Диана Ибрагимова - Дети Чёрного Солнца [СИ]

Дети Чёрного Солнца [СИ] 1597K, 222 с.   (скачать) - Диана Ибрагимова

Диана Ибрагимова
ДЕТИ ЧЁРНОГО СОЛНЦА



ПРОЛОГ

И тогда люди отказались от чувств тяжких и непокорных, оставив себе только те, с которыми жить легко, а грешить не совестно. Но чувства не отказались от людей и стали рождаться в их семьях детьми с Целью.


(Из книги «Племя чёрного солнца» отшельника Такалама)

Дурные предзнаменования начались ещё до рождения Астре. В день первой тошноты мать увидела на рынке уродливую девушку. Через месяц столкнулась с горбатым пареньком. А когда живот порядочно округлился, встретила вестника мёртвых — прималя. Откуда ему было взяться здесь по весне? Древнее женское чутьё говорило Шеларе, что в ней растёт порченый ребёнок. Ребёнок с Целью. Но до поры до времени страхи оставались просто страхами. Только в миг, когда начались схватки, Шелара поняла — быть беде.

Над миром всходило чёрное солнце. Саван густой темноты окутал небо. Мерцание звёзд потухло, вечерние облака подёрнулись дымкой.

Шелара собирала ужин, когда низ живота прорезало волной тягучей боли. Она взвыла, схватившись за край стола, и тут же замолкла, тяжело дыша. Затравленно посмотрела на входную дверь. Муж затворял ставни в сенях. Кажется, не услышал.

Шелара стиснула зубы и вышла на крыльцо.

— Аи-аи, глупая пузанка! Куда собралась?

— Во двор мне надо.

— Зачем тебе? Сам схожу.

— Уди ты!

Она оттолкнула мужа. Маито цыкнул, махнул рукой.

Гонимая животным испугом, Шелара забилась в угол пустого хлева. Словно дикая собака, которой негде ощениться. Стояла тишина, даже ветер утих. От лампы с мутным, закопчённым стеклом исходило тусклое сияние. Тьма отступила к углам, где доживали век старые колёса, хомуты и ржавый серп на гвозде. Густые тени затаились между разбросанными по полу соломинками и в щелях дровника.

Потная, полубезумная, Шелара не помнила, как разрешалась от бремени. Когда она поднесла младенца к свету, то оцепенела. Мальчик родился безногим. Только две крошечные культи напоминали о том, что на их месте должны быть конечности. Он не кричал и не плакал, словно бы спал. Шелара обрадовалась, сочтя младенца мёртвым. Но он вдруг распахнул глаза, и мать едва не выронила его. Трудно описать словами, что творилось тогда у неё в голове. Какая женщина захочет подарить мужу проклятое дитя? Она даже собиралась вынести чадо во двор, чтобы чёрные лучи спалили его, как сжигают всех, кто не сумел укрыться в час затмения. Но Астре был её первенцем, и Шелара знала: если убить ребёнка с Целью, он будет рождаться снова и снова. С тем же изъяном. И нормальные дети не появятся до тех пор, пока грешная семья не смирится с наказанием.

С того дня Шелара и муж её — Маито — не ведали спокойной жизни. Ни разу не удавалось им продержаться на одном месте дольше года. То любопытная соседка заглянет в окно, то куль на спине вызовет подозрение, то бестолковые младшие ребятишки пустят в дом кого попало, а то и сам Астре на своей тележечке выкатит во двор. Если люди прознавали о безногом ребёнке, нужно было бежать прочь. Слухи и толки разносились по округе, как саранча по хлебным полям. Никто не хотел иметь дела с проклятой семьёй. А иногда находились и те, кто считал своим долгом очистить мир от грешников.

Только спустя десять лет мучений и скитаний Маито получил право избавиться от обузы. Астре навсегда запомнил слова, которыми закончилось его детство. Как-то вечером после очередного новоселья уставшая за день мать села у окна, подпёрла подбородок ладонью и сказала со вздохом:

— Наконец-то как люди заживём. Отмучились.

А назавтра пришёл странный человек. Отец привёл его поздно ночью, когда в большинстве домов уже затворили ставни и погасили свечи. Человек был ещё не стар, худ и очень высок. Войдя, он едва не коснулся макушкой потолка и загородил собой настенный светильник. Тень, похожая на колонну, упала на ситцевый полог, за которым прятался Астре. Младшие спали тут же — за ширмой, на общей кровати. Они не слышали ни шагов, ни ноток испуга в родительских голосах.

Незнакомец едва слышно поздоровался с хозяйкой и прошёл к столу. Чуть-чуть сдвинув штору, Астре смог разглядеть его пыльную одежду и затылок с коротко стриженными волосами медного цвета. А ещё заложенную за спину руку в истёршейся кожаной перчатке.

Незнакомец устроился на сундуке. Мать засуетилась у печи. В воздухе витал сладкий запах молочной каши с маслом, оставшейся с ужина. Отец предложил гостю стакан вина и, когда тот выпил, спросил:

— Стало быть, завтра и выходим?

— Если всё готово, то и выходим. Опия раздобыли?

— Да нам и не надо, опия-то, — сконфузился отец. — Чего зазря тратиться? Не убежит он.

— Безногий он, — тихо добавила мать.

Она дала незнакомцу ложку и принялась громко, почти остервенело выскрёбывать кашу из котелка. Словно стыдилась собственных слов и хотела поскорее заглушить их другими звуками.

— Ясно тогда, — кивнул человек. — Еды и воды надо взять поболее. На трид хватило чтобы.

— Аи-аи, это я мигом соображу. На лошадей погрузим, — заверил его отец.

— Лошадей твоих у границы оставить придётся. Денег прихвати. Знаю я там мужика одного, уплатишь ему серебряник, чтобы скотину твою кормил-поил, пока мы не вернёмся.

— А точно ли худом не обернётся? — Мать сжала в руках передник. — Младших у меня двое. Не помрут теперь, а?

— А что, не десять ему?

— Десять! Десять! — принялся уверять гостя Маито. — Уже трид как!

— Тогда не помрут. Долг совести уплачен.

После ужина человека уложили на лавке у дальней стены. Закончив приготовления, родители тоже легли отдыхать. Ослепший без света дом наполнился тихими звуками, от которых под полог забиралась дрёма, и веки сами собой опускались под неведомой тяжестью. Все покорились сну, лишь Астре не мог сомкнуть глаз. В мыслях накрепко засели отцовские слова: «Не убежит он». Так от чего нужно бежать? Мальчик невольно заёрзал от плохого предчувствия. Ему захотелось спуститься на тележечку и покатить прочь из дома, но снаружи куда страшнее.

Астре пугало чужое дыхание и скрип лавки под весом тела незнакомца. Но больше всего нагоняла жути чёрная груда тряпья в углу. Там лежал походный куль, заготовленные с вечера мешки с крупой и мукой, одеяла. Казалось, чудище вот-вот отделится от теней и встанет у кровати. Астре зашторил полог, заполз под покрывало, обнял брата и сестру. Те завозились, но тут же затихли. Воздух снова заполнился спокойной мелодией сопения. От мягких щёк пахло яблочной пастилой. Дети мирно спали, не ведая тревоги старшего. Астре знал, что завтра их не будет рядом. Грудь сдавило, и противно защипало в носу, но слёзы не появились.

Поднялись рано. Так рано, что мальчику показалось — сегодня чернодень. Но затмение наступало всегда на третьи сутки, а сегодня вторые, значит, просто ещё темно. Родители не стали завтракать, младших тоже не будили. Астре хотел притвориться спящим, но мать подняла его с постели и тут же сунула в стоявший у кровати куль. По её жёстким, торопливым движениям Астре понял — просить бесполезно. Поначалу Шелара часто бормотала, не лучше ли держать калеку в подполе. Маито всегда возражал: «Аи-аи, глупая ты жаба! Хочешь, чтобы в сырости и холоде помер? А потом ты мне ещё одного такого головастика выродишь? Вот погоди, ему уже пять. Половина осталась».

Куль накрыли сверху, и отец с кряхтением поднял его. Слышно было, как мать застёгивает ремни. В мешке царила духота, воняло застарелым потом и пылью. Его редко стирали, и на стенках, если провести пальцами, можно было почувствовать шероховатости. Это высохшее повидло от липких ручонок сестры. Она совала его Астре во время очередного переезда, пока никто не видел.

Человек, спавший на лавке у стены, тоже встал. Астре слышал, как он одевается. Родители перешёптывались, их прервал голос чужака:

— Наверняка решились?

Вопрос прозвучал резко, даже грубо, и отец тут же начал юлить, как перед покупателями, нашедшими порченый товар.

— Аи, не сомневайся уж! Столько лет ждали, не потащу я его обратно! И с платой не обману! Не зря идём-то, не зря!

Скрипнула дверь. Астре почувствовал прошедший сквозь ткань холодный утренний воздух. Мать, стоя на пороге, окликнула Маито:

— Ты мешок принеси обратно, крепкий он, сгодится ещё в хозяйстве-то.

— Принесу, жадная ты жаба, принесу.

Человек, стоявший чуть в стороне, только нахмурился.

* * *

И говорили они, что ищут души свои в ворохе пепла. И хотели они познать, каким был мир до рождения чёрного солнца. И скитались они по свету неприкаянные, служа людям проводниками в земли, полные тлена. И я был один из них.


(Из книги «Летопись прималя» отшельника Такалама)

Белобрысый от природы Иремил красил волосы то в смоляные, то в рыжие, то в медные цвета. Сейчас он был коротко острижен, до того ходил совершенно лысым, а два трида назад носил патлы до плеч. Стараясь не быть похожим на себя, прималь порой гладко брился, а в другое время отпускал бороду и усы, и тогда глаза его были точно два зелёных болотца посреди дремучего леса. Ныне, заросший густой щетиной, он выглядел на порядок старше своих сорока лет.

У Иремила были причины для перемен. Он вёл себя осторожно, никогда не ходил дважды в одно и то же селение. Часто перебирался с острова на остров. Иначе давно бы развеялся пеплом.

Осенью столбы перед городскими воротами пестрели множеством лент. Красные показывали невест на выданье. Жёлтые зазывали обменщиков и торговцев. Синие — работников. Реже всего встречались белые. В них заключалось желание поговорить с мёртвым или унять душевную болезнь. Иремил отвязывал только чёрные. Такие тряпицы вешали те, кто хотел избавиться от порченых детей.

На памяти Иремила семья Маито была двенадцатой и самой неприятной. Целый трид — двадцать семь дней, пришлось терпеть под боком назойливого злоязычного мужичишку. Маито угомонился, только когда они ступили на тленные земли, где сама смерть шла по пятам.

Последнее затмение провели в небольшой, наполовину ушедшей в песок пещере. Проход забили ветками и камнями. Потом спали, сколько смогли. С тех пор минуло уже много времени, усталость давно давала о себе знать, но Иремил остановился лишь на закате. Он присел и провёл по земле шершавой ладонью. Попробовал пыль на вкус: горькая, солёная. Тут же сплюнул и, поднявшись с колен, обернулся к спутникам.

— Здесь.

Хрипота в голосе норовила сорваться на кашель. В горле свербело от пыли и пепла. Недавно Иремил прошёл через праховое облако и чуть не задохнулся, пока уговаривал толпу вихрящихся в нём бродячих душ пропустить их. Даже прималю бывало нелегко поладить с мертвецами. В тленных землях выживали только те, кто носил в себе пепел. Иремил отдал сожжённым покойникам левую руку, чтобы они могли поселиться в ней и путешествовать с ним в мир живых.

От плеча до запястья по коже Иремила вместо вен ползли трещины. Крови, костей и жил там давно не было. Рука стала тёмно-серой, цвета опущенной в воду гальки, и каменно-тяжёлой. Иремил обыкновенно привязывал её за спину и иногда покрывал рыбьим клеем, чтобы души не рассыпались песком и трухой и не разлетались во все стороны от ветра. Теперь уже тридень у Иремила не было ни клея, ни мучного сока, ни смолы. Воды и той почти не осталось. Трещины разъедали сухую плоть, и Иремил боялся, как бы чего не случилось. Если конечность отпадёт, придётся жертвовать что-то другое.

— Аи-аи. Точно ли? — недоверчиво прищурился Маито.

Русоволосый, коренастый, как и большинство северян, он едва доходил Иремилу до груди. У него были глаза торговца: цепкие, бегающие, ищущие. Покупателя, бесплатной выпивки, выгодной сделки или простофиль, которых можно трижды одурачить. В последние дни искра во взгляде Маито потускнела, но сейчас вспыхнула снова.

— Точно говоришь? — повторил северянин с пытливостью пройдохи, всюду ищущего подвох.

Иремил посмотрел на него внимательно, тяжело посмотрел. Взглядом прокатился точно жёрновом. Маито сразу как-то осунулся, принялся торопливо расстёгивать ремни на груди и животе, чтобы снять бесформенный горб, в котором, как в коконе, сидел его сын Астре. За месяц пути Иремил видел его всего два раза, да и то случайно. Маито не хотел показывать мальчика даже звёздам и солнцу. Чем меньше людей запомнит его лицо, тем скорее мир забудет, что Астре когда-то родился. Так считал Маито и поклонялся собственному мнению.

Мальчик был белым и хрупким, словно фигурка из слоновой кости. Иремила завораживали его глаза. Не карие, как у отца, а тёмно-синие с дымчатыми ресницами. В них запечатлелось грозовое небо. Непроглядное, густое, подвижное. Готовое вот-вот разразиться молниями. И если бы подождать ещё лет семь, оно бы разразилось, а пока стихия бушевала только внутри Астре.

Маито морил сына голодом, пытаясь сделать легче, но мальчик всё больше пригибал отца к земле. Иремил видел заключённый в Астре свинец. Видел глазами прималя — безумца, хранящего в душе ворох бесполезной начинки из чувств. Эта первобытная шелуха, которую люди начали сбрасывать тысячелетия назад, нашла своё пристанище в Иремиле. Сейчас она скрипела на зубах сродни песку, слизанному с пальцев. А иногда разливалась мёдом. А порой заходилась набатным звоном, заставляя сердце биться тревожно и неистово.

Иремил чувствовал многое. И то, что под ногами покоятся в мёртвой почве съедобные луковицы и то, что Маито уже две ночи терзается желанием задушить сына и двинуться в обратный путь. Каждый раз, ложась рядом с пыльным свёртком, он про себя клял спящего в нём мальчика. Но если Астре погибнет здесь, то через год или два он родится снова. Не точно такой же, но с прежней Целью.

Раздумывая об этом, Иремил осторожно поддевал ножом землю, чтобы добраться до сочных побегов — зародышей, которые никогда не прорастут в материнских чревах. В тленных землях они имели вид луковиц. Плотных, белых, полных живительной мякоти. Луковицы эти навсегда замирали в недрах пустоши, готовые в любой момент пустить росток. Но родиться им было уже не суждено, и Иремил ел их без сомнений, зная, что так освобождает души и даёт им шанс появиться на свет в другом месте. Съедобны, однако, были только те, над которыми женщины проливали слёзы. Потому Иремил и пробовал почву на соль. Неоплаканные зародыши обыкновенно окаменевали: не было смысла тратить силы, откапывая их.

Маито освободился от ноши, упал на колени рядом с прималем и принялся орудовать лезвием, вспарывая жёсткое брюхо поверхности. Иремил на мгновение разогнул усталую спину и увидел, что Астре чуть-чуть выглянул из кокона и смотрит на него. Прималь хотел улыбнуться, но не смог. Улыбка означала бы ложь. Грозовые глаза поняли его и опустились за пыльную стену мешка. Иремил подумал, что кроме этих глаз он ничего не смог уловить. Даже цвет волос Астре не вспомнил, хотя вот только что смотрел на него. Дети с Целью всегда странные.

Маито вытащил первую луковицу. Наскоро обтёр рукавом пепел, вгрызся жадно, захрустел. С уголков обветренных губ потекли прозрачные струйки. Иремил добыл свою. Одной рукой ловко очистил верхний слой, порезал, как яблоко, и стал есть неторопливо, кладя в рот по ломтику. В носу защипало, когда разлилась по языку первая прохладная сладость. Астре больше не шелохнулся и не выглянул.

— Дай ему, — сказал Иремил.

Маито зыркнул исподлобья. Метнул взгляд-молнию в сторону мешка. Что-то проворчал себе под нос, однако, вторая луковица утонула не в его животе, а в недрах тканевого кокона. До этого дня Иремил не встревал, но сегодня пришлось. Предчувствие стало холодным и колким, будто ледяная игла. Оно било под сердце при каждом вдохе, предупреждая о скором конце путешествия.

Сизые тучи заволокли горизонт. Куда ни глянь — мёртвая земля, от трещин мозаичная, как дно высохшего океана. Взгляду не за что зацепиться, только растянулось вдоль горизонта манящее озеро-мираж, созданное игрой воздуха со светом.

После ужина Маито забрался во второй мешок и тут же уснул. Иремил остался сторожить. Нашёл ещё луковицу, выдавил сок на глиняную руку, чтобы смочить трещины и забить их влажной, пахшей тленом пылью. Небо и земля сливались в ночном поцелуе, когда на горизонте Иремил увидел несколько крупных вихрей, похожих на торнадо. Они стремительно приближались к устроившимся на отдых путникам. Прималь быстро закрыл лицо заскорузлой тряпицей, надел очки с мутными стёклами. Они прилегали плотно, не пропускали песок и пепел. Но и видеть в них он почти не мог.

Воздух стал густым, душным. Его заполнил знакомый травяной запах. Такой же шёл от перетёртой между ладонями полыни, которой отгоняли покойников. Иремил встал и пошёл навстречу вихревым воронкам.

Сожжённые не говорят и не шепчут. У них нет голосов и лиц, а вместо ног их носит ветер. Иремилу понадобилось десять лет, чтобы стать прималем, но даже тому, кто научился усмирять праховые вихри, требовалась еда и одежда, уголь на зиму и лекарства. Маито заплатил десять монет. Ещё столько же обещал отдать по возвращению. Месяц можно жить безбедно, а потом ещё кто-нибудь захочет избавиться от ребёнка, рождённого с Целью. Такие дети всегда выбирали грязные семьи, а грязные семьи раз за разом торопились от них избавиться.

Прималь задержал дыхание и вступил в объятия первого пыльного вихря. Каждая песчинка в нём хотела рассказать живому свою историю. Каждая стремилась забраться в прималя, втиснуться в складки одежды и в щели на руке. Иремил для сожжённых, как медовые соты для роя голодных пчёл. Всем хотелось найти своё место. Всем хотелось уйти с ним. Прималь согласился взять с собой щепотку вихря, но за услугу. Услышав его желание, пепельные облака тут же ринулись в сторону спящих отца и сына. Астре не тронули. Так велел Иремил.

Прималь подарил северянину много времени на раздумья. Он вёл Маито к жертвенному ущелью десятки дней и ночей, ожидая, что тот передумает и оставит сына. Теперь, спустя недели, уже не было смысла давать ему шанс.

Спальный мешок не спас Маито. Торгаш задёргался, захрипел, закашлял. Стал махать руками, закрывался полой плаща, но бесполезно. Пепел полез ему в глаза и ноздри, заполнил горло удушливой пробкой, заершился в лёгких. Он забил Маито до краёв и остался внутри, найдя пристанище в его теле. Остатки душ вернулись к прималю, и он, как обещал, взял наугад щепотку, послюнявил пальцем комочек и замазал одну из трещин на руке. Затем взвалил на спину куль с Астре, застегнул ремни на поясе и груди. Вздохнул горько.

В кармане прималя лежало десять монет. В нагрудном кошельке Маито — двадцать. Полтора месяца можно кормить детей сыром, мясом и молоком, а потом придёт пора отправиться в другую деревню.

Иремил сорвал с потрескавшихся губ повязку и сунул её за пазуху.

— Ты у меня двенадцатый, — сказал он.

Ответом прималю была кроткая, испуганная тишина.


Глава 1 Предчувствие

В девятьсот шестьдесят девятом году от рождения чёрного солнца император Валаарий за грехи свои наказан был рождением уродливой дочери. Разгневавшись, приказал он тотчас вывести жену и младенца во двор и предать их лучам затмения, а после несколько тридней рассыпать по городу полынь, дабы прах сожжённых навсегда покинул дворец и его окрестности. Мне думается, что ярость эта была показной и выполняла роль щита. Император знал, что причина крылась в нём самом, но власть требовала от монарха безупречности. И дабы не позволить усомниться в себе, Валаарий вскоре издал указ, по которому отныне должно было избавляться ото всех порченых младенцев, детей и взрослых, разводить грешных матерей и отцов, запрещать им впредь жениться. Так хотел он пресечь ветви проклятого племени и заявил, будто сама императрица была рождена нечистой, но скрыла это поддельной родословной. И долго ещё выставлял он себя жертвой обмана, не ведая, что имя его и титул, и семейное древо — одна большая ложь.

В этом месте, пользуясь правом рассказчика, должен я оставить строку благодарности моей матери, чья хитрость и изворотливость позволила мне встретить старость, а ей благоденствовать до самой смерти. Ложь была главным её оружием, и потому я родился с Целью правды. Если бы матушка не успела вовремя подменить меня на другого младенца, нас ждала бы та же участь, что постигла жену и дочь Валаария. Смирившись же, отец привёл бы меня на трон, где ныне сидит мой дряхлеющий названный брат. И тогда Я вместо Валаария стал бы плохим правителем, а не учёным мужем, алчущим истины во всём и доводящим истину эту до читателя.


(Из книги «Племя чёрного солнца» отшельника Такалама)
(Архипелаг Большая коса, о-в Пепельный 12-й трид 1019 г. от р. ч. с.)

Страх расходился по комнате вязкими, холодными волнами. Астре пытался отгородиться от него, но не мог. С тех пор, как пробудился дух прималя, мир стал пугающе многогранным. Людские чувства заиграли сотнями оттенков: искрилась радость, смола тоски стягивала грудь, тревога дрожала, словно хрупкое стекло, готовое вот-вот треснуть.

Очередная волна прокатилась по спине россыпью мурашек. Астре поёжился, будто его обдало сквозняком из щелей, забитых паклей. Он сидел на подоконнике, прислонившись спиной к подушке-креслу. Восточное окно — лучшее место для утренней работы. С приходом рассвета можно сберечь пару-тройку лучин, да и занятие привычное: сгодится и полумрак. Раньше Астре плёл рыболовные сети, но их почти перестали покупать, и пришлось перейти на ложки. Илан — сын резчика по дереву, обучивший калеку этому ремеслу, два дня назад ушёл в деревню, на торг, и с тех пор не возвращался. Теперь Астре, как самый старший, был в доме за главного. Он ждал, что вот-вот отворится дверь, и запыхавшийся, весёлый Илан появится на пороге, но ожидание всё тянулось, а жалобы и вздохи Сиины угнетали. Это от неё расходились стылые волны.

— Ни крошки не осталось, — тихо сказала сестра.

Астре не поднял глаз. Он продолжал вытачивать пилкой деревянный черенок. Сиина оттопырила уголки мешка, выковыряла ещё две крупинки. Какое-то время она собиралась с мыслями, потом ссыпала гречу в чашку, залила водой и начала разговор, который давно крутился на языке.

— Его всё нет. Сколько ещё ждать?

До сих пор Сиина молчала, но через тридень детей будет нечем кормить.

— Наверное, продал мало. Решил на ещё один торг остаться.

— Я не про Илана говорю.

В движениях Астре появилась нервная резкость. Он не ответил.

Разговор вёлся в комнате навроде кухни — тесной, узкой и прохладной, не смотря на большую печь. Дверь в сени открывалась по сто раз на дню, и натопленное тепло бестолково уходило наружу. В правом закутке, отделённом от спальни ширмой, держали в морозы новорождённых ягнят. В левом сгрудились вокруг длинного стола табуреты. Подоконник был вровень со столешницей. У перегородки стоял сундук — в эту минуту открытый. Сиина перебирала в нём тощие мешки с сухарями и крупой, словно надеясь каким-то чудом отыскать несколько новых, полных снеди.

— Мы уже все запасы подъели, — жалобно протянула она. — Что, если Иремил не вернётся?

— Замолчи.

Астре сказал это едва слышно, но звук рассёк тишину и ударил девушку, точно стальной прут. Они говорили тихо, стараясь не разбудить спящих на лавках вдоль стен детей. В нагом безмолвии, не укрытом посторонними шумами, слова получали особую силу.

— И чего все меня боятся, — огрызнулась Сиина, убирая упавшую на лицо соломенную прядь. — В тебе больше страха, чем во мне.

Пальцы скользнули по буграм и шрамам на щеке, заправили волосы за изорванное ухо. С утра Сиина не успела привести себя в порядок. Коса за ночь растрепалась и стала похожа на измочаленную верёвку.

Астре привстал на руках, чтобы затёкшие культи немного отдохнули. В свои семнадцать он выглядел почти так же, как и в тот день, когда его принёс сюда прималь.

— Иремил может не вернуться, — набравшись решимости, сказала Сиина. — Это говорит не страх во мне. Это говорит страх во всех. Это говорят пустые мешки. Это говорят голодные глаза. Думаешь, я не вижу?

Она кивнула в сторону спящих.

— У меня тут уже полно готовых, — устало ответил Астре, кивнув на корзину под окном, — Продадим и купим муки или пшена.

— Да ты скорее ослепнешь, чем прокормишь нас этими ложками! В деревне мастера и получше есть!

— А торговцы берут у нас.

— Да потому, что за гроши продаём, — Сиина закусила губу. — Зима скоро. По сугробам не находишься. Следов наделаем. Найдут нас по ним. А может, он нас бросил, а? Может…

В этот момент Астре сломал баклушу, из которой начал долбить очередную заготовку, и девушка замолкла.

— Бросил, говоришь? Да ему с самого начала надо было нас бросить. В жертвенное ущелье. Если он не вернётся, будем сами выживать.

— И как? — не то расплакалась, не то рассмеялась Сиина. — Может, мне пойти собой торговать? Я бы и пошла, да кто на такую взглянет, а, Астре? Кто взглянет?

— Последи за языком. — Он смахнул на пол горсть опилок. — Твоё дело — убирать дом, готовить еду и смотреть за младшими. Остальное мы сами решим.

— Решат они, — огрызнулась Сиина, тут же деловито выметая мусор из щели между окном и рядом табуретов. — Много вы нарешаете. Один безногий, второй без костей в языке, третий нюня, а четвёртого любое дитя вокруг пальца обведёт. — Она вдруг замерла и прислушалась к нарастающим звукам шагов из сеней. — Явились твои решатели. Гремят-то как, балбесы. Всех перебудят.

Медленно, с каким-то воркующим скрипом приоткрылась дверь. Астре встрепенулся и замер, ловя каждый шорох. Из прохода разило самодовольством и тихой, безропотной жалостью. Чувства перекрывали, перебивали друг друга.

Сиина отошла, чтобы ссыпать мусор в ведро. Сознание Астре, увлёкшееся эмоциями сестры, потянулось за ней. Тело перестало слушаться. Калека замер, изо всех сил стараясь не выдать себя. Иремил обещал научить управляться с этим в следующий приход. А пока приходилось смотреть на мир глазами Сиины и ждать, когда ослабнет связь.

— Заходите скорей! Холоду напустите!

Покачнулись от сквозняка ожерелья на балках — заготовленные с лета сушёные корни лопуха, нарезанные кольцами. Они ждали своего часа, чтобы окунуться в кипящую воду вместе с веточками укропа, мяты и прочей съедобной травы. С вечера прошёл дождь, и Сиина представила с расстройством, сколько грязи притащили в дом бестолковые мальчишки. На крыльце так уж точно натоптано, а ведь отмывала вчера ледяной водой, пока руки не задубели.

Первым внутрь протиснулся Рори. Даже в сиреневом полумраке раннего утра Сиина разглядела его покрасневшие глаза и мешки под ними. К шестнадцати годам круглолицый Рори уже оброс первой редкой бородёнкой, но внутри остался дитём и рыдал по поводу и без. Вот и в этот раз что-то ранило его до глубины души. Иремил объяснял — у Рори просто такая Цель. Она называлась то ли сочувствием, то ли жалостью. Вихрастый, чуть сутулый, но крепкий, как дубовый табурет, Рори молча прошествовал в общую комнату и встал спиной к Сиине, грея руки у зева печи.

Следом в проёме появилась сияющая физиономия Марха. Его узкое лицо, обрамлённое копной спадавших до плеч каштановых волос, лучилось восторгом. Если глянуть разом на Рори и Марха, в жизни не угадаешь, что случилось, пока не расспросишь обоих. Но расспрашивать было и не нужно. Марх длинными богомольими руками сгрёб Сиину в охапку вместе с метлой и звонко чмокнул в щёку. От него пахло потом, чесночным хлебом и редькой.

— Привет, сестрица! Ты бы хоть причесалась. Страшна, как трёхлетнее пугало!

— Фу ты, — Сиина отпихнула его. — Чего опять у Рори глаза на мокром месте?

— А вот чего!

Марх с воодушевлением вытащил из-за пазухи заячью тушку.

— Ох! — Сиина всплеснула руками. — Попался-таки!

— Дак он, похоже, с вечера в капкан угодил. Маялся, бедняга, до утра, верещал, как младенчик. А там уж я его успокоил. Шею, значит, свернул.

Рори шумно всхлипнул, Сиина молча погладила его по светлой макушке.

— А этот опять реветь начал! — возмутился Марх. — Я ему говорю: «Дурак, мы теперь супа с мясом поедим!» А он ревёт! Так бы и врезал ему, да тогда ведро для его соплей подставлять придётся.

— Хватит, — с трудом сказал Астре. — Мне надоел твой ядовитый язык.

— Ну, так оторви его, — пожал плечами Марх. — Буду калекой, как ты. Только догони сначала! Давай, прыгай с подоконника и беги за мной на своих культяпках!

Он хохотал до тех пор, пока тяжёлый кулак Рори не стукнул его по затылку. Марх даже согнулся.

— Боров! — бросил он, обернувшись, — Тебе надо было дитём на всю жизнь остаться, раз так солёную пускать любишь. А то вымахал, мышцами забугрился. Больше всех жрёшь, что ли?

— Тише ты! Я тебя за патлы оттаскаю, если детей разбудишь! — шикнула на него Сиина.

— Я его сам оттаскаю, — буркнул, шмыгнув носом, хмурый Рори.

— И так-то они хвалят кормильца! А чьи силки зайца словили, а? Кому спасибо?

— Ну, хоть в чём-то ты молодец, — отстранённо согласился Астре, и все разом замолкли.

Слышалось сопение детей, чуть потрескивал огонь в топке, но кроме этого не раздалось ни звука. По лицу Марха расплылась торжествующая улыбка. Он больше ничего не сказал, а стал снимать с себя вещи и вешать возле печи, чтобы горячим воздухом прогнать из них сырость туманного утра.

Сиину пронзила горечь. Она глянула на заячью тушку почти с ненавистью. Этот кусок мяса так важен и нужен сейчас, что его добытчик заслужил даже похвалу Астре. Значит, всё и в самом деле плохо. Иремил не вернётся. Они уже выживают. Только теперь по-настоящему, без ожидания чуда, когда в дни последних подъеденных крох, как бы подгадывая нужное время, появлялся прималь. Приносил хлеб, масло и мясо. Раздавал леденцы всем, даже самым старшим. Высыпал из карманов деньги и отдавал Сиине, чтобы она распоряжалась ими, как хозяйка.

Чуда больше не будет. У девушки мелко задрожали плечи. Стоя над распростёртым на столе зайцем, она пустила две слезы. Рори подошёл к ней, погладил по спине нагретой печным жаром ладонью. От переданного тепла кожа покрылась мурашками. Рори жалел то ли зайца, то ли Сиину. Он думал, сестра так огорчилась из-за зверька.

Марх цыкнул и махнул на них рукой. Похвала до сих пор питала его, и он удержался от язвительного словца. Целью Марха была правда, но пока ещё парень не понимал, как доносить её должным образом. Он просто выплёвывал всё, что крутилось в голове, расточал направо и налево ядовитые уколы, издёвки и шутки, за которые получил прозвище «гад».

Сиине было неспокойно. Чувство, липкое и неприятное, забилось в грудь комком, не давая дышать.

— Что-то случится сегодня, — шепнула она едва слышно, и дрогнувшее сердце подтвердило догадку.

Натужно заскрипело колесо нового дня. Медленно перекатывались минуты-спицы до тех пор, пока не проснулись дети, и дом не взорвался истерикой самой младшей.

— Да когда она перестанет орать? — возмущался, зажимая уши, Марх. — Каждое утро одно и то же! Свинья под ножом меньше верещит!

— Ну, не пла-а-ачь, — всхлипывая, увещевал забившуюся в угол девочку Рори.

Астре на подоконнике молчал и продолжал строгать ложки. Серый утренний свет затопил комнату. Теперь можно было не щуриться и работать вдвое быстрее.

Проснулся безногий Тили, попросился во двор по нужде. Марх, ворча, подхватил его на руки и понёс в сени. Сиина догнала их у порога, треснула парня по затылку, укутала мальчишку в одеяло.

— Дурак что ли? Удумал, раздетым на холод! Заболеет, чем лечить будем?

— Малины сушёной полно.

— Малины ему полно! Да эти клопы уже половину втихушку перетаскали! Не вижу я что ли, как мешки похудели?

— У-у-у-у, — провыл жалобно Тили, и нравоучения пришлось отложить.

— Есть хочу! — требовательно сказала Яни, дёрнув Сиину за подол.

— Кашку! Кашку! — запрыгал здоровячок Дорри.

— Так, тихо вы!

— Ой, а кто это? Пушистенький!

— Он мёртвый? Мёртвый, да?

— Нет, он спит!

— Сама ты спишь, у него шея свёрнута!

— Зайчик, ты спишь? Это зайчик, да?

— Это не зайчик, это ваш обед, — хмыкнул вернувшийся Марх. — Мною, между прочим, добытый. Сам словил, сам прибил. Так что спасибо скажите, малявки!

— Я не буду его е-е-есть! — разревелась Яни.

— А я буду! — сообщил Дорри.

— Ох и шумные вы! А ну не путайтесь под ногами, не то без завтрака оставлю! — прикрикнула Сиина, и две юлы тотчас принялись нарезать круги в стороне от неё.

Колесо дня набирало обороты, подминало под себя тревогу и дурное предчувствие. До самой ночи юная хозяйка скребла и мыла, кормила и поила, разделывала зайца, следя, чтобы ни один кусочек мяса, ни одна косточка не пропала даром, скоблила шкурку, разнимала ссоры, хвалила и ругала.

Только с наступлением темноты усталая, с налитым свинцом телом и гудящими ногами старшая для всех сестра смогла присесть. Она примостилась на подоконнике напротив Астре и под мерный шум дождя принялась штопать латанные-перелатанные штанишки здоровячка Дорри. Липкий комок в груди снова разросся, но Сиина отгородилась от него. В это время все уже спали. Даже Марх и Рори на полатях перестали драться за одеяло и мерно сопели спиной друг к другу.

Сиина посмотрела на чернильные ветки за окном. Невольно перевела взгляд на Астре. На его ловкие пальцы и внимательные, серо-синие глаза. На волосы цвета дыма. Они были короткие, чуть встопорщенные на затылке и тонкие, словно колючковый пух. Объятый полумраком комнаты Астре показался Сиине совсем крошечным. Если обнять, можно два раза руками обхватить. Он ел слишком мало, вот же дурень. Стыдился лишний раз просить Марха или Рори перенести его с места на место и пытался стать легче для них.

Испокон веков считалось, что безногие дети — кара для самых бесстыжих семей. Матери и отцы должны были носить их на спине, чтобы познать тяжесть вины. Астре воплощал совесть — одно из сильнейших забытых чувств. Он не раз подтверждал это рассуждениями и поступками, но никогда не относился справедливо к самому себе.

— Пока не проглотишь, не отстану, — буркнула Сиина, достав из кармана фартука заведомо завёрнутый в тряпицу кусочек мяса на косточке.

Астре посмотрел на сестру. Не на её уродства, а куда-то внутрь. Отложил резак. Молча взял угощение. Стал жевать.

— Я боюсь, что ты так умрёшь когда-нибудь от голода, — вздохнула девушка.

— У тебя много глупых страхов.

— Я из них состою.

В этот момент из сеней донёсся шум. Астре метнул резкий взгляд на дверь.

— Уж не Илан ли? — заволновалась Сиина, откладывая шитьё, а сама подумала об Иремиле.

Дверь с силой дёрнули, но железный засов удержал её на месте. Следом послышался громкий стук. Астре схватил сестру за запястье. Она и сама уже поняла, что это не Илан. Страх выступил на спине холодным потом. Ни задержавшиеся на охоте ребята, ни прималь не имели привычки шуметь по ночам и будить детей. Они или тихонько барабанили в окно, где на подоконнике спал Астре, или отпирали замок своим ключом. В сенях был кто-то чужой.


Глава 2 Последняя загадка

Затмение разом накрывает всю Сетерру и оттого кажется всевидящим и вездесущим. Жители Соаху встречают его в разгар вечера, а угрюмые руссивцы глубокой ночью. В эту пору краснокожие чаинцы смотрят предрассветные сны, а великан Исах пробуждается и думает, чем занять очередные бестолковые сутки.

Первый вопрос о природе чёрного солнца я задал названной матери в четыре года. Тогда я спросил:

— Ами, почему мне нельзя гулять?

— Потому, что сегодня чернодень, — ответила она устало и нехотя, как отвечала на все мои глупые вопросы, которые в детстве задавала сама. — Злое солнце сожжёт тебя, Такалу, даже кости почернеют и обуглятся, а потом станут прахом.

— Только меня? Почему? Почему?

Уже в ту пору я был дотошным ребёнком и не умолкал, пока не получал ответа.

— Не только тебя. Всех нас, — отмахнулась Ами, что-то стирая в корытце.

Я до сих пор помню запах её самодельного жёлтого мыла, душистого, как само лето. Им пахла моя одежда и кожа после купания, простыни и подушки. Всё вокруг дышало цветочным ароматом. Наверное, поэтому я представлял затмение круглым чёрным жуком, забравшимся в середину ромашки-солнца.

— И тебя сожжёт, если пойдёшь? — удивился я, осознав, что даже взрослым не всё бывает можно.

— И меня.

— А почему оно не сжигает наших кур? А сено? А дрова?

— Потому, что только люди грешны, Такалу. Чёрное солнце карает нас за наши грехи.

Тогда слова Ами не впечатлили меня, я тут же позабыл о них и занялся игрой в кубики. Но после часто ловил себя на мысли, что есть другой, настоящий ответ: большое знание, скрытое от мира, подобно яркому камню в мутном болоте. Я будто всю жизнь искал этот камень ощупью, ныряя в тину неизвестности с зажмуренными глазами и затаённым дыханием.


(Из книги «Племя чёрного солнца» отшельника Такалама)
(Материк Террай, государство Соаху, г. Падур 8-й трид 1019 г. от р. ч. с.)

Призрачными парусами белели в полутьме драпировки. Тонкая ткань раздувалась от ветра. Мерцали кисточки, украшенные стеклярусом и бисером. Дремали завёрнутые в плющ колонны террасы. Над головой колыхался дождь из соцветий глицинии. Лианы сплошь увивали сквозной потолок, но аромат цветов звучал не в полную силу. Они ждали солнца, тепла и пробуждения насекомых. Ждали терпеливо и безропотно, в отличие от распалённого юноши, вбежавшего под их сень. Он держал в руках лампу, где заканчивалось масло. Тёплый свет лизнул ступени, отразился в глянце мраморных плит, позолотил ветку лавра.

— Да где он?! — выпалил Нико, тяжело дыша. — Куда ты его дел?

— Куда дел! Куда дел! — повторил попугай.

Его почти не было видно в тёмной листве винограда.

Старик на скамье у фонтана добродушно рассмеялся. Он выглядел поджарым и крепким, хотя прожил уже семьдесят лет. В столь почтенном возрасте у Такалама было три главных повода для похвальбы: он не растерял содержимое карманов памяти, сохранил в целости все зубы и воспитал прекрасного ученика. Только с Нико прималь делился тайнами, приоткрывая их одну за другой в форме умственных игр. На этот раз наследнику Соаху предстояло разгадать особенно сложную загадку.

— Ищите, юноша, ищите, — поддразнил Такалам, кутаясь в шерстяную накидку. — Чичи уже выучил пару новых слов, так что всё не зря.

— Чи! Чи! — подтвердила птица, — Где он, старрик? Куда запррррятал? Где? Где?

— Да замолкни ты! — раздражённо бросил Нико, смахнув с мокрого лба каштановые кудри.

Раннее утро — холодное утро. Такалам порядком озяб, чего не скажешь об ученике. Нико искал тайник с ночи и всё ещё был неутомим. Весь он — молодость и сила. Ясные глаза, вобравшие нежную зелень миндаля, смотрели зорко и внимательно. Ноги могли пройти тысячи и тысячи шагов. Такалам пообещал ученику нечто особенное, и увлечённый игрой, Нико не присел отдохнуть ни на минуту.

— Где? Где? Где?

Он пнул цветочный горшок и, сжав кулаки, наблюдал, как тот катится по каменным плитам, оставляя земляной след.

— Чи! Чи! Куда дел!

— Кто знает, — пожал плечами Такалам, закуривая трубку. — Твоя огненная сторона тебе не поможет. Пускай жар в ноги, чтобы шли быстрее, пускай жар в сердце, чтобы распалить желание, но не в голову. Только не в голову. Горячая голова — дурной знак.

Нико зыркнул на учителя, подошёл к стоявшей в углу мраморной чаше для полива и погрузился в неё до плеч. Через минуту он вынырнул, кашляя и отплёвываясь, взъерошил мокрые кудри, разметав каскады брызг во все стороны.

— Действенно, — хмыкнул Такалам, внутренне ёжась от представления затёкшей за ворот ледяной воды.

Нико снял промокшую рубаху и вытер ей шею.

— Хорошо, тогда дай мне ещё одну подсказку.

— Ты исчерпал подсказки. Признай, что не готов.

— Сожги тебя затмение! — выпалил Нико, швыряя рубаху на пол. — Просто сиди и смотри, как я его найду!

— Чи! Чи! Старррик. Чиу! Чиу! Фьють-фьють, чирррррк, — заволновалась птица, раскачиваясь из стороны в сторону.

Такалам рассмеялся про себя. Ему показалось, попугай передразнивает самоуверенного мальчишку. Но улыбку пришлось сдержать: ученик вспыльчив и скор на обиды.

Нико достал из-за пояса кусочки шёлка. Опустился на колени возле лампы, разложил лоскутки в правильном порядке и стал всматриваться. Зоркий взгляд скользил от одного рисунка к другому. Слово за словом Нико перечитывал загадки, пытаясь найти упущенный намёк, неверную трактовку или фразу-ловушку.

Такалам с интересом наблюдал, считая в уме сначала до двадцати, а после до сотни. Терпение Нико таяло, как жарким утром растворяется в лучах солнца туман. Прималь хотел угадать, когда ученик снова попросит помощи. Старик задержал дыхание и закрыл глаза. В мерном плеске воды слабой пульсацией проступал ритм. Внутренний слух прималя уловил сердцебиение ученика. Все ещё неспокойное, оно продолжало ускоряться.

На исходе третьей минуты лицо юноши почернело.

«Сейчас», — подумал Такалам, оборвав счёт на ста семидесяти пяти.

— Что ты ухмыляешься? — взъелся Нико, — Нравится смотреть, как я мучаюсь? Давно пора дать мне подсказку!

— И зачем же? Если устал, займись чем-то другим. Сходи и примерь свадебный наряд, к примеру. Госпожа просила тебя об этом ещё вчера. Или позови на прогулку свою невесту. Я слышал, ты уже неделю её не навещал.

— Нашёл время соль на рану сыпать!

— Женитьба — не такая уж плохая штука, — пожал плечами прималь.

— Тогда чего же ты сам не женился?

Старик вздохнул, сцепил пальцы в замок и отправил задумчивый взгляд на кисею предрассветной дымки, замершей над поверхностью канала, чьи безмятежные воды ещё спали.

— Чи! Чи! — напомнил о себе попугай.

Он сорвался с ветки, как лист, и через мгновение оказался на плече прималя.

— Ха! Вот и не отвечай!

— Чем тебе не угодила Вария? Я хотел бы промолчать, но любопытство гложет меня.

— Скажу в обмен на подсказку, — отозвался Нико, надевая всё ещё влажную рубаху.

Старик сдержанно кивнул.

— Ну, хорошо. Ответ к последнему кроется в первом.

Миндальные глаза юноши расширились. Он снова вытряхнул из кармана записки и отыскал ту, с которой начались поиски.

— Это язык торговцев — эттра, — сказал Нико, пристально глядя на квадрат с темневшей в центре фигурой затмения и тремя надписями по краям. — Ты учил меня, что на их наречии многие слова обозначают цифры. Лёгкая загадка. Ты всегда начинаешь с лёгких, чтобы раззадорить меня. Тут всего три надписи: справа, слева и внизу. Я подумал, что если сопоставить их со сторонами света, то и переводить нужно с востока на запад, потому что таков путь солнца.

— Ты видишь только верхний слой, — покачал головой Такалам. — А заглянув поглубже, отыскал бы ответ ещё до вчерашнего ужина.

Нико процедил сквозь зубы ругательство, уселся на ступени лестницы, ведущей в сад, и стал сверлить записку взглядом. Он часто моргал и щурился, смотрел через шёлк на свет, даже хотел окунуть его в стоящую рядом чашу с дождевой водой, но вовремя одумался.

— Если не цифры, то что? Что я упустил?

Нико взъерошил волосы, потом снова уставился на рисунок.

— Треть… треть… Одни тройки, а что в них толку-то? И ни одного тайного слова!

— Трррреть! Чиу-у-у! — подтвердил попугай, расхаживая по плечу Такалама.

Лицо старика оставалось непроницаемым.

— Погоди-ка. Третий день. Это же день затмения. — Глаза юноши лихорадочно заблестели. — Точно! Два обычных дня и чернодень! Свет и тьма! Вот что ты имел в виду!

Едва крючок поддел нужную мысль, догадки принялись наматываться одна на другую стремительно, словно нить на катушку в руках умелой швеи. Юноша наконец догадался, в чём связь первой и последней записки, приведшей его на террасу, мощёную двуцветными плитами. Белые прямоугольники здесь чередовались с угольно-чёрными квадратами, и если сопоставить те и другие, выходило как раз две трети белого и треть чёрного.

Пару мгновений Нико сравнивал рисунок с реальностью. Потом бросился к фонтану и быстро обнаружил расшатавшуюся плитку у основания той самой скамьи, где сидел, спрятав ладони в рукава, Такалам. Увидев содержимое тайника, юноша просиял. Лицо озарилось восхищением и восторгом, щёки запылали румянцем. Он выглядел так бодро, будто не скитался без сна целую ночь.

— Прежде чем ты будешь читать, ответь на мой вопрос, — попросил прималь.

— Какой? — Нико крутил в ладонях плотный свиток из тонко выделанной кожи.

— О твоей невесте. Ты так горяч ко всему, так чем же она заслужила твой холод?

— Своей глупостью. Она пустая, как выеденная осой виноградина.

— Женщине не обязательно быть умной, — снисходительно сказал Такалам. — Она всего лишь следует за мужчиной. Достаточно и того, что у тебя будут красивые дети.

— Как же, — огрызнулся Нико. — Красивые и безмозглые. Вот увидишь, им и половины моего ума не достанется, если я разделю ложе с такой… — Он запнулся, не решаясь продолжать. — Ты, видно, плохо знаешь мои вкусы, старик. Я предпочту пустой золотой шкатулке простую деревянную, если у неё внутри занятный ребус.

— Так ли это? — удивился Такалам. — Ты хочешь сказать, что сможешь полюбить девушку только за ум? Даже если она уродлива?

— А что, у тебя где-то есть страшная внучка? — недоверчиво нахмурился Нико. — Если умом она похожа на тебя, я не против свести с ней знакомство.

Прималь рассмеялся.

— И ведь ты не врёшь! Колеблешься, но не врёшь!

— Правда, есть? — в свою очередь удивился Нико.

— Нет, — грустно улыбнулся старик. — У меня нет ни жены, ни детей, ни внуков. Мне нечего тебе предложить. Теперь иди к себе. Умойся, поешь и поспи. Эту вещь нужно читать на свежую голову.

— Ты же знаешь, я не усну от любопытства, — отмахнулся Нико. — Не переживай, я перечитаю сотню раз, если не пойму. И даже не надейся, что я буду просить у тебя помощи!

— Вот и славно, — кивнул прималь, похлопав ученика по плечу. — Ты хорошо потрудился. Я очень тобой доволен и хочу крепко обнять.

— Это ещё зачем? Обойдусь.

Нико сбежал по ступеням террасы, и вскоре его стройный силуэт скрылся за пышными кустами хризантем и пионов. Прималь тяжело вздохнул.

— Я сделал всё, что мог, — сказал он тихо. — Теперь выбор за тобой.

Он поднялся со скамьи и ещё некоторое время смотрел на мощёную дорожку, по которой ушёл Нико. Затем плотнее запахнул накидку и отправился домой.

Светало. Вдалеке, за арками, увитыми лианой камписа, виднелся лимонный сад. Прималь легко нашёл бы его и с закрытыми глазами — по аромату листьев. Чуть восточнее, на берегу крошечного, заросшего кувшинками озера, стоял дом Такалама с зелёной крышей. Под ногами знакомо скрипели половицы. Ладонь скользила по гладкому дереву перил. Под навесом фонарики, выдутые из цветного стекла — подарок далёкого Намула. Свечи внутри оплавились, прогорели. Надо бы снять поддоны, очистить от воска и насадить на тонкие стержни новые жёлтые столбики с фитилями. Но теперь уже поздно. Да и ненужно. Старик отёр подошвы сандалий о коврик у порога и вошёл. Не раздвигая штор, лёг на кушетку в полутёмной комнате.

За окнами алел рассвет. Заливались трелями птицы. Кружили над озером табуны мошкары. В светлеющем небе выписывали ломаные линии стрекозы. Бриз приносил с моря запах водорослей, ила и соли. Где-то далеко бились волны о скалы. Бились и утихали, как сердце Такалама.

На сотом ударе наступила тишина. Глубокая и вязкая, она обняла старого прималя, забрав звуки, запахи и чувства. Плотный покой опустился мягко, словно шёлковый платок, и наступил конец.

В это время Нико сидел в комнате и переводил дух после бега. Смерть учителя прошла в стороне от его предчувствий. Он родился обычным, здоровым ребёнком и не обладал ни изъянами, ни дарами чёрного солнца.

Наскоро обтеревшись полотенцем, смоченным в лавандовой воде, и сменив одежду, юноша уселся за треногий стол и пододвинул поднос, полный ароматных персиков, обсыпанных кунжутом хлебцев и сластей. Но есть он не стал и довольствовался виноградным соком, приобрётшим игривую, щекочущую кислинку. Слишком ценный предмет находился в руках, и Нико боялся случайно запачкать его крошками или фруктовыми пятнами.

Солнце уже поднялось, и окна, выходившие на восток, напоминали два золочёных щита: блестящие занавеси в лучах сияли жидким золотом. Нико раздвинул их. Озарилась бликами большая медная люстра, полыхнуло зеркало у кровати. На кипенно-белых стенах заиграли красками яркие ковры.

Юноша замер в предвкушении, на минуту закрыв глаза и припомнив, сколько сил ушло на охоту за свитком. Потом развернул его и стал читать.

«Жители крупных материков, холодных, жарких или сырых, скитальцы-кочевники, полудикие общины крошечных островов, не обозначенных на карте — все мы едины верой в чёрное солнце. И каждая народность, согласно обычаям и нравам, именует его по-своему. Кто кругом смерти, кто небесным пауком, кто огненным глазом. Однако, дети, рождённые в часы затмения, повсюду называются одинаково. На всех языках это люди с Целью. Но что у них за Цель? И почему я был рождён с таким бременем?

Совесть, правдолюбие, страх — есть названия особенностей, но не самой причины. Я понял это, когда был в твоём возрасте, и с тех пор шаг за шагом приближался к разгадке. Мне хотелось понять, как появилось чёрное солнце, и почему порченых людей боятся испокон веков, хотя они никогда и никому ещё не причинили вреда.

Великое чудо, что здесь, в Соаху, к нам относятся не слишком предвзято. Ещё большее чудо, что отец твой принял моё проклятье, как дар, и использовал его, дабы разоблачать ложь советников и клеветников. Я был счастлив служить ему, оттого, в особенности, что он позволил мне воспитать тебя.

Недавно ты спросил, почему я так люблю детей. Этих «крикливых созданий с глупым взглядом, сопливым носом и вечной грязью у рта». Я промолчал, ибо всякому ответу своё время. Теперь я отвечу, взяв за пример опыты северного садовника, однажды приютившего меня.

— Зачем ты это делаешь? — спросил я, увидев, как он срезает верхушки молодых яблонь, похожих на прутики, и приматывает к ним новые веточки, прежде расщепив и вставив их друг в друга.

— Это дикушка, — ответил мне старик. — Плоды у неё мелкие, а горечь от них такая, что того гляди язык себе выкрутишь. Зато здесь хорошие корни, — он похлопал по земле рядом со стволиком. — Крепкие корни. Холода и засуха им не страшны. А вот это, — Он указал на деревце в кадке, от которого отделял веточки для примотки, — я раздобыл на южной окраине материка. У нас такие не растут. Яблоки сочные, сладкие. С твой кулак будут. Да только земля у нас мёрзлая, а они к теплу привыкшие. Вот, чтобы не погибли, я и прививаю их на дикушки. Когда древесина срастётся, сила корней поднимется по стволу, и почки в рост пойдут. Корни-то северные, а плоды южные будут.

Позже он показал мне, как пытался привить ветки к зрелому дереву. Многие не срослись, а если и срастались, большая часть яблони всё равно продолжала плодоносить терпкими бусинками.

Теперь представь Нико, что молодая дикушка — это ребёнок, а ветка культурной яблони — знание. Если привить его малышу в начале жизни, он вырастет вместе с ним и будет думать и поступать так, как его научили. Взрослый же давно укрепился на диких корнях, и переубеждать его почти бесполезно. Даже если новая мысль приживётся на одной из веток его разума, останутся сотни других, на изменение которых могут уйти десятки лет.

Когда я пришёл в дом Седьмого, ты ещё не родился. Я видел живот твоей матери, видел тебя младенцем. И как только ты научился ходить, ещё не отягощённый миром, напитанный только любовью, неиспорченный и не озлобленный, принялся учить тебя. Я вырастил хорошее дерево, Нико, с тем, чтобы ты когда-нибудь разбил на моих учениях целый сад. Воспитывая потомков, увлекая своим примером близких, правя народом Соаху. Будучи единственным наследником, ты вскоре получишь большую власть. Потому я мечтаю, что ты останешься далёк от жестокости Валаария в отношении таких, как я.

В конце жизни я наконец понял, в чём Цель порченых людей, и как она связана с чёрным солнцем. Однако, воплотить её уже не успею. Я надеюсь раскрыть тебе великую загадку мира — загадку затмений, но только если ты сам этого пожелаешь. А прежде прошу у тебя прощения за утаённые планы и напоминаю о праве выбора. Женитьба — не такая уж плохая штука. Семья и тихая старость в окружении детей — поистине высшее благо в наш неспокойный век. И сейчас, умирая в одиночестве, имея за плечами только вереницу прошедших мимо людей, я понимаю, какого счастья был лишён все эти годы. И чем старше ты становился, тем сильнее меня терзали сомнения о твоём предназначении. Они не оставили мою дряхлую душу и по сей день.

Как бы то ни было, меня уже нет, и ты сам должен выбрать: пойдёшь ли по пути, начертанному родителями, продолжишь ли мою дорогу или же найдёшь свой собственный путь. Я не смею настаивать и просить. Могу лишь предложить тебе последнюю загадку о чёрном солнце и не раскрою всего здесь и сейчас, ибо ты не готов. Чтобы понять мои мысли и чувства, ты должен пройти тем же путём. Побывать в местах, где бывал я, увидеть людей, которых я изучал. И тогда ты будешь способен получить знание. И тогда ты решишь, как им распорядиться. Запомни загадку и сожги этот свиток после того, как прочтёшь».

Нико не стал разглядывать рисунки и надписи, в которых уже уловил несколько тайных слов, известных только им с Такаламом. Вместо этого он поднялся и, наскоро свернув записку, поспешил в домик учителя.

Волнение, страх и гнев захлестнули юношу. Он чувствовал себя обманутым, но воодушевлённым от мысли, что Такалам счёл его достойным какой-то невообразимой тайны.

— Погоди же, старик! Тебе много чего придётся мне объяснить! — выпалил он, сбегая по ступенькам в сад и распихивая перепуганных слуг.


Глава 3 Алчность

Если читатель задастся вопросом, почему я потратил всю жизнь на изучение порченых людей, ответ будет прост: я стремился познать их, дабы стать ближе к самому себе. «За каждый труд да воздастся», — любила повторять Ами. Это правдивая поговорка. После долгих лет работы мои старания, наконец, оплачены. Я сделал выводы, которыми хочу поделиться с другими. Однако, то, что я напишу — всего лишь догадки измученного старика-скитальца. Я не стану утверждать, будто мысли мои — последняя истина. Но и оставить их только в бренном теле, а после пустить по ветру прахом было бы глупо. Потому, я запишу их здесь.

Догадка первая: у каждого, кто рождён с Целью, есть и свой дар в противовес изъяну. Для правдолюбца ложь очевидна, как грязное пятно на рубахе. Мне даже кажется, у людей меняется голос, когда они лгут. Уроды предчувствуют беду. Плакальщики отличаются небывалой силой. Легковеры всюду видят хорошее и дарят надежду. Тайну безногих я не мог разгадать много лет. Только единицы калек доживают хотя бы до юности, а в детстве дар почти неразличим. Но всё же кое-кого встретить мне удалось. И из наблюдений я могу сделать вывод, что такие люди способны управлять. Управлять кем угодно. Власть их слова и взгляда не поддаётся объяснению. До сих пор не погас в моей памяти образ хрупкой безногой девушки, которой подчинялись воины и крестьяне, душегубы и примали. Девушки, которую я любил.


(Из книги «Племя чёрного солнца» отшельника Такалама)
(Архипелаг Большая коса, о-в Пепельный 12-й трид 1019 г. от р. ч. с.)

Астре ощутил пульсацию боли и сквозящий из-за двери страх.

— Отпирайте, сонные тетери! — послышался мальчишечий голос. — Тут на мне дружок ваш кулём лежит!

Сиина торопливо растормошила парней на полатях. Астре спрятал в рукаве столярный нож.

— Открывайте!

Дверь пнули.

— Не врёт, — коротко бросил Марх, всегда отличавший правду от вымысла.

Проснувшиеся дети испуганно жались друг к другу, словно замёрзшие пташки.

— Ты кто? — громко спросил Астре. — И что за дружок?

— Да Генхард я! Генхард! — взволнованно сообщил мальчишка. — А этого звать как-то не по-нашему, не помню я! Он по дереву мастер, вроде как. Всякие плошки да ложки делает. Забирайте его, зря я пёр что ли?

Переглянувшись с остальными, Рори пошёл снимать засов. Марх встал чуть поодаль, накладывая на тетиву стрелу. Сиина застыла у окна, до дрожи сжав ладонь Астре. Предчувствие не обмануло её.

Из сеней дохнуло холодом и сырым запахом дождя. В проёме появились две фигуры. Рори тут же побежал снимать Илана со спины мальчишки. Генхарду было лет четырнадцать на вид. Бедняга согнулся в три погибели, с носа и повисших сосульками тёмных волос капала вода. Грязный след растоптанных башмаков тянулся от самого порога.

— Вот и ладно, — пробормотал он, опасливо косясь на Марха. — А я-то пойду. Пойду я. Больно надо мне с вами, обормотами, связываться.

Он развернулся и собрался бежать, но Рори проворно сгрёб мальчишку в охапку свободной рукой.

— Так ведь, чернодень скоро, — пробубнил он сочувственно. — Куда пойдёшь-то? Обсохни хоть.

— А я и в лесочке схоронюсь! — завопил Генхард, извиваясь ужом и пытаясь укусить Рори. — А ну пусти! Пусти меня!

Не тут-то было. Хватка у плакальщика была железной.

— Тащи его внутрь! — скомандовал Марх, подставляя спину для Илана.

Мальчишку вытолкнули на середину комнаты и обступили со всех сторон. Сиина только краем уха слышала разговор. Она подтапливала печь ради горячей воды и металась от кладовой с настойками и травами к стонущему брату. Он весь был в синяках и кровоподтёках. Нос сломан, губы разбиты, лицо вспухло так, что от карих глаз одни щёлочки остались.

Дети при виде него забились в угол. Только Яни подошла совсем близко и погладила по слипшимся, тёмно-рыжим волосам.

— Больно, да? — спросила она.

— Не мешайся, — подтолкнула её Сиина. — Иди к остальным.

Яни стащила с соседней лавки одеяло и отправилась в общую комнату, где вели допрос нового знакомца. Она протиснулась через старших, отбросила руку Марха и деловито, без тени страха укутала трясущегося Генхарда. Потом обняла крепко и спросила, глядя на него снизу-вверх:

— Ты теперь тоже с нами, да?

Мальчишка выпучился на неё.

— А я и говорю, — вступился за него Рори. — Обсохнет пусть, потом говорит. Всё равно чернодень.

— Ещё охаживать его не хватало! — завёлся Марх. — Может, тут целая толпа таких в кустах прячется, пока мы его греем, да жалеем!

— Эй, — Яни дёрнула парня за штанину. — Убери свою стрелялку. Иди, лучше, ставни затвори, чернодень скоро.

— Ты чего раскомандовалась, поганка мелкая? — вспыхнул тот. — А ну иди сюда! Сама у меня закроешь! Сначала рот свой бесстыжий, а потом и всё остальное!

— Ты у нас самый длинный, — фыркнула Яни, прищурив раскосые глаза и спрятавшись за Рори так, что видны были только две тугие рыжие косички. — У тебя руки, как оглобли, вот и закрывай сам. Я не достану.

— Зато язык у тебя до потолка достаёт! Что за дети пошли! — возмутился Марх. — Попадись мне только!

Он поворчал для вида, развернулся и нехотя поплёлся выполнять поручение маленькой хозяйки.

— Жить будет, — сообщила Сиина, появившись в общей комнате.

— Помочь надо? — спросил Рори.

— Нет, я сама.

Астре едва держался. Боль Илана выворачивала нутро. Жжение, жар, тошнота. Невыносимо.

— Яни, завари чаю, — с трудом подал голос калека.

— А с чем? — оживилась та.

— С малиной. Две горсти положи, — суетливо бросила пробегавшая мимо с полотенцем Сиина. — Ему пропотеть нужно. — Она мельком глянула на Генхарда и добавила: — И этому тоже.

Рори подвинул к печи стул и усадил на него мальчишку. Марх плюхнулся на лавку, вытянул босые ноги. На рукавах и штанинах пестрели полосы материи. Сиина подшивала их каждые полгода, но Марх рос быстро, и лодыжки всё равно оставались голыми, а руки открытыми до середины предплечий. Генхард, напротив, тонул в не по размеру большом подранном тулупе и грязных шароварах, подпоясанных не то скрученным платком, не то оборвышем скатерти. Великаньи башмаки, туго стянутые ремешками, едва держались на худых икрах.

Все молча сверлили взглядом нового знакомца.

— Чего уставились со всех сторон, как вороньё на падаль? — буркнул Генхард, обхватив ладонями горячую кружку и сделав первый несмелый глоток. — А я и ничего. Я мимо себе проходил, а там смотрю, а его колотят — рыжего вашего. А я этих-то знаю. Они бока намнут, пообдирают наспех, да и всё. А там то монетка в сторону откатится, то обувка справная окажется, то ещё чего. Я и подбираю за ними. Ну, и хотел тут тоже посмотреть, может, забыли чего. А они озверели чего-то, обобрали до нитки, ладно хоть штаны на нём оставили. А я и смотрю — шевелится ещё. Дай, думаю, до дома дотащу. Вдруг чего пожрать дадут.

— Вдруг чего спереть можно? — поправил Марх, прищурив зелёные глаза.

— А чего сразу переть-то? Чего переть? — заершился Генхард. — Я-то и ничего. Я только за хлеба кусочек.

— Ты его в гору через глухой лес пёр за кусочек хлеба? — фыркнул правдолюбец, скрестив руки на груди. — Лучше не ври, малой, я тебя насквозь вижу.

— А я и не вру… — мальчишка вжал голову в плечи и совсем скукожился. — А вы все эти, да? — он боязливо кивнул в сторону Сиины. — Порченые?

— Так и знал! — выпалил Марх, подскочив. — Ясно вам, зачем он сюда попёрся? Дорожку заприметить, а потом провести сюда его «этих», чтобы они нам бошки посрубали!

— А чего и нет-то?! Чего и нет?! — выпалил вдруг мальчишка. — Когда деньга в руку идёт, какой дурак не возьмёт-то?! А ты б не взял? А ты знаешь, сколько бошки ваши стоят? Знаешь? Мне на одну можно трид жить! Трид! Расплодились тут, как тараканы! Кому вы нужны, уродцы этакие? — Он сплюнул на пол и зло зыркнул на остальных.

Яни, только что вручившая кружку бледному Астре, подошла к мальчишке и без лишних слов бахнула его по лбу железным ковшом.

— Дурак, — сердито сказала она. — Ты теперь будешь жить с нами, так что не ругайся тут, а то язык будет как у Марха. Бери тряпку и вытирай свои слюни. Сестра тут моет-моет, а ты плюёшься. Убирай, давай!

— А ты-то чего разоралась, мелкая? — всхлипнул мальчишка, приложив грязную ладонь к ушибу. — Чего вы все орёте? Я даже дорогу не помню! По темноте шли-то! Кому я вас теперь… кому я про вас расскажу-у-у-у?

Рори погладил его по голове.

— Илан очнулся, — выдохнула появившаяся в проёме Сиина. — Бормочет что-то невнятное.

Рори подхватил Астре и понёс в комнату, где лежал раненный. Марх последовал за ними. На пороге он обернулся и велел Яни проследить за Генхардом.

— Сиди тут, со мной, — сказала она, пристроившись на краешке стула и взяв его за руку. — И не сбегай, а то укушу. А если ты меня обидишь, мой брат тебя побьёт.

— А который из них твой брат? — опасливо шепнул Генхард.

— Все, — гордо ответила Яни и улыбнулась.

Мальчишка стянул одеяло и прислонился спиной к печи. Он до сих пор дрожал, а с волос капала вода.

— Ты так заболеешь, — заметила Яни. — А у нас малины мало. Снимай всё и вешай вот тут, на верёвку.

— И не буду я снимать!

— Снимай! — Яни принялась стаскивать с него обувь. — Всё равно не сбежишь! Не косись на дверь!

— Да уж голым-то точно не сбегу, — огрызнулся Генхард, смелея от того, что старшие собрались в другой комнате.

— Снимай, а то закричу и скажу, что ты меня обижал, — недовольно прищурилась Яни. — Знаешь, какие у Рори кулаки? Он тебя ух! И сплющит, как блинчик! А Марх тебе стрелу прямо в попу пустит! Ты потом месяц будешь стоя сидеть.

— Вот же пиявка приставучая! И чего я вообще сюда пёрся? Попал в клеть со зверями! Вы, небось, и человечину едите?

— Мы кролика едим, — пожала плечами Яни, сдвигая одежду Марха и помогая Генхарду развесить свою. — Сестра варила суп из его косточек. Я сначала не хотела есть, но Дорри говорит, он уже мёртвый. Он не обидится, и ему не больно.

— А-а-а, вон оно чем пахнет так вкусно, — мальчишка сглотнул, глянув на котелок за спиной. — А этот ваш рыжий мне обещал, что накормит. А я и думал, он на краю деревни живёт. А он, гад, вон откуда. В самых горах, да в глуши. И как он меня уговорил на такое? Знаешь, сколько я его тащил? Полтора дня! Он-то здоровенный, ноги еле волок, а я его почитай на своём горбу пёр. Как поглубже в лес зашли, я его бросить хотел, а ночью не видать ничего, дорогу назад забыл! Так и пришлось до самого порога волочь! Вы мне теперь не хлеба кусочек, вы мне пир закатить должны! Целую свинью зажарить! Да с яблоками! Или с чем там целых свиней едят?

— Тут служанок нет, — отозвалась выглянувшая в дверной проём Сиина, — Ложку возьми и ешь. Котелок уже нагреться должен.

— Ещё кормить его не хватало! Не для него ловил! — взъелся было Марх, но его прервал Астре:

— Пусть ест.

Оставшийся в одних подштанниках, Генхард подошёл к столу. Снял с крючка половник, воровато озираясь, отломил кусок хлеба, завёрнутого в тряпицу. Пристроился у печи и принялся жадно хлебать. Яни с интересом наблюдала за ним. У Генхарда были чёрные глаза и такие же волосы. Впалые щёки чуть порозовели от тёплой еды. Когда он смахивал пряди со лба, Яни заметила коротенький обрубок на месте правого мизинца. Генхард давился и кашлял, но продолжал черпать жидкий суп, а после обсасывать косточки, на которых не было мяса.

Илан приходил в себя мучительно и медленно. Сиина сидела рядом, на табурете, поглаживала его по руке, старалась не плакать при детях. В парня влили два стакана крепкой настойки на дубовых стружках. Сиина готовила её для прималя и иногда добавляла в питьё детям, чтобы выгнать простуду. Марх хищно косился на бутыль, которую в прошлый раз ополовинил, а в этот раз так и не нашёл.

Наконец, Илан открыл глаза и сказал первую осмысленную фразу:

— Сестра, это ты?

— Это я! — взволнованно выдохнула Сиина. — Ты уже дома, всё хорошо, ты теперь дома! Где у тебя болит? Я сделаю примочки.

— Проще спросить, где у меня не болит.

Илан слабо рассмеялся и попытался сесть, но ему не дали.

— А я говорил, надо было Рори с собой взять, — фыркнул Марх, скрестив руки на груди.

— Чтобы он там у мясной лавки все глаза выплакал?

— Да пусть ревёт, если так хочет! Зато у тебя бы рёбер целых побольше осталось!

— Ох, заботливый ты наш, — прокряхтел Илан, всё-таки садясь. — Хорошо, что вас никого там не было.

Он посмотрел на детей и осёкся.

— Рассказывай, — глухо потребовал Астре.

Внешне Илан крепился, но от него разило недавно пережитым кошмаром. Калека с большим трудом не поддавался шквалу боли. Его увлекало в омут, заполненный страданием и чувством вины.

— Сиина, дай что скажу. Ты только не шуми, ладно?

— Да что случилось, Илан? Не пугай так!

Девушка наклонилась к нему.

— Там Иремил. Он на площади. К столбу привязан. Узнал кто-то, что он не лесник, и что те, кого он водит к ущелью, обратно не возвращались. Следили за ним наверняка. Я хотел его ночью вытащить, а он мне запретил, а чтобы я не спорил, он… пеплом из руки… Он сам себя задушил.

Сиина прижала ладони к лицу. Её мелко затрясло.

— Нас ищут уже два тридня. Иремил перед смертью сказал, чтобы мы тайник открывали и уходили отсюда выше в горы или за них. В общем, подальше…

Илан тяжело вздохнул, опустился на скамью и повернулся лицом к стене.

— Теперь остальным передай, — сказал он, стараясь скрыть дрожь в голосе.

Сиина сдавленно завыла. Предчувствие не обмануло её, как не обманывало никогда.

* * *

Приближалось затмение. Марх давно затворил ставни, но спокойней не стало. Густая, душная тревога сочилась в щели, мешалась с жаром натопленной печи.

— Мы остаёмся здесь, — сказал Астре, стряхнув оцепенение.

Сомнения Сиины тут же утихли, словно в сердце оборвали тревожную струнку. Она и сама знала, что так лучше. В горах ещё холоднее, а скоро зима. Там нет ни убежища, ни припасов. Да и от денег в тайнике никакого толку, если не получится их тратить.

Голос калеки временами звучал как-то по-особенному, и в эти мгновения даже Марх не решался вставить лишнее слово. Приказ достиг дна души и врос в него так, что не ослушаться.

— Где Генхард? — спросил Астре.

— На кухне со мной! — бодро отозвалась Яни, — Он ест, как хрюшка! Не слышите, что ли?

— Пусть подойдёт ко мне.

Генхард переступил через порог, утирая рот ладонью, и оглядел мрачное собрание.

— Ух и страшилищи, — буркнул он. — Чего вам, обормотам, надо? Не я же этого вашего колотил! Ничего я не помню! Не помню ничегошеньки! Ни как сюда шёл, ни рожи ваши порченые!

— Врёт, — поморщился Марх.

— Ты никому не расскажешь о нас, — произнёс Астре. — Будешь жить здесь. Помогать, чем сможешь. Про бродяжничество и воровство забудь. Ты услышал меня?

Он посмотрел на мальчишку так пристально, что тот невольно отступил.

— Да и понял я… Я и забуду, раз надо-то… И останусь, если хотите.

Все глянули на Марха. Тот кивнул.

Сиина только потом подумала, сколько споров могло бы вызвать это решение. Чем кормить новый голодный рот, да ещё и без поддержки Иремила? А если мальчишка сбежит? И уживётся ли он с теми, кого прокляло солнце?

— У тебя теперь есть обязанности, — сказал Астре, добившись согласия Генхарда. — До того, как упадёт снег, ты будешь спускаться в деревню и покупать для нас еду или продавать то, что мы сделаем. Раньше этим занимался Илан. Теперь он не сможет.

— А я и смотрю, он какой-то на вас непохожий! — вставил Генхард. — Он как я, да? Не порченый он?

— Я тут самый порченый, — отозвался Илан, принимая очередную порцию питья от Сиины.

— А в чём порча-то? — шёпотом спросил Генхард. — Вы уж мне расскажите о себе-то. Я ж с вами, страхолюдами, жить теперь буду. Это ж как дико-то мне! Да у меня мурашки по коже в два слоя пляшут, а вы мне сразу дел навешать хотите!

— Тебе достаточно знать наши имена. Меня зовут Астре. Это Сиина, Рори, Марх, Яни, Дорри и Тилли. Вон там Бусинка прячется. Илана ты уже знаешь.

— А эти… проклятия у вас какие?

— У меня и Тилли — совесть. Марх и Дорри — правда, Сиина и Бусинка — страх, Рори и Яни — сочувствие, Илан — доверие.

— Доверие? — переспросил мальчишка.

— Верю всему, что скажут, — простодушно отозвался резчик по дереву. — Вот поэтому мне всё время попадает. То изобьют, то заведут не туда, то обсчитают, то обворуют. Я сплошное несчастье.

— Не говори ерунды, — нахмурилась Сиина.

— А су… со… чувствие, это что за проклятье такое?

— Это у тех, кто ревёт над каждым дохлым тараканом, — отмахнулся Марх и тут же получил тычок остреньким локтём Яни.

— Дурак, — надулась она. — Не все же такие! Вот я не такая!

— Ага, а кто утром по кролику слезами умывался?

— Но это же не таракан! Тараканы противные! И мне их не жалко!

— Яни!

— Ну, если только чуточку… на одну слезинку.

— Странный вы народ, — проговорил Генхард, сутулясь. — Я и слов-то ваших заумных не понимаю.

— Поживёшь-поймёшь, — отрезал Астре. — Твоя работа тебе ясна?

— И ясна! Я знаешь, как торговаться умею? Знаешь? Да мне вместо кусочка хлеба каравай за ту же цену отдают!

— Привирает конечно, — хмыкнул Марх. — Но доля правды в этом есть.

— А ты чего всё время меня чернишь-то? Чего чернишь? — Мальчишка сжал руки в кулаки. — Откуда тебе знать, где я слова не в ту сторону заворачиваю?

— Будешь врать — буду бить, — посуровел Марх. — У меня от вранья уши болят.

— Ох ты, какой нежный! Уши у него болят! А у самого язык колет, как солома голый зад!

Дети, облепившие плачущего Рори, захихикали, оживились. Они не знали об Иремиле. Старшие остались мрачными.

Какое-то время прошло в оцепенении и молчании. Астре рассеянно вертел в руках незаконченную ложку. Рори беззвучно всхлипывал, обняв младших. Марх стоял возле Илана, прикусив губу, чтобы не сболтнуть лишнего. Генхард притих, согревшись у печи. Одна Сиина не находила себе места. Она металась из комнаты в комнату беспокойной тенью. Переставляла чашки на полках, перечищала до блеска натёртые кувшины. Зачем-то взялась перетряхивать мешки. Потом налила воды и принялась перемывать пол. Марх, наблюдая за ней, не выдержал. Подошёл, отобрал тряпку, отвёл сестру за ширму и прижал к груди.

— Хватит уже, — сказал он тихо. — Поплачь.

Девушка мелко задрожала и вдруг вцепилась в Марха, прильнула изо всех сил. По шрамам на щеках одна за другой покатились скудные слёзы.

— Что теперь делать? Что же нам теперь делать?

— Сначала поплачь и успокойся. У тебя ещё мы есть.

Сиина судорожно вздохнула и замерла. Её снова кольнуло предчувствие. Липкий комок в груди разросся.

— Что-то случится, — шепнула она.

Тишину прорвал оглушительный треск. Сиина вздрогнула и обернулась. В сенях скрипели половицы под топотом шагов. Звякали бутыли и стеклянные плошки на полках. Марх оттолкнул сестру, схватился за лук. Внутренняя дверь дрогнула от мощного толчка. Рори неуклюже подскочил, бросился к столу, надеясь закрыть проход. Снова удар. Сильный, будто тараном. Дети завизжали. Сиина, не зная, что делать, накинула на них покрывало. Астре отыскал в опилках нож. Все были до смерти напуганы, и лишь глаза проснувшегося Генхарда сияли. Они отражали блеск золотых монет, обещанных за каждую порченую голову.

Марх глянул на Астре. Грозовые глаза застыли и омертвели, словно присыпанные пеплом. Блики лампы отразились в них тускло, как в стекле мутных банок на полке.

— Это враги, — сказал он.

Дверь не выдержала. Распахнулась настежь. В комнату ворвались шестеро крепко сложенных мужчин. Шальные глаза, грязная одежда. От них разило потом и кислушкой.

Марх застыл со вскинутым луком. Он целился, но руки дрожали. Выросший в лесах и привыкший видеть смерть, правдолюбец знал, что не способен убить человека. Так же, как и любой из порченых. Вот почему они беззащитны. Вот почему так легко с ними расправиться. Вот почему звон монет за их головы способен затмить даже страх перед черноднём.

— А ну опусти лук, сосунок!

Первая стрела угодила в плечо бородатому, рябому головорезу. Вторая в ногу темноволосому парню справа от него. Третью Марх пустить не успел. Что-то просвистело в воздухе и ужалило в бок. Это был дротик, остро пахнущий мор-травой. Марх вытащил его, отшвырнул. Сердце забилось чаще. Кровь зашумела в ушах. Сначала онемел живот, затем руки и ноги. Вопли и крики слились в единый гул. Силуэты людей, оружия и разбросанной утвари поплыли цветными пятнами. Марх покачнулся, упал. Кто-то подхватил его под руки. Кажется, Сиина. Он порадовался, что хоть так закроет её. Своим телом. Дальше темнота.


Глава 4 Победа мертвеца

Только теперь, спустя четыре года после посвящения, я узнал, что слово «прималь» означает «первородный, изначальный». Его корни произрастают из глубин древнего языка, которым люди пользовались задолго до появления чёрного солнца. Учитель поведал мне об этом вчера. Искренность в его голосе не даёт повода сомневаться, однако, я нахожусь в сильном замешательстве, ведь он не может воспроизвести ни одной буквы из той системы забытых знаков, хотя и утверждает, будто она в самом деле существовала.

Учитель называет прималей хранителями, внутри которых обитает память Сетерры. Она уходит во времена столь давние, что сложно даже вообразить. Океаны знаний спят в глубине человеческого разума, и ещё не придумали верного способа извлекать их оттуда. Иной раз прошлое настигает меня неожиданными вспышками, искрами, образами, суть которых не имеет осмысленных начала и конца. Нельзя догадаться, как появилось то или иное утверждение, и где его исток. Невозможно понять, к чему оно ведёт и в каком виде существует в наши дни. Примали — те, в ком хранится тайна чёрного солнца и множество других сокровищ. Если бы только я знал, как добраться до них…


(Из книги «Летопись прималя» отшельника Такалама)
(Материк Террай, государство Соаху, г. Падур 8-й трид 1019 г. от р. ч. с.)

Нико лежал в ворохе подушек у окна и смотрел, как в небе гаснут созвездия. Он не выходил из дворца после смерти Такалама. Не видел, как останки учителя сметали с шёлка и ссыпали через бараний рог в красное чрево шкатулки. Мягкие, серые хлопья поместили в землю, где пласты за пластами оседали сотни ушедших жизней. Такалама упокоили на вершине горы Достойного Праха, где хоронили предыдущих властиев и их семьи.

Наследнику Соаху не хотелось шевелиться и думать. Лучше бы уснуть, как ящерице зимой где-нибудь в северной стране. Оторвать хвост воспоминаний о Такаламе и медленно отращивать новый, уже без него. А весной открыть глаза человеком, свободным от груза прошлого.

Доверие к миру пошатнулось. Даже учитель, неспособный лгать, столько лет обводил Нико вокруг пальца. И для чего он всё так усложнил? Как посмел играть и вертеть учеником, словно ручным бельчонком?

В первый день было много ярости. Юноша переворачивал подносы и табуреты, разбивал вазы и статуэтки, выкрикивал проклятия всем и вся, пока не сорвал голос. Когда злость иссякла, её место заняла тупая боль, затем пришла пустота. Нико сделался отрешённым и потерянным. Он почти не ел, отказывался от прогулок. Мать стенала и молила супруга повлиять на сына, но Седьмой велел оставить его в покое.

Бездействуя, юноша невольно загнал себя в капкан мыслей. Он сжёг загадку Такалама, но прежде мельком прочёл её. Символы и рисунки то и дело вставали перед глазами. Нико обрывал нити размышлений, но всякий раз возвращался к ребусу.

Уходи, не сжигая мосты.
Вновь пристанешь к родному причалу,
И конец обратится в начало,
Только ты уже будешь не ты.

Четверостишье нашлось в Срединной поэме — самой древней рукописи материка Террай. У оригинала наверняка было другое название, но в истории сохранилась лишь условная середина. Неизвестно, какую часть она занимала, и где располагалась: ближе к началу или концу. Незавершённость дала многим поколениям сочинителей простор для выдумки. Благодаря им поэма пережила сотни воплощений, но её стержень остался неизменным.

— Что бы это могло значить? — прошептал Нико. — Там было двойное кольцо. Первое значение стиха прямое, а второе… Мост или причал? Или часть моста, близкая к причалу? Мерзкий старик, ты уже начал играть со мной!

Нико ударил кулаком в подушку. Шумно вздохнул и повернулся набок. В этот миг над ухом просвистел нож. Впился в шёлковые обои. Нико сделал кувырок и спрятался за ширму.

— Неудачное место, молодой господин! Вас видно, как на ладони.

Нико и правда сплоховал. Свет, падавший из окна, отчётливо вырисовывал его силуэт на фоне расписных створок.

— Чтоб тебя пеплом разнесло!

Чинуша было не разглядеть в утренних сумерках, но его выдал дерзкий молодой голос. Нико вышел из укрытия, торопливо зажёг лампу. Чинуш картинно скривился, оглядев покои господина. Всюду бардак: подносы с сухими лепёшками, огрызки фруктов, колтуны из грязных вещей по углам. Нико не разрешал служанкам входить в комнату, так что здесь давно не убирали.

— Да вы самоубивец, господин! — весело сказал Чинуш, цокнув языком. — Не держите оружие поблизости. Не закрыли окно. Даже дверь не удосужились запереть.

— Смерти захотел? — прошипел Нико. — Да как ты посмел нарушить приказ Седьмого?! Тавар придушит тебя собственными руками!

— Он скорее прикончил бы вас, — холодно сказал Чинуш. — Более бесполезного ученика сложно представить.

Слова дёрнули разом все нервы. Чинуш знал, как разозлить господина. Нико ненавидел его немногим меньше Тавара — лучшего мастера ножей Соаху — их общего учителя.

Чинуш был старше Нико на два года. В свете пламени его серые глаза казались золотистыми. Короткие волосы цвета красного дерева отливали медью. Черты лица тонкие, почти приятные. Вид портили только торчащие уши. Несмотря на духоту, Чинуш был в полном облачении. Кожаный доспех, высокие сапоги на шнуровке, под плащом оружейный пояс. Всё чёрное, как и положено члену отряда Летучих мышей. Люди Тавара считались лучшими наёмниками на материке. Седьмой очень их ценил и доверял, насколько мог. Прежде, каждый трид Летучие мыши собирались в главном зале и клялись ему в верности, а Такалам проверял искренность присяги. Но что будет теперь, когда старик так внезапно умер?

— Какого затмения тебе надо? — процедил Нико сквозь зубы.

Чинуш хитро прищурился.

— Да вот, знаете, не спалось. Решил погонять воздух в вашей комнате. Уж больно спёртый. Тут давно не проветривали?

— Пшёл вон!

— Вообще-то я пришёл вызвать вас на поединок.

Нико вырвал нож из стены, запустил в Чинуша. Тот крутанулся, пропуская лезвие, и хлопнул в ладоши.

— Оп! А если без шуток, выглядите паршиво. — Взгляд наёмника сделался жёстким. — Лучший ученик мастера никогда не довёл бы себя до такого. Но я сегодня добрый! Отменю вызов и уйду, если отдадите мне брошь первенства.

— Вот оно что, — хмыкнул Нико. — Выжидал столько дней, пока я ослабну?

— Я всего лишь наблюдал, до чего вас доведёт порченый старик. Мастер всегда говорил, что он ваша слабость. У вас подушки от слёз просыхать успевают? Может, сразимся разок, пока они сушатся? Ветер сегодня хороший.

— Ты подписал себе смертный приговор одним приходом сюда! — выпалил Нико вне себя от ярости. — Унизил моего учителя, а теперь и меня! Так хочешь выслужиться перед Таваром? Ты хоть знаешь, как я могу тебя наказать?

Чинуш выдержал тяжёлый взгляд Нико с дерзкой улыбкой и снова цокнул языком.

— Не грозите словами! Они и царапины на мне не оставят. Идёмте.

Он развернулся и скрылся в темноте коридора.

Нико сделал несколько глубоких вдохов. Поддаваться глупо. Такалам гнусный лжец, он не стоит и капли пролитого пота. Чинуш просто орудие Тавара, говорящее его фразами. Никто не презирает прималя сильнее, чем мастер ножей.

— Проклятье!

Злость не утихала. Как они смеют так радоваться смерти Такалама? Его прах ещё и улечься не успел, а Тавар и Чинуш уже готовы втоптать его имя в грязь. Нико ударил кулаком по столу с такой силой, что взволновалась фруктовая вода в графине. Часть её выплеснулась на мозаичную столешницу. Запахло мускатом и мёдом. Розовая лужица медленно вытянулась и поползла к краю.

— Лучший ученик! Я покажу тебе, кто тут лучший ученик!

Нико торопливо оделся, нацепил пояс, подхватил кинжалы и выскочил из комнаты. В коридоре мирно сопел десяток стражников. Пахло чем-то сладким. Юноша затаил дыхание и побежал. Чинуш наверняка использовал ядовитое благовоние.

Снаружи было пустынно и тихо. В завесе духоты нет-нет и появлялись нотки утренней прохлады. Террасу увивали лозы камписа и винограда. Мозаика листьев рябила под влажным дыханием бриза. Вдалеке журчали фонтаны.

Чинуш был здесь не один. Грудь сдавило от плохого предчувствия. На скулах заиграли желваки. Ладони вспотели.

— Мышонок наконец соизволил выглянуть из норки! Это повод для большой тренировки.

— Обратись пеплом, Тавар! Я не в настроении!

— Убийцам плевать на ваше настроение, мой господин, — ответил учитель, прищурив карие глаза, в полумраке казавшиеся смоляными.

Как и всегда его тёмные одежды навевали мысли о чём-то неприятном и мрачном, вроде затмения. Каждая деталь мастера ножей — идеально подогнанный наряд без единой складки и пятнышка, ровно обрезанные усы и борода, гладкие волосы, собранные на затылке в чёрный, лоснящийся хвост, вычищенные ногти и глянец сапог — говорили о нём, как о человеке в высшей степени педантичном и привыкшем просчитывать всё на сто шагов вперёд. Тавар был настолько аккуратен в работе, что ни разу ещё его жертва не успела закричать перед смертью. Внутри Нико при виде мастера ножей поднималась волна страха, и мигом обострялись все чувства. Тавар, словно тарантул, подбирался неслышно и нападал неожиданно, в самый неподходящий момент, следуя приказу Седьмого. Даже во дворце Нико не чувствовал себя в безопасности и старался всегда оставаться начеку. Это было частью его обучения.

— И это всё, что вы подготовили для поединка? Самоуверенность убивает, мой господин. — Глаза Тавара сузились до щёлок. — Вы позволяете себе подобную беспечность из-за смерти какого-то порченого старика?

Нико промолчал. Ярость лучше использовать по-другому.

Тавар ненавидел ошибки ученика. Он замечал их сразу. По выражению лица, дёрганным движениям, сбитому дыханию. И тогда мастер ножей становился беспощаден. Нико вспомнил, как однажды забыл проверить сигнальные колокольчики на окнах. Тавар, пробравшись в комнату ночью, чуть не задушил его за эту оплошность. След на шее потом держался недели две, а глаза так налились краснотой, что даже в зеркало смотреться было страшно. Урок мастера ножей подарил Нико месяцы кошмаров и волны мурашек по телу от одного вида учителя.

Публика собралась тихая. Робко перешёптывались за балюстрадой смоковницы, с укором кивали георгины. На арке позади Чинуша гудели осы. Они облепили спелые гроздья и жадно пили ягодную кровь.

— Мастер пообещал мне хорошее наказание, если я не уложу вас сегодня! — весело заявил молодой наёмник. — А если одержу победу, Седьмой получит подробный доклад о вашем позоре.

— Это Тавар задумал? Я знал, что у тебя кишка тонка, вытворять такое без его приказа.

Чинуш уже не слушал. В бою он становился холодным и расчётливым на манер учителя. Ни лишнего слова, ни посторонней мысли. Медленно, плавно, словно тень от тучи, скользящая по мраморному полу, он надвигался на Нико.

Юноша встал в стойку. Он старался незаметно следить за ногами противника. Шаг ускорялся. Чинуш ринулся на Нико чёрным вороном. Полы плаща разлетелись, точно крылья. Метательный нож незаметно лёг в ладонь. Нико уличил заминку в ногах перед броском. Откатился в сторону. Стальная кобра канула в сеть плюща и застряла в листве. Второе лезвие дзенькнуло о камень колонны.

Чинуш сократил расстояние. Кинжалы встретились. Лязгнула сталь. Напряглись мускулы.

Тело непослушное, тяжёлое. Даже распалённое гневом и азартом, оно двигалось медленней обычного. Тавар стоял в стороне и наблюдал с видом триумфатора. Для двух учителей, контрастных, как ночь и день, сын властия давно стал полем боя. Мягкость или жестокость. Самопожертвование или предательство. Любовь к ближним или себялюбие. Нико часто терялся, не зная, что правильней. В его сознании боролись убеждения Тавара и Такалама. Мастер ножей учил выживать любой ценой, убивать, лгать, жертвовать другими. Прималь наставлял отдавать последнее ближнему, защищать слабых, говорить правду. Сейчас Нико сражался не против Чинуша. Он бился за идеи Такалама. Отвоёвывал им право на существование внутри себя. Обида на прималя забылась. Вместо неё вспыхнул гнев, обращённый к мастеру ножей и Чинушу. Всё, кроме победы, стало незначительным, эфемерным. Нико больше не сомневался, на чьей он стороне.

Они двигались по кругу. У наёмника длинный кард и жёсткая ладонь на изготовье. У Нико два парных, коротких кинжала с узкими лезвиями. В глазах — огонь. В жилах — бурлящая лава.

Первый удар. Кинжал схлестнулся с кардом. Мышцы свело от напряжения. Рука Чинуша остановила второй клинок. Нико вывернулся и сделал укол. Наёмник отпрыгнул, как стервятник, чья добыча внезапно ожила. Краем глаза Нико улавливал танец теней на мерцающем мраморе. Они то сливались в единое пятно, то разрывались на два силуэта. Нико ринулся на Чинуша, целясь в горло. Тот увернулся. Кард прорезал воздух по диагонали. Нико пропустил лезвие над грудью. Сделал кувырок назад. Чинуш уловил мгновение и метнул нож. Лезвие задело край штанины. Нико едва успел откатиться. Он вскочил, отводя рубящий удар сверху. Противники снова сцепились в каскаде коротких выпадов. Сверкали объятые лязгом и звоном металлические молнии. Чинуш попытался сделать подсечку. Нико пнул его по колену и на долю секунды ослабил внимание. Кард скользнул по бедру. Боли не было. Пока не было.

Нико ушёл влево и ударил в открытую зону Чинуша. Тот успел поставить блок. Вид первой крови сводил его с ума. Молодой наёмник пылал от восторга. Нико снова принял боевую стойку. Ему нужно было немного подумать. Сосредоточиться. Собраться. Но Чинуш не давал передышки. Разгорячённый, он наступал снова и снова. Бесполезно рассекал воздух, будто стараясь напугать. В какой-то миг его движения сделались беспорядочными. Нико поднырнул под лезвием. Чинуш перехватил его руку с кинжалом, но было уже поздно. Резко распрямившись, Нико ударил Чинуша в подбородок рукоятью. Тот пошатнулся и упал, выронив кард. Тренировка была окончена. Не будь в ней ограничений, Чинуш мог вывернуть кисть Нико, а тот пронзил бы соперника остриём.

Победитель старался скрыть дрожь в руках, но схватка слишком вымотала его. Тавар не удержался от едкого словца:

— Будь на его месте я, вы бы давно харкали кровью, мой господин. Вы дрались отвратительно. Взгляните на своё бедро и воздайте благодарность Такаламу за него. Я надеюсь, что преподал вам хороший урок.

— Ты думаешь, что теперь я буду целиком твой? — жёстко спросил Нико.

— Я рад, что больше никто не будет забивать вашу голову дрянными мыслями и отвлекать от тренировок.

Нико ловким движением заткнул кинжалы за пояс. Посмотрел на учителя с серьёзной суровостью.

— Ты научил меня драться, Тавар. А Такалам научил меня думать. Однажды я спросил его, почему он говорит с тобой на равных. Почему не боится. Он сказал, что у него есть особенное оружие против тебя. И что когда-то оно сыграет с твоей чванливостью злую шутку.

Тавар рассмеялся.

— И что это за оружие, мой господин? Я должен бояться горстку пыли?

— Время, Тавар. Всего лишь время. Знаешь, в чём была сила Такалама? Он становился мудрее с годами. И хотя он всего лишь порченый старик, ему до самой смерти было, что мне дать. А что дашь мне ты, Тавар? Что ты дашь мне, когда постареешь? Подумай об этом.

Он развернулся и отправился в покои, чувствуя спиной прожигающий взгляд мастера ножей. Наверное, не стоило так говорить. Глупо настраивать против себя столь опасного человека. Но как приятно было видеть гримасу недовольства на лице Тавара. Будь он хоть трижды лучшим наёмником Соаху и доверенным Седьмого. Пусть ни он, ни его шавки не забывают о том, кто станет следующим властием. Сейчас Нико просто мальчишка с кратким именем, но когда-то оно распустится в грозное Нишайравиннам Корхеннес Седьмой.

Сладкий запах в коридоре выветрился. Нико распинал храпящих стражников и позвал служанок, наказав им принести умывальную чашу с прохладной водой и лёгкую закуску. Впервые за много дней проснулся голод. Нико словно освободился от тяжкого груза. Стены комнаты больше не прельщали ложным спокойствием. Хотелось вырваться из плена дворца и отправиться далеко. Туда, где ветер выдует из головы тёмный туман. Где не будет Чинуша и Тавара, каждодневных примерок свадебного наряда, глупой невесты и материнских слёз. Где бьющий набатом властный голос отца не догонит и не ударит в спину приказом. Где тысячи историй и знания, разбросанные на каждом шагу, начнут вливаться в глаза и уши, превращая разум в сокровищницу.

Пришлось повозиться, обрабатывая порез. На такой случай в комнате всегда имелась мазь и чистые бинты. Рана обильно кровоточила, но оказалась неглубокой, зашивать не пришлось. Нико давно не обращался к лекарю и заботился о себе сам.

Умывшись и сжевав пластинку обезболивающей пастилы, он вдохнул полной грудью и сосредоточился. Двойной круг означал несколько вариантов толкования. Но в этом ли дело? Юноша ходил по комнате, пытаясь вспомнить упущенную деталь.

— Кольцо в кольце, — шепнул он, внезапно остановившись. — Тхалле — круг. И оно же — мир. Мир в мире. Это карта!

Нико бросился к шкафам. На одной из полок белел длинный свиток. Юноша бережно вынул его и, освободив достаточно места, развернул прямо на полу. На шёлковом прямоугольнике, занявшем треть комнаты, коричневые, чёрные и синие краски рождали мир Сетерры.

Сверху и снизу, словно яичные скорлупки, карту обрамляли земли, занятые снегом и льдом. В восточном полушарии, чуть ниже северной шапки, рассыпался бусинами-островами архипелаг со странным названием: «Джанай, команда из тридцати трёх человек и храбрый пёс Унка». Чуть ниже растянулись два почти слипшихся материка. Тот, что меньше и западней — Твадор, а правее — огромный Исах. Под брюхом у него похожий на силуэт оленя с ветвистыми рогами — Ноо. Между ними тянулся самый длинный в мире Серебряный пролив, на западе раскрывавшийся в Море трёх царств. Оно разделяло вышеупомянутый Твадор и полную пустынь Содайю. Между ней и гористым западом оленя Ноо синело похожее на след от драконьей лапы Мерцающее море. Ночами у его берегов появлялось множество голубоватых блёсток. Словно оброненные небом звёзды, они сбивались у кромки воды и покачивались на волнах прибоя, распространяя волшебное свечение. Крупные острова внизу карты были плохо и мало изучены. В основном они носили цвет вечной мерзлоты и не представляли интереса для мореходов.

Террай — один из трёх малых материков Сетерры — расположился аккурат между двумя полушариями — в самом центре материкового кольца. На западе его зажимали клешня великана Исаха и рога Ноо. С востока, на большем расстоянии, располагались Намул, похожий на летучую мышь с расправленными крыльями, и крупнейший в мире северный архипелаг Большая коса — родина Такалама. За ними у кромки карты вытянулась сверху вниз узкая Руссива с народом неприветливым и не охочим до торговли.

Со всех сторон Террай омывался водами внутренних и полузамкнутых морей и имел выход в Серебряный пролив. В переводе с соахского его название недаром означало — Центр земли. Единое государство, развитая торговля, мощная армия, золотые рудники, обилие рек и благодатных почв, защищённых горными цепями — всё это делало Террай самым богатым и процветающим местом Сетерры.

Отца Нико, властия Соаху, звали попросту Седьмым. Таким образом опускалось и его собственное имя, и многоэтажные титулы, налепленные друг на друга подобно виноградинам. Во времена важные и пышные, на большие праздники и при встрече послов имя Седьмого звучало многословно и многозначно. Впору было сломать язык, выговаривая его. Но в обычное время оно уравнивалось с родовым числом правящей династии.

Нико опустился на колени перед картой и внимательно разглядывал её, пока не наткнулся на маленькую красную точку посреди Медвежьего моря. Между нижней ручкой Большой косы и летучей мышью Намула отыскался крохотный Акулий остров.

Послышался стук в дверь и голос служанки:

— Молодой господин!

Нико мысленно прочертил несколько линий, но все торговые пути проходили в стороне от точки. Если выплыть из порта Падура и через Шейвелов пролив отправиться к основанию Большой косы, а на середине пути взять курс северней…

— Молодой господин!

— Вот же проклятье! — Нико подскочил. — Я велел всем катиться отсюда!

— Седьмой властий ждёт вас у себя! Позвольте помочь вам одеться!

Вырванный из потока мыслей юноша сгорал от раздражения, но слово отца — закон.

— Я сам оденусь, проваливай!

Нарядившись и расчесав непослушные кудри, Нико поспешил в сторону главного дворца, чей величавый силуэт был виден из любой части парка. На пути встал благоухающий ароматами Сад овалов с тремя фонтанами и россыпью клумб. В прозрачной голубизне ещё непрогретого воздуха наливались золотом сливы и груши. Природа достигла пика богатства и благолепия. Буйство винограда окутывало каждую арку. Садовники не успевали подвязывать лозы, и они торчали во все стороны, распустив цепкие нежно-зелёные усы. Ежевика, облюбовав ствол ореха, тянулась вверх колючей спиралью. По второму кругу зацветала малина. Терялись в шелках травы краснобокие яблоки.

Нико сбавил шаг и застыл. Ему померещился силуэт Такалама, мелькнувший за деревьями. В воображении юноши старик только что встал со скамьи, откуда любовался полётом стрекоз, и отправился завтракать в домик у озера. И если сейчас броситься за ним следом, Такалам рассмеётся и непременно предложит имбирного чаю, а за неспешным питьём вспомнит очередную историю. Внутри у Нико всё сжалось. Он впервые так остро ощутил одиночество и дал себе слово навестить прах прималя, дабы перестать тешиться пустыми надеждами.

Седьмой властий на первый взгляд не оправдывал слухов о собственной мудрости и величии. Ему было всего тридцать с небольшим. Возле уголков спокойных серых глаз чуть наметились морщины. Волосы того же каштанового цвета, что и у сына, рассыпались кольцами до груди. На левой щеке темнели три родинки. Седьмого можно было легко принять за брата Нико. Безбородый и хрупкий, он едва ли выглядел старше двадцати пяти. Между тем, разум властия значительно опережал тело. Седьмой правил Соаху вот уже шестнадцать лет. В роду его давно не было чистокровных соахицев — смуглых, черноволосых и высоких подобно пирамидальным тополям. Пройдя сквозь череду политических браков — с пухлогубыми ноойками, рыжими исахийками и множеством других народностей — родовые черты сохранились только в кудрях и лисьем разрезе глаз. Они же передались Нико. Остальное юноша унаследовал от матери — коренной твадорийки, пятой дочери местного шана. Властии всегда с трепетом относились к внешности наследников и заключали «красивые браки». Они выбирали сыновьям невест, обращая внимание не столько на статус, сколько на здоровье и выразительность лица девушки. Потому матерью Нико стала не первая, а пятая дочь шана с редкими мятно-зелёными глазами. И, надо сказать, весьма удачно. Благодаря ей, Нико затмил даже Седьмого, имевшего очень приятную наружность.

Властий ожидал сына в светлом кабинете со стенами, завешанными расписным шёлком. Нико терпеть не мог это место. Он помнил наизусть каждый штрих сюжетов, по линиям которых так внимательно скользил взглядом, пока слушал нравоучения отца. Конечно, теперь Седьмой бранил сына редко, но неприятные воспоминания навсегда пропитали узоры тканей.

— Ты избегаешь её уже трид, сын мой, — спокойно сообщил властий, дымя трубкой из слоновьей кости.

Он сидел на большой подушке, скрестив ноги и опершись о низкий стол. Тело властия скрывали белые одежды из простого хлопка. Ни золотого шитья, ни тройного знакового пояса, ни жемчужных нитей в волосах. В общении с близкими родственниками Седьмой ценил простоту.

Юноша сел на подушку напротив, кашлянул в кулак, вдохнув порцию дыма.

— Я говорю о Варии. Она плачет день и ночь. Говорит, ты не хочешь на ней жениться, — продолжал Седьмой, и в его спокойном голосе сквозила сталь.

Нико съёжился и промолчал.

— Судмир для нас точно остриё копья. С тех пор, как там открылись золотые рудники он всё богаче и мощнее. Ты хочешь развязать войну за Брашский пролив?

— Нет, отец.

— Девяти дней на скорбь достаточно. Мы должны подготовиться к вашей свадьбе.

— Отец, я…

— Ты вырос из того возраста, когда мог делать только то, что хотел, — отрезал Седьмой. — В твои года я руководил боем на Нинше. Отвоёвывал для Соаху путь в Море трёх царств. И у меня уже был ты годовалый.

— С первого дня правления у тебя был ещё и Такалам! Ты привёз его из самого Чаина! И когда ты сел на трон, он был рядом. До сих пор был рядом. А кто встанет по правую руку от меня? На кого мне опереться?

Серые глаза властия подёрнулись печалью. Он вздохнул, смягчая тон.

— Соаху стояло до того, как появился Такалам. И будет стоять дальше без него. Твои дед и прадед надеялись только на себя.

— И погибли, не дожив до тридцати каждый.

— Да. Они жили меньше. И заговоров было больше. Но Соаху передано мне, а не кому-то ещё. И следующим, кто его возьмёт, станешь ты.

— Я не хочу жениться до испытания. Я не хочу жениться до тех пор, пока не найду достойного советника и не посмотрю мир. Всё это у тебя было, отец. Я, как и ты, выберу того, кому стану доверять. Я узнаю людей, с которыми буду торговать, воевать и объединяться. Ты прошёл испытание в пятнадцать. Так почему я до сих пор здесь?

— Традиции важны для Соаху, — холодно сказал Седьмой. — Но ты ещё не готов к выходу в большой мир. Потренируйся ещё, почитай книг.

Лицо Нико почернело.

— И сколько ты собираешься держать меня здесь? Уж не всю ли жизнь? Ты собрался отказаться от испытания? Так? Я не соглашусь просто так жениться и сидеть сиднем у матери под боком!

Седьмой ударил ладонью по столу.

— Молчи. Ты мой сын, и будешь слушать меня, пока я не умру. Если я сказал, что ты не готов, значит, так и есть.

— Тогда просто убей меня и сделай нового сына! — выпалил Нико, подскочив. — А я не стану жениться! И подчиняться тебе не стану!

Он чувствовал, как земля уходит из-под ног, как истончается терпение отца, как мосты между ними опасно расшатываются.

— Такалам предупреждал меня, — повторил властий, выпустив кольцо дыма, — Он говорил, что ты скоро заговоришь об этом.

— Он говорил, что я ряженный попугай с заточенным клювом.

— Ох уж эта его честность.

— Ты не спрячешь меня от смерти. Что толку рассказывать мне о вкусе блюда, если я никогда его не пробовал? Зачем тренировки с Таваром, если тут никто на меня не нападёт? Если хочешь уберечь меня, дай мне закалиться!

— Ты не представляешь, какова жизнь снаружи. Когда выйдешь за ворота, станешь никем. За пределами дворца никто не знает тебя. Для народа ты всего лишь имя. Без лица и без тела. И если ты выдашь себя, дорогу назад можешь забыть. Я не стану выкупать даже твой прах. Мы с твоей матерью ещё достаточно молоды для нового наследника.

— Все Седьмые прошли через это. Чем я так плох? Предки поддерживали нас столько лет, потому что мы чтили традиции. Ты решил отказаться от этого?

Властий тяжело вздохнул.

— Я знал, что без Такалама ничто тебя здесь не удержит. Я велю снарядить корабль.

Нико просиял. Его оберегали шестнадцать лет, и лишь немногие знали, как выглядит наследник Седьмого. Властиям нельзя было иметь больше одного ребёнка мужского пола. Того требовал почти столетний закон, основанный на трёх догмах Соаху. Первая запрещала делить земли между сыновьями ради сохранения цельности материка-государства. Вторая говорила о силе предков. Считалось, что энергия поколений сосредотачивается в первенце, а затем делится между всеми мальчиками в семье. Чем меньше сыновей, тем сильнее будущий монарх. Третья догма накладывала табу на братоубийство. По легенде именно родственные междоусобицы погубили с первой по шестую династию. Кровные убийства приводили к потере энергии предков, делали правителей слабыми, подвластными болезням и сглазам. И потому, вступив на трон, Седьмой отказался от них.

Матери Нико не повезло: она родила первым сына. С тех пор ей приходилось пить особые отвары, из-за которых семя не приживалось. Нико часто размышлял, что будет, если кто-то убьёт властия и его наследника. Сменится ли тогда династическое число на восьмёрку? Но для этого нужно найти тех, кто заплатит убийцам больше, чем самый богатый правитель мира. И придётся уложить отряд Летучих мышей во главе с мастером. Во все времена деньги служили роду Седьмых нерушимой стеной. Спокойствием Соаху правила алчность.


Глава 5 Навстречу затмению

Обычные люди часто не могут понять друг друга. Другое дело мы — порченые. Я не знаю и сотой части языков мира. Однако, это не мешает мне беседовать с детьми чёрного солнца из разных стран. Я многих повидал на своём пути. И только немые правдолюбцы из Намула не могли мне ответить.

Догадка вторая: порченые от рождения знают два языка. Первый вливается в их уста людьми, а второй дарит затмение. Встречая братьев и сестёр по Цели в далёких землях я, сам того не ожидая, начинал говорить на странном наречии, которого в этих краях никто не знал. И мне отвечали на нём же. Выходит, все мы крупинки единого народа, разбросанного по Сетерре.


(Из книги «Племя чёрного солнца» отшельника Такалама)
(Архипелаг Большая коса, о-в Валаар. 13-й трид 1019 г. от р. ч. с)

Марха и Рори обездвижили мор-травой и связали. Илана разрешили подлечить, чтобы не умер до суда: император не заплатит за труп, вдруг он и не порченый вовсе. В сторону Астре только плюнули, хотя и отобрали нож. Сиину заставили прислуживать: перевязывать раненых и готовить еду.

Едкий дым от курительных трубок заполнил дом. Горели по углам свечи. Трещали поленья в топке. Воздух до того разогрелся, что дети сидели в одних рубашонках. Головорезы смели всё, что было на столе, и требовали ещё. В ход пошли остатки муки и заячье мясо, из которых Сиина, чуть не плача, испекла румяный пирог. Запах от него шёл такой, что сводило животы, но детям не досталось ни кусочка. Они сидели в углу и лупали голодными глазёнками. Скрепя сердце, Сиина разливала по бокалам настойку на дубовых стружках. Теперь Илану нечем было спастись от боли. Девушка глупо сокрушалась, что дров хватило бы на тридень, как и масла для ламп. А на остатках еды протянули бы половину трида. Астре молча слушал и ненавидел себя. Он был бессилен. Власть голоса достигла Генхарда, но не головорезов. Калека мог управлять только теми, кто младше его.

Пласты чувств втекали друг в друга, спорили, смешивались. Они были почти осязаемы. В комнате, где сбились дети, плескался океан страха, а с кухни сквозило отвращением и злобой. Астре пропитался эмоциями. Он с трудом сдерживал дрожь. Иремил обещал научить, как с этим управляться, но он мёртв.

Среди всех невзгод витало крохотное утешение. Головорезы боялись порченых, избегали их, будто заразных. Вряд ли Илана били, зная, что он с Целью. Временами выпивка ударяла в голову, и мужчины храбрились, но скоро остывали. В ту ночь сестра впервые возблагодарила судьбу за уродства. Рыжий верзила с бегающими глазками разорвал на ней платье, но одёрнул руки и скривился от вида рубцов и язв. Никто из шестерых не стал её трогать. Шрамы защищали, словно панцирь.

— Так ты, оборвыш, узнал, кто из них с какой заразой? — спросил щербатый главарь, обгладывая косточку. — Девка-то сразу понятно какая. С этими обрубленными тоже дело ясное. А остальные?

— А я и узнал! — обрадовался Генхард, подскочив к столу, но тут же вскрикнул от пощёчины.

— Ты мне в глаза-то не пялься, вшивый!

— Да я и не пялюсь! И не пялюсь я! Хош обувку твою поцелую? Хош?

Генхард упал на колени и подполз ближе к ногам главаря с высунутым языком.

— Ах ты собачонка слюнявая! — прорычал щербатый под хохот остальных. — Ты не бреши в сторону. Ты давай выкладывай, как нам на суде про них говорить!

— А я и… я… — Генхард попятился и удивлённо округлил глаза. — И не могу я… сказать…

Последнюю фразу он произнёс полушёпотом, неосознанно повинуясь приказу Астре.

— Чего там ты бормочешь, дрянь патлатая?

— Да не помню! Забыл я!

Его долго пинали под рёбра, но он молчал.

Ночь и день объединились. Никто не сомкнул глаз, даже младшие. Бусинка вела себя на удивление спокойно в объятиях Яни. Она исподтишка смотрела на чужаков глазами, похожими на ягоды черёмухи, и пряталась за старшую сестру, едва кто-нибудь поворачивал голову в их сторону.

— Слышьте, — сказал, икнув, рыжий верзила. — Та вон страшная, а эта, которая с косичками, ничего. Мелковата, но щель-то у ней есть.

И он загоготал так, будто только что выдал самую остроумную шутку в жизни. Сиина, подливавшая ему вина, похолодела. Внутри Астре поднялась волна, смывшая морок посторонних чувств. Он стал судорожно соображать. Побитый Генхард стонал где-то на кухне. Помощи от него ждать не стоило. Марх и Рори крепко спали в плену мор-травы. Астре невольно потянулся к сознанию сестры.

— Да чтоб тя, вечно хрен твой впереди тебя скачет, — отозвался темноволосый. — Свяжись-ка с такой! Потом ни на одну девку до конца жизни не залезешь!

— И не залезу? — разгорячился рыжий. — Да я знаешь, сколько их за ночь могу? А если девки нет, то и пацан сойдёт! Да, патлатый? Пойдёшь мне за девку?

Генхард, отходивший от побоев у дальней стены, побледнел, проскулил что-то невнятное. Сиина умоляюще глянула на Астре, но увидела пустоту в его глазах. Она почувствовала, что осталась одна. Совсем одна. Вот бы подлить этим мерзавцам какой-нибудь отравы. Да только в доме такого никогда не водилось. Перед глазами проплывали жуткие картины. Переживания окутали плотным саваном и душили. Хотелось проснуться, утереть липкий пот со лба и порадоваться, что всё это неправда. Вот бы пришёл Иремил. В самый нужный момент, как случалось всегда. Сиина сглотнула горькую слюну. Прималя больше нет. Его тело сгорело под чёрным солнцем. А сама она не сможет никого ранить. И отравить не сможет, даже если раздобудет яд. Такая уж у неё сущность.

Взгляд Астре обрёл осознанность. Он пришёл в себя. Сиина и мухи не обидит. Она бросится защищать Яни, и ей не поздоровится. Самый крепкий из порченых сопел, прислонившись к стене. Отблески свечей на светлых вихрах. На лице безмятежность. В руках спящая сила. Такая нужная сила.

— Да я вам щас её прям тут распеленаю! — пообещал рыжий, вставая. — Ишь, заартачились! Деревенские прималя порешили, и где хоть какая напасть случилась? Да нету её! И мне не будет!

Он решительным шагом направился к Яни.

Астре отбросил сомнения. Иремил предупреждал, что нельзя позволять духу выходить из тела. Это может убить. Но то, что надвигалось, было куда хуже. Калека впустил в себя пульсирующий страх, слился с ним и стал частью пространства. Он будто сжался в комок и набатом ударил в голову спящего.

Рори открыл глаза в миг, когда рыжий схватил Яни за плечо, а Сиина визжала с кухни, где её удерживали двое. Плакальщик разорвал путы и огрел рыжего первым, что попалось под руку — тяжёлым табуретом. Верзила так и остался лежать плашмя. Остальные повскакивали с мест. Лысоватый мужчина с треугольным лицом метнул дротик. Наконечник угодил в останки сиденья. Рори в мгновение ока сократил расстояние до стола и бросился на мужчин с кулаками, но оказался подмят. Головорезы возились долго, прежде чем крепкий парнишка повалился навзничь. Ему сломали обе руки, однако, он добился своего — рыжего больше не беспокоило шевеление в штанах.

Астре чувствовал боль Рори, испуг Сиины, ярость щербатого главаря. Он не мог отделиться от них и снова стать собой. Иремил предупреждал. Он предупреждал.

— Эй, брат.

Илан, приподнявшись на лавке, потряс калеку, но в пустые глаза не вернулась жизнь. Астре боролся с собой, пытался найти путь назад. Кругом вязкие стены, а он — их часть. Нужно было искать якоря. Так учил Иремил. Вспомнить самое важное. Лица, прикосновения.

— Астре!

Кричала Сиина. Калека вспомнил её шрамы и соломенные волосы. Он ухватился за голос сестры и почувствовал холод. Неприятно. Тесно. Это его тело. Маленькое, замёрзшее. Такое неуютное. Глаза жгло. Астре часто заморгал и огляделся. Рори лежал неподалёку. Он через силу улыбался ревущей над ним Яни.

Чернодень медленно подходил к концу. Сиина металась между ранеными. Илану стало хуже, его лихорадило. Рори кое-как держался и успокаивал всех, что на нём заживает, как на собаке. Побитые головорезы лечили себя сами. Не доверяли порченой. Брезговали. Боялись.

Закончив работу, Сиина устало опустилась на лавку. К ней, всхлипывая, прижалась Бусинка. С другой стороны придвинулся Дорри. Сиина обняла обоих и обречённо вздохнула. На плечи опустилась такая тяжесть, словно она держала на себе все тревоги мира. Глаза сами собой закрылись, но стоило прикорнуть, как бесстрашная Яни отправилась на кухню и громко попросила разрешения дать Генхарду воды. Сиина встрепенулась, подскочила. Астре удержал её за плечо.

— Всё хорошо, — сказал он. — Ей позволят.

Ей и правда позволили.

Яни зачерпнула воды в ковш, подошла к притихшему Генхарду и сначала пнула, а потом приподняла и помогла напиться.

— Ты дурак, — сказала она, обмакивая рукав и протирая окровавленное лицо паренька. — Но мне тебя всё равно жалко. Ты противней, чем таракан. И жалко мне тебя меньше, чем таракана. Но пей уж так и быть.

Сиина беззвучно рассмеялась.

— И чего мы такие родились? Даже врагов своих жалеем. Как тут выжить?

Она прошептала это с досадой, но Астре почувствовал расцветшую внутри сестры гордость за Яни.

А наутро оказалось, что весь чернодень шёл снег. Вокруг дома высились рыхлые сугробы. Зима застала северян врасплох. Никто не видел, как она рассыпала по веткам белые горсти. Лишала зелени последние листья. Прикрывала грязь мира тонким серебристым платком.

Астре думал, что их просто убьют где-нибудь на ближайшей площади, но у головорезов были другие планы. Они решили переправить добычу на главный остров Большой косы — Валаар, где за порченых была назначена самая высокая цена.

Сиина одела детей во всё, что нашлось в доме. По советам Илана сколотили подобие саней для перевозки раненых. Потом пробирались по сугробам к хлеву на окраине деревни. Туда прикатили крытую повозку, в которой ехали до порта. Это были дни холода, темноты и тряски. Илану становилось то лучше, то хуже. Щербатый сказал, что избавится от него, если совсем не жилец.

Путешествие по морю проходило в темноте и опиумном забытьи. Млечный маковый сок притуплял чувство голода и страха, гасил боль. Благодаря ему Сиина и Бусинка не сошли с ума от предчувствий, а Илан и Рори не корчились от боли. Дремота, пропитанная душной вонью, стала для них спасением.

Астре просыпался и засыпал с тошнотой. От качки мерещилось, что отец снова несёт его к ущелью в тесном куле. Но даже из такого кошмара не хотелось возвращаться в реальность. Пленников опаивали постоянно, чтобы вели себя тихо, не просили еды лишний раз. Пока их везли в порт, это было не так важно, но на судне, когда бочки с детьми заперли в одной из комнатушек товарного отсека, любой визит в трюм мог вызвать подозрение. Щербатый велел оставить порченым мешок сухарей, бочку воды и пару бурдюков, заполненных дурманным зельем. Потом торговцы по традиции забили дверь наглухо, и до прибытия в порт Валаара пленников никто не навещал.

Головорезы сильно рисковали, решив продать их в столице. Согласно закону, проклятых запрещалось брать на судна. Это считалось дурным знаком, призывающим штормы.

Выбравшись из укрытий и улёгшись кто где — на тюках, грудах мешков, воняющих рыбой, старых ящиках и верёвках, дети передавали друг другу забытьё. Глотали через силу, заедали сухарями и снова спали. Когда опий стал заканчиваться, старшие отказались от него в пользу раненых. Часы коротали за тихими, едва слышными разговорами. Никто не заикался о предстоящей казни или суде. Вспоминали прошлое. Хорошие моменты, тёплые вечера, Иремила. Делились секретами, которые берегли до последнего.

Уже близ Валаара Сиина, повинуясь предчувствию, велела всем возвращаться в бочки. До того щербатый предупреждал, чтобы прятались, если за дверью раздастся шум. И в самом деле, не успели пленники вернуться на места, как снаружи послышался топот, громкие голоса и ругань. Спустя четверть часа гвозди из досок оказались вынуты, и в товарный отсек ввалились торговцы. Каждый отправился в свою временно выкупленную комнатушку. Кто-то бранился, мол, идут не по очереди. За перегородками бурно шла проверка ящиков, сундуков, мешков. Смотрели, не пропало ли чего, трясли счетовода за обман и чуть не убили, узнав, что он приписал себе десять локтей ценного сукна. Головорезы вели себя тихо и сдержанно, только сквозь зубы ругались на вонь. Дети давно принюхались, но тем, кто только что вошёл в их обитель, яростно ударили в нос едкие запахи рвоты, мочи, тухлой рыбы.

Потом бочки выкатили на палубу, и болезненная карусель длилась до самого берега. Там товар погрузили то ли на телеги, то ли в крытые повозки и повезли прямиком в столицу. Руки дрожали от усталости. Пришлось собрать все силы, упираясь ими в стенки, иначе синяков и ушибов было не избежать. Но никто не пискнул и не выдал себя. Безногий в который раз удивился терпению братьев и сестёр.

* * *

Астре велел всем успокоиться и не бояться. Мысли Сиины стали вялыми, как осенние мухи. Даже хорошо, что всё вот так заканчивалось. Говорят, чёрное солнце сжигает за один вдох. Потом ветер смешает останки тел и унесёт далеко-далеко. Туда, где не обидят, не заморят голодом, не заставят страдать.

Каково быть прахом? Его кружат хороводы вихрей, а капли дождя прибивают к земле. Подошвы втаптывают в грязь, но ветер вновь поднимает к небу. И не больно. Ни чуточки не больно и не страшно. Сиина верила — всё будет хорошо, нужно только пережить короткую, неприятную вспышку.

Астре сказал, что на суде лучше признаться сразу. Иначе последуют пытки, после которых, со слов Иремила, даже не порченые признавали себя таковыми. Но никто и не думал возражать. Всё и так было ясно.

Темнота не менялась, зато стало куда теплее. Пепельный седел от снега в то время как Валааром правила осень. Сиина родилась в деревеньке на северном Улуме, подпиравшем лезвие Большой косы. Там холода приходили уже на девятый трид. Сейчас шёл тринадцатый, последний в году, но главный остров архипелага и не думал встречать зиму.

Ночами, когда пленников ненадолго выпускали из деревянных тюрем размять ноги и справить нужду, она во все глаза осматривала окрестности. Вокруг простирались поля и каменистые пустоши. Долины в низинах рек скрывало дыхание туманов. Иногда вдалеке виднелись горные хребты. Сиина хотела запомнить всё. Перед смертью она надеялась оставить в памяти как можно больше приятных образов.

К столице — серому, сродни глине, городу Рахма, названному в честь отца императора, добрались на шестой день. Даже издали было видно, что большинство домов в нём каменные. Тусклые, неприглядные постройки из известняка и песчаника создавали разительный контраст с мраморным дворцом Валаария. Он возвышался над Рахмой, горделивый и пышный, словно богач, взирающий на распростёртую у ног толпу нищих.

После привала Сиина снова оказалась в повозке, где могла только слушать. В какой-то миг топот копыт и стук колёс заглушили шум потока. Это бурная Лейхо несла воды к Медвежьему морю. Неугомонная, резвая как девчонка, она спотыкалась о пороги и падала с обрывов. Сочась через щели, прокладывала путь меж скал. Раскидывала по сторонам притоки, делясь благодатной влагой с землями близ столицы.

Вскоре мягкая поступь сменилась цоканьем. Сиина поняла, что проезжают по мосту. Главные ворота были уже близко. Она услышала гомон толпы, звяканье, ругань, вскрики. Люди шумели так отчаянно, будто от этого зависела их жизнь. Пленники в тюрьмах-бочках испуганно молчали. Сиина сжалась от предчувствий, пока ещё слабых, но настойчивых. Убеждение Астре теряло силу.

* * *

А нажиться было на чём! Тут словечко, там колечко. Генхард собирал всё подряд: и слухи, и что где плохо лежало. Он-то не дурак — пропускать разговоры мимо ушей. У некоторых деньги изо рта сыплются — успевай карманы подставлять!

Приглаживая длинные патлы, Генхард при любом подходящем случае хвастал, что мамка его была не просто себе портовая угодница, а самая дорогая девка во всей округе. Уж она кого попало не ублажала. И Генхард, значит, появился не от беззубого матросишки и не от бродяги из подворотни, а от богатого соахийца. У кого ещё такие волосы бывают? Точно не у белобрысых северян. Чёрный — признак знатного рода. Стало быть, Генхард почти принц, или кто там у них самый знатный в этой Соахии.

А на Валаар плыть заставил проклятый куценожка. Генхард о таком и не думал. Хотел сбежать подальше, выскулив у Рябого пару-тройку монет. А вместо этого в ногах у него валялся, прося, чтобы взяли с собой на корабль. Ну и взяли. Генхард злился конечно, а делать нечего. Всю дорогу бегал по закуткам, прятался. Лучше на глаза мужикам не показываться, пока порт на горизонте не замаячит. У них, на этих кораблях, кто щуплый, тот и снизу. За девку, значит. Изорвут так, что кишки потом не соберёшь. Вот бы куценожке язык вырезали и глаза выкололи. А то зыркает. Спасу нет. И голос этот. До костей пробирает.

Как порченых в столицу привезли, у всей округи мозоли во рту натёрлись от болтовни. Слушок даже прошёл, мол, сам император на суде будет. Раньше-то уродов по одному ловили и тащили. А тут сборище целое. Может, проклятье какое натворить собрались. Как устроят потоп или засуху, бед не оберёшься. Валаарий до этого только один раз на суд приходил. В самый первый, когда жену казнить велел и выродка её. Неспроста он спустя столько лет снова решился в зал порченых явиться. Заволновался. Испугался, что плодятся, как крысы в амбаре с зерном. Столько времени боролся, а они всё лезут.

К бочке куценожкиной Генхард зря подошёл, когда в столицу ехали. Хотел в отместку помочиться на него. Крышку приоткрыл, а тот взглядом впился и давай шептать. На суд, мол, с нами иди. Ну и пришлось опять в ногах у Рябого кататься. Ещё и под рёбра словил. Во второй раз. Но Генхард не червяк безродный. Своего добился. И стоял теперь гордый посередь здоровенной залы. Рот раззявил от удивления и голову задрал.

Потолок был такой высокий, что если корабль сюда затащить, мачты даже до разноцветных стекляшек наверху могли не достать. Купол из-за них казался воздушным и узоры красивые получались, особенно, пока солнце не пряталось за облаками. Когда лучи проходили сквозь стекло, на полу мерцали жёлтые, зелёные и розовые пятна. Такие чудные — наступать жалко. Генхарду хотелось, чтобы они стали расписными платочками. Рассовал бы по карманам, а потом продал за сто монет каждый. Только последний себе оставил. Для памяти. Ну и потому, что принцам положено такое иметь. Тогда пьянчужки с Пепельного перестали бы надсмехаться. И все девки в ногах катались. У сына-то соахийца.

А кругом всё белое, чтобы затмение поняло — тут правит день. И стены из светлого мрамора. И колонны, как кости. Одежонка у судей и та одинаковая. А народу-то полно! Забили зал. Не продохнуть. Хорошо хоть Генхарду досталось место почётное — перед круглой впадиной, где, будто в колодце, переминались с ноги на ногу порченые. Отсюда видно было и судей на той стороне, и возвышение, где главный готовился произнести речь, и балкон высоко наверху, где за белой ширмой сидел сам Валаарий. Никому не видный, но грозный.

Генхард прожигал полотно взглядом изо всех сил, надеясь увидеть хотя бы тень императора, и так увлёкся, что вздрогнул от голоса обрюзглого старика, кое-как забравшегося на постамент. У главного судьи в животе мог уместиться здоровенный порося. Жирдяй говорил хриплым голосом, задыхался и переводил дух после каждого предложения. У него было противное лицо. Сплющенное, как если бы морду из теста шлёпнули об пол, прежде чем прилепить к шее. Казалось, глаза, рот и нос вжались в сальные складки. От такого зрелища впору было морщиться, но Генхард разглядывал старика с восхищением. Он страстно желал стать таким же упитанным, наряженным и важным. Задыхаться от сытости — роскошь. Тратить на одежду столько ткани, что хватило бы троим — богатство.

— …и здесь мы собрались. Без решения покинуть место сие не посмеем. Словом императора нашего и дланью его да свершится пусть суд над грешниками!

Раздробленное эхо заплясало по стенам и затихло. Воцарилась торжественная тишина. Генхард замер от предвкушения. Порченые жались друг к другу, глядя в пол. Куценожек держали на спине старшая уродка и Яни.

Яни… Имя приставучей девчонки ржавым гвоздём вбилось в память. Генхард ухмыльнулся — скоро её подпалит затмение, и дело с концом. А потом можно на Валааре остаться. Погодка здесь теплее. Народ богаче. И соахийцы бывают часто. Вдруг какой-нибудь узнает в Генхарде сынка и заберёт с собой. Главное, уехать в богатый край и уж там зажить, как следует. Говорят, в Соахии принцы все подряд.

— Назовите же свои проклятия перед императором нашим!

Порченые, один другого бледнее, начали по очереди открывать рты и признаваться. Даром только Рябой бил Генхарда. Они сами себя на казнь выставили. Суд короткий получился. Даже жалко. И не пытали никого. Валаарий сидел за ширмой, не показывался, но голос Генхард слышал. Император велел казнь не откладывать. И этой же ночью привязать всех девятерых к столбам. Сначала, ясное дело, опоить хорошенько, вдруг убежать попытаются. Лучше бы убить приказал, но народ суеверный больно.

Всё шло хорошо, только заноза в сердце не давала Генхарду вдохнуть полной грудью. Он забыл какой-то приказ куценожки. Слова вертелись на языке, но не обретали форму. Генхард впился взглядом в Астре. Тот словно почувствовал — поднял голову и едва заметно кивнул. Генхарда прошибло волной мурашек.

* * *

Пахло той особенной сырой свежестью последних дней лета, когда днём прошёл дождь, а к вечеру воздух снова прогрелся, но не успел выпарить из почвы всю влагу. Поля, местами бурые, местами жёлтые, пестрели куртинами сбросившего седую гриву ковыля, отцветшей ромашкой и молодой порослью полыни. Головки подсолнухов невдалеке налились чернотой и поникли. Дорога, зажатая меж хлебных полей, мягко пружинила под босыми ступнями. Астре вздрогнул. У него же нет ног. Он посмотрел вниз и увидел, как из-под длинных, невообразимо длинных штанин выглядывают стопы. Серые, подобно руке Иремила, они медленно шагали в сторону закатного солнца.

— Я ведь сказал, что всегда буду твоими ногами, — послышался знакомый голос.

Это говорил прах прималя. Сгоревший Иремил нёс Астре на себе, как было много лет назад. Калеке захотелось плакать, и он заплакал. Как обычный человек, только слёзы получились холодные.

— Я уже умер? — спросил Астре.

— Кто знает. Главное, что я могу нести тебя. Чувствуешь, какая прохладная почва?

— Чувствую…

— А камушки?

— Колкие…

— Вот и хорошо. Я буду твоими ногами, Астре.

— Не надо.

— Почему?

— Ты убивал людей, Иремил. Пусть даже плохих. Я не могу быть твоей совестью. Я не остановил тебя. Я не смог.

— Разве? У тебя вышло, хотя и не сразу. Я был неправ, но расплатился жизнью за свои ошибки.

Слёзы всё катились, туманили грозовые глаза Астре. Какие жгучие капли. Холодные. Ненастоящие.

— Прости меня.

— Это ты прости. Я спас тебя и других детей с Целью, но лишил жизни Маито, обездолил твоих брата и сестру. Разрушил многие семьи. Я думал, что поступаю правильно. А оказалось — нет.

Табак и пыль — запах Иремила.

— Это из-за меня тебя поймали, — с трудом произнёс Астре. — Я убедил тебя, что так неправильно. Поэтому ты перестал убивать. Поэтому тебя выследили. Ты хотел понять мою Цель, а я предал тебя, Иремил. Я привёл к погибели всех нас.

Ноги стали тяжёлыми, неподъёмными. Они вязли в невидимой жиже и таяли, словно восковые свечи. Астре приближался к земле.

— Ты всё сделал правильно, — возразил Иремил. — Такова твоя Цель.

— Я не хочу такую Цель. Не хочу убивать всех.

Астре почувствовал, что щёки сухие. Ни следа влаги. Всё обман. Не было никакой беседы с Иремилом, и не было ног — поддержки, которой калека навсегда лишился. Он убил человека, который пытался спасти порченых. И теперь разговаривал сам с собой в поисках прощения. Обманное, но такое желанное, оно могло остаться с Астре до конца. До мига, когда чёрное солнце обратит прахом привязанное к столбу тело. Опий подарил минуты, о которых можно было только мечтать. И лучше погрузиться в них. Отпустить всё, простить себя и забыться.

Но Совесть била в грудь набатом. Цель заставила Астре поднять тяжёлые веки. Он должен был увидеть правду.

На горизонте бледно-розовая полоса — след ушедшего солнца. Капли на щеках — остывший пот. Пустынная степь вокруг ощетинились сухой травой. Никто не стал бы жечь порченых близ столицы. Потому ряд столбов для казни оказался вкопан здесь. Культи упирались во что-то жёсткое. К столбу Астре прибили пару досок, чтобы можно было привязать калеку на уровне остальных. Слева, на таком же подобии полки, спал бедняга Тили. За ним безвольно повисли на верёвках Илан, Марх и Рори. Сиина и младшие — справа. Никто, кроме Астре, не пришёл в себя.

Калека с надеждой посмотрел на небо. Почти ясное. Только пара жалких облаков на горизонте. Руки, туго стянутые за спиной, онемели. Астре попробовал пошевелиться, но скорчился от боли.

Светлая полоса на западе истончилась до нити.

Начинался чернодень.


Глава 6 Пьяный Ульо

Кто бы знал, что на очередном торговом судне меня будет поджидать такой подарок! Нынешним утром я познакомился с оружейным мастером из Намула. Стоило большого труда убедить его показать эту вещицу. Без уроков милой Каримы я бы и близко не подобрался к заветному сундучку. Как я слаб и смешон по сравнению с ней! Как тусклы и мутны мои глаза, как дрожит голос! Я всё думаю, какой невероятной силой обладала бы Карима, дожив до старости. Чёрное солнце отмерило безногим слишком короткий срок, и я зол на него. Я знаю всего троих людей с Целью совести, кто сумел миновать детство и коснуться юности, однако, все они угасли в семнадцать лет…

Нет, я не дам волю страданию в этот раз. Я хочу написать о вещи. Это был пистоль! Настоящий пистоль с кремнёвым замком! Я прикасался к гладкому дереву его ложа и латунной рукояти, катал на ладони пули, даже чувствовал запах пороха. На миг меня объял восторг, ибо это часть забытого прошлого. Но тут же накрыла волна ужаса. Как столь маленькая вещица способна убить на расстоянии?

Оружейный мастер поистине бесстрашный парень. Его зовут Оньо. Он так и пучился от тщеславия. Убедить его методом Каримы оказалось несложно. Пистоль переходил от отца к сыну долгие годы и был чем-то вроде семейной реликвии, но моему новому знакомцу не по душе жизнь в Намуле, потому он украл пистоль и отправился за море, чтобы продать секрет оружия императору Чаина за очень большую цену. «И тогда ему покорится даже Соаху, а я буду процветать до конца моих дней», — так он сказал.

…Всё было правдой! Проклятье было правдой! Я погубил Оньо своим любопытством. Я слышал, что не стоит говорить об этой вещи и никогда нельзя показывать её солнцу! Но в трюме было так темно! Я хотел рассмотреть каждую деталь и заставил Оньо вынести сундучок на палубу, притворившись, будто в нём игральные кости. Мы уселись в стороне и тайком ото всех разглядывали пистоль. Оньо не выпускал сокровище из рук и не позволял мне притронуться к нему снова. Должно быть, поэтому сгорел только он. Я не видел пожара, это была всего лишь вспышка, но запах палёной плоти захватил меня. В сундучке вместо дерева и металла осталась горстка пыли, а вокруг рассыпались шелковистые останки Оньо. Я бежал обратно в трюм со всех ног и сидел в темноте два дня и две ночи. Чёрное солнце обратило пеплом оружие и его хозяина. Отныне я верю в легенду о Красном озере.

Вот как она звучит: материк Твадор испокон веков делили меж собой два враждебных государства — Чаин и Шанва. Земли у окраин были засушливы и скудны, но посредине находилось огромное пресное озеро. Солнце каждое утро всходило на востоке, дабы присмотреть за миром и согреть его. Устав за день и добравшись до края земли, оно любовалось своим отражением в водах озера и умиротворённое уходило за горизонт. Однажды Чаин и Шанва устроили на берегах до того жестокую бойню, что вода окрасилась кровью, и в озере отразилось багровое солнце. От гнева на людей оно раскалилось и стало угольно-чёрным. Оно сожгло всех, кто посмел осквернить прекрасное зеркало и с тех пор каждый третий день, вспоминая обиду, накрывало мир затмением.


(Из книги «Летопись прималя» отшельника Такалама)
(Материк Террай, государство Соаху, г. Падур, 8-й трид 1019 г. от р. ч. с.)

Седьмой приготовил для Нико роскошный галеон «Око солнца» с кипенно-белыми парусами. Янтарный блеск дерева завораживал. Узкий манёвренный корпус наводил страх и зависть на владельцев неуклюжих черепах вроде «Большого Наная». На судно под видом торговцев и простых моряков нагнали толпу Летучих мышей. Трюмы забили яствами. Приготовили два мешка мятных трав от тошноты. Седьмой решил выгулять Нико на коротком поводке под тщательным надзором. Он велел отправлять подробные отчёты из каждого порта. Следить за передвижением наследника и, если придётся, припугнуть его, чтобы скорее вернулся домой.

Властий тщательно спланировал путешествие. Сначала к летучей мыши Намула, а потом на юг. Обогнуть оленя Ноо, добраться до Твадора и Чаина, проплыть вдоль громады Исаха и через Брашский пролив вернуться в родной порт. Это кольцо охватывало большую часть материков и архипелагов. Оставались незатронутыми только Руссива и Большая коса — скудные, холодные земли со злым людом.

Нико молча принял условия отца. Выдержал слезливые лобызания матери. Перетерпел едкие упрёки Тавара и насмешки Чинуша. А за день до отплытия покинул дворец тайными ходами. На низком столике в комнате он оставил послание:

Меня не раз ломали ураганы.
Дрожал я, вспышкой молний обелённый.
Но выжил. Среди мёртвого бурьяна
Один стою, судьбой непокорённый.
Не подпирай меня. Знай, я не рухну.
Не поднимай меня. Поверь, я встану.
Не бойся. Мне достанет силы духа.
Не плачь. Я залечу любую рану.

Это были строки из любимой песни отца «Вящий дуб».

Выбравшись за стену, Нико пошёл по главной улице в сторону берега. Падур спал, объятый ночной мглой. Сонма царила на Железном и Шёлковом рынках. Молчали ремесленные улочки, расходившиеся от площади путанными узорами.

В тишине стук сердца казался громче. Нико то и дело оглядывался, но за ним следили только тёмные силуэты фонарей. Свобода будоражила и пугала. Казалось, в спину вот-вот прилетит нож, а из-за дома выбежит толпа наёмников во главе с Таваром. Но мир вокруг застыл под пеленой спокойствия. Главный порт был почти мёртв. Лишь пара огоньков желтела вдалеке, отражаясь в беспокойных волнах. Начинался отлив, а с ним уходил в море «Пьяный Ульо». Нико присмотрел этот корабль вчера, когда Седьмой велел прогуляться к берегу и полюбоваться на снаряжённое «Око солнца».

Растворялись в дымке силуэты судов с убранными парусами. На стапельной площадке зияли пробитой обшивкой корабли. Скелеты мачт выглядели мрачными и пустыми. Сбившиеся у пристаней лодчонки раскачивались вместе с мусором. Вода у берегов провоняла тухлой рыбой, потрохами, гниющими водорослями и тиной.

Возле «Пьяного Ульо» было живо и шумно. Корабль готовился к отплытию. Вчера Нико рассмотрел его от ватерлинии до верхушек мачт и нашёл вполне пригодным для путешествия. Судно было большой торговой караккой с причудливо украшенными резьбой высокими надстройками на баке и юте. Они назывались форкастль и ахтеркастль. Те, кто мало смыслил в строении кораблей, иногда именовали их передней и задней башенками. Обшивка бортов каракки была гладкой — доска к доске. Якорей насчитывалось три: один на носу и два боковых.

Предрассветную дымку разгонял свет кормовых фонарей. Все три большие, богато украшенные, с многочисленными стёклами, вставленными в ажурные решётки. В их ореоле было видно сновавших по верхней палубе матросов в жёлтой одежде из просмолённой ткани. По сходням катили бочки. Тащили на борт клетки с живой провизией: курами, баранами, свиньями. Нико поднял голову и увидел человека в богатых одеждах, облокотившегося о балюстраду. Он лениво оглядывал царившую кругом суету, пока не наткнулся взглядом на Нико.

— Эй, не найдётся ковша с серебряным дном для меня? — окликнул его юноша.

— С серебряным? Найдётся, если у тебя самого есть серебро.

Пресная вода на кораблях портилась через половину трида и начинала издавать дурной запах. Чтобы она дольше оставалась свежей, дно некоторых бочек покрывали тончайшим слоем серебра. Пить такую воду давали только людям высших сословий и тем, кто в состоянии заплатить.

С колотящимся от волнения сердцем Нико поднялся по скрипучим сходням, лавируя между суетливыми кричащими матросами. Он не ошибся, приняв человека на палубе за капитана. Мужчина был одет, как богатый купец: расшитые золотыми нитями шаровары, белое парчовое одеяние до пят поверх бархатного кафтана. На голове причудливая шапочка со свисающими по бокам шнурками. Каждый оканчивался янтарной бусиной.

Капитан цепким взглядом осмотрел Нико с ног до головы. Юноша походил на сына зажиточного ремесленника. На нём были ладные штаны простого покроя, ботинки из мягкой кожи. Шёлковая рубаха с дутыми рукавами, подпоясанная серебристым ремнём, и длинный жилет. Через плечо перекинута сумка, украшенная узором из кожаных лоскутков. Цвета тканей скромные. Чёрные, белые и коричневые. Ни драгоценных орнаментов, ни каменьев. Но всё очень добротно сшито и подогнано точно по фигуре.

— Раз деньжата есть, чего бы тебе не подождать вон того расфуфыренного павлина? — спросил капитан, кивнув в сторону галеона.

— Раз место есть, чего бы тебе не взять меня без вопросов?

Капитан хмыкнул и сплюнул в воду.

— Ты то ли дурак, то ли притворяешься.

— Твой корабль выглядит крепким, а суевериями пусть крыс по амбарам пугают.

Страх перед каракками начал гаснуть не так давно. Судна-призраки, обугленные, с пробитыми бортами и рваными парусами часто упоминались в матросских байках. Такалам говорил, что каракки были первыми и последними военными кораблями Сетерры. Когда-то на них имелось вооружение, запасы взрывной пыли и железные шары, которыми топили другие суда. Во время первого крупного морского сражения чёрное солнце спалило сотню боевых кораблей. С тех пор каракки на долгое время ушли в небытие, хотя считались куда быстрее и манёвреннее старых судов. На «Пьяном Ульо», построенном по новым чертежам, не было и намёка на вооружение. Как и на всех парусниках мира, включая флот Седьмого.

Купцы мало-помалу возвращали к жизни наследие прошлого, но путешествовать на каракках решались немногие. Бедняки ходили по океанам на неуклюжих одно-двухмачтовых судёнышках. Зажиточные люди предпочитали современные галеоны вроде «Ока солнца». Ремесленники и торговцы старались выкупить детям места получше, поэтому странно было видеть на «Пьяном Ульо» хорошо одетого юношу.

— Твой корабль может дать мне то, чего не дадут другие. Пойдём-ка на мостик, мне нужна карта.

Капитан расхохотался.

— А ты не слишком наглый? А? Не слишком ты наглый, кучерявый щенок?

Нико внутренне осёкся. Стоило разговаривать не так напористо.

— Я думал, люди вроде тебя не упускают выгоду.

— Сколько у тебя серебра, и кто твой папаша?

— Я плачу золотом, а имя моего отца подарит тебе бесплатную стоянку в любом порту Соаху на много лет. Я уже сочинил нужную бумагу для соглашения.

Капитан удивлённо приподнял густые брови.

— Дай-ка глянем на твою бумагу.

Оставив штурмана следить за суетой на верхней палубе, капитан повёл Нико в просторную капитанскую каюту со стенами, обитыми красным деревом. В свете масляного фонаря он так и эдак перечитывал договор, пытаясь найти подвох.

— А ну покажи родовой знак.

Нико неохотно стянул чёрную перчатку и продемонстрировал внушительный перстень, оттиск которого точно соответствовал чернильному узору на бумаге. Седьмой хорошо постарался, готовя сына к путешествию. По материнской линии вымышленная семья Нико относилась к ремесленникам с монетного двора — самым богатым и привилегированным среди прочих. Об этом говорил особый символ в виде монеты посредине. Отец принадлежал к купцам первой гильдии, потому вторым знаком стал украшенный каменьями штурвал. Было ещё множество мелких надписей, которые не так-то легко удавалось разобрать при свете лампы.

Капитан долго хмурился. Наконец, выдал:

— Эта бумага уже подписана, но тут нет ни слова о твоих условиях. Если я поставлю свою печать, ты будешь связан договором, даже если я не выполню твоих указаний. Где тут подвох, щенок? Ты держишь меня за дурака? Это лживая бумага!

Он швырнул свиток на пол. Нико поднял его и снова расстелил на столе. Сверху положил мешочек с золотом.

— Мой отец пропал много лет назад. Этот договор вступит в силу только после того, как я получу право наследования, доказав его смерть какой-то личной вещью. Его «Вердрагон» сел на мель возле Акульего острова. Корабли туда не ходят. Тебе придётся сделать небольшой крюк. Это и есть моё условие.

Капитан достал и развернул карту.

— Возле вот этой соринки? — Он задумчиво пригладил усы. — Откуда ты знаешь, что именно тут?

— Он говорил мне, что отправится туда.

— И зачем же?

Нико с трудом сдержал нервозность. Прокручивая в голове беседу, он так и не придумал убедительного ответа на этот вопрос.

— Много болтовни, капитан. Мне просто нужно, чтобы твоё судно сошло с курса. При хорошем ветре до острова два дня пути. И столько же на обратную дорогу. Ты потеряешь четыре дня, но моё золото вполне их окупит.

Капитан долго не спускал с Нико тяжёлого взгляда. Затем высыпал на стол горсть толстых кругляшей и масляно улыбнулся.

— На кой обещать мне бумагу, если есть, чем платить, а?

— Это моя гарантия. Когда кто-то гремит деньгами под носом, разве не появится соблазн просто свернуть ему шею, вычистить карманы и бросить труп в море? Живым я принесу тебе куда больше пользы, так что возьми. Ты ничего не теряешь при любом раскладе.

Капитан подумал ещё. Потом сгрёб монеты, схватил свиток и сунул за пазуху. В его взгляде сквозило недоверие, и это не понравилось Нико, но другого способа вырваться из-под опеки Седьмого он не придумал.

С отливом «Пьяный Ульо» покинул причал. Нико трясся от волнения в тесной каюте, но, кажется, всё прошло гладко. Отец не хватился его. Некоторое время юноша сидел в темноте. Потом зажёг толстую свечу, и когда она прогорела, поднялся на палубу. Над головой нависало пасмурное, светло-серое небо. Нико заметил царившее кругом нервное волнение и успел порядком струхнуть, но вскоре понял, что причина громких криков и суеты не в нём. Каракка ещё не выбралась в открытое море. Она приближалась к скальной гряде, где зияло несколько внушительных пустот. «Пьяный Ульо» шёл по проливу Мурена, который не использовали галеоны отца. Он был слишком опасен для крупных судов, хотя и здорово сокращал путь. Прежде чем вписаться в каменную арку, кораблю предстояло обойти множество выступающих над водой вершин подводных скал. Нико задыхался от радости и страха. Он вцепился в балюстраду и всеми силами старался не выдать волнение.

Неподвижные каналы и фонтаны, гонявшие круг за кругом мёртвую воду, не могли дать представления о настоящей морской стихии. Мирное созерцание волн и бег в их плену, беспокойном, жутком и гневном, разнились, как учения Такалама и Тавара. От мощной качки душа уходила в пятки. Пенные брызги летели в лицо. Влажный ветер свистел в ушах, оставляя на губах привкус солёной горечи. Кренились мачты, скрипело дерево. Крики матросов, повторяющих команды капитана, были полны отчаянной отваги.

Пройдя ломаными линиями против ветра и втиснувшись в узкий скальный проход, «Пьяный Ульо» вырвался на свободу. Позже Нико узнал, что корабль назвали так в честь матроса, который, подвыпивши, становился до того удачлив, что умудрялся проплясать по ковру из битых стёкол без единой раны. При этом он едва держался на ногах, раскачиваясь то влево, то вправо. Его описание здорово подходило манёвренному судну.

Устав от тревог и насмотревшись на большую воду, Нико спустился в каюту и провалялся на жёсткой постели до полудня. Шум наверху стоял невыносимый и одолевала качка. Такалам советовал смотреть на горизонт, если начинается морская болезнь. Нико вернулся на палубу, щурясь от света, и не узнал корабль. Небо прояснилось. Всё вокруг заливали яркие лучи. Блестели влажные, надраенные матросами доски. Серые громады раздутых парусов несли судно на восток. Едва уловимо пахло табаком. Громко ругались торговцы, что-то не поделившие в азартной игре. Кудахтали куры. Блеяли овцы. Кто-то громко и пьяно хохотал.

Стараясь не пялиться на разношёрстных путешественников, Нико подошёл к резным перилам и посмотрел в сторону спрятанного морем Соаху. На горизонте никого не было, и стало чуть спокойней. Нико глубоко вздохнул и вдруг почувствовал движение за спиной. Он молниеносно выхватил кинжал и, повернувшись, приставил к горлу незнакомца.

— Ой-ой! Какой горячий! — рассмеялся мужчина, отступив на шаг. — Так здороваться некрасиво. Ты смотри, как распалился, задымишься!

Голос был высокий, с сильным ноойским акцентом, где «ч» произносилось почти как «ш».

Мужчина лизнул тонкий палец и коснулся лба Нико.

— Пш-ш-ш. Смотри, я не вру. Пар от тебя идёт.

Нико заткнул оружие за пояс и оглядел незнакомца. Перед ним стоял высокий мужчина лет тридцати в традиционном платье царства Саерна, ютившегося на рогах оленя Ноо. От порта Соаху до него было всего полдня пути.

Наряд представлял собой три просторных балахона, надетых один поверх другого. Нижний доходил до пят, средний до колен, верхний до середины бёдер. Ткани тоже разнились: выбеленный шёлк, жёлтый бархат и роскошный красный жаккард с серебристыми узорами. Рукава были длинные и необычайно широкие. Ни подвязок, ни шнуровок не имелось.

Иссиня-чёрная коса до пояса и количество серёжек в левом ухе говорили о том, что нооец богат и изучил в совершенстве три языка. Он походил на женщину. От длинной шеи до изящных пальцев. Тонкие черты лица при больших глазах делали его впечатляюще похожим на эталон саернской красоты. По крайней мере, он соответствовал изображениям на гобеленах, которые часто привозили в подарок Седьмому.

— Моё имя Кирино. Два иероглифа на мафу. Первый «солнце». Второй «жара». Как твоё имя?

— Нико. Ни от «трава». Ко от «дерево».

В языке Соаху иероглифов не было. Имена складывались из начальных слогов, поэтому разгадать значение без подсказок было почти невозможно: многие слова начинались на одни и те же буквы. Настоящее имя Нико означало «Травяная змея среди виноградных листьев». Оно подчёркивало цвет глаз наследника и делало его невидимым для дурных взглядов и проклятий.

— Что тебе нужно?

— Умеешь играть в го? — спросил Кирино. — Ты не похож на тех оборванцев. — он кивнул в сторону весёлой толпы в серых замызганных одеждах. — Все тут просиживают задницы игрой в спички, а я убит скукой. Играешь в го?

— Ты только что играл с теми торговцами. Чем не угодили?

— Вон тот в сиреневом кафтане проиграл мне троих рабов. Краснощёкий павлина. А страшный, как гиена, десять локтей царского алтабаса. Больше не играют.

Нико хохотнул.

— У меня нет ничего ценного, чтобы играть с тобой.

— У тебя красивое лицо. Я как раз готовлю гарем для нашей царицы. Достойная ставка.

Кирино проследил за реакцией Нико и рассмеялся.

— Это моя лучшая шутка! Не делайся таким грозным! Ставки не надо. Я буду уступать, если играешь плохо.

Его слова не могли не задеть юношу, днями напролёт соревновавшегося с Такаламом. Азарт забурлил в жилах, и Нико понял, что сдерживается от глупости с большим трудом.

— Я сделаю игру интересней, — голос Кирино стал медовым, обволакивающим. — Ты не поставишь ничего, а если выиграешь, я отдам тебе вон того раба.

Он махнул в сторону клеток, где сидели, сгорбившись, невольники.

Нико отговаривал себя, как мог. Он знал эту схему. Поддаться в первой игре и раззадорить. Поддаться во второй и подкрепить уверенность. А потом начать выигрывать, держась на самой грани, чтобы сопернику казалось — он вот-вот победит. Нико выглядел юным, и нооец надеялся легко завести его в ловушку. Прижать самоуверенность Кирино хотелось до зубовного скрежета, однако, разум твердил иное.

— Давай сыграем.

Нико решил провести четыре партии, чтобы нооец отдал и забрал своих рабов. Отказываться было подозрительно, да и время тянулось медленней черепахи. Не так уж плохо провести пару часов, обдумывая стратегии.

Соперники, скрестив ноги, уселись на подушки перед низким столиком. Кругом тут же собралась толпа любопытных. Нико выбрал чашу с белыми камнями. Кирино достались чёрные. Как и большинство фишек для го они имели двояковыпуклую «чечевичную» форму. Доска была расчерчена на квадраты девятнадцатью продольными и девятнадцатью поперечными линиями. Фишки следовало класть на пересечения. Если удавалось заключить группу противника в кольцо, камни внутри него снимались и считались «съеденными». Побеждал тот, кто захватывал больше чужих фишек. Такалам говорил, что эта игра, возможно, старее самой Сетерры.

Первым, по традиции чёрных, ходил Кирино. Нико обратил внимание на то, как он зажимает камень средним и указательным пальцем. Как ловко и точно ставит в нужную точку. Новички клали фишки неуклюже, часто повреждая сложившийся узор. Нико не стал разыгрывать из себя совсем уж невежду, но камни нарочно брал левой рукой. Отточенные движения могли выдать его.

Первую партию он с лёгкостью выиграл, найдя забавным обоюдное притворство. Это была игра двух обманщиков. Один поддавался, а второй делал вид, что не смыслит в го. Торговцы посмеивались и шептались. Они наблюдали не за поединком умов, а за тем, как затягивается петля на шее Нико. Пошёл второй час, и закончилась ещё одна партия. Нико притворялся распалённым, полным азарта и с готовностью согласился играть дальше. К тому времени он уже получил двух рабов и воз обманной лести от Кирино, который сокрушался, что недооценил его.

Принесли чай с финиками и орехами. Нико сделал вид, что пьёт, но предваряя глоток, покатал жидкость на языке. Тавар учил обращать особое внимание на еду. Странных привкусов не было. Мята чуть унимала дурноту. Видно, Нико сильно побледнел, потому нооец и велел принести чай.

Третья партия удивила Нико. Кирино снова поддался. Он проигрывал вплоть до четвёртой партии. И только тогда начал юлить.

— Нехорошо так играть! Я останусь совсем нищим! Поставь и ты что-нибудь на кон!

— Если только твоих рабов, — пожал плечами Нико. — Они всегда на кону.

Он ощутил злобные взгляды из клетей.

— Но-но. Рабы — это не часть тебя. Куски мяса, вот кто они. Поставь что-то значительное, если хочешь сыграть со мной ещё.

— С чего ты взял, что я хочу ещё? — удивился Нико. — Я подустал. Голова соображает уже не так хорошо.

— Тогда давай последнюю битву!

Торговцы загалдели, требуя продолжения и подтрунивая над Нико. Выиграть без поддавков, испытав всю силу Кирино, хотелось до изнеможения. Нико не смог обуздать это желание.

— Хорошо, я сыграю с тобой ещё одну партию. И поставлю на кон всё, что у меня есть. Золото, оружие и печатку. А ты поставишь всех рабов.

Кирино округлил глаза, и торговцы расхохотались, зная, что он притворяется напуганным.

— Ты решил оставить меня совсем нищим? — воскликнул нооец. — Уж больно ты силён! Подожди, я подумаю.

Он сделал вид, что тщательно взвешивает все «за» и «против». Зеваки начали подзуживать ноойца. Тот сопротивлялся. Когда игра плохих актёров закончилась, Кирино вздохнул и сказал:

— Хорошо. Я рискну ещё раз, чтобы не позорить честь моего учителя. Но давай подпишем долговую бумагу, и пусть все эти добрые люди распишутся в ней, как свидетели. За сколько ты выкупишь у меня родовой перстень, если я выиграю?

Сердце Нико грохотало, он уже жалел о содеянном.

— За тридцать золотых.

— За сорок! Все мои рабы стоят вместе пятьдесят монет! У тебя на кону всего десять. Значит, печатка должна стоить сорок, верно? Я так и запишу.

Нико понял, что отступать некуда, и выругался про себя. Он подписал бумагу и поставил оттиск. Кирино проделал то же самое. Тут юношу сильно замутило от качки и волнения. Он бросился к борту, мучимый спазмами, и вытошнил недавно выпитый чай.

Придя в себя и умывшись, он вернулся на место под жалостливый взгляд Кирино и смешки торговцев. С этого момента можно было не сдерживаться, и Нико сосредоточил весь свой гнев на кончиках пальцев.

— Что ж, теперь я сыграю по-настоящему! — воскликнул Кирино, делая первый ход в центр доски. — Только не плачь, мой глупый мальчик!

— Не плачь и ты, — мрачно сказал Нико, вынимая камень правой рукой и ловким изящным движением ставя его выбранную в точку. — Я тоже играл вполсилы.

Приятный стук костяной фишки о дерево вернул ему уверенность. Торговцы заметно оживились и сделали ставки. За Нико дали три финика, за Кирино — десять. Нооец рассмеялся и похвалил боевой дух соперника. Схватка началась.

Теперь Нико видел, каков настоящий Кирино. Стиль его игры был пугающе осторожным. Он, как змея, медленно зажимал фишки Нико в кольца на разных участках доски. Пытался раздробить внимание, чтобы неожиданно захватить камни в дальних частях поля. Школа Соаху, в отличие от Ноойской, была основана на агрессии. Но Нико учил Такалам — человек, игравший в го со всем миром. Поэтому Нико не был ограничен в выборе стратегий.

В начале он чуть поддался, прослеживая методы Кирино, а потом стал нападать. Под гомон удивлённой толпы он ставил фишки мгновенно, прерывая цепочки ноойца и держа в уме все опасные участки. Кирино начал нервничать, но не менял темп. Когда игра дошла до середины, Нико внутренне пылал от самодовольства, но тут нооец окольцевал разом пять белых камней и с ехидной улыбкой ссыпал их в свою чашу.

Торговцы снова загомонили. Нико понял, что поддался чувствам. Он отбросил их и стал действовать осторожней, принимая облик крадущегося тигра. Теперь ему казалось, что ходы диктует сам Такалам. Что он стоит за спиной, спрятав ладони в рукава, и спокойным голосом подсказывает, куда ставить фишки.

Кирино всё чаще хрустел пальцами перед очередным ходом. Говорил что-то едкое и сладкое, как яд. Пытался отвлечь Нико и смухлевать. Но юноша не отрывал глаз от доски и ничего не слышал. Весь его разум превратился в поле для го.

Кирино стал возмущаться и потребовал, чтобы соперник закатал рукава и встал. Не прячет ли он фишки под столом?

— Хочешь успеть подложить свои, пока я встану? — холодно спросил Нико.

Никто из двоих не поднялся.

Кирино извивался змеёй, стучал ногтём по столешнице, даже насылал проклятия, бормоча их на родном языке. Но без толку. Ученик прималя разгромил его.


Глава 7 Хозяйка Акульего острова

Прималей называют безумцами, и я подтверждаю это собственным примером. Чем, если не безумием можно оправдать пережитое мною трид назад? Тогда не было у меня при себе ни бумаги, ни принадлежностей для письма, и часть деталей уже упущена ситом памяти.

5-й трид 994 г. от р. ч. с. На исходе второго тридня, перед самым затмением, я бродил по пустыне в поисках убежища. Это был мой первый самостоятельный поход. Теперь я называю его походом глупца. Я не стар, чтобы выжить из ума, но и не юн, чтобы не успеть ума этого набраться. Так почему же я отправился пересекать в одиночку пустыню, едва сумев поладить с вихрями мертвецов? Отвечу со всей правдивостью: мною двигало тщеславие. Я жаждал доказать, что способен выжить в оплоте пепла, опираясь лишь на молодость, и чуть не погиб.

Мучимый усталостью и жаждой (голода я к тому времени уже не испытывал), окружённый блуждающими душами, я с трудом передвигал ноги. Слюна сделалась вязкой и такой горькой, точно я жевал полынь. Сам вкус смерти обитал у меня на губах, но засыпанные песком глаза продолжали искать спасение. Мне виделась вода на горизонте. Миражи не скупились и рисовали целые моря, а я не мог отпить ни глотка. На пути не встречалось скал и растений, способных укрыть от жгучих лучей. Лишь чахлый куст, добравшись до которого, я рухнул на колени и принялся ломать ветки. Я не знал, переживу ли чернодень и удастся ли после найти воду. Возможно, когда-нибудь, став сильным прималем, я научусь расспрашивать о влаге сам воздух и чувствовать движение подземных рек в толще земли. Но не сейчас. Не в двадцать пять глупых лет.

Затмение настигало меня, а убежище всё ещё походило на рыболовную сеть: столько в нём было прорех. Тогда я зарылся в пыль, насколько мог, и принялся ждать смерти. Но вместо неё пришёл некто другой. Белый силуэт проскользнул перед моими почти ослепшими глазами. Я скорее ощутил его присутствие, нежели что-то разглядел. В этот миг песок подо мной вспучился и уплотнился. Я забарахтался было, но тщетно. Серые волны оторвали меня от земли, ветки рассыпались по сторонам, и вот уже я летел над пустыней на пепельной простыне, набирая скорость, словно корабль, поймавший попутный ветер.

Силуэт позади расплылся. Не в силах бороться со страхом и недоумением, я поддался странному сну, чтобы очнуться в пещере под мерную песнь падающих капель. Подо мной был всё тот же песок, неподвижный и рыхлый. Я продвинулся вперёд и угодил пальцами в лужицу, полную воды. Так я оказался спасён.


(Из книги «Летопись прималя» отшельника Такалама)
(Акулий остров, хребет На-Ла-Ха 9-й трид 1019 г. от р. ч. с.)

Раньше тут жили другие люди. Точно жили, хотя ма старалась об этом не говорить. Она вообще не любила слова. Лишь изредка, наевшись порченых ягод, ма пела. Грустно и крикливо, как птица, чьё гнездо вместе с птенцами смыло высокой волной. Остальное время тишину заполнял шум прибоя, шелест листвы под дуновением ветра, шорохи и скрипы, стрекотание и клёкот.

Цуна любила песни ма и ждала каждый год, когда поспеет на склонах гор терпкая вишня. Но следующим летом не нужно будет её собирать: недавно ма ушла петь к рыбам — на морское дно.

— Так велит закон, — сказала она за день до этого, лёжа на душистых ветках лавра в пещере.

Отблески костра играли в усталых коричневых глазах ма. Тени заострили черты лица, легли кругами вокруг век, заполнили болезненной чернотой впалые щёки.

— Какой закон? — нахмурилась Цуна, наливая в кружку отвар.

— Закон жизни, — прохрипела ма, с трудом подняв голову, чтобы попить. — Мы едим рыбу и моллюсков, ловим раков, добываем водоросли. Теперь пришла пора расплатиться с жителями большой воды.

— Нет! — выкрикнула девочка и для верности топнула ногой. — Нет! Это плохой закон! Скажи рыбам, что я не буду их больше есть! Не пой им! Пой для меня!

Она осмелела, зная, что ма слаба.

— Это не тебе решать. Однажды я не смогу жить на Акульем острове и дышать воздухом, как сейчас. Я усну и не проснусь. Тогда сбрось меня в море, но прежде привяжи ко мне большой камень. Да смотри, не оставь свою ма под затмением. Если чёрная рыба проглотит меня, как проглатывает солнце, большая вода не получит свой дар. Останется одна пыль. А если ты сделаешь всё, как надо, я опущусь на дно и стану дышать водой. У меня появятся жабры, а кожа посинеет и начнёт блестеть, словно серебро.

— Ты уже врёшь, ма.

— Я не вру, я мечтаю…

— А что будет со мной, когда я совсем усну? Кто отправит меня в море? И ты не научила меня петь! Как же я расплачусь с жителями большой воды?

— Ты хороша в другом, — непривычно мягко сказала ма. — Не бойся перестать дышать. Когда придёт срок, я тебя позову. Тогда ляг в волны, и пусть они отнесут тебя от берега. Там я тебя встречу и познакомлю с нашим новым домом.

— Ма, ты вроде и правду говоришь, а вроде и нет, — неуверенно буркнула Цуна. — У тебя опять лоб горячий и глаза красные. Хочешь ещё попить?

— Нет…

— Тогда давай спать.

Цуна устроилась под боком у матери, положила слабую руку себе на живот.

— Спой мне?

Обычно ма отказывала, но теперь разлепила сухие губы и хриплым, грудным голосом начала выводить текучие слова:

Не выходи под чёрные лучи.
Не стой на самом на краю утёса.
Не задавай опасные вопросы.
А голоса услышав, не кричи.
Я помню день, в который нас с тобой
Прибило к голове большой акулы,
Что до средины в волнах утонула,
Окаменела, поросла травой.
Я помню и родные племена
В спокойствии лесистых побережий.
Вернуться к ним истаяли надежды.
Моя земля отсюда не видна.
Проглоченное солнце пожелало,
Чтоб родила тебя я в тёмный день
И уронила проклятую тень,
И ранила мой род несчастья жалом.
Ты не пали высокие костры:
Пока наш рыба-дом не виден с моря,
Никто нас не найдёт, а нет, так вскоре
Жди с кораблей смертельные дары.

После того, как песня закончилась, девочка ещё долго молчала, смакуя послевкусие горькой тайны. Ма редко вспоминала о прежней жизни, и тем интереснее она казалась.

— У меня просьба, — сказала Цуна некоторое время спустя. — Не пой эту песню рыбам, ладно?

— Почему не петь?

— Я боюсь, что если они узнают о проклятье, то прогонят меня с острова, как тебя прогнал колдун, когда я только вышла из твоего живота.

— Рыбы — не люди, — вздохнула ма. — Им всё равно, когда ты родилась.

Цуна насупилась.

— Всё равно не пой. Это твоя песня для меня. Не для них.

— Хорошо, — пообещала ма. — А теперь спи, я очень устала.

Цуна впервые подумала, что родительница так молчалива из-за острого слуха дочери, который нельзя обмануть. И что-то было не так с этим пением рыбам. Хотя, если долго плавать в море, только совсем долго: целый день и целую ночь или ещё дольше, кожа, может, и станет синего цвета от холода или от краски волн. Но откуда взяться серебряной чешуе? Когда ма принималась мечтать, Цуна путалась в её словах. Вот и теперь она не могла понять, в какой фразе затаилась ложь.

Ма однажды обмолвилась, что в том месте, откуда они родом, врут все-все. Кто-то мало, а кто-то много. И старый колдун тоже врёт, а он самый главный в племени. Даже главнее ма. Поэтому Цуна странная. Поэтому она бы им не понравилась. Люди не любят, когда обличают враньё.

Тысячи мыслей роились в голове. Сотни вопросов ожидали утра, но ма крепко уснула и больше не проснулась. Цуна так и не узнала, где в рассказе о рыбах пряталось пятно неправды. Она послушно вытащила худое, но такое тяжёлое тело на край утёса, и, стараясь не приближаться к обрыву, столкнула в воду вместе с привязанным к груди камнем. Сине-зелёные волны тотчас проглотили ма и схлопнулись над ней. Ворох пенных брызг взлетел к небу, каскадом бисерин посыпался обратно.

Целый день Цуна слонялась по острову, не понимая до конца, что ма не вернётся. Она не ушла стирать к озеру или ловить рыбу в море, а отправилась под большую воду. Насовсем.

Только вечером девочка подошла к берегу и стала кричать волнам все ругательства, какие знала. Сначала громко и яростно, потом едва сдерживая всхлипы, а в конце еле слышно. Но гадкие рыбы не испугались и не отпустили ма. Наверное, им сильно понравились её песни.

Цуна вытерла слёзы и прислушалась. В мерном шелесте прибоя ей померещился знакомый голос, но мгновение спустя его не стало. Девочка доплыла до того места, куда упала ма, но сколько ни ныряла в обагрённые закатом воды, не смогла найти тело.

На другой день она проснулась в пустой, как покинутое осами гнездо, пещере и поняла, что Акулий остров теперь принадлежит ей. Но он, конечно же, об этом не знал, и юная хозяйка, забыв о завтраке, отправилась туда, откуда рыба-дом мог её услышать — на хребет На-Ла-Ха, увенчанный Гарпун-горой.

Она покорила вершину прежде, чем пламенный диск небесной рыбы начал переплывать из нижнего моря в верхнее. Рассвет ещё не занялся, но воздух с ночи был тёплым и густым. Он ласково обнимал полуголое жилистое тело Цуны, трепал короткие волосы цвета песка, скользил по загорелым плечам, играл с бахромой набедренной повязки, куда было нанизано множество мелких ракушек.

Каменный шпиль назывался Гарпун-горой неспроста. Ма рассказывала: когда-то давно ненасытная акула съела всех, кто обитал в море, и начала подбираться к людям. Огромным языком она слизывала их с побережий, втягивала пастью воду, а с ней рыбацкие и торговые лодки. Когда племена ушли вглубь островов и материков, акула принялась откусывать большие куски суши, стараясь добраться до них. Людям стало негде прятаться, и злая рыбина съела бы всех-всех, но её проделки заметил могучий великан Ла-Ха, живший в верхнем море. Он метнул в голову акулы молнию, а молния оказалась гарпуном размером со ствол древнего эвкалипта. Таким оружием били небесных китов. Околдованная хищница навсегда застыла в солёных водах, сделавшись сплошь каменной. Она съела так много суши, что в наказание сама превратилась в место, на котором теперь могли жить люди. А большой срединный хребет, где высилась Гарпун-гора, назвали в честь спасителя — На-Ла-Ха, где «На» означало «Небесный».

По правде, не так уж остров походил на рыбину, разве что на её останки. Но небесные великаны и гигантские акулы вымерли давным-давно, а время рушит и шлифует любые камни. С высоты птичьего полёта Цуна видела подступавшие с севера туманы. В их прохладной, плотной дымке затаился поросший зеленью резец — хвост рыбины. У плавников собирался и бил в акулье брюхо пенный прибой, а с юга воду заглатывал гигантский грот. В нём, совсем как в пасти, полной острых зубов, белели сотни свисавших с потолка наростов. Когда нужно было крепко посолить рыбу, ма заплывала в водную пещеру и сбивала две или три пики, чтобы после растолочь в песок и засыпать улов. Ма была очень смелой. Она не боялась, что акула оживёт и проглотит её.

Даже здесь, на высоте, которой правил свистящий в ушах ветер, можно было услышать мерный гул водопада внизу. Цуна окинула хозяйским взглядом владения, где путь от головы до хвоста занимал два дня, а от восточного до западного плавника только день, набрала полную грудь воздуха и огласила окрестности грозным кличем, чтобы все животные и рыбы, птицы и насекомые, цветы и деревья поняли — теперь Цуна в ответе за каждый уголок большой Акулы.

За двенадцать лет жизни девочка обследовала её всю. Или почти всю. И собрала целый клад из лоскутов материи, старых ложек, ножей-рубил и разноцветных смоляных бусин. Оттого Цуна знала, что это место когда-то принадлежало не им с ма, а тем, кто жил здесь раньше. Наверняка колдуны отправляли сюда и других детей, рождённых под знаком проглоченного солнца, но очень редко. Ма как-то обмолвилась: они — дар большой рыбе, чтобы та никогда не ожила. Цуна недоумевала, зачем Акуле еда, если она каменная. Ма только отмахивалась, мол, это старое поверье, и им просто повезло. Других проклятых сразу отдавали воде или огню. Их жертвовали проглоченному солнцу или сбрасывали с утёсов. На Акулий остров людей не отправляли много лет. Большую рыбу давно не боялись, но ма приходилась старому колдуну дочерью, а Цуна внучкой, потому он и вспомнил про остров. С тех пор сюда никого не завозили. Ма говорила — это хорошо.

Спустившись с Гарпун-горы, Цуна поспешила к водопаду — искупаться. Пенящийся, бурный поток давил на плечи упругой прохладой. Бодрящие струи тотчас вымыли из глаз остатки сна.

Вдоволь поплавав и насладившись красотой брызг, девочка выбралась из воды и начала носиться вдоль берега в надежде поскорее обсохнуть и согреться. Иногда она останавливалась и смахивала капли ладонями, выжимала ткань повязки, ерошила волосы. Но тут же вновь принималась за утренний танец-бег — такой же обыденный, как еда или сон.

Она поздоровалась с каждым озерцом, рождённым падающей со скалы рекой. Их было три: два больших и одно совсем крошечное. Из последнего Цуна пила и смотрелась в него, как в зеркало: струи водопада почти не тревожили спокойную гладь, затекая в глубины тонкой струёй из расщелины.

Цуна опустилась на колени, пригладила волосы, потёрла уши и как следует поковырялась в носу. Потом она прищурилась и спросила, глядя на собственное отражение:

— Ты тут?

— Тут, — согласился кто-то едва слышно.

— Где?

— Перед тебя.

— Не перед тебя, а перед тобой, — нахмурилась девочка. — Сколько тебя учить?

— Мне трудно иметь разговор.

— А Цуне трудно понимать! У тебя в голове песок что ли? Мои слова у тебя из ушей высыпаются? Или их ветром выдувает? Или вымывает водой? Почему ты ничего не помнишь?

Девочка ещё немного пожурила невидимого собеседника, потом уселась на плоский, тёплый камень и вздохнула.

— Ну? Чего молчишь? Совсем всё высыпалось?

— Ма нет?

— Откуда знаешь?

На дне озера мелькали спинки крошечных рыбок, колыхались потревоженные ими водоросли, рябила россыпь разноцветных камней. Но Цуна смотрела в воду так, будто там и в самом деле кто-то находился. Главное было как следует прищуриться, тогда игра отсветов рождала на поверхности полупрозрачный белёсый силуэт. Он перекрывал отражение девочки, делая его слегка мутным.

— Я смотреть.

— Я видел, а не я смотреть. Какой ты бестолковый! — Цуна подскочила и теперь расхаживала вдоль берега, заложив руки за спину, как ма во время уроков. — Она ушла петь рыбам. Она хорошо поёт, ты же знаешь. А почему тебя так долго не было, Ри?

— Что есть Ри? — спросил спокойный, ровный голос, похожий не то на отдалённый плеск волн, не то на шелест листвы.

Он почти терялся в гуле водопада, но у Цуны был острый слух.

— Ты опять забыл? Это твоё имя, голова ты песочная! — Девочка кинула в бледный силуэт камень. — Я назвала тебя Ри потому, что у тебя не было имени!

— Странность… Человек назвать всё, как хотелось. Зачем назвать то, что не есть человека, а есть само себя? Я нет имя.

— Вот же, — Цуна фыркнула. — Если у тебя даже имени нету, то ты совсем бедный. У Цуны есть имя и этот остров, и много-много ракушек, и даже вещи других людей. У тебя совсем ничего нету, вот я и захотела подарить тебе имя. Целую ночь придумывала, а ты ещё и недоволен!

— Ты дарить имя, но не делать меня своя вещь? — слабо удивился тот, кого Цуна назвала Ри.

— У тебя даже песка в голове не найдётся, — сокрушённо вздохнула девочка. — Там пусто-пусто, как в моей дудочке. Ладно, я тебя прощу, если ты расскажешь мне про ма. Ты видел её под водой? А слышал? Я вот нет…

— Ри не смотреть так далеко. Он не найти. Найти только Цуна.

— И чего я от тебя ждала? Давай, выбирайся на берег, пойдём гулять.

— Трудно, — сказал белёсый силуэт.

— Всё-то тебе трудно, — надулась девочка, перебирая бусины и ракушки на браслете. — Тогда я пойду ловить рыбу. Плыви за мной к большому озеру и смотри, не распугай мой завтрак!

Она спрыгнула в воду и побрела к водопаду, раздвигая кувшинки, а за ней скользил белой тенью Ри.

— Я сказать важно.

— Чего? Ты отвлекаешь, — шепнула Цуна, стоя по пояс в воде с поднятыми руками.

Она замерла и почти не дышала, чувствуя, как рыбы вьются у ног и задевают их скользкими, блестящими телами.

— Ри ждать, — покорно сообщил тень.

Цуна облизнулась, увидев жирную, явно брюхатую самку. Вкус жареной икры так и встал у неё языке. Миг! Рука молнией метнулась в воду и рванула обратно.

Цуна весело рассмеялась, кидая в заросли на берегу норовящую выскользнуть добычу.

— Говори теперь, — отмахнулась она, ища рыбину в кустах, где зелень рябила от биения плавников.

— Скоро на Акула плыть человек. Не ма. Другие. Ри смотреть корабль. Он плыть тут.

— Люди? — встрепенулась девочка. — Другие люди, да? Наверное, опять кто-то, как я, родился! Это новый дар острову!

— Не так, — возразил Ри. — Корабль не как лодка твоё племя. Корабль плыть важный Цуна человек. Важный Ри человек. Не надо тень.

— Тень?

— Тень. Когда я не видеть Цуна.

— Не надо прятаться?

Девочка застыла в недоумении, а рыба в её руках продолжала трепыхаться. В голове зазвучал голос ма:

Ты не пали высокие костры:
Пока наш рыба-дом не виден с моря,
Никто нас не найдёт, а нет, так вскоре
Жди с кораблей смертельные дары…


Глава 8 Тот, в ком бушует гроза

В этих строках разоблачится главная ложь прималей. На самом деле, ни один из нас не беседует с душами сгоревших. Язык мертвецов неведом никому. Однако же, мы видим и слышим больше других. И резче чувствуем. И глубже понимаем.

Сам я никудышный прималь. Говорю это наверняка и лишь после того, как встретил множество себе подобных. На разных материках и островах бывают и разные вестники мёртвых. К примеру, южные похожи на шарлатанов. Вместо слов они используют песни и кличи. Много движений, много шума, а толку мало. Потому я рад, что мой учитель был не из них.

Я заметил интересную вещь: те из прималей, кто стремится к наживе, почти не получают способностей. А отдавшиеся самопознанию, прозябают в нищете. Чем ближе к пустыням Аоса и садам Соаху, тем чахлее таланты. Чем дальше к льдистым водам и холодным архипелагам, тем они ярче. Самые суровые примали встретились мне на островах Большой косы. Впервые очутившись там, я ещё не знал, что вернулся на родину, а меж тем, Валаарий уже второй год как сидел на троне. Выросший в тёплых краях, я был на севере всего лишь гостем.

Примали Большой косы угрюмы и молчаливы. Наверное, холод сковал им языки. От них не услышать воплей и причитаний, не увидеть плясок и праздных движений. Пытаясь «поговорить с душами», они не обсыпают себя пеплом недавно сожжённых покойников, а приносят им в жертву часть себя. Я не знаю и не могу знать, как и зачем они это делают. Но одно мне известно — некоторые вправду слышат голоса и созерцают во сне странные картины. Такие примали обладают невероятной силой. Одни разбивают праховые вихри взмахом ладони, другие чувствуют воду за множество километров. А недавно я встретил того, кто смог добыть её из самого воздуха! На моих глазах его отёртая о штанину ладонь наполнилась влагой. И он испил её посреди мертвенно-сухой пустыни, а после напоил и меня. Сердце моё с тех пор трепещет от благоговейного страха. Во мне окончательно утвердилась мысль: таланты прималей как-то связаны с чёрным солнцем.


(Из книги «Летопись прималя» отшельника Такалама)
(Архипелаг Большая коса, о-в Валаар.13-й трид 1019 г. от р. ч. с)

Астре глубоко вдыхал сырую прохладу вечера. Шлейф ушедшего солнца разделил небо и землю бледной полосой. Было так тихо, что казалось, мир онемел. Замолкли крикливые птицы, уснул ветер, даже травинки замерли в ожидании.

Безмолвие окутало мир, всё было недвижимо, но тут раздался чей-то вопль. В спину ударила волна испуга. Калека вздрогнул, не сразу узнав знакомый голос. Это бежал, утопая по пояс в траве, Генхард.

— И убью-у-у-у! — сдавленно выл парнишка. — Всех вас поубиваю-у-у!

Запыхавшийся, с соломой в волосах, он выскочил на поляну и остановился перед столбом Астре, утирая сопли грязным рукавом.

— А и не подохнете никак сво-олочи-и-и!

— Хватит стенать, — отрезал калека. — Делай, что велено.

Он оттолкнул испуг паренька. Это было не так уж трудно: связь между ними ещё не окрепла.

— Да сгорите вы все-е-е! — всхлипывал Генхард. — И я вместе с вами уродами!

— Ты укрытие сделал?

— И н-не сделал я! Где я тебе тут его соображу? В голом поле? Хоть бы деревце в округе бы-ы-ыло! Траву вокруг столбов и ту покосили всюу-у-у!

— Ладно, не вой. Нож взял?

— А и взял! Еле добёг до вас проклятущих! Думал, меня по дороге поджари-ит! А-а-а-а, солнца нету совсе-е-ем! Помрём все вот-во-от!

Он продолжал причитать, пока освобождал пленников. Астре велел сначала заняться младшими. Время стремительно таяло. Генхард оттаскивал спящих в сторону и скулил:

— Подохну-у-у из-за куценожки проклятого! Сгорю ведь!

Слёзы катились градом. Тощие руки тряслись.

Астре отгородился от стонов и воплей. Он думал о другом. Рядом ни леса, ни оврага, ни впадинки. Что толку от стараний Генхарда, если негде укрыться от затмения? Астре велел резать траву и закидывать детей. Привязанный к столбу и как никогда беспомощный, он ненавидел себя. Девять человек обрёк на смерть. Иремил и отец уже погибли из-за него.

Больно. Как же больно. Астре прокусил губу до крови. Прималь спас бы всех. Не требуя помощи. Не сомневаясь. Рядом с ним дети чувствовали защиту. Теперь, когда Иремила не стало, Астре должен был заступить на его место. Но как? Как он мог оградить семью от затмения? Он оставался слабым, даже используя дар прималя. Все силы уходили на то, чтобы вернуться в тело.

— Что если… без возврата? — шепнул калека.

Больше он не сомневался. Завещания прималя одно за другим проносились в памяти яркими сполохами. Знания, которые Астре всю жизнь пытался отринуть, вливались в него, выталкивали из тела.

— Да не может эта твоя трава! — ревел Генхард. — Тут целое поле скосить надо, чтобы их закидать! А я-то как спрячусь? А на меня тебе, куценожка, наплева-а-а-ать!

Он всхлипывал, иногда замирал, со страхом глядя в нагое небо, и снова принимался рвать сухие, шелестящие стебли.

— Всё! Всё! — Генхард упал на землю обессиленный. — Не спасёт их твоя трава! Не спасёт! И тебя я отвязывать не буду! Чтоб тебя первого сожгло!

Он прижал колени к груди и качался взад-вперёд. Потом вскочил.

— Чего молчишь, а? Чего молчишь?!

Астре не отвечал. Он, не моргая, смотрел вдаль. Не шевелился. Почти не дышал. Он ждал ответа. И ответ пришёл.

Генхард проследил за взглядом безногого и поперхнулся воздухом. С запада ударил ледяной ветер, пронзил лёгкие, скользнул под трепещущую одежду, смахнул чёрные сосульки со лба. Запад наливался свинцом. Бушевал. Клокотал. Словно кто-то невидимый натягивал на небо плотное одеяло из туч.

Стремительно надвигалась гроза. Генхард глянул на Астре и увидел, как в его глазах отразился первая вспышка молнии.

— Проклятый колдун! — закричал парнишка и присел на корточки.

Ураганный ветер сбивал с ног. Плохо вкопанный столб справа от Астре рухнул в траву. Генхард ухватился за второй и зажмурился. Калека смотрел, не моргая. Он не чувствовал тела. Онемевших рук. Затёкших культей. Разум Астре растворился высоко наверху. Он сгонял капли в облака. Направлял ветер. Лепил тучи.

— В тебе есть дух прималя, — часто повторял Иремил. — И он куда больше моего.

— Откуда ты знаешь? — спрашивал Астре.

— Я проверял тебя и не раз. Только не говорил, как и зачем. Хочешь, я научу тебя тому, что знаю?

— Нет.

Астре не хотел быть прималем. Но Иремил не слушал калеку. Он часто брал его с собой в походы по пустынным землям и рассказывал, как мир делится на мельчайшие частицы, а из них рождаются вода, земля и воздух. Как ладони чувствуют живые вибрации под землёй. Как глаза проникают вглубь человеческих душ и видят изнанку.

Плотная бушующая завеса укрыла землю от затмения. Стало темно. Лишь вспышки молний прорезали густой мрак. Генхард оцепенел. Потом подбежал к Астре и потряс его за плечи. Калека опомнился и ощутил сильное жжение в глазах. Иремил ведь предупреждал, что их нужно закрывать. Веки не опускались. Прошла минута, но тело не слушалось. Астре не чувствовал себя целым. Часть его духа словно бы до сих пор кружилась в хороводе капель и никак не могла уместиться в тесную оболочку. Через мгновение Астре забился, как припадочный. В голову ударил жар. Калека почти оглох от стука сердца и шума крови. Генхард что-то вопил, но его голос был размытым, отдалённым. Астре провалился глубоко внутрь себя и почувствовал, что умирает. Он расползался, распадался во все стороны, мешался с воздухом и каплями хлынувшего дождя.

Калеке мерещилось, будто он становится пеплом. Лёгким, рождённым из тысяч пылинок, вездесущим. И он разлетелся бы по ветру, но кто-то не позволил этому случиться. Из ниоткуда возникла стена. Каждая частица Астре упёрлась в преграду, и кольцо принялось сжиматься. Оно приближало дух к безвольному телу, вдавливало в тесноту плоти. Настойчиво, почти грубо. Астре начал собираться, сливаться воедино. Капля за каплей всё возвращалось на свои места и замирало. Астре опустил веки. Почувствовал тряску от рук Генхарда и тепло его ладоней. Услышал шум ливня и громовые раскаты.

— Да очнись же ты! Прокляту-ущий! Чернодень настал! Настал уже! Чего делать-то?! Делать чего?!

— Буди всех. Нужно уходить.

С волос капала вода. Стекала за шиворот. Охлаждала натёртые верёвками запястья. Генхард разбросал траву и стал хлестать спящих по щекам. Почему он не ушёл? Для чего ждал приказа, когда мог бежать сломя голову в поисках убежища? Один за другим дети кое-как очухивались. Голос Астре помогал им прийти в себя.

— Поднимайтесь. Нам надо уходить, пока гроза не закончилась. Там, с краю поля, заброшенная мельница.

Астре увидел её глазами прималя и запомнил образ.

— Где? — выпучил глаза Генхард.

— На юго-западе, вон за тем холмом.

— Да ты сдурел, куценожка! Не дойдём же!

— Хватит скулить! — отозвался Марх. — Сколько у нас времени до чернодня?

— Он уже идёт, — спокойно сказал калека. — Но тучи укроют нас на какое-то время. Нужно добраться до мельницы.

— Да где она?! — Генхард ловил каждую вспышку молнии, пытаясь разглядеть убежище. — Ничего я не вижу!

— Развязывай Астре, болван! — рыкнул Марх, отвесив парнишке оплеуху. — А вы чего разлеглись? Вставайте живо!

— Ой! Х-холодно! — пискнула Яни.

Сиина сонно огляделась. Тут же вскочила.

— Все живые? Где вы?

Вопрос утонул в струях дождя.

— Да живые, сестрица, живые! — успокоил Марх, помогая подняться Рори.

Вспышка молнии выбелила его лицо, и снова наступила темнота. Сиина щупала землю рядом с собой. Дети перекрикивались, цеплялись друг за друга. Перепуганные, замёрзшие и мокрые до нитки. Генхард усадил Астре на закорки. Марх поднял Илана. Сиина отыскала Тили, обняла, рыдая. Яни, Дорри и Бусинка намертво вцепились в подол её платья.

Спотыкаясь в темноте, хлюпая по лужам и почти ничего не видя за кисеёй ливня, они двинулись вслед за Генхардом и Астре. Парнишка причитал так громко, что можно было не бояться отстать.

Местные поля забросили с тех пор, как прах порченых стал гулять по округе. Путь до тленных земель был слишком дальним, и Валаарий велел сделать местом казни эту степь. Здесь перестали сеять хлеба и заготавливать сено. Водяная мельница на реке Улья превратилась в дом для птиц и сквозняков. Плотину давно прорвало, сломанное колесо доживало век без пользы. Гнилые доски пола проваливались, но в крыше не зияли дыры, и этого было достаточно для спасения. Когда беглецы добрались до хижины, дождь стряхивал с подола туч последние капли. Небо обещало вот-вот проясниться.

Генхард толкнул расхлябанную дверь и ворвался в холодный мрак комнаты. Небрежно скинул Астре. Бросился к ставням на окнах и с облегчением понял, что все до единого закрыты. Он сполз по бревенчатой стене, скрутился калачиком на полу и тихо зарыдал. Марх забежал последним, убедился, все ли на месте, захлопнул дверь, задвинул засов. Повисла тишина, пропитанная шлейфом отступившего ужаса.

— Так мы что ли живые до сих пор? — наконец опомнился Илан.

— Да уж не дохлые, — съязвил Марх. — Патлатый нам подмог что ли?

— У-у-у-у, — донеслось из угла завывание Генхарда. — Натерпелся из-за вас проклятущи-иих!

— Ты как?

Сиина присела на корточки рядом с Астре, взяла его руки в свои, пытаясь согреть. Но у самой ладошки оказались ледяными.

— Запястья жжёт немного, а так ничего.

Калека притянул её и крепко обнял. Запах ромашки и сена в волосах сестры мешался с дыханием дождя. Теперь Астре понимал, как чувствовал себя Иремил, возвращаясь после долгих походов к семье.

— Замёрзли все, — взволнованно бубнил Рори, ходя взад-вперёд. — Хоть бы огонёк сообразить.

— Вон, за дверь выйди, погрейся, — огрызнулся Марх.

Илан рассмеялся. Да так заразительно, что остальные заулыбались.

— Ох, ну ты скажешь! Я же правда чуть не вышел!

— Да у тебя совсем в голове тю-тю! — вставил Генхард, продолжая всхлипывать.

— Так это ты нас всех развязал! — обрадовалась Яни. — Дай я тебя обниму!

— Кшы от меня! Кшы!

— Ой!

Девочка споткнулась обо что-то в темноте. Слышно было, как Генхард спешно отползает в сторону. После случившегося ноги его не держали.

— А ну уйди! Уйди, уродка!

— Вот я тебя обниму, и согреешься, не плачь!

— Яни, оставь его, — посуровела Сиина.

— Он теперь мой спаситель!

Яни изловчилась звонко чмокнуть Генхарда в мокрую, солёную от слёз щёку.

— Ай! Фу! — Бедняга подпрыгнул от неожиданности.

— Дуй уже от него! — не выдержал Марх, оттаскивая девочку в сторону.

— Поищите какие-нибудь небольшие деревяшки, — попросила Сиина. — Нужно Рори руки перебинтовать хорошенько.

— Надо бы. Ты мне на корабле хорошо сделала. Не болели почти. Их, наверное, когда к столбам нас вязали, выкинули.

— Деревяшки — это моя работёнка! — оживился Илан.

Он нащупал какой-то ящик и попытался оторвать от него дощечку. Дёрнул раз, другой, но слабость давала о себе знать.

— Крепко сидит, чтоб её. Надо попробовать разбить чем-нибудь тяжёлым.

Яни деловито отпихнула брата.

— У тебя руки сломаются быстрее, чем эта дощечка!

Она поднатужилась и вырвала боковину ящика вместе с гвоздями.

— Эта малявка меня пугает, — признался Марх. — Когда вырастет, силища будет похлеще, чем у Рори.

— Она и плачет меньше, чем Рори, — хохотнул Илан. — Боевая девка!

— Я нашёл тут вонючий мешок! — гордо сообщил здоровячок Дорри.

Они за руку с Бусинкой исследовали комнату.

— Мешки — это хорошо, — отозвалась Сиина. — Ими можно укрыться.

Она резала на лоскуты подол платья. Ткань была плотная, руками такую не порвёшь. Нож Генхарда пригодился как никогда.

— Мне кажется, тут крысы сдохли! Воняет их какашками и чем-то тухлым! — как всегда честно заявил Дорри. — Я не заболею?

— Меньше пальцы в рот суй, и не заболеешь! — фыркнул Марх. — Дай сюда.

— Вот.

— Ух! И правда вонища.

Сиина вздрогнула, не завязав последний узел. Выпрямилась.

— Тихо!

Все замолкли.

— Ты чего, сестрица? — удивился Марх.

— Что-то будет сейчас…

— Успокойся уже. Всё прошло.

— Жмитесь к стенам! Скорее жмитесь к стенам! — закричала Сиина, толкая Рори.

Все застыли в недоумении, но тут завопила Бусинка, и в головы ударил приказ Астре:

— К стенам!

Наверху раздался оглушительный треск. Крыша проломилась. Полетели щепки и камни. Дети завизжали. Часть рухнувшей балки пробила пол. Гнильё досок ощерилось по краям. Наверху зияла огромная дыра, сыпалась черепица. Комнату заполнила пыль. В брешь заглядывал мутный свет чёрного солнца. Он пронзил нутро мельницы от остова трубы до пролома в полу, где виднелись обглоданные водой старые сваи. Меж ними рябили и мерцали чешуйки серебристых бликов.

Все сидели неподвижно, не произнося ни звука. Сбившиеся у стен дети прятали головы под передник Сиины. Юноши стояли поодаль. Кто в углу, кто возле окна. Генхард натянул до головы мешок. Вверх смотрел один Астре.

Он знал — небо такое непроглядное не из-за туч. Комната казалась мертвенно-серой. Сияние чёрного солнца мягко падало на ящики и подпорки, искало добычу в груде прелых мешков.

Астре не давало покоя странное чувство. Некто невидимый, неосязаемый появился здесь вместе со страхом Сиины. Это его мощь обрушилась на старую мельницу. Это он стоял в круге пепельного света и смотрел на Астре. Тот, что быстрее звука, прозрачней воздуха, сильнее шторма. Калека знал — он рядом. И с ним ещё один, возникший в миг, когда дух Астре почти слился с окружением. Плотное кольцо, не позволившее калеке умереть, создал он. Хотелось верить в дух Иремила, пришедший на защиту семьи. Но прималь погиб далеко на севере, обернулся вихрем и бродил по равнинам в поисках носящего. А может, смешался со снегом в ожидании весны. Астре спас не он.

Пыль оседала на влажную грязь пола, истоптанного башмаками, тонула в сонном речном потоке, липла к развороченному нутру хижины. Воздух терял влагу, становился горячим. От мокрой одежды поднимался пар. Астре глядел на мир глазами прималя. Пространство вокруг зарябило, мириады крупинок сталкивались друг с другом, рождая тепло. Сверху упал ещё один обломок. Накренилась и ухнула в протараненную балкой брешь труба. Камни полетели в стороны. Вода выпрыгнула из ложа, залила часть досок.

Борьба песчинок усилилась. Это был уже не танец, как показалось Астре, а настоящая буря. Лоб покрылся испариной. Губы высохли. Становилось невыносимо жарко. Дети начали выть в голос, и тут что-то ударило воздух, разошлось по комнате ослепительным кольцом, впечатало детей в стены. И всё утихло. Вместо мельтешения частиц Астре увидел только густой пар, клубами поднимавшийся к небу.

Сиина наконец подняла голову. Чуть дыша проговорила:

— Наконец-то.

Спрятала лицо в ладонях.

— Не двигайтесь, — предупредил Астре. — Сидите в тени.

Пятно света почти касалось жмущихся по углам. Ближе всех к нему оказалась Яни. Она стояла, прильнув к двери, и не отводила глаз от подступившей к ногам смерти.

— Не бойтесь, всё закончилось. Теперь нужно только переждать чернодень, — попытался успокоить всех Астре.

— Да что это в-вообще т-такое б-было? — проговорил Генхард. — Я в-в жизни стра-астей таких н-не видал.

Астре не мог объяснить то, что увидел. Он и сам не понимал произошедшего. Только одно знал точно — первое существо пыталось разрушить мельницу. Второе помешало ему. Теперь Астре не чувствовал посторонних. Словно лёд и пламя бились меж собой, пока не превратились в пар. Не осталось ни того, ни другого, лишь жаркое дыхание битвы спешно покидало мельницу через проделанную в потолке дыру. Жар спадал. Астре снял куртку, чтобы рубашка и жилет подсохли. Марх, глядя на него, сделал то же самое. Остальные сидели неподвижно.

— Само небо нас ненавидит, — прошептала Сиина, глядя в пол.

— Тогда мы были бы уже мертвы, — возразил Астре. — Я хотел рассказать вам кое-что на корабле, но не стал. Теперь скажу.

Никто не ответил, но явно прислушались.

— У Иремила есть брат на Валааре. Его зовут Зехма. Он тоже отшельник, но не прималь. Живёт где-то на восточной окраине острова. По крайней мере, лет пять назад жил. Мне кажется, мы должны поискать его.

— И что же? Он примет толпу порченых с распростёртыми объятиями? — слабо огрызнулся Марх.

— Он хотя бы не самый чужой. Нужно попробовать. Податься нам больше некуда.

— Да он нас в шею погонит!

— Мы этого не знаем.

— В том-то и беда, — вздохнул Рори. — Как бы не продал нас Валаарию.

— Зехма знал о нас. Иремил иногда прятался у него, пока был на Валааре. Он, конечно, брата недолюбливал, но тот никогда его не предавал.

— Ты не Иремил, — отрезал Марх. — С нас спрос другой. Мы чужие.

— Ну, не спорьте, — вклинился в разговор Илан. — Есть у кого мысли получше?

— В леса надо уходить. Тут пока ещё зимы нет. Успеем что-нибудь соорудить.

— Нет, — тихо возразила Сиина. — Убьют нас здесь, Марх. Как бы ни прятались, найдут.

Она сжалась, глянув на проломленную крышу. Голос Астре отвлёк, но ненадолго.

— Говорят, в Намуле порченых держат вместо диковинных зверушек, — хмыкнул Илан. — Может, найдём кораблик и туда?

— Иди ты со своими шутками…

Все задумались. Наступила тишина.

— Не молчите только, — всхлипнула Яни. — Мне жутко.

— Делайте, что хотите, — сдался Марх. — Но я вас предупреждал.


Глава 9 Тень над раем

Мир наш состоит из маленьких царей. Каждый думает, будто всё кругом: вещи, люди, события — принадлежит ему и создано для его удовольствий. Каждый видит себя главным. Монарх довлеет над народом. Нищий пастух раздувается от важности перед женой. А жена шлёпает детей и пинает кур, чтобы хоть так показать превосходство. И нет уважения. И нет равенства. Ибо всюду маленькие цари.


(Из книги «Племя чёрного солнца» отшельника Такалама)
(Материк Террай, государство Соаху, г. Падур, 8-й трид 1019 г. от р. ч. с.)

Всё кругом облито ржавчиной восхода. Мерзкий час, когда тьма уступает свету, и благородная чернота одежд выдаёт, а не скрывает. Чинуш не любил утро. И не любил день. Он хотел, чтобы миром правила ночь. Густая, пряная, как дым благовоний. Покорная тем, кто её не боится.

Тавар обещал вернуться затемно, и молодой наёмник с трудом сдерживал волнение, расхаживая перед дворцовой стеной из бледно-жёлтого кирпича. Невдалеке благоухал сад фиалковых деревьев. К облегчению мыша, ветер дул на юг, относя пыльцу в сторону моря. Из-за треклятой жакаранды Чинуш по два месяца не мог свободно дышать. Ближе к осени цветение было не таким бурным, и он переносил его легче, но всё равно чувствовал себя так, будто наглотался битого стекла.

Падур, сдёрнувший кисею ночи, резал глаза крикливой мозаикой фасадов, пестротой куполов и торговых палаток. С высоты холма он был как на ладони. По главной дороге ехали повозки. Оживали рынки. Воды причала светлели, облекаясь в дымную синеву.

На площади забили в колокол.

— А-а-а, проклятье! — Чинуш пнул стену. — Где вас носит?!

Мелькнувший слева метательный нож задел ухо. Чинуш резко обернулся. Он снова провалил проверку.

— Смерть всегда приходит вовремя, — шепнул Тавар, подойдя вплотную и небрежно утерев кровь ученика. — А к нетерпеливым в два раза быстрее. Счёт всё хуже. В этом триде у него уже восемь побед против твоих трёх.

Чинуш стиснул зубы. Заиграли желваки на скулах.

— Вы не проверяли его ни разу с тех пор, как подох порченый уродец! Да он слабее щенка сейчас! Как вы можете меня попрекать?

Тавар ударил ученика по губам. Повисла тишина. Чинуш выровнял дыхание, поднял нож и метнул в воробья, скачущего с ветки на ветку по кусту барбариса. Стальная смерть настигла пташку мгновенно.

— Я спокоен, — сказал мыш.

— Так-то лучше. А теперь пойдём. На оружейном рынке много интересных вещиц. Я присмотрел кое-что.

Тавар говорил о тайной встрече с главой Судмира, чья дочь вот уже шесть тридов жила во дворце в ожидании свадьбы с сыном Седьмого. В последние года властий урезал плату и привилегии Летучих мышей. Тавар не мог такого стерпеть. Он знал себе цену. Любил роскошь и не принимал отказов. Седьмой вёл разговоры о том, что рудники Соаху пустеют, и нужно время, дабы расширить торговлю и восстановить приток золота. Он смотрел в будущее, а Тавар жил одним днём, не загадывая на завтра. В этом и разошлись их пути. Теперь мастер колотил разом две лодки, чтобы в итоге уплыть на той, которая окажется крепче. Первую то и дело подтапливал Такалам. Он мешал Тавару как следует воспитать будущего властия. Потому пришлось строить вторую — наводить мосты с Судмиром.

— Вы нашли кинжал, который искали? — спросил Чинуш, имея ввиду, состоялась ли встреча.

— Нашёл, — кивнул Тавар, проходя мимо стражников в ворота дворца. — Но меня гложут сомнения. Я рассмотрел его вблизи и понял, что издалека он смотрелся лучше.

— У него недостаточно хорошее лезвие?

— Он остёр и готов к бою, но на рукояти мало золота. Мне обещали, что он будет богаче.

— Так вы не купили его?

— Я не спешу со сделкой. Пусть добавят обещанных украшений, а там можно будет торговаться. Но, судя по последним новостям, он может и не пригодиться.

— Что вы имеете ввиду? — нахмурился Чинуш.

— Есть ещё шанс заполучить назад мой нож. Мертвец ему не хозяин. Думаю, я смогу вернуть его и заточить по-своему.

Это означало, что Судмир предложил недостаточно денег. Убийство Седьмого и переворот пришлось отложить. Тавар собирался воспользоваться душевной слабостью Нико после смерти Такалама и перетянуть его на свою сторону.

— Но сначала нужно показать, как нерадивый хозяин затупил моё оружие. Насколько никчёмным сделал лезвие. Раз он так слаб, завтра на рассвете ты заберёшь то, что хочешь.

Чинуш понял — речь идёт о броши первенства.

— Я буду готов, — сказал он с довольной ухмылкой.

Но следующим утром Нико, бездейственный, утонувший в омуте переживаний, собрался и ударил Чинуша до темноты в глазах. В тот миг Тавар отказался от сына Седьмого и решил пустить ко дну подтопленную лодку.

Слухи расползлись по дворцу сотнями юрких змей, и вскоре над Чинушем глумился весь отряд. Тавар предстал перед властием, но вышел сухим из воды, объяснив суть поединка. Мутное озеро его мыслей скрывало чудищ. Мыш чувствовал ненависть и презрение мастера ножей. Он не решался просить прощения или наказания.

На дворец опустился колпак ночи. Ветер приятный, свежий. Чинуш сидел на крыше ротонды и вспоминал неудачный поединок. Шорох заставил его резко лечь, прижаться к прохладе черепицы.

— Спустись, — тихо сказал Тавар.

У Чинуша ёкнуло в груди. Он скользнул по колонне, спрыгнул на мягкую траву и оказался перед мастером.

— Мой старый нож совсем заржавел. Толку от него не будет.

Тавар медленно пошёл по дорожке, обрамлённой стриженными кустами. Сладко пахло валерианой. На стене темнели силуэты дозорных.

— Вы решили купить кинжал? — выдохнул Чинуш.

— Да, но я пришёл поговорить не об этом. Первую лодку скоро спустят на большую воду, но она ненадёжна, и лучше бы избавиться от неё, пока кто-нибудь не утонул. Я поручаю это тебе.

Глаза Чинуша загорелись. Он горячо кивнул.

— Подготовься и не спеши. Сегодня ты увидел, какое там крепкое дерево. Не руби сгоряча. Если нужно, используй огонь и смолу. Утопи её как можно дальше от Соаху. Сделай всё тихо.

С этими словами он сунул Чинушу крохотные флаконы с ядами.

В ночь перед отплытием Нико потребовал дать ему хорошенько выспаться и не будить раньше времени. Кто бы знал, что он пойдёт против воли отца и покинет порт на никчёмной развалюхе! Чинуш снова попал впросак, но поклялся выполнить поручение мастера. Вместе с другими наёмниками он ступил на борт галеона и отправился к Намулу, куда держал путь «Пьяный Ульо». Охота началась.


Глава 10 Несвободные

Самые бесстрашные люди для меня — моряки. Они воюют разом с водой и небом, а если в чернодень океан разбушуется до шторма — не боясь выходят на палубу и выравнивают ход судна. Защитой им служат лишь тучи, готовые в любой миг оборваться или засквозить прорехами, откуда польются смертельные лучи. Оказавшись в полной темноте, как находят они путь по одним картам и компасам? Как не боятся отдавать себя во власть стихии?

Однажды старый прималь рассказал мне о видении, которое приходило к нему не раз и не два. Он видел солнце, поднимавшееся над горизонтом после заката. Словно фонарь оно светилось в чернильном небе, серебря мягкими лучами волны океанов и луговые травы. Всякий мог любоваться им долго, не отводя глаз. И звёзды в том сне были другие. Лучше всего прималь запомнил два ковша. Он даже зарисовал их в точности. С тех пор каждую чистую ночь я, выходя на улицу, искал похожие созвездия, но не нашёл. И всё-таки, рассказ этот не казался мне выдумкой. Он рождал в уме новые и новые вопросы. Я до сих пор гадаю, отчего переменился узор звёзд, и правда ли, в прошлом ночи были светлее. А главное — могло ли видение прималя относиться ко времени, предшествующем чёрному солнцу?


(Из книги «Летопись прималя» отшельника Такалама).
(Воды Медвежьего моря, корабль «Пьяный Ульо», 9-й трид 1019 г. от р. ч. с.)

Торжество Нико продлилось недолго и оборвалось фразой капитана:

— Эх, а хорошая игра была, кучерявый щенок! Теперь эти собаки твои, надо делать пересчёт.

— Ты о чём? — не понял Нико.

— Перевозка и корм денег стоят. Раз они твои, плати за них сам.

Кирино бахнул кулаком по столу.

— Проклятье догонит тебя! Откажись от бумаги!

Нико готов был согласиться. Он мельком глянул на людей в клетях. Двое молодых мужчин, три женщины и девочки-близняшки. Все чумазые, одеты в тряпьё. Юноша не чувствовал к ним жалости. Только отвращение и страх. До этого ему не приходилось отвечать за других. В запале игры он не подумал, что рабы не просто вещи.

Отошедший от дурмана го, но не переставший просчитывать ходы, разум выдал несколько возможных путей. Если подписать рабам вольную, их скинут за борт. Этой нищете нечем платить за дорогу и еду. Такаламу хватило бы добродушия рассчитаться за них, но Нико не настолько глуп. Продать другому торговцу? Нет. Никто не купит. Они боятся Кирино. Отказаться в пользу ноойца? Да, это проще всего. И разумней. Нико сжал руки в кулаки. Но так никогда не поступил бы Седьмой.

Бери то, что отвоевал. Пользуйся. Владей. Не кидай в пасть врагам даже огрызок со своего стола. С этими рабами Нико уже маленький властий, и нужно научиться управлять ими, и стоит позаботиться о них. Ведь в будущем ему придётся стать хозяином для всего народа Соаху.

— Какой дурак откажется от выигрыша? Эти уважаемые люди свидетели нашему договору.

Кирино вдруг успокоился, сдержанно хмыкнул и поднялся. Важный, будто павлин. С глазами горящими и хитрыми, как у кошки перед броском. Нико не понравился взгляд ноойца. От него похолодело в груди.

Сунув за пазуху скрученную бумагу, юноша отправился вслед за капитаном в каюту. Как скрипел он зубами, платя за рабов!

Тошнота накатила с новой силой. То и дело кто-нибудь из путешественников перегибался за борт, опорожняя желудок. Зрелище было отвратительное, но спускаться в душную каюту, пропахшую плесенью, не хотелось.

До вечера Нико слонялся по палубе. Потом увидел, как матрос бросает рабам сухари. Как пленники дерутся за еду, словно звери. Как взрослые бьют детей, а те плачут, но лезут, чтобы собрать с пола крошки.

— Эй, — Нико подошёл и раздражённо пнул клеть. — Самые прожорливые что ли? Отсажу вас отдельно и заморю голодом, если не будете делиться.

Ему ответили злобными взглядами.

— Оглохли?

Мужчины позволили остальным взять по сухарю. Послышался жадный хруст. Кто-то закашлял.

Не в силах терпеть вонь, Нико отошёл от клетей.

— Тупые, как собаки, — выругался он.

Животные и невольники не имели для него отличий. Те и другие дурно пахли, не отличались умом, смотрели дико и враждебно. Их даже держали в одной части корабля. Но рабы нравились юноше в разы меньше гепардов и псов редкой породы. Людское непокорство пугало. Он привык к подобострастию и благоговейному ужасу, а его новые слуги выглядели волками, готовыми разорвать хозяина на куски.

Посидев какое-то время на ящике под навесом и промаявшись тошнотой, Нико успел пожалеть о том, что не отправился в путь на галеоне отца. Там о нём бы позаботились, а тут вся забота состояла в кормёжке три раза в день и вечернем чае с травяным привкусом. Большинство путешественников развлекалось выпивкой. Нико держался в стороне, игнорировал издёвки и смех. На голодный желудок вино могло сыграть с ним злую шутку. Особенно теперь, когда многочисленная стража Кирино не спускала с него глаз.

— Эй, господин. Есть будешь тут или внизу? — спросил Чилит — узкоглазый вихрастый парнишка — сын капитана.

— Опять разносчиком бегать заставили? — вяло отозвался Нико. — Пожалуй, тут поем. И принеси нормального чаю, а не эту мочу.

— Ох ты ж, цаца! — скривился Чилит. — Пей, что дают. Я тебе не служка, ясно?

— Из тебя служка никудышный. Чем опять провинился?

— Папашу спроси! Он мне за каждый вдох оплеуху вешает.

Чилит развернулся и потопал обратно, почёсывая тощую спину.

Как и ожидалось, любопытные не выдержали долгого молчания. Под навес, где сидел Нико, принесли кто коврик, кто подстилку, кто скамью. Расселись, заключив юношу в круг, и стали ждать ужин. Нико фыркнул про себя — назойливые стервятники.

— Ты где так играть научился, парень? — спросил торговец пряностями, с кряхтением устраиваясь на подушке.

От него несло потом и резким запахом духов. Нико опять затошнило. Он постарался незаметно повернуться в сторону.

— Где учился, там уже не учат.

— Эй, эй, — торговец покачал толстым пальцем и указал на стоявших рядом загорелых наёмников с секирами на изготовку. — Мои малыши подрежут твой язычок, если высунешь его слишком сильно.

Нико глянул на мужчин. Мощные руссивцы напоминали быков. Один левша. Хорошая стойка. Смелый до равнодушия. Второй младше. Неудачно держит секиру. На выпад уйдёт пара драгоценных секунд.

— Мой учитель умер, он не сможет тебя научить. Я просто экономлю твоё время.

— Я слишком стар, чтобы идти в школу го, — рассмеялся торговец. — К тому же, я играю лучше всех на юге Соаху. Но ты, парень, удивил меня. Кто твой учитель?

— В Падуре его называли Нищим дураком. Он раздавал выигрыш оборванцам или выкупал рабов.

— Сожги меня затмение! — выпалил торговец, брызгая слюной. — Это тот старик, что обыграл меня трижды! Он наконец-то помер?

— Да, — сухо ответил Нико.

Люди под тентом загомонили. Стали засыпать юношу вопросами о таинственном незнакомце, обыгравшем всех мастеров Падура. Из-за правдолюбия Такалам не мог пользоваться ложными именами. Кажется, он сам придумал это дурацкое прозвище.

— А ученик не пошёл по стопам учителя, — ехидно сказал подошедший Кирино.

Любопытство не позволило ему остаться в стороне. Нооец сел на скамью, поставленную слугой, закинул ногу на ногу. Сунул руки в широкие рукава.

— Чего же ты не дашь рабам вольную?

— А ты перенимаешь все глупости своего учителя?

Торговцы захохотали. Между Нико и Кирино возникло напряжение, прерванное шествием из камбуза. Корабельная мелочь, понукаемая Чилитом, принесла раскладной стол и ужин для каждого. Нико смотрел на еду через силу. В противовес ему рабы пялились с жадностью, исходили слюной. Юноша сжевал кусочек мяса и понял, что он вот-вот пойдёт обратно. Желая вырваться из кольца любопытных и избежать очередного рвотного позыва, Нико сказал, что у него совсем нет аппетита, и встал из-за стола.

— Хорошее мясо оставляешь! — воскликнул какой-то шустряк. — Двинь-ка мне!

— За него уплачено, так что лучше покормлю своих собак.

Юноша подошёл к клетям и высыпал содержимое тарелки в щель между прутьями. Чавканье, блестящие глаза, вонь. Мгновение спустя Нико повис над морем, перегнувшись через парапет. Болезнь одолевала его.

В лицо били прохладные брызги. Волны в лучах заката золотисто-розовые, как персиковое вино. Нико выпрямился, утирая рот платком. Он вздрогнул от неожиданности, увидев совсем рядом капитанского наёмника — Ноба. Он был лет на пять старше Нико. Жилистый, дочерна загорелый.

— На вот, капитан передал.

Ноб сунул Нико маленький мешочек.

— Это что?

— Лекарство, чтоб не мутило.

— Откуда такая забота?

— Забота оплачена. А ты уж больно недоверчивый для простого сопляка, — хмыкнул Ноб.

Он вытянул из мешочка зеленоватую пастилку и сжевал, показывая, что отравы в лекарстве нет. Раздвоенный язык скользнул по обветренным губам. Ноб принадлежал культу Кобры, где чёрное солнце считалось капюшоном змеи. Он гладко брил голову, чтобы врагам при случае хорошо было видно татуировку на затылке, и носил одежду с орнаментом, похожим на чешую. Шум волн перекрыл тихие шаги наёмника, и в то время, пока Нико прочищал желудок, открыв спину всем ветрам, Ноб мог бы раз десять проткнуть его ножом и незаметно сбросить труп в море.

Юноша принял подарок, но не мог не глянуть в сторону Кирино. Возможно, он подкупил Ноба? Нет, это вряд ли. Наёмник на корабле не первый год. Он не ослушается капитана.

Тревога стала навязчивой. Вечер плавно перетёк в ночь, и вот уже на палубе зажгли фонари. Насладившись прохладой и озябнув под порывами ветра, торговцы и прочий люд спускались в душные каюты. Нико не спешил устраиваться на ночлег. Он перебрался ближе к носу «Пьяного Ульо» и смотрел на горизонт, чутко прислушиваясь к любому шороху за спиной.

Когда тошнота утихла, чувства обострились и стал мучить голод. Нико остановил пробегавшего мимо Чилита, велел принести поесть. Капитанский сынок фыркнул, что ночная закуска дожидается в каюте. Пусть господин сам тащит за ней свою задницу. Нико выругался и остался на месте. Внизу слишком тесно, не развернуться. И плохо слышно шаги. А ещё плесенью воняет. Юноша снова подумал о Кирино. В памяти всплыли рассказы Тавара. Ноойцы — знатоки ядов и опасные дельцы. Они тщеславны, мстительны до безумия. Чем Нико думал, обыгрывая Кирино?

Холодало. Тонкая накидка почти не сохраняла тепло. Нико устроился на ящике и трезвел от собственной глупости. Такалам столько раз учил сдерживать порывы и думать о последствиях.

Юноша тяжело вздохнул, соображая, как решить проблему с рабами. Отдать их ноойцу? Что толку. Он уже затаил обиду. Да и с чего бы просто так возвращать выигрыш. Это подозрительно. Признаться в мухлеже? Тогда придётся терпеть позорное наказание.

Подумав ещё, Нико решительно встал и отправился к клетям на другой стороне палубы. Рабы уже спали. Пришлось пнуть прутья, чтобы разбудить их.

— Эй, — Нико опустился на корточки, морщась от запаха. — У меня дело к вам.

Ему ответили мрачным молчанием.

— Оглохли или не понимаете языка Соаху?

— Господа не любят, когда рабы начинают говорить, — сказал один из мужчин.

— Ваш бывший хозяин затаил злобу на меня. И мне нужны свои люди на корабле. В клетях от вас никакого толку, а пока вы рабы, вас не выпустят по закону о перевозе скота. Завтра я подпишу вам вольную, но не буду проводить пересчёт с капитаном. За дорогу и еду наперёд уплачено, но взамен мне нужна ваша помощь, ясно?

Второй мужчина хрипло рассмеялся.

— Чем мы поможем?

— Вы должны следить за людьми Кирино. Охранять мой сон. Говорить, если кто-то что-то обо мне шепнул. Мне нужны крысы. Мне нужны тени. Если будете служить хорошо, я добавлю вам по монете в порту, чтобы не сошли с трапа голыми и не отправились опять торговать собой. Вы поняли?

Рабы рассмеялись. Они не поверили ни единому слову Нико.

Юноша раздражённо цыкнул и поднялся. Он провёл ещё несколько минут, наблюдая за мглистыми волнами моря. Капитана не было видно. Он стоял за штурвалом в небольшом деревянном сооружении — ляху — названном по имени одноглазого капитана, жившего много веков назад. В обычные дни щит, заменявший переднюю стену, снимали с петель, открывая вид на море. Во время затмений ляху закрывался наглухо и превращался в циклопа с единственным отверстием для подзорной или смотровой трубы. Вниз вёл люк, так что капитан и штурман сменяли друг друга без лишних хлопот.

Окоченев от ледяного ветра, Нико спустился в каюту и прикончил оставленные Чилитом хлеб и сыр, прежде внимательно изучив их на предмет яда. Странного привкуса не было, да и крыса, сгрызшая кусочек ужина, спокойно шуршала где-то в углу. Нико поймал себя на мысли, что страдает паранойей с тех пор, как покинул дворец. Он постарался успокоиться, глядя на чадящий огонёк сальной свечи. Потом откинулся в гамаке полулёжа да так и уснул. Море убаюкало всех на корабле.

Утро выдалось туманным. Нико выпросил у капитана несколько листов бумаги и занялся написанием вольной. Слух о том, что ученик Нищего глупца распускает рабов, прокатился по кораблю волной сплетен и пересудов, просочился во все щели и достиг ушей каждого на «Пьяном Ульо». Кирино подскочил к клетям, когда Чилит выпускал рабов. Вокруг собралась толпа любопытных. Под прицелами чужих взглядов невольники совсем поникли и не выказали ни капли радости.

— Ты же говорил, что твой учитель поступал глупо, — жёстко сказал Кирино. — Так почему отпустил их?

Нико заранее приготовил ответ на этот вопрос.

— Я побоялся, что его мёртвый дух разгневается на меня и отберёт удачу. Эти рабы — мой первый выигрыш. Надо отпустить их в память об учителе.

Кирино согнулся пополам от смеха. Торговцы захохотали вместе с ним. Нико спокойно наблюдал за сборищем, ухмыляясь про себя. Теперь у него появились фишки для ходов.

Бывшие рабы поначалу боялись отходить от клетей. Потом чуть осмелели. Девочки даже взялись бегать в догонялки вокруг бочек. Мужчины не сводили глаз с Кирино. Женщины — с Нико. У них был странный взгляд. Пустой и отстранённый.

В этот раз, утомлённый бессонницей и тревогами, Нико спустился в каюту раньше других. Ужин только-только закончился. Солнце ещё не село. Наверху царили шум и гам. Кричали животные, гоготал над шуточками писклявого певуна простой люд, сражались игроки в кости, го и спички.

Нико завалился на гамак, зевая. Потёр усталые глаза. Тут же в дверь постучали, и внутрь заглянул один из бывших рабов.

— Я буду неподалёку, господин.

— Я тебе не господин.

Дверь закрылась. Нико хмыкнул, довольный сделанным ходом, и погрузился в сон, не придав значения нервозности мужчины.

Посреди ночи раздался тихий скрип, и кто-то осторожно вошёл в каюту. Нико по привычке дремал вполглаза и тотчас уловил звук. Он распахнул глаза в миг, когда один из незнакомцев занёс руку с ножом, а стоявший позади поднёс к лицу едко воняющий платок. Пахло ядом. Нико машинально затаил дыхание. Пнул мужчину с ножом обеими ногами и вскочил. Неудачливый убийца ударился о стену, выронив оружие. Юноша почувствовал движение позади. Он резко сел, пропуская удар над собой. Развернулся и полоснул человека по ногам. Раздался вопль. Нико уловил момент и без раздумий вонзил кинжал в горло раненного. Крик задохнулся в булькающем хрипе. На лицо брызнула кровь. Нико вынул метательный нож и отправил в голову мужчине, только что подобравшему оружие. Полутьма не обманула меткость. Человек умер мгновенно, не успев даже открыть рот.

Всё случилось так быстро, что Нико в первую минуту не соображал от шока. Расставленные по углам огарки светили тускло. Они чудом не потухли от движения воздуха в каюте. Нико трясущими руками зажёг масляный фонарь, который до того висел в углу на гвозде, и узнал в мертвецах недавно освобождённых рабов. Он оторопело пялился на трупы, не понимая, приснился ли ему кошмар, или всё произошло на самом деле.

Тёмные лужицы расплывались под телами. Нико утёр капли со щёк. Подумал, что стоит вернуть нож, но не мог заставить себя подойти к трупу. Он никогда прежде не убивал людей. Такалам говорил — это тяжкий грех, от которого стынет сердце. Но Нико ощутил только страх от мысли, что его могли убить. Тавар был прав, а вот прималь врал, сам того не понимая. В его мыслях добро порождало верность, но оно привело к предательству. За что рабы так поступили с освободителем? Откуда у них яд и оружие?

Не желая оставаться в каюте, Нико вывалился наружу на негнущихся ногах. Словно в полусне, держась за стены, поднялся на палубу и увидел, как женщин и девочек снова запирают в клетях. Но ни одна не плакала. Они смотрели на стоявшего неподалёку Кирино с благоговением.

Нико на время спрятался за мачтами. Ещё не до конца стемнело, и его растерянность могли заметить. Стоило придать лицу более храброе выражение. Юноша взял себя в руки, внутренне обратившись к Тавару. Пару минут он восстанавливал дыхание и ждал, пока пройдёт дрожь в ногах. Потом вышел и направился в сторону Кирино, поигрывая ножом. Капитан и ещё несколько человек неподалёку от ноойца пробовали табак, который вёз один из торговцев.

— Вот же проклятье! — громко выпалил Нико, привлекая внимание. — Кирино, чтоб тебя! Не мог лучше воспитать своих шавок? Загадили мне кровью весь пол! Раз эти вшивые куски опять твои, пошли своих девок сгрести их кишки со стен!

Все уставились на Нико. Повисла напряжённая тишина. Юноша с раздражением снял заляпанную кровью куртку и бросил под ноги Кирино.

— И это вели постирать! Эй, капитан! Мне нужно другое местечко для ночлега!

— Ты думаешь, это я отправил их убить тебя?! — возмутился нооец.

— Я думаю, что твои шавки сочли оскорбительной мою победу и решили отомстить. И раз так, ты несёшь за них ответ!

Нико хотелось сказать совсем другое, но разумно сдержался. Капитан без лишних слов понял настрой Кирино. С той ночи Нико поселили в одну каюту с коброголовым Нобом. Под его защитой спалось спокойней.


Глава 11 Сошедший с чудовища

Говорил он несвязно. Часто замолкал, пытаясь подобрать нужное слово. Ему казался совершенно непонятным наш способ общения и передачи знаний. Он объяснял, что может беседовать только с одним человеком. И с огромным трудом. Затрачивая на это почти все силы. Как-то я пытался научить его читать, но толку не добился. Связь между знаками, звуками и смыслами была ему неведома, непостижима. Главная трудность заключалась ещё и в том, что у каждого, как он говорил, «особенная голова». Один и тот же мир отражался в умах людей по-разному. Он жаловался, что и сам начал этим «заболевать». Отдельному человеку присущ свойственный только ему говор, интонация. Опереться на повторение звуков, дабы понять множество говорящих разом, у него не выходило. Он страдал. По-настоящему страдал, не в силах понять нас. И я страдал вместе с ним.


(Из книги «Летопись прималя» отшельника Такалама)
(Акулий остров, южный мыс. 9-й трид 1019 г. от р. ч. с.)

Цуна смотрела во все глаза и не могла сдержать крупную дрожь в теле. Даже лист лан-лана не помог успокоиться. Она сжевала целую горсть, но перед таким чудищем всякая трава бессильна.

Сначала была просто точка. Маленькая, не больше мухи. Она появилась на горизонте рано утром и начала расти. Становилась больше и больше. К полудню Цуна разглядела очертания пришельца, скользящего к Акульему острову по сизым волнам. Гигантский, сбитый из мёртвого дерева, обвешанный верёвками и крюками, он вспарывал море, как нож рыбье брюхо. Пенные струи скользили вдоль покатых боков. Грузно покачиваясь, страшилище приближалось к берегу, пучась множеством раздутых лоскутов.

— Важный человек скоро быть, — прошептал Ри.

Цуна чуть не грохнулась на спину от испуга.

— Ох! Глупый! Напугал!

Она пряталась за стволом эвкалипта, росшего на краю скалы. Отсюда открывался хороший обзор.

— Ри не глупый.

— Глупый! — Цуна топнула и огляделась. — Ты где? Я злюсь на тебя! Злюсь, ясно? Не подкрадывайся так! Что это за чудище?

— Корабль.

Цуна прильнула к светлой коре и закрыла глаза. Она просила у дерева спокойствия и силы. Эвкалипту всё равно, кто придёт на Акулий остров. Он не закричит, не станет прятаться, не будет дрожать. Он не боится ни проглоченного солнца, ни молний.

Уловив нечто, ведомое только ей, Цуна отшатнулась.

— Ему страшно! — шепнула она, округлив карие глаза. — Ему тоже страшно, Ри! Смотри, сколько там мёртвых! Это всё были его братья! Люди убили много деревьев, чтобы из их тел сделать себе чудище! Хорошо, что ма ушла к рыбам! Вдруг они не дали бы ей дышать в море! И что-нибудь из неё сшили. Мешок или маленькую лодку. Как ты думаешь, вон те штуки из чьей-то кожи?

Ри не ответил. Он всегда появлялся и исчезал неожиданно.

— Ты глупый! Мне же страшно! Куда ты ушёл? — Цуна несколько раз ударилась лбом о гладкую кору и завыла: Ма-а-а! Выходи, ма-а-а-а! Выходи из воды и прогони их! Скажи рыбам, пусть прогонят! Скажи акулам, чтобы напугали их! Ма-а-а-а!

Ответом ей была тишина. Цуна встряхнулась и побежала вниз по каменной тропинке, лёгкая, словно горная козочка. Она боялась чудища, но хотела своими глазами увидеть, кого оно принесло. Поросшее лесом плато нависало над берегом, точно встопорщенная чешуйка. Оказавшись на нём, Цуна стала тенью. Ни одна ветка не хрустнула под её ногами, ни один камушек не откатился в сторону. Она ступала так мягко и тихо, будто рядом кормился пугливый зверёк, которого девочке хотелось рассмотреть. Даже Ри мог быть застигнут врасплох, окажись она сейчас позади него.

Отсюда чудище было видно лучше. Оно замерло далеко от кромки воды. Наверное, опасалось, что большая Акула проглотит его. И поделом! Цуна раздвинула заросли папоротника. Стук сердца от второй горсти лан-лана поутих и уже не так выдавал её.

От корабля отделилось что-то крошечное — малёк на фоне кита, и направилось к белевшей внизу бухте. Цуна не сразу узнала лодку. Не такую, как у них с ма, а крепкую и красивую. В ней сидели два человека. Настоящих человека! У девочки душа ушла в пятки. Она щурилась так и эдак, пытаясь разглядеть их, но яркое солнце выбивало из глаз слёзы. От него сиял воздух, играла глянцем листва, и море заполнялось ослепительными бликами.

Цуна затаилась, прикусила губу. Судёнышко, не торопясь, пристало к берегу. Из него в воду спрыгнул человек. Оставленные вёсла бесполезно повисли, точно лапки, оторванные от жука. Человек походил на старого шамана. Ма рисовала его на песке, когда особенно скучала. Такие же широкие плечи и длинные волосы-сосульки. Из одежды только серые штаны до колен. Тело чужака сияло бронзой, а лицо было темней красной глины.

Сегодняшнее море доброе: обняло гостя, прильнуло к ногам, достало до колен. Оно не хотело отпускать, но человек упорно пересекал одну за другой намытые волнами песчаные косы и выбирался на сушу. Лодку он тянул на верёвке. Волны мешали. Говорили, ей не место на мели, но человек не слушал. Его спутник до сих пор сидел сиднем и даже ступней не замочил. Только когда корма поцеловала дно, он встал, подвернул штаны и, держа в руках снятые с ног обёртки, спустился в воду.

Цуна поморщилась. Вид второго пришельца ей не понравился. Зачем на нём столько вещей, когда совсем не холодно? Ма ни за что бы не надела. Она берегла штаны ради зябких ночей. И рубашку берегла. А носила повязку на бёдрах, как у Цуны, и широкую полосу ткани для грудей. Цуна пока обходилась без неё: нечему трястись. А уж обёртки для ног они использовали, только если нужно было пробраться через колючие кусты или спрятать от грязи раны.

Бронзовый человек поднял со дна лодки мешок. Смешно шагая, дотащил до сухого песка. Опустил осторожно. Тот, что в одежде, и пальцем не пошевелил. Ма бы отколотила его до полусмерти, как Цуну, когда та вместо работы убегала играть.

Ри сказал, на Акулий остров плывёт кто-то важный. Он не врал. Ма пела о смертельных дарах с кораблей, и в её голосе лжи тоже не было. Цуна впилась глазами в мешок. Покачнулась и чуть не сорвалась с обрыва. Веки слипались от лан-лана. Страха не осталось совсем, но и внимание подводило. Она засмотрелась в одну точку, а когда встрепенулась, бронзовый человек и его лодка уплыли далеко и стали похожи на ореховую скорлупку, прилипшую к брюху корабля.

— Важный человек здесь, — сказал Ри. — Надо помочь.

Цуна вздрогнула, дёрнулась в сторону и едва не выдала себя. Ей повезло: чужак не заметил движения в кустах высоко над собой. Он смотрел вслед чудищу, приставив ладонь ко лбу.

Цуна прошипела что-то злобно-невнятное.

— Помочь, — повторил Ри. — Ты иметь нужно ему. Отдай.

Глаза девочки округлились. Она не сразу нашлась, что ответить.

— Отдать? — шепнула в ярости. — Отдать? Что отдать? Он пришёл забрать у меня что-то?

— Что Цуна найти в пещера под белый камень.

— Нет! — девочка вскочила и отпрянула от края плато. — Это моё! Только скажи ему! Только скажи!

Словно маленькая буря, она понеслась на север, в сторону скальной гряды, пыша обидой и разросшимся в груди жаром. Хотела перепрятать находку в место, о котором никто не знал. Иначе Ри расскажет чужаку, а тот отберёт у Цуны её сокровища. Он мужчина. Он сильный. Даже сильнее ма. Поэтому надо бояться.

Ветер бил в лицо. Тени от древесной листвы скользили по телу девочки. Влажный воздух, полный мошек, лип к телу, собирался на коже капельками пота. Цуна не чувствовала почвы под ногами, не заметила, когда земля сменилась камнем.

— Это моё! Моё! — шептала она, остервенело цепляясь за коряги, нашедшие приют в щелях скал.

Сухие и безжизненные, они служили ей ступенями к отвесной тропе.

Выше и выше. Туда, где видно всё-всё вокруг, а до птиц почти можно дотянуться — на Гарпун гору. Цуна хранила клад там, но теперь лучше носить его с собой.

— Ри не сказать важный человек. Цуна отдать сама, — настойчиво сообщил призрак.

Девочка тяжело дышала.

— Это мой остров! Всё на нём моё! Большая Акула отдала всё мне! Уходи! Уходи от меня!

— Жадность, — вздохнул Ри.

Белёсый силуэт растворился в воздухе.

Цуна поднималась, забыв об усталости. Ловко карабкалась по крутым склонам, пугала чаек. Те взмывали в яркую синеву и возмущённо кричали — выдавали её. Цуна плевалась, но не сбавляла скорости. Руки и ноги непослушные. Двигаться тяжело — как плыть по густой грязи, и во рту пересохло. Пить. Пить! Наверху есть вода. Там всегда есть вода.

Наверное, всё из-за ма. Потому что она ушла петь рыбам, и у Цуны остался только клад. В нём рассказы о каждой вещи и придуманные имена. В нём истории о других людях. О мире, которого Цуна никогда не видела. О прошлом, потерявшимся и угасшим вместе с теми, кто ушёл с острова, оставив вещи новым хозяевам. В нём долгие часы созерцания, блестящие бусины и деревянные пуговицы. В нём — вся жизнь Цуны.

Острый шпиль Гарпун-горы кверху раздваивался, словно змеиный язык или ствол расщеплённого молнией дерева. Должно быть, великан Ла-Ха обломил верхушку гарпуна, пытаясь вытащить его из тела окаменевшей акулы.

Внизу, под расщелиной, скрывалась пасть пещеры, заваленная сухой травой и камнями. Прежде, чем забраться внутрь, Цуна оглядела остров. Она не увидела чужака: отсюда его было не разглядеть, но заметила чудище. Оказывается, оно не уплыло прочь, а обогнуло скалистый мыс с юга на восток и снова остановилось. Лодка-лепесток отделился от корабля, двое гребцов поплыли к берегу.

— Плохие люди, — шепнул Ри. — Нести важный человек смерть. Он не знать.

— Смерть? — Цуна встрепенулась. — Он уснёт, как ма?

— Не как ма. Как животное и рыба от твой нож — с кровью. Они порезать его. Они хотеть вещь, которую искать важный человек. Они думать, он искать золото.

— Вот и пусть, — буркнула Цуна — Пусть убьют его, а их самих проглоченное солнце зажарит и съест! Нечего было трогать мой остров! Ничего им не дам!

— Не надо так, — встревожился Ри. — Если важный человек умереть, Цуна умереть тоже. Большая Акула исчезнуть. Целый мир пропасть. Не сразу. Потом.

— Потом я и так умру! Так что мне всё равно! Вот как всё равно! — Цуна пнула камешек, и тот сорвался с обрыва. — А когда я перестану дышать, ма заберёт меня к себе. Мне не страшно. И большая Акула мне будет не нужна тогда. А мир и сейчас не нужен, пусть пропадает! И все эти страшилища вместе с ним!

Девочка продолжала тихо ругаться, пока оттаскивала мусор от входа в пещеру. Наконец, она забралась внутрь и, не успела нащупать тайник, как Ри оповестил:

— Важный человек идти сюда.

— А?!

Цуна подскочила и взвыла, стукнувшись головой о низкий потолок. Пещера была совсем крохотная. Здесь только и умещался валун, под которым хранились сокровища, да пара кувшинов, плотно закупоренных деревянными пробками. Цуна тщательно следила, чтобы в убежище всегда было питьё на случай, если нужно забраться на Гарпун-гору налегке.

— Где он? Он уже близко?

— Далеко, — обнадёжил Ри. — Идти долго. Слабый после дорога.

Девочка немного успокоилась. Не так-то легко оказалось вытащить мешок, завёрнутый в сухие пальмовые листья. Цуна кряхтела, сдвигая валун. Потом подкапывала и тянула, ухватившись за уголок ткани. Отдыхала. Снова подкапывала. Только когда узел оказался в руках, девочка облегчённо выдохнула и прижала его груди. Набравший силу высоты ветер остудил потное, зудящее тело. Песок и пыль от мешка прилипли к животу. Цуна выбралась наружу, зажмурилась от яркого света. Наскоро забросала пещеру ветошью. Помедлив немного, нащупала среди бусин и ракушек набедренной повязки меловой обломок и накарябала на камне перед входом самый жуткий символ, какой знала: рыбу с острыми зубами, проглатывающую человека. Получилось криво из-за неровной поверхности, но Цуне предупреждение показалось очень устрашающим. Она даже поёжилась.

— Что есть это? — спросил Ри.

— Проклятый знак! — выдохнула девочка, стараясь не смотреть на рисунок. — Если он увидит его, то ни за что не пойдёт дальше! Иначе его съест проглоченное солнце! Вот прямо тут!

Цуна мельком глянула на южный берег. Гребцы давно причалили и успели спрятать лодку в зарослях. Нужно скрываться ещё и от них. Взяв с собой немного воды, оставшейся в кувшине, и вылив прочие запасы — не для чужих! — она принялась торопливо спускаться. Надеялась обойти важного человека, если он не добрался до того места, где нижние тропки срастались в единую жилу. Цельная узкая дорожка тянулась к вершине Гарпун-горы и не давала возможности разминуться или спрятаться. С одной стороны — обрыв, с другой — крутые скалы. Это внизу ходы ветвились подобно оленьим рогам. Ныряли под арки, вели к широким каменным языкам и расщелинам. Но в конце безопасный путь только один. Цуна раньше пробовала другие и чуть не сорвалась. Она могла бы соорудить обходы прежде, но разве знала, что на остров придут чужаки?

— Не успеть, — словно прочитав мысли девочки, сообщил Ри. — Важный человек скоро идти по целая дорога.

— Как?! Ты сказал, он далеко!

— Цуна долго идти. Долго копать. Цуна сонная.

Только теперь девочка поняла, что её движения заторможённые и вялые, и она совсем потеряла счёт времени. Казалось, бежала изо всех сил и возилась с мешком совсем недолго. Но солнце, недавно стоявшее в зените, клонилось к закату. Вот почему важный человек успел проделать такой долгий путь.

— Тогда на дерево залезу! Чего ты ходишь за мной? Отстань!

Цуна бросилась к первому попавшемуся можжевельнику. Полезла вверх, держа узелок в зубах. Тяжело. Руки совсем ослабли. Ладони влажные, скользкие. Приторный аромат хвои смешался с запахом пота. Дерево росло у самого обрыва, впившись корнями в голый камень. Ствол был невысокий, но увенчанный густой, раскидистой кроной. Прильнув к ветке, Цуна притворилась змеёй. Слилась с деревом и затаилась. Только бы лан-лан не напомнил о себе. Действие травы утихло из-за страха, но могло вернуться, и тогда Цуна рисковала сорваться в пропасть. Несколько раз она теряла нить мысли и цепенела, но Ри не давал уснуть.

— Важный человек иметь мало ум, — шептал он. — Надо отдых и начать путь утро. Но он пойти вверх сразу. Хотеть найти пасть акула. Хотеть видеть высоко. Взять мало вода. Еда не брать совсем. Плохо. Цуна тоже плохо. Цуна упасть, если спать тут. Не надо. Уронить вещь важный человек. Плохо.

— Ух, надоел! — процедила девочка сквозь зубы и тут же встрепенулась. — Ри! Это он?!

Она сильнее вцепилась в ветку и уставилась на появившегося из-за поворота чужака. Вечернее солнце не било в глаза. Прячась в тени мягкой, щекочущей хвои, Цуна смогла хорошо разглядеть мужчину. Он был моложе ма, но выше. Лицо гладкое, смуглое. Глаза странные. Цвет непонятный.

Целый рой мыслей метался в голове от одного уха к другому. Испуганные и бестолковые, как мошки, когда пнёшь ногой кусок тухлятины, на котором они пируют.

Важный человек сильно устал. Его тяжёлое, хриплое дыхание проступало даже сквозь шум ветра. Он прислонился к отвесной стене, смахнул со лба пот, посмотрел на можжевельник, где пряталась Цуна. У той душа ушла в пятки. Увидел?!

Мужчина немного подумал и двинулся в сторону дерева.

— Не видеть, — успокоил Ри. — Хотеть тень.

— Молчи! — одними губами шепнула Цуна.

— Ри надо говорить. Важный человек не услышать. Только шум трава, шум волна, шум птица.

Пока девочка тряслась, как листок в бурю, важный человек подошёл совсем близко и ступил под сень можжевельника. Цуна перестала дышать. Сейчас она могла достать кончиками пальцев до его макушки. Важный человек подошёл к краю обрыва и с опаской посмотрел вниз. Сплюнул и сипло сказал:

— А-а, страверза та!

Цуна никогда не слышала таких страшных слов. Какой зверь говорит так?

— Сита, сита… — пробормотал чужак, садясь сначала на корточки, а после распластавшись на камне и опёрший спиной о ствол. — Такалам на хартта!

— Человек говорить на свой язык, — пояснил Ри.

В этот миг от ужаса Цуна готова была сбросить его со скалы, если бы белёсый силуэт обрёл плоть. Но он сказал правду — важный человек ничего не услышал. Только прикрыл глаза и поднял лицо к небу. Вздохнул устало. Вот бы уснул! Цуна затаилась на ветке, нависавшей прямо над мужчиной. Посмотри он вверх — ей конец! Пальцы сжимали узелок до онемения. Ноги и руки дрожали. Сил совсем мало, телу больно.

— Важный человек сказать, что жара, — спокойно продолжал Ри. — Потом важный человек говорить: «ничего-ничего». В конце ругать Такалам. Ри знать Такалам. Он важный тоже.

Цуна не слушала болтливого призрака. Она сосредоточилась на дыхании мужчины. Ждала, когда оно станет ровным и спокойным. Хотела слезть с дерева и убежать, пока важный человек спит, но разглядывала его с проступавшей сквозь страх жадностью. Надеялась запомнить каждую чёрточку. Каждую родинку. Он другой. У него всё другое. Новое. Можно смотреть долго.

Грудь чужака вздымалась медленней и медленней. У Цуны стали слипаться глаза. Ри как назло замолк, а окликнуть его девочка не могла. Она не умела шептать так же тихо, вплетая голос в шум прибоя и шелест листьев.

В конце концов, случилось то, чего Цуна так боялась. Лан-лан склеил веки липкой смолой сна. Усталость разжала руки, ослабила тело. Девочка сначала сползла немного. Потом выпал из ладоней мешок, а следом и хозяйка рухнула прямо на спящего чужака.

Криков было много. Вопил важный человек, спросонья пытаясь спихнуть с себя неведомого зверя, визжала Цуна, вырывая, придавленный человеком мешок. Ри старался успокоить обоих:

— Кричать плохо! Они прийти! Они порезать! С кровью! Смерть!

Его никто не слушал.

Цуна вскочила, прижимая к груди узел с сокровищами, и рванула, что было мочи, вниз по тропе. Ноги заплетались, она чуть не упала. Важный человек остался сидеть возле дерева, глядя ей вслед широко раскрытыми глазами цвета зелёной маслины. Теперь-то Цуна их разглядела.

Она плелась от поворота к повороту, плача от бессилия. Ноги не слушались. Словно бы воздух загустел, превратился в вязкую топь. Каждый шаг давался с трудом и болью. Вот почему ма говорила не есть много лан-лана! Пара листиков — лекарство, но две горсти — парализующий яд!

— Не идти вниз! Не идти! — Ри загородил собой путь, отчего перед взором Цуны всё помутнело. — Там смерть. Резать с кровью. Не надо.

Ему не пришлось уговаривать девочку долго. Она увидела невдалеке две фигуры. Чужаки, потерявшие след важного человека на переплетении дорожек внизу, теперь точно знали, куда идти. Гулкое эхо криков привлекло их, как высокие костры в ночи зовут корабли, как мёртвое животное манит стервятников и мясных муравьёв. Теперь убийцы бежали к Цуне по единственной верной тропе. Зажатая в ловушку с четырёх сторон, девочка отчаянно завопила:

— Ма-а-а! Прогони их! Ма-а-а!

Внизу плескалось равнодушное море. Никто не появился и не помог. Цуна собиралась прыгнуть с утёса, но не решилась. Потому что знала правду, хотя и не принимала до последнего. Ма соврала. Она не ждала её там, в глубине, а просто опустилась на дно вместе с камнем и двигалась только из-за подводных течений. И нет жабр, нет серебряной чешуи, и не слышно песен. Ма разбухла, посинела, и теперь все жители большой воды питаются ей.

Чужаки совсем близко. Ещё один поворот, и они схватят Цуну.

— Надо к важный человек! Он не обидеть!

Ри никогда не врал, и девочка доверилась ему, а не лгунье ма. Шаг. Ещё шаг. Как тяжело в гору! Бросить бы узелок, но Цуна решила умереть с ним. Она ревела в голос, а когда услышала впереди шаги, и вовсе зашлась воем. Из-за поворота выскочил важный человек. Во все глаза уставился на девочку. Сначала с тревогой. Потом попробовал улыбнуться. Получилось вымученно. Видя, что Цуна пятится, он остановился. Чужаки успели спрятаться за большой валун.

— Сказать про смерть! Сказать! — не унимался Ри.

Цуна завыла ещё сильнее. Окажись перед ней змея или дикий кабан, она бы не растерялась. Но теперь почувствовала себя беспомощной, как мотылёк, зажатый в птичьем клюве.

Наконец, жажда жизни заставила её шагнуть навстречу важному человеку. Он улыбнулся шире и тоже стал приближаться. Цуна резко обернулась, ткнула пальцем в сторону чужаков. Пока мужчина с недоумением разглядывал скалы, девочка спряталась за его спиной. Силы иссякли. Цуна осела на камни и тряслась, глядя на валун, за которым прятались те, кого Ри назвал смертью.


Глава 12 Семья

Ценность прималей обнаружилась в ту пору, когда люди поняли, что вестники мёртвых не боятся порченых. Есть неуловимая связь между теми, кто носит в себе пепел, и теми, на ком лежит груз Цели. Отношение прималей к порченым всюду разнится. Лжеколдуны согласны убивать увечных за деньги, тогда как обычный люд боится даже прикасаться к ним. Но истинные примали не стремятся уничтожать носителей Цели. Они пытаются понять их природу, хотя и не знают, для чего.


(Из книги «Летопись прималя» отшельника Такалама)
(Архипелаг Большая коса, о-в Валаар. 13-й трид 1019 г. от р. ч. с.)

Астре глядел на дыру в крыше, где небо, заключённое в раму из осколков черепицы и поломанных балок, наливалось румянцем. После раскатов грома, треска и грохота наступила такая плотная тишина, что калека чувствовал себя глухим. Ни жужжания мошек, ни птичьих криков, ни завываний ветра. Саван безмолвия окутал останки мельницы, подарив покой её обитателям. Все спали с безмятежностью младенцев. Вымотанные страхом перед черноднём, несостоявшейся казнью, судом, путешествием и целой жизнью, где наравне с радостями всегда обитала тревога, они отсыпались. Астре сидел, не шелохнувшись, чтобы продлить отдых братьев и сестёр. Хотелось остановить время и навсегда остаться в этой разрушенной лачуге. Просыпаясь, видеть над головой полный надежды рассвет, а рядом — близких.

Таких, как сейчас, он любил их больше всего. Умиротворение Сиины стоило так дорого, что Астре готов был не дышать ради него. Наступил редкий миг, когда её не мучили кошмары. Зацелованное солнцем лицо сестры было прекрасней лепестка. Ни одна тревожная морщинка не портила его. Астре и забыл, когда в последний раз видел Сиину такой.

Курчавый Тилли притих у неё на коленях. С обеих сторон свернулись клубочками Дорри и Бусинка. Каждый в большой семье считал Сиину матерью. Даже Астре хотелось иной раз прижаться к ней и получить долю ласки, которой не дала ему собственная семья. Но он никогда не показывал этого. Среди всех Астре должен был оставаться самым сильным. Потому что занимал место Иремила.

Марх сопел, скрестив руки на груди. В кои-то веки не хмурился, не язвил. Каштановые волосы сбились на затылке колтунами, под глазами темнели круги. Он всегда держался в стороне, даже теперь спал отдельно. Не давал особенно возиться с собой, когда болел. Спешил поскорее вырасти и кичился любой сделанной мелочью. Астре с горечью осознал, что в последние дни Марх слишком повзрослел. Перестал нести чушь. Быстро и трезво мыслил. Не паниковал и не давал паниковать другим.

Бедняга Рори страдал больше всех. И не от боли в поломанных руках, а от того, что не мог разрывать ими верёвки, обрушивать кулаки на врагов, защищать до последнего младших. Он плакал всё реже. Скрывал горечь внутри себя. Не хотел выглядеть жалким.

Неподалёку, опустив голову на грудь, спал Илан. Тёмно-рыжие волосы топорщились во все стороны. При виде него Астре невольно успокаивался. Пережив уйму бед, Илан оставался улыбчивым добряком и продолжал верить в хорошее. Рядом с ним даже в самый страшный чернодень становилось светлее.

Яни дремала, уткнувшись в плечо Генхарда. Сколько бы парнишка ни отмахивался, она добилась своего и оставалась рядом с ним всё затмение. Исполненная жалостью, Яни, в отличие от Рори, была куда сильнее духом. Астре радовали её настойчивость и жизнелюбие.

Генхард — тощий воронёнок, выросший среди черноты и наученный выживать в ней, стал частью большой семьи, хотя и не понимал, не принимал этого до конца.

Астре хотел запомнить братьев и сестёр. Это последние часы, когда они вместе.

Болезненные мысли терзали калеку с ночи. Он не сомкнул глаз, раздумывая, как теперь поступить, и пришёл к трудному выводу: пора разделиться. Даже если где-то живёт брат Иремила, согласный принять их, он не сумеет помочь всем. Не хватит ни места, ни еды. Илан, Марх, Рори, Яни и Дорри родились без внешних увечий. С первого взгляда их не отличить от обычных людей. Поселившись где-нибудь в деревеньке на окраине, они смогут жить нормально. Зарабатывая на пропитание охотой, плетением сетей и ложками. В первое время будет трудно, но Илан хороший плотник, к холодам он сможет поставить дом, Рори скоро вылечит руки и будет помогать. Марх в любое время года сумеет раздобыть еду. Яни неплохо готовит, а Дорри умеет искать выгоду в мелочах. Они справятся.

Другое дело калеки и уроды. Их увечья не спрятать. Поэтому Сиине, Бусинке, Тили и Астре придётся держать путь через пустыню. Они найдут убежище у брата Иремила или погибнут. Такова их судьба. Даже если Зехма мёртв, от него должна остаться избушка и кое-какое хозяйство. Иремил говорил, что брат живёт в дубовом лесу. В эту пору там много желудей, а если изловчиться, можно и кабана поймать. Марх зимними вечерами объяснял, как ставить ловушки. Только бы Сиина справилась. Она боится причинять боль.

Снаружи мельницы послышался шум. Калека встрепенулся, но остался спокоен. Бусинка и Сиина не проснулись с криками, значит, всё в порядке.

Дверь с тихим скрипом отворилась. Внутрь вошла женщина, одетая в плотную грубую одежду. Юбка доходила ей до пят. Куртка рябила от множества ремешков и карманов. Через плечо была перекинута большая сумка. Грудь и шея обмотаны в несколько слоёв пыльным шарфом. Из-под капюшона выглядывала и спускалась ниже пояса толстая коса мышиного цвета. Астре присмотрелся и понял, что она не просто седая: между серебристыми прядями забились хлопья пепла.

Женщина-прималь сразу заметила Астре, но нарочно не смотрела в его сторону, пока не оглядела остальных детей. От неё исходило прохладное спокойствие, разбавленное искрами интереса. Как бабочка, бьющая крыльями по воде, рождает мелкие круги, так и любопытство едва ощутимо колебало пространство вокруг женщины.

Калека сидел неподвижно, не говоря ни слова. Прималья сняла капюшон, открыв тронутое морщинами лицо — такое же бесцветное, как одежда и волосы.

— Меня зовут Шариха, — сказала она.

Астре почувствовал, как дёрнулась жилка на шее. Спокойствие, которое он так старался сохранить, лопнуло. Дети завозились, проснулись. Все уставились на женщину-прималя. Кто с испугом, кто с удивлением.

Шариха снова оглядела их от мала до велика, остановила взгляд на Генхарде и сказала:

— А этот не ваш.

— А вот и наш! — надулась Яни, обнимая парнишку.

Тот был так растерян, что даже не сообразил отпихнуть её.

— Кто вы? — с опаской спросила Сиина.

— Шариха. Так меня зовут. Я здесь гостья непрошенная, но бояться меня не надо.

— Мы и не боимся, — отрезал Астре.

— Мельница, помню, целее была, — заметила Шариха, подняв голову.

Она отыскала место у стены, где было почище, и села. Из раскрытой сумки вкусно пахло. Шариха достала несколько завёрнутых в чистую тряпицу булок с маковой посыпкой и мешочек с ломтиками вяленого мяса. Положила красные пластинки на хлеб.

— Берите. Тут хватит на всех.

Никто не шелохнулся.

— Берите, — сказал Астре. — Она нам зла не желает.

Первой к прималье подскочила Яни. Чмокнула женщину в щёку, схватила угощение и радостная понеслась к Генхарду. Сиина, глянув на голодные глаза детей, поборола робость. Поблагодарила Шариху, набрала булок в подол и принялась раздавать. Себе как всегда оставила самую маленькую. Астре нахмурился, обменялся с ней.

Женщина ела со всеми. Степенно, неторопливо. Пара минут прошла в тишине. Потом Генхард подавился, закашлял. Он подполз к краю дыры в полу и хлебал речную воду, проталкивая вставший поперёк горла кусок. Яни заботливо гладила парнишку по спине.

Шариха закончила трапезу. Астре показалось, что она не просто разделила с ними еду, а устроила церемонию, дабы показать себя не чужой.

— Недалеко тут деревня есть, — сказала женщина, и все взоры устремились к ней. — На чернодень я туда устроилась. Люд всякий зашёл. Сплетни крутились. Не слушаю обычно, а тут зацепилась. Про вас рассказывали. Видел кто-то, как целое семейство порченых по дороге из столицы везли. Не поверила сначала, а сон в голову не шёл, так и думала. Проверить решила, вот и пришла к столбам.

— И как бы вы проверили? — фыркнул Марх. — За пеплом бегали и спрашивали?

— Молчи, бестолковый! — шикнула на него Сиина.

— Пепел многое говорит, если его слушать, — спокойно сказала Шариха. — Всяко видно, под каким столбом трава серая. Я посмотреть хотела, правда ли вас так много. А там путы развязанные, да разрезанные лежат. Сразу видно — сбежали.

У Астре похолодел затылок. Они с Генхардом невольно переглянулись.

— Собрала я их, — успокоила Шариха. — Припрятала. А то худо было бы, увидь кто.

Сиина облегчённо выдохнула, выпустила из рук смятый подол.

— Не встречала ни разу такого. Чтобы по двое ходили — помню. И по трое бывало. Но девятеро за раз, — Женщина покачала головой. — И ладно бы малютки одни. Взрослых порченых уже много лет не видала.

— А я и говорю, — буркнул Генхард. — Как тараканов развелось. Спасу нет.

Яни пихнула его в бок.

— Как выживали-то до сих пор?

— Да плевать, как выживали, — отмахнулся Марх. — Как теперь выживать будем, думать надо. Или во второй раз к Валаарию потащите? Не заплатит дедок. Жадноватый.

Шариха поджала тонкие, бескровные губы.

— Моё дело не в том, чтобы наживу искать.

Астре сделался задумчиво-мрачным. Глянув на него, женщина спросила:

— Идти вам есть куда?

— Нет.

— Я бы приютила, да у самой дома нет.

— Почему? — подала голос Бусинка, ссыпая последние крошки с подола в ладонь.

Все уставились на неё с удивлением. До этого Бусинка заговаривала всего раз. Когда Иремил вернулся после долгого похода и принёс угощений. Черноглазка облизнула пряник, посмотрела на прималя снизу-вверх и сказала: «Вкусно!» С тех пор она не произнесла ни слова.

— Мой дом был там, где семья. Нет семьи — нет и дома, — бесстрастно ответила Шариха. — А вам, я вижу, и здесь уютно.

Мысль о расставании кольнула Астре. Женщина ощутила это.

— Поговорите меж собой, — сказала она. — А я выйду, посмотрю, нет ли кого снаружи. В это время тут всякий сброд шатается.

Она поднялась, отряхнула подол юбки и покинула мельницу.

Астре не стал юлить и выдал всё прямо. На несколько минут повисло тяжёлое молчание. Потом всегда весёлая Яни заревела. По-детски, до судорожных всхлипов. Сиина уткнулась в платок. Марх сверлил Астре взглядом, полным злости. Остальные выглядели потерянно и испуганно.

— Да ты сдурел совсем! — выпалил правдолюбец. — Всю жизнь вместе были! Вместе пойдём к этому Зехме! Как раньше всё устроим! Какой ещё делёж, а?

Марх понимал правду, но не хотел принимать. До зимы осталось немного. Запасов Зехмы не хватит на девятерых. А если уж и его нет, и негде укрыться, то, по крайней мере, погибнут не все.

— Весной, когда встанете на ноги, навестите нас. Я расскажу, как найти дом Зехмы, не заходя в пустыню.

— А по пустыне как переть собрался, а?!

— Шариха знает остров, — сказал Астре. — Она поможет. Если не делом, то советом.

Прималья вернулась некоторое время погодя.

— Ну? Куда идти надумал? — спросила она, ощутив тягостную атмосферу.

— Куда он пойдёт без ног? — огрызнулся Марх. — Языком только чешет. Думает, умный самый.

— Мы разделимся, — спокойно произнёс Астре. — Те, кто без увечий, своей дорогой пойдут. Остальные со мной в тленные земли.

Лицо Шарихи вытянулось и побледнело.

— Смерти ищешь?

— Человека ищу. Через пустыню путь самый прямой.

Шариха не то усмехнулась, не то выдохнула резко.

— Скажи ещё, что до жертвенного ущелья добраться решил.

— Ещё дальше. За него.

Взгляд женщины встретился с грозовыми глазами Астре. Калека едва выдержал напор, с которым Шариха давила на него.

— Идите окрест, а в пустыню не суйтесь, — жёстко сказала она. — Вести вас не буду, и не думай.

— Знаю, что не будешь. Но дорогу укажи.

Видя настрой Астре, Шариха постаралась надавить на больное.

— Силёнок у тебя мало. Их кормить надо и поить. Думаешь, на воздухе жить будут?

Она сверлила калеку взглядом, но тот не отступал. Продолжал спрашивать дорогу. Шариха сдалась. Должно быть, увидела внутри Астре то, что он надеялся ей показать. Лицо женщины чуть смягчилось, приобрело скорбную нотку.

— Примали долго не живут, коли себя не щадят, — сказала она коротко.

Астре промолчал. Никто, кроме Генхарда, до сих пор не знал, что он сотворил грозу.

Несмотря на предостережения, калека твёрдо решил пересечь тленные земли. Даже если ради этого придётся распасться на мириады частиц, добывая еду и воду. Дорога окрест займёт полтора-два трида. К тому времени снег выпадет даже на Валааре. За тридень сугробы могут вырасти в человеческий рост. В лесах водятся хищные звери, у дорог прячутся охотники за торговцами, о селениях и думать нельзя, там враги на каждом шагу.

— Расскажи, — потребовал Астре, вложив в голос всю силу.

И хотя его приказа было недостаточно, Шариха сдалась. Неохотно, обрывочно она растолковала, как двигаться по солнцу, и где находятся колодцы. Потом расспрашивала о разном. Астре поведал об Иремиле и жизни на Пепельном острове. Он чувствовал себя должником Шарихи и не отказывал в ответах. Женщина-прималь слушала внимательно, однако, рассказ калеки не принёс ей утешения, не вдохнул искру в усталые глаза. Шариха искала что-нибудь, способное заполнить пустоту в сердце. Но очередное знание не стало для неё целью. Новое знакомство не вернуло семью. Чужое убежище не подарило уют. Одинокая, окружённая мёртвыми, она так и не обрела полноту жизни. Иремил когда-то был таким же. Но он построил дом и завёл семью, чтобы всякий раз, возвращаясь, чувствовать себя счастливым, нужным. Шариха же потерялась и от долгих скитаний превратилась в призрака. Ещё не сгоревшая, но бесстрастная, словно пепел, она омертвела душой. Астре жалел, что и здесь, среди них, женщина-прималь не обрела долгожданный покой.

* * *

После того, как старуха полинялая ушла, куценожка Генхарда отпустил. Катись, мол, на все четыре стороны, мне до тебя заботы нет. Даже обидно стало. Куда идти? Чего делать одному в чистом поле? Но Генхард-то не дурак. Он выжить сумеет. Только язык теперь будто к нёбу пришитый — лишнего не сболтнёшь. А так бы давно уже нёсся в ближнее село и горланил про сбежавших порченых.

Всех надо спалить, да побыстрее. Где эти уродцы, там и всякая страшнота коршуном вьётся. Гроза жуткая. Дыра в крыше. А потом ещё и воздух раскалился ни с того, ни с сего. Генхард такого страху натерпелся, что кошмаров на всю жизнь теперь хватит. Как ещё штаны не обмочил? Наверное, папка-соахиец подсобил. В него Генхард крепкий уродился. Ведь и били хуже собаки, и помоями на морозе обливали, и подыхать уж сколько раз оставляли. А он живёт себе и живёт. Да ещё и с сухими штанами.

А девчонка эта дура совсем. Зачем она ему булку дала? Генхард бы лучше подавился и помер, но обе в рот затолкал. Ни кусочка в чужое пузо! А Яни сунула хлеб просто так. Да ещё тот, который побольше. Наверное, у ней мозги кривые, как косички. Не соображают совсем. Генхард и её долю съел бы, да побоялся куценожкиных глаз.

Чудны́е эти порченые. Жевали чуть ни до полудня. Медленно так. И не прятались. Не отбирали друг у друга. Генхард за два укуса своё проглотил. Воду потом хлебал долго. Кусок в горле встал. Аж глаза наружу полезли. До сих пор во рту привкус гадкий, а руки илом провоняли.

Старуха почесала языком, сумку свою оставила, да и ушла. А за ней и порченые разбрелись в разные стороны. Не сами собой, ясное дело. По приказу. Марх и ругался, и плевался, и умолять даже начал в конце. А куценожка ни в какую. Совсем умом тронулся — в пустыню идти решил. Пришлось старшей уродке его тащить, а младшей кучеряшку. Вот же дурачьё. Чего возиться с этими червяками? Бросить бы, и пусть ползут! Вот потеха-то! Генхард представил зрелище во всех красках, но весело не стало. Даже и чуточку.

Радоваться надо. Отделался от них. А то припугивали, мол, жить будешь с нами. Так и шлёпал бы за ними хоть на край света. Но куценожка сказал, как отрезал. Порвалась где-то в сердце ниточка. И легко стало. Свободно. А ещё пусто.

Далеко уже ушли. Что те, что другие. Пока даль сжимала фигурки порченых, делая их меньше и меньше, Генхард не двигался с места. И такая обида его взяла, хоть плачь. Денег за головы не дали. На корабле замучился по углам прятаться. Избивали сколько. Порченых по чернодню отвязывать бегал. Плюнуть бы на них, проклясть и шагать в другую сторону. Но Генхарда больше другое разозлило. А чего они его одного оставили? Мамка бросила сначала. И не глянула, что от соахийского принца дитёнок. Потом швыряли отовсюду. И в шайках Генхард не задерживался. Принеси-укради, а вместо денег отколотят и пинка дадут. Так и катался от кармана до кармана, от двери до двери. Как тот сорняк круглый, который по пустоши ветер гоняет. Прикатился к порченым, разбогатеть мечтал, да сам в дураках остался. Даже они не захотели с собой брать. Страшилы эдакие. Дело сделал, и отправили подальше. Будто Генхард хуже собаки всякой. А он-то не дурак. Помогать им не собирался, ясное дело. Сбежать хотел. Но обидно всё равно.

Генхард закусил губу. В носу защипало противно. Не надо было этому соахийцу сюда приплывать. Сидел бы себе в своей Соахии, пряники жевал целыми днями. Генхард бы не получился тогда. И не мучился.

* * *

Совесть не позволила Астре держать Генхарда на привязи и дальше. Парнишка мог оказаться полезным во многих делах, но Цель твердила, что его долг оплачен с лихвой.

— А он всё стоит, — тихо сказала Сиина, глянув через плечо.

— Не оборачивайся. Марх увидит.

— Его уж не видно давно. Только Генхард стоит. Может, зря мы его оставили, а? Шёл бы с нами…

— Нечего ему с нами делать. Он парнишка хваткий. Выживет.

* * *

Уродки с куценожками так и утопали, а эти, остальные, чего-то встали все. Руками машут. Генхад даже плакать от обиды передумал. Удивление взяло. Не понял сначала. Потом пригляделся — зовут! Тут его гордость распёрла, щёки краснотой налились. Так бы и лопнул от удовольствия. Теперь-то можно развернуться и шагать себе спокойно. Почуяли, как худо без него! Поняли, какое сокровище оставили! А Генхард не собачонка им. Вот пусть плачут, а он пойдёт себе. Плечи расправит и пойдёт!

Генхард как пузырь дулся от важности. А сам гадал, успеет ли догнать, если они ждать больше не будут. Нельзя сразу-то к ним бежать. Пусть понимают, что он не какой-то там порченый, а герой настоящий. Девчонка так и сказала — герой. Это, наверное, лучше даже, чем принц. Махать перестали. Генхард встрепенулся и сорвался с места.

Ноги мяли сухую траву. Разбегались в стороны ящерки. Непрогретый с ночи воздух бил в лицо бодрящими струями. На востоке сияло солнце. Лучи золотили пыльную степь, рассыпались блестящими чешуйками в речной воде. Позади осталась пустая, как покинутое осами гнездо, мельница.

Генхард споткнулся, кубарем покатился под горку. Но вскочил тут же и снова побежал. На севере терялись в тумане горы. Невзрачные, блёклые, с редкими куртинами деревьев. Справа шелестело камышами отделившееся от Ульи мутное озерцо. От него несло болотом. Воздух у берега пропитался сладковатым запахом гнили. Мошкара чёрными клубами мельтешила то там, то здесь. Проминалась сырая почва. Под подошвами противно хлюпали лужи, оставленные ливнем.

Даль ширилась, расступалась перед Генхардом. Фигуры становились крупнее, лица приобретали знакомые черты. И вот уже они рядом. Довольные все. Яни сорвалась, навстречу побежала. Нос красный, сопливый, а сама хохочет. Потом как прыгнет! Как обнимет! У Генхарда весь воздух из груди вышибло. Грохнулся в траву, копчиком приложился здорово. А эта дура с косичками не отлипает.

— Яни! Слезай с него! — скомандовал Марх.

Она послушалась. Генхард надулся, но ругаться не стал.

— Эй, не ударился ты? — спросил Илан.

— И не ударился!

— Врёт.

Рори подошёл близко совсем.

— Где болит?

— И нигде не болит! Чего пристал?

— Ты теперь братишка мой будешь, вот и пристал.

Яни, всхлипывая, погладила его по голове. Генхард сжался весь.

— Вставай уже.

Мрачный донельзя Марх подал руку. Крепкая, жилистая. Поднял за один рывок. И не отпустил сразу. В глаза посмотрел внимательно.

— Врун ты ещё тот. Но это ничего. Переучу.

— А щелбаны ему не надо ставить за враньё, — сказал Рори. — Я бы обнял, да вот руки у меня не шевелятся…

— А и нечего ко мне лезть! — возмутился красный от волнения Генхард. — Не нравитесь вы мне! Страхолюды эдакие! И я вообще не с вами иду! Мне просто тоже в ту сторону надо!

Марх молча шлёпнул его по затылку.

— Теперь мы твоя семья, — сказал он. — Так что не бреши мне тут.

Генхард посмотрел на всех. Сглотнул вязкую слюну и заревел чего-то.


Глава 13 Маленькая дикарка

Человек — существо, чья податливость среде и способность меняться превосходит даже воду с её текучестью и разностью состояний от льда до пара. За столько лет скитаний я понял: для того, чтобы обрести истинную сущность, нужно вначале потерять ненастоящую. Человек, проведший долгие годы в одном и том же месте, привыкает думать и поступать обыденно, удобно. Он не стремится пробовать новые пути. Но стоит изменить всё вокруг, и он начинает приспосабливаться. Он узнаёт такого себя, каким никогда прежде не был.


(Из книги «Летопись прималя» отшельника Такалама)
(Акулий остров, хребет На-Ла-Ха, 9-й трид 1019 г. от р. ч. с.)

Их выдали тени: по-вечернему длинные, по-человечески подвижные. Мужчины спрятались за валуном и притаились, словно гадюки. Нико тут же забыл о маленькой дикарке и прижался к отвесной скале. Биение сердца ускорилось. Дышать трудно, будто на голову накинули мешок. Воздух, заполненный душной влагой, едва проталкивался в горло. До отвращения тёплый ветер хотелось сдёрнуть с лица, как тряпку. Зной и качка вымотали Нико. Жажда была навязчивой до мути в глазах.

Сбежать не выйдет. Притвориться спокойным и пойти дальше вверх значит загнать себя в тупик. Но и спуститься обратно уже не получится: дорога только одна. Высовываться не стоит — можно стать мишенью для метательных ножей. Нико не переживал бы, окажись за валуном пара-тройка местных дикарей. Но девочка испугалась не просто так. Вряд ли там прячутся любопытные ребятишки из её племени.

Тени двигались, но пока никто не выглядывал. Нико почти уверился — это кто-то с «Пьяного Ульо». Капитан, видно, решил, что юноша надеется отыскать на острове клад. Чилит не раз пытался заговорить об этом. Да и остальные выспрашивали, зачем папаша Нико сунулся на Акулий остров. Юноша избегал этой темы, и люди сделали свои выводы. Нико догадывался, кого именно отправили следить за ним. За валуном Чилит — глаза и уши капитана, а с ним коброголовый Ноб.

Как же поступить? Как обмануть их? Нико прислушался к голосу мастера ножей внутри себя, но не получил подсказку. Мысли расплывались. Девочка неожиданно дёрнула его за штанину. Нико вздрогнул и обернулся. Сидя на коленях, маленькая дикарка протягивала подобие глиняного кувшина, заткнутого пробкой. В глазах — ужас, на щеках — слёзы, в руках — вода. Нико понял это безо всяких слов. Он схватил сосуд, освободил узкое горлышко и выпил всё до капли. Внутри разлилась прохладная нега. Воду наверняка держали в тени, она отдавала приятной кислинкой.

Нико не напился, но жажда ослабла, и вернулась способность мыслить. Сейчас Тавар устроил бы засаду. Спрятался и взял девчонку с собой, а потом вытолкнул к врагами, чтобы выиграть немного времени, пока её прикончат. Те двое испугаются, замешкаются. Пары секунд вполне достаточно для преимущества. Да и место подходящее. Наверху несколько крутых поворотов, за которыми можно притаиться. Главное, не выдать себя тенью.

Нико почти не колебался. После того случая с рабами он зарёкся потакать слабостям Такалама. Все кругом предают. Пользуйся людьми, если не хочешь оказаться ковриком для чьих-то ног. Кисловатый вкус воды всё ещё обитал на языке, но Нико не поддался и не принял сторону прималя.

Он обернулся к маленькой дикарке, схватил её за руку и потащил вверх. Девочка едва переставляла ноги. Она походила на затравленного зверька. Внутри Нико не возникло жалости. Он ощутил раздражение Тавара.

— Я понесу тебя.

Девочка отшатнулась. Ещё чуть-чуть и закричала бы. Нико перекинул её через плечо и ускорился, как мог. Дикарка тихонько подвывала — перепуганный волчонок. Дорога в гору нелёгкая. Юноша запыхался, но ему повезло: подходящий поворот отыскался быстро. Он опустил девочку и замер, вслушиваясь, нет ли позади шагов. Пальцы сжимали рукоять кинжала — ненадёжную, скользкую от пота. Нико то и дело отирал влажную ладонь об одежду. Страх отчаянно вопил: «Беги!»

Ноб искусный дознаватель. Ему ничего не стоит заставить Нико говорить. Почему он не сделал этого ещё на корабле? Капитан до последнего сомневался? Или велел проследить за юношей и выйти напрямую к нужному месту?

Одно известно точно — надолго они здесь не задержатся. Простой корабля стоит больших денег. У Нико только одно преимущество — никто не знает его боевых способностей. Убив пару слабосильных рабов, юноша никого не удивил и не напугал. Поэтому за ним идут только двое. Но после месяца плавания в теле не осталось и десятой части прежней силы. Выйдет ли отбиться?

Одна за другой в голове проносились картины. Вот Нико выскакивает из засады и нападает на Ноба. Ранит и пытается столкнуть в пропасть. Падает вместе с ним или заливается кровью из вспоротого Чилитом живота. Схватки мелькали перед глазами, и каждая оканчивалась смертью. Нико терял последнюю уверенность. Когда преследователи в самом деле добрались до засады, он не сделал ровным счётом ничего.

Первой из-за каменной стены появилась вихрастая голова капитанского сынка. Чилит сначала остановился и прислушался к тишине, а потом осторожно выглянул. Узкие серые глаза встретились с мятно-зелёными. На миг повисло напряжённое молчание. Потом послышался облегчённый выдох.

— Чтоб тебя солнце спалило! — Нико нервно рассмеялся, убирая кинжал в ножны. — Я уж думал, дикари меня выслеживают из-за девчонки. Кто там с тобой? Ноб?

Капитанский сынок растерянно молчал с минуту. Потом вышел из укрытия и, гундося, выдал:

— Д-да. Мы тут с Нобом решили подсобить чего. Поискать папашки твоего вещички. Сам-то век не найдёшь. Толку тогда от твоей бумазейки?

Он неловким движением заткнул за пояс нож, спрятанный за спиной.

— Сразу бы шли, чего так долго телились? Втроём быстрее.

Вслед за Чилитом из-за поворота появился Ноб.

— А-а-а, вон за кем ты бегал! — Коброголовый приподнял хлопковую шапочку и отёр лысину. — Уже нашёл подружку, чтобы на острове не скучать?

— Слюной не захлебнись, — хмыкнул тощий Чилит, не сводя глаз с маленькой дикарки.

— Опять табака нанюхался? — спросил Нико, заметив его распухший, покрасневший нос.

— Пыльца, — раздражённо отмахнулся Чилит. — Дрянь какая-то цветёт. Спасу нет. Давай, вяжи свою девку, и пойдём. Папаня долго ждать не будет. Где искать, знаешь?

Он шумно высморкался и сплюнул.

— Знаю, — сказал Нико. — Дуйте наверх, вон к тому шпилю. Поищите место на острове, которое больше всего похоже на рыбью пасть. Я пока разберусь с ней.

— Да чего искать, — возразил Ноб. — Там с юга грот здоровенный. Только что мимо проплывали. Надо брать лодку и чалить туда.

После этих слов Нико ощутил явное напряжение. Парни раздумывали, не убить ли его сейчас, когда место поисков обозначено.

— А откуда ты знаешь, где его вещички искать? — с подозрением спросил Чилит. — Ты говорил, что даже не уверен, точно ли он тут помер. Уж не призрак ли подсказал?

Нико растерялся, но ненадолго. Он скорчил несчастную мину и нехотя выдавил:

— Папаша мой сюда рвался не просто так. Тут много кораблей потопло. А все потому, что клад искали. Папаша знал, где его зарыли. И мне проговорился.

Уловка сработала. Глаза Чилита загорелись, Ноб ухмыльнулся ещё шире.

— Я хотел сам всё утащить. Теперь вижу, что без помощи никак, — виновато улыбнулся Нико. — Дайте девку свяжу. Я её загонял, ходить не может.

— Я и смотрю, аж дрыхнет, — Ноб облизнулся. — Или притворяется?

— Верёвка-то есть? — спохватился Чилит.

— Откуда? — отмахнулся Нико. — Из рубахи лоскутов нарежу. На кой она в такую жарень? Эй, Ноб, дай-ка свой нож, я этим серпом ни одной полосы ровной не сделаю.

— Я сам нарежу, а ты вяжи. Чили, глянь-ка, дикарей сзади нету?

Ноб не дурак. Сразу почуял подвох. Нико чертыхнулся про себя и взялся опутывать девочку, но делал это нарочно плохо, неумело, будто Тавар никогда не учил его мёртвым узлам.

— Чтоб тебя кобра сожрала, болван! — не выдержал нетерпеливый Ноб. — Вяжи как следует! Туго вяжи!

Нико пыхтел, изображая усердие, но ничего не выходило.

— Дай сюда, безрукий!

Ноб выхватил полосу и склонился над девочкой. Нико ударил его локтём в основание черепа. Коброголовый рухнул на дикарку.

— Ты-ы что тут!!! — завизжал Чилит.

— Стой на месте, — процедил Нико. — Мой нож догонит тебя за два вдоха, если попробуешь сбежать.

Чилит выпучил глаза и часто дышал. Тощий, как сушёная вобла, узкоглазый и нескладный, он совсем не походил на медведеподобного отца. Всклокоченные ветром волосы напоминали шар из сушёных кальмаров.

Нико пнул Ноба, чтобы перевернулся на спину. Уверенным движением перерезал сонную артерию. Для Чилита это было последней каплей. Он развернулся и бросился бежать вниз по тропе. Нико рванул следом, на ходу вынимая из крепившихся к ремню кожаных кармашков метательные ножи. Думал, что догонит, но куда там. Почва под ногами снова плыла. Шустрому Чилиту, всю жизнь проведшему в путешествиях по большой воде, морская болезнь казалась смешной. Он юркнул за поворот и скрылся. Остриё дзенькнуло о камень, нож остался лежать на дороге, собирая лезвием розовые отсветы.

— Проклятье!

Воспалённое закатом небо проливало в море кровавый кармин. По расчётам Нико, до чернодня осталось несколько часов. Пока Чилит доберётся до «Пьяного Ульо», пройдёт много времени. Капитан не станет отправлять людей сегодня. Сначала они переждут затмение. А потом спустят на воду все лодки.

Юноша маялся мрачными мыслями, когда вдалеке раздался крик дикарки. Девочка очнулась и увидела Ноба. Он не красавец, особенно с перерезанным горлом.

Нико решил, что дикарку лучше отпустить. Она покажет, где спрятаться на чернодень.

— Ай-я нала, ай-я на-а-ла! — подвывала девочка, вжимаясь в каменную стену.

Труп рядом с ней смотрел в небо широко раскрытыми глазами. Нико вынул нож и стал осторожно подходить. Девочка завизжала, задёргалась.

— Нахила! Нахила!

— Да успокойся, а то пораню!

Пришлось повозиться, чтобы срезать верёвки. Теперь Нико хорошо разглядел девочку. Её худенькую фигурку, короткие волосы цвета песка, огромные карие глаза, обрамлённые светлыми ресницами. Тельце дикарки, подаренное ветру и солнцу, прикрывала только затейливая повязка, украшенная ракушками, бусинами и мелкими камнями.

Девочка ещё долго не решалась встать и сидела, прижимая колени к груди, пялясь на мертвеца.

Нико раздражённо цыкнул, подтащил тело к краю обрыва и спихнул вниз. Мгновение спустя Ноб лежал на побережье поломанной куклой. Море слизывало кровь с его шеи. Во время прилива оно заберёт его и скормит рыбам.

— Эй! — Нико рывком поднял девочку, потряс за плечи, указал на небо. — Скоро затмение. Где ты прячешься, а? Ты понимаешь?

— Нахи-и-и-ила, — повторила дикарка, судорожно всхлипывая.

— Что за нахила? Имя твоё что ли?

— Цуна-а-а!

— Тьфу ты…

Он попробовал несколько языков, но девочка не понимала. Её лучше держать рядом. Если за Нико будут охотиться ещё и люди из её племени, бед не оберёшься.

— Ри! — неожиданно вскрикнула дикарка и прислушалась.

Нико напрягся. Кто-то идёт? После минуты молчания девочка с трудом поднялась, взяла Нико за руку и потянула вниз. От её прикосновения стало спокойно, и юноша ощутил болезненную усталость.

Ветер напитался прохладой. Жара отступала. Нико так вымотался, что было плевать и на затмение, и на тайник, и на сбежавшего Чилита. Когда они спустились к основанию верхней тропы, девочка подобрала узелок, валявшийся меж камнями, и заметно приободрилась.

— Цуна, — сказала она, остановившись и внимательно посмотрев на Нико.

— Это твоё имя?

— Цуна.

— Нико.

Она молча кивнула.

Вскоре похолодало. Небо нахмурилось дождевыми тучами. Серо-сизые, как лужа грязной воды, они растекались с запада на восток, пряча зародившиеся звёзды. Потом заклокотали, завихрились по воле ветра и разразились первой ослепительной вспышкой молнии. Громовой раскат возвестил о начале облачной войны. Цуна взвизгнула и бросилась бежать. Нико едва поспевал за ней.

Полил дождь. Такой сильный, что юноша не мог даже открыть глаза. Ладошка Цуны то и дело выскальзывала. Девочка ухватилась за рукав Нико и, прикрывая голову узелком, продолжала бежать одной ей ведомыми тропами. Юноша глотал воздух вместе с водой и задыхался. Спотыкался на гладких уступах, почти слепой от упавшей на мир темноты. Потом дорога нырнула в лес, где мокрые ветки хлестали по лицу, а под ногами чавкали, проминаясь, моховые кочки.

Нико пришёл в себя уже в пещере, когда Цуна закрыла вход плотной дерюгой и подоткнула края под камни, чтобы не сдуло ветром. Некоторое время тишину разрывало только частое, хрипловатое дыхание двоих.


Глава 14 Цена воды

На Валааре есть места, куда не ходят даже примали. Одно из таких кроется в логове вулканов, затаившихся на севере, у кромки пустыни. Я хочу увидеть его. Мне любопытно до ломоты в костях, до нервного зуда, однако, ни один пастырь мёртвых не согласился сопровождать меня в пучины тленных земель. Все они доходят лишь до жертвенного ущелья — последнего пристанища порченых детей. Это жуткая могила, полная останков, спрятанных под покровом пепла. Не знаю, откуда зародилась легенда об ущелье. Почему люди стали думать, будто только здесь можно сбросить груз совести, страха или правдолюбия. Сбросить так, чтобы он уже не вернулся. Как шелуху. Как мусор. Как отмершую кожу. Я закрываю глаза и вижу серый пейзаж: дыхание вулканов, смешанное с прахом людей — страшная картина мира, в котором я чудом живу и разумею столько лет.


(Из книги «Летопись прималя» отшельника Такалама)
(Архипелаг Большая коса, о-в Валаар, пустыня Хассишан, 13-й трид 1019 г. от р. ч. с.)

Самые страшные часы жизни Астре провёл здесь — в ловушке, полной песка и соли, жестоких вихрей, миражей и вулканов. В мире не найти места суровей и неприглядней. Тленные земли ютились на восточной окраине Валаара. Зажатые с одной стороны горами Гильх, а с другой Медвежьим морем, они тянулись с севера на юг необитаемой полосой. Только прибрежные скалы сохранили частицу жизни. Там обитали колонии птиц, питающихся рыбой. Большинство рек с горными истоками тонуло в песке, не успев принести пользу. Только три из них были сильны настолько, что несли жизнь через саму смерть. Падипа, Мирен, Салья. Они пересекали обитель праха с востока на запад и впадали в Медвежье море.

Иремил не один год изучал пустыню, прежде называемую Хассишан, и многое о ней знал. Догадки приходили во снах, и прималь порой не мог толком объяснить то или иное явление. Например, почему восточные ветра, дующие со стороны моря, не приносят влагу. Оказалось, всё дело в холодных течениях у побережий. Проходя над ними, воздух остывал и становился сухим. Ему не хватало тепла, чтобы поднять капельки над поверхностью. Тучи, шедшие с запада, упирались в каменную стену Гильх и проливались бурными дождями в вечно полноводную Лейхо. Тленным же землям не доставалось ничего, кроме туманов. Потому весь пепел, что приносили сюда валаарцы, мешался с песком и бродил неприкаянными вихрями по дорогам ветров. Ливень мог превратить пыль в плотную глазурь на плитках растрескавшейся земли, и тогда прах не поднимался бы в воздух, но это место не даром считалось самой сухой пустыней мира.

— О-ох, — протянула Сиина, утирая лоб. — С такой работой больше воды через пот потеряем.

Они с Астре упорно разгребали песок в месте, о котором рассказала Шариха. Руки ушли уже по локоть, а в глубине та же сушь.

Измождённая Бусинка спала в тени валунов. Тили был занят делом. Старшая сестра постелила ему на культи платок, наложила сверху кактусовых листьев и стеблей. Тили, высунув язык от усердия, отделял колючую кожицу от съедобной мякоти. В этом ему помогал маленький ножик, подаренный Шарихой. Тили часто кололся. Пальцы у него опухли, но он был так доволен собой, что и не думал жаловаться.

— Сколько лет тут дождя не было? — спросила Сиина, вставая и отодвигая ногой сделанные братом насыпи.

— Лет двадцать, — ответил Астре. — Но тут должна быть вода.

— Должна, — вздохнула Сиина. — Да будет ли на всех хоть с ладошку? Тут же пыль одна. И намёка на влагу нету.

От неё разило страхом, но Астре до последнего не верил плохому предчувствию сестры.

— Убежище есть, значит, и колодец должен быть.

Вода… Вода… Вода…

Астре казалось, что он выпил бы целое озеро. Муки брата и сестёр пропитывали его, заражали дурными мыслями. В голове только вопль о нехватке влаги. А ведь совсем не жарко. Солнце не пекло, но жажда была безумной. Иссушающий ветер. Губы потресканные, забитые пеплом и песком. Страх смерти навязчивый. Даже сила Цели не глушила его до конца, как Астре ни старался.

Он не раз хотел воспользоваться силой прималя, чтобы добыть воду. Но стоило подумать об этом, как у Сиины случался тревожный приступ. Калека понял — тело не выдержит ещё одной встряски. И впредь вряд ли удастся высвободить силу, равную той, что призвала грозу. Он ненавидел себя за самоуверенность. Жалел, что не послушал Шариху и теперь мучил близких.

— Ой! — воскликнула Сиина. — Тут камень! Камень! Гляди-ка! На крышку похоже, а?

— Погоди. Не спеши. Надо очистить хорошенько.

Астре сжался от нервного напряжения. Им нужна была эта вода. Нужна, чтобы пережить чернодень и добраться до Падипы. Только бы река не пересохла за лето!

Он сдвинул плиту, поддел и поднял. Сиина с надеждой заглянула в колодец. Внутри тайника одиноко лежали чешуйки мёртвых насекомых.

Сестра зашлась тихими рыданиями.

— Эй, Тили, дружок. Ты уже начистил чего-нибудь? — спросил Астре, давая Сиине время успокоиться.

Мальчик закивал.

— Молодец. У нас будет хороший ужин.

Калека с великим трудом удерживал спокойствие на лице. Сиина утёрла слёзы, испугавшись, что так потеряет ещё больше драгоценной влаги.

— Прости, — шепнул Астре. — Так не должно было выйти. Она, наверное, давно здесь не была. Не знала, что колодец высох…

— Да разве это колодец? Тут и хватило бы всего на одного…

— Вот и не расстраивайся. После чернодня ещё кактусов найдём. Справимся. До реки уже не так далеко.

Он положил ладонь на руку Сиины. Крепко сжал.

— Я соображу, как нам укрыться на чернодень, — выдохнула сестра, вставая.

Надежда в ней погасла, и калека знал это. В последние дни чувства болезненно обострились. С Астре будто содрали кожу и беспрестанно касались оголённых нервов. У прималей так бывает. Перед смертью.

В каменной гряде находилась небольшая выемка, где могло схорониться двое или трое. Общими стараниями, с помощью ветоши и заплаток из рыжей травы, похожей на лошадиную гриву, удалось соорудить неплохой шалаш. Бусинка тут же забралась внутрь. Тили продолжал деловито бороться с колючками на кактусе и угощать всех. Сиина заделывала просветы. Калека помогал ей, выдирая из песка скудную растительность.

В чернодень он не спал. Язык распух. Глаза щипало.

Вода… Вода…

Невозможно отгородиться от мыслей о ней. Жажда четверых сводила Астре с ума. В голове роились страшные мысли. У детей начались видения. Это признак конца. Первыми погибнут Тили и Бусинка. Завтра или через день. Их тела кричат о смерти. Потом не выдержит Астре. Сиина останется одна. И ей не хватит сил добраться до реки. Все обратятся пеплом в пустыне.

Сестра то и дело просыпалась от кошмаров. Астре гладил её по голове. Старался унять мучения, переложив их на себя. Уговаривал поспать. Сиина нащупала руку Астре. Сжала. Забылась дремотой. Калека сидел в кромешной темноте, слушая сопение братьев и сестёр, и принимал самое важное в жизни решение.

Снаружи завывал ветер. Убежище защищали с трёх сторон валуны, но сквозняк без труда проникал в щели. Сыпал в глаза колкими песчинками, заставлял кашлять. Астре в последний раз провёл пальцами по волосам сестры. Глубоко вздохнул. И позволил духу покинуть тело.

Нет рук. Нет культей. Нет преград.

Астре рассыпался на мириады подвижных крупинок и ринулся за пределы убежища. Скорей! Скорей!

Пока он ещё может думать.

Пока знает, что должен сделать.

Часть сознания пыталась соткать облака из туманов, пришедших с моря. Другая проникла в землю в надежде найти скрытый источник.

Вода. Где же вода?

Разум расширялся до тех пор, пока не коснулся глади далёкой реки. Астре не чувствовал, как вскочившая от страха Сиина трясла его за плечи. Не слышал криков и плача детей.

Только колебания воздуха вокруг. Только капли, сбитые в тучи. Калека растворялся в пространстве, рассыпался, словно пепел из руки Иремила, не покрытый рыбьим клеем. Частицы отдалялись друг от друга. Связь истончалась. Ещё немного, и мыслей не станет. Астре не поддавался. Он вызвал из глубины свою сущность и ухватился за неё. Цель всегда была с ним. Текла в крови, пульсировала вместе с сердцем. Она поможет. Она не даст забыть.

Астре стал ветром и гнал тучи к убежищу. Он грохотал громом. Вспыхивал молниями. И, наконец, пролился дождём. Бурный поток обрушился на мёртвую землю. Астре падал вниз тысячами капель. Прибивал пыль, просачивался в щели.

Пейте! Пейте!

Ливень усилился. Промочил шалаш. Закапал с потолка.

Сиина! Не плачь! Пей! Пей! Напои детей! Живите!

Пол убежища не успевал впитывать влагу. Со всех сторон ручейки. Астре тёк вместе с грязевыми потоками. Падал на своё безвольное, бестолковое тело, в которое уже не мог вернуться. Сиина пыталась поить его. Глупая. Не надо…

Тили и Бусинка подставляли рот струям. Глотали жадно.

Вода… Вода…

Колодец открыт. Нужно наполнить его.

Песня капель по глиняному дну.

Пустыня оживала. Бурлила. Текла тысячью рек. Астре не мог удержать мысли. Ему хотелось отдохнуть.

Вода… Вода…

Теперь достаточно.


Глава 15 Враждебный остров

Однажды мы прятались от ливня в старом хлеву. Дверь, сорванная с верхней петли, накренилась и пьяно шаталась, подпевая ветру. До нас доходил сырой запах дождя. Сквозняк вился у ног, и Карима шутила, что я невезучий, вот и мёрзну. А ей ступней вовек не застудить.

Я спросил: «Каков для тебя мир?», ожидая услышать жалобы и страхи, но Карима ответила: «Он прекрасен!».

— Что в нём прекрасного? Как можно любить место, где люди отбросили чувства, носимые порчеными? Посчитали Цель бесполезным придатком, сроднили с болезнью и прокляли нас?

— Но в этом мире есть ты, — тихо возразила Карима. — И мне этого хватит. Может, когда-то всё изменится. Нужно только понять друг друга. Пока нас объединяет одна только злость. Чем же ты отличен от бесцельных, Такалам, если так яростно их презираешь?

Теперь, на старости лет, я всё чаще вспоминаю её слова. Как увядающий цветок до последнего сохраняет сок в сердцевине, так и я обращаюсь к годам юности за живительным образом Каримы. И образ этот не тускнеет с годами, когда всё вокруг истлело, и обратились прахом надежды. Когда глаза узрели безнадёжность мира, а разум предрёк губительный его конец.

Я должен был возненавидеть людей, что гнали и терзали подобных нам, но Карима заключила моё чёрное от гнева лицо в хрупкие ладони и обратила взор в глубины, прятавшие истину. Только через двадцать лет после её смерти я понял, что этот мир достоин любви.


(Из книги «Племя чёрного солнца» отшельника Такалама)
(Акулий остров, Каменные соты, 10-й трид 1019 г. от р. ч. с.)

Важный человек жуткий. Он порезал страшилу как рыбу или зверя. Сейчас у него были такие страшные глаза, что Цуна боялась подходить близко. Едва они добрались до укрытия, Ри пропал, и девочка перестала понимать чужака. Она повиновалась призраку — отдала сокровище, но Нико не обрадовался.

Чёрный день подошёл к концу, а Ри до сих пор не появился. Цуна сердилась. Ей не терпелось узнать причину злости важного человека. Он же так хотел эту штуковину. Чего ему неймётся теперь?

Нико сидел на камне у края плато и невидящим взглядом смотрел в сторону акульего резца. Он молчал с тех пор, как раскрутил подарок. Цилиндрик валялся у ног, одинокий и ненужный. Девочка недоумевала. Почему важный человек выбросил сокровище? Она незаметно подползла и кончиками пальцев дотянулась до вещицы.

Цилиндрик состоял из тонкой бежевой ленты на деревянном стержне. Хитрая штука: сворачивалась сама по себе, если нажать на выпуклый камешек внизу. Раньше на ленте была куча странных закорючек, и Цуна удивилась, обнаружив только коричневые разводы. Слой за слоем девочка разматывала сокровище, пока не добралась до основания. Надеялась, что хотя бы часть каракулей сохранилась. Но нет. Всё промокло насквозь. Клад не раз попадал под дождь, но вчера ему досталось особенно сильно. Глупая. Нужно было прижать к груди, а не укрывать голову. Цуна стукнула себя по лбу и надулась.

Важный человек прожёг её взглядом. Глаза Нико показались девочке холодными, как воды подземного озера в мёрзлой расщелине. Это единственное на всём острове место, где выпотрошенная рыба долго-долго оставалась свежей. Цуне захотелось ящеркой юркнуть обратно в пещеру.

Хорошо, что их с ма убежище не так-то просто отыскать. Здешние скалы состояли из множества полостей. Впадины, разломы и целая сеть пещер делали их похожими на каменные соты. В срединной части хребта На-Ла-Ха горы были низкими, в сравнении со шпилем-гарпуном, но вид открывался хороший. У края утёса плескалось бескрайнее море. Сидеть бы тут и сидеть, пока злые люди не уйдут с острова.

Не успела чёрная рыба выплюнуть солнце, как целый косяк лодок заплыл прямиком в акулью пасть. Ей только и осталось челюстями клацнуть. Сразу бы всех проглотила. Люди не возвращались долго. Цуна решила, что большая Акула вправду съела их. Важный человек не следил за чужаками. Он сам походил на рыбу — только молчал и глаза пучил.

Теперь он обернулся и, увидев цилиндрик в руках девочки, вырвал с ненавистью, замахнулся и метнул далеко-далеко.

— Глупый! — вскрикнула Цуна, топнув и сжав кулаки.

Нико не обратил на неё внимания. Мрачный, с мутными глазами, он встал и пошёл прочь от пещеры, лавируя между крупными валунами и спускаясь всё ниже — к месту, где скалы поросли деревьями. Лучше бы остался. Пусть себе зыркает. И смеётся жутко, хуже совы-крикухи, как в тот раз, когда впервые увидел размытые каракули. Зачем ему вниз? Чудище, ведь, не уплыло.

Важный человек продолжал идти, и Цуна догадалась — на берегу остался здоровенный мешок, с которым он приплыл на большую Акулу. В нём точно клад. Нико ведь с большой земли, а там всяких сокровищ целая уйма! Наверное, он испугался, что их найдут, вот и решил вернуться на берег. Цуна кивнула сама себе — она бы тоже не оставила, подхватила узелок и потрусила вслед за Нико по гладким, обжигающим камням.

Начинало припекать. Воздух прогревался, наливался ароматами моря. Бриз пах илом и рыбой. Он был влажным и густым — хоть открывай рот и пей вместо супа из водорослей. Ласковый ветер обволакивал девочку, терялся в побрякушках набедренной повязки. Она радовалась новому дню. Радовалась вопреки тревоге и страху. В Цуне плескалась жизнь, и вся она дышала островом. Приливами и отливами, жужжаньем комаров и мошек, влагой сочных стеблей, мшистыми кочками и раскалённым песком.

Важный человек вёл себя странно. Иногда он останавливался и начинал хохотать. Садился на корточки. Обхватив голову, раскачивался взад-вперёд. Потом поднимался и снова шёл, будто сам не зная, куда. Цуна следовала за ним по пятам. Ей было неспокойно. С каменных сот не просматривалась та часть моря, где пряталось страшилище, и девочка не знала, вернулись ли лодки к нему или пристали у берега.

Столько всего творилось кругом! Большая Акула стала чужой и страшной. Она не говорила, в каком уголке прячет врагов, и Цуна не чувствовала себя хозяйкой рыбины.

Важный человек сошёл с тропы и углубился в чащу. Кругом расстилался бурый мох. Облепленные им стволы напоминали лапы громадного тарантула. Цуна подобрала с земли палку на случай, если попадётся змея. Пёстрые птицы оглушительно щебетали. Нахохленные самцы дрались и пели. Самочки скромно отсиживались в стороне. Сновали юркие мелкие зверьки. Перламутровые стрекозы дразнили девочку. Подначивали отправиться в погоню за ними.

Нико забыл пригнуться и стукнулся о низко склонённое дерево. Цуна звонко рассмеялась. С веток свисало множество растений, похожих на пряди волос. Часть так и осталась зеленеть на затылке важного человека. Девочка хохотала до слёз, но вдруг остановилась. Улыбка сползла с губ. Тело напряглось. Каждая жилка замерла в ожидании.

* * *

Всё разрушилось, словно карточный домик, сдутый ветром. На цилиндрике была печать Такалама, но Нико так и не узнал, что в нём написано. Это не ранило его так сильно, как предшествующие события, но окончательно выбило почву из-под ног. Уничтоженное водой послание было издёвкой судьбы. Шуткой мертвеца.

Отказавшись от галеона и не рассказав Седьмому о планах, Нико лишил себя помощи из дома. Он договорился, чтобы хороший знакомый капитана подобрал его по пути в Соаху. За это было уплачено наперёд.

Выгода казалась очевидной. У Нико не было сомнений в том, что капитан выполнит уговор. Но теперь, когда Ноб мёртв, а Чилит рассказал всем о кладе, шансов вернуться на большую землю ничтожно мало. Люди капитана вряд ли что-то найдут в гроте и вернутся за Нико. Будут искать его от зари до зари. Юноша не боялся преследования и драк. Он боялся остаться пленником острова. Не раз мелькала мысль тайком пробраться на корабль и спрятаться где-нибудь внизу, среди бочек. Но риск слишком велик.

Нико размышлял об этом весь чернодень. Цилиндрик, переданный маленькой дикаркой, не давал ему впасть в отчаяние. Такалам бывал здесь. Он должен знать, как выбраться с острова. Но загадка превратилась в скопище коричневых пятен. Вместо знаков и символов — следы ржавого дождя.

Несколько минут прошло как в тумане. Хотелось смеяться и плакать. Громить всё вокруг. Проклинать Такалама и собственную глупость в день, когда Нико променял «Око солнца» на треклятую каракку.

Медленно и мучительно он осознавал, что теперь всё кончено и придётся скрываться от людей капитана. Ждать где-то в убежище, пока корабль отчалит. А для этого нужно забрать спрятанный в зарослях на берегу мешок. В нём вода и еда на несколько тридней. Нико был страшно голоден после затмения. Привыкание к острову проходило неважно. Бросало то в жар, то в холод. Голова казалась чугунной. Но желудок оправился от тошноты и требовал пищи.

С трудом соображая, Нико стал спускаться к берегу. Маленькая дикарка последовала за ним.

* * *

Лес жил своей жизнью. Безмятежный, полный привычных шорохов. И тут в затылок ударил пронзительно-визгливый голос:

— Ханре! Ханре! Уна мартта!

Как раскат грома посреди тихой ночи.

Важный человек обернулся и без раздумий бросился бежать. Цуна кинула палку в кусты, рванула следом.

— Ханре! Ханре!

Цуна никогда не видела разом столько людей. Чёрные силуэты мельтешили за деревьями и лианами. Девочка то и дело оборачивалась. Важный человек бежал устало, медленно. Цуна хотела повести его вправо, но он метнулся влево и скоро оказался застигнут врасплох на поляне, устланной тем же красноватым мхом. Посреди росло одинокое дерево. Важный человек остановился, он был напуган. Глаза большие, как у филина. Цуна услышала шум впереди и поняла, что их окружили. Они с ма всегда загоняли добычу с двух сторон. Но теперь она сама добыча. Важный человек стоял, будто вкопанный. Цуна дёргала его, пыталась оттащить в сторону. Без толку.

— Ханре! Ханре! Нико! — резали воздух взволнованные возгласы.

Мужчины выскочили из леса. Высокие, загорелые, обросшие щетиной. Оскал хуже звериного. Был среди них и тот, кого Цуна видела вчера. Лохматый, худой с узкими глазами-щёлочками. Кажется, Чилит. Лицо важного человека из испуганного сделалось жутким.

— Нико на тхалла! — радостно выпалил Чилит. — Ибба риста! Тина малла дха! Вэ на? Вэ?

— Чилит на хартта, — зло сплюнул важный человек. — Риста но навир!

Цуна и глазом не успела моргнуть, как в его руках блеснули парные кинжалы. Чуть изогнутые, изящные, словно перья. Девочка испуганно сжалась.

— Хас! — резко бросил важный человек, толкнув её вбок.

Цуна и без Ри поняла: это значит «Прочь». Она огляделась. Ловкой обезьянкой забралась на дерево и оттуда с ужасом взирала на творившееся внизу. Чужаки подошли вплотную, но нападать не спешили. Уговаривали важного человека. Пугали. Их было семеро, если Цуна правильно посчитала. Три парных камня и один без пары. Это же семь? Ножи у всех длинные, кривые. Нико оказался заключён в кольцо. Он стоял расслабленно, в то время как Цуна сжалась до боли в мышцах. Красный мох напомнил ей о крови.

— Уна шанта, Нико. Уна шанта, — Чилит поднял вверх указательный палец и выставил перед важным человеком.

Он едко ухмыльнулся и кивнул на других мужчин. Нико не испугался. Чилит сказал что-то ещё. Его рот неприятно искривился. Важный человек чуть сменил позу. Расслабился. Он держал кинжалы лезвиями к себе, почти прижимая к рукам.

Узкоглазый сплюнул, прошипел не то ругательство, не то приказ и отошёл. Остальные подступили кучнее. Цуна сжимала узелок до побелевших костяшек. Она не знала, как помочь важному человеку.

Чужаки поигрывали ножами, ухмылялись. Потом один резко сделал выпад и тут же отскочил. Толпа взорвалась хохотом. Нико не смеялся. На его шее блестели капли пота. Волосы на затылке и лбу взмокли и слиплись.

Мужчина сделал ещё один выпад. Замахнулся саблей. Нико отвёл его руку, свободным кинжалом полоснул по животу. Брызнула кровь, заливая обнажённый торс чужака. Нико пинком отбросил его, крутанулся и саданул по коленями стоявшего сзади. Отчаянные крики прорезали спокойствие острова. Цуна забыла, как дышать.

Раненный осел. Нико подскочил и всадил нож ему в горло. Девочка завизжала. Булькающие звуки. Хриплый стон. Падение. Человек слева бросился на Нико, размахивая кинжалом. Ещё один попытался всадить нож в бок. Юноша перехватил его руку, одним рывком сломал запястье. Бросил мужчину под рубящие удары того, что слева.

Неужели это он? Тот самый важный человек, которому Ри просил помочь? Цуна плакала над каждой рыбой, которую ей доводилось резать и чистить. Нико не проронил ни слезинки.

Врагов осталось всего двое. Порядком напуганные, они держались на расстоянии. Ходили кругами. Один заскочил за спину и нанёс удар. Нико ушёл вбок, но лезвие полоснуло по плечу. Он скривился, со звоном отбросил саблю противника и после короткой схватки вспорол ему горло.

Последний с воинственным рыком обрушил клинок на голову важного человека, но ударил труп товарища. Нико прикрылся мертвецом, а потом толкнул его на мечника. Тот упал, придавленный телом. Нико пинком откинул мёртвого, коршуном упал на добычу, запустив когти-кинжалы в грудь. Чилит стоял в стороне. Белый, будто меловой камень. Цуна не понимала, почему он не убежал. Она уже ничего не понимала.

— Важный человек вершить плохое, — прошептал Ри.

В ответ Цуна только заревела сильнее.

— Где ты бы-ы-ыл?

— Важный человек перестать верить Такалам. Плохо. Важный человек убивать. Неправильно.

Чилит сорвался с места и бросился в гущу зелени. Его догнал пущенный в затылок нож. Нико подошёл к дереву, пошатываясь. Сполз по стволу, закрыл лицо руками и затих.

* * *

— Чтоб тебя, Такалам! Чтоб ты там сгорел во второй раз! Чтобы ты сгорел! Это всё из-за тебя, проклятый старик! Всё из-за тебя!

Нико колотил землю и кричал, забыв обо всём, пока не выбился из сил. Потом затих и медленно, болезненно приходил в себя.

Поднявшись, он ещё раз оглядел убитых. Трупы растерзают животные. А останки спалит чёрное солнце.

Дрожь по всему телу. Сколько крови. Страшно. Нико думал, что во второй раз будет легче. Такалам говорил: «Убийство — тяжкий грех». Плевать на него. Плевать.

Нико не чувствовал ног. Он задыхался, изнывал от жажды.

Эти шестеро были наёмниками Кирино. Капитан-таки спелся с ним. Мерзкие скоты.

— Учись доверять. Я учился доверять и чуть не подох трижды! Этому ты меня учил, безмозглый старик?! Этому?! Смерти моей хотел, а?!

Юноша в бешенстве ударял кулаками дерево, потом рухнул на спину и увидел девочку, сжавшуюся на ветке.

— Бакта! — выпалила дикарка, нахмурив брови. — Нико бакта!

Юноша вздохнул устало. Перевернулся на бок. Он был уверен, что девочка ругает его. Иногда она будто всё понимала.


Глава 16 Воплощение страха

Изначально самой туманной для меня была Цель страха. Что общего у неё с чувствами утраченными, забытыми? Страх обитает всюду. Мы боимся смерти, голода, болезней, чернодня. Но теперь я, кажется, понял, в чём дело.

Догадка третья: Цель уродов означает боязнь ранить ближнего. Словом или делом — не важно. Это одно из ответвлений страха, чуждое нынешнему люду.


(Из книги «Племя чёрного солнца» отшельника Такалама)
(Архипелаг Большая коса, о-в Валаар, пустыня Хассишан, 13-й трид 1019 г. от р. ч. с.)

Остаток чернодня Сиина провела неподвижно, прижимая к груди Астре. Закоченелая. Убитая горем. Раздавленная потерей.

На востоке, за тёмными силуэтами скал, загоралось солнце. Бледные лучи проникли сквозь ветошь. В укрытии обитал полумрак, а снаружи всё было розовым, словно рассвет затопил землю. Хассишан покрылась колышущимся ковром из мальвий и тюльпанов. Голые холмы вдалеке зазеленели и стали похожи на панцири огромных черепах. Насколько хватало взгляда, простиралось кругом бело-розовое море. Цветы укрыли влажный, упокоенный дождём прах. Иремил сказал бы, что мириады нерождённых душ наконец обрели спасение.

Дети уснули только под утро. Сиина понимала, что нужна им, но не могла оставить Астре. Не хотела верить, что он мёртв.

Молчание и неподвижность.

Брат спит. Просто спит. Он скоро проснётся. Он знает, что Сиина не справится одна. Он не оставит её.

Девушка задремала на минуту, но тут же очнулась. Сердце билось громко и часто. Ни один удар не достиг груди Астре. Не оживил его. Не заставил дышать.

Сиина разжала занемевшие руки. Посмотрела на спавших в обнимку зарёванных детей. Боль пустила корни и вросла в душу, но тревога за младших придала немного сил. Не будь их, Сиина осталась бы здесь и встретила конец под лучами затмения. Но брат и сестра живы. Ради них нужно делать новые шаги.

Сиина тихонько выволокла Астре наружу.

— Смотри. Смотри, как красиво, — прошептала она. — Мне так жаль, что ты не видишь… Я так виновата…

Она уложила Астре в гущу цветов и села рядом. Брат совсем не изменился, и тем больнее было принять его смерть. Сиина помнила мертвецов. Их посинелую кожу, распухшие, водянистые тела. Астре по сравнению с ними просто закрыл глаза. На усталом лице замерло спокойствие. Волосы цвета дыма топорщились в разные стороны. Цветочные тени падали на одежду. Сколько грязи и пыли на ней.

В шалаше проснулась и зарыдала Бусинка. Сиина вздохнула.

— Не уберегла тебя. Но их я выведу отсюда. Выведу, так и знай. Помоги нам, когда станешь прахом.

Она поцеловала Астре в лоб и поднялась, полная решимости. Бусинка вынесла наружу Тили и бросилась в объятия старшей сестры. Сиина обняла обоих. Прижала крепко.

— Не плачьте. Всё будет хорошо. У нас есть вода. Попрощайтесь с братом. Нам нужно идти.

Сиина вычерпала большую часть того, что набралось в глиняном колодце. Остатки не тронула. Вдруг кто-нибудь придёт сюда в надежде отыскать воду. И не найдёт, как не нашли они.

Задерживаться было нельзя. До реки идти ещё два тридня. Набраться бы сил.

— Перестаньте плакать. Не теряйте воду. Слышишь меня, Бусинка? Перестань!

Ветер взметнул соломенные пряди Сиины, к мокрым щекам прилипли песчинки. Её глаза горели странным огнём. Девушка усадила на спину Тили, взяла сестру за руку и пошла прочь от убежища, опираясь на длинную палку.

Цветочное поле скоро закончилось. Впереди простиралась Хассишан, давно не помнившая дождя. Тянулись вдоль горизонта озёра-миражи. Даже птицы не пролетали в небе. Сиина думала о вещах, которые раньше решали за неё братья. Она вспоминала советы Иремила и уроки Марха. Всегда слушала вполуха, перебирая крупу или латая чью-то одежду. Это было не для неё. Она, ведь, женщина. Хозяйка. Зачем ей знать, как ставить силки или ловушки, как ловить рыбу и разжигать костёр без спичек? Братья не давали Сиине заниматься мужскими делами. Но теперь она по крупицам доставала из мешков памяти всё, что помогало выжить. Сиина — травинка посреди каменной пустоши. Открытая всем ветрам, она должна была вырасти в дерево. Ухватиться корнями за мёртвую землю. Вгрызться в неё и выжить.

Вода пока есть. Если экономить, до реки хватит. Другое дело — пища. Сколько уже они не ели нормально? Сухари Шарихи закончились тридень назад. С тех пор были только кактусы и пара луковиц, случайно найденных в почве. Так не пойдёт. Дети не выдержат.

Внезапно ветер утих. В воздухе повисла странная гнетущая тишина. Несмотря на прохладу, становилось душно. Сиина едва удержалась от паники. Астре говорил, что такая погода — предвестник бури.

— Укройте лица, — велела она.

Поблизости ни кустов, ни больших камней. Сиина озиралась в поисках укрытия. Скалы далеко, а до них простиралось жёлто-серое песчаное одеяло в складках барханов.

На горизонте появилось тёмное облачко. Оно стремительно росло и приближалось. Дул северный ветер. Слабый поначалу, он быстро наливался мощью и гнал навстречу всё больше пыльных вихрей. Сиина шла впереди, обмотавшись платком, прикрывая глаза ладонью. Потом вспомнила про очки, подаренные Шарихой. Торопливо вынула из сумки и надела.

— Не бойтесь! Всё скоро закончится!

Мертвецы радовались гостям. Они заполонили всю округу. Врезались в путников, кружили рядом. Рассыпали облаками из пепла.

Сиина села спиной к ветру, укутала детей и стала просить сожжённых оставить их в покое. Колкий дождь забивался в волосы. Каскады крупинок скатывались по спине, собирались в складках ткани. Снова хотелось пить. Сиина не дрогнула. Она задавила в себе страх и не дала ему прорваться наружу. Бусинка тихо хныкала. Тили крепко сжимал руку старшей сестры. Так и сидели втроём — живые в гуще призраков.

Буря утихла, засыпав их наполовину. Долго кашляли, отряхивались. Жадно пили. Сиина с трудом отрывала мех от губ, не давая себе сделать лишний глоток. Они шагали к скалам до самой ночи, пока Бусинка не выбилась из сил. Над головами раскинулся мерцающий алтабас неба, полный серебряных блёсток, расчерченный мимолётной бахромой падающих звёзд. Вместе с темнотой на тленные земли опустился покой. Монета солнца упала в карман пустыни. На западе мрели отголоски рыжего заката.

Сиина укладывала детей спать, когда её кольнула тревога. Что-то рядом. Совсем близко. Она вскочила и огляделась.

Неподалёку остывали нагретые за день каменные чешуи. Низкие и плоские, сточенные ветром, засыпанными песком, они могли служить неплохим убежищем для змей. Рядом, под слоями наносов, бугрились кусты тамариска. Почва там рыхлая, пористая. В самый раз для гадов. Сиина не подумала об этом, когда решила остановиться на ночлег.

Она разбудила измученных детей и схватила палку. Стала осторожно приближаться. Сердце ёкало, сжималось, но Сиина заставила себя забыть о нём.

Ночные хищники выходили на охоту. Об этом предупреждал громкий шуршащий звук.

Увидев гадину, Сиина отшатнулась. Ей навстречу ползла песчаная эфа — самая ядовитая змея тленных земель. Из-за неё Иремил лишился левой руки. Когда гадюка укусила прималя, ему ничего не оставалось, кроме как попросить помощи у мёртвых. Иремил позволил им забрать руку от кончиков пальцев до плеча, лишь бы яд не разошёлся по телу. С тех пор в повреждённой конечности мясо, жилы и кости заменились на пыль.

Сиина не умела говорить с сожжёнными. У неё была только палка. Хорошая, крепкая палка.

Эфа подползла ближе. Её было плохо видно на фоне темнеющего песка. Сиина стояла неподвижно, подгадывая момент. Она знала, что эта змея не из медленных. Она питалась грызунами и ящерицами, имела хорошую реакцию.

Гадюка угрожающе поднялась и распахнула пасть. Страх сдавил виски. Змея ринулась на Сиину, но за миг до этого девушка отпрыгнула и с размаху ударила эфу по плоской голове: Цель предупредила. Сиина ударила ещё и ещё. Потом придавила ядовитую пасть и, морщась от отвращения, отделила её от туловища тупым ножом.

Кровь была мерзкой, липкой. Сиину трясло. Она обернулась к перепуганным детям.

— Нужно отойти подальше. Тут могут быть ещё такие.

— А зачем ты её берёшь? — испуганно прошептала Бусинка, округлив чёрные глаза.

— Это наш ужин, — сказала Сиина, схватив змеиную тушу. — На вкус как курочка будет.

Они нашли сухой куст неподалёку, обломали его и занялись делом. Тили и Бусинка пытались разжечь костёр, используя кремень Шарихи. Мальчик высекал искру, а черноглазка сосредоточенно дула на сухие веточки. В это время Сиина дрожащими руками разделывала змею. Как там говорил Иремил? Надо разрезать от туловища до хвоста. Был бы рядом Марх! Сиина сжала губы, взяла холодную, шероховатую тушу и с усилием провела ножом, вспарывая брюхо. Выпустила кишки и вычистила хорошенько. Потом сняла шкуру, как чулок. Выкидывать не стала — можно поджарить до хрустящей корочки.

Дети радовались костру. Сиина нанизала тонкие ломтики на веточки, посыпала солью из солончаков и дала каждому. Заурчали пустые желудки. Шипящее мясо в свете пламени выглядело вкусно. Сиина смотрела на него и гордилась собой. Она выживет с помощью самой смерти. Она обещала Астре.

— Ну что. Давайте есть. Должно быть готово.

— Ты первая, — буркнул Тили.

Сиина откусила кусочек.

— М-м-м. Ну-ка пробуйте скорей! На курочку похоже! Вкуснятина!

Это и правда было вкусно. Ещё как вкусно.

Бусинка и Тили распробовали и стали жадно есть.

Сиина чуть-чуть успокоилась и позволила себе вспомнить об Астре. По телу тут же разлилась невыносимая усталость. Глаза заслезились, но глянув на взбодрившихся детей, Сиина загнала боль глубоко. До времён, когда ей можно будет проявиться.

Ещё долго пески сменялись солончаками и каменистыми пустошами. Вода закончилась, но к исходу второго тридня, перед самым затмением, случилось чудо — впереди заблестела речка. Вдоль берегов зеленела трава, сырая глина пестрела множеством следов — сюда ходили на водопой дикие козы и другие животные, которым посчастливилось выжить в неприветливой Хассишан. Речка была узкой, спокойной. Течение огибало плоские валуны с цветными пятнами лишайников. К ним жались пышные растения, похожие на шары.

Измождённые путники припали к воде и глотали, пока не напились до тошноты. Вспомнив уроки Марха, Сиина умудрилась поймать рыбину. У берега, где течения почти не было, она приманила её мотылём и схватила за открытый рот.

В наступивший чернодень спали как убитые. Не было ни снов, ни мыслей. От реки веяло прохладой, дети под боком зябли. Наутро Сиина снова рыбачила. Бусинка сходила к белому овалу высохшего озера неподалёку, притащила соль. Ей засыпали улов. Кругом было тихо и спокойно. Дымка смутной тревоги окутывала Сиину, но она решила задержаться у реки, чтобы дать детям отдохнуть.

Целый день пришлось отмывать брата и сестру от песка и отмываться самой. Сколько грязи унесла река, ведомо только воде. Пыльные кудри Тили наконец стали русыми. Волосы Бусинки заблестели, как чёрные смоляные нити.

Вечером похолодало. Разожгли костёр. Грелись и готовили уху в маленькой жестяной чашке. Ароматный пар напоминал о домашнем очаге. Сиина взглянула на небо. По ночам оно главенствовало над землёй. Звёзды, словно тысячи зрителей с огоньками в руках, расселись на невидимых трибунах и наблюдали за ней.

— Сестрица, расскажи сказку, — попросил понурый Тили, мешая веточкой суп.

Бусинка придвинулась к огню. Посмотрела на Сиину с надеждой.

— Не очень-то я хороший рассказчик, — вздохнула девушка. — Но ладно. Слушайте. На одном снежном-снежном острове однажды родилась девочка. Волосы у неё были пушистые и светлые, как цветущий ковыль. А глаза мерцали точно серебряные монетки. У девочки не было ни имени, ни семьи. Она появилась из самого снега, а может, из лебяжьего пуха.

— А какая у неё была Цель? — спросил Тили.

— Дай подумать… Пусть будет доверие, как у нашего Илана. Девочка долго-долго жила одна, а потом…

— А потом её нашёл Иремил? — оживилась Бусинка.

— Нет, — возразил Тили. — Тогда она бы с нами жила.

Сиина улыбнулась.

— Девочка жила в лесу одна-одинёшенька. Она видела, что все кругом имеют пару или семью. Что птички, что рыбки, и решила найти себе друзей. В разгар зимы, когда даже звери перестали приходить к ней в гости, она надела тёплую шубку и красивые сапожки, взяла с собой котомку мясных пирожков и отправилась в путь. Шёл сильный снег, но беловласка была такая лёгкая, что пушистые сугробы не поминались под её ногами. Девочка шла долго-долго и встретила мужчину и женщину.

— Будете моими друзьями? — спросила она.

— А что у тебя есть? Мы будем с тобой дружить, если дашь нам что-нибудь взамен.

Беловласка угостила их пирожками. Мужчина и женщина вырвали котомку и съели всё, что в ней было. Не оставили девочке ни кусочка. Но она не огорчилась, ведь теперь у неё были друзья.

— Можно я пойду с вами? — спросила она.

— Нет, нельзя, — ответили мужчина и женщина. — Иди своей дорогой. Ты нам не нужна.

Беловласка заплакала горько-горько и отправилась дальше. Скоро она встретила девушку с охапкой хвороста и попросила о дружбе.

— Отдай мне свою красивую шубку, вот тогда я буду дружить с тобой.

Но и она обманула беловласку. Подхватила шубку и была такова. Даже свой старый тулуп не оставила.

Пошла девочка дальше. Голодная, замёрзшая. Встретила маленького старичка на огромной собаке.

— Куда это ты идёшь? — спросил он.

— Я ищу друзей, но никто не хочет со мной дружить, — сказала беловласка и заплакала.

— Я могу дружить с тобой. А что у тебя есть?

— Сапожки.

— Давай их скорее! Они мне в самый раз будут.

— А ты будешь дружить со мной?

— Конечно буду!

И девочка отдала последнее, что у неё было. Она осталась в одной рубашонке и босая. А снег колкий, ветер холодный.

Старичок забрал сапожки, хлопнул собаку по боку и уехал далеко-далеко. След его тут же сгладила пурга.

Пошла девочка дальше. Заледенела совсем. Видит, впереди идёт мальчик. Рыженький. Светится весь как солнышко.

— А чего это ты тут бродишь раздетая?

Беловласка рассказала ему, что с ней приключилось.

— Так давай будем дружить! — весело сказал мальчик.

— Но у меня ничего нет для тебя!

— А мне ничего и не нужно!

Мальчик снял свой полушубок и укутал девочку. И стали они дружить. И дружили до самой смерти.

Сиина замолчала. Бусинка смотрела на неё восторженными глазами, а вот Тили помрачнел ещё больше.

— Это только в сказках так бывает. А на самом деле, он узнал бы, что она порченая и захотел бы продать, как нас продать хотели. А она бы все равно ему поверила и пошла с ним. А если бы и убежала, то замёрзла и умерла, — буркнул он.

У Сиины кольнуло сердце. Не слишком ли взросло он рассуждает? Совсем как Астре.

— Ты не прав. Это сказка о том, что нужно всегда верить. И тогда случится что-нибудь хорошее.

— Мы разделились, а потом Астре умер, — сказал Тили. — Иремил не пришёл нас спасти. Я в хорошее больше не верю.

— Ты дурак! — заплакала Бусинка, толкнув калеку.

Она обняла старшую сестру и ещё долго всхлипывала. Мальчик поджал губы и продолжал помешивать уху, хотя у всех пропал аппетит.

— Прости, — вздохнула Сиина, погладив его по голове. — Я выбрала плохую сказку.

Тили уткнулся ей в бок.

— Не умирай, ладно? Мне очень страшно. Мне страшно, что ты умрёшь.

— Я не умру. Я сильная. Ну, чего вы? Чего разревелись, а?

Волна холода ударила в спину. Сиина судорожно вцепилась в детей.

— Тихо! Замолчите!

Кто-то шёл на свет костра. Сиина хотела затушить пламя, но было поздно. К ним приближались пятеро или шестеро. В темноте не разобрать. Сиина не знала, куда податься. Далеко убежать с Тили не выйдет. На миг появилась надежда, что это Марх, Рори и остальные, но Цель не позволила обмануться. Страх был точно таким же, как в тот день, когда головорезы нашли их дом.

Хассишан огромна и безжизненна. Встретить здесь человека — большое чудо, если только речь не идёт о воде. Реки собирали у берегов всех живых существ, и эта не была исключением.

— Бусинка, прикрой лицо. Положи брату хворост на культи.

Сиина судорожно намотала шарф.

— Эхэ-эй, страннички! Вкусна ли водичка? — замахал один из незнакомцев.

Голос был высокий, молодой. Сиина колебалась ещё мгновение. Потом поняла — не обойдётся.

— Идёмте, — сказала она, хватая Тили. — Бусинка, бери котомку. Они устали. Не пойдут за нами.

— Э-эй! Куда пошли? А? Свои мы! Свои! От ущелья идём!

Сиина прибавила шагу. Эти люди недавно избавились от порченых детей. Они подумали, что встретили себе подобных.

Страх бился в висках. Стягивал грудь.

— Он за нами бежит! — пискнула Бусинка, едва поспевая за старшей сестрой.

Неужели всё повторится? Неужели закончится на этом?

Сиине хотелось проснуться. В последние ночи она не видела кошмаров. Потому что сама жизнь стала дурным сном.

— Он догоняет!

Тело вязкое, пот липкий, холодный. Такая бесполезная. Не уберегла. Не прислушалась к тревоге. Сначала Астре, а теперь и младшие. Да что она за сестра?

Страх затопил Сиину. Забился в горло, не давая дышать. Она остановилась, схватившись за грудь.

— А ну погоди! Эй, ты!

— Чего тебе?

Незнакомец остановился в нескольких шагах, утирая пот.

— Ох ты! Девка что ли? Да не боись! Не обижу!

Враньё.

— Не подходи.

— Да ты не дичись так! Все свои! Нарожала уродцев, теперь к ущелью тащишь? — хмыкнул парень.

Сиина посмотрела на него. В темноте почти ничего не видно. И её шрамов тоже.

— А ты что же? Своих в ущелье скинул?

— Да не-ет. Я с батькой заодно пошёл. Нас пятеро ходило. И один прималь. Ты давай с нами посиди. Потолкуем. Расскажем, какая дорога туда.

— И кого же вы сбросили?

— Да двойняшки-выродки, чтоб их. Что малая, что малой. Рожи, как углями размалёванные. А ты чем так нагрешила? Безногий же? А эта?

— Я сама дорогу знаю. Иди к своим.

— Да чего ты дёрганая такая? Пошли, не бойся!

Страх. Страх. Страх.

Парень потянулся к Сиине. Схватил за руку.

— Не трогай меня! Не трогай!

— Да иди сюда, девка! Я ласковый!

Страху не хватило места внутри Сиины. Он окутал невидимым ореолом. Пропитал каждую жилку.

— А этих тут оставь! Потом подберёшь! Рыпаться не будешь — не обидим. Ещё нарожаешь.

Сиина сопротивлялась.

— А ну пошла! — рассердился парень. — Ножа моего попробовать захотела?

— Сестрица!

— Не трогай её!

Холод закипал. Струился по венам. Рвался наружу.

Что будет с младшими, если она умрёт?! Что с ними будет?!

Вязкий комок в груди лопнул. Стылые волны разошлись вокруг Сиины кольцами страха. Удушающие, липкие, полные отчаяния.

Парень выпустил её руку, отшатнулся, завопил и бросился бежать. Остальные не дождались его. Похватали котомки и улепётывали со всех ног, не успев даже напиться.

Бусинку трясло. Тили обнимал старшую сестру за шею.

— Ничего не бойтесь, — твёрдо сказала Сиина. — Я вас в обиду не дам. Я сама страх.

Она поудобней перехватила Тили и вернулась к догорающему костру, где всё ещё кипела нетронутая уха.

Тревога утихла. Теперь здесь безопасно.

— Мы не уйдём? — спросила Бусинка.

— Нет. Мы хорошенько выспимся, а потом отправимся к жертвенному ущелью. Там будет жарко. Надо взять больше воды.

— Почему там жарко? — спросил Тили.

— Из-за вулканов и горячих озёр. Они плюются кипятком на рассвете. Так Иремил рассказывал.

— Столбы с паром, да?

— Да. Ешьте-ка. Ложка одна у нас. Давайте по очереди.

Сиина дула на уху и кормила детей. Тили упрямо поджимал губы, если старшая сестра не ела сама. Он всё больше напоминал Астре.

— Ну, теперь и спать пора, — сказала Сиина, сполоснув плошку в реке.

— Споёшь на ночь? — попросила Бусинка, укладываясь рядом.

Сиина подложила под голову котомку, обняла детей и запела, глядя в мерцающее небо:

Ставни затворю я
И зажгу все свечи.
Встречу, не горюя,
Этот тёмный вечер.
Чернодень у двери
Встал. Огня боится.
А на стенке звери:
Кошка, утка, птица.
Мамины ладошки
Тенями играют.
Засыпай, мой крошка
Свет нас защищает.

Их ждали ещё два тридня пути. После череды гейзерных полей и жуткой расщелины, заполненной вулканическим пеплом, Хассишан постепенно влилась в бурую степь. Встречалось всё больше птиц, охотящихся за полёвками, весёлых кузнечиков и ручейков. Деревья, поначалу одинокие и редкие, сбивались в рощицы. Сырой, прохладный ветер гнал в низины туман. Вдали от тленных земель стянутая кожа с благодарностью ощутила напоённый влагой воздух. Запах трав и самой жизни разливался в груди. Хотелось дышать глубоко и часто, чтобы поскорее очиститься от пыли и песка.


Глава 17 Капли в море

Взлелеянный многими, он далёк от скромности. Он знает, что красив и умён. Знает, какое будущее ждёт его. Но заронённые в глубину зёрна истины не позволят переступить начерченную мной грань. Так думал я до сих пор. Теперь же терзаюсь сомнениями. У Нико множество учителей. Я лишь один из пальцев на его руке. Пойдёт ли он по пути, на который я укажу?


(Из книги «Племя чёрного солнца» отшельника Такалама)
(Акулий остров, южное побережье, 10-й трид 1019 г. от р. ч. с.)

Песок был тёплым даже в тени. Несколько дней назад Нико спрятал провизию в гуще папоротников, хорошенько засыпав и положив сверху пару камней. С тех пор запасы остались нетронуты, и это радовало. Юноша торопливо откопал мешок, взвалил на плечи и понёс обратно в лес, из которого недавно вышел. Маленькая дикарка бежала впереди. Она останавливалась на каждом шагу и прислушивалась. Потом звала Нико.

Путь к убежищу оказался тем ещё испытанием. Влажный воздух прогрелся, а ветра в чаще почти не было. Снова стало душно. Грудь и голову сдавливало от жары. Мошки, учуявшие запах пота, липли со всех сторон. Некоторые кусали так больно, что слезились глаза. Кожа Нико покрылась красными пятнами и чесалась невыносимо. Пару раз дикарка отбрасывала палкой змей. Без капли страха, будто нашла на дороге обычную корягу.

Нико устал. Потерянный и несчастный, он плёлся за девочкой, выбиваясь из сил. Не раз хотелось бросить треклятый мешок. Всюду мерещились люди Кирино. Рассудок мутный. От всплывавших в памяти картин недавней резни тошнило. Желудок готов был вывернуться наизнанку, но Нико терпел.

Девочка вывела его из леса и направилась к скалам. Подниматься по крутому склону с грузом в полуденное пекло — хуже не придумаешь. Нико намотал на голову рубашку и почти плавился от жары.

— А-а-а, проклятье! Когда мы дойдём? Это же не то место, откуда мы пришли!

Голос охрип. Выпить бы бочку воды.

— Кари! — призывно махнула дикарка, обернувшись.

— А я что делаю?

Нико с раздражением выбросил пустую бутыль. Дикарка подскочила, подняла её и стукнула юношу по лбу.

— Бакта!

— Ах ты мелкая!

Цуна отпрыгнула и состроила страшную рожу.

— Сама дура!

Нико смахнул мокрые волосы, удобней перехватил мешок и продолжил подъём. Он представил, что это соревнование на выносливость, и где-то с другой стороны горы пыхтит с точно таким же кулём Чинуш. Бурное воображение прибавило сил. Нико упорно следовал за Цуной и оглядывал открывавшиеся внизу просторы. Корабля нигде не было видно. Только сочная зелень, раскалённые солнцем грифельные скалы и песчаная дуга южного побережья. Ветер ничуть не умалял духоту, но хотя бы отгонял назойливых москитов.

Цуна торопилась, и Нико порой терял её из виду.

— Эй, мелкая! Хочешь, чтобы я помер? Дай передохнуть хоть минутку!

— Тат! — помотала головой дикарка. — Кари!

— Кари… Посмотрел бы я, как ты кари с таким мешком, — процедил юноша сквозь зубы.

За чередой каменных арок ждала расщелина. Нико едва сумел протиснуться в неё. Тесный ход зажимал юношу с обеих сторон, словно каменная клешня. Местами приходилось двигаться боком, втягивая живот и держа мешок на голове.

— Чтоб тебя, безмозглая девка! Я же застряну! Куда ты меня тащишь, а?

— На-а-а! — рассердилась Цуна, топнув. — Кари, бакта!

— Оторву я твой язык когда-нибудь, — пообещал Нико, продолжая шаг за шагом продвигаться вперёд.

Проход постепенно расширился и вывел к скопищу скальных полостей наподобие пещеры, где они укрывались в чернодень. Цуна выбрала самую маленькую и забралась в неё. Нико надел рубашку, кряхтя, заполз следом и втянул мешок.

Здесь было очень низко — не распрямиться. И темно, хоть глаза выколи. После яркой поверхности юноша не мог разглядеть ровным счётом ничего.

— Эй! Ты куда делась? Эй, Цуна!

— Кари! — послышалось откуда-то из глубины.

Нико ощупал стены по бокам. Шероховатые, прохладные. Впереди пустота. Пещера уходила в недра скалы. Нико на миг задумался. Может, девчонка решила заманить его в ловушку? Он вздохнул и покачал головой. Цуне хотелось верить. В конце концов, она хранила цилиндрик Такалама. Это значило очень много. Достаточно для того, чтобы продолжить ползти, протирая штаны, по тёмному ходу.

— Эй! Эй! Куда идём-то?

— Кари!

— Тут плесенью воняет, меня стошнит!

Нико выбился из сил и прилёг на мешок, который толкал впереди себя.

— Я устал, подожди…

Цуна вернулась, схватила юношу за руку и начала тянуть.

— Ка-ари!

— Вот же упрямая! Я устал! Устал, ясно тебе? Какого затмения ты тут раскомандовалась? Хоть знаешь, кому указываешь?

— Нико бакта!

— Я тебе точно язык отрежу!

Цуна стукнула его по голове бутылкой и продолжила путь внутрь скалы.

— Невыносимая, — простонал юноша, поднимаясь.

Через несколько поворотов впереди появился тусклый голубой свет. Нико увидел фигурку Цуны на фоне овального проёма, а за ней мерцающие огоньки. Сердце заколотилось от волнения. Что это? Подземный город? Место, где прячется её народ?

Дикарка спрыгнула куда-то вниз. Послышался плеск, раздробившийся на каскады гулкого эха. Нико подполз к проходу и обомлел. Коридор вывел в колоссальных размеров сводчатую пещеру, облепленную гроздьями светляков. Они сияли, точно звёзды, нанизанные на тонкие, полупрозрачные нити. Нико словно окунулся в небо, заполненное голубыми льдинками, отражёнными гладью подземного озера. Зрелище было невероятное. Пахло чем-то кислым. Между камнями темнел мягкий мох. Стены пещеры ловили каждый шорох, издаваемый юношей. Казалось, нутро скалы ожило и дышит вместе с ним.

— Кари! — позвала Цуна.

Нико торопливо спустился, замочив ноги по щиколотку, и охнул от неожиданности. Озеро было ледяное. Передавшее лишний жар тело мигом остыло и покрылось мурашками. Нико осторожно переступал с камня на камень, пока не оказался на берегу, где его ждала Цуна.

Она вытащила из небольшого углубления накидки, сделанные из сухой травы, продолговатых листьев и перьев. Сунула Нико ту, что побольше. Сама обернулась маленькой и стала похожа на соломенный конус. Юноша не последовал её примеру. Дикарка рассердилась и напыжилась.

— Чего ты опять?

Нико легонько хлопнул девочку по надутым щекам. Воздух вышел со смешным звуком. Нико хмыкнул и принялся развязывать мешок. Охваченная любопытством, Цуна тут же забыла о недовольстве. Юноша достал шерстяной плащ, свёртки с вяленым мясом и засахаренными фруктами, мешочки, полные крупы, орехов и сухарей. Разложил всё и занялся подсчётом припасов. На деле, это было не важно. Дикарка знала, где найти воду и как раздобыть еду. Пожалуй, и без её помощи Нико справился бы с лёгкостью. Ему просто хотелось отвлечься и не думать, что в эту самую минуту «Пьяный Ульо» отчаливает от острова.

Цуна ходила вокруг кульков и нюхала. Нико сел у воды, привычно скрестив ноги. Положил на ломоть хлеба кусок съедобного на вид сыра. Цуна с такой внимательностью следила за тем, как он откусывает и жуёт, что впору было поперхнуться. Пришлось и ей сообразить ужин.

— На, лопай.

Цуна посмотрела на еду с подозрением и сказала, глядя себе за спину:

— Ри-и! Натхе ла? Ни?

Потом кивнула пустоте и взяла угощение.

У Нико волосы на затылке встали дыбом. С кем она только что разговаривала? Он вгляделся в синий полумрак дальней части пещеры, но никого не увидел. Дикарка лизнула хлеб и затолкала в рот чуть ни половину.

— У-у! Ман…у-у…м…н! — пробубнила она восторженно, указывая на сыр.

— Прожуй, дурочка, — слабо рассмеялся Нико.

Цуна запрыгала на месте, широко улыбаясь. Как мало ей нужно было для счастья.

Нико не мог похвастаться такой же бодростью. Его сильно знобило. Глаза слипались. Он устроился на соломенной подстилке, укрылся плащом и провалился в дремоту. В пещере было холодно и спокойно. Дикарка что-то щебетала на своём языке — опять разговаривала с пустотой. Это перестало пугать после того, как вспомнились слова Такалама: «Разум человека не способен выжить в одиночестве. И если кругом долгое время нет ни души, отшельник придумывает себе ближнего или делится мыслями с бумагой».

* * *

Мерно и гулко падали капли. Плясало по галереям раздробленное эхо. Чужеземец хмурился во сне. Ри сказал, что его нельзя бросать. Важный человек глупый и натворил много плохого. Но он не виноват, потому что в большом мире живут сплошные дураки. Ничего они не знают. Ничего не понимают. И учат других делать неправильные вещи. Те страшные крикуны первыми обидели Нико, а он ответил им. Из-за этого вся поляна теперь в крови. И другого конца не получилось бы. Или убьёшь сам, или тебя убьют.

— У-у-у, пустоголовые, — пробубнила Цуна. — Так скоро никого не останется. Все всех перережут.

Она села на уголок подстилки, где лежал важный человек, погладила его смешные кудри. Они были мягкие и местами влажные: Нико недавно смывал пот.

— Целый мир дураков. Откуда их столько, Ри? И почему этот особенный?

— Такалам учить Нико. Такалам не дурак.

— Ну и что? Важный человек всё равно не умный получился. У него, смотри, даже волосы неправильные. Вон какие кривые! И тёмные. Он, наверное, всё время о плохом думает.

— Это не есть верно, — возразил призрак, белевший в озере среди отражений потолочных звёзд.

Цуна прижала колени к груди. Она мёрзла. Раньше ей не приходилось задерживаться в пещере надолго в это время года. Цуна часто бегала сюда за прохладной водой или чтобы оставить завёрнутых в листья рыбин, но ночевала только в самые жаркие дни, когда воздух липкий, а море противно-тёплое. Ма в это время доставала все вещи, какие у неё были. Они с Цуной надевали их, заворачивались в накидки и дремали у озера, пока не коченели. Как приятно было потом выбегать наружу, в объятия тёплого, густого ветра! Сердце сжалось от воспоминаний. Цуне стало больно и грустно. Захотелось плакать.

— А-а-а! Надоело! Когда страшила уплывёт?

— Я сказать, когда это есть так.

Голос Ри не отражался эхом. Цуна давно заметила, но до сих пор не привыкла.

— Они нас точно не найдут? Мне страшно…

Призрак растворился и перестал отвечать.

Цуна снова погладила кудряшки Нико. Её радовало, что важный человек рядом. Он непохож на ма, но живой и тёплый, хоть и дурак.

— Двинься! Мне холодно.

Он не открыл глаза. Крепко спал. Цуна наклонилась к лицу важного человека и убедилась, что он дышит. Вдруг уснёт, как ма, и его тоже придётся отдать морю.

Цуна укрыла Нико своей накидкой и забралась к нему под бок. В прошлую ночь, когда они пережидали затмение в пещере, важный человек просыпался от каждого шороха. А тут, сколько ни тормоши — лежит, как мёртвый.

От него исходил приятный жар. Цуна прижалась к боку Нико, согрелась. Взяла его за руку для спокойствия, но уснуть не вышло. Что-то мешало. Девочке не нравилось, как дышит важный человек. Не нравились капли на его лбу. Он давно умывался, почему ещё не высохли?

Цуна привстала, с тревогой глядя на Нико. Потрогала лицо. Горячее, как у ма! Она встрепенулась, выскочила из-под накидки и заметалась по пещере.

— Ри-и-и! Ри! Ри!

Призрака нигде не было. Он, наверное, следил за поверхностью. Ждал, когда корабль отчалит от берега. Но важный человек болен! Что делать? Что, если он умрёт, как ма?

Цуна села на корточки и завыла. Потрясла Нико, что было сил, но без толку. Он не проснулся.

Она накрыла его сверху ещё и мешком, оторвала от повязки меловой камушек и начертила вокруг четыре рыбы-защитницы. Они будут охранять. Поставила рядом плошку с водой и без раздумий метнулась наверх. В их с ма пещере было лекарство от горячей головы. Важному человеку надо выпить его.

Прыгая с камня на камень, девочка приблизилась к проходу, ухватилась за край и легко подтянулась. Как маленький зверёк проползла по коридору и зажмурилась, привыкая к свету. День всё ещё стоял в разгаре. Солнце тут же согрело Цуну. Она с тревогой огляделась и побежала по узкой расщелине.

— Зачем выйти? — дохнул в затылок Ри.

— Опять ты пропал не вовремя! Глупый! — шепнула Цуна. — У важного человека горит голова! И он не просыпается, как ма! Я иду за лекарством! Где чужаки? Страшилище уплыло?

— Нет. Люди много в разный сторона. Там шесть, там пять, там восемь. На поляне смерть с кровью. Остальные ходить по акула. Высматривать, искать.

— У-у-у-у! Плохо! Плохо! А возле пещеры есть кто-нибудь? Ты сможешь меня провести так, чтобы я не попалась?

— Если Цуна варить трава, плохие люди увидеть дым и прийти. Если Цуна варить её в пещера, дым не уходить, Цуна дышать дым.

— У меня есть готовый отвар!

— Ри вести, — согласился призрак. — Цуна не спешить. Не идти вперёд Ри.

Девочка усердно закивала.

Белёсый силуэт медленно поплыл к череде скальных арок, то появляясь, то исчезая на миг. Цуна двигалась следом, припадая к валунам от каждого подозрительного звука и с опаской выглядывая.

Им удалось добраться до пещеры, не встретив никого из чужаков. Пока Цуна лихорадочно собирала в сумку всё, что могло пригодиться, призрак маячил неподалёку.

— Ри спросить важно.

— Чего тебе?

— Как Цуна делать, если Ри уйти совсем? Как Цуна делать с важный человек?

— Куда это ты собрался? — испуганно выдохнула девочка, обернувшись.

— Ри не собраться. Но у Ри есть ма, как у Цуна. Ма не давать Ри говорить с Цуна. Не давать помогать важный человек. Ма вдруг убрать Ри. Тогда Ри не мочь думать и говорить. Не мочь смотреть. А важный человек надо жить. Надо плыть на большая земля. Цуна помочь, если Ри нет?

— Глупый! — отчаянно выпалила девочка.

Ей хотелось сказать «нет», чтобы Ри никуда не делся. Но врать Цуна не умела.

— Помочь?

— Не уходи, Ри-и-и!

Девочка зарыдала.

— Ри не уйти. Ри мочь не уйти совсем. Но надо спросить важно.

— Я помогу, но никуда не девайся!

— Цуна надо слушать хорошо. У ма есть лодка возле заросли. Цуна знать, где. Надо брать вода и еда. Много. Надо делать шалаш от затмение. Брать вёсла и важный человек. Надо плыть к остров Таос.

— Куда? — встрепенулась Цуна.

— Место, где Цуна и ма родиться. Место, где жить старый шаман. Самый близкий место отсюда. Там иногда ходят корабль. Важный человек надо корабль.

— Погоди. Ты хочешь, чтобы я вышла в большую воду? Хочешь, чтобы я поплыла к старому шаману? Ри! Да они убьют меня! И Нико убьют! Они злые!

— Цуна молчать. Не говорить про Акула. Молчать, как нет язык. Тогда не быть плохо.

— И сколько туда плыть? И как? Ри! Я же никогда не заплывала далеко от дома!

— Плыть два тридень. Ма везти Цуна два тридень. Ри знать. Надо шалаш на лодка. Надо хорошо смотреть лодка, залить смола. Надо много вода и еда. Брать орех с вода.

Цуна застыла в нерешительности. Потом встрепенулась.

— Я потом об этом подумаю. Никуда не пропадай!

На обратном пути она едва не налетела на двоих мужчин, поднимавшихся по скальной тропе. Ри успел предупредить, и Цуна схоронилась между камнями. Потом метнулась дальше. Узкий ход никто не приметил. Если смотреть на него со стороны дороги, расщелина сужалась и как будто упиралась в тупик. На деле, там был поворот, но зрение обманывало. Цуна задыхалась от усталости. Она каждый день бегала много и быстро, но сегодня торопилась особенно.

Вот и пещера. Тёмный ход. Звёзды в озере. Важный человек неподвижно лежал под ворохом накидок. Цуна подскочила к нему, потрогала лоб, проверила дыхание. Жив! Начала судорожно откупоривать кувшин с отваром.

Важный человек не хотел пить. Он захлёбывался и кашлял, но Цуна упорная. Споила сначала треть лекарства. Потом ещё треть. И ещё. После отвара давала много воды. Наливала в бутыль и грела у себя на животе. Тёплую вливала в рот Нико.

Цуна не помнила, как уснула, свернувшись калачиком у него на груди. Её разбудил тихий голос.

— Страшила уплыть. Остров чисто, — успокоил призрак.

— У-у-у-у, — завыла от облегчения Цуна. — Я пойду сварю ещё траву.

— У важный человек болезнь остров. Его кусать муха. Пускать кожа яд. Важный человек не знать такой яд. Нет привычка. Поэтому болеть.

— Что тогда делать, Ри?!

— Цуна делать правильно. Давать много вода и прохлада.

— Когда он проснётся?

— Ри не знать. Муха кусать много. Кожа красный пятна. Лекарь знать, как лечить. Ри не знать.

— Он умрёт, как ма! — заплакала Цуна.

— Надо выходить в большая вода. Корабль плыть к остров Таос. Скоро быть там. Другой идти через много день. Надо успеть этот. Корабль всегда есть лекарь. Деревня есть лекарь.

— Они вылечат его? — всхлипнула Цуна.

— Ри не знать…

* * *

Нико снилось, что он поднялся в небо и раскачивался на воздушных потоках. Тело лёгкое. Вместо жил и костей — камышовый пух.

Юноша с трудом открыл глаза. Во рту сухость и горечь. На лице влажный лоскут. Нико хотел убрать его, но не смог пошевелить рукой. Он прохрипел имя Цуны. Тут же кто-то навис над ним, закрыв свет, проходивший через ткань.

— Нико!

Дикарка сорвала тряпицу и радостно закричала:

— А-а! Нико! Нико!

Юноша плохо соображал. Он попытался привстать, чтобы оглядеться, и оторопел. Кругом простиралось море. Серо-синее, расчерченное барашками волн. Куда ни глянь — вода. Ни базальтовых скал, ни песчаных побережий, ни зелени материков. Нико на миг подумал, что ещё не проснулся.

— Паль!

Цуна сунула ему кувшин. От попытки сесть у Нико затряслось всё тело. Такой слабости он не помнил ни разу. Дикарке пришлось придержать его.

Солнце пряталось за плотным слоем облаков. Так и мысли тонули в мутной дымке. Нико решил, что видит болезненный сон. Он опустил веки и снова поплыл по воздушным потокам. Это длилось минуту или целую вечность. Время потеряло значение. Качка то слабела, то усиливалась. Тело вторило движению волн.

Нико очнулся от ощущения капель на лице. Было холодно. Сверху лежало что-то влажное, тяжёлое и противное до зубовного скрежета. Юноша открыл глаза и тут же зажмурился от попавшего в них дождя. Он с трудом выбрался из-под многослойного укрытия. Сдвинул в сторону ворох мешков и остался в одном плаще. Ветер взметнул мокрые кудри.

Похоже, ливень начался давно. На дне лодки набралось прилично воды. Она не промочила спину Нико только благодаря сложенным вдвое накидкам из листьев.

Цуна сражалась с непогодой. Юноша удивился, как ловко она управляет парусом — дырявым в паре мест, но всё ещё годным.

— Эй, Цуна! Мы где? — крикнул Нико, дрожа от холода.

— Нико! Мата! Ха! Мата!

— Чего? Чего ты хочешь? Мне это держать?

Цуна передала ему шкоты, а сама взялась за весла. Стала подлавливать ими волны и ударять по воде, отгребая в сторону. Надвигался шторм. Ветер крепчал, бил в спину. Нико не смог долго удерживать верёвки. Пальцы предательски слабели. Упущенные шкоты тут же превратились в сумасшедших змей, запутались и больно стегали. Парус полоскало. Лодка заваливалась набок и готова была опрокинуться. Левый край почти черпал воду.

Цуна подняла вёсла, бросила на дно судёнышка. Опустила парус и принялась перетаскивать кули в противоположную крену сторону. Потом перегнулась за борт почти наполовину, выравнивая наклон. Нико последовал её примеру. Больше он ничем не мог помочь.

Холодные капли хлестали по дереву, собирались на дне в лужицы, подтапливали лодку. Ливень был такой силы, что на расстоянии вытянутой руки сливался в сплошную белую стену, за которой невозможно было разглядеть море. Нико накинул капюшон и вычерпывал воду плошкой.

Ветер ещё долго толкал лодку, прежде чем она вырвалась из грозового плена. Небо впереди было ясным и голубым. Утихший ветер ласкал заново поставленный парус. Нико давно распластался на накидке, дрожа от холода, усталости и страха. Цуна не присела отдохнуть, пока тряпкой не выжала всю воду за борт.

— Затмение тебя подери, девчонка! — выдохнул Нико, привставая. — Куда мы плывём? Что вообще творится?

Он с трудом отходил от недавнего потрясения. Сырая одежда отнимала тепло. Пришлось снять её, хорошенько встряхнуть и разложить на дне судёнышка. Ветер становился теплее, но не настолько, чтобы совсем не мёрзнуть.

Цуна успокоилась. Села на корточки, подтянула колени к груди и заплакала. Нико выпучился на неё. Неужели испугалась? Только что в гуще непогоды она была похожа на бесстрашную пиратку.

— Эй, Цуна!

Он подполз и потряс её за плечи.

— А-а-а-а! — провыла девочка, уткнувшись в него.

Она всё ещё была в одной набедренной повязке и посинела от холода. Нико уселся на край подстилки. Обнял Цуну и начал растирать, насколько позволяла слабость в руках. Выглянувшее из-за обрывка тучи солнце помогло ему. Жаркие лучи расплескались по мокрому дереву, зарябили в мозаике волн.

Нико быстро разморило от тепла. Он лёг на спину. Поморщился от сырости. Цуна не отдыхала. Она сунула юноше сухарь и кусок вяленого мяса, а ещё подозрительный на вид голубой фрукт, внутри оказавшийся ярко-розовым, заполненным липким соком.

Нико ужинал полулёжа, глядя на перистые облака над головой. Сколько он ни спрашивал, Цуна не отвечала, куда держит путь. В конце концов это стало просто неважно. Нико старался не думать о плохом. Смерть в море от жажды и голода пугала его, но он надеялся встретить корабль.

К вечеру, когда солнце уже садилось, Цуна неожиданно воскликнула:

— Ри!

И подпрыгнула, качнув лодку. Нико встрепенулся. На горизонте со всех четырёх сторон ни судна, ни полоски суши, ни акульего плавника.

Цуна снова разговаривала с придуманным другом. Она закивала, выловила из побрякушек набедренной повязки продолговатый цилиндрик. Нико тотчас узнал его.

— Эй! А ну отдай! Это не игрушка!

Он потянулся к вещице, но Цуна шлёпнула юношу по руке и надулась. Она аккуратно открутила крышку и извлекла тончайший лист полупрозрачной кожи, сложенный и скрученный в несколько слоёв. Перед началом путешествия Нико вырезал его из большой карты. Акулий остров был отмечен красными чернилами. Цуна осторожно развернула лоскут на подсохшем дне лодки. Закрепила с трёх сторон краями мешков. Четвёртый придержала рукой.

— Махи!

Она ткнула пальцем в яркую точку. Потом провела линию на восток по водам Медвежьего моря.

— Ты что карту понимаешь?! — выдохнул Нико. — Хочешь сказать, мы тут?!

— У! — гордо кивнула дикарка.

— И куда плывём?

Цуна повела палец дальше и остановилась на клочке суши под названием Таос. По сравнению с Акульим, это был довольно крупный остров.

— Зачем нам туда?

— Колабь! — пояснила Цуна.

— Чего?

— Ко-о-лабь! Колабь.

— Корабль? — уловил Нико.

Цуна радостно закивала.

— Туда ушёл корабль, на котором я приплыл? И ты следуешь за ним?

— Тат! — возразила дикарка.

— Какой тогда корабль? Другой корабль? Там ходят корабли? Там есть порт?

— Аи!

— Это значит да?

Цуна снова закивала.

— Я с ума сойду! — Нико рухнул на подстилку, закрыв лицо руками. — Ничего не понимаю! Неужели Такалам велел тебе отвезти меня к Таосу? Он тебе велел? Наверняка он. Ты ведь хранила его загадку…

Юноша взъерошил кудри и снова сел. Лодка мерно покачивалась на волнах. Дикарка внимательно смотрела на стрелку компаса, который тоже утащила из кармана Нико. Временами она вела беседы с невидимым другом и чуть меняла направление лодки. Выглядело так, будто дикарка общается с призраком, и тот что-то советует.

— Эй! — У Нико по всему телу заплясали мурашки. — Эй, Цуна! Это Такалам с тобой разговаривает?!

— Тат! — отрицательно помотала головой дикарка. — Ри!

Она ткнула в воздух перед собой. Сколько бы Нико ни щурился, вглядываясь, никого не обнаружил.

— Проклятый старик! Если он научил тебя понимать язык Соаху, почему говорить на нём не научил? Всё так сложно! Я точно рехнусь!

Цуна свернула карту, осторожно сунула её в цилиндрик и отдала Нико вместе с компасом. Потом широко зевнула, свернулась калачиком на подстилке за его спиной и тут же уснула. Нико накинул на неё подсохший плащ.

* * *

На рассвете море начало дымиться. Лодку плотной пеленой окутал туман. Наступил пятый день путешествия, и если Ри всё сказал правильно, судёнышко должно было причалить к Таосу в конце грядущего затмения. Проглоченное солнце уже не пугало Цуну. Страшно было в первый раз. Небо заволокли тучи, но девочка всё равно боялась сгореть. Она смотрела наружу через отверстие, проделанное в шалаше, и тряслась от мысли, что ветер сдует укрытие. Работать вёслами оказалось почти невозможно. Цуна только чуть выправляла парус, а Ри уговаривал ветер дуть, куда нужно.

Ма рассказывала про Таос редко и мало. Всё, что девочка знала о нём, можно было уместить в коротенькую песню. Ма говорила, там много цветных камней, из которых делают красильные порошки. И много ярких тканей на рынках. Там шумно. Все кричат и отдают друг другу вещи за блестящие монеты. Ма раньше работала там. Шила и продавала платья.

Цуна не хотела к людям. Лучше бы Нико остался жить с ней на большой Акуле. Всегда вдвоём. И без чужаков.


К вечеру наступило затишье. Волны облеклись в сумрачную синеву. Первые звёзды прошили ткань небосвода. Ветер слабел и вскоре совсем утих. Море, разглаженное штилем, стало молчаливым и неподвижным. Цуне не нравилось ясное небо. Лучше гроза. За громадами дождевых облаков проглоченное солнце не разглядит маленький лепесток в море.

Важный человек жевал мясо и смотрел на созвездия. Цуна радовалась, что он не умер. Гадкие рыбы не получили ни кусочка!

Не зная, чем заняться, Цуна проверила ещё раз шалаш. Ри не появлялся с прошлого вечера. Как справляться без него в затмение? Мало ли, куда их может занести.

Беспокойство нарастало. В груди всё неприятно сжималось. Даже дышать было трудно. Вспомнив подходящую песню, девочка набрала побольше воздуха и заорала так, что Нико едва не выпал из лодки:

Моё сердце крепко!
Страх не просочится!
Даже если в щепки
Плот мой разлетится!

Важный человек выпучился на Цуну, зажимая уши. С минуту он слушал её пение, потом начал ругаться на своём корявом языке. Ри не было, но девочка и без него поняла, чего требует Нико.

— Дурак! Сам тогда пой! — обиделась она.

— Ха?

— Пой, говорю! А-а-а-а! — Цуна ткнула Нико в грудь. — Пой ты! А-а-а-а! У самого-то язык, как у щуки! Пой! А то я опять буду петь!

Моё сердце крепко!
Страх не просочится!

— А-а-а-! — завыл важный человек, скорчив недовольную мину.

— Правильно! — обрадовалась девочка. — А-а-а! Пой дальше!

Она выжидающе замолчала. Важный человек похлопал глазами.

— А-а-а?

— Да! Пой!

Цуна уселась поудобнее.

Нико задумался, почесал подбородок.

Из ниоткуда появился ветер. Наполнил поникший парус и повёл судёнышко к горизонту. Это вернулся Ри. Цуна была так заворожена, что даже не поздоровалась с призраком.

— Затмение наступать быстро. Надо шалаш, — предупредил белёсый силуэт.

В этот миг важный человек запел, и Цуна обомлела.

У него был голос моря. Гортанный и глубокий, постепенно переходящий в шёпот. Как подводный рокот, поднимающийся на поверхность, чтобы стать пузырчатой пеной. Волны-волны. Низко и высоко. Ещё выше. И снова низко. В шёпот. Какие красивые переливы!

— Цуна сгореть, — предупредил призрак.

— Чтоб тебя рыбы съели! — рассердилась девочка. — Такую песню испортил!

Она указала Нико на шалаш. Тот кивнул и забрался внутрь. Девочка последовала за ним. Лодка скользила по гладкому морю, а в маленьком убежище красиво пел важный человек.

Цуна так и уснула, слушая его. На несколько счастливых мгновений она почувствовала себя совсем дома и захотела никогда не расставаться с Нико, хоть он и дурак.

* * *

На другой вечер они причалили к Таосу. Солнце клонилось к закату, но давало достаточно света, чтобы разглядеть дикий пляж, рябивший от гальки и перьев. Приблизившись к берегу, лодка спугнула полчище белых птиц. Они взлетели над водой, словно комья пуха, и расселись в зелени бамбукового леса. Язык скалистого мыса впереди означал длинный шлейф из камней. Цуна виртуозно обошла их, любуясь на мелких рыбок через прозрачную лазурную воду. Потом спрыгнула и потянула судёнышко к суше, прикрикнув на Нико. Пришлось слезть и замочить ноги.

Вдвоём они привязали лодку к четырём валунам, чтобы не билась о дно. Нико устал и насажал в пятки иглы морских ежей, но бодрость духа не покидала его с тех пор, как он разглядел через щёлку в шалаше Таос, укутанный сумраком чернодня. Не было уверенности, тот ли это остров. Ни местных жителей, ни порта юноша пока не увидел.

Цуна сильно нервничала. Она то и дело оглядывалась по сторонам. Двигалась дёргано и неуверенно, будто за каждым кустом прятался враг.

Решили заночевать на берегу. В кои-то веки разожгли костёр и пекли на углях рыбу, пойманную Цуной. Нико зачеркнул в календаре очередной день. Он путешествовал уже больше трида, и всё без толку.

Утро разбудило оглушительным щебетом птиц. Юноша подскочил ни свет, ни заря и растолкал сонную Цуну. Ему не терпелось найти людей и порт. От моря тошнило, но Нико готов был целовать корабельную палубу, лишь бы оказаться на большой земле. В карманах не так много денег, но на дорогу хватит, а на еду можно заработать игрой в го или чем-нибудь ещё.

Нико доел остатки рыбы и стал торопливо собираться. Походный мешок давно опустел. Оно и к лучшему. Теперь весь скарб умещался в сумку, с которой юноша появился на «Пьяном Ульо».

Цуна возилась долго. Перебирала кувшины. Вздыхала. Шмыгала.

— Эй, ты идёшь? — спросил Нико, войдя в тенистый бамбуковый лес.

Дикарка поджала губы и, не глядя на него, отрицательно помотала головой.

Юноша растерялся.

— Не пойдёшь что ли?

— Тат.

— А что тогда делать будешь?

Цуна указала на лодку, потом на море.

— Э-э, нет уж! Никуда не уплывай, пока я не найду порт! Пошли. Вместе поищем.

— Тат!

— Идём уже, чего испугалась?

Нико взял девочку за руку. Цуна неохотно поддалась.

Тонкие стволы уносились в небо, рассыпаясь наверху зелёным стеклярусом листвы. Ни тропинок, ни аллей. Только мягкая, рыхлая почва под ногами.

Нико ориентировался по компасу, чтобы не заплутать, и через несколько часов вышел на дорогу, прорубленную в гуще древовидной травы. Он тотчас оживился и припустил по ней, не жалея сил. Цуна съёжилась и едва поспевала.

Энтузиазм быстро утих, а идти пришлось целый день. Сначала по лесу, потом вдоль плантаций сахарного тростника. Нико уже отчаялся найти селение засветло, когда вдалеке появились первые глиняные домики-мазанки.

Завидев их, Цуна остановилась как вкопанная. Без толку было тянуть её дальше. Девочка отчаянно вырывалась.

— Да что с тобой? Чего испугалась? Я же рядом!

— Ри! — воскликнула дикарка, обернувшись.

— Хватит фантазировать! Нет никакого Ри!

— Нико бакта!

— Это ты дурочка! Пойдём уже! Наконец-то до людей добрались.

— Тат!

— И что теперь? Обратно к лодке пойдёшь на ночь глядя?

— У, — понуро кивнула Цуна.

— А-а-а! — Нико взъерошил кудри вне себя от раздражения. — Хотя бы объясни, чего ты боишься?

— Цуна целю. Тут её убить.

— Чего?

— Цуна поченая! Цуна целю! Це-елью!

— С целью? — Нико округлил глаза. — То есть, с Целью? Ты порченая что ли?

— Поченая, — кивнула девочка. — Нико иди. Цуна пыть домой.

Юноша застыл ошеломлённый, разглядывая дикарку. Она мяла в руках подол рубашки, доходившей ей до колен. Босая, худенькая. Дочерна загорелая.

— Так ты с Целью, — повторил Нико, усаживаясь прямо на дорогу. — И как до меня раньше не дошло? А какая у тебя Цель, знаешь?

— Не любю вранё! — с готовностью ответила Цуна, глядя на него сверху-вниз.

— Надо же, второй Такалам, — рассмеялся Нико. — А я думал, ты просто странная.

— У-у-у, — завыла дикарка, глотая подступившие слёзы. — Нико иди. Цуна пыть домой!

Она обняла его за шею, прилипла, как пиявка, и разрыдалась.

— Ладно тебе! Не скули! Ну! Хочешь, спою?

Девочка закивала, всхлипывая.

Нико вспомнил шутливую детскую песенку, и Цуна вскоре притихла, внимательно слушая.

Они расстались на перекрёстке. Нико отдал девочке компас и пару полезных безделушек, которые могли пригодиться в море, и долго смотрел, как она убегает прочь от людей в гущу бамбукового леса. На душе стало тревожно и тоскливо, как после смерти Такалама. Нико снова остался один.

Следующие несколько дней превратились в пытку. Понимать Цуну было трудно, но она хотя бы знала язык Соаху, а местные жители ни слова не могли перевести. Нико общался жестами, рисовал на земле корабль, показывал карту. В конце концов он добрался до порта на телеге семьи, вёзшей баулы с цветными тканями. По прибытии юношу ждала большая удача. Он тотчас попал на каракку, державшую путь в Намул.

До недавнего времени Нико собирался просто вернуться в Соаху, но слова Цуны изменили его решение. Этой девочке он доверился, и она не предала. Выхаживала больного. Прятала от людей Кирино. Вышла в море на хилой лодчонке, только чтобы переправить Нико на Таос.

Такалам всю жизнь изучал людей с Целью, и юноше захотелось узнать о них больше. Что пытался рассказать ему старик? Как затмение связано с порчеными? Нико намеревался дойти до истины без подсказок и пока видел только один возможный способ — стать прималем, как Такалам. Для этого предстояло отправиться на Большую косу и найти хорошего учителя.

По пути в Намул Нико старался не высовываться. Он экономил деньги и питался скудно, как большинство бедняков на борту. Одежда заметно истрепалась и уже не выглядела дорого. Взгляд юноши из дерзкого сделался спокойным. Теперь его выделяло только лицо, поэтому большую часть времени Нико закрывался капюшоном.

Спустя половину трида корабль оказался в порту Намула. Нико сошёл с трапа в городе со смешным названием Унья-Панья. Он долго искал судно, чтобы попасть на Большую косу. Большинство держало путь в Соаху, и только роскошный торговый галеон «Павлин» должен был вскоре отчалить к северному архипелагу.

Первым делом Нико снял комнату в гостевом доме и хорошенько отмылся. Одежда нуждалась в стирке и починке, так что пришлось потратить лишнюю монету и отдать вещи хозяйке. Неприятная на лицо, но чистоплотная и охочая до денег, она шустро заштопала и вычистила плащ, штаны и рубашку Нико, пока тот сидел в комнате, с грустью отсчитывая плату за жильё, еду и место на галеоне. Выходило накладно до неприличия, поэтому в первый же вечер юноша отправился в крупную питейную, где непременно играли в азартные игры.

Вечерний Унья-Панья порадовал тёплым ветром. Нико шёл по центральной улице, сунув руки в карманы плаща и разглядывая гроздья цветных фонариков, крепившихся к каждому дому. Они до боли напоминали о Такаламе и его рассказах про страну вина и вересковых пустошей.

Народу на улицах тьма. Всюду песни и пляски. Нико прошёл мимо чайной лавки, вдыхая ароматные запахи, столкнулся с резвым пареньком на углу и едва не оказался обворован. Но не тут-то было. Тавар научил беречь кошелёк.

Спиртное в Унья-Панье любили. Питейная была громадная, в два этажа, выстроенная из дорогого белого кирпича. На окнах резные решётки. Стены сплошь увиты цветущими лианами. Сюда стекалось большинство зажиточных моряков и торговцев. Остальные предпочитали заведения поскромнее.

Нико вошёл в питейную в разгар представления, и на него никто не обратил внимания. Зал был светлый, просторный, со множеством столов, выкрашенных белой краской, небольшими ковриками соломенного цвета, вощёными полами и маленькой сценой в дальнем углу, где собралась толпа народа.

Нико не сдержал любопытства и подошёл. По сцене расхаживала низенькая девчонка, ярко размалёванная, одетая в нелепый красный кафтан. Длинные рыжие волосы были заплетены в множество косичек. Девчонка прикрывала лицо рукавом так, что видны были только подведённые сурьмой глаза и толстые брови.

— А я ему и говорю: «Охо-хо! Я дева неприступная! Никак ты меня не соблазнишь!». А он мне и говорит: «А ты высунь ножку до коленочки, а я тебе за это монетки на неё положу. Одна к другой!».

Зрители рассмеялись, и Нико тоже. Он понимал ноойский, но веселил не смысл слов, а то, как девчонка вмиг поменяла елейный голосок на грубый бас и до кучи прилепила к лицу бумажную маску с выпученными глазами.

— Ну и высуну я до коленочки, а дальше-то что? Не соблазнишь ты меня! — прощебетала неприступная дева, медленно приподнимая подол кафтана.

— А ты больше высовывай, милая! — проревела маска. — Ты смотри, сколько у меня монет! Вот и ещё одну, и ещё одну положу тебе. А ты задирай платьишко! Так и доберусь я до сокровенного!

— Ах ты противный! — вплеснула руками девица. — Думаешь, я такая дешёвка? Ты ребром друг к другу их ставь, а не плашмя! Так в пять раз больше уместится!

Зал взорвался хохотом. Девчонка раскланялась во все стороны, открыв лицо. Только теперь стало ясно, что это мальчишка.

Нико послушал ещё две или три шутки. Потом стал выискивать игроков в го. Они собрались за дальним столом и не обращали внимания на представление. Юноша с неудовольствием отметил, что все четверо седовласые старики. Богато одетые, с надменными физиономиями. Подступиться к ним оказалось не так-то легко.

— Добрый вечер, почтенные. Примете ли в игру ещё одного? — спросил Нико, про себя кривясь от необходимости проявлять уважение.

На него глянули неодобрительно. Оценивающе. Потом самый старый, с бородой до пояса, прошепелявил:

— У нас достаточно игроков.

Нико отошёл от стола с раздражением и сел за соседний. Подскочила шустрая разносчица. Принесла кружку вина, хотя он и не просил. Видно, тут так принято.

— Мне ещё хлеба с сыром.

— Как скажете, господин.

Юноша мысленно попрощался с деньгами и сделал глоток.

Мальчишка в красном кафтане взял перерыв, чтобы промочить горло. Он спустился со сцены и, оглядев цепким взглядом залу, вперился в Нико. Юноше стало не по себе, когда рыжее недоразумение плюхнулось на соседний стул.

— А я запашок-то чууую! — сказал мальчишка, втянув воздух широкими ноздрями.

— Какой ещё запашок? — нахмурился Нико.

— Так и знал! — паренёк хлопнул в ладоши, подпрыгнув. — Не местный ты! Я не местных сразу чую! Чей это говор у тебя? С Соаху что ли?

— Допустим.

— У-у-у, парень! Неспроста мы знакомство свели! Меня Косичкой кличут! А тебя как?

— Не помню, чтобы я знакомиться с тобой хотел.

— Ох ты важный какой!

Мальчишка встал, начал кривляться и передразнивать неприятным голосом:

— Я такой важный! Такой весь важный соахиец!

Это привлекало лишнее внимание.

— Сядь уже! Меня зовут Нико.

— Другое дело! — оживился мальчишка, хватая принесённый разносчицей бокал. — Спасибо, милая! Твоя грудь мне подмигнула, дашь потрогать?

— Молоко под носом подотри, — фыркнула девица, одарив Нико многозначительной улыбкой.

— Ишь, как глазами стреляет, — недовольно сощурился мальчишка. — Ты на рост не смотри! Ты в штанах смотри! Там тебе мало не покажется!

Нико поперхнулся хлебом и захохотал.

— Ладно, плевать на девок, — отмахнулся Косичка. — Я к тебе по другому делу подсел.

— И по какому же?

— Я истории собираю интересные. Какие ты соахские шуточки знаешь? Или песни? Или стихи?

Нико ухмыльнулся.

— А ты клади на меня монетки, начиная с сапог. Когда до рта дойдёшь, он и раскроется. Шутку тебе расскажет.

— Жаба ты соахская! — рассердился мальчишка. — Я серьёзно говорю!

— Я тоже серьёзно. Что мне с этого будет?

— Мяса тебе куплю и кувшин вина. Пойдёт?

Нико готов был согласиться, но тут у игроков в го освободилось место, и юношу пригласили к столу.


Глава 18 Могильный лес

Догадка четвёртая: в мире есть ещё одна цель. Шестая. Но никто не догадывается о ней, потому как дети с такой особенностью не рождаются в чернодни. Они не похожи на угрюмый люд, которым полнится Сетерра, хотя не имеют ни телесных уродств, ни умственных странностей, навязанных чёрным солнцем. Эти люди смешливы, азартны, они врут напропалую, но так заманчиво, что хочется верить. Они выдумывают небылицы и находят в каждом дне повод для улыбки. Встретив однажды подобного человека, я был поражён до глубины души. И мне захотелось остаться с ним надолго, чтобы питаться лучистой энергией и жить внутри рассказанных им историй. Для себя я назвал его Цель радостью. Увы, даже это чувство теперь на грани вырождения. Я боюсь, что седьмым станет любовь. И тогда люди отринут семью — последнее, чем дышит и живёт Сетерра.


(Из книги «Племя чёрного солнца» отшельника Такалама)
(Материк Намул, Царство Семи Гор, местность близ г. Папария. 12-й трид, 1019 г. от р. ч. с.)

Нет, это он сделал зря. Честное слово, зря. Не надо было туда лезть. Теперь Липкуд по прозвищу Косичка сидел по пояс в грязи и не мог даже придумать толковый ругательный стишок, чтобы сгладить досаду. Браниться как все он не любил. Человеку высокого духа такое не положено. И хотя публика собралась неважная: пара лягушек да комариный рой, Липкуд не терял гордого выражения лица. Он был певун, рассказчик и выдумщик, а потому считал себя на голову выше других.

Теперь, когда его чудный наряд оказался вывалян в болотной жиже, а яркие круги на щеках и под глазами размазались, харизмы здорово поубавилось. Но Липкуд не потерял бы веры в себя, даже расхаживая голышом.

— Чего ты пучишься, страшилище зелёное?!

Он с трудом встал, волоча широкие рукава, заполненные жижей. Ноги казались неподъёмными. Вонь стояла такая, что слезились глаза.

Лягушка квакнула.

— Ха! Ты вызываешь меня на бой, чудовище?

Липкуд, пыхтя, вытащил из трясины гнилую палку и, воинственно потрясая ей, так что капли летели во все стороны, стал приближаться к врагу. Лягушка посмотрела-посмотрела на дурачка, да и попрыгала куда подальше.

— Стой! А ну стой! Я же ещё не придумал песню! Тьфу! Ну и улепётывай себе! А я всем расскажу, какая ты страшила!

Липкуд воодушевился, подбоченился и принялся вещать:

Зеленючая, да страшнючая
Вдруг как выскочила! Глаза выпучила!
А у мя был меч! Сто голов отсечь
Мог за взмах один! Знатный господин
Мне его отдал… потому что я… нахал.
Нет.
Потому что я хотел.
Нет, не пойдёт.
Я его… Я его спасал! Вот, точно!

Даже не думая выбираться из болота, Липкуд продолжил сочинять балладу о великом сражении.

Последние два тридня он держал путь в Папарию — город вишнёвого вина и разноцветья питейных домов. Сегодня к вечеру должен был добраться, но решил сократить дорогу, и вляпался по самое не хочу. Кто же знал, что эта деревянная рухлядь под ногами не выдержит даже пушинку вроде Косички. Он и весил-то всего ничего. Ни ростом, ни пузом похвастаться не мог. Шёл себе спокойно, песни распевал, и тут вдруг провалился.

Могильный лес — место неприятное. Сколько лосей тут подохло, одному небу ведомо. А на первый взгляд и не скажешь. Особенно днём, когда яркая зелень бьёт в глаза со всех сторон. Кругом блестит затянутая ряской топь, играют глянцем растения с крупными, сочными листьями. Только в этой части Намула росли такие гигантские папоротники. А вот деревья были тоненькие, доверху облепленные мхом. Меж островками с твёрдой почвой лежали наполовину утопшие, белые, точно кости, останки берёз. По ним-то Липкуд и хотел добраться до конца болота. Поначалу всё шло гладко, он ловко балансировал на узких стволах, пока не попался тот самый. И ведь шкура на нём была целёхонька! А внутри, оказалось, одна труха. Надо было хоть палкой проверять, но Липкуд задумался, замечтался, взялся комаров считать. Вот и вышло сыро, липко да ещё вонюче. Ладно хоть место оказалось неглубокое. Что ни говори, а тонуть Косичка не любил. Даже ради сочинения самых страшных историй.

В Могильном лесу без того ужасов хватало. Одно дело эти лоси. Ну, заплутали, бедняги, так и лежат себе спокойно, никому не мешают. А вот люди, даже померев, умудряются другим покоя не давать. Ходят и стращают прохожих. Из-за них дорогу и забросили, ну и потому, что у пары человек от местной жижи по телу пошли жуткие болячки. Так с ними затмению и отдали. Ясное дело, и проклятый шаман внёс свою лепту. Говорят, он сам где-то тут утопился. Чтобы его кости никуда не делись, и он потом переродился из них.

Призраков Липкуд отродясь не видел, да и день в разгаре стоял, когда он только ступил в торфяное царство. Вот и надумал дальше идти. Теперь уже вечерело. Сумерки нагоняли жути, и Косичка решил мёртвых своим пением не раздражать. Только попробовал выбраться, глядь, а слева кто-то белый стоит! Липкуд так и сел. Чвокнула под ним жижа. Шумная птица перелетела с ветки на ветку.

— Изыди! — рыкнул Косичка грубым страшным голосом и обрадовался, что не потерял дар речи.

С таким, как у него, талантом и мёртвого можно испугать. Привидение никуда не делось. Стояло, глазами хлопало.

— Ты кто?

— Не знаю.

Липкуд пригляделся. Перед ним стояла девочка в светлом балахоне наподобие ночной рубашки. Босая, простоволосая. И вся белая. Волосы будто инеем покрытые. На лице ни кровинки. Самый настоящий призрак.

— Имя своё забыла что ли?

Девочке было лет десять на вид. Она топталась на краю островка, к которому припадала злополучная гнилая берёза, и смотрела на Липкуда льдисто-серыми глазами без живой искорки.

— У меня нет имени.

— Дура совсем?

— Меня никак не назвали.

Липкуд заметил, что она дрожит от холода. В голову ударила догадка — призраки, ведь, не мёрзнут.

— Погоди, а ты живая?

Девочка задумалась, потом кивнула.

— А как тут оказалась?

— За тобой шла.

— Зачем это?

— Ты мне понравился. У тебя всё такое яркое. И ленточки в волосах. Я тоже хочу ленточку. Всего одну.

Липкуд открыл рот. Закрыл. Подумал немного.

— Ладно, дам я тебе одну, только ты мне помоги отсюда вылезти!

— А как?

— На вот, держи и тяни изо всех сил!

Косичка сунул ей ту самую палку, которой недавно собирался побороть лягушку. Девочка без раздумий вцепилась в неё, пачкая ладони, но вытащить Липкуда не смогла — слишком скользко.

— Ты в рукавом оберни, вот так, и тяни. Так лучше будет.

Она послушалась.

— А теперь давай назад! Отходи!

Ближе к берегу топь становилась глубже. Косичка ушёл в неё по пояс и вряд ли выбрался бы сам. Безымянная пыжилась и кряхтела. Силёнок у неё было мало, но Липкуду и это помогло. Особенно он радовался, что сумел вылезти, не отставив в дар болоту свой распрекрасный кафтан с рукавами, черпавшими грязь сродни ковшам.

Косичка распростёрся на мятой траве и не успел отдышаться, как девочка протянула грязную ладонь.

— Хочу голубую.

— Дай хоть дух перевести, вот настырная!

Безымянная поджала губы. Липкуд подумал, что она всё-таки может оказаться призраком, а с мёртвыми лучше не спорить.

— Которую тебе? Тут голубых куча.

— Вот эту.

Липкуд отёр руки о сухую часть кафтана, выловил нужную косичку и расплёл. Лента была кривая, местами мохрилась, но имела приятный, лазурный цвет.

Получив обещанное, девочка долго молчала. Потом улыбнулась. Едва заметно, уголками губ. Она прижала ленту к груди и стояла неподвижно. Только плечики подрагивали от холода.

— Её звали Элла, — пробормотал Липкуд, скосив глаза на волнистую рыжую прядь. — Ох и красотка, век не забуду!

Он мечтательно причмокнул и ухмыльнулся. История, в этот миг вертевшаяся у него на языке, была рассказана уже сотню раз, но не теряла очарования. Липкуд хвастал, будто всякая девица, с которой он миловался, дарила ему ленту или отрезала от платья лоскут в знак вечной любви, а он вплетал подарок в волосы. По сему на голове Липкуда обитали все цвета радуги, а мелких косичек было не счесть.

На деле, после визита певуна в какую-нибудь деревню, каждая третья селянка, собирая вещи с бельевой верёвки, ругала на чём свет стоит болвана, подрезавшего подол её юбки или утянувшего корсетный шнурок. Косичка сроду не пользовался успехом у женщин, но щёки от их дальнобойной брани горели так, что ягоды на румяна можно было не давить.

— Да-а, уделал, так уделал, — присвистнул он, оглядев кафтан. — Ох, а несёт-то как от меня! Воняю похлеще отхожего места, а?

— Не знаю, — тихо ответила девочка.

— А ты чего такая белая?

Она пожала плечами.

— А взялась откуда?

— Из подвала.

Липкуд округлил светло-карие глаза, шмыгнул задумчиво и буркнул:

— Безымянный призрак из подвала. Любит голубые ленточки. Неплохая история получится. Сочиню на досуге, а пока надо выбраться отсюда и высохнуть. Как бы хворь не словить.

— Мне так холодно никогда не было, — пожаловалась девочка, обнимая себя за плечи.

— Да ты нежная, я смотрю, — Липкуд отёр спасительную палку о мох и осторожно ступил на соседний от трухлявого ствол. — Холодно, это когда волосы в носу слипаются. А всё остальное — так себе, жить можно.

Берёза позади опасно скрипнула.

— Эй! Куда пошла? А ну стой там!

— Я с тобой хочу.

— Ишь чего! Иди в свой подвал, нечего ко мне приставать.

Девочка осталась топтаться на островке.

— Погоди ка, — Косичка обернулся. — А ты часом не порченая?

— Это как?

— Ну, с Целью.

— Не знаю.

Липкуд снова принялся простукивать берёзу, бормоча под нос:

— Вот же бестолковая. Так бы хоть продал кому-нибудь. Имени нету, ничего не знает. Точно призрак.

Богатые господа Намула любили держать при себе диковинных человечков. Некоторые порченые были на вес золота. Например, легковеры. С ними такую потеху разыгрывали — животики надорвёшь от смеха. Поставь дурачка перед огнём и скажи, что он не горячий. Так, ведь, руку сунет без раздумий! Обожжётся, слёзы градом. А скажешь, мол, это только в первый раз больно, сунь ещё! И опять сунет! Потому легковеры быстрее всех умирали. И ценились дорого.

В больших городах порченых детей давно не стеснялись, а вот по деревням прятали до поры до времени, потом выгоняли на все четыре стороны. Иной раз смотришь — бредёт по дороге средь полей какой-нибудь пацанёнок лет десяти. Глаза как не от мира сего. Страшные. Сразу ясно, что с Целью.

На соседний ствол пришлось прыгать. Приземлившись, Косичка потерял равновесие, но воткнул палку в жижу и удержался, опираясь на неё.

— Ладно, пошли вместе, — крикнул он, понимая, что в сумерках одному будет жутковато, особенно, если ещё раз ухнуть в топь. — Только не наступай на дерево до тех пор, пока я по нему целиком не пройду, поняла?

Безымянная кивнула и осторожно двинулась следом.

Темнота густела, но белая кора под ногами всё ещё была видна. Наконец, Липкуд плюхнулся в заросли у опушки и блаженно выдохнул. Могильный лес здесь заканчивался, дальше простиралась вересковая пустошь. Вдалеке, у подножия холма сиял разноцветными огнями весёлый город Папария.

Безымянная тихонько села рядом. Посмотрела на запад. В глазах отразились блики.

— А ты чего раздетая такая? И без котомки. Тебя ограбили или из дома выгнали?

— Выгнали.

Липкуд резко сел.

— Так ты порченая!

Она снова пожала плечами.

Косичка придвинулся ближе и схватил девочку за руку. Она посмотрела на него с удивлением. Ладошка была тёплая и мягкая. Липкуд окончательно убедился — безымянная не призрак. Её наверняка прятали в подвале, пока десять годков не стукнуло, а теперь отправили куда подальше. Мира не видела, вот и странная. На солнце не бывала, потому и бледная.

Хитрая мыслишка растянула рот Липкуда до ушей. Эту малявку облапошить проще простого, а значит, и за легковерку можно выдать. Даже если Цель у неё другая.

— Теперь тебя зовут Элла.

— Как ленту?

— Как красотку, которая мне её подарила.

Элла ничего не сказала, и Липкуд облегчённо выдохнул — не правдолюбка. Ноги у девчонки имелись, лицо было без шрамов, да и враньё она не разбирала. Значит, либо сочувствие, либо вера.

— А ты знаешь, что во-он там, за той берёзой прошлой весной маленький лосёнок утоп? Вот такусенький был всего. Ещё титьку мамкину сосал. Плакал, как дитёнок! — Косичка наигранно шмыгнул. — Чего смотришь? Не жалко?

— А почему ты его не спас? — поинтересовалась Элла, ничуть не переменившись в лице.

— Есть! — не сдержался Липкуд, хлопнув ладонью по траве. — Плевать на него. Давай-ка рви листы и помогай мне жижу оттереть. Внизу ручеёк течёт, но стираться в такую холодину я не буду. Пусть лучше так сохнет.

— Я замёрзла.

— Так пошевеливайся! И согреешься сразу.

Прохлада ночи скрадывала запахи. Меньше била в нос торфяная вонь, терпкий аромат вереска стал едва различим. Липкуду хотелось скорее добраться до города. Он не любил тёмное время суток, если только не проводил его в питейных домах среди шума, потных людей и раскалённых жаровен. Ночью всё умирало. Не катили по дорогам резвые повозки. Молчали птицы. Не гудели над лилово-фиолетовыми куртинами пчёлы. Мир выцвел и затих до утра.

Когда они расправились с большей частью грязи и вышли из леса, Элла посмотрела на небо и застыла в восхищении. Ореол серебристых волос взвивался над ней, тонул в волнах ветра, шлейфом стелился за спиной. В глазах отражались звёздные россыпи.

— Как красиво… — прошептала девочка.

Липкуд остановился. Тёплое чувство прошлось по сердцу, возвращая воспоминания детства. Какой восторг вызывали у него эти подвешенные над головой драгоценности! Сколько раз он мечтал о крыльях, чтобы подняться в самую высь и собрать все до единого каменья. Половину подарить матери — пусть украсит себе платье и не завидует соседкам. Другую обменять на леденцы и раздать ребятам в округе. Тогда они точно захотят дружить с коротышкой Липкудом.

С утра до вечера Косичка бегал за гусями и собирал, а то и дёргал перья, варил клей, от которого не раз приходилось кромсать слипшиеся лохмы, и плёл корзину, такую огромную, что умещался в ней целиком. Потом перья пылились на дороге, клей буграми застыл на стенках котелка, корзину продали. Всё ушло, лишь вдохновение, ласковое и безмятежное, осталось с Липкудом на всю жизнь. Он не переставал мечтать и тем был счастлив.

Жался к ногам сонный вереск, дыхание ночи расстилалось туманом, запад заживлял оставленный солнцем порез. Липкуд с любовь оглядел простор и запел протяжно, волнительно, с придыханием:

В долинах Намула течёт полынь-река
Не искупаться в ней и не напиться.
Но коли уж дано тебе родиться
Войди в неё — она не глубока.
Помни́ прохладу, пыль со стоп смахни,
Усталость сбрось, а злость пусть потом выйдет.
Полынь-реке ты душу распахни.
Она по капле горечь твою выпьет.
В долинах Намула по ветру льётся мёд,
Но на язык усладой не ложится.
Коль ты решил на свете появиться,
Вдохни соцветье вересковых вод.
В лилово-фиолетовый пурпур
Приляг и окунись глазами в небо.
И думай не о том, сколь дома хлеба.
Мечтай, как беззаботный трубадур.

Липкуд замолк и продолжил идти в абсолютном молчании. Слова могли спугнуть воцарившийся в душе покой. Элла взяла его за руку. От ледяной ладошки по спине прошла дрожь, но Липкуд в эту минуту был столь распахнут миру, что не пожалел для неё тепла. Так они и шли против стылого ветра, объятые песней, согретые надеждой.

Косичка отродясь не знал, сколько ему лет. Это дело порченых — года считать. Для него возраста было всего четыре. Один обозначался голым подбородком, второй начинался с первой бородёнкой, с третьим приходила седина, а четвёртый венчали глазные бельма. У Липкуда только-только появились волоски над верхней губой. Он был молод и неутомим. Прошёл множество дорог, но не устал. Спел тысячи баллад, но не утратил звонкость голоса. Терзался от голода и нищеты, однако, не перестал любить жизнь.

— Когда зайдём в город, даже рот не раскрывай, поняла?

— Почему?

— Схватят и язык тебе вырвут. Ты порченая, а порченым говорить не положено. Я ужасно добрый, так и быть, никому не скажу. Но и ты смотри, не выдай себя. На все мои слова кивай, если спросят, поняла?

Элла кивнула. Помолчала немного, потом сказала:

— У тебя красивый голос. Я летела вместе с ним.

— А у тебя голос такой, как будто ты всё время заикаешься.

— Мне холодно.

— Холодно, холодно! Вот же заладила!

Липкуд с неохотой распахнул кафтан, в котором поместилось бы ещё двое, укутал и приобнял Эллу. Идти стало неудобно, зато девчонка пригрелась и притихла. Сиамскими близнецами они добрели до главных ворот и двинулись в сторону питейного дома.

В нос ударил умопомрачительный запах жареного мяса с луком и дымный аромат овсяных лепёшек. Тишина сменилась бойкими криками торговцев, визгом ребятишек, скворчанием жира на углях, чавканьем, чмоканьем, звоном.

Славный город Папария сверкал разноцветьем огней. Казалось, в небе над ним кто-то проделал дыру, и оттуда высыпалась целая куча звёзд. Люди поймали их, закатали в банки и выставили у домов. Улицы были тёплыми, уютными и праздничными. Мерно таяли за цветным стеклом свечи. Как и всегда перед затмением, горожане жгли их ночь напролёт. При свете ламп гуляли, торговали, шумно ссорились. Они выспятся после — в чернодень, а пока в городе бурлила жизнь.

Липкуд и Элла влились в шумный поток и без труда пробрались к большому зданию из желтоватого камня с чудными окнами в виде виноградных гроздей. Крошечные круглые стёкла разных оттенков синего лепились друг к другу, следуя задумке неизвестного мастера. А над ними зеленели настоящие лозы. Усики цеплялись за трещинки и шероховатости кладки, тянулись к самой крыше, увивали прямоугольные колонны возле крыльца.

Липкуд толкнул входную дверь и вошёл. Внутри было жарко и дымно. В воздухе повис кислый запах пива. Стояли в три ряда выскобленные столы. Впереди терялась в темноте лестница, ведущая на второй этаж. Там обыкновенно ночевали заезжие или совсем уж пьяные, если имелась в кармане деньга.

Липкуд окинул залу с видом знатока. Заприметил пару-тройку явных пройдох, проигнорировал пропойц и отыскал глазами нужного человека. Старина Гвен ничуть не изменился. Всё такой же лысый и важный. Он стоял за стойкой и скучающим взглядом изучал новых постояльцев. Липкуд выдохнул и потащил девчонку к нему. Он уже начал сомневаться, поэтому стоило поспешить. Гвен брал дорого, но работал хорошо. У него были налажены связи по всему городу, и с богатенькими он частенько кумекал. Если бы Липкуд взялся самолично торговать девчонкой на улице, все бы только у виска крутили. А вот старина Гвен мог продать её за большие деньги. И отсыпать приличную сумму Липкуду. С такой мыслью Косичка подошёл к стойке.


Глава 19 Бездыханный

Я никогда не забуду первое испытание, должное определить, есть ли во мне дух прималя. Ничего более страшного и неприятного я до того не испытывал. Тем обидней оказалось заключение наставника — проблески моего таланта оказались слабы, едва уловимы. И всё же я не отказался от пути прималя. Мне не давала покоя мысль, что таковыми могут стать и порченые, и простые люди. Быть может, пастыри пепла — связующая нить для тех и других.


(Из книги «Летопись прималя» отшельника Такалама)
(Воды Медвежьего моря близ г. Еванда, корабль «Павлин», 12-й трид 1019 г. от р. ч. с.)

Нико не мог выбраться из Унья-Паньи долгую половину трида. Море штормило каждый день. Ливни обрушились на Намул, точно проклятье. Бешеный ветер срывал фонарики и палатки. Улицы блестели от воды и битого стекла.

И вот, наконец, прояснилось.

Всюду люди. Суетливые, кричащие. Матросы в желтоватой одежде из просмолённой ткани, шумные торговцы — любители азартных споров, мальчишки, не отводящие глаз от клеток с диковинными птицами и зверями. И хотя среди них у Нико не было ни одного знакомца, кроме толстогубого Намада, похожего на раздутую рыбу, он чувствовал себя здесь гораздо уютнее, чем среди аборигенов Таасских островов и вечно весёлых жителей Намула.

На рассвете, незадолго до прибытия в порт Валаара, Нико стоял на палубе и рассасывал лекарство от тошноты. Среди стёртых в порошок растений получалось распробовать мяту, кисло-солёные водоросли и незнакомую пряность. Нико каждое утро съедал по щепотке и ругал себя, что в прошлый раз, разозлившись на родительницу, отказался прихватить мешочек, да так и промучился всё путешествие. Теперь, получив от Намада маленький подарок, он был от души благодарен.

Туман медленно, неохотно растворялся в дневном свете. На горизонте появилась полоса белых скал. Точно громады айсбергов они нависали над мутными серо-синими водами Медвежьего моря. Кое-где на ломаных вершинах бурела трава. Нико вглядывался в горизонт с волнением и тревогой. Сотни историй о Большой косе он слышал из уст Такалама. И всё же красноречие прималя сильно уступало реальности. В памяти сами собой появились строки из песни о Большой косе:

Иду к тебе по водам тёмным.
Лечу холодным, влажным ветром.
С тревогой, в сердце затаённой,
Вдыхаю хмарь угрюмых кедров.
Я помню, помню твои степи.
Где волны трав, как волны моря.
И где тела из праха лепят,
И топят в нём детей, как горе.

Валаар — остров меловых скал и вулканов, медленно, неохотно распахивался перед Нико. Земля туманов и пустынь. Загадочный лоскут суши, полный тайн, омытый круговертью холодных течений. Он был так близко, что Нико не верил собственным глазам.

Проходивший неподалёку Намад растянул толстые губы в улыбке. Тучный и круглый, он был одет в коричневый халат с узором из вертикальных линий, перетянутый серебристым поясом. Нико едва сдержал смех, увидев торговца пряностями. В таком наряде Намад выглядел, как пузатая бочка, стянутая железным кольцом. Торговец вынул из-за пазухи трубку и мешочек с ароматным табаком. Сладко закурил, зажмурился.

— Вот и прибудем скоро, — протянул он.

— Скажи-ка, Намад, — задумчиво произнёс Нико. — Что ты знаешь о Валааре?

Торговец помолчал немного. Выпустил кольцо дыма.

— Из приятного там отменная икра и горячие источники. Из неприятного — всё остальное.

— Так плохо?

— По сравнению с Соаху это империя нищих. Впрочем, как и большинство земель в мире. Чем холоднее, юноша, тем злее народ. Я слышал, на Большой косе у каждого в доме есть комната, забитая дровами и углём. Целая комната! И всё ради того, чтобы пережить зиму. Так скоро и леса у бедняг не останется. Будут закупать из Намула. И торф, и дрова.

— Мы и сами закупаем, — пожал плечами Нико.

— Потому что щадим своё. Да и нет у нас болот. А закупаем понемногу. Рыбку на угольках поджарить, купаленку подтопить, закоптить мяско. А они огнём холодную смерть гонят. Это, юноша, не так-то просто.

— Дашь мне какой-нибудь совет?

Торговец нахмурился, вынул трубку изо рта.

— Не улыбайся. У них не принято улыбаться. Все там ходят мрачные, как будто завтра пеплом обратятся. Странный народ. Угрюмый. Если устанешь от этих рож — наведайся в Сливовые источники, вот там девочки весёлые! Мигом хворь с тебя снимут.

Намад хитро подмигнул и оставил собеседника в одиночестве.

Стараниями Такалама, Нико знал язык северян достаточно хорошо. Говорил, конечно, с акцентом, но это его не тревожило. Лучше так, нежели нанимать кого-то. Такалам шутил, что у девяти из десяти местных переводчиков познания в воровстве гораздо глубже, чем в соахском. По этой причине он однажды лишился кошелька. И попал бы впросак ещё восемь раз, не обладай правдолюбием. У Нико столь полезного проклятия не имелось. Да и денег было не особенно много. Кто знает, какие расценки у местных прималей.

Искать их, бродя по дорогам Валаара, юноша не собирался, а спрашивать у местных было нельзя. Про прималей вообще не стоило заговаривать. Ни с кем. Такалам едва не погиб из-за этого, когда впервые вернулся на родину.

Пастыри пепла не строили домов, редко ночевали под крышей. Их почти невозможно было застать дважды в одном и том же селении. Но, как известно, примали не обходили стороной постоялые дворы, винные дома и закусочные на перекрёстках. В одно из таких заведений Нико и направился по прибытии в порт.

Собрав воедино советы Тавара, Такалама и Намада, он переоделся в простую, тёплую одежду, какую сейчас носило большинство валаарцев: кожаные ботинки на толстой подошве, плотные штаны тёмно-зелёного цвета, приятную телу шёлковую рубаху, поверх ещё одну — шерстяную, на пояс широкий ремень для оружия, дальше куртку со множеством ремешков и карманов, подбитую мехом. Наряд довершал плащ из грубой, коричневой ткани, спасавший от дождя и косых взглядов.

Ветер дул с севера, подгоняя хмурые облака. Нико сошёл с трапа и надвинул капюшон. Старая пристань, провонявшая водорослями и тухлой рыбой, всё ещё дремала. Покачивались на волнах и бились друг о друга просмолёнными боками лодчонки. Выгружали товар вялые матросы. Усталые рыбаки сматывали сети и несли утренний улов, кто к домашнему столу, а кто на продажу. Всё кругом серое, тихое и блёклое. Даже на торгу люди шумели не в полную силу. В Унья-Панье было куда веселее.

Нико не увидел ничего знакомого. Дома у кромки моря как на подбор низкие, невзрачные. Почти ни одного каменного. Здесь ютились те, кому не хватало денег перебраться подальше от приливов. Каждую весну нижний ярус города на несколько тридней уходил под воду. Об этом говорили забившиеся в щели стен ракушки и водоросли, гнилые основания хижин, чёрная плесень.

Чем выше Нико поднимался по центральной дороге, тем приятней делалась картина. Вдали от губительных волн встречалось всё больше добротных зданий в два, а то и в три этажа. Грязные тропки сменились мощёными улицами, где чаще попадались вывески. Одна привлекла внимание Нико и заставила улыбнуться. Ярким красным пятном горели в сумраке сонной улицы слова: «Закусильня и выпивальня». А внизу мелкими буквами приписка: «Уйдёшь сыт, пьян и жив, даже если приходил мёртвым».

Здание оказалось маленьким, зажатым между высокими, деревянными домами. Нижний этаж «закусильни» был сложен из кирпича и побелен. Второй сбит из досок. Наверху имелось подобие балкона, а внизу чисто выметенные ступени, отвратительно скрипучие, дававшие хозяину возможность тут же узнать о госте.

Дверь распахнулась, не успел Нико потянуться к ручке.

— Приветствую! — неожиданно бодро выпалил усатый мужичок и потянул юношу внутрь.

Нико с неохотой снял капюшон и огляделся. Помещение было небольшое, чуть задымлённое, уютное.

— Пива, вина? — угодливо спросил хозяин.

— Сытный завтрак, — бросил Нико, оглядев пустые столы.

Глупо было думать, что с утра пораньше в первой попавшейся «закусильне» его будет ждать прималь. Ни в ближнем, ни в дальнем зале, не нашлось ни души. Нико ел в одиночестве и внутренне благодарил хозяина за отсутствие расспросов. В Унья-Панье юношу так замучили болтовнёй, что он большую часть времени провёл на корабле, почти не выходя в город. Здесь всё было иначе. Не смотря на приветливость, мужичок оказался молчаливым.

Нико безо всякой пользы скитался по городу весь день. Он обошёл большинство улиц Еванды — в общем-то не самого маленького города Валаара, но из питейных домов не нашёл ничего крупнее «закусильни». Чернодень он коротал в плохо протопленной комнатушке на втором этаже. Здесь имелась только прибитая к стене деревянная полка с соломенной подушкой и пыльный камин. В день выдавалась одна свеча. Ещё в плату входил скромный обед. Нико решил экономить на завтраках и ужинах, и заметил, что хозяин выказывает любезность всё реже. Другие пленники затмения вечером спустились вниз — потянуть бокальчик пива, пока в топке горел огонь и можно было разглядеть хоть что-то, кроме темноты. Нико не решился составить им компанию. Он чувствовал странную робость, которой прежде за собой не замечал.

Ничего не менялось вплоть до последней четверти трида. Очередным вечером, вернувшись с холодной прогулки, Нико порадовал хозяина требованием сытного ужина и бокала горячительного. Юноша сел за свободный стол и стал ждать, привычно оглядывая постояльцев. Лица в основном были те же. Нико решил завтра же отправиться в столицу. Он оттягивал до последнего, думая, что в портовом городе всегда полно пришлых. На деле, почти никто не оставался здесь дольше, чем на сутки. Все спешили к Рахме, а Нико притягивала близость порта, откуда в любой день можно было отправиться домой, к берегам тёплого, приветливого Террая. Путь в глубины Большой косы отдалял его от Соаху, и это угнетало.

Мир за пределами дворца оказался куда страшнее, чем рассказывал Такалам. Старик хотя бы знал, кому верить. Нико горько смеялся над прежней уверенностью, пылкими словами укора Седьмому, храбростью, которую дарила защита наёмников и советы учителей. Теперь он чувствовал себя жалким и несчастным. Не знал, как подступиться к людям. Где искать наставника. Чем зарабатывать деньги. Не стыдись он собственной слабости, давно сидел бы на мягких подушках в комнате и слушал щебет молодой жены. В безопасной, сытой скуке.

Хлопнула входная дверь. Нико глянул на очередного посетителя, да так и застыл. Это был высокий мужчина. Нестарый, но полностью седой. Сальные лохмы до плеч, грязная, пыльная одежда в заплатках и мешок за плечами ясно давали понять, что он долгое время провёл в пути. Именно таким Нико представлял скитальца-прималя.

Высыпав на прилавок горсть мелких монет и сказав что-то хозяину, мужчина сел за дальний стол. С его приходом поутихли даже те, кому ударило в голову спиртное. Нико не сводил глаз с угрюмого постояльца. Он не заметил, как принесли ужины. Тот, что достался незнакомцу, был куда скуднее. Хозяин потчевал его вчерашней картошкой, разогретой на масле, и бокалом горячей воды.

Нико дрожал от волнения. Он не мог есть, хотя вот только что был страшно голоден. Вместо этого юноша залпом выпил кружку крепкого пива и стал ждать прилива храбрости. Понемногу всё возвращалось в прежнее русло. Пьяный шум смелел, продолжались начатые разговоры. В левом углу кто-то травил байки. В правом играли на деньги. В дальней зале стучали по столам и требовали девок. Нико почувствовал, как перед глазами всё плывёт, и испугался. Как был, в одной рубахе и лёгких штанах, он выскочил наружу, в объятия стылого ветра. Прыгал с ноги на ногу, дрожа от холода — дурак дураком. Такалам бы посмеялся. Даже обидно, что старик не услышит ни один его позорный рассказ.

Вернувшись, Нико обнаружил свою тарелку пустой. Посчитав это за знак, он прошёл к дальнему столу и сел напротив седого мужчины. Сердце норовило пробить грудную клетку. От скитальца сильно пахло потом и немытым телом. Нико с трудом подавил желание прикрыть нос.

— Ты прималь? — спросил он вместо приветствия.

Незнакомец глянул на юношу с молчаливым укором и продолжил ужинать.

— Мне нужна помощь, — сбивчиво шепнул Нико. — Я заплачу.

— Уйди-ка ты отсюда, пока худо не стало, — хрипло сказал мужчина. — А коли надо поговорить, выжди, пока я выйду, и иди следом. Да не сразу.

Нико вернулся на своё место, чувствуя пристальные взгляды в спину. Ему стало не по себе. Пришлось купить ещё один ужин и жевать, с трудом подавляя волнение. Прималь допил воду, поднялся и двинулся к выходу. У порога взгромоздил на плечи мешок. Хозяин проводил его брезгливым взглядом. Нико торопливо проглотил всё, что оставалось на тарелке, и пошёл следом.

В первую минуту не мог ничего разглядеть в сгустившейся темноте. Быть может, прималь обманул его и ушёл? Но нет. Он стоял вдали от оконного света и ждал. Нико торопливо подошёл.

— А ты ума недалёкого, сразу видно, — сказал мужчина. — Ужин свой без присмотра оставил, ещё и за мой стол подсел. Чего тебе надо?

— Хочу стать прималем, — без раздумий выдал Нико. — Я буду платить тебе за учёбу.

— Да ты и впрямь дурак, — вздохнул мужчина. — Все чужестранцы болваны. Откуда прибыл?

— С Соаху. Я всё Медвежье море переплыл, чтобы стать прималем.

— Ох и, — равнодушно отозвался мужчина. — Болван ты и есть болван. Не знаешь даже, что нельзя за такое денег предлагать. Я тебя сам выбрать должен. И учить как сына своего.

— Так выбирай! Вот он я!

— Экой ты шустрый. Зачем тебе в примали? Сейчас-то ты вон какой румяный, да молодой. А будешь как я. Поиграться хочешь. Сказок наслушался.

— Я хочу узнать мир, — твёрдо сказал Нико.

— Ты, дурья башка, даже не знаешь, что на холод нужно одеваться теплее. Какой тебе мир познать?

— Я умнее, чем ты думаешь!

— Что мне слова, когда я вижу, что ты дурак дураком?

Нико промолчал.

— Иди грейся, болван заморский. А утром я буду ждать тебя вон там, у того большого дома. Не проспи только. Я задерживаться не стану.

За ночь Нико не сомкнул глаз. Он радовался неожиданной удаче и покинул закусильню, когда рассвет ещё не занялся, а хозяин и его помощники только встали, чтобы испечь хлеб.

Пару долгих часов промаялся ожиданием, прежде чем появился непонятно откуда прималь. Он выглядел куда лучше вчерашнего и приятно пах мылом. Одежда была выстирана, седые патлы вымыты, расчёсаны и стянуты в гладкий хвост.

— Меня зовут Нико.

— Какое мне дело, как тебя зовут. Иди за мной да помалкивай.

Они вышли из города и долго брели вдоль бурых полей, посеребрённых инеем. Горизонт клубился снеговыми тучами. Вдалеке темнели горные хребты.

— Летом тут всё белым-бело было от ромашки, — неожиданно прервал тишину прималь. — А теперь смотри-ка, вся ржавая стоит.

Нико промолчал.

— Ты хоть знаешь, как становятся прималями?

— Я знаю, что устраивают какое-то неприятное испытание для этого. Я готов.

— Какое-то?

Мужчина хмыкнул. Нико не знал, что ответить. Это было одной из тем, которых Такалам никогда не касался. Он запрещал ученику даже думать о том, чтобы стать пастырем пепла. А причины не объяснял.

— Так ты не знаешь об испытании?

— Я готов к нему.

— Не знаешь.

Мужчина сунул озябшие ладони в рукава.

— Для начала тебе надо уяснить одну вещь. Вестник мёртвых не должен бояться смерти.

— Я не боюсь смерти. Я убивал.

— Причём тут твоя похвальба кровавыми делами? Ты не должен бояться собственной смерти.

— Мне что надо умереть? — фыркнул Нико.

— Почти, — сухо сказал прималь. — Так что подумай хорошенько и сверни с этой дороги, пока не поздно.

— Я не отступлю.

— Конечно не отступишь. Откуда у тебя ум на такое?

И они продолжили идти. Ближе к обеду решили передохнуть в деревушке, встретившейся на пути. Зашли на постоялый двор у околицы. Нико велел принести побольше еды. Заплатил сам. Прималь от угощения не отказался. Ел он неспешно, размеренно. Но Нико заметил, как за показной неторопливостью сквозит голод, как жадно блестят при виде мяса блёклые глаза.

Закрапал дождь, и заночевать решили под крышей. Наутро продолжили путь. Прималь больше не пугал Нико испытанием, а начал обстоятельно рассказывать о месте, в которое они идут.

— Ты знаешь, как звали самого великого прималя на Большой косе?

— Ивва?

— Болван. Его звали Маруи.

— И что в нём было великого? — нахмурился Нико, размышляя, почему Такалам не рассказывал о столь значимом человеке.

— А вот слушай, — Прималь поправил сумку на плечах, прочистил горло и взялся объяснять: Видишь вон те горы? За ними есть озеро. Раньше оно вдвое меньше было. Теперь так разлилось, что конца и края не видать. Лет пятьсот назад стоял у этого озера большой город. Звался Каландул. Слышал о таком?

— Не слышал.

Мужчина усмехнулся, видя, что Нико не сводит с него восхищённых глаз. Разум юноши оголодал без историй.

— Пошли-ка через лесок. Так ближе будет. Под ноги смотреть не забывай. Там в корягах змеи попадаются иной раз. Как выйдем в поле, дальше расскажу.

Они сошли с дороги и углубились в чащу. Дубы и берёзы кутались в останки жухлых нарядов. Горделиво зеленели на их фоне сосны. Пахло смолой, грибами, но сильнее всего юношу захватил аромат палой листвы, который с такой любовью описывал Такалам. Нико прежде не доводилось дышать морозным воздухом, выпускать пар изо рта и есть покрытые льдинками ягоды. Мясистые, почти безвкусные плоды шиповника, состоявшие сплошь из косточек. Горьковатую калину, окрасившую пальцы в кровавый цвет. Нико облизал сок и во второй раз уже откусывал, а не отделял её от грозди. Повторяя за прималем, он срывал с веток терпкие ранетки и жевал с удовольствием, как небывалое яство. В Соаху их и скот бы есть не стал, но Нико был в восторге. Он узнавал, каков на вкус Валаар. Настоящий Валаар. Не тот, что предлагали попробовать в закусильне. Тамошние обеды наполовину состояли из привозных продуктов. Картошка с Намула. Соахские пряности. Из местных ингредиентов только солонина и рыба. А ещё сало. Оно здесь было совершенно изумительное.

Они выбрались из леса, не встретив ни одной змеи. Нико запоздало вспомнил, что гады хладнокровные и наверняка впали в спячку. Наставник отбросил палку и сказал хмуро:

— Ты бы ещё у озера спохватился. Бестолочь и есть бестолочь.

Нико проглотил раздражение. Разве он должен знать о таких вещах лучше него?

— Рассказывай дальше про Каландул.

Прималь взял из его рук ломтик сыра, купленного в деревне, съел и заговорил:

— Во всей округе прекрасней города не сыскать было. Величавый. Весь из белого и розового камня выстроен. Получше нашей теперешней столицы. И жил в нём прималь. Звали его Маруи. Тогда ещё вестники мёртвых не скитались, как теперь, а жили там, где родились. Да и называли их по-другому. А после того случая переменилось всё. А может и не так. Легенды есть легенды. Они всё перевирают. Я пятьсот лет назад тут не жил. Но одно было точно. Как есть было. Тут уж не придумаешь, если своими глазами видел.

Так вот. Прималь этот — Маруи — был большим человеком в Каландуле. Всё-то он умел, всем помогал. Сам император, говорят, ужинал с ним не раз. Маруи гнал от города бури, менял русла рек, чтобы орошали ближние поля. Видишь, вон там, у подножия горы, ручеёк блестит? Раньше великая река была, больше Лейхо даже. Звалась как-то интересно. Не помню уж. Врать не буду. В общем, Маруи такой силой обладал, что нынешним прималям она только снится.

И тут история по двум путям идёт. Одни говорят, что он к концу жизни ходил почти весь из пепла сделанный и был ростом с великана. Чёрное солнце ненавидело его. Потому как из-за Маруи не получалось у него великий город погубить. Всю непогоду рассеивал великий прималь. И тогда чёрное солнце сделало огромный камень и сбросило на Каландул. Хотел Маруи остановить его и обратился к мёртвым. Без них не хватало у него сил. А хитрый прах воспользовался прималем. Впился в остатки живой плоти, выел её, добрался до самого сердца. Так Маруи умер и превратился в статую, а камень ударил в Каландул. Осталась от города одна вмятина. Со временем озеро перетекло в неё и стало как бы двойное.

А есть ещё одна история. В ней говорится, что Маруи успел предсказать падение камня, а сам умер до того, как это случилось. И был он не великаном, а обычным стариком. И пепла в себе не носил. Жители Каландула не захотели упокоить великого прималя и предать его затмению. Они замуровали его останки в каменную статую и поставили на площади, чтобы дух мёртвого Маруи никуда не ушёл и продолжал защищать их.

Да только это не помогло. Город всё равно погиб, а с ним и почти все жители. Остались только затопленные развалины и статуя Маруи.

— Так мы идём к нему?! — выдохнул взволнованный Нико.

— К нему, — согласился наставник. — Уж сколько лет статуя делится даром с теми, кто решает стать прималями. И до сих пор сила её не иссякла. Я тоже проходил испытание здесь.

— Что мне нужно будет сделать? — загорелся Нико.

— Показать, что ты не боишься смерти.

— Как?

— Не торопись с расспросами, дурень. У меня уже в горле пересохло столько болтать.

И он замолчал. В голове Нико метались лихорадочные мысли. История Каландула захватила его. Глупый старик. Как он мог утаить великую историю из-за тяжести испытания? Во всём Соаху не найти юноши крепче Нико!

Чем ближе путники подходили к горам, тем больше они открывались. Скоро стал виден широкий скальный прогал. Воображение Нико тотчас посчитало его руслом древней реки. Он восхищался величием природы, давившим со всех сторон. С каждым шагом затонувший город становился ближе. Нико едва сдерживал нетерпение. Ему хотелось сорваться и побежать.

Видя это, наставник разрешил юноше идти вперёд. Нико бросился к таинственному озеру, как полоумный. Он тут же сбил дыхание. Горло жгло непривычно холодным воздухом. Трава приятно пружинила под ногами, умаляя вязкость песка. Гладкие камни, обкатанные водой, и обломки ракушек подтверждали догадку. Ручеёк у подножия гор когда-то был зажат каменными тисками и прокладывал дорогу здесь. Наверняка, будучи рекой, он впадал в Медвежье море.

Устье заворачивало, и Нико следовал по нему, пока не выбежал на плато. В лицо ударил сильный ветер. Сорвал с головы капюшон. Нико задыхался, но глаза его горели. Необузданный восторг так и плескался в груди. Вот он Каландул! Затопленный город из легенды. Далеко внизу.

Наставник не солгал. Озеро было огромным и сдвоенным. Половинки походили на сросшиеся сливы. Правая меньше и почти круглая. Левая крупнее, с рваными краями. В зеркальной глади, не занятой разноцветьем кувшинок, отражались снеговые облака. На скалах деревья побурели, кусты пожухли, а у берегов зеленела нежная трава и рассыпались жёлтыми брызгами цветы. Нико не верил своим глазам.

Подошедший наставник сухо пояснил:

— Там на дне горячие источники бьют. Вода тёплая даже зимой. Трава не сохнет. И кувшинки чуть ни круглый год цветут. Спускайся осторожней.

— В котором из них Каландул?

— В круглом.

— Теперь скажешь мне, что делать? — спросил Нико, как только они оказались в долине.

— Помнишь, я тебя просил купить дюжину мешочков?

Юноша с готовностью кивнул.

— Собери у берега песок и камни. Наполни их и каждый завяжи. Погоди, я найду тебе нитку.

Прималь опустил на землю тяжёлую сумку с ремешками и долго копался в карманах. Он выудил из глубин скарба серый моток и ремень со странной пряжкой. Нико принялся за дело. День клонился к вечеру. Быстро темнело. Он едва управился к сроку.

— Теперь пора отдохнуть и выспаться, — сказал наставник. — А завтра утром начнём испытание. Я поем, а ты не ешь. Если хочешь вобрать в себя дух прималя, надо, чтобы тело было пустым.

Нико не стал спорить. Этой ночью он тоже не сомкнул глаз. Только к рассвету мысли сделались вялыми, и сон сморил усталого юношу. Но не успел он опустить веки, как наставник велел подниматься.

— Возьми все мешочки и накрепко привяжи к вот этому поясу по кругу.

— Готово, — сообщил Нико несколько минут погодя.

— Теперь слушай, что ты должен будешь сделать. Тебе надо вызвать дух Маруи из статуи и попросить его вселиться в твоё тело. Для этого придётся сидеть перед статуей неподвижно, не моргая, не шевелясь. Даже если почувствуешь, что нет больше сил терпеть — жди. Он появится в самый последний миг. А если испугаешься смерти — плюнет на тебя, да и всё. Я сумел вызвать его только с третьего раза. Дам тебе нож на случай, если испугаешься. Если что случится — срежь пояс. Пряжка на нём тугая. Открывается плохо.

— Так мне надо это всё на себя надеть? — удивился Нико.

— Да. А потом нырнуть и доплыть до площади. На ней есть постамент. Сядь на него и замри. Смотри на статую. Она будет за аркой видна. Груз поможет тебе не шевелиться. Иначе всплывать будешь.

Нико затаённо слушал.

— Где там узелок твой? Я позавтракаю, пока ты плаваешь.

— Вот. Уже можно?

— Разденься только. Догола. Не бойся, не замёрзнешь. Вода тёплая.

Нико послушно разделся. Сложил вещи у камня. Надел ремень и защёлкнул пряжку. Наставник сунул ему маленький нож. Нико, не глядя, заткнул его за пояс и пошёл к воде.

— Можешь нырять сразу, — посоветовал наставник. — Там обрыв.

Нико глубоко дышал, стараясь угомонить бешеный стук сердца. Потом набрал полную грудь воздуха и нырнул.

Холодная вода становилась теплее. Погружаться было легко. Песок и галька тянули на дно. Поначалу Нико ничего не видел в темноте. Но потом его взору открылись развалины. Статую он заметил почти сразу. Она лишь отдалённо напоминала человеческую фигуру. Нашёлся и постамент, о котором говорил наставник. Устроившись на нём, юноша воззрился на великого Маруи.

Прошла долгая минута. Нико затаился, и рыбы принимали его за каменное изваяние. Они, не боясь, проплывали мимо и закрывали обзор. Круглые глаза равнодушно пялились, морды тыкались в лицо, усы щекотали. Юноша не поддавался желанию прогнать их. Ему хотелось оттолкнуться от скользкого дна и, пропустив смерть-воду под руками, вынырнуть. Но нельзя: ещё немного и Маруи даст о себе знать.

С каждым ударом сердца сохранять в груди жизнь становилось сложнее. Она рвалась наружу вереницей пузырей, и Нико терпел из последних сил. Весь он стремился к поверхности. Туда, где лучи превращались в золотые струи. Мельтешили стаи мальков, похожие на клубы мошек. Ветер качал водяные лилии, а с ними и всё кружево русалочьего леса приходило в движение. Стебли в росинках воздуха напоминали стволы, увенчанные мозаикой жёлтых, зелёных и красных листьев. Пропитанные светом, они сияли подобно стеклу витражей.

Нико не мог поднять голову и полюбоваться игрой тёплых оттенков. Перед ним в мутной голубизне открывалась картина куда более мрачная, навевающая мысли о смерти. Утонувший город раскидал кругом замшелые руины. Терялись в сумраке уходящие в глубину ступени. Останки стен и колонн, облепленные водорослями, казались чудищами с сотнями лап. Зонтики мраморных крыш лежали возле площади, как сбитые поганки.

Прошло уже двести счётов, а дух Маруи не торопился покидать статую. Нико, не моргая, всматривался в грубые черты каменного исполина и увещевал его поделиться частью силы.

Тело — смола. Застыло от холода, закоченело. Волосы мерно колыхались в невидимых потоках. И только разум кипел, бушевал, борясь сам с собой. Нико выпустил порцию воздуха, обманув лёгкие. Первым порывом было схватиться за нож и срезать пояс. Но юноша не шелохнулся. Испуганные пузырями рыбы отпрянули. Их серебристые овалы мелькали туда-сюда, вплетались в сети водорослей, прятались в щелях между валунами. Нико ждал, но в ответ лишь глухая неподвижность. Грудь спирало, и он выпустил ещё одну порцию. Явно больше, чем хотел. Страх обвил сердце ледяной змеёй. Чуть дрогнули пальцы. Нико терпел.

Наконец, ему померещился белый силуэт за аркой. От волнения юноша выдохнул всё, что оставалось, и начал захлёбываться. Пальцы судорожно нащупали нож на поясе. Проклятье! Лезвие было настолько тупым, что не могло срезать даже нити, на которых висели мешки. Нико взялся отрывать их руками. Он замешкался. Остатки сил бесполезно растворялись в воде.

Нико встал и оттолкнулся от постамента. Последним судорожным рывком попытался всплыть, но не вышло. Вместо духа прималя юноша впустил в себя воду. Он медленно падал на замшелое мощение, а наверху переливались медовыми отсветами листья кувшинок. С губ срывались последние пузырьки. Это было так глупо, так нелепо, что верить не хотелось. Призрачный силуэт оказался всего лишь солнечным лучом, скользнувшим по укутанной мраком статуе.

В это время наставник Нико ушёл уже достаточно далеко, прихватив одежонку и все деньги незадачливого ученика. Он много лет притворялся прималем, но столь остроумную штуку проделал впервые. Настоящее мастерство — умудриться так разыграть глупого парнишку. И ведь, главное, без убытков! Лжепрималь ни на шаг не сошёл с намеченной дороги, не получил ни единого синяка, не испортил кровью справную одежонку юнца. Даже снимать её самому не пришлось. Хороший улов. И всего-то за старый ремень с поломанной пряжкой, да тупой нож.


Глава 20 Путь призраков

Догадка пятая: каждый порченый — есть сосуд, в котором хранятся все забытые чувства. Самое выпуклое обозначает Цель и определяет дар. Остальные не так заметны. Власть их над разумом слаба. Однако, они есть. Я убеждался не раз: в мгновениях переломных взгляд порченых обращается в сторону правды, совести, боязни причинить боль. При том даже, что выбор этот может сулить человеку с Целью большую беду. Мы живём себе в убыток, и в этом наша главная убогость. Но почему я не стыжусь? Отчего нет во мне раздражения? Какая причина заставляет меня думать, что так и должно быть?


(Из книги «Племя чёрного солнца» отшельника Такалама)
(Материк Намул, Царство Семи Гор, г. Папария. 12-й трид, 1019 г. от р. ч. с.)

— Спою, станцую голышом, сочиню балладу для твоих усиков, — предложил Косичка.

— Опять денег нет, — мрачно подытожил Гвен.

— А когда я к тебе с деньгами заявлялся?

Липкуд вонял невыносимо. Хозяин поморщился, вынул засаленный, терпко надушенный платок и дышал через него.

Косичка улыбнулся, обнажив крупные жёлтые зубы. Передний был сколот наполовину.

Гвен не спешил выгонять певуна. Только прикрикнул, чтобы убрали за ним. Разносчица вытащила зачуханную девчушку со склада. Та злобно стрельнула глазами в сторону Липкуда, плеснула на пол воды из ковша и принялась торопливо подмывать грязный шлейф от пропитанного жижей кафтана. Обычному человеку сей предмет гардероба и до колен бы не дошёл, но Косичка уродился коротышкой немногим выше Эллы.

Доставив другим хлопот, Липкуд и в ус не дул. Он знал, что Гвен стерпит любую его выходку. В такое время певуны — желанные гости. Липкуд мог зазвать в питейную посетителей на целый чернодень. Женщинам хватало домашних забот, а вот мужики, особенно бездельники криворукие — из тех, что ни сеть не сплетут, ни дерево в вещицу полезную не выстругают, сохли от скуки. Приманить их парой-тройкой свежих историй про заморских угодниц было проще простого. А у Липкуда всегда имелось что-нибудь новенькое — увиденное или выдуманное. Заслышав его звонкий голос, даже трезвенники собирали последние сбережения и шли в питейную с виноградными окнами. Как мошки на огонёк. Ели, пили, слушали с утра до ночи. Монеты лились рекой, а долги вырастали выше Беркутовой башни. Через несколько тридов с них сыпались, точно листва по осени, «добрые» деньги, полагавшиеся Гвену поверх платы — за ожидание. Добрыми они назывались потому, что хозяин не отправлял под затмение тех, у кого опустели карманы. Он позволял им остаться до конца чернодня, кормил и подливал вина. Правда, добрые монеты выбивал потом совсем не по-доброму. Но люди шли всё равно.

— А это чего у тебя? — прогнусавил хозяин, кивнув на спрятанную под тканью Эллу.

Липкуд не спешил показывать находку. В торговле главное — подцепить, поддеть интерес и нагнать тайн. Тогда и выгода больше.

— Ни в жизни не угадаешь!

— Девка?

— Какая тебе девка! — Косичка огляделся по сторонам, нагнулся к стойке и шепнул с заговорщицким видом, — Привидение!

Гвен недоверчиво фыркнул.

— Я вишь грязный какой? Чем воняет, чуешь?

— Дерьмом воняет.

— Смертью пахнет! Смертью!

Липкуд уловил искру страха в тёмных глазах хозяина и продолжил:

— Не так-то просто я сюда добрался. По болоту шёл. По дороге заброшенной. Чуть не утоп. Бреду, значит, смеркаться начало. Вороньё на ветках каркает. Дерева ветки свои жуткие выставили — шевелятся. Чернющее всё становится. У-у-у. А берёзы под ногами, как кости белеют. Будто какой гигант там давным-давно в пучину ушёл, а потом всплыл рыбой обглоданной. Гляжу я, мелькает что-то невдалеке. И то ближе, то дальше. То едва видно, а то в самый затылок дышит…

Косичка продолжил нагонять жути, и когда Гвен так увлёкся рассказом, что даже убрал от носа платок, резко распахнул кафтан.

— Вот!

При виде Эллы хозяин шарахнулся к шкафу, ударился об него. Дрогнули полки. Зазвенели бутыли. Запахло клевером и вереском — это разбились графины с наливками. Содержимое просачивалось меж щелями половиц и струйками стекало в погреб.

Гвен выругался.

Липкуд спрятал девочку.

— Вот так и ходит теперь за мной мёртвая! Страсти всякие рассказывает. Кто когда помрёт. На ком проклятье висит. У кого дитё порченое родиться может. Нашёптывает! Спать не даёт! А если уйду от неё хоть на шаг — придушит! Вишь след?

Липкуд продемонстрировал красную полосу на шее, натёртую узким горлом рубахи. Он уже забыл причину разговора и так раззадорился, что пустил в ход всё мастерство выдумки.

Гвен побелел и выпучил глаза. Он и сам походил на привидение. Десяток зевак со страхом таращились на босые ноги Эллы. Повисла напряжённая тишина.

Косичка с минуту горделиво ухмылялся, потом сообразил, к чему всё пришло, и нервно сглотнул. Иногда ему хотелось откусить собственный язык.

— Так и чего ж ты сюда её припёр! — выдохнул кто-то. — Она ж смерть несёт! Подохнем все!

— Да ты не бойся, — прищурился Липкуд. — Никому она вреда не сделает. Потому как я ей крови своей пить даю!

— Крови! — шарахнулся Гвен.

— Так и есть, — хмуро кивнул Косичка. — Уж и таю я, и бледнею. А деваться некуда. Упокоиться ей надо, и тогда можно будет на болотах новую дорогу рубить. Никто там больше не утопнет.

— И чего она тебе нашёптывает? — спросил беззубый старик, с опаской подступив ближе. — Дядька у меня на том болоте утоп. Знает она его?

— Знает, — с важным видом заявил Липкуд. — Ругал он тебя, что ты у Совихи фартук утянул с цветами синими, а потом пропил.

— Ба-а-а!

Косичка любил подглядывать, и ему было чем удивить горожан. Но он рассказал только самое невинное. Старая Совиха померла в начале шестого трида. Жила она одна, и мстить за неё было некому. Остальные спрашивать не стали, боясь обличения. На Липкуда поглядывали с опаской, и он скоро понял, что нужно убираться отсюда по добру, по здорову.

— Пойду я дальше, — сказал он, — Мёртвая зовёт. Только и сказать зашёл, что дорогу можно рубить новую на болотах. И вы все не бойтесь. Упокою я её. И не будет никаких вам проклятий. Только смотрите! Не трогайте ни её, ни меня, не то к вам прицепится!

Все расступились, когда он, чертыхаясь про себя, побрёл к выходу. У порога обернулся.

— Слышь, Гвен! Поесть мне собери в дорогу. Вдруг помру. Не упокою её тогда.

— Ишь чего! Проваливай отсюда!

— Да ты мне на пол кинь! Я подберу! Она ж кровь мою пьёт, сил нету!

Хозяин поглядел на остальных, ища поддержки.

— Дай ты ему! — всполошился старик, укравший у Совихи фартук. — И побольше дай! Пусть далеко уходит! Помрёт ещё где у околицы, а эта к нам липнуть будет!

Гвен вышел из-за прилавка и похромал к складу. Левая нога у него была короче правой. Через минуту он вернулся и бросил перед Липкудом мешок со съестным.

— На вот. И проваливай! Не вздумай ещё сюда приходить!

— Так и знай — уберёг ты себя от проклятья! — воскликнул Косичка и, подхватив еду, вышел за дверь.

Пришлось покинуть город и искать укрытие в вересковой пустоши. Остался позади весёлый шум, звуки музыки, топот. Липкуд оглянулся. За спиной мерцали оброненные небом звёзды — разноцветные фонари Папарии. Он вздохнул, сочинил ругательный стишок и тут же забыл о неудаче. Разжившись хворостом, скитальцы жгли костёр на дне оврага. Девочка крутилась возле огня, подставляя пламени, то худенькую спину, то ладошки. Ветра в низине почти не было, но она всё равно мёрзла.

— Хорошо, что я тебя не продал, — пробормотал Липкуд. — Только что понял. Сама судьба меня спасла.

— Как это? — спросила девочка.

— А так. Жизнь у певунов такая. Есть у нас разные всякие правила, по которым мы живём. И если я вдруг сделаю что-нибудь не по ним, то умру. Нельзя мне много денег иметь. Только монетку или две. На один ужин всего. Чтобы впустили куда-нибудь на постоялый двор. А там уж язык мне заработает и на постель, и на кисель. А если я буду богатый — прибьют. Схватят и прибьют. Любой певун жив потому, что нищий. Брать у него нечего, кроме историй. И все это знают. И не трогают нас за это. А если бы я Гвену тебя продал, он бы каждому растрепал, сколько у меня деньжищ. И уж в первом уголочке получил бы я по почке. Ножом. Так бы и помер.

Элла округлила глаза. Вряд ли она что-нибудь поняла. Липкуд выругался на себя за то, что хорош задним умом, нанизал на веточку кусок сыра и взялся поджаривать. Корочка получалась изумительная. Вкуснее Папарийского сыра с чесноком не было ничего в мире.

Потом они хрустели свежим хлебом и редькой. Жадно грызли бараньи рёбрышки. Глотали воду из ближнего ручейка: лысый жадюга не удосужился дать Липкуду вина для согрева.

Девочка ела всё подряд. Как только Косичка закончил с готовкой и устроился на траве, она без спроса забралась к нему под кафтан и прилипла пиявкой. Разморённый сытным ужином Липкуд не возражал — вместе теплее.

— Ты прямо как саранча, — сказал он, икнув. — Маленькая, а прожорливая.

Элла продолжала деловито обсасывать рёбрышко. Она только сегодня узнала, что на костях бывает мясо. Раньше её кормили, как собаку — одними объедками.

Ближе к затмению Липкуду поплохело, и он не знал, почему. Голова сделалась чугунной, мысли вязкими, липкими — точь-в-точь холодец. Косичка испугался, что Гвен подсыпал в еду отраву, но Элла чувствовала себя хорошо, и это успокаивало.

Надолго останавливаться не стали: пришла пора подумать об убежище. Липкуд помнил, что ближе к пологим западным горам зеленели луга, где до поздней осени стояли омёты. На материке редко случался снег, но прикорм заготавливали почти все. Летом охапкам несли душистую сочную траву, весной и осенью рвали сухостой, зимой потчевали сеном. Немногие решались оставлять скотину снаружи в чернодни. Вдруг скрутится и удушится. Или убежит. Или волк задерёт. А то и шустрый сосед выскочит в самую рань да прирежет кормилицу. Такое бывало не раз, потому затмение приучило хозяев загонять животных в хлева и сараи. Сооружали их по-разному: и вплотную к дому — стена к стене, и в другой части двора. Но тогда объединяли строения глухой деревянной галереей, чтобы в любое время можно было покормить свиней, подкинуть в стойло коровам зелени или соломы, помочь разродиться козе, собрать куриные яйца. В чернодни не было ходу наружу, вот и приходилось делать кой-какие запасы.

Омёты начинали заготавливать только в конце осени, а убирали в середине зимы. Причина крылась в сырости Намула, рождённой обилием озёр, болот и дождей. После ливневых сезонов трава плохо и долго сохла, а чаще прела. Лишь к одиннадцатому триду приходила ветреная прохлада, туманы отступали, и тогда вместо силоса получалось неплохое сено.

Глаза Косички нет-нет и подёргивались дымкой. Кое-как, с помощью Эллы, ему удалось отыскать в темноте омёт. Непослушными пальцами он выдирал пучок за пучком, копая пещеру в мёртвой траве. Когда освободилось достаточно места, с трудом забрался внутрь. Девочка скользнула следом. Липкуд запрятал мешок подальше, чтобы зверьё не почуяло запах еды. Засыпал вход и рухнул без сил. Внутри было тепло. Воздух быстро согрелся от дыхания. Липкуд чувствовал себя пьяным без вина. Он пожаловался Элле на сильную боль в голове. Девочка гладила горячий лоб Косички холодной ладонью. Утирала пот. Он шумно вздохнул и погрузился в тревожный, тёмный сон.

Даже там что-то не давало ему покоя. Проносились вспышками образы. Крутились хороводы бессвязных слов. Резали уши разрозненные звуки. Липкуд ворочался, морщился. Он ни разу не помнил себя больным и не понимал, откуда эта пульсация в висках и подступающая к горлу тошнота. Мерзкие тёплые капли текли по затылку. Косичка взмок. Он успел подумать, что Элла в самом деле заблудшее привидение, пьющее его жизнь. Тьма наваливалась с новой силой. Давила. Сжимала. Вспарывала Липкуда, просачивалась в него. Ему хотелось кричать, но из горла вырвался лишь хриплый стон.

Элла поднесла к губам мех с водой. Косичка проглотил, сколько смог. Снова впал в беспамятство. Он потерялся во времени. Увяз в топком болоте из незнакомых голосов. Они что-то говорили, но Липкуд не понимал. Он слабо мотал головой. Плакал. Просил, чтобы отстали.

Звуки резко затихли. Косичке показалось, что он падает. Черноту пронзила очередная вспышка-образ: холмы с каменными строениями на вершинах. Липкуд никогда прежде не бывал в этом месте. Он не успел разглядеть мелочи. Картинка схлопнулась, а в голове прокатился каскадом оглушительный рокот: «Идти туда».

Липкуд с криком проснулся. Он тяжело дышал. Элла плакала.

— Ох… Жуть приснилась…

Жар отступил. Боль утихла. Косичка отёр влажные ладони о кафтан, шмыгнул и сказал:

— Пора бы поесть, а?

Девочка тут же замолкла.

— Все время так темно было?

— Нет. Ещё посветлее становилось. А потом опять темно.

— И долго уже?

— Долго.

— Вот тебе и плюшка с маком, — выдохнул удивлённый Липкуд. — Так я что ли весь чернодень проспал? А ты чего ревёшь, саранча? Всё подъела без меня?

Он сунулся к мешку и обнаружил, что Элла и не притронулась к еде. Липкуд ласково ущипнул её за нос. Потом опасливо расковырял дырочку и посмотрел наружу. Вдалеке мерцали весёлые огни Папарии. Затмение закончилось, и люди вышли на улицы.

Косичка разгрёб колкие стебли, вывалился из стога. Следом выползла Элла. Было всё так же темно. Северный ветер с непривычки жёг холодом. Волновались пышные куртины вереска, но в стылом воздухе аромат цветов был почти не слышен.

— Это тебе не шутки — столько дрыхнуть, — пробубнил Липкуд, жуя кусок сыра. — Снилась ещё гадость всякая. Думаешь, это от болота?

— Не знаю, — пожала плечами Элла.

— Наверное, от жижи проклятой заболел. Как бы болячки не пошли по коже. Обмыться надо. Вот рассветёт — схожу постираюсь.

Он-таки не выдержал и отправился полоскать кафтан в ближайшем озерце. Элла снова забралась в сено и уснула. Начинало светать. Липкуд трясся от холода. Руки раскраснелись и болели. Он дышал на них, прижимал к тёплому пузу и прыгал на месте. Потом возвращался к стирке. Струпьев на теле видно не было. Черные пятна, напугавшие Косичку до полусмерти, оказались обычной грязью. В волосах не нашлось ничего, опаснее вшей. Липкуд почти успокоился.

Рассвет полыхнул воспалённым солнцем. Окаймил пологие горы на западе. Вырвал из темноты опушку леса. Обозначил блестящую гладь озёр.

Одёжка мало-помалу сохла, и решено было отправляться в путь. Липкуд рассчитывал к вечеру добраться до деревни и там оставить Эллу. Не продать, а наврать, что это его сестра, и отдать в помощницы кому-нибудь, кто подобрее. Или отпустить на все четыре стороны.

Девочка претила правилам певуна. Липкуд клялся жить одним днём. Не задерживаться надолго даже в хорошем месте, не иметь много денег и не водить за собой хвостов, людей то есть. В груди неприятно тянуло, но Косичка убеждал себя, что Элле нечего делать рядом с ним.

Раскинулось кругом розовое море. Липкуд шёл на юг, утопая по щиколотку, а то и по пояс в цветочных волнах, изредка перемежавшихся с зеленью. Он насвистывал простенькую мелодию, оборачивался и подгонял Эллу. Утро стирало воспоминания о сне. Вымывало мутные картины медовыми лучами.

Косичка бодро шагал, расставив руки в стороны, чтобы ветру легче было сушить кафтан. И тут словно огромный невидимый хлыст ударил степь. Трава примялась. Среди вересковых шапок обозначилась узкая тропа. Липкуд отшатнулся. Элла прижалась к нему. Утоптанная полоса начиналась прямо у ног и заворачивала на запад. Свист ветра прорезал уши, и Косичка снова услышал едва различимое: «Идти туда».

Он переглянулся с девочкой. Схватил её за руку и побежал прочь от полосы. Новый удар взрезал воздух. Косичка вздрогнул и остановился. Вторая тропа легла у ног, ушла вправо и объединилась с первой.

— Кшы! Кшы отсюда, призраки! Кшы! Отцепитесь! — Липкуд замахал руками. — И чего я полез в это проклятое болото?! Да чего я туда полез-то!

Он отбежал снова. Третья волна ударила в грудь. Глаза косички расширились. Он замер на мгновение. Потом отчаянно завопил:

— Не пойду! Не пойду! Ни за что! На кладбище шаманское не сунусь! Не сунусь я туда!

Он вмиг понял, какое место показывала ночная картина. Это были не холмы, а курганы с навершиями, где в ящиках высоко над землёй покоились тела колдунов. В Папарии и ближних деревнях о воздушных могилах знал любой непослушный ребятёнок. Раз в год местное дурачьё даже проводило обряд смелости: молодые парни собирались толпой и ходили на кладбище шаманов. Вроде бы никто так и не решился дойти до конца. Потому как ни одного амулета оттуда не принесли. Липкуд не позарился был на колдовское добро, даже будь у них ящики из золота. От требований призраков волосы на теле встали дыбом. А вот невидимый хлыст Косичку не испугал. Да и голос во второй раз не показался таким жутким. Элла так вообще ничего не слышала. Но вся дрожала, глядя на травяную дорогу.

— Чего это мне туда идти? Упокаивать вас всех что ли? А не помрёте во второй раз от наглости такой?

Ветер настойчиво дул в спину. Почти толкал.

— Ты с кем разговариваешь? — шепнула Элла.

— С шаманами проклятыми, — зло сплюнул Косичка. — В гости зовут!

— З-зачем?

— Костяшки в ящиках уложить поудобней просят!

Делать было нечего. Спорить с колдунами Липкуд не решился. И хотя мурашки по спине плясали в два слоя, он развернулся и решительно зашагал в сторону пологих гор. Девочка съёжилась, но без заминки последовала за ним. Косичка не переставал ругаться. Отборная брань, особенно та, что выходила в рифму, прибавляла храбрости.

Призраки успокоились. Траву больше не мяли, путь не показывали. Но Липкуд примерную дорогу и без них знал, хотя не бывал ни разу в той стороне.

В Папарии про это место пели так:

За горой корявой, где солнце тонет,
Мёртвые на холмах да в гробах ютятся.
За леском, за речкою воет и стонет
Злой шаман, что смерти в лапы попался.
Не ходи по тропке черед долину,
Не держи на запад да свой путь-дорогу.
Коль пройдёшь однажды чрез топь-трясину,
Уже не вернёшься к родному порогу.
Спалит твои кости чёрное солнце,
Прах поднимет колкий да холодный ветер.
Над горой корявой стервятник вьётся.
Не ходи на запад, а после на север.


Глава 21 На грани миров

Какой же я дурак. Прожил столько лет, а понял предназначение только теперь. Хотел бы похвастать, будто дошёл до всего сам, но это ложь чистой воды.

Он объяснил мне, зачем нужны примали и как они появились. Я чувствую себя слепцом, впервые увидевшим мир.

Пастыри пепла. Вестники мёртвых. Шаманы. Колдуны. Видящие. Каких только названий не придумали. И хоть бы одно приблизилось к сути!

Теперь я знаю — примали созданы для того, чтобы объяснить людям природу Цели и уничтожить страх перед ней.


(Из книги «Летопись прималя» отшельника Такалама)
(Архипелаг Большая коса, о-в Валаар, пустыня Хассишан, 13-й трид 1019 г. от р. ч. с.)

Под землёй холодно и сыро. Сотни луковиц пустили корни. Влажные, разделённые на мириады ворсинок, они впитывали Астре и поднимали по стеблям, чтобы напоить распустившиеся розовые венчики.

Нет рук, нет культей, нет преград.

Больше не калека. Не безногий уродец. Не порченый. Не чьё-то бремя.

Просто вода.

Сок в тончайших прожилках лепестков, просвеченный солнцем, иссушенный ветром, испарённый теплом — вот кто он теперь.

Астре был всюду. Растворялся в каплях на дне глиняного колодца среди крупинок песка. Тёк подземной рекой в недрах почвы. Терялся среди туманов, пришедших под утро со стороны моря. Блестел росой на ветках шалаша и бурой гриве травинок. Поднимался к далёким облакам и взирал с высоты на алую в лучах рассвета пустыню.

Где-то там шла Сиина. Несла на спине Тили. Вела за руку Бусинку.

Астре ощущал прикосновение ткани её платья. Цветы клонились к сестре. Грубая материя царапала лепестки. Пыльные ботинки мяли венчики. Астре вдавливался в песок.

Он стал влагой на щеках Сиины. Солёной и горькой. Переплетённой с болью. Сколько тяжёлых чувств! Мальвии трепетали от расходившихся вокруг волн отчаяния.

«Не надо».

Астре ласкал руку Бусинки. Касался её нежными цветами.

«Не надо, не плачь».

Цеплялся за подол Сиины.

«Не кори себя ни в чём».

Шептал влажным ветром, развевая пряди соломенных волос.

«Не кори, слышишь?»

Катился слезами и замирал на ресницах Тили.

«Будь сильным, братишка. Они не должны видеть тебя таким».

Астре неотступно следовал за семьёй. Влагой под подошвами от раздавленных цветов. Нектаром вдоль рукавов. Крошечной каплей в брюшке мухи, напившейся из венчика мальвии и теперь сидевшей на платке Сиины.

Астре хотел остаться рядом и окружить детей водой. Впитаться в поры на их коже. Разбавить густую кровь. Сиина, Тили и Бусинка никогда больше не будут страдать от жажды. Астре не позволит.

Но живая Хассишан скоро закончилась, и он закончился вместе с ней. Натянулись до предела невидимые нити, удерживавшие Астре. Он пытался оборвать их, но без толку. Ветер не нёс его дальше цветочного поля. Брат и сёстры отдалялись. Становились крупинками на фоне пустоши. Астре вился за ними тонкими усиками, пытался догнать туманом. Но даже муха, выпившая его, не полетела за Сииной. Она уселась на лепесток, потирая лапки. В фасеточных глазах сотню раз отразились силуэты далеко ушедших людей.

Астре метался от одного края оазиса к другому, не понимая, что его держит. Пока не добрался до собственного неподвижно лежащего тела.

Муха опустилась на холодную щёку. Здесь удобно. Мягкие волоски почти не мешают передвигаться. И не сдувает тёплый ветер из ноздрей.

Астре с трудом вспомнил, что живым нужно дышать. И нужно, чтобы сердце билось, перекачивая кровь. Иремил побывал внутри себя. Он много чего видел. Пузырьки лёгких и волосяные луковицы. Гладкие хрящи и отходящие от зубов нервы.

Астре не нравился этот пустой, неудобный сосуд. Он пытался оборвать связь с ним и улететь далеко на север, куда ушла Сиина с детьми. Внутри тесно и тяжело. Для каждого движения приходится напрягать мускулы. И никакой свободы. Не взвиться ввысь, не побывать там, где хочется.

Астре не знал, сколько времени провёл в ловушке. Но когда цветы начали вянуть, он понял, что закончились вторые сутки.

Скоро затмение!

Лепестки ощутили трепет. Зыбкие волны предвкушения исходили от каждой капельки.

Тюрьма обратится пеплом! Он станет свободным!

И почему Иремил так долго держался за эту ненужную оболочку?

Для чего возвращался в неё раз за разом?

Ради… кого…

Астре замер в утихшем ветре.

Семья…

Это из-за них он сохранил сознание, даже растворившись в пространстве. Тело держало дух Астре, потому что иначе его не станет. Вода продолжит испаряться и течь, бродить окрест туманами и проливаться дождём. Но Астре забудет, кому и зачем должен помогать.

Эта мысль здесь — в его теле.

Не живое и не мёртвое, оно напоминало лепесток, отделившийся от бутона и упавший в реку. Он бы давно уплыл от берега и влился в бурное течение, но держался на тонкой паутинке. Оборви её, и лепесток тотчас поддастся движению воды, наполнится забвением и пойдёт ко дну. Но пока он лежит на поверхности. На грани миров.

Нужно вернуться. Иначе всё тщетно.

Астре попытался втиснуться внутрь, но тело не принимало его.

Оно забыло прежнего хозяина, а новым избрало покой.

Как темно. Почему так быстро стемнело?

Мальвии цвета пепла. Весь мир облёкся в дымную черноту.

Затмение.

Астре бился о неподвижный сосуд, как мотылёк о каменную стену.

Бесполезно.

Дрожала вода в глиняном колодце. Влажный ветер лез в ноздри.

«Дыши!»

Росинки оседали на белом лице и грязных руках.

«Давай же!»

Астре пытался растормошить себя.

«Двигайся!»

Тело не отвечало. Пустое и бесполезное, как отброшенная цикадой кожица.

«Прошу тебя!»

Поры узкие. Как трудно просочиться. Астре пытался снова и снова.

«Пожалуйста, пей!»

Астре окружил тело плотным туманом, выдворяя на поверхность всю влагу в округе. Цветы съёжились и поникли, дно колодца иссохло, пустыня пошла трещинами.

Тысячи капелек одна за другой втискивались в кожу. Нужно совсем немного. Соединить воду, которой стал Астре, с кровью замершего тела.

«Прими меня!»

Он просочился в крохотную артерию и с удивлением понял, что её нутро не безжизненно, но заметить движение почти нельзя.

Холодно.

Астре медленно плыл в тёмном потоке, сталкиваясь с частицами себя самого, а потом начал разгоняться.

«Бейся!»

Слабое сердце отозвалось.

Дёрнулась жилка на шее. Проступил пульс.

Астре задышал, но отдельно от лёгких. Он всё ещё не на своём месте.

Пора возвращаться. Вода больше не нужна. Не потоки, а сознание. Не капли, а мысли.

«Я человек!»

Тело принимало хозяина с неохотой.

Теснота. Озноб и сильная дрожь. Во рту горечь.

Темно. Глаза не открыть. Не пошевелиться.

Полная неподвижность.

Тело живо, но мускулы не подчинялись.

Мысль о затмении пульсировала в висках. Астре готов был вопить.

«Дай мне время! Подожди!»

На груди лепестки мальвий. Хрупкие и ломкие.

«Пожалуйста, не сжигай меня!»

Ветер в сухих стеблях.

«Я велел тебе двигаться! Открой глаза! Пошевели пальцами! Сейчас же!»

Цель всколыхнула пространство. Астре наконец поднял веки, захрипел и закашлял от забившегося в горло песка.

Темнота была почти кромешной. Калека пополз к убежищу, судорожно цепляясь за сухую траву. Сердце колотилось бешено, словно пыталось отработать пропущенные удары.

Почти не чувствуя конечностей, он забрался в шалаш, рухнул на колкую подстилку и зарыдал. Впервые в жизни по щекам текли настоящие слёзы. Вода тела слушалась Астре.


Глава 22 Кладбище шаманов

Чем больше я вижу стран, тем больше обретаю глаз. И каждой парой смотрю по-особенному. А когда нужно — сливаю их в цветной калейдоскоп. Полнота видения мира обретается в путешествии, а не в домашнем коконе. Потому я скиталец и одиночка без привязи к местам и людям.


(Из книги «Летопись прималя» отшельника Такалама)
(Материк Намул, Царство Семи Гор, местность близ г. Папария. 12-й трид, 1019 г. от р. ч. с.)

— Это из-за тебя, — хмурился Липкуд. — Как ты появилась, так всё наперекосяк пошло! Я сейчас должен сидеть у Гвена, пивко попивать, девок щупать и байками народ веселить. А я свой лучший кафтан режу тебе на обмотки!

Элла сидела на стволе упавшего дерева и смахивала муравьёв, пока Липкуд пытался соорудить для её босых ног подобие обуви. Прежде пришлось примотать к кровоточащим пяткам кашицу из подорожника.

— Так. Дай мне вон тот кусок коры. Хм. А что, на подошву вроде как похоже, а?

— Похоже, — согласилась Элла.

— И ведь молчала, а! — продолжил возмущаться Косичка. — Я думал, у привидений ноги не колются!

— Значит, я не привидение?

— Ты у меня спрашиваешь? Ладно, поднимайся, а то призраки бушевать начнут.

Косичка снял кафтан, под которым обнаружился ещё один, покороче и поменьше. Он был неприглядного мышиного цвета и носился исключительно ради тепла. Липкуд накинул его девочке на плечи.

— Вдруг ты всё-таки из этих, — буркнул он, опасливо озираясь, — Подумают, что я тебя обижаю, и р-раз! Скосят, как ту траву.

Элла грустно вздохнула.

— Чего опять? — рассердился Липкуд. — Красный не дам! И не проси! Тут у меня в карманах сто тысяч нужных вещей!

— Мне теплее было, когда мы вместе шли, — сказала девочка. — Не хочу одна.

— Эдак мы до следующего чернодня не доберёмся. Топай давай!

Трава была холодная, влажная от росы. Липкуд морщился, пробираясь через неё. Вспорхнула невдалеке испуганная куропатка. За волнами холмов на западе проступал отчётливый силуэт горы. У подножия зеленел сосновый бор и вилась та самая река, о которой говорилось в песне. Дальше раскинулись топи, а за ними путников ожидало кладбище шаманов. Во всяком случае, так представлял себе путь Липкуд. Чутьё подводило его редко.

Погода, будто нарочно, стала портиться. У Косички и без того коленки тряслись, а тут ещё тучи смурные навалились с севера. Туман, спускавшийся с холмов в долину, чудился теперь полчищем мёртвых духов, сросшихся и кативших волной в сторону добычи.

Элла не боялась. Чего ей, дурёхе, мира не знавшей, бояться? А у Липкуда весь рифмоплётный дар отшибло. Мрели впереди редкие кусты, сделавшиеся без солнца чёрными. Косичке мерещилось, что это скелеты стоят и поджидают их. А потом подбегут со всех сторон и станут рвать хуже бешеных псов.

Даже мягкие подушки вереска не казались приятными. Они были частью колдовского места. Липкуд велел Элле забраться к нему под кафтан. На всякий случай, чтобы призраки не украли. Девочка охотно юркнула под крыло Косички и слушала, как тревожно бьётся его сердце.

Солнце на востоке погибло. Лишь тусклое пятно, изредка сквозившее в прогалах подвижных туч, напоминало о нём. Липкуд оборачивался и вздыхал. Небо за спиной выглядело чуточку приветливей. Хотелось плюнуть на всё и вернуться в Папарию.

— Да мне совсем не жутко! — подбадривал он себя. — Когда ещё загляну к шаманам на пирушку? Поговорим по душам. Поборемся на костях. Ядовитого мха пожуём. Я потом такие истории насочиняю, что взрослые мужики ночами штаны мочить будут от страха.

— Как сыро, — удивилась Элла, высунув нос.

— А ну не вылезай!

Косичка вдруг остановился. Задрал голову. Послюнявил палец.

— Проклятые колдуны! — выругался он. — Ты глянь, чего творят!

— Чего творят? — спросила Элла.

— А ветер-то разный!

— Это как?

— Чуешь, в спину дует?

— Ага.

— С востока на запад идёт, значит. А тучи с севера на юг плывут!

— А так быть не должно?

— Не должно! Жуть какая творится, а! Надо хоть заговор какой вспомнить…

Ничего толкового на ум не шло. Так они и добрели до соснового бора в молчании. Место было мрачнее утопшего леса. Вначале ничего так. Сосёнки высокие, реденькие, а потом болота начались. На них дерева сплошь мёртвые. Видно, корни сгнили. И чем дальше, тем гуще серой паутиной срастались ветки. Ветер качал верхушки, завывал меж стволов. Всё кругом скрипело, волновалась мутная вода в лужицах среди травяных кочек. В носу стоял неприятный запах. И даже на губах как будто горчило от него.

Элла и Косичка шли теперь по-отдельности. Липкуд палкой проверял островки суши и прыгал с одного на другой. Потом звал Эллу. Неловко соскользнув, он провалился одной ногой в топь и долго ругался на призраков. Подол чудного кафтана оказался заляпан во второй раз.

Туман медленно рассеивался, но сумрак, царивший в лесу, не становился светлее.

— Чего-то я не пойму, куда мы идём, — нахмурился Косичка, оттирая грязь мхом. — Тут и заблудиться можно. Даже туч не видать. Так бы хоть север-юг различал.

До него донёсся приглушённый вой. Липкуд резко посмотрел влево. Вдалеке, на одном из поваленных стволов кто-то сидел. Косичка сморгнул, и видение исчезло. Он прижал к себе Эллу.

— Ты видела?!

— Что?

— Шамана вон там! Видела? А?

— Не видела… Мне дышать трудно.

Липкуд ослабил объятия и сделал три глубоких вдоха.

— Слушай, — сказал он, справившись со страхом. — Мне кажется, я понял, чего они меня зовут. Им же там скучно до смерти! Гулять прахом они не могут. Люди к ним не ходят. А тут я мимо проходил такой распрекрасный! Как не зазвать-то? Шаманам тоже истории послушать охота. Наверное, лежат там целыми днями в своих ящиках и в потолок пялятся. Вот повеселю их и…

Косичка побелел.

— Ты чего? — заволновалась Элла.

— А вдруг я им так понравлюсь, что они меня там всю жизнь держать будут? — шепнул он, округлив глаза, и тут же отмахнулся. — Да нет. Отпустят. Я скажу, что мало историй знаю. Буду одни и те же повторять, пока им не наскучит. А потом отпрошусь за новыми сходить. И ни ногой сюда больше! Только тш-ш-ш!

В этот миг что-то ткнулось в спину Липкуда. Он заорал, отшатнулся и чуть не сиганул в болото.

— Да чтоб вас всех налево и направо!

Позади стоял высокий парень лет двадцати в подвёрнутых штанах, не по размеру маленькой куртке и накидке до пояса, сшитой из множества лоскутов. В руках он держал палку. У незнакомца были тёмные длинные волосы, заплетённые в простую косу. Черты лица просматривались плохо, но Косичка сразу подметил высокий лоб и выразительный подбородок.

Глянув на сжавшуюся Эллу, парень помешкал, достал что-то из висевшей на боку сумки и протянул ей.

Это были ягоды: голубика, алая морошка и клюква. Всё, что можно собрать на болотах в это время года.

— Ты чего это лапищи свои тянешь? — осмелел Косичка, загораживая Эллу. — Кто такой? Чего тут ходишь?

Парень предложил ягоды и ему. Всё так же молча.

— Почему не отвечаешь? Язык отрезали что ли? — фыркнул Липкуд.

Незнакомец хмуро кивнул.

У Косички отвисла челюсть.

— Так ты что ли порченый? Правдолюбец? Поэтому?

Снова кивок и ладонь, полная ягод.

Элла потянулась к угощению. Взяла клюквину положила в рот и зажмурилась от кислоты.

— Чтоб мне утопиться! — выпалил в сердцах Липкуд. — Как ни зайду в эти проклятые болота, так то призраки, то порченные со всех сторон лезут! Вы в трясинах плодитесь что ли?

Он на всякий случай ткнул парня в подбородок. Палец насквозь не прошёл. Спустя минуту напряжённой тишины Липкуд сдался.

— Чего уж там! Пошли с нами! Как раз тебя мне и не хватает для балагана. Вот костяшки шаманьи обрадуются!

Он развернулся и скакнул на соседний островок. Элла отправилась следом.

Немного погодя Косичка обернулся и посмотрел на немого.

— Я так и знал, что ты с нами попрёшься. Как звать тебя хоть?

Парень пожал плечами.

— Ещё один безымянный на мою голову, — обречённо вздохнул Липкуд, — Ладно. Буду звать тебя… Филин.

— А почему так? — спросила Элла, цепляясь за рукав Косички, чтобы удержать равновесие.

— А ты на глазищи его глянь! Здоровенные, как у филина. А нос маленький. Эй, Филин. Мы, знаешь, куда идём-то?

Парень отрицательно мотнул головой.

— А я знаю! Мы идём к мёртвым шаманам на холмы, — подала голос Элла. — Они там лежат в ящиках и воют. Им очень скучно, поэтому они нас позвали. Мы будем рассказывать им истории.

— Ты смотри, как бы у филина нашего глаза не вывалились от таких рассказов, — предупредил Липкуд. — Вон как пучит. Ты, видать, не в первый раз тут ходишь, а? Я таких взрослых порченых ни разу не встречал. От людей тут прячешься?

Филин кивнул.

— Тогда можешь нас отсюда вывести? Я совсем заплутал.

Проверяя путь палкой, парень догнал, а вскоре и обогнал Косичку. Помедлив, Липкуд отправился за ним. С появлением Филина стало спокойнее. В самом деле, не будет же порченый собирать ягоды в лесу, полном привидений.

Деревья редели. Среди мёртвых сизо-серых скелетов сосен стали появляться зелёные. Между кронами бушевало небо. Всё такое же тёмное, клокочущее и тяжёлое. Ветер внизу на удивление утих. Потеплело. Торфяная вонь стала навязчивой и душной.

— Да неужели! — воскликнул Липкуд некоторое время спустя. — Выбрались почти!

От радости он чуть не свалился, поскользнувшись на влажной кочке. Элла помогла удержаться на ногах. Косичка воспрянул духом и запел на всю округу:

А я маленький, да хорошенький!
Ношу алый кафтанчик в горошинку.
Волк за мною пошёл, сгрызть пытался.
Без зубов, бедолага, остался!
А я маленький, да хорошенький!
Сапоги с каблучками на ноженьках.
Меня солнце зажарить хотело
И само от испуга сгорело!

Радовался он недолго. Впереди мрачным исполином высилась корявая гора. От путников её отделяла река, заросшая густым камышом и полная бойких лягушек.

— Ну, хоть песня не врёт, — буркнул Липкуд. — За леском, за речкою, так и есть. А после этой страшной горищи на север повернём. Там уж, наверное, костры приветственные палят, заждались скелетики.

Филин нахмурился и стал впрямь похож на птицу. Теперь, разглядев его получше, Липкуд уверился, что метко подобрал имя. У парня были кустистые брови и глаза цвета спелого мёда. Золотисто-оранжевые. Точь-в-точь совиные. Даже накидка из белых, серых и коричневых клочков будто нарочно повторяла узор оперения.

— Речка-то мелкая?

Парень кивнул. Указал на закатанные штанины.

— И всего-то? — удивился Липкуд. — Повезло нам. С самого утра ерунда такая. То кошмары вещие, то ветер в спину толкает, то трава под ногами стелется, ещё и шаманы воют кругом. Не успели заплутать, как тебя к нам отправили. Что-то тут шибко нечистое творится.

Филин удивлённо округлил глаза.

— Чего пучишься? Вот такие страсти! Не вру я, сам знаешь.

Они долго перебирались через реку и здорово озябли. От усталости ноги уже не слушались. Пришлось запалить небольшой костёр у подножия горы. В закутке между тремя глыбами было тихо и относительно тепло. Огонь не возмущался, горел ровно. Дым поднимался вверх, хотя погода явно предвещала дождь, и ему следовало стелиться по земле. Липкуд и это счёл за знак. Но пугаться уже устал.

Они разделили остатки еды из сумки. Филин выпотрошил свою, где кроме кислых ягод пряталось целое семейство грибов на мясистых ножках. Ловко очистил от плёнки и мусора. Промыл в речке. Потом их жарили вместе с сыром. Сливочные ломтики плавились, стекали на шляпки. Яство получалось изумительное.

Липкуд удивил Филина чудным кафтаном, где с изнаночной стороны пестрело не меньше трёх десятков разнообразных карманов. Большие и маленькие. Яркие и невзрачные. С узорами и без. Они были сшиты из украденных платочков, распоротых поясков, а то и вырезаны из платьев, стянутых с бельевых верёвок. Некоторые закрывались пуговицами, другие затягивались шнурками, третьи зажимались чем-то вроде прищепок.

Внутри хранилось всё, чего требовало житьё-бытьё странника: горстка медяков, фляжка, соль, кремний, деревянный гребень, пара флакончиков с лекарством на случай, если опять заболит треклятый зуб, уголёк для глаз и бровей, коробочка сухих красок для лица, чтобы сразу видели — нищий размалёванный певун — и не трогали. Был тут и ножик, которым Косичка недавно отпиливал ткань от подола, и нитка с иглой для подшивания краденой одёжки, зачастую слишком просторной. В левом рукаве ютилась дудочка, в правом — расписной веер — незаменимый атрибут для выступлений, где нужно изобразить женщину. Липкуд прикрывал лицо, оставляя только густо обведённые чёрным глаза, менял голос и превращался то в высокородную даму, то в портовую распутницу, то в жуткую ведьму. Покопавшись ещё, можно было выудить кольцо с маленьким жёлтым камнем, которое Липкуд хранил в память о матери, вороний череп, разноцветные перья и многое-многое другое. Красный кафтан был сокровищницей. Косичка не расстался бы с ним, даже утопая в болоте.

Как только все трое поужинали и обсохли, ветер испортился. Огонь стал строптивым, непослушным. Дым лез в глаза и нос.

— А я-то заночевать тут хотел, — невесело сказал Косичка. — Тушите, пока болота не загорелись. А то будет нам банька.

Вторую половину дня путники огибали гору. Липкуд искренне советовал Филину держаться от них подальше, но молчаливый парень, видно, так соскучился по людям, что не ушёл даже после жутких историй о кладбище. А может, он и сам был шаманом. Кто его знает. Косичка не возражал. От Филина было много пользы. Он даже согласился понести на закорках Эллу, когда та совсем выбилась из сил и заплакала. Девочка так и уснула, обхватив его за шею. Утомить Липкуда было не так-то просто. Он столько дорог исходил, что со счёту сбился. Да и Филин оказался крепче, чем выглядел. Только лупал по сторонам здоровенными глазами, да время от времени подсаживал сползающую Эллу.

Наконец, корявая гора осталась позади. На севере застыли неподвижные волны холмов. Смурное небо не спешило плакать дождём, но и проясняться не хотело.

— Тебе не жутко, а? — спросил Липкуд, ища поддержки у Филина.

Тот пожал плечами: «Не очень».

— Эй, — Косичка взялся тормошить Эллу. — Вставай, а то всё пропустишь.

Филин опустил её на землю, и все трое продолжили путь. Близился вечер. Липкуд с одной стороны боялся, а с другой — не сомневался в подобном раскладе. Когда мертвецы становятся охочи до россказней? Только ночью да в чернодни. Не зря же они в ящиках лежат — солнца боятся. Вот поэтому и небо сегодня весь день тучами укрывали. А иначе не смогли бы добраться до Липкуда.

Вблизи стали видны сооружения на холмах. Светлый горизонт служил хорошим фоном. Косичка разглядел деревянные столбы-подпорки, а на них гробы с торчащими из середины ветками. Там висели амулеты, бусы и ленты. Липкуд помнил о них из баек про обряд смелости.

— Н-на какой пойдём? — спросил он, со страхом оглядывая древнее кладбище, где было по меньшей мере десять курганов.

Филин, не долго думая, ткнул в ближайший и направился к нему. Его остановил воздух, хлестнувший по траве и проложивший путь к третьему холму.

— Всё п-просто! — трясясь, уверил его Липкуд. — Вот сп-прошись, и всё тут т-тебе ясно становится. У м-меня коленки подкашиваются только. П-прямо беда.

Филин тоже выглядел напуганным. Он опустился и осторожно коснулся примятых цветов.

Элла к четвёртому разу привыкла и думала, что так и должно быть. Она слишком мало знала о мире. Потянув Липкуда за рукав, девочка пошла по указанной духами тропинке. Ей хотелось поскорее закончить путешествие, спеть грустным шаманам песню и крепко, сладко уснуть.

— Который день с ней хожу, а до сих пор не знаю — человек она или привидение, — нервно отмахнулся Липкуд в ответ на удивление Филина. — Не пучь глаза! Самому жутко!

В сгущающихся сумерках они поднялись на вершину кургана, поросшего всё тем же переплетённым травой вереском. Гробы отличались размером и формой. Некоторые были сбиты из досок, другие выдолблены из куска цельного ствола. Какие-то располагались ближе к земле, какие-то дальше. Подпорки у всех были крепкие, дубовые, но по строению тоже разные. У одних просто четыре вкопанных в землю столба. У других те же четыре столба, но перекрытые настилом, на котором возвышался оплот мертвеца. У третьих между подпорками прибитые крест-накрест доски.

Папарийцы не соврали на счёт побрякушек. У Липкуда, будь он не так напуган, глаза бы разбежались от всевозможных бусин, кусочков кожи со странными символами, амулетов, брошей и лент. Встречались и неприятные находки вроде прядей длинных тёмных волос.

— Это он нас звал, — сказала Элла, указав на неприметный гроб, явно старинный, с потемневшими у основания замшелыми подпорками.

Тропа духов заканчивалась аккурат возле него.

Липкуд набрал в грудь побольше воздуха, несколько мгновений не дышал. Потом выдохнул и подошёл к могиле.

— Приветствую твои костяшки, — сказал он, скрестив на груди дрожащие руки. — Чего звал? Песен послушать или историй?

Ответ прозвучал в голове раскатом грома: «Надо копать». Никто, кроме Косички, этого не услышал. Липкуд вцепился в подошедшего Филина.

— Копай, говорит!

— Копать? — без тени страха переспросила Элла. — Вот тут? Где ямка?

— Какая ямка? — опомнился Косичка.

— Возле которой дорожка закончилась.

Втроём они сели возле могилы и принялись рассматривать небольшую вмятину, заполненную короткой, жухлой травой. Липкуд отёр холодный пот со лба и первым вырвал часть сорняков. Филин взялся подкапывать почву. Элла в это время гладила гроб грустного шамана и разговаривала с ним. Рассказывала, как они сюда добрались и какой мир вокруг.

В глубине пальцы Липкуда наткнулись на что-то твёрдое. Вскоре они с Филином обнаружили бутыль синего стекла, плотно закупоренную, по весу, кажется, пустую. Пробку никак не удавалось вытащить. К счастью, на предложение добраться до содержимого иным путём, призраки возмущаться не стали. Косичка схватил первый попавшийся камень и осторожно отколол горлышко. Внутри обнаружился пергаментный свиток, перевязанный шёлковой нитью. Липкуд торопливо срезал её ножом и впился глазами в незнакомые закорючки, знаки и символы, пестревшие на тонком, желтоватом листе. Он немного смыслил в грамоте, но тут не разобрал ровным счётом ничего. Показал на всякий случай Филину и Элле. Те тоже не поняли.

— И чего мне с этим делать? — поинтересовался Липкуд, воззрившись на гроб. — Я надеюсь, это не проклятие какое-нибудь! Нагоню ещё мор на всю округу!

Мёртвый шаман не ответил. Порыв ветра вырвал записку из рук Косички и унёс в тёмное, клокочущее небо.


Глава 23 Враг мой — друг мой

Теперь я знаю, почему переменился узор звёзд, и куда делось ночное солнце, о котором рассказывал учитель. Вчера мне было видение. Перед сном я просил разум показать что-нибудь важное. И он показал.

Я стоял во дворе дома, где прошло моё детство, и наблюдал, как ветер играет мокрым бельём, развешенным на верёвках. Это Ами устроила большую стирку. Всюду пахло её мылом из ромашки и клевера. Это был запах беззаботности, высокого неба и яркой травы.

Я смотрел на синие ступени крыльца с небывалой тоской. Казалось, Ами только-только вернулась в дом с пустой корзиной. Руки у неё всё ещё красные, а подушечки пальцев сморщенные от воды. Какой приятный самообман… Я не верил ему, ведь моя милая Ами давно умерла, а мне уже шестьдесят лет. И эти молодые руки не мои. А за дверью никого нет. Там пусто и темно.

Я решил сохранить хрупкую иллюзию детства и остался во дворе, предаваясь размышлениям. И тут вещи начали срываться с верёвок и подниматься в небо. Они хлопали крыльями-рукавами, раздувались от ветра и становились похожи на всамделишных птиц — серых, белых и коричневых. Я рассмеялся. Нечасто мне удавалось отличить сон от яви, но теперь я точно знал, что рассудок играет со мной, и не поддавался.

— Я понимаю, что сплю, — сказал я громко. — И хотя мне приятен этот дом, покажи вместо него что-нибудь настоящее!

Ноги мои оторвались от земли, и я взмыл к небесному куполу. Так стремительно, что захватило дух. Домик Ами с бордовой крышей уменьшался. Сжимались поля вокруг него. Реки превратились в блестящие ниточки. Я задрал голову и увидел тряпичных птиц, паривших под облаками. Потом и они остались внизу, а меня окружил плотный, густой туман. Я вынырнул из него в темноту, полную звёзд.

Сетерра всё отдалялась. Она превратилась в шёлковый мячик, потом стала размером со сливовую косточку, а в конце исчезла, провалившись в чёрный бархат космоса.

Космос. Прежде я не знал этого слова.

Без сомнений и страха я продолжал куда-то лететь. И вот из темноты появился ещё один шарик. Теперь уже я приближался к нему и с удивлением отмечал схожесть с Сетеррой. Однако, расположение морей и материков на этой планете было совсем другим. Я разглядывал её, сколько мог, пока не опустился. Ноги мои вскоре ощутили твёрдую землю. Я стоял по колено в высокой траве посреди поля и смотрел в небо. Царила ночь. Прямо надо мной сияло отчётливо большое созвездие в форме ковша. Тихий голос Каримы шепнул в самое ухо:

— Секундо Террам.

Я увидел ещё несколько ярких образов, и всё тотчас сложилось в цельную мозаику. Из того сна я понял, что слово «Сетерра» — дитя древнего, забытого языка. Изначально оно писалось странными знаками: «Secundo Terram». И означало: «Вторая Земля». А до неё была первородная Терра, где по ночам всходило серебряное солнце. Значит ли это, что древние люди могли летать, как птицы? И почему они покинули прежний дом?


(Из книги «Племя чёрного солнца» отшельника Такалама)
(Архипелаг Большая коса, о-в Валаар, 12-й трид 1019 г. от р. ч. с.)

Чинуш следовал за целью уже два дня, но не мог подобраться близко. Всё из-за треклятого учителя Нико. Такалам различал стук человеческого сердца на расстоянии двухсот шагов. Даже Тавар побаивался его. Описывая колдунов Большой косы, старый правдолюбец говорил, что в подмётки им не годится, и Мыш боялся представить, какой мощью обладает новый наставник Нико.

Благодаря привалу у Чинуша появилось время нагнать путников и продумать нападение. Он не стал спускаться с каменной террасы к озеру, а пошёл в обход и обнаружил в скалах расщелину, выходившую в гущу кустов. Хорошее место и для укрытия, и для слежки. Нико и прималь были видны как на ладони, но расстояние для метания ножей слишком велико. Один промах — и всему конец.

Чинуш выругался про себя. Надо было поспешить и успеть до рассвета, пока жертвы спали. Теперь прималь бодрствовал. Его чувства после отдыха острее лезвия. Мыш не хотел высовываться и решил подгадать минуту, когда колдун отойдёт справить нужду или умыться.

К удивлению Чинуша, Нико снял с себя всю одежду и нацепил странный ремень со множеством мешочков. Что такое он задумал? Даже кинжалы не взял. Вместо них сунул за пояс маленький нож, отданный прималем. На кой ему эта бесполезная железка. Таким только кожуру с яблок срезать.

Учитель и ученик что-то обсуждали. Мыш весь обратился в слух, но не смог уловить суть разговора.

Нико подошёл к краю озера, постоял мгновение, дрожа от утреннего холода, и нырнул. Чинуш едва не подскочил на месте. Что творит этот сумасшедший?!

Как только юноша скрылся под водой, прималь торопливыми движениями сгрёб его одежду и обувь, стал запихивать в свою сумку. Управившись, он посмотрел на озеро и расхохотался, а минуту спустя бодро шагал на запад, где в просвете между скалами розовела безбрежная степь.

Мыш не сразу сообразил, в чём дело. Он колебался долгую минуту, прежде чем решил подобраться к озеру.

Прималь весело насвистывал. Какой же это колдун? Обычный пройдоха, падкий на чужое добро.

В мгновение ока Чинуш вынул лепестки-кинжалы и пустил один за другим, вливая движение в струю ветра. Расстояние было большим, но точность не обманула. Мужчина покачнулся и рухнул. В его затылке торчали два лезвия.

Мыш расхохотался до слёз. И это великий прималь? Кого этот дурень выбрал себе в учителя? Что мужик ему наплёл, и где был разум Нико, когда он прыгнул голышом в озеро, оставив на берегу все свои пожитки?

Теперь осталось только подождать. Скоро сын властия снимет пояс и вынырнет. И тогда Чинуш вонзит нож прямо в его лоб.

Пошла уже третья минута, а Нико всё не появлялся. Мыш расхаживал вдоль берега, не понимая причину собственного волнения. Он всегда мечтал прикончить надменного сопляка и стать первым учеником Тавара. Так почему его беспокоит мысль о том, что Нико может просто утонуть? Это ведь даже лучше. И проще.

Но кое-что раздражало. Чинуш столько раз мечтал о триумфе. О мгновении, когда победит в схватке. А тут выходило, что соперника заберёт обычная вода. И сражения не будет, ибо Нико погубила собственная глупость.

Нет! Первый ученик Тавара обязан вынырнуть! Он не может умереть по такой паршивой причине!

Мыш нервничал всё больше. На исходе третьей минуты ему померещились пузыри на поверхности озера. Неужели он всё-таки тонет?

Чинуш зло сплюнул. Вот же болван! Кичился своим умом, а подыхает, как щенок в ведре с водой! Столько лет они соперничали бок о бок. Ещё с тех пор, как Тавар подобрал Чинуша в городских трущобах и забрал с собой во дворец. Ему было плевать, что Мыш нищий оборванец. Он умел драться, и мастер это оценил. Но как бы Чинуш ни пытался стать ближе к учителю, на пути всегда стоял этот мерзкий изнеженный сынок властия.

И вот сейчас он тонул.

С ним погружались на дно воспоминания о позорных проигрышах, зависти и ненависти, язвительных перепалках.

Чинуш стал судорожно стаскивать с себя одежду.

— Не смей умирать, пока я не вдавлю твоё лицо в пыль!

Чтобы скорее добраться до дна, он взял увесистый камень. Берег был скользкий, облепленный тиной.

Мыш заполнил грудь воздухом и нырнул. Его сильное тело легко и быстро погружалось в прохладную глубину. Лучи розового солнца пробивались сквозь толщу воды, но впереди всё было мутным, иссиня-серым.

Где же он? Чинуш запомнил место, над которым, как ему показалось, поднялись пузыри, но ничего не мог разглядеть. Неужели так глубоко?

Грудь сдавливало. Мыш уже подумывал плюнуть на всё, бросить камень и подняться, когда увидел внизу замшелые руины и распростёртое тело Нико, охваченное поясом смерти.

Он и вправду утонул.

Чинуш подплыл ближе. Пряжка была сломана, пришлось срезать ремень. Мыш схватил Нико за руку и потянул за собой к поверхности.

Подниматься было тяжело. Лёгкие горели. Казалось, они вот-вот лопнут. Путались в руках стволы кувшинок. Конечности Чинуша каменели. Становились непослушными, вялыми.

Он почти отпустил утопленника.

Впереди сияло солнце. Слой синевы, отделявший от него, становился тоньше и тоньше. Мыш сделал последний рывок. Вытолкнул Нико и вынырнул сам. Не давая себе отдышаться, догрёб до берега одной рукой, второй держа голову утопленника над водой. Проклятые кувшинки мешали плыть. Чинуш судорожно глотал воздух, вытаскивая Нико на камни. Он посинел. Плохо дело. Наглотался.

Мыш уложил его животом на своё колено, начал вынимать застрявшую во рту тину. Надавил на корень языка, но рвотного рефлекса не последовало. Чинуш не стал терять время на извлечение воды. Скорее всего, её там уже нет. Он перевернул Нико на спину, зажал ему нос и стал вдыхать воздух через рот.

* * *

Нутро выворачивало. Нико плевался, кашлял. Желудок сжимался от спазмов. Вода рвалась наружу, и мучения не утихли, пока не выплеснулось всё, что юноша проглотил. Распластавшись на влажном, мягком берегу, он судорожно дышал. В мыслях проступило пульсацией имя Маруи. Поначалу слабо кольнуло. Потом обожгло кровь и забилось в висках. Нико осознал случившееся. Страх тут же смыло диким восторгом. Он прошёл испытание! Великая статуя наделила его даром и спасла! Юноше не терпелось похвалиться наставнику.

— Не хотел бы я прислуживать такому идиоту! — послышался знакомый голос.

Нико с трудом повернулся на спину и увидел Чинуша. Наёмник ерошил медные волосы. Он был раздет по пояс. С тёмных шаровар стекала вода.

— Что ты тут делаешь? — прохрипел Нико.

— А догадаться сложно? Последние мозги вымыло, а? Чем вы думали? Решили, что первый попавшийся мужик станет дедулей Такаламом? Вы жалкий! Безмозглый и жалкий!

— Закрой рот, — сплюнул Нико, поднимаясь. — Где мой учитель?

— Вон там валяется. Вместе с вашей одеждой и оружием.

Нико глянул на темневший вдалеке труп и долго не мог собраться с мыслями.

— Одевайтесь уже!

Сверху упала сухая куртка.

Руки не слушались. Нико двигался с торопливостью мёрзлой лягушки. Он так окоченел, что даже не дрожал.

— Шевелитесь, чтоб вас! Как дитё малое!

Чинуш сел на корточки и стал растирать юношу рубашкой, которую собирался надеть. У него самого посинели губы.

Нико молчал, глядя на лжепрималя. Потом спросил:

— Что ты тут делаешь? Отец послал?

— А кто ещё? Седьмой в бешенстве, если хотите знать. Вы же у нас блещете умом. Не можете отличить галеон властия от нищей развалюхи. Поиграть в самостоятельного решили. Как вообще вам в голову пришло отправиться на Валаар? В мире больше нет интересных мест? Ещё бы в Руссиве побывали! Вот уж где рай для таких неженок!

— Хватит уже… Уйми свой язык.

У Нико не было сил злиться. Он впервые видел Чинуша настолько нервным и раздражённым. Обычно наёмник едко ухмылялся и ёрничал. Сейчас он не походил на себя.

— Растирайтесь. Я принесу ваши вещи.

Чинуш приволок сумку лжепрималя. Вытащил одежду и шерстяное одеяло.

У Нико мутнело в глазах, он не мог сидеть.

— Эй! Куда вы клонитесь?

Мне надо полежать…

Чинуш что-то сказал, но юноша не услышал. Он рухнул на влажную траву.

Какое-то время прошло в болезненном забвении. Нико очнулся под урчание пустого желудка. Он лежал на душистой подстилке возле костра. Лицо обдавало приятным жаром, а ноги мёрзли. Юноша подтянул их ближе к животу и поморщился от головной боли.

Вечерняя темнота заглушила цвета мира. Только лоскут неба между скалами сохранил оттенок синевы. Чинуш строил укрытие неподалёку. Нико позвал его, прося попить.

Наёмник бросил занятие и подошёл, что-то недовольно бормоча под нос. Впервые радостно было его видеть. Обросший щетиной и бронзовый от загара Чинуш напоминал о доме и безмятежных днях, наполненных спокойствием и постоянством.

— Как ты меня нашёл? — спросил Нико, глотнув тёплой воды с колечками имбирного корня.

— Это стоило много времени и денег, — процедил наёмник.

— Я не помню, чтобы ты плыл на корабле вместе со мной. Когда ты прибыл?

— Несколько тридней назад. Мы бы встретились в Еванде, не угоразди вас так вляпаться.

— Я очень рад тебя видеть, — признался Нико и сам удивился сказанному.

— Я поймал немного рыбы, — бросил Чинуш, поднимаясь. — Сейчас пожарю.

Нико показалось, что наёмник избегает его взгляда.

Чинуш давно распотрошил и почистил улов. Чтобы он не заветрелся, пришлось отгородить камнями небольшую лунку у берега и хранить тушки там. Теперь наёмник достал их, порезал на куски, посолил и нанизал на остро заточенные веточки.

Наблюдая за тем, как Чинуш готовит еду, Нико совсем размяк. Он снова чувствовал себя господином. Сыном властия. Человеком, о котором заботятся.

Ужинали в молчании. После трапезы наёмник завернул в тряпицу оставшиеся куски и потушил костёр.

— Забирайтесь в укрытие, а я пока приберу тут.

Нико уселся на колкую подстилку в тёмном шалаше. Пахло сухой травой и пылью. Нос щекотал горький полынный аромат. Чинуш втащил внутрь сумку. Закрыл вход щитом из веток и сухостоя.

В тесноте шалаша пришлось лежать плечом к плечу. Нико был благодарен уже за возможность вытянуть ноги.

— Что ты видел, пока добирался сюда? — спросил он, глядя через щель в потолке на бледную звезду.

— Вам приспичило поговорить? — раздражённо отозвался Чинуш.

— Видел что-нибудь интересное?

— Нет.

— Ну вспомни.

— Портовую вонь помню. Продажных девок на каждом углу. Прохиндеев. Пьяниц. Разные рынки. Интересно?

— Ты встречал порченых?

— Нет. И не горю желанием.

— Я встречал.

— Удивительно! И как вы от ужаса не померли!

— Не раздражай меня.

Нико пихнул Чинуша в бок.

— Я не настроен на откровенные разговоры. Давайте спать.

Бледную звезду перекрыла тёмная дымка. Наступило затмение.

— Знаешь, я встретил девочку.

— И лишились невинности? Велико событие.

— Проклятье, Чинуш! Ты можешь просто выслушать?

— Нет! Я собираюсь спать!

Наёмник повернулся на бок.

— Когда-нибудь я велю тебя казнить.

— И когда же?

— Когда стану властием.

— Я весь в нетерпении.

Нико уловил в словах наёмника изрядную долю сарказма.

Некоторое время прошло в молчании. Чинуш ворочался с боку на бок. Ему тоже не спалось.

— Так что там с девчонкой? — спросил он.

— Она навела меня на одну мысль. Я подумал, что если бы в мире начали рождаться сплошь порченые, жить стало бы лучше.

— Вы рехнулись! — выпалил Чинуш с отвращением. — Мастер был прав! Такалам так промыл вам мозги, что вас теперь всю жизнь будет тянуть к отбросам!

Нико не ответил. Он погрузился в размышления.

— Вы стали ещё хуже, чем были, господин, — тихо сказал Чинуш.

— И чем же?

— Раньше я ненавидел вас, но вы хотя бы походили на сына властия, а теперь даже не пытаетесь вести себя подобающе. Это омерзительно.

— Омерзительно говорить со мной на равных? — хмыкнул Нико. — Завтра зашью тебе рот, а пока болтай, что хочешь. Это награда за моё спасение.

Чинуш вёл себя дерзко, но внутри Нико обитало странное умиротворение. Избежав смерти, он взглянул на мир иначе. Самонадеянность угасла, и отчётливей проступила мысль о том, как важно иметь рядом верного человека. Такого как Такалам или Цуна. Чинуш не был порченым, но вполне мог сгодиться на эту роль.

Чернодень проходил скучно и медленно. Большую часть времени спали. Иногда перебрасывались парой-тройкой фраз. Нико показалось, что наёмник неискренен в своих издёвках. Слишком много едких слов — приторная горечь. Лёжа бок о бок с вечным соперником, Чинуш словно пытался возвести стену и не позволить уйти вечной вражде между ними.

На другой вечер, как только мглистая дымка сошла с неба, открыв закатный румянец, наёмник выскочил из шалаша и занялся разминкой. Нико последовал его примеру. Он много спал и, благодаря Чинушу, плотно ел. К телу вернулась часть силы.

Вечера на Валааре холодные. Духота Соаху не знакома землям Большой косы. Было приятно погонять кровь в озябшем теле.

— Что ж, теперь я скажу, зачем пришёл на самом деле, — весело произнёс мыш. — Эта ночёвка была сущим проклятьем, но оно того стоило.

— Ну-ка просвети меня, — нахмурился Нико, заткнув за пояс кинжалы.

— Я должен вас убить.

Повисло молчание.

— Шутишь ты паршивей, чем певуны в Унья-Панье.

— Я хочу сразиться с вами. Если вы погибнете в бою, это будет выгодно обоим. Вам не перережут глотку, как свинье, и вы не захлебнётесь в рвотной пене от яда. А я заберу титул первого ученика.

— Ты рехнулся, Чинуш? Если хочешь подраться, давай. Но к чему этот бред?

— Я хочу, чтобы вы были серьёзны, господин. Это не шуточная тренировка. Это бой насмерть.

Глаза Чинуша горели странным огнём.

— Седьмой велел казнить меня за непослушание? — усмехнулся Нико.

— Нет. Я здесь по приказу Тавара. Летучим мышам не по нраву, что такой своевольный и ветреный юноша станет следующим властием. Старик слишком испортил молодого господина. Из глупца не выйдет хорошего правителя. Поэтому мастер приказал убить вас, а потом вернуться в Соаху и доложить Седьмому о случайном несчастье. Он хочет, чтобы жена родила властию нового сына. И чтобы он вырос безо всяких отшельников.

Нико скорчился в приступе хохота.

— Проклятье, Чинуш! Да что за бред ты несёшь?

— Я впервые жалею, что рядом нет Такалама, — спокойно сказал наёмник. — Он бы подтвердил правдивость моих слов.

Нико не хотел верить Чинушу, но не мог не уловить странностей в его поведении. Ни одного картинного жеста. Ни цоканий, ни кривляний. Наёмник был спокоен ещё до начала поединка, и это пугало.

— И почему он поручил это тебе? — спросил Нико.

— Я вызвался сам. — Чинуш прищурил глаза. — Я больше остальных заслуживаю убить вас.

— Если так хочешь эту треклятую брошь, просто забери её! Я не собираюсь биться с тобой!

— Вы омерзительны! — зло сплюнул Чинуш. — Вы отползаете, как земляной червь! Такой человек не может стать властием!

Наёмника трясло от ярости, и Нико понял, что он серьёзен.

— Ты идёшь не той дорогой, Чинуш. Ты не виноват в том, что у тебя не было семьи. Ты не выбирал Тавара, это он тебя выбрал. Но пора бы уже вырасти и разделять желания на свои и чужие. Брошь первенства не сделает тебя его сыном.

— Вам бы лучше заткнуться и достать оружие, пока я не начал, — процедил наёмник. — Здесь темно. Пойдёмте к полю.

Внутри Нико всё переворачивалось. Предательство Тавара не могло быть правдой. Или могло? Неужели Чинуш настолько одержим желанием победить в схватке, что спас и отхаживал жертву целые сутки, хотя мог просто бросить в том озере? Если мастер ножей в самом деле велел убить сына властия, Нико выжил только благодаря уязвлённому самолюбию второго ученика.

Наёмник развернулся, взметнув полы плаща, и зашагал к просвету между скалами, где виднелось небо, оплавленное закатным солнцем. Оказавшись в степи, среди волн сухой травы, он традиционно разделся по пояс, показывая, что не прячет другого оружия, кроме карда. Тело Чинуша походило на жгут, готовый напрячься по первому требованию. Жилистое, сохранившее остатки юношеской гибкости, оно восхитило бы любого, кто знаком с тяжким трудом тренировок. Нико неуверенно отбросил плащ. Сердце пребывало в смятении. Неужели насмерть?

Чинуш без раздумий сорвался с места, выставив кард остриём вперёд. Свободную руку держа у груди для защиты. Нико уклонился, лезвие рассекло воздух перед лицом. Он сделал выпад, целясь в живот. Наёмник отскочил. Остановил удар сверху, крутанулся, избегая режущей линии второго кинжала.

Сердце колотилось. Чтобы победить, нужно принять противника за врага. Так учил Тавар. Но Нико видел в Чинуше почти брата. Они столько времени провели вместе.

Наёмник нацелился в живот. Нико успел изменить направление острия. Один выпад за другим. Кард сцепился с кинжалом. Свободной рукой Нико попытался ударить Чинуша в грудь. Наёмник перехватил запястье и сломал его. Нож выпал. Рука взорвалась болью. Нико пнул Чинуша коленом. Наёмник отпрянул и напал снова, не давая опомниться.

Удар по дуге. Наклон и ответный удар — наискосок. Молнии лезвий. Свист рассекаемого воздуха. Капли пота.

Нико поплатился за неуверенность. Чинуш серьёзен. Азарт, страх и ненависть смешались в глазах наёмника. Он скалился. Миг! И плечо Нико вспорото. Ещё миг! И задет бок. Кровь. Боль. Отчаяние. Злость. Жарко. Как жарко.

Нико отступал, тяжело дыша. Он ослаб. Он так ослаб за время путешествия. Морская болезнь и дни мучительного забвения на Акульем острове. Холод и жара. Голод и жажда. Утопление. Чинуш будто стал в два раза быстрей и сильней.

Он схватил здоровую руку Нико и полоснул по ней ножом. Юноша скривился, выронил оружие. Брызнула кровь.

Всё было кончено. Нико завладел жуткий предсмертный страх. Чинуш повалил его пинком в живот, ударил в голову и уселся сверху.

Сейчас перережет горло.

Юноша зажмурился.

Прошла секунда… две… три…

Нико открыл глаза. Чинуш занёс кард, но не двигался. Его лицо было почти неразличимо в темноте. Что оно выражало? Триумф или жалость?

— Вы отвратительны, — прошипел наёмник. — Как вы могли стать настолько слабым?

Он ударил Нико кулаком. Ударил ещё и ещё, разбивая лицо в кровь.

— Вы слабак! Вы жалкий слабак!

Чинуш орал во всю глотку, не сдерживая ярости, и продолжая бить Нико.

Наёмник злился на самого себя. На то, что не смог прикончить проигравшего.

— Никогда! Слышите? Никогда не возвращайтесь в Соаху! Сегодня вы умерли! Нет! Вы утонули в том озере! Или даже подохли в тот день, когда встретили проклятого Такалама! Соаху никогда не будет править слабак!

Он слез с Нико, подхватил плащ и вскоре пропал, проглоченный темнотой наступивших сумерек.

* * *

Оглушительно пели птицы. Щебет искрами разносился над безмятежным шелестом степной травы. Нико мерещились фонарики Намула, плывущие по волнам безбрежного моря. Прохладный ветер вплетался в канву сухостоя, клонил гребни ковыля. Они щекотали опухшее, покрытое синяками лицо юноши. Кололи ткань шерстяной накидки, под которой невыносимо болели сложенные на груди, кое-как перевязанные руки. Ткань рубашки пропиталась кровью. Левое запястье пульсировало.

Нико приоткрыл заплывшие глаза. С обеих сторон его окружали стебли золотистых травинок. В светло-сером небе парили птицы. Три чёрных и одна крошечная белая. Нико наблюдал за её странным полётом. Птица опускалась по воздушной спирали. Контуры становились отчётливей, и скоро юноша понял, что это лоскут ткани или бумажный листок. Он ударился ему прямо в лицо, закрыв обзор.

— Ай-й!

Нико поморщился, с трудом высвободил руку и схватил клочок пергамента, исписанный знакомым мелким почерком.

«Как тебе папарийское вино, Нико? Пришлось ли по вкусу? Бывая в Намуле, я всегда пропускаю пару стаканчиков в местной питейной. Ты наверняка сделал то же самое и можешь вообразить мой восторг по этому поводу. Но ты ни за что не угадаешь, как я горд от мысли, что мой ученик нашёл вторую загадку.

Здесь не будет скучных предисловий, я начну с самой сути.

Эти существа никак себя не называют. Они едино существуют, едино мыслят, но могут и разделяться. Правда, поодиночке становятся слабы, почти беспомощны. Увидеть их нельзя. Я мог различить только бледное пятно. Белёсое, как туман.

Сила их велика, почти безгранична, но только один из них на нашей стороне. Мой друг всё ещё верит в людей и надеется, что Сетерру можно спасти в отличие от прежней планеты. Однако, если о его деяниях прознают там, наверху, расправы не миновать. Есть законы, по которым им запрещено вмешиваться в жизнь сетеррийцев и даже намекать о себе. Люди не должны знать о существовании иной расы. Но мой друг готов нести за это ответ. Он не нашёл другого способа, кроме как поведать мне о сути чёрного солнца. Несколько раз он спасал меня от смерти, но, к счастью, до сих пор не попался. Пока это возможно, он будет помогать и тебе. Вряд ли ты заметишь его присутствие. Ты не услышишь, не увидишь, не почувствуешь его, потому как родился без Цели и дара прималя. Без того, что связывает нас с этими существами. Прости, что молчал столько времени. Я давно провёл испытание и понял, что в тебе нет ни капли таланта. Я не хотел огорчать и разочаровывать тебя, вот почему избегал разговоров об этом.

Теперь я дам тебе другую загадку, и не забудь сжечь этот листок. Удачи, мой мальчик».

Нико забыл, как дышать. Догадки медленно связывались в последовательную цепочку. Юноша вспоминал и сливал воедино множество моментов.

Друг Такалама. Невидимый собеседник Цуны — Ри. Это он велел дикарке довезти Нико до Таоса. Из-за него она помогла чужаку и отдала ему свиток. Цуна ведь порченая и способна слышать это существо.

Штормы в Намуле тоже мог сделать Ри. Наверняка он хотел задержать Нико на материке, где находилась вторая загадка учителя. Папария — город в нескольких тридах пути от Унья-Паньи.

— Ри… — хрипло выдохнул Нико. — Эй, Ри… Спасибо!

В ответ прошелестела трава, и белёсый призрак унёсся на север, чтобы через время погибнуть, спасая от смерти десяток порченых детей на заброшенной мельнице.


ЭПИЛОГ

В начале тысяча двадцатого года от рождения чёрного солнца Соаху в его прежнем обличье перестало существовать. Седьмой пал от руки мастера ножей — Тавара чёрного. Погибла вся семья властия. На престол вступил Восьмой, чьё имя было коротко и остро, как стилет. Властий Ур без жалости потрошил золотые рудники Террая, к тому времени почти иссякшие, и щедро одаривал всех, кто его окружал. Купались в богатстве Тавар чёрный и его люди. Многочисленная гильдия купцов восхваляла нового хозяина за отменённые на год налоги. Народ боготворил за хлеб и масло, за частые праздники и сладкие обещания.

Соаху встало на путь разорения. Отныне оно принадлежало людям, живущим одним днём во благо себе и своим прихотям. Праздность губила великое государство, и никто не чуял могильного холода, сквозящего из-под пиршеского стола. Среди окружения монарха лишь один человек знал, что сын Седьмого жив. Но, вернувшись во дворец, Чинуш не сказал об этом ни слова.


Оглавление

  • ПРОЛОГ
  • Глава 1 Предчувствие
  • Глава 2 Последняя загадка
  • Глава 3 Алчность
  • Глава 4 Победа мертвеца
  • Глава 5 Навстречу затмению
  • Глава 6 Пьяный Ульо
  • Глава 7 Хозяйка Акульего острова
  • Глава 8 Тот, в ком бушует гроза
  • Глава 9 Тень над раем
  • Глава 10 Несвободные
  • Глава 11 Сошедший с чудовища
  • Глава 12 Семья
  • Глава 13 Маленькая дикарка
  • Глава 14 Цена воды
  • Глава 15 Враждебный остров
  • Глава 16 Воплощение страха
  • Глава 17 Капли в море
  • Глава 18 Могильный лес
  • Глава 19 Бездыханный
  • Глава 20 Путь призраков
  • Глава 21 На грани миров
  • Глава 22 Кладбище шаманов
  • Глава 23 Враг мой — друг мой
  • ЭПИЛОГ
  • X