Карел Чапек - Как ставится пьеса

Как ставится пьеса 165K, 44 с. (пер. Аксель, ...) (Как это делается-3)   (скачать) - Карел Чапек

Карел Чапек
КАК ЭТО ДЕЛАЕТСЯ
Как ставится пьеса


Введение

В настоящем кратком, но поучительном обозрении нам хотелось бы рассказать авторам, публике и даже критикам о том, как возникает спектакль, какие метаморфозы претерпевает пьеса, прежде чем она, подобно бабочке, торжественно выпорхнет из кокона на премьере. Мы не намерены притворяться, что понимаем театр; его не понимает никто — ни люди, состарившиеся на подмостках, ни самые искушённые директора театров, ни даже газетные рецензенты. Господи боже мой, если бы драматург мог заранее знать, будет ли его творенье иметь успех! Если бы директор мог предсказать, даст ли оно сбор! Если бы у актёра были какие-нибудь предзнаменования о том, удастся ли ему роль… тогда, о, тогда в театре можно было бы работать спокойно и уверенно, как в столярной мастерской или на мыловаренном заводе. Но театр сродни военному искусству и азартной игре в рулетку — никто заранее не знает, какой получится спектакль. Не только на премьере, но и каждый последующий вечер свершается чудо, заключающееся в том, что пьеса вообще идёт и что она доигрывается до конца. Ибо театральный спектакль — это не столько выполнение намеченного замысла, сколько непрерывное преодоление бесчисленных и неожиданных препятствий. Каждая планка в декорациях, каждый нерв в человеке могут внезапно лопнуть, и, хотя они обычно не лопаются, атмосфера в театре всегда остаётся напряжённой. Иначе просто не может быть.

Итак, здесь не будет речи о драматургическом искусстве и его тайнах, но лишь о ремесле театра и его секретах. Разумеется, более благодарной задачей было бы рассуждать о том, каким театр должен быть в идеале, как следовало бы его преобразить. Но всякие разговоры об идеале отвлекают нас от сложной и хаотичной действительности.

Не будем толковать о коллективной драматургии или сценическом конструктивизме — в театре всё возможно, это дом чудес. И самое главное чудо — это, конечно, то, что спектакли вообще идут. И если в половине восьмого поднимается занавес, будьте уверены — это или счастливая случайность, или прямое чудо.

И хотя мы не поддались соблазну говорить здесь об Искусстве с большой буквы, воздадим же славу живой театральной Музе хотя бы в этом введении. Вы увидите её, бедняжку, отнюдь не в ореоле. Вы познакомитесь с ней, измученной репетициями, простуженной, терпящей всевозможные передряги, познавшей утомительный труд, зубрёжку и обескураживающую изнанку театральной жизни. И когда она появится перед вами на сцене в сиянии огней и искусном гриме, вспомните, что она перенесла. Что ж, это тоже будет глубоким пониманием драматического искусства.

За сценой, под сценой и над сценой есть, кроме актёров, ещё и другие люди, которые вместе с ними тянут и толкают фургон Феспида[1]. Хотя они выполняют эту миссию весьма прозаически, в обыкновенных пиджаках или синих спецовках, — они играют немаловажную роль в создании спектакля. Поэтому да будут и они прославлены в нашем обзоре.


Начало

В самом начале, в зародыше, пьеса, конечно, возникает вне театра, на письменном столе честолюбивого автора. В театр она попадает впервые, когда автору кажется, что пьеса готова. Разумеется, вскоре (примерно через полгода или около того) выясняется, что пьеса не готова, и в лучшем случае её отправляют обратно автору с предложением сократить и переделать последний акт. По каким-то необъяснимым причинам переделке всегда подлежит именно последний акт; и всё же именно этот акт не удаётся на сцене, в чём критики с завидным единодушием усмотрят слабость пьесы. Можно только удивляться, что, невзирая на такой печальный опыт, драматурги продолжают упорно добиваться, чтобы у их пьес был последний акт… Может быть, вообще не следовало бы писать последних актов. Что, если взять за правило сразу же отрезать их, как обрезают хвост молодым бульдогам, чтобы он не портил им фигуры… Или играть наоборот, сначала последний, а в конце — уж первый акт, ибо, как известно, первый акт обычно признаётся лучшим. Короче говоря, надо что-то предпринять, чтобы с драматургов было снято заклятье последнего акта.

Когда последний акт дважды или трижды переделан и пьеса принята к постановке, для автора начинается период ожидания. Автор перестаёт писать и вообще чем-либо заниматься, не может ни читать газеты, ни витать в облаках, ни спать или ещё как-нибудь убивать время и живёт в лихорадке ожидания: будет ли моя пьеса поставлена, когда она будет поставлена, как она будет поставлена — и так далее. С таким автором совершенно невозможно разговаривать. Только очень закалённые авторы умеют подавить волнение и сделать вид, будто они иногда думают о чём-нибудь другом. Автору, конечно, хотелось бы, чтобы, пока он пишет пьесу, над ним стоял запыхавшийся театральный курьер и твердил, что господа из дирекции просят, ради бога, прислать последний акт, что послезавтра премьера и ему, курьеру, просто не велено возвращаться без последнего акта и т.д., и т.п. Но так не бывает. Принятая пьеса должна вылежаться в театре. Она там как бы вызревает и пропитывается запахом театра. Полежать ей нужно и для того, чтобы потом можно было анонсировать её как «с нетерпением ожидаемую новинку». Некоторые авторы нетактично пытаются нарушить процесс дозревания личными просьбами и напоминаниями, которые, к счастью, остаются безрезультатными. Всё должно идти естественным путём. Когда пьеса достаточно вылежится и даже начнёт попахивать, её пора подавать на сцену, то есть сперва в репетиционный зал.


Распределение ролей

Разумеется, прежде чем начать репетиции, надо распределить роли. И здесь автор приобретает полезный опыт, убеждаясь, что это не так-то просто. Допустим, в пьесе восемь ролей — три женских и пять мужских. Для этих восьми ролей автор наметил восемь или девять лучших актёров театра, заявив, что «специально для них и писал пьесу», что именно их представлял себе в этих ролях. Он готов вызвать с того света Мошну[2], чтобы тот тоже сыграл ему одну рольку, «хоть и маленькую, но очень для меня важную!». Итак, он передаёт своё предложение режиссёру, а от режиссёра оно поступает «наверх».

«Наверху» оказывается, что:

1) актриса А. не может играть главную роль, так как уже получила главную роль в другой пьесе;

2) актриса Б. с оскорблённым видом возвращает предложенную ей роль: это совсем не её амплуа;

3) молодой актрисе В. нельзя дать роль, намеченную автором, потому что она играла на прошлой неделе и теперь очередь актрисы Г.;

4) актёру Д. нельзя дать главную мужскую роль, надо дать её актёру Е., потому что этот последний претендовал на роль Гамлета, но её отдали актёру Ж.;

5) зато актёру З. можно дать пятую роль, но он с негодованием отвергает её и страшно зол на автора за то, что не получил четвёртой роли, которая как раз в его жанре;

6) актёра И. надо беречь — он сейчас простужен в результате какого-то конфликта с художественным руководителем;

7) актёру К. нельзя поручить роль № 7 потому, что лучшего исполнителя не найти для отвергнутой роли № 5. Это, правда, не его амплуа, но он «как-нибудь стерпит».

8) восьмая роль — разносчик телеграмм — охотно будет поручена актёру, которого предложил автор.

В итоге получается, что роли распределены не только иначе, чем представлял себе неопытный автор, но ещё и так, что обижены все актёры, которые не могут простить автору, зачем он лично не распределил им роли.

С того момента как роли розданы, в театре складывается обычно два мнения: одно — что в пьесе отличные роли, но ансамбль подобран никудышный, другое — что роли плохи и из пьесы, хоть лопни, ничего путного не сделаешь.


Режиссёрская трактовка

Режиссёр, которому поручена пьеса, исходит из здравой предпосылки, что «вещь надо поставить на ноги», — иными словами, перекроить всё, что там накропал автор.

—  Я, видите ли, представлял себе этакую тихую камерную пьесу, — говорит автор.

—  Это не годится, — отвечает режиссёр. — Её надо подать совершенно гротескно.

—  Клара — запуганное, беспомощное существо, — поясняет далее автор.

—  Откуда вы взяли? — возражает режиссёр. — Клара — ярко выраженная садистка. Взгляните, на странице тридцать семь Данеш говорит ей: «Не мучь меня, Клара!» При этих словах Данеш должен корчиться на полу, а она будет стоять над ним в истерическом припадке. Понимаете?

—  Я совсем не так представлял себе всё это, — защищается автор.

— Это будет лучшая сцена, — сухо объявляет режиссёр. — Иначе у первого акта не было бы впечатляющей концовки.

—  Сцена изображает обычную комнату городского типа, — продолжает автор.

—  Но там должны быть какие-нибудь ступени или помост.

—  Зачем?

—  Чтобы Клара могла стать на них, когда она восклицает: «Никогда!» Этот момент надо акцентировать, понимаете? Минимум трёхметровые подмостки! С них потом в третьем явлении прыгнет Вчелак.

—  А зачем ему прыгать?

—  Потому, что там ремарка «врывается в комнату». Это одно из самых сильных мест. Видите ли, пьесу надо оживить. Не хотите же вы, чтобы у нас получилась заурядная, нудная канитель?

—  Разумеется, нет! — спешит ответить автор.

—  Ну, вот видите!

Для того чтобы ещё больше открыть вам тайны драматургии, скажу, что творчески настроенный автор — это такой, который не хочет связывать себя условиями сцены, а творчески настроенный режиссёр — тот, который «не намерен идти на поводу у текста». Что касается творчески настроенного актёра, то он, бедняга, не имеет другого выбора, как или играть по-своему (в этом случае говорят о режиссёрской недоработке), или во всём слушаться режиссёра (тогда говорят о пассивности актёра).

И если на премьере случайно никто из актёров не запнётся в монологе, не свалится плохо закреплённая кулиса, не перегорит прожектор и не произойдёт какая-нибудь другая авария, критика с похвалой напишет, что «режиссура была добросовестная». Но это чистая случайность.

Однако, прежде чем говорить о премьере, надо пройти чистилище репетиций.


Чтение в лицах

Если вы намерены написать или уже написали пьесу, не советую вам ходить на её первое чтение в театре. Впечатление получите самое удручающее.

Собираются шесть — восемь актёров, все они выглядят смертельно усталыми, зевают и потягиваются. Одни сидят, другие стоят, и все тихонько кашляют. Во всеобщем унынии проходит с полчаса, наконец режиссёр возглашает:

—  Начинаем.

Изнурённый ансамбль рассаживается у расшатанного стола.

—  «Посох паломника», комедия в трёх действиях, — начинает режиссёр скороговоркой. — Бедно обставленная комната. Направо двери в переднюю, налево в спальню. Посередине стол и прочее. Входит Иржи Данеш…»

Молчание.

—  Где пан Икс? — сердится режиссёр. — Что он, не знает, что у нас чтение в лицах?

—  Репетирует на сцене, — хмуро бурчит кто-то.

—  Ах, так! Тогда я буду читать за него, — решает режиссёр. — «Входит Иржи Данеш». «Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное»… Клара!

Молчание.

—  Чёрт побери, где Клара?

Молчание.

—  Где пани Игрек?

—  Кажется, болеет, — мрачно предполагает кто-то.

—  Уехала на халтуру, — провоцирует другой.

—  Мари вчера говорила мне, — начинает кто-то, — что у неё…

—  Ладно, я прочту за неё, — вздыхает режиссёр и во весь дух, точно его подхлёстывают, читает диалог Данеша и Клары. Никто его не слушает. На другом конце стола завязывается тихий разговор.

—  «Входит Катюша…» — выпаливает наконец с облегчением режиссёр.

Молчание.

—  Слушайте, мадемуазель, — сердится режиссёр, — будьте повнимательнее! Ведь вы Катюша?

—  Я знаю, — отвечает инженю.

—  Ну так читайте. «Первый акт. Входит Катюша».

—  Я забыла роль дома, — мило заявляет Катюша.

Режиссёр произносит что-то страшное и сам отбарабанивает диалог Катюши и Клары в темпе, в котором дьячок читает заупокойную на бедных похоронах. Один только автор пытается слушать, никто не проявляет ни капли интереса.

— «Входит Густав Вчелак», — хрипло кончает режиссёр.

Один из актёров спохватывается и начинает искать в карманах пенсне; найдя, он листает роль.

—  Какая страница?

—  Шестая.

Актёр переворачивает страницу и начинает бубнить свою роль мрачным, замогильным голосом.

«Господи боже мой, — ужасается автор, — и это удалой бонвиван!»

Режиссёр, заменяющий Клару, и актёр, играющий удалого бонвивана, обмениваются заунывными репликами, которые должны быть искромётным диалогом.

—  «Когда вернётся ваш сурпуг…»— уныло произносит бонвиван.

—  Супруг! — поправляет режиссёр.

—  У меня здесь «сурпуг», — настаивает актёр.

—  Это ошибка машинистки. Исправьте.

—  А пускай она переписывает как следует! — обиженно говорит актёр, царапая карандашом в тексте.

Агонизирующий ансамбль постепенно набирает ходу и наконец несётся вскачь. Вдруг — стоп! в одной роли не хватает фразы. Снова стоп! — здесь купюра: от слов «…была первая любовь» до «вам нравится это блюдо?». Ещё раз стоп: перепутаны роли… Поехали дальше. Косноязычно, торопливо, заунывно звучит текст «нетерпеливо ожидаемой новинки». Актёры, закончившие свою роль, встают и уходят, даже если до конца пьесы осталось три страницы. Никого не интересует, чем кончится интрига. Наконец звучит последнее слово и наступает молчание — первые интерпретаторы взвешивают и обдумывают пьесу.

—  А какое мне надеть платье? — среди удручающего молчания восклицает героиня.

Автор, пошатываясь, устремляется прочь, подавленный уверенностью, что во всей истории театра не было ещё такой скверной, безнадёжно унылой пьесы.


Репетиция

Следующий этап — репетиции.

—  Здесь двери, — режиссёр тычет в пустое пространство, — вешалка — другие двери. Стул — это диван, а другой стул — окно. Вот этот столик — пианино, а вот тут, где пустое место, — стол. Всё. Вы, сударыня, войдёте в двери и остановитесь у стола. Так, хорошо. В другие двери входит Иржи Данеш. Что за чертовщина, где опять пан Икс?

—  Репетирует на сцене, — сообщают два голоса.

—  Ну так я изображу Данеша, — вздыхает режиссёр и вбегает в воображаемые двери. — «Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное…» Сударыня, сделайте три шага мне навстречу и изобразите лёгкое удивление. «Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное…» Потом Данеш должен будет подойти к окну. Не садитесь, пожалуйста, на стул — это же окно. Итак, ещё раз. Вы входите слева, а Данеш вам навстречу. «Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное…»

—  «Отнюдь нет, отец мой, — читает Клара по бумажке, — я его не видела с утра…»

Режиссёр столбенеет.

—  Что вы читаете?

—  Первый акт, вторая страница, — спокойно отвечает Клара.

—  Ничего подобного там нет! — кричит режиссёр и вырывает у неё роль. — Где это?.. «Отнюдь нет, отец мой…» Но это… Сударыня, это же из другой пьесы!

—  Вчера мне прислали это, — безмятежно говорит сударыня.

— Возьмите пока пьесу у сценариуса и будьте повнимательней. Итак, я вхожу справа…

—  «Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное…» — начинает актриса.

—  Это не ваша реплика! — приходит в отчаяние режиссёр. — Вы сами Клара, а не я!

—  Я думала, это монолог, — возражает Клара.

—  Никакой не монолог. Я вхожу и говорю: «Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное…» Итак, внимание! «Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное…»

—  А какая у меня будет причёска? — осведомляется Клара.

—  Никакая! «Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное!..»

—  «Уте с табак трясло», — по складам читает Клара.

—  Что-о-о?

—  Тут неразборчиво…

—  О, господи боже мой! — стонет режиссёр. — Там написано: «Что с тобой стряслось?» Читайте же как следует!

Клара берёт в свидетели весь ансамбль, что в её копии это больше похоже на «Уте с табак трясло». Когда дискуссия по этому поводу закончена, режиссёр в пятый раз вбегает в воображаемые двери и, как горячечный больной, хрипит: «Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное…»

Автор с отвращением чувствует, что в мире ещё не бывало более нелепой и топорной фразы. Никогда, никогда уже не распутается этот хаос, никогда мир не опомнится от потрясающего факта, что «приключилось нечто необыкновенное». Никогда пьеса не двинется дальше…

—  «Входит Катюша», — заявляет режиссёр.

—  М-м-м-м! — раздаётся сзади, где Катюша одновременно поедает сосиску, танцует пасодобль и трещит без умолку.

Бац! Два стула летят кувырком. Катюша стоит посередине зала и держится за коленку.

—  Катюша вошла, — объявляет она. — Мать честная, ну и стукнулась же я!

—  Вы должны выйти слева, — поправляет режиссёр.

—  Не могу, — жалуется Катюша — я ушибла ногу.

—  Ладно, внимание! — кричит режиссёр. — «Входит Густав Вчелак».

Густав Вчелак смотрит на часы.

—  Мне пора репетировать на сцене, — говорит он ледяным тоном. — И так я торчал здесь целый час. Моё почтение.

Автор чувствует, что во всём виноват он. Затем оказывается, что, поскольку нет Иржи Данеша и Густава Вчелака, нельзя прорепетировать ни одного диалога, кроме начала третьего акта:

С л у ж а н к а.  Пан Вчелак, сударыня.

К л а р а.  Проси.

Эту сцену режиссёр повторяет семь раз, после чего ему не остаётся ничего другого, как отпустить собравшихся. Автор возвращается домой в смертельном ужасе: так его пьесу не разучат и через семь лет.


Продолжение репетиций

И всё же в репетиционном зале, где хромой стул изображает диван, трон, скалу или балкон, проходит большая часть творческой работы. Автор, которому хочется видеть свою пьесу, находит её здесь в таком раздёрганном и клочковатом виде, что хоть плачь. Пьеса репетируется с конца или середины, какое-нибудь незначительное явление повторяется по двадцать раз, между тем как другие места совсем ещё не репетировались, половина артистов больна, а остальные бегают по другим репетициям… И всё же бывают минуты, когда автор чувствует, что его пьеса становится театральной явью.

Через три-четыре дня появляется новый участник — суфлёр. Актёры перестают читать роли и начинают играть, они входят во вкус, всё идёт блестяще. Автор заявляет, что премьеру можно было бы дать хоть сегодня вечером. «Погодите, вот перейдём на сцену», — охлаждают его пыл актёры.

Наконец настаёт великий день перехода на сцену.

Репетируют ещё при спущенном занавесе, суфлёр сидит за столиком, автор вертится тут же, предвкушая, как всё пойдёт на лад. Но нет, ничего не получается. По дороге из репетиционного зала на сцену пьеса по непостижимым причинам расклеилась. Всё погибло. Однако после двух-трёх репетиций всё снова приходит в норму и идёт почти блестяще; и режиссёр отдаёт распоряжение:

—  Теперь — поднять занавес, суфлёр — в будку!

Это момент, когда бледнеет даже искушённый актёр, ибо по загадочным, скорее всего акустическим причинам, как только суфлёр удаляется в будку, пьеса снова ползёт по швам. Уничтоженный автор слушает из партера, как на сцене мокрой тряпкой влачится его текст. Вдобавок режиссёр почему-то перестаёт заботиться о том, что и как говорят актёры, и только свирепо гоняет их, требуя, чтобы тот стал правее, а этот уходил быстрее. «Какого чёрта он привязался? — думает автор. — В тексте просто сказано: „Данеш уходит“, разве этого не достаточно?» Режиссёр, видно, спятил, он теперь орёт, чтобы Клара отступила на шаг. Актёры тоже стали какие-то вспыльчивые, всё время яростно ругаются с суфлёром, кричат, что он не суфлирует, а бормочет себе под нос. Иржи Данеш заявляет, что у него грипп и ему надо лечь в постель. В глубине сцены озверевший сценариус схлестнулся с бутафором. Режиссёр, охрипнув, замолкает, на подмостках в предсмертной агонии корчится издыхающий текст.

В партере несчастный автор съёжился в комочек: положение совершенно безнадёжное и теперь уже ничем не поможешь — послезавтра генеральная репетиция.


Пьеса созрела

В последний день перед генеральной репетицией беды обычно сыплются как из мешка. Среди актёров разражаются эпидемии гриппа, ангины, воспаления лёгких, плеврита, аппендицита и других недугов.

—  Попробуйте, какой у меня жар, — хрипит на ухо автору главный герой, и изо рта у него вылетает струйка пара, словно из кипящего чайника. — Мне надо бы полежать по крайней мере неделю.

Он сипит, задыхается от кашля и глядит на автора слезящимися, укоризненными глазами жертвы, ведомой на заклание.

—  Я не помню ни слова из своей роли, — говорит другой актёр. — Господин автор, скажите, чтобы отложили премьеру.

—  Совсем не могу разговаривать, — сипит Клара.— Здесь на сцене такой сквозняк. Господин автор, пускай меня отпустят к доктору, иначе я не смогу играть на премьере.

В довершение всего — удалой бонвиван присылает справку от врача: у него желудочные колики. Та-ак…

(Скажем правду: актёрское ремесло не легче военного. Если кто-нибудь из вас хочет стать актёром, — от чего, торжественно возвысив голос и воздев руки, именем вашей матушки и вашего батюшки слёзно вас предостерегаю; но если вы останетесь непреклонным к моим мольбам, то испытайте сперва выносливость своего организма, своё терпение, лёгкие, гортань и голосовые связки, испробуйте, каково потеть под париком и гримом, подумайте о том, сможете ли вы ходить почти голым в мороз и окутанным ватой в жару, хватит ли у вас сил в течение восьми часов стоять, бегать, ходить, кричать, шептать, сможете ли вы обедать и ужинать на куске бумаги, налеплять на нос воняющий клопами гуммоз, выносить жар прожектора с одной стороны и ледяной сквозняк из люка — с другой, видеть дневной свет не чаще, чем рудокоп, пачкаться обо всё, за что ни возьмёшься, вечно проигрывать в карты, не сметь чихнуть в продолжение получаса, носить трико, пропитанное потом двадцати ваших предшественников, шесть раз в течение вечера сбрасывать костюм с распаренного тела, играть, несмотря на флюс, ангину, а может быть, и чуму, не говоря о множестве других терзаний, неизбежных для актёра, который играет; ибо актёр, который не играет, терпит несравненно худшие муки.)

—  Начинаем, начинаем! — кричит бесчувственный режиссёр, и по сцене начинают блуждать несколько хрипящих фигур, произнося последним дыханием какой-то смертельно осточертевший текст, который им навязывает суфлёр.

—  Э, нет дамы, так не годится! — вне себя кричит режиссёр. — Начать всё сначала! Разве это темп?! А вам нужно стать у дверей. Повторим. «Входит Катюша».

Катюша входит походкой умирающей туберкулёзницы и останавливается.

—  Начинайте, мадемуазель, — сердится режиссёр.

Катюша что-то лепечет, уставившись в пространство.

—  Вам надо подойти к окну! — ярится режиссёр. — Повторите!

Катюша разражается слезами и убегает со сцены.

—  Что с ней такое? — пугается автор.

Режиссёр только пожимает плечами и шипит, как раскалённое железо в воде. Автор вскакивает и мчится в дирекцию. Невозможно послезавтра давать премьеру, надо обязательно отложить и т.д. (Каждый автор накануне генеральной репетиции убеждён в этом.) Когда, немного успокоившись, он через полчаса возвращается на сцену, там бушует страшный конфликт между главным героем и суфлёром. Актёр утверждает, что суфлёр не подал ему какую-то реплику, суфлёр решительно отрицает это и в знак протеста уходит из будки. Влетает и сценариусу, который, в свою очередь, накидывается на мастера у занавеса. Скандал растекается по лабиринту театральных коридоров, угасая где-то в котельной. За это время удалось уговорить суфлёра вернуться в будку, но он так разобижен, что еле шепчет.

—  Начинаем! — надломленным голосом кричит режиссёр и садится с твёрдой решимостью больше не прерывать ход действий, ибо — да будет вам известно! — последний акт ещё ни разу не репетировался на сцене.

—  Вы думаете — послезавтра можно ставить? — испуганно спрашивает автор.

—  Да ведь всё идёт отлично, — отвечает режиссёр и вдруг срывается с цепи: — Повторить! Назад! Ни к чёрту не годится! Повторить от выхода Катюши!

Катюша входит, но тут разражается новая буря.

—  Тысяча чертей! — бушует режиссёр. — Кто там шумит? Откуда стук? Сценариус, выбросьте бродягу, что стучит в люке!

Бродяга оказывается механиком, который что-то чинит в люке (в каждом театре что-нибудь постоянно чинят). Механик не даёт себя в обиду и демонстрирует способность защищаться упорно и многообразно. Наконец с ним заключено нечто вроде перемирия с условием, что он постарается поменьше стучать молотком.

—  Начинаем, — хрипит режиссёр, но на сцене стоит суфлёр с часами в руке и сообщает:

—  Обед. А после обеда мне суфлировать в спектакле. Я пошёл.

Так обычно кончается последняя репетиция перед генеральной. Это был душный, гнетущий, ненастный день. Но завтра протянется широкая многоцветная радуга генеральной репетиции.

—  Господин режиссёр, — замечает автор, — что, если бы Клара в первом акте…

—  Теперь некогда переделывать, — хмуро отзывается режиссёр.

—  Господин режиссёр, — объявляет Клара, — портниха только что передала, что к премьере мой туалет не будет готов. Вот ужас-то!

—  Господин режиссёр! — восклицает Катюша. — Какие мне надеть чулки?

—  Господин режиссёр, — прибегает бутафор, — у нас в бутафорской нет аквариума.

—  Господин режиссёр, — заявляет театральный мастер, — мы не успеем к завтраму кончить декорации.

—  Господин режиссёр, вас зовут наверх.

—  Господин режиссёр, какой мне надеть парик?

—  Господин режиссёр, перчатки должны быть серые?

—  Господин режиссёр, — пристаёт автор, — может быть, всё-таки отложить премьеру?

—  Господин режиссёр, я надену зелёный шарф.

—  Господин режиссёр, а в аквариуме должны быть рыбки?

—  Господин режиссёр, за эти сапоги мне должен заплатить театр.

—  Господин режиссёр, можно мне не падать на пол, когда я теряю сознание? А то я испачкаю платье.

—  Господин режиссёр, там принесли корректуру афиши.

— Господин режиссёр, годится эта материя на брюки?

Автор начинает чувствовать себя самой последней и лишней спицей в колеснице. Так ему и надо, нечего было сочинять пьесу!


Генеральная репетиция

Теоретически на генеральной репетиции «всё должно быть как во время спектакля» — декорации, освещение, костюмы, грим, звуки за сценой, реквизит и статисты. Практически — это репетиция, на которой ничего такого нет и в помине; на сцене обычно только половина декораций, другая половина ещё сохнет или набивается на рамы и «вот-вот будет на месте»; дошиты брюки, но не пиджаки; выясняется, что во всём театре нет ни одного подходящего парика; выясняется, что не хватает главных предметов реквизита, что статистов не будет, потому что один из них вызван свидетелем в суд, другой где-то на службе, а остальные в больнице и ещё бог весть где; что нанятый флейтист может явиться только в три часа, так как он служит в акцизном управлении. Короче говоря, генеральная репетиция — это генеральный смотр всех нехваток последней минуты.

Автор сидит в зрительном зале и ждёт, что будет делаться. Долго ничего не делается, сцена пуста. Собираются актёры, зевают и уходят в уборные, недовольно говоря друг другу:

—  Я, знаешь, рольку-то ещё не учил.

Потом привозят декорации, и на сцену устремляются рабочие. Автору хочется бежать им на помощь. Ему приятно, что сейчас он увидит готовую сцену. Рабочие в синих спецовках тащат стену комнаты. Превосходно! Волокут вторую стену. Ура! Теперь осталась только третья стена. Но она ещё в декорационной.

—  Закройте пока каким-нибудь лоскутом! — кричит режиссёр, и вместо третьей стены ставят дремучий лес.

Затем всё дело застревает из-за какой-то кулисы. Начинается с того, что двое рабочих в синих блузах что-то там привинчивают.

—  Что вы там делаете? — кричит мастер.

—  Тут надо бы закрепить косячок, — отвечают рабочие.

Мастер бежит навести порядок, садится на корточки и тоже начинает привинчивать.

—  С чем вы там возитесь, чёрт возьми? — кричит через четверть часа режиссёр.

—  Тут надо закрепить косячок, — отвечает мастер. Режиссёр изрыгает проклятие и бежит навести порядок, то есть садится на корточки и созерцает кулису.

—  Господин режиссёр, почему мы не начинаем? — взывает через четверть часа автор.

—  Да тут нужно закрепить косячок, — отвечает режиссёр.

Уничтоженный автор садится. Итак, им важнее какой-то косячок, чем пьеса. И что это такое — «косячок»?..

—  Господин автор, почему мы не начинаем? — спрашивает из темноты зала женский голос.

—  Нужно закрепить косячок, — тоном знатока отвечает автор, стараясь в темноте узнать того, кто спрашивает. Пахнет духами и мылом.

—  Это я, Катюша. — И во тьме видна сверкающая улыбка. — Как вам нравится моё платье?

—  А, платье! — Автор счастлив, что кто-то интересуется его мнением. С восторгом он заявляет, что именно так представлял себе наряд Катюши — простенький, без претензий…

—  Да ведь это последняя модель, — обижается Катюша.

Наконец каким-то чудом загадочное дело с косячком улажено.

—  На места! — кричит режиссёр.

—  Господин режиссёр, этот парик на меня не лезет.

—  Господин режиссёр, а трость мне нужна?

—  Господин режиссёр, пришёл только один статист.

—  Господин режиссёр, кто-то опять разбил аквариум.

—  Господин режиссёр, в этих тряпках я играть не буду!

—  Господин режиссёр, у нас перегорели две лампы по тысяче свечей.

—  Господин режиссёр, я сегодня буду только подавать реплики.

—  Господин режиссёр, вас зовут наверх.

—  Господин режиссёр, вас зовут вниз.

—  Господин режиссёр, вас зовут во вторую комнату.

— Начинаем, начинаем, — орёт режиссёр, — опустить занавес! Суфлёр! Сценариус!

— Начинаем! — голосит сценариус.

Занавес опускается, в зрительном зале темно. У автора от нетерпенья захватывает дух. Сейчас, вот сейчас он увидит своё творение.

Сценариус даёт первый звонок. Наконец-то писаный текст станет живым действием!

Второй звонок, но занавес не поднимается. Вместо этого вдруг слышится бешеный рёв двух голосов, заглушённый занавесом.

—  Опять поругались, — говорит режиссёр и мчится на сцену наводить порядок. Теперь из-за занавеса слышен рёв трёх голосов.

Наконец ещё один звонок, и занавес, дёргаясь, ползёт кверху. На сцене появляется совершенно незнакомый усатый мужчина и говорит:

—  Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное.

Навстречу ему выходит какая-то дама:

— Что с тобой стряслось?

—  Стоп! — кричит режиссёр. — Потушите рампу. Усильте жёлтый свет. А почему солнце не светит в окно?

—  Как не светит? Светит! — кричит голос из-под сцены.

—  Это называется солнце? Сделайте ярче, да быстро!

—  Тогда надо ввинтить пару тысячных, — говорит подземный голос.

—  Так ввинтите же, чёрт возьми!

—  А откуда их взять? — И на сцену вылезает человек в белом халате. — Я ж говорил, что они перегорели.

—  Так ввинтите какие-нибудь другие! — страшным голосом распоряжается режиссёр.

И он снова устремляется на сцену, где разражается скандал ещё небывалой силы, каким начинается всякая генеральная репетиция.

Автор сидит как на иголках. «Господи боже, — думает он, — в жизни не буду больше писать пьес».

Если бы он сдержал слово!


Генеральная репетиция в разгаре

Люди театра, как известно, суеверны. Не вздумайте, например, сказать актрисе перед премьерой: «Желаю успеха». Надо сказать: «Ни пуха ни пера». Актёру не говорите: «Желаю удачи», а скажите: «Сломи себе шею», — да ещё плюньте в его сторону. Так же и с генеральной репетицией: для того чтобы премьера прошла гладко, считается, что на генеральной репетиции обязательно должен быть скандал. В этом, видно, есть какая-то доля истины. Во всяком случае, нельзя доказать обратного, потому что ещё не бывало генеральной репетиции без скандала.

Масштабы скандала различны — в зависимости от авторитета режиссёра. Наиболее внушительный скандал бывает, когда пьесу ставит сам художественный руководитель. Если же режиссёр слабоват, нужный скандал обеспечивает сценариус, заведующий постановочной частью, старший электрик, машинист, бутафор, суфлёр, главный костюмер, заведующий гардеробом, мебельщик, рабочий на колосниках, парикмахер, мастер или иной технический персонал. Единственное ограничение в этих стычках — не разрешается применять огнестрельное и холодное оружие. Все остальные способы нападения и защиты допустимы, особенно крик, рёв, рык, плач, немедленное увольнение, оскорбление личности, жалобы в дирекцию, риторические вопросы и другие виды насилия. Я не хочу утверждать, что театральная среда особенно дика, кровожадна и агрессивна. Она только, как бы сказать, немного шальная. Дело в том, что коллектив большого театра состоит из самых разнообразных людей самых разнообразных профессий. Между театральным парикмахером и человеком, который «делает гром», меньше общего, чем, например, между депутатом Гакеном[3] и депутатом Петровицким[4], которые всё-таки как-никак коллеги. Между драпировщиком и бутафором никогда не иссякают споры о сфере компетенции: скатерть на столе подведомственна драпировщику, тарелка на этом же столе — бутафору. А если на столе стоит ещё лампа — это уже хозяйство осветителя. Театральный портной принципиально презирает работу столяра, который платит ему тем же. Рабочие сцены усердно мешают мебельщику, а он им; и оба они портят жизнь осветителю с его кабелями, прожекторами и рефлекторами. Драпировщик со своей стремянкой и коврами ещё обостряет эту игру интересов и обычно выслушивает проклятья от всех. К этому производственному ералашу прибавьте ещё бешеный темп, в котором он развивается: вечно что-нибудь не докончено, режиссёр кричит на сценариуса, сценариус на всех остальных, — уж полдень, а репетиция ещё не начиналась! — и вы поймёте напряжённую, аварийную атмосферу генеральной репетиции.

Но хватит. Режиссёр махнул рукой на недоконченные декорации, театральный портной натянул на актёра недошитый пиджак, парикмахер приладил временный парик, костюмер где-то раздобыл для него слишком большие перчатки, бутафор сунул ему в руки трость — можно начинать. Занавес поднимается, герой выпаливает: «Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное», — и… режиссёр вопит истерически срывающимся голосом: опять что-то не в порядке… Конечно, освещение!

«И сказал бог: да будет свет. И стал свет». Но в Священном писании не сказано, был ли этот свет жёлтый, красный или синий, там ничего не упомянуто о прожекторах, рефлекторах, рампе, софитах, об «ординарке», «двойке» и «тройке», о «пятидесятисвечовых», «сотенных» и «тысячных», о реостатах, «горизонте», тенях и прочих деталях сценического освещения.

Господь не повелевал: «Включите второй софит на шесть жёлтых», не изрекал: «В портал дайте синюю… нет, чёрт дери, не синюю, зачем синюю? Включите в люстре лунный свет да слегка прикройте её… Плохо, плохо, на горизонте нужен оранжевый отблеск и чтобы портал не отсвечивал»… И так далее. Богу было легче, потому что он сперва создал свет, а потом человека и театр. Генеральная репетиция есть репетиция под девизом: «Да будет свет», — только это дело идёт не так гладко, как при сотворении мира.

—  Господин режиссёр! — восклицает наконец главный герой на сцене. — Уже час дня. Будем репетировать или нет?

—  А почему вы не репетируете? — злобно сипит изнемогший от крика режиссёр.

—  «Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное…»

Режиссёр вскакивает.

—  Плохо, плохо, потушите наполовину третий софит!

—  «Что с тобой стряслось?»

—  Ещё! Уменьшите ещё! Ну, что вы там копаетесь?

—  Господин режиссёр! — кричит осветитель. — Да ведь третий софит совсем не светит.

—  Что же там такое светит?

—  Это люстра. Вы сами велели её включить.

—  Не ваше дело, что я велел! — рычит режиссёр. — Выключите люстру и включите третий софит на шесть.

—  «Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное…»

—  «Что с тобой стряслось?..»

—  Плохо, плохо! Дайте в люстре жёлтый свет и выключите рампу.

Наступает минута странной, отрадной тишины. О, если бы она продлилась подольше!

—  Что такое? — гаркает режиссёр. — Почему не репетируете?..

На сцену выходит сценариус.

—  Клара куда-то вышла, господин режиссёр.

—  Надо репетировать! — шумит режиссёр. — Пусть сейчас же идёт на сцену!

—  Но…

—  Никаких «но»!.. — кричит режиссёр и, внезапно обмякнув, как человек, который уже на всё махнул рукой, бормочет: — Начинаем!

Наконец-то!

—  «Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное…»

—  «Что с тобой стряслось?»

Из-за кулис на сцену вдруг вылезает драпировщик со стремянкой и ставит её к окну.

—  Вам что здесь нужно? — вскрикивает режиссёр нечеловеческим голосом.

—  Гардины повесить, — деловито отвечает драпировщик и лезет на стремянку.

—  Что повесить? Какие гардины? Марш отсюда! Почему вы их не повесили раньше?

—  Потому что раньше мне не прислали материи — отвечает «вспомогательный персонал», стоя на стремянке, но режиссёр уже мчится на сцену, чтобы скинуть его со стремянки, задушить, задавить, растоптать…

Автор закрывает глаза, затыкает уши. Наконец-то разразился главный скандал, дикий, трескучий, захлёбывающийся скандал генеральной репетиции, скандал, назревавший и бродивший с утра, скандал горячечный, бестолковый, несправедливый, как мир, и необходимый, как гроза в природе, скандал, наполнивший всех присутствующих — и автора, и актёров, и вспомогательный персонал, и бушующего режиссёра — тёмной, отчаянной злобой, изнеможением, тоской, горечью, стремлением бежать из этого проклятого театра… Такова атмосфера генеральной репетиции.

Режиссёр возвращается на своё место в зрительном зале, постаревший на десять лет, изнурённый, мрачный, ненавидимый всеми.

—  Начинайте, — говорит он с отвращением.

—  «Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное…» — сдавленным голосом повторяет герой.

—  «Что с тобой стряслось?» — беззвучно осведомляется Клара.

Устало, тяжко, безрадостно тянется генеральная репетиция.

—  Плохо! — хрипит режиссёр. — Повторить! Вы должны войти быстрее.

Утомление овладело актёрами, ноги у них подкашиваются, язык прилипает к гортани, память отказывается служить. Неужели этому конца не будет?

—  Плохо! — обрывает режиссёр. — Назад! Заслоняете партнёра.

Скорей бы конец! Актёры играют, стиснув зубы, читают текст, как пономари, режиссёр хочет ещё раз повторить, но машет рукой и стирает со лба холодный пот. Конец.

Актёры молча выходят из театра, чуть не шатаясь, опьянённые свежим воздухом. Автор, опустив глаза, бежит домой, неся на своих плечах всеобщую усталость и уныние. Итак, завтра премьера. Ладно, теперь уже всё равно.

И всё-таки все вы будете счастливы, когда снова наступит день генеральной репетиции, вы, авторы, и вы, актёры и режиссёры, мастера и парикмахеры, бутафоры и костюмерши! Это долгий и пасмурный день, злой и тяжкий, как жёрнов; но вы будете счастливы именно потому, что он такой выматывающий…


Техника сцены[5]

С предельной ясностью здесь уже было изложено, что получается, когда автор напишет пьесу и отдаст её театру, как проходит первое чтение этой новинки, а потом репетиции — и генеральная репетиция. В трогательных выражениях было изображено, что чувствует и переживает автор, когда он наконец-то получает возможность наблюдать, как воплощается его пьеса в плоть и кровь театрального спектакля. Мы видели, как автор и его произведение становятся средоточием всего театрального механизма, наблюдали за тем, как скрипуче и суматошно с виду, в несусветной спешке, всё в театре ставится на службу вдохновению, ниспосланному автору музами и воплощённому в его пьесе. Заметили мы и то, что автор, как он ни необходим, — ибо кто же ещё напишет пьесу? — чувствует себя совершенно лишним и даже заброшенным, ибо среди всего творящегося в театре он — единственный, кто не стал объектом гонки и скандалов; его физическое существо не озаряют ни прожекторами, ни даже небольшим софитом, его не надо закреплять каким-нибудь косячком, покрывать олифой или клеевой краской, драпировать занавесками или прикрывать бутафорским дёрном; к его трепещущему телу нет надобности приставлять ступеньки и навешивать двери. В интересах спектакля автор, несомненно, принял бы все эти муки, но так уж повелось, что с ним ничего не происходит, и он лишь ошалело глядит на сумятицу, которая вышла из-за того, что ему вздумалось написать пьесу. Он чувствует себя здесь ужасно лишним и никчёмным, он уступает дорогу мебельщикам, которые несут стол, наталкивается на рабочих сцены, которые волокут декорацию, с унылым и виноватым видом бродит по театру, но нигде не может стать полезным и деятельным членом театрального коллектива. Надо бы поговорить с режиссёром, но у режиссёра нет времени, а актёры в уборных толкуют о рыбной ловле, о несварении желудка, о том, кто и как играл тридцать лет назад в Градце Кралове и какой у кого был тогда псевдоним. И автор геройски присоединяется к этим разговорам, желая показать, будто он вовсе не так уж дрожит и волнуется за свою пьесу.

Именно так всё это и бывает: автор — лишний человек в театре, даже в большей степени лишний, чем он сам предполагал. Его работа уже легла на плечи других. Режиссёр придумал собственную трактовку и терзается тем, что автор своей пьесой, собственно говоря, мешает ему. Ведь он-то, режиссёр, ставит прекрасный спектакль, которому жестоко угрожает автор, врываясь в него со своим непотребным и нелепейшим текстом. Лучше всего, вероятно, была бы пьеса без автора, без текста, да, пожалуй, и без актёров, потому что всё это только мешает успеху режиссуры. Творчество режиссёра тяжело и трагично, ибо он стремится создать нечто лучшее, чем то, что написано, поставлено и сыграно. На режиссёре лежит, таким образом, нечто вроде заклятия, он заживо обречён плести верёвки из песка, хотя скрывает это.

Самодержец-режиссёр работает в контакте с художником, ибо без кулис, декораций, занавесов и костюмов в театре не обойтись. Художник тоже связан по рукам и ногам указаниями автора. Ему бы, например, хотелось воздвигнуть на сцене Эйфелеву башню на фоне вулканов или кубистического полярного пейзажа или соорудить там невиданной конструкции карусели, катальные горки, маяки и висячие мосты. Но автор требует всего лишь «бедно обставленную каморку вдовы Подлештьковой» или просто «комнату городского типа».

Иной раз автор старается помочь режиссёру и художнику разными дополнительными указаниями о том, что «в середине дверь», «направо дверь на балкон», «налево дверь в спальню», «на окне клетка с канарейкой» и так далее.

Есть, правда, и такие авторы, которые, прельстившись заманчивыми видениями красочных эффектов, предписывают серию блестящих метаморфоз: дремучий лес должен в несколько секунд смениться королевским дворцом, дворец — сельским трактиром, а трактир — скалистой пещерой. В результате режиссёр, художник и мастер сцены долго ломают голову над тем, как всё это осуществить при имеющихся средствах — задних проекциях, декорациях и люках.

Итак, художник прочитывает пьесу, не обращая внимания на прелести слога и композиции. Его интересует, где и какие должны быть двери и какую мебель хочет расставить на сцене автор, чтобы, посоветовавшись с режиссёром, всё сделать наоборот. Тогда поражённый автор заявляет, что он именно так всё себе и представлял. Театр вообще своеобразен тем, что там все вещи выглядят иначе, чем сперва предполагалось. Когда приносят декорации на сцену, художник бывает удивлён, что они выше, короче или шире, чем он думал. Удивляется и режиссёр: сцена выглядит совсем иначе, чем он себе представлял, когда давал задание художнику. Не остаётся, впрочем, ничего другого, как смириться, и самое интересное, что чем больше декорации не соответствуют замыслу, тем единодушнее зрители и критики заявляют, что декорации на этот раз удачны и отвечают духу пьесы. Итак, художник делает эскизы декораций и приходит советоваться с режиссёром. Они вызывают мастера сцены. Тот обычно всплёскивает руками и решительно заявляет, что из этого ничего не выйдет, так как времени не хватит; декорационная и столярка завалены работой, и, чтобы выполнить ещё и это, нужно творить чудеса. В конце концов его всё же удаётся уломать, и в декорационной и столярке, хотя они и перегружены, начинаются чудеса. Возникают контуры леса и скал, разносится острый запах клея и заслуженные декораторы с фесками на голове и трубками в зубах начинают энергично малевать.

—  Опять какая-то кубистика, — ворчит почтенный могиканин, прослуживший в театре тридцать лет. — Увидел бы это Рафаэль!

Да, порядки уже не те, что тридцать лет назад, когда мастерская декораций была чем-то вроде Академии художеств. Тогда декорации отрабатывали тщательно, писали тонко, по заранее нанесённым рисункам. Сейчас краска прямо из ведёрок выливается на полотно, размазывается малярной кистью, а на сцене всё это выглядит, как великолепный бархат или дремучий лес. Современность в своих грубых семимильных сапогах вторглась и в декораторское ремесло, положив конец всякой тонкой работе, всякой тщательной отделке. Теперь на сцене создают эффекты больше светом, чем красками, а от старых мастеров декорационной живописи требуют скорее количества, чем качества, с чем они никак не могут примириться.

Одновременно с живописцами за дело берутся театральный портной, портниха и парикмахер. Всё это весьма честолюбивые люди. В соответствии с поговоркой, что «платье делает человека», они твёрдо уверены, что костюмерная делает актёра.

—  Такую низкую талию я не могу сделать пану Выдре[6], — возражает театральный портной художнику, который в своём эскизе несколько погрешил против пропорций.

С подлинным энтузиазмом тут из хорошего материала шьют самые невообразимые брюки дудочкой, сооружают подушки для животов и задов, пиджаки — слишком короткие или чересчур длинные, тесные или невероятно просторные — в зависимости от роли. Здесь из сатина делают шёлк, из мешковины бархат, из старых австрийских мундиров перешивают дворянские и камердинерские камзолы для пьес Шекспира и Мольера.

А когда костюмировка пьесы производится частично или полностью «из старого», тут костюмер в восторге, если может предложить художнику для героев Шоу брюки, в которых Шмага[7] играл ещё в пьесах Боздеха[8]. Ибо у костюмера всегда острая нехватка так называемого «штатского платья», то есть современной одежды. Вы наверняка найдёте у него одеяния на полсотни ангелов, десяток индийских раджей, дюжину средневековых рыцарей, сотню китайских мандаринов или римских центурионов, но зато нет, например, ни одной пары светлых брюк, так что приходится брать взамен старые офицерские лосины, в которых обычно выступает Онегин. Ничем так не гордится костюмер, как старыми костюмами, в которых стяжали успех несколько прославленных актёров, вошедших в историю театра.

На премьере весь персонал костюмерной теснится у кулис, и главный костюмер не отрывает глаз от одеяния трагика. Развивается захватывающая интрига, дело, быть может, идёт к самоубийству или поголовному убийству героев, трагик страдает от интриг злодея, добродетель поругана, трагик играет как бог — бьёт себя в грудь, говорит чарующими стихами, садится, встаёт, обнажает меч, падает, умирает или торжествует и восходит на престол или, преодолев все препоны, женится на первой героине, — а костюмер упоённо следит за каждым его движением, и, когда растроганная публика плачет или смеётся и в зале гремят восторженные аплодисменты, он шепчет, глубоко тронутый: «Великолепно играет этот костюм на пане Икс!» Значит, не зря он, костюмер, обегал полгорода в поисках фланели нужного оттенка, не зря с подлинно ваятельским мастерством подкладывал ватин на груди и долго, с изобретательностью конструктора, решал проблему торчащих фалд.

Не забудем и о парикмахере. Его мастерская, скрытая где-то в недрах театра, похожа на храм дикарей Меланезии или на индейский вигвам. Здесь лежат самые разнообразные скальпы — курчавые, длинноволосые, тёмные, рыжие, седеющие и совсем серебряные, русые девичьи косы и даже лысины всех родов. На столах стоят головы, держащиеся на обрубках шеи, и лежат носы — острые носы дураков, красные картофелины пьяниц, орлиные носы рыцарей и злодеев, мохнатые брови, усы и усики всех фасонов, бороды бандитов, благородных отцов и монахов, все виды бород и причёсок, всякие волосяные украшения человеческого племени, какие только есть на свете. Тут же и грим: кармин чудодейственно создаёт обольстительную свежесть алых уст прекрасной героини, о которой мечтают студент и служанка на галёрке; пудра и румяна придают пленительный цвет лицу, чёрная краска делает глаза такими глубокими и пылкими, что можно сойти с ума. Есть тут и светлый тон для лица нежной девицы, и гримы тёмных тонов для бродяг, цыган и римской черни. Всё это растирается и накладывается на физиономию актёра, и зритель, восторженно глядя на сцену со своего бархатного кресла в партере, ни за что бы не поверил, какими страшными, сальными и грязными выглядят лица актёров вблизи. Здесь, в мастерской парикмахера и гримёра, можно видеть среди бела дня весь тот обман, который исчезает лишь в творческом общении актёра с публикой. За кулисами и во время репетиций он действует отталкивающе. Но когда гаснет свет и поднимается занавес, обман тает перед глазами зрителей, уступая место художественной правде и очарованию театрального зрелища. Грубо намалёванная кулиса становится чудесным пейзажем, жесть — золотом, пенька — бородой пророка, а карминовая краска — обольстительными устами, за право поцеловать которые бьются на сцене герои. Театр вблизи груб и несовершенен. Но когда он успешно выполняет своё дело, он будит иллюзии и чувства, которые длятся до конца спектакля и подчас не покидают зрителя и за пределами театра.


Премьера

Но обратимся к дальнейшему ходу событий.

Премьера — это роковой момент, когда драматическое произведение становится реальностью. До самой последней репетиции ещё можно было что-то исправлять и спасать. Спектакль был незавершённой работой, миром в становлении, звездой, родящейся из хаоса. Премьера — это выражение отчаянной решимости предоставить наконец пьесу самой себе. Это момент, когда автор и режиссёр окончательно отдают спектакль в руки других и уже не могут броситься на помощь. Никогда в жизни не познают ни автор, ни режиссёр удовлетворения столяра, который сначала хорошенько просушит только что сделанный стол, затем с видом знатока проведёт пальцем по всем его граням, оботрёт доску ладонью, постучит по ней, оглядит свою работу и скажет: «Хорош!..» Ах, если бы ещё хоть одну репетицию!

Утром перед премьерой устраивается последняя репетиция. Актёры отбарабанивают свои роли наспех, невыразительно и почти шёпотом, чтобы не сорвать голос перед спектаклем. Потом они торопливо расходятся, молчаливые и замкнутые, словно в доме покойник. Из глубин театра выползает тоскливая и напряжённая тишина. Больше ничего нельзя сделать. Это начало конца.

Как известно, премьеры имеют свою постоянную публику. Есть люди, которые ходят только на премьеры. Говорят, что это страстные театралы или просто любопытные люди, снобы или любители щегольнуть туалетами и повидать знакомых. Не знаю, но думаю, что они приходят, гонимые подсознательным садизмом. Им приятно насладиться волнением актёров, муками автора, агонией режиссёра. Они приходят позлорадствовать по поводу ужасающего положения на сцене, где каждую минуту что-нибудь может дать осечку, запутаться, испортить всё дело. На премьеры ходят, как в Древнем Риме ходили в Колизей смотреть на растерзание христиан и бои гладиаторов. Это — кровожадное наслаждение муками и тревогой обречённых.

В минуты, когда публика, шурша программками и переговариваясь, рассаживается по местам, автор бегает вокруг театра, ощущая странное и нестерпимое сосание под ложечкой. Актёры, уже в гриме, то и дело подходят к дырочке в занавесе, охваченные волнением премьеры, вызывающим желудочные спазмы и тошноту. Некоторые из них бушуют в уборных, оттого что парик плох или костюм не застёгивается. Костюмеры и швеи мечутся из уборной в уборную, так как в каждой чего-нибудь не хватает, режиссёр бегает по сцене, шипя и стеная, ибо из декорационной всё ещё не прислали одну из декораций первого акта. Он свирепо обрывает жалующихся актёров и сам таскает на сцену стулья. Костюмер бежит в мастерскую с чьим-то костюмом, сценариус в последний раз звонит в уборные.

Пожарные на месте; в коридорах и фойе звучат звонки, по-прежнему идёт ожесточённая грызня между бутафором и драпировщиком, и, наконец, в три минуты восьмого на сцену выволакивают последнюю декорацию.

Если бы в этот момент вы, сидящий в шумном зале и поглядывающий на часы («Пора б уж начинать»), если бы вы в этот момент приложили ухо к занавесу, вы услышали бы стук молотков и задыхающиеся голоса:

—  Куда это деть?

—  Куда суёшь, дубина?

—  Её надо привернуть.

—  Здесь поставить бы косячок…

—  А вам чего надо?

—  Живей, чёрт побери!

—  Берегись, кулиса падает!

—  Это уж придётся исправлять завтра.

—  А это куда?

—  Да шевелитесь же, чёрт возьми!

Дзинь! — первый звонок к подъёму занавеса. В зале темнеет, шум голосов стихает. Слышно несколько последних ударов молотка, слышно, как волокут тяжёлую мебель и взволнованно кричат:

—  Долой со сцены!

—  Обрежь ту доску!

— Оставьте уж так и проваливайте!

—  Подтяни её, живо!

Второй звонок. Занавес взвивается, мелькают пятки последнего убегающего за кулисы рабочего, освещённая сцена врезается во тьму, на сцене стоит Клара, потихоньку осеняя себя крестным знамением.

Её партнёр, — у него от волнения струится пот по лбу, но из зала этого не видно, — входит и бросает шляпу на кресло вместо стола.

—  Доброе утро, Клара! — громогласно возвещает он и вдруг пугается. Боже мой, ведь он должен был сказать: «Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное!»

Клара цепенеет от ужаса: она не получила нужной реплики.

—  Доброе утро… — импровизирует она неуверенно.

— «…со мной приключилось нечто необыкновенное», — шипит суфлёр.

Актёр отчаянно ищет переход к тому, что он должен был сказать. Вдобавок он вспомнил, что по пьесе сейчас не утро, а пятый час дня.

—  Начинай же! — в отчаянии шепчет Клара.

—  Гм… да… — барахтается герой, — представь себе, Клара… гм… да…

—  Уж не произошло ли с тобой что-нибудь необыкновенное? — отважно выручает Клара.

—  Да, да! — с восторгом подхватывает он. — Представь себе, Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное!

—  Что же с тобой стряслось? — входит в колею Клара.

Из ложи автора слышен стон облегчения, сменившего смертельный ужас. Положение спасено, но в первый момент автор судорожно схватился за барьер ложи, готовый выскочить в партер с криком: «Не так, не так, начните сначала!» Теперь он понемногу успокаивается. На сцене журчит диалог, всё идёт как по маслу. Через минуту Клара должна как подкошенная без чувств упасть в кресло… Но, боже мой, недотёпа-партнёр положил туда шляпу! Вот оно! Теперь Клара сядет на шляпу своего супруга, весь акт будет испорчен. Боже милосердный, как это предотвратить? У автора от волнения взмокли ладони, он ничего не слышит, ничего не видит, кроме злосчастной шляпы в кресле. Гибельный момент неотразимо близится. Хоть бы паника, что ли, возникла сейчас в театре… Что, если встать и крикнуть: «Пожар!»? Вот, вот, уже молнией пала реплика, сейчас Клара сядет на проклятую шляпу… Ах, божественная, находчивая Клара! Взяла шляпу в руки и только потом как подкошенная повалилась в кресло! Шляпа у неё в руке. Но что она с ней будет делать? Не держать же в руках до конца акта? Почему она не кладёт её на стол? Ну, наконец-то! Наконец-то она отделалась от шляпы, положила её на стол… но как неловко, как ужасно заметно… Автор оглядывается, видит кашляющих и сморкающихся зрителей. Странно, но, кажется, никто не заметил катастрофы со шляпой. Автор снова оборачивается к сцене. Как, диалог всё ещё не кончился? Почему так долго? Автора бросает в жар. Диалог слишком длинен, он всё тянется и тянется, а действие стоит на месте. Автор потеет от мучительного запоздалого сожаления: надо было сократить, сократить! Всё это слабо, плохо, нестерпимо глупо, незначительно! Почему они говорят так медленно? Лучше всего было бы встать и закричать: «Подождите минутку, я сокращу!»

Слава богу, диалог окончен. Теперь подходит важнейшая часть экспозиции, ключ ко всей интриге, короткий и напряжённый разговор на три странички, а за ним…

Бум! Автор замирает от ужаса: на сцену врывается Катюша, которая должна была появиться через пять минут, после этих трёх страниц. Господи, что теперь делать? «Занавес дайте, занавес!» — хочет закричать автор, но у него перехватило дыхание. Клара с мужем тоже ошеломлены, а Катюша как ни в чём не бывало щебечет свой текст, и они с облегчением подхватывают реплики, три страницы разговора пошли к чёрту, ключ ко всей интриге безвозвратно утерян, теперь никто не поймёт пьесы, завязка сорвана, поступки героев будут непонятны, без этих трёх страниц вся пьеса — совершенная бессмыслица! Как могла это сделать Катюша? Почему сценариус выпустил её на сцену? Сейчас публика начнёт свистеть, раздражённая бессмысленностью действия; ребёнку ясно, что это ни с чем не сообразная чепуха. Почему режиссёр не прекращает спектакля? Автор быстро оглядывает публику, не начала ли она уже протестовать. Нет, зрители спокойно смотрят, кашляют, сморкаются, а по временам по залу пробегают волны смеха — Катюша явно имеет успех. Свистки и крики начнутся, когда кончится акт. Автор готов провалиться сквозь землю. Он бежит из ложи за кулисы, быть может, с целью поджечь всё здание — как строитель Карлова собора[9]. «Никогда больше никому не покажусь!» — в отчаянии думает он и, укрывшись в чьей-то уборной, падает на стул, сжимая голову руками. Всё, всё пропало!

Проходит невыносимо много времени, — наверное, несколько часов! — и автор поднимает голову. Что это? Словно где-то шумит вода, течёт, плещется, отдалённый шум нарастает. Хлоп! — шум воды вдруг резко усиливается: кто-то открыл дверь в уборную и кричит:

—  Вот он, автор!

Автора взяли под руки и влекут куда-то рысью, со всех сторон его хватают и толкают чьи-то руки, его волокут, он спотыкается, ничего не видит и не соображает, отбивается, но окружившие люди увлекают его за собой, подталкивают, вот он уже, как из пушки, вылетает на сцену. Катюша и Клара влажными руками берут его и ведут к рампе, а внизу что-то шумит и плещет, как водопад. Автор видит сотни плавающих лиц, искривляет губы в идиотской улыбке и несколько раз быстро сгибается в пояснице.

Занавес опускается, шум водопада стихает, но вдруг занавес опять убегает вверх, автор протягивает руки Катюше и Кларе, но их нет, он один на сцене, брошенный на растерзание тысяче глаз. Он кланяется, с ужасом сознавая, что делает это как-то неловко и смешно, словно марионетка. Но он не может иначе, и всё кланяется направо и налево, вверх и вниз, понемногу отступая за кулисы, где знакомые и незнакомые энергично трясут ему руки, слышно только:

—  Поздравляю, поздравляю.

Занавес снова бежит кверху, автор опять на сцене, он делает жест в сторону кулис: дескать, что я? главное — актёры, а уж если хотите приветствовать меня, я, что же, очень, очень рад, спасибо, такой незаслуженный успех… Уф, наконец-то автор снова за кулисами, ослабевший, сникший, словно пустая наволочка, и опять никому не нужный. Рабочие растаскивают декорации, — эй, берегись! — волокут мебель и реквизит, что-то прибивают. Где ни станешь, всюду мешаешь…

—  Живее, живее! — кричит режиссёр, и автор кидается ему на шею:

—  Замечательно, замечательно!

—  Могло быть и хуже, — сухо отвечает режиссёр.

—  Послушайте, — блаженно бормочет автор, беря его за пуговицу, — а что, если бы в дальнейшем Клара садилась на ту шляпу? Вот, я думаю, будет смешно!

—  Там совсем не нужен смех, — возражает режиссёр. — Живо, ребята, живо, не то кончим не раньше одиннадцати.

Лишний автор бежит благодарить актёров. Главный герой ужинает и на излияния автора скромно отвечает:

—  Ну, это же пустяковая роль.

Клара не настроена разговаривать, она порвала платье о гвоздь. Катюша ревёт от обиды в своей уборной: режиссёр обругал её последними словами за преждевременный выход.

—  Да разве я виновата, — хнычет Катюша, — что там два раза подряд одинаковая реплика? У меня выход после реплики Клары «…никогда!», а при чём тут я, если она говорит это дважды?

Автор пытается её утешить, но Катюша плачет ещё горше.

—  Так… меня… изругать… тут же, на премьере! Как я теперь… буду… играть?

—  Успокойтесь, мадемуазель, — великодушно заявляет автор, — ей-богу, никто не заметил, что там выпущен кусочек текста.

И он прав больше, чем сам думает. Никто не обратил внимания на то, что первый акт был бессмысленным. Такие вещи не замечаются.

Занавес снова поднимается. Второй акт. Автор спотыкается о кабели и декорации, чуть не падает в какой-то люк. Ему приходит в голову посмотреть спектакль из-за кулис. Но около кулис — полным-полно, здесь весь подсобный персонал, костюмеры и швеи, рабочие сцены, их жёны и тётки, статисты, и их кузины, и знакомые их кузин, и ещё какие-то неведомые личности. Все они смотрят спектакль, вслух обмениваются шутками, перебегают по скрипучим доскам, жуют, переругиваются, хлопают дверьми, препираются со сценариусом, мешают актёрам, создают немыслимый беспорядок и чуть не суют носы на сцену. Автор пытается протиснуться между ними, становится на цыпочки. Но вместо того, чтобы услышать, что делается на сцене, он слышит разговор двух рабочих в синих спецовках.

—  Вот нудота… — резюмирует один.

—  Уж больно длинно, — говорит другой.

—  Раньше одиннадцати не уйдём.

Бац! За кулисами кто-то с грохотом повалил железный стул. На сцене тем временем идёт любовный диалог.

Лишний автор отходит на цыпочках, страшно скрипя половицами; лабиринтами коридоров он пробирается на улицу. Поздний вечер. Немногочисленные прохожие шагают по улицам, думая неизвестно о чём, звенят трамваи, вдалеке шумит жизнь. Автор вздрагивает от ночной прохлады и тоски. Он один, один, как никогда на свете, а за его спиной завершается день его славы. Ох, скорей бы конец всему этому!


После премьеры

После премьеры автор остаётся в полной неизвестности — провалилась пьеса или имела громадный успех. Правда, его вызывали, но публика, наверное, просто потешалась, или жалела его, или ещё что-нибудь… Исполненный опасений, автор подозрительно прислушивается к словам своих знакомых:

—  Вот рады, наверное?

—  Я бы немного сократил первый акт.

—  Отлично сыграли.

—  Поздравляю, поздравляю!

—  Не мешало бы сократить третий акт.

—  Надо бы сыграть иначе.

—  Я бы сделал другой конец.

—  Клара была просто невозможна!

—  Лучше всего — конец.

—  Второй акт немного растянут.

—  Можете быть вполне довольны.

—  Очень, очень рад за вас.

Автор продолжает блуждать во мраке неизвестности: так что же, успех или нет? На следующее утро он покупает все газеты, чтобы хоть из высказываний критики узнать, каков, собственно, был спектакль. Что ж, из газет он узнаёт:

что в пьесе был какой-то сюжет, но каждый рецензент пересказывает его по-своему;

что пьеса: 1) имела успех, 2) была принята прохладно, 3) часть публики шикала, 4) пьеса была принята тепло и имела заслуженный успех;

что режиссёр: 1) ничего не сделал, 2) сделал всё, что мог, 3) не был достаточно внимателен к пьесе, 4) был добросовестен;

что актёры: 1) играли живо, 2) вяло, 3) с подъёмом, 4) не знали ролей и 5) способствовали успеху пьесы;

что Клара: 1) играла блестяще, 2) была явно не в ударе, 3) ложно трактовала роль, 4) наполнила её подлинной жизнью, 5) была блондинкой, 6) была брюнеткой и даже, что «мадемуазель Яролимова блестяще исполнила роль Клары», хотя, насколько известно автору, Клару играла пани Новая;

что постановка: 1) была соответствующая и 2) не отвечала духу пьесы;

что в целом ансамбль: 1) был, как всегда, на высоте, но… 2) весьма слаб.

Так автор никогда и не узнает, удалась ли ему пьеса. Даже количество спектаклей ничего не доказывает, ибо, по театральным понятиям, если пьеса быстро сошла со сцены, это потому, что она провалилась и никуда не годится; если же выдержала много спектаклей, то потому, что это халтура, угождающая низменным вкусам.


Путеводитель по закулисному миру

В ходе нашего несколько хаотического изложения (намного, впрочем, уступающего хаосу театральной жизни) мы упомянули о целом ряде лиц, чьи функции, обычаи и полномочия, возможно, не совсем ясны публике, будущим авторам и критике. Решив вас с ними хотя бы бегло познакомить, мы становимся в тупик: с кого же начать? Снизу ли, от швейцара, или сверху, с дирекции театра? С истопника или с художественного руководителя, с кассы или с тёмных берлог театральных складов? Ладно, начнём сверху. «Там, наверху» на театральном жаргоне означает дирекцию. Единственным филиалом этого «верха», находящимся внизу, является касса, где, по давнему обычаю (и в иерархической последовательности), платят жалованье: актёрам первого и четырнадцатого числа каждого месяца, сотрудникам дирекции по первым числам, а подсобному персоналу по субботам.

Раз уж мы заговорили о маммоне, должен сказать, что, кроме жалованья, у актёров бывают ещё и другие заработки. Это так называемые «переработки», доплаты за вторую роль, «такса» за танец или пение, приплата за дублирование, надбавка за наготу или гримировку тела. Но, даже получив все эти прибавки, актёр никак не становится богачом. А в общем, касса — место довольно унылое, окошечко её почти всегда закрыто. Здесь же выплачивают авансы.


«Там, наверху»

Высшей инстанцией в театре является загадочный триумвират — директор, главный администратор и художественный руководитель. Из них обычно художественный руководитель более известен широкой публике, так как изредка подвергается побиванию критическими камнями. Директор же — лицо, за какие-то тяжкие грехи осуждённое вечно ссориться с людьми, улаживать всяческие неприятности, разбирать жалобы и мирить сотрудников, метать громы, утирать чьи-то слёзы, препираться об окладах и подписывать ордера на авансы. Власть его велика, но ограничена пределами театра.

Что касается главного администратора, то сфера его компетенции довольно неопределенна, хотя он и облечён некими высокими и таинственными полномочиями. Все эти три властителя обитают в кабинетах с пышным убранством; там вы увидите и ковры, и стильный гарнитур, который, однако, подчас заимствуют для надобностей сцены.

Затем идёт низшее начальство, начиная с контролёра или секретаря и кончая так называемым аппаратом. «Аппарат» висит на телефоне и торопливо стучит на машинке, переписывая роли, разные справки и письма. Канцелярия театра похожа на всякую другую канцелярию, разница та, что здесь чувствуется какая-то одержимость: всё делается в спешке, с пятого на десятое и через пень колоду. Так уж повелось в театре.

Должность завлита (или рецензента) — весьма тихая, сидит он в отдалённой комнатке. Это — оазис спокойствия и глубокой, прямо-таки освежающей скуки по сравнению с бешеным темпом театральной машины. Сюда приходят скромные авторы (нескромные ломятся прямо к художественному руководителю), приносят аккуратно переписанные пьесы, долго и обстоятельно пересказывают их содержание, а потом ещё много раз заходят «продвинуть дело» и во что бы то ни стало хотят знать, когда же пьеса будет поставлена. Завлит, человек спокойный и рассудительный, отвечает, — мол, скоро. Но его принимают всерьёз только авторы; актёры относятся к нему с некоторым пренебрежением, не без оснований считая его бумажным начальством. Театр — это вам не литература!

Театральные курьеры похожи на редакционных или учрежденческих; но они тесно соприкасаются с литературой, так как по первым числам месяца обычно разносят драматургам авторский гонорар.

Кажется, я свалил в кучу художественное и хозяйственное руководство театра. Но так уж здесь повелось: директор твердит, что он на всё готов ради искусства, а завлит постоянно подчёркивает свою заботу о кассовых сборах. А теперь спустимся вниз, к актёрам.


Труппа

Актёры напиханы в уборные по нескольку человек. Уборная — это тесный закуток, где стоит трюмо и умывальник, там всегда или слишком жарко, или нестерпимо холодно. Перед каждым актёром — небольшое зеркало, «заячья лапка», пудра, вазелин, тряпки для снятия грима, краски для лица и бровей, обёртка от колбасы, кусок булки и измятая роль. Пахнет потом, ужином всухомятку, гримом, паровым отоплением, старыми костюмами, гуммозом и париками. В дамских уборных, кроме того, разными мылами и бельём.

В самой большой мужской уборной постоянно играют в карты. Вообще у мужчин шумно и весело, здесь сочиняются разные театральные анекдоты и экспромты, здесь меряются силами, предаются воспоминаниям и вообще развлекаются как могут. В дамских же уборных по большей части царит недоверчивая тишина, нарушаемая лишь шёпотом и беготнёй швей, звяканием ножниц и шелестом тараканов. Тараканы держатся поближе к дамским уборным потому, что там всегда есть конфеты.

Но мы, как нам и подобает, посетим мужские уборные; с любопытством поглядим там на рыцарские штаны и камзолы, так обильно подбитые ватой, что они стоят торчком на вешалке; взвесим в руке бутафорские мечи и каски с плюмажем, мешая костюмеру, который натягивает на полуобнажённого героя высокие ботфорты, парикмахеру, который поправляет на нём парик, портному, который затягивает ему талию. Сядем на рубашку и костюм героя и тем самым увеличим ералаш, который царит в мужских уборных между первым и третьим звонком.

Труппа делится на мужской и женский состав. К мужскому составу относятся: трагик, первый любовник, или герой, комический любовник, или каскад, простак, бонвиван (по роду жанра обычно мужчина в теле), комик и разные «характеры»: благородный отец, неврастеник, грубиян и так далее, вплоть до третьестепенных актёров и собак. Строгих разграничений нет. Труднее всего найти хорошего трагика и любовника; ангажированный любовник обычно, к сожалению, может играть только характерные роли. В дамский состав входят: трагедийная героиня, любовная героиня, инженю, она же «тряпичница» (так как для неё требуется самый богатый туалет), лирическая героиня, она же «плакса», травести, гранкокет, благородная мать, субретки, они же «горняшки», или «пичиконды». Разумеется, и здесь границы не очень точны. Обычное явление: роль, которую получил актёр, «совершенно не его амплуа», в то время как роль, прямо созданную для него, отдали другому. Отсюда возникают скандалы, хождения с жалобами «наверх» и т.д. Словно «наверху» виноваты, что недогадливый автор создал маленькую роль. Ну, ладно, думает актёр, уж если он её создал, то пусть не пихает её во все три действия. Отыграть в первом акте, и домой — это ещё куда ни шло.

Я охотно рассказал бы вам побольше о жизни актёров и их прошлом, об их треволнениях и заботах, о тонкости и трудности актёрского ремесла, о тревогах и суевериях актёров, об их любви и ненависти, шутках и слезах, недолгих радостях и вечном напряжении. Но, к сожалению, я пишу не роман из жизни актёров, а всего лишь краткий путеводитель по театру. А посему хватит вертеться около уборных, среди приставленных к стене кулис, осветительных приборов, оружия и бутафорских тронов. Обратимся к людям обоего пола, которые называются вспомогательным составом, или статистами.


Статисты

Когда автор включает в свою пьесу «толпу народа», он представляет себе старых и молодых особей — коренастых, плечистых, с большими руками и толстыми шеями, с зычными голосами, — словом, таких, какими, очевидно, должны быть «простолюдины». Не без разочарования видит он на сцене кучку узкоплечих, тонкоголосых и в большей или меньшей степени отощавших юношей, которым явно недостаёт коренастости и просто живого веса. Это статисты из студентов, по пять крон за выход. Разумеется, за пять крон нельзя требовать от человека плечистости и коренастости. Режиссёр обычно шипит на них:

—  Шевелитесь же, чёрт возьми!

И они шевелятся, машут руками и трясут туловищем, стараясь создать впечатление дюжих людей.

Есть, конечно, и кадровые статисты, которым не чуждо профессиональное честолюбие. Кроме того, в статисты часто подряжаются рабочие сцены, так что в антрактах вы можете за сценой увидеть римского воина, несущего на голове скамью, или гасконского стрелка, привёртывающего «косячок». Дети, играющие на сцене, — тоже обычно отпрыски театрального люда. Если идёт особенно многолюдная пьеса, в ней обычно участвуют все швеи, костюмеры, рабочие сцены, сценариусы, бутафоры, уборщицы, служащие похоронных бюро, солдаты-украинцы, студенты разных институтов и чуть ли не руководство театра; в общей сложности набирается до пятидесяти человек. Необходимый по ходу действия «шум толпы» достигается произнесением всеми статистами вперебой загадочного слова «ребарбора». За «шум» полагается особая приплата.


Сценариус

Сценариус бегает за кулисами с пьесой в руках, посылает актёров в нужный момент и через нужный вход на сцену, делает знак поднимать и опускать занавес, производит различные звуки за сценой, даёт предупредительные звонки в уборные актёров и кричит: «Начинаем!», сам играет небольшие роли, топает, как конь (когда в пьесе требуется «конский топот»); он на «ты» со всеми актёрами и получает нагоняй за всё, что бы ни произошло. Сценариус должен быть одновременно и у правой и у левой кулисы, и за сценой, и в оркестре, должен следить, всё ли в порядке на сцене, знать наперечёт весь реквизит и, по сути дела, после премьеры заменять на спектаклях режиссёра. Это человек, которого рвут на части.

Что касается звуков за сценой, то они входят в компетенцию различных лиц: гром делает машинист в люке, ветер — рабочий кулис, а дождь, удары колокола, гудки сирен, выстрелы — это обязанность бутафора. Сценариус же имитирует пение птиц, гудки автомобилей, стук посуды и все другие звуки, кроме тех, которые входят в компетенцию оркестра.


Суфлёр

Вы заблуждаетесь, если думаете, будто суфлёр лишь механически подсказывает актёрам текст. Ничего подобного. Великий, талантливый суфлёр играет вместе с ними. Когда актёр без запинки ведёт свою роль, суфлёр не мешается в дело, но он за две секунды чувствует, когда надо «подать слово». Актёра только раздражает, если суфлёр всё время «бубнит под руку», но ещё больше он выходит из себя, если в минуту неуверенности оказывается, что суфлёр ушёл вперёд на два слова. Тут существует таинственный контакт, и искусство суфлёра — это некий божий дар. Поэтому хорошего суфлёра балуют, как никого.

К пьесам суфлёр не безразличен: одни ему нравятся, и он суфлирует охотно, другие читает без удовольствия; он томится, если пьеса скучная, и веселится, если она остроумная. Авторы плохо знают сцену, иначе, оговаривая состав исполнителей, они не забывали бы и о суфлёре.


Рабочий у занавеса

Рабочий у занавеса сидит в стеклянной будочке около сцены и по сигналу суфлёра опускает занавес — быстро или трагически медленно, смотря по характеру пьесы. Если в театре вспыхнет пожар, долг мастера не покидать свой пост, пока он не опустит железный занавес. Сознавая свою героическую миссию, он обычно сохраняет суровое выражение лица, подобающее воину на переднем крае, и никогда не забывает поставить около себя пол-литра пива.


Пожарные

Пожарные стоят в портале, где они больше всего мешают. Они чёрные и важные, не смеются и не плачут. Когда на сцене горит свечка или актёр по ходу действия закуривает папиросу, лица пожарных оживляются, на них написан напряжённый интерес и готовность броситься на сцену со шлангом и топориком.


Бутафор

Бутафор обитает в бутафорской. Эту комнату нелегко описать, ибо тут есть всё, что только можно себе представить: чучело канарейки, мечи, кадки, барабаны, чаши, посуда, кисеты, трубки, святые дары, античные вазы, фолианты, корзины, чемоданы, чернильницы, самовары, диадемы, перстни, игральные карты и кости, трубы, епископский посох, алебарды, индейские колчаны, кофейные мельницы, шкатулки, пистолеты, кинжалы, куклы, изображающие грудных младенцев, бичи, весы, кредитки и монеты, цепи, трости, муляжи тортов и жаркого, удочки, предметы гражданского и военного обихода, утварь всех времён и народов, — в общем, всё, что когда-либо существовало и существует. Бутафор должен уметь раздобыть всё, что автору вздумается ввести в пьесу: автомобиль, лошадь, аквариум, белого слона, дохлую кошку, живого павлина, десятичные весы, перстень Аладдина, грязное бельё, музыкальную шкатулку, фонтан, адскую машину, вертящуюся, настоящую карусель, жезл Аарона, голубой тюльпан, эскимосский гарпун, пастушескую свирель, — короче говоря, всё, за исключением:

того, что прибивается на стену или висит, — это дело драпировщика;

того, что светит, — это компетенция электрика;

того, что (кроме драгоценностей и оружия) надевается на человека, — это обязанность костюмера.

Бутафор должен, кроме того, обеспечить всё, что съедается, выпивается и выкуривается по ходу пьесы; все телеграммы, письма и папские буллы, которым надлежит появляться по ходу действия; обеспечивать выстрелы, звонки, живых зверей и многое другое. Всё это он должен доставить на сцену и убрать с неё.

С точки зрения бутафора, самые трудные пьесы — это бытовые. Вы себе не представляете, как трудно раздобыть щипцы для снимания нагара, ржавые ободья или посошок из ольхи, а ведь именно такие вещи очень любят драматурги-бытовики. Лучше бы они требовали папскую тиару или трезубец Нептуна, это всегда найдётся в реквизитной. Но где, боже мой, взять ржавые ободья? Где раздобыть пучок трёпаной конопли? Где купить соломенный жгут или старые кросна? Просто немыслимые требования!


Осветитель

Командный пункт осветителя — под сценой или сбоку, в ложе. Там он сидит, словно органист за органом: перед ним множество рубильников, выключателей, рычажков, кнопок, каждая из которых связана с каким-либо источником света — белым, жёлтым, оранжевым, красным, синим, голубым или лунным. В ведении осветителя — рампы и софиты, верхняя «двойка», «тройка», «четвёрка», прожекторы и другие осветительные приборы за кулисами и за сценой, освещение лож, ярусов и главная люстра зала, переносные рефлекторы и дуговые лампы, батарейки и карманные фонари, проекционные аппараты и кинолента с «мчащимися тучами», транспаранты и бог весь что ещё. Всё это вместе с кабелями, реостатами, трансформаторами и другими загадочными предметами называется осветительный парк. Когда смотришь из зала, кажется пустяком — красиво осветить героя. А между тем на него шпарят прожекторы с колосников и из-за кулис, да ещё какой-то рефлектор поставлен «для подсветки», и все эти приборы постепенно накаляются, а бедняги осветители должны орудовать ими, не отнимая рук. Подчас никак не удаётся добраться лучом до какого-нибудь угла на сцене, или получаются тени, которые у осветителей носят название «пугал», или сцена освещена скучно, как классная комната, а режиссёр хотел бы с помощью света творить чудеса, но у осветителя не осталось ни одного свободного кабеля… Включено уже десять тысяч свечей, а режиссёру всё мало, всё ещё не тот эффект. И старательный осветитель готов светить собственными глазами и пальцами, лишь бы угодить режиссёру, он пробует смешать свет всех цветов, тянет кабели через всю сцену, включает и выключает все рубильники, гоняет свою команду то в ложу, то в оркестр, то на колосники. Ещё какой-нибудь рефлектор, попробуем ещё одну вариацию! И вдруг — стоп!

—  Теперь хорошо! — кричит режиссёр. — Запишите быстренько! — И осветитель записывает нетвёрдой рукой: «Когда Выдра станет на II то на 1/2 оранж реф III крас на Выдру жел софит рампа О верх жёлт 3 выключать как зайдёт луна рубильник» и т.д. Но всё это ни к чему. Замечательный световой эффект никогда не удаётся повторить. В театре всегда что-нибудь не вытанцовывается, хоть тресни. А осветительная техника, говорю вам, у нас находится ещё в колыбели.

О режиссёре и заведующем постановочной частью (он же художник-постановщик) мы уже говорили, остаётся, стало быть, мастер сцены.


Мастер сцены

Он властитель столярки, декорационной мастерской и складов. Ему художник отдаёт эскизы: вот, мол, раб божий, сделай как-нибудь из досок и крашеного полотна. Легко сказать! На бумаге-то нарисовать можно что угодно, а вот чтобы оно держалось — это не так просто. Поэтому мастер сцены всегда кричит: «Мать честная, не выйдет!» и «Мать честная, откуда же взять время?» В конце концов оказывается, что всё выходит и даже времени хватает. Каким образом — уму непостижимо, но в театре всегда имеешь дело с невероятным. Итак, театральные декорации состоят:

1) из «практикаблей», то есть разных ступенек, лесенок, пьедесталов, помостов и подставок, из «двадцаток» и «пятидесяток», разборных лесов и всяких других приспособлений, которые в целом называются объёмным оборудованием сцены;

2) из задников и «горизонтов» — это те громадные полотна, что висят в глубине сцены;

3) из «стояков», то есть декораций, натянутых на рамы, которые крепятся к полу;

4) из поддуг, софитов и арок, которые тоже представляют собой размалёванный холст, свисающий с колосников на специальных тросах;

5) из драпировок.

6) из разных дополнительных кулис, назначение которых — прикрывать выход за сцену.

Вот и всё. Из этих-то досок, планок и тряпок надо создать миры, просторы, воздушные замки и всякое диво дивное. И когда на генеральной репетиции всё это хозяйство уже красуется на сцене, подвешенное, привинченное к полу, подпёртое планками, «косячками» и ещё пахнущее древесиной и клеем, — внизу, в партере, сияет мастер сцены. Он не замечает актёров, не слышит, о чём говорится на сцене, — он переживает за все свои «стояки», «косячки», ступеньки и задники.

—  Здорово, а? — говорит он с обоснованной гордостью.

И когда вы, зрители премьер, ворчите, что антракт уж очень затянулся, — надо бы вам заглянуть на поле брани мастера сцены. Занавес ещё не опустился до пола, а сорок рук уже хватают «стояки» и «практикабли» и начинают «сымать декорации». Подвесные полотна взвиваются к потолку, бутафор швыряет в корзину свой реквизит, драпировщик скатывает ковры, поднимая тучи пыли, мебельщики уносят столы и стулья, под ногами у вас, звякнув, открывается люк, и — эй, берегись! — с колосников уже низвергается на головы людей новый «горизонт». Уже принесены другие стены, драпировщик прибивает портьеры, осветители тянут свои кабели через сцену, опять прибегает бутафор с корзиной, мебельщики волокут другие столы и шкафы.

—  Живо, живо!

—  Отстаньте вы сейчас с этим делом!

—  Берегись!

—  Ой, батюшки!

—  Береги голову!

—  Катись ты отсюда со стремянкой!

—  Франта, подержи!

—  Что ты делаешь, дурень!

—  Привинти же!

—  С дор-р-роги!

—  А это куда деть?

—  Ой, она падает!

—  Чтоб тебе пусто было, олух ты этакий!

—  Я ж вам вчера говорил…

—  Делайте, делайте, чёрт вас дери!

—  Куда ты его привёртываешь?..

Бац! — в самом деле что-то повалилось; просто чудо, что никого не пришибло.

—  Берегись, люк открыт!

—  Сторонись, сторонись!

—  Прочь со сцены!

—  Уберите это!

—  Он сломался…

—  Лесенку сюда!

—  Так не будет держаться…

—  Спустите-ка её…

—  А, чёрт, кто взял мой молоток?

—  Тут надо малость отпилить.

Бим-м-м! — Сценариус дал первый звонок.

—  Чёрт побери, этак не годится!

—  Тут надо поставить косячок.

—  Оставь, как есть!

—  Убери, живо!

Актёры уже на сцене.

—  А где же моё шитьё?

—  Дверь-то не закрывается!

—  Этот стул стоял не здесь!

—  Дайте мне это письмо, живо, живо!

—  Я сегодня не доиграю до конца!

—  Батюшки, шаль-то моя где?

—  Роль-то я — ни в зуб толкнуть…

Бим-м-м! — Занавес поднимается медленно и неотвратимо. Святый боже, лишь бы ничто не стряслось до конца акта!


Рабочие сцены

Этот народ, как известно, больше всего занят в антрактах. Во время премьеры они толкутся у кулис, глядят на сцену, балагурят и прикидывают, когда окончится спектакль. На остальных спектаклях они режутся в карты или лежат на лавках в своей дежурке. За полминуты до конца акта им дают звонок, и они, топоча сапожищами, устремляются на сцену, где как раз заканчивается лирический диалог.

—  Ребята, сымай декорации!


Мебельщики

Большую часть времени «мебельщики» проводят на складах и в мастерских мебели, где сложены изрядно потёртые троны, деревенские стулья, гарнитуры в стиле Людовиков XV и XVI с драной обивкой, античные ложа, готические алтари, комоды, этажерки, камины, гробы и вообще всё, на чём люди когда-либо сидели, ели или возлежали. Однако античное ложе не называют здесь античным ложем, а говорят: «То канапе, что играло в „Камо грядеши“».

Гарнитур в стиле Людовика XVI лаконично именуют «те стулья, что играли в „Испытании властителя“» (или ещё в какой-нибудь пьесе). В театре каждая вещь имеет свои приметы; например, в гардеробе висит «сюртук, в котором сам Биттнер[10] играл в „Гордецах“[11]»; или можно разыскать «ботфорты, что играли в „Отелло“…»


Костюмеры

Костюмеры и костюмерши обитают в пошивочной, в бесконечных костюмерных или в артистических уборных. В театральном гардеробе можно было бы экипировать весь пражский гарнизон, правда, довольно разномастно. Вы найдёте здесь облачения для тридцати римских сенаторов, дюжину монашеских сутан, четыре кардинальские и одну папскую мантию, полное обмундирование для полусотни римских воинов, включая и мечи и каски, для двадцати чешских ходов[12], семерых средневековых пехотинцев, двух-трёх палачей, нескольких Онегиных; здесь висят в ряд бархатные и шёлковые придворные, испанские гранды в тыквообразных панталонах; высятся целые кипы широкополых шляп для пастухов и мушкетёров, гроздья шлемов и военных фуражек, папахи и боярские шапки, кучи кожаных лаптей, чувяков и другой деревенской обуви, башмаки, сапоги и испанские ботфорты, мечи, сабли, палаши, рапиры и шпаги, пояса и портупеи, конская сбруя, воротники жабо, эполеты и перевязи, латы и щиты, трико, меха и шелка, кожаные штаны, рубахи и домино, гусарские мундиры и расшитые шнурками чешские «патриотические сюртуки», — в общем, громадный и никчёмный гардероб, где есть всё и где никогда не найдёшь именно того, что нужно. Почтенные старые костюмы сшиты из добротных дорогих тканей: ныне шьют из бумажного подкладочного материала или из мешковины, подкрашивают её, подмалёвывают — и готово! Но, боже мой, какой у них вид вблизи!

У костюмеров есть свой критерий спектакля:

— Пустяковая пьеса, ни одного переодевания!


Разные работники

В театре есть механик, истопник и уборщицы, а кроме того, обычно — пожилой дядя по фамилии Калоус, или Новотный, или что-нибудь в этом роде; никто не знает, зачем он тут и что делает; обычно он ходит за пивом. Где-то в подземельях есть ещё несколько человек, которых никто никогда не видывал. Наверное, я ещё упустил кого-нибудь; ведь театр — организм сложный и до сих пор не изученный.


Абонированные зрители

Они тоже в известной мере относятся к театральному инвентарю и делятся на «абонентов понедельника, вторника, среды» и т.д. «Субботние абоненты» считаются самыми покладистыми, «понедельничные», говорят, задумчивы и холодны. У каждой группы свой темперамент, вкусы и личные симпатии.


«Свой автор»

Это автор, который пишет только для «своего театра» и обычно «кроит роли на актёров». За это пользуется известными привилегиями, — например, может зайти покурить в актёрскую уборную.


Зрители генеральных репетиций

Их не приглашают на генеральную репетицию, как это принято в Париже. Это скорее так называемые «незваные гости». Они торчат на каждой генеральной репетиции, но никто не знает, кто они, — потому что в зрительном зале тьма, — и как сюда попали, ибо доступ «строго запрещён». Это тихое, загадочное племя, которое не шуршит конфетными кульками и даже, кажется, не скучает, глядя на сцену.


Комментарии

Очерк К. Чапека «Как ставится пьеса» первоначально печатался на страницах газеты «Лидове новины» (1925) и журнала «Розправы Авентина» (1925), где была опубликована часть главы «Путеводитель по закулисному миру». Для первого книжного издания (Прага, 1925) К. Чапек написал «Введение», вступительные пассажи к главам «Премьера» и «Путеводитель по закулисному миру», а Иозеф Чапек — главу «Техника сцены».


Примечания


1

Фургон Феспида — образное название театра.

(обратно)


2

Мошна Индржих (1837— 1911) — выдающийся чешский актёр, создатель ряда замечательных комических образов.

(обратно)


3

Гакен Иозеф (1880— 1949) — видный деятель чешского коммунистического движения, депутат парламента от коммунистиче­ской партии.

(обратно)


4

Петровицкий Франтишек (1874— 1943) — чешский бур­жуазный политик, депутат парламента от реакционной национально-демократической партии.

(обратно)


5

Эта глава написана Иозефом Чапеком.

(обратно)


6

Выдра Вацлав (1876— 1953) — выдающийся актёр Виноградского театра, позднее — пражского Национального театра.

(обратно)


7

Шмага Иозеф (1848— 1915) — чешский актёр и режиссёр, исполнитель характерных ролей.

(обратно)


8

Боздех Эмануэль (1841— 1889?) — чешский драматург, автор исторической пьесы «Испытание государственного деятеля» (1872) и других.

(обратно)


9

Согласно преданию, строитель собора Карлова монастыря в Праге, чтобы осуществить свой сложный замысел, заключил договор с дьяволом. Когда храм был построен, строитель приказал убрать внутренние леса, но рабочие боялись, что свод обрушится. И тогда строитель по наущению дьявола поджёг леса, а сам повесился. Леса рухнули, но свод остался незыблемым.

(обратно)


10

Биттнер Иржи (1846— 1903) — выдающийся чешский актёр, исполнитель характерных ролей.

(обратно)


11

«Наши гордецы» (1887), реалистическая комедия из деревенской жизни чешского драматурга Ладислава Строупежницкого (1850— 1892).

(обратно)


12

Ходы — чехи, живущие на юго-западной границе с Германией; в старину несли пограничную службу.

(обратно)

Оглавление

  • Введение
  • Начало
  • Распределение ролей
  • Режиссёрская трактовка
  • Чтение в лицах
  • Репетиция
  • Продолжение репетиций
  • Пьеса созрела
  • Генеральная репетиция
  • Генеральная репетиция в разгаре
  • Техника сцены[5]
  • Премьера
  • После премьеры
  • Путеводитель по закулисному миру
  • Комментарии
  • X