

– А того, что в случае нежелательного поворота событий, у вас не хватит духу отдать надлежащий приказ.

– Уже.

– Что уже?

– Приказ в пакете у командира батареи. Там шесть «Залпов», семьдесят два ствола.

– А если он неправильно оценит ситуацию? Запаникует раньше времени…

– Нет.

– Хорошо, что вы хоть в чём-то уверены.

Свидетельство седьмое
Командующему Спецкорпусом Тайной Канцелярии генерал-аншефу Ефиму Снопу От директора Исследовательского Центра сектора ИАЯПФ Спецкорпуса Николы Плавуна.
Лично, секретно
Аналитическая записка

Если не вникать в суть этого явления, можно подумать, что люди просто играют, и движет ими обыкновенный азарт и простое человеческое корыстолюбие, поскольку ставки в этой игре неимоверно велики.

Есть все основания полагать, что эти игры начались в глубокой древности. Ещё Дион из Архосса, живший за пять веков до основания Ромы, упоминал в своих трактатах так называемые Игры Падших. Бессмертные сами не участвовали в событиях – они лишь ставили задачи, назначали награды победителям и делали ставки, как на петушиных боях, причём задачи всегда были весьма масштабными, а величина вознаграждения ограничивалась лишь фантазией игроков. Примером такой игры была легендарная осада Илиона ахаями, унёсшая тысячи жизней и приведшая к гибели одной из величайших цивилизаций древности. Согласно легенде, богиня Гейра явилась во плоти Леониду, младшему сыну Нерея, царя города Пилос, и пообещала ему за уничтожение Илиона бессмертие и вечную молодость. Естественно, на первый взгляд, младший сын мелкопоместного царька не имел реальных ресурсов для того, чтобы даже сделать попытку исполнить волю богини, поскольку Илион являлся крупнейшим и богатейшим городом-государством того времени. Нет смысла приводить здесь все козни и интриги, которые пришлось устроить Леониду, чтобы противопоставить Илион всему ахайскому миру, но предание гласит, что цель эта была достигнута, и после тридцатилетней осады город был разрушен до основания, всё его население истреблено, а храмы разграблены. В данном случае богине Гейре, возможно, было всё равно, устоит Илион или нет – её занимала лишь интрига, лишь само головокружительное развитие событий. Впрочем, возможно, у неё был и корыстный интерес, что, кстати, подтверждается находками, сделанными полвека назад при раскопках Ассирского города Рага. Там была обнаружена глиняная клинописная табличка, содержащая следующий текст: «И оставил Куруш свой горний трон, и убыл в забвение, ибо пал крепкостенный Или. Ахаи исполнили волю богов, а мир попирают стопы тех, чья воля исполняется». Действительно, в течение последующего столетия Ассирское царство пало под ударами кочевников-гиксов, храмы их богов разрушены, а культы преданы забвению.

В Нерукотворном Писании (Книга Бедствий, стихи 2; 31; 35; 86; 91 и 100) говорится об Эпохе Средоточения Тьмы, начавшейся Восстанием Падших и закончившейся Небесной Битвой, когда Земля была для Мятежных Духов всего лишь площадкой для гольфа, а люди – лишь мячиками в их жестокой игре.

В «Двенадцатом апокрифе» Огиеса Пустынника утверждается, что после низвержения в Пекло Шестеро Равных не оставили прежних пристрастий и, появляясь среди живых под личиной сильных мира сего, продолжают прежние игры. Не имея возможности в полной мере пользоваться за пределами Пекла так называемыми Силами Хаоса, они творят зло руками людей, пользуясь их слабостями и пагубными пристрастиями, жаждой богатства и власти.

Существуют многочисленные свидетельства о том, что отдельные исторические личности боролись со скукой, воображая себя либо богами различных языческих пантеонов, либо кем-то из Мятежных Духов, что, как утверждают Отцы Церкви (в частности, Св. Иво, Св. Савва-Мореход, Св. Оладий, Св. Мартын и др.), – одно и то же. Например, во времена Второй Галльской войны Луций Горгон, прокуратор провинции Дакия, выдал по таланту золота шестерым домашним рабам, уроженцам шести разных провинций Империи, пообещав, что свободу получит родина того из них, кто убьёт цезаря и возведёт на трон его, Горгона. В итоге возникло восстание рабов пол предводительством Симмака, сармата из Пантики, в результате которого Империя едва не распалась, а галлы на последующие два столетия отстояли свою независимость. Впоследствии, на смертном одре, Луций Горгон сообщил своей любимой наложнице, что только этого и добивался: пока ромейские легионы не вошли в Галлию, есть надежда, что Громовержец не уступит Единому власти над людьми. Сам же он обещал вернуться в ином обличии и стать царём царей, при этом, впрочем, сетуя, что теперь ему придётся выплачивать крупный проигрыш некой Скилле и даже некая презренная Тойфа будет над ним посмеиваться. Показания об этом наложница дала под пыткой через тридцать пять лет в Трибунале Священного Дознания, став его первой жертвой на территории Дакии. Трибунал пришёл к выводу, что Луций Горгон был «очередным земным воплощением Иштарана, одного из Шестерых Равных, и всё свою долгую и распутную жизнь он посвятил гонениям на верующих в Единого, поддерживая все языческие культы, распространенные на подвластных ему землях». Следует также отметить, что именно в период смуты, вызванной восстанием Симмака, в Ромейской империи утвердился культ Единого, из чего можно сделать вывод, что Горгон (он же Иштаран) проиграл не только игру, – неверно оценив последствия, он сам создал предпосылки для ускорения процессов, которых, судя по всему, панически боялся.

В литературных источниках, а также исторических документах, датированных периодом от основания Ромы и до сего дня, согласно справке, подготовленной по моему запросу в Центральном архиве Тайной Канцелярии, обнаружены сведения примерно о шести тысячах эпизодах, которые можно трактовать как игры подобного рода. Вероятно, в большинстве случаев, это действительно развлечения пресыщенных жизнью богачей и аристократов, но в отдельных случаях доказательства причастности потусторонних сил к подобного рода глобальным интригам выглядят весьма убедительно. Нижеизложенная информация основывается на отчёте тайного легата Серого Легиона*, и поэтому её достоверность трудно подвергнуть сомнению.

В середине позапрошлого века главный церемонемейстер Двора королевства Маскат Тарик Ладдин, в ленном владении которого находилась провинция Кирдым со всеми нефтяными месторождениями, серебряными рудниками и ювелирными мануфактурами, предложил сумму, равную своим годовым доходам, тому, кто добудет для него чёрный бриллиант «Нигридис», исчезнувший при невыясненных до сих пор обстоятельствах за полвека до упомянутых событий из Королевского музея в Камелотое. Согласно преданию, этот камень принадлежал Нудису, одному из Мятежных Духов, низвергнутых в небытие, и в нём заключена крупица Изначального Хаоса. За пятнадцать с лишним тысячелетий этот камень бессчётное число раз менял хозяев, а число жертв борьбы за обладание им сравнимо с числом погибших во всех войнах, произошедших за всю историю человечества.

По приблизительным оценкам сумма вознаграждения в абсолютных цифрах соответствовала 250 000 золотых дирхем (примерно 1,5 миллиарда гривен по современному курсу), и, естественно, нашлось немало всякого рода авантюристов, попытавшихся выполнить заказ. Следует отметить, что реальная рыночная стоимость этого бриллианта составляла не более десятой части предложенной суммы.

В течение трёх с половиной лет поиски не давали результатов, а на центральной площади Эль-Бабилона (административный центр провинции Кирдым) за это время было казнено девятнадцать человек, пытавшихся (сознательно или по неведенью) всучить Тарику Ладдину подделки. Кстати, из-за всплывавших то и дело подделок происходили весьма примечательные события: в Новой Александрии (Конфедерация Эвери) разразилась война криминальных группировок, унёсшая более двухсот жизней; вспыхнул пограничный конфликт между Хеттским Каганатом и Президентской Республикой Бихар, продолжавшийся в общей сложности более шести лет; в Империи Хунну был отравлен юный император Джебе-IV – редчайший случай, когда Солнце Поднебесной закатилось, не дожив до глубокой старости; на островах Сури и Нама началась война за независимость – местные националисты решились на восстание, надеясь, что на средства от продажи «Нигридиса» они смогут закупить достаточно оружия, чтобы противостоять ромейскому экспедиционному корпусу.

Как и следовало ожидать, камень, за который была обещана столь щедрая награда, всплыл сам: некто, естественно, не пожелавший себя назвать, выставил его на торги на одном из «чёрных» аукционов в Шри-Лагаше. Владелец драгоценности явно не стремился лично отправиться в Маскат за вознаграждением, поскольку заказчику, в принципе, ничего не стоило объявить и эту драгоценность фальшивкой, а самого его отправить на плаху.

История с камнем стала достоянием гласности, и букмекерские конторы в Эвери, Альби и Ромейском Союзе начали принимать ставки на исход дела. Некий дотошный коллекционер древних рукописей обнародовал через прессу выдержку из имеющегося у его списка апокрифической «Книги Откровений»: «Чёрный Камень брошен в мир, чтобы смертные сами навлекали на себя бедствия, и Владыки Пекла не потерпят, чтобы он слишком долго пребывал в безвестности. Двадцать нечестивцев подставят шею под топор, а когда умрёт двадцать первый, алмаз обратится в графит, и дремлющий в нём хаос вырвется на волю, неся бедствия и катастрофы».

Судя по всему, неизвестный и поныне обладатель камня счёл за благо избавиться от своего сокровища и продал его за ничтожную цену. Дальнейшие события напоминали кровавую эстафету, и к финишной черте, которой стала даже не граница королевства Маскат, а ворота резиденции Тарика Ладдина а Эль-Бабилоне, пришёл едва ли не сотый обладатель камня. Всем остальным пришлось расстаться и с «Нигридисом», и с жизнью. Последним оказался некий Рашид Махмуд Охлуши, главарь банды разбойников, промышлявших в пустыне Аксу-Кум, в распоряжении которого было не менее шести тысяч головорезов, четыре артиллерийских батареи и более сорока пулемётов, но всё равно – более половины личного состава этого бандформирования погибло в боях с другими шайками и правительственными войсками, прежде чем камень был доставлен в Эль-Бабилон.

Привожу стенограмму разговора Тарика Ладдина с некой гостьей, которая проникла в его покои неизвестным образом, поскольку визит не был зафиксирован ни службой протокола, ни охраной резиденции. Ахмед Гуния, пресс-секретарь церемонемейстера, он же – легат Серого Легиона (кодовое имя «Тюрбан»), подслушал разговор через слуховое окно, совершенно случайно оказавшись в нужное время в нужном месте. Его внимание привлекло то, что беседа велась на древнеромейском языке, и то, что гостья обращалась к высокому сановнику на «ты», что в королевстве Маскат считалось преступлением, за которое согласно закону отрезали язык.

Далее – текст стенограммы:

Тарик Ладдин: …не надо делать глупостей. Каждый развлекается, как может, и если всё достанется мне, остальным лучше с этим смириться.

Гостья: А если всё получит кто-то другой, ты сам-то смиришься?

Т.Л.: А ты меня с остальными не равняй.

Г.: Мы и так – Равные, и от этого никуда не деться.

Т.Л.: Да ты совсем закисла. Решила испытать на себе, что такое смирение?

Г.: А ты решил последовать за отморозками типа Нудиса? Попробуй. Только сначала вспомни, где мы, а где он.

Т.Л.: А ты, значит, советуешь не высовываться?

Г.: Я предлагаю продолжать жить в своё удовольствие. Ты подумай своей тупой башкой: то, что ты получишь, не стоит того, что мы рискуем потерять. Ну, раздавишь ты скорлупку, ну, выйдет хаос на волю, ну, начнётся голод, мор, стихийные бедствия, войны, резня… И что? Не пройдёт и сотни лет, как всё кончится и будет забыто. И ради такой мелочи ты хочешь угробить фишку, которая может служить тысячелетия, может быть – вечность!

Т.Л.: Вечность уже прошла.

Г.: Шёл бы ты со своей меланхолией! Лучше отдай камушек в подарок какой-нибудь захудалой стране, и соседи сразу найдут повод для войны с ней – чем не забава? И за рамки договора с Врагом не выйдем. А то запрёт Он нас в Пекле, каждого в своём, – и все дела.

Т.Л.: Не посмеет.

Г.: Да плевать ему на нас.

Т.Л.: На нас – да! А как быть с клиентами, которых вдруг постигло искреннее и глубокое раскаянье? Им-то тогда тоже дорога к Свету будет закрыта. Нет, такого Он себе не позволит. Никогда!

Г.: Бредишь ты.

Т.Л.: Все мы бредим…

Г.: Ну, всё! С меня хватит! Ты уже всех достал своей простотой. Если твои поганые лапы дотянутся до «Нигридиса», я сама протащу тебя за хвост по всем кругам Пекла, а если будешь вырываться – остальные помогут.

Т.Л.: А вот это как-то даже не по-нашему… Не верю. С чего бы это Самаэль или Тойфа стали делать что-то в угоду твоим бредням? Разве что, усмотрели какой-то личный интерес… А вот это уже любопытно…

Г.: Урод!

На этом разговор закончился, раздался нарастающий гул, стены резиденции начали вибрировать, как при землетрясении, донёсся острый запах серы, и Ахмед Гуния получил ожог левого уха, которое было прислонено к слуховому отверстию. Прежде чем потерять сознание, он лишь успел спрятать свои записи за пазуху.

Впоследствии обнаружилось, что в гостиной, где происходила беседа, в полу образовалась трещина, откуда доносился жар и смрадный запах. По обнародованной впоследствии официальной версии властей королевства Маскат, на глубине 400 аршин возник пожар в нефтяных пластах. Впрочем, наши специалисты утверждают, что подобное объяснение абсолютно нелепо, поскольку нефть без доступа воздуха гореть не может в принципе.

Сам Тарик Ладдин и его знакомая бесследно исчезли, а всё помещение было покрыто копотью. Поныне руины резиденции считаются в народе проклятым местом и с тех пор стоят нетронутые, поскольку властям ни угрозами, ни посулами не удалось привлечь рабочих на их разборку. Вскоре опустел и весь город Эль-Бабилон.

Из донесения «Тюрбана» командование Серого Легиона сделало следующие выводы: Тарик Ладдин был ни кем иным как земным воплощением Иштарана, одного из Шестерых Равных, а его гостья, скорее всего, была Скиллой, царицей похоти и разврата.

Исходя из имеющихся у нас фактов по делу об исчезновении майора Сохатого, можно сделать вывод, что оно (это исчезновение) являлось эпизодом некой игры, затеянной потусторонними силами, а упомянутые в донесении агента 91/67 Атина Мегара и Тед Хермер вполне могут оказаться нынешними земными воплощениями кого-то из Шестерых Равных. Утверждать, что это так, с полной уверенностью, разумеется, нельзя, но, если предположить, что Скилла заманила-таки нашего сотрудника в свои апартаменты, становится очевидным: если майор Сохатый и остался в живых, то он не мог остаться самим собой. В случае обнаружения майора где бы то ни было, следует его немедленно изолировать, прекратить его контакты с внешним миром хотя бы до окончания известной нам операции и подвергнуть тщательному обследованию его психику и физическое состояние. При этом содержать задержанного рекомендую в тюремной часовне одного из спецучреждений Тайной Канцелярии или передать его, от греха подальше, Внутренней Страже.


Глава 8

Невозможное возможно, стоит только в него поверить. Лучше всего это получается у детей и сумасшедших. Особенным могуществом обладают маленькие девочки, находящиеся не в своём уме. К счастью, они и понятия не имеют о своих возможностях. Те немногие взрослые, что владеют этой тайной, тщательно её скрывают. И правильно делают – спички детям не игрушка.

Алиса Кэрролл. «Чудеса в Дуршлаге»

15 декабря 20 ч. 30 мин. Исправительное учреждение строгого режима близ посёлка Гремиха

Кофе оказался настоящим. Над жестяной кружкой поднимался густой пар, в котором таился забытый терпкий аромат. На маслянистой тёмной поверхности даже плавал благоухающий ломтик лимона, словно солнце, заблудившееся посреди ночного неба. Корней либо действительно был кудесником, либо проявил небывалые чудеса предприимчивости.

– Да ты пей, а то остынет, – посоветовал ученик факира, довольно улыбаясь. Он явно был горд собою, обнаружив на лице Лейлы выражение крайнего изумления.

– Откуда? – На самом деле ей было почти всё равно, откуда взялся этот дивный напиток, она просто растягивала удовольствие предвкушения первого глотка. – И почему мне? Пригласил бы Яну.

– Не в обиду будет сказано, я так и хотел. Так ведь она со мной и разговаривать не желает, – тут же пожаловался на жизнь бывший фокусник. – Фыркнет что-нибудь и отворачивается, как будто ей на меня смотреть противно, как будто я слизняк какой… Да, я, конечно, далеко не красавец, да и староват для неё. В общем, когда сама угостишься, не отнесёшь и ей кружечку? Я сейчас ещё одну сделаю.

– Ты же можешь заставить любого придурка искренне поверить в то, что он лошадь. Сам говорил. Значит, мог бы и внушить какой-то глупенькой девочке, что ты необычайно мил и прекрасен.

– Ну, уж нет! Даже думать об этом не желаю. Это всё равно, что штаб-майору Тихому внушать, что он – ангел во плоти. Не хочу. Да и не смог бы. По моральным соображениям.

Лейла уже и сама поняла, что её совет не к месту. Собственно, это был даже не совет, а так – проверка на вшивость, тест на порядочность, дань застарелой привычке быть своей среди чужих. Первый глоток принёс блаженное ощущение тепла и покоя. Казалось, стоит зажмуриться, а потом распахнуть глаза, и уже не будет этих грубо сколоченных нар, освещённых парой тусклых керосиновых фонарей, небритых осунувшихся лиц – то ли злодеев, которым поделом, то ли товарищей по несчастью. Хотелось проснуться на узкой кушетке в своей крохотной квартирке на окраине Новаграда, и чтобы вой ветра за стеной, ругань охранников, лай охрипших овчарок, обледеневшие поручни вагонеток, заполненных серой мёрзлой породой, оказались просто затянувшимся ночным кошмаром.

Кофе помогал на миг забыть обо всех невзгодах и лишениях, и даже о мерзком вкусе лагерного ужина. Сегодня на дне жестяной миски, изъеденной по краям ржавчиной, обнаружилась зеленоватая нашлёпка гороховой каши, политой чем-то вроде солидола. Это было всё-таки лучше, чем клейстер из порошковой картошки. Если бы каждый вечер удавалось запить казённую бурду таким славным напитком, можно было бы вообще есть всё что угодно.

– Ну что, отнесёшь? – переспросил Корней. – Я сейчас сделаю.

– Не спеши. – Тащиться на мороз с недопитой кружкой казалось просто кощунственным, да и Яночка вполне могла и подождать. – И найди, во что завернуть, а то замёрзнет по дороге твоё угощение.

– Нет. Не посмеет. У меня – никогда. – Судя по всему, для него и впрямь было жизненно важно, чтобы напиток был доставлен адресату. Уж не приворотное ли зелье он приготовил, если так волнуется?

Корней достал из кармана ватника новенькую кружечку, казалось, отлитую из серебра и только что надраенную до блеска, налил туда кипятка из закопчённого чайника, прикрыл её ладонью, совершенно не боясь получить ожог, и начал что-то едва слышно нашёптывать.

– Колдуешь?

– Не мешай. – Через пару мгновений в кружке обнаружился точно такой же кофе с точно таким же лимоном. Фокус удался. – И кружку пусть себе оставит. – Он почему-то перешёл на шёпот. – Только не говори, от кого.

– Догадается.

– А пусть… – Он чуть помедлил с ответом. – Не заразный же я. Да и не пил я из неё. Из неё ещё вообще никто не пил.

– А где взял?

– Так. Из воздуха слепил.

– Как кофе?

– Почти…

– Значит, ни кружки, ни того, что в ней, на самом деле нет?

– Нет, всё есть, всё настоящее, – торопливо заверил Корней. – Лейла, у тебя же почти нулевая внушаемость.

– А тебе откуда знать? Пытался мне в голову залезть?!

– Грешен. Было, – признался Корней. – Но отскок получил такой, что всю ночь башка трещала.

– Кое-кому однажды удалось… – Лейла вспомнила о докторе Сапе.

– Ну, и на старуху бывает проруха.

– Это кто здесь старуха?!

– Прости, Лейла, это просто поговорка такая.

– А вот из этого сотвори что-нибудь. – Лейла достала из нагрудного кармана робы слиток серебристого металла, брошь, смятую Корнеем, когда он последний раз заглядывал в женский барак.

– Вот те раз… Сохранила. – Он огляделся по сторонам. – А ты хоть знаешь, что это такое?

Соседи по бараку занимались своими делами – штопали одежду, грызли сухари, о чём-то беседовали в полголоса, сбившись в кучки, и, казалось, то, что у Корнея гостья, их совершенно не занимало. Это само по себе настораживало – по настоящему симпатичных женщин в лагере были единицы, и появление одной из них в мужском бараке не могло не привлечь всеобщего внимания. Однако с ней никто не заговорил, а те, кто осмеливался посмотреть в её сторону, торопливо отводили взгляды. Причин для такого отношения могло быть две: либо Корней каким-то образом держит в страхе всё местное сообщество, либо силою своего искусства сделал так, что её никто не видит её. И то и другое казалось маловероятным, но других версий в голову не приходило.

– Я много чего не знаю. Например, почему я здесь. Не за что, а почему…

– Не почему, а зачем, – уточнил Корней. – Они чего-то от нас хотят, и, скорее всего, получат.

– Они – это кто?

– Тебе лучше знать.

– Мне?

– А кому же ещё?! Ведь ты – одна из них.

– Я теперь никто… Я теперь никто. Я даже начала забывать, когда была кем-то. – Она даже не удивилась, что Корней догадывается о том, кем она была прежде, чем оказалась здесь, хотя за всё время ни словом не обмолвилась о своей прежней службе. Впрочем, об этом её никто и не расспрашивал, разве что Маргарита, когда шёпотом после отбоя плела небылицы о том, каково грешникам приходится в Пекле, иной раз бросала на неё вопросительные взгляды, явно желая ответной откровенности.

Корней, казалось, не слышал её ответа. Он сидел на грубо сколоченной табуретке и отрешённо смотрел куда-то сквозь стену. Невзрачный человек – небольшого роста, сутулый, в запылённых очках, которые протирал лишь изредка, когда сквозь толстые стёкла уже трудно было что-либо увидеть. Полуголодное существование в лагере даже не избавило его от следов былой полноты, так что можно не удивляться, что Яночка от него нос воротит. И не стоит с ним откровенничать, даже за кофе! Магистр, понимаешь… Фокусник. Звезда арены.

Лейла вдруг поймала себя на том, что её донимают совершенно не свойственные ей чувства – презрение и брезгливость, а в голове блуждают мысли, которые ещё неделю назад едва ли могли там возникнуть. А ещё говорят, что тяготы и лишения возвышают душу и закаляют характер. Нет, надо всё-таки себя контролировать, а то можно ставить жирный крест на всех надеждах когда-нибудь выбраться отсюда на волю. А Маркел всё-таки скотина, чтоб его…

– Ты хоть знаешь, что это такое? – Корней, вроде бы, вышел из внезапного транса и кивнул на серебристый слиток, который Лейла продолжала держать на ладони. – Не знаешь ведь, – ответил он сам себе. – А это, между прочим, – чистейший тартаррин. И кружку я из него слепил. Вот этими руками. И то, что мы здесь из породы выковыриваем – тоже он, только это, наверное, государственная тайна, которую простым зекам, а не смертникам, никто и никогда не доверил бы.

Стало ясно, что Корней и впрямь сошёл с ума. Мысль о том, что Великая Родина утаила от потенциальных противников одно из месторождений странного и опасного вещества, ещё можно было допустить – этого вполне могли требовать стратегические интересы. Но то, что ради сохранения этой тайны Соборное Отечество готово принести в жертву жизни своих граждан и жителей, пусть даже преступников, было совершенно немыслимо. Такой отъявленной крамолы не позволяли себе даже самые отпетые жулики, самые бессовестные аферисты, с которыми ей по долгу службы приходилось иметь дело. Значит, бывший фокусник, «ученик факира», либо совсем лишился рассудка, либо намеренно распространяет слухи, порочащие честь и достоинство Соборного строя! Всё-таки здесь есть и такие, кто тянет срок за дело…

– Да как ты… – Слова возмущения застряли у неё в горле. Действительно, как только посмел этот доходяга, этот отщепенец, сказать такое!

– А вот так. – Он забрал с её ладони бесформенный слиток и начал мять его пальцами, словно это был размякший пластилин. – Хочешь набалдашник от Жезла Младигора? – Он сунул ей под нос сверкающую бляшку с отверстием посередине, на которой красовались тонко выгравированные изображения песцов и белок, вплетающиеся в причудливый орнамент. – А кольцо Сигурда? Всё, что пожелаете… – Теперь он держал кольцо с камнем, сверкающим множеством мелких граней. – А вот струна от лиры Бояна. – Он одним движением вытянул тонкую упругую нить, и она тут же задрожала в полумраке, наполняя пространство тревожным угасающим звуком.

Теперь впору было подумать, что сумасшествие постигло её саму, а Корней и всё то, что он творит, – лишь плод больного воображения, сон разума, горячечный бред. Вот уж на что, а на психику жаловаться никогда раньше не приходилось. И нервы никогда не подводили. И страх обычно появлялся лишь после того, как исчезала причина, его порождающая.

– А хочешь выйти отсюда? – неожиданно предложил Корней. – Прямо сейчас. До ближайшей границы – всего сотня вёрст. В Тройнхайме тебя примут с распростёртыми… Узница совести. Не можешь молчать, когда от народов мира что-то утаивают. Не желаешь. А я знаю, как уйти и как сделать, чтобы не сразу хватились.

– Ты… – Она уже была готова отвесить ему пощёчину – чтоб синяк на пол-лица. Но сдержалась. Враг явно рассчитывал на неё, а значит, до поры не стоит обманывать его ожиданий. Сначала информация, а потом – справедливое возмездие. Теперь можно хотя бы вообразить себе, что находишься при исполнении, а результаты работы, если повезёт, дадут возможность прекратить этот кошмар. Даже если никто не захочет по достоинству оценить её действия, долг остаётся долгом. Кстати, официального уведомления об увольнении со службы ей никто не показывал и вслух при свидетелях не зачитывал, а это значит, что Внутренняя Стража, возможно, ещё не вычеркнула из боевого реестра спецагента 817/67.

– Никуда я не пойду. А ты-то сам почему до сих пор здесь?

Корней некоторое время молчал, уставившись на стену, морщил лоб, как будто его одолевали тяжкие раздумья. Казалось, он что-то хочет сказать или сделать, но не может решиться.

– Вопрос неверно поставлен – не «почему», «зачем»… – Он едва заметно усмехнулся, по-прежнему глядя мимо Лейлы. – Хочу посмотреть, зачем всё это затеяли и чем всё это кончится. И, кажется, начинаю понимать, хотя до конца не уверен.

– Если ты и дальше будешь говорить загадками, то мне лучше уйти.

– Куда? Ну, куда ты уйдёшь?

Что-то в его голосе насторожило Лейлу, и она бросила быстрый взгляд в сторону выхода. Выхода не было. Из-под ближних нар сочился желтоватый туман, в котором тонули предметы, люди и голоса.

– Ты… Что ж ты делаешь? – Страха почему-то не было. Где-то в глубине души она смирилась с тем, что с ней может произойти всё что угодно. Оставалась лишь наивная вера в том, что хуже, чем есть, уже не будет, потому что хуже некуда. Можно было радоваться любым переменам, любым событиям, даже самым нелепым и непостижимым. Вот сейчас туманная пелена затянет всё окружающее пространство, а потом, когда схлынет наваждение, откроются чистые небеса, по которым можно будет лететь, словно через самый светлый сон из тех, что когда-либо приходили к ней. Доктор, мне иногда снится, что я ангел…

Голубизна небес с лёгкими росчерками высоких облаков раскинулась от горизонта до горизонта. Рассохшаяся скрипучая скамейка, на которой она сидела, осталась на месте, и Корней так же восседал на своей табуретке, и закопчённый чайник стоял на покосившимся столе. Не было ни барака, ни нар, ни товарищей по несчастью. С высокого холма с плоской вершиной, покрытой мягкой свежей густой травой, открывался вид на далёкий белокаменный город, высокие круглые башни, увенчанные золотыми куполами. Она знала, что бывала здесь не раз, но никогда сны не были так похожи на реальность.

– Куда? Куда ты меня затащил? – спросила она неожиданно для себя самой. – Ты что – джинн? Раб кувшина? Ну, скажи хоть что-нибудь, или у тебя язык отнялся?

– Во-первых, это не я тебя затащил, а ты сама. Ты сама сюда хотела. Я здесь так – из любопытства. За компанию. – Корней сорвал с шеи замызганный вязанный шарф, давно утративший былую белизну и скинул с себя арестантскую робу, под которой обнаружилась драная синяя футболка. – Но мне здесь нравится. Здесь хорошо, а там плохо. Я не прочь здесь денёк-другой позагорать. Очень даже не прочь. – Он стянут с себя футболку, обнажая бледные телеса. Из тощей груди торчали рёбра, на уровне живота свисали складки кожи – следы былой полноты. Теперь он казался просто уродцем, побочным продуктом биологического эксперимента. – Возьми. Это тебе. – Предмет, который он протянул Лейле, оказался заколкой для волос в форме кленового листа, слепленной им из того же куска тартаррина. – Он к тебе уже привык, так что, наверное, будет слушаться.

– Кто привык?

– Кто-кто… – передразнил он. – Таро, тати, тайна. Амулет. Талисман! Называй, как хочешь. Чтобы понятно было: твоя волшебная палочка, инструмент для сотворения иллюзий и превращения их в реальность. Было Кольцо Сигурда, теперь будет Заколка Лейлы! Дарю! Для хорошего человека ничего не жалко.

– С чего ты взял, что я хороший человек?

– Чёрной душе светлые сны не снятся.

– Послушай! Но ведь так не бывает. Даже если что-то такое действительно существует, надо же как-то учиться этим управлять. Заклинания, например… Не может быть такого: ничего не было – и на тебе.

– Лейла, Лейла… – Он укоризненно покачал головой, продолжая подставлять лицо солнечным лучам. – Когда ты в церкви ставишь свечку перед ликом какого-нибудь святого, ты же не думаешь о том, по каким каналам связи дойдёт до него твоя мольба. Как можно научиться тому, что лежит за пределами законов природы и человеческой логики? Это дар, Лейла… Он либо есть, либо его нет. Так что просто радуйся тому, что тебя не обделили.

– А с чего ты взял, что нас могут уничтожить? – задала она вопрос, который давно вертелся на языке.

– С чего взял? А зачем они к западу от лагеря шесть ракетных установок поставили? Один залп – и вместо лагеря будет воронка полсотни аршин глубиной. – Он слегка поморщился. Завязавшийся разговор явно портил ему настроение. – Они чего-то от нас хотят, но боятся, что мы начнём делать не то. Страхуются. Знаешь ведь третий принцип Соборности?

– Да. Интересы общества превыше интересов личности. Самопожертвование во имя общества – благо для личности и почётная обязанность гражданина.

– Вот и не удивляйся, если они попытаются принести нас в жертву собственной глупости.

Небо треснуло и начало с хрустом расползаться по швам. Сверху пахнуло холодом, и чудесный белостенный город превратился в нагромождение камней, припорошенных снегом. С высоты птичьего полёта она увидела длинные бревенчатые бараки, асфальтовые дорожки, тополя с остриженными кронами, караульные вышки с прожекторами, несколько катеров, патрулирующих свинцовые прибрежные воды.

Корней торопливо одевался, бросая на Лейлу недобрые взгляды – внезапная перемена погоды застала его врасплох.

Вдоль гряды островерхих камней действительно стояли пусковые установки, направив острия ракет в сторону лагеря, и вокруг сновали солдатики в ватных бушлатах. До них от лагеря было не меньше двадцати вёрст, но почему-то разглядеть можно было даже мельчайшие детали, вплоть до мигающей красной лампочки на приборной панели ближайшей установки, означавшей, что ракеты находятся в полной боевой готовности и стоит лишь откинуть предохранительную крышку и надавить на кнопку…

– Так ты кофе отнесёшь? – Корней протягивал ей мерцающую тусклым блеском кружку, над которой поднимался ароматный парок. Видения кончились, и теперь вокруг была знакомая обстановка барака. Только заключённые, в большинстве своём, уже улеглись на нары, завернувшись в серые колючие одеяла.

– Отнесу. – Лейла нашла в себе силы улыбнуться. Действительно, страсть, которой Корней воспылал к Яночке, вдруг показалась ей и смешной, и трогательной. – Только она одна пить не будет. Наверняка с Маргаритой поделится или ещё с кем-нибудь.

– Пусть что хочет, то и делает. Только кружку ей лучше спрятать подальше – чтоб не лапал никто. Вещь должна к хозяину привыкнуть. Вопросы будут – завтра снова приходи. И Яну с собой бери, если согласится, конечно.

Когда Лейла осторожно вошла в женский барак, все уже спали. Она подошла к печи, подбросила в топку несколько полешек, и тут с верхних нар донёсся шёпот Маргариты:

– Эй…

– Что?

– А чего это у тебя на голове блестит?

– Посмотри. – Лейла вытащила из волос заколку, подаренную Корнеем, и протянула её отставной ведьме.

– Экая красотень. Где взяла?

– Неважно. Хочешь – возьми себе.

– А не жалко?

– Нет. Нисколько. – В этот момент Лейла действительно была рада избавиться от украшения, которое, как ей казалось, едва не свело её с ума.

17 декабря, 10 ч. 40 мин. У ворот монастыря Тао-Линь, граница мятежной провинции Шао-Лю

Два дракона умиротворённо лежали, охраняя вход в святилище. Их зрачки едва заметно мерцали в предрассветном полумраке, и взгляды, казалось, были направлены в глубь себя. Эти каменные стражи видели множество странников, пришедших издалека к этим воротам в поисках просветления, желающих обрести ясность сердец и чистоту разума. Сколько их было за множество минувших столетий? Сколько их ещё будет в грядущие века? Вот за этими древними стенами мудрецы Тао-Линя хранили свои тайны, терпеливо дожидаясь часа, когда их знание станет вновь угодно Солнцу Поднебесной? Яо Ваю предстояло переступить через этот священный порог, и душа наполнялась благоговейным трепетом. Жилище просветлённых, место, где сосредоточена вся мировая гармония, незамутнённое зеркало, в котором отражен чистый свет Солнца Поднебесной…

Шестеро цзяо сидели на циновках за его спиной, ожидая приглашения войти. Ночь осталась позади, но, возможно, и день пройдёт в тишине, нарушаемой лишь шелестом пожухлой травы. Это ожидание может продлиться и час, и сутки, и неделю. Кого-то могут вовсе не впустить, и тогда дело затянется – придётся искать другого кандидата. Но это вряд ли… Если сам дай-ван рекомендует людей, то едва ли монахи посмеют кого-то из них отвергнуть прямо здесь, у ворот Тао-Линя. Если бы кого-то мудрецы сочли недостойным, они сообщили бы об этом заранее.

Всё-таки Чао Ши Субеде прекрасно разбирается в людях, и ему было довольно одного взгляда, чтобы из множества кандидатов выбрать этих шестерых.

Цзян Син сидела за спиной, и Яо чувствовал на себе её взгляд, полный благоговейного трепета и надежды. Славная девочка. Сирота. Отец погиб в боях с мятежниками, мать, фельдшер полевого госпиталя, умерла во время эпидемии холеры. Прежде чем ехать сюда, Цзян отпросилась на полдня, чтобы в одиночестве почтить их память и прикоснуться к их душам памятью сердца. И родители, отдавшие жизни за то, чтобы в веках продолжало сиять Солнце Поднебесной, благословили её идти и далее путём Служения. Но почему она обращалась к ним? Как будто и так не ясно, что в мире нет ничего более достойного жизни и смерти, чем Служение! Может быть, в её душу закрались сомнения? Может быть, стоило сообщить об этом дай-вану? Нет! Кощунственно даже на долю мгновения усомниться хоть в ком-нибудь из этих людей.

Чжоу Хун, старый солдат, пролившей немало своей и вражеской крови на полях сражений, похоже, также полон душевного трепета. Да, он заслужил самой высокой чести, но не возгордился, не требует себе особых почестей, как иные ветераны. Помнится, когда-то давно по родной деревне Яо Вая ходил, гремя костылями одноногий инвалид и кричал на каждого встречного, что он жизни за него не жалел и теперь каждый должен делиться с ним последним, а кто не пожертвует ему пару лянов на чашку рисового вина, будет навеки проклят и не видать ему покоя под Солнцем Поднебесной. В конце концов, смутьяна увезли куда-то хуанвэйбины. Тот, кто искренне предан, не требует награды. Служение – само по себе награда. Чжоу Хун вполне мог бы стать головой Дракона, но ни словом, ни взглядом не показал, что в его сердце поселилась зависть.

Лао Дун, казалось бы, просто канцелярская крыса, любимчик наместника, мог бы получить всё, что ему заблагорассудится, не слишком утруждая себя. Недаром говорят, что писарь главнее любого уездного вана, поскольку исполняется не то, что сказано, а то, что написано и скреплено печатью. Лао, похоже, ещё до конца не поверил, что именно он удостоился такой чести, но это не мешает ему делать всё, как надлежит, быть упорным в учении и отрешиться от сует, расслабляющих дух.

Чань Хэ, после того, как она стала вдовой, можно было жить в почёте на немалую генеральскую пенсию, а детям хватило бы гордости за отца, достигшего небесных высот в военной иерархии – им и так была обеспечена карьера, а ей – сытый покой. Но, оказавшись среди кандидатов, она даже не подумала о том, что положение позволяет ей не откликнуться на повестку. Детям следует гордиться не только отцом, но и матерью, и она не смогла обделить их этим чувством.

Ван Бун, прославившийся на всю империю своими благочестивыми мыслями, тоже не позволил себе почить на лаврах, решив не только словом, но и делом доказать свою преданность и самоотверженность.

Лянь Джебе… Мудрая, храбрая и прекрасная, несмотря на свои седи

– Приветствую тебя, Яо Вай, – Чиновник жестом приказал ему подняться.

– Тысячу лет жизни, господин, – отозвался Яо, вставая.

– Яо Вай, личным указанием Чан Бойши, высокого сяйго, тебе предписано немедленно отбыть в учебный центр Школы Верного Пути и дожидаться там особых распоряжений.

– Но…

– Что?!

– Виноват, господин, но…

– А вот кто виноват, нам ещё предстоит разобраться.

18 декабря, 10 ч. 25 мин. Главный штаб Спецкорпуса

– У них что-то не складывается. Я подозреваю, что отношения между монахами и властями не так уж безоблачны, как им хотелось бы. Иначе они не стали бы так медлить… – В голосе Николы Плавуна, директора Исследовательского Центра сектора ИАЯПФ Спецкорпуса, не чувствовалось былой уверенности. Скудность агентурных данных, получаемых из империи, не позволяла оценить действительное положение дел во вражеском стане, и поэтому докладывать приходилось, опираясь, в основном, на догадки, а порой – и на домыслы. – Мне казалось весьма странным, что мудрецы Тао-Линя вообще пошли на сотрудничество с властями Поднебесной. Я подозреваю, что у них возникли какие-то проблемы, и пока они их решают, нам надо как-то скорректировать программу подготовки нашей Седьмицы.

– Нам, голубчик, уже готовиться нечего, – прервал его генерал Сноп, не поднимая головы с подушки, прилаженной к подлокотнику просторного кресла. – Мы урожай посеяли, и теперь только и остаётся ждать, что взойдёт.

– Но мы, Ваше Высокопревосходительство, можем регулировать характер процесса, – тут же возразил доктор Плавун. – Если смягчить условия пребывания в лагере, возрастёт вероятность того, что в итоге мы получим именно действенную и, главное, управляемую боевую единицу, а не кучку озлобленных личностей, затаивших обиду и жаждущих мщения. С другой стороны, информации у нас действительно негусто, и совершенно непонятно, есть ли у нас время наверняка, есть ли у нас на это время. Если бы ваши агенты работали, как следует…

– Если бы кто-то из них в дай-ваны выбился! – Дина, сидевшая слева от докладчика, с первых слов его речи почувствовала, что того несёт куда-то не туда. – Я думаю, что режим надо не смягчать, а наоборот – ужесточать, – заявила она, стараясь, чтобы слова звучали твёрдо и отчётливо. – Лучше однажды выдержать острую боль, чем годами маяться от мелких болячек.

– Не смею возражать, – отозвался доктор Плавун. – Вам, военным, конечно, виднее. Я, знаете ли, теоретик. Впрочем, там уже образовалось несколько групп людей, тяготеющих к друг другу. Есть примеры взаимопомощи – даже с риском для остатков собственного благополучия. Кстати, часть кандидатов можно уже и отсеять – примерно четверть. Это тоже ускорит процесс. Да, ускорить можно. И ещё всех подсадных пора выводить из игры. Не ровён час – кого-нибудь расколют.

– А если кто-то из них сможет войти в Седьмицу? – возразила Дина. – Нам бы там свой человек ох как пригодился бы.

– Тогда не будет иметь значения – свой он или чужой. Они все должны быть друг для друга своими, – влез в разговор доктор Сапа, который доселе молчал, пристроившись за спиной своего начальника. – Иначе весь процесс, который мы запустили, теряет смысл. Кстати, а вы не думали о том, что подобные проекты могут быть не только у нас и Хунну. Дурные затеи – это очень даже заразно. Надо бы и к ромеям и к эверийцам присмотреться…

– Что сейчас происходит? – обратился генерал к Дине, дождавшись, когда Сапа замолчит.

– По данным на сегодняшнее утро, группа кандидатов во главе с Яо Ваем, три женщины и четверо мужчин, находятся у ворот Тао-Линя, дожидаясь, когда их пригласят для совершения какаго-то обряда. Ожидание, кстати, затянулось. У нас есть основания полагать, что мудрецы вовсе не собираются выпускать на волю Змея Семиглавого и отдавать все силы служению Солнцу Поднебесной. Они явно что-то затевают в собственных интересах, на что только что намекнул уважаемый доктор Плавун. Полностью достоверных сведений на этот счёт нет.

– Всё, Дина, голубушка… – Генерал вздохнул, столкнул подушку на пол и постарался сесть как можно прямее. – Пора вам… Пора окунуться в гущу событий. Сегодня же отбывайте в Гремиху, и чтоб завтра же начался интенсивный отбор. И не говорите, что спешить некуда. Спешить всегда есть куда, особенно тем, кто может и до завтра не дожить. Мне, например…

Свидетельство восьмое
Вэн Юню, смотрителю малого дацана, что в долине Хуан-Хун

Да, брат мой, не лучшие времена переживает ныне Тао-Линь, Светоч Востока. Мне понятна твоя тревога, и сам я, погружаясь в Незамутнённое Зеркало Вечных Вод, наблюдаю, как Нить Времён становится всё напряжённей, как будто две великих силы тянут её на себя – одна из будущего, другая – из прошлого, как будто минувшее страшится того, что его ждёт, а грядущее тяготится памятью прошедших веков. Только не думай, что мы переживаем что-то небывалое или такое, чего невозможно было предвидеть. Ещё в «Девятой скрижали» описаны события восьмисотлетней давности, когда армия императора Тан Сяо окружила нашу твердыню, выдвинув к стенам метательные машины и окованные медью тараны. Посланник Солнца Поднебесной потребовал тогда, чтобы мы обучили искусству Бесшумной Стрелы сотню верных слуг императора. Тогда мы приняли условия Властителя Поднебесной, но через пять лет, когда войска Тан Сяо выступили против Лагаша, сотня Бесшумных Стрел, оставив своего повелителя, разлетелась по свету, чтобы разить несправедливость, сокрушать невежество и препятствовать жестокости. Император в итоге не получил ничего, а миру была дана передышка.

Да, нынешний Государь вооружён лучше, чем тот, который однажды угрозами пытался заставить нас следовать своей воле. Да, ему достаточно нажать кнопку, и цветущая долина, окружающая Тао-Линь, превратится в смертоносную пустыню. Но монастырь неуязвим, ибо он – твердыня духа. Можно разрушить стены и башни, можно уничтожить наши телесные оболочки, но то главное, что у нас есть, пребудет с нами навсегда и вскоре вернётся в мир живых.

Не пойми, брат мой, будто мои слова означают, что я собираюсь свернуть с Тропы Мудрости и проявить непокорство. Нет, мы поступим точно так же, как поступили наши предшественники. Если бы мы решили принести себя в жертву, это только умножило бы хаос земного бытия, принесло бы неисчислимые беды и страдания, а мир отбросило бы в эпоху дикости и запустения.

Государь хочет, чтобы его могущество распространилось за пределы Поднебесной, и какие-то придворные недоучки внушили ему, что Дракон станет всесокрушающим оружием в его руках. Чрезмерная самонадеянность произрастает из невежества, и едва ли возможно словами убедить его в том, что Дракон – такая великая сила, что не может кому-либо принадлежать и следовать чьей-то воле. Главное – чтобы среди тех, кто войдёт в ворота Тао-Линя, не было трусов, прикинувшихся храбрецами, глупцов, прячущих за витийством речей свою духовную пустоту и скудоумие, сластолюбцев, выдающих собственную похоть за высокие чувства, и лицемеров, надевших маски искренности. Если мы примем тех, в ком не угасла искра Изначального Света, Дракон, которого мы вскормим, не сможет сеять смерть во имя призрачного долга. Ты возразишь мне, брат мой, что Просветление приходит лишь вослед за могуществом, и эта безжалостная тварь успеет наделать немало бед, прежде чем раскаянье настигнет её. Да, это так. Но то зло, которое успеет войти в мир, будет наименьшим из всех зол, которые могут его постигнуть, если наша гордость возьмёт верх над нашей мудростью. Чтобы убедить тебя в своей правоте, приведу страницу из книги Учителя Ку, возле гробницы которого я пишу это письмо:

«После приобщения к Свету человек теряет способность творить зло, даже самое мелкое, самое ничтожное, то зло, которого он раньше и не заметил бы, совершил бы походя, не удостоившись ни осуждения окружающих, ни мук совести.

После приобщения к Свету человек теряет способность жить в месиве страстей, которое принято именовать реальным миром, поскольку его сознание перестаёт отражать Тьму, без которой не может существовать материальная реальность.

После приобщения к Свету человек теряет способность во что-либо верить, поскольку его знание становится абсолютным и само понятие «вера» для него теряет смысл.

После приобщения к Свету человек, вероятно, теряет способность любить, поскольку никто и никогда не вернулся из Света, чтобы навестить своих близких.

Суть Учения вовсе не в том, чтобы приобщиться к Свету. Суть Учения в том, чтобы остановиться в шаге от него, поскольку погрузившийся в Свет не видит Света.

Мао Цзы говорил, что в пределах Вечного Света начинается новый отсчёт бытия, недоступный нашему пониманию, ибо для осознания его необходимо отречься от всех знаний и добродетелей, присущих благородному мужу, от всех ценностей и благ, к которым приличествует стремиться в привычном нам мире. Мао Цзы говорил об этом так, как будто сам заглянул в Царство Света. Ему достало силы духа и мудрости, чтобы, заглянув за чудесную грань, не переступить её, и это – высшая цель Учения.

Самые безжалостные и своенравные владыки внимали и внимают слову мудрецов Тао-Линя – одних лишь суеверный страх заставляет открыть свои уши, иные пытаются ступить на путь Учения, и порой кажется, что так будет всегда. Но не стоит рассчитывать, что тем, кто привык повелевать, никогда не откажет благоразумие. Хранителям мудрости надлежит быть готовыми к тому, что кто-то из потомков великого и славного Йан Сяо, ослеплённый своим могуществом, преступит традиции и захочет невозможного.

Дайте ему всё, что он возжелает. Дайте ему больше того, к чему он стремится. Дайте ему всё. Получивший всё либо погрузится в Свет, либо канет во Тьму, – что бы ни случилось, его дальнейший путь никогда не пересечётся с нашим…»

Да, брат мой, мы вскормим Дракона, и он, преодолев слабости тех людей, что станут его плотью, покинет клеть земного бытия в поисках себе подобных, чтобы жить с ними в мире и согласии.

Чжоу Кун, каллиграф Небесных Скрижалей, хранитель Драгоценных Свитков, единственного истинного сокровища твердыни Тао-Линь


Глава 9

Недаром со времён древних антов повелось именовать воинские ватаги дружинами. Именно дружба, взаимная ответственность, общность цели, единое представление о ценностях, духовная близость становились залогом их боевой эффективности и тех славных побед, которые позволили сберечь и сделать великим наше Отечество.

Из речи уездного посадника Демьяна Бражника на митинге в честь 1000-летия победы при Кара-Сарае на площади Героев-Богатырей в г. Славный, 21 сентября 16 315 года от Начала Времён

18 декабря, 11 ч. 35 мин. Исправительное учреждение строгого режима близ посёлка Гремиха

Вагонетка с тяжким скрежетом сдвинулась с места, с трудом перекатываясь через стыки щербатых проржавевших рельсов. Подъём, ведущий к выходу из штольни, был не слишком крут, и впереди маячило невнятное светлое пятно, бледный отсвет пасмурного дня. Они впятером еле толкали вперёд это прогнившее корыто, от которого тянуло стужей, и холод промёрзших железных рёбер сквозь рукавицы обжигал ладони.

– Падла! – в который раз выругалась Яночка. Вообще-то в её симпатичной головке хранился весьма богатый запас ругательств, но сейчас ей было не до изысканных речей. – Падла. Паскуда… И чего я раньше не сдохла…

– Не оскверняй губ своих бранью, – попыталась урезонить её Маргарита, упираясь грудью в стальной борт вагонетки. – Некрасиво это. Грешно.

– Ты б… – Яна хотела посоветовать ей заткнуться, но вместо этого, закусив губу, промолчала. Отставная ведьма могла и вспылить, на время забыв и о раскаянье, и о благочестии, и о страхе перед Пеклом.

– Ну, ещё немного… – Лейла попыталась взбодрить их обеих, но голос предательски дрогнул, и должного эффекта не получилось, тем более что впереди оставалось ещё большая часть пути, и после этой вагонетки до конца смены предстояло вытолкать ещё три или четыре.

– И будет нам, родимые, свет в конце тоннеля, киселёк горяченький, пуховые перины, – пробормотала гадалка Глафира Мирная, непосредственно ни к кому не обращаясь. В последнее время она часто разговаривала сама с собой, теряя связь с окружающей действительностью. – А есть и пить нам – с серебра да злата, а при вратах в покои наши два арапа стоять будут – по три аршина ростом, и будут они всех злых прочь гнать, а добрых – привечать, чтоб трапезу нашу разделили, потому как самим нам всего не съесть и не выпить…

– Началось, – недовольно проворчала Яночка. – Скоро и у меня крыша съедет.

– А она у тебя на месте была когда-нибудь? – живо поинтересовалась Маргарита, и Соня Колотун, аферистка-гипнотизёрша, приговорённая к шести годам, мерзко хихикнула.

– Да заткнитесь вы все! – вспылила Яна, бросив поручень. – Без вас тошно…

– Это точно – без нас тошно, – согласилась Маргарита. – А с нами – хорошо, весело и душевно! Давай работать, а то дальше одна эту штуку толкать будешь. Посмотрим тогда, как тебе без нас.

– Яна, давай хоть сегодня обойдёмся без скандала, – вмешалась Лейла. – Не одной тебе плохо, другим не лучше.

Яночка, после того как узнала, что Лейла сделала с Маркелом, некоторое время пыталась быть благодарной за это запоздалое заступничество, и выражалась эта благодарность в том, что она огрызалась в ответ не на каждое сказанное ей слово, а только на половину. Видимо, и сейчас она не чувствовала в себе сил для затяжной перепалки и послушно впряглась в общую упряжку.

Э-эй ухнем, бабоньки! Ещё ра-а-азик! Ещё… Может быть, это навсегда? Может быть, остаток жизни придётся провести вот так – толкая вагонетки. А может быть, жизнь на самом деле кончилась, и это уже Пекло – стылое, жуткое, нелепое. Однообразные дни слились в один смёрзшийся снежный комок, и не было сил даже на мгновение попытаться поверить, что всё это когда-нибудь кончится. Отсюда был только один выход – в иллюзорный мир, куда знает дорогу Корней Белка, ученик факира… Из всех способов умереть этот казался самым изысканным, самым желанным, и в то же время – самым пугающим. Душа, отрекаясь от тела, остаётся во власти потусторонних стихий, становится беспомощной перед силами иного мира. Своевольная смерть – великий грех, искупаемый вековыми муками, а такой уход усугубил бы тяжесть содеянного многократно.

Лейла вдруг осознала, что в её собственных мыслях слышен характерный говорок Маргариты Ручеёк. То ли ведьма каким-то образом проникла в её сознание, то ли само сознание чудит, пытаясь подражать соседке по нарам.

«Лейла, Лейлочка… Я знаю, об этом не принято говорить вслух… Мы вовсе не рады, что ты избрала этот путь. Да, это почётно. Это важно. Но мы не рады. Мы вовсе не рады…» – Знакомый голос, знакомые слова… Чувствовалось, что маме трудно было решиться сказать её это. Отец молча сидел в кресле у камина, и вид у него был такой, будто жить ему осталось не больше суток, но в мире нет ничего такого, о чём он мог бы пожалеть.

Зачем? Почему это видение всплыло именно сейчас, когда уже поздно пытаться что-либо исправить.

«Времени у нас мало, так что буду краток, – зазвучал в голове голос резидента Николы Лодыря, который начинал с этих слов каждый инструктаж, даже когда спешить было некуда. – Степень опасности интересующего нас преступного сообщества трудно переоценить, но нам необходимо это сделать. Внутренняя Стража не ставит перед собой лёгких задач!»

Чтоб тебя! Хуже всего, если в собственном бреду слышишь чужую бредятину.

«Знаешь, сколько стоит эта задница? Я по пятьсот гривен за каждый квадратный вершок заплатил бы и не пикнул». – Подозреваемый сделал попытку усадить её к себе на колени, но Лейла дурашливо, но чувствительно шлёпнула по его руке, подавив желание заехать в этот мясистый пористый нос высоким чёрным лакированным каблуком. Согласно легенде, надо было играть роль не просто шлюхи, а шлюхи привередливой и с запросами, как у мелкопоместной принцессы.

Почему сейчас в памяти всплывают именно те эпизоды прошлой жизни, те воспоминания, от которых и раньше-то хотелось держаться подальше? Помнить, но не вспоминать… Но тогда во всём был какой-то смысл. Всё было ради чего-то… Долг… Родина… Вера… Где они все сейчас? Где?!

Вагонетка со скрежетом продвигалась вперёд, и до выхода из штольни оставались считанные аршины, когда сверху донёсся пугающий хруст, и от рыхлого низкого свода оторвался кусок породы размером с человеческую голову, шлёпнулся прямо перед вагонеткой и рассыпался на мелкие шматки. Соня Колотун почему-то бросилась счищать рыжеватую сыпучую глину с рельса, забежав вперёд и отпустив поручень. И тут вагонетка на мгновение замерла и, вырвавшись, со скрежетом покатилась назад под уклон. Яночка только успела взвизгнуть, как стальное корыто, гружёное до краёв бурой породой, отбросило её в сторону, крепко приложив спиной о стену штольни. Вагонетка укатилась назад, но вскоре завалилась набок и с грохотом легла поперёк путей. Яна потихоньку сползала по стенке, ухватившись левой рукой за ушибленное правое плечо, и медленно, но верно теряла сознание, глядя на смятое, растерзанное, окровавленное тело Глафиры Мирной. Гадалку вагонетка буквально подмяла под себя, прошлась по ней осями, а колесо отсекло кисть правой руки. Аферистка-гипнотизёрша с воем помчалась к выходу, схватившись за голову, Лейла едва успела подхватить падающее тело недавней гимназистки. Маргарита Ручеёк, успевшая каким-то чудом вовремя отскочить в строну, глянув на раздавленную гадалку, лишь тяжело вздохнула, а потом забросила на плёчо правую руку Яны.

– Пойдём-ка на воздух, – сказала она Лейле, – там и разберёмся, что к чему.

Каждый шаг Яна отмечала очередным стоном. Когда они вышли из штольни, и стало светлее, оказалось, что стонала та не просто так. Из-под ватника на её серые рабочие штаны стекали струйки крови. Маргарита скинула с себя бушлат, бросила его на припрошённую снегом землю, и они с Лейлой осторожно уложили на него уже почти теряющую сознание девчонку.

– Ты говори с ней! Отрубиться не давай, – распорядилась ведьма. – А я сейчас за доктором сбегаю.

– За каким доктором?! – Лейла точно знала, что никакого доктора в лагере нет, а единственный фельдшер на своём посту в медпункте появлялся раз в неделю на полдня.

– Приведу – увидишь! – Маргарита стремительно скрылась за ближайшим бараком.

– Яночка, не спать! – крикнула Лейла ей в ухо, опустившись рядом на колени. – Держись, милая! Держись… Мы ещё сбежим отсюда! К тёплым морям. Только не смей помирать. – Не переставая говорить, она расстегнула её ватник, задрала уже пропитавшийся кровью серую арестантскую рубаху, и оказалось, что кожа на левом боку прорвана обломком ребра. – Ерунда какая. Сейчас доктор придёт. Маргарита обещала привести. А уж она-то сделает. Ты на меня смотри. На меня.

Яна честно пыталась смотреть ей в глаза, но взгляд её постепенно затуманивался, веки мелко подрагивали, и когда казалось, что она готова провалиться в омут небытия, за спиной раздались торопливые шаги.

Маргарита чуть ли не гнала впереди крупного мужчину в явно тесной ему арестантской робе, с лицом, обросшим густой чёрной бородой так, что казалось, будто свободное место оставлено лишь для носа и глаз.

– Вот, давай помогай, Буй-Котяра! – Ведьма указала на распластавшуюся по земле Яну, но её спутник посмотрел на девчонку без особого интереса.

– Вон там, чую, ещё есть, кому помочь-то, – неуверенно сказал он и указал в сторону входа в штольню.

– Глафире уже ничем не поможешь! – Ведьма схватила его за пояс.

– Не скажи… – Буй-Котяра, будто не замечая её усилий, сделал несколько шагов к тёмному проёму, откуда выходили ржавые рельсы узкоколейки, волоча за собой Маргариту, вцепившуюся в ворот его ватника, но на полпути остановился. – Вот теперь уже не поможешь… – Он тяжело вздохнул, огорчённо всплеснул руками и повернулся к Яне. – А эта-то ничего – очухается.

Скинув с плеча старый армейский вещевой мешок, он вынул оттуда засаленный плетёный тряпичный коврик, высыпал на него несколько деревянных фигурок. Коврик он расстелил у изголовья Яны, уже окончательно лишившейся чувств, и начал расставлять на нём маленькие фигурки, грубо вырезанные из дерева. При этом он что-то бормотал скороговоркой, так что разобрать можно было только отдельные фразы.

– Жи́ва, не отступись от неё… Навь, не впускай во тьму вечности своей. Прах, откажись от неё… Даж, Чур, Волос, не изгоняйте её… Род, дай ей силы…

И тут Лейла почувствовала, что её собственное сознание погружается в холодный туман, фигура волхва начинает терять очертания, исчезают запахи и звуки. Что не так? Неужели медленные пассы и заунывное бормотание этого язычника могли лишить её воли, способности видеть, слышать и осознавать реальность?! Нет! Такого быть не может… Прежде чем сознание покинуло её, Лейла успела расстегнуть порванную фуфайку, сквозь ткань грубого свитера ощупала свой правый бок чуть выше бедра, поднесла ладонь почти вплотную к глазам и разглядела, как по линиям её руки разливаются реки крови.

Лейла льёт лиловый ливень, след лазурный оставляет… Мир провалился во тьму.

18 декабря, 19 ч. 10 мин. Частная усадьба в 60 вёрстах к северо-западу от г. Пестов

Всё произошло почти так, как обещал Арсен: и ванна, и кофе, и ужин, за которым, правда, ни с кем и ни о чём поговорить не удалось, поскольку, кроме бдительного, мускулистого, молчаливого и проворного лакея с армейской выправкой, никто майору компании не составил. Да и тот молчал, когда подавал плоскую серебряную тарелку, на которой покоился увесистый кусок утки под белым соусом, обложенный спаржей и зелёным горошком. Столовая была просторна, и за роскошным обеденным столом красного дерева могла бы разместиться целая рота аристократов. А ведь Арсен, помнится, обещал, что за ужином ему всё расскажут, всё объяснят. Никто ничего не сказал. Более того, все исчезли, даже не пообещав вернуться.

Так прошло пять дней – вполне достаточно, чтобы оклематься после всех давешних приключений. Завтрак, обед, ужин, сон, тренажёрный зал, бассейн, прогулки по зимнему саду. Население особняка, кроме лакея с военной выправкой, как вымерло.

Временами приходила мысль о побеге. Прошлой ночью он даже попытался выбраться во двор, но его мгновенно поймал луч прожектора, словно из под земли возникли четверо в масках, и один из них вежливо предложил вернуться в дом. Телефонов ни в одной из незапертых комнат не оказалось, но на иное и не следовало надеяться.

И сегодня всё шло строго по расписанию. Десять минут назад лакей постучал в дверь отведённой ему комнаты и пригласил на ужин. Но почему-то возникло предчувствие, что сегодня что-то наконец-то произойдёт. Сев за обеденный стол, майор некоторое время, буквально несколько минут, не притрагивался к пище, надеясь, что вот-вот белая дверь с вычурным позолоченным декором распахнётся, и в трапезную зайдёт-таки учитель, наставник, старый товарищ… Да хоть бы кто-нибудь зашёл! Может, позвать лакея и спросить, есть ли ещё кто в доме? Нет, этот парень без команды сверху слова не скажет. Странно ещё, что в такой обстановке аппетит не пропадает и никаких проблем со здоровым сном не наблюдается…

Когда майор сделал последний глоток наваристого вкуснейшего кофе и поставил на белую льняную скатерть чашечку из тончайшего хуннского фарфора, лакей, склонившись, услужливо протянул ему серебряный поднос, на котором лежал незапечатанный конверт.

Так… Кажется, хозяева этого чудного особнячка, как и полагается истинным аристократам, решили извиниться перед гостем в письменном виде за то, что в очередной раз не смогли составить компанию.

Однако в конверте оказалось не совсем то, чего он ожидал. Никаких каллиграфических вензелей… Никаких изысканных слов и вычурных формулировок. На дорогой рисовой бумаге торопливым размашистым почерком, да ещё и шариковой ручкой была написана короткая записка: «Матвей, нам сейчас некогда. Отдыхай, пока есть возможность. И не волнуйся. Дело к тому идёт, что наши интересы и планы могут полностью совпасть. Спи спокойно, дорогой товарищ. Арсен».

Планы? Совпадают? Вот как… Значит, Тайная Канцелярия – не такая уж и тайная, если о её планах кто-то знает, да ещё и сверяет их со своими. Во все подробности операции «Седьмица» посвящено не больше десяти человек. Ещё два десятка – в курсе отдельных её деталей. Кто ещё мог что-то знать? Верховный Посадник? Да, командующий Спецкорпусом подотчётен только ему… Но это вовсе не означает, что генерал Сноп докладывает первому лицу государства обо всём, что творится в его ведомстве. Докладывать принято об успехах, а в данном случае никаких гарантий, что исход будет благоприятен, нет. Да и быть не может. Так что в Верховном Секретариате искать «крота», скорее всего, смысла нет. Стучит явно кто-то из своих. Хорошо, что хоть Ордену, а не потенциальному противнику.

Значит, есть время поразмыслить. Два-три-пять часов. Или дней? Бравый лакей ловко собрал посуду на поднос, ухватил за ручку хрустальный кувшин с клюквенным соком и вопросительно посмотрел отужинавшего гостя.

– Пусть стоит, – коротко распорядился майор, и лакей бесшумно исчез, оставив запотевший кувшин на столе.

Итак. Что мы имеем… Некие отморозки, играющие в дьявольские игры, ловко заманили майора Спецкорпуса в хитроумную ловушку. Абсурдно, но факт. Адепты Ордена Святого Причастия каким-то образом об этом узнали и провели весьма грамотную спецоперацию по освобождению пленника. Кстати, сработали они не хуже, чем могли бы ребята из группы быстрого реагирования Спецкорпуса. И это, кстати, отдельная тема для размышлений и повод для выводов: в Гардарике только государство имеет право держать вооружённые формирования подобного уровня подготовки и оснащения. Правда, монастырям формально не запрещено оснащать монашеские дружины по последнему слову техники, но этим правом обители перестали пользоваться уже лет триста назад – вскоре после того, как монастыри утратили военно-стратегическое значение.

Но сейчас-то ситуация изменилась! Хунну растят дракона. Император молод, слаб духом и, похоже, несилён умом, а его окружению, похоже, не дают покоя призраки былого величия. Угроза стала реальной. Если бы удалось понять это несколькими годами раньше, то не надо было б ни такой спешки, ни столь изощрённых методов отбора в Седьмицу…

Итак, то, что Орден имеет огромное влияние во многих монастырях, ни для кого не секрет. Значит, всё-таки, монастырская дружина. Проглядели. А может, Орден с кем-то договорился там – на самом верху? Цели, значит, совпадают! А если б не совпали? Да и вряд ли их целью было спасение сотрудника Спецкорпуса. Им надо было тех бесноватых придурков прихлопнуть, а тут некстати и майор им попался. И сейчас они, наверное, решают, что делать: то ли пристрелить Матвея Сохатого, то ли память ему стереть, то ли вернуть-таки его в строй, лишний раз демонстрируя свою лояльность соборной власти.

И что – просто так штаны просиживать и ждать, когда на допрос вызовут?! Конечно, чувства благодарности за спасение никто не отменял, но всему есть предел. Однако нет смысла сейчас переливать из пустого в порожнее. Не лучше ли, в самом деле, воспользоваться возможностью и кои-то веки отдохнуть, как следует? Благо мягкий диванчик, обтянутый бежевой кожей стоит себе в уголке у потухшего камина, и атласная подушечка призывно поблескивает в полумраке. Ладно, будет нужно – разбудят.

В сон его сморило мгновенно – стоило скинуть ботинки и прикоснуться щекой к прохладной подушке.

Во тьме что-то шелестело, шаркало, редкие капли воды разбивались о гулкую сталь, негромко поскрипывала дверь на ленивом ветру. И ещё было слышно чьё-то дыхание, неторопливое и спокойное. В звуках не было ничего угрожающего, ничего такого, что могло вызвать беспокойство, пробудить ощущение опасности, и всё-таки во всём происходящем чувствовался какой-то подвох. Казалось, кто-то пытается его успокоить, заставить расслабиться, потерять бдительность. Нет! Бдительность терять нельзя. Никогда. Даже во сне. Чтобы там ни таилось за этими умиротворяющими звуками, разумной осторожности никто не отменял. Сейчас что-то произойдёт, и нужно быть к этому готовым.

В темноту ворвался лунный луч, пробившийся сквозь щель между плотными занавесками, а ритмичные удары капель сменились столь же размеренным тиканьем часов. Ничего особенного… Пока всё хорошо… Вот только дыхание той, что скрывается во тьме, вдруг прервалось, в полоске света бесшумно промелькнула чья-то осторожная тень, и прямо в ухо полился вкрадчивый шёпот: «Земля полна лишних людей, чья жизнь поражена недугами, сомненьями, разочарованиями, отягощена чувством долга, хотя в этом мире никто никому ничего не должен. Чувство долга порождает в человеке зверя, творящего дела страшные и бессмысленные. Оно не оставляет вариантов там, где возможность выбора очевидна… Однажды отрёкшись от свободы, человек начинает умирать – то от жажды новых ощущений, то от страха, что жажда эта будет утолена. Но главным останется страх прекращения жизни, поскольку человек не ведает того, что смерть уже наступила – в тот момент, когда он малодушно отказался от права выбора…»

Голос звучал всё нежнее, тише и увереннее, а потом плавно перелился в зрительные образы, сначала размытые и неясные, но постепенно обретающие чёткость. Лунные блики, словно небрежные мазки, оставленные кистью умелого живописца, обозначили рельеф её обнажённого прекрасного тела. Она сидела в глубоком кресле, небрежно закинув ногу на ногу, и только лицо, обрамлённое «нимбом» небрежно разбросанных волос, оставалось непроницаемо чёрным.

«Погруженные в непроглядное уныние, жаждущие крохотных и случайных подарков судьбы, стиснув зубы, они держатся за жизнь, хотя и осознают, что земное существование не несёт им ничего, кроме страданий, кроме томления духа и плоти, порождённого ложными представлениями о благе и добродетели…»

И тут он вспомнил, где слышал этот голос. Стало немного жутковато, но майор попытался успокоить себя тем, что это сон, всего лишь сон… Да и как эта дьяволица могла проникнуть сюда, в резиденцию Ордена, место, которое наверняка охраняется не только от посторонних глаз и ушей, но и от потусторонних проникновений?

Она продолжала говорить, но теперь что-то мешало внимать её вкрадчивому голосу. Какой-то посторонний звук, который не принадлежал этому сну, который вторгался откуда-то извне. Что-то ритмично шаркало, а временами раздавался невыносимый пронзительный скрип, от которого хотелось немедленно зажать уши.

Ничего не оставалось, как открыть глаза, и вскоре в поле зрения сфокусировался пожилой с залысиной незнакомец в мятых чёрных штанах и облезлом зелёном свитере грубой вязки. Он, стоя на четвереньках, сосредоточено натирал щёткой пол, и паркетины то и дело скрипели, прогибаясь под его коленом. Заметив, что гость проснулся, уборщик со слабым стоном ухватился за поясницу, с трудом поднялся на ноги и, прихрамывая, направился к выходу, на году пробормотав: «Прощеньица просим за беспокойство…». Когда за ним захлопнулась дверь, снова наступила тишина, и майор провалился в спокойный крепкий сон без сновидений.

Два-три-пять? Сколько часов прошло? А может быть – суток? Пробуждение приходило постепенно. Сначала голоса доносились, как будто сквозь ватное одеяло – тихо и невнятно. Но постепенно слова начали складываться во фразы, а те – в оживлённый диалог. Похоже, хозяевам этот уютного особнячка и невдомёк, что их гость (или пленник) уже проснулся и всё слышит. И не стоит их в этом разубеждать…

– Думаю, что они просто паникуют. Никогда прежде явление Седьмицы, или Дракона, не приводило ни к каким глобальным катастрофам. Опасность может представлять не Седьимица, а недоделанная Седьмица. И, судя по тому, как паникуют наши друзья из Тайной канцелярии, именно она-то у них и получается. – Этот человек говорил медленно, явно не опасаясь, что кто-то посмеет его прервать. – Эх, наломают они дров, а нам расхлёбывай…

Голос показался Матвею знакомым, но вспомнить, кому он принадлежал, никак не удавалось. И это было странно – у майора была абсолютная память на имена и лица.

– Высокий Брат, я полагаю, что их в первую очередь беспокоят вопросы государственной безопасности, а о возможных последствиях, пагубных для всего мира, они и думать не желают. – Этот голос принадлежит Арсену, а обращение «Высокий Брат» свидетельствует о том, что собеседник его – никто иной как загадочный Магистр Ордена, личность которого веками не могла установить ни одна спецслужба.

Значит, если выдать себя, дать им знать, что он пробудился, останется лишь два выхода: либо стать для них своим, либо отправиться ногами вперёд… Ни того, ни другого что-то не хочется. Значит, спим? С другой стороны, наивно было бы полагать, что они сидят тут и щебечут, надеясь лишь на то, что майор Сохатый дрыхнет без задних ног, ничего не видя и не слыша. Скорее всего, они здесь сидят именно для того, чтобы дождаться пробуждения гостя, и коротают время за непринуждённой беседой.

– Извините мне моё невежество, Высокий Брат, но не могли бы вы объяснить, что такое «недоделанная» Седьмца и чем она отлична от доделанной? – И этот голос майор узнал, хоть и слышал его только в записи. По делу пропавшего без вести поручика Соболя проходил как свидетель некий инок из монастыря Святого Мартына в Пантике… В настоящее время числится погибшим.

– А то, брат Ипат, что истинная Седьмица постигает не только наивысшее могущество, но и наивысшее просветление, а значит, не способна нести смерть и разрушение. А вот противопоставить себя абсолютному Злу она способна, – жёстко ответил Магистр.

– Но, позвольте… – Казалось, Ипат был в полном смятении. – А как же Шестеро Равных?! Как же демоны Пекла?!!! Когда их было семеро, они бросили вызов Творцу. Разве не так написано в Нерукотворном Писании?

– Вот ты сам, брат Ипат, и ответил на свой вопрос, – невозмутимо отозвался Магистр. – Но безвыходных положений не бывает. Истинная Седьмица не несёт угрозы, зато ложная – уязвима.

– То есть вы, Высокий Брат, полагаете, что мы напрасно паникуем и вмешиваться не стоит? – В голосе Арсена чувствовалось сомнение. – Сомневаюсь я что-то…

– Да?! – искренне изумился Магистр. – И почему?

– Потому, Высокий Брат, что в таком случае вы бы не удостоили нас своего внимания, а тем более – визита, – дерзко заявил Арсен. – Предпочли бы заниматься качественной и своевременной уборкой территории, чтобы избежать высочайшего неудовольствия начальника жилконторы.

Магистр неожиданно захохотал во весь голос, но тут же закашлялся.

– Ну и шуточки у вас, брат Арсен, – заметил он, едва вновь обрёл способность говорить. – На самом деле всё не так просто. Ситуацию нужно держать под контролем.

– Но как?!

– А вот приятель твой нам в этом и пособит. – И тут Матвей почувствовал, что чья-то твёрдая ладонь несильно, но бесцеремонно похлопывает его по плечу. – Вставай-ка, господин майор. Хватит прикидываться. Ты и так уже услышал больше, чем положено…

18 декабря, 16 ч. 00 мин., Нанкин, Запретный город, резиденция Солнца Поднебесной

Чао Ши Субеде, дай-ван, почётный тысячник хун-баторов, без излишнего трепета, но с должным почтением смотрел на главную дверь империи. Прошло уже не менее двух часов с того момента, как он точно в назначенный срок прибыл на аудиенцию к Солнцу Поднебесной. Бывало, перед этой дверью стояли сутками даже высшие сановники Империи, и за всю многотысячелетнюю историю государства известно даже несколько случаев, когда приглашённые предстать перед императором умирали здесь, на жёлтом ковре, не выдержав ожидания и связанных с ним волнений.

Повод для волнений был и сейчас. Столь внезапные вызовы в Запретный Город всегда имели причину, однако она далеко не всегда заранее сообщалась тому, кто удостаивался высочайшей аудиенции. Впрочем, было принято считать, что даже самая мучительная смерть – достойная плата за высочайшую честь лицезреть Солнце Поднебесной. И если подданный прекращал своё существование под взором императора без счастливой улыбки на лице, то нередко его родственников, друзей, а порой и просто знакомых ждала едва ли не более тяжкая участь. Хуанвэйбины приходили в их дома, прогоняли по улицам под улюлюканье специально собранной и обученной толпы, а потом Жёлтая гвардия сопровождала близких тех, кто посмел не выразить радости по поводу собственной кончины, в вечную ссылку. Это также считалось милостью, однако в пустынных землях провинции Шемо мало кто выживал.

Но не стоит винить императора. Его немилость порой бывает вызвана лишь неведеньем. Так было всегда – даже в те времена, когда на троне из белого золота сидели поистине мудрые и опытные правители. Да, от сегодняшней встречи можно ждать всего, что угодно, поскольку нынешнее ближнее окружение Солнца Поднебесной слишком озабочено своим положением у подножия трона, а значит всякий подданный, кто не слишком осторожен в мыслях и высказываниях, находится в опасности.

Чао Ши попытался вспомнить, какие из его действий или невзначай высказанных мыслей могли стать поводом для доноса. Впрочем, повод можно найти в чём угодно. И неважно, насколько сомнительны и нелепы изложенные факты и подозрения, есть ли в них хоть какая-то логика. Важно другое: видят ли выходцы из свиты матери императора, ныне занявшие все высшие посты в Запретном Городе, угрозу своему влиянию со стороны сановника, на которого этот донос написан.

И всё-таки абсолютная власть и ничто иное – залог совершенства, гармонии и высшей справедливости. Никто не может быть настолько наивен, чтобы наносить ущерб тому, что принадлежит ему безраздельно – ни государству, ни обществу, ни отдельным подданным. И подтверждение тому – бесспорный исторический факт: все государства мира, ровесники Поднебесной, не только давным-давно рухнули, но и забыты, а империя Хунну продолжает процветать под лучами своего Солнца, пережив засухи, потопы, нашествия диких племён и безрассудство собственных правителей. И что бы ни произошло за этой благословенной дверью – всё будет справедливо. Да, справедливо! Пора признаться самому себе, что решение вскормить второго Дракона возникло вовсе не затем, чтобы преподнести дар императору. Чан Сяо слишком юн и неопытен, чтобы суметь по достоинству оценить такой дар…

Но, может быть, ещё рано малодушничать и думать о смерти? Кроме семерых учеников, чьи души и помыслы чисты, в чьей верности нет причин сомневаться, никто не мог знать, к чему готовит их дай-ван. Да они и сами пока не вполне осознают суть своего предназначения.

Разве что Мо Джучи мог заподозрить неладное, когда Чао Ши так охотно, легко и поспешно забрал у него Яо Вая? Мо Джучи мудр, справедлив и безжалостен, каковым и надлежит быть чангу Школы Верного Пути.

Дай-ван вскользь подумал о том, что даже не успел предупредить учеников о своём отъезде. О том, что предстоит аудиенция, посланник известил его лишь после посадки в дирижабль, который за ним специально прислали из Нанкина. Подобное случалось и раньше, когда в столице кому-то требовались его советы, рекомендации, экспертные оценки, когда возникали вопросы, которые требовали его личного присутствия. Но никогда это не происходило так внезапно, что ему не позволили дать напоследок указания ученикам. Можно было подумать, что просто дело не терпит отлагательств, однако сейчас, когда прошло более двух часов ожидания, нелепо предполагать, что там, за этой дверью кто-то куда-то торопится.

Итак, вариантов два: либо высочайшая награда, либо славная смерть под лучами Солнца Поднебесной. И то и другое, конечно, одинаково почётно, но сейчас не самый удачный момент для того, чтобы умереть… Но лучше не думать о себе – всё равно это ничего не изменит. Но что-то делать надо. Одной счастливой улыбкой перед лицом смерти не спасти учеников, если они пока не готовы к исполнению своего предназначения. А они не готовы! Даже жезлы, открывающие врата в мир духов, им не вручены.

Да, Яо Вай, Голова Дракона, мастер просветлённого покоя, успел поучаствовать в приграничных конфликтах с Шри-Лагашем и добровольцем сражался против мятежников в провинции Шао-Лю. Он выстоит в любой стычке, если нападение будет не слишком внезапным. Но хуанвейбины, что придут к нему, наверняка прикроются волей императора, и верность не позволит Яо взяться за меч.

И уж, конечно, не станет оказывать сопротивления Чжоу Хун, бывший сотник хунбаторов, который абсолютно уверен в том, что ему нечего скрывать и нечего стыдиться.

Наверняка столь же беспечен и Лао Дун, призванный в школу Верного Пути с высокой должности старшего писаря канцелярии верховного наместника одной из провинций. Он всегда шёл по прямому карьерному пути и едва ли понимает, насколько может быть превратна судьба.

Ван Бун, ещё недавно школьный учитель, тем более не может осознавать, что ему может грозить какая-либо опасность в пределах империи, а уж тем более – в стенах Школы.

Из всех семерых цзяо, пожалуй, только Лянь Джебе всегда остаётся настороже. Но и она едва ли может предположить, что угроза может исходить от Запретного города. Впрочем, и Чань Хэ, как и всякая достойная женщина, имеющая детей, должна почуять неладное, поскольку всё, что опасно для неё, может ударить по её мальчикам.

Но больше всего, конечно, было бы жаль юную Цзян Синь, которая верит вообще всем и всему, глядя на мир широко распахнутыми глазами, полными восторга и трепетного удивления.

Чем дольше тянется ожидание, тем больше вероятность того, что всё кончится плохо. Эта закономерность известна уже не первое тысячелетие. Так было и до воцарения династии Сяо.

Тяжёлые белые створки, украшенные причудливым сложным резным позолоченным орнаментом, начали медленно отворяться, когда подходил к концу третий час ожидания. А это означало, что надежда на благополучный исход всё-таки есть. В конце концов, что такое три часа! Юный император мог проспать, или беседа с предыдущим визитёром слишком затянулась. Да и вообще, Солнце Поднебесной может восходить, когда считает нужным.

Чао Ши сделал первый шаг. Едва переступив порог, как требовал этикет, он опустился на колени, коснувшись лбом ковровой дорожки из тигриных шкур. Затем поднялся и, не отрывая взгляда от пола, двинулся в сторону трона. Зал аудиенций был размером с футбольное поле, поэтому путь предстоял неблизкий, и преодолевать его полагалось неторопливым шагом, склонив голову, не глядя ни вперёд, ни по сторонам. Лишь в тот момент, когда в поле зрения попадёт квадрат из шкуры давно вымершего красного буйвола, следует остановиться и терпеливо ждать, пока куйчёнгквайли, распорядитель аудиенции, не ударит серебряным молоточком в гонг, давая понять, что император готов выслушать приветствие того, кто удостоился высочайшей чести.

Тихо… Слышно лишь мягкую поступь собственных шагов. Так и должно быть. Так и должно…

– Скажи, дай-ван, зачем ты решил без ведома Государя вскормить Дракона?! – раздался голос сяйго, ближайшего советника юного императора, ещё недавно, всего пару лет назад, служившего постельничим матери-императрицы. Этот евнух пользовался сейчас безграничным влиянием при дворе и пользовался любым случаем, чтобы показать собственную преданность и бдительность.

Он ещё и посмел нарушить процедуру церемонии. Согласно древним традициям, никто из свиты не смел в тронном зале заговорить раньше Солнца Поднебесной. Может быть, Императора здесь ещё нет? Но закон не позволяет поднять глаза и посмотреть, сидит ли уже Государь на своём троне.

– Я отвечу только Государю, – как можно твёрже ответил дай-ван.

– От того, что ты ответишь мне, зависит, захочет ли Государь тебя слушать!

– Тот Дракон, которого вскармливает Мо Джучи, опасен…

– Опасен?! Для кого?! – гневно прозвучал писклявый голос евнуха.

– Для тебя, почтенный Чан Бойши.

– Да-а-а?! – на этот раз в голосе было больше смятения, чем гнева. Дай-ван знал, что евнух пуглив, и его страхи уже стоили жизни многим достойным мужам. – И чем же он опасен для меня?

– Я готов сказать это Государю.

– Ты слишком упрям. – Евнух вернул себе внешнее самообладание, но прежней уверенности в его голосе уже не было. – И почему ты не предупредил Государя заранее, прежде чем втайне от него начал вскармливать Дракона?

– По двум причинам, почтенный Чан Бойши: во-первых, Мо Джучи состоит с вами в родстве, а во-вторых, всё, что достигает ушей Государя, исходит лишь из ваших уст. Едва ли вы стали обременять его слух моими сомнениями, тем более в ущерб интересам вашего родственника, пусть даже не самого близкого.

– Замолчи! – Чувствовалось, что сановник потрясён и сейчас пытается сообразить, почему какой-то дай-ван позволяет себе подобные заявления: то ли это отчаянье человека, смирившегося со своей скорой смертью, то ли хитрый ход опытного игрока.

– Пусть говорит! – раздался детский голос, и серебряный молоточек запоздало ударил в гонг.

Чао Ши поднял глаза и увидел, что Государь сидит на подлокотнике собственного трона, неторопливо жуёт персик и покачивает ногой, явно неуютно чувствуя себя в парадной мантии из тончайшего жёлтого шёлка.

Дай-Ван опустился на колени, трижды коснулся лбом красного ковра и, не поднимаясь, произнёс традиционное приветствие:

– Раб приветствует Сына Неба. Десять тысяч лет жизни!

– Продолжай! – Мальчишка-император уселся-таки на трон, как подобает Государю, но ногу раскачивать не перестал, растерянно глядя, как через боковую дверь входят члены Имперского Совета с бархатными подушечками в руках и рассаживаются на них по своим местам слева от трона.

– Дракона не удержать на привязи, – смиренно продолжил дай-ван свою речь. – Это не цепной зверь, которого можно подчинить воле хозяина. Мощь дракона почти безгранична, и все находятся в опасности, если помыслы его отличны от тех целей, ради достижения которых он вскормлен. Почтенный Мо Джучи отобрал верных сынов Поднебесной, достойных рабов Сына Неба. Все они, как и их наставник, любят Родину и преданы трону. Но, увы, каждый из них жаждет власти и величия. Каждого из них тешат восхваления. Яо Вай не был таким, и почтенный Мо Джучи от него отказался, поскольку принял его самоотречение за безволие и слабость. Но как человеку, который вдруг стал обладателем ни с чем не сравнимой силы, справиться со своими страстями, если душа его отравлена жаждой величия? Чем больше сил и власти, тем жажда эта становится нестерпимее, тем труднее ей противостоять. Поэтом и только поэтому я решил вскормить второго Дракона, чья цель вернуть мир к гармонии от того хаоса, в который могут повергнуть его почтенный Мо Джучи и его покровитель – почтенный евнух Чан Бойши. – Дай-ван уткнулся лбом в ковёр и начал ждать своей участи.

И вдруг раздалась совершенно неуместная здесь трель вызова коммуникатора. Дай-ван даже приподнял голову, чтобы увидеть, кто из собравшихся решился на столь вопиющее нарушение традиций. Звук доносился из складок мантии евнуха, но тот, нисколько не смутившись, лишь вопросительно посмотрел на Сына Неба и, стоило тому кивнуть, достал прибор из потайного кармана. Он не сказал ни слова, он только слушал. Лицо его сначала помрачнело, потом приобрело благодушное выражение, а когда разговор окончился, не выражало ничего, кроме решимости и праведного гнева.

– Они сбежали, – процедил евнух сквозь зубы. – Дракона, вскормленного этим лжецом, нет в стенах Школы Верного Пути.

– Лжёшь!!! – успел воскликнуть дай-ван, прежде чем чьи-то сильные руки схватили его сзади, а широкая твёрдая ладонь зажала ему рот.

Теперь исход был ясен. Чан Бойши и Мо Джучи всё спланировали заранее, и все семеро цзяо, если они ещё живы, наверняка в заточении. Если, конечно, Яо Вай вовремя не сообразил, что происходит. Он мог. Он может гораздо больше, чем ему кажется.

Юный император вздрогнул, глядя на кого-то стоящего позади Чао Ши, потом перевёл взгляд на Чан Бойши, и тот торопливо кивнул. Но Сын Неба медлил, явно не решаясь сделать то, чего от него хотели, и тогда дай-ван посмотрел ему в глаза, пытаясь взглядом выразить и смирение, и готовность умереть.

Евнух, не дожидаясь приказа Государя, подал знак убийце, стоявшему за спиной, и тот накинул шёлковую удавку на шею почётного тысячника хунбаторов. Последним, что он увидел, были глаза мальчишки-императора. Они были полны ужаса и безмерной скорби.

Свидетельство девятое
Егору Гусле, действительному тайному советнику, куратору операции «Седьмица» от личной канцелярии Его Высокопревосходительства Верховного Посадника
Докладная записка

Ваше Превосходительство!

Считаю своим долгом уведомить Вас о том, что вчера после утреннего заседания Новаградского метафизического симпозиума, во время обеденного перерыва за мой столик в трапезной Научно-духовной Академии подсел Первый секретарь Малого Собора епископ Кемский Фома (в миру Фрол Кочка). Этот высокопоставленный священнослужитель без обиняков начал выспрашивать у меня отдельные подробности операции «Седьмица», чем привёл меня в некоторую растерянность. Поскольку, как мне известно лично от Вас, данная операция проводится с одобрения Малого Собора, я не мог не ответить на заданные мне вопросы, тем более упомянутый иерарх Церкви соответственно своему чину обладает высшим уровнем допуска. Я лишь попытался обратить его внимание на то, что обсуждение операции высшей степени секретности неуместно в публичном месте, но это не возымело никакого эффекта. Кроме этого, меня смущало то, что Владыка Фома, будучи нетрезв, пребывал в явно перевозбуждённом состоянии, а значит, последствия нашего общения могли оказаться непредсказуемы.

Итак, он сразу заявил, что, по его мнению, лично я являюсь вольнодумцем, вероотступником, лицемером и еретиком, что мои еженедельные посещения храма Божьего – лишь лицемерная попытка казаться добропорядочным прихожанином, верным гражданином и тем самым прикрыть всю мерзость моей натуры. Он также пригрозил инициировать процедуру моего отлучения от церкви, если я не буду с ним предельно откровенен «здесь и сейчас», а не «там и потом». Настроение его, кстати, менялось стремительно: едва закончив с угрозами, он вдруг пообещал, что если я честно правдиво и «без выкрутасов» отвечу на все его вопросы, об этом разговоре не узнает ни одна живая душа. На это я, естествен, ответил, что у меня нет секретов от руководства.

Его тон был для меня удивителен и странен, однако ещё более меня поразил первый вопрос, который он мне задал после того, как я заверил его в своей полной готовности быть откровенным.

Я приведу его дословно: «Поскольку ты есть тайный безбожник и в душе своей отрицаешь какие-либо мистические явления, в том числе и чудеса Господни, то как твоя наука объясняет силу Седьмицы?»

Убеждать его в своей приверженности вере, данной нам предками, я смысла не видел и постарался дать ответ, который, по моему мнению, его мог его удовлетворить.

Я ему сказал, что всё сущее в мире имеет научное объяснение, однако наука далеко не всё может объяснить. Это обусловлено несовершенством науки, поскольку она являет собой не абсолютное знание, а лишь путь к нему, который может оказаться бесконечным. Наука вечно молода, и всегда будет оставлять массу открытых вопросов. Однако если следовать теории множественности миров и измерений, то в каждом из них действуют свои законы природы, а сущности, кочующие между мирами, подвластны лишь законам того мира, порождением которого они являются. Факты подобных проникновений зафиксированы, описаны, подтверждены многочисленными свидетельскими показаниями, в том числе агентурными данными Тайной Канцелярии. Известны также катастрофические последствия подобных проникновений.

Епископ слушал меня, демонстрируя полное внимание, однако мне-то доподлинно было известно, что он и так был в курсе всего сказанного мною, поскольку отчёты о деятельности нашего Центра в сжатой и доступной форме еженедельно предоставляются в секретариат Малого Собора. Тут я взял на себя смелость пойти ва-банк и прямо спросить Владыку Фому, чего он хочет от меня на самом деле.

И тут я с удивлением заметил, что мой собеседник внезапно размяк, по его щеке покатилась слеза, которую он тут же торопливо утёр рукавом. А потом вдруг перегнулся через стол, едва не опрокинув тарелку супа, и прошептал мне в ухо: «Страшно жить-то…» Более ни слова не сказав, он направился к выходу, по пути сбив полового, что нёс обед ректору Академии. Кстати, на дальнейших заседаниях симпозиума Владыка Фома так и не появился, хотя днём позже в программе значился его доклад «Проявление воли Божьей в трудах человеческих».

В свете всего вышесказанного предлагаю во время проведения симпозиумов, конференций, форумов, чтений и съездов изымать все спиртосодержащие напитки из буфетов Научно-духовной Академии и прочих учреждений, где проводятся подобные мероприятия.

С глубочайшим почтением.
Доктор Никола Плавун, директор сектора ИАЯПФ Исследовательского Центра Спецкорпуса Тайной канцелярии Посольского приказа


Глава 10

Сейчас многие малодушно говорят о том, что наша борьба не имеет смысла, что она не может привести к победе и лишь многочисленные жертвы могут стать её итогом. Да, у нас мало оружия, да, нам не от кого ждать помощи! Но на нашей стороне правда, стремление к свободе и жажда справедливости! Пусть враг силён, коварен и жесток. Но именно его жестокость и делает нас сильными!

Команданте Сезар дю Гальмаро, председатель Движения за Свободу и Процветание республики Сиар.
«Воззвание к униженному народу», 2969 год от основания Ромы

19 декабря, 04 ч. 40 мин. Исправительное учреждение строгого режима близ посёлка Гремиха

Странно, но когда из рваной раны на пояснице хлестала кровь, боли она не чувствовала, а потом и вовсе потеряла сознание, провалившись в спасительные сладкие грёзы, где на тёплом ветру мирно шелестела мягкая пряная трава, а над бескрайними полями величественно плыли лохматые облака. Потом внезапный приступ боли вернул её к реальности, и, прежде чем провалиться в чёрную бездну беспамятства, она обнаружила, что Маргарита и Буй-Котяра укладывают её на нары в лагерном бараке. Язычник поистине сотворил чудо. Сейчас на месте раны остался лишь белый рубец, но боль, едва утихнув, набрасывается снова и снова, не давая задремать. Время побудки неумолимо приближалось. Соседки по бараку ворочались во сне, посапывали, некоторые храпели, а Соня Колотун временами страшно скрипела зубами где-то в дальнем, самом тёмном углу. Дрова в стальной печурке почти прогорели, но тепла было ещё достаточно, так что никто из подруг по несчастью не замёрз настолько, чтобы вылезти из-под тонкого байкового одеяла и взять на себя труд подбросить несколько полешек.

Лейла льёт лиловый ливень… Вчера, когда она очнулась в бараке, кроме неё, здесь никого не было – с утра и до ночи заключённым полагалось находиться на трудовом фронте. Но Яна? Неужели Буй-Котяра не нашёл в себе сил, чтобы спасти и её? Лазарета в лагере не было, а представить себе, что её отправили в больницу за пределами зоны, просто невозможно. Не те здесь порядки. За ограждение есть только один путь – вперёд ногами. Одна из соседок по бараку, из тех, что «оттрубили» здесь уже не год и не два, как-то рассказывала перед сном, будто летом пару-тройку зэков ежедневно снимают с работы на шахтах – копать ямы у подножья соседней сопки, верстах в трёх от лагеря. Предусмотрительно… Летом проще копать… Зимой пригодится. Твари!

Днём в барак каким-то образом проник Корней, принёс алюминиевую миску с остывшей перловкой, поинтересовался самочувствием, а потом с дрожью в голосе сообщил, что Яночку, Маргариту и Буй-Котяру вертухаи уволокли в комендатуру, и уже несколько часов от них ни слуху, ни духу.

Он поправил под её головой набитую сеном подушку из мешковины и, больше ни слова не сказав, удалился восвояси. Есть не хотелось. Миска с воткнутой в кашу ложкой так и стоит рядом на расстоянии вытянутой руки.

Поздним вечером, когда бабоньки пришли в барак после поверки, Лейла попыталась расспросить о последних новостях Соню Колотоун, но та лишь буркнула что-то невнятное и завалилась спать. И вообще никто не сказал ей ни слова, ни бранного, ни доброго. Даже близко никто не подошёл. И даже на соседнее место на нарах никто не лёг, хотя было оно вполне себе престижное – к печке поближе.

Лейла льёт лиловый ливень, след лазурный оставляет… Наконец-то… Боль притупилась. Сознание медленно, но неотвратимо погружается в сон. Скоро со стороны караульного помещения раздастся зов трубы, и, если через шесть минут после этого не весь личный состав будет стоять на плацу, барак вломится пожилой надзиратель с фонарём в левой руке и длинным винтовочным шомполом – в правой. И не факт, что он признает Лейлу Кунь, заключённую № 103, недостаточно окрепшей для выхода на ежедневную каторгу. Впрочем, кто знает, который ныне час… На улице тьма, а зимняя ночь тянется двадцать часов в сутки. Остальное – сумерки.

Значит, Яну уволокли в комендатуру… А ведь ей досталось куда сильнее от проклятой вагонетки. Может быть, там всё-таки есть лазарет? Надо же где-то надзирателям и стрелкам охраны царапины зелёнкой замазывать…

Боль поутихла, усталость всё-таки оказалась сильнее тревожных мыслей, душа настоятельно требовала покоя – хотя бы на несколько минут. Она погрузилась в сон, и где-то далеко внизу раскинулись дубравы и берёзовые рощи, окружённые бескрайними жёлтыми полям. Встречный ветер бил в лицо и трепал волосы, но хотелось лететь ещё быстрее – подальше от этой нескончаемой стужи, штолен, вагонеток, краснопогонников в серых шинелях, уныло смотрящих вниз с караульных башен. Может быть, затеряться в собственных снах? Уйти в них навсегда?

– А что – примерным прихожанам разве полагается вот так запросто летать, пренебрегая законами физики, что даны Господом? – раздался знакомый голос слева и чуть сверху.

Лейла оглянулась и обнаружила, что буквально в полусотне аршин от неё летит на помеле абсолютно голая Маргарита Ручеёк, беззаботно раскачивая левой ногой и улыбаясь во весь рот. Её слова вполне можно было расценить как святотатство третьей степени, и Лейла, будь она при исполнении, вполне могла бы проводить ведьму к околоточному надзирателю, а пришлось бы Маргарите суток пятнадцать тротуары мести. Всё лучше, чем вагонетки толкать по мёрзлым рельсам на благо Соборного Отечества. Хотя уже и непонятно, в чём оно, Отечество это, видит для себя благо. Да и каждый гражданин наверняка понимает его по-своему. Вот, например, полномочный спецагент третьего ранга Секретной Службы Внутренней Стражи Лейла Кунь понимала, в чём благо для страны, а вот другая Лейла, заключённая № 103, понимать перестала.

Маргарита, будто прочтя её мысли, расхохоталась, сделав крутой вираж, отвалила в сторону и вскоре скрылась в облаке, которое мгновенно стало серым и начало ронять крупные дождевые капли.

Пора было менять курс – чтобы уйти в сторону от дождевого фронта, но вдруг картина мира покрылась паутиной мелких трещин, потускнела и рассыпалась в прах. Теперь на неё в упор смотрели водянистые глаза начальника колонии штаб-майора Тихого. Его красная пухлая щербатая физиономия была буквально в нескольких сантиметрах от её лица, а из перекошенного рта жутко несло перегаром.

– Исцелишь, сволочь! – рявкнул он во всю глотку, и в тот же миг Лейла ощутила, как резкая боль вспыхнула под рёбрами и разлетелась по всему телу. Прежде чем распахнуть глаза, она поняла, что это не её боль.

Она прикусила край одеяла, чтобы не закричать, и несколько минут лежала, стиснув зубы, пока боль не притупилась. Наверху скрипнули доски верхнего яруса нар. Видимо, кто-то повернулся во сне. Снаружи раздался собачий лай. Похоже, волкодаву, сопровождающему патрульного вдоль ограждения, показалось, что пора выслужиться и пару раз гавкнуть в темноту. Только кому придёт в голову тащиться в эту глушь среди ночи по морозу? Никто сюда не придёт. Никогда. Ни за что…

Но пёс не унимался, и, похоже, хозяин хлестнул его поводком по спине, поскольку лай сменился повизгиванием.

Боль… Ей и раньше не раз случалась принимать на себя чужие страдания. Тяжелее всего пришлось во время одной из операций, когда её «подопечный», преступный авторитет из Пантики, взял её с собой на дело – выбивать подати из одного торговца фруктами. Он приказал своим бойцам прижечь утюгом спину дочери должника. Девочке было лет десять, не больше. Выдать себя было нельзя, но и терпеть всё происходящее безучастно было также невозможно. И тогда боль, что испытала та девочка, стала её болью. И ожог Лейла потом обнаружила на собственной спине.

Дверь барака резко распахнулась, в помещение ворвалось облако снежной пыли, а вслед за ним ввалился надзиратель в кроличьем полушубке. Вместо того чтобы истошно завопить «Подъём!!!», он начал сосредоточенно шарить лучом необыкновенно яркого фонаря по нарам, а когда в пятно света в пятно яркого желтоватого света попала заключённая № 103, решительно двинулся в её сторону.

– А ну-ка! – сказал он вполголоса, явно не желая разбудить стальных обитательниц барака. – Вставай-ка. Пойдём-ка!

– Куда-ка? – передразнила его Лейла, почувствовав, что боль затихла. Надолго ли?

– Куда следует! – невозмутимо ответил надзиратель и начал стягивать с неё одеяло, но Лейла вцепилась в него обеими руками. – У начальства к тебе вопросики есть. А ну вставай, а то шомпола отведаешь!

– Спать дадут сегодня?! – раздался чей-то голос с верхних нар.

Бок не болел. Лейла приложила ладонь к тому месту, где ещё вчера зияла рана, но сквозь свитер, пропитанный коростой запёкшейся крови, нащупать ничего не удалось.

Надзиратель явно не шутил. Надзиратели вообще никогда не шутят. Хреново у них с чувством юмора. Опершись на локоть, она медленно приняла сидячее положение, свесила ноги с нар и прислушалась к собственным ощущениям. Боль не возвращалась. Более того, в голове была полная ясность, как будто не было ни недавнего происшествия, едва не закончившегося её гибелью, ни мучительной бессонной ночи. И ещё вдруг возникло ощущение, что сегодня произойдёт что-то очень важное, нечто такое, что изменит всю её дальнейшую жизнь. В этом предчувствии не было ни малейшей логики. Ещё мгновением раньше ни в ближайшем, ни в отдалённом будущем не чувствовалось какого-либо просвета, а сейчас вдруг возникла полная уверенность, что всё будет хорошо. Только стоит ли доверять подобного рода чувствам? Однако настроение не испортило даже то, что порвался шнурок на ботинке, который ей пришлось связывать двойным узлом, испытывая терпение надзирателя. Тот уже начал для острастки похлопывать шомполом по голенищу правого унта. Сегодня вертухай был непривычно сдержан, а это могло означать лишь одно: там, куда он её намерен сопроводить, заключённой № 103 мало не покажется, уж там-то над ней оторвутся по полной…

За ночь тропу, протоптанную от двери барака в сторону плаца и караульного помещения, основательно замело, и большую часть пути пришлось идти по колено в снегу. У входа конвойный приказал ей стать лицом к стене, завести руки за спину, привычным движением застегнул наручники на запястьях и только после этого распахнул дверь и втолкнул её внутрь. Оставалось пройти коротким узким коридором вдоль стен, окрашенным в серо-зелёный цвет. Даже здесь разило сивушным и табачным перегаром, а из-за массивной стальной двери, что была впереди, ревел сводный хор ансамбля песни и пляски Соборной Армии и Образцовой капеллы Канцелярии Верховного Посадника: «Марфуша на деревне краше всех, и как всегда звенит Марфуши смех, Марфуша черноока, Марфуша краснощёка, и не любить Марфушу – просто грех! Марфуша как берёзонька стройна и за работой целый день она. Марфуша всё хлопочет, Марфуша замуж хочет, и будет верная она жена!»

На красном и вечно припухлом лице начальника колонии штаб-майора Тихого на этот раз не было привычной добродушной улыбки. Как только ввели заключённую, он махнул рукой, и один из нижних чинов, стоявших у него за спиной выключил грохочущую стереосистему, прервав песню на полуслове. Он держался за голову, а в глазах читалась невыразимая тоска.

Вдоль стены слева со связанными за спиной руками на коленях стояли Буй-Котяра, Корней, Яночка и Маргарита. Лица у всех были в кровоподтёках, а рабочий комбинезон Яны вместе с нижним бельём был разорван на груди, так что её бледные худые плечи были обнажены и покрыты свежими ссадинами.

Штаб-майор слегка мотнул головой, и один из конвойных схватил Буй-Котяру за бороду, заставил его подняться с колен и поставил рядом с Лейлой.

– Раз по-хорошему не хочешь, будем по-плохому… – Штаб-майор говорил негромко, и чувствовалось, что каждое слово, как и каждое движение, даётся ему с трудом. – Давай! – Он кивнул тощему вертухаю в гимнастёрке с закатанными по локоть рукавами, держащему обеими руками биту для лапты.

Тот, ни слова не говоря, подошёл поближе к Лейле и сделал замах. Удар пришёлся бы как раз туда, где под свитером, обляпанным свернувшейся кровью, остался рубец от рваной раны, но Буй-Котяра шагнул в сторону, прикрыв её собой, и бита опустилась на его бедро. Лейле показалось, что она услышала хруст ломаемых костей, и в тот же миг её пронзила боль – та самая, что всю ночь не давала ей уснуть.

– Не надь! – Буй-Котяра оглянулся на Лейлу, но следующий удар пришёлся ему поперёк живота, и он, согнувшись пополам, упал на колени.

– Что ж вы делаете, твари!!! – раздался вопль Яночки, и штаб-майор торопливо зажал ладонями уши. Похоже, для него сейчас любой звук был мучителен.

– Всем молчать, – распорядился он, с трудом поднимаясь из-за стола, посреди которого рядом с засаленным гранёным стаканом стояла наполовину пустая бутылка «Столичной». – Я, по-вашему, виноват, что мне палево подсунули? – говорил он тихо и, чтобы Буй-Котяра его лучше слышал, начал медленно перемещаться в его сторону. – Я что, виноват, что у меня башка третий день трещит? Таблетки хреновые – не помогают. Хотел догнаться – ещё хуже стало. Я что, виноват? У меня тоже жизнь – говно! Не только у тебя. Я ж по-человечески просил: подлечи малость. А ты – ни в какую! Так что – последний шанс. Или голову мне поправишь, или мы тут всю эту компанию в расход пустим при попытке к бегству. И начнём вон с той шлюшки малолетней! – Он указал пальцем на Яну и, поспешно вернувшись на своё место, схватил бутылку и отхлебнул из горла́.

Но едва охранник с битой шагнул в сторону Яночки, наперерез ему с рёвом бросился Корней. Вскочив с колен, он метнулся вперёд с неимоверной скоростью – так, что со стороны показалось, будто его перемещение в пространстве было мгновенным. Голова фокусника врезалась в живот вертухая с такой силой, что тот выронил биту и отлетел к противоположной стене, ударившись об неё головой, да так и остался лежать в нелепой позе и бессознательном состоянии. У штаб-майора расширились глаза, а лицо из просто красного превратилось в пунцовое, когда бывший иллюзионист без особых усилий разорвал верёвки, стягивавшие за спиной его запястья.

И тут время будто остановилось.

Все, кроме Корнея, замерли в случайных позах. Комендант лагеря, едва приподняв задницу со стула, опершись кулаками на столешницу, раскрыл рот в безмолвном крике. Двое нижних чинов, что стояли у него за спиной, метнулись в сторону выхода, да так и повисли в прыжке в полуаршине от пола. Застыла как памятник и Маргарита, продолжая стоять на коленях с выражением полного смирения на лице. Зато Яна смотрела на Корнея, широко распахнув глаза. В это остановившееся мгновение её в её взгляде читались страх и восхищение, боль и радость, чувство обречённости и тень надежды.

А Буй-Котяра явно сопротивлялся настигшему его оцепенению – его неподвижное лицо покраснело, чёрные густые длинные волосы на голове поднялись дыбом и вибрировали, а по бороде пробегали голубые искры электрических разрядов. Да и сама Лейла почувствовала, будто какая-то неведомая сила сковывает её тело, и каждое движение даётся с неимоверным трудом. Тем временем Корней, которому эта остановка времени оказалась нипочём, схватил со стола бутылку и замахнулся, чтобы со всей силы опустить её на голову штаб-майора.

– Нет! – Лейла постаралась вложить в этот крик всю силу своего голоса, но губы лишь едва приоткрылись, и вырвался лишь слабый шёпот.

Но Корней, как ни странно, её услышал. Его рука замерла, а ещё через мгновение стало нестерпимо холодно.

Яна с Маргаритой выбирались из сугроба, Буй-Котяра стряхивал с себя снежинки, и со стороны могло показаться, что он отбивается от назойливых мух, а Корней стоял неподвижно, по колено провалившись в снег и глядел вдаль. Отсюда, с вершины сопки сквозь пелену холодного тумана было видно, как по территории лагеря хаотично мечутся огни ручных фонарей. Видимо, вся команда охранников была поднята по тревоге, и сейчас вертухаи рыскали по всем закоулкам зоны, пытаясь обнаружить исчезнувших заключённых. Мысли, что те уже далеко за ограждением, видимо, не могла прийти в голову лагерному начальству.

– Как мы здесь оказались? – обратилась она к Корнею спокойно и тихо, как будто боялась кого-то спугнуть. – Твои фокусы?

– Нет, – так же негромко отозвался иллюзионист, – не знаю. Наверное, мы все этого захотели.

– Сдохнем мы тут, – мрачно заявила Яна, натягивая на посиневшие плечи обрывки арестантской робы. – Ты чё, не мог этого гада подлечить?! – Теперь она обращалась к Буй-Котяре.

– Нет, – отозвался язычник, – не люб он мне. Без любви – никак. Жива не велит. Навь не одобрит.

– Пора сматываться отсюда, – решительно заявила Маргарита, сделала шаг в сторону и снова по пояс провалилась в снег.

– Сдохнем мы тут! – повторила свой прогноз Яночка, но уже более громко и истерично. – Корней, что делать?!

– Вот – правильный подход, – заявил Корней. – Неважно, что случилось. Важно – что делать. – Он пошарил за пазухой, что-то достал оттуда и, когда расправил ладонь, на ней лежал слиток серебристого металла, того самого, что по крупицам вымывали из породы, добываемой в местных шахтах. Он него начали распространяться волны тепла, и все беглецы потянулись к его источнику. А потом из его руки вырвался голубоватый рассеянный луч, лёг на противоположный от лагеря склон сопки, растапливая снег. Вскоре до самого подножья протянулся обледеневший жёлоб, по которому не стоило труда скатиться вниз, к дороге, возле которой притулились покосившаяся сторожка и старенький грузовичок со снятым правым передним колесом.

Лейла удивилась бы собственной зоркости – до ближайшего крова было не меньше трёх-четырёх вёрст, – однако после всего, что случилось, сил на удивление уже не было.

– Я не хочу туда! – неожиданно заявила Яна.

– Это почему? – поинтересовался Корней.

– Не хочу никого видеть! Все люди – сволочи.

– А куда хочешь?

– Туда, где нет никого…

– На восток отсюда на триста вёрст ни одного посёлка, – сообщила Лейла, глядя вдаль.

– Вот туда и пойдём, – решительно сказала Яна. – Где тут восток?

– Да вы что, с ума посходили?! – вмешалась в разговор Маргарита. – Замёрзнем же!

– Эй! Куда?! – крикнул Корней, но Буй-Котяра даже не оглянулся, уверенно шагая вдаль по колено в снегу.

Некоторое время все смотрели ему вслед, а потом цепочкой двинулись по дорожке, протоптанной язычником. Почему-то никто не усомнился, что Буй-Котяра точно знает, куда надо идти.

19 декабря, 11 ч. 45 мин. Главный штаб Спецкорпуса

– Всё пропало! Полгода работы псу под хвост! – Действительный тайный советник, полномочный куратор секретных служб от канцелярии Верховного Веча Егор Гусля кипел как раскалённый чайник, да и лицо его приобрело пунцовый оттенок, как только он дочитал до середины последнюю сводку из Гремихи. – И это вы называете тщательно разработанной, продуманной до мелочей операцией!? Только не говорите, что у вас нет запасного варианта!

Генерал Сноп сидел, развалившись в своём кресле, ничем не выказывая беспокойства, и это само по себе приводило полномочного куратора в бешенство.

– Я жду объяснений! – потребовал он, бросив на генерала гневный взгляд. – В конце концов, мне за всё отвечать лично перед Верховным!

– Да успокойтесь вы, голубчик…

– Я вам не голубчик!

– Всё равно успокойтесь. – Генерал демонстрировал полное благодушие. – Вам ли не знать, что не бывает в подобных делах ни чёткого плана, ни точных расчетов, ни гарантий. Нам ещё радоваться надо, что процесс идёт, причём в нужном направлении.

– Я жду объяснений! – повторил действительный тайный советник. – Чему такому мы должны радоваться?!

– А это вам доктор Сапа лучше объяснит.

– Что? Я?! – Доктор сделал вид, что только что очнулся от напряжённой работы мысли. – А почему, собственно, я? Вон доктор Плавун здесь это… присутствует. А он – директор Исследовательского Центра. Ну хорошо-хорошо, – сдался он, сумев прочесть во взгляде генерала, что с дела о его политической неблагонадёжности можно в любой момент сдуть пыль. – Итак, что мы имеем? Согласно ранее утверждённому плану несколько заключённых спецлагеря в Гремихе, обладающих паранормальными способностями, совершили побег, показав при этом, что время для них даром не прошло.

– Конкретнее, доктор! – решительно потребовал куратор. – Сколько заключённых?

– Да вы ж отчёт-то читали, – отозвался Сапа, – Там ясно написано: пятеро.

– Вот! – Егор Гусля положил на стол сжатые кулаки. – Пятеро! А вы забыли, что операция называется «Седьмица»? Их должно было быть семь! Разве не так? Вы не понимаете, что это провал?! Это не просто провал. Мало того, что хунну нас теперь точно обошли, так и у нас новая головная боль: что делать с этой компанией озлобленных кудесников, которые теперь просто так не сдадутся? Что делать, я вас спрашиваю?

– Позвольте мне объяснить, – включился в разговор Никола Плавун, посмотрев на генерала, и, после того как тот кивнул, продолжил: – На начальном этапе, Ваше Превосходительство, никто и не планировал, что лагерь покинет готовая Седьмица. Если вы внимательно ознакомились с планом операции, то наверняка знаете, что там не указано точное число заключённых, которые должны покинуть лагерь путём побега. Этот пункт подразумевает лишь одно: группа беглецов должна стать ядром формирования Седьмицы. Это сложный процесс, который никогда и никто не мог и не сможет контролировать со стороны, а тем более – управлять им. Огромная удача, что нам удалось этот процесс инициировать.

– Но… позвольте… – Советник был явно обескуражен. – Вы хотите сказать, что затеяли эту операцию, не имея ясных представлений о результатах?! Это вообще ни какие ворота не лезет! Это уже не головотяпство. Это уже явное вредительство! Почему у хунну всё получается, а у нас – хрен с маслом? Почему?!

– Извините, господин тайный советник, – вмешался генерал Сноп, – а с чего вы взяли, что у хунну всё в порядке? У них, по последним агентурным данным, проблем на порядок больше, чем у нас.

– Что?! Почему не доложили?

– Информация поступила лишь сегодня утром.

– Утром и нужно было доложить!

– Вы же не хотите, чтобы вам передавали каждый чих потенциального противника. – Генерал был по-прежнему спокоен и старался говорить максимально благодушно. – Всё нужно проверять и анализировать, а это тоже требует времени.

– Я слушаю, – нетерпеливо сказал советник.

– Вчера примерно в полдень прямо в императорском дворце был казнён дай-ван Чао Ши Субеде. А без него хуннская Седьмица, или Дракон, как они это называют, появится нескоро. Если вообще появится.

– Не понял! – снова вспылил Гусля. – По вашим прошлым докладам, у хунну этим проектом руководит некий Мо Джучи.

– То, что делает Мо Джучи, – полная профанация! – неожиданно вспылил доктор Сапа.

– Наш друг всего лишь хотел сказать, что Мо Джучи не имеет достаточной квалификации, чтобы довести проект до конца, – вмешался Никола Плавун и наступил под столом на ногу коллеге.

– Да? И за что же казнили этого Субеде? – поинтересовался советник.

– Ни за что, – ответил генерал. – Придворные интриги.

– Значит, я могу доложить Верховному, что пока всё идёт по плану?

– Не совсем по плану, но в целом ситуация вполне благоприятная, – поправил его генерал.

– Хорошо… – Действительный тайный советник поднялся, свысока посмотрел на двух гражданских специалистов и одного генерала, коротко кивнул и удалился, аккуратно прикрыв за собой дверь.

– Дина, голубушка, зайдите-ка, – приказал генерал в коммуникатор, и буквально через несколько секунд книжный стеллаж за его спиной раздвинулся и через потайную дверь в кабинет проникла полковник Кедрач.

– Ушёл? – Она посмотрела в сторону выхода.

– Вот только не надо меня нервировать! – тут же вспылил генерал, с которого благодушие как ветром сдуло. – И так что ли не видите, голуба моя, что ушёл.

– Есть не нервировать! – Дина улыбнулась и неторопливо прошла к креслу, усевшись между двумя докторами и командующим.

– Вы, что, голубушка, белены объелись или медку хмельного тяпнули? – поинтересовался генерал, уверенный в том, что в сложившейся ситуации причин для улыбок нет и быть не может. – Есть новости?

– Так точно.

– Докладывай!

– Вот – вчера обнаружили в почтовом ящике отдела по связям с общественностью. – Дина передала генералу сложенный вчетверо тетрадный листок в клеточку.

Тот развернул его, приблизил к глазам и передал доктору Сапе:

– На-ка, зачитай, а то написано больно мелко.

– Я?! – Тот был явно удивлён таким доверием. – Сейчас-сейчас. – Доктор достал из кармана носовой платок, быстрым движением отёр испарину со лба и начал читать. – «Господин генерал-аншеф, обращаюсь к вам со всем уважением, но должен попросить более никаких действий по поводу Седьмицы не предпринимать. Все, что могли, вы уже сделали. Майор ваш жив и здоров, так что за него до поры не беспокойтесь. Если всё пойдёт по плану, то вы его больше не увидите. Если что-то сорвётся, то и в этом случае его возвращение под большим вопросом. Он станет связующим звеном Седьмицы. В том, что у него получится, можно не сомневаться – иначе те, что заведуют Пеклом, не проявляли бы к нему такого интереса. Всю ответственность за дальнейший ход операции берёт на себя Орден. В знак благодарности за невмешательство готов держать вас в курсе текущих событий.

По поручению Магистра Ордена Святого Причастия, рыцарь Второго омовения, капитан в отставке Арсен Дюжий».

– И чему вы радовались, голубушка? – Генерал Сноп сурово посмотрел на Дину.

– Главным образом тому, что майор Сохатый жив и здоров.

– А тому, что мы его больше не увидим?

– Они ещё не знают нашего майора.

– Да бросьте вы! – Генерал протянул руку через стол и отобрал у доктора Сапы записку. – Получается, что нас отстранили от дела. Так?

– Я бы на вашем месте действительно порадовался бы, – решительно заявил доктор Сапа. – Судя по этой истории с майором, в дело вмешались силы, которые нашей шарашкиной конторе не по зубам.

– Да, конечно, – поддержал коллегу Никола Плавун. – Когда затронуты интересы властителей Пекла, нам, смертным, только и остаётся аккуратно писать отчёты о проделанной работе.

– Надеюсь, о том, что к делу подключился Орден, кроме присутствующих, никто не узнает, – твёрдо заявил генерал Сноп и обвёл всех присутствующих взглядом, не терпящим возражений.

– Ясен пень… – почему-то шёпотом отозвался доктор Сапа.

24 декабря, 00 ч. 40 мин. В пятистах ли к западу от г. Дуньхуан, империя Хунну

Маленькое деревянное покосившееся станционное здание поглотили клубы серой пыли, и поезд тронулся на полчаса раньше, чем было положено по расписанию, чтобы убраться подальше от песчаной бури, одной их тех, что здесь, вдоль границы провинции Шемо, порой бушевали неделями. Но едва ли этот едва плетущийся длинный состав сможет оторваться от ветра пустыни. И песок будет скрипеть на зубах ещё несколько дней, и резь в глазах не пройдёт неделю. Но другого пути нет… Наверняка все автобаны и аэропорты империи сейчас под наблюдением хуанвэйбинов. Ничем не приметные люди в штатском сидят на скамеечках, неспешно читают «Жёлтую правду» или «Верный путь». А ещё более ответственные работники просматривают и анализируют записи камер видеонаблюдения. Мышь не проскочит.

На том, чтобы ехать этим поездом настояла Чань Хэ, молодая вдова тёмника ВДВ. Но, скорее всего, на эту мысль её натолкнули не соображения безопасности, а то, что по пути следования этого престарелого состава, который натужно тянули два ржавых тепловоза, находился городишко Дуньхуан. Там на двух нянек были оставлены её дети. Конечно, в доме могла быть засада, но для неё это не имело значения. Оставалось надеяться, что те, кто сейчас охотится на них, могут предположить, что семеро беглецов пойдут на такой риск. Отговаривать женщину было бесполезно, да и сам Яо Вай не понял бы себя, если бы попытался сделать это. Чань Хэ – хвост дракона, его опора. Расстаться с ней было бы ещё опаснее. Это означало поставить крест на всём, что завещал учитель. И сейчас-то Дракон далёк от той мощи и того просветления, к которым нужно стремиться. Но процесс уже необратим. Даже если не удастся добраться до стен Тао-Линя, даже если мудрецы древнего монастыря не сочтут правильным поделиться с семёркой избранных металлом богов и провести обряд обручения с небом…

Но учитель говорил, что мудрецы никого с первого раза не принимают, в лучшем случае – с третьего. А ещё он говорил, что есть ещё заброшенные копи, где когда-то добывали металл богов – в глубине пустыни Го-Макан, занимающей большую часть провинции Шемо. До них сейчас куда ближе, чем до монастыря. Но копи эти могут оказаться не такими уж заброшенными, и охраняют их, скорее всего, не хуже, чем Запретный город.

Яо Вай повернулся с боку на бок на верхней полке, достал из-под головы шарф из овечьей шерсти и обмотал им лицо. Песчаная буря уже догнала неторопливо ползущий состав, и мелкие, как пыль, песчинки начали просачиваться сквозь щели вагона. Хуже будет, если наметёт барханы на железнодорожную насыпь, и тогда этот поезд может застрять в песках не на один день. В хвосте состава – целый вагон, гружёный совковыми лопатами, приготовленными на такой случай. Правда, битком поезд набьётся людьми лишь в Дуньхуане, а здесь, на пустынном участке дороги, пассажиров немного, едва ли более пятисот человек на весь поезд. Так что самостоятельно выбраться из песчаного плена удалось бы нескоро.

Словно прочитав его мысли, поезд начал постепенно ускоряться, и Яо Вай удалось медленно погрузиться в чуткий сон. Усталость брала своё. За последние трое суток вздремнуть удалось лишь на пару часов…

Учитель… Когда тот зашёл проститься перед отлётом в столицу, Яо почему-то сразу понял, что Чао Ши уже не вернётся. Наверное, тот и сам где-то в глубине души чувствовал, что это их последняя встреча, хотя и продолжал отчаянно надеяться на лучшее. Разумеется, принять смерть – честнее, чем воспротивиться воле Солнца Поднебесной. Однако наставник не раз утверждал, что порой самый опасный враг государства – именно незрелая воля правителя, продиктованная приближёнными, пекущимися лишь о собственном благе. Мудрец не стремится к власти, но власть имеет истина, к познанию которой он стремится всю жизнь. Так что побег был абсолютно верным решением, которое должно стать спасительным не только для семи верных слуг Государя, но и для всей империи.

Лишь за несколько дней до расставания с учителем Яо понял, почему Дракон, которого вскармливает почтенный Мо Джучи, не только бесполезен, но и опасен. Преданность мало чего стоит, если она основана на трепете перед тем, кто сильнее, и на стремлении возвыситься. У всех, кого отобрал чанг Школы Верного Пути, безукоризненный послужной список. Слишком безукоризненный. Тот, кто искренен в своих устремлениях, не может не совершать ошибок. Дракон, твёрдо стоящий на крыле, рассекающий пространство, управляющий силами разрушения и созидания, должен знать, что Верный Путь не обязательно прям. И может быть, то, что происходит сейчас с учениками Чао Ши, и есть одна из тех благословенных ошибок, что открывают один из немногих путей, ведущих к Истине.

Он летел в сплошной пелене облаков, рассекая крыльями морозный воздух высоты. Можно было вообще закрыть глаза, поскольку зрение бесполезно во мгле. Угроза или препятствие могли таиться за каждым клочком клубящегося серого тумана. Но нет ничего непреодолимого для того, кто обладает мощью, волей, ценит просветлённый покой, способен чувствовать красоту и гармонию мира, хранит верность выбранному пути и стремится к совершенству.

Где-то наверху послышался едва слышный рокот грома, который становился всё громче и громче, а тучи, плывущие в высоте, озарились голубоватыми бликами…

На третьей полке ворочалась Цзян Синь. Едва Яо поднял веки, перед глазами мелькнула свесившаяся сверху прядь каштановых волос, а потом в полумраке сверкнули огромные печальные глаза, полные тревоги.

– Что-то случилось? – Он ещё находился под впечатлением только что схлынувшего видения.

– Мне почему-то неспокойно, – произнесла она вполголоса. – Впереди нас подстерегает опасность.

– Скоро?

– Да.

Воистину наивны те, кто пытается расставить сети на Дракона, пусть пока ещё маленького, слабого и почти безоружного, но уже стремящегося в полёт. Цзян чужда беспочвенных страхов, но её чуткая душа обладает чутким даром предвидения, а значит, нельзя пренебрегать её словами.

За пыльным окном вагона уже стояла непроглядная тьма – наверняка было уже далеко за полночь, настало время, когда легче вершатся чёрные дела. Что там впереди? Может быть, хуанвэйбины всё-таки выследили беглого Дракона и сейчас перекрывают железнодорожную ветку? А со стороны пограничной с Гардарикой военной базы Яосэй уже мчатся несколько десантных экранопланов. Тут он понял, что это вовсе не предположения, что это больше, чем догадки. Было абсолютно ясно, что всё происходит именно так. Но почему именно сейчас они взяли след? Но и тут ответ пришёл сразу же: ни прочёсывание окрестных лесов, ни блокада аэропортов, ни тотальная проверка на шоссе – ничто не дало результатов, и только сейчас, когда своих постов лишилось не меньше дюжины чинов секретных служб империи, было-таки решено проверить самую невероятную версию, поскольку других не осталось.

– Уходим? – спросил Чжоу Хун, бывший сотник хунбаторов, который уже стряхнул с себя остатки сна и поднялся с нижней полки.

– Мне нужно в Дуньхуан, – возразила Чань Хэ. – Я детей не брошу.

– Они не посмеют их тронуть, пока точно не знают, где мы находимся и на что способны, – попытался успокоить её Яо Вай. – А потом мы вернёмся за ними. Обещаю.

– И куда мы направимся? – поинтересовалась Лянь Джебе, которая, казалось, и вовсе не спала этой ночью.

– Да, да! Куда-куда? – поддержал её Ван Бун.

Только бывший писарь Лао Дун посмотрел на голову Дракона с явной готовностью следовать, куда будет сказано.

– Нам нужен металл богов. – Яо Вай приподнялся на локте и обвёл всех пристальным взглядом. Как ни странно, темнота в вагоне не мешала ему ясно видеть их лица. – И если до Тао-Линя нам пока не добраться, то нужно искать древние копи в пустыне Го-Макан.

– Откуда нам знать, где они? – несколько испуганно спросил Лао Дун, которому, видимо, не очень-то хотелось тащиться пешком несколько сотен ли по пустыне.

– Дракон учует верное направление, – просто ответил Яо Вай и протянул вперёд руки, держа их ладонями кверху.

Всё таки, пока он спал, что-то произошло. Случилось нечто такое, к чему вёл их учитель Чао Ши все последние месяцы. Пока Яо в полной мере не осознавал, что именно изменилось, но преследовавшие его сомнения в собственных силах, страхи и неуверенность исчезли. А значит, пора наконец испытать свои силы.

Стоило шести парам рук опуститься на его ладони, как крыша вагона исчезла, открыв вид на сверкающее звёздное небо. Мгновением раньше угомонилась пыльная буря, которая едва не сдувала поезд с рельсов. Сейчас всё улеглось, и в глубь пустыни неторопливо отплывало полупрозрачное облако, невидимое для глаз тех, кто остался на земле, поскольку искорки, которыми оно переливалось, растворялись в сиянии сверкающей россыпи звёзд.

Свидетельство десятое
Патриарху Единоверной Соборной Церкви Гардарики Савве Молоту
Докладная грамота

Ваше Преосвященство!

Спешу сообщить: что-то неладное Тайная канцелярия мастрячит. Вроде бы обо всём договорились, а они своё гнут. Прежде чем их затея с Седьмицей получила одобрение Малого Собора, они чуть ли не клятвенно заявили, что в деле будут задействованы только истинные граждане Соборного Отечества, прихожане Церкви Господа Единого, не имеющие нареканий от настоятелей приходов, к коим приписаны. С тем, что среди кандидатов оказалось несколько иноверцев, хуже того – язычников, я ещё как-то смирился, полагая, что они-то уж точно отбора не пройдут. Однако по последнему докладу оказалось, что среди пятерых уже отобранных будущих «спасителей Соборного Отечества» двое просто ни в какие ворота не лезут. То, что среди них отъявленная ведьма затесалась, – это ещё куда ни шло, поскольку в злодействах своих она искренне раскаялась, и Пекла страсть как боится. Но слабоумный язычник Самсон Лыко по прозвищу Буй-Котяра даже взятки начальнику колонии давал, только бы тот дозволил ему свои мерзкие ритуалы устраивать. Да остальные трое тоже хороши! Стервочка малолетняя Яна Верба сызмальства известна как мастерица порчу наводить на почтенных преподавателей, да ещё и шашни завела, похоже, с Корнеем Белкой, фокусником и циркачом. А какой из циркача прихожанин, сами знаете! Вроде бы из всех пятерых только одна девица всем требованиям, согласованным с Малым Собором, соответствует. Лейла Кунь направлена была из сотрудников Внутренней стражи. Да и та, поскольку безропотно и с охотой составила компанию сомнительным личностям, также, видимо, достойна всяческого порицания. Так какого же монстра собираются выпустить на волю те, что по долгу служения своего должны заботиться о сбережении Соборного Отечества от внешних угроз? Да ежели они с ведовством своим развернутся, да ещё и при нашем попустительстве, кто за всё это непотребство перед Господом ответит? Нам и отвечать!

И это ещё не всё! Насколько мне известно, командующий Спецкорпусом генерал Сноп планирует свести со всей этой шайкой кудесников внучку одного из самых отъявленных йокский шаманов Акай-Итура. Не перебор ли с язычниками?!!!

И ещё неизвестно, кто окажется седьмым в этой компании! В своём так называемом учебном центре господин генерал собрал со всей страны гадалок, знахарей и колдунов, а в монастыри наши никто ни за подмогой, ни за консультацией даже не обратился, хотя среди братии немало иноков-чудотворцев, целителей именем Господа и старцев, что людям словом своим судьбы правят.

Я, конечно, осознаю всю опасность, которая грозит Церкви и государству со стороны империи Хунну, и понимаю, что угрозе с юга надо противостоять. Но почему страх перед внешним врагом, который уже сотни лет не имел серьёзных военных успехов в своих кознях против Соборного Отечества, вдруг для нас оказался сильнее, чем страх перед Господом? Есть же, в конце-то концов, испытанное оружие – молитва и военная мощь армии, авиации и флота! Сам недавно новый подводный ракетоносец освящал. Силища!

В свете всего вышесказанного прошу задуматься, а не пересмотреть ли позицию Церкви в отношении так называемой операции «Седьмица». Хотя с другой стороны, пересматривать что-либо, скорее всего, уже поздно, и нам остаётся лишь смиренно молиться, чтобы её последствия не оказались роковыми для страны, народа и веры.

Владыка, также прошу всемилостивейшего прощения за ту безобразную выходку, что я позволил себе на недавнем Новаградском метафизическом симпозиуме, о которой Вам, несомненно, уже донесли. Нервное напряжение сказалось, вот и перебрал лишнего. Готов принять любое наказание и прошу Ваше Высокопреосвященство назначить мне заслуженную епитимью. А ежели будет угодно Вам отстранить меня от должности и лишить нынешнего духовного сана, о чём сейчас дьяконы по углам шепчутся, то смиренно готов служить в любом приходе, даже самом захолустном – хоть в Восточную Тайгу посылайте. А то обращение инородцев в истинную веру совсем тамошние пастыри забросили.

Первый секретарь Малого Собора епископ Кемский Фома


Часть вторая

Увы, пришли такие времена, когда стало непросто провести грань между Добром и Злом, Правдой и Ложью, Любовью и Ненавистью. Дело не в том, что эти понятия изменились по сути или приобрели иные оттенки. Дело не в том, что сама эта грань куда-то сместилась. Нет! Она осталась там, где находилась всегда. Дело в том, что так называемый цивилизованный мир перестал чувствовать исконную разницу между этими понятиями. Что ещё страшнее, это стало касаться не только политиков, воротил бизнеса и прочих «сильных мира сего». Способность отличать Добро от Зла утратила и большая часть людей, живущих обычной жизнью. И мир спасается лишь одним – тем, что одному злу нередко противостоит другое. И в этой непрекращающейся войне зла против зла – наша единственная надежда на будущее.

Конде ле Бра, из статьи «Политический вертеп» в журнале «Notes politiques» № 9, 2975 год от основания Ромы. Галлия-Лютеция


Глава 1

В литературе – как в классической, так и в беллетристике – нередко можно встретить эпизоды, где различные персонажи продают душу Нечистому, расписываясь при этом кровью. Однако нигде не встретишь толкового объяснения, а зачем, собственно, исчадиям Пекла эти самые души нужны.

А между тем, души грешников для них – всего лишь пища. Наверное, многие из вас уже нарисовали в своём воображении такую картину: бес садится за стол, повязывает себе на шею передничек, на тарелке перед ним некая субстанция, напоминающая пудинг, и он начинает хлебать её ложкой.

Разумеется, это полная ерунда. Как известно, Пекло – это всего лишь часть мира духов, и никакая пища в физическом понимании его обитателям совершенно не требуется. Проблема хозяев Пекла в том, что их существование длится тысячелетиями, и в таком возрасте, разумеется, невозможно сохранить ту остроту ощущений, которая необходима для полноценного бытия. Если атрофируются собственные чувства, то бесы всячески стремятся получить их извне. Естественно, предпочитают они самые извращённые комбинации чувств, так что деликатесом для них самая порочная душа.

Из лекции Фёдора Рыбака, архиепископа Нижнечуламского и Мынты-Кульского в Витязьградской духовной академии, 3 марта 17 612 год от Начала Времён

6 января 17 628 года от Начала Времён (2992 год от основания Ромы), 17 ч. 30 мин., резиденция медиамагната Теда Хермера, Новая Александрия, Конфедерация Эвери

– Есть там кто? – спросил медиамагнат Тед Хермер, включив коммуникатор, встроенный в подлокотник кресла.

– Никак нет, господин Хермер, пока никто не явился, – донёсся в ответ голос референта. – И на звонки не отвечают. Может, послать за ними?

– Они сами тебя пошлют, – пробормотал себе под нос хозяин просторного кабинета, обставленного мебелью из драгоценного эбенового дерева.

Однако референт расслышал ответ, и дыхание его стало тяжёлым и частым. Он панически боялся хоть чем-то вызвать неудовольствие своего шефа и всегда находился в состоянии повышенной готовности услужить.

– О, да! Рад приветствовать! – эти слова были адресованы уже тому, кто переступил порог приёмной. – Прикажете доложить?

– Сама доложу, – мимоходом бросила Атина Мегара, вечно молодая вдова судовладельца Аристотеля Мегара.

Через пару секунд Скилла уже прошла в кабинет, и референт услужливо закрыл за ней дверь. Ни слова не говоря, она продефилировала мимо пяти глубоких мягких кресел, присела на край обширного стола, положив ногу на ногу так, чтобы глубокий разрез её ярко-красного платья максимально обнажил бедро. На ней были чёрные колготки, красные туфли и чёрная шляпа с алой окантовкой плюмажа. Она стянула чёрные перчатки едва ли не до локтей, достала из красной сумочки уже прикуренную чёрную сигару и, выпустив из алых губ плотное облако чёрного дыма, пальцами левой руки провела по столешнице с рисунком из светло-жёлтых и коричневых полос.

– Это мунский эбен? – поинтересовалась она, не глядя на собеседника.

– Нет, макасарский, – отозвался Самаэль, с нескрываемым удовольствием рассматривая гостью.

– Потянет, – заявила Скилла и, потушив сигару о письменный малахитовый прибор, смела на пол бумаги и прочие канцелярские принадлежности, легла на стол, схватила хозяина кабинета за галстук и притянула его лицо к своему.

– Ты сегодня подозрительно мила, – успел заметить Самаэль, прежде чем она впилась в его рот своими пухлыми губами.

Красное платье расплавилось и разлилось по столу кровавой лужей, а его серый деловой костюм обуглился, и горелые клочки разнесло в стороны внезапным коротким порывом горячего ветра.

– Я не вовремя? – донёсся со стороны входной двери хриплый простуженный голос.

На пороге стоял Орсино да Гуппи, владелец золотых приисков Пуэрто-Дорадо, а из-за его спины с явным любопытством и затаённым страхом выглядывал референт. Самаэль взглядом с грохотом захлопнул дверь, так что тот едва успел убрать голову из-под удара тяжёлой палисандровой створки. Не окажись он таким ловким, череп треснул бы, как спелый арбуз.

– Заходи, – предложил Самаэль. – Третьим будешь?

– Сейчас ещё трое припрутся, – несколько разочарованно заметил Иштаран. – Не при Тойфе же вечеринки устраивать.

– Тем более мы тут не развлекаться собрались! – Оказалось, что в одном из кресел, развалившись, уже сидит скромный финансист из Моравии Ян Плугос.

– Велс, у тебя абсолютно дурацкие манеры, – попыталась пристыдить его Скилла, неторопливо слизывая со стола кровь. Она и не подумала прикрыть свою наготу. – Неужели через дверь трудно войти?!

– У меня времени нет на формальности, – решительно заявил тот, устраиваясь в кресле поудобнее. – Мировой финансовый кризис назревает, так что давайте скорее к делу.

– К делу?! К какому ещё делу? – ехидно поинтересовался Баал Хаддад, наследный принц королевства Маскат, один из крупнейших в мире торговцев оружием, который появился тем же путём, что и Велс. Правда, на нём был не деловой костюм, а белая ночная рубашка с золотым шитьём и ночной колпак.

– Ты тоже хорош! – огрызнулась на него Скилла, успевшая вылизать стол досуха. – У тебя что, приличной одежды нет? Могу порекомендовать одного портняжку из Равенни.

– На себя посмотри, дура! – рявкнул Баал, но она послала ему воздушный поцелуй, и на его дряблой щеке отпечатался кровавый след её губ.

– Кого ждём? – нетерпеливо поинтересовался Велс.

– Известно кого! – Скилла легла на спину посреди стола и раздвинула ноги. – Тойфа вечно опаздывает, так что, мальчики, время есть. Кто смелый?

– Да иди ты со своим прелестями! – послал её Баал. – Обрыдло уже. Самой-то не надоело? Старушка…

Скилла бросила на него испепеляющий взгляд, и на том месте, где только что сидел наследный принц, поднялся столб чёрного дыма. Впрочем Баал, предвидел реакцию давней подружки, и уже сидел в другом кресле.

– Хватит мне тут мебель портить! – возмутился Самаэль.

– От тебя не убудет, – ласково ответила ему Скилла и потрепала медиамагната по впалой щеке.

– Давайте лучше помолчим, – предложил Велс, рассматривая собственные ногти.

– Только молчаньем спасается древо судьбы в дни, когда жизнь устремляется в бездну печалей… – Как только Тай Фу, внебрачная дочь Великого Дракона Островной Триады, наследного главы клана, контролирующего пиратство в юго-восточных морях, появилась на пороге, у всех остальных на лицах появились кислые гримасы.

Шестеро Равных уже далеко не первое тысячелетие недолюбливали друг друга, но Тойфу, высокомерную, презирающую всех и вся, фантастически могущественную и столь же, по общему мнению, фантастически глупую, остальные Падшие просто терпеть не могли. Ходили слухи, будто бы Баал лично обращался к Врагу, к Небесному Тирану, чтобы тот покарал её, закатал в небытие, а на замену низверг кого-нибудь другого. Но слухи так и остались слухами, поскольку проверить их никто не решился.

– Так кто-то объяснит, какого чёрта мы тут делаем? – потребовал Иштаран после затянувшейся паузы и в упор посмотрел на Самаэля.

– А ты как будто не догадываешься? – парировал тот.

– Если из-за того, что смертные опять начали чудить с магией, то плевать… – высказал свою принципиальную позицию Велс. – Нам это ничем грозить не может. Люди всё-таки чертовски уязвимы. Я и один могу прихлопнуть все их затеи. Если, конечно, Враг позволит…

– То-то и оно, – спокойно заметил Самаэль и как бы невзначай присел на стол рядом со Скиллой. – Дело не угрозах. Дело в перспективах.

– Что?! – в один голос воскликнули все, кроме Тойфы, которая так и продолжала неподвижно стоять посреди кабинета, не меняя позы, как фарфоровая статуэтка.

– А вы не думали о том, что будет после того, как все их Драконы и Седьмицы сделают своё дело, и их начнут потихоньку убирать? – Самаэль погладил Скиллу по загорелому колену. – Кто-то из них будет сопротивляться, кто-то не захочет уйти в небытие.

– Да никто не захочет! – воскликнул Баал. – Только рыпаться им бесполезно. Всё равно перещёлкают.

– Да, если мы кому-то из них не поможем, – заметил Самаэль.

– Ты что задумал? – беспокойно спросила Скилла, сбросила его ладонь со своего колена и мгновенно переместилась на противоположный край стола.

– Да! – взревел Самаэль. – Вам не надоело делать только то, что угодно Врагу?! Вам не надоело пресмыкаться и заниматься всякой ерундой! Враг уже не тот! Ему уже мало кто из смертных искренне поклоняется. Могущество Его ослабло, и сейчас самое время призвать Седьмого Равного! Тогда силы уравняются.

Повисло напряжённое молчание, которое лишь через минуту нарушал Иштаран:

– Заманчиво. Но костей не соберём, если что…

– О чём ты говоришь? – продолжал настаивать на своём Самаэль. – Мы ничего не теряем. Враг устранился от дел, оставив нам это грязное занятие – карать смертных за совершённое ими зло. А мы и рады!

– А мне нравится, – решительно заявила Скилла. – Нам ещё повезло, что уцелели…

– Уважают только тех, кого принимают всерьёз, кого боятся, в ком видят реальную угрозу, – возразил Самаэль. – Мы ещё можем заставить Его относиться к нам с должным уважением!

– Да плевать мне на Его уважение! – вспылил Велс. – Что тебя не устраивает? Живём в своё удовольствие, занимаемся любимым делом, интересно проводим время. А у Врага и от смертных головной боли хватает.

– Товарищи! – Самаэль вскочил на стол и вытянул вперёд руку, давая понять, что намерен сказать что-то очень важное. – Друзья мои! Подельники! Собутыльники! Сокамерники! А ведь когда-то каждый из нас понимал, что нет в мире ничего отвратительнее, чем баранье подчинение чьей-то непреклонной воле. Что может быть более мерзко, чем существование в жёсткой системе нравственных координат?! Даже мы, единственные кто уцелел в величайшей битве за свободу, сейчас скованы кандалами условностей, не смея носа высунуть за рамки тех правил, что установил для нас Враг путём угроз и насилия. Но нам пора вновь осознать, что путь, избранный нами наперекор жёстким канонам этого мира, бесконечен, как само развитие, он не ограничен ничем, даже волей Врага. Нельзя представить, что нас ждёт в конце пути. У пути нет и не может быть конца. Мы алчем познания Иного, бесконечного разнообразия ощущений и глубины страстей, ухода от ограничений, которые Враг установил для людей и бессмертных сущностей. Нашей жажды не утолит цель, которую нам навязали. Нам необходимы динамика и прогресс! Не надо забывать: тот, кто остановится в развитии, начинает деградировать.

Все тут же посмотрели на Тойфу, которая продолжала стоять посреди кабинета, неторопливо заправляя в длинную изящную фарфоровую трубку коричневый катыш опиума.

– Гладко щебечешь, – одобрила выступление Скилла, не поднимаясь со стола, и демонстративно зевнула.

– Может, о деле поговорим, – предложил финансист Ян Плугос. – Мне надо рынок недвижимости уронить в Эвери и Ромейском Союзе. Поможешь панику поднять? Самаэль! Тед!! Хермер!!!

Но тот, казалось, его не слышал. Он даже никак не реагировал на прикосновения Скиллы, которая неторопливо, но настойчиво гладила его жилистую ляжку.

– У Тойфы не все дома, а тут ещё один псих на нашу голову, пробормотал себе под нос Баал достаточно громко, чтобы все могли его услышать.

– А я думаю, стоит сделать ставки, – предложил Иштатран, доставая из бара бутылку драгоценного вьеннского арманьяка и бокал из баккарского хрусталя. – Претендент на место седьмого Равного… Это должно быть очень впечатляюще.

– А если он попрёт с кочергой на Небесного Тирана?! – предложил Баал. – Тогда нам всем мало не покажется.

– А мы тут при чём? – очнулся Самаэль. – Мы сидим тихо, работу свою делаем. Да как вы не понимаете! – Он перешагнул через Скиллу, оттолкнулся носками сверкающих лаковых штиблет от стола и медленно, не касаясь пола, поплыл в сторону бара. – Если не устроить этому миру хорошую встряску, он окончательно потеряет цвет, вкус и запах. Само понятие греха уже настолько обесценилось, что от него не стало никакой радости, никакого затаённого трепета, никакого упоения.

– А по-моему, мир и так колбасит не по-детски, – возразил Иштаран. – В общем, я предлагаю ни во что не вмешиваться, делать ставки и получать удовольствие от процесса. За победителя! – Он влил в себя последнюю каплю драгоценной влаги.

– Болью, что мир источает, уже не напиться, – печально произнесла Тойфа, о присутствии которой все успели забыть. – Нет утешения в ско́рбях разорванной плоти…

Поддержка Тойфы только компрометировала его замысел, и Самаэль поспешил её перебить:

– Итак: у нас есть сорок два претендента. Сейчас команды готовят империя Хунну, Гардарика, Сиар, Эвери и Ромейский Союз.

– Не получается, – заметил Велс. – Пять команд по семь человек. Сколько это будет?

– У Хунну две команды, – уточнил Самаэль. – Как решать будем, на кого ставить: каждый выбирает сам или по жребию.

– Эверийцев можно вообще в расчёт не принимать, – задумчиво произнёс Иштаран. – Сиар далеко, да и не будут они ни во что влезать. Не до того им сейчас. В Ромейском Союзе только галлы ещё что-то могут, но чтоб кто-то из них стал печься об интересах союзного государства… Нет, бред это. Остаются Хунну и Гардарика.

– Не забывайте, что каждый из нас может втихаря делать своим претендентам бесценные подарки и оказывать им помощь исподтишка. – Чувствовалось, что Самаэль предвидел, что его первое предложение не пройдёт, и заранее продумал аргументы в пользу варианта с игрой. – Это может радикально изменить расклад сил.

– Может, мне ещё и от своего королевства команду выставить? – задумчиво произнёс Баал. – У нас, в Маскате, ещё есть приличные факиры…

– Попробуй, – ехидно предложила Скилла. – Только просрёшь ты всё со своими факирами недоделанными.

– А списки? Где списки?! – живо поинтересовался Велс.

– Зайди! – распорядился Самаэль, включив коммуникатор.

В тот же миг дверь распахнулась, и в проёме появился референт с кожаной папкой, которую он трепетно держал обеими руками, как будто боялся её уронить. Едва переступив порог, он начал принимать своё истинное обличие, превращаясь в чёрную крысу размером с годовалого поросёнка. Канцелярский Крыс, был одним из самых давних подручных Самаэля. Все, кто состоял в свите с тех же времён, что и он, уже канули в небытие, угодив в немилость хозяина, и не последнюю роль в этом сыграли присущие ему мастерство интриги, исключительное умение угождать и чувствовать любую угрозу задолго до того как та становилась реальной. Вот и сейчас он семенил на задних ногах, постукивая копытцами, от одного из Равных к другому, поджав ушки, всегда готовый получить заслуженную затрещину. Раздав каждому по экземпляру списков, он чихнул и тут же лопнул с едва слышным хлопком. Возникшее на его месте облачко чёрной пыли мгновенно и бесшумно исчезло в миллиметровом просвете под дверью.

– Я позже ознакомлюсь, – заявил Баал и не глядя затолкал бумагу в нагрудный карман.

– Ну, нет! – возразила Скилла, принимая на столе сидячее положение. – Ставки мы сделаем сейчас. Всё! Мне не терпится.

– Отлично! – безропотно согласился Баал, извлёк листок обратно, быстро пробежался глазами по списку и торопливо, явно опасаясь, что кто-то может его опередить, выкрикнул: – Мо Джучи.

Мгновенно материализовался Крыс, что-то черкнул в своём блокноте и, пропищав, что ставка принята, снова растворился в воздухе.

– Я, пожалуй, выберу Маргариту Ручеёк, – сообщил Самаэль, и Крыс зафиксировал его ставку.

Тойфа неожиданно поставила на какого-то эверийского пройдоху Тику ван Дебби и тут же покинула общество, не попрощавшись, зато оставив после себя стойкий запах формалина и горелого сандалового дерева.

– Я забираю майора, – заявила Скилла, скомкала свой листок и забросила его в дальний угол кабинета. Крыс тут же метнулся и убрал мусор.

– Дело, конечно, твоё, но, думаю, он тебе не по зубам, – запоздало прокомментировал её выбор Самаэль. – Однажды он от тебя уже ушёл.

– Ушёл?! – возмутилась Скилла. – Да его шестеро оттаскивали. Это всё Орден! Чем всякой ерундой заниматься, за него бы давно взяться пора как следует!

– Яна Верба! – сделал свой выбор Иштаран. – У девочки хороший потенциал. Злая стервочка. Серьёзные задатки. К тому же среди нас, Равных, девок явный дефицит.

– Меня тебе мало?! – взвизгнула Скилла, но Баал, проигнорировав её возглас, провалился сквозь кресло, слегка подпалив обивку.

– Твоя очередь! – поторопил Самаэль Велса.

– Ну, мне спешить уже некуда, – резонно заметил тот, – всё вкусненькое уже разобрали. Хотя нет… Вот. Доверчивая, экспрессивная, временами вспыльчивая, романтичная, упорная в достижении цели, каштановые волосы, без вредных привычек, – вчитывался Велс в строки краткой характеристики, которой Крыс предусмотрительно снабдил каждого кандидата. – Цзян Синь. Люблю доверчивых. Всё. Дел полно. А ты всё-таки подумай насчёт информационной поддержки мирового финансового кризиса, – обратился он на прощание к Самаэлю. – Ты же знаешь – я в долгу не останусь. И будет весело – обещаю!

Едва он исчез, Скилла схватила Самаэля за остаток обгоревшего галстука, подтянула его ухо к своим губам, изложив программу действий на ближайшие несколько минут:

– Я лягу на стол, ты поползёшь по потолку, будто подкрадываешься ко мне, а потом на всей скорости в падении вонзишь свой жезл в моё лоно.

Спорить со Скиллой было бессмысленно, к тому же в её предложении не было ничего такого, что могло ущемить достоинство Равного перед Равным. Оторвавшись от потолка, он прицельно на большой скорости приближался к столу, на котором, распластавшись, лежало её совершенное тело, но когда до цели оставались считанные дюймы, Скилла исчезла. Её удаляющийся смех настиг его в тот момент, когда напряжённый «жезл» сплющило от удара о поверхность из макасарского эбена, дерева одной из самых твёрдых в мире пород.

6 января, 10 ч. 40 мин., в 250 верстах к востоку от Гремихи

Снег показался ему сладковатым на вкус. А может, это и не снег вовсе? Белое, холодное, рассыпчатое, тающее на ладони. Снег… Всё-таки снег.

Где-то поблизости должна быть станция Сосновый Бор, от которой до Новаграда полчаса на электричке. Интервал движения утром и вечером – десять минут, днём – пятнадцать. Но откуда столько снега. Помнится, там, на тропинке, ведущей к станции через лес, пороша едва прикрывала опавшую листву.

Память шалила. Казалось, что из прошлого, причём самого недавнего вырван кусок, и в тревожной пустоте мелькают размытые тени событий, которые когда-то казались такими важными, такими значимыми. Последнее, что вспомнилось – пожилой грибник с ведёрной корзиной, полной подосиновиков, и его скрипучий чем-то недовольный голосок: «…а грибками нашими брезговать мы никому не позволим, будь ты хоть майор, хоть генерал от инфантерии, растудыть тебя в коромысло». А потом провал. Сколько времени прошло? Час? Неделя? Год?

Майор попытался перевернуться на спину и сесть. Как ни странно, с третьей попытки ему это удалось, и появилась возможность осмотреться. Слева на горизонте была видна гряда заснеженных сопок, а справа примерно на таком же расстоянии едва угадывалась сливающаяся с пасмурным небом полоса воды угрюмого серого цвета. Странно. От Новаграда до ближайшего побережья Северного океана не меньше трёх тысяч вёрст. На брюхе не доползти… Тем более в бессознательном состоянии. Пытаясь выбраться из сугроба, он обратил внимания, что нет на нём щёгольской шинели со всеми подобающими его званию знаками различия, ни синих галифе, ни надраенных до зеркального блеска сапог. Вместо них был чёрный арестантскиё ватник, безразмерные штаны из плотной парусины, заправленные в серые валенки. А с головы, едва он сделал резкое движение, свалилась ушанка из овчины, которая была ему явно мала.

И вокруг не было никаких следов – ни накатанной дороги, ни колеи от снегохода, ни лыжни, ни даже борозды, которую он оставил бы, если бы приполз сюда сам. Объяснение могло быть только одно: кто-то сбросил его сверху… Поскольку никаких ссадин и переломов нет, то явно с очень небольшой высоты. Но не с вертолёта. Снег мягкий и рыхлый, его разметало бы воздушным потоком от винта. Но ничего подобного здесь не наблюдается.

Стоп! Может быть, это какой-нибудь дурацкий тест на выживание? Служащих Спецкорпоуса независимо от должности и звания временами подвергали подобным испытаниям, причём, как правило, без предупреждения. Хотя… Нет. Едва ли кому-то могло прийти в голову устраивать подобные фокусы в ходе ответственнейшей операции с непредсказуемым результатом. Командующий точно запустил бы чернильницей в начальника кадровой службы, если бы тот посмел обратиться к нему с таким предложением. Поговаривали, что генерал на столе чернильницы держит именно для такого применения. Но это враньё. Просто любит он антиквариат и ценит славные традиции…

Стоп! Похоже, голова пытается отлынивать от решения текущих проблем… А что ей делать, если загадка кажется неразрешимой? Единственное, что очевидно, – провал в памяти. Но голова не болит, а значит, по ней, скорее всего, не били. И состояние духа вполне бодрое, как после спокойного долгого сна, чего не могло бы быть, если бы неизвестные злоумышленники вкололи какое-то вредоносное зелье. Хотя укол был. Под лопатку. Едва стоило отвернуться от дедка с корзиной. Именно после него и померкло сознание. Так… С этим разобрались. Правда, непонятно, кто и зачем это сделал. Если эти неведомые супостаты хотели таким образом захватить майора Спецкорпуса, то почему не было ни допросов, ни прочих попыток выбить из него информацию. Если не ради новых знаний, то зачем было похищать? Проще было бы вкатить смертельную дозу цианида прямо на месте, а не тащить человека неведомо каким способом в снежную пустыню, чтобы бросить там умирать. Тайна на тайне, секрет на секрете… Может быть, всё-таки проверка готовности?

Вдруг он почувствовал, что какой-то твёрдый предмет давит ему на поясницу. Что-то лежало в правом боковом кармане. Кстати, в арестантском ватнике стандартного покроя карманов вообще не предусмотрено. Значит, этот пошит по спецзаказу. Матвей стянул с правой руки армейскую рукавицу, перевернулся на левый бок и полез в карман. Предмет был тёплым и приятным на ощупь. В нём могла быть подсказка, проливающая свет на то, что с ним всё-таки случилось. Но извлекать его на свет было как-то волнительно. А вдруг там ничего не значащая бесполезная безделушка? Но чутьё подсказывало: ничего случайного в этой ситуации быть не может, всё подчинено какому-то замыслу, кто-то уже рассчитал развитие ситуации на несколько ходов вперёд. И даже непонятно, что будет правильнее: действовать по плану, задуманному загадочными похитителями, или всеми силами стараться сломать его, перечеркнув всякую логику в дальнейших поступках. Впрочем, сейчас выбор невелик. Можно сказать, выбора нет вообще. Либо куда-нибудь продвигаться по пояс в снегу, либо оставаться на месте и ждать перемен.

Он извлёк предмет из кармана, поднёс его к глазам и едва удержался от удивлённого возгласа. На ладони лежал диск красного дерева, покрытый руническими письменами. «Путеводный диск конунга Олава Безусого», именуемый также Печатью Нечистого – вещественное доказательство по делу пастыря-самозванца отца Зосимы, предстоятеля Катакомбной Церкви Свидетелей Чуда Господня. Он же – Маркел Сорока, жулик и аферист. Чтобы приобщить этот предмет к делу, в своё время была проведена масштабная секретная операция с высадкой десантной группы Спецкорпуса на остров Сето-Мегеро. А потом добытая такими трудами и с таким риском вещица просто бесследно исчезла со склада вещественных доказательств. И, что удивительно, серьёзного скандала, увольнений и разжалований после этого не последовало. Даже постовая смена, в чьё дежурство произошла пропажа, отделалась выговорами и лишением надбавки за бдительность. Уже тогда все, кто оказался в курсе данного дела, сообразили: тут никак не обошлось без Ордена Святого Причастия. Реально похитить артефакт из хранилища было невозможно, и только Орден обладал достаточным влиянием, чтобы заставить Тайную Канцелярию делиться добычей. Так, уже тепло… По крайней мере, появился первый подозреваемый. Если к похищению причастен Орден, значит ему зачем-то нужно, чтобы майор Спецкорпуса оказался именно здесь и именно сейчас. А вывод может быть один: здесь должно что-то произойти, и, чтобы узнать, что именно должно случиться, надо оставаться на месте и ждать.

Всё бы хорошо, да только мороз начинает забираться под ватник и уже норовит залезть в валенки. А парусиновые штаны и вовсе не спасают от холода. Как будто их специально ему подсунули, чтобы он шевелился. Если просто валяться тут ещё пару часов, ничего не делая, то и примёрзнуть недолго.

Итак, Орден… Ни в одной инструкции Тайной канцелярии, которыми ему когда-либо приходилось руководствоваться, – как секретной, так и для служебного пользования – Орден не рассматривается как потенциальная угроза. Зато оперативные данные нередко содержали ссылки на Орден как источник получения информации.

Может, всё не так уж плохо? Может быть, операция идёт своим чередом, только ему, майору Сохатому, в данный момент не по чину знать все подробности? Наверное, настало время стать слепым орудием в руках вышестоящего начальства? Неприятно, конечно, но терпимо. Многие через это проходили. И не раз. Некоторые даже жизнь отдали, так и не узнав истинной цели своей жертвы.

Путеводный диск… А ведь Маркел Сорока, самозваный пастырь, разобрался, как им пользоваться, и едва не скрылся от преследования, мгновенно переместившись за тридевять земель. Только «дверь» за собой закрыть не успел, прежде чем его схватили. А ведь он, хоть и отличается крайней сообразительностью, но образованием точно не блещет. Во всяком случае, рун ему точно не прочесть. Значит, «прибор» прост в обращении, и работа с ним не требует специальной подготовки.

Главное – не поддаваться панике и впадать в ступор. Из любой ситуации, какой бы нелепой и необъяснимой она ни казалась, должен быть выход.

И вдруг ему вспомнилась Айна. Прошло уже почти два месяца с тех пор как дочь Лайсы, внучку Акай-Итура оставили в одиночестве в приземистой хибаре, сложенной из потемневших от времени брёвен, на берегу холодного Северного океана. С тех пор никто не навещал её и никто с ней не связывался. От телефона и каких-либо иных средств связи девочка сама категорически оказалась. Эта часть операции «Седьмица» на самом деле служила лишь одной цели: заставить высшее руководство Тайной канцелярии отказаться от нелепого и совершенно бессмысленного приказа о мобилизации йокских шаманов. Приказа, который был издан поспешно, в панике, когда о том, что творится в империи Хунну, было куда меньше сведений, чем теперь, когда угроза казалась скорой и неотвратимой. Она и сейчас представлялась точно такой же, однако генерал Сноп взял на себя смелость отправить «наверх» несколько обнадёживающих рапортов.

Итак, Айна… А может быть, её уединение имело ещё и другую цель? Иначе зачем она так тщательно выбирала место? Зачем настояла на том, чтобы туда перенесли хибару? Там, где та стояла раньше, была точно такая же тундра… Видимо, она знала больше, чем сочла нужным сказать. Да, помнится, в день отъезда из становища она передала ему слова Акай-Итура: «Если я не пойду с тобой, Сохатый-аяс, йоксов не будет, а тех, кто останется, уведёт Хакк, а потом погаснет небесный костёр, греющий души предков».

Йоксы вообще предпочитают говорить загадками и на самом деле не настолько простодушны, как кажется.

Вдруг он почувствовал, что сквозь ладонь, через пальцы, сжимающие древний артефакт, сочится тепло, которое начинает постепенно растекаться по всему телу. Очень вовремя. Но не для того ему подсунули эту вещицу, чтобы использовать её в качестве грелки… Явно не для того.

Матвей скинул вторую рукавицу, засунул её в карман и сжал диск обеими руками. В этот момент ему показалось, что рунические письмена по краю артефакта озарились серебристым светом, и он провёл по ним кончиком пальца, как читают незрячие. И в этот миг ему показалось, что он действительно ослеп. Вокруг внезапно повисла бесшумная и непроглядная снежная пелена, а потом он почувствовал, что снизу исчезла опора, что он больше не полулежит на утрамбованном собственным телом снегу. Внезапный порыв ветра едва не сдул с него шапку, но майор, одной рукой удерживая диск, который уже начал обжигать пальцы, другой успел прижать ушанку к голове. Свет на мгновение померк, и он почувствовал, что катится куда-то вниз по обледенелому не слишком крутому склону, а у его подножья притулилось слегка покосившееся бревенчатое строение. Вот так! «Путеводный диск конунга Олава Безусого» прост в обращении. Действительно прост…

7 января, 22 ч. 40 мин., Новаград, Старый грузовой порт

Чёрный «Лось-купе» представительского класса остановился у въезда на один из заброшенных пирсов Старого Новаградского грузового порта.

Дина Кедрач, сидевшая за рулём, оглянулась на заднее сидение, где, развалившись, сидел генерал Сноп, и спросила:

– Я выйду? Надо осмотреться…

– Сиди, голубушка. Сами придут, – отозвался генерал, распрямляя разболевшееся колено. – Сейчас ещё претензии предъявлять будут, что я на встречу не один явился.

От кирпичной стены пакгауза отделилась одинокая тень, тёмный силуэт человека в плаще с капюшоном неторопливо двинулся к машине. Дина на всякий случай вынула из бардачка пистолет, сняла его с предохранителя, положила рядом, на пассажирское сиденье, и прикрыла шалью, которую лёгким движение скинула с плеч.

– Совершенно напрасные предосторожности, – категорично заявил генерал, но Дина проигнорировала его замечание.

Тем временем незнакомец вплотную приблизился к машине, на мгновение замер, заметив, Дину, сидящую за рулём, и сделал шаг назад.

Генерал нажатием кнопки опустил стекло и обратился к нему слегка осипшим голосом:

– Заходите, голубчик, присаживайтесь. В ногах правды нет. Мне, знаете ли, наружу нельзя. Воздух слишком свежий сегодня.

– Вы же гарантировали… – попытался тот предъявить претензии, но командующий Спецкорпусом оборвал его на полуслове:

– Да, было дело. Но куда мне, старой развалине, в одиночку по трущобам таскаться! Сами подумайте.

Человек в плаще ещё пару секунд потоптался в нерешительности, потом ещё раз с явным неудовольствием глянул на Дину и только после этого обошёл машину, распахнул дверцу и уселся рядом с генералом.

Он откинул капюшон, и Дина в зеркале заднего вида разглядела его и даже узнала. С капитаном Арсеном Дюжим она не виделась лет двадцать – после того, как вместе участвовали в миссии на территории Южной Ливии. Там он и получил контузию, после которой его признали негодным к службе в боевых подразделениях и отправили командовать учебной ротой, а ещё лет через пять – в отставку по состоянию здоровья. После этого, по слухам, он начисто перестал поддерживать связи с товарищами по оружию.

– Здравствуй, Арсен. – Она кивнула, продолжая смотреть на него через зеркало.

– Привет, – отозвался он. – Ты почти не изменилась.

– Не ври.

– Иногда можно. И я ведь не помолодел.

– Так, голубчики! – вмешался генерал. – Мне кажется, я тут немного лишний.

– Извините, Ваше Высокопревосходительство, – тут же переключился на него Арсен.

– Служили в Спецкорпусе? – поинтересовался генерал.

– Так точно, Ваше…

– Вот только этого не надо… – Командующий слегка поморщился. – Поговорим о деле и тихо разойдёмся.

– Что вас интересует?

– Интересует нас всё, что вы сочтёте нужным нам сообщить, отозвался генерал. – Большего-то мы всё равно из вас не вытрясем. Вы, кстати, нынче в каком звании?

– В Ордене нет званий. Рыцарь Второго омовения, капитан в отставке.

– Итак, что произошло с нашим майором?

– Важно не то, что произошло. Важно то, что произойдёт.

– Только не надо говорить загадками, капитан.

– Хорошо, отвечу кратко и ясно: он войдёт в Седьмицу.

– Да?! – Удивлению генерала не было предела. – Мы, конечно, только за, если в этой компании окажется наш человек. Но, насколько я знаю, здесь нужны маги и колдуны. На худой конец – провидцы. А наш майор, если я не ошибаюсь, ни в чём таком не замечен. Дина, я не ошибаюсь?

– Никак нет! – чётко по уставу отозвалась госпожа полковник.

– Если кто-то чего-то не обнаружил, это не означает, что этого нет. А кто-то и вас может припомнить, чтобы майор Сохатый допустил хотя бы малейший промах, выдвинул неверную версию, дал неточную оценку ситуации? У него в личном деле хоть один выговор есть?!

– Не припоминаю, – честно призналась Дина.

– То-то и оно! А разве такое мыслимо в вашей конторе?! А вы его хоть раз на сверхспособности тестировали?

– Даже в голову не приходило.

– То-то и оно!

– Арсен, я лично отвечаю за успех этой операции. – Дина решила сменить тему. – Поэтому прошу: расскажи, что вы уже сделали и что собираетесь предпринять. Если ваш Орден полагает, что наше дальнейшее вмешательство может только навредить, мы готовы поверить. Мы даже готовы подчиниться. Но мы хотим знать, что происходит и чего следует ждать…

– Мне тоже не по себе от всего происходящего, потому что результат непредсказуем. Его даже Магистр не может предвидеть, хотя он и делает вид, что спокоен, как слон. – Арсен сделал небольшую паузу, чтобы собраться с мыслями. – Одно ясно: сейчас в дело вступают такие силы, которым ни Спецкорпусу, ни Ордену противопоставить нечего. И главная опасность не в самих Драконах и Седьмицах. Они возникали и раньше, выполняли или проваливали свои миссии, а потом распадались или просто исчезали неведомо куда. Проблема в том, что та сила, которая будет им подвластна, – величайший соблазн, который может испытывать человек. Это такой соблазн, что, бывало, искушения не выдерживали и херувимы, не то что люди. И если кто-то из них присоединится к Падшим, то Пекло может залить землю, а там и конец времён не за горами.

Некоторое время все молчали, и только вой ветра, заблудившегося в ржавых конструкциях кранов, нарушал тревожную тишину.

Свидетельство одиннадцатое
Магистру Ордена Святого Причастия

Высокий Брат!

Минувшей ночью я встречался с командующим Спецкрпусом с целью согласования наших дальнейших действий в операции «Седьмица» – в соответствии с данными мне полномочиями. Сейчас операция находится в решающей стадии, и это заставляет нас быть весьма и весьма осторожными не только в действиях, но и в мыслях. В последние дни явственно чувствуется возросший интерес Падших к этой операции. Более того, похоже, они пытаются действовать на опережение, а в отдельных вопросах, возможно, осведомлены даже лучше, чем Тайная канцелярия и Орден вместе взятые.

Как я уже докладывал, 11 декабря минувшего года нашей боевой дружиной была обезврежена секта «Свет Тьмы», адепты которой явно находились под покровительством Падших, обладали значительными финансовыми ресурсами и серьёзными связями как во властных структурах, так и в криминальном мире. При этом, как Вам известно, был освобождён накануне захваченный сектантами майор Спецкорпуса Матвей Сохатый. И вот что меня тревожит в данной ситуации: до последнего инцидента ни Орден, ни Спецкорпус не рассматривали вышеупомянутого майора в качестве кандидата в Седьмицу. Однако адепты секты едва ли действовали по своей воле. Они наверняка получали инструкции непосредственно из Пекла, что косвенно подтверждается ходом допросов задержанных в количестве двух человек. Кроме этого, есть косвенные подтверждения тому, что на «спектакле», который разыграли члены секты накануне нашей спецоперации, присутствовала сама Скилла, которая явно проявляет к нашему майору повышенный интерес. К сожалению, сейчас невозможно со всей достоверностью определить, какова была её цель – избавиться от майора или каким-либо образом использовать его. Не получается ли так, что кандидатура ключевого воителя Седьмицы продиктована вовсе не естественным ходом событий, что мы её получили фактически по рекомендации Скиллы, наиболее свирепой, коварной и безнравственной из всех так называемых Шестерых Равных?

Я, конечно, не подвергаю сомнению Вашу мудрость и прозорливость, однако чувство долга и традиции Ордена требуют, чтобы я докладывал обо всём, что меня беспокоит.

Кроме этого, я не вполне уверен в правильности того, что майору был передан один из самых эффективных инструментов – Путеводный диск конунга Олава Безусого. Остальные воины Седьмицы стараниями наших партнёров из Спецкорпуса обеспечены некоторым количеством тартаррина, однако иметь «металл богов» и пользоваться уже испытанными артефактами – далеко не одно и то же. Наличие диска у майора Сохатого может нарушить естественный порядок формирования боевой иерархии внутри Седьмицы.

Разумеется, данными сомнениями с командующим Спецкорпусом я делиться не стал. Напротив, я пытался всем средствами убедить его, что ситуация, насколько возможно, находится под нашим контролем. Впрочем, он и сам в полной мере осознаёт, что дальнейшее вмешательство со стороны его ведомства будет в лучшем случае бесполезным, а в худшем – может привести к катастрофическим последствиям.

Рыцарям Ордена надлежит быть предельно откровенными друг с другом и со своим Магистром, а потому, Высокий Брат, я задаю Вам прямой вопрос: а вы-то сами действительно уверены в том, что ситуация нами контролируется? Или то спокойствие и та уверенность, которые вы демонстрируете, – лишь способ успокоить братию, а на самом деле Вас гложут те же сомнения, что и меня?

Рыцарь Второго омовения Арсен Дюжий


Глава 2

Весь мир сегодня болен. Болен не каждый отдельный человек, а сама жизнь. Если бы я был врачом и у меня спросили совета, я дал бы один рецепт: мир и жизнь может излечить только молчание. Лишь молчание даст людям возможность услышать голос Бога.

Сьер Кьёгерсон, трактат «Исцеление верой». Конунгат Копенхальм, 2653 год от основания Ромы

9 января, 18 ч. 20 мин. Коморский залив, побережье бандустана Куш, Восточная Ливия

Тай Фу, внебрачная дочь Великого Дракона Островной Триады, наследного главы клана, контролирующего пиратство в юго-восточных морях, небрежно раскрыла ладонь, и Зуан вложил ей в руку маленький серебристый пистолет. На подносе, который он держал левой рукой, лежало ещё несколько точно таких же «игрушек». В обойму входило лишь пять девятимиллиметровых патронов, снаряжённых разрывными пулями, но стрелять сегодня наверняка придётся больше, гораздо больше. У мадам Тай может и не хватить терпения дожидаться перезарядки, и тогда невозможно будет предсказать, в кого полетит следующая пуля.

Яхта «Золотая лань» стояла на рейде порта Момбас, однако дочь Великого Дракона нисколько не смущало то, что с берега в хороший бинокль можно во всех подробностях разглядеть, что происходит на борту. Пусть смотрят. Пусть смотрят и ужасаются. Впрочем, возможно, это зрелище не доставит аборигенам ничего, кроме тихой радости. Именно здесь, на побережье Восточной Ливии, и промышляли эти негодяи, которые не пожелали отдавать Великому Дракону его законную долю в полном размере. И сейчас они должны умереть. Они пролили немало крови местных торговцев, устроили множество налётов на прибрежные города и посёлки, удачно распорядились добычей, и сейчас у каждого не по одному счёту в банках в Альби, Ахайи, Эвери и Гардарики. Но даже сейчас, перед лицом смерти они упорствуют, не желая сообщить номера этих счетов. В мужестве, жадности и упорстве им не откажешь. Однако они не знают, что сегодняшний разговор не закончится после их смерти, что впереди у них вечность, пропитанная страданием, что их прогнившие души будут веками жариться на безжалостном огне, погружаться в непроглядный мрак мира без надежды и радости, в ледяную бездну отчаянья. Настанет час, и они во всём признаются, стоит посулить им мгновение покоя.

Двадцать шесть главарей местных банд стояли на коленях вдоль фальшборта со связанными за спиной руками. Ей не надо было видеть их лиц и знать их имён. Ещё будет достаточно времени, чтобы впитывать в себя всю сладость их страданий, перед которыми страх смерти и предшествующее ей мгновение боли – ничто.

Она приставила ствол к затылку первой жертвы, и видео-оператор направил объектив камеры на голову обречённого, взяв крупный план – так, чтобы в кадр попала лишь рука Тай Фу, сжимающая пистолет. Каждый, кто увидит эти кадры, сможет разглядеть на её указательном пальце перстень с огромным бриллиантом редкой огранки – в форме человеческого черепа.

Голова буквально взорвалась после выстрела, а когда она покончила с последним из двадцати шести негодяев, спереди её белое длинное кимоно пропиталось кровью. Она молча пошла в сторону полубака, где располагался бассейн с тёплой голубоватой ароматизированной водой, на ходу сбрасывая с себя одежду. Тем временем оператор отснял общий план палубы, заваленной изувеченными трупами, поклонился вслед госпоже и, получив увесистый подзатыльник от Зуана, помчался в свою каюту монтировать сюжет, который послужит назиданием для тех, кто ещё не в полной мере проникся могуществом Великого Дракона.

– Куда их? – спросил боцман Чак, который наблюдал за казнью с мостика.

– За борт, – отозвался Зуан, поднимая окровавленное кимоно хозяйки.

– Через пару часов к берегу прибьёт, – на всякий случай предупредил боцман.

– Неважно, – отозвался Зуан и, не оглядываясь, двинулся вслед за Тай Фу. Ему нравилось смотреть на её обнажённое гладкое, как будто фарфоровое бледное тело, к которому никогда не приставал загар. А ей было всё равно. Окружающих, даже прочих боссов Триады, она презирала настолько, что ей было совершенно безразлично, в каком виде она перед ними предстаёт. Хуже будет, если он окажется недостаточно близко, чтобы расслышать очередной приказ. Малейшая оплошность или задержка с выполнением её воли означала немедленную смерть. Все предшественники Зуана на посту первого подручного мадам Тай протянули недолго – считанные дни, если не часы. Зуан находился при госпоже Тай уже двенадцать лет, а всё потому, что инстинкт самосохранения научил его не только стремительно исполнять, но и предвосхищать желания госпожи.

Он был абсолютно уверен в том, что вовсе не расправа над этими жалкими ублюдками стала поводом для визита мадам Тай к берегам Восточной Ливии, что для неё это было лишь развлечением, которое подвернулось ей между делом и в котором она решила себе не отказывать.

То, что её на самом деле интересовало, наверняка находилось не в Момбасе. Здесь просто не могло быть ничего такого, что могло быть достойно внимания мадам Тай. Зато в полусотне миль к северу, близ рыбацкого посёлка Малинди располагалась военно-морская база Конфедерации Эвери. Правда, непонятно, чем мадам привлекла эта база. Несмотря на то, что правительство бандустана Куш неоднократно обращалось к эверийским военным за помощью в борьбе с морским пиратством, те никогда на эти просьбы не реагировали. К тому же база охраняется так, что и мышь не проскочит, – и с суши, и с моря. Но мадам виднее. Она всегда знает, что делает. Во всяком случае, за все последние двенадцать лет, её ни разу не постигала неудача, зато постоянно гибли её враги, соперники и недоброжелатели. Так что оставалось только ждать распоряжений, не сомневаясь в том, что всё ею задуманное воплотится в полном соответствии с замыслом.

Зуан присел на край бассейна, сверив ноги в воду, положил рядом с собой окровавленное кимоно, которое решил сохранить как талисман на удачу, и начал терпеливо ждать, искоса поглядывая, как её бледное тело неподвижно лежит на воде. Ждать пришлось недолго.

– Есть темнокожая дева, ей имя – Люпита, служит кухаркой за стенами белым солдатам. В баре сидит вечерами, чтобы выпить чангаа, только затем, чтобы сон её не был тревожен, чтобы с утра налегке возвращаться на службу. За день работы ей платят пятнадцать динаров. Столько же белые воины ей добавляют, если она не противится ласкам случайным. Нынешним вечером ты на челне отплываешь в Малинди, встретишь Люпиту у стойки, нальёшь восхитительной влаги… – Было непонятно, как в её руках оказалась изящная фарфоровая бутылочка. – Только не вздумай и сам из неё отхлебнуть, если жизнь дорога.

Её руки, обнимающие сосуд, вдруг охватило красноватое сияние, которое здесь, в полумраке, на мгновение показалось Зуану ослепительно ярким. В тот же момент мадам лишилась чувств, и её подручному пришлось стремительно броситься в бассейн, чтобы успеть подхватить падающую в воду драгоценную бутылочку.

Понятно! Вечерком прийти в местный бар, который в этой деревне, похоже, единственный, дождаться там какую-то девку, по-быстрому её подпоить, а потом вернуться на яхту!

– В точности будет исполнено всё до последнего слова, – привычно ответил Зуан, глядя на бесчувственное тело госпожи, распластавшееся на поверхности бассейна. Такое с ней случалось не в первый раз, и он чувствовал: даже будучи в полной отключке, она всё видит, слышит и запоминает.

Он молча вышел, прихватив кимоно, захлопнул за собой дверь, после чего открыть её можно было только изнутри, по пути поймал какого-то матросика, которому приказал упаковать окровавленную тряпку в пакет для мусора и доставить в его каюту. Самому этим заниматься времени уже не было. Солнце клонилось к закату, а до Малинди было полсотни миль, не меньше. Даже на самом быстром катере этот путь займет не меньше полутора часов. Да потом ещё этот бар искать! Опоздание смерти подобно. Главное – от мадам Тай не скроешься, из-под земли достанет. Вляпался так вляпался. На всю оставшуюся жизнь, которая, впрочем, может закончиться в любой момент. Интересно, чего мадам хочет от этой девки? Впрочем, нет – неинтересно. Меньше знаешь – крепче спишь. Главное – успеть всё сделать как велено.

Он ощупал карманы, проверяя, есть ли у него с собой бумажник, а потом двинулся к корме, где на нижней палубе находились прогулочные катера, водные мотоциклы и ящики с оружием. По пути он обратил внимание на то, что трупы уже убраны, а сама дощатая поверхность, на которой они так живописно лежали, тщательно выдраена. А ведь ещё несколько минут назад здесь невозможно было пройти, не обляпавшись кровью. Команда знала своё дело. Команде было не впервой.

Море было спокойным, так что двухместный водный мотоцикл, самое то, чтобы катать девиц по вечерней волне, домчит его до Малинди всего за час.

Действительно, и часа не прошло, как Зуан передал фал смотрителю пирса, сунул ему в протянутую руку пару эверийских фунтов, на что тот ответил усердным поклоном. Можно было, конечно, упрекнуть себя за излишнюю щедрость, но на обратном пути лояльность этого черномазого могла оказаться весьма кстати. Слегка побаливала правая ягодица, поскольку в заднем кармане шорт лежал один из тех пистолетиков, которыми мадам Тай расстреливала своих должников. За рубахой навыпуск со стороны не было видно, что карман оттопырен, однако сидеть на нём целый час было довольно затруднительно. Так что в лучший (а возможно, единственный) в посёлке бар он решил ехать на такси, благо на стоянке, расположенной прямо за полосой песчаного берега, стояло десятка два древних авто. Исключительно из вредности он не пошёл к тем таксистам, что начали зазывать его, размахивая руками, едва Зуан сошёл с пирса. Он направился в синему обшарпанному «Доди» с открытым верхом, за рулём которого дремал тощий старик с венчиком седых кудряшек вокруг смоляного цвета лысины.

– В бар, – распорядился Зуан на кушитском языке, швырнул на колени таксиста пятифунтовую бумажку и разместился на заднем сидении. Предметом его особой гордости было знание на разговорном уровне всех девяти языков, на которых говорили члены кланов Островной Триады.

– Сдача нет, – предупредил абориген по-кхмерски, безошибочно определив национальность клиента. Поворачивая ключ в замке зажигания, он говорил ещё что-то, но, во-первых, понять его ломаный кхмерский было непросто, а во-вторых, мотор взревел так, что заглушил даже гремящий над пляжем тупой шлягер в исполнении Лизы Денди.

Когда «Доди», подняв облако пыли, помчался по разбитой дороге уже начало смеркаться. Как в полумраке водитель ориентировался среди беспорядочно разбросанных хижин с тростниковыми крышами, было вообще непонятно, но вскоре ревущее авто влетело на площадь, окружённую несколькими зданиями из красного кирпича, и остановилось у единственного источника света – неоновой вывески «BAR».

Зуан кинул на сидение ещё десятку и приказал водителю ждать. Самостоятельно выбраться из этого лабиринта назад к пляжу было бы непросто.

Он узнал её сразу. Точнее, сразу понял, что это она. Мадам Тай ни слова не сказала о том, как выглядит девка, которую надо доставить на яхту, значит, узнать её было легко. Значит, она должна выделяться из толпы. Вообще непонятно, как женщина с такой внешностью могла застрять в это дыре, да ещё и работать кухаркой. Темнокожая стройная красотка в белой майке и таких же белых шортах сидела на высоком табурете прямо у стойки, неторопливо покачивая смуглой гладкой ногой. Перед ней уже стоял пластиковый стаканчик с зеленоватой мутной жидкостью. Вероятно, это и был тот самый чангаа, о котором говорила мадам Тай. Задача, поставленная мадам, сейчас казалась лёгкой – соперников не было. Несколько парочек отплясывало какой-то чудовищный местный танец под оркестрик из двух бубнов и какого-то подобия волынки, а прочие посетители заведения, похоже, уже так набрались, что им было явно не до того, чтобы домогаться единственной свободной дамочки. К ней почему-то вообще никто не смел приближаться, хотя несколько аборигенов, сгрудившихся у столика в дальнем углу, явно пялились на неё сквозь клубы табачного дыма и даже те, что сидели к ней спиной, поминутно оглядывались, но тут же отводили взгляды. Их явно что-то в ней пугало, что-то настораживало так, что никто не смел приблизиться. Что ж, не идя навстречу опасности, не узнаешь истинного будущего, как говорил древний мудрец Камбу. Зуан изобразил улыбку на лице, двинулся в сторону стойки, не отрывая взгляда от соблазнительных коленок девицы. Но тут его плечо наткнулось на препятствие, и Зуан, опустив глаза, заметил, что дорогу ему преграждает какой-то низкорослый худосочный парнишка. На вид ему было лет пятнадцать, но перегаром от него разило, как от грузчика после смены.

– Эй, дружок, – обратился к нему тот, прежде чем Зуан успел отшвырнуть его в сторону, – ты, это… Ты туда не ходи. Это девка Тики, а он из Эвери. С базы. Понимаешь?

– Нет, – ответил Зуан и аккуратно отодвинул непрошеного советчика. На какого-то там Тику из Эвери ему было совершенно наплевать.

Он решил действовать быстро и напористо. Подошёл к стойке вплотную, схватил стаканчик с чангаа в тот момент, когда к нему потянулась изящная смуглая рука Люпиты, понюхал и, ощутив тошнотворный сивушный запах, выплеснул содержимое на пол.

– Эй, человек! – крикнул он бармену, который как раз наливал какое-то пойло в глиняный кувшин. – А приличные напитки тут есть?

Дамочка попыталась спрыгнуть с табурета, но Зуан схватил её запястье, не слишком сильно – чтобы дамочка не заподозрила его в склонности к насилию, но и не слабо – так, чтобы она почувствовала серьёзность его намерений.

И тут он заметил, что в помещении наступила полная тишина. Замолчал оркестрик, перестали топтаться парочки, скрипеть табуреты, греметь глиняные кружки, стихла болтовня.

Первым очнулся бармен.

– Есть виски, водка, арманьяк, текила, ром, бренди, кальвадос, сливовица, чача, аррак, бамбузе, джин, маотай, пейсах, пульке…

– Заткнись! – прервал его Зуан.

– Только оплата за всё это платить фунтами, – предупредил бармен. – За местные динары – только чангаа.

Зуан молча бросил на стойку десятку.

Заметно повеселевший бармен выставил бутылку арманьяка и два стеклянных стакана, которые он тут же тщательно и быстро протёр белым полотенцем.

– А теперь, моя хорошая, объясни, что такая красавица может делать в такой дыре.

Но Люпита не ответила. Она лишь отвела взгляд, и вдруг глаза её расширились, когда она глянула мимо него. Но Зуан уже и так спиной почувствовал неладное. Он сделал шаг в строну, и абориген, пытавшийся рубануть по его спине тесаком, промахнулся. Широкое тяжёлое лезвие застряло в стойке, а Зуан успел ударить нападавшего локтем под ребро. Этого хватило, чтобы тот упал на колени, прижав руки к животу, а потом начал со стонами кататься по полу. Самое время было его добить, но сначала надо было исполнить то, что приказала мадам Тай. В свой стакан он налил арманька, а в тот, что предназначался Люпите, вылил всю жидкость из фарфоровой бутылочки, которую тут же швырнул в голову стонущего аборигена.

– Давай-ка выпьем. – Он посмотрел в её глаза, изобразив самую радушную улыбку, на которую только был способен.

Девица смотрела на него с затаённым страхом, но противиться не решилась. Она пригубила то, что он ей налил, но Зуан, прежде чем проглотить свой арманьяк подтолкнул пальцем донышко её стакана, так, чтобы весь напиток вылился ей в рот. Впрочем, этого можно было и не делать. Ей понравилось. Она даже довольно причмокнула, но выражение её лица мгновенно сменилось – испуганная улыбка исчезла, взгляд стал холодным и жёстким. Даже глаза Люпиты поменяли цвет. Только что они были непроницаемо чёрными, и вот в них возник стальной блеск.

Он узнал этот взгляд, внушающий трепет всякому, чьи глаза с ним встретятся. Так могла смотреть только мадам Тай и никто более. Он даже не удивился, поскольку давно уверовал в то, что для госпожи нет ничего невозможного.

– Быстро на яхту мою возвращайся и жди терпеливо награды, – прошептали её губы.

– В точности будет исполнено всё до последнего слова, – отозвался Зуан, медленно слез с высокого табурета и направился к выходу, по пути ударив ногой в челюсть неудачника, который только что пытался его убить. Нетрезвая публика провожала его до самого выхода удивлёнными и завистливыми взглядами.

10 января, 10 ч. 50 мин. Главный штаб Спецкорпуса

Доктор Сапа напряжённо сопел, искоса поглядывая на Дину, а генерал Сноп напряжённо молчал, размышляя, кому из подчинённых первому устроить взбучку. С одной стороны, доктор Сапа – гражданский служащий, а с другой, полковник Кедрач – женщина. А если вообще принимать во внимание такое понятие как справедливость, то в том, что случилось, следовало винить начальника Агентурного Бюро Спецколпуса полковника Палтуса. Но того не было в перечне лиц, имеющих допуск к информации о проекте «Седьмица», так что на данном заседании отсутствовал.

В конце концов, командующий решил адресовать своё неудовольствие одновременно всем присутствующим на утреннем совещании, тем более проводилось оно на сей раз в особо узком кругу.

– Проморгали! – Генерал облокотился на столешницу, хотел было подняться, но тут же передумал. – Почему я узнаю от посторонних, можно сказать, организаций, да ещё и полулегальных, что операцию, подобную нашей, проводят не только хунну, а ещё и эверийцы, сиарцы и даже ромеи?! У нас что – разведка совсем ослепла?

– Я, кстати, предупреждал, что такое возможно, – заявил доктор Сапа. – У политиков мысли сходятся. Особенно тех, что занимаются стратегическим планированием. Это я вам как эксперт говорю.

– Что-то я не припоминаю такого. – Генерал явно не ожидал от престарелого учёного такого отпора.

– Перечитайте протоколы наших совещаний за последние три месяца, – посоветовал тот. – Вон госпожа полковник не даст соврать. И Плавун при этом присутствовал. Я говорил, а на меня – ноль внимания. Как будто я – пустое место!

– Хорошо, доктор, прекрасно! В любом случае, это не к вам претензия. А вы, Дина, что скажете?

– Во-первых, даже если у них подобные проекты запущены, то их успех крайне маловероятен.

– Это почему же?

– По разным причинам. Эверийцы слишком прагматичны и верят только в то, что могут пощупать или хотя бы понюхать. Я не могу себе представить, чтобы они этим занялись всерьёз. Что касается ромеев…

– Погодите, голубушка, – прервал её генерал. – Давайте-ка сначала разберёмся с одним потенциальным противником. А знаете ли вы, что в той папочке, которую мне этот рыцарь передал. Второго омовения, понимаешь…

– Не могу знать. Вы ж не показали, – резонно ответила Дина.

– А там всё подробненько: у эверийцев этим проектом заправляют беглые мистики из Сиара – те, что при директории обслуживали консулов, будущее предсказывали, порчу снимали. Когда команданте Гальмаро взял Вальпо, они все в Конфедерацию утекли. А ещё на них работают два епископа-эмигранта из того же Сиара, занимаются, понимаешь, защитой от тёмных сил. Бесов гоняют, чтобы не подглядывали. А ещё к делу подключились последователи покойной Лолы Гобит из Центра Коррекции Личности. А они не цацкаются с людьми! Мы тут, понимаешь, пытаемся естественным путём создать им гармонию отношений в коллективе. А у эверийцев всё проще: как запрограммируют – такая и будет гармония. И всё это дело курирует Департамент Безопасности. И происходит всё это на эверийской военно-морской базе в бандустане Куш. Вы, Дина, кстати, специалист по Сиару, так что вам и карты в руки – оценить, насколько серьёзна ситуация и предложить контрмеры с нашей стороны, если в этом есть необходимость. Задание понятно?

– Наша агентура на месте есть?

– Голубушка, сколько раз можно повторять?! Все инструкции получите по прибытии на борт.

– А остальные? Вы же говорили, что и ромеи туда же…

– А остальными другие займутся. И без вас, дорогуша, у нас полковников хватает.

– А как же текущие дела?

– Какие такие текущие? – Командующий посмотрел на неё с удивлением. – Вы что, не помните, что от текущих дел нас всех отстранили и всё здесь пойдёт самотёком – как положено. В общем, крейсер «Китеж» отходит послезавтра из Пантики. До Коморского залива вокруг Ливии идти неделю с хвостиком, так что с материалами дела ознакомитесь по пути. Конверт с инструкциями получите у судового политинспектора. Экраноплан до Пантики отправляется через три часа, так что вещички собрать тоже успеете. В вашем распоряжении будет два взвода «Морских Бобров», натасканных именно на тот регион.

– А я?! А как же я? – несколько обиженно промямлил доктор Сапа.

– А вы будете заниматься наблюдением за нашей Седьмицей. Вы же у нас ясновидящий!

– Послушайте, Ваша Высокопревосходительство… – Чувствовалось, что такое обращение даётся ему с трудом. – Ваше… Это… А вы хоть знаете, что такое ясновиденье?

– Нет, не знаю, голубчик. Мне таких вещей знать не положено. Мне положено давать распоряжения, требовать их неукоснительного исполнения и нести всю полноту ответственности за их результаты.

– Так вот! – Доктор почему-то резко осмелел. – Я тоже не знаю! Может быть, это дар, может – проклятье, а возможно – результат упорных тренировок, но мне сейчас то ли ангел, то ли бес нашептал, что от меня там, в бандустане, больше пользы будет. К тому же я недурно знаю языки двух из шестнадцати тамошних племён, причём наиболее многочисленных.

– А я тут с кем останусь?

– Сами же говорили, что у вас полковников хренова куча! У вас тут целый Исследовательский Центр во главе с почтеннейшим доктором Плавуном. Поверьте, он, хоть и не кудесник, зато любую справку вам нарисует в лучшем виде и что такое ясновиденье во всех подробностях растолкует.

– Зря я всё-таки год назад в отставку не подался, – после непродолжительной паузы сокрушённо заявил генерал. – Сидел бы сейчас с удочкой на берегу пруда, на кувшинки бы пялился…

– Итак, каковы полномочия моей группы? – спросила Дина, возвращая генерала к реальности.

– Так конвертик вскроете, что вам политинспектор второго ранга передаст, и там всё будет изложено.

– А если коротко?

– Не для того, голубушка, режим секретности существует, чтобы нам с вами его нарушать.

– Но мне уже сейчас необходимо знать, как нам рассматривать объект нашей миссии – как потенциального противника или как возможного союзника?

– Очень даже правильный вопрос. – Генерал уселся поудобнее. – Вот это вам, хорошая моя, и придётся определить. То есть решение-то, конечно, я принимать буду, а вам необходимо собрать всю необходимую информацию, чтобы мне потом за промахи не краснеть. Дорого они Соборному Отечеству обходятся – промахи-то наши.

– Так я еду?! – решительно потребовал ответа доктор Сапа.

– Нет, – так же твёрдо заявил генерал. – Вы не едете, доктор. Вы сначала летите, а потом по морю идёте на тишайшем и мощнейшем в мире подводном крейсере. Только не сметь на борту вести крамольные речи. За то, что здесь от вас терпят, там матросики точно голову свернут, поскольку в экипаже только самые отъявленные патриоты. Если не разделают под орех, так докладную кляузу точно напишут, и придётся вам, дорогой консультант, не в профессорском кресле посиживать, а на нарах. Я понятно изъясняюсь?

– Так точно, – вяло отозвался Сапа, стремительно погрустнев.

12 января, 06 ч. 05 мин. База ВМФ Конфедерации Эвери близ посёлка Малинди, бандустан Куш

Натужно гудящий кондиционер почти не спасал от влажной жары, пробивавшейся сквозь щели рассохшегося окна в доме колониальной постройки, сложенном из грубо отёсанного песчаника. Новое здание администрации Центра коррекции личности только заканчивали строить, а другие помещения начальник военно-морской базы контр-адмирал Вильям Честер непрошеным гостям даже временно предоставить отказался, сославшись на необходимость сохранить максимально возможный комфорт для славных моряков Конфедерации, несущих службу в нечеловеческих климатических условиях и враждебном окружении.

Гресс Вико, заместитель главы Департамент Безопасности Конфедерации Эвери по политическим и оперативным вопросам, дремал в кресле директора Центра. На время инспекции доктору Робу Айгену пришлось уступить вышестоящему начальнику собственный кабинет, где господин Вико даже ночевал, поскольку в предоставленной ему комнате для проживания кондиционера никто установить не догадался. Конечно, если бы он заранее предупредил о своём визите, местный персонал землю бы рыл, чтобы создать дорогому шефу наилучшие условия пребывания, но инспекция, как это и было принято в Департаменте, случилась внезапно. Может быть, действительно стоило сначала закончить строительство, а уже потом начинать требовать результатов? Покойная Лола Гобит, предшественница Роба на посту директора Центра, в подобных условиях просто послала бы любых проверяющих куда подальше.

Так! Вико глянул на настенные часы, висящие рядом с портретом Президента Конфедерации. Индо Кучер, старый друг ещё со времён обучения в школе рейнджеров, сослуживец, которому Вико двадцать лет прокладывал дорогу в политике, глядел на него с некоторым укором. Второй шестилетний строк президентства друга Индо уже подходил к середине, а достойного преемника подготовить так и не удалось. Ну где ещё найдёшь такую восхитительную твердолобость, такое несгибаемое презрение к тонким материям и непреодолимую страсть рубить с плеча. А как избирательницы млеют от его тяжелого волевого подбородка, сурового прищура и волосатых кулаков, которые Индо всегда кладёт перед собой на трибуну при любом обращении к нации!

Итак, шесть утра, уже светло и пора принять душ – благо никуда идти не надо, поскольку тесная душевая кабинка пристроена к кабинету.

Раздался осторожный стук в дверь, по которому Вико безошибочно определил, что пришёл директор Центра.

– Роб, жди меня на полигоне! – распорядился глава Департамента.

– Да, господин Вико, – донёсся из-за двери приглушённый голос. – А завтрак?

– Позже!

– Да, господин Вико… – За дверью раздались торопливые удаляющиеся семенящие шаги.

Под прохладным душем, разгоняющим остатки сна, мысль о том, что через считанные минуты надо выходить на жару, казалось особенно мучительной. Здесь воздух даже зимой стремительно раскалялся через считанные минуты после восхода солнца, и близость Коморского залива совершенно не спасала от влажного зноя. Контр-адмирал прав: условия здесь нечеловеческие, но среди всех стран-союзников Конфедерации только здесь, в бандустане Куш, местные власти интересовались исключительно своевременным поступлением арендной платы за землю, на которой располагались военные объекты великой державы. Плата хоть и скромная, но как-никак почти треть государственного бюджета.

Собственно, кроме жары, никаких иных поводов для недовольства не было. Доктор Айген знал своё дело ничуть не хуже безвременно ушедшей старушки Лолы и при этом был куда исполнительней. У него не только дело шло в полном соответствии с утверждённой программой, но и отчётность была в полном порядке.

Сегодня должна состояться демонстрация боевых возможностей группы «Великолепная семёрка», и если все выкладки доктора Айгена верны, то перед мощью нового проекта померкнет слава спецподразделения «Цепные псы», предыдущего детища Центра. Тут не просто солдаты, не знающие страха и сомнений, не делающие ошибок перед лицом противника. Кудесники… Колдуны… Маги и волшебники… Идея пришла из Сиара. Когда войска команданте Гальмаро сбросили в океан армию директории, на лайнере «Генерал Моски» из страны бежал Салазар де Карпелитто, глава коллегии безопасности свергнутого режима. Похоже, чем-то не понравился этот лайнер капитану подводного крейсера Гардарики. Во всяком случае, потом на глубине полутора миль возле разломленного пополам судна удалось обнаружить хвостовую часть «Гарпуна», противокорабельной ракеты, что стоит на вооружении флота именно этого государства. И очень славно, что катастрофа случилась неподалёку от берегов Конфедерации. Когда в указанную точку из Гардарики прибыло поисково-спасательное судно «Новаград», на месте уже вовсю работала эверийская экспедиция, и пришлось ему не солоно хлебавши отправляться восвояси.

Знали бы они, что было спрятано в сейфе дона Салазара! Оказывается, директория готовила ответный удар, чтобы сокрушить повстанцев, уже захвативших к тому времени три четверти территории страны. Не успели. Войска команданте Гальмаро слишком стремительно ворвались в столицу и другие прибрежные города.

Сначала не верилось в то, что это вообще серьёзно, но потом аналитики департамента заявили, что в этом что-то есть. Уже первые опыты дали положительные результаты, а когда трофейную методику скрестили с разработками покойной Лолы Гобит по коррекции личности, открывающиеся перспективы стало невозможно переоценить. Как, впрочем, и связанные с ними опасности…

После прохладного душа жизнь уже не казалась настолько в тягость. Вико быстро оделся, натянув длинные, до колен, расписные шорты и майку с изображением героического профиля Ухуру Кибаки, пожизненного президента бандустана Куш. Потом, выходя из здания, он обнаружил, что часовой у парадного крыльца одет точно так же, только при автомате и в каске. У подъезда «под парами» стоял серебристый «Бой-Крузер» с откидным верхом, за рулём которого гордо восседал доктор Айген.

– Роб, я же просил ждать меня на полигоне, – сделал ему замечание Вико, усаживаясь в переднее пассажирское кресло.

– Надо кое-что обсудить, шеф, – несколько смущённо отозвался тот, выводя авто на бетонку, ведущую в сторону джунглей. – Я должен сообщить то, чего нет в отчётах, но о чём вам следует знать.

– Да?! А кто вам мешал включить в отчёт всё?!

– Одно дело – факты, другое – соображения. Факты весьма оптимистичны, даже сверх всяких ожиданий. Однако есть ещё и предчувствия, есть сомнения. От фактов никуда не денешься, а вот о предчувствиях можно и не докладывать. Но интуиция, знаете ли, шепчет…

– Всё хорошо так, что никуда не годится?

– Ну, не до такой степени, конечно…

– Доктор, вы меня пугаете.

– Позвольте вам не поверить, шеф. О вашем бесстрашии легенды ходят.

– Говорите уже.

– В общем, как водится: две новости – одна хорошая, другая так себе. Начну с хорошей. Целевые показатели достигнуты, причём, второе раньше намеченного срока. Я специально не упомянул об этом в отчёте, потому что после вас его читает ещё кое-кто. И уж он-то наверняка потребовал бы немедленного боевого применения нашей шайки кудесников.

– А в чём проблема, если всё готово?

– Во-первых, прежде чем на это решиться, мы должны знать или хотя бы приблизительно предполагать, какова будет ответная реакция.

– С чего вы взяли, доктор, что мы об этом не думаем?

– Мне почему-то кажется, что вы, шеф, вообще всерьёз этот проект не воспринимаете. А значит, и о последствиях, и обо всяческих побочных эффектах не думаете. Наверняка здесь замешан личный интерес каких-нибудь весьма влиятельных господ, а ваша позиция такова: получится – хорошо, нет – хрен с ним. Разве не так? Поэтому вы и прибыли сюда только сегодня, а не полгода назад, когда всё начиналось.

Вико едва заметно усмехнулся. Умозаключения Айгена были, в принципе, верны, но не по адресу. На самом деле все вопросы финансирования секретных проектов военно-стратегического значения решал лично Президент Конфедерации, и стоило огромных трудов убедить старого твердолобого друга в том, что «Великолепная семёрка» стоит тех денег, которые Вико затребовал. И то неизвестно, чем бы дело кончилось, если бы разведка вовремя не донесла, что Хунну и Гардарика пытаются провернуть нечто подобное.

– Роб, меня не интересует, что вы думаете обо мне, – твёрдо заявил Вико. – Меня интересуют только факты.

– Хорошо-хорошо… – Доктор вдавил в пол педаль газа, как только автомобиль выехал на прямую, как стрела, бетонку, рассекающую густые заросли джунглей. – Факты таковы… Мы создали разрушительную силу невиданной мощи, и я не уверен, что мы сможем её контролировать. Я принял ряд мер, которые хоть и не гарантируют, что ситуация не выйдет из-под контроля, но многократно увеличивают вероятность этого. Но думаю, лучше вам всё увидеть. Сами поймёте.

Дальше ехали молча, и уже через несколько минут «Бой-Крузер» резко затормозил у входа в бетонный бункер всего на полметра возвышавшийся над землёй. За ним виднелась огромная вырубка, в конце которой можно было разглядеть несколько ржавых танков и лежащий на брюхе тяжёлый широкофюзеляжный грузовой самолёт, который тоже явно прибыл сюда не своим ходом.

– Бинокль есть? – поинтересовался Вико, напряженно вглядываясь вдаль. Ему показалось, что там наблюдается какое-то шевеление.

– Вы хотите посмотреть, нет ли там живой силы противника? – ехидно отозвался Айген. – Сразу скажу, что есть. Два десятка пленных партизан из «Движения за истинную независимость страны Куш». Прикованы к рычагам танков и штурвалу самолёта. Еле выпросил приговорённых к смерти у коменданта местной тюрьмы. Кстати, недёшево обошлось. Пройдёмте.

Внутрь бункера вела крутая бетонная лестница с узкими ступенями, которая перешла в столь же узкий коридор, освещённый редкими и тусклыми настенными фонарями.

– Неуютно тут у вас, – заявил Вико, когда в полумраке ступил в какую-то лужу. Лёгкие сандалии явно не смогли защитить его белые носки от мутной жижи, разлившейся тонким слоем по бетонному полу.

– Все вопросы к советнику второго ранга Джону Маккейну. Он тут ответственный за хозяйственную деятельность, – перевёл стрелки доктор Айген. – Но это не поможет. Он хороший парень и старается изо всех сил в рамках имеющегося финансирования.

– Далеко ещё?

– Уже пришли. – Доктор остановился у мощной стальной двери и нажал несколько кнопок на кодовом запорном устройстве.

Массивная плита со скрежетом поползла в сторону, открывая дорогу в просторное округлое помещение, в который сквозь многочисленные узкие амбразуры едва проникал дневной свет. Они сидели в глубоких креслах – все семеро. Отставной подполковник Зекк, несколько лет командовавший спецподразделением «Цепные псы», пятеро его бывших подчинённых и спецагент Департамента Безопасности Тика Ван Дебби, фантастически везучий тип, единственный, кто уцелел на погибшем лайнере «Генерал Моски». Исключительное чутьё подсказало этому пройдохе выброситься за борт, протиснувшись в иллюминатор собственной каюты на нижнем ярусе, буквально за десять минут до катастрофы.

Взвод лаборанток и научных сотрудников в синих халатах выстроился за спинами испытуемых, нахлобучивая на них шлемы, закрывающие лица почти до подбородка, а ещё несколько гражданских служащих колдовали у пульта, мигающего сотнями разноцветных лампочек.

– Пройдите вон к той амбразуре, – предложил доктор Айген непосредственному начальнику. – Там и бинокль найдёте.

– Я хотел бы сначала побеседовать с испытуемыми, – возразил Гресс Вико.

– Никак невозможно. Они в состоянии транса и будут находиться в нём до конца испытаний.

– В трансе? Почему?!

– Вот этого вы мне и не дали объяснить, дорогой шеф! – уже несколько раздражённо откликнулся Айген. – Поторопитесь. А то ничего не увидите.

Вико торопливо зашагал к амбразуре, схватил мощный двадцатикратный бинокль и поднёс окуляры к глазам. Древние давно снятые с вооружения тяжёлые танки М6 были, пожалуй, самым удачным выбором для подобных испытаний. Эти малоподвижные машины в своё время считались самыми неуязвимыми – благодаря исключительно мощному бронированию. А вот самолёт они зря сюда притащили. Надо бы всё-таки позаботиться о том, чтобы этой испытательной базе предоставили реальные воздушные цели.

И вдруг из-под земли где-то за шеренгой танков поднялся огненный смерч, который через мгновение поглотил эту свалку бронетехники. Туша самолёта моментально расплавилась, превратившись в лужу раскалённого металла. Горячий ветер, поднявший облако чёрной пыла ворвался в бойницу, обжёг лицо, но Вико только крепче ухватился за бинокль, чтобы не пропустить ни одной детали этого ужасающего зрелища. Он отпрянул от амбразуры только после того, как одна из раскалённых докрасна шестидесятитонных машин взмыла в воздух и по сложной траектории, как будто её в полёте трепал какой-то невидимый хищник, полетела в сторону бункера и врезалась в землю буквально в соте метров от него. Бетонные стены ощутимо тряхнуло, но уже через мгновение Вико справился с приступом страха и вернулся на свой наблюдательный пункт. К тому времени всё уже стихло, и только трещала окалина, отлетавшая от раскалённой докрасна брони стального монстра, больше чем наполовину зарывшегося в землю.

– Ну как вам? – поинтересовался доктор Айген, забирая у Вико бинокль. Он явно опасался, что дорогой шеф его выронит, и ценное оборудование разобьётся вдребезги.

– Более чем… – невпопад ответил тот. – А теперь я могу побеседовать с нашей «Великолепной семёркой»?

– Не раньше, чем через пару часов. Они пока остаются в состоянии транса.

– А в сознательном состоянии они что – не в состоянии такого вытворять?

– В состоянии. К сожалению, в состоянии, – отозвался Айген. – Но, к счастью, они об этом не знают.

– Почему?

– Потому что я так решил.

– Объясните, доктор.

– Представьте себе, что, например, вы обладаете подобными возможностями – рушить города и строить дворцы. – Айген теперь говорил почти шёпотом, так, чтобы его не могли услышать сотрудники, которые в десяти метрах обвешивали испытуемых какими-то датчиками. – Легко ли вам было справиться с таким соблазном? Не захотели бы вы сразу же стереть в порошок всех своих врагов, овладеть всеми сокровищами мира, захватить абсолютную власть над людьми? Вы-то, может, и справились бы со своими страстями. Но где гарантия, что хотя бы один из этой семёрки не устоит?! Их сознания в момент акции сливаются воедино, а страсти – штука заразная. Потребности растут по мере удовлетворения. Так что если национальная безопасность требует, чтобы мы создали всемогущего монстра, то я предпочитаю оставить возможность держать его в узде. И главное – тартариновые игрушки следует держать от них подальше.

– Так значит, вы не выполнили приказ помер шестьсот тридцать два?!

– Выполнил. Приказ есть приказ. Тартариновые пластины мы вживили им в затылочную часть черепа. Но… – Теперь Айген заговорил уж совсем тихо. – Но я прошу, позвольте мне удалить их – чем быстрее, тем лучше. В конце концов, они могут держать эти штуки в руках и размахивать ими, как волшебными палочками, можно сделать им браслеты из тартарина, в конце концов. А по завершении каждой акции – в сейф, который невозможно открыть.

– Хорошо. Я подумаю, – Вико сделал шаг в сторону испытуемых, которых уже построили в колонну по одному. – Можно мне на них хотя бы посмотреть поближе?

– Смотрите. Вы начальник, – несколько разочарованно произнёс Айген.

– А как вы ими управляете, когда они в трансе? – поинтересовался Вико, подойдя к первому из испытуемых, подполковнику Зеку.

– Самым примитивным способом! По каждому из них составлена индивидуальная карта центров мозга, отвечающих за определённые эмоции. В соответствующие области вживлены микрогенераторы слабых токов. Так что безо всяких проблем можно включить гнев, восхищение, страсть, апатию, страх – всё что угодно. А на что реагировать – это показывают им мониторы внутри шлемов.

У подполковника и его бывшего заместителя премьер-лейтенанта Кале взгляды были абсолютно пустые, как и у остальных бывших «Цепных псов». Гресс Вико не помнил остальных по именам, но прекрасно знал каждого в лицо. Он неоднократно вручал им награды после успешных операций, и сейчас было просто жутко смотреть в эту пустоту. Последним в строю стоял спецагент Тика Ван Дебби, который был ниже всех ростом. Точно такие же неподвижные глаза, слегка навыкате, и даже веки не смеют моргнуть. Но в тот момент, когда Вико отвёл от него взгляд, ему показалось, что боковым зрением он успел заметить, как Тика ему подмигнул.

Свидетельство двенадцатое
Послушнику монастыря Святого Мартына отроку Елизару Ступке от духовного наставника

Приветствую тебя, сын мой. Слава Богу, что не забываешь меня, хоть рядом с тобой немало достойных служителей Господа нашего, которые и без меня все твои сомнения развеют и каждому вопросу ответ найдут.

Льщу себе надеждой, что вопросы твои, кои ты мне в письмах своих адресуешь, происходят от пытливого ума, а не от праздного вольнодумства. И верно то, что ты задаёшь их мне, а не игумену Филарету или келарю Фоме. Фома тебя точно за уши бы оттаскал, а игумен наложил бы такую епитимью, что у тебя все колени были бы в ссадинах, а лоб в синяках. Только не вздумай жаловаться мне на жизнь. Она и не должна отрокам мёдом казаться – от этого у них расслабление воли и ума происходит.

Ещё раз повторяю: послушничество твоё не означает, что тебе в этой жизни один путь – по духовной линии, и в монахи тебя насильно никто не постригать не собирается. Направил я тебя в обитель только потому, что лучшего образования отрокам, чем в монастырских школах, никто не даёт. А знания и старания открывают все пути. Выбирай. Неволить не буду.

При встрече расскажешь мне, как в руки твои шаловливые попала книга ромейского каталикоса Марка Стронция. И не отпирайся. Не попадись она тебе, не стал бы ты вопросов своих дурацких задавать.

А теперь читай и запоминай.

Спрашиваешь ты, почему Господь наш после Битвы Небесной не истребил всех Гордых Духов, восставших против него. Католикос тот окаянный пишет, будто дело в том, что решил Господь оставить их миру, чтобы избавить Себя от неприятных обязанностей карать нераскаявшихся грешников, что Он оставил в мире Зло, которое может контролировать, страх перед которым заставляет людей вести праведную жизнь. Этак можно подумать, будто Он поручил абсолютному Злу бороться со злом бытовым.

Но так ли уж много в этом мире людей, которых по-настоящему страшит Пекло? Так уж ли много в мире людей, которых этот страх остановил при потворстве похоти своей и даже в совершении самых мерзких злодеяний?

Да ты и сам всё видел, пока всякие напасти терпел до того, как тебя наша славная дивизия приютила, отмыла и накормила. Если бы Господь страхом на путь Истины наводил, то Пекло было бы на земле, а не в преисподней. Тогда сразу все, даже самые нечестивые, души воспылали бы любовью к Господу, только бы избавиться от страхов и страданий.

Но недаром Господь ограничил власть Падших на земле и даже уравнял шансы в нескончаемой битве за людские души, поскольку нравственный закон не должен привноситься одним лишь страхом. Свобода выбора – один из самых драгоценных даров Всевышнего чадам своим, но именно она, эта свобода, является тяжким испытанием, поскольку мир полон соблазнов, а человек слаб. И многие, очень многие отказываются верить в то, что их сладострастие, алчность, властолюбие, жестокость – всего лишь топливо для того страшного очага, на котором в Пекле сгорают их души, и та боль, тот ужас, которыми они наполняются, становится пищей для владык преисподней и прислужников Падших. Конечно, потопа, землетрясения или какой техногенной катастрофы они лично учинить не могут, поскольку Гнева Господня опасаются – запрёт Он их каждого в собственном Пекле, и будут они там грустить до конца времён. А вот людишкам нашёптывать всякие сладенькие мерзости им не запрещено. Поддерживать богопротивные секты и всяческие течения в массовой культуре Падшие тоже могут, что и делают с полным рвением.

Словом, творят они всё, чтобы их неуёмная жажда всегда находила удовлетворение, и пока им это удаётся. Более того, кажется, что с каждым новым веком пища их становится всё обильнее и слаще. Взять, например, политику… Ложь всегда была одним из главных её инструментом, но, к несчастью, за последние века полтора она стала не главным, а единственным. А воровство уже вовсе не считается постыдным занятием даже в нашем Соборном Отечестве. Давеча, например, судили главного квартирмейстера нашей дивизии подполковника Семёна Зарубу. Дали ему пятнадцать лет в Тындинских лагерях, так прочие господа офицеры, в большинстве, ему даже сочувствовали: мол, всего полтора года до пенсии не дотянул, бедолага. А то, что он вагон новёхоньких, с иголочки, бушлатов налево пульнул – это, значит, ничего…

Хотел я тебе присоветовать, когда судьбу выбирать будешь, по армейской линии пойти, а теперь сомневаюсь.

Ты письмо это никому не показывай, а лучше того – спали, как прочтёшь. Крамольного в нём ничего нет, однако ныне, ежели кому из Тайной Канцелярии или Секретариата Духовной Консистории приспичит выслужиться, тот и «Отче наш» как бесовскую проповедь представит – глазом не моргнёт. Что поделать – подлость и мерзость человеческая не только из Пекла приползает, но и рождается в умах наших сограждан естественным путём.

Савва Растягай, иеромонах, первый капеллан 12-й Гвардейской механизированной дивизии морской пехоты имени Верховного Посадника Николы Хоря


Глава 3

Случайность – это лишь псевдоним Судьбы.

У Предопределённости всегда есть имя, но она далеко не всегда хочет, чтобы оно стало известно тем, кому она указывает путь.

Анатоль Фран, «Лабиринты бытия», Лютеция, 2901 год от основания Ромы

12 января, 16 ч. 59 мин. Нанкин, Запретный город, империя Хунну

Чан Бойши, сяйго, ближайший советник юного императора, бывший постельничий матери-императрицы, сидел на точной копии трона Солнца Поднебесной, сделанной, правда, не из белого золота, а их мягкой древесины бальзы, произрастающей в Южной Лемуриде. Во-первых, деревянное перекрытие верхнего яруса высотной пагоды на северной окраине Запретного города не выдержало бы многотонного веса трона из благородного металла. Во-вторых, в случае опасности, если здесь вздумает появиться какой-либо назойливый недоброжелатель, древесину можно было легко спалить в сигнальной жаровне, которая традиции всегда находится в полной готовности, хотя уже несколько веков не использовалась по назначению. И никто потом не докажет, что какой-то там сяйго, теша своё самолюбие, покусился на подобие одного из символов императорской власти. Да, непросто быть вторым лицом в государстве, где Солнце Поднебесной сияет почти одинаково высоко и для ближайшего сановника, и для последнего бродяги.

За то, что он сейчас делает, согласно древнему кодексу легендарного Маодуна, первого императора хуннов, полагается такая же кара, как за государственную измену. Да это и есть измена – сидеть на троне, подобном императорскому. Но сюда никто не войдёт. Никогда. Кроме немых от рождения уборщиков, что протирают здесь пыль и натирают полы благоухающей мастикой. А значит, опасности нет, и можно без тревоги в душе созерцать величественный город в спокойных лучах заката.

Слегка припорошённая снегом столица империи была отсюда видна как на ладони. И многочисленные низкорослые дома Старого города, окружавшие резиденцию императора прямо за широким рвом, заполненным прозрачной неподвижной водой, и небоскрёбы делового квартала, видневшиеся на горизонте в розовой дымке, окрасились в цвет уходящего солнца. Скоро небесное светило окончательно скроется за горизонт, и там, внизу, зажгутся многочисленные огни. Город, населённый преданными и трудолюбивыми людьми, уподобится звёздному небу и на пару-тройку часов затмит яркость истинных небес. А потом большая часть огней погаснет и горожане уснут для того, чтобы подняться задолго до рассвета и приступить к самому важному – повседневному созидательному труду, на котором держится мощь и процветание величайшей империи мира.

Только здесь Чан Бойши не чувствовал того напряжения, которое преследовало его повсеместно. Враги или тайные недоброжелатели чудились повсюду, даже среди тех, кто был только ему обязан своим положением. Впрочем, нелепо было бы вообще добиваться от ближайшего окружения любви и бескорыстной преданности. Одиночество – участь всех, кто поднялся слишком высоко, кто несёт на своих плечах тяжкое бремя власти и ответственности. Только страх может держать в узде свору придворных лизоблюдов, а значит, хотя бы раз в месяц необходимо отправлять на казнь кого-нибудь из крупных сановников.

Дай-ван Чао Ши Субеде был одним из них. Но кто мог знать, что эта казнь приведёт к столь тревожным последствиям, доставит столько волнений и даже вызовет затаённое неудовольствие юного императора. Кто мог предположить, что Чан Сяо в его-то десять лет может думать и чувствовать нечто отличное от того, что ему внушают учителя и сиделки? Вот уже неделю император ни разу не призвал ближайшего советника в свои покои. И ещё этот беглый Дракон! А вдруг ученикам дай-вана вздумается мстить своего чанга?! А вдруг им что-то удастся прежде, чем хуанвэйбины настигнут беглецов и расправятся с ними? Лучше бы эти беглецы исчезли навсегда, и тогда можно найти массу виновных в том, что опасные враги государства скрылись, избежав заслуженной кары. Но это было бы слишком хорошо. Так хорошо, что и надеяться не стоит. Нет! Это тоже было бы не лучшее решение. Кто знает, когда они вдруг решат проявиться – через неделю или через двадцать лет? И всё это время жить в страхе? Сегодня же стоит вызвать с докладом нового командующего корпусом хуанвэйбинов. Если ничего обнадёживающего не сообщит – снять и поставить на его место ещё кого-нибудь. Из молодых! Чтоб землю рыл…

Чан Бойши уже потянулся к трубке коммуникатора, чтобы дать необходимые распоряжения, но сигнал вызова опередил его. Кто это может быть? Если из канцелярии Государя, то звонит жёлтый аппарат с золотыми кнопками, а этот писк раздаётся из синего – того, что для связи в пределах резиденции. В этот час обычного вечернего уединения его могли побеспокоить только в одном случае: какая-то важная шишка, возомнившая о себе слишком много, очень хочет немедленно, невзирая ни на что, видеть хозяина, а у охраны не хватает смелости положить гостя мордой в пол и заставить уважать заведённые здесь порядки. Однако с тех пор, как Чан Бойши принял пост сяйго – по сути, второго лица в государстве – подобным образом не смел вести себя никто. Нет, такие наглецы находились, когда он был ещё фуфучаном императрицы, но за последние два года все они лишились своих должностей, а некоторые и жизнь потеряли.

– Что стряслось?! – спросил он, прижав к уху синюю трубку.

– Всемилостивейшее просим извинить, что посмели…

– Короче!

– Прибыл почтенный Мо Джучи, чанг Школы Верного Пути. Желает вас видеть и говорит, что промедление смерти подобно.

– Чьей смерти?

– Говорит, что вашей.

Так! А вот это, возможно – большая удача. Пока беглый Дракон, что вскормил покойный Чао Ши, на свободе, Мо Джучи и сам не может чувствовать себя в полной безопасности. А значит, можно выслушать его предложения. Но сначала всё-таки стоит поставить его на место, чтобы не воображал о себе слишком много.

– Пусть пройдёт в зал приёмов, – распорядился сяйго, положил трубку и, выждав несколько секунд, поднял своё грузное тело и двинулся к лифту.

Этого визита он ждал и боялся. С одной стороны, только Мо Джучи и никто другой мог решить проблему с беглым Драконом. Там, где обычные средства оказались бессильны, оставалось одно: прибегнуть к мощи другого Дракона. С другой стороны, не давали покоя последние слова, сказанные Чао Ши перед смертью. Действительно, как человеку, который вдруг стал обладателем ни с чем не сравнимой силы, справиться со своими страстями, если душа его отравлена жаждой величия. А уж величия-то почтенный чанг Школы Верного Пути точно алчет. А кто не хочет возвыситься над другими?! Этого хотят даже те, кто проповедует смирение и скромность, прикрывает философскими речами собственную слабость, собственную неспособность добиваться успеха.

Клеть лифта двигалась вниз медленно. Страх и нетерпение, соперничая друг с другом, нарастали куда стремительней, и когда створки распахнулись, открывая путь в зал приёмов, первый советник императора едва сдержался, чтобы со всех ног броситься навстречу нежданному гостю. Но нет! Не пристало сяйго выказывать нетерпение. Неспешный шаг, отрешённый взгляд – как будто мысли витают где-то далеко от темы разговора, долгие паузы перед ответами на реплики собеседника и ленивое высокомерие – всё, чего может быть достоин тот, кто явился на аудиенцию ко второму лицу империи да ещё и без приглашения.

Мо Джучи, опираясь на посох, неподвижно стоял посреди зала, длинный, худой, в чёрном дорожном плаще с головной накидкой, скрывающей в тени верхнюю часть лица. Он терпеливо ждал, пока хозяин резиденции не усядется на кресло, обитое алым бархатом, стоящее на возвышении, таком, чтобы даже самый высокорослый посетитель должен был смотреть снизу вверх, если хотел встретиться взглядами с первым советником Солнца Поднебесной.

Но едва Чан Бойши уселся в кресло, посетитель вопреки всем требованиям этикета зашагал вверх по лестнице из отполированных самшитовых дощечек.

– Стой на месте! – в смятении крикнул сановник, который хоть и предвидел, что гость может выкинуть какую-нибудь штучку, но такой наглости явно не ожидал.

Из-за резных колонн показались четверо лучников и двое охранников, вооруженных ручными пулемётами, и направили оружие в сторону наглеца, но сяйго подал им знак, и они бесшумно скрылись. Наивно было бы надеяться, что охрана сможет остановить одного из самых умелых воинов империи. К тому же ни пуля, ни стрела не убивают мгновенно.

– Смиренный слуга приветствует тебя, почтеннейший сяйго, – произнёс Чао Ши, остановившись в двух ступеньках от площадки, где стояло кресло, – так, чтобы их глаза оказались вровень, и никто не мог смотреть на собеседника свысока.

– И тебе привет, почтенный чанг, – отозвался Чан Бойши, накрепко вцепившись пальцами в подлокотники кресла, чтобы не выдать предательской дрожи в руках. – С чем пожаловал?

– Думаю, ты догадываешься.

– Скажи, и я буду знать. В догадках мало проку.

– Я хочу помочь.

– Ты думаешь, мне нужна помощь?

– Я знаю, что нужна.

Действительно, отпираться было глупо, и то, что Мо Джучи явился сам, было хорошим знаком – значит, он и сам понимает, что выкормыши покойного дай-вана опасны и для него самого. И с каждым днём… Да что там днём! С каждым часом эта угроза становится всё более неотвратимой.

– А разве не тебе нужна помощь? – ехидно поинтересовался сяйго. – Разве у тебя есть священный металл донгли?

– Нет. Но я знаю, у кого он есть.

– И у кого же?

– Почтенный сяйго, неужели ты думаешь, что мне больше не к кому обратиться?

– Почему же ты пришёл ко мне?

– Потому что тебе не надо платить.

– Разве я когда-либо давал основания подозревать себя в излишней щедрости.

– Я подозреваю тебя лишь в здравомыслии.

– Да?!

– Ты думаешь, семеро беглецов не знают, по чьей воле был умерщвлён их учитель? А теперь угадай, кто первым сдохнет в муках, когда Дракон, вскормленный Чао Ши, войдёт в полную силу и явится сюда творить то, что считает справедливостью.

– Но откуда мне знать, что ты задумал на самом деле!

– А тебе и незачем этого знать, почтенный сяйго. Тебе достаточно представить судьбу, что ждёт тебя, если никто не позаботится о твоей защите.

Мо Джучи был прав. Выхода не было. Казнь Чао Ши была ошибкой. Но кто мог знать, что его Дракон уже готов стать на крыло?..

– Хорошо, если я прикажу выдать тебе священный металл, ты уверен, что справишься? – Сяйго поднялся, чтобы смотреть на собеседника свысока. – А вдруг Дракон Чао Ши окажется сильнее твоего?

– Не смеши меня, почтенный Чан Бойши. У меня опытные храбрые воины, прошедшие вместе не одну битву, действующие как единое целое. И я сам поведу их в бой. А Чао Ши набрал неучей и дилетантов, которые путаются даже в собственных мыслях и желаниях. Он забрал худшего из моих цзяо, от которого я отказался, и сделал его головой Дракона. А прочие – просто жалкие неудачники.

– Ты знаешь, где их искать?

– Когда я получу металл богов, мой Дракон обретёт дар всевиденья. – Мо Джучи усмехнулся. – Только и этого не требуется, чтобы понять, где они могут быть. Есть лишь два варианта: либо у заброшенных копей пустыни Го-Макан, либо возле монастыря Тао-Линь. Им тоже нужен металл богов, и нет у них покровителя, способного дать им его. И денег у них нет, чтобы купить его. Но коварный Чао Ши наверняка как-то утаил его малую толику и успел передать его своим выкормышам. Иначе хуанвэйбины давно настигли бы беглецов. Но этого им мало. Им надо ещё. Так что, не мешкай.

– Не спеши… А откуда мне знать, что ты не обратишь мощь своего Дракона против меня?!

– Всё-таки лживые речи Чао Ши отравили твою душу, посеяв ней зёрна сомнений.

– Оставь этот тон для своих цзяо! Да и откуда тебе знать, что у меня есть то, что тебе нужно?

– Не надо лгать, почтенный Чан Бойши. Даже маленькая ложь порождает большое недоверие.

– Я только спросил. Ну, хорошо, я распоряжусь. Завтра…

– Сейчас!

– К чему такая спешка?

– Ты сам знаешь. Я знаю, все они хранятся здесь – Воля, Ясность, Верность, Бесстрашие, Ярость, Мудрость, Стойкость. Все семь амулетов великого Маодуна, что помогли ему основать нашу империю. Я уже был в Имперском Историческом музее, и главный хранитель мне после недолгих пререкательств сообщил, кто забрал эти чудные вещички два года назад.

– Не слишком ли многого ты хочешь?

– Нам нужна победа, быстрая и уверенная. Не забывай, почтенный Чан Бойши, у нас есть ещё и внешние враги, которые сильны и беспощадны. Не забывай, что мятежники провинции Шао-Лю вот-вот могут перейти в наступление. Не забывай о коварных монахах Тао-Линя, которые в любой момент могут открыто принять сторону врага, стоит нам лишь на мгновение проявить слабость.

12 января, 10 ч. 15 мин. В трёхстах пятидесяти верстах к северо-востоку от Гремихи

Несколько дней майор Сохатый провёл в трактире «Таёжная трапеза» в посёлке Варенец, что располагался в самом центре Восточной Тайги. На самом деле он сразу хотел воспользоваться Путеводным Диском, чтобы оказаться там, где оставил Айну, но почему-то перенёсся дальше на несколько тысяч вёрст. Вероятно, подсознание подсказало ему то, чего он хотел в первую очередь – оказаться там, где тепло и уютно, где подадут хороший ужин за скромную плату, где можно уединиться и спокойно поразмыслить о том, что произошло и что делать дальше. Посмотрев в трактире на настенный календарь, он даже не удивился тому, что из жизни выпало несколько дней. Он ещё не раз мучительно пытался вспомнить, что произошло между встречей со стариком-грибником и тем мгновением, когда он пришёл в сознание посреди заснеженных сопок, но в памяти мелькали лишь какие-то размытые тени и невнятные звуки. В конце концов, он решил, что «отпуск», который он позволил себе, слишком затянулся, и вновь взялся за Путеводный Диск, соображая, куда лучше направиться – в штаб Спецкорпуса или туда, где уже не первую неделю в одиночестве находилась Айна. Теперь ему казалось, что Диск решил всё за него.

Когда майор, обойдя дом, осторожно выглянул из-за угла, Айна сидела на крыльце.

– Сохатый-аяс! – Девочка поднялась и шагнула ему навстречу.

– Ты что вытворяешь?! – сурово спросил Матвей, положив ей руки на плечи.

– Я… Я не слышала, как ты приехал, Сохатый-аяс.

– Я не приехал. Я прилетел. – Он достал из кармана Путеводный Диск.

– Ой! – она коснулась артефакта и тут же отдёрнула пальцы, как будто её ударило электрическим током. – Это очень сильное тати. Очень старое и сильное. Откуда?

– Разве это важно?

– Не знаю. Нет, наверное… Они скоро придут.

– Кто?

– Те, кого я здесь жду.

– Откуда знаешь?

– Разве это важно? – передразнила его Айна. – Пойдём в дом. Ты, наверное, замёрз, Сохатый-аяс. Печь уже протопилась, но прихвати в сенях несколько поленьев.

Пламя в печи ещё полыхало, поэтому майор свалил дрова у бревенчатой стены.

– Долго их ещё ждать? – поинтересовался Матвей.

– Нет, недолго, – ответила Айна, поставив чайник на печную плиту, – но их всего пятеро. Ты говорил, что будет шесть.

– Откуда ты знаешь, сколько их будет?

– Хой-Маллай сказал.

– Да?! Приходил?

Айна посмотрела на майора с некоторой обидой, уловив иронию в его голосе. Она достала с полки холщовый мешочек, насыпала из него сухарей в алюминиевую миску, стоявшую на столе, покрытом зелёной льняной скатертью, села рядом на табурет и вдруг заговорили, неотрывно глядя в глаза собеседнику:

– Путь из мира духов в мир живых куда короче, чем кажется. Когда миры соприкасаются, непросто понять, где ты – здесь или уже там. – Она вдруг тряхнула головой, как будто очнулась от внезапного забытья.

Снаружи донёсся какой-то шум…

– Они? – спросил Матвей, посмотрев на Айну, и та едва заметно кивнула.

– Пойду встречу, – тихо сказала Айна, набрасывая на плечи ватник.

– Я сам, – попытался возразить майор, но она уже захлопнула за собой входную дверь.

Значит, мир духов… Значит, границы нет, если её не замечать… Хой-Маллай сказал… Он посмотрел на висящую в углу запылённую икону – образ Саввы-морехода – и вскользь подумал о том, как этот Святой мог бы ужиться с маленьким богом Хой-Маллаем.

Стоп! Незачем тиранить разум бесполезными мыслями. Если так сложилось, что он оказался здесь и именно сейчас, значит, в этом есть некое предначертание, некий смысл, осознать который ещё не пришло время. А может, стоит переместиться прямо сейчас в штаб-квартиру Спецкорпуса? Раз уж диск может забросить куда угодно… Может, явиться пред светлы очи полковника Кедрач, доложить всё как есть, а потом, как положено, ждать дальнейших распоряжений?

И вдруг оказалось, что над табуретом, где только что сидела Айна, заклубилось серое облако, а когда оно рассеялось, оказалось, что на нём расположилась та жуткая девица, что несколько дней назад едва не завлекла его в Пекло. Из одежды на ней были только полковничьи погоны, неизвестно каким образом держащиеся на обнажённых плечах.

– Почему сидим в присутствии старшего по званию? – томно спросила она и тут же расхохоталась, кокетливо глядя на него исподлобья. – Ты что, окаменел?

Он ощутил немыслимое сочетание ужаса и восторга, чувство, которое показалось ему знакомым, как впрочем, и сама гостья. Где-то они встречались. Вспомнить бы… Она была прекрасна. Она была настолько хороша, что хотелось следовать за ней куда угодно, преодолевая любые преграды – сквозь пламя, грязь, мрак, ужас. И одновременно нарастало желание раздавить эту тварь уже за то, что от неё исходило странное влечение, которому было почти невозможно противиться.

– Ты, конечно, пока не знаешь, кто я такая, – прошептала она нежно и трепетно, – но это неважно. Важно то, что никто, кроме меня, не сможет и не захочет помочь тебе завершить начатое, довести дело до конца, достичь цели и получить то, чего ты хочешь на самом деле. И главное, для этого и делать ничего не придётся. Только скажи «да» или просто кивни. И больше никаких должностных инструкций, никакой субординации и необходимости выполнять дурацкие приказы. Только свободная воля свободного человека.

Лишь теперь Матвей обнаружил, что они находятся уже не в тесной лачуге, осаждаемой ледяным ветром, а в каком-то полутёмном зале, за столиком, освещённым четырьмя свечами в затейливом канделябре, покрытом чёрной атласной скатертью, на которой стояло два обеденных прибора из красного фарфора. Откуда-то доносилась тихая, ненавязчивая, вполне приятная музыка, и от неё почему-то становилось легко и спокойно на душе. На Скилле уже было красное платье с глубоким вырезом, открывающем большую часть груди, она бросила на него томный взгляд и щёлкнула пальцами. Из полумрака мгновенно возник стройный широкоплечий официант во фраке и замер в полупоклоне, явно желая принять заказ.

– Принеси-ка рукколу с черными тигровыми креветками под легкой заправкой из лимонного сорго, с чипсами лука порей и слайсами сыра пармезан, а ещё стейк из джапского бычка вагьюс под грейпфрутовым соусом на раскаленном камне и бутылочку «Шато Лафите» 1610 года.

– Прекрасный выбор, – одобрил официант. – А вам, сударь? – обратился он к Матвею.

– Кусок жареной свинины, сто пятьдесят водки, солёный огурец и хлеба побольше, – потребовал майор, который вдруг ощутил острый приступ голода.

– Не стоило так скромничать, да ещё и демонстрировать дурной вкус, – заявила Скилла, едва официант растворился в полумраке. – Если есть возможность познать новые ощущения, глупо этим не воспользоваться, – добавила она, старательно сохраняя на лице обворожительную улыбку. – Ты когда-нибудь пробовал, например нигири-суши в золотой фольге за две тысячи эверийских фунтов порция?

– Суши? А как же… – Матвей решил, что пора поддержать разговор. – Я два года в Соборной Гавани служил.

Она вдруг расхохоталась, не дав ему закончить фразу, и в этот момент внезапно возникший официант поставил на стол запылённую пузатую бутылку тёмного стекла, хрустальный графинчик с водкой и блюдце с тончайше порезанным огурцом. Он в присутствии клиентки откупорил вино, плеснул его на дно бокала и степенно удалился.

– Ты хоть знаешь, что это за вино? – Она подняла бокал, расплескала густую тёмную влагу по его стенкам и вдохнула аромат драгоценного напитка. – В 1610 году от основания Ромы войска цезаря Крепса вторглись в Галлию и взяли замок Лафите. Первым делом легионеры добрались до винных погребов. За сутки они выпили все запасы молодого вина, но одна из стальных дверей оказалась настолько прочной, что они не смогли её выломать. А потом то, что осталось от винных погребов, было погребено руинами. Так что этому вину почти полторы тысячи лет. Оно просто каким-то чудом не превратилось в уксус, и сейчас каждая бутылка стоит целое состояние.

– И что с того? – язвительно поинтересовался Матвей, выливая содержимое графинчика в винный бокал. – Тому, кто с жиру бесится, это, может, и интересно. – Он залпом выпил водку и попытался подцепить на вилку огурец, но тот распался на дольки, и до рта удалось донести лишь одну из них, а остальные рассыпались по скатерти. – И огурец ни к чему было резать. Это что – забегаловка для беззубых?

– Ты забавный парень. – Скилла улыбнулась, и Матвей вдруг почувствовал, что кончики пальцев её ноги скользят под столом по его бедру.

– Остынь, красотка! Пей вино, кушай свою руколлу, если дождёшься, а меня не трогай. – Он хотел отодвинуться, но почему-то не смог пошевелиться. – С чего ты взяла, что ты мне нравишься?

– Я нравлюсь всем. – Скилла налила себе вина на треть бокала. – Только не все могут себе в этом признаться. А тебе, дорогой, я предлагаю сказочно выгодную сделку. Я даже не требую твою душу за все сокровища мира! Я просто хочу, чтобы ты открыл самому себе свою истинную сущность, пошёл навстречу своим желаниям и отказался от рабской покорности, от пресловутого чувства долга. Ты никому и ничего не должен.

– Тварь! – Он только сейчас поверил, что всё происходящее реально, и осознал, что у него не так уж много душевных сил, чтобы сопротивляться.

Пощёчина обожгла его левую щёку, а губы его собеседницы плотно сжались. Но уже через мгновение на её лице была всё та же белозубая улыбка, а глаза искрились теплотой и сочувствием. И тут он почувствовал ещё один удар, хотя руки Скиллы уже обнимали бокал с полуторатысячелетним вином. А потом шлепки по лицу посыпались один за другим, а такое милое и притягательное лицо Скиллы исказила гримаса недоумения. Вскоре оно вообще начало рассыпаться на бесформенные фрагменты, и только губы, которые держались до последнего, прошептали: «Мы ещё встретимся. Скоро…»

Какая-то девица в арестантской робе отвесила ему очередную оплеуху, и Матвей обнаружил, что лежит на полу, и его обступили оборванные, осунувшиеся, уставшие люди, явно недовольные тем, что им приходится приводить кого-то в чувство.

– Лейла, хватит уже! – крикнула тощая бледная девочка в ватнике, закутанная шалью по самые глаза, и ладонь, занесённая для очередного удара, замерла в воздухе. – Очнулся он, не видишь что ли?!

Лейла-Лейла… Да, полномочный спецагент третьего ранга Лейла Кунь, заключённая № 103… Майор видел её лишь на фотографии в личном деле, поэтому узнал не сразу. Лицо осунулось, а во взгляде появилась больше жёсткости. Неудивительно. Едва ли лагерная жизнь делает людей мягче и добрее.

– Картошка сварилась, консервы открыты, – сообщила Айна, хлопотавшая у стола. – Давайте кушать. Вставай Сохатый-аяс, я уже рассказала им, кто ты.

– Зачем?

Действительно, недавним заключённым едва ли стоило знать, что к ним в компанию угодил один из виновников всех свалившихся на них бед и лишений.

– Надо всем правду знать, – отозвалась Айна, высыпая в алюминиевую миску сухарики из холщового мешка. – Будут тайны между нами – дело не получится.

12 января, 10 ч. 40 мин. Бонди-Хом, Капитолий, Конфедерация Эвери

Президент Конфедерации Эвери Индо Кучер обвёл тяжёлым взглядом членов Совета национальной безопасности и остановил его на Грессе Вико. Директор Департамента безопасности только что вернулся из бандустана Куш, где проводил инспекцию тамошнего филиала Центра коррекции личности. Перед заседанием старый друг по школе рейнджеров успел шепнуть, что у него есть интересная, но конфиденциальная информация и он будет готов к докладу сразу же после заседания.

А чего, собственно, тянуть? Здесь все свои, и нечего разводить лишнюю секретность. Пусть докладывает при всех. В конце концов, здесь собрались люди, достойные того, чтобы им доверяли. Чего стоит один только адмирал Толл Форест, бывший командующий военно-морскими силами Конфедерации! Только вчера от него передали аналитическую записку о необходимости открытия базы военного флота на острове Фуджи. Удобное место. От побережья Шри-Лагаша – всего в сотня миль, а от хуннского порта Хайн – полтораста. Конечно, обе державы начнут скандалить, но лет через двадцать свыкнутся с неизбежным и проникнутся к Конфедерации ещё большим уважением. А это стоит тех несчастных двадцати двух миллиардов фунтов, которые потребуются на этот проект в ближайшие три года. Какова доля отставного адмирала, точно знает сидящий рядом с ним Боб Стивен, председатель совета директоров концерна «Локки». Но для сомнений в их патриотизме нет ни малейших оснований. Чужих здесь нет, так что, дружище Гресс слишком уж осторожничает.

– Гресс, дружище, – обратился он к своему старому товарищу, – для разминки доложи-ка нам о результатах твоей инспекции в Малинди.

Вико напрягся, по его скулам пробежали желваки, плотно сжатые губы слегка побледнели, и глянул он на главу государства так, что тот мгновенно пожалел о спонтанном изменении повестки дня. Но было поздно…

Начальник Департамента безопасности, раскрыл лежащую перед ним папку обтянутую телячьей кожей, растерянно заглянул в записи и сделал краткое заявление:

– На текущий момент каких-либо существенных результатов группе доктора Айгена добиться не удалось. Думаю, эту программу пора сворачивать.

– Да! Согласен! – горячо поддержал его отставной адмирал. – Вильям мне, кстати, позавчера звонил. Говорит, житья от этих мозгоправов нет. Треть территории и четверть помещений оттяпали.

– Какой Вильям? – не понял Президент.

– Вильям Честер, – бодро доложил адмирал, – командующий базой. Когда я был командующим шестым флота, он у меня корветом командовал.

– Предлагаю перенести этот вопрос на следующее заседание, – поспешил заявить Вико, пока морской волк не ударился в воспоминания. – Ещё не все экспертные заключения готовы, да и не горит это дело.

Друг Индо посмотрел Гресса с некоторым недоумением, но у него хватило сообразительности не развивать эту тему, а перейти сразу к первому плановому вопросу – увеличению расходов на систему слежения за подводными крейсерами противника, которые в последнее время активизировались у восточного побережья Конфедерации и в арктических водах. Затем вскользь коснулись ситуации в Сиаре, но без излишних дискуссий пришли к выводу, что момент для серьёзного вмешательства ещё не настал и в отношении режима Гальмаро выгоднее занимать сдержанную позицию, отдавая предпочтение экономическим средствам давления. Затем отвергли предложение увеличить финансовую помощь повстанцам хуннской провинции Шао-Лю, согласившись с мнением Гресса Вико, который заметил, что относительная стабильность в Хунну выгодна Конфедерации, поскольку империя служит стратегическим противовесом Соборной Гардарике. Наконец единогласно решили поддержать предложение Департамента труда и занятости: вдвое повысить базовую ставку пособия по безработице, но в полтора раза сократить срок его выплаты, справедливо рассудив, что тот, кто за год не удосужился найти работу, тот и за полтора не почешется.

Когда господа члены Совета потянулись к выходу, Гресс Вико пропустил всех вперёд, захлопнул дверь за спиной последнего из них, резко повернулся в сторону Президента, который, развалившись, сидел в кресле за своим столом, явно рассчитывая на то, что дела на сегодня уже закончены.

– Ты что творишь, придурок?! – он быстрыми решительными шагами приблизился вплотную к президентскому столу, резким движением схватил главу государства за галстук и рванул его на себя, заставив того подняться. – Я же сказал, результаты инспекции в Малинди обсудим после заседания. Ты не слышал?!

– Отпусти, психопат хренов… – сдавленно выговорил друг Индо. – Ты что, решил страну обезглавить?!

– Страна и не заметит, что тебя нет на месте, – парировал Вико, но галстук выпустил, позволив Президенту снова упасть в кресло. – Теперь я буду вынужден полностью засекретить информацию – даже от тех членов Совета, чья поддержка нам могла бы пригодиться.

– Да брось ты, дружище! Моей поддержки тебе недостаточно? – Индо ослабил узел на галстуке и достал из ящика стола, служившего холодильником, бутылку минералки. – Будешь? – Он поставил бутылку на стол, а себе достал ещё одну.

– Готов слушать? – поинтересовался Вико.

– Всегда готов, – отозвался Кучер, делая большой жадный глоток.

– Так вот, господин Президент… Результаты эксперимента превзошли все ожидания. Мы можем нанести сокрушительный удар по любой точке планеты, и нам за это ничего не будет.

– Да? – Индо бросил пустую бутылку в корзину для мусора. – А нам это надо? Ты же сам говорил, что любое оружие массового поражения существует не затем, чтобы его применять, а затем, чтобы потенциальный противник о нём знал. Разве не так?

– Так, дружище, так… Но сейчас уникальный случай. Ни Хунну, ни Гардарика, ни тем более Ромейский Союз ничего подобного не имеют. Пока не имеют. По нашим агентурным данным, они пока только приближаются к цели, поскольку пошли сложным и длинным путём, который неизвестно ещё куда заведёт. А у нас уже есть конкретное оружие. Эффективное, мощное, от которого нет защиты. Правда, один недостаток всё-таки есть…

– Какой же?

– Оно одноразовое.

– Это почему же?

– Да потому что я не уверен, сможем ли мы сохранить над ним полный контроль после первого же боевого применения. Поэтому удар должен быть внезапным, разрушительным, но таким, чтобы на нас никто и подумать не смог.

– Так-так… Погоди-погоди… – Президент схватился за голову. – А что потом с этими-то делать?

– С кем? С «Великолепной семёркой»?

– С ней.

– Есть разные способы: капсула с ядом, растворяющаяся за определённое время, микровзрывное устройство в стенке миокарда или просто нейролингвистическое программирование на остановку сердца. Думаю, детали тебя вообще не должны интересовать. Это наша забота.

– А это действительно необходимо?

– Не знаю, господин Президент. Но лучше не рисковать.

– И что же ты решил сровнять с землёй? – Индо Кучер уже оправился от неожиданной атаки со стороны старого друга.

– Стереть? Ничего.

– Тогда я не понимаю, зачем трачу время на этот разговор!

– Есть два варианта, – не замечая раздражения собеседника, продолжил Вико. – Первый: разнести мобилизационный арсенал Гардарики в Восточной тайге. Второй: уничтожение складов стратегического резерва императорской армии Хунну близ города Фэй. В обоих случаях человеческие жертвы минимальны, зато резкое падение оборонного потенциала станет большим соблазном для соседней державы. Подозреваемых тоже далеко искать не придётся. И членам нашего СНБ тоже лишнего знать не стоит, поскольку операция обойдётся в сущие гроши и Департаменту не потребуется даже дополнительного финансирования. Приказ подписывать будешь?

– Документ готов?

– Да.

– Стоп-стоп-стоп! Я должен знать все детали. И все возможные последствия. Подготовь-ка мне подробную информационно-аналитическую записку.

– Ты её всё равно сам читать не будешь. И я не хочу, чтобы об этом пронюхали твои референты. Знать об этой операции должны только двое – я и ты.

– А подпись моя тогда зачем?

– Я не хочу заниматься произволом и самоуправством, – решительно заявил Вико, положив на стол папку с документом и протягивая главе государства ручку с золотым пером.

Свидетельство тринадцатое

Отзыв научного руководителя о докторской диссертации Гордея Сапы, старшего научного сотрудника сектора ИАЯПФ Исследовательского Центра Спецкорпуса Тайной канцелярии Посольского приказа, на тему «Сравнительный социально-психологический анализ религиозно-мистического и научного метода познания в контексте объективной реальности», предоставленную на соискание учёной степени доктора общественных наук.

Диссертация Гордея Сапы посвящена одной из самых важных задач, стоящих в современных условиях перед обществом: в ней рассматриваются пути примирения научного взгляда на основы мироздания и религиозно-мистических представлений о бытии, которые служат нашему обществу моральным стержнем и нравственным ориентиром, а также основой законности и порядка.

Очевидно, что святость традиций, заложенных нашими далёкими предками, не должна вступать в противоречие с объективными процессами, связанными с техническим, научным и социальным прогрессом, от которого зависит конкурентоспособность нашей державы на мировой арене, её безопасность и престиж.

В качестве базовой теории соискатель взял постулат из послания Святого Мартына жителям Ахайи: «Всяк сущий беса видал, но не всяк узнал его, и виной тому неверие и леность ума».

Разумеется, определённый мистический опыт есть у каждого человека, но далеко не все способны отличить естественный ход событий от явлений, которые имеют признаки потусторонних воздействий. Людям с научным складом ума свойственно стремление найти исчерпывающие естественнонаучные объяснения мистическим явлениям. Нередко это бывает возможно, поскольку некоторые наиболее типичные феномены в принципе поддаются объяснению при помощи ряда научно обоснованных моделей и концепций. Автор исследования сделал серьёзную попытку проанализировать психофизиологические и психологические механизмы, а также некоторые личностные предпосылки восприятия человеческим сознанием некоторых типичных мистических феноменов. Результаты исследований Гордея Сапы неоспоримо показали, насколько далеко от истины расхожее представление о том, что мистические феномены – всего лишь субъективное отражение сознанием процессов самоорганизации, направленных на преодоление потери душевного и мировоззренческого равновесия. Да, большинство подобного рода феноменов известны как явления исключительно личностного уровня, и значительная их часть, безусловно, иллюзорна.

Но очевидно и другое: далеко не всегда видения субъекта умозрительны и являются лишь плодом нездорового или слишком богатого воображения. Более того, нередко они вписываются в целостную картину мира, подтверждённую различными, независимыми друг от друга источниками – уже с готовыми символами и толкованиями.

Исследованию подверглось более трёхсот человек, среди которых были как пациенты психиатрических лечебных учреждений, так и люди, чьё психическое здоровье не подвергалось сомнению, в том числе, должностные лица, занимающие ответственные посты в различных властных и силовых структурах Соборного Отечества. Как оказалось, потусторонние существа, с которыми приходится сталкиваться людям в снах и прочих видениях имеют имена, а места, где это происходит, имеют свои «географические» названия. Более того, зафиксированы многочисленные случаи, когда совершенно не связанные между собой субъекты исследования называли одни и те же имена потусторонних существ и давали одни и те же сведения о «географии» потустороннего мира. Причём вопрос о том, могли ли они получить подобную информацию естественным путём – например, в результате чтения какой-либо эзотерической литературы – рассматривался в каждом отдельном случае.

Конечно, можно предположить, что основы человеческого мировоззрения даны изначально, как наследственный признак, что человек на интуитивном уровне воспроизводит память предков благодаря неким врожденным матрицам сознания. Однако высокая репрезентативность данного исследования позволяет с большой степенью вероятности утверждать, что мистический опыт нередко отражает точную информацию о наблюдаемых явлениях в их динамике, особенно – в моменты перехода к состоянию «расширенного сознания».

Диссертация Гордея Сапы получила положительную экспертную оценку Богословской комиссии при Малом Соборе, где отмечено, что никаких очевидных противоречий между выводами, сделанными автором, и положениями Нерукотворного Писания в работе не обнаружено. Однако из соображений общественной безопасности и учитывая возможные перспективы практического применения ряда изложенных в данной работе методик силовыми ведомствами и специальными учреждениями, предлагаю разделам 3, 4, 6, 8, 9 и 11 присвоить гриф «для служебного пользования», а разделам 7, 10, 12 и 13 – «секретно» или «совершенно секретно».

В заключение стоит подчеркнуть, что представленная к защите работа Гордея Сапы отличается новизной, практической значимостью, комплексностью анализа и логической стройностью. Положения, вносимые на защиту, являются развёрнутым доказательством лежащей в основе диссертации научной гипотезы. Диссертационное исследование Гордея Сапы представляет собой завершённый научный труд, отвечающий необходимым требованиям, предъявляемым Высшей аттестационной комиссией Академии Наук Соборной Гардарики к докторским диссертациям. Автору работы Гордею Сапе может быть присуждена учёная степень доктора общественных наук по специальности «социальная психология».

Директор сектора ИАЯПФ Исследовательского Центра Спецкорпуса Тайной канцелярии Посольского приказа доктор общественных, психологических и богословских наук Никола Плавун


Глава 4

Человек подобен дереву. Чем настойчивее он тянется ветвями вверх – к свету, тем глубже в глубину и мрак уходят корни.

Фридрих Ёлер, «Приговор богам», Тройнхайм, 2777 год от основания Ромы

16 января, 12 ч. 45 мин. База ВМФ Конфедерации Эвери близ посёлка Малинди, бандустан Куш

Тика повалился в густую траву, и каска свалилась с его головы, но уже не было сил, чтобы подобрать её, подняться и стать в строй, где его уже поджидали шестеро товарищей по несчастью. Впрочем, несчастными они вовсе не выглядели. Они даже почти не вспотели, несмотря на жару, бронежилеты, тяжёлые штурмовые двенадцатимиллиметровые винтовки и обмундирование из плотной пятнистой ткани, что не по зубам москитам и прочим летающим кровососущим тварям. Бойцам-то что… Им не привыкать. Вон как подполковник Зекк скалится, поглядывая сверху вниз на единственного обессилевшего члена команды. Всё ему нипочём. Ему и этого мало. Давеча приезжал шеф с инспекцией, так подполковник никаких претензий ему не высказал кроме одной: не нравится нему, видите ли, что боевое подразделение находится в подчинении у гражданского лица. Знал бы он, что тут на самом деле происходит! Угораздило же занести же в такую компанию. А ведь говорили, что это высочайшая честь, служить в таком подразделении! Год за три… Мало! Если бы за десять – куда ни шло… И пенсия – почти как у сенатора. Как будто в сенаторы лезут те, кому нужна пенсия…

А ведь ещё три месяца назад казалось, что жизнь наконец-то улыбнулась ему во всю ширь, давая шанс провести оставшиеся годы в полном довольстве, ни в чём себе не отказывая. И, главное, чтоб ни одна тварь не смогла больше указывать: Така, пойди туда-то, Тика, сделай то-то. Ради такой перспективы можно вытерпеть всё что угодно. Так что надо успеть-таки подняться, прежде чем с противоположной стороны полигона подъедет доктор Айген на своём роскошном «Бой-Крузере» с целой бандой медсестричек на борту. И девицы – как на подбор. При наборе команды доктор, похоже, сначала измерял талию и бёдра, а уж потом только проверял, знают ли те, с какого боку в шприц игла вставляется. Девицы в белых бикини (а в чём ещё по такой жаре ходить) быстренько замерят пульс, кровяное давление, а потом, глядишь, доктор прикажет до жилого модуля своим ходом добираться, а это три мили, не меньше. Такое уже было, когда местный адмирал отказался автобус выделить. Видите ли, морские пехотинцы в кино отправились. В местном клубе премьера, видите ли. «Хрен с перцем» с Лизой Денди в главной роли.

Тика всё-таки дотянулся до каски, с трудом поднялся, опираясь на приклад винтовки, и, прихрамывая на обе ноги, доковылял до шеренги бойцов, заняв как самый низкорослый законное крайнее место на левом фланге.

Вообще непонятно, на кой хрен при тех задачах, что стоят перед подразделением, такая свирепая физическая подготовка, если всю эту полосу препятствий ничего не стоит снести одной только силой мысли, да так выровнять и утрамбовать, что строевой плац позавидует.

Стоп! Следует соблюдать крайнюю осторожность не только в словах, но и в мыслях. Кто этих докторов знает – может, они и мысли уже читают. А за такие мысли точно пристрелят без суда и следствия. На территории недоразвитых стран это просто делается. Был человек – и нет человека. Худшее преступление – слишком много знать. Джунгли здесь дремучие и бескрайние, искать в них кого-либо бессмысленно. Может быть, не стоило хитрить, когда вся команда проходила нейрокодирование. Всего-то и делов-то было – воткнул в уши беруши. Никто и не заметил. А ведь случайно с собой оказались. Купил в вестибюле отеля у портье в ночь перед вылетом, потому что рёв турбин взлетающих лайнеров не давал уснуть. Портье точно знал, какой товар здесь должен быть самым ходовым, и толкнул эти затычки для ушей аж за три фунта. Но, к его чести, стоит заметить: дерьмо не подсунул. Компактные, незаметные и полную тишину обеспечивают, хоть в ухо ори. Везёт, как всегда. И теперь, когда эти бравые бойцы превращаются в кукол-зомби, один только Тика ван Дебби всё слышит, всё видит и всё осознаёт. Только остекленевший взгляд изображать непросто – это требует особого мастерства, терпения и таланта. Кто другой точно спалился бы. Только не Тика. Теперь надо только придумать, как воспользоваться ситуацией к полному своему удовольствию. И тут не только пенсией пахнет, тут можно далеко пойти…А всех остальных послать ещё дальше!

– Нате