Дмитрий Владимиров - Красная книга начал. Разрыв [СИ]

Красная книга начал. Разрыв [СИ]   (скачать) - Дмитрий Владимиров


Дмитрий Владимиров
Красная книга начал. Разрыв



Пролог

Когда мудрец показывает на луну, дурак смотрит на его палец.

Бернар Вербер

Эллинг[1] был погружен во мрак, не в чернильную беспросветную тьму, а в пристанище мягких, бархатных теней, ласкающих, разгоряченную нервной работенкой, кожу. Скользя меж теней, танцуя на обломках гигантского линкора, еще десятилетие назад бывшего вершиной творения инженеров-магов, мне мнилось, что они здороваются, соскучившись по разнообразию, по людскому шуму и смешливым солнечным лучам. Забытые, лишь изредка тревожимые занесенным через разрушенную крышу тополиным пухом и облетевшими с тех же тополей желтыми листьями.

Мягкие, волнительные объятия теней принимают в себя, растворяют, прячут от недоброго, а подчас и гибельного взгляда. А я здороваюсь, принимаю их ласку и пробираюсь через обломки дальше. Там у пристани, которую уже видно через обрушившуюся стену, мы попрощаемся, чтобы никогда не встретиться вновь.

Казалось бы каждый бездомный мог проникнуть сюда, найти пристанище в недрах некогда величественного строения, но проклятье инженеров-магов еще живо в человеческой памяти, и даже отморозки с окраины не решаются рыскать в обломках магического линкора, раздавленного рухнувшими балками перекрытий. Вот так, надежда империи, мощь флота и угроза врагам лежит под тоннами железа и камня. Гордый и величественный пал в бою не с пушками неприятеля, а в бюрократической возне, в халатности чинуш, разгильдяйстве проверяющих.

Восстановить и отремонтировать вышло бы дороже, чем построить заново. Разобрать завал после повреждения движителей и вовсе, почти невозможно, учитывая те силы, что инженеры-маги вложили в их создание.

Но все это в прошлом, и занимает меня не более, чем вчерашний суп, поданный в таверне у моста. Моя цель уже близка: вниз под пирс, в гнилую воду, раздвигая плечами обломки досок, обрывки водорослей и прочий мусор, принесенный приливом, и далее вдоль берега, к огням неподалеку — в самое слабое место в охране.

Не через высокий забор, и уж конечно не главным ходом приходится мне навещать моих клиентов. Хотя чего уж там, доводилось мне работать и в бархатных салонах, и в будуарах куртизанок, и даже на королевском приеме, где удушающие волны запахов дорогого парфюма и страшных тайн, танец льстивых улыбок и предательских взглядов вызывают тошноту и отвращение.

Пожалуй, в тот раз можно было сработать и бесплатно. Но, что это со мной? Сейчас не время предаваться воспоминаниям: работа не окончена.

Я, убрав водоросли от лица, медленно погружаюсь под воду. Достав из сумки длинную трубку, аккуратно делаю через нее вдох. Тяжело идти по дну, запрокинув голову, но у меня достаточно груза, чтобы не всплыть и достаточно терпения, дабы перейти мелкий пролив между заброшенным кварталом и островом Грез.

Мое сегодняшнее задание не очень нравится мне. Обычно, я не беру такие заказы. Слишком мало знаю о клиенте. Не было времени ни собрать информацию, ни оглядеться при свете дня. Приходится доверять сведениям заказчика, и, хотя они удивительно полны и подробны, почему-то у меня это вызывает тревогу. Однако, задаток получен, обещание дано и берег, гостеприимно прошуршав золотистым песком, провожает до густых зарослей боярышника, напоследок вздохнув вслед продолжающимся приливом.

Учитывая лунное запаздывание, до полной воды еще час с небольшим, а там прилив смоет все мои следы. Устроившись поудобнее в зарослях, аккуратно снимаю и развешиваю по кустам одежду. Днем будет достаточно жарко, чтобы она просохла, а пока можно и вздремнуть. На сегодня моя задача выполнена. Теперь главное — не обнаружить себя, когда утром слуги придут на пляж готовить место для праздничного вечера. Впрочем, в заросли никто не полезет. Днем как раз кустарник подстригли, для услаждения эстетического взора хозяина, а украшать, в этом году, его не будут.

Утром слуги принесут столы, построят легкие беседки и расставят жаровни. А вечером, в честь дня рождения хозяина, под не совсем трезвые вопли празднующих и потуги вполне приличного оркестра, мне и выпадет шанс проявить себя.

Ну, а сейчас, достав из непромокаемой сумки легкое одеяло, к слову сказать не столько маскирующее, сколько согревающее, можно и вздремнуть. Благо время понервничать перед выступлением еще представится.

Выспаться мне не удалось: гневные крики с пляжа и звон садового инструмента не очень настраивают на благостные мысли. Хотя и ложе из опавших листьев на холодной земле и твердых корнях не предел мечтаний наемного убийцы.

Тем не менее, тихо собрав почти просохшее платье в ту же сумку из-под одеяла, устроившись поудобнее, начинаю наблюдение.

Это я так говорю «наблюдение», а на самом деле, забравшись глубоко в заросли кустарника мне остается только слушать, но уж тут мне равных нет.

Вот слуги разобравшись с порядком действий, а я подозреваю, появление дворецкого очень тому способствовало, расхватывают грабли и дерюгу для мусора. Прилив не только смывает следы, он приносит с собой много всего, начиная от сломанных веток, обрывков водорослей, а заканчивая, иногда, и распухшими трупами очередных неудачников, пущенных под пирс своими же дружками при дележе добычи, или просто простаков, решивших погулять в опасном районе, — неважно.

Слуги выравнивают песок граблями и убирают следы враждебной для тверди стихии. Настает время выноса столов, установки и украшательству беседок. Опять же, часть яств готовится на свежем воздухе и легкий ветерок разносит аппетитные запахи. До вечера далеко, но работы у обслуги еще много.

И у меня впереди часы ожидания. Достаю из другой сумки флягу с водой груши, сыр и пол-краюхи все же подмокшего хлеба. Можно поморщиться, скривиться, но зрителей нет, потому, хмыкнув уплетаю снедь и, снова укутавшись одеялом, пытаюсь уснуть.

Вечер пришел незаметно. Вроде бы только-только открыв глаза и справив нужду в аккуратно вырытую тут же ямку, немного размяв затекшие члены, собираюсь вернуться к «наблюдению», а уже мягко подмигивают звезды с небес, и доносится легкий треск факелов с пляжа.

Чувствуя себя незаслуженным бенефициантом, достаю из третьей, самой объемной сумки, чистое платье: легкие шелковые штаны, сапожки с золоченными застежками, шелковую же блузу и шикарный, фетровый на суконном подбое камзол с отворотами и богатой вышивкой по обшлагу. Тихо переоблачаюсь.

На пляже уже вовсю звучат здравницы в честь дорогого, а иногда даже драгоценного именинника. Огромный стол в отдалении, полуосвещенный двумя факелами, уже поскрипывает и постанывает под тяжестью подарков. Оркестр играет что-то среднее между мазуркой и вальсом. Слуги быстро, но аккуратно подметают собранную ранее платформу. Скоро уже начнутся танцы. По недавней традиции, привезенной молодым монархом, не помню уже откуда, честь открытия танцевального вечера лежит целиком на имениннике. Причем первый выход он должен посвятить не супруге — дородной матроне в декупажированном[2] льняном ансамбле, а более молодой даме, дочери или племяннице. Не знаю, с чем уж это связано, но правило незыблемо.

Это мне и на руку. Еще в зарослях, аккуратно надев и расправив перчатки из прорезиненного с изнанки шелка, осторожно сливаюсь с толпой. Тут, надо сказать, удача на моей стороне. Народу много и лишнее незнакомое лицо не вызывает подозрений. Пробираясь меж столов, уставленных яствами, чувствую, как оживает тревога. Нет, все же зря я здесь. Для скромного, пусть и срочного заказа, пусть и с тройной оплатой недопустимо мало информации. Уж очень много приглашенных, при том, что о клиенте мне не известно практически ничего.

Не скажу, что я спец в криминальной или дворцовой кухне, но принадлежность некоторых личностей к криминальной среде, в частности к печально известной конгрегации, мне установить удается. Да и вон тот господин, в крашенном по новой моде камзоле, очень уж похож на Его Благородие первого секретаря адмиралтейского казначейства. Впрочем, как было упомянуто, отступать уже поздно. Самое главное в этот час мне известно.

Спотыкаюсь и, чтобы не растянуться на вновь припорошенных песком досках танцевальной платформы, хватаюсь за руку барышни приятной наружности в белом, летнем кринолине. Качнулась муслиновая ткань, скользнула перчатка по перчатке… С извинениями и легким поклоном спешу удалиться. Работа выполнена, и теперь меня вновь ждут заросли, переодевания и путь мимо поместья прочь от пляжа, с задыхающимся именинником.

Это потом газеты напишут о вопиющем коварстве молодой племянницы, а господа-дознаватели вкупе с господами-следователями обнаружат весьма экзотический состав на тонкой женской перчатке. А пока румянец на девичьих щечках играет от чувства значимости, пока в первом танце ведет ее именинник пред взорами восхищенных ее свежестью и грацией гостей, пока запечатлевает куртуазный поцелуй, согревая выдохом дрожащие от волнения девичьи пальчики, мне следует удалиться. Залечь на дно. Уже очень скоро господа-дознаватели прознают о молодом господине, что оступился у стола с игристыми винами, или нет.


Глава 1

Кто сам хороший друг, тот имеет и хороших друзей.

Макиавелли Н.

Кипрейные плантации, широко раскинувшись до самого горизонта, казалось, поглотили тройку всадников, скачущих запыленной дорогой. Сиреневые цветки на миг склонились, словно возмутившись бесцеремонностью вторгнувшихся, и, качнувшись, стройной волной напали на поднявшееся облако серой пыли. Сдавили, качнулись еще и снова напали уплотняя, наступая, подминая под себя, не жалея соратников, теряющих цвет и щедро принимая на узкие листья серую взвесь. Всадники уже скрылись среди однотравья, когда битва окончилась полной победой душистой волны. Плантации лишь казались непреодолимыми и бескрайними, на самом деле, не минуло и пяти тысяч шагов, как кустарник сменил цвет на красный, а потом и вовсе уступил место плодовым деревьям.

Почти идеально круглый сад, со стройными рядами яблонь и редкими вкраплениями груш, прятал в центре аккуратный особняк с мезонином, с резными панелями, на которых жили свои, никому не ведомые растения, с легким балкончиком, объятым ажурными перилами, с первым этажом, укутанным плетями винограда и подъездной аллеей с высаженными по кромке белыми цветами.

Всадники сбросили темп, один из них вырвался вперед. Лихо спрыгнув с гнедой перед низкой террасой и стукнув высоким сапогом по тетиве лестницы, уверенно шагнул на ступень перед стройной, уже немолодой, но все еще статной и красивой женщиной. Его спутники спокойно спешились и замерли неподалеку, ожидая приказа.

— Как всегда великолепны, — голос на миг отказал мужчине, он отвесил изящный поклон, сорвав шляпу без пера и кокарды. Склонился к протянутой руке, коснувшись сухими губами прохладного шелка перчатки, — Счастлив видеть вас снова, герцогиня.

— Альбин нор[3] Амос, — тонкие губы тронула слегка ироничная улыбка. Женщина, подавшись вперед, обняла его, не обращая внимания ни на пыльный камзол, ни на торчащие из под перевязи перчатки, ни на рукоять колишемарда[4], агрессивно выпирающую с правого бока, — Даже не знаю кого мне благодарить за счастье вновь лицезреть вас, кавалер[5]? Молодого глупца, обагрившего кровью малый плац, или гнев Его Императорского Величества, заставивший вас срочно покинуть Двор? В любом случае, я рада, что вы приняли мое приглашение. Пройдемте же, я распоряжусь, чтобы о ваших спутниках позаботились.

Цепко ухватив молодого гостя под руку, герцогиня потянула его в прохладу портала двери. Через мгновение оттуда же выпорхнули две служанки, бросившиеся к оставленным путникам, с полотенцами и маленькими кувшинами с водой. Откуда-то сбоку вынырнули седой конюх с помощником, решительно забравшие поводья лошадей, которых надо выходить, дать им остыть, расседлать почистить и, задав корма, разместить по временным пристанищам.

Так и служанки, утянув освежившихся спутников во чрево дворца, занялись почти тем же, ибо разместить, натаскать воды и накормить гостей — святое правило любого радушного хозяина. А уж вдовствующая герцогиня ван[6] Дерес, троюродная сестра правящего императора и одна из самых осведомленных в империи лиц, гостей приглашала редко, но те, кто посещал ее скромный дворец в центре кипрейных плантаций, всегда были встречены или великим радушием или не менее острой сталью.

Чуть позже, небрежно развалясь в мягких креслах, в небольшой, но очень уютной гостиной, поигрывая серебряным кубком с чистейшей горной водой и постукивая кусочками льда о его высокие края, Альбин нор Амос чуть ли не урчал от охватившей его неги. Омывшись в настоящей медной ванне, не в какой-нибудь бочке, сменив белье и платье и скинув с себя маску серьезности и важности, он оказался совсем молодым мужчиной из тех, которым уже нужна бритва, но которые еще не устали от скобления щек.

Ожидая прихода хозяйки, его взгляд медленно скользил по огромному пейзажу над низким камином: полузатянутое облаками, словно обещающими скорый дождь и прохладу, небо, растянулось над желтым камнем, нависшим над ручьем. Купы зеленеющих деревьев на заднем плане и приятная, легкая линия шеи молоденькой девушки в красной юбке. Пастух, пригнавший на водопой небольшую отару овец и стадо, коров с грозным на вид белоснежным быком. Все настолько дышало свежестью и легкостью. Теплое золото камня отлично гармонировало с мягкой зеленью разнотравья.

Было что-то настолько спокойное, волнующее вязкое и безмятежное в игре светотени, что гость никак не мог оторвать взгляда. Его зеленые глаза затянуло задумчивой поволокой, сильные пальцы все медленней раскачивали кубок, уголки губ расслабленно опустились и только тонкие ноздри чуть кривоватого носа трепетали, словно пытаясь напиться воздухом зеленой гостиной.

Чуть слышно скрипнула дверь. Прошуршали серые юбки по наборному паркету.

Юноша, отставив кубок на ореховый столик, вскочил, приветствуя хозяйку, протянул руку и, учтиво проводив её к широкому креслу, вернулся на место. На миг в комнате повисло молчание, пока взгляд серых глаз хозяйки изучал гостя. Она присела в кресла, наскоро отметив прибавление в шрамах на крепких кистях, небрежно перевитый шелковой лентой дворянский хвост, укротивший черную реку волос, и немного болезненно отставленную в сторону правую ногу в низком ботинке.

— Итак, что задумал мой брат на этот раз? — герцогиня, сжав подлокотник кресла, устроилась глубже, — Или это инициатива Ореста? И за каким шингом ты проткнул этого придурка Саржа? Ты не бессмертный, Аль. И ты все еще последний из рода… Клянусь, если бы я не любила тебя как сына, я бы освежевала тебя прямо здесь… Настолько я в ярости. Ты сам понимаешь, сколько кровников нажил? Ты вообще когда-нибудь думаешь своей головой? Или она тебе только девок завлекать дана?

Стукнув по подлокотнику, леди Сар впилась в него тяжелым взглядом.

— Простите миледи, но у меня просто не было выбора. Я — всего лишь выполнял свой долг. Север бы не смог справится с Саржем, не раскрывшись. Мне пришлось вмешаться, — нор Амос сделал неспешный глоток из кубка.

— Север мог бы и думать головой, а не вонючей шкурой, что он носит на плечах… С чего это он так распустил свою маску, зачем эта провокация?

— Монополия госпожа…

— Что?

— Ну, я не совсем понял весь расклад, но дело выглядит так: Сарж из рода, хм, был из рода тер[7] Гарит, который, в свою очередь, подмял под себя армейские поставки теплого белья, а Его Императорское Величество ввел новые привилегии для Антимонопольной комиссии. Но лорд тер Гарит пользуется статутом[8] 702 года и становится неподконтролен комиссии. Если его убрать, то наследникам по новому уложению придется разделить производство и сбыт. А значит, монополия развалится, и можно будет перераспределить военные заказы, повысить конкурентноспособность и что-то там еще… Не силен в этом, слишком много граней, можно и обрезаться. В общем, я убиваю Саржа, который к тому же подставился сам, напоровшись на Севера, и, получая опалу, уезжаю на пару недель из столицы. А старый лорд тер Гарит пускает по моему следу кровников, нанося личное оскорбление Вашему Сиятельству, и укорачивается на голову, согласно уложению о лицах императорской крови и их постоянному статусу. Наследники грызутся за наследство, монополия рушится и все довольны.

— А если тер Гарит не станет играть в вашу игру?

— Тем проще, Данте в столице немного покуролесит и пустит слушок о слабости старого хмыря. Так или иначе либо мы его хлопнем, либо его сожрут свои.

— И скольких мы ждем? — герцогиня встала и подошла к окну, отведя от настоящих стеклянных окон тяжелый бархат шторы.

— Не, знаю… может пятерых… может меньше. Север дал мне Будимира и Мария. Вам не о чем переживать, госпожа.

— Позволь мне самой судить об этом, юноша. Кстати, на неделе ко мне собиралась заглянуть племянница с дочерью. Девочка как раз готова к дебюту, но ей бы не помешал спутник для выхода в свет, — взгляд герцогини стал хищным, а губы сложились в приятную улыбку.

— Миледи, — нор Амос вскочил, умоляюще протянув руку к женщине, — Я же еще так молод, — подпустив трагизма в голос, медленно сделал полушаг к ней, — Так молод и совсем не готов… эта служба, ну как можно издеваться над леди, вы хотите сделать ее молодой вдовой?

— Ты мог бы стать терном, и не баронетом, а целым маркграфом. Альбин терн Амос! Разве не звучит? Маленькая принцесса, к тому же, весьма и весьма хороша собой. Она — единственная наследница. Ее марка процветает и сильный муж…

— Нет, нет и нет, миледи. Я совсем-совсем не готов. Позвольте мне еще пожить немного…разве я так надоел Вам? — подобравшись поближе, нор Амос приготовился пасть на колени, вцепившись в серую юбку, и зарыдать. Но герцогиня ловко ускользнула и, перебежав от окна к колонне, стала водить пальчиком по каннелюре.

— Аль, ну как тебе не стыдно, — в голосе герцогини смешались печаль и мед, — Ведь в тот день, когда твой отец окропил меня своей кровью, когда он, выполнив долг, умирал на моих руках, — женщина всхлипнула, но весьма фальшиво, — … я дала ему свое слово, — она притопнула ножкой. Впрочем, герцогиня никогда не любила деревянных каблуков, а в мягких полуботинках ее движение, наполовину украденное тяжелой серой тканью, вышло скорее комичным, чем грозным.

— Я дала ему слово: ты будешь, — она надавила голосом на последнее слово, — …устроен, и твоя жена будет иметь от тебя детей. Не доводи меня до греха, Аль. Я пока терплю, но со своими играми ты не заметишь, как пройдет и молодость, и, не дай светлые силы, очередной Сарж сам проткнет тебя своей кочергой. А тут целое маркграфство… подумай, Аль. Пока еще я спрашиваю, но мне начинает надоедать твое упрямство. Боюсь, мне придется просить брата о статуте 740 года.

— Но я всего лишь Кавалер, мое дворянство младшее..

— Но титульное, и наследственное… К тому же ты запутался, мой мальчик. У тебя не титул учтивости, а личное дворянство, и значит, твой род должен быть сохранен в наследии империи.

— Миледи, я… — немного растерявшийся Альбин рухнул в кресло.

— Довольно, я пока спрашиваю, Аль, мне не все равно, если ты найдешь жену сам, пусть она будет хоть бывшей рабыней. Но, если ты не одумаешься, я напишу брату. Ты знаешь, мне он не откажет, но к тому времени под рукой может не оказаться смазливой мордашки и богатой марки, так что… не затягивай нор Амос, а то я затяну петлю вокруг твой непослушной шеи, — герцогиня рассмеялась и, шелестя юбкой, прошла к двери, — Ах, да, ужин будет скоро… я пришлю за тобой, будь готов.

Дверь проглотила женщину, оставив гостиную притихшей, с растерянным гостем и потускневшим пейзажем. Определенно облака на нем говорили не о легком дожде, а о грядущей скоро грозе с тяжелым ливнем.

* * *

Они пришли на четвертый день. Шестеро, под вечер. Когда солнце уже коснулось яблоневых куп, расчертив аллею глубокими тенями. Замерло, багровым глазом озирая окрестности.

Незваные гости приближались спокойно, не торопя коней и не оглашая озорными криками окрестности. Буднично и неспешно проехали мимо тенистых деревьев, мимо редчайших белых ирисов и не менее редких ураганных лилий, спешились перед террасой.

Высокие, крепкие, настоящие головорезы: у каждого было не менее одного длинного меча и короткой даги[9], у двух — арбалеты, еще не взведенные, притороченные к седлам. Главарь, вооруженный скьявоной[10] и коротким мен-гошем[11] шагнул вперед на ступень, тогда как его спутники, оставив одного с лошадьми, рассыпались по двору, так же неспешно, поправляя на ходу амуницию и стряхивая пыль с камзолов. Гости вели себя явно вызывающе, по-хозяйски, но хозяевами здесь не были. А, когда открывшаяся дверь выпустила леди Сар ван Дерис, один даже обнажил короткий клинок.

Главарь, вперив взгляд в женщину, шагнул вперед и, небрежно коснувшись пальцем шляпы, больше по привычке, чем из учтивости, бросил:

— Альбин нор Амос, мне нужен только он…

— В приличном обществе полагается здороваться, — улыбнулась герцогиня, впрочем, взгляд ее пронзительных глаз не изменился.

— Где ты видишь приличное общество, старуха? Я не буду повторять дважды…мне нужен нор Амос, и нет дела до расшаркиваний. Но, если я буду ждать слишком долго, этот милый особняк может и немного обгореть…

Угроза не смутила женщину, лишь ее улыбка стала более хищной, а голос вкрадчивым:

— И вы поднимете руку на старую больную женщину? На ее скромное имущество? Вы наверное отчаянный разбойник, сударь, раз способны на такое… или не менее отчаянный глупец. Нор Амос под моей защитой, убирайтесь, — бросила герцогиня.

— Под твоей защитой? Кого ты можешь защитить? — главарь зашелся в смехе, — Или ты спрячешь нор Амоса под юбкой? Так мои ребята неприхотливы и туда заглянут с удовольствием, — главарь медленно вытянул из ножен мен-гош и, подойдя вплотную к женщине, прижал дагу к ее щеке. Заглянув ей в глаза, он не увидел страха лишь азарт и страсть.

Герцогиня вздохнула глубже, пытаясь справиться с охватившим ее возбуждением. Стукнула дверь и главарь отпрянул, уставясь на вышедшего юношу с удовлетворением.

— А вот и приз, — тихо произнес он.

Его слова, впрочем, были услышаны и Альбин весело рассмеялся:

— Не по вашу душу приз. Вы находитесь в присутствии вдовствующей герцогини Сар ван Дерес, мерзавец. У вас есть всего минута для того, чтобы принести извинения этой славной женщине, прежде, чем вы умрете.

— Щенок с зубами, — ухмыльнулся главарь, — тебе привет от тер Гарита, а вам же герцогиня лучше покинуть нас. Сученок, если ты свяжешь себе руки, я, пожалуй, отвезу тебя к барону. Ну, а если нет, то тебе придется ехать к нему не полностью, — расхохотался главарь, — Только то, что влезет в сумку! — Он похлопал себя дагой по бедру, — остальное сгорит вместе с поместьем. Свидетели нам ни к чему.

— Ваше время истекло, — Альбин белозубо ощерился, — увидимся на том свете.

Послышались щелчки, и главаря отбросило наземь с коротким болтом в груди, а его подельники по одному сползали на землю, не сумев даже понять откуда прилетела смерть. Прошел лишь миг, а во дворе на ногах остался только один, тот, которого оставили с лошадьми. Альбин подошел к главарю, поднял выпавший из его руки мен-гош и коротким движением вонзил клинок в глаз противника, потом пошел к следующему, добил и его. Еще три раза сверкнуло лезвие и нор Амос повернулся к последнему из отряда.

— Ты тоже жаждешь крови? Хочешь отомстить за «тер Гарита» или за них?

— Нет, нет, ваше благородие…я так, за лошадками присмотреть… я только за лошадками… — запинаясь вздел тот руки ладонями вверх.

Из-за дерева вышел Будимир, разряжая скорострел. Пружины, слишком долго простоявшие на взводе, имеют свойство слабеть. Он быстро разоружил пленника и, спутав поводья, потянул караван из коней в обход дома, из которого уже спешили слуги. Пленника связали и увели к хозяйственным постройкам, спрятанных за особняком. Старый конюх вывел буланого коня, принял письмо из рук графини и потрусил в город.

Позже приедут дознаватели, заберут пленного, осмотрят трупы, погрузят на телегу и увезут в город. Старший еще робко поинтересуется у графини, ожидая непременного отказа, не согласна ли она на съем памяти, и удивленно застынет в поклоне, получив положительный ответ. А через неделю, высокая комиссия признает нарушение бароном тер Гарит уложения «о сохранности императорской крови и защите лиц ее несущих», о чем тот будет немедленно уведомлен и удушен собственным слугой с помощью шелкового шнура.

* * *

Медленно приближаясь, дом кричал, вопил, требовал, умолял не идти к нему.

Я до сих пор не понимаю, как это стало возможно. Мы со Стариком никогда не оговаривали никаких сигналов на случай провала. Мы не пользовались шпионскими метками и тайными знаками. Мне кажется, Старик никогда не верил, что к нему могут прийти недовольные клиенты или их родственники. А мне и сейчас не верится, что он постарел настолько, что допустил такое.

Но тем не менее, дом приближался. Неспешными, спокойными шагами он скользил улицей, легонько постукивая в каблуки сапог каменной мостовой. Небольшой, двухэтажный, но такой уютный он купался в зелени платанов, скромно выглядывая фасадом на улицу.

Иду, а по спине уже бежит, скручивая жилы в леденящем ознобе, тягучая дрожь. Вот еще три дюжины шагов, и предо мной предстанет зеленая, немного пошарканая от требовательных стуков и легких касаний, зеленая дверь. Вывеска над ней, такая легкая, что кажется украшением фасада, а не рекламным изыском: два скрещенных меча на зеленом же фоне, один надломлен — типичная вывеска ремонтной оружейной мастерской.

Здесь не брали на заказ тяжелые военные клинки, напоенные старшими рунами или легкие и изысканные клинки знати, со встроенной псевдоживой энергетикой. Никто не чинил тут модные электрические пистоли и не заряжал ядом дворянские перстни.

Тут брали простое, недорогое оружие, на перековку, или легкий ремонт, поточить или подправить кромку. Тут не стояли клиенты в очередях и не толкались боками в очереди к мастеру заказчики. Но вывеска висела тут три года, и тоненького ручейка клиентов вполне хватало Старику на хлеб с мясом.

Такой тихий дом, вечно прятавшийся в конце аллеи. Один из многих таких же. Вы пройдете мимо и не запомните его, как прошли мимо тысяч других. Но тот, кому нужно, всегда найдет к нему путь.

Сегодня мне пришлось пройти мимо. Мне понадобилась почти неделя впоследствии, чтобы понять почему. Я знаю, что Старик был уже мертв к тому времени. Нет мое ухо не уловило никакого шума: не было слышно ни вскриков, ни стонов. Все было как всегда. Лишь одна деталь, не понятая мной, сознательно, но задевшая какую-то струнку, в тот день спасла меня. Пока не знаю от чего, но вряд ли мне суждено еще раз ступить на эту мостовую.

В этом был весь Старик. Когда-то давно, так давно, что мне пришлось бы поднапрячься, чтобы сосчитать точно, подобрав на улице избитое, холодное, почти умершее тело, Старик спас меня впервые.

Потом спас вторично, когда не пожалел монеты на доктора. Вскоре ему пришлось уехать. И вот три года назад он вернулся в столицу. Вернулся для того, чтобы остаться здесь навечно.

Я не знаю кто его убил, но этот кто-то убил и мою жизнь. Быть может многим покажется странным, но я не чувствую готовности вступить в мир без поддержки и совета Старика.

Старик учил меня, конечно, но увы, не всему. Наверное, он не верил, что может умереть и оставить меня без ответов. Он вообще был очень скрытен, во всем, что касалось работы. Но он научил меня убивать. Нет, мне, конечно, еще далеко до него. Но я сделаю все, чтобы узнать, кто это сделал и показать, что Старик учил меня не зря.

Дом остался позади, как и внимательные глаза наблюдателей.

Дом с закрытыми ставнями. Столько лет Старик по утрам пил свою вонючую бурду у окна. Даже в дождь и ветер он, первым делом, открывал ставни в своей спаленке. Не понимаю, зачем, но каждое утро он делал это.

Сегодня Дом скорбел вместе со мной. Он так и не открыл свой единственный глаз в день траура. День, когда изменилось все, пусть пока только для меня.

Улица сужается. Зеленые лапы платанов нависают над головой, словно пытаясь обнять и утешить, смыкаются. Темнеет день. Солнце растворяется, прячется за зеленой крышей деревьев. Ветви, мягко погладив листьями по щеке, отпускают меня в большой город.

Город, который не спит и не жалеет никого. В нем всегда суета и суматоха: различные существа носятся по улицам, как по артериям некоего огромного живого организма, приводят город в движение, даруют ему жизнь.

Мне придется еще изрядно поплутать по улочкам, прежде, чем я смогу вернутся домой. Так и я добавлю городу жизни и энергии. Где-то тихим шагом, где-то несясь, сломя голову, уворачиваясь от повозок и их не всегда адекватных пассажиров. К вечеру меня встретит другой дом. Дом, который я не люблю, но который убережет меня, укроет прохладной простыней и позволит забыться в неспокойных снах.

Мне приходилось снимать комнату в доходном доме, недалеко от университета «магии и немагии». Хотя я не имею отношения к сему почтенному заведению, все же мне удавалось легко затеряться среди множества студентов и бакалавров, облюбовавших этот неспокойный райончик.

Моя хозяйка была добра ко мне и не драла последнюю шкуру, а даже позволяла пожить немного в долг и не слишком ругалась за задержку оплаты.

Нет у меня не было проблем с деньгами, пока был жив Старик. Просто все студенты задерживают оплату. Приходилось соответствовать. Однако, образ, мною создаваемый в этой среде, был тусклым и не запоминающимся, как и должно быть.

И вот, свободное плаванье: ни поддержки, ни обеспечения. В первую очередь, надо менять берлогу. Сомневаюсь, что Старик сдал меня, но рисковать не стоит. Впрочем, и спешка ни к чему, есть шанс, что «они» выйдут на след, но зачем облегчать им работу?

Так что, первым делом, пишу длинную, немного сумбурную записку для хозяйки доходного дома: чуть-чуть страсти, капельку любовных переживаний, немного намеков на отцовский гнев и много неровного почерка. Пусть решит, что сборы были срочными.

Тем, кто выйдут на мой след, еще придется поломать голову: а ту ли дичь они преследуют? Конечно, без поддержки Старика мне не организовать «чистой» легенды. Пропавшему студенту не объявиться в родовом поместье или в монастыре, но тут уж выбирать не приходиться.

Хватаю платье, благо вещей у студента много не бывает. Завязываю все в узел, забываю «старые» сапоги на гораздо большую, чем моя, ногу и дырявый носок того же размера. Оставляю записку на выскобленном добела, столе и плату за последний месяц сверху. Рядом ключи. И ныряю в объятия черного хода.

Чем меня всегда привлекал студенческий район, так это своей хаотичностью. Три параллельные улицы: Писарей, Чернильная и Дождливая, не знаю, почему такое название, пересекались с Большой Университетской и Каретным переулком. Но доходные дома, пансионы, таверны, лавки мелких торговцев и не совсем легальные заведения умудрялись создавать в этой упорядоченной структуре сотни закутков, переулков, проходов, в которые проскользнуть мог только настоящий студент, тощий и верткий.

Скольжу по грязи между домами. Места настолько мало, что теряя равновесие, упасть все равно не выйдет.

Теперь к порту. Из одного лабиринта, пересекая «нейтральную зону» припортовых лавок, в другой.

Тут другие запахи и иные голоса. Более дешевые шлюхи и обшарпанные двери таверн, кислый запах помоев и сладковатый разложения, вонь стоячей воды и порока. Город в городе.

Мне чуть дальше: в район складов. Там между пакгаузов[12] и погрузочных доков, есть маленькая каморка, теперь о ней знаю только я. Только Старик бывал тут. Последнее прибежище. Здесь я всегда храню немного денег, небольшой запас оружия и мужского платья разных сословий. Здесь низенький топчан и абсолютная тишина. Место, чтобы собраться с мыслями. Место, чтобы приготовить сладкое блюдо мести.

Вращаясь среди нынешней прогрессивной молодежи, не сложно познакомиться с мыслями о гуманизме, сострадании, любви к ближнему, но проникнуться сложно. Все эти пафосные речи о необходимости добиваться равновесия с миром, о том, что люди братья друг другу… Они хороши за кувшинчиком вина и куском жареного мяса, когда брюхо полно и голова чуть отягощена хмелем. Когда мир вокруг весел и прекрасен. Эти мысли вызывают у меня отвращение. Особенно мысль о всепрощении. Говорят, с востока принесли нового бога: он зовет любить и прощать, отказаться от мести и воздаяния. Что за глупость! Конечно, я не приемлю месть, предпочитаю бить на опережение, но не в этот раз.

* * *

Механик шагнул из разрыва на грязную улицу, почувствовал, как стонет рвущаяся ткань мира — плач природы по нарушенному равновесию. Несмотря на боль, пронзившую его давно измененное тело, он улыбался. Ему нравилась эта власть, нравилось преодолевать, сминать напором, разрушать. Когда-то давно он был обычным человеком, слабым, подверженным болезням и хворям, могущественным, но уязвимым. Сотни экспериментов, операций, вмешательств в саму суть человека и не только в тело, но и в душу, превратили его в повелителя. Теперь над ним не властна судьба. Теперь ихор, который с тихим шелестом движется по его новым жилам, не несет с собой старости, не подвержен болезням и почти невосприимчив к энергетическим всплескам и эманациям магических полей. То гениальное надругательство над природой превратило Механика в произведение искусства.

Раньше он был непревзойденным разведчиком, посредственным магом и верным служакой, теперь же, выбрав иную сторону, он стал рукой возмездия. Можно преодолеть действие яда, можно защититься от магии, вылечиться от раны, нанесенной псевдоживым оружием. Можно выжить почти в любой ситуации, почти. Но не тогда, когда он брал заказ. Если надо, он сделает вторую попытку, третью, стотыстячную, но никогда не отступит. Даже желание заказчика, изменившего свое решение, не повлияет на результат. Механик всегда уничтожал свои жертвы, тем более, когда заказ приходил от Них. От Них, оплативших все расходы на изменения его тела и души, нашедших нужных специалистов по всему миру, организовавших долгие годы непрекращающихся мук, пока его тело срасталось с душой. Они отпустили его на волю, лишь иногда вызывая, и только для операций, с которыми не смогли бы справиться сами. Впрочем ему все еще обещана полная свобода, когда-нибудь, он подождет…

Отключив обоняние и перестраивая на ходу свою кожу под изменившиеся погодные условия, механик прошел мимо луж, обогнув самую большую и переступая через нечистоты и мусор, направился к выходу на центральную улицу. Ему еще пришлось перемахнуть кучу какого-то хлама, распугав крыс, и сдвинуть кипу гнилых ящиков, преграждающих выход из проулка.

Ночь всегда была щедра к нему, и сейчас, выглянув из-за угла, он узрел лишь спины давно прошедшего патруля. Стражники освещали себе дорогу фонарями. Глупцы. Из-за этих фонарей ночь для них была непроглядна и темна. Пожалуй, пройди они в пяти шагах, механик смог бы скрыться от них в густых тенях.

Свернув в противоположную от затихающих шагов сторону, он спокойно проследовал вверх по улице.

В этот час, столица империи — блистательный Аркаим, была тиха и молчалива. Но это было обманчивое впечатление. Если взять южнее, к докам на правом берегу Синташты, или западнее, к студенческим кварталам, то будут и смех и веселье, и распутные девки, и поножовщина вперемешку с пьяным братанием. Если же дойти до трущоб, начинающихся там, где в Синташту впадает Берсуат, то до братания можно не дожить: если сразу не приголубят свинчаткой, то перышком пощекочут обязательно.

Но ему не туда — на север, где у подножия огромной скалы, несущей на себе императорскую крепость-дворец, раскинулся так называемый «белый город».

Первоначально, здесь воздвигли крепость, которая должна была господствовать над местностью и защищать государство с востока. Но впоследствии, еще до перенесения сюда столицы, крепость на мысу обросла внешним городом.

Город перестраивался, сгорал пожарами и восстаниями. Предместья тонули в паводках и разбирались врагами на осадные орудия и топливо для костров. Однако же сама Лунная крепость взята не была ни разу.

В результате очередного пожара, когда одна половина города лежала пеплом, а другая задыхалась гарью, пра-пра-пра-прадед императора учредил огромнейшую стройку. Так и возник современный Аркаим, с его прямыми и кривыми улочками, островными дворцами и миллионами загубленных этой стройкой душ. Начавшись многие года назад, она продолжалась и по сей день. Комитет Архитектурного Соответствия зорко наблюдал за любым объектом, начиная от дворца вельможи и заканчивая сортиром бедняка.

Впрочем, наиболее внимательно следили как раз за «белым» — городом знати и граничащим с ним «пестрым» городом. Острова тоже входили в список наиболее важных объектов. Так, например, два года тому назад, на острове «Сад Зверей» владелец снес летнюю беседку не уведомив комитет, но новую не построил, и теперь у острова новый владелец. А старый, выплатив все штрафы, не наскреб достаточной суммы даже на «белый» город, и теперь живет в «пестром».

Механик ступал по чистой мостовой, считая шаги и вспоминая времена, когда его сапоги издавали гулкое «бух» вместо нынешнего «шшшш». Пусть раньше он и был слаб, зато ему не приходилось и скрываться, а теперь словно вор, ночью, закутавшись в темный плащ и вслушиваясь в темноту, он спешил на встречу, от которой ранее его бы замутило. Не от страха, нет — от презрения и отвращения. Теперь же он один из Них.

Дома медленно сменялись, пряча свои очертания в наступившей тьме. Он свернул еще раз, проскочил короткий переулок и вышел на одну из радиальных улиц, мощеную природным, а не искусственным камнем. Через каждые 20 шагов, на высоких столбах мягко светились новые газовые фонари. Механик перестроил глаза так, чтобы свет не раздражал их, и отсчитав восемь домов по левой стороне, зашел в девятый.

Тихо скрипнула дверь на деревянных подпятниках и отрезала полосу уличного света. Он оказался в узкой прихожей, скинул плащ на руки подскочившему старику и, следуя за широким жестом руки, вошел в полутемную гостиную.

Его ждали уже давно. На простом деревянном столе постепенно утрачивали свежесть остатки небогатой трапезы: пару кусков сыра, хлеба, огрызок говяжьей ноги очищенный довольно небрежно и тройка квелых желтых яблок между двумя кубками с кислым вином. Уже опустошенный кувшин, выставив треснувший бок, лежал у ножки табурета, на котором, не сводя с гостя взведенного арбалета, сидел дородный мужик в потрепанной синей куртке. С другого табурета поднялся поджарый малый, и стряхнув с рубахи сырные крошки развел руки:

— Мастер Калинич? Не двигайтесь, пожалуйста. Нам приказано убедиться, — он аккуратно потянул из-за спины нож-соломинку, короткий, полый внутри с очень узким лезвием-трубочкой.

Механик хмыкнул, но поднял правую руку, раздвигая кожу и разрешая вложить соломинку в открывшуюся вену. Малый вытащил из кисета на поясе тоненькую склянку и набор весов больше, подходящий меняле, чем головорезу. Он дождался, когда ихор из вены наполнит склянку, аккуратно вытащил соломинку и склонился над столом с мерами в руках.

Все это время арбалетный болт не отрываясь следил за маленькой точкой на лбу Механика. Хозяин арбалета не издал ни звука, не пошевелился сверх необходимого и казалось, даже не вдохнул лишний раз.

Глядя на его серьезное лицо, Калинич раздумывал, а что будет, если он дернется? Правда ли этот болт способен нанести ему вред? И если да, то не стоит ли узнать каким образом? Сколько он ни рассматривал оружие, не смог найти на нем ни признаков псевдожизни, ни активных заклинаний, ни даже обычного яда.

Пара масляных ламп на столе нещадно чадила и плевалась некачественным топливом. Несмотря на теплое летнее время, в комнате горел камин, окрашивая ее нутро багровыми сполохами. От стола звякнуло.

— Все в порядке, это он, — кивнул поджарый арбалетчику. Тот споро отвернул оружие в сторону и, разрядив, положил на пол рядом с кувшином. Потом сглотнул и, не глядя схватив кубок с остатками вина, осушил большими глотками.

— Пройдемте, мастер. Вас ждут. Извините, что пришлось… Процедура, вы понимаете… у нас просто приказ, — поджарый затараторил, сворачивая меры, и перекладывая тканью, убирал их в кисет. Туда же направилась и склянка, но Механик поднял руку.

— Верни мне мое, — прошелестел он, взяв из дрожащих пальцев склянку, он сыпанул содержимое на ладонь. Струйкой песка вылилась багровая с искрой пыль, полежала на широкой ладони и быстро впиталась в кожу, — Теперь веди.

Поджарый кивнул и направился к винтовой лестнице, скрытой до поры за ширмой. Споро простучал ее каблуками, спускаясь вниз и распахнув перед Калиничем дверь в длинный коридор, произнес:

— Четвертая справа, вам туда.

Дождался, когда Механик пройдет, и притворил за ним дверь.

Калинич прошел по скрипящим доскам к четвертой двери, чтобы, не стучась, рвануть ее на себя и оказаться в большой комнате со стенами сложенными из узких и длинных каменных блоков, с жаровней посередине и двумя мягкими креслами у дальней стены. Одно уже имело хозяина. И Механик прошел ко второму, молча уселся, заложил ногу за ногу и кивнул, показывая, что готов к разговору.

Сидящий в кресле откинулся в тень. Отложил небольшую книгу с богатой обложкой в нишу на стене, которая оказалась под его левой рукой, и достал оттуда другую, ничем не примечательную, скорее даже тетрадь, или гроссбух.

Узкие пальцы, щедро усыпанные перстнями, погладили кожаную обложку, но открывать не стали, а прижали к выпуклому пузу, обтянутому сатиновой сорочкой. Перстни сверкнули, бросая зеленые лучики на короткую бороду, кустистые брови и яркие серые глаза. Высокие скулы немного скрадывали возраст, но было видно, что человек в кресле не молод.

— Добро пожаловать в Столицу, мастер. Вы весьма кстати, — глубокий густой голос не разнесся по комнате, а словно бы впитался в стены. — У нас возникла небольшая проблема…

Механик усмехнулся, у Них все проблемы были небольшими, зато сами люди были далеко не мелкими.

Калинич уже видел этого человека. Видел несколько раз его гораздо ближе к трону, чем то расстояние, которое простиралось между убийцей и хозяином сейчас. Для таких больших людей все проблемы должны казаться мелкими. Но в их мелких играх умирает не меньше людей, чем в довольно большой войне. Лучше ему сейчас помолчать и послушать. Калинич и так не был болтуном. Он ждал.

— Хм, — сидящий прокашлялся. — Как я уже сказал, маленькие проблемы. Здесь — в Столице — мы не прибегали к вашим услугам. Нам удалось перехватить управление над одной из ячеек Надзорной Палаты, даже более того, мы получили доступ к Старику…

Механик удивленно вскинул брови. Старик заслуживал уважения. Именно он создавал ячейки во всей стране, именно ему принадлежали лавры наставника молодых убийц на службе государству: глубоко законспирированных агентов, готовых в любой момент «проснуться» и нанести удар.

Старик был гением стратегии террора и темных дел. Такой человек стоил дорого. Механик знал Старика еще и потому, что сам был в одной из таких ячеек. Это Старик учил его, одного из многих, но выделял его особо.

— Ммда, мы получили Старика. Некоторое время назад он вернулся в столицу. Видно покой ему надоел. Но он не стал лезть наверх, а организовал еще одну ячейку. Так как за время отсутствия он подрастерял контакты, было легко направить его по нужному нам пути. В общем, Старик считал, что работает на императора, но выполнял наши указания.

Ирония в том, что он подставился, и когда к нему пришли из Тайной канцелярии, Старик не поверил им. В общем все сложилось неплохо, Тайная канцелярия решила, что Старик — предатель, и ликвидировала его быстренько, но разговорить его не смогли. Проблема в другом: нам стало известно, что у него был помощник. Дело в том, что когда исполнялся последний заказ, Старик уже был точно мертв, но о помощнике мы ничего не знаем. Да и сам помощник вряд ли знает о нас.

Тем не менее, даже простой перечень мишеней и заданий, прошедший через ячейку Старика, может дать умному человеку слишком много пищи для размышлений. И вот тут то, мастер, мы и вспомнили о ваших талантах. Ваша задача предельно проста — найдите помощника. Убедитесь, что он никому ничего не рассказал и не расскажет. Учтите, что и Тайная канцелярия и Надзорная Палата будут его искать… не самые плохие противники могут обыграть Вас…

Потом было уточнение деталей, и для всего остального у Калинича ушло еще полтора часа. Наконец, он тихо вышел на улицу и направился к портовому городу с его веселыми шлюхами, громкими кабаками, крепкими складами и дешевыми номерами. Сняв один из них в доходном доме Ширеана и проверив, чтобы простыни были действительно свежими, а матрацы без насекомых, улегся спать. Ибо даже сверхмогучему телу, в котором почти ничего не осталось от первоначальной оболочки, нужен отдых. Да и приступать к делу посреди ночи не годится, сперва нужно присмотреться, принюхаться к городу, к его течениям.

Мысленно приказав себе проснуться к концу утра, Механик выключил по очереди все рецепторы тела, поставив их на автономное функционирование — эдакий сторожевой режим. Теперь он мог отдыхать, но при приближении опасности должен очнутся мгновенно и быть готовым действовать сразу.


Глава 2

Целый кусок жизни безвозвратно ушел. Да я и не скучаю по той жизни, я выросла из нее. Я уже не умею так беспечно веселиться, всегда в глубине души я остаюсь серьезной.

Анна Франк. Дневник Анны Франк

Пробежав, последний раз тонкими, длинными пальцами, с заботливо втянутыми когтями, по тугим канатам спинных мышц, Фаара, низко рыкнув, замерла на мгновение.

По телу Сатхи прошла волна дрожи. Веки затрепетали, но, к счастью, он, как всегда совладал с собой, не показав золото глаз.

Фаара с облегчением выдохнула. Вряд ли она сумела бы сдержаться. Ограничения никуда не делись, но, в очередной раз обманув свою природу, она сумела убедить себя, что Сатхи спит, а значит, он — не жертва, не добыча. Волны ярости и нежности, любви и жажды крови, накатывали, сотрясая тело. Но она еще могла с ними бороться.

Предзакатное солнце мягко светило в распахнутое окно, еще обжигало кожу, усыпляло желания. Но Фаара уже чуяла в воздухе запах приближающейся ночи. Уже пробуждались древние и страшные инстинкты. И в теле Сатхи она тоже чуяла изменения.

Еще чуть чуть, еще немного и кошмары начнут просыпаться. Еще чуть чуть и древние враги проснутся от дневного сна, и несмотря на вековую любовь, вцепятся, покатятся, роняя капли густой черной крови, разбрасывая куски мяса.

Но еще не время. Еще можно, мурлыкнув, прижаться к коже любимого, еще можно обнять его тело, вдохнуть легкий, но терпкий запах, еще не ночь…

Сатхи терпеливо ждал. Никто не скажет, чем окончилось бы их противостояние на самом деле? Кто выжил бы в этой схватке? Но проиграли бы оба.

Много лет назад, люди не умеют сосчитать столько лет, два монстра встретились, чтобы убивать. На краткий миг путы безумия спали с их глаз. Тогда они разошлись в ночи, чтобы, притупив жажду дневным светом, сойтись снова, навсегда. Или пока естество не возьмет верх над одним из них. Почти как люди, почему не люди? Почему нельзя просто жить, просто умереть?

Каждую ночь, после жатвы, Сатхи напитывался светилом, до боли, до бессилия, чтобы днем иметь возможность прикоснуться, вдохнуть, ощутить. Но никогда, после той ночи он не видел любимую, потому что никогда не рисковал ее разумом.

Тяжело вздохнув, Фаара лизнула его в шею, и легким прыжком покинула ложе.

Сатхи не двигался, он знал, что еще минуту она будет наблюдать, бороться с желанием разорвать его на клочки. Бороться с желанием рискнуть и встретить его взгляд… Монстры тоже умеют любить, но во имя Тьмы, как же это больно…

Немногим позже Сатхи спешил в другую часть города. Сегодня ночью время жатвы, но только сегодня он сам выбирает жертву. Сегодня он еще свободен.

* * *

Дверь кабака распахнулась, впуская во влажное нутро, пахнущее дымом и кислым вином, молодого щеголя.

Его крысиные усики, словно приклееные к бледному лицу, брезгливо вздрогнули. Тонкий аристократический нос, уместный больше на девичьем лице, пополз вверх. Взгляд голубых глаз, впрочем, уже изрядно замутненный обильными возлияниями, как магнитом притянуло к дальнему углу, где, за составленными в пару столами, шла азартная игра в карты.

Зажатой в руке вычурной шляпой, с плюмажем из золоченого пера и мелкими рубинами по тулье, гость хлопнул по бедру и неестественно твердой походкой отправился к игрокам.

Те, заметив богатую жертву, поспешно уступили ему и место за столом, и место в игре.

Холеная кисть метнула пару звонких кругляшей в банк. Тонкие пальцы атакующей коброй цапнули лакированные пластинки карт. Усики дернулись и игра началась.

Мало кто запомнил самого щеголя. После людишки вспомнят его усики, его словно присыпанные мукой, собранные в дворянский хвост волосы, его быстрые нервные пальцы и тихий голос, слишком часто упоминавший шикарную шляпу.

Ею он клялся, ею божился, ее призывал в свидетели, ее же поставил на кон после того, как выгреб из карманов даже завалившуюся медь и снял с руки печатку с багровым камнем. Ее и потерял, когда хохочущий в восторге от своей удачи рыжий боров, уже нацепивший печатку на мизинец, нахлобучил роскошный убор на свои патлы. В гневе поднялся и убрался уже без хмеля во взоре.

А ближе к утру, на втором этаже кабака, поделив с подельниками добычу и, отсыпав долю хозяину, вдруг, забился в конвульсиях рыжий здоровяк, слишком любивший цеплять на свою тушу трофеи, взятые в игре или на нож.

Покатилась в угол, сверкая красными стекляшками, роскошная шляпа. Блеснул багровым цветом камень в выигранном перстне, словно перемигнувшись с другим — на указательном пальце — нежно розовым. Любимым цветом мертвого старика с улицы вечнозеленых платанов.

* * *

Полумрак внутреннего дворика метался, корчился в агонии, пытаясь убежать от яростных бликов двух раскручивающихся мечей. Полированные бока этих двуручных чудовищ с радостью ловили свет фонарей и жаровен, хаотично расставленных по круглому, словно колодец двору. Тени прыгали, пытались спрятаться за кучами хлама, за округлыми валунами, раскиданными тут и там, зарыться в желтый песок, что покрывал южную четверть двора, но все было бесполезно.

Альбин, равномерно дыша, раскручивал огромную мельницу большим фламбергом[13] со сложной рукоятью и длинным рикассо[14]. Сейчас, удерживая меч за передний клык, он подкручивал вращение, перехватывая его то за противовес, то за рикассо, почти у второй гарды. Совершив маленький шажок в сторону, он пустил меч в подплужный[15] удар, снизу вверх и слева направо, с расчетом, что неискривленная четверть клинка уж точно войдет в тело противника. Тот, однако тоже был не промах, и погасив вращение своего цвейхандера[16], мощным пинком, отправил его навстречу фламбергу, толкнул вгоняя острие между плит двора, рванул рукоять на себя, наклонил, спрятался за ней.

Мечи столкнулись с оглушающим звоном. Альбин сжал зубы, присел толкая всем телом фламберг вперед, пока он не застрял у клыков второй гарды цвейхандера, закряхтел перекручивая рукоять, фламберг крутанулся, ударив волной в прямое полотно меча противника, и отпрыгнул, почти неконтролируемый хозяином. Противник толкнул рукоять от себя, практически бросив меч в юношу, и, вдруг, отпустив оружие, метнулся к потерявшему равновесие Альбину, толкнул, сбил с ног и покатил по двору, помогая пинками и толчками. Когда нор Амос пришел в себя перед ним мягко покачивалось лезвие короткого кошкодера.

Раздраженно отпихнув клинок кацбальгера[17] от себя, Альбин встал и, отряхнувшись, поклонился противнику.

— Благодарю вас, мастер Север, за науку, — он сделал маленький шаг назад, что не укрылось от взгляда наставника.

— Эй, ты куда это собрался? Я тебе сейчас покажу! Благодарит он, а ну быстро поднял оглоблю и на позицию, — Север вложил кошкодер в специальные ножны на спине, устроенные так, чтобы прикрывать спину от ударов плашмя и чтобы его S-образная гарда не мешала прохождению большого клинка вдоль тела. Поднял свой цвейхандер, задумчиво поглядел на лезвие, — Посмотрел бы я, как ты выполнил бы свой трюк малыш, если бы сам заплатил за клинок своего меча? Знаешь, раньше фламберги делали из дрянного железа, и они разлетались от подобного, как палочки стеклодувов.

— Этот не разлетится, — Альбин, кряхтя, поднялся с земли, отряхнул кожаный камзол, сдернул перчатки, критически осмотрев горящие огнем ладони, надел их обратно. Сегодня настроения не было, совсем.

Вернувшись в столицу поздним вечером, он полночи писал отчет о нахождении в усадьбе герцогини ван Дерес. Две трети этого отчета пришлось уделить несносной девице, которую герцогиня все же затащила к себе в гости. Но самое неприятное, что леди Сар, все же выбила из него обещание сопровождать девицу в ее дебюте. Всю вторую половину ночи он размышлял о том, как это случилось и чем грозит в итоге. А теперь, не выспавшись, пропустив вчерашний ужин, еще до грядущего завтрака был пойман Севером, вручившим ему стального монстра, и отправлен на тренировку, ибо «враг не будет ждать пока ты выспишься нор Амос, скорее, он попробует поймать тебя со спущенными штанами..»

Для таких целей был специально оборудован дворик на «варварской» половине дворца. Сюда никогда не заходили слуги, здесь почти не бывали гости, и даже император прежде, чем посетить эту часть крепости-дворца, отправлял адъютанта за приглашением и распускал свиту.

В этой части дворца «варвары» могли вести себя в соответствии со своими привычками и верованиями, здесь сложно найти позолоченные светильники и шелковые гобелены, только шерсть, сталь и железо. Холодный камень залов и переходов закрыт шкурами и коврами, вместо наборного паркета — мягкий мех и запах кожи, вместо батальных картин неимоверное количество оружия. Право слово, если враг захватит арсенал, то личных игрушек варваров вкупе с развешанным по стенам вполне хватит для вооружения гвардейского полка, да еще и останется.

— Ладно, смотри сюда, — Север сменил хват, аккуратно пристроив клинок на сгиб локтя, — Когда ты делаешь прямой удар, ты слишком зажимаешь кисть, волнистое лезвие само найдет дорогу, не застрянет в кости, если ты не будешь слишком крепко держать рукоять, дай ему немного свободы, — он толкнул локтем меч и, перехватив рукоять за верхнюю гарду с противовесом, толкнул вперед, сделав длинный выпад, — Смотри, ты толкаешь запястьем контролируя силу, но кисть не напрягаешь… если попал, то сможешь вытащить быстро, если нет тебя — не поведет за мечом. Благодаря большой массе эту оглоблю не так то просто выбить, а поймать его ты всегда сможешь, — потянув рукоять на себя и вниз он пристроил клинок на плечо, — Возьми болвана из кучи, потыкай, пока я соберу тебе камней.

— Камней? — Альбин выгнул бровь, направляясь к куче хлама, отыскав в ней нужные части, стал собирать манекен, устанавливая крепежные брусья в специальных ямках, выбитых в плитах двора, накинул на него мешочки с песком и старый турнирный доспех, извлеченный из той же кучи.

— Конечно, разве я не сказал тебе? У нас сегодня охота, — Север облизнулся, если нам повезет, то и завтрак.

— Я слышу подвох в твоих речах, наставник, — Альбин закатил глаза. Слишком уж он привык к каверзам варваров. Выходя в свет, каждый из них одевал маску, но здесь, скрытые от чужого взгляда, они вели себя иначе. Казалось жестокий северный бог наделил их неисчерпаемым оптимизмом и таким же неисчерпаемым даром находить неприятности, которые горохом сыпались на его голову.

— О, никакого подвоха, малыш, мы идем на охоту, — Север скинул куртку и остался в коротком меховом жилете. Татуировки, густо испещрявшие его руки, радостно зазмеились вокруг мощных запястий, словно радуясь каждому глотку воздуха, каждому лучику тепла и света. Север посмаковал слово, — Охоту. Я здесь совсем заскучал… Все эти балы и пиры — это не развлечение для мужчины. Только противоборство силы и разума, инстинктов и умения, только запах свежего мяса, добытого в опасном противостоянии — вот настоящее занятие!

— Я уже жалею, что спросил, — нор Амос, собрав болвана, встал напротив, аккуратно пристроил клинок на сгиб локтя, расставил ноги пошире и, с хеканьем бросив клинок всем телом, толкнул шар противовеса от себя. Меч с лязгом проломил турнирную кирасу словно парадный доспех, вспорол мешок с песком и глубоко завяз в деревянном теле куклы.

— Но какую дичь ты нашел в лунной крепости? — он раскачал фламберг, вернул клинок на сгиб, поменял расположение ступней и снова отправил его в полет к мишени.

— Очень страшного зверя, это будет славная охота, — Север усмехнулся в усы, проследил за полетом стальной полосы, скомандовал, — С другой руки. Я дам тебе десять камней и короткую пращу, если ты принесешь мне за это пять крыс, то можешь разделить со мной трапезу.

— Крыс?! — такого Альбин не ожидал. Конечно, во время выездной практики они, слоняясь по лесам, питались всякой гадостью вроде жуков и червей, но крысы? — О нет, Север, ты не заставишь меня жрать крысу! — от расстройства он смазал выпад и клинок, чиркнув по доспеху увело в сторону, потянув за собой и юношу.

Восстановив равновесие и вернув меч на место, на сгибе локтя, Альбин повернулся к наставнику, пытаясь разглядеть на его мясистом лице признаки усмешки. Но взгляд серых глаз был спокоен и тверд.

— Север я скакал весь день и последней трапезой для меня были два растегая с рыбой, что удалось перехватить вчера пополудни. Может мы лучше совершим охотничью вылазку на кухню? За большим, сочным, запеченным окороком с травами и рассыпчатым картофелем под красным соусом, — Альбин добавил в Голос модуляции, — И хлеб… я попрошу Сару и она достанет прямо из печи. Ты помнишь, дальний родник? Тот, что у графини ван Дерес в предгорьях… ах, эта прозрачная хрустальная вода! Я привез тебе четыре огромных бурдюка. Мы создадим эту трапезу великолепной, возьмем колотого льда и сядем в надвратной башне. Север, ты слышал, как звенит этот родник… словно молоко самой земли, над ним тихонько вьется легкий парок, а отражение звезд в глубине собирающей чаши обещает неземное наслаждение, — добавив в модуляцию силы Альбин мягко раскачивал ритм, наблюдая, как заволокло мечтательной дымкой взгляд сурового варвара, как разгладились морщины на лбу, смягчилась усмешка.

— Хорошая попытка, малыш, я почти увидел…, но, не сегодня, хотя за водичку, спасибо. Пить местную мочу, не разбавив вином, мне иногда просто страшно, — Север усмехнулся, хотя и приврал. Императорские водовозы привозили чистейшую воду каждое утро, а замковые колодцы, хотя и отдавали металлом, проверялись и чистились раз в две декады. — Ты растешь, но не сегодня. И конечно, я не заставляю тебя есть крыс. Ты сможешь присоединиться только, если поймаешь хотя бы пять штук. А это ох, как непросто. Но ты еще не пробовал охотиться с пращой на крыс в темноте. Ах, чуть не забыл, твой Голос был хорош, но за то, что ты провалил попытку, следующая твоя трапеза будет только тогда, когда ты их мне принесешь.

Альбин выругался в голос, толкнул рукоять от себя. Фламберг разогнавшись пробил болвана насквозь крепко увязнув в сырой древесине, подергав меч, юноша вздохнул и отправился за топором. Надо извлечь меч и поставить новою мишень. Обычный выходной день, зато без девиц в кринолине и их тетушек с матримониальными планами.

Наскоро собрав все железо, отправив измочаленный доспех с частями маникена в кучу хлама и пристроив густо смазанные маслом мечи на стойку, нор Амос с наставником вышли в небольшой зал, где была сложена повседневная одежда и стояли кадки с водой, плошки с щелоком.

Помылись и привели себя в порядок. Варвару пришлось еще, поворчав, побрызгать на камзол старым скисшим вином и, растрепав усы и аккуратную бороду, подпоясаться плетеной змеей — кнутом без рукояти, распихав по потайным кармашкам кучу ножей, лезвий, игл и прочей опасной амуниции. А Альбин еще засунул в рукав пращу и раскидал по карманам каменные пули для нее. Надо отдать Северу должное, пули были не просто камнями, а весьма качественными булыжниками, схожими по форме и весу.

Они вышли в длинный коридор, освещаемый лишь одной газовой лампой. Пройдя общие залы и свернув в Охранный коридор, Север кивнул, сидящему у противоположной двери, Володару. Тот нес дежурство в единственном проходе соединяющим «варварскую» часть дворца-крепости с «людским». Рядом с креслом висела огромная пластина гонга, любой посетитель нечаянно забредший в эту часть или приглашенный заранее, кроме своих, встречался звоном этого монстра, далеко разносившимся по каменным коридорам. Володар потянулся всем своим огромным, жилистым телом и, встав, приоткрыл дверь, выпуская спутников наружу. В тот момент, когда Альбин проходил мимо, он почувствовал как его карман стал немного тяжелее, проверив юноша убедился — в кармане стало на 3 пули больше.

После выхода из «своих покоев» в спутниках обнаружились некоторые изменения: походка Севера, ранее прямая и уверенная, стала небрежной, ноги заплетались будто их хозяин недавно изрядно перебрал. Подняв плечи и согнув спину, распространяя вокруг себя волны ароматов дешевого вина, с растрепанной бородой и мутным взглядом, Север совсем не походил на того грозного воителя, который с пяти утра гонял по плацу юношу, не давая ему ни передышки, ни шанса на победу.

Альбин же напротив, расправил плечи, вздернул подбородок, взгляд его стал самоуверенным и заносчивым. Тонкие губы кривились в недоброй презрительной усмешке. Рука устроилась на рукояти легкой шпаги. Молодой и агрессивный протеже герцогини и грязный вечно пьяный северный варвар, свернув в общий коридор, затопали к кухням, на ходу громко переговариваясь.

— …я тте… говрю, — варвар изрядно запинался, а его акцент был ужасен, — тама большущие… бочки с винищем прямо стоят… прямо тама, пшли скорей… покажу тте.

— Нет там никаких бочек, — голос Альбина был спокоен а речь ленива. — Уверяю тебя, мой дикий друг, винные подвалы в другой стороне и нас туда не пустят.

— …а я говрю, есть!..я сам видал, — варвар уверенно, хотя и немного кривовато устремился вперед, распугивая прислугу и масляно улыбаясь служанкам.

С их дороги спешно убирались слуги с подносами, кубками, кувшинами. Несмотря на ранний час, дворец жил, огромные печи не гасли даже ночью. Кто-то из благородных любил встать пораньше, часть слуг завтракала в общей столовой, а службы, палаты и департаменты, располагавшиеся во внешних покоях, уже приступали к работе.

— Альбин, ты вернулся! — юная племянница поварихи выпорхнула из-за огромного чана, подлетела и звонко чмокнула в щеку. После чего пихнула ему в руки свежую булку, разрезанную вдоль с начинкой из мяса, листьев салата, лука и прочей зелени. — Ешь, я сама пекла хлеб сегодня, — похвасталась она. Улыбнулась, погладила его по плечу, чмокнула еще раз в то же место и упорхнула так же неожиданно как и появилась.

На смену ей из-за того же чана, гордо держа голову над невероятным бюстом и величаво перемещая дородное тело, появилась распорядительница кухонь. Вся в белом, аккуратная, с убранными под белый же платок седыми волосами.

— Кавалер нор Амос, — она уперла руки в бока. У нее на поясе, словно на перевязи рыцаря, висели небольшой нож в деревянных ножнах и огромная ложка на удивительно длинной рукояти. Альбину доводилось видеть, как она ею пользуется, и отнюдь не для приготовления пищи. В тот раз, крепко держа ложку в кулаке мадам Велис охаживала конюха, посмевшего зажать Сару в уголке, не внимая ее отказу. Сара тогда только появилась в кухнях и мало кто знал, о ее грозной тетушке. Молодые люди с конюшен или из охраны дворца частенько ошивались у кухонь, норовя приударить за красоткой.

— Вы опять морочите девушке голову? Не будь я знакома с вашим батюшкой… — и она погладила рукоять ложки.

Они оба знали, что это пустая угроза. Мадам Велис полгода назад, обливаясь слезами, ворвалась в «варварскую» часть, и подметая белоснежным подолом порог его покоев, благодарила за спасение племянницы из рук знатного насильника.

Нор Амосу и Саре тогда повезло. Забыв в саду шляпу, он вернулся за ней, когда слуги, после бала, уже убирали столы и приводили в порядок сад. По всегдашней своей любознательности, поспешил на звуки тихой борьбы и успел вовремя. С тех пор и пошла странная дружба между молодым щеголем и красавицей служанкой, впрочем, никогда не переходящая рамки дозволенного.

На людях мадам была строга с ним, как и с другими мужчинами, но втайне мечтала об их союзе. А что? Кавалер — не такой уж и высокий титул, да и браки между простолюдинами и дворянами не запрещены, не будет мезальянса. И племянница диво, как хороша, к тому же она — единственное, что осталось у мадам от семьи и та находила в девчонке странную нежность. Своих-то детей у нее, перенесшей тяжелую болезнь в юности, не было.

— …И варвара притащили, на мою кухню! — она грозно нахмурилась, хотя всегда симпатизировала этим северным воинам, наверное женским чутьем замечая не маску носимую для всех, а внутреннюю сущность, — Ну, долго вы тут будете мешать работе?

— Ах, какой цветок! — Север глупо ухмыляясь попытался обойти Альбина, явно заинтересовавшись бюстом главной поварихи, — Ты ж как этот… — он пощелкал пальцами, изображая кипучую мыслительную деятельность, — … этот, цветок огня в ночи ужасной, оберегающим теплом он изгоняет мрак… эээ… Какой там мрак был, Альбин? Я забыл, какой там мрак был, — он снова яростно защелкал.

— Ненастный мрак был. Пойдем. Нам пора взглянуть на бочки, — юноша потянул пьяного приятеля прочь от засмущавшейся поварихи.

Мимо разделочных столов и бочек с водой, мимо угольных, дровяных и газовых печей, к широким дверям ведущим в хранилища, к подвалам забитым снедью и припасами.

— Ты сдурел совсем, то что она повариха не значит, что она не умеет читать. Ты не мог обойтись без долбанной поэзии? — нор Амос спешно шагал вглубь подземелий.

— Ой ли. Вряд ли мадам Велес настолько знакома с поэтами древности. Снаружи ты становишься слишком подозрителен, — Север вяло отмахнулся от него. — Но теперь тебе придется поймать шесть крыс.

— Почему?!

— А куда делась та булка?

— …. эээ, дак я же оставил ее на столе наверху, — Альбин улыбнулся.

— Аль.

— Ну серьезно. Там на столе возле плиты положил, — он улыбнулся еще шире.

— Сотри соус с подбородка.

— Черт, — стянув перчатку, Альбин провел рукой по подбородку и ничего не обнаружил, — где?

— А нигде! — расхохотался Север, — Но ты себя выдал. И потому шесть крыс. И дай-ка мне одну пулю из тех, что тебе подкинул Володар. Думал не замечу? Одни мошенники кругом!

Некоторое время они шли молча, минуя коридоры и повороты, забираясь все глубже. Здесь уже не было газовых ламп, а редкие держаки для факелов были пусты. Только прихваченный сверху фонарь освещал путь. Давно уже кирпичная кладка уступила место тесаным блокам, а после и дикому камню.

— А вообще-то, как булка? — Север хитро прищурился.

— Мммм… божественно! Мягкая внутри, с чуть хрустящей тонкой корочкой, с нежной индейкой и травами. Восхитительно, только мало, — вздохнул юноша.

— Сара сама испекла, да?

— Ага. Знаешь, она делает успехи. В прошлый раз у нее вышел отличный кекс. И хотя я равнодушен к сладкому, признаюсь, я бы не отказался от еще одного.

— К тому же она красавица, — посмеивался варвар.

— Эй, постой-ка, ты на что намекаешь? Мы с ней просто друзья, — Альбин возмущенно рубанул воздух ладонью.

— Ааа…, ну ладно, — Север уже смеялся, — Впрочем, наш урок на сегодня не закончен. Рассмотрим-ка с тобой ситуацию, в конюшню нашего дорогого императора, чтоб ему не познать поноса, привезли нового жеребца, дикого и злобного. Как станешь укрощать?

— Хм, ну это просто: буду приходить к нему каждый день. Сначала просто разговаривать, подходить поближе, потом легкие прикосновения, словно случайные касания, потом уже явная ласка, поглаживать, не прекращая разговоров. Кормить буду его… вот тьма! — Альбин сбился с шага и пораженно замолчал.

— Легкие поглаживания говоришь, — варвар расхохотался в голос, — Случайные прикосновения, кормить… — он стал сползать по каменной стене, пытаясь справиться со смехом. Отдышался, — Я слышал, она и читать учится…

— Ну, да. Но я тут ни при чем, она меня не просила.

— А начала она месяца эдак полтора назад. Да?

— Да.

— Слушай, это не после того случая, когда ты нагрузился фолиантами в библиотеке и рассыпал их на лестнице? Ну, ты помнишь, тебе еще одна молоденькая служанка помогла их собирать, — Север снова заржал.

— Тьфу на тебя, — раздосадованный Альбин ринулся в темноту перехода, — Ты все передергиваешь! Мы — друзья. И точка.

— Ну, как скажешь, малыш. Я-то что, так, мимо проходил. А девица-то хороша, и умна, и красива, и булочки у нее, — вновь расхохотался Север, — Нет, определенно мы всех крыс так распугаем. Ты-то с голоду не умрешь, а кто принесет кусок мяса старому немощному варвару.

— Знаешь, я вот подожду, пока тебя снова скрутит приступ твоего знаменитого ржания, что ты так упорно зовешь смехом и стукну тебя по темечку, и все.

— Все?

— Несомненно. И ты отмучаешься — старый, немощный и голодный, и я избавлюсь от твоих издевательств, Всем хорошо, все счастливы, да и крысам на прокорм кое-что останется. А Оресту скажу, что ты заблудился.

— Я! — взревел Север, — Заблудился?! Да чтобы ты знал, я никогда не блудю… блужу… боги… я не могу заблудиться! У меня ветер охоты в крови.

— В голове у тебя ветер, — парировал Альбин, раздвигая густые полотнища паутины, — И шило в заднице, — добавил он тихо. И куда громче — Я лично не уверен, что мы вообще выберемся отсюда. Ты приблизительно представляешь, куда нас завел?

— В смысле, я завел? Ты же впереди идешь. Ты и дорогу выбираешь, — Север вдруг посерьезнел, — Вообще я тут тоже не был никогда. Не беда. Вернемся по следам. Ну, если масла хватит, — он подозрительно потряс замигавший фонарь. — Да и от голода не умрем. Крыс наловим, они сырые правда не очень, но на худой конец поголодаем. А там выберемся обязательно.

Блуждали они еще долго. Серый камень стен заметно увлажнился. Вскоре спутников встретили звонкие ручейки, что стекая по стенам собирались в общий поток по центру прохода.

Прикинув, Альбин понял, что они все время спускались вниз, и скорее всего, этот ход завел их глубоко под реку. Временами дикий камень уступал место каменной кладке, а в одном месте они даже обнаружили каменное литье, сравнительно новой технологии. Они бы провели больше времени у бетонной заплаты рассуждая о том, кому понадобилось приводить в порядок древние подземелья, но запас масла в лампе был совсем небесконечен.

По общим прикидкам их путешествие длилось уже часов шесть. Ход разветвлялся, петлял, то поднимаясь, то вновь уводя все глубже. Давно уже перестала прибывать вода, и исчезла заброшенность ходов. Паутина, прежде свисающая плотными шторами, раздвинулась к стенам. Кое-где стали встречаться следы грубой уборки, а на стенах появились отметины от факелов и непонятные значки с указателями. Впрочем понятных подписей не было. Друзья выбирали путь на свой страх и риск, даже не рискуя оставлять отметины на стенах и стараясь запомнить дорогу.

Север вытащил из потайных ножен тонкую фалькату[18] с широкой елманью[19], однолезвийную и грозную, а Альбин сжимал в замерзшей руке костяной черен керамбита[45]. Утолив жажду из совсем маленького ручейка, стекающего в каменную чашу, явно вырезанную местными обитателями, они оказались перед очередной развилкой. Вдруг, открытое пламя фонаря, а Север сдернул закопченный колпак как раз для таких случаев, явственно отклонилось, указывая на левый проход. Переглянувшись в полумраке, парни дружно шагнули в каменный портал.

Вскоре ток воздуха ощущался замерзшими товарищами уже совсем явно, и Север накинул колпак на догорающий фонарь. Впрочем, это мало помогло, и уже через двадцать шагов фитиль затрещал, зачадил тонкой струйкой и пару раз мигнув, словно извиняясь, погас.

Остановившись, друзья быстро провели ревизию карманов, но горючих средств не обнаружили. Север развернул свой пояс — змею, перевязал и вложил фол[20] кнута в руку юноше.

Перебирая пальцами жесткий волос крекера, Альбин поплелся следом за варваром. Тот, выставив фалькату перед собой и коснувшись правой рукой стены, уже явно рукотворной пещеры, медленными, короткими шагами побрел вслед за потоком воздуха.

Хотя спутники еще не встречали здесь опасных трещин, да и вообще проход оказался на диво в хорошем состоянии, но поберечься все же стоило. Да и разного мусора под ногами вполне хватало: от небольших булыжников, вывалившихся из стен, до костей различного размера и принадлежности. Ранее они уже видели и человеческий скелет, и обглоданные крысами кости каких-то животных, не слишком больших, но с хорошо развитой челюстной системой.

В темноте время идет иначе. Неизвестно сколько они бродили. Альбину казалось, что не меньше десятилетия. Живот уже перестал жаловаться и теперь с легким урчанием примерялся к почке, видно печень уже достаточно обглодал.

Сейчас нор Амос был готов убить за съеденный утром бутерброд. А появись здесь Сара со своим божественным кексом, или даже просто с куском черствого хлеба, принес бы ей все три клятвы, не раздумывая, вручив ей имущество, жизнь и душу. Но, увы, симпатичные девчонки не выпрыгивали из-за угла, стремясь накормить свежими яствами молодого кавалера, и не претендовали на его фамилию или тело.

Вспоминая вчерашние растегаи и еще более ранний завтрак в поместье герцогини, он корил себя за глупость. При расставании ван Дерес пыталась вручить ему сумку с припасами, а он, зная ее натуру и справедливо предполагая, что еды там на неделю, вежливо, но твердо отказывался. Слишком твердо, как полагал теперь юноша.

Темнота раздражала. Похрустывание камней под подошвами сапог грохотом горных обвалов терзало обострившийся слух. Непрерывное бормотание Севера, также не способствовало успокоению нервов.

Чуть дернув за кнут, Альбин шепотом попросил его замолчать. Как попросил? Не очень, наверное, вежливо говорить такие слова наставнику, но Север был ему скорее старшим братом, чем строгим отцом.

— Да это не я, вроде, — прошептал Север.

Обратившись в слух, нор Амос сообразил, что шепот слышится им довольно давно. И идет как будто бы из-за стены. И в последнее время звук явно усилился. Завернув за угол, они ясно расслышали приглушенные голоса. Камень обманывал, разнося звук далеко по проходу. Более того, чуть дальше, в каменной кладке стены проглядывали светлые полосы: выкрошившейся за годы цемент открыл доступ свету и звуку из помещения, расположенного за стеной перехода.

Голоса стали громче, но слов разобрать было невозможно. Подкравшись к щели в кладке, друзья попытались заглянуть в нее. Но стена была достаточно широка и кроме скудных отсветов жаровни или открытого фонаря, разглядеть ничего не получилось.

Альбин хотел было крикнуть, позвать на помощь, но Север ткнул его кулаком и, постучав по лбу указательным пальцем, шепнул ему прямо в ухо:

— Не спеши. Надо послушать, а потом подумать.

Юноша кивнул, забыв о том, что во мраке его жест останется незамеченным, и приник ухом к щели. Отрешившись от стука крови в ушах, он явно различил два голоса: один — глубокий, сочный, смутно знакомый, другой — то шипящий, словно капля дождя на раскаленном клинке, то скрежещущий, как ржавая пила по кости.

Слова, произносимые вторым, разобрать было совсем невозможно. А вот первый голос был достаточно громок и уверен. Его обладатель словно вещал, а не вел беседу. Привыкший приказывать, может даже командовать войсками или рабочими.

Альбин прислушался:

— … Ваша задача предельно проста: найдите помощника и убедитесь, что он никому ничего не рассказал и не расскажет. Учтите, что и Тайная канцелярия, и Надзорная Палата будут его искать. Не дайте им преуспеть, — этот голос будто декламировал эдикт, но зато ответа собеседника расслышать не удавалось.

— … Да, — снова зазвучал первый. — Старик мертв, но он хорошо на нас поработал. Я не знаю известно ли кому-нибудь о его помощнике, но склонен предполагать худшее. Его надо найти непременно. Император не должен избежать ловушки. Я загоню его в угол, как крысу и буду травить, как бешеного пса. Уже почти все готово и было бы неприятно потерпеть неудачу. Не так ли, мастер? Учитывая, что за неудачей нас всех ждет не совсем долгая и очень неприятная жизнь, пока охранка не разложит нас на составляющие.

Альбин отпрянул от стены, не веря, заморгал. Не может быть, чтобы они так внезапно наткнулись на заговорщиков. Он снова приник к щели.

— … Нет и нет. У нас много сторонников и при дворе и в службах. Но открыто они выступить не могут… пока. Конечно, если пройдет слух, я узнаю о том сразу, но лучше не доводить до крайности. Я предпочитаю тишину. Пусть сатрап заигрывает с торговой палатой и дворянским собранием. Это лучше и удобней, чем если начнется охота на нас.

— …?

— … Нет. Вы работаете один, — ответил на невнятный вопрос собеседника голос, — Я не могу сейчас разбрасываться ресурсами. Деньги, оружие, оборудование мы вам предоставим, но людей дать не могу, — он прервался, выслушав новый вопрос. Потом ответил: — Конечно, связь, как прежде… Мой человек будет проверять место раз в сутки. Если что потребуется, оставите там пакет с указаниями. Ответ заберете там же…

Альбин еще слушал долго, но ценной информации больше не извлек. Наконец, он медленно отодвинулся от стены и, легко похлопав варвара по плечу, чуть подтолкнул его в сторону прохода. Ему много надо было обдумать и обсудить. Но даже переполняемый эмоциями, он не решался произнести ни звука. Кто знает, как сработает коварная пещерная акустика. Север успокаивающе сжал его предплечье и потянул в темноту.

* * *

Рассвет несмело, одним глазком заглянул в город, просыпающийся для встречи нового дня, мягко позолотил крыши домов и робко коснулся огромного гномона[21], языком пламени взвившимся над часовой площадью. Большим овалом мраморный циферблат сдавил прозрачные воды бассейна.

Скоро площадь наполнится шумом спешащих ног, криками прохожих и звонкими голосами зазывал. Распорядители запустят механизм и из черного железа, застывшего в виде огромной свечи, потечет вода, искажая его очертания, даруя ему призрачную жизнь.

Прохожие с удовольствием будут присаживаться на мраморный бортик и, наблюдая за весело снующими в воде рыбками, обсуждать свои важные и не очень дела. А пока на бронзовой пластине с цифрой «12» расположились только двое. Уставшие и измотанные, устремив в воду слезящиеся взгляды, они готовились к новому рывку. Еще час ходу и их встретит утренней суетой Лунная крепость, со всеми своими тайнами и заботами. С невыспавшимся императором, работавшим почти всю ночь, и бодрой стражей, уже получившей нагоняй от капитана, с восхитительными кухнями, уже пахнущими свежим хлебом и тушеным мясом, и мягким пленом одеял. Вот, старший товарищ хлопнул молодого по спине и, обув недавно скинутые сапоги, воины легкой трусцой побежали в гору.

* * *

Ребенок всхлипнул в колыбели, когда Сатхи схватил его душу, преобразуя функцию в короткий серп. Одним взмахом отделил духовное от тварного.

Младенец задышал чаще, еще не осознавая, что мертв. Душа вздрогнула, потеряв тварную защиту, забилась.

Сатхи заставив серп растаять в воздухе, притянул душу к себе уже двумя руками, уговаривая, успокаивая, обещая заботу и нежность, обещая покой и негу. Опутывая ее эмоциями и функцией, он встал на колено и, выбросив левую руку вперед, призвал функцию снова.

Та, приняв вид пламенного нгериса[22], легко пробила барьер незримого и, преобразившись в пичак[23] с широким клинком, потянула разрез, влекомая твердой рукой. Ткань миров разошлась. Наслаждаясь потоком хлынувшей в него энергии, Сатхи медленно, словно принося жертву, погрузил душу в сияющий разрез.

Отпустив душу, Сатхи уселся на пол. Надо подождать, пока затянется рана в барьере, подождать, чтобы никто больше и ничто больше не проникло в ту или иную сторону.

Вдруг, мир закричал, качнулся. Словно на Весы Великого Равновесия кто-то бросил суть демона.

Поминая всех богов в проклятиях, Сатхи вскочил, бросился к двери. Но оглянулся на разрез: нельзя оставлять его так, да и младенец еще жив… Подскочив к люльке, Сатхи превратил функцию в керамбит и резанул по тонкому горлу. Навстречу руке, словно приветствуя, поднялся фонтанчик крови и, перехваченный ладонью, выплеснулся на стену оставляя за собой Знак — символ древнего зла.

Отозвав функцию, Сатхи мрачно плюхнулся на пол, оттирая пальцы предусмотрительно захваченной ветошью.

Жнец будет ждать. Он понял, что мир кричал от поступи проклятого. От раны, нанесенной его движением. И пусть сейчас Сатхи не может уйти, пусть след зарастет, как зарастает след от функции, теперь он знает — неумерший в городе. Пусть даже найти его будет сложнее, но охота за раскачивающим Весы уже началась.


Глава 3

«Я тяну тяну ладони к Солнцу, Солнце остается неподвижным…»

Юта.

Император устал. Обнаженный по пояс, в одних простых штанах, с распущенными волосами, ниспадающими вдоль широкой спины, он мерил широкими шагами круглое полотно ковра.

Насыщенный синий цвет с желтыми узорами должен был успокаивать. По крайней мере, его мать устраивала рабочий кабинет именно с такими убеждениями. После ее смерти тут, конечно, многое изменилось. Но этот ковер, которому подарили цвета секреты старых мастеров, умевших вытягивать насыщенные цвета из индиго и шафрана, остался.

Давно уже картины на стенах уступили место тяжелым деревянным полкам, заваленными тысячами книг. Синий бархат штор превратился в легчайший шелк, а резной ансамбль из легкого столика и воздушных кресел заменили собой огромный, массивный стол, заваленный бумагами и тяжелые кресла, уродливые в своем непререкаемом удобстве. Центр круглой комнаты, однако, был свободен.

В редкие минуты отдыха император любил, скинув тяжелые одеяния, пройтись по мягкому ворсу. Почувствовать босыми ступнями упругое тепло, прилечь в центре, расслабив сильное, тренированное тело.

Но, ничто не длится вечно, и минуты отдыха, жадно вбираемые правителем, разрушил звук скрипнувших петель. Император сам распорядился, чтобы их не смазывали. В эту комнату вел только один вход и здесь не было проходов за тайными панелями. Через стрельчатые окна мог проникнуть только свежий ветер или малая птаха, протиснувшаяся сквозь кованые решетки. Впрочем, на этой высоте они летали совсем редко.

«Моя крепость в крепости», — так называл свой кабинет император в минуты охватывающей его паранойи. «Моя тюрьма», — говорил он в остальные дни.

Обычно, после пятнадцати-двадцати минут отдыха, приходил Орест. Он учил правителя борьбе без оружия, делал жесткий массаж и распекал по любому поводу. Орест был суров, как и все северные варвары, жившие при дворе. Но, он никогда не снимал маски. Он никогда не говорил в присутствии посторонних, никогда не советовал и ничему не поучал правителя, пока они не оставались наедине.

Огромный, облаченный в кожу и шкуры, он стоял за правым плечом правителя всегда готовый ко всему. Бесстрастное лицо его было скрыто под берестяной личиной, выкрашенной в красный цвет. Краску эту варвары изготавливали из самок кошенили — небольшого насекомого, которое привозили торговцы юга. Сам его вид, его дикость, его грозность и неумолимость, с которой он двигался, предотвратили больше покушений, чем короткие фалькаты, носимые им за спиной, и миндалевидный щит с гордым фениксом, восставшим из пепла, на багряном фоне.

Сейчас Орест сидел у погашенного камина вполоборота к правителю и грустно смотрел на длинную шеренгу из фолиантов, оккупировавших верхнюю полку шкафа. Чуть поодаль, на самых краешках кресел примостились Север с нор Амосом, готовые вскочить и бежать по первому приказу.

Было тихо. Лишь шепот газовых ламп, встроенных в стены, и потрескивание слюдяных пластин витража, щедро дарящих дневное тепло надвигающейся ночи, создавали атмосферу приближающейся бури.

Император раздраженно крутанулся на пятках, почувствовав как сминается ворс, бросил яростный взгляд на молчащего Ореста и снова устремился по кругу, теперь уже в другую сторону.

Минут десять назад Альбин закончил описание вчерашнего приключения и ждал уточняющих вопросов и приказов, но правитель молчал, лишь мерил шагами древний ковер. На минуту Альбин увидел не всевластного правителя Империи Арк, повелителя тысяч судеб и властителя огромных земель, он увидел уставшего зверя, что мечется, пойманный в крепкой клетке, бросая тяжелые взгляды на пленителей.

— Как не вовремя, — пробормотал, наконец, император. Повернулся к нор Амосу, — Ты узнал голос?

Альбин вскочил, вытянувшись во фрунт, но увидел недовольную гримасу императора и снова присел, повинуясь решительному жесту.

— Нет, мой господин, сожалею, но камень сильно искажал звуки. И я вообще многого не разобрал.

— Но ты явно слышал, что у заговорщиков есть связи при дворе?

— Так точно, — если бы придворные художники хотели бы запечатлеть стойку «смирно» в мягком кресле, им стоило бы пригласить юношу в натурщики, — Это я слышал очень хорошо. Он еще упоминал, что у них есть доступ к любым сведениям от Охранной и Тайной палаты. Возможно, что и Надзорное ведомство, и Адмиралтейство тоже заражены предателями.

— Крысы, везде крысы — пробормотал Орест.

— Что? — обернулся к нему император.

— Да ничего, — раздраженно протянул Орест. — Ты нянькаешься с ними, оберегаешь… Дай мне две недели и я принесу тебе головы всех заговорщиков.

— И зальешь кровью не только столицу, но всю страну? Ты хочешь, чтобы против меня выступили не только аристократы, но и народ? А что потом, брат? Бесконечные восстания, гражданская война? А может ты думаешь, что наши дорогие соседи будут ждать, пока мы закончим наш междусобойчик? Ладно, если только с востока придут. Тех мы удержим силами Народа, а шинги? Они не будут ждать, они укусят сразу, как почувствуют слабость. А ты знаешь кого они приведут с собой? Да нас растерзают, как больного пса. Нет, Орест, это — далеко не выход. Хотя я бы сам желал, чтобы все было так просто, — император сгорбился и уселся прямо на ковер.

— Ты знаешь, что Народ с тобой. Стоит послать весть, и отец приведет тысячу сатамов[24]

— … И опустошит все свои земли…

— Народ не отступит от обета.

— Народ должен жить своей жизнью. Довольно, Орест. Мы обсуждали это много раз. Империя должна быть сильной, своими силами, а не заемными.

— Тогда просто убей заговорщиков. Даже у дракона голова не вырастает сразу, а хвост без головы прицельно не ударит.

— Просто… у тебя всегда все «просто». Ты знаешь, кого именно? Может ты вытащишь память из нашего маленького друга? — он махнул в сторону Альбина, не заметив, как тот поежился. — Не можешь сам? Значит ты знаешь достойного доверия мага, который проведет всю процедуру и не растреплет своим магистрам на следующий день? Ладно, я просто устал, — он обернулся к Альбину, — Сделаем так: ты получишь завтра все документы по Старику. Сам найдешь его помощника и притащишь мне так, чтобы никто не узнал. А ты, — император устремил взор на Севера, — поможешь ему, если нужны будут силовые акции. Но только в крайнем случае. Я не хочу, чтобы ваша компашка разнесла мне весь город.

— Но, Ваше величество, — вскочил нор Амос, — меня не учили сыску, я только нянька при диких варварах.

— Чушь. Ты — не нянька, ты — псарь. А теперь бери свору и отправляйся вынюхивать.

— Но я не знаю даже, с чего начать…

— Тут я тебе помогу. Как ты знаешь, я люблю проводить внезапные инспекции. Завтра с утра я, пожалуй, совершенно случайно заверну в Тайную канцелярию. Уверен, что они не откажут мне в любезности. Но я буду очень занят и часть документов заберу с собой, в эту самую комнату. После обеда, когда я буду встречаться с послами Благословенной Шинги, Север приведет тебя сюда, и ты узнаешь все про Старика и его жизнь. Дальше думай сам. Ко мне не бегай, бегай лучше к Оресту, — император хохотнул, — Нечего ему расслабляться.

* * *

Чуть позже, покинув покои императора, Север с Альбином нежились в клубах водяного пара в традиционном варварском устроении — бане, старательно, с душой и любовью, натопленной Марием.

Север, плеснув щедрой рукой кваса на раскаленную каменку, тихо произнес:

— Держу пари, это — все южане.

— Что? — не расслышал развалившийся на верхнем полоке Альбин.

— Южане, говорю, хоть убей. Не поверю, что голова змеи не оттуда.

— Слушай, — Альбин перевернулся на живот, — уже давно хотел спросить: за что ты так их не любишь?

— Южан-то? — Север вдохнул горьковатый воздух для смачного ругательства, но сдержался. — А за что их любить? Живут значится, как у Бога за пазухой, и все ропщут… и это им не то, и здесь им не там… То бунт устроят, то стачку, то демонсрацию…

— Демонстрацию.

— Чего?

— Демонстрацию, говорю. Ты неправильно произносишь.

— Тьфу, не важно. В общем срут везде, где видят, — Север решительно кивнул своим словам, — дрянные людишки. А неурожай пять лет назад помнишь? Всем миром им провизию собирали. Чуть сами ноги не протянули, а что сейчас слышится — «хватит кормить столицу» — вот, что они говорят. Ты знаешь, кто добывает самое доброе железо?

— Конечно, Народ, — Альбин усмехнулся, — Ты мне все уши уже прожужжал.

— А кто варит лучшую сталь?

— Да, да, да. И лучшую сталь, и самые лучшие клинки, и самые красивые женщины, и самые сильные мужи, — Альбин отмахнулся, — Ты ближе к делу давай.

— Вот-вот, и самые лучшие клинки тоже кует Народ. А что южане? — Север вперил взгляд в Альбина, выдерживая трагическую паузу, плеснул на камни еще кваса, — Нет, ты спроси меня: что южане!?

— И что южане, — послушно повторил юноша, прикрыв глаза от удовольствия.

— Они берут нашу добрую сталь, наше железо и портят его! Они даже крутят сталь! — Север выпучил глаза, всем своим видом показывая, какой это страшный грех.

— В смысле?

— Ну, как добрый кузнец создает шедевр? Он берет разное железо и сталь. Спрашивает его, подбирает разные стали так, чтобы им было удобно вместе. Чтобы они не ссорились, не враждовали. Поглаживает их молотом, греет в горне, поит секретными настоями и отварами. Вот как мы в бане сидим, греемся, беседуем. В бане все дружней. Все одно, после бани легкость в человеке и любовь к собрату. С плохим человеком в баню не пойдешь… спиной к нему не повернешься. Он, если веником и ударит, то обожжет, кожу спустит али мясо не прогреет. Все едино, пользы не будет. Так и кузнец с добрым железом: ударить должен так, чтобы духи железа подружились, не обиделись на него, не осерчали. Дальше мастер возьмет то, что получилось и разрубит на части, чтобы все слои железа разом себя потеряли. Чтобы в общих страданиях от потери стали ближе, а потом снова сварит их вместе, и снова молотом приласкает. Пусть сталь не только горе, но и радость познает общую. Вот так, раз за разом, мастер приучит духов помогать друг другу. И клинок будет добрым, если все духи заодно, если не ссорятся, а помогают. Кто посильнее тот потянет, кто послабее тот уступит, а вместе они любого врага одолеют. Потому и проступает душа стали на клинке, огненная, добрая, единая, но разнообразная.

— Ну, а южане-то что?

— А они все на так делают, они сталь порошками мучают. Духов не уговаривают, а принуждают. Враждуют стали меж собой, а все одно их южанин вместе в горн кладет, и бьет страшно, не рукой ласковой, а механическим молотом бездушным, вминает их друг в друга. Страшно подумать, как духи потом злы. И жар они выдержать не могут. Сталь ведь как любит, чтобы тепло было везде и равномерно. А они — то заморозят, то перегреют, — дикие люди. Но это не самое страшное. Потом, когда сталь вместе сварится, и когда духи станут особенно злы, они берут прут и крутят его.

— Как крутят, не пойму? Над головой, что ли?

— Да нет же. В тиски зажимают специальные и перекручивают, как молодуха белье отжимает. Духи страшно злы становятся, все норовят подраться, оттого клинки и ломаются южные. Потому как нет единения, и узоры на них проступают злые не языки огненные, а червяки дохлые.

— Ты преувеличиваешь. Южные клинки тоже очень хороши, — спрыгнув с полока, Альбин взялся за можжевеловый веник, покрутил над каменкой, остался недоволен, снова сунул его в чан с кипятком.

— Ага, преувеличиваю, — Север повернулся боком, — Вот шрам видишь, — показал он на огромный рубец, пересекший спину от лопатки до ягодицы, — Вот был я молод и глуп, как ты, примерно. Повелся на экзотику. Поменял себе южный меч, а он возьми да брызни осколками, когда мы с шингами под Свиягой рубились. И ведь двух коней отдал за клинок. И еще шкур немало, а в итоге самому шкуру попортили. Так нашел я купца того, как ходить смог, и что?

— Что?

— «Профессиональный риск», он сказал! Ты представь себе только, «профессиональный риск», дескать, я купил меч и все — он за него не отвечает. Да если бы кузнец из Народа так сказал, его бы сразу сталью накормили бы. Да и нет у нас таких мошенников. Сломаешь меч — приноси. Кузнец глянет на него и, если не по-глупости ты его сломал, то сразу новый даст или скует. Да и виру[25] заплатит за то, что схалтурил. А попробует артачится, тинг[26] быстро разберется, кто прав.

— А с южанином-то, что стало?

— Аааа… говорю же, дрянь человечишко… я его потом обломком его меча зарезал и все осколки ему в живот запихал. На следующее лето братья его приезжали за вирой. Но тинг рассудил, что я был в своем праве. Так южане крик подняли… Ну, пришлось их тоже укоротить немного. Зато теперь купцы свой товар проверяют прежде, чем на север идти.

— Сурово у вас.

— Так живем не на благодатном юге. То шинги с запада, то морозы с севера. Если в себе не уверен, да в товарищах своих — пропадешь и друзей с собой утащишь.

* * *

Мне не часто доводилось действительно спорить со Стариком. Не вялые возражения, подавляемые аргументами, а реальные столкновения, где, несмотря на любые доводы и убеждения оппонента, в итоге, каждый остался при своем. Но была одна вещь, в которой мы так и не смогли сойтись.

Было ли то особенностью моего жизненного опыта, или же в пику воспитанию-дрессировке, которую Старик устраивал, прямо и бескомпромиссно навязывая свое мнение и видение мира? Но, так или иначе, я верю в удачу.

Старик утверждал, что удачи нет. Что есть лишь тщательно выстраиваемая цепь событий, при должной подготовке и правильном распределении сил неизменно ведущая к успеху. «Удача — удел слабых, — говаривал он, — Сильный возьмет сам, а слабакам нужна удача…».

Может он и прав. Я считаю, что удача это награда, за мысли и действия, за преданность себе и труд. Тем не менее то, что мне удалось найти банду рыжего, вот так, сходу, иначе, чем удачей, назвать нельзя.

После своего поспешного бегства, устроившись на новом месте, еще пришлось порядочно побегать по рынкам и лавкам, чтобы докупить необходимое.

Как-то не замечаешь, насколько твой быт зависит от мелочей. Казалось бы, для комфорта вполне хватит скупой подстилки, чистой смены белья, теплого плаща и небольшого очага.

На деле: подстилку желательно потолще, кроме плаща нужны одеяла, а белье надо и стирать, и менять своевременно. Очаг тоже нуждается в своих спутниках: котелках и кружках, ложках и ножах. Ну и пищу для него тоже не найдешь на улице. Пришлось изрядно повозиться, таская покупки так, чтобы не выдать обитателям пирсов свое существование.

Но пора и за дело браться.

Вначале мною решено было узнать, как относится общественность к происшедшему.

Прикрытие Старика было не идеальным, но вполне на уровне. Смерть гражданина в центре города не могла не привлечь внимания, а где внимание — там слухи.

Выяснив все, что можно было, по кабакам и у рыночных сплетниц, задумываю похождение по дну Столицы.

Вообще у нас хороший город, и отребье дна не так уж и досаждает честным гражданам. Проблема в том, что честных граждан не так уж много.

Есть еще и Белый город. Есть рассадник заразы на Горе. Там собираются настоящие убийцы и подонки, там вершатся судьбы не одного кошелька или пары душ. Там, легким взмахом руки и небрежно брошенной фразой, уничтожаются целые деревни, десятки тысяч жизней висят на кончике пера.

Нет, не все так прямолинейно, но вот вводит Совет новый налог на имущество, и многие граждане оное теряют.

Вот поссорились два важных человека и перестали друг с другом торговать. Им-то что? Мизерные, по их разумению, убытки, а вдоль ранее популярного тракта мрут с голоду трактирщики без клиентов, нищают их поставщики, плотники, обслуживающие и ремонтирующие склады, снимаются семьями на новое место. Не всегда и не все способны это место найти или дойти до него без потерь.

Много мерзости стекает с Горы, и это лишь пенка. То, что находится в самом вареве мне неизвестно. Скажу лишь, что моя работа невозможна без их интересов.

Честные граждане не пытаются украсть у конкурента документы, отравить его семью, или запугать работников и сжечь товары.

Все заказы, принимаемые Стариком и мной исполняемые, приходят с Горы. Конечно, для одиночки Дно опасно не меньше. Но там есть хотя бы видимость приличий. Там соблюдаются определенные правила и действует своеобразный кодекс чести.

Каково же было мое удивление, когда в первом же трактире, известном месте, где собирается всякое отребье, мне на глаза попался перстень Старика.

Верно грабитель, соблазнившись красивой игрушкой, не смог с ней расстаться. А может не думал, что его узнают?

Осторожно покрутившись вокруг, мне довелось разузнать подробности насчет его банды. Всего четверо, небольшая шайка, малый отряд, иногда подряжавшийся наемниками, иногда промышлявший грабежами и конокрадством. По слухам, которыми прямо пропитано дно, только успевай собирать нужное: Ржавый, как называли подельники рыжего, с бандой сорвал недавно куш. Только один сейчас не показывается — подхватил какую-то заразу, а остальные, никуда не прячась, весело гуляют в нижнем городе.

Признаюсь, мой дебют был несколько опрометчивым. Пришлось опустошить старые запасы. Яд был самым простым и самым изысканным способом. Конечно, пришлось побегать, ибо найти нужный парик оказалось нелегко. Но ничего, рыжий уже на том свете, а меня ждет следующий.

Отоспавшись после посещения трактира, и несколько успокоив нервы, быстро завтракаю благоразумно прихваченными колбасками и запиваю холодной водой.

Скромные размеры и скудность обстановки моего логова не дают расположиться с комфортом. За последние дни мне удалось освежить постель, вычистить скромный очаг и раздобыть некоторые кухонные принадлежности. Самым удачным приобретением была пара разборных стульев, сработанная мастером для каравана, но не выкупленная заказчиком. Мне удалось протащить их по темным улицам, не привлекая к себе внимания.

Теперь, после того как первый шаг был сделан, тянущее чувство внутри немного утихает. Уже не горит огнём жажда мести, и обида тихо тлеет, как будто жестокий зверь внутри получил кусок мяса и теперь, отдыхая, лениво выпускает когти, напоминая о себе уколами, но не разрывая душу в клочья.

Сегодня я не хочу масок, сегодня я буду собой.

Темные широкие штаны с большими кожаными вставками на коленях и на седалище аккуратно заправляю в невысокие сапожки, а серая куртка с высоким воротом скрывает под собой белизну сорочки. Проскальзываю в тамбур, ведущий к входной двери, в специальные щели осматриваю закуток, который ведет к моему тайному логову. За стеной слышен шум, это рабочие передвигают, громко матерясь и проклиная и друг друга, и хозяев, объемные тюки на складе.

Склад, кстати, тоже принадлежит мне. После первого дела в Столице Старик помог мне оформить документы, а после вступления в права владения мы качественно перестроили его.

Поменяли несколько перегородок и соорудили потайной проход. Самое сложное было сделать вытяжку таким образом, чтобы дым из маленького очага рассеивался, не выдавая моего убежища, но и тут мы справились. Склад за небольшую ренту я сдаю приличным купцам из торгового дома, а убежище до сих пор пустовало.

Убедившись в отсутствии посторонних, выскальзываю на улицу. Пробежав проулочек меж складов, ныряю под пирс на мостки и уже в пятнадцати метрах поодаль выхожу на оживленную набережную.

Тут всегда шумно днем. Снуют вокруг словно муравьи грузчики, катятся грохочущие телеги и тачки. Вдоль складского квартала, по чугунным рельсам, катится платформа для особо тяжелых грузов. Столица много ест, много тратит и много требует, и торговля не замирает ни на миг. Даже ночью, проскочив основным фарватером, пузатые покорители водных пространств исторгают из себя тонны грузов.

Но меня эта суета не трогает нисколько. Чем ее больше, тем легче затеряться. Сегодня у меня в планах подобрать амуницию для ночной вылазки. Заскочив в несколько не совсем легальных лавочек, я быстро подбираю под руку пару недлинных ножей и небольшой арбалет, который вполне можно спрятать под плащом. В следующей лавке пополняю свои запасы продуктов, заодно проверяя нет ли за мной слежки.

Лавка готового платья тут же, недалеко от пирсов, существенно расширяет мой гардероб. Скатав все покупки в огромный тюк, я, на правах завсегдатая, ныряю в шумную реку грузчиков, снующих между пирсами и пакгаузами.

Время до вечера идет медленно. Все вроде на месте, все готово и заняться особо нечем. Беру в руки купленные у студентов записи лекций по математике, но настроения заниматься нет, откладываю. Еще раз протираю оружие, тщательно проверяю купленные сегодня клинки. Дрянная сталь, и лучше их уже не сделать. Если только на перековку вовсе, но для моих целей они послужат в самый раз. Разбираю и собираю арбалет, проверяю запасные струны.

Медленно, очень медленно тянется время. В конце концов, плюнув на все, просто замираю на низкой лежанке и долго вожу пальцами по старым доскам стены. Представляю, что жилки, пронизывающие древесину — дорожки и следую по ним, спотыкаясь на сучковатой поверхности.

Наконец, шум за стеной стихает. Гулко бухают закрываясь огромные ворота пакгауза.

Я, словно очнувшись от дремы, встаю. Быстрые сборы и долгая проверка: прыгаю, кручусь, перевешиваю ножи так, чтобы не отягощали пояс и не цеплялись за одежду. Несколько раз падаю ничком, один — раз навзничь. Удостоверившись, что дуга арбалета не сломает мне ребра, а ножи не покинут ножен, подхватываю небольшую сумку со стула и закрепляю ее на спине.

Улица встретила меня приветливым шумом. Почти все рабочие отправились по домам. Осталось несколько дежурных бригад и одна срочная, готовящая дальние склады для прибывающего ночью судна.

Шагаю, неторопливо пропуская мимо себя улицы и дома. Пересекаю большую площадь, на которой суетятся уборщики.

Завтра с утра здесь снова встанет рынок, предлагая любые товары для любых покупателей. Единственное, что нельзя здесь купить — рабов. Даже контрабандные наркотики можно найти, пошарив под прилавками, но за попытку продажи рабов стража выдает торговца церковникам. Те жутко радуются каждому такому случаю, устраивая изощренные казни в центре площади, где была совершена подобная попытка. Но сейчас, с приходом тьмы, рынок умирает. Уже закрылись богатые магазины, уже собрали свои товары коробейники и лавочники, лишь одинокий меняла стоит с краю, препираясь с припозднившимся клиентом.

Мне дальше.

Одарив на прощанье запахом испорченных фруктов и вонью рыбьих потрохов, рыночная площадь стыдливо прячется за домами. На улицах еще полно прохожих. Тут и работяги, возвращающиеся с пирсов, и мастеровые с верфей, и спешащие занять любимое место в пивнушке или трактире местные обитатели.

Мне еще дальше. Туда, где не снуют толпы прохожих. Где уже в этот час пустынно, словно на кладбище ночью. Где, просыпаясь от дневного сна, не готовы пока выйти на улицы воры и карманники, грабители и убийцы.

Мне дальше, туда, где за веселыми домами и ночлежками, обнесенная железным частоколом, стоит городская больница для нищих.

Там, в одном из темных корпусов, освещаемых только светом свечей и масляных ламп, среди стонов и жуткой вони заживо гниющих тел, меня ждет молодой студент со старческими глазами.

Нужда, заставляющая его работать в подобном месте, неуклюжесть и неискушенность в науках, его нерадивость в учебе сегодня станут моими союзниками.

Отперев скрипящую и воющую дверь, он жадно схватил пять толаров[27], и махнув рукой вдоль коридора, тихо прошептал мне номер палаты. Поблагодарив его кивком, еле различимым под тяжелым капюшоном плаща, я делаю шаг в сторону, рука замирает на рукояти ножа. Но надо отдать студенту должное. Не тревожа более ни звуком относительную тишину больничного корпуса, тот чуть ли не бегом устремляется в дверь. Мгновение и я слышу его торопливые шаги, удаляющиеся вниз по улице. У меня есть три часа. Три часа для всех моих дел.

Коридор деловито прогонял пространство сквозь мои шаги. Накатывал волнами мрака. Здесь не горели газовые лампы, не было новомодных электрических светильников или сверх-дорогостоящих техномагических.

Бедный район, брошенное человеческое мясо. Все, на что могли надеяться местные обитатели, это на скромный уход. А при наличии небольшой мзды, на неумелое внимание неопытных врачевателей. Сюда попадали в наказание проштрафившиеся медики, неспособные и ленивые студенты, и исследователи всех мастей, нуждавшиеся в биоматериале.

Длинный проход, занавешенный тьмой и страданиями, вовсе не был молчалив. Он щедро одаривал каждого приглушенными рыданиями из-за тяжелых дверей, стонами и криками безнадежных больных. Награждал запахами гнили и грязных тел, запахами безысходности и смерти. Шурша кирпичной крошкой под подошвами сапог, он стыдливо предлагал мне дверь за дверью, словно приглашая полюбоваться на все степени человеческого отчаяния.

Четыре двери по правую руку, пять по левую и поворот, две двери слева, и я толкнув тяжелую, почти каменную от времени древесину, вхожу в небольшую келью с одной единственной кроватью и нешироким, забранным кованной решеткой, сохранившейся от лучших времен, окном.

На толстых досках лежака — подгнивший сырой матрац, скупо набитый соломой. На нем без чувств лежит огромное тело, впрочем, уже потерявшее часть себя. Некогда широкое мясистое лицо осунулось, туго натянув кожу на скулах. Его левая сторона покрыта язвами, а накинутая дерюга не скрывает отсутствия левой руки. Тяжелое дыхание с хрипами и посвистами, вырывающееся из измученных легких, обещает еще немало страданий перед концом.

Мне пришлось изрядно поправить финансовое состояние студента-медика, чтобы больного переместили из общей палаты — «свалки», как выражаются местные, в «номера». В эту отдельную небольшую комнату с низким потолком и разваливающимся столиком в изголовье кровати. Весьма кстати. Развязываю сумку, достаю масляный светильник и запаливаю его от красной спички.

Отличное изобретение. Раньше, когда приходилось пользоваться белыми фосфорными, нужно было быть внимательней: уж очень ядовитым был дым, да и свойство их самовозгораться не добавляло доверия. Среди студентов ходил даже анекдот о двух спичках целой и сгоревшей. Целая спичка укоризненно заявляла сгоревшей: «вот видишь, чем оборачивается привычка чесать затылок…». Ну а после того, как несколько юных дам и кавалеров умудрилось свести счеты с жизнью, наевшись белых головок, Император лично отдал указ изменить производство и найти новый способ получения огня.

Университет поднапрягся и придумал красные спички. Их можно было есть, дышать дымом, носить в большой коробке, а старые спички были запрещены. Университет выстроил себе новое крыло на благодарность Императора, а пожарные службы устроили большой праздник и небольшую чистку рядов. Количество пожаров сократилось и держать наготове огромную толпу служащих стало накладно.

Тут же на столике раскладываю и остальные «подарки»: пару пузырьков, небольшой нож, бечеву, воронку, маленький буравчик, каким пользуются сомелье в богатых ресторациях, бутыль спирта и стопку чистых тряпиц. Аккуратно протерев тряпкой, смоченной в спирте, разгоряченный лоб пациента, раздвигаю ножом его зубы и вставляю воронку, в которую тонкой струйкой лью содержимое одного из пузырьков.

Пока лекарство не подействовало, я еще успеваю плотно прикрутить пациента к кровати. Бечевы на все не хватает, поэтому режу на куски дерюгу, она совсем не гнилая и держит отлично. Через минут десять связанный начинает метаться, исторгая страшные хрипы из пересохшей глотки. Жду.

Наконец, взгляд распахнувшихся глаз проясняется, фокусируется на мне. Не знаю, что он разглядел в полумраке, но страха в нем нет, зря.

— Здравствуй, Шушрак, — шепчу я. — Ты не ждал этой встречи, но она произошла.

Пациент попытался что-то сказать, но горло выдало лишь сипение. Достаю из сумки флягу с водой и, придерживая голову связанного, пытаюсь напоить. Наконец, его жажда утолена, и он откашлявшись и отхрипев смог выдавить:

— Ты кто?.. Освободи меня… почему я связан..?

— Не спеши, Шушрак. Ты в больнице. Твои друзья были настолько добры, что не бросили тебя подыхать на улице, притащили сюда. А связан ты, чтобы не навредить себе сверх необходимого, — вежливо и ласково улыбаюсь ему, хотя сомневаюсь, что это заметно во мраке.

— Ты — лекарь…?

— Не совсем… потерпи мы дойдем и до этого…у нас достаточно времени. Сейчас я хочу тебя обрадовать. Тот яд, который тебя убивал, ныне нейтрализован. Мне удалось достать лекарство, но мне хотелось бы узнать, как произошло так, что ты был отравлен?

— С чего бы мне болтать? Ты кто? Позови моих друзей и развяжи меня.

— Тихо, тихо. Не стоит пока волноваться. Я отвечу на все твои вопросы. Чуть позже. Просто скажи: что случилось, как это произошло? Это же не секрет? Ты, кстати, потерял руку от этого вещества. Она вся покрылась гнойными язвами и волдырями… пришлось отнять. Но сам ты жив, и можешь жить еще долго. Просто расскажи, а то болезнь могла уйти не полностью.

Пациент грязно выругался и закрутился в путах, пытаясь бросить взгляд на отсутствующую конечность. Когда это не удалось, он выругался снова. Устав слушать проклятия и угрозы, я беру в руки второй пузырек.

— Смотри, Шушрак, ты видишь эту бутылочку? В ней тоже яд. Не такой, чтобы убить. Я возьму всего пару капель, — демонстративно откупориваю пузырек и аккуратно смачиваю лезвие ножа, — Вот так. Теперь, если я поцарапаю тебя тут, — делаю две царапинки на горле связанного, — Ты не сможешь кричать. Чувствуешь, дыхание твое затрудняется? Ты не задохнешься и даже сможешь говорить, но на громкие крики твои мышцы уже неспособны. Как только ты попробуешь, они откажут и перекроют тебе дыхание. Но стоит прекратить усилие и все вернется. О, вижу ты начал понимать что-то. Вижу страх… это — хорошо. Мы будем откровенны друг с другом, — смеюсь почти весело, — Мы — не друзья! Просто такая фраза… о, мы совсем не друзья!

Чувствую, как начинает накатывать злость и прерываюсь. Положив нож на столик, недолго хожу от двери к окну и обратно. Глаза начинает пощипывать, а в груди встает тяжелый ком.

Эта скотина убила единственного дорогого мне человека. Пусть не он один, но он один из… Меня трясет. Пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. Отхожу в угол, приседаю на корточки, стараясь унять дыхание и сердцебиение.

Пленник бьется в путах, но я не обращаю на него внимания. Пока, не обращаю. Надо успокоиться и завершить дело. Все должно быть аккуратно. Старику бы это понравилось. Он бы гордился мной…Да, он будет гордиться! Встаю, руки не дрожат, дыхание свободное, голова ясная. Нужно продолжать:

— Я хочу рассказать тебе историю, Шушрак, — голос мой спокоен и бесцветен. В этой схватке за самообладание я пока побеждаю, — Простую историю, которых, я верю, множество, но эта для меня особенная. А теперь, она станет особенной и для тебя. Нет, молчи пока, когда я закончу тебе станет все ясно. А пока молчи. У меня не такая уж железная выдержка, а нам с тобой надо много успеть.

Присаживаюсь на край лежанки, протираю пациенту лоб, собираясь с мыслями:

— Итак, история. Она началась более десяти лет назад. Однажды, немолодой мужчина подобрал на улице ребенка. Просто пожалел и подобрал. Здесь в столице после восстаний, голода и мора люди еще долго умирали. Тысячи детей оставались без родителей, без крова, замерзали на улицах, умирали с голоду, сбивались в шайки, резали друг друга за теплое место или кусок, найденный в помойке. Таких были тысячи, но этому ребенку повезло. Подобранный одиноким и усталым человеком, он не был продан шингам, не был пущен на органы для опытов, или приставлен к каторжному труду. Нет, он воспитывался как свой, его вовремя кормили, тепло одевали и заботились о нем. Это было в Столице, но потом мужчина с ребенком переехал в глушь, где и отдал всего себя на заботу и воспитание подобранного оборванца.

Шло время, мужчина старел, ребенок рос. И они вернулись туда, откуда все началось. В Аркаим. У них было свое дело, они жили счастливо и спокойно три года. Три счастливейших года столица щедро одаривала их своими милостями. Но в одну ночь все изменилось. К уже совсем немолодому мужчине, в его лавку, зашли четыре человека, и этим кончается история этого мужчины, но начинается другая.

Действующие лица почти не изменились и сейчас двое из них тут, в этой самой комнате. Один из тех, кто вошел в лавку и тот самый ребенок, взращенный убитым вами стариком. Теперь, я вижу, ты понимаешь в чем дело.

Молчи, я дам тебе слово. В общем так, Шушрак, я хочу всего лишь узнать, как и что случилось, и почему единственный дорогой мне человек мертв, а ты пока жив.

Я не обещаю тебе жизни. Нет, напротив, я твердо говорю тебе — ты уже мертв. Просто твое тело не знает об этом. Но ты мертв, и когда я уйду отсюда, ты будешь мертв окончательно. Вопрос лишь в том: как умирать и чего ты этим добьешься? Я точно знаю, что ты мелкая сошка в большой игре. Пешка, если ты знаком с шахматами. И твоя смерть была предопределена заранее. То, что ты дожил до этого разговора — чудо. Я просто хочу знать, почему оно произошло. Но ты… тебе дается реальный шанс отомстить за себя, отомстить за то, что ты умер. Если ты будешь откровенен и поможешь мне сейчас, я сделаю это. И тот, кто дал тебе это задание, тот, кто послал тебя на смерть, обязательно ответит за содеянное. Так же, как ответил ты, как ответил твой подельник Ржавый.

Молчи, я и так скажу тебе: да, он уже мертв.

Нет, я не приведу доказательств, просто поверь, или не верь, не важно. Остальные живы пока, но поверь мне, я и это исправлю. Но вы всего лишь орудие, инструмент, а я хочу, чтобы ответил тот, кто этот инструмент использовал. Вот… я по глазам вижу, что между нами устанавливается взаимопонимание. Я сразу расскажу, что с тобой будет. Сначала я попрошу тебя рассказать все, что ты помнишь. Ты, конечно, откажешься. Я сделаю тебе больно. Очень больно. А ты не сможешь кричать и от этого тебе будет совсем плохо…

Пленник бьется в путах, выдыхает оскорбления, пытается перейти на крик, но начинает задыхаться. Его багровеющее лицо, со вспухшими на висках жилами, искажается в страшных гримасах. Но путы крепки, и его метания бесплодны.

Это полезно для дела: дать осознать всю тщетность сопротивления и свое бессилие. Это ломает волю. Пусть пока он крепок, но впереди достаточно времени, чтобы сломить любого. Конечно, через пару часов придет купленный мною студент-медик, но у меня достаточно золотых кругляшей, могу отправить его погулять снова.

— Слушай меня, — отпив воды и дождавшись, когда пациент выдохнется, продолжаю. — Ты видишь: ты связан крепко. Если путы начнут трещать, я возьму снова этот нож, но без пузырька. Моих познаний вполне хватит, чтобы перерезать несколько сухожилий. Тогда я тебя развяжу, но ты окажешься неспособен шевелиться все равно. Тебе это надо? Подумай сам, на что ты обрекаешь себя? Подумай, как ты хочешь уйти? Страдая от невыносимой боли? Куском окровавленного мяса, не в состоянии даже криком облегчить свои страдания? К чему все это? Просто прими, как данность, что ты все расскажешь. Пусть это случится не сейчас, а чуть позже. Я все равно узнаю то, что мне нужно. Так к чему страдать? Помоги себе…

Выслушав очередную порцию брани и угроз, я беру в руки буравчик. Показываю его со всех сторон. Полированный стержень с крупной резьбой и удобную рукоять, откидной упор, снабженный небольшим углублением для горла бутылки. Шушрак следит за ним затравленно и молча. Еще не веря, что я могу пустить инструмент в ход. Не спеша разубеждаю. Сначала, просто проколов кожу, царапаю по ключице, тяну на себя, разрывая ткани. Пленник судорожно вдыхает, его глаза расширяются. Он не верит в то, что это произошло. Втыкаю штырь в плечевой сустав и медленно с перерывами начинаю вкручивать:

— Ты слышишь треск? Это рвутся твои ткани, мышцы, кожа… в твой сустав вкручивается штопор, это можно остановить. Прямо сейчас. Просто скажи мне, что ты готов, что ты будешь говорить, и я уберу его. Боль утихнет, и нет нужды снова страдать…

— Стой… стой!.. — шепчет связанный. Слезы катятся по его осунувшемуся лицу, а крупное тело бьется под путами в мелкой дрожи. Я сразу же убираю руку от буравчика, но пока он остается в плече. Тонкая струйка крови стекает на грязный матрац, — …Я скажу, убери его… вытащи, я скажу…

Аккуратно выкручиваю буравчик обратно, демонстративно оттираю его от крови и кладу на стол.

Жду пока пленник совладает с дыханием. Мне приходилось испытывать на себе действие этого препарата, потому не скажу, что это легкий процесс. Но вот, он успокаивается, и я снова задаю вопрос. Теперь он не молчит и не ругается. Слова льются из него свободно, хотя он часто прерывается, чтобы отдышаться. Я не тороплю. И даже, отвечая любезностью на просьбу, вновь прикладываю горлышко фляги к его губам.

— Нас просто наняли. Пришел Ржавый и сказал, что есть плёвая работенка. Надо сопроводить одного хмыря к другому, — тут он поморщился, бросив опасливый взгляд на меня, но я делаю ему знак продолжать, не обижаясь и не реагируя на такие мелочи, — Ну мы собрались все… и вечером, еще не темно было даже… пошли. Ржавый привел нас к этому хмырю. Я его раньше никогда не встречал. Сказал, что мы на него работаем. Нам сразу дали по пять толаров на брата. Дальше мы прятались под деревом, а хмырь зашел в оружейную лавку, в мастерскую, то бишь. И он когда зашел, оставил нам открытую дверь. Ну мы выждали, значитца…немного и зашли следом. А там хмырь этот с мастером трут. Ну и хмырь говорит, типа такой, чтобы мастер не кочевряжился, типа сопротивляться не надо, а то худо будет. А мастер сидел за длинным таким столом и у него много там всего было, щипцы всякие, резцы, оселки видел, еще всякая хрень… Ржавый меня толкнул, и мы ближе пошли… хмырь сидел перед столом, ну, я и встал справа от него, а Ржавый слева. Хмырь все спрашивал мастера про евоного помощника и почему тот его прячет. А тот давай воротник жевать, а потом как харкнет прямо в лицо хмырю… Ну, а дальше плохо помню. Как будто руку левую в огонь сунул, боль такая… А хмырь сразу сдох. И мастер этот тоже… того… преставился в общем.

Ну и Ржавый со Слизнем перепугались и меня тоже добить хотели. Но, я оклемался, говорю: несите меня отсюда. А тут еще Падла встрял, говорит, это плохое дело и надо сжечь все, но ему жечь не дали. Порешили хмыря забрать с собой — у него монет много в кошеле было. Они его огородами вынесли в телегу нанятую и — под пирс вместе с тележником. А телегу бросили потом где-то… только еще меня подкинули до больницы и медикусу на лапу дали, чтобы лечил…

— Хмыря опиши, — бросаю я.

— Ну… тот холеный такой был… с тростью. Да непростой, серебряная балда там типа зверя какого-то. Еще платье у него богатое. Сапоги модные с отворотами, замшевые — у нас в таких не ходят. Лицом — на хорька похож, худющий, морда скобленая голая и патлы короткие. Да сдох он уже, к чему тебе…

— Я разберусь, не волнуйся. Подельники твои пограбили или так сбежали?

— Ну, пошарили, конечно… много взяли, богатый дом был. Падла, тот наверх убежал мешок приволок. Я не видел, что там, но тащил тяжело. Мне, понятно, не до того было. И Слизень пока за телегой гонял, они дом шерстили, так что выволокли что-то, но я долю не получил, обещали потом поделить, как поправлюсь, — пленник тяжело вздохнул.

— Рыжий откуда хмыря знает?

— Да я не в курсе. Мы тогда на мели были, так что особо не спрашивали. Вроде как Ржавый на него работал уже, но не поручусь точно.

— Ну что ж, более мне от тебя ничего и не надо, пора прощаться…

Вбиваю один из купленных ножей в сердце, второй уходит в глазницу. Тут они и останутся.

Конечно, врач потом напишет в отчетной книге, что пациент умер от сердца, или еще какую-нибудь чушь. Не важно, главное сбить основной след, если кто захочет использовать дознавателей. Собираю свои инструменты в сумку, аккуратно, не трогая более ножей, срезаю путы с пленника, одежду, заворачиваю в большой кусок дерюги и перевязываю бечевой. Этот куль уйдет под пирсы. Для массы я подкину пару булыжников.

Выходя в коридор, тихо прикрываю дверь. Студент еще не вернулся, но оно и к лучшему. Вдохнув свежего воздуха, понимаю, что меня мутит.

В общем, мой ужин остался на безымянной улочке в паре кварталов от больницы для нищих. Как получилось добраться до пирсов, нырнуть в свое убежище и забыться тяжким сном с кошмарами я уже и не упомню.


Глава 4

Я вижу как горы падут на равнины,

Под тяжестью силы ручного труда.

И где жаркий зной, там стоять будут льдины,

А там где пустыня — прольется вода.

Раз и навсегда!

По прихоти ума…

Павел Пламенев.

Голова кружилась. Уже четвертый час Альбин вчитывался: в донесения, платежные ведомости, доносы, накладные, служебные записки и еще много всяких бумажек.

Как и обещал император, сюда, в рабочий кабинет правителя, были доставлены затребованные в Тайной канцелярии документы. Но увы, воображение юноши, нарисовавшее десяток скромных папок, жалко заскулило и скрылось в неизвестном направлении, встретившись с реальностью.

Когда Север открыл перед ним дверь в кабинет, то перед нор Амосом возникла совсем не радующая его картина: практически половина кабинета была заставлена ящиками, кое-где и в три ряда. Все ящики были одного типа, большие, с наложенными на крышки сургучными печатями, проштемпелеваны и пронумерованы.

Конечно не все документы, предоставленные канцелярией, относились к делу Старика. Император не хотел, чтобы был ясен мотив его распоряжений. И поэтому наряду с докладами Альбин сортировал всевозможные списки, письма, акты.

Каждый ящик должен быть вскрыт, каждый документ в той или иной мере обработан. Чтобы даже у самого сверхвнимательного аналитика не родилось ни единой конкретной мысли о том, что искал Император.

Проблема была в другом, как считал сам Альбин, — в том, что бумажки перекладывать довелось именно ему. Север остался в прихожей на мягкой софе, охранять. Еще одна проблема была в том, что несмотря на нумерацию на коробках, нигде не было каталога. Юноше пришлось создавать свой. Ну и третья, но не последняя по значимости — слишком на многих ящиках стоял гриф — «конфиденциально» и «секретно». Нор Амос был молод, но не настолько глуп, чтобы радоваться, такому приобщению к государственным тайнам.

Впрочем дело спорилось. Сейчас он зачитывался деяниями Старика в молодости. Тогда, конечно, его никто не называл «Стариком», но настоящего имени в документации юноша так и не нашел, а подставных было слишком много, чтобы уделять им пристальное внимание.

В общем, сведения, доставшиеся от канцелярии, выстраивали интересную картину. Старик не сразу начал работать на Тайную канцелярию, а перешел в нее из Надзорной коллегии вместе с князем ван Сага. Нашелся и приказ, поставивший ван Сага во главе Тайной канцелярии. А вот официальной должности для Старика не нашлось. Чуть ранее, еще до того, как попал под влияние князя, Старик работал по розыскной линии в Разбойном приказе на окраине империи. И, наконец, после смерти князя, лет десять тому, он оставил службу и исчез. Вернулся совсем недавно, года три назад. Отметился в Тайной канцелярии дав согласие на сотрудничество.

Альбин потер глаза. Их уже не пощипывало как раньше, а жгло. Казалось, кто-то не очень добрый сыпанул в глаза жгучего перцу. Горло тоже порядочно першило, и юношу одолевала жажда. Такое ощущение, что он не спал всю прошедшую ночь и большую часть утра, а бегал по кабакам и предавался возлияниям. Очень хотелось воды, юноша подумал было послать Севера, но не решился. Никто не должен знать, что он здесь, и лишние блуждания вокруг императорского кабинета, отнюдь не способствуют конспирации.

Проморгавшись и смахнув с ресниц жгучие слезы, Альбин вернулся к чтению.

Вообще-то Старик был довольно любопытной личностью. Несмотря на то, что он был протеже князя ван Сага, он не стеснялся вести свою политику. Частенько не одобряемую покровителем, но неизменно выгодную для канцелярии.

Вскоре после назначения ван Сага начальником, в канцелярии началась пора реформ. Были упразднены и распущены многие отделы, а вместо них образованы новые. Изменились как цели, так и задачи. Обновленный орган занимался уже не только сыском, но и вкупе с Надзорной палатой сформировал новый отдел: Тайный совет, который мог принять решение об устранении той или иной угрозы государству без вовлечения в дело судебной власти или иных ведомств.

И вот тут-то Старик постарался. По всей стране были созданы ячейки с законспирированными агентами, которые, по сути своей, являлись убийцами на службе государства. Но это еще не все. Мало того, что он сам принимал активное участие в создании таких ячеек, он и сам вел подобную практику. А после своего возвращения был занесен в реестр, как еще одна ячейка в Столице.

Другое дело, что задействовать такую ячейку мог только Тайный Совет, в котором было поровну членов от Надзорной палаты и Тайной канцелярии. Сколько всего участников входило в Тайный Совет Альбин не нашел, но было понятно, что предателя искать следует в первую очередь там.

Подводя промежуточный итог, юноша решил ознакомиться со всем списком заданий, порученных именно Старику, так как пока он был единственным звеном между нор Амосом и заговорщиками. Он надеялся, что получив этот список, сможет понять, каким образом формировались задания и по принципу «кому выгодно» найдет и заинтересованное лицо.

Увы, сколько не рылся он по папкам и коробкам искомого нигде не было. Тем не менее из подслушанного разговора Альбин знал, что Старик успел поработать в Столице. Неясно пока было, был ли он сам на стороне заговорщиков, или его использовали втемную. Но зато в подземелье он явно расслышал, что у Старика был помощник, и что этого помощника ищут заговорщики. Зато по документам Старик был явным одиночкой, так что Тайная канцелярия помощника искать не будет, а значит, придется это делать самому.

Оторвавшись от бумаг, Альбин тяжело прошлепал к окну. Конечно ему нельзя было одергивать тяжелых штор, но, немного сдвинув плотную ткань, он жадно хватал воздух. Дыхание выходило из легких с шумом. Несмотря на страшную духоту ощущаемую юношей, он мерз, и очень хотелось пить. Отпустив штору, он направился к двери, осторожно обходя любимый императором ковер. Однако, тот не желал лежать спокойно в центре комнаты и потихоньку подкрадывался к нор Амосу, не обращая внимания на жалкие попытки избежать встречи. Когда нор Амос почти было справился с миссией и потянулся к ручке двери, его рука вдруг вытянулась, отодвинулась далеко, и сколько он не тянулся к ручке, та отодвигалась вместе с его собственной рукой. Упав с огромной высоты своего роста на колени, он вперился взглядом в паркетную доску. Темные и светлые полосы ранее явно выраженной текстуры дерева, почему-то начали сливаться, перекручиваться. Его вырвало желчью, тут он наконец обрадовался, что все же смог сбежать от настырного ковра. Уже заваливаясь на бок, Альбин сообразил, что мир выглядит совсем иначе, не так как он привык. Теряя сознание, он успел дотянуться до одного из ящиков и судорожно пнуть его. Покачнувшись, тот обрушился со страшным грохотом, увлекая вниз к полу волну донесений и приказов…

* * *

Что может быть прекраснее пробуждения под далекий рокот прибоя, когда твое тело, еще затекшее после долгого сна, поднимается и опускается вместе с приливной волной? Альбин улыбнулся, не размыкая век, но потянуться не получилось. Широкие ремни охватывали его запястья, ноги тоже были спутаны. Появились ощущения, пока еще смутные, они постучались болью в затекшие мышцы, пробежали миллионами иголочек, словно пробуя на вкус, отступили и навалились, уже без пощады разрывая тело, обжигая его яростью, боем крови.

Юноша открыл глаза, медленно, щурясь от нестерпимого тусклого света. Очень беспокоил привкус крови во рту, и еще один ремень, не дававший свободно повернуть голову. Белёный потолок с одиноким грязно-желтым пятном где-то сбоку, что-то тревожил в сознании Альбина. Он немного вращался, покачивался, ворочался. Наконец, найдя удобное положение, потолок замер.

«Стоп,» — подумал юноша. Потолок ему был явно знаком. И это пятно, как-будто от неловко подкинутого апельсина. Точно, Альбин тогда только учился жонглировать. Потихоньку в голове прояснялось, качка утихала, а рокот прибоя оказался рокотом голосов за тонкой дверью. Они что-то яростно обсуждали, спорили.

Извернувшись в путах, юноша попытался крикнуть, позвать кого-нибудь, но из пересохшего горла вылетело лишь сдавленное сипение. Он закашлялся, поблагодарив про себя того, кто привязал его голову, с каждым спазмом словно огромный бугай бил его молотом в череп.

Голоса смолкли, скрипнула, отворяясь, дверь. Альбин почувствовал, как ослабли ремни. Сильная рука поднырнула под голову, приподнимая ее, к губам поднесли кувшин. Первый глоток он сделал судорожно, еще не чувствуя вони и омерзительного вкуса жидкости. Второй — был словно прозрение, а от третьего его вывернуло в вовремя подставленный таз.

— Что за дерьмо, — прохрипел юноша, отерев рот данным ему полотенцем, — Дайте воды…

Ему опять сунули под нос кувшин с жидкостью. Юноша попытался увернуться, но рука держала крепко. Он замотал головой, сжимая зубы.

— А ну пей, гаденыш, — Север, возмущенный подобным поведением подопечного, чуть не ударил того кувшином.

— Пейте, Кавалер, повелеваю, — властный голос Императора заполнил собой комнату, и Альбин в растерянности чуть не укусил глиняный край кувшина.

Новый глоток принес новые спазмы. И когда из Альбина вылился даже позавчерашний обед, которого кстати сказать, не было, его, наконец, оставили в покое. Север подоткнул подушку ему под поясницу, устраивая в сидячем положении и обернул одеялом.

Император лично подал новый кувшин, с чем-то вроде слабо-соленой воды. Альбин надолго приник к нему, стараясь пить медленно, чтобы не раздражать уставший желудок.

— Что-то случилось? — отдышавшись пробормотал нор Амос.

— Случилось, — правитель почесал подбородок, поморщившись при скрежете ладони о щетину. — Случилось то, что теперь можно считать доказанным само существование заговора. Ирония в том, что человек, который принес весть о нем, сам же чуть было не пострадал. На папках и бумагах, которые вы активно исследовали, юноша, обнаружилась, толченая пыль ежовника и белой омеллы. Сами по себе эти растения не очень ядовиты, но вот их смесь… — Император замолчал, — Их смесь опасна, а если добавить к ней еще один компонент, то смертельна. Почти всегда. К счастью для всех нас, третий компонент получил тот, кто и должен был.

— И кто же? — Альбин вздернул бровь.

— Я, — улыбнулся Император. — Я так понимаю, что вместе с пищей. Если бы я сам разбирал эти бумаги, то над замком уже давно поднялся бы столб дыма, а флаги бы спустили на треть. К счастью, нам с вами, юноша, достались достаточно безопасные компоненты сложно-составного яда. И мы оба, как ни печально, — усмехнулся правитель, — будем жить. А вот насколько долго, зависит только от нас.

Император прошелся по комнате, с любопытством осматривая скромную обстановку.

— Вам не помешало бы тут немного женской руки, нор Амос.

Альбин закатил глаза. И этот туда же! Что не укрылось от взгляда правителя. Сверкнув белозубой улыбкой он продолжил:

— Впрочем, я пока не горю желанием удовлетворять просьбу вашей тетушки. Может быть чуть позже я еще подумаю над этим вопросом. С другой стороны, столь полезный мне юноша, не должен отвлекаться, а семья это так хлопотно… — Император скосил взгляд на Альбина, и тот закивал, не обращая внимания на удары молота внутри черепа.

— Да, да, определенно семья — столь хлопотно… Может быть позже, когда-нибудь потом…

— Ну, да ладно. В общем план такой: ты сейчас быстро выздоравливаешь, и живенько ищешь мне предателей. А я подумаю, может и прикрою тебя от тетки. С другой стороны, сомневаюсь, что твоего опыта хватит. Да и вваливаться ко мне каждый раз тебе тоже не стоит. Так что я уже отписал герцогине, и она должна быть вскорости. Обо всем, что узнаешь докладывать будешь ей, она же тебе, надеюсь, поможет.

— Поможет?.. Но чем, Ваше Величество, — удивился юноша.

— Эх, твой вопрос только показывает — насколько ты неопытен. Скажи мне, многие ли дома приглашают тебя в свои салоны? Многие семьи жаждут пообщаться, обсудить дела торговые или политические? Вхож ли ты в представительства? Готовы ли сотрудничать с тобой банки и их посредники? В свите герцогини ты можешь войти в любой дом, а свое любопытство прикрыть ее капризами или своей неопытностью. Отпускать же тебя одного, — правитель рубанул ладонью воздух, — подписать и тебе, и всему расследованию смертный приговор. Так что, как поправишься — переезжай в город, поближе к особняку герцогини. Ну, а сейчас мне, пожалуй, пора. Не медли, — он повернулся к Северу, — Присмотри за мальцом, брат, но сам не светись.

Север кивнул, и Император широким шагом покинул комнату.

* * *

Еще два дня Альбин рассматривал выбеленный потолок, вставать ему не давали. Кормили скудно, но часто. Север притащил его записи из кабинета Императора. Тщательно очищенные листы больше не грозили тошнотой и удушьем, но Альбин все же относился к ним с опаской. Перебирая в голове события и планы, перемежая их кормежкой и горшком, он потихоньку начал составлять план дальнейших действий. За эти два дня Север весь изворчался, бегая по поручениям юноши, но роптал не всерьез.

Итак, направлений для изучения было не так уж много. Выделив основные, Альбин решил для начала заняться сбором информации о финансах. Ведь сколько ни крути, а каждый житель Империи Арк должен что-то есть, где-то жить и чем-то за это платить. Так и Старик, насколько бы легендарным он ни был, должен был оставить за собой денежный след.

Изначально он получал жалование через казначейство. После перевода в Тайную палату, деньги для особых агентов и советников выделялись из специального фонда, причем за каждым из получателей был закреплен свой счет в определенном банке. И даже после отставки Старику переводились такие средства в качестве пенсии. Осталось найти этот банк и узнать, куда средства двигались дальше. Вряд ли так просто можно найти Старика, но шаг за шагом Альбин надеялся, что дорожка приведет к цели. К тому же, пока ничего другого в голову не приходило, а с банками ему мог помочь Данте. Остальные направления были им пока отложены в сторону, как менее перспективные. Да, и без герцогини он действительно мало, что мог.

На второй день, ближе к вечеру варвары начали покидать свое крыло. По одному они выходили в широкую дверь, чтобы, проскользнув по переходам крепости, разными путями спуститься в подземелья. Каждый нес набор инструментов и оружие. Впрочем, с оружием Народ не расставался никогда. Даже в купальнях, обустроенных в «варварской» части. Возвращались под утро так же, по одному, уставшие и запыленные. Стряхивая каменную крошку с волос, собрались в купальнях, а через некоторое время вновь разбрелись по своим покоям.

Позже к Альбину зашел Север, рассказал, что нашли несколько проходов в нижний город, два заложили камнем с ловушками. И еще тройку пришлось обвалить, а еще пару оставить на завтра.

Император был страшно недоволен тем, что любая крыса из трущоб могла при должном желании похозяйничать в крепости.

Наконец, на исходе третьего дня, дверь распахнулась, явив странную делегацию. Возглавлял ее хмурый Орест, который по праву старшего сел на единственный стул. Север с Будимиром, Володаром и Марием остались стоять, подпирая каменные стены, и начался… цирк.

По-другому Альбин назвать это не мог. Сначала его заставили приседать, периодически останавливая и заглядывая в глаза, трогая лоб и слушая дыхание. Когда же он не упал, после второй сотни приседаний, делегация посовещавшись приказала прыгать на одной ноге одновременно декламируя семь постулатов Народа.

На все возмущения юноши, на уговоры и угрозы обратил внимание лишь Марий. Каждый раз, когда Альбин открывал рот «не по делу», он аккуратно рисовал короткую палочку на стене. Нор Амос не знал, что это значит, но, заподозрив недоброе, старался сдерживаться.

Наконец, делегация решила, что прыгать ему не тяжело, а вот совершить четыре ошибки в семи постулатах — непростительно. И Марий нарисовал еще четыре палочки. Вот тут-то юноша и вспотел. Впрочем, задумываться над этим у него не было времени, потому что мучители не успокаивались. После прыжков он сначала бегал от стены к стене, потом бегал по кругу в большом зале, куда его вывела делегация, потом жонглировал яйцами. Причем половина была сырыми, а половина вареными. Да Север еще и подкидывал новые, ехидно ухмыляясь.

Альбин так разозлился, что в очередной раз поймав от Севера яйцо отправил его не по дуге к потолку, а обратно Северу. Яйцо оказалось сырым, а Север, не ожидавший подобной подлости и схвативший его машинально, — немножко грязным и сильно злым. Так что после жонглирования были еще различные прыжки, упражнения с пером, которое дыханием нужно было удержать в воздухе, упражнения с шестом, упражнения на равновесие, выносливость, внимание…

Вернулся Альбин к себе уже поздно ночью уставшим, но «условно здоровым». Упал на кровать и провалился в темную бездну без сновидений.

Следующий день встретил его новой проверкой. Правда теперь его мучили не всем скопом, а только Володар, прежде чем открыть заветную дверь в большой мир. К слову, варвар был не очень дотошен и не особо усердствовал. Пробежавшись до кухонь и быстро расправившись с завтраком, Альбин как раз успел на рейсовый трамвай, отходящий в нижний город.

Еще при старом императоре была перестроена центральная улица и пущен бесплатный транспорт для тех, кто едет в Лунную крепость или возвращается из нее. По утрам он обычно собирал в обозначенных местах чиновников и работников присутственных служб, а после курсировал между крепостью и новым портом.

Закинув на плечо сумки и сдвинув перевязь, Альбин смело нырнул в остро пахнущее дымом и машинным маслом нутро. Внутри было тихо и пустынно, лишь дремал у дальнего окна мальчишка-курьер с объемной сумкой.

Раньше по этому маршруту двигался дилижанс, но позднее конная тяга уступила место новым технологиям. А теперь и новые технологии смирялись перед прогрессом: не так давно заложили рельсовый завод в предместьях, где обещали делать новые, более прочные рельсы не из чугуна со стальными нашлепками, а из нового сорта стали. Императорское транспортное общество развило широкую деятельность, обещая протянуть рельсовую дорогу аж до южных герцогств. Говорили, что путь туда будет занимать не больше недели, а вагоны смогут нести в себе целую кампанию солдат со всей амуницией и вооружением.

Но в это юноша верил слабо. Тем не менее, это нисколько не мешало ему, пристроив сумки в специальный ящик над головой, сдвинуть шляпу на лоб и, прикрыв глаза, наслаждаться покоем.

Через некоторое время вагончик вздрогнул, затрясся мелкой дрожью. За передней стенкой что-то негромко вздохнуло, засвистело и с коротким толчком транспорт отправился в путь.

Через час Альбин, кивнув на прощанье распорядителю, спрыгнул с подножки в самом центре Пестрого города. Отмерив сапогами еще тысячу шагов, остановился у небольшого особняка.

Из-за густо заплетённого лозой чугунного частокола виднелся зеленый фронтон с белым флюгером. Гостеприимно распахнутые ворота приглашали в небольшой уютный садик. Тут и там расставленные статуи изображали древних героев и богов, а небольшой фонтан перед белоснежной беседкой рассыпал свои струи с легким звоном.

Прошагав по гравийной дорожке, Альбин смело взялся за кольцо и, с натугой потянув, открыл тяжелую дубовую дверь, окованную железом и медью.

К сожалению, внутри картинка благополучия и спокойствия рассыпалась, как бисер с порванной нити. Захламленный вестибюль щедро делился с гостями информацией о владельце. Пластами лежала пыль на дорогом паркете, а вдоль протоптанной в ней дорожки, попадались части как мужского, так и женского туалета, бутылки, обертки от дорогих сигар и не менее дорогих конфет, какие-то непонятные мятые бумажки и тряпки.

Вздохнув, юноша пересек комнату и распахнул дверь в центральную залу. Но далеко уйти ему не удалось. Из-за угла вынырнула тонкая рука с поистине чудовищных размеров пистолем и наставила зрачки стволов ему в голову. Замерев, Альбин медленно повернулся и спокойно развел руки в стороны, показывая, что не опасен:

— Спокойно, я к Данте.

Вслед за одной рукой появилась вторая. Альбин отступил, и стволы задрожав проследовали за ним.

— Ты не могла бы убрать это, — честно говоря, Альбин немного занервничал, разглядев юную и рыжеволосую девушку.

Мутные зрачки ее зеленых глаз неотступно изучали его лицо, словно пытаясь что-то вспомнить. Сильный запах спиртного, исходящий от девицы, тоже не внушал доверия к обладательнице грозного оружия. А полное отсутствие одежды, ну не считать же таковой пару колец и обрывок зеленой ленты, свисавшей с тонкой шеи, сильно напрягло юношу, ибо адекватной реакции от девицы ждать не приходилось.

Потихоньку отступая, Альбин оказался в центре вестибюля, где и замер, пытаясь смотреть той в глаза. Не опускать взгляд сильно помогало присутствие оружия. Альбин мог бы палец в ствол засунуть настолько большим оно было. За спиной раздался щелчок, и к его горлу прижалось холодное лезвие навахи[28].

— И кто же у нас тут? — тихий гортанный говор из-за спины разрезал тишину. — Разреши я возьму твою шляпу, красавчик.

Волосы обрели свободу, а шляпа отправилась в пыльную кучу. Если бы не мутный взгляд рыжеволосой, юноша может и попытался бы дернутся, но сейчас не рискнул связываться с наркоманкой. Его довольно быстро обыскали, лишив как шпаги, так и всех кинжалов, при этом лезвие навахи ни на миг не отодвинулось от его горла. Кто знает, чем бы закончилась эта история, если бы не торопливые шаги, громко хлопнувшая дверь и громкий оклик:

— А ну стой, убрали оружие все, живо! — в вестибюль вкатился Данте, на ходу подпоясывая роскошный, но несколько вычурный халат. Взмахнув рукавами, он бросился к Альбину, щедро одаривая его волнами перегара. — Друг мой, прости, прости. Не ждал гостей совсем, сейчас мы все исправим…

Шикнув на девиц, уже попрятавших оружие и сейчас смирно стоявших рядышком, Данте потащил его в недра особняка. Ввалившись в гостиную и усадив друга в широкое кресло, он захлопотал вокруг.

Появилась пузатая бутыль на столе. Девчонка с ножом, оказавшаяся тоже весьма премиленькой, но увы, совсем одетой, приволокла корзину с нарезанным сыром и фруктами. Рыжеволосая, накинув такой же халат, как у хозяина притащила и с грохотом сбросила у кресла оружие и шляпу юноши.

Гостиная выглядела намного лучше вестибюля: тут не лежал годовалый запас пыли на полках, мягкие ковры с разноцветными узорами в несколько слоев покрывали почти всю комнату, цветастые подушки, разбросанные горками по ним, добавляли колорита. Несколько кресел, в одном из которых расположился нор Амос, окружили небольшой стол, залитый светом из широких распахнутых окон, выходящих в глубину сада.

Данте устроился в кресле напротив, приступив к откупориванию бутыли, а зеленоглазка развалилась на ковре у его ног. Прижавшись щекой к бедру хозяина, она вперила взгляд в Альбина, словно раздумывая, а не рано ли она убрала оружие.

— Данте, какого… ты творишь? — Альбин отмахнулся от протянутого стакана, — Твои… кошки, могут кого-нибудь покалечить. Они же — невменяемые совершенно! И вообще… я их не знаю, откуда…

— Ну, — Данте смешно потряс щеками, — Ладно, признаю девочки немного горячие. Но ведь все в порядке. Никто не пострадал. Просто недоразумение… Попробуй вина… мне отец привез недавно: совершенно новый божественный вкус.

— Убери, нам надо поговорить. Ты сдурел совсем? Еще и полудня нету. Какое вино?!

— Так говори. Девочки — немые, так что никому не расскажут…

— Данте, я тебя закопаю. Какие немые! Я слышал, как та, — Альбин кивнул на черноволосую с навахой, замершую у двери словно служанка, — разговаривала.

— Это я образно… Ну-ну, не дуйся ты, они совершенно надежные.

— Не нукай на меня. Мне нужно поговорить именно с тобой, — нор Амос сложил руки на груди, показывая безапелляционность своего заявления.

— Ну ладно… Девочки, оставьте меня с другом наедине… пожалуйста, — он взглянул на черноволосую, — Это не опасно.

Та кивнула в ответ и, поманив зеленоглазку, вышла.

Некоторое время друзья молчали. Альбин собирался с духом. Все же успел понервничать. А Данте — он же был просто Данте — он молчал и ждал. Данте умел хорошо ждать. Более коварного и мстительного человека Альбин еще не знал. Внешне всегда веселый балагур, неисправимый бабник и повеса, он, в своем небольшом тельце, похожем на колобок, имел весьма извращенный и острый ум. Альбин не понял, как они сошлись и почему подружились, но дружбой этой дорожил.

— Данте, — начал нерешительно нор Амос, — мне нужна твоя помощь.

— Даааа…? Не может быть! — хохотнул хозяин дома, — Ты наверное хочешь, чтобы я познакомил тебя с сумасшедшими девчонками?

— Увы, мой друг, не сегодня. Сегодня мне нужна более серьезная помощь, — подтянув к себе сумку, Альбин пошарил в ней, достав несколько исписанных листов, — Смотри, вот эти счета в банках. Мне нужно узнать: кто получатель и куда действительно ушли деньги.

Данте мигом растерял всю свою веселость, сузившимся взглядом он смерил друга, словно видя его впервые:

— Куда ты влез, Аль?

— Я не могу пока ничего рассказать… Ты поможешь?

— Посмотрю… но ты мне должен будешь все рассказать. Пусть не сейчас, но учти, я с тебя не слезу… И ты должен мне пообещать кое-что, прежде чем я возьму твои бумажки, — Данте отодвинул стакан в сторону, — Если тебя прижмут — ты сразу придешь ко мне…

— Добро, но и ты будь осторожен. Никто не должен знать, что кому-то это интересно.

— Не учи: или делай сам, или доверяй уж, — Данте протянул руку и нор Амос передал ему бумаги, — Девчонкам можно доверять. Если что, я пришлю к тебе одну из них. Они связаны контрактом и не смогут пойти против меня, — Данте взглянул в бумаги и грязно выругался.

— Что?!

— Ты — идиот, Аль! Это государственные счета! Видишь они все начинаются с литеры. Гражданские счета начинаются с цифры… Ты уверен, что тебе это надо?

— Надо, Данте, очень надо! Я расскажу, когда смогу… Ты берешься?

— Так… Ладно, но учти, ты у меня в долгу!

— Само-собой, мой друг! Само-собой…


Глава 5

Все человечество — это результат встреч.

Фрэнк Заппа

Новый день начался с громких шагов, не менее громких споров и приглушенных расстоянием криков портовых служащих. Доходный дом медленно просыпался. Кто-то спешил на службу, кто-то, наоборот, с ночной смены возвращался, сетуя на суету и шум, мешающий предаваться заслуженному отдыху. Солнечный свет, несмело наступающий с востока, уже окрасил цветом верхушки мачт и высотных домов, но еще не развеял утренние сумерки.

Механик открыл глаза, вернул своему телу обычную функциональность и, тихо притворив за собой дверь, неспешно вышел на улицу. Подхватив свой извечный саквояж, он направился прочь от восходящего солнца в более приличный район города. Отыскав недурной ресторанчик, взял свежего чаю, кусок пышущего жаром пирога с рыбой и пару пирожков с яблочной мезгой. Заказал хозяину остановить первого же мальчишку с газетой и, неторопливо прихлебывая ароматный напиток, принялся, как он сам любил про себя думать, «наполнять топку».

Несмотря на то, что его новый желудок мог бы переварить даже древесину и тем самым поддержать жизнь и работоспособность его тела, Механик любил вкусно поесть. Нередко сам процесс захватывал его необычайно, а в последние годы он вполне прилично выучился стряпать. Но, учитывая его постоянные перемещения и переезды, заняться выпечкой, для которой нужна специальная печь, а то и дополнительные приготовления в виде особых дрожжей и поднимающегося теста, ему никак не удавалось.

Прикончив пирог, он заказал еще один чайничек, наказав хозяину добавить меда, и развернул принесенную газету.

Несмотря на явный скачок прогресса, газета его не порадовала, потому как новостей свежих и занимательных было всего чуть, а большую часть четырех хрустящих листов бумаги заполняли многочисленные объявления. Тем не менее, окончив трапезу и расплатившись, он все же сунул ее в саквояж, подхватил шляпу и весело насвистывая отправился далее.

Следующим пунктом программы, намеченной им на сегодня, была небольшая гостиница. Вчера было уже поздно тащиться через полгорода и Механик решил удовольствоваться доходным домом, но более он не собирался терпеть неудобств. Разыскав, с помощью прохожих, Большую Зеленую улицу, он вошел в тень мягко покачивающейся на легком ветру вывески.

Гостиница «Золотой Шар» не была излюбленным местом дворянского сословия, не предлагала дополнительных услуг и не сдавала номера с почасовой оплатой, но была по домашнему уютна и недурно оснащена удобствами. Здесь не проходил коридорный, собирая ночные горшки у постояльцев, ибо в каждом, отнюдь не дешевом номере, была своя система канализации с фаянсом и майоликой[29].

Радушный хозяин споро отобрал у Калинича саквояж и с глубоким поклоном пригласил следовать за собой.

Номер был не то чтобы очень хорош, но весьма уютен и светел. Проверив дверь уборной, Механик был приятно удивлен наличием там настоящей медной ванны, достаточно большой чтобы залезть в нее целиком. Он распорядился собрать ему принадлежности для мытья. Дал несколько указаний насчет обеда, доставляемого прямо в номера. Спросив вызвать портного и сапожника, Механик отпустил хозяина.

Споро разобрав свой саквояж, поместив чистое нижнее белье и пару сорочек в стенной шкаф, он прошелся по номеру, открыл большое окно, застекленное чуть зеленоватым с явным «бычьим глазом» — следом от понтии, стеклом. Выглянув в окно, он убедился, что при нужде сумеет как покинуть номер, находящийся на третьем этаже, так и забраться обратно по декоративным элементам, не тревожа обслугу.

Открыв внешнюю дверь на стук, он забрал принесенные молоденькой служанкой мягкие полотенца и мыльные принадлежности. Наградив прислугу мелкой денежкой, Механик запер дверь, тщательно осмотрев запорное устройство, и направился в уборную.

Как уже было упомянуто выше, посреди довольно большой комнаты с изящным фаянсовым горшком в углу, стояла большая медная ванна. Из пола выходили две стальные трубы, выкрашенные в синий и красный цвета. Их широкие раструбы удивленно заглядывали в ванну, словно поражаясь тому, что она до сих пор пуста. Искусная майолика светло-голубых и багрово красных тонов перемешиваясь создавала причудливые узоры, плавно поднимающиеся с пола к беленому потолку.

Отворив ключ на красной трубе, Механик удивленно хмыкнул, почуяв близость искры огня. Столица могла себе позволить многое, даже в богатейших городах юга он скорее бы поставил на подогреваемый угольным жаром бак, чем на магию. На севере Калинич не бывал, но сомневался, что практичные варвары и пограничные бароны могут позволить себе подобные изыски. Шинга же, с ее пренебрежением к приезжим и низкородным, вовсе ввела запрет на бытовую магию, оставив ее достоянием своей аристократии и жречества.

Отворив второй кран и распахнув окно уборной, выходящее на замковую гору, Калинич дождался пока не заполнится две трети ванны и, скинув с себя одежды, погрузился по подбородок в горячую воду.

Сегодняшний день, насколько бы важным ни казался он заказчикам, в плане утекающего времени, был полностью бесполезным в плане розысков.

Для начала Механику нужны были сведения, а ума заказчика, который, впрочем, не являлся ни следователем, ни тем более охотником за людьми, не хватило даже на то, чтобы приготовить необходимые документы.

Поэтому до вечера Механик блаженствовал в полном расслаблении своих чувств и мыслей, а незадолго до момента, когда солнце, спрятавшись за Лунной крепостью, стало готовить свой уход с небосвода, собрался и, покинув гостиницу, широкими шагами направился в центр.

В Белом городе он уверенно нашел главный почтамт, и расписавшись в нескольких бланках, забрал объемистую посылку, настолько щедро сдобренную сургучом, что это было даже немного неприлично. Укрывшись в специальной кабинке, он освободил посылку от печатей, мешковины и картона, а извлеченную из недр, далеко не пухлую папку, переместил в пустой саквояж.

Заскочив в ближайший ресторанчик и расположившись в отдельной кабинке, Калинич сделал заказ и развернул папку. Первым делом он вчитался в сухой казенный отчет по происшествию в доме по улице Платанов. Исходя из пояснений следователя, рапортов и прочих документов, был совершен разбойный налет на частные владения. Список пропавшего составить не удалось, так как жертва разбоя проживала одна. Тем не менее, явные следы грабежа полностью подтверждали правдоподобность версии. Из опроса свидетелей и соседей, так же, ничего путного выявлено не было.

Немолодой гражданин держал свое небольшое дело по починке оружия и амуниции, помощью наемных мастеров не пользовался, с соседями в близких отношениях не состоял, но и общественного порядка не нарушал. Небольшая кузня, располагавшаяся на задворках, работала только в дневные часы и сон обитателей квартала неуместными звуками не нарушался.

Гражданин в общении был вежлив, но нелюдим. Пользовался услугами посыльных, молочника, мясника и торговца овощами и фруктами, которые посещали место происшествия строго по расписанию, получая небольшие стабильные заказы, коих вполне должно было хватать для прокорма одного лица. Прилагалась копия учетной книги Старика, с аккуратно заполненными графами о заказах и сроках.

Отложив сводки, Механик углубился в изучение документа. Судя по заявлению его заказчика, Старик уже давно работал не на Имперские службы, а на тайное общество, как называл про себя заговорщиков Калинич. Заказчик сказал, что последнее задание они дали Старику 15-го августа, а исполнил он его уже к 22-му числу. Значит, в этот период Старик должен был, так или иначе, связаться с помощником и передать ему детали дела.

Перелистнув копию учетной книги в конец он выяснил, что в то время Старик работал сразу над пятью заказами. Запомнив адреса и имена, Калинич убрал документы в саквояж.

По идее, опять же если верить своим хозяевам, а Калинич точно знал, что они никогда не будут с ним искренними до конца, сам Старик не мог исполнять акции. Более того, за Стариком велось наблюдение, пусть и не постоянное, но то, что Старик находился у себя дома в тот момент, когда некоторые из его мишеней умирали, было установленным фактом. Это значит, что точно был как минимум еще один человек, посвященный в планы и непосредственно исполняющий их.

Если взять всех людей, с которыми Старик общался, то можно выйти либо на самого исполнителя, либо на посредника, но зная Старика, Механик все же был склонен посредника исключить. Слишком уж Старик любил точность и аккуратность, а любой посредник — это либо искажение информации, либо недостаточность связи и потеря времени. Так что, поразмыслив, Механик решил, что помощник должен был посещать жилище Старика на постоянной основе. Молочник и мясник не годились в силу своей загруженности.

Целыми днями развозя продукты, они никак не могли бы выкроить время не то, что для реализации хитрых схем Старика, но и просто для обсуждения планов. Торговец овощами, так же, не подходил, он занимался своим делом уже около восьми лет, а Старик купил этот домик всего чуть более трех. Оставались посыльные и те, кто пользовался услугами оружейного мастера.

Решив не откладывать дел в долгий ящик, Механик наскоро перекусил круассанами, запивая их горьким чаем, и отправился по первому адресу.

Покинув карету на окраине столицы, Механик посетил небольшой бар, где запивая вселенскую несправедливость кислым пивом, горько жаловались на судьбу служащие ближайших поместий. Взяв кувшин темного пива, он комфортно расположился в темном уголку, прислушиваясь к сплетням. Часа через два, он уже выслушивал исповедь молодого грума.

Тот, накачивая себя дармовой выпивкой, в красках описывал своего господина и его неуемную фантазию. Исходя из этих рассказов, перед Калиничем сидел сущий ангел, несправедливо упрекаемый хозяином и его молодой женой за любую даже самую незначительную провинность. И если бы судьба распорядилась иначе, он мог бы сам жить в подобном особняке с не менее красивой, хотя и не такой стервозной, супругой.

Выяснив в итоге, что его господин действительно не так давно ездил починять наградную шпагу к известному мастеру, а после смерти того, получил ее обратно, согласно полицейскому протоколу. И даже в этом хозяину повезло, так как расплатиться с мастером он не успел, а шпагу вернули уже починенную.

Калинич оставил грума вздыхать над кружкой пива и отправился в гостиницу. Одно имя из списка вычеркнуто, и этого на сегодня более, чем достаточно.

Еще два дня понадобилось механику, чтобы исключить еще трех клиентов. Первым был дородный купец, распорядившийся отдать на заточку и полировку шесть клинков, приготовленных для продажи. Калинич пробегал за ним целый день, разыскивая того по лавкам.

Вторым был уже немолодой дворянин, из не шибко знатных и богатых. Распив с ним бутылочку прихваченного винца, Калинич многое узнал о ненадежных самострелах, и о необходимости замены пружин и систематическом обслуживании капризного оружия. Самострел дворянину нужен был больше для хвастовства, но чтобы не ударить в грязь лицом и по оставшейся с военной службы привычке, тот исправно следил, как за ним, так и за другим своим оружием. А «новый мастер с Платанной» брал недорого, а выполнял быстро и качественно. Помянув усопшего, Механик раскланялся.

Третьим оказался совершенно невозможный тип, сначала захлопнувший перед носом Механика дверь и в достаточно грубой форме пожелавший ему счастливого пути, а после небольшого физического воздействия совсем утративший гонор. Тем не менее, он клятвенно уверял, что никогда не был в гостях у старого мастера и никакого оружия ему не носил ни для заточки, ни для починки, ни вообще.

Конечно, в списке было еще одно имя и Калинич наказал себе обязательно проверить и его, но тем не менее, чутье ясно дало понять, что впереди верный путь. Оставив хнычущего грубияна баюкать сломанную руку, Механик отправился на пересечение улицы Платанов и Трех Королей.

Там, на небольшой площади, уже много лет функционировал скромный рынок. Расспросив вездесущее пацанье, он нашел парочку, которая частенько подрабатывала курьерами у Старика. Обеднев на пару толаров, он умудрился заиметь не только список адресов, по которым они разносили записки, но и готовность проводить «достопочтенного господина», ежели у того возникнет желание.

Быстро исключив из нового списка известные адреса клиентов, молочника и нескольких поставщиков материалов, Механик в сопровождении юнцов отправился на Малую Университетскую, где стояли доходные дома, населенные студентами и преподавателями низшего звена. Не так много времени ушло на поиск нужного адреса. В итоге, Механик стал обладателем весьма истрепанного письма, над которым частенько рыдала с товарками хозяйка доходного дома. Сумбурного описания, точной уверенности и старого сапога с дырявым носком.

Это был тупик. Понятно было только то, что помощник Старика бросился в бега и не постеснялся уничтожить следы. Описанию хозяйки, скорее всего верить было можно, но идей, куда делась его добыча, больше пока не было. Механик был в бешенстве. Одарив своих помощников, он прилично попетлял по городу. И решив успокоить нервы вновь навестил молодого грубияна.

Найти его было не сложно: перед расставанием Калинич повесил на него метку из собственной «крови», собственно крови, как таковой у него не было, он просто вытолкнул через кожу микроскопическую пылинку ихора. Теперь он мог ее чувствовать на достаточно большом расстоянии и даже немного влиять на меченного.

Точно так же Механик поступил и с мальчишками, и даже хозяйке доходного дома, на всякий случай, оставил подобный «подарок».

К пяти часам утра, он уже повеселевший и спокойный тихо вышел из дома грубияна и направился в «Золотой шар» привести себя в порядок, и принять горячую ванну. К слову, после его ухода, в доме грубияна живыми остались только мыши в подполе, а картина, открывшаяся приходящей прислуге, еще долгое время входила в список мрачных городских легенд.

* * *

Не более трех часов ушло у друзей и на иные дела, затем Альбин, извинившись перед хозяином дома, поспешил откланяться. Сухо кивнув девушкам, перед выходом и отряхнув шляпу, он прошел гравийной дорожкой к воротам, на прощанье проведя перчаткой по нагревшемуся от солнца железу. Покинуть особняк казалось легче, чем попасть внутрь, но… Увы, это ему лишь казалось.

Ступив на мощеную речным булыжником серую мостовую, Альбин обнаружил перед собой трех франтов, заступивших ему путь. Остановился, вздернув бровь, юноша молча смотрел на молодого щеголя в центре. Тот вышел немного вперед и занял позу, казавшуюся ему несомненно внушительной. Его подельники были чуть помоложе, но покрупней. Одеты были не столь броско и богато, однако, тоже явно не бедствовали. Качественное сукно их платья, модный среди молодежи фасон и короткие, городские шпаги на поясах говорили о достатке. Но отсутствие вензелей или специфических причесок не позволяло причислить их к дворянскому сословию. Скорее дети богатых купцов, чем кто-то из дворян. Хотя, в это время года, в столицу съезжалась знать со всех уголков страны. Точнее Альбин не сказал бы.

Скинув сумки на брусчатку, нор Амос бросил поверх шляпу и, распустив шнуровку куртки, стал поглядывать на вожака.

Тот явно не ожидал подобного приема и несколько стушевался. Однако, через мгновение взял себя в руки и вперился в юношу наглым взглядом.

Честно говоря, Альбин решил, что его все же достали кровники тер Гарита. Поэтому, несмотря на спокойную позу и твердый взгляд, лихорадочно прикидывал пути отступления. Драться против троих, не зная какие сюрпризы спрятаны в широких рукавах их камзолов, он не был готов. Но и совсем уязвимым себя не чувствовал: его шпага с волнистым, как у фламберга лезвием, была явно тяжелей и длиннее их городских клинков, а суровые уроки Севера готовили и не к таким неприятностям.

Молчание затягивалось… Стоящий слева от вожака парень начал нервничать, поглядывая на лидера, переступать с ноги на ногу и облизывать пересохшие губы.

Будь Альбин налегке, он мог бы попытаться удрать обратно в сад за чугунным частоколом. И даже дальше, к психованным девчонкам с чудовищным оружием. К Данте, у которого если и нет козырей в рукаве, то уж картами он играет точно краплеными. Альбина смущало только это затянувшееся молчание: любой из кровников уже бросился бы на него, пытаясь освежить серый камень пролитой кровью, или предпринял бы хоть какие-то действия.

Троица же стояла, явно обескураженная его поведением. Наконец, вожак не выдержал паузы, покосился на правого, хмыкнул, ощутив поддержку, и шагнул вперед:

— Позвольте, сударь, поинтересоваться..?

— Кавалер, — холодно перебил его Альбин.

— Ч-что? — парень заморгал в недоумении.

— Вы имеете честь лицезреть перед собой Кавалера Его Императорского Величества Альбина нор Амоса. Извольте соблюдать приличия, — твердо произнес Альбин.

— Эхм, — парень снова замолк, сверля юношу взглядом. — Позвольте, Ваше Благородие, поинтересоваться целью вашего визита в это место, — нашелся вожак.

— Вы, сударь, забыли представиться. Но на этот раз, я вас прощаю, — нор Амос прищурился, выискивая на лбу противника, а он ясно решил для себя, что перед ним враги, точку в которой неплохо бы смотрелось оперение стрелы, — Но на вашу просьбу, я вынужден ответить отказом, разрешаю вам удалиться.

— Но позвольте! — парень, явно накручивая себя, взмахнул руками, скосив глаза на приятелей. — Я настаиваю… Вы обязаны ответить: с какой целью вы посещали сей вертеп…

— Убирайтесь! — Альбин, решив про себя, что явной опасности нет, подхватил шляпу и, вздернув сумки с мостовой, закинул на левое плечо.

Решив больше не обострять конфликт, он развернулся и спокойно зашагал прочь, все же прислушиваясь не скрипнет ли механизм самострела, не заскрежещет ли освобождаемая от ножен сталь. Услышав стук каблуков за спиной, он напрягся, но шага не сбросил. Он был готов к тому, что вожак вновь попробует заговорить с ним или преградить ему путь. Но видно тот набрался храбрости и, решив остановить юношу, схватил Альбина за широкий ремень сумки. Альбин споро сбросил лямки с плеча и на повороте резанул приготовленным керамбитом поперек живота противника. Острое лезвие вспороло ткань, кожу, прорезало мышцы живота и зацепилось за перевязь. Нор Амос расслабил кисть, потянул за кольцо на черене, освобождая лезвие и пряча в потайные ножны под курткой. Теперь он схватился за рукоять шпаги, одновременно отступая назад, чтобы оценить открывшуюся ему картину, художником которой он невольно стал.

Вожак, прижав ладони к животу, с ужасом смотрел на расплывающееся по светлой ткани пятно. На взгляд Альбина, это — не более чем царапина. Может чуть поглубже: пару недель и останется лишь шрам. Но пострадавший явно представлял себе иное, более ужасное и трагическое:

— Ты убил..! Убил меня! — вожак оторвал взгляд от окровавленных рук, уставившись в нор Амоса побелевшими глазами, вдруг завизжал — Ты… убил…Меня. ааа… Тварь! — рухнув на колени, вспомнил про приятелей. — …Режьте его…

Те уже торопились, выхватывая своих ублюдков из ножен.

Неспешно Альбин начал обходить стенающего вожака, стараясь, чтобы тот оказался на одной линии со своими спутниками.

Правый верзила, обогнув подраненного приятеля, сходу сделал широкий выпад, целясь куда-то в сторону. Он, по-видимому, не справился с инерцией, и Альбин, шагнув в сторону, коротко пнул его в лодыжку.

Левый из спутников притормозил возле вожака и в нерешительности замер, наблюдая, как «Правый» с криком заваливается набок, забыв про свою шпагу и противника. Альбин поспешил воспользоваться промашкой «Правого» и пнул того в голову. «Правый» дернулся и затих. Альбин, не отрывая взгляда от «Левого» вытащил из ножен шпагу и покрутил лезвием, давая противнику возможность полюбоваться холодным узором на пламенном клинке, шагнул вперед. И тут «Левый», бросив приятелей, задал стрекача вверх по улице, даже шпагу не спрятал, а так и держал в руке.

«Как бы не насадил себя», — подумал Альбин, подходя к стонущему вожаку. Несильно пнул его разок, проверяя нет ли у того решимости для сопротивления. И решил ближе не подходить, а перевернув тело главаря на спину очередным пинком, приставил острие шпаги к груди:

— Вот теперь поговорим… Кто вы? Что вам нужно от меня? — Альбин кольнул шпагой поверженного противника.

— …Ты же убил меня… ты убил меня…, -бормотал тот, как молитву, не останавливаясь.

— Ох, да успокойся ты. Это — всего лишь царапина. Кишки же не лезут… Но я могу это исправить! — нор Амос покрутил рукоятью, бросая блики в глаза поверженному. — Отвечай!

— Эй, паря, а ну-ка брось железку… — раздался из-за спины хриплый голос.

Скрутив шею, Альбин увидел двух здоровых мужиков с оглоблями в руку толщиной. Ниже по переулку еще несколько человек выбегали из распахнутых ворот. У одного Альбин заметил даже топор, а вот у другого в руках была настоящая гизарма[30].

И это уже было плохо. Еще хуже стало, когда он услыхал топот ног спешащих сверху. Пожалуй, теперь он бы точно сбежал, если бы не звяканье подкованных сапог. Это определенно был патруль стражи, а при каждом патруле был в обязательном порядке как минимум один лучник.

Вложив шпагу в ножны, Альбин оттащил сумки к обочине и уселся прямо на них, прислонившись к прохладной каменной стене. Ждать, под напряженными взглядами мужиков, окруживших его было неуютно. Внешне расслабленно наблюдая из-под прикрытых век за суетой, развернувшейся вокруг, нор Амос лихорадочно искал выход из положения.

К сожалению, Север не уделял достаточного внимания обучению праву Благословенной Империи Арк, пренебрегая им ради постулатов и традиций Народа, но и совсем неучем Альбин не был.

Обступившие его мужики держались подчеркнуто отдаленно, не приближаясь ближе, чем на три метра и не пытаясь заговорить. Хмурые конюхи и садовники, лакеи, и даже низкорослый псарь в высокой шапке и в куртке с рукавами разного цвета, выдающей в нем доезжающего с матерым кобелем на сворке, создавали непроходимый заслон. Но сами юношу не трогали и не подступали. За этой хмурой стеной спорили господа, периодически срываясь на истерические вопли, и в общей какофонии разобрать что-либо было сложно.

Отгрохотали подковки на сапогах стражи. Голоса стали приглушенней и почтительней.

Альбин, видя, что никто не покушается на его шкуру, прикрыл глаза и пытался вслушаться в общий гомон, чтобы вычленить немного полезной информации. Но, вдруг, голоса совсем смолкли. Послышались твердые шаги и ропот расталкиваемых мужиков.

Альбин открыл глаза и поднялся, удивленно изучая представшего перед ним стражника в чине целого капитан-поручика, или штабс-капитана, если угодно. Он ожидал увидеть скорее корнета или прапорщика, а теперь гадал, везение это или неудача.

Крепкого вояку с коротким мечеломом и мен-гошем на перевязи сопровождали еще четверо. Двое: один — с гизармой, второй — с арканной петлей и боевым кнутом — стояли рядом, прикрывая спину командира. Еще двое на равном удалении и друг от друга и от основной группы держали в руках ростовые луки. Окинув взглядом дворянский хвост Альбина, командир, скорее кивнул, чем поклонился:

— Штабс-капитан инспекционного корпуса Разбойного приказа Стэн Кодар, к вашим услугам, Ваше Благородие. Позволено ли мне будет узнать, к кому имею честь обращаться? — спокойный тон капитана понравился Альбину, хотя он понимал, что учтивость командира не более чем дань Уставу.

— Кавалер Его Императорского Величества Альбин нор Амос, к вашим услугам, сударь. — кивнул Альбин возвращая «поклон».

— Не могли бы вы вкратце изложить свою версию здесь произошедшего, — капитан махнул рукой вдоль переулка. Альбин усмехнулся и, помогая себе жестами, постарался ответить как можно короче:

— Шел там. Подошли трое, нагрубили. Счел за лучшее покинуть место. Уходил, догнали, напали в спину. Защищался, — Альбин вновь усмехнулся и бросил — Защитился.

— Да что ты несешь, изверг?! — из толпы выкатился нескладный господин с растрепанной шевелюрой. Взор его яростно горел, а с губ щедро летели брызги слюны. Помогая себе неистовой жестикуляцией и поминутно перемежая речь оскорблениями в адрес нор Амоса, растрепанный начал кричать на капитана, уверяя, что вышеупомянутый юноша не что иное, как душегуб. И надо его задержать и непременно бросить в темницу, пока тот не раскается в своих грехах и не признается в них полностью.

Капитан рассеянно внимал, вытянув вперед правую руку, дабы гражданин не приближался слишком уж близко. Одно дело отдать форму прачке, другое — стирать слюну со своего лица. Дождавшись пока поток слов ослабеет, капитан скупо бросил: «Разберемся…» и, отстранив гражданина, повернулся к Альбину:

— Есть дополнения?

— Безусловно, — Альбин придал своему лицу несколько высокомерное и оскорбленное выражение. — Сейчас в вашем присутствии был оскорблен вассал-секундус вашего Императора, примите меры.

Капитан удивленно воззрился на юношу, на лице его мелькнуло странное выражение, не то удовлетворения, не то замешательства. Повернувшись к ошеломленному господину, стражник поинтересовался его дворянским чином, а услышав в ответ об отсутствии оного, обратился к раздавшейся толпе:

— В присутствии жителей западного округа Столицы Благословенной Империи Арк Аркаиме, господин Инкер, уважаемый купец, проживающий на улице Часовой по левую сторону, в доме номер двенадцать, — вещал стражник, — совершил нарушение статута 740 года, в части оскорбления лица — носителя благородной крови, подлежащего особой охране. Данное лицо требует сатисфакции в соответствии с законом. Есть желающие высказаться в защиту господина Инкера? — капитан выдержал паузу и обратился к купцу:

— Господин Инкер, Вы признаете нарушение Вами статута об охране лиц дворянской крови?

— Но как же так! Он же разбойник! Он же сам напал на моего сына. Это его надо наказывать…

— Господин Инкер не отрицает нарушения и продолжает нарушать в присутствии офицера стражи и его подчиненных. По вопросу происшествия на улице Часовой будет проведено дополнительное дознание. Заявляющий господин Инкер и ответствующий Кавалер нор Амос, Вы извещаетесь о том, что стоимость расследования с помощью дополнительных материалов, как и оплата специалистов будет изъята у виновного по результату. К дознанию будет привлечен штатный специалист Разбойного Приказа по Западному округу. — Капитан сделал знак стоящему в отдалении лучнику. Тот, мгновенно скинув тетиву, умчался вверх по улице, и что занимательно, отметил Альбин, его-то сапоги не были окованы металлом, и убежал он совершенно бесшумно.

— По второму вопросу: Кавалер нор Амос, Ваши права были нарушены и в качестве компенсации господин Инкер обязуется выплатить Вам штраф в размере одного золотого толара, двадцати трех серебряных лек[31] и двенадцати бронзовых дени[32]. Также, господин Инкер приговаривается к иссечению кнутом в размере одного удара, и обязуется оплатить амортизацию казенного имущества в виде одного боевого кнута, плату и моральную компенсацию лицу, исполняющему приговор: в размере 5 лек — за имущество и 20 лек — палачу. Постановление забрать можно завтра в управе, и внести оплату в срок не более двадцати дней, начиная с завтрашнего. Приговор исполняется на месте. Есть ли у сторон вопросы по данному делу?

Альбин качнул головой. Стражник с кнутом, аккуратно повесив на плечо свернутый аркан, взмахнул бичом. Громкий щелчок фола был сразу же заглушен диким воплем, исторгнутым купцом. Раздавшаяся еще немного в стороны толпа, глухо зароптала. Купца подхватили и уволокли в ворота ближайшего дома. Но уже минут через десять, как раз к тому моменту как вернулся взмыленный лучник с сопровождающим его отрядом дознавателей, купец вновь объявился на улице. Был он необычно молчалив и держался очень прямо и скованно.

Не обращая ни на кого внимания, прибывшие живо растолкали толпу, которая уже и так начала редеть. Лакеи и конюхи отправились восвояси, освободив улицу от того места, где Альбин вышел из ворот особняка Данте, до места короткой схватки. Они установили кучу непонятных артефактов на странных треногах, насыпали кое-где разноцветных порошков и, коротко посовещавшись с командиром, приступили к действу.

Вперед вышел молодой маг в мятой куртке. Его хмурое небритое лицо хранило следы постоянного недосыпа. Замерев взглядом, он тихо выдохнул, по лицу пробежали первые струйки пота. По улице словно шла незримая волна. Всколыхнув брусчатку, она прокатилась от ног мага до ворот владений Данте и там, растревожив разноцветную пыль, сгинула.

Рассыпанные помощниками порошки стали медленно подниматься в воздух, формируя собой четыре, пока неясные фигуры. Через некоторое время облака пыли уплотнились достаточно, чтобы можно было разгадать образы Альбина и трех юнцов, заступивших ему путь. Вот фигуры задвигались, повторяя недавние события. Призрачный Альбин подхватил шляпу и, вздернув сумки с мостовой, закинул их на левое плечо. Затем развернулся и спокойно зашагал прочь. Фигуры юнцов переглянулись, обменялись оскорбительными для молодого дворянина жестами. Предводитель их, сжав правой рукой эфес городской шпаги, догнал и схватился за широкий ремень, останавливая уходящего, чтобы продолжить конфликт. Посверкивая короткими искорками на солнце, пыльные фигуры завершили действие до момента появления стражи и бессильно рассыпались. Пыль выцвела, потеряв краски, и невесомо улеглась на мостовую.

Маг, отерев лицо и шею поданной ему помощником тряпицей, нетвердо зашагал прочь. Следом за ним заторопились, собирая артефакты и приспособления и остальные помощники.

Штабс-капитан вновь встал перед толпой, принялся вещать о недопустимости подобных нарушений, о нападении и явном нежелании конфликта молодым дворянином. Исходя из его речи, Альбин был вправе защищать себя и свое имущество, а его попытка избегнуть конфликта поражает своим благоразумием и должна служить примером любому честному гражданину. Предупредив купца, что ему придет счет за услуги на следующий день, капитан учтиво, но непреклонно предложил Альбину проследовать в представительство Разбойного Приказа для завершения формальностей. Юноша с благодарностью принял приглашение. Оставив на месте стража с гизармой и одного лучника для наведения порядка, капитан с Альбином и сопровождающими направился вверх по улице.


Глава 6

Всего золота мира мало,

Чтобы купить тебе счастье.

Всех замков и банков не хватит,

Чтобы вместить твои страсти.

Невозмутимый странник,

Неустрашенный адом,

Ты — Человек без имени,

Мне страшно с тобою рядом!

«Человек без имени» Наутилус Помпилиус.

Почтамт снова встретил Механика мягким полумраком и приглушенными голосами. Улыбчивый служитель за высокой стойкой расторопно нашел и выдал посетителю пакет. Другой, не менее любезный, проводил по просьбе, в отдельную кабинку, где Калинич, с удобством расположившись за низеньким столом смог, вскрыть посылку. Новая порция документов и указаний была не очень объемной, но подтверждала уже решенные, для него выводы.

Заказчик несколько приукрасил действительность. По разумению Механика, об этом деле Калиничу уже было известно чуть ли не больше, чем заговорщикам.

Новые приказы сместили и приоритеты его задания. Теперь, в первую очередь, ему рекомендовалось найти куратора и убедиться в его молчании. Также пришли указания зачистить всех, причастных к делу, и снова — найти помощника, да побыстрее.

Перечитав послание в третий раз, Механик понял, что хмурится. Он и сначала догадывался, что в столицу его позвали не только по делу Старика. Он видел, что назревают перемены, еще тогда, когда были выделены ресурсы, потребные для переноса. По тому, как легко ему выдали все необходимое, по грустному взгляду снабженца и отсутствию возмущений.

В Аркаиме что-то назревало, и его присутствие было необходимо. Дело Старика, конечно, тоже весьма важное, было не более чем побочным явлением. Значит он сам, как ресурс, еще не нужен, но обязан быть под рукой. А чтобы не скучал, или по иной причине кинули на злободневное направление.

Поразмыслив, Механик решил, что в принципе, это пока не важно. Дело все равно заслуживает пристального внимания и отдачи всех сил. А он привык работать качественно еще со времени имперской службы.

Аккуратно убрав пакет в саквояж и избавившись от оберточной бумаги, попросту бросив ее в стоящую в углу кабинки урну, Калинич широким шагом направился в центр.

Вечерний час, но еще не поздний. А следовательно можно еще успеть сегодня закрыть пару вопросов. Поймав извозчика и назвав ему, известный из присланных документов адрес, он смежил веки пока карета, подпрыгивая на неровностях брусчатки, везла его к невысокому особнячку на восточной окраине Аркаима.

Расплатившись с извозчиком и наказав ему подождать с часок, Механик просто прошел в ворота, и спокойно постучал в филенчатую дверь.

Вынырнувший из-под крыльца пес, лохмато глянул на гостя и, широко зевнув, отправился по своим делам. Простучали быстро шаги, скрипнули петли, и перед Калиничем в проеме открывшегося прохода возникла невысокая женщина. Отступив вглубь полутемного прохода, она приглашающе взмахнула рукой:

— Мастер Калинич, меня предупредили о вашем приходе, прошу вас, — пропустив гостя, женщина прикрыла дверь, не забыв запереть ее на массивную задвижку и, шурша коричневыми юбками, повела гостя вглубь дома.

Конечной целью оказалась уютная гостиная с парой безликих кресел и диванчиком, невысоким столиком по центру и большим книжным шкафом во всю стену.

Мысленно поморщившись: стена с книгами располагалась напротив широких окон, а это было не полезно для вместилищ знаний, Калинич устроился в одном из кресел, поставив саквояж рядом и водрузив на него свою шляпу:

— Не будем затягивать, — его шелестящий голос впитался в дерево стен и сгинул без остатка, — Насколько вы осведомлены о делах своего мужа?

— Всецело, мастер, — женщина устроилась напротив, позволяя разглядеть себя в свете падающих из окон лучей.

Немолодая, но еще не увядшая, строго, но со вкусом одетая в коричневое с золотым платье. Чуть более необходимого припудрена и накрашена, скорее в неловкой попытке скрыть проявившиеся недавно следы горя и слез.

— Даааа, всецело и всеобъемлюще… Понимаете, мы из идеалистов. Довольно давно я помогаю и вдохновляю мужа, — тут она сбилась, — вдохновляла…

— Вы настолько уверены в его кончине? Не мог ли он быть просто ранен или вынужден бежать из города, не поставив вас в известность?

— Вордис-то? — хмыкнула она, — Вы простите меня, мастер. Понимаю, что бездоказательно, но, поверьте на слово, Вордис никогда не бросил бы меня. Никогда не отправился бы никуда, оставив без вестей. Он мертв. Это также верно, как то, что я сижу тут, перед вами. Мы прошли вместе долгий путь и никогда не бывало такого, с чего бы стало теперь?

— Обстоятельства, госпожа, иногда вынуждают нас на самые нелепые или несвойственные поступки. Кто знает? Никто не застрахован от случайностей… К тому же, нашим с вами…нанимателям этого всего не объяснишь. Они… не привыкли полагаться на слова, а доверие для них, не более, чем забавный оборот в речи.

Итак, если вы посвящены в суть его работы и жизни, не могли бы вкратце освежить мою память?

— Извольте… Вордис Тлафирк — мой муж — в пятнадцатилетнем возрасте был принят по протекции на службу в Тайную канцелярию посыльным. Потом поднялся до полномочного курьера, получил чин регистратора. Вовремя попался на глаза начальству и был переведен в действительную службу. Прошел чуть ли не все ступени, от филера до аналитика. В итоге, получил чин надворного советника и стал куратором при Тайном Совете от Тайной канцелярии.

Долгое время он работал со Стариком, будучи сначала его подчиненным, а потом, после его исчезновения, разделил его должность и обязанности еще с тремя служащими.

Некоторое время он поддерживал переписку и через него проходил весь финансовый поток средств, выделяемых на агентуру, в том числе и средств, предназначенных на пенсии для отставников.

Около пяти лет тому, Старик прислал нарочитое послание, в котором уведомлял о желании вернуться в Аркаим и возможности продолжить службу в качестве агента.

Вордис, к тому времени уже работал на…Как вы сказали?…наших нанимателей. Об этом письме с начальством он не советовался. Зато наши наниматели были весьма обрадованы сим событием и с удовольствием разыграли карту Старика, привлекая его во многих случаях.

— Так что же пошло не так? Почему потребовалось избавляться от Старика?

— О, тут так однозначно и не скажешь… Как раз, когда Старик вернулся в столицу, что-то произошло… Я не имею данных, но Вордиса неоднократно вызывали на всяческие проверки. В общем все стали, с тех пор, излишне подозрительны. В итоге, кто-то просто заметил несоответствие: Старик качественно исполнял заказы, но на время акций у него самого было железное алиби.

И кто-то из параноиков наверху, решил, что недостаточность контроля вещь плохая. На всякий случай, Вордису было приказано выяснить имена агентов, помогавших Старику. Но ничего не вышло…

— И поэтому Старика решили убить? — Механик вздернул бровь.

— Отчего убить? Такими ресурсами не разбрасываются. Даже если он не был бы полезен нам в том виде, знающие люди могли бы поработать с ним. Представляете сколько секретов в его голове?

— Да? Тогда что же произошло?

— Вордис должен был похитить и доставить Старика определенным людям. В том случае, если с ним не удастся договориться самому. Но я в это не верила никогда. Старик не тот человек, чтобы менять цвета, вдруг…

— И? — подтолкнул интонацией Калинич.

— И все. Вордис нанял Рыжего с бандой для подстраховки, и отправился к Старику. Большего не знаю. Вордис не объявился дома и где либо еще. Старик же оказался мертв…

— Делааа… — протянул механик, — А этот Рыжий и его банда, что с ними?

— А с ними все в порядке. Они гуляют, отмечая явно прибыльное дельце… Не пойму, то ли они убрали и Старика и Вордиса, то ли вообще акции не было, и они ни при чем. Вот тут-то, мастер, и начинается ваше дело, а мое закончилось. Надеюсь, вы найдете правду…

— Что ж, тогда я попрошу у вас описание Рыжего и его координаты, если есть. Попрошу вас так же не уезжать никуда, вдруг, какие-то сведения понадобятся срочно.

— Описание есть… и места лежки каждого есть. А уехать! Куда же я уеду теперь? Да и к чему? Вы думаете, я не понимаю, что без Вордиса я только обуза? В следующий раз вы, если придете, то не за сведениями, а за мной. Я не против, мастер. Боги не дали нам детей, а дело, в которое верил Вордис, без него мне не интересно. Так что, ни к чему мне все…

— Тем не менее, не спешите сводить счеты с жизнью, госпожа. Делу нужны разные люди, а вы долгой службой уже доказали свою преданность. Возможно все и обойдется для вас лично.

— Ах, оставьте! — женщина нервно отмахнулась рукой, — Не желаю слышать даже. Я же говорю, мне все равно. А в Дело я теперь не верю. Да, убьете вы Императора, и что? Вы думаете настанет порядок? Думаете на камнях расцветут розы? На троне будет другая задница, но не только. Задница будет везде, и все прочувствуют ее глубину… Чистки, неразбериха, застой, простой народ будет никому не нужен. Вы толкаете страну не в новый порядок, а к анархии.

Может кто-то и верит в благородные цели, но на деле, это — всего лишь грызня за власть. Сейчас лидеры Дела едины в своих стремлениях, но если вдруг дойдет до дележа добычи, не желаю даже и помыслить о том, чтобы помогать такому…

— Но ранее вы активно способствовали Делу?

— Ранее в него верил мой муж, — отрезала она. — Даже если бы он вел меня в жерло вулкана, я бы пошла… А теперь мне идти некуда…

— Понимаю, не могу сказать, что разделяю вашу позицию. Но глубоко уважаю бесспорно. Не буду лгать, что непременно отыщу и покараю убийц вашего мужа, но будьте уверены, что если представится такая возможность, мимо не пройду. Разрешите теперь я оставлю вас.

— Да, конечно. Самое время, мастер. Все эти разговоры взволновали меня. Вы найдете выход сами? Боюсь я не в состоянии сейчас оказывать вам любезности…

— Ну, конечно, найду. Прощайте.

— До встречи, мастер Калинич, и поторопитесь. Рыдающая вдова не самое красивое зрелище, а сил держаться у меня уже не осталось, — она уткнулась в ладони.

Бросив последний взгляд на подрагивающие плечи женщины, Механик оставил гостиную, быстро прошел коридором до двери. Оттянув засов, вышел в темноту. Кивнув на прощанье лохматому псу, он пошел до перекрестка и тихо выругался, когда понял, что извозчик его не дождался, несмотря на залог.

Однако, вечер был хорош. По пути с окраин можно заглянуть в ресторанчик, побаловать себя свежей рыбой и кружечкой-другой сухого вина.

Вышагивая по пустеющим улицам, Калинич размеренно помахивал саквояжем и склонялся к тому, что вдове вполне можно верить. Хотя и не всецело. Скорее всего, куратор действительно мертв, а значит… А вот что это значит, он так и не понял.

У него было довольно подробное описание Вордиса Тлафирка, так что Калинич узнал бы его и при случайной, не нарочной встрече. Вообще, человек — раб привычек. А Вордис был настоящим человеком. Не меняющим ни предпочтения в одежде, ни стиль работы на протяжении уже многих лет. Механик считал это несколько неразумным, но весьма удобным для него лично в конкретном случае.

Поймав пролётку, Механик отправился к докам, вернее в припортовый райончик, настолько густо застроенный, что с отдаления весь конгломерат теснящихся друг на друге домиков представлялся эдаким трупом гигантского монстра. Кстати уже пованивающим. Не так уж много времени ушло на то, чтобы найти словоохотливого юношу из тех, кто заработать сам не хочет, а отобрать в одиночку не может. Припугнув его парой оплеух и демонстрацией кое-каких способностей, Калинич смело нырнул за ним в лабиринт улочек и коридорчиков.

В чем нельзя было отказать обитателям Дна, так это в чутье. За все время блужданий по Лабиринту, как называли свое обиталище местные, на него так никто и не напал. Более того, как по волшебству, улочки очистились от населения настолько, что поверить в обитаемость этого муравейника можно было с трудом. Через четверть часа Механик стоял перед невысокой и хлипкой дверцей, пихнув которую оказался в темной и грязной комнатке. Из всего убранства, если не считать таковым штабеля бутылок и кучу мусора, был пустой раздолбанный шкаф, стол, табурет о трех ногах, да низенький топчан, на котором ворочался, приходя в себя, нескладный гадливый человечек.

Без приглашения Калинич устроился на табурете, ожидая пока хозяин конуры придет в себя. Тот смерил гостя мутным взглядом, пошарил вокруг себя, нашел початую бутылку какого-то пойла и присосался. Оторвался от бутыли он не сразу, но к тому времени в его взгляде начали проблескивать искорки, которые ученые называют Разумом.

— Ты еще кто таков? — оглядевшись по сторонам, человечек опустил бутыль, как бы невзначай сунув правую руку под подушку.

— Я к тебе с деловым предложением, Падла. Или мне называть тебя Жойстом?

— Мне по барабану, как хочешь так и называй. Что за предложение? — Падла явно пришел в себя и взгляд его масляных глазок более не метался по комнате. Вперившись в гостя, он раздумывал скорее о наживе, чем о своей безопасности.

— Прослышал я, что вы недавно срубили легких деньжат? Нет-нет, мне твои деньги ни к чему, — поспешил он успокоить всполошившегося бандита, — Я просто хотел бы узнать больше о вашем нанимателе.

Падла снова уставился на Механика, пытаясь обдумать свалившуюся информацию. Вообще его прозвище ему весьма соответствовало: был он весь какой-то сальный, гаденький и скользкий. Бывает, отвалишь в сторону большой красивый камень, изрядно прогревшийся на солнышке, а из под него как хлынет всякая гадость. Вот и Падла был такой же гадостью, спрятавшийся под личиной человека.

— Тебе что за интерес до него? — придя к какому-то решению выдавил Падла.

— Мой интерес очень прост. Жойст, человек вас нанявший, невеликого полета птица, работал на других людей. А когда он не вернулся, эти люди весьма обеспокоились. Вот они и послали меня, чтобы я спросил.

— Ну так спроси, — Падла потер указательный и большой пальцы друг о друга.

— Добро, — Механик бросил на стол кошель, развязал так, чтобы была видна горка серебра с крупицами золота, и отделив один серебряный лек, передвинул его к краю стола. Посмотрел внимательно на Падлу, словно сомневаясь, добавил еще монету, — Надеюсь тебе есть чем меня порадовать?

— А то, — Падла радостно подскочил на топчане хватая монеты, — короче слушай…

* * *

Через четверть часа Механик прикрыл за собой деревянное недоразумение, которое покойный Падла принимал за входную дверь, и отправился в обратный путь по Лабиринту. Местные обитатели так и не показывались, а проводник ему более был не нужен. Тренированная память вполне успешно вела его в обратном направлении, даже не пригодились многочисленные метки, что он оставил, следуя за пареньком.

Падла щедро делился информацией, а когда иссяк, Механик воспользовался одной из своих многочисленных способностей. Подобная терапия очень освежает память, и Падла рассказал еще несколько интересных, но не очень полезных деталей. Будь на то воля Калинича, он может и оставил бы Падлу жить, до тех пор пока не выйдет на истинную мишень. Мало ли, забыл спросить что-либо, или еще какие причины, но приказ был ясен, и сомнений не вызывал.

Самое любопытное, что вдова была права: Вордис мертв а без него она просто обуза. Впрочем, это уже не его забота. Главное, что теперь на одну цель стало меньше. Осталось найти таинственного помощника Старика и убрать остальных членов шайки.

Длинные ноги и уверенный шаг, наконец, принесли к небольшому кабачку. Перекошенное строение явно знавало и лучшие времена, но сейчас двухэтажный дом был просто памятником архитектуры, отображающим всю безжалостность времени.

Хлопнув входной дверью, Механик отправился в дальний угол, где за столами шла оживленная игра. Бесцеремонно отодвинув подвыпившего зрителя, Калинич поставил свой саквояж на край стола, сбив стопку раскатившихся бронзовых кругляшей. Игра за столом, прежде шумная и отчасти даже веселая, мгновенно прекратилась. Таким образом завладев вниманием всей компании, Механик достал кошель и, медленно вытащив оттуда три золотых монетки, обратился к притихшим игрокам.

— Господа, не буду долго занимать ваше время и отвлекать вас от игры, посему вот мое деловое предложение. Тот, кто укажет мне, где найти господина Тлара прозываемого Ржавым, получит от меня это скромное вознаграждение, и я вас немедленно покину.

Четверка игроков переглянулась. Сутулый боров, сидящий в самом углу, бросил уверенный взгляд за спину Механика, явно прикидывая, кто из зрителей и посетителей встанет на сторону игроков в предстоящем противостоянии, и уже с уверенностью обратился к незваному гостю:

— А тебе какое дело? Почто вынюхиваешь тут?

— У меня с господином Тларом, небольшое обоюдовыгодное дельце, это — раз. Я к вам подошел прямо и о своем интересе заявил спокойно, следовательно я не вынюхиваю, это — два. Ну и наконец я желал бы услышать ответ на тот вопрос, который я задал, без пояснений, это — три. — Калинич ласково улыбнулся сутулому.

— Ты здесь не хами щёголь. Почто без уважения к обществу вламываешься? Некрасиво так, не уважаешь почто?

— Господа, я вижу наш диалог заходит в тупик, по вашей ли необразованности и извечной быдловатой тупости, или по моему скромному попустительству и состраданию к убогим, но я готов удвоить предлагаемую ранее мной сумму, — пальцы Механика достали еще три толара, — если вы избавите меня от необходимости кровопролития.

Сутулый нагло ощерился, а за спиной Механика послышался шорох и скрип отодвигаемых столов. Впрочем шарканья ног и скрипа стали по коже он пока не услышал. Значит обитатели не спешили вскакивать и бежать на помощь игрокам.

— Ты, паря, не понял видно, куда попал. Здеся твоя гладкая морда почтения не вызывает, а кошель ты положи-ка весь сюда, — сутулый постучал пальцем по изрезанной ножами столешнице, — А то не вдруг, уронишь, нам потом свое добро из грязи выковыривать неохота.

Калинич молча улыбнулся, и отправив монеты обратно в кошель, бросил его на середину стола. Незавязанная горловина щедро выплюнула блеснувшие в свете масляных ламп монеты. А пока взгляды игроков были прикованы к раскатывающемуся богатству, Механик сделал шаг назад и в сторону. Оказавшись за спиной первого из зрителей, Калинич нанес быстрый удар в основание черепа, отступил в сторону. С выдохом, не прекращая шага, ударил локтем в висок второго, третий, получив тычок в гортань, остался позади. Быстрым пинком переломив ножку скамьи, на которой сидело сразу двое игроков, отворил ладонь, высыпая-выплескивая из разверзнутых жил струю ихора в лицо четвертого.

Скамья с игроками еще не прогремела по полу, когда он подхватил со стола свой саквояж, и отбросил в сторону один из стульев, открывая дорогу к сутулому. Схватив того за кадык, он аккуратно поставил саквояж рядом, и освободившейся рукой поправил перекосившуюся шляпу.

— Я думаю, так будет понятней, — чуть ослабив хватку, Механик рявкнул себе за спину, — Тихо! Иначе я сейчас вырву этому любезному господину гортань, а потом обернусь и убью всякого, кто останется стоять. Расселись по своим углам и забыли о том, что происходит здесь. Самым нервным разрешаю покинуть кабак.

— Отпусти, — прохрипел сутулый.

— Почему бы и нет, — Механик пожал плечами, выполняя просьбу, — Давайте, как добрые друзья, забудем о том недоразумении, что здесь произошло. Ты, — палец его уперся в одного из игроков, выкарабкивающегося из-под опрокинутого стола, — Оттащи падаль и собери мои монеты в мой кошелек.

Отпихнув в сторону труп с изъеденным словно кислотой лицом, он подхватил выживший стул и уселся перед Сутулым:

— Итак, у меня к тебе деловое предложение, — не сбившись, ухмыльнулся Калинич, — Меня интересует Ржавый, за это я вознагражу тебя жизнью. Как тебе такие условия?

— Я понял, ваше благородие…

— Мастер.

— Что?

— Обращайся ко мне «мастер», я не из благородных.

— Аааа, понял, мастер, токмо нету Ржавого боле. Сдох он давеча. Прям тут на втором этаже у меня в каморке и преставился.

— Как сдох? Прирезали?

— Да не, мы с ним сидели выпивали после закрытия уже, и он, вдруг, за горло схватился, посинел весь, забился и отошел. Пена там изо рта поперла.

— А что лекарь сказал.?

— Да вы, что, мастер, какой лекарь? Спустили под пирс и все. У нас тут ни лекаря, ни стража не в почете.

— Вот как… что ж не судьба нам видно встретиться с Ржавым. Слушай, мы ведь с тобой добрые друзья, так?

Сутулый активно закивал.

— Ну конечно, Мастер, почто спрашиваете?

— В общем, — наклонился Калинич к нему понижая голос, — будет у меня к тебе просьба одна…

* * *

Вернувшись в гостиницу, Механик с удовольствием содрал с себя пропитавшееся запахами тряпье и с блаженным вздохом погрузился в горячую ванну.

Он успел по пути перекусить свежими пирогами с рыбой и залить их сверху отличным кипрейным чаем. От самого кабака за ним никто не следил, запуганные посетители из тех, кто не сбежал, предпочли не связываться более с опасным гостем.

Прикрыв глаза, Механик потянулся разумом к оставленным на Сутулом хозяине пивнушки меткам. Те не перемещались, значит, Сутулый не побежал предупреждать кого-либо и скорее всего про Ржавого не врал. Да и смысла не было.

Механик по роду занятий был очень хорошо знаком с человеческой анатомией, и описанные симптомы были ему известны. Цветочный запах от Ржавого, судороги и посинение явно указывало на отраву. Осталось понять, кто мог быть настолько заинтересован в смерти рыжего бандита? С одной стороны, наниматели самого Механика, никогда не оставили бы подобного хвоста, в виде отработавшей шайки. Но посылать дублера, когда сам Калинич занимается делом, было неразумно. С другой стороны, куратор мог подстраховаться и заказать шайку убийцам заранее, тоже маловероятно. Конечно, Ржавый мог найти себе неприятностей и самостоятельно. Но и это не слишком достоверно. Не тот круг, чтобы разбрасываться такими ядами для таких людишек. Скорее прирезали бы и все.

Так или иначе, можно проверить идет охота за членами банды или нет, а то глядишь, и поймать охотника. В сухом остатке: двое бандитов, один из которых калека и убежать никуда не сможет, если вообще выживет. Значит, надо заняться последним. Растерев тело сухой тканью, Механик завернулся в широкую простыню и, развалившись на кровати, потянулся к саквояжу.

Последнего из бандитов и самую очевидную жертву для охотника звали Цафиком из рода Тлафирков, он же Слизень. Слизень тоже имел неплохую привычку шляться по девкам. С выгодным постоянством он пользовался специально меблированными под это дело комнатами в бывшем доходном доме, а ныне в весьма популярном борделе на стыке ремесленных кварталов и трущоб.

Решив с утра пораньше все вопросы насчет арендуемой комнаты и поглядывая на хмурящееся небо, Калинич соскочил с пролетки напротив этого самого борделя. Сторговавшись с хозяйкой, он снял себе небольшую комнатушку на пару дней, но заплатить пришлось как за неделю в гостинице. Не особо расстроившись по этому поводу, Механик осмотрел свое новое жилище, а присланная хозяйкой девка ненадолго отвлекла его от забот.

Оставив свои вещи, Калинич прогулялся по кварталу, отмечая все возможные пути и тропки, перекусил в небольшом кафе. Ближе к полудню, выйдя на оживленный перекресток, вдруг, столкнулся с молодым, опрятно одетым господином. Господин, явно не ожидая подобного казуса, оказался на земле, и Калинич, рассыпаясь в извинениях и сетуя на собственную неуклюжесть, расторопно помог ему подняться, схватив за холодную потную ладонь. Ни прохожие, ни сам господин не заметили тонкие струйки то ли дыма, то ли пыли, стекшие из под ногтей Механика и тоненьким браслетом сначала обхватив запястье сбитого мужчины, а после словно впитавшиеся тому в кожу.

Рассыпаясь в любезностях, Калинич распрощался с прохожим и под начинающимся дождем поспешил к своему новому убежищу.

Там, удобно устроившись на кровати, и отключив лишние сейчас органы чувств, он настроил свой мозг на пульсирующий сигнал, исходящий от руки молодого опрятного господина с невероятно холодными и липкими ладонями. Как только его сердцебиение изменится сверх допустимого, Механик сразу услышит, если конечно тот будет находиться в пределах «слышимости», но это не так уж мало. Калинич накрывал своим чутьем половину столицы. Как только что-либо взволнует жертву сверх привычного, Калинич будет рядом, а там глядишь, и в клетку птичка сама залетит.


Глава 7

Но если в народе ищет опоры государь, который не просит, а приказывает, к тому же бесстрашен, не падает духом в несчастье, не упускает нужных приготовлений для обороны и умеет распоряжениями своими и мужеством вселить бодрость в тех, кто его окружает, он никогда не обманется в народе и убедится в прочности подобной опоры.

«Государь» Н. Макиавелли.

Пурпур и позолота тронного зала в иной день создавали бы мрачное, тяжелое впечатление. Темные доски наборного паркета сияли изнутри, навощенные старательной прислугой. Вдоль высоких стрельчатых окон, вдоль щедро одаренных золотыми позументами стен, возле порталов тяжелых, широких арочных дверей застыли немыми свидетелями грозные стражи внутренней гвардии. В этой залитом солнечным светом зале, их простые одежды и брони казались неуместными, но создавали непередаваемое ощущение угрозы.

Ранее, при деде нынешнего императора, дворцовая гвардия ходила в шелках и перьях, а количеством драгоценных камней, уродовавшим ножны и перевязи, можно было смело шокировать немолодых дам.

Однако, после того, как старая дворцовая гвардия показала свою несостоятельность, не сумев уберечь мать нынешнего императора, практика продажи чинов и должностей резко прекратилась. Выжившие были отправлены в позорную отставку, и при отце Императора их места заняли эти неразговорчивые люди в простых одеждах и с простым, но чрезвычайно эффективным вооружением.

Капитан внутренней гвардии, немолодой князь Ксандр ван Тагос, по слухам, даже видел настоящее лицо Ореста, что говорило о безграничном доверии к нему. Говорят, что каждого гвардейца он отбирал лично, с каждым вел длительные беседы и проводил суровые испытания. Даже после того, как новый гвардеец становился ветераном, этот въедливый человек не оставлял своего подопечного без внимания. Но, несмотря на свою грозную ауру и славу, в нынешнее время гвардия императора стала настолько повседневным и скучным явлением, что сами гвардейцы, по мнению двора, являлись не более чем мебелью.

Их уши слышали больше секретов, чем самые ярые сплетники. А все попытки выведать у них хотя бы самый малый слух разбивались о стену внутреннего кодекса, закона о молчании.

Лишь сам ван Тагос, а через него и Император могли рассчитывать на откровения из этих уст.

И все же, в иной день, этот зал был бы огромен, но сегодня в день Малого Суда, когда сам Император разбирал жалобы и принимал решения, этот зал был слишком мал.

Огромная масса разряженных в шелка и меха дворян, их любовниц и слуг, помощников и лакеев, просителей и послов колыхалась и волновалась, словно локальное море, вот-вот грозящее выйти из берегов.

Отдельной кучкой, островком в этом море, расположились северные варвары. Их меха и грозные лица, а также, стойкий запах спиртного и общественное мнение, не только выделяли их из толпы, а словно незримой стеной, магическим куполом эту самую толпу оттесняли на расстояние нескольких шагов.

Впрочем, если кто из них и был огорчен этим фактом, то не показывал виду. Сейчас эти вечные балагуры были во вполне вменяемом состоянии. Притащив из своего крыла огромный ковер из шкур, они с удобством расположились прямо на полу, разыгрывая очередную партию одной из своих варварских игр с костями, картами, рисованным на доске полем и горой фишек.

Так же как Двор привык к новым гвардейцам, так он привык и к варварам. Однажды спасшие юного Императора, воители удостоились не только чести проживать во дворце, но и присутствовать при спасенном лично и в любое время. Но, к счастью, а может и к сожалению, полной индульгенции за все грехи они так и не получили, как и более особых привилегий. Вот и остались вечными шутами при Императорском Дворе. Однако, шуты эти были при оружии, тогда как дворяне могли себе позволить только особое — парадное. И даже его нельзя было обнажать в личном присутствии Императорской особы.

Малый Суд длился с самого утра. Сейчас, ближе к вечеру, многие дамы начали покидать залу, не выдерживая многочасового стояния. А некоторые малодушные вельможи с тоской и завистью поглядывали на дикарей, разлегшихся на шкурах.

Уже многие дела были оставлены позади. Некоторые вопросы решались здесь же, а некоторые откладывались до прояснения ситуации.

Император стойко прикипел седалищем к трону, являя собой символ неприступности и несгибаемости, но его твердый голос звучал спокойно, не допуская свар и не сбиваясь от усталости.

За правым его плечом безмолвно и недвижимо застыл Красный Палач. Шкура белого волка, наброшенная на могучие плечи, делала его пост менее желанным для молодежи, изнывающей от жары и духоты. А покрытая кошенилевой краской личина и огромный миндалевидный щит с невиданной птицей — вовсе отвращали молодых искателей славы. Что проку стоять за плечом правителя, если никто, кроме нескольких человек не знает тебя в лицо, если твой голос слышат только безумные убийцы перед самой своей кончиной. Быть может Орест вообще спит, застыв в извечной позе и спрятав взгляд под берестяной маской.

Широкая дорожка пустого пространства тянулась от трона почти до самого выхода, упираясь в короткую шеренгу гвардейцев. После очередного покушения, когда находчивый, но, увы, не такой удачливый, убийца пустил арбалетную стрелу сквозь закрывающиеся двери тронной залы, ван Тагос несколько изменил диспозицию своих войск. Теперь выход, как и вход преграждала эдакая перемычка из суровых воинов.

Очередной вопрос остался позади. Людское море несколько заволновалось, когда на пустое пространство с разных сторон ступили новые участники действа.

С западной стороны залы, освещаемый лучами дневного светила, уже решившего уйти с небосвода, но еще не готового к решительному рывку к горизонту, медленно, храня на лице спокойствие и представительную стать, ступил жрец Всеединого храма Всех Богов собственной персоной, сам Митра Скроналис. Его белые одеяния, невесомым шелком окутывающие сухопарую фигуру, выгодно сияли под лучами солнца. Следовавшие за ним молодые юноша и девушка в простых одеждах, держались за руки, опасливо поглядывая на оппонента Митры, ступившего с другой стороны. Они были даже чем-то похожи: почтенный Митра и невысокий худощавый посол. Похожи, как истинные противоположности.

Та Шин Г'Хат, полномочный посол, извечного врага Империи Арк, Пресветлой Шинги. Бледная кожа посла остро оттенялась темным камзолом иностранного фасона. Узкие штаны, заправленные в высокие черные с золотом сапоги, широкая перевязь с коротким мечом, и многочисленные перстни почти на всех пальцах были богато усеяны драгоценными камнями и щедро украшены дорогой вязью. Широкополая шляпа с высокой тульей и кистью на коротком басоне[33], укрепленном округ тульи, была небрежно зажата в руке, ее роль была явно декоративной, ибо щедро напомаженные волосы совсем не были готовы для знакомства с ней.

Пятью годами ранее на паркет шагнул бы герольд, зачитавший суть жалобы или проблемы, но ныне Император предпочитал узнавать о подробностях от участников процесса и лишь после прибегая к помощи служб и ведомств.

Сухо кивнув оппоненту, посол отвесил широкий поклон Императору и в притихшей зале зазвучал его глубокий голос:

— Ваше Императорское Величество, соблаговолит выслушать просьбу подданного соседней державы, несправедливо обиженного представителями Храма Всех Богов и чернью в провокационном заговоре против нашей державы, могущем осложнить многовековые отношения наших государств? — начал он. Но речь его не была речью просителя, он не излагал просьбу, а словно констатировал непреложный факт.

Император не любил ни нового посла Шинги, ни саму «соседнюю державу». Он старался как можно реже встречаться с ее представителями. А учитывая «многовековые отношения», сводящиеся к череде войн и свар, речь посла выглядела весьма глумливо.

— Ты забываешься, посланник! — Император встал с трона, явив подданным стать воина. — Отчего в тебе столько спеси, что смеешь ты обращаться к престолу прежде, чем граждане Империи Арк?! Прежде Верховного жреца Всеединого! Знай место свое и жди долженствующей очереди, — Император скупо поклонился Скроналису. — Прошу Вас, уважаемый Митра, поделиться мудростью и терпением с частицей Его, — закончил он ритуальную фразу.

Скроналис выступил вперед, разводя руки для ритуальных объятий и поклонился в ответ куда глубже.

— Все мы дети Его, под той или иной крышей. И все пребудем в Его вечной милости. Однако, негоже правителю склонять шею перед служителем, ибо я есть лишь глас но не образ.

Император улыбнулся и, махнув рукой в приглашении продолжать, устроился на широком сиденье трона.

Митра снова воздел руки, повернулся вокруг, окидывая пронзительным взглядом умолкнувшую толпу:

— Сегодня, мы собрались здесь не ради споров о Богах. Но ради закона Божьего, попранного инородцем. Ради восстановления справедливости, заповеданной нам в милосердии Его, ибо кому бы ни молился в отчаянье, кого бы ни призывал в проклятиях, кем бы ни клялся человек, все Боги, что есть и будут — частица Создателя. И мы, склонясь пред Его волей, можем лишь смиренно исполнять Его заветы, кои установлены в дни, когда Боги и люди вместе ходили по сей земле.

И земля сия, позже названная Благословенной Империей Арк, освящена рождением закона всеобщего. И сказано в законе, что лишь равный Богу может ступать по сей земле. И человек, как дитя Создателя, как дитя Бога, наделен был сим правом безмерно. И сказано, ежели ступит раб на святой земле, отдай жизнь свою ибо раб этот брат твой. А там, где брат твой раб, нет жизни тебе. Отсюда и явление наше на Суд человеческий, ибо попраны законы: рабыня, оставившая след на святой земле, хозяином бывшим преследуема. Вот, он стоит перед нами, — Скроналис выдержал трогательную паузу, пока его рука медленно поднялась и остановилась, указуя на посла.

— Вот! Стоит человек ли? Заковавший сестру нашу богоподобную в цепи, и требует там, где просят даже Боги. Рассуди нас Император Благословенной земли Арк, ибо Боги свое слово уже сказали, — закончив речь, Митра смиренно сложил руки напротив сердца и склонил голову.

— Говори посол, теперь твое время, — пригласил Император.

— Ваше Императорское Величество, да не поверит наветам, — посол склонил голову. — Не было нарушено нами законов. А многомудрый жрец обманут был отроками этими и в заблуждение введен, не более.

Рабыня, что стоит за спиной его, по всем уложениям на территории Арка, привезена была в повозке и на землю не ступала. До самого посольства она вместе с другими путешествовала так, чтобы и кончиком пальца не смогла коснуться «священной земли». Лишь в крытом дворе посольства, которое пожаловано нам правителем, и на территории которого действуют законы Пресветлой Шинги, выпущена была. Два месяца она исправно находилась в собственности посольства, до тех пор, пока не заявился этот юнец, — палец посла обвиняюще ткнул в юношу, следовавшему за Митрой. — И не пронес кусок грязи в кармане. Обманом заставив наступить девицу на эту грязь, он потребовал освобождения той от рабства. Привел с собой жрецов храма Всеединого со стражей. Те, не дожидаясь суда Вашего Императорского Величества, меня с моей собственностью разделили, и более до сего дня, я не видел ее ни разу. Прошу восстановить мое право, и погасить этот конфликт, возникший не иначе, как по недоразумению между уважаемыми жрецами и Пресветлой Шингой.

— Так ли все было? Отвечай, юноша, правдиво, — Император обратился к молодому человеку, судорожно сжимавшему ладонь девицы.

— Ваше Императорское Величество, — тот бухнулся на колени. — Не оставь милостью! Почти год я работал, привозя воду в посольство. Но месяц тому, мне ихний повар позвал отволочь бочку ближе к кухням, и там в загоне, как у скота прямо, я и увидел ее. Не было сил у меня уйти просто так, я пронес с собой кусок глины и, сговорившись с этой девушкой, положил глину перед ее ногой.

— Как звать тебя, юноша, — перебил Император.

— Ой, простите, Ваше Величество! Я — Родлик, сын Кревала — водовоз… Я, помогаю отцу. Самую лучшую воду мы возим прямо из предместий. Из владений Его благородия тер Патара. В аренду источник тот сдает, а мы возим всюду.

— Суд не место для рекламы, юный Родлик. Итак, ты признаешь, что умысел лишить Господина Та Шин Г'Хата имущества имел и план свой реализовал собственноручно.

— Истинно так, — покаянно склонился еще ниже парень.

— Рабыня, — Император обратился к девице, — назови себя и расскажи, как обстояло все? Что помнишь? И верно ли то, что говорят тут?

Девица рухнула рядом с юношей. Ее светлые волосы рассыпались по серой дерюге простого платья.

— Прости, Великий Господин, нет у меня имени, — чуть не плача начала она, — все верно, что говорят здесь! И Господин Та Шин Г'Хат не обманул тебя ни словом. И Родлик правду сказывал. Принес он земли мне, и я ступила на нее в гордыне своей, задумав сбежать от господина. Наказывай меня, Великий Господин! Прошу лишь пощади юного Родлика!

— Довольно! — Император поднялся с трона, — Слушайте мое Слово. Нет здесь вражды более, ибо нет причины для нее. Отсюда признаю правыми всех говоривших. Рассуждаю так, Родлик — сын Кревала, задумал ты лишить имущества посла Та Шин Г'Хата, и исполнил сие, посему наказан будешь. Доля твоя: уплатить имущественные потери и штраф. За злодейство и умысел получишь пять плетей.

— Уважаемый Митра, ты тоже прав ибо ступила рабыня на землю священную и рабыней быть не может более. Отсюда ты назначаешься проводником ее в мир светский и духовный. Проследи, чтобы новый гражданин Благословенной Империи Арк был обеспечен всем необходимым. Казна несет расходы, обращайся смело.

— Посол, ты тоже прав. Посему получишь компенсацию от Родлика и благодарность от Империи за нового подданного. Но помни, что посольство передано вам в аренду, а не даровано навек и стоит оно на священной земле, по которой не ступала нога раба.

— Рабыня, встань, ибо ты теперь свободна, нарекаю тебя Мила. Опекуном тебе будет сам митра Скроналис. Будь верной и живи достойно.

— Суд окончен, все бумаги и предписания получите завтра у секретаря, свободны, — Император взмахнул рукой и к каждой из сторон подошел гвардеец, чтобы проводить в присутсвие и утрясти все формальности.

Шинг скривился в ярости и, нехотя, позволил себя увести.

Юноша и девушка, обнявшись, плакали, не скрывая облегчения, и ушли лишь, когда Митра, мягко обняв их за плечи, настойчиво потянул к выходу.

Император снова утвердился на троне, а на пустое пространство ступил следующий проситель.

* * *

Тремя часами позже, правитель, раскинув руки, полуобнаженным лежал в своем кабинете по центру любимого ковра.

За его столом, водрузив натруженные ноги на тяжелую столешницу, развалился в кресле Орест. Полумрак кабинета словно вытягивал усталость и давние друзья отдыхали, ведя неспешную беседу.

Орест рассказывал байки, перемежая их простыми солеными шуточками, а Император, наговорившийся за сегодня всласть, тихо впитывал мудрость народных преданий.

Послышался стук. В приоткрывшуюся створку нырнул Север. Кивком поприветствовав всех присутствующих, он устроился в кресле у камина:

— Принес вам новости, — Север невесело усмехнулся, — Из Народа новости. Говорят все больше, что торговля угасает. Что-то готовится. К нам в таверны все реже заходят местные, если так дальше пойдет, то та часть города, где обитает Народ превратится в гетто.

— Да брось, — Император приподнялся на локтях, — Просто очередное охлаждение отношений…

— Да ты что? — Север сделал большие глаза. — А не слышал ли, Твое Величество, о шайке на северном тракте? Говорят, сплошь из варваров! Говорят, варвары грабить вздумали на дорогах. А Кулишки сгорели недавно. Деревенька, что на северной границе. В городе говорят, Народ заскучал, в набеги ходить начал. Я тебе говорю, не просто так все слухи. Случись чего… и побьют наших.

— Наших-ваших… ты обалдел, Север! Что за разговоры? — встрял Орест. — Мы все в одной лодке — не раскачивай.

— Дык, то не я, вождь, то горожане трындят. Попомни меня, неспроста все. Опять южане мутят…

— Довольно, — Император запустил руки в волосы, расплетая хвост, — У тебя всегда южане виновны! Что там с твоим псарем?

— Уехал Альбин вчера. Вот с утреца так собрался и свалил весь. Пока ни слуху ни духу. Мож, поискать мальчишку-то? Пропадет ведь?…

— Не стоит… Пора ему на свободу, чтобы вести свору надо быть вожаком. Вечно за твою сиську его прятать не будешь.

— Да ну, вас, — Север обиженно поджал губы. — …Че валяться-то просто так? Пошли, брат, Будимир поди уж истопил баньку-то. Похлещу тебя веничком. А то скис чет совсем?

— Иди, Север… мы позже… будем.

Кинув хмурый взгляд на Ореста, Север стремительно поднялся и вышел. Император вновь откинулся на ковер, вперив взгляд в потолок, а Орест, понимающе усмехнувшись, направился вслед за Севером.

* * *

Следующий день щедро одарил столицу дождем. Тягучие, упругие струи сокращали мир до нескольких шагов. Грохот капель по крыше из раздражающего превратился в убаюкивающий.

В этот день меня мутило. Стоило чуть-чуть отвлечься, и перед глазами вставало синеющее лицо Шушрака: его распахнутые глаза и открытый рот, в котором застревает крик. Нет, не раскаиваюсь… И не считаю свои решения неправильными, но это был первый человек, убитый не сразу, а вот так. Замучен моими собственными руками.

К сожалению, отвлекаться было не на что. Монотонная работа с иглой заняла почти весь световой день. Старик учил меня, что надо тщательно готовиться к каждой акции и учил не зря.

Сейчас, когда его не стало, я начинаю понимать ценность его советов, начинаю понимать, как мало я еще знаю. И как много он мог бы дать мне, если бы, в свое время, мне удавалось уделять обучению больше времени, внимания, желания. Если бы он остался жив. Ведь казалось, что впереди еще много дней, еще успеется все.

Нет, мое обучение было достаточно подробным и глубоким. Я — хороший ученик, и учитель был весьма хорош. У такого не забалуешь. Но миллионы упущенных возможностей, казалось, шептали из каждого угла, забирались под веки, жгли мозг не исполненным, не достигнутым.

В вечеру пришлось знакомиться с дождем ближе. Он был не только мокрым, что вполне ожидаемо, но достаточно теплым, чтобы по возвращению с продуктовой лавки, работающей допоздна, только-только начать чувствовать озноб.

Болели пальцы, не то чтобы я настолько неловко управляюсь с иглой, но все же, я не крестьянская дочь, убивающая глаза под светом тусклой лучины.

Одно время мы со Стариком путешествовали с бродячим цирком. Цирковые научили меня многому. Старик особенно следил, чтобы мне довелось и поработать с животными, и помочь женщинам с готовкой, и вникнуть в премудрости хранения и починки костюмов. Там же, и уже особо, со мной занимались макияжем и гримом, актерским мастерством и искусством выражения, учили говорить разными говорами и диалектами, подражать голосам животных и птиц. Да, много всего было. Вот сейчас кое-что пригодилось, в очередной раз.

На самом деле, мне мой план был не по душе. Природа достаточно поиздевалась надо мной, наградив ничем не примечательным лицом: прямой небольшой нос, голубые, но не синие глаза. Чистая кожа без родинок, лишь весной расцветающая россыпью веснушек. Я могу спокойно переодеться мальчишкой или девицей, могу затеряться в толпе, но на сей раз мне надо сделать все наоборот. Теперь мне нужно не ослабить, а привлечь чужое внимание. Особенно внимание одного человека.

Цафик из рода Пелирока, так звала его мать, а Слизнем называли его все остальные. В его внешности не было ничего особо отталкивающего, не дрожало студнем его тело заплывая жиром, не текло из носа, не плевались при разговоре губы. Для бандита, он напротив, был весьма аккуратен и опрятен. Сухощавый и невысокий, с короткими волосами и тихим, немного застенчивым голосом. И с невероятно холодными и потными ладонями. За это и получил свою кличку от одной из шлюх, чье имя забылось, а привязчивое, в этой среде, прозвище осталось.

У господина Цафика было три проблемы, одна из которых мной уже озвучена, она же тянула за собой и вторую. Слизню категорически не везло в личной жизни. Ему не удавалось найти себе тихую и застенчивую девушку: дочку приличного горожанина или племянницу мастерового. Его маленький изъян сильно портил жизнь. Дружки поговаривали, что он связался с бандой Ржавого, для того чтобы накопить на лечение. Вроде как ему осталось немного, а потом, по заверениям самого Цафика, он подумывает о честной, спокойной жизни, без притонов, проституток, грабежей и убийств. Пока же, шлюхи это все, что ему оставалось.

Господин Цафик отличался завидным постоянством, посещая один и тот же бордель из месяца в месяц. Впрочем, девок он всегда выбирал разных. Мадам, сама никогда шлюхой не работавшая, весьма привечала молодого бандита, ибо платил он щедро, с девочками был не груб, бесчинств не устраивал, а однажды даже пригодился в качестве вышибалы. Втайне мадам его даже жалела. Но, как уже сказано, сама она шлюхой не была и становиться не собиралась.

Третьей же проблемой отпрыска рода Пелирока, было то, что никакие деньги не могли исправить его дефект, сколько бы он не скопил. Ему никогда не стать добропорядочным гражданином. У него просто не было времени. Не зная того сам, Цафик Пелирок, прозываемый Слизнем, был уже мертв.

Он умер в тот самый момент, когда мне стало известно его имя, а может даже раньше, когда вошел в дом на улице Платанов.

К вечеру дождь нисколько не ослабел, и плюнув и на Цафика, и на весь мир, я, завалившись на лежанку, предаюсь мрачным мыслям.

Как ни крути, а после убийства Слизня и Падлы, последнего члена банды, ниточка обрывается. Вернее она оборвалась со смертью посредника, пресловутого «хмыря», о котором рассказывал Шушрак. Скорее всего, если бы он выжил, то на следующий день после смерти Старика погибли бы все члены банды. А может и нет. Если посреднику еще нужен был Ржавый, тот мог и придержать банду про запас. Но так легко подобраться к ним, вряд ли удалось бы.

В общей сложности, потеряв два дня из-за непрекращающегося дождя, мне все же пришлось справиться как с меланхолией, так и с подготовкой к следующей акции.

Умных мыслей о том, «что позже», в голову так и не пришло. Единственное, на что подвигло меня описание «хмыря»-это о мысли пошуршать в Тайной канцелярии. Однако эти мысли были настолько бредовыми, что бились внутри черепной коробки весьма вяло.

И снова вечер. И снова удлиняющиеся тени прогоняют из доков и пристаней рабочих. Снова замирает до следующего дня рынок и улицы, прежде несущие потоки товаров и людей, пересыхают до жалких ручейков, припозднившихся прохожих. Сегодня мне противен мой образ: тугой корсет не дает дышать, два упругих куска ваты на груди, стянутые жестким лифом, пытаются прожарить грудную клетку, а тяжелое недоразумение, называемое платьем, постоянно шуршит и путается в ногах, подвязанной к бедру юбкой.

Количеством ткани, пошедшем на нижние юбки, вполне можно было бы одеть двух, а то и трех мужчин, не понимаю, как шлюхи не только носят это целыми днями, но и умудряются от этого избавляться перед очередным клиентом. Зато понятно, почему оплата почасовая. Пока проститутка разденется, пока приведет себя в готовность, глядишь уже накапала кругленькая сумма.

Мне пока везет. Изголодавшиеся без женского внимания самцы сегодня валят в бордель толпами. В суматохе гораздо легче проникнуть вовнутрь, притворившись одной из работающих в номерах девочек. Немного сложнее было найти тот самый номер, в котором, отдыхая после близкого общения с одной из шлюх, нежился на мятых простынях Цафик, он же Слизень.

Дождавшись, пока отработавшая свое девка покинет номер, я тихо проскальзываю вовнутрь.

Слизень только приступил к процессу одевания, и скрип отворяемой двери он встретил, пытаясь натянуть через голову рубаху.

Удача, пусть в нее и не верил Старик, снова со мной. Подскакиваю к Слизню и с разгону бью его в печень. Он охает, оседает на пол. Добавляю сверху ногой в голову. Сегодня не будет разговоров. Бью еще и еще, пока не вижу, что жертва в полной отключке.

Вторая фаза акции — отход.

Боги, благословите современных модниц. Помимо невообразимых платьев и неудобной обуви они привили себе новое веяние — дамские сумочки.

Ну, сумочкой это, конечно, назвать было бы странно. В подобных баулах вполне можно спрятать полную смену платья, если правильно уложить конечно. Я умею правильно укладывать, и избавляясь от недолго послужившей, но так надоевшей тюрьмы из ткани и китового уса, быстро переоблачаюсь в спокойных тонов неширокие штаны, рубаху и легкую курточку. Платье запихиваю под кровать, предварительно вытащив инструмент.

Вот и стоило же два дня мучиться с иглой, чтобы потом ничего не пригодилось. Многочисленные петельки и кармашки со всевозможным содержимым: от пакетиков с ядами до острых шипов и ножей. Быстро вытащив все, а кое-что и выдрав с корнями, часть распихиваю по карманам, часть кидаю в сумку, предварительно вывернув ту наизнанку и превратив в обычную дорожную суму, которыми пользуются все и вся в этом городе.

Я почти успеваю до того, как Слизень начинает шевелиться на полу. Добавив пару ударов ногой в область живота, спокойно объясняю ему, почему тот мертв. Он пытается сопротивляться, но его попытки вялы и слабы. Достаю недлинный нож, и показав его жертве со всех сторон, вонзаю острый клинок ему в грудь.

Дождавшись момента, когда на губах запузырится кровь, быстро чиркаю по горлу. На всякий случай. Оглядевшись и подобрав все лишнее, отираю и прячу в ножны клинок. Быстро сдираю с лица макияж специально припасенной тряпицей. Опомнившись, срываю с себя парик и, взлохматив волосы, выскальзываю в коридор.

Ошеломление, именно это слово приходит на ум, когда твердая, словно вырезанная из дерева, ладонь упирается мне в грудь. Ноги теряют опору. Это даже не удар, толчок, но такой силы, что я влетаю обратно в комнату и, ударившись о доски пола, проскальзываю к кровати.

Под руку попадает какая-то палка и я, не глядя, отмахиваюсь. Мимо. В комнату слово нехотя, даже не входит, а вплывает высокий человек. Опрятного вида в одеждах светлых коричневых тонов, простоволосый, сероглазый. Его лицо словно маска: ни эмоций, ни движения, только глаза живут на нем.

Переворачиваюсь, откатываясь подальше от него. У меня в руке странная трость с серебряным набалдашником, пальцы нащупывают кнопку и от трости отлетают ножны, обнажая недлинную шпагу с узким клинком. Сразу появляется чувство уверенности. Вскакиваю на ноги. Незнакомец, не обращая внимания на мою возню, делает шаг вперед, и я, недолго думая, совершаю выпад.

Тонкое лезвие спокойно проходит меж ребер, но на лице незнакомца проступает не боль, не страх — веселая и яркая улыбка. Я еще успеваю сжать кисть сильнее, обхватывая рукоять шпаги, когда тот резким ударом ладони ломает лезвие. Успеваю заметить и другую руку, метнувшуюся к моему горлу. Стальная хватка пальцев перекрывает доступ воздуха, но перед тем, как наступила темнота, я замечаю, что в комнате появился еще один человек.

Новый персонаж возникает словно из воздуха прямо за спиной сероглазого. И словно из воздуха появляется широкий кинжал, перерезающий незнакомцу глотку. Готовлюсь принять на себя струю крови из перерезанных артерий, но из широкой раны только сыплется пыль.

Прежде, чем сознание покинуло меня окончательно, я еще успеваю удивиться красоте открывшейся картины, как в свете опрокинувшейся масляной лампы озорными искорками переливается пыльное облачко, вытекающее из шеи незнакомца.

* * *

Прибыв в расположение, капитан отпустил подчиненных и пригласил Альбина в свой кабинет. Там, за широким столом, заваленным бумагами они неожиданно разговорились. За заполнением документов Альбин поведал капитану нехитрую историю о молодом дворянине, который хочет пожить среди народа и ищет квартирку в спокойном районе за не очень высокую плату.

Для виду поворчав, капитан почти сразу присоветовал обратиться к его сестре, которая проживала на Лесной улице в пределах «пестрого города», почти у самых ремесленных кварталов.

Неплохой район, достаточно далеко от Барсуата с его вонючими пирсами, и достаточно близко к Синташте с ее свежестью и прохладой. По рассказам капитана, его сестра не так давно овдовела и теперь, не зная куда себя деть, открыла небольшую лавочку с печными изделиями, при этом часть дома пустовала. И она, конечно, не откажет молодому и достойному господину.

Незаметно для себя Альбин задержался за разговорами и протоколами до самого вечера, и капитан, сдав смену, предложил сразу проводить юношу к новому месту жительства.

Лесная улица встретила их густой тенью черной ольхи, рассаженной вдоль аллеи. Сейчас ее побуревшие почки стыдливо прятались за еще зеленые листья. Все деревья были ухожены, пострижены для избежания ветровала. Этим занимался местный аптекарь, который поздней осенью, а иногда даже зимой, снимал с них щедрый урожай соплодий. Соплодия сушились и отваривались, а из срезанных листьев и коры аптекарь готовил специальные экстракты, коими вполне успешно приторговывал в своей лавочке.

Нор Амос же, давно перешедший с капитаном на «ты», впитывал рассказы и байки Стэна, которому явно нравилось общаться не на служебные темы. Капитан был вполне состоявшимся интересным человеком. Несмотря на разницу в летах, общение с ним не доставляло юноше неудобств, а грубоватая отчужденность, присущая ему на службе, плавно сошла на нет.

— Вот не пойму я тебя, — стуча каблуками по мостовой вещал Стэн, — Чего ты этим соплякам просто не сказал, какую-нибудь чушь, чтобы отвязались. Чего за нож-то хвататься. Нет, ты, конечно, парень молодцом. И купца здорово прижучил. Но ведь не отстанут эти упыри от тебя теперь. Неужто не ведаешь, что вызнают куда делся и пакость подстроят тебе. А папашки у них не из бедных, могут и мужиков нанять, чтобы взбучку устроили.

— Не дело, мне отчитываться перед всякими, — отмахнулся Альбин, — да и не понял я вообще: с чего они полезли ко мне? Я с Данте несколько лет знаком, и дружба наша не такая, чтобы я о ней докладывал.

— Ну, я тут поспрашивал в общем, ежели интерес есть, то расскажу, — капитан усмехнулся, искоса поглядывая на юношу.

— Да не томи уж…

— Вот смотри, компания у них дружная, но главный в ней недавно сменился. Был еще один юнец — сынок торгаша. Не помню имени, да и неважно. В общем, когда твой друг купил тот домик, то слава про него пошла нехорошая. Наших даже вызывали пару раз, на дебоши. Но на поверку все чинно. Господа гулять изволят в саду, а то, что там девки полуголые по саду бегают, и вино чуть ли не по улице течет. На то запрету нету.

— В чем дело тогда?

— Дело в том, что дружок твой местных молодчиков в гости не звал. С соседями он, если только на улице раскланяться. А так, чтобы с уважением в гости позвать или прием устроить, ни-ни. Ну, и решил тот юнец с ним то ли поговорить, то ли проучить — не знаю. Но вошел он к нему не с парадного входа, а через забор перелез вечерочком. Дело недавнее совсем, пары недель не минуло… — капитан протянул паузу.

— Не томи! Что с того? Ну, перелез, собаки его там порвали что ли?

— Да какие собаки?… — рассмеялся Стэн, — Девицы его поймали. Говорят, гоняли его по саду с четверть часа, а потом в дом утащили. А вот что в доме было, то у друга своего вопрошай. Мне не ведомо.

— А парень что говорит?

— А он теперь ничего не говорит. Как подменили его: не балагурит, с друзьями не гуляет, интересу не выказывает больше ни к другу твоему, ни вообще к прежней жизни. Ну, его папашка сунулся к твоему другу, а потом спешно отправился в деревню с семьей, здоровье поправлять. Что, да почем, опять никому не известно…

— Соседи, тогда, жалобу накатали префекту, пытались добиться выселения и запрета. А за что? Инкер этот самый упорный был: в управе все пороги оббил. Ну и послали его подальше. Так он через своих торговых партнеров решил сам наехать на Данте твоего. А те, как узнали с кем связываются, так и обратную сразу дали. Сказали пока он с такими людьми враждует, то торговать с ним не будут. Вот они и злобствуют, а сделать ничего не могут. А мальчишки себе в голову вбили, что там, за оградой страшные дела творятся. Даже в Совет магов обращались для проверки на запрещенные практики.

— Да ты что?! — Альбин присвистнул, — и что Совет?

— А ничего. Послали их тоже… Ну и пацаны эти решили установить дежурство возле особняка, чтобы, вдруг, поймать твоего друга на горяченьком и сдать сразу. Вот такие дела.

— Идиоты! Я, конечно, Данте не выгораживаю… но ничем таким он не занимается. Да и вообще он — весьма мстительная сволочь. Зря они связываются.

— Вот и я о том же. Так и ты сюда влез зачем-то. Зелен ты еще. А хочешь, ко мне на службу пошли? К себе в группу возьму. У меня такие хваткие не пропадают. И прикроем, если что уже официально. Не пикнут торгаши в твою сторону. Да и поднимешься, я вижу, ты — смышленый парень. Да и служба такая, не посрамишь чину дворянского, а то и взлетишь повыше.

— Хм, я подумаю, — Альбин смущенно потер щеку, — Надо бы обустроиться сначала, а там видно будет. Да и дела у меня есть кое-какие.

— Ну, дык, я не тороплю, вот. Как надумаешь — не стесняйся. А вот мы и пришли… Сапоги только перед входом о тряпку вытри, а то Лика заругает.

Улица, периодически прячась в тени, несмело вывела их к небольшому двухэтажному домику. Первый этаж в нем был поделен на две части, в одной из которых располагалась небольшая лавка-пекарня, с отдельным входом и резным калачом на светлой двери. Вторая половина, после небольшой прихожей, открылась чистенькой гостиной. Повсюду, создавая ощущение веселой сказки, были расстелены пестрые коврики и салфеточки Явно работы хозяйки дома. Даже чехлы на двух больших тяжелых креслах были расшиты пестрыми цветками.

Усадив Альбина в одно из кресел, Стэн прошел через боковую дверь, ведущую внутрь пекарни. Вернулся он в сопровождении невысокой женщины в чистеньком фартуке на светло-бежевом платье. Несмотря на аппетитный запах свежей выпечки, женщина была очень худа, но, присмотревшись, Альбин понял, что ее худоба недавно приобретенная. Нет, платье было аккуратно ушито и не болталось на ней, как на вешалке, но казалось, что болезнь или горе выели ее изнутри, туго обтянув и так не очень красивое лицо печатью страдания.

Вежливо поклонившись, Альбин представился и через некоторое время уже осматривал небольшую, но очень чистую и светлую комнатку под самым чердаком.

Что ценно, тут был даже отдельный выход на улицу, и Альбин мог уходить и приходить, не беспокоя хозяйку. Заверив ее, что не будет устраивать дебошей и водить к себе продажных девок, он был окрещен милым мальчиком и угощен только что покинувшей недра тандыра лепешкой.

Стэн Кодар наблюдал за знакомством с явным подозрением, но на что оно было направлено Альбин так и не понял.

Сестра Стэна — Салика Даста, казалось была под не менее пристальным вниманием со стороны брата. Однако, как только из-за боковой двери донесся звонок тоненького колокольчика, хозяйка, поспешно извинившись, убежала в лавку.

Оставив сумки, уже изрядно оттянувшие плечо, Альбин с капитаном вышли на улицу и направились в недалекое кафе с целью подкрепиться.

Кодар заказал кружку пенного светлого пива, а Альбин яблочного сока. На изумленный взгляд стражника попытался отшутиться, но не удалось.

— Ты может желудком страдаешь? Знаю я тут аптекаря, он тебе таких травок даст — все как рукой снимет, — выпытывал капитан.

— Да все в порядке, — Альбин обреченно возвел очи горе, — Просто не люблю. Мне ни вкус не нравится, ни эффект. Да и традиция тоже не очень, честно говоря.

— Какая традиция? — изумился Стэн.

— Ну смотри: вот два купца встретились, обсудили сделку и отметили ее. Или к другу в гости приехал, которого не видел давно и давай отмечать это дело винцом. А еще на праздники всякие, за встречу, за расставание. А если я к другу приехал, просто соскучившись? Ежели хочу с ним время провести, о заботах его узнать о делах? А так вот, выпьешь с ним, и как будто перед тобой совсем другой человек сидит. Совсем не тот, с кем я дружу.

— Ну ты загнул, — Стэн расхохотался и сделал огромный глоток из кружки. — Людям просто надо иногда расслабляться. Отдыхать, от жизни, от забот. Сам знаешь, иной мужик крутится день и ночь. Без продыху пашет… Как тут не отметиться по значительному поводу? Без отдыха совсем с катушек слететь можно.

— Ну значит, я пока не устал, — усмехнулся в ответ Альбин, — Или вот еще пример: при Дворе есть присказка «хлебнуть для храбрости». И ведь вся молодежь употребляет ее. А почему не задуматься, о чем она говорит.

— И о чем же?

— Да, как ты не понимаешь, — Альбин досадно хлопнул ладонью по столу, — Если для храбрости надо хлебнуть или глотнуть, или еще чего-нибудь, то значит, и нет ее вовсе храбрости-то.

— Ох, ну ты и рассмешил, — Стэн, не скрывая, хохотал в голос, — зелен ты просто еще.

— Ааа… да и ладно, не нравится мне в общем и все.

— Не обижайся. Не хочешь, ну и ладно. Только знаешь, иногда надо и тому другому, как ты говоришь, тоже волю давать, иногда. И вот тут-то лучше, чтобы возле тебя друг был, который и тебе не даст глупостей натворить, и другим тебя в обиду не даст.

— Да я не против так-то. Просто раздражает. Раздражает то, что всякая дрянь лезет из человека под питием. А потом он кричит, ой простите, пьян был, не ведал, что творил. И ведь сходит же, прощают.

— Ну, кто это прощает. Суд всегда пьяных строже карает.

— Суд-то может и карает, да не всегда дело до него доходит. Суд карает а народ прощает.

— Ну, так каждый может попасть, вот.

— Не каждый. Я, например, не попаду.

— Слушай, я тут подумал, знаешь такое дело… Ведь от девок можно болезней срамных нахвататься.

— Это ты к чему? — Альбин подозрительно сощурился.

— Ну, вот так, покувыркаешься с девкой, а потом твой стручок и отпадет. А может, чтобы не было проблем, сразу его — вжик — ножом под корешок.

— И этот человек старше меня на десять лет, — Альбин покачал головой, — Или это так твое пойло подействовало?

— На восемь с половиной. И ты не умничай тут. Мы дворянских школ не кончали. Мы простого нраву, можем и в глаз двинуть, — расхохотался Стэн.

— Ага, представляю завтра заголовки: Штабс-капитан в пьяной драке разнес заведение уважаемого… Ну, как там хозяина зовут? Да за такие подвиги тебе сам Император орден даст.

— Ну, когда узнает, кому я в глаз двинул, конечно, даст. Может еще и денежно вознаградят, — отшутился Стэн.

— Ну-ну, я — вассал-секундус, могу прямо обратиться к сюзерену за защитой, так что орден, если только свинцовый… и поплавать в Берсуате отправят.

— Ээх… А такой шикарный был план. Кстати, ты ведь Императора поди близко видел, раз уж личный вассалитет[34] у тебя?

— Ну видел…

— И каков он?

— В смысле каков? Высокий такой, мощный мужик…

— Ну, я имею ввиду, он… — Стэн неопределенно покрутил пальцами в воздухе, — … как человек он — какой?

— Как человек, он усталый. Ты представь себе, вот у тебя смена закончилась, и ты ее другому капитану сдал и пиво хлещешь. А ему смену сдать некому. В коридор выйдешь — и всякая шваль вокруг тебя увивается. И всем что-нибудь надо. И каждый готов тебя в жопу целовать, но на самом деле мечтает нож в спину воткнуть. А он не идиот же, все это знает, а сделать ничего не может с этим.

— Как это не может? Да пусть только прикажет, вся стража за него! И войско тоже… Уж я-то послужил, знаю.

— И что? Всех придворных порежете? А кто будет тогда приказы исполнять?

— Ну, других людей найти, не таких подлых.

— И через некоторое время они точно так же будут лебезить и подличать. Ничего тут не сделаешь. Надо менять все с самого начала.

— Это откуда?

— Ну вот смотри, дворянин — это хорошо?

— Ну так что же плохого? У тебя и права всякие, и защита, и жалованье для вас выше, если что…

— А то, что дворянство изначально не права и привилегии подразумевает, а обязанность. Вот сюзерен, почему над вассалом власть имеет?

— Ну клятва же…

— Клятва, конечно… Только главное — не вассальная присяга, а клятва сюзерена. Вассал к нему под руку идет потому, что сюзерен защитить обещает. Заботиться, о нем, о семье. Потому вассал и идет воевать за него… А ныне что? Дворяне лишь о вольностях своих думают. А то, что у них есть обязанности перед троном, перед страной, уже почти никто не помнит.

— Ну почему никто. Вот ты же помнишь… Неужели ты такой один?

— Не один, — согласился Альбин, — Вот только я никто, и звать меня никак. У тебя и то больше влияния чем у меня.

— Ну вот, за чем дело стало, становись кем-то, зарабатывай влияние, чего сетовать-то. Знаешь, я тебе что скажу, парень. Хотя я тебя и знаю всего ничего, но ты мне нравишься. Я скажу тебе, что нечего жалеть о том, что ты исправить не можешь. Надо просто делать то, что должен.

— Разумно.

— А то, — Стэн улыбнулся, — Это, друг мой, мудрость народная. Делюсь с тобой щедро, цени.

— Ценю, — Альбин вежливо качнул кубком с соком. — Скажи мне, кстати, ежели не секрет, а вот эта штука, что вы делали на Часовой, ну с призраками, это вообще как?

— Вот, понравилось? — Стэн приосанился.

— Не то слово. Только не понял, как это вообще возможно. Сам бы там не был, решил бы, что просто иллюзия.

— Короче, как оно правильно работает я не знаю. Тут тебе к магам надо. Наш-то приписной к команде молчун еще тот. Да и загружают его не кисло. Парень вечно на грани истощения. Его уже жены ребят из нашего официума подкармливать пытаются. Но я сбился. Вот ты знаешь, что наши тела, постоянно что-то излучают.

— Конечно, у меня были вполне хорошие учителя.

— А, действительно, что это я? В общем, наши тела постоянно излучают какие-то энергии: тут и тепло, и запах, и мозгом что-то излучается… Короче — много всего. Ну вот, сейчас в Аркаиме происходит установка специальных устройств-артефактов. Они эти излучения ловят и в себе хранят слепок. А потом приходят маги и их как-то распаковывают так, чтобы можно было увидеть.

— И что, везде так можно просмотреть что было?

— Не, пока не везде, не хватает финансирования, чтобы установить эти артефакты везде. Да и нелегкое это дело. Вот нам и дали указание везде, где можно использовать эту новую штуку. Да и так, чтобы зрителей поболее было округ.

— Реклама, понимаю, умно, — Альбин покивал своим мыслям.

— Не, не реклама, а… — Стэн собрался, приготовившись произнести непривычное слово, — …популяризация, во. Типа и ворам видно, что ежели чего, то всех поймаем, и народец видит, что под защитой.

— Ладно, — отмахнулся Альбин, — А то, что в доме произошло можно углядеть?

Кодар оглянулся по сторонам и наклонился к Альбину, прищуриваясь и понижая голос:

— Тсс, пока нельзя. Вернее можно, но там столько помех, что не разобрать. Какие дома, тут и улицы пока не все. Да и сбоит часто система-то. Но маги обещают, когда все готово будет, амулеты эти, сами будут кричать о том, где душегубство произошло. Останется только бежать и хватать.

— Ну вот, таким образом, вы вообще без работы останетесь, — ухмыльнулся юноша, — Разгонят стражу, оставят только артефакты.

— Смешной ты человек. Артефакты, артефактами, а хватать все равно нам. А опрос провести? А пострадавшего успокоить, толпу сдержать… Нет, брат, на нашу жизнь забот хватит с лихвой. Еще и правнукам останется. Но, что полегче будет, тут не спорю. Да и видишь ли, не верю я в эти штуки.

— Это отчего?

— Не, против простака какого, или двух пьянчуг, сцепившихся из-за бабенки — оно, конечно, и сработает. Но вот умелый воришка по-любому в итоге придумает, как обойти. Лет пять назад стали замки магические богатеи устанавливать, с сигналками, а некоторые даже с ловушками магическими и механическими. Молниями там, ядами. И что, пару воров-то убилось, конечно, еще кого-то поймали. И что? Меньше стало?

— Мне почем знать? Я с ними в кабаки не хожу…

— Не стало. Сейчас у каждого умелого вора в сумке такой инструментарий, никакие замки не спасают. А то некоторые и вовсе со способностями. И кому их ловить? Людям ловить, таким как я, как ты, может быть. Ты подумай, мы ведь не зря жалованье получаем… Может все же рванешь к нам.

— Я же сказал, подумаю.

— Ну и добро.

Альбин со Стэном досидели до поздней ночи, прослушав весь нехитрый репертуар молоденькой исполнительницы, что пела по вечерам забавные и местами похабные песенки. И, договорившись о новой встрече, как-нибудь на неделе, отправились по домам.

Стэн, на всякий случай, проводил Альбина к новому месту жительства. Конечно, юноша не заплутал бы и сам, но капитан был весьма настойчив, и нор Амос не осмелился спорить. Сам капитан жил через две улицы, где-то там, где Синташта делала свою знаменитую дугу, проклинаемую лоцманами и излюбленную городскими мальчишками.

Проскользнув короткой лесенкой с задней части дома до тяжелой двери, никак из лиственницы, не иначе. Альбин повозился с замком и ввалился в комнату. На небольшом столе под окном сиротливо пристроилась масляная лампа. Проверив ее и убедившись в предусмотрительности хозяйки, Альбин запалил фитиль и, скинув сапоги, рухнул на кровать.

На завтра он наказал себе пробежаться по лавкам. Собрать пару смен белья, да и в общем разнообразить гардероб не помешало бы. С собой в сумках у него было не так много тряпья, зато всякого смертоносного железа — хоть лавку открывай.

Бережно расположив содержимое сумок на полках встроенного стенного шкафа, Альбин кинул сверху тряпки и бумаги.

Несмотря на сложность и конфиденциальность дела, которое ему предстояло, он все же не верил до конца, что сам может представлять для кого-либо интерес. И прятать свои записи пока не приучился. Хозяйка же, разве что от крайнего отчаянья полезла бы рыться по вещам постояльца. Но на будущее он все же поставил целью подумать о тайнике.

Раннее утро встретило его спешной дробью дождя по черепице. Хмурое небо своей свинцовой тяжестью придавило город.

В иной день Альбин вместе с друзьями предпочел бы засесть в жаркой бане, после длительной тренировки, под нехитрые хохмочки Севера и добродушный хохот Будимира.

Но сейчас, танцуя на заднем дворе со струями дождя, он каждой клеткой разгоряченного движением тела чувствовал, как вместе с каплями пота, смываемыми ливнем, утекает время. Завершив малый комплекс, он с благодарностью принял от, изумленной его упражнениями хозяйки широкую простыню и кружку горячего кипрейного чаю с маковой булочкой.

Цветочный запах остро кольнул в груди воспоминаниями и укоризной. Казалось, что в этой маленькой кухне, вместо хозяйки на миг проявилась гордая стать его приемной тетушки.

Именно сегодня, после полудня был назначен его визит в ее городскую резиденцию. Насухо утершись простыней, Альбин быстро навощил сапоги, переоделся в сухое и побежал под усиливающимся ливнем по делам.

Хозяйка была с утра на диво словоохотлива и подробна в описаниях, поэтому лавку готового платья Альбин нашел без труда. Вышедшая на звон колокольчика дородная матрона, закружила его в танце шелков и сатина, умудрившись впихнуть негаданному покупателю много сверх необходимого.

Посмеиваясь над ее простодушной заботой, юноша притащил в свой новый дом огромный тюк тряпья и платья, на сей раз, правда, в большей комфортности, под отличным новеньким плащом из толстой шерсти, пропитанным специальными водооталкивающими составами. Впрочем, его хорошего настроения хватило ненадолго. После того, как он с трудом растолкал ворох покупок по полкам, не такого уж и вместительного шкафчика, как оказалось на поверку, Альбин с ужасом думал о том, чего сам донести не смог, так что добродушная матрона обещала прислать все с курьером. В конце концов, он отправился к хозяйке и за небольшую плату договорился с ней об установке большого сундука в изножье кровати.

Время бежало все быстрее. Наскоро перекусив в уютном и сегодня совершенно пустом ресторанчике, Альбин вскочил на подножку трамвая, направляясь вверх, в прямом и переносном смыслах.

Конечно, он не поехал на замковую гору. Сойдя в белом городе, он пробежал, уворачиваясь от карет и пролеток, пару улиц. Отдышавшись и стряхнув с плаща налипшую грязь, вступил под крышу городской резиденции вдовствующей Герцогини Сар ван Дерес — троюродной сестры правящего Императора и, по совместительству, официальной опекунши Кавалера Альбина нор Амоса.

Светлокаменный трехэтажный особняк, окруженный огромным садом, был не менее любим герцогиней, чем ее загородное поместье. Широкий портал впускал гостей в длинную крытую галерею, что охватила переднюю и боковую стены. Тяжелые капители[35], щедро украшенные лепниной в южном стиле, когтистыми лапами вцепились в архитрав[36], не позволяя воздушному антаблементу[37] улететь в небеса. Боковой выход из галереи вел в само строение.

Услужливый лакей, поприветствовал гостя учтивым поклоном и бесшумно распахнул перед ним резную створку. В резиденции было шумно. Сновавшие по огромному дому слуги таскали тюки с тряпьем, корзины с фруктами, подносы со снедью. Взмыленная распорядительница перенаправляла потоки слуг подобно командиру гавани, выстраивающему корабли на внутреннем рейде перед внезапной бурей. Подхватив Альбина и затянув его в водоворот общей суеты, она, лишив юношу верхних одежд и шляпы, оставила его ждать в небольшой гостиной, устроенной в нежно голубых тонах.

Молодой лакей принес гостю горячие полотенца и расставил на ажурном столике, стилизованном под облачко, легкую снедь, кувшины с вином и гранатовым соком. Удалился. Вернулся с ведерком, заправил углем едва тлеющие жаровни в углах, смахнул специальной метелочкой пепел с медных листов, установленных под ними. Бросил сверху на каждую по щепотке ароматических трав. Спросив пожеланий гостя и удостоверившись в отсутствии таковых, прислужник забрал остывшие полотенца и, долив сока в изящный хрустальный фужер, удалился вовсе.

Приходу герцогини предшествовала еще и проверка. Влетевшая в комнату компаньонка, по совместительству — тайная охранительница, вдоволь потискала в крепких руках Альбина, посетовала на его худобу и неженатость. Вспомнила о находящихся в столице племянницах и под звонкий смех, вызванной его скорбной физиономией, убежала с докладом.

Сама леди Сар явилась уже минут через пять после. Вступив в гостиную, мягко освещаемую газовыми лампами, она распорядилась отвести тяжелые шторы и осенний тюль, открывая прекрасный вид на избиваемый тугими струями дождя сад.

Альбин отставил бокал, поспешно поднялся и, отвесив глубокий поклон, приблизился для объятий и сухого, недовольного поцелуя в щеку.

Герцогиня была не в духе. После приветствия она, устроившись на широком диване с бокалом вина в руке, надолго замолкла, меря юношу тяжелым, хмурым взглядом. Наконец, решив про себя что-то важное, она с горестным вздохом приступила к очередному словесному избиению:

— Знаешь Аль, когда твой отец попросился со службы, а Император уговорил его перейти под мою руку, я радовалась. Не было более благодарного и преданного человека. Твое появление в доме было отрадой для моего измученного сердца. Конечно, не сразу удалось выпросить у твоего батюшки разрешение повозиться с малышом. Единственное, чего он никому и никогда не доверял — твоя безопасность. Когда он, наконец, подпустил меня к тебе, я, как девчонка, радовалась. А ведь тогда он был просто слуга, телохранитель коих многие и замечают-то только в крайних случаях. Но он — герой Империи, дважды спасший династию. Он очень страдал от своей потери. Я не была знакома с твоей матушкой. Даже более того, не знаю ни единого человека, который бы встречал ее. Даже была мысль, что тебя он просто подобрал с улицы, правда недолгая, — она сделала мелкий глоток из бокала, — уж слишком очевидное сходство между вами. Он страдал. Веришь, мне тогда тоже было не очень весело. Но твое присутствие отвлекало, возвращало к жизни, если позволишь. Мы, — она запнулась, искоса поглядывая на юношу. — Мы стали близки с твоим отцом. А после его гибели, только мое обещание и твое горе не дали мне и самой скатиться к отчаянью. Ты знаешь, что произошло с моим мужем и сыном? И если предательство первого я пережила, то пропажа второго до сих пор мучит меня. Я растила тебя, как сына Альбин. Я всегда поддерживала тебя. Я позволила Северу и Оресту опекать тебя, чтобы ты мог вырасти мужчиной, чтобы не превратился в слюнтяя под женской юбкой. Это стоило мне многих седых волос. Я даже закрывала глаза на твои заигрывания с Двором, на ваши бездумные дуэли и мелкие махинации. Даже твое последнее дело с Саржем и тер Гаритом взволновало меня не так сильно, как должно было. Но это, Альбин, явный перебор. То, во что ты влезаешь перемалывало не только крепких воинов и отчаянных юношей. Оно способно менять правителей на тронах. Судьбы государств, самого мира на кону, и ты, как мелкая песчинка, перед надвигающейся бурей. Если вы с Императором и всей вашей шайкой задумали лишить меня последних волос, если вы задумали довести меня до нервного срыва, до того момента, когда я простоволосая и босая побегу по улицам, вам почти удалось…

— Герцогиня я…

— Молчать! — леди Сар зашипела как змея, ее пальцы судорожно сжали ножку опустевшего бокала и она, опомнившись, пустила его в недолгий полет. С тихим шорохом тот покатился по мягкому ковру, истекая розовыми каплями. Изумленно уставившись на впитывающуюся в светлый ворс дорожку, герцогиня с усилием успокоила дыхание и, явно взяв себя в руки, продолжила тихо. — Молчи, я знаю все, что ты можешь сказать… и я не говорю, что ты не прав. Ты уже давно вырос. Ты — мужчина, и я сама воспитывала тебя так, что ты не сможешь остаться в стороне. Но ты должен понимать, какую боль это мне причиняет. Если с тобой, что-то случится, я не знаю, Аль, как перенести это. И весь этот разговор я затеяла не с той целью, чтобы отговорить тебя или спрятать в юбках, а чтобы ты понимал, что ты не один, и что на тебе ответственность не только за благо Империи или сохранность моего брата на престоле. Я желаю, чтобы ты понимал, что в твоих руках и моя судьба тоже, — она заплакала, спрятав лицо в ладонях.

Отпихнув бокал в сторону, Альбин опустился на колени перед женщиной, мягко обнимая ее подрагивающие плечи:

— Я никогда не знал иной матушки кроме вас, — вставший в горле комок мешал говорить, но он, сделав усилие, продолжал, — И менее всего хотел бы расстроить вас. Но вы сами сказали, я не могу сейчас остаться в стороне. Нелепый ли случай или так было предопределено, но я оказался там, где оказался. И сейчас должен делать то, что должно. Иначе вы сами не смогли бы уважать меня. Но я обещаю, что буду предельно осторожен и сделаю все, чтобы не доставить вам больших огорчений, — он мягко погладил женщину по плечу, — если бы я мог…

Альбин запнулся, не зная, что сказать или сделать, для того, чтобы эта гордая женщина могла вернуть душевное спокойствие. Так они просидели некоторое время. Их не беспокоили слуги, не тревожил шум всеобщей суеты. Только перестук дождя и потрескивание угасающих углей в жаровнях, да тихий посвист сгорающего газа в светильниках нарушали тишину. Наконец, герцогиня, на миг крепко прижав юношу к груди, отстранилась, вздохнула поглубже, встала. Подошла к свисающему с потолка шнуру и, коротко дернув его пару раз, распорядилась сменить напитки и принести свежие салфетки.

Отерев лицо и вернув ему привычную безмятежность, она села в кресло у столика. Альбин устроился напротив. Леди Сар подалась вперед, сжала его ладонь:

— Я помогу. В конце концов, это — всего лишь очередной заговор. И если когда-то твой отец прошел через один из них, то и ты справишься, — призвав слугу, она шепнула ему пару слов, так, что юноша не расслышал, и возвратилась на свое место.

Альбин успел налить ей новый бокал вина, когда слуги внесли две большие клетки с желтыми и светло-зелеными птицами, подвесив их на специальные крюки над окнами.

— Как тебе мое новое увлечение? — взмахнув пальчиками в сторону клеток, поинтересовалась леди Сар.

— Канарейки? — Альбин не смог сдержать интереса и подошел к одной из клеток. Птички насторожились, испуганно поглядывая на исполина, вторгнувшегося в пределы их небольшого мирка, но так же быстро успокоились, вернувшись к своим нехитрым делам. — Не понимаю.

Герцогиня мягко улыбнулась, и Альбин с облегчением заметил веселый и азартный огонек, промелькнувший в серых глазах. Она приблизилась, потрогала пальчиком прутья, с интересом взглянула на птичку, купавшуюся в небольшой посудине.

— Канарейки, Альбин. Давно ли ты видел этих удивительных птиц? Знаешь, они красиво поют, если успевают научиться. Я заказала певчего кенара, чтобы он обучил этих. Знаешь, самки канареек тоже поют. Но тише и реже. Это все самцы, Альбин.

— Любопытно, но все же непонятно.

— Ох, скажи мне, во многих ли домах ты видел поющих кенаров?

— Я не следил за этим, герцогиня. Но думается мне, что пару раз встречал.

— Пару раз, говоришь. Сейчас рынок переполнен этими замечательными птицами. Очень много самцов по бросовым ценам. Теперь их вполне могут позволить себе даже крестьяне. Торговцы канарейками разоряются, Альбин.

— И что? Какое это имеет отношение ко мне? — юноша недоумевал.

— Эх, ну разве можно быть таким недогадливым? Если в империи что-то происходит, то есть люди, которые знают об этом. Люди, которые выстраивают события. И, поверь моему опыту, эти люди, не нищие студенты, собирающие мелочь на кружку пива, и не крестьяне, задумавшие продать последнюю корову, чтобы расплатиться с долгами. Это — люди богатые, видные, обладающие властью и влиянием. Это — люди, которые создают события и пожинают плоды. Люди, которые оказывают влияние не только на умы, но и на общее состояние дел в империи. И самым лучшим индикатором, самым действенным и явным является рынок.

— Я подозреваю, что рынок канареек влияет на ситуацию в Империи? — Альбин усмехнулся.

— Да нет же, это ситуация в Империи влияет на рынок. И то, что готовится. Если торговцы начали разоряться, значит, что-то изменилось. Если на рынке появляется какой-то продукт, значит, он откуда-то взялся, значит, кто-то, где-то перестал его покупать. И торговцы, потерявшие спрос, избавляются от товара, пока он не обесценился вовсе или пока их потери еще не настолько велики.

— Значит, некто перестал покупать птиц и это перенасытило рынок. Только не пойму никак, что бы это могло значить? Зачем еще, кроме пения, нужны эти птицы.

— А вот это уже хороший вопрос. Но отвлечемся немного. Или скорее зайдем с другой стороны. Вспомни Саржа и скажи: кому он мог бы быть нужен?

— Подозреваю, что вы намекаете на акцию Императора, направленную против монополии тер Гарита, — Альбин оставил канареек в покое и уселся в кресло.

— Именно. Но ведь тер Гарит был не единственным монополистом Империи. Просто он зарвался: военные заказы, которые он подмял под себя это — отличный источник дохода. Но военным нужны не только теплые штаны, им нужно и оружие, а оружие это…

— Сталь… Вы говорите сейчас о князе ван Зунар.

— Именно, — повторилась герцогиня, — Более двух третей железных и медных рудников под его рукой. Шахты, обогащающие и перерабатывающие компании, цеха по производству и литейные, способы доставки и снабжения. Империя в империи. Сейчас он один из самых богатых людей в стране. Пока он не зарывается как тер Гарит, Императору не выгодно его трогать. Но он самая явная следующая мишень для антимонопольной кампании. Я вижу, что ты не понимаешь до конца. Ладно, я скажу прямо, ван Зунар — единственный крупный скупщик певчих птиц на всей территории Империи от юга до севера.

— Значит, он перестал покупать канареек? Может он завел себе новое развлечение…

— О Боги, я нанимала этому мальчишке лучших учителей! С ним занимались и учили наукам и этикету самые светлые головы империи. Я потратила на это столько средств… — герцогиня картинно заломила руки. — Воистину, мир полон обманщиков и бракоделов…

— Полно леди, ваши старания не прошли даром. Но все равно, я не понимаю ничего. При чем тут шахты и канарейки.

— Ох, придется мне видно взять назад свои слова о мужчине, которого не требуется водить за ручку. Ладно… Знаешь ли ты, мой дорогой, как добывают железо, из которого варят столь любимую вами, мужчинами, сталь.

— Ну, разными методами, но полагаю, сейчас речь пойдет о шахтах.

— Истинно так. Представь себе суровых мужчин, что день за днем спускаются в недра земли, вгрызаются кирками и кайлами в горы, пытаясь отобрать у них нужные минералы и породы. Они погибают под обвалами, захлебываются в воде, задыхаются в тесных ходах и лазах. И каждый такой погибший шахтер — это огромный удар по кошельку владельца шахты. Это — тонны не добытой руды. Это — компенсации семьям и родичам. Это — волнения и недовольство товарищей шахтера. Ты думаешь ван Зунар не умеет считать деньги? С каждым годом эти отважные люди забираются все глубже и глубже. С каждым годом их работа становится опасней, и, конечно, с каждым годом появляются новые техники и механизмы безопасности. Но кое-что остается неизменным много лет и это — канарейки.

— Канарейки?!

— Я слышу эхо? Мне стоит поговорить с архитектором. Я хотела тихую маленькую комнату, — Леди Сар иронично улыбнулась опешившему юноше.

— Вы — язва, гецогиня, — Альбин подлил вина в протянутый бокал.

— Знаешь, если надеть тебе на голову кожаный мешок — ты задохнешься. Если спрятать тебя в погреб и законопатить все щели — ты задохнешься. Ты просто уснешь, надышавшись собственного дыхания. Но Земля щедро делится с нами и иными газами. К примеру, если я задую светильники, но не поверну кран, то, в итоге, ты снова задохнешься.

— У Вас богатая фантазия, леди. Но я предпочел бы обойтись без экспериментов.

— Зря, это бывает весело. К примеру, если я сейчас все же погашу светильники, мы с тобой умрем нескоро. Пока соберется довольно газа, пока еще мы надышимся им. А вот эти мелкие птахи начнут падать уже минут через десять. Это — самые древние и самые надежные газовые анализаторы, и шахтер никогда не сунется в шахту без маленькой клетки с чирикающим другом. Распорядители шахт следят, как за рабочими, так и за их питомцами. Это позволяет им понять, когда, например, следует продуть шахту или когда нужно уменьшить смену.

— Ага, а теперь канареек никто не покупает, значит ван Зунар планирует закрыть шахты или продать?

— Вряд ли продать. Скорее он знает нечто, чего не знаем мы. И если собственных запасов ему еще хватит на некоторое время, то надо понимать, что оно не так уж и велико.

— Но почему он перестал скупать птиц, это ведь подозрительно.

— Скупость, мой дорогой, и невнимание к деталям. Да и подозрительность твоя почему-то спала, пока я тут битый час пыталась так или эдак натолкнуть тебя на эту мысль.

— Вы думаете он один из заговорщиков?

— Я в этом более чем уверена. В крайнем случае, он так или иначе знает нечто, о чем не поделился со своим сюзереном, а значит он предатель.

— Я, конечно, преклоняюсь перед вашим умом. Но неужели никто не заметил этого кроме Вас.

— Ух, довольно вина на сегодня. Налей мне соку. Конечно, заметили, и сделали выводы. Поверь сейчас, пока мы разговариваем, умные люди делают ходы, которые разорят одних и обогатят других. Но делиться своими догадками или подозрениями никто не будет.

— Ладно, а что будем делать мы?

— Как что? Побеждать, конечно. Сейчас ты мне скажешь, как ты устроился и чего узнал, а вечером я приглашена на прием у ван Зунара. Похожу, послушаю. Женщина может многое узнать, если ее уши открыты, а разум готов понимать.

— Вы — опасная женщина, герцогиня. Уже то, что мы с вами на одной стороне, вселяет в меня нешуточную уверенность.

— Помни об этом, Альбин. Помни, когда будешь нуждаться в поддержке и помни, когда задумаешь глупость. Ибо если что, я откопаю тебя из самой глубокой норы и… — она ласково улыбнулась юноше, погладив его по щеке. — …женю. Кстати, я тут слышала, тебе приглянулась племянница замковой поварихи. Как ее? Сара. Вроде милая девушка. Ничего, что низкого рода. Главное, что здорова и неглупа. Расскажи-ка мне про нее.

Альбин скрипнул зубами и потянулся наполнить бокал графини багровым, гранатовым соком:

— Скажите мне, любезная тетушка… я надеюсь, вы позволите мне и впредь вас так называть? Разве мы не должны сообщить об этих подозрениях Его Величеству? — понизив голос, чтобы скрыть раздражение, спросил Альбин.

— Не отказывай себе в удовольствии, — ехидно усмехнулась герцогиня, подняв бокал, она посмотрела сквозь багрянец на юношу. — Но все же ты меня поражаешь. Неужели ты думаешь, что Император, взращенный с самого детства, обучаемый лучшими крючкотворами и подлецами нашей страны, пребывает в неведении? Он уже делает ответные шаги, к примеру, слышал ли ты о прошедшем вчера Малом Судилище?

— Только слухи, — Альбин подался вперед.

— Это плохо, но поправимо. Помни, Аль, что ты никогда ничего не сможешь поменять один. Всегда и везде тебя будет побеждать любая более-менее организованная шайка. Вся стратегия победы строится на кадрах. И твоя задача: подобрать себе такую команду, которая заметит то, что упустишь ты, и ткнет тебя носом в крайнем случае. Поэтому тебе нужны будут связи, агенты, друзья, люди всех сортов и мастей. Но, упаси тебя Боги, начать этим людям доверять всецело. Пока ты мальчик на побегушках — твое влияние никакое. Только когда в твоих руках окажутся ниточки, связывающие разных людей, когда ты научишься за них дергать, тогда ты поймешь, что есть власть и зачем она нужна.

— Не вполне уверен, что она нужна мне, — Альбин выделил последнее слово, — Меня вполне устраивало уже то, что у меня есть сейчас.

— Ха, мальчишка! Что ты понимаешь? Даже сейчас у тебя есть многое: покровительство Императора, поддержка Народа, мое благоволение, и даже полезные знакомства, вроде того несчастного мальчика — Данте, если не ошибаюсь.

— Отчего это Данте несчастный?

— Об этом он тебе пусть расскажет сам. Не туда ты смотришь. Поверь мне, у тебя действительно есть многое. И я ставлю задачей научать тебя справляться с этими ресурсами, использовать их.

— Мне не очень нравится, как это звучит. Получается я должен использовать своих друзей?

— Конечно, мы все так делаем. Просто некоторые делают это, не осознавая значимости процесса. Некоторые просто не уделяют должного внимания — это всего лишь леность и неуважение к людям. Зря, люди такого не прощают.

— Не верю в то, что слышу. Леди, вы хотите сказать о том, что все всех используют?

— Именно. Друзья используют друг друга, чтобы получить удовлетворение от общения, от собственной дружбы. Жена использует мужа, чтобы получить стабильность, детей, заботу, а муж использует жену для своих целей.

— Цинично…

— Истинно. Конечно, это не отменяет самих чувств. Не отменяет любви, дружбы, долга. Но тот, кто понимает что делает, может вывести отношения на качественно более высокий уровень. Все, что мы делаем есть сделка. И если ты это понимаешь, то понимаешь и то, что за все нужно платить.

— Вряд ли друзья собираясь в кабак о том думают.

— Отчего же? Если они умны, то обязательно. Ты приглашаешь друга, и он думает о том, что это для него. Если он использует твое общество лишь для отдохновения — плата будет невелика, но когда тебе потребуется подобная же услуга, он пойдет тебе навстречу, даже если она будет ему в тягость. Понимая эти законы, ты сам получаешь больше от подобных связей и твои агенты, с которыми ты общаешься…неважно, друзья или возлюбленные… находясь под более пристальным вниманием с твоей стороны, получают больше от общения с тобой. Но, это справедливо только, если ты с ними честен. Так и в обратном случае, если ты жаждешь обмануть, ты должен быть особо внимателен к людям и их желаниям. Кстати о возлюбленных. Я поняла, как ты увел разговор в сторону, но это меня начинает беспокоить. Если ты не хочешь разговаривать о Саре, я это принимаю. Но ты молодой человек, у тебя должно быть влечение к девушкам. Или у тебя есть влечения иного рода? — герцогиня спросила расслабленно, словно не интересуясь, но ее пальцы, нервно пробежавшие по ножке бокала, могли бы выдать ее напряжение и заинтересованность внимательному собеседнику. Однако, в тот момент юноша таким не был:

— Да вы что?! — Альбин чуть не поперхнулся от возмущения, — Да как вы помыслить могли? Нет у меня никаких влечений иного рода… Просто я не желаю обсуждать это.

— Тихо, тихо, — выдохнула герцогиня. — Я просто интересуюсь. Пойми и ты меня, ты — молодой, красивый юноша, у которого есть определенные потребности. При этом ты не беден, не женат, не скован обетами и обязательствами. К тому же, общеизвестно, что длительное воздержание отрицательно влияет на здоровье мужчин. Особенно, — она выделила интонацией. — В твоем возрасте. Может быть, — понизила голос герцогиня. — Ты стесняешься рассказать мне о своей проблеме? Ты можешь вполне доверять мне. Мы можем вызвать лекарей. Это будет тайно. Можем выписать душецелителей.

— Стоп. Довольно!.. У меня все в порядке, я просто не могу обсуждать это с вами. Вы — все же леди! Да и неловко, — залился краской Альбин.

— Ой, ну ты такой милый, когда смущаешься. Ладно я оставлю этот вопрос на время, но учти, меня он все еще беспокоит. Мне было бы легче, если бы ваша дуэль с Саржем была бы из-за юной дамы, которая вознаградила после своего героя. Мне было бы легче, даже если бы это были просто слухи о твоих похождениях, или скандал с ревнивым мужем. Жаль, что традиции куртуазной любви остались в прошлом.

— Боги, леди! Может мы вернемся все же к прошлой теме?

— Изволь, — собралась герцогиня, — Так вот, о чем я? Конечно, Император принимает меры. Вчера из столицы ушел обоз с новым вооружением, а четырнадцать когорт на границе начали маневровые учения. К ним на соединение идет два полных легиона с северного направления, инженерный легион и двенадцать сатамов наших северных союзников. Кроме того, Рука Народа посылает пятьдесят сатамов на массовые учения у себя, и пять сатамов в обмен на семь когорт дает для внутреннего патрулирования.

— Любопытно, но что же Малый Суд?

— На Малом Суде Император вчера неплохо врезал Шингам, показав что не боится обострять отношения. И что он все еще весьма силен.

— Я что-то пропустил? А при чем тут Шинги?

— Альбин, когда ты научишься слушать? Я же говорила тебе неоднократно, заговоры и восстания — это наша имперская традиция. Раз в поколение, как минимум, что-то случается. Кстати, еще ни разу Шинги не упустили возможности поучаствовать в беспорядках. Империя наша сильна, но народонаселение малочисленно, территории же излишне огромны, пожалуй. Из всех соседей только Народ не точит на нас зуб. А Шинги — наши извечные враги. Тот же ван Зунар замечен в частых сношениях с их резидентами. А Император показал, намекнул на то, что это чревато. Посему все те, кто сейчас колеблются, станут колебаться еще более, а некоторые могут и сменить решение в пользу… в нашу пользу.

— Разумно ли дергать за хвост спящего льва?

— Ха, ха, хорошо сказал, только ошибся. Вокруг нас не гордые львы, а стаи шакалов. Промедли, прояви милосердие, замешательство, благородство и они примут это, как слабость. Ты должен рявкнуть, показать когти и клыки, но в меру, ибо от отчаянья, загнанная в угол, даже крыса будет сражаться, как лев.

— Вас послушать, так у нас все в порядке, и Император сам со всем справится. Зачем же я нужен?

— Затем, чтобы перекрыть все направления. Наши противники, кто бы они ни были, нападают на разных уровнях. Кто-то подрывает экономические пласты, кто-то готовит военную мощь, кто-то заказывает убийц и шпионов. Даже Император не может справиться со всем самостоятельно. И сейчас он берет тебя в свою команду. Присматривается к тому, что ты можешь. Прояви себя, останешься надолго. Прояви себя хорошо, покажи, что можешь быть не только мальчиком на побегушках, и тебе дадут более сложные, и, надо признаться, интересные задачи.

— Но что я могу?

— Ты можешь сменить маску. Ты уже перерос роль «дикарского щенка». Пора налаживать связи и брать узду в свои руки. Насколько бы ни был хорош в своем идеализме Народ, живешь ты все же в Империи. И от тебя, от таких, как ты — молодых, наглых, уверенных в себе, зависит то, какой будет эта Империя в будущем. Отойди сейчас ты в сторону, и место, которое я вижу для тебя, займет какая-нибудь мразь. Пропихнут своего избалованного сынка дворяне, забывшие про честь, или поставят хитрую змею из наших врагов. Пойми насколько бы ни был могущественен правитель, без подданных он — никто, — Герцогиня прервалась, устало откинувшись на спинку кресла.

В комнате повисло затянувшееся молчание, где каждый думал о своем. Альбин размышлял о том, как все изменилось, о том как быстро, вскачь понеслось время. Недоумевал, как раньше мир, такой огромный и многообразный казался ему маленьким, домашним и уютным. Повсюду теперь ему виделись ловчие ямы и капканы, словно нарочно настороженные против него.

Герцогиня, в свою очередь, грустно размышляла о вырастающих птенцах, кои вырываются из гнезда. Вроде неохотно, но, расправив крылья единожды, более сидеть в тепле и под защитой их не заставишь. Размышляла о том, как помочь и не навредить, не спугнуть. Защитить, но так, чтобы в будущем это не аукнулось бессилием и неуверенностью.

Двое сидели средь мягких голубых цветов, постепенно выцветавших до холодного серого и размышляли об изменчивости мира. Лишь дождь, как прежде, стучал в окна тяжелыми ливневыми каплями. Он был сейчас, бывал вчера и пребудет извечно, в этом месте или ином, и нет ему дела до жалких букашек, мнящих себя центром мироздания.


Глава 8

Дружба — это и тень, укрывающая нас от зноя солнца, и защита от непогоды.

Письмо И. Бюэлю. Людвиг ван Бетховен

Вернувшись домой, Альбин быстро переоделся в тренировочный костюм, навешал на себя дополнительного железа и, кивнув хозяйке, выбежал под дождь. Отмеряя длинными ногами расстояние, он сосредоточено раздумывал над недавним разговором. Получается, что его жизнь была давно распланирована и расчерчена хитроумными ходами герцогини и планами Императора. Не ясно было только к худу или к добру. Следует ли смириться с происходящим и постараться влиться в струю или же взбрыкнуть, проявив, таким образом, и инициативу, и показав стойкость характера.

Так ничего для себя и не решив, он уже в темноте вернулся во дворик и, отрешившись от всех мыслей, начал неспешно раскручивать большой комплекс упражнений. Скользкая трава и барабанящие по плечам струи вносили некоторое разнообразие в тренировку. Альбин пару раз даже с благодарностью вспомнил Севера с его одержимостью к внешним условиям. Тот вполне мог поднять подопечного посреди ночи и погнать на площадку, щедро политую какой-то скользкой дрянью, «для большей правдоподобности». О том, что можно было вообще не тренироваться, а сидеть с книжкой у неяркой лампы, попивая чаек с плюшками, юноше в голову даже не пришло.

Закончив первый круг большого комплекса, он сделал короткую передышку, опустившись прямо в грязь. Прикрыл глаза и постарался получить удовольствие от неудобной позы, от влаги, от холода и боли в мышцах.

Север обещал, что с практикой это будет делать все легче, а при должном усердии и прилежности, он, в конце концов, сможет отдыхать прямо в разгар кровавой сечи. Но пока эта наука давалась ему менее всего.

Так и не добившись полного единения с чувствами, он приступил ко второму кругу. Отдаленно скользнула мысль-сожаление об оставленном во дворце большом фламберге и бане с ее дегтярным, горьким духом и жарким нутром.

Поначалу у Альбина еще было намерение заскочить сегодня в пару мест и повстречаться с некоторыми людьми. Но поразмыслив, он решил все же уступить ненастью. Слишком пустынным был сегодня город. Рабочие и мастеровые уже разбрелись по домам и кабакам. Праздные гуляки отменили свои планы и либо остались дома, либо собирались под крышами друзей и знакомых.

Закончив второй и третий круги, Альбин собрал железо и поспешил в дом. Там, в небольшой купальне, он с блаженным вздохом погрузился по плечи в большую кедровую бочку, наполненную горячей водой с щелоком. Понежившись в воде, Альбин обтерся заготовленным полотенцем и, расположившись на кровати в своей комнате, приступил к чистке оружия.

В иной день, в ином месте напротив устроился бы Север, выговаривая ему о том, что сначала надо было заняться оружием, а лишь потом собой, а рядом с ним сидел бы с книжкой Марий, кивая на особо цветистые обороты товарища и ухмыляясь в усы. В кухнях ждал бы немного более горячий, чем дружественный, прием от племянницы поварихи.

Быстро почистив, смазав клинки, кожу ножен и чехлов, юноша растянулся под простынями, вызывая в уме образ Сары. Несмотря на все подколки Севера, он искренне считал ее лишь другом. Только теперь он начал задумываться о том, не было ли в ее отношении к нему чего-либо большего. Девчонка, конечно, была хороша. Но не было ее чувство к нему, ежели оно конечно было вообще, не более чем благодарностью? Или не родилось ли оно из той же благодарности, вызванное шоком и облегчением.

Несмотря на свои годы, он считал себя достаточно опытным в сердечных делах. Твердо верил, что любовь есть не более, чем влечение людей друг к другу под влиянием обстоятельств. Отсюда его трезвый расчет в отношениях, и, надо отдать ему должное, их бескровное и безскандальное завершение.

Те дамы, с кем ему посчастливилось бывать, не бегали по Двору, рассказывая сплетни подружкам, не призывали рыцарей в защиту поруганной чести и достоинства, и не строили козни или планов, как вернуть юношу в свою постель.

Впрочем, дружеское отношение все же сложилось не со всеми оставленными любовницами. Некоторые предпочли прекратить всякое общение. Однако, дружбу Альбин ценил выше и подозрения Севера относительно Сары его немного расстраивали, потому как променять подругу на любовницу он не желал, а связывать жизнь с кем-то, надолго уступая чаяниям герцогини, не планировал пока.

Так за этими размышлениями он и заснул, не погасив лампы, и не решив для себя ничего.

Утро встретило его вялым, неуверенным, наверное из-за дождя, криком петуха. Посмотрев с минуту в окно на серую хмарь, юноша быстро оделся, не давая телу возможности повлиять на разум и остаться в тепле. Подхватил сбрую и выскочил под дождь. Уставшее вчера вечером тело настойчиво требовало дополнительного отдыха, каждой мышцей крича молодому организму о недопустимости подобного поведения. Малый комплекс только-только снял боль и выгнал слабость из мышц. Но вопреки обыкновению, не принес бодрости и хорошего настроения.

Решив, что за такую подставу тело должно ответить по всей строгости, Альбин провел один из кругов большого комплекса и, почувствовав как пали бастионы лени, а мышцы налились силой, удовлетворенно отправился завтракать.

Вчерашний разговор с герцогиней не прошел даром. Расположившись в ближайшей к дому харчевне, Альбин вложил в ладонь хозяина заведения монету в два лека и взглядом попросил того присесть. Пока служка приносил еду и напитки, юноша успел не только познакомиться с хозяином, но и вызнать многое о районе, в котором волею случая теперь проживал. Так он узнал, что аптекарь, который задешево распродает эликсиры из черной ольхи, на другие товары цену взвинчивает чуть ли не двукратно. Что водовозы, снабжающие заведение конкурента, заправляются из ближайших колодцев и можно было бы вовсе не покупать у них воду, а пользовать ту, что течет из центрального водопровода. Что кухаркин кот питается лучше самого достопочтенного хозяина, а служанка из дома напротив весьма падка на ласковое слово и непривередлива в подарках.

Договорившись о том, что будет теперь завтракать только в этой харчевне, Альбин проигнорировал сдачу и распрощался с любезным хозяином. Добежав до ближайшего рынка, юноша разочарованно вздохнул. Не только ему мешал дождь, ни лавок, ни торговцев, ни вездесущих мальчишек. Именно за последними и охотился сегодня Альбин, вчера еще резонно подумав, что стоит нанять парочку для курьерских нужд, а то и иная их помощь была бы небесполезна. Мелкие беспризорники бывают всюду, а внимания привлекают мало, посему лучших шпионов не найти, по крайней мере в условиях города. Альбин желал бы встретить и нанять небольшую шайку в пятнадцать-двадцать мальчишек. Такое количество его бы не разорило и было бы вполне удобно. Но увы, не сегодня.

* * *

Следующий день тоже не принес добрых вестей. Закрепив отношения с хозяином харчевни, Альбин посетил аптекаря, пару небольших лавчонок, познакомился со стражниками юго-западных ворот. Сыграл в кости в сторожке, навестил Стэна, встретив его после смены и посидев с ним за праздной болтовней в кабаке, вновь вспомнил про маленьких шпионов. Утром после тренировки Альбин засел за бумаги, прилежно вспоминая и перенося на бумагу все о людях, которых повстречал за эти дни. В итоге, он хотел бы составить досье на каждого перспективного агента, в коих и задумал превратить хозяев многочисленных ресторанов и лавок. Тем не менее курьеры ему все так же были необходимы.

Побродив вокруг пустого рынка, юноша решил, что искать места лежек юных банд не стоит, а лучше отложить на потом. Так что, вернувшись в свою комнатку, он развязал огромный тюк, прибывший сегодня с курьером и, поминая не всегда добрым словом позавчерашнюю матрону, приступил к сортировке платья. Надо отдать должное, матрону он не только ругал, но и благодарил сердечно, выкопав из горы камзолов и штанов, новенькие сапоги грубой кожи, завернутые в несколько слоев дешевой бумаги.

Бумагу он сразу запихнул в старые сапоги, пусть заберет влагу, а новенькие тщательно обработал, приготовив к вечерним испытаниям. Дождь утихал растратив себя всего, но все едино, лужи сегодня уж точно никуда не денутся. Ливневая канализация уже давно не справлялась с потоками, забившись опавшими листьями и мелким мусором еще в первый день.

Наконец, с невидимого отсюда Всеединого Храма Всех Богов прозвучал зов трубы, отмечающий три часа пополудни, и нор Амос, со вздохом облегчения начал собираться. Выбрав платье по-грубее и попроще он поймал на углу извозчика, который уже минут через десять доставил его к «Сестричкам». Нырнув в нутро веселого дома, он галантно поприветствовал мадам, весьма расстроенную ранним явлением гостя, и выслушал от нее тысячу извинений за скудность выбора и заверения в том, что вечером, когда девочки отоспятся и приступят к своим обязанностям, оный выбор будет куда богаче. Решив закрепить знакомство, Альбин в сопровождении мадам осмотрел пару комнат, заглянул в сейчас пустовавшие покои для важных клиентов и осмотрел общее убранство некогда доходного дома. Распрощавшись с мадам, он слишком поспешно толкнул выходную дверь, чуть не ударив высокого незнакомца. Тот, вынужденный отпрыгнуть от угрозы, оказался обеими ногами в глубокой луже, забрызгав и плащ. Поспешив извиниться, Альбин невольно поежился от холодного взгляда его серых водянистых глаз. Незнакомец отмахнулся от извинений кивком, без единого слова, показав, что не держит обиды и скользнул мимо юноши вовнутрь.

Проследив за тем, как тот скрылся в борделе, Альбин развернулся и зашагал в сторону квартала ремесленников. Там, он поймал карету. Расположившись на мягких кожаных подушках, прикрыл глаза, ненадолго выпал из действительности.

Проснулся он от стука в окошко. Оказывается, пока он спал карета прибыла, и некоторое время извозчик не решался разбудить дворянина. Поблагодарив его за чуткость лишней монеткой, юноша спрыгнул на мостовую перед большими коваными воротами. Улица Часовая, на которой он оказался, в этот час была пустынна. Проводив взглядом отъехавшую карету и убедившись, что сегодня его не встречает делегация разгневанной молодежи или, не попустят Боги, их отцов, нор Амос прошагал в небольшой садик. Рванул на себя окованную медью и железом дубовую створку и, споткнувшись на пороге о брошенную тряпку, на поверку оказавшуюся старой рубахой, ввалился в резиденцию Данте.

Сегодня встреча с «кошками», как про себя окрестил сожительниц друга нор Амос, прошла куда будничней и спокойней. Обе девушки были вполне одеты, правда не в женское платье, а в мужские штаны и длиннополые куртки, перепоясанные широкими кушаками и с вырезами по бокам. Обе были босы и без оружия. Рыжая даже улыбнулась юноше, поприветствовав его коротким кивком.

— Доброго вечера, милые дамы, — сорвав с головы шляпу, Альбин отвесил учтивый поклон, более присущий торжественному балу или салону, чем захламленной гостиной. — Счастлив вновь видеть вас.

Рыжая премило залилась краской, отводя глаза, а черноволосая, бросив на него хмурый взгляд, буркнула в ответ что-то типа: «ну-ну» и, сцапав зеленоглазку за руку, утащила ее в недра дома.

Альбин в растерянности остался один. Выругавшись про себя, не зная, то ли ему идти далее, то ли ожидать хозяина здесь, он помявшись у порога все же несмело шагнул вперед.

Гостиная была пуста, пуста была и спальня. Побродив по особняку, юноша каким-то образом, не иначе по наитию, заглянул на кухню. Там он обнаружил не только девушек, но и их хозяина.

Данте, приплясывая и мурлыкая себе под нос, колдовал у плиты, а девушки, рассевшись по разным углам на нескладных табуретах, молча наблюдали за ним. Оценив открывшуюся картину и проведя про себя аналоги с двумя голодными кошками, следящими за мышью, юноша несмело кашлянул.

— О, — Данте подпрыгнул от неожиданности, — Вот и ты… напугал. Заходи скорее, садись, да где хочешь, там и падай.

— Ты это чего делаешь? — не поверил своим глазам Альбин, ведь, судя по всему, Данте пытался приготовить ужин. По крайней мере, резаные морковь, лук и картофель на то, чтобы быть ингредиентами некоего таинственного яда не годились никак.

— Как что? Кашеварю я, — Данте схватил огромный половник и картинно замер, уперев руку в бедро. Получилось весьма похоже на замковую распорядительницу кухонь. В миниатюре, конечно, но Альбин не выдержал и расхохотался. — Вот чудак, ты над чем ржешь? Над моими поварскими подвигами?

— Нет, нет… — никак не мог успокоится юноша, — точнее да. Ты вообще когда-нибудь готовил сам?

— Нет, конечно! — Данте поднял вверх палец, — Но я много наблюдал. Не думаю, что все так уж сложно. Любая женщина это может, так что и мне вполне по силам.

— Ой зря, ты равняешься на любую женщину, — Альбин отдышался, плюхнулся на лавку у стены. — Боюсь ты будешь разочарован и отнюдь не в женщинах.

— Мы заключили пари, — голос черноволосой мягко окутал юношу.

— Точно! Пари! — Данте подпрыгнул на месте, возвращаясь к поварежкам. — Эти две мерзавки осмелились сомневаться во мне. Они говорят, что мужчина не способен без женщины даже приготовить суп.

— И? — Поднял бровь Альбин, не отводя взгляда от черноволосой. Та уставилась в ответ, с интересом ожидая продолжения. В голове Альбина большая черная кошка облизнулась.

— Что «и»? Все. Они говорят, что я не могу приготовить суп. Я покажу им, как они заблуждаются.

— Данте, ты когда спорил не ставил на кон родовое поместье?

— Нет, конечно, мы спорим на фанты. Проигравший берет из вон той банки фант и исполняет все, что там записано. По правилам каждый может написать на бумажке желание и бросить в банку. Хочешь с нами?

— Пожалуй, я воздержусь, Кстати, а почему бы тебе сразу не взять фант? — Альбин изобразил милую улыбку, все так же не отрывая взгляда от черноволосой, — Ты мог бы сэкономить время и продукты.

— И устрица имеет врагов, но не чаял я тебя в их рядах узреть, друг, — Данте обиженно отвернулся.

— Ты жаждешь Кавдинского ига[38], Данте, не иначе.

— Никто в меня не верит, но я докажу этому миру, как он ошибается, — Данте грозно потряс половником, разбрызгивая горячие капли.

Чуть позже друзья ужинали, уплетая жареного поросенка под острым соусом. Не успел посыльный из ресторана отбыть, как оголодавший за день Данте набросился на заказанную еду. Кошки отсмеявшись и сменив гнев на милость, сидели рядом и чинно орудовали приборами, пока их хозяин рвал мясо, хватая куски руками. Рядом с толстячком, на отдельной тарелке лежал свернутый многократно лист бумаги. Тот самый злополучный фант, полученный проигравшим.

Данте упорно отказывался разворачивать дорогую бумагу и девушки, скрывая жгучее любопытство, нет-нет, но периодически бросали на конвертик взгляды. Посмеиваясь над их игрищами, Альбин сложил в голове образ двух облизывающихся на кусок мяса кошек, нервно бьющих себя извивающимися хвостами по бокам.

— Может все же развернешь, — признаться Альбина и самого мучило любопытство.

— Неа, — Данте облизнул пальцы. — Уговор был, что я его возьму и исполню, а о том, чтобы разворачивать речи не было. А как я могу исполнить то, чего не знаю?

— Ну ты и жук. Так давай я разверну, — улыбнулся Альбин.

— Не-не-нееее, так нельзя. Это мой фант. И после того, как я его взял из банки, его трогать нельзя.

— Тебе самому не интересно, что там?

— У меня есть список всех вопросов. Прежде, чем бросить фант в банку, мы пишем вопросы на листе бумаги и сворачиваем его так, чтобы не было видно.

— Это еще зачем?

— Ну как… чтобы не было мухлежа, — Данте обаятельно улыбнулся девушкам.

— Но ты же сам мухлюешь, — возмутился Альбин, — Так не честно.

— По правилам — честно, а вопросы я все знаю, читал. Да и они читали. Так что, друг мой, загадка только в том, какой из фантов мне выпал. А тут любопытство уже иное, с ним я могу смириться.

— Ты невыносим, — Альбин повернулся к зеленоглазке, — А знаешь, Данте, ведь если у вас есть список вопросов, то стоит просто посмотреть какого фанта не хватает в банке.

Вот только что он смотрел в глаза рыжей, и менее чем в миг она оказалась у дальней стены, прижимая к себе банку с бумажками. Рядом с ней замерла настороженно черноволосая, подозрительно глядя на друзей. Видя, что никто не спешит отбирать заветную банку, подруги опасливо двинулись вдоль стены, к двери, за которую живо юркнули.

— Эх, — Данте с тоской глянул им вслед, — Ты — зараза, Аль. Я бы мог еще пару часов их помучить, пока они сами не сообразили.

— А список-то где?

— У меня, но это не важно. Они его видели, а значит смогут восстановить, даже если я его сожгу.

— Что-то небольшой видно список, — Альбин ухмыльнулся, — с фантазией у вас погляжу не густо.

— Большой, небольшой, а за две с лишним сотни перевалило.

— Ого, беру свои слова назад. И что они правда все вспомнят? Или вы его заучиваете вечерами?

— Вспомнят, конечно. Их натаскивали специально на подобные фокусы, — Данте отмахнулся, — А, неважно… Пока они еще переберут все желания, пока сверят. Казнь откладывается — палач лей вина.

— Ты где кошек-то этих взял?

— Кошек? А ведь и впрямь. Надо сказать девочкам, они оценят. Мне их подарили. Отец удружил.

— Данте?

— Не, все нормально… Просто я отсутствовал, ты знаешь. В общем, ездил на юг решать с отцом семейные дела. Там батюшка выкупил эту парочку, и мне подарил.

— Рабыни?

— Ага, с Тарсиса… Специально выращенные для охраны и воспитания важных отпрысков больших людей. Вот только им не свезло. Торгаш, который их вез, на них же и разорился. Он тащил их из Тарсиса в Юнагру для какого то царька, а его там вместе со всей семьей свергли и в песок закопали. Так, что торгаш сбыл их при первой возможности. И попали они не на мягкие подушки и шелка, а чуть ли не в пыточную одного извращенца. Тот их порядочно замордовал. И отец их выкупил по дешевке. Выходил и мне подарил.

— А как же уложения? Ты не можешь держать рабынь в Аркаиме.

— Ой, отстань… Я им вольную еще в Юнагре выписал. Только не отвяжешься теперь, хозяин и все. Это в Империи они такие вольные стали: шутят, развлекаются. Просто потому, что я им объяснил, что за содержание рабов у нас головы рубят. Так что, теперь они не рабыни, а… не знаю я, как это назвать. В общем у меня эксперимент: как сделать из двух дикарок достойных леди?

— Ну ты даешь! — Альбин покрутил пальцем у виска. — Смотри, как бы они сами из тебя что-нибудь не сделали.

— Да не, все нормально. Девчонки хорошие, Страта только меня беспокоит.

— Это которая?

— Рыжая. Молчит она. Говорит только шепотом и то только со мной или с Тарой.

— Тара — черноволосая?

— Ага, ей меньше досталось там или сама покрепче. Но по ночам, они обе стонут и кричат во сне. Жалко их, но я так сам скоро с ума сойду.

— Магов позови, пусть поработают с воспоминаниями на крайний случай.

— С магами особый разговор. Тот урод как раз магом и был. А девочек с детства воспитывают и обучают как-то так, что магия на них хуже действует. Вот он и взял их для экспериментов, думал секрет открыть. А когда ничего не выходило, то на них зло еще и вымещал.

— Дела… Кстати, а что у тебя с местными? У меня тут был интересный разговор с молодежью.

— Слышал уже. Да в общем-то ничего такого. Тут жил один еще, на всю голову больной — главарем у местных был. Ну он и залез ко мне вечерком в сад. Самое обидное знаешь что Аль?

— М-м-м?

— Ворота открыты, входи, всем рады, никого не прогоняем. Зачем через забор лезть? Растения ломать, сад вытаптывать? Короче ломился он, как кабан. Страта выглянула посмотреть кто там, а он ей с ходу нахамил. Сам виноват.

— Местные теперь зуб на тебя точат.

— Да пусть их, не я начал. Слушай, тут по твоему делу расклад наметился.

— Узнал что?

— Узнал больше, чем хотел. Больше, чем ты заслужил. Темное дело, Аль. Те счета, что ты дал они — правительственные.

— Ты уже говорил…

— Не перебивай. Я вообще сомневаюсь, что тебе следует туда соваться. В общем деньги на них приходят из специального фонда подконтрольного Тайному Совету. Распоряжался ими некто Вордис Тлафирк — надворный советник при Тайной Канцелярии. А куда он их дальше девал про то не вызнал.

— В смысле распоряжался? Что-то изменилось?

— Пропал он, возможно, что совсем пропал. Были слухи, что он не чист на руку. Пару раз вроде нанимал одного бандита для скользких дел. Но и бандит тот и вся его банда приказали долго жить. Один только остался, но вряд ли надолго. Не совался бы ты туда.

— Не могу, Данте, уже затянуло так, что не выберешься.

— Плохо. В общем было их четверо бандюганов. Предпоследнего позавчера кончили. Так что последнему тоже немного осталось.

— Про него что знаешь?

— Знаю, зовут Цафик, кличут Слизнем. Он завсегдатай веселого дома «Сестрички». Это…

— Знаю где это, был сегодня там. Надо же, как совпало, — Альбин задумчиво потер лоб.

— Я многого о тебе не знаю, мой друг? С каких пор тебя потянуло в такие места?

— Да я по делу был, не юродствуй.

— Ну раз так, то дорогу найдешь.

— Описание есть? Как узнать этого Слизня?

— Все есть и его описание, и всех остальных. Погоди, кошек кликну принесут.

* * *

Механик был раздражен. Целые день и ночь и еще день он провалялся на кровати в занюханном борделе. Столько часов потеряно зря. Мало того, Цафик в эти часы, если куда и двигался, то только по нужде. Похоже под вечер к нему вообще пришли гости, и он упился до беспамятства.

Знай Калинич, что объект не пойдет под дождем искать приключений, а будет валяться в своей халупе, он не стал бы терять время. Знай он, что сегодня Слизню ничего не угрожает, он занялся бы иными, не менее важными делами.

С трудом успокоив себя, Механик решил, что все едино жалеть о том, что не успел уже поздно. Зафиксировав у себя в голове местоположение объекта, он отметил его ровный замедленный пульс. Механик отодвинул его образ в сторону. Нет, он не бросил слежки. Просто на краешке сознания, как индикатор, мигал и переливался флажок отмечающий Слизня. Точно так же он мог включить и другие маячки, но такой режим был труден, приходилось концентрироваться, и он становился рассеянным. Поэтому механик никогда не следил более, чем за четырьмя единовременно, и то, в таком случае не мог даже передвигаться самостоятельно. Один-два маяка, горящие в сознании, делали его просто несобранным и неловким, и сражаться в таком режиме он бы не рискнул.

Сбежав по короткой лестнице, он, толкнув дверь, вывалился из борделя прямо в дождливый вечер. Быть может, если бы не дождь эти двери вообще не закрывались бы, пропуская в обе стороны потоки клиентов и шлюх. Но сегодня перед борделем было пустынно. Не стояли по улочкам договорившиеся об единой очереди извозчики, покуривая и травя байки. Не звучал голос зазывалы и пошленькие шуточки девочек, рекламирующих товар лицом, как говорится.

Дождь и мрак. Пелена была настолько густой, что даже Механик не мог различить света газовых фонарей, которые зажигали ежевечерне вдоль улиц и на площадях.

Машинально понизив температуру тела, дабы не чувствовать прохлады и не делиться ресурсами организма с дождем, механик выстроил в мыслях маршрут и, прикрыв глаза, побежал прямо по лужам в сторону доков.

Было что-то завораживающее в его фигуре, несущейся сквозь грохот капель. Постепенно Калинич ускорился, глаза пришлось закрыть полностью и перейти на энергетическое, или, как говаривали в институте, магическое зрение.

Мир преобразился. Темнота отступила и каждая капля в воздухе или на земле, каждый камень под ногой либо в кладке стен, все расцветилось холодными, но яркими цветными огнями.

Некоторые чувствуют запах, кто-то ощущает давление. Механик же, переходя на истинное зрение, помимо красок ощущал тепло. От каждого предмета словно исходил жар, но не тот, который идет от огня или от разогретого камня. Нет, то был особенный жар. Учителя, когда он спросил их о том, что это значит попросили его описать свои ощущения. И когда Калинич не смог сделать это даже для себя, тогда он понял насколько был глуп вопрос.

Каждый, умеющий прикасаться к незримому, видел, слышал, либо обонял что-то свое. Механик слышал о девушке, которая переходя на магическое зрение не видела вообще ничего, но каждый предмет, каждый поток энергии словно пел ей свою песню. Механик не мог понять, каково жить в подобном мире, и не хотел бы сменить свои краски и свой жар ни на какие другие способы познания мира.

Улицы сменяли одна другую. Иногда Калинич пробегал мимо других людей. Невидимый ими, он, однако, прекрасно ориентировался. Сам же не заметить огромные, распространяющие слепящие упругие волны жара сгустки огня, никак не мог. Он словно летел сквозь огромный светящийся тоннель, уворачиваясь от препятствий и обходя преграды.

Наконец, краски безумия померкли, а бешеный бег перешел в тихую, легкую поступь.

Перемахнув единым прыжком невысокий железный забор, механик пересек небольшую загаженную площадку, ранее служившую газоном, но ныне вытоптанную и раскисшую от влаги. Добежал до стены огромной каменной коробки с мощными контрфорсами. Окна первого этажа были по большей степени заложены кирпичом, а те, что остались так забраны решетками, что не просунуть даже руки. Проскользнув вдоль осыпающейся стены, Калинич оказался у заднего входа, представляющего собой массивную железную дверь с небольшим и тоже забранным решеткой окошком.

Загрохотав кулаком по металлической поверхности, Калинич дождался, пока в открывшемся окошке покажется заспанная физиономия ночного смотрителя, и предъявил универсальный пропуск. Окошко захлопнулось, послышался шум отодвигаемых засовов, стон и скрип несмазаных петель.

Вложив золотой толар в протянутую руку медикуса, Механик подвинул того плечом и проник в помещение, оставляя за собой грязные следы и разбрызгивая с плаща дождевую воду. По-хозяйски прошел к небольшой конторке, скинув плащ и шляпу на руки подбежавшему смотрителю, с удобством устроился за столом.

— Скажи мне, любезный, — начал Калинич, рассматривая нескладную фигуру, замершую в полупоклоне, — Как бы мне ознакомиться с учетными книгами?

Студент-медик захлопал глазами, дернулся всем телом и, вспомнив о ноше, поспешил пристроить плащ и шляпу посетителя на колченогую вешалку, сиротливо стоявшую в дальнем углу.

— Так вам наверное надо к главному распорядителю? Только нету счас никого. Они уходят рано… ночью один я тут…

— Экий, ты братец непонятливый, — вздохнул Механик, — Проясним ситуацию.

Калинич ловко выдернул из-за ремня кошель, бухнул его об крышку стола, дернул завязку и медленно со смаком начал выкладывать серебро на стол. Аккуратно сформировав пять столбиков по пять леков, на вершину каждого уложил по золотому толару.

— Это, — подвинул он первую кучку в сторону студента. — Если мне не придется вопрос повторять. Это, — добавил еще одну. — Если ты, братец, найдешь решение быстро. Это, — третий столбик двинулся в путь. — Если добавишь кружечку горячего чаю, чтобы мне было приятней читать. — Ну а это, если я найду в книгах то, что мне надо. А последнюю плату ты обретешь, если у тебя найдутся ответы на дополнительные вопросы.

Студент сглотнул, обозревая предложенное богатство. Попросил обождать и быстро убежал вглубь коридора, громыхнув на прощанье дверью.

Механик не успел заскучать, как дверь снова распахнулась, и в комнатку ввалился запыхавшийся студент. К его груди была прижата огромная папка с бумагами. Аккуратно примостив ее перед Калиничем, медик снова сорвался в бег, и уже через минуту рядом с папкой исходила горячим паром кружка полная ароматного напитка.

Хмыкнув, Механик сгреб три стопки монет и высыпал в руку студенту:

— Обожди пока рядом, — пробормотал он, развязывая завязки и вчитываясь в бумаги.

Расторопный медик принес бумаги распределения больных по камерам не менее, чем за полгода.

Несмотря на то, что больница ориентирована была на нищие слои населения, с которых не получить и обломка полудени, отчетность была на высоте. Все же бюджетное финансирование. А проверяющие инспектора следили за распределением средств с такой скрупулезностью, словно вырывали их из рук своих голодающих детей.

Отсортировав листы за последний месяц, Механик отодвинул папку на край стола. Найти в оставшихся листах человека, пострадавшего от неизвестного химического яда было не сложно, но дочитав его больничный лист до конца, Калинич недоуменно нахмурился:

— Иди ка сюда, братец, — окликнул он медика, сунул лист ему в руки — Скажи мне, что это?

— Больничный лист, ваше благородие. Тут писано, что ночью двадцать пятого числа прошлого месяца к нам поступил пациент с обширными язвенными поражениями левой стороны тела. Более всего пострадала кисть левой руки и кожа лица и шеи. Руку было решено ампутировать…

— Я умею читать, братец. Скажи мне, что это за чушь в конце, что за проблемы с сердцем? И почему тело кремировали так спешно? И обращайся ко мне — мастер, я не из благородных, — последнее слово Механик выплюнул с отвращением.

— Конечно, мастер, — поклонился медик, — Тут значит написано, что больной претерпел кризис, и его сердце отказало. А тело кремировали на следующее утро после обхода и заключения дежурного врача.

— Послушай меня, — Механик понизил тон, из-за чего звук его шелестящего голоса стал похож на скрежет напильника по кости, — Вы можете писать в своих бумажках любой бред. Но я желаю знать, как умер этот человек, и почему его сожгли так быстро. Вот, — кинул он пару листов в сторону медика, — два тела, умерших ранее, до сих пор гниют в подвале, а этого вы сожгли немедля. Кто дежурил в ту ночь?

Студент покрылся холодным потом, его затрясло, настолько сильно, что дешевая бумага в его руках порвалась. Упав на колени перед Калиничем медик запричитал:

— Не губите, мастер… я же не знал…я думал, она просто проведать пришла… Думал, может к любовнику. Кто же знал? Она и денег заплатила чтобы, значит, в отдельную камору его перевели…

— Тихо, не суетись. Я не сержусь. Тот человек не был моим другом, и я не собираюсь мстить или заявлять на тебя начальству. Просто хочу знать правду. Понимаешь меня? — он похлопал по кошелю, — Я люблю правду, — Калинич выделил последнее слово, — И готов щедро за нее платить.

— Все скажу, мастер…все скажу, — студента трясло уже от облегчения, — Я дежурил тогда… Ко мне накануне, на улице подошла девица, симпатичная, молоденькая. Завела разговор. Она знала, что я тут ночами обретаюсь один, у меня положение такое… Знала что мне деньги, страсть как нужны. Сказала, что друг ее тут страдает и она не желает, чтобы было ему худо. Денег дала, чтобы я в лучшую палату определил, понимаете? Я не знал, что так будет…

— По существу сказывай, денег дала, что дальше?

— Ну я этого малого перетащил… У нас много места пустого-то…по доброй воле сюда не спешат. И она еще сговорилась, чтобы я им свидание, значит, устроил. Но, чтобы я сам не присутствовал. Пришла одна ночью, деньги честь по чести принесла, сказала, чтобы я часа три не показывался, а сама к тому малому пошла. Я возвращаюсь, а он того уже, мертвый весь…

— Отчего умер? Правда что-ли сердце не выдержало?

— Да уж куда там, — закашлялся студент, — Она же его как свинью заколола. Два ножа недешевых даже оставила… один — в сердце, другой — в глазу. Такую свинью мне подложила. А с утра мне свезло, друг мой тут на обходе был. Он тоже тут врачом, только повыше меня. Он-то меня и устроил сюда. Мы с ним тело и пожгли сразу, а в листе написали, что типа сам преставился…

— Девку ту узнаешь при встрече?

— Не скажу, мастер… она закутана была вся, голос тихий, неживой какой-то. Волос темный, но не черный и глазищи…да, глазищи голубые такие…ясные, как небо летнее глубокие…

— Да ты, братец, прямо поэт, — усмехнулся Механик, — А росту какого? Может заметил чего, родинки там, или одежа необычная?

— Росточку невысокого… и родинок не заметил я… кожа чистая вроде была. А одежды на ней мужские были. Куртка да штаны, волосы недлинные… нос, как нос, так и не скажешь чего. Вроде увижу может и узнаю, а может в ином платье будет и мимо пройду.

— А возраст, стать, украшения были какие?

— Ну, возрасту молодого…может лет 16… может 20. Стать в куртке мужской да под плащом не разглядишь, но выдающихся форм не было, вроде. Украшений тоже не приметил я… Вы же поймите! Я не знал, что такое дело… не приглядывался! У меня положение… деньги нужны срочно, вот я и радовался, что свезло.

— Ясно. Не трясись. Будем считать, что положение ты свое поправил. Значит так, — Механик задумчиво потер подбородок, — Ты, ежели упомнишь чего, придешь по адресу, давай бумагу — напишу. Да не медли, отдарюсь щедро. Даже если мелочь вспомнишь какую, самую незначительную. Ежели сама придет, ты смотри не выдай, что про нее спрашивали. Хотя сама вряд ли появится, но на всякий случай, дам тебе штуку одну, порошок хитрый, ты постарайся этот порошок на нее незаметно стряхнуть. Можно на одежду или кожу, неважно. Это не яд, так что не волнуйся. И сразу, как только уйдет ко мне беги. Если меня не будет — жди. Если долго не будет, оставишь хозяину гостиницы послание для меня. Я сам тогда тебя найду. Сделаешь все как надо, золота получишь столько, что все свои положения забудешь. Все ли ясно?

— Все ясно, мастер, не извольте сомневаться, все исполню, как сказывали.

— Смотри, в твоих же интересах. И ежели что, не жди конца смены или удобного момента, сразу мчись по адресу, чем быстрее прибежишь, тем больше получишь, — усмехнулся напоследок Механик.

Не слушая благодарностей и заверений студента-медика, он поднялся из-за стола, принял плащ и шляпу и, споро одевшись, вышел на улицу.

Обратно к борделю он шел не спеша, не обращая внимания на дождь. Калинич размышлял о том, как он ошибся. По его расчетам, после Ржавого смерть должна была прийти именно к Слизню. Уж очень удобной и очевидной мишенью тот являлся. Но таинственная девчонка предпочла убрать сначала больного. Что это? Ошибка ли? Или расчет, в котором не ясна до конца схема. И сама незнакомка, связана ли она со Стариком, как предположил Калинич или случайно вмешалась в его планы с местью, не связанной с его делом?

Так или иначе, в совпадения Механик не верил, хотя и допускал. Но такие совпадения были за гранью его доверия. Мог ли таинственный помощник Старика быть женщиной? С одной стороны Старик не любил с ними работать. С другой — вспоминая недавние акции — молодая женщина вполне справилась бы с ними. Да и поведение Старика было бы куда яснее, если допустить, что все это время он защищал… кого? Дочь? Слишком молода, Внучка скорее… Но Калинич не верил, что отдав службе свою жизнь, Старик может подтянуть кого-то из родни, даже если она у него была. Может племянница? Или просто воспитанница? Гадать можно было до бесконечности. Потянувшись сознанием к маячку, повешенному на Слизня, Механик убедился, что все в порядке и неспешно продолжил путь.

С одной стороны, с девицей работать будет проще, с другой — неизвестно, насколько она привязана к наставнику. И на какое безумие способна? Пока все ее известные шаги, а именно сложившиеся акции, убийство Ржавого и Шушрака, были выполнены изящно и легко. Не сказать, что месть застила ей разум. Но кто знает? Так или иначе, если Механик прав, на днях она придет за Слизнем. А значит, чем гадать, можно просто подождать.

В бордель Калинич не вернулся. Уйдя с окраин, он поймал пролетку и назвал извозчику адрес гостиницы. Дав хозяину указание вычистить его плащ, он предупредил о возможных посыльных, наказав при явлении их сразу будить постояльца, невзирая на время суток.

Поднялся в свой номер, открыл ключи на трубах отрегулировав воду так, чтобы в ванне собирался почти кипяток. И дождавшись, пока она наполнится наполовину, блаженно погрузился в парящую жидкость.

Эту ночь он провел в гостинице. А половину следующего дня бесцельно проблуждал по ремесленному кварталу, ежечасно проверяя маяк.

Уставшая от дождя столица, словно вспомнила обо всех, заброшенных на время непогоды, делах и шумела сегодня особо неистово.

Механик погулял по городу, полюбовался на фонтаны и статуи. Некоторое время потоптался, разглядывая величественное здание Всеединого Храма Всех Богов, но внутрь не сунулся.

После операций ему становилось неуютно возле алтарей. А намоленные стены отрезали как ножом часть способностей. Терять связь со Слизнем Калинич не хотел. Решил про себя, что заглянет вовнутрь в следующий раз. Затем, он плотно пообедал в ресторане, заказав обжаренные в масле рулетики из мяса и овощей, а на десерт взял сырный пирог, политый до изумления вкусным апельсиновым сиропом.

Рев трубы, отмечающей три часа пополудни, застал его за чтением свежей газеты, повествующей о нововведениях в области рыбного лова и о начале обширных военных учений.

Сложив прессу, он оставив свернутый лист на столе, щедро расплатился с ресторатором и неспешным шагом отправился дальше.

Отметив про себя, что его подопечный немного взволновался, Механик сменил траекторию, но по-прежнему неспешным шагом оправился к борделю.

Неприятности встретили его на половине пути. Сначала проезжающая мимо телега, попав колесом в невидимую под лужей выбоину, окатила его брызгами грязи. Потом неловкий прохожий несильно толкнул плечом. Напоследок он сам, обходя угол какого-то дома, зацепился плащом за острый выступ стены. Апофеозом серии неудач была рванувшаяся к нему дверь борделя. Чудом успев избежать унизительной встречи, он отпрыгнул назад, влетев обеими ногами в глубокую лужу.

Чувствуя, как еще не такие уж и старые, и уж точно не дешевые, сапоги дали течь, Механик поднял взор на извиняющегося юношу. Представил мысленно как медленно, со вкусом, сдирает с него, визжащего, кожу, он отмахнулся от извинений и вошел вовнутрь.

Странно, статус и расположение веселого дома не предполагали, что сюда заглядывают и дворяне. По крайней мере так, не расплетя волос, и не спрятав лица под капюшоном плаща.

На паренька Механик обиды не держал, всякое бывает, но лицо запомнил. И взгляд серо-зеленых глаз, и кривоватый, явно не раз сломанный нос, и широкие плечи отпечатались в его памяти. Может после завершения всех дел он найдет паренька и примет уже настоящие извинения. Но не сейчас.

Сейчас, насторожив все свои чувства, Калинич снова растянулся на кровати и прикрыл глаза.

Вечер пришел внезапно. Отвоевав у непогоды столицу, суета и уличный шум не сдавались и тогда, когда солнце уже перестало золотить мутные стекла единственного окна.

Калинич прочувствовал, как мимо его двери прошел подопечный, как поднялся на следующий этаж и там, разогнав свое сердцебиение до максимума задержался надолго.

Механик подобрался, но Слизень, получив свою порцию ласк от выбранной на сегодня шлюхи, уже успокаивался. Его пульс пришел в норму и Калинич разочарованно решил, что ошибся, когда биение маяка превратилось в холодное затухающее свечение. Мгновенно собравшись, Механик привел свое тело в состояние готовности и, оглядев пустынный коридор, ласточкой взлетел по лестнице на следующий этаж. Замер перед дверью, раздумывая, как более удобно ворваться вовнутрь. Поднял руку в тот самый момент, когда дверная ручка провернулась.

Отступив на шаг, Калинич дождался, пока дверь распахнется, и с подшагом с силой толкнул в грудь замершую на пороге девчонку в мужском платье. Посмотрел из проема, как та растянулась возле широкой кровати, оценил обстановку, раскиданное по полу платье, несомненно принадлежавшее почившему Слизню, отметил его бездыханное тело с раной в груди и перерезанным горлом.

Девчонка очнулась от шока невероятно быстро. Сунув руку под кровать, достала оттуда приметную трость-шпагу, взмахнула ею, угрожая. Откатилась, обнажая клинок. Механик скользнул в комнату, и девка, поймав его на встречном шаге, длинным выпадом вонзила полотно шпаги прямо в его грудь.

Калинич опешил, когда увидел клинок в руке девицы. Он предполагал, что сначала та попытается его запугать, будет угрожать, делать подготовительные движения, но вот так сразу?

Он улыбнулся ей в лицо, подобное заслуживало уважения. Направив энергию в ребро ладони, Механик, не отрывая взгляда от жертвы, надо признаться весьма премиленькой, коротким движением разбил клинок. Схватив девушку за горло, он чуть приподнял ее над полом. Струйки ихора потекли из под ногтей, впитываясь в чистую, шелковистую кожу шеи. С наслаждением он следил, как все тише становятся судороги жертвы, как заволакивает и впрямь голубые глаза поволока боли, как гаснет сознание.

Наслаждение сменилось болью, горло механика рвануло сталью. Отбросив девчонку, уже не представляющую угрозы, в сторону он сместился, взвинчивая скорость восприятия рывком в несколько раз.

Вспыхнули в мозгу маячки обрывая связь, зашелестел по венам ихор, воздух, ставший упругим, нехотя поддавался под напором тела.

Вслед вихрю, унесшему Механика на край комнаты, рванулся еще один. Опал, открывая взору невысокого худого мужчину, облаченного в черное.

Механик замер напротив, спешно заращивая рану на шее. Смерив нового противника взглядом, прошелестел:

— Ты еще кто? Отойди в сторону…

— Умри тварь, — бросил ему Сатхи, призывая функцию: два гудящих диска образовались округ его кистей. Не тратя больше времени на разговоры, он бросился вперед, нанося удары.

Механик рванулся в сторону, выхватывая из спинных ножен короткие кинжалы, подставил лезвие одного под приближающийся справа удар. Охнул, когда его откинуло, а лезвие короткой даги повисло облаком осколков в воздухе.

Воспользовавшись инерцией, отбросившей его от противника, Механик сгруппировался, выпустил рукоять разбитого кинжала, крутнулся вокруг оси, срывая завязки плаща. Закрутил его, скрадывая свои движения. Он еще успел почувствовать, как не выдерживает скорости движения плотная шерсть, когда Сатхи продолжил атаку.

Преобразовав функцию из двух чакр[39] в кистень на длинной рукояти, он закинул било над плащом, сминая и прорывая ткань, сформировал в свободной руке кацбальгер и, отпустив кистенище развеиваться, резанул поперек сминаемой ткани, но противника не задел.

В ответ из-за края прилетела быстрая рука с дагой и, попробовав кончиком клинка призванную защиту, убралась снова.

Соперники вновь отпрыгнули друг от друга, пережидая, пока отлетят в сторону половинки плаща, отстучат по крашенным доскам пола осколки даги.

Почувствовав запах паленого, Сатхи бросил короткий взгляд на упавшую у дальней стены девчонку, на короткую дорожку пламени, из сброшенного с тумбы масляного светильника, на занимающуюся огнем простынь, свисавшую с кровати.

На это раз Механик ударил первым, проскрежетав лезвием по окутавшей правую руку Сатхи защите, он пинком подбил опорную ногу. Выхватив из-за спины еще один кинжал, отправил следом за закрутившимся в воздухе противником. И сразу же ушел в глухую оборону.

Сатхи, не обращая внимания на хлещущую из бедра кровь и застрявшее в мышце лезвие, атаковал широкими, но удивительно быстрыми и легкими ударами двух шуань-дао с изящной заставой[40] и широкой елманью.

Механик зарычал, почувствовав как от него брызнул ихор. Куски плоти, расплескивая вокруг сияющую пыль, полетели в разные стороны. Едва успевая парировать неожиданные выпады противника, Механик ждал, когда тот вдохнет хотя бы часть вывешенного в воздухе ихора, когда можно будет превратить свою псевдокровь в оружие — в кислоту или в яд.

Но соперник в черном, уже избавившись от распоровшего бедро клинка, затянул рану и наседал не ослабляя напора. Ихор словно соскальзывал с него, будто не находил противника.

Полыхнула кровать, выбрасывая в воздух огненные языки. Те закружились, сбиваемые потоками воздуха, дотянулись до сверкающих искорок, и, словно озверев, набросились на них, поглощая, выжигая ихор из воздуха.

Полыхнуло. Сатхи окутался защитой полностью, призывая функцию, отпрыгнул от врага, скорее кожей ощущая его крик, полный звериной боли.

Сгораемый в воздухе, ихор резко поднял температуру. Уже сворачивалась, оплавляясь, краска пола. Занялись стены. Упал, сбитый воздушной волной, стенной шкаф, погребая под собой и только приходящую в себя девчонку и труп ее жертвы.

Сатхи рванулся сквозь пламя, пытаясь найти своего врага, почувствовал, как пробитая в нескольких местах защита пропустила к телу волны жара. Отмахнулся функцией, преобразованной в два длинных хищных керамбита, понял, что попал, но и сам ранен в руку и живот.

Механик, ощущая боль от сгорающего ихора, спрятался за стеной пламени.

По коридору разливались тяжелые облака дыма. Первые паникеры уже вопили во всю мощь своих легких, покидая бордель.

Никогда еще Механик не встречал подобного отпора. Казалось, противник был везде, бил сразу из нескольких направлений, а его собственные атаки хотя и прорывали переливающуюся в воздухе непонятную защиту, хотя и пускали врагу кровь, но нисколько не сдерживали его.

Пламя волнами распространялось, уже выплеснувшись в коридор. Схватка немыслимо быстрая и невероятно длительная для участников все продолжалась.

Неимоверным усилием заставляя себя сохранять скорость, Сатхи проскользнул за спиной противника, вцепился ему в плечо чуть выше локтя, и используя инерцию рванул через себя, проламывая горящим телом Механика тонкую перегородку стены. Сам рванулся следом и отлетел от встречного удара, выкатившись в коридор. Преобразовав функцию в длинный хлыст, поймал им, обвил фолом ногу Механика, рванул на себя, сразу, навстречу ловя того на длинный шип, сформированный на месте рукояти.

В последний момент извернувшись, Механик подставил руку и шип, должный пронзить грудь, пробил предплечье насквозь.

Потянувшись к функции, Сатхи взорвал шип изнутри, дробя кости и оставляя конечность болтаться на обрывках кожи.

Калинич заорал, ударил ногой в грудь противника, отправляя того в долгий полет вдоль коридора. И, когда Сатхи, извернувшись в воздухе подобно кошке, приземлился на горящее покрытие, Механик, спустившись кубарем с лестницы, уже выбегал на улицу. Удерживая уцелевшей пострадавшую руку, он рванул в сторону доков, надеясь затеряться в трущобах.

Вылетев вслед за ним из горящего здания, Сатхи грустно посмотрел вслед скрывшемуся за углом противнику.

Не было смысла догонять. Израсходовав на схватку слишком много сил, Сатхи почти не ощущал биения скверны. Даже горящий бордель, впитавший остатки несгоревшего ихора, фонил сейчас больше, чем скрывшийся Механик.

Вдруг, словно озарение промелькнуло у него в мозгу. Развернувшись, он снова бросился в горящее здание. Там, поднявшись по лестнице на третий этаж, он ворвался в охваченную пламенем комнату и, окутав себя защитой, почти на ощупь нашел упавший шкаф. Растянув функцию, он принял вовнутрь пузыря тело девушки, уже почти задохшейся в дыму и, взвалив на плечо, рванулся к выходу.

* * *

Альбину так и не удалось узнать, что же было в злополучном фанте, а девушки, явившись с бумагами, имели такие хитрые лица, что образ кошек стал плавно перетекать в образ двух лисиц, загнавших зайца.

Отмахнувшись от него, Альбин уловил намек и попытался распрощавшись с другом сбежать. Но Данте, видимо также заметив смену настроения кошек, Альбина не отпустил.

Вытащив из кладовки огромный стол для шахмат, он принялся неспешно расставлять фигуры. Точеные, каждая из цельного куска нефрита, молочного и черного цвета, фигурки были произведением искусства. А уж об их стоимости нор Амос мог только гадать.

Данте играл медленно, но безрассудно. Было видно, что его мыслями владеет иное, несопоставимое с игрой. Несмотря на неспешность его ходов, партию Данте слил очень быстро. Черноволосая Тара отпустила пару ехидных замечаний и Данте, огрызнувшись в ответ, предложил ей сыграть самой.

Та, недолго думая, согласилась и, согнав Данте с кресла, залезла в него с ногами. Ее игра разительно отличалась от стратегии хозяина. Там, где Данте колебался и раздумывал, она смело бросалась в атаку. Поначалу спокойная и размеренная партия становилась все более азартной. Альбин почувствовал, как тоже заражается азартом, но сдержал свои порывы и через некоторое время объявил мат.

Тара уставилась на доску, словно пытаясь понять, где же он ее обманул. Она пыталась найти выход из безвыходного положения. Наконец, прошипев про себя нечто на незнакомом языке, она потребовала реванша.

Альбин бросил затравленный взгляд на Данте, с интересом взирающего на шахматное противостояние, посмотрел на рыженькую, которая с не меньшим азартом поддерживала подругу, сжимая кулачки и забавно подпрыгивая после каждого неудачного с ее точки зрения хода. Поняв, что помощи ему уже не дождаться, уныло согласился на реванш.

В этой партии Тара сменила тактику: развернув свои пешки в классической защите, она постепенно отвоевывала все больше пространства для своих войск. Казалось, что еще немного, и армии нор Амоса падут, зажатые наступающими войсками девушки. Вот запрыгала хлопая в ладоши Страта, радуясь успехам подруги, а на лице черноволосой поселилась ехидная улыбка. Данте однако был не настолько оптимистичен и даже потеря ферзя Альбином была воспринята им с тихим смешком.

Партия продолжалась, количество фигур на доске медленно, но неотвратимо сокращалось, Все расслабленней и довольней была поза черноволосой, и Альбин, отвлекшись, даже засмотрелся на нее. Вывело его из маленького ступора тихое покашливание друга.

Данте подмигнул юноше и, скосив глаза на доску, улыбнулся. Вернув улыбку, Альбин подхватил с доски слона и объявил:

— Мат через три хода.

Лицо девушки ожило. Улыбку смело, как прокатившаяся лавина сметает одиноко стоящий домик на склоне. Заметались глаза, вытянулись в тонкую ниточку губы, прилила краска к лицу. Прежде расслабленная поза превратилась в напряженную, словно большая кошка готовится к прыжку. Взгляд девушки метался по полю, еще не видя, не веря в то положение, о котором объявил юноша. Протянулись пальцы, остановились над ферзем, отдернулись, потянулись снова, замерли в нерешительности и вдруг цапнув ферзя переместили его к другому краю поля.

Альбин, завороженный всеми этими переменами произошедшими с девушкой, несколько растерялся, не сразу припомнив собственную стратегию. Наконец, собравшись он продолжил партию.

Черноволосая металась. Она закусывала губку белоснежными зубами, сжимала и разжимала кулачки, ерзала в кресле, бросала на юношу пламенные взгляды, но в свой срок сдала партию, признав проигрыш.

В тот миг, когда поверженный король оказался на боку, покачиваясь меж двумя клетками, черной и белой, в ее голове словно что-то щелкнуло. Словно невидимый кукловод, сидящий в голове Тары, уступил место сменщику. Разгладилось лицо, стирая отголоски эмоций, расслабились кисти рук, выпрямилась спина, занимая вертикальное положение. Тара встала, вышла из-за стола и, остановившись перед Альбином, вскочившим навстречу, отвесила глубокий поклон прижимая, ладони к груди:

— Благодарю вас, господин, за оказанную мне честь и преподанный урок, — произнесла она своим тихим чарующим голосом, замерев в замысловатой позе.

Альбин поклонился в ответ, уверяя, что и он был весьма рад и счастлив провести с ней партию.

Снова захлопала, заливисто смеясь, Страта, подлетела к юноше, чуть не отпихнув черноволосую, закинула ему руки за шею и, звонко чмокнув в щеку, тихо прошептала прямо в ухо, обдавая жарким дыханием: «спасибо».

Отпустив зардевшегося Альбина, рыжая вновь расхохоталась, схватила за руку подругу и уволокла в другую комнату.

— Это что сейчас было? — к Альбину вернулся дар речи.

— А, не обращай внимания… — отмахнулся Данте, налил себе вина и похлопал юношу по плечу, — У них там свои заморочки, но я — теперь твой должник. Они теперь полночи будут разбирать эту партию. Я успею вздремнуть перед возмездием.

— Теперь ты покажешь мне фант?

— Ни за что, друг мой. Ни за что и никогда! — Данте был весел, но голос звучал серьезно, — Я унесу эту тайну в могилу.

— Вот как? Что ж, я просто подожду недельку, а там ты мне сам все расскажешь: ни за что не поверю, что ты удержишь свой язык на привязи.

— Пари?

— Не вопрос. На что спорим?

— Хм, дай подумаю… Если я выиграю, ты выпьешь со мной кувшин вина и поцелуешь Тару.

— А потом ты выпьешь много кувшинов на моих поминках? Может что попроще?

— Ну, вообще девочки от тебя без ума, так что сразу не убьют. Помучают по-первой, а там глядишь, я тебя и вызволю. Но ведь ты уверен в своей позиции, а значит не проиграешь. К чему торг?

— И верно, а если проиграешь ты?

— Аль, ну ты даешь, — Данте расхохотался, — Я тоже уверен, но только в своей позиции, а значит мне и торговаться не о чем.

— Договорились, если ты проиграешь, ты пойдешь и извинишься перед госпожой ван Дерес за свое поведение и пообещаешь ей клятвенно не пить на ее землях и не соблазнять служанок.

— Эээ, друг… это был несчастный случай. Я был неправильно понят ее высочеством. Она же меня на ремни нарежет, это же не современные дамочки. Это старая гвардия, а я ей не воспитанник Аль…

— Ха, но ты же уверен в своих словах, к чему торговаться? — подмигнул юноша.

— Поймал, не спорю. Конечно я уверен, что ж, будь посему, — Данте протянул руку.

— К тому же, ты ей нравишься, так что она скорее всего примет твои извинения. Да и вообще мне кажется она тебя давно простила.

— Ну-ну, Вот уж в это сложно поверить.

— Но ведь ты еще жив, и даже все конечности на месте, — Альбин толкнул друга в плечо, — Не дрейфь, все обойдется.

— Смешно да? Так вот, друже, у меня есть совет для тебя.

— Внимаю весь.

— Ты, когда через недельку в гости нагрянешь, не забудь предварительно почистить зубы, не надо расстраивать девушку, — Данте с видом победителя уселся в кресло, закинув ногу за ногу.

— Ну что же, совет дельный. К тому же такому опытному, в этих делах, советчику следует доверять, — подхватив бокал с любимым яблочным соком, Альбин отсалютовал.

— В каких делах? — прищурился подозрительно толстячок.

— Ну как в каких… — Альбин изучал содержимое бокала на свет. — В вопросах, как разочаровать девушку, конечно. Ведь ты специалист… — Альбин пригнулся, пропуская над головой маленькую подушку.

— Ладно, ладно, не горячись, пошутили и будет. Пора мне все же до дому.

— А может у меня перебедуешь ночку? Места вполне хватает.

— Нет-нет, я прогуляюсь перед сном, мне еще и почитать надо, подумать, — юноша похлопал по набедренной сумке-ташке, содержащей полученные от Данте бумаги.

— Ну тебе видней… А то, подумай, ежели что, хоть живи тут, я не против, а то снимать комнату, не по чину как-то.

— Пустое, но за предложение спасибо, учту на будущее.

Так переговариваясь друзья потихоньку сместились к выходу где, на пороге, и распрощались.

Прибыв без всяких приключений домой, Альбин сунул документы под матрац и побежал тренироваться. Прогнав все круги и отметив явное улучшение в динамике тренировок, юноша омылся прохладной водой и, забравшись под простыни, приступил к чтению.

Масляная лампа еще долго горела, освещая заснувшего за бумагами парня, и только далеко за полночь затрещала, выбрасывая фонтанчики дыма, и погасла, не тревожа более сна хозяина.

* * *

Альбин проснулся рано. Неизвестно было ли тому виной неприятное похрустывание бумажных листов, сминаемых беспокойным телом, или свежесть утреннего ветерка, что нахально забрался в приоткрытое окно.

Рассвет еще только собрался позолотить край небосвода, а юноша уже распахнул глаза. Сегодня в теле не чувствовалось вчерашней усталости, мышцы ныли, но не деревянной болью, а в обычном режиме.

Умывшись и справив нужду, Альбин оделся и отправился в долгий забег по, пока еще спящим, утренним улочкам. Добежав до юго-западных ворот поприветствовал уставших с дежурства стражников.

— Во еще один бегун. Что ж ты, Альбин, неправильно тренируешься — без груза бегаешь? — расхохотался своей шутке страж ветеран по имени Жейзе.

— Не понял, с каким еще грузом? — недоуменно вздел бровь нор Амос.

— Да тут ночью был один… Как раз на пересменку, пока с вечерними языками терли, глядь выбегает из-за угла мужик с девкой на плече. Спокойно так бежал, будто отдыхая, и бежит прямо к нам. Ну мы напряглись, думали случилось чего, а он прям в двух шагах, как прыгнет в сторону и за ворота.

— Странно, не догнали?

— Да ну, кого там догонять-то? По темноте, пока коней взнуздаешь, пока соберешься, того и след простыл. Да и конягам ноги переломать ночью — раз плюнуть…

— Любопытно. Описание-то составили?

— А то как же. Все-таки какое-никакое, а происшествие. Капитан придет — спросит, а у нас все есть, — Жейзе потряс пачкой дешевых листов.

— А дай почитать, — Альбин протянул руку.

— Не, ну как-то не положено же, — страж спрятал листы за спиной. — Хотя там ничего такого и нету.

— С меня пиво, — понимающе усмехнулся Альбин.

— Держи, — Жейзе сунул бумаги в руки юноше. — Только ничего там нет. Но про то сказу не было, про пиво ты сам речь завел.

— Да не волнуйся. Проставлюсь, раз сказал, просто любопытно.

Просмотрев листки, и по-доброму посмеявшись над ошибками в отчете, Альбин поинтересовался не было ли еще чего интересного.

— Да не, — выступил молоденький страж по кличке Торгаш. Уж очень любил он препираться с торговцами, вот его и прозвали товарищи, мол сам торгаш небось, вот и склочничаешь с такими же. — Ночь, как ночь. Только в городе зарево было, никак горело что-то.

— Где в городе? — насторожился нор Амос.

— Чудак-человек, — усмехнулся Жейзе, — у привратных есть только два направления, там, — его палец показал в отступающую перед рассветом тьму, — и там, — он махнул в сторону города. — горело где-то там, — съехидничал страж, снова махнув в сторону рассвета.

— Ну я смотрю у вас тут одни весельчаки собрались, я тут лишний. Так что спасибо, побегу дальше, — Альбин обменялся с каждым рукопожатиями и умчал по улочкам.

Вернувшись во дворик, он приступил к утренней тренировке, как всегда размышляя о своем. Первым делом юноша задумал вернуться в бордель. Ублажив аппетиты мадам полновесными толарами, вполне можно разузнать о выжившем бандите. От него можно было бы узнать, и об исчезнувшем кураторе из Тайной Канцелярии. Раз деньги из их фондов попадали к Старику, значит ее чиновники замешаны в заговор.

Альбин планировал найти куратора и вытрясти из него все, что тот знает. На случай вынужденных мер у него была особая бумага от самого Императора, не индульгенция конечно, но весьма весомый документ. Предъявив его, юноша спокойно мог сорвать с учений пару легионов и вторгнуться в соседнюю страну. А уж на то, чтобы взять пару стражей для тайного ареста и заточить пленника в одиночной камере дожидаться палача, ее было более, чем достаточно. Впрочем, сначала надо найти и убить медведя, а уж потом прикидывать, как снимать с него шкуру.

Благодаря заботе «дикарей» юноша спокойно мог как выживать в лесах, не имея под рукой ничего из достижений человечества, так и выслеживать иную дичь средь каменных лабиринтов столицы.

Твердо решив, найти сегодня Слизня во что бы то ни стало, Альбин завершил тренировку. Быстро ополоснулся в бочке и, прихватив кулек свежих пирожков с мясом, зашагал в сторону квартала ремесленников. Запах гари он почуял задолго до того, как ноги принесли его к пожарищу на месте веселого дома.

Сегодня вид у «сестричек» был далеко не товарный. Уставшие шлюхи, все в пятнах и разводах гари, кое-кто в неполном платье, тихо отдыхали на краю площади. Несколько женщин, закутанных в одеяла, пили отвар из жестяных кружек. Тут же рядом устроили временный лагерь медики. С другой стороны площади, в десяти метрах от погоревшего борделя, вытянулась тоненькая и редкая цепь оцепления. На развалинах ходили люди из специального пожарного отделения стражи. Время от времени кто-то наклонялся, махал рукой остальным и вокруг него, словно пчелы вокруг матки собирался народ, медленно растаскивая завал.

Альбин остановился на краю площади обозревая открывшуюся картину. Вот цепочка пожарных, перемежающаяся горожанами, передает из рук в руки куски бывшие веселым домом. В отдалении их грузят в телеги, которые сразу же куда-то уезжают. Вдруг стража взволновалась, ручеек обломков иссяк. У горловины наметилось вздутие, прорвалось, выпуская четверку спасателей. На растянутом одеяле между ними корчилось полуобгорелое тело. Пожарные бегом понесли его к медикам, и Альбин успел углядеть обожженную до черноты руку и ощутить запах печеного мяса.

Успев пожалеть, что перекусил по дороге, юноша, сдерживая рвотные позывы, подошел к молоденькому стражу, стоящему в оцеплении. Видно у того тоже были нелады с желудком ибо стоял он спиной к пожарищу, нервно сглатывая и стараясь не бросать взгляды на проносимые мимо тела.

— Что здесь произошло? — Альбин, не здороваясь и без вступлений, насел на стража. Придав своему голосу уверенности и всем своим видом показывая, что имеет право как находиться здесь, так и вопрошать.

То ли парень был слишком не в себе, то ли Альбину не удался маневр, но отчета нор Амос не получил:

— Отойдите гражданин, вы находитесь на месте преступления. Ой, то есть, возможного преступления, — сбился салага, — Жаждущие помочь проходят в южный конец площади, там бригадир дает задания для добровольцев.

Нор Амос оглянулся, отметил, что никто вроде бы не заинтересовался их диалогом и включил Голос:

— Слушай, страж, ты находишься в присутствии вассала-секундус Кавалера Его Императорского Величества, дворянина, избравшего своей стезей защиту отечества от всякого врага зримого и незримого, от напастей и невзгод, от злого слова и недоброго взгляда, от навета и ошибки… — Альбин мягко окутывал стражника Голосом, и, когда зрение того затуманилось, повторил свой изначальный вопрос.

На этот раз юнец был более лоялен и даже начал отвечать, как, вдруг, из-за спины кавалера послышалось знакомым голосом:

— Альбин, да ты охренел! — вынырнувший сзади Стэн Кодар круглыми от изумления глазами глядел на дворянина. — Ты вообще, что творишь, гаденыш? Воздействие на стража при исполнении… Да еще и при народе. Ты совсем ума лишился?

— Стэн, — удивился Альбин, — ты тут откуда?

— Заткнись, — рявкнул тот, — в общем слушай сюда. Я Стэн Кодар штабс-капитан инспекционного корпуса Разбойного приказа, свидетельствую о нарушении Кавалером Его Императорского величества Альбином нор Амосом уложения о невмешательстве в работу срочных служб. Как старший офицер выношу Его Благородию Кавалеру нор Амосу устное порицание и штраф в размере 40 лек, который следует оплатить не позднее, чем через 20 суток с сего момента. При рассмотрении правонарушения учтены обстоятельства совершенного и ручательства официальных лиц. А именно штабс-капитана Стэна Кодара. Ответственность за поведение и принятие решения ложится на поручившегося в сем деле за Кавалера нор Амоса — штабс-капитана Кодара. Кавалер, вам надлежит в течении недели явиться в представительство разбойного приказа по Аркаиму, либо в любой Официум для оплаты штрафа. В ходе рассмотрения жалоб и предложений заявлено не было, нарушитель с вменяемым согласен, дело закрыто.

Стэн цапнул Альбина за плечо и поволок через площадь.

— Молчи дурак, — распахнув пинком дверь лавки шорника, он впихнул Альбина в проем и бросил находящемуся в помещении сержанту, — Оставьте нас ненадолго.

Усатый сержант, превративший прилавок в подобие конторки, оторвался от разбросанных бумаг, отложил в сторону перо и, растирая ладонями усталое лицо, вышел за дверь.

Стэн дождался пока створка захлопнется и обернулся к юноше:

— Ты вообще соображаешь? Да за такое тебя могут на площади выпороть прилюдно. И твой титул здесь только хуже сделает. Чего ты полез к сосунку? Что ты вообще тут делаешь?

— Стэн, — начал Альбин, — Постой, я объясню…

— Да уж, будь любезен. Как ты вообще этому выучился? Не думал, что увижу подобное снова.

— Да погоди, присядь, — Альбин прошел к прилавку и выдернул оттуда табурет. — Вот, присядь я расскажу.

— Ну, давай, — Стэн демонстративно неспешно утвердился на сиденье, — Слушаю вас внимательно, Кавалер.

Альбин вздохнул, расстегнул куртку, полез за пазуху, вытащил тонкий конверт с бумагами. Развязав на нем завязки, заглянул вовнутрь. Наконец, с еще одним вздохом, вытащил один из листов и несколько неуверенно положил перед капитаном:

— Вот, — Альбин, сомневаясь отступил назад, — Читай…

— И что тут? — Стен придвинул к себе лампу, освещая поверхность не просто дорогой, бесценной бумаги.

Пробежал взглядом, зацепился за герб и, словно не веря, прочитал уже вдумчиво, шевеля губами и водя пальцем по ровным строчкам, — Да как же это? — Стэн поднял изумленный взгляд на юношу, — Это же..

— Тихо, не надо сейчас об этом говорить, — Альбин шагнул вперед, протянув руку, чтобы забрать лист.

— Погоди, друг. Тут такое дело, сам понимаешь, — Стэн хапнул документ и с удовольствием, кинув на пол, начал топтать и елозить бумагу по грязному полу. Напоследок постучал каблуком по сургучной печати.

— А вот бы тебя сейчас за неуважение к гербу правящей династии, — усмехнулся Альбин.

— Вот бы тебе в морду сейчас за такие шутки, — парировал капитан, поднял лист, вгляделся, — Смотри-ка и впрямь чистый. Я думал врут.

— Не, не врут. Каждый такой документ защищен от повреждения, от грязи, насекомых, воды, огня и чего-то там еще. Только подтираться им все равно неудобно.

— Смотри, какой шутник. — пробурчал капитан, возвращая неповрежденный документ юноше, — Ну и за что тебе такая честь? Не слишком ли ты молод для того, чтобы таскать подобное при себе?

— Не знаю, может у Него спросишь? — Альбин помахал документом в воздухе, прежде чем вернуть в конверт и, тщательно упаковав, спрятать снова за пазухой.

— Может и спрошу, но для начала все же тебя послушаю, молодой дворянин, желающий пожить среди людей, — припомнил Кодар.

— А что мне надо было сказать? Капитан я тут с особым тайным поручением гуляю? Может сразу себе мишень на плаще нарисовать?

— Ну так и сейчас бы отбрехался как-нибудь. Чего тогда бумажку вынул?

— Сейчас я уже немного знаю с кем говорю. Не скажу, что тебе доверяю всецело, но и выбора у меня особого нет. Мне нужна помощь. И то, что ты здесь — это определенно удача.

— Да уж… вот свезло так свезло. Жаль не мне, — проворчал капитан, — Давай уж, рассказывай, не томи. Все едино, куда мне теперь деться?

— В общем, всего я не расскажу, но ты и так понимаешь это. Давай начнем с малого, а там глядишь оба сможем быть полезны друг другу. По рукам? — Альбин протянул ладонь.

— Красиво поешь… По рукам стало быть, — Стэн стиснул руку юноше, — Но в морду я бы тебе все равно засветил бы, разок, по дружбе.

— Ты какой-то мстительный. Нужно добрее быть, — усмехнулся Альбин, — Говорят болеют люди от нервов-то.

— Ладно, хорош тут пустое гонять. Говори уж: что тебе тут нужно? И для чего салагу крутил?

— Ага, стало быть к делу… кстати, как ты понял?

— Что ты ему мозги крутишь?

— Ага.

— Альбин, ты со мной сидел в кабаке, пивом меня угощал. Хотя сам и пил свою мочу. Я же тебе простым языком говорил, у нас сейчас много всяких магических штучек появилось: амулеты, артефакты. Ты, когда пареньку мозги выкручивать начал, у меня сразу сигналка сработала. Ты скажи спасибо, что я сам пошел, а не маги молнией долбанули. Тут тебе свезло и правда сильно. Я их просто пожалел — ребята с ночи на ногах. Ты лучше скажи, откуда в тебе это? Я о таком со времен последнего бунта не слышал, а было это, когда ты еще палец насасывал…

— Понятно, значит сигналка. За магов спасибо, стало быть. А Голос… в общем мой наставник обнаружил у меня талант к этому делу.

— Но ведь только северяне… — Стэн замолчал, уставясь на нор Амоса, — …Не может быть, дикарский щенок…

— Что?

— Ох, прости, ты же — юноша, воспитанный дикарями, да? Тот, который в их крыле во дворце обитает?

— Щенок?

— Ну это… — Стэн замялся в смущении, — Ты извини. Тебя так называли раньше. Ну, вообще много слухов ходило. Что тебя император варварам продал, что они тебя сырым мясом и кровью кормят… ну, бред всякий.

— Да я не обижаюсь, щенок так щенок, — Альбин похлопал Стэна по плечу. Давай о том в иной раз поговорим, я все же здесь по делу. Да и ты наверное на службе.

— А, ну да, — Стэн встрепенулся, — Так чего тебе тут?

— Хотел узнать, что здесь произошло.

— И потому к салаге полез? Чудак, к шлюхам бы подошел или к зевакам, тебе бы все рассказали. Причем с подробностями.

— С подробностями каких и не было, небось, — Альбин понимающе улыбнулся.

— Ну есть такое. Любит народец приврать. Так то слушать уметь надо. Ну ты даешь, конечно. В общем тут и секрета ведь нету, просто у меня бы спросил, я бы и сказал как все было. Ну потом, после службы.

— Да чего уж там говорить о том, что было бы…

— И то верно, в общем тут пожар был.

— Неужели, — ехидно поднял бровь Альбин.

— Не перебивай. Не то впрямь к шлюхам пойдешь. Короче здание это ранее доходным домом было, но хозяин не очень богател на нем. Тут ведь как? С одной стороны — ремесленники живут, причем не абы какие, а горожане столбовые. С другой стороны — кварталы победнее. Ну, а дальше уж и вовсе трущобы. Для доходного дома местечко не очень, а вот для борделя в самый раз. Сначала, часть дома выкупила горожанка, вдова Сантия Сильва. Сама она совсем не шлюха, но девочек она подтянула оперативно. Сначала просто с окрестных кабаков тут по номерам кувыркались, потом она и оставшуюся часть купила. Устроила тут нечто среднее между салоном и баром. Популярное заведеньице было. Сам хаживал даже.

— Ты мне может от рождения Империи сказку расскажешь еще. Про «сестричек» и сам знаю. Вчера что было, отчего пожар-то?

— Ты — зануда, откуда я знаю? Не видишь, люди завалы еще не разобрали. Не всех пострадавших вытащили, а ты мне тут зубы заговариваешь. А у меня служба между прочим.

— Не кипятись, я понял, но что-то установили же?

— Что-то установили, — кивнул Стэн, — Полыхнуло вчера после полуночи, в одном из номеров. И полыхнуло знатно, не иначе поджог, но точно не знаю. Это — предварительная версия. Вроде драка была, но тут тоже пока ничего не скажешь. Сам понимаешь, паника… кто-то что-то видел… люди погибшие, не до опросов. Что тебе до борделя-то?

— Да я тут человека ищу, вроде как завсегдатай.

— Мыслишь, тот, кто тебе нужен, внутри был?

— Может быть… Может статься, что и пожар из-за него был.

— Интересно. Что за человек такой?

— Сейчас, — Альбин рванул застежку ташки, покопался в бумагах, достал лист, — Вот, Цафик Тлафирк, по прозвищу Слизень. Мелкий бандит, состоял в банде Ржавого, росту среднего…

— Дай-ка, — Стэн протянул руку за листом, вчитался, поскреб затылок, — Я ведь понимаю, что Он бы не дал бы тебе такую бумагу не будь дело серьезным?

— Верно понимаешь.

— Значит так. Мы тела, кои находим складываем там на заднем дворе. Наши ребята ведут учет, осматривают, списки составляют. Лавку эту мы на время реквизировали. Тут временный штаб, так что я всегда рядом. Сейчас я дам тебе помощника. Будете вместе трупы ворочать… чай, не побрезгуешь?

— Не переживай за меня.

— Ну вот… ежели не найдете, будем дальше смотреть. Пока больше ничего не скажу. Только наверх не суйся, там наши маги отдыхают. Они-то пожар и потушили. Жди сейчас приду.

Стэн поднялся вышел за дверь. На смену ему появился все тот же усталый сержант, забрав табурет, вновь устроился за прилавком шелестя бумажками. На его уставшем лице не было и тени любопытства или интереса. На юношу он так же не смотрел, а вступать с ним в разговор нор Амос постеснялся.

Штабс-капитан вернулся в сопровождении мальчишки, на котором испытывал ранее свой Голос Альбин. Приказал молодому стражнику исполнять все приказы дворянина, кивнул Альбину и вышел, не обращая внимания на удивленный взгляд салаги.

— Ну что же, — Альбин махнул рукой стражу, — Веди меня к погибшим сначала.

Следуя за стражником, юноша пересек дом насквозь и вышел во внутренний дворик. Штабелями на расстеленном брезенте лежали укрытые дерюгой тела. В стороне стоял низенький столик, за которым, сгорбившись, сидел писарь, заполняя какие-то бланки.

В воздухе витал удушающе мерзкий и вкусный запах гари и жареного мяса. Периодически в ворота забегали разные люди. Кто-то возился с телами, кто-то приносил уставшему писарю новые бумажки.

На глазах Альбина группа людей в сопровождении медика притащила еще одно тело. Сноровисто скатив его с носилок на брезент, люди вышли, следом вышел медик, перед тем аккуратно прикрыв труп дерюгой и вручив писарю заполненный формуляр.

Тихо поздоровавшись с писарем, Альбин в двух словах пояснил, что ищет определенного человека. Салага подтвердил полномочия дворянина и писарь, недовольно отодвинув бумажки в сторону, впился взглядом в протянутый, с описанием Слизня, лист.

Выкопав из груды бумаг длинный список, он быстро пробежал по нему взглядом и, нацарапав на клочке бумаги какие-то числа, протянул обрывок Альбину:

— Вот, ваше благородие, найдите кого-нибудь из медикусов или их помощников, под приметы подходят только эти люди, пусть медики покажут их тела.

Поблагодарив писаря, Альбин оправился в начало двора, туда где переворачивал тела широкоплечий детина. За ним, будто маленькая собачонка, бегала молоденькая растрепанная девчонка с планшетом в руках. Детина подходил к трупу, срывал одним движением дерюгу, и склонялся над ним надолго. Перекатывая тело с боку на бок, задирая ему руки, открывая и заглядывая в рот, здоровяк что-то бубнил тихим басом. Девчонка строчила за ним следом, отрываясь от планшета только, чтобы сменить исписанный лист на чистый. Для бумаг у нее на поясе висел объемистый спорран[41].

Удивившись нелепой органичности этой парочки, нор Амос приблизился и легким поклоном поприветствовал медиков.

На второй взгляд девушка оказалась чуть старше, уже скорее молодая женщина, чем девица. Недовольно глянув на дворянина, она, перехватив планшет одной рукой, второй подбоченилась. Склонив голову к плечу, словно неведомая птица, снизу вверх уставилась на Альбина:

— Ты еще кто такой? — голос у медички оказался на диво сильным и красивым, — Пошто трешься тут? Пшел вон отсюда.

Альбин опешил от такого приема. Глянул на здоровяка, но тот как-то мигом усох, сжался и попытался спрятаться за спиной медички. Из-за спины нор Амоса вынырнул стражник, с глубоким поклоном, обратился к пигалице:

— Не гневайтесь, госпожа, тут важное дело. Штабс-капитан лично послал. Не надо ссориться, прошу вас. Можа вам чайку принесть. Вы передохнете, поговорите с Кавалером, — выпрямившись салага за спиной подавал какие-то знаки Альбину рукой.

— Доброе утро, госпожа? — Альбин сделал паузу, ожидая пока медичка представится.

— Ты идиот? Это, по твоему, — она обвела двор рукой, подразумевая десятки трупов. — Доброе утро? У тебя срочные проблемы с головой и поэтому тебя прислали ко мне? Придется обождать пока я тут не закончу.

— Прошу прощения, — смутился юноша, — я не это имел ввиду.

— Ты думаешь, что твоя дворянская рожа, сделает меня счастливой? Что я начну трепетать? Хватит мямлить, говори, что надо и катись отсюда.

Альбин растерялся. Не часто ему приходилось сталкиваться с подобной бесцеремонностью и хамством. И если в отношении мужчины он знал как быть, то эта хрупкая девушка, изо рта которой сыпались брань и оскорбления, была ему непонятна.

— Я конечно могу понять, — начал нор Амос, — почему в сей ранний час госпожа… — Альбин сделал паузу и стражник быстро прошептал: «Вариола», — ага, госпожа Вариола немного не в духе. И, тем не менее, осмелюсь, все же, просить вас уделить капельку, вашего драгоценного внимания и мне, несмотря на то, что я несомненно жив.

— Не отвяжешься, да? Ладно, — бросила она, вручая планшет здоровяку, — продолжай, потом проверю, — и уже обращаясь к стражнику, — Боги с тобой, тащи свой чай, только без меду. А ты, — она смерила Альбина суровым взором, — пошли отойдем, где не так благоухает. Только живо, у меня не так уж много времени, пока эти господа, — она кивнула на тела, — не начнут вонять уже по-настоящему.

Проводив девушку к дому, где она устроилась на жесткой скамье, с наслаждением вытянув ноги, Альбин присел напротив на перевернутую бочку, обычно служащую шорнику для вымачивания бычины[42]. Вариола прикрыла глаза, разминая правую, уставшую от длительно писания, кисть. Наконец, явился стражник с кружкой подкрашенного чаем кипятка. Предложил принести чаю и Альбину, но тот вежливо отказался, поблагодарив.

— Ну выкладывай, наконец, — отхлебнув кипятка, Вариола немного смягчилась.

— Я ищу человека, который мог пострадать при пожаре, — Альбин протянул обрывок бумаги выданный писарем.

Вариола глянула в бумажку, скривилась, окликнула здоровяка, и сунув клочок ему в лапищу, распорядилась: «Принеси».

Здоровяк спешно убежал в дом, вернулся с куском брезента, расстелил чуть в отдалении. Взглянув на бумажку принялся отсчитывать тела. Махнув рукой стражнику, пошел вдоль шеренги трупов. Салага снова позеленел, как на площади, бросил обреченный взгляд на Альбина, потом на ворота и все же пошел следом за медиком. Вдвоем со здоровяком они притащили два, завернутых в ткань, тела и уложили их на брезент.

Допив чай, медичка со вздохом поднялась со скамьи и присела у первого свертка. Откинула в сторону ткань, махнула Альбину. Тот опустился рядом, вглядываясь в незнакомое лицо и разворачивая лист с описанием. Тело обгорело не сильно. Скорее его хозяин просто задохнулся в дыму, а огонь к нему подобрался позднее.

Альбин надел перчатки и аккуратно повернул голову трупа, чтобы увидеть невыгоревшие остатки волос. Длинные.

— Не он, — бросил юноша, бережно прикрывая тканью лицо погибшего. Подошел ко второму телу, откинул дерюгу, всмотрелся.

— О как, — ахнула рядом медичка. — вот это находка.

— Что такое? — спросил Альбин. Тело сильно обгорело и юноша не сразу понял.

— Сюда смотри, — медичка ткнула пальцем затянутым в тонкую кожу в шею трупа, — видишь?

— Нет, — Альбин присмотрелся, — прогорело все…

— Прогорело. И чему вас только учат? Посмотрим, как ты зачет сдашь, — разворчалась Вариола, вглядываясь в обуглившуюся кожу. — Ему явно глотку вскрыли.

— Как вскрыли? — Альбин пропустил ворчание мимо ушей, — перерезали что ли?

— Да. Смотри сюда. Видишь кожа завернулась, но вот тут слишком ровный край слома, и вот тут выгорело больше, потому что было отверстие. Разрез, вернее, через который жар и поступал. Любопытно, — она отбросила ткань полностью и взяла в руки короткий нож, — Вот тут, — она указала на грудь, — было проникновение. Думаю, что один и тот же клинок. Ну что? Похож на твою пропажу.

— Думаю, что более чем. Спасибо, госпожа, за помощь.

— Ага, — отмахнулась та, кликнув здоровяка, начала распоряжаться, — Этого в сторонку и кликни кого-нибудь из магов, пусть заморозят. После отправишь в лабораторию. Только пометь тело, что не учебный материал, а то его разберут на кусочки. Все понял? Выполняй. Ну что же, было интересно. Пожалуй мне надо извиниться за грубый прием, — обратилась медичка к Альбину. — Хотя оправдываться не буду. Примите мои извинения Кавалер?

— Альбин нор Амос, госпожа, — поклонился юноша.

— Вариола ван Дарко, — кивнула девушка сухо. — Пожалуй, можете навестить меня в Институте, кафедра Естественной Медицины. Спросите, меня там всяк знает. Только не спешите с визитом, я тут надолго, — она оглядела дворик, — Сейчас прошу меня простить, мне пора.

Отвесив изящный поклон, Альбин уверил леди, что был искренне счастлив ее обществу и, выразив надежду на скорую встречу, удалился.

Пройдя воротами, он заозирался, высматривая Кодара. Тот обнаружился на другом конце площади. Поддерживая за плечи, он выводил из полуразрушенного здания полуобморочного юношу. Альбин зашагал к ним. А за ним, пристроившись хвостом, звонко топал приданый капитаном стражник.

— Ваше благородие, — салага неуверенно обратился к нор Амосу. — А тот человек, которого вы искали, кто он?

— Преступник, — ответил Альбин.

Страж молчал надеясь на продолжение, но дворянин не был к нему расположен. Поравнявшись со Стэном, он кивнул на закатывающего глаза юнца.

— Помочь?

— Давай, — не отказался капитан. Альбин подхватил юношу с другой стороны, и они поволокли его к медикам.

— Пострадавший? — полюбопытствовал Альбин.

— Какой там, — капитан невесело усмехнулся, — хотя теперь возможно. Маг это наш, перенапрягся маленько, ниче счас пару гадостных отварчиков и будет как новенький.

Маг простонал что-то явно матерное. Но капитан, не слушая, пихнул его в руки подбежавшим санитарам.

— Построже с ним, он конечно герой, но посмертные награды вручать неохота…

Сдав мага, он повернулся к юному стражу:

— Иди пока, помоги нашим, — дождавшись пока тот трусцой удалится, обратился к Альбину, — Ну как? Нашел чего?

— Нашел. Вроде как подходит по описанию, а по дополнительным признакам и вовсе он, — Альбин поморщился.

— Что дальше надумал?

— Похоже гада этого прирезали до пожара, а поджог устроили либо, чтобы улики скрыть, либо..-юноша замялся, — других версий нет у меня.

— Такс, — капитан почесал в затылке, вытащил из волос длинную щепку, недоуменно посмотрев на нее, отбросил в сторону. Взъерошил волосы, вытряхивая из них пепел и пыль. — Значится мыслишь из-за него подожгли? Я так понимаю надо найти кого-нибудь для опознания, кого-нибудь кто его знал лично.

— Было бы неплохо, по идее, мадам его должна знать, все же завсегдатай, кто-нибудь из «сестричек» обязательно его знает.

— Ну хорошо, допустим, что это твердо он, и что?

— И ничего теперь. Надо узнать на кого он работал, но как я не представляю. Надо найти того, кто убил его и поджег бордель. У вас что-нибудь есть?

— Пока рано говорить, сначала нужно выяснить количество жертв, удостовериться, что всех кого можно спасли. Разобрать завал.

— А посчитать нельзя?

— Как посчитать?

— Ну как вы на Часовой иллюзию делали. Так же, с порошочками, магов напрячь, пусть посчитают сколько вошло, сколько вышло.

— Хм, не знаю, надо у магов спросить, возможно ли. Я же говорил артефакты не везде установлены.

— Ну так, за чем дело стало?

Поднявшись вслед за капитаном на второй этаж все той же лавки шорника, Альбин хмуро оглядел небольшую комнатку, в которой на трех переносных кроватях отдыхали попарно дежурные маги. Стэн мягко растолкал пузатого старичка и тихонько пригласил выйти, дабы не тревожить остальных. Обрисовав задачу, капитан замер, ожидая решения.

— Ну вряд ли, что выйдет, точки съема далековато, — почесав свалявшуюся бородку, задумчиво протянул маг, — Пошли-ка план глянем.

Согнав со своего места за прилавком хмурого сержанта, маг расстелил огромный план района, с достаточно высокой степенью подробности. Вглядываясь в дополнительные значки, сокрушенно покачал головой.

— Слишком далеко, если взять съем с этой точки, — он ткнул тонким пальцем в карту, — то можно зацепить площадь и часть здания, но это на пределе возможностей. Четкой картины не добиться. А если отсюда, то тоже все здание не цепляем, хотя главный вход может и попадет. Но наши маги все истощены. Надо звать кого-то, а те за здорово живешь пахать не будут. Управление выделит средства?

— А если сразу с двух точек взять? Подстроить так, чтобы артефакты усиливали друг друга? — влез Альбин.

— Хм, можно, но расход энергий просто дикий будет. Опять же нужны деньги, — маг всмотрелся в карту. — На одних порошках только толара три потратим. А так рассчитывайте на полсотни где-то.

— Немало, — присвистнул Стэн, — Управление не даст.

— А если я дам? — вновь вмешался Альбин. — Скажем, как вспомоществование доблестной страже, это поможет?

— Ну если будут средства, я готов попробовать. Но за четкий результат не ручаюсь, — маг с любопытством взглянул на юношу. — Вы уверены, что подобное вам по карману?

— Не переживайте, можете идти собирать команду, готовиться, ну что там надо вам? Деньги я достану.

— Не спешите, юноша, — маг невозмутимо воздел палец. — У нас есть свой командир. Будет приказ — будет и команда.

— Ты уверен? — Стэн посмотрел Альбину в глаза, — Все же сумма немаленькая, — дождавшись кивка нор Амоса, бросил магу. — Ну что ж, собирайтесь.

— Добро, — кивнул маг. — Через пару часов мне понадобится буфер округ здания, скажем метров двадцать.

— Сделаем, — кивнул капитан. — Еще что?

— Пяток мальчишек мне пригони, курьеры нужны… и все пока.

Маг собрал карту, махнув на прощанье рукой, удалился наверх. Альбин немедля распрощался со Стэном, заверив вернуться вовремя и с деньгами. Капитан пообещав подготовить все, убежал по своим делам. Альбин, найдя пролетку приказал гнать в банк. По пути заскочил в таверну к уже прикормленному хозяину, заказал бочку пива для воротной стражи.

В банке юношу приняли весьма радушно, провели в отдельный кабинет, а после того, как Альбин предъявил вексель на полторы тысячи толаров, вместо молодого секретаря, как по волшебству нарисовался управляющий.

Получив в обмен на вексель две именные ассигнации по пятьсот монет каждая и еще четыре по сто, Альбин забрал оставшуюся сумму наличными. Чуть больше половины килограмма золота оттягивали плечо, не своей массой, а своей привлекательностью для всякого отребья.

Прыгнув в дожидавшуюся пролетку, нор Амос прибыл в представительство Разбойного приказа, где его уже дожидался сухонький старичок с чернильным пятном на носу. Сдав казначею почти всю наличность и получив от него квитанцию, двадцать монет юноша оставил себе на расходы. После чего он обнаружил, что в запасе еще около часа и решил перекусить.

Отыскав приличную таверну, Альбин быстро расправился с запеченной куриной тушкой, выпил горячего морса вприкуску с яблочным пирогом и, распрощавшись с хозяином таверны, вернулся все к тому же извозчику.

К слову сказать, платил юноша щедро и извозчик, доставив дворянина к веселому дому, изрядно расстроился узнав, что это — конец пути. Так или иначе, не каждый раз удается сделать недельную выручку за пару часов.

Уже покинув пролетку, Альбин вдруг сообразил, что извозчики по долгу службы бывают много где и подмечают немало. Вернувшись к экипажу, он завел беседу в ходе, которой договорился о том, что каждое утро его будет ждать транспортное средство у харчевни «Три кита». Там, где Альбин уже привык завтракать.

Вернулся к пожарищу Альбин весьма вовремя. Уверив Кодара, что все в порядке, и отдав ему квитанцию, он успел посмотреть, как группа незнакомых магов, не тех, что отдыхала парой часов ранее на втором этаже лавки шорника, взявшись за руки впятером, образовала небольшой круг. В центре круга на невысокой треноге слабо поблескивала головоломная конструкция, вся состоящая из углов и граней. Сосредоточившись, пятерка пялилась на артефакт длительное время, но зримых эффектов не было.

Другая группа по соседству и так же впятером чертила прямо на мостовой непонятные фигуры, негромко переговариваясь и споря. Еще одну группу, тоже из пяти человек Альбин увидел на другом конце площади, те просто сидели на мостовой, без движений и разговоров.

Вообще на площади изменилось многое: перестали бегать пожарные расчеты, исчезли помогавшие ранее спасателям горожане. Опустел уголок, в котором собирались шлюхи. Только палатки медиков остались как и прежде стоять, поражая взор своей белизной.

С тихим шорохом от первой пятерки магов прокатился ветер. Растрепав волосы Стэну, он попытался завладеть шляпой Альбина и, не справившись, смирился, отправляясь дальше по своим делам. Вслед ветру от магов поползла тень. Расширяющимся кругом по мостовой, облизывая посыпанные пеплом камни, она протянулась через всю площадь, заключила в себя полусгоревший дом. От второй группы магов послышались возмущенные крики и проклятия. Все их художество оказалось покрыто чернильной патокой.

Альбин невольно вздрогнул, когда тень подобралась к его сапогам, но скосив взгляд на Стэна, который был невозмутим, остался стоять на месте.

Тень перехлестнула сапоги, а юноша ничего не почувствовал. Наконец она перестала расти, и Альбин, окинув взглядом площадь, понял что тень сформировала огромное круглое пятно вокруг веселого дома. Откуда-то из-за домов подогнали небольшую телегу, с которой помощники магов начали сгружать объемистые, но легкие мешки, скидывая их прямо на теневое пятно.

По приказу Стена, стражники покинули площадь, создав редкую цепочку оцепления, а на их место вокруг пожарища прибыла целая команда писцов с походными наборами для письма.

Вообще, обозревая масштаб разворачивающегося мероприятия, Альбин невольно поежился. Единственное, что грело ему душу, то, что он затеял все это не ради пустого любопытства. И даже, если ему самому пользы не будет, то страже он изрядно облегчит работу.

Наконец, из лавки шорника появился уже знакомый юноше старичок. Толкая впереди себя животик, он вел группку магов. Те, потирая заспанные лица и потряхивая головами, отправились к борделю, а старичок, узрев нор Амоса и Стэна, радостно подпрыгивая, направился к друзьям.

— Ага, а мы готовы, — улыбаясь он тряхнул бородкой, — Очень рад юноша, что вы оказались столь расторопны. Почти все готово, еще пару минут и сможем начать.

Альбин учтиво поклонился, и маг повернувшись к первой группе, замахал им рукой. Мгновенно стало тихо. Из воздуха слово убрали саму жизнь, ни ветерка, ни дуновения. Лишь темной вспышкой рванулась вверх разлитая по площади тень, смыкаясь куполом над головой. Все случилось настолько быстро и неожиданно, что Альбин не успел даже испугаться, миг, и он стоит посреди полного безветрия под огромным куполом. Мостовая очистилась от мусора, пепла и сажи, и сейчас неожиданно глубокие щели между булыжниками придавали потускневшему миру иллюзию нереальности.

— Каково? — поинтересовался маг, обернувшись к Альбину, — Моя разработка, — он гордо подбоченился. Голос мага был странно глухим и исчезал сразу, как только Альбин успевал его услышать. Звук не отражался от стен и камней, не переливался эхом в опустевшем пространстве, он тонул в окружающем безмолвии сразу.

— Впечатляет. Только я не специалист. Что произошло?

— Это купол безмолвия, — маг смешался. — Ну это рабочее название, в общем. Я уже говорил, что до опорных точек съема далековато, и четкости эксперимента может мешать много факторов, — маг воздел тонкий палец, указуя на купол. — Это поможет избавиться от помех. Снаружи он непроницаем, а внутри купола, на самом деле это шар, — маг подмигнул Альбину, — мда… Внутри купола нет ветра, нет посторонних излучений, нет длительных вибраций, могущих исказить результаты. Правда все равно есть возможность неудачи, как я уже говорил. Но так шансы на положительный результат выше. Правда выше и энергопотери, за которые наши товарищи еще выставят счет, — маг махнул рукой в сторону группы людей, все так же стоявшей вокруг треноги.

В то время, пока пузатый старичок объяснял Альбину принципы действия своей придумки, на площади развернулась работа. Выгруженные из телеги, мешки теперь вскрывались. В них содержалась та самая пыль, дисперсия, как подчеркнул старичок, из которой должны складываться в результате эксперимента фигурки людей.

Разбрасывая и рассыпая разноцветные порошки, вокруг здания пробежали помощники. Альбин заметил, что дисперсию они рассыпают не хаотично, а явно следуя какой-то схеме, но спрашивать не осмелился. Наконец, все было готово. Помощники отошли к границе купола, а четыре группы магов рассредоточились по площади.

Первая группа так и осталась стоять вокруг артефакта. Еще две группы наемников, кучками стали почти у самых границ купола, по разные стороны. А дежурные маги во главе со старичком, развернув свои треноги с артефактами, сосредоточились почти в центре.

По команде, все заняли свои места. Старичок, объявив что они начинают, выпал из действительности.

Альбин замер, в напряжении уставясь на здание. Но, вдруг, обратил внимание на то, что писцы не думают даже распаковывать свои наборы. Многие просто уселись прямо на мостовою, отдыхая. Один даже достал небольшую книжку, рассчитывая почитать прямо здесь.

— А чего они? — неопределенно спросил Альбин, указывая на расслабившихся писцов.

— Так еще сколько ждать, пока маги настроятся? Пока ухватят нить событий, пока найдут точку отсчета. Надо было бы стулья взять, да они, — Кодар кивнул в сторону, впавших в транс, магов, — не любят этого. Так что ждем.

— В прошлый раз все быстро было, и маг был всего один.

— Так в прошлый раз и времени прошло чуть, и площадь охвата была мизерная. Маг зацепил точку, где вы встретились, а потом уже вел оттуда. А здесь они сразу смотри какую площадь накрывают. Ты как знаешь, а я присяду, тоже со вчерашнего вечера на ногах.

— Чего это?

— Дык я смену сдать не успел, как все завертелось. Вот и бегаю теперь.

— И часто так?

— Да нет, сейчас спокойно, на диво. Таких крупных неприятностей, чтобы прямо трупы телегами вывозили, обычно не бывает. Хотя вот в прошлом году, бомбисты подкинули проблем. Вот тогда месяц был без сна. По всей стране потом за ними гонялись, пока до последней твари не выловили.

— Помню, постой, а при чем тут Разбойный приказ? Разве такими делами не Тайная канцелярия занимается?

— Такими, как ты говоришь, делами, занимаются все. И тайники с надзорниками в стороне не остались, и егерей подняли, и войска частично. Даже дикарей просили дороги перекрывать. Сам понимаешь, бомбисты эти, если бы кровью тогда не умылись бы, то сейчас каждый месяц бы грохотало.

— Жалко детей.

— Жалко, — согласился капитан, — Я по-первой думал, они не знали, что трамвай с детьми едет. Думал, совпало так… Ан нет. Они свою акцию специально подгадали. Запугать хотели, показать, что у них нет тормозов совсем. Что они и детей могут вот так, на воздух. Потому и расправа была жестокая. Император, говорят, страшен был, но про то тебе наверное виднее?

— Ну да, правитель рвал и метал: очень его разъярило это…

— Ладно, давай сменим тему. Неприятно даже вспоминать этих зверей. А вот скажи, правда, что тебя дикари сырым мясом заставляли питаться?

— Почему заставляли? Я и сам ел, вкусно очень.

— Ну не знаю… как-то дитенка варварам отдавать, все же не по мне.

— Ох, Стэн, не верь всему, что люди говорят. Варвары, дикари, это все придумки, они — такие же люди, просто другая культура. Но, поверь мне, варварского в них очень мало. Просто у них свой кодекс, свои понятия. И вообще, мне непонятно предубеждение против них. Вот скажи, тебя когда-нибудь эти «варвары» обманули?

— Ну, нет, — смешался Кодар, — не было такого.

— А может подлость какую видел? Может знаешь кого-нибудь, кого они обидели несправедливо?

— Да я с ними почти не общался-то. Их квартал в мою зону ответственности не входит. Но слухи ходят всякие.

— Слухи есть слухи. Их к делу не пришьешь, — улыбнулся Альбин, — А вот фактов нету. А знаешь, что если тебя несправедливо обидит кто-нибудь из Народа, если он тебя обманет, в торге там или просто по мелочи, то ты можешь к любому из них подойти и пожаловаться?

— И что?

— И то, завтра же твой обидчик будет стоять перед тобой. И, если он и вправду неправ, никто ему не подаст руки, пока он не смоет свой позор.

— Как смоет? Кровью что ли?

— Ну зачем так. Если обманул в торге, то штраф выплатит. И репутацию потеряет. Если обидит несправедливо, то может и кровью ответить. Они суровые люди, из суровых краев. Там, где они жили, от каждого зависело выживание племени. И такие слова как долг, ответственность для них не просто слова, это жизнь.

— Ну ты прям расписал, прям святые они.

— Почти, — Альбин усмехнулся, — Если сравнивать с нашей знатью, с дворянством, то почти святые.

— А ты как к ним вообще попал?

— Ну, это долгая история…

— Дак мы не торопимся, — Стен кивнул на замерших магов. — Это надолго, так что, ежели не секрет, то я бы послушал.

— Секрет не секрет, а все знают. Помнишь лет сорок почти тому бунт был.

— Это когда герцог ван Дерес на престол метил? Слыхал конечно.

— Ну вот, мой отец тогда молод был, моложе, чем я сейчас. Он из пажей тогда только в оруженосцы перешел. Короче служил отец мой у одного рыцаря из императорской свиты. Ничего особенного, так, принеси-подай, коня расседлай. Но, когда нападение случилось на императорское семейство, они как раз в свите и были. Так получилось, что погибли все, кроме моего отца и принца. И остался он с младенцем на руках в лесах близ Кривого озера, это между Синташтой и Тоболом. Надо сказать, отец мой дураком не был, и спрятался он отлично, только нашли все же его. Но тут ему повезло, так нашли его те самые варвары.

— Как варвары? А они что делали там?

— А они по своим делам мимо проходили. Но заметили следы и заинтересовались.

— И что?

— А то, что помогли ему, два месяца по лесам водили, скрывали паренька с младенцем от розыскников.

— Не сходится что-то. Младенцы, они знаешь ли траву не едят, и мясом их не покормишь. Где же они молоко брали? Или ты хочешь сказать, что они два месяца за собой корову таскали?

— Нет конечно. Воины его кровью своей кормили, в круг, по очереди жилы вскрывали. Так и побратались с Императором.

— Не может быть… — Стэн округлил глаза, — Младенца человечьей кровью кормить.

— Ну да. Я вообще думал, ты знаешь. Император никогда из этого тайны не делал.

— Даже не слышал. Слышал конечно, что варвары вроде как спасли принца. Слышал, что потом пришли и императору условия ставили, что-то типа трех желаний, но думал байки все.

— Да какие тут байки. Вышли они значит из леса, и главный у них, а это был сам вождь одного из самых сильных племен, пошел к Императору. И говорит мол, мы этого ребенка спасли не для того, чтобы его тут зарезали. Так что давай-ка ты, мусор вычищай, а пока не вычистишь все, пока не будет безопасно, мы тебе дите не отдадим.

— Шутишь? Прямо так и сказал?

— Ну не совсем так конечно, но смысл такой.

— И голову Император ему не отрубил?

— Нет, конечно, даже больно понравилась ему речь воина тогда. Не гневался, сказал, что все исполнит и слово свое императорское дал. Ну и заполыхали тогда замки заговорщиков. А голову главного ему аккурат к престолу жена главаря и принесла. Леди Сар ван Дерес, она, как узнала, что ее муж главный среди заговорщиков, то сама его и зарезала.

— Это Чайная смерть-то? Не удивлен… видел ее как-то раз: суровая дама. Только ты мне про себя собирался рассказать.

— Так я к тому и веду. Батюшка мой в рыцари посвящен был. И как все утряслось, его оставили телохранителем при принце, а потом при Императоре. Ну, а когда я родился, говорят он переживал очень из-за смерти матери моей, и попросился со службы, чтобы сына растить. Но Император его не отпустил просто так, уговорил его присмотреть за сестрой. За леди ван Дерес. Так отец стал ее телохранителем. А потом на нее уже покушение было, но отец ее заслонил, сам умер, но за меня перед смертью попросил особо. Вот так я и стал воспитанником леди Сар, под личным патронажем Его Императорского величества.

— А варвары-то при чем тут?

— Ааа, точно, упустил. В общем мне рассказывали, что когда вся эта суматоха была, как раз Император со своей гвардией подоспел. И меня привели к ним, а я маленький был совсем. В общем меня Император на руки взял и обещал не оставить без присмотра. А потом передал другу своему — Северу — это один из «варваров». С наказом, чтобы тот позаботился обо мне, пока они с леди Сар разгребают дела. Вот только Император забыл, что имеет дело с Народом. А Север решил, что раз ему ребенка передали, то ему и растить его, заботиться. Так к моим опекунам добавился еще и он. А там, где один из Народа берет на себя обязательства, там и весь Народ. Короче, растили меня, — Альбин поморщился. — Всем скопом. И каждый хотел поучаствовать, и каждый вложил что-то свое.

— Что так невесело?

— Нет, ты не подумай, я благодарен им всем. Просто теперь каждый жаждет увидеть результат своих трудов. И надо отметить, что их чаяния несколько разнятся. А мне приходиться крутиться, как уж на сковороде, дабы не разочаровать никого да и себе кусочек воли оставить.

— Понимаю, всем не угодишь, но ты..

Площадь дрогнула, прокатилась по брусчатке волна, подбросив дисперсию в воздух. На этот раз все произошло быстро, не тихий взлет, а миг, и взвесь облаками закружилась вокруг веселого дома.

Альбин со Стэном вскочили, бросились к пожарищу, где уже в спешном порядке распаковывали свои наборы писари. Стараясь смотреть сразу во все стороны они ждали пока из мутных облаков образуются понятные фигуры. И это случилось.

Взвесь заклубилась, словно огромный занавес, потревоженный выходящим на сцену конферансье. Там, где ранее был дверной проем, сформировалась фигурка миловидной девицы, со смехом выходящей из облака тумана, что клубился сейчас на месте разрушенного строения. Вот она обернулась к проему, помахала кому-то рукой и порскнула в сторону, расплываясь в клубах дисперсии.

— Женщина, среднего росту, возраст около двадцати лет, волос темный, зеленое с вышивкой платье… — забубнил себе под нос писарь, строча в объемистой тетради.

Альбин поморщился, отступил на шаг, дабы не заслонять обзор, всмотрелся. Туманные образы и фигуры, некоторые четко сформированные из разноцветья порошков, некоторые лишь обозначенные контурами, входили и выходили, скользили мимо, ненадолго останавливались или заводили долгие степенные разговоры. За каждой фигуркой следили внимательные глаза писарей, каждая оценивалась, охарактеризовывалась и заносилась в объемистые тетради. Вот очередной клубок тумана преобразовался в высокого мужчину с холодными, водянистыми глазами. Протянув руку к отсутствующей двери, он, вдруг, отпрянул, отпрыгивая в сторону. Ему навстречу вышел молодой человек, немного выше среднего роста с задорным взглядом серо-зеленых глаз, с убранным в дворянский хвост волосами и длинной шпагой на поясе. Протянув руку, молодой заговорил с высоким, но тот отмахнувшись, шагнул в стену тумана. Молодой еще некоторое время смотрел ему в спину, затем, круто развернувшись на месте, отправился восвояси. Сделав пару шагов он развеялся подобно остальным призракам, выйдя из зоны действия заклинания.

Снова рябь, клубы тумана закрутились быстрее. Быстрее задвигались и люди, чьи отражения нашли вторую жизнь под куполом из тени. Теперь писари строчили уж вовсе лихорадочно. Оглянувшись Альбин отметил, что записи ведут не все служители. Часть, явно отдыхая, внимательно следит за товарищами, готовясь подменить уставшего сослуживца. По команде Стэна произошла смена. Только что яростно строчившие писари, завершив описание последних из курируемых отражений, уступили место свежим коллегам.

Совершив довольно точное подобие караколя[43], первая партия служителей разминала уставшие пальцы, проводила ревизию и заправку пишущего инвентаря. Некоторые вносили дополнительные правки в тексты списков.

— Что это? — Альбин обернулся к Стэну.

— Ты о чем?

— Все ускорилось.

— Судя по всему, маги взяли глубокий съем. Не сидеть же нам тут до следующего утра. Вот и ускорили, так сказать, воспроизведение.

— Ясно, похоже мы все равно тут надолго. — тихо произнес юноша, ища взглядом свободное место, чтобы присесть, никому не мешая.

Маги еще раза два ускоряли время, но тем не менее, по ощущениям нор Амоса, полдень давно прошел, когда стена тумана, затянувшая проемы в полуразрушенном здании, заколыхалась, массово выпуская из себя все новые и новые фигуры. Писари работали уже все, мигнуло и фигурки замерли. Потом, словно оттаивая, задвигались чуть быстрее, но все равно медленно, словно мухи в клею. Маги вновь подстроили течение времени: теперь оно шло всего в два раза медленнее обычного. Наконец, поток фигур иссяк.

Альбин разочарованно уставился на стену тумана, прикидывая, что будет делать дальше.

Писари начали сворачивать свои принадлежности. Явно не ожидая новых событий, отвернулся от борделя и Стэн. Вдруг, из тумана выпрыгнула странная фигура: придерживая полуоторваную руку, без шляпы, с обгорелым, искаженным болью и яростью лицом.

Альбин мгновенно узнал господина, с которым столкнулся всего сутки назад в дверях этого самого борделя. Примечательно было и то, что несмотря на замедление времени, высокий господин двигался чересчур стремительно. Миг, и он растаял, выйдя из области заклинания.

Альбин в нерешительности замер. Похоже ни Стэн, ни вся его команда писарей даже не заметила убежавшего отражения. Альбин уже собирался окликнуть капитана, когда стена тумана выплюнула из себя еще одного человека. Невысокий, суховатый, но не хрупкий. Его движения также размазывались в пространстве, дисперсия не успевала преодолевать сопротивление воздуха. Он секунду постоял на пороге веселого дома, глядя вослед искалеченному беглецу, сделал шаг за ним, и, вдруг, развернулся и снова пропал внутри здания. Прошло еще пару долгих минут прежде, чем он явился снова, промелькнув перед оторопевшим юношей, растворился. Только память Альбина, закаленная долгими годами тренировок, еще хранила образ бегущего мужчины, несущего на плече обмякшее тело молодой девушки в мужском платье.

Еще долго простоял нор Амос перед развалинами веселого дома. Маги уже убрали дисперсию, собрав ее в огромные кучи. Откуда потом служители, погрузив ее в мешки, увезут на сортировку. Пропал, замигав огромный купол, впуская на площадь вечер с легким ветерком и гомоном засуетившихся стражей.

Он стоял, выстраивая в голове образы странных людей, формируя их в мозгу, создавал оттиск в памяти. Очнулся он лишь когда измотанный штабс-капитан хлопнул его по плечу:

— Чего замер? Призрака узрел что ль? — голос Кодара был тихим и уставшим.

Альбин встрепенулся, допуская к своему разуму действительность:

— Похоже что так. Извини, мне надо бежать, — он порывисто стиснул протянутую ладонь и направился на запад.

В голове юноши гулким басом грохотало: «неправильно тренируешься — без груза бегаешь», снова и снова. И изредка, разбавляясь все тем же басом: «..с девкой на плече…бежал будто отдыхая..».

Опомнившись, юноша остановился, огляделся, узнал возившего его с утра извозчика, сейчас отдыхавшего с краю площади. Взлетев на подножку назвал адрес, отправляя вслед за приказом целый толар. Пролетка тронулась стремительно, прижимая нор Амоса к сиденью, и уже через четверть часа юноша держал в руках копию утреннего отчета воротной стражи.

Сверяя описание с выстроенной в памяти моделью, Альбин пришел к выводу, что прежде, чем появиться у ворот, мужчина с девушкой на плече побывал в горящем веселом доме.

Неизвестно была ли эта парочка, сбежавший мужчина с искалеченной рукой и его преследователь унесший неизвестную девицу, причастны к гибели Слизня, но Альбин справедливо предположил, что подобное имеет очень большую степень вероятности. Неизвестная девушка тоже вызывала определенный интерес. Была ли стычка в борделе из-за нее, являлась ли она определенным призом, или просто невольным участником событий. Вопросы роились в сознании множась и будоража. Ответы лишь предстояло найти.

Достав из шкафа чистые листы, юноша спешно набросал подобие отчета — его он завезет леди Сар по пути к юго-западным воротам. Световой день уже подходил к концу, но юноша планировал успеть к вечеру добраться до Перекопа — небольшой деревушки в половине перехода от столицы. Можно было бы арендовать коня, но после захода солнца он станет скорее обузой, чем реальным подспорьем. Быстро собрав дорожный мешок, переодевшись в походное платье и вооружившись по максимуму, но так чтобы не чувствовать себя вьючным мулом, Альбин выскочил из дома, предупредив хозяйку, что ближайшие дни его, возможно, не будет.

Все тот же услужливый извозчик, причмокнув губами послал лошадь мелкой рысью. Задвигались ускоряясь дома, прошумела ветвями черной ольхи улица, на прощанье подкинув пролетку на неглубокой выбоине.


Глава 9

Я шел и шел, дрожа от холода, бесконечными коридорами, заглядывая во все двери в надежде, что уж следующая непременно окажется Дверью в Лето.

Роберт Хайнлайн. Дверь в лето

Заехав в резиденцию герцогини, Альбин вручил ей письмо-отчет, объяснив, что не может сейчас терять времени, быстро чмокнул ее в щеку и умчался, оставив леди Сар в растерянности. Отпустив извозчика возле юго-западных ворот, он направился в сторожку, но увы никого из ночной смены не застал.

Чиркнув короткую записку Жойсту, в ней объяснив дорогу к харчевне, где стражников ждет заказанная Альбином бочка с пивом, он, подумав, приписал еще просьбу присматриваться к возвращающимся в город. И если, вдруг, на глаза страже попадется человек похожий на неизвестного носителя молоденьких девушек, отметить сие особо.

Дорога за городскими воротами встретила его радушно. Хорошо утоптанный путь, без ям и колчей тянулся строго по прямой линии, теряясь в небольшой лесополосе километрах в десяти. Это направление было хорошо известно юноше: после небольшого леса начнутся луга с разнотравьем, а после путника встретят протяженные хлебные поля, уже убранные и перепаханные к зиме. Перед самим Перекопом дорога вильнет, огибая огромный овраг, найдет пологий спуск, немного расширится и снова вынырнет из оврага почти у самого частокола.

Обычно караван проходит расстояние от столицы до Перекопа за пять-шесть часов, пехота на марше одолевает за три, верховому путнику, не сильно утруждая коня, вполне хватило бы и пары. Но увы, когда Альбин ступил на дорогу, солнце уже пряталось за верхушки деревьев, виднеющихся вдали. Даже на ровной дороге переломать коню ноги не велика задача, а возится с искалеченным животным Альбину не хотелось. Потихонечку подстраивая дыхание под полубег-полушаг, которому его научил Орест, Альбин планировал преодолеть это расстояние часа за два с половиной. Можно было бы и быстрее, но опять же, не в темноте.

Добравшись до Перекопа, Альбин вступил в недолгие переговоры с воротным стражем. Тому никак не желалось открывать по темноте воротину. Но, сверкнувшая в свете лампы серебром, монетка в пять лек помогла ему сменить решение.

На постоялом дворе, нашелся уже немного остывший свиной окорок, тушеный с овощами и миска подогретого душистого супа. Кроме того, трактирщик, устав от дневной суматохи, с удовольствием присел рядом с щедрым постояльцем рассказать пару свежих новостей.

Пока жена хозяина готовила постель, Альбин, немного размявшись, наскоро сполоснулся из огромной бочки. Укладываясь на хрустящие от крахмала простыни, он пытался решить, как поступать дальше. То, что в деревне до обеда не появлялось никаких путников, подходивших под описание он вызнал еще у стража ворот, а разговор с трактирщиком лишь придал ему уверенности в том, что до деревни неизвестный мужчина из борделя, свою ношу не донес.

Закрыв глаза, юноша представил в воображении образ невысокого мужчины с девушкой на плече. Рассматривая его темные одежды, он обратил внимание на небольшую сумку на поясе неизвестного и на отсутствие какого бы то ни было оружия, что было весьма необычно. Даже городские мальчишки бегали с маленькими ножами на поясах. А тут, взрослый мужчина и даже без рабочего ножа. Это было очень странно, ведь даже у девицы, которую он нес на плече, на поясном ремне сбоку болтались ножны.

Девица, кстати, тоже была со странностями. В мужских штанах, что было хотя и не совсем уж необычным, но довольно редким явлением. Обрезанные по плечи волосы, стянутые растрепавшейся лентой, просторная сорочка, намокшая на боку и прилипшая к телу. Что это? Вряд ли пот, скорее кровь. Вкупе с ее бессознательным состоянием — явно травма. Может и не обширная рана, но явно требующая обработки и внимания. Травников и знахарей в окрестных лесах нет. Завтра с утра Альбин обязательно проверит местного лекаря, а пока остается только строить предположения.

Кто эта девушка? Почему мужчина, явно собиравшийся уйти от пожара, вдруг, вернулся за ней? Почему унес? Не бросил прямо на площади, а прорвался таким необычным образом через стражу ворот? Вопросы, вопросы. Может они свернули в леса? Но к чему? Ведь если и была стычка у двух мужчин, то второй явно вышел победителем. Спасался от сообщников высокого? Опасался мести? Завтра, все завтра.

Очистив разум, юноша выполнил серию дыхательных упражнений и уже совсем скоро провалился в сон.

Несмотря на усталость, а может и благодаря ей вкупе с суматохой минувшего дня, спал Альбин плохо. Череда снов, перемежаемых пробуждениями, не принесла полноценного отдыха ни телу, ни разуму.

Вскочив с первыми петухами, дворянин оделся и отправился в общий зал. С кухни уже доносились звуки готовки и запах приготовлявшегося хлеба. Дав трактирщику указания насчет завтрака и вызнав дорогу к лекарю, нор Амос выскользнул в прохладу утра.

Лекарь, в отличии от проснувшейся деревни, изволил почивать. Впрочем, и его недовольную заспанную мину легко преобразил блеск серебра. Долгого разговора не вышло. Вызнав, что никто вчера к лекарю не обращался, кроме старого караванщика, занедужевшего животом, Альбин поспешил откланяться, а лекарь вернулся в свою постель досматривать поздние сны.

К тому времени, как нор Амос вернулся в трактир, большинство постояльцев уже встало, и сейчас общий зал, наполненный гомоном и запахами еды, выглядел не таким уж и большим.

Найдя себе свободное место у открытого окна, откуда поддувал легкий ветерок, на удивление юноши, несший с собой не запах навоза, а ароматы увядающих лугов, Альбин махнул трактирщику. Тут же перед ним появилось объемистое блюдо с печеным мясом и свежими овощами. Выпив кружку горячего, только с плиты морса, он неспешно приступил к трапезе.

Постояльцы сменялись, заканчивая с завтраком, расплачивались с трактирщиком, собирались в дальнейший путь. Три официантки, помогающие хозяину и его жене и молодой конюх, с не менее юным помощником, совсем сбились с ног. К обеду им выдастся свободное время, чтобы передохнуть, привести в порядок оставленные отбывшими путешественниками комнаты, и приготовиться к вечернему наплыву прибывающих посетителей.

Прикончив завтрак и расплатившись с хозяином, Альбин закинул сумку на плечо и отправился в обратный путь к столице. Утренний ветерок приятно освежал после обильного завтрака, а гудящие с вечера ноги постепенно отпускало. Кивнув воротному стражу, сменившему товарища с утра, юноша прошел в открытые створки, не спеша, но и не медля так, чтобы его не догнали разворачивающиеся в путь к столице караваны. Зашагал по дороге.

Восходящее солнце светило прямо в лицо, и парень надвинул на самые брови свою широкополую шляпу. Пересек овраг, вышел к лугам, вступил под долгожданную тень леса. Конечно, было глупо надеяться, что он сможет найти следы сбежавшего из города незнакомца, и когда юноша наткнулся на небольшую просеку, словно кто-то вломился на полном ходу в подлесок, то решил проверить след просто наудачу.

Каково же было его удивление, когда уже шагов через тридцать он обнаружил место импровизированной и явно недолгой стоянки.

Обыскав вывороченную упавшим деревом яму рядом с небольшим ручейком, он был вознагражден следами от мягких сапог, с четко очерченным каблуком, и небольшим кустиком чьи листья хранили следы высохших капелек крови. Если предположить, что здесь прошел именно тот, кого юноша разыскивал, то либо у него, либо у девицы открылось кровотечение. Скорее всего, именно здесь мужчина пытался перевязать раны девушки, возможно потревожил.

Окрыленный успехами, юноша продолжил розыски и скоро обнаружил еще одну находку. Ею оказалась длинная щепка со следами крови и обгорелым концом. Втянув ноздрями запах гари, исходивший от нее, Альбин в возбужденном состоянии отправился далее по следу.

Неизвестно, то ли незнакомец не опасался преследования, то ли просто плохо ориентировался в лесу, но следов он не прятал, а его петляния выглядели не как усилия чтобы запутать преследователя, а как попытки найти нужную дорогу. Продолжая двигаться по следу, юноша убедился в правдивости собственных предположений. Преследуемый явно был горожанином, он не выбирал удобной дороги, а шел там, где лишь казалось удобнее. Иногда ему приходилось возвращаться назад, после того, как он не смог обойти ствол поваленного дерева или забредал в непролазную чащу.

Все больше и больше Альбин убеждался, что выслеживает опасного человека, человека не привыкшего прятаться, но вынужденного это делать сейчас.

Как говорил Север: «Охотник, желающий спрятаться, найдет для этого самое глупое место, потому что мыслит как охотник. Он пойдет туда, где не знает ничего, потому, что кажется, что там его не найдут. Умная жертва, запутав следы, вернется в привычное место, глупая — сделает то же самое, но не будет прятать следа. Так оно и бывает Аль, горожанину кажется, что ему легче будет спрятаться в деревне или в лесу, деревенский зная, что в селе все на виду попытается спрятаться в городе, не понимая, что там он выделяется из массы. Следи за повадками зверя, и ты поймешь, что за зверь перед тобой…»

Но этот зверь был опасен точно. Это Альбин понял, наткнувшись на небольшой костерок, оставшийся явно с ночной стоянки и остатки трапезы. Осмотрев бивак и поворошив угли, юноша решил, что незнакомец поймал пару кроликов, часть мяса он унес с собой. Конечно поймать кролика несложно, но не тогда, когда ты не знаешь леса и отягощен раненным спутником. Так что следует поступать с осторожностью.

Наконец, след привел его к ручейку, где юноша, и сам напившись, перекусил купленными в деревне продуктами. Прикинув время, Альбин устроился на ночь под раскидистыми лапами огромной ели. С утра он перемотал ноги свежими портянками и, закопав старые, отправился дальше, завтракая на ходу.

Больше преследуемый не петлял. Видимо, дальнейший путь ему был вполне знаком, и юноша насторожился. Шаг незнакомца стал уверенней и шире, а значит, конечная точка была уже близка.

* * *

Следуя руслу ручейка, Альбин неожиданно оказался перед небольшим домиком, искусно спрятанным в чаще. Укрывшись средь корней, дворянин облегченно переводил дух. Похоже его появление в такой непосредственной близости оказалось незамеченным обитателями. А то, что домик был обитаем было не только видно, но и слышно.

Изнутри доносились голоса. Разобрать о чем велась речь было невозможно, но юноша ясно различил два голоса, мужской и женский. Поначалу они спорили, не переходя впрочем на повышенные тона, наконец женский надолго замолк, то ли смирившись с доводами мужского, то ли просто устав.

Небольшое строение похоже было собрано опытным человеком, или лесником или браконьером. Спрятанный со всех сторон, домик очень органично вписывался в окружающий пейзаж, а небольшая площадка перед дверью хранила следы охотничьей деятельности. Несколько установленных деревянных правилок для сушки шкурок и небольшая костровая яма, скорее всего для копчения. На одной из разломанных правилок, валявшихся неподалеку, мездрой наружу прибита ссохшаяся шкурка лисицы. Следовательно хозяин домика либо забросил свое занятие либо погиб.

Устроившись поудобнее и замаскировав свое укрытие старой корягой обсаженной мхом, Альбин приготовился к долгому наблюдению. Соваться к неизвестным с расспросами он поостерегся, справедливо предполагая, что ему рады не будут.

К сожалению, вид из его укрытия был так себе: глухая стена и часть приоткрытой двери — вот все, что он мог наблюдать. Ближе к вечеру, юноша обязательно попробует перебраться на другую сторону, так чтобы в поле зрения оказалось окно, если оно есть, и дверь. Но пока рисковать не стоит.

Мужской голос стих, уступив место женскому. Тихий и спокойный, он убаюкивал и расслаблял. Альбин заметил, что вслушивается в переливы звуков и пожалел, что не может разобрать слов.

Лес вокруг жил своей жизнью: шумел ветерок, высоко в кронах, пересвистывались лесные птахи, пробежала по своим делам стайка лесных сонь, выглянула из под корня осторожная бурозубка, понюхала своим носиком-хоботком воздух и спряталась вновь. Альбин все лежал и слушал. До тех самых пор, пока не прижалась к его горлу прохладная сталь клинка.


Глава 10

Ой, лёли, усни. А я буду тихонько

Тебе напевать о ветрах.

О лютых морозах, о зимах студеных,

Что спят в человечьих сердцах.

Там хитрые змеи, там вещие птицы,

Там люди без песен и глаз.

Они под полой прячут души и лица,

Но чем-то похожи на нас.

«Славянская колыбельная» NATURAL SPIRIT

Первое, что я помню про себя — боль.

Я помню запах дыма, вызывающий рези в пустом желудке и сладкую вонь мертвечины, что надолго поселилась на улицах столицы.

Во времена Большого Мора, когда стража и медики не успевали даже убирать трупы с улиц, когда на свалке за городом день и ночь коптили огромные костры, все чувствовали боль.

Кому дело до маленького ребенка, потерявшего всю семью? Людям, переживающим собственное горе? Практически каждая семья, включая высокородных и даже Императора, вкусила страданий в те дни.

Я помню, как обессилившая от голода и болезни мать, победив саму болезнь не справилась с обычной лестницей.

С тех пор я ненавижу дворцы и особняки, ненавижу, когда приходится отмерять шагами ступени. Я слышу, до сих пор, грохот катящегося с лестницы тела и последний жалобный вскрик, скорее удивленный, чем испуганный.

Слуги покинули нас, унеся с собой и припасы, и казну. Блуждая по огромному, опустевшему дому, я помню вкус соленых слез, высыхающих стягивающими кожу дорожками.

Несколько дней мне понадобилось, чтобы отойти от опухшего распространяющего тошнотворные миазмы тела той, что дала мне жизнь и чья смерть стала началом новой.

Я помню, что такое боль.

Так и в этот раз.

Не пение птиц за окном и не шепот тихого ручейка, ни даже уверенные шаги по гнилой доске привели меня в чувство. Просто в один миг пришла Боль.

Она охватила тело целиком: где-то легким приветствием, где-то наваливаясь изо всех сил.

Это не беда. Меня учили справляться с болью.

Я открываю рот, но вместо долгого протяжного крика, который должен спасти меня, на мгновение облегчить мою участь, приходит еще большая боль. Не могу вдохнуть. Все тело словно пронзает острейшей пикой, разрывая ткани и сбивая концентрацию. Тело самопроизвольно содрогается и выгибается, я не сопротивляюсь ему, знаю, что так будет легче и, несмотря на некоторое облегчение, чувствую, как осколки кости скребут друг о друга, вызывая новые вспышки боли. Сразу же на меня наваливается тяжесть.

— Тихо, тихо, потерпи чуть-чуть, сейчас станет легче, — произносит незнакомый, но уверенный голос.

Я хочу ему верить. Я жажду, чтобы он говорил мне правду, чтобы его обещания, которые он так щедро раздает, были не пусты. А голос не утихает, в нем появляются интонации, он то течет, точно быстрый ручеек, то плавно перекатыватся, подобно могучей полноводной реке, то рокочет как недовольный водопад. Но самое главное — он отвлекает. Вслушиваясь в него, в слова, которые складываются во фразы, во фразы, из которых состоят предложения, в смысл тех или иных из них, я ощущаю, как медленно, словно нехотя уходит из тела темная попутчица. Она не оставляет совсем, нет, она не настолько невоспитанна, но становится можно жить, и радоваться этому.

Что я помню? Голос периодически интересуется разными вещами. И когда я говорю он замолкает, чтобы вновь вспыхнуть новой историей или вопросом.

Я многое помню. Я помню Великий Мор глазами ребенка. Помню голод и отчаянье маленькой девочки, выбравшейся из своего дворца-тюрьмы в огромный мир. Помню, что мир оказался не таким, каким мыслилось ранее, со спины отцовского скакуна или из окна кареты. Помню я то, что когда приходит беда, с тобой рядом остаются только самые лучшие, преданные люди, но и они не в силах победить Смерть или Случай.

Я вспоминаю людей, разных людей. Отца — от него остался только запах, запах роскошной, могучей, опасно дремлющей доброты. И мать, ее образ стерся из памяти, но я помню вкус ее слез на моем лице, я помню тихое отчаянье в ее голосе, когда она, ломая ногти о кедровые балясины, пыталась подняться с пола, не понимая, почему отказали ноги. Помню ее заботу в последний миг о дочери, помню то, как она стремилась оградить меня от мира уже понимая, что сама этому миру не принадлежит.

А еще, я помню равнодушие людей, проходящих мимо маленькой заплаканной девочки, которая просит помощи. Я вспоминаю их потухшие глаза, затянутые поволокой собственного горя и страдания. Они пусты и незрячи к чужому. Они сами жаждут помощи и готовы принять ее от кого угодно, но что я могу?

Простите люди за то, что тогда я не могла вам помочь. Маленькая домашняя кукла, окруженная толпами слуг и нянек, оказалась не готова к требованиям внешнего, взрослого мира. Но я не знаю смогу ли простить людям то, что они оказались не готовы помочь мне.

Сколько дней и ночей прошло со времени страшного вскрика, когда я осталась одна? Не помню, помню, как бегала по улице, хватая прохожих за платье, пытаясь заставить их помочь единственному дорогому мне человеку. Кто-то уворачивался, вырывался с бранью из моих рук. Меня били, бранили, угрожали, но никто не помог. Вот за это я не прощу их никогда. За то, что они не помогли моей маме.

Я часто возвращалась в дом, умом понимая, что тело на полу уже никогда не оживет и не станет той женщиной, чьи колыбельные выгоняли монстров и чудовищ из моей спальни. Что эти руки никогда не расплетут мне волосы перед сном и мир больше не услышит заливистого смеха, который часто вызывали мои детские, глупые вопросы.

В конце концов, не в силах наблюдать изменения происходящие с телом матери, я притащила со второго этажа ее любимый гобелен, расправила тяжелую ткань и часто разговаривала с вышитыми на нем медведями. Я бы осталась там навечно, среди сладковатого запаха разложения в опустевшем особняке, если бы не голод.

Сбежавшие слуги растащили все до чего могли дотянуться, а погреба полные запасов вкусной еды оказались заперты ключом.

Голод выгнал меня в город снова, где злые мальчишки, сбившиеся в стаю, метко кидая камни, гнали меня полтора квартала, осыпая оскорблениями. Где потухшие люди, разгребая завалы очередного пожара, черными от копоти и сажи лицами провожали дни, даже не надеясь на будущее.

А еще я помню его. Человека — того, который не прошел мимо. Чей запах никогда не вытеснит запах отца, но чей образ встал рядом с теми двумя, погибшими во времена Великого Мора.

Были времена. Были и прошли. Голос задает новый вопрос и я раскрываю себя новым воспоминаниям..

Нет я не помню, где тот дворец, который когда-то я называла домом. А человек, давший мне жизнь во второй раз, уже сам покинул этот мир. Но ему удалось подготовить меня к этому моменту. В какой-то миг, тот, которого все называют Стариком, но чье настоящее имя я бережно храню в своем сердце, бросил все ради чужого ребенка, бросил все свои силы для того, чтобы этот ребенок более никогда не оставался беспомощным.

Потому мне и противно текущее состояние, когда на то, чтобы пошевелить рукой уходят все силы, и физические, и душевные. Когда проснувшаяся боль выбивает железным прутом слезы из глаз, а легкие, не способные набрать хорошей порции воздуха, в ответ могут огрызнуться лишь слабым писком, скулежом побитой собаки, вместо того, чтобы мощным криком отогнать темную попутчицу.

Голос смеется. Говорит, что за века многое изменилось. Что раньше темной попутчицей называли другую.

Он говорит о ней с неожиданной теплотой, будто не только знал ее лично, но и испытывал некие другие чувства. Разве уже прошли века? Расскажи мне про мир, Голос, расскажи про то, какими были люди иных времен и мест, расскажи мне про плачущих девочек, боящихся кошмаров и чудовищ.

Что я знаю про чудовищ? Ничего, зато я многое знаю про людей.

Про высокорожденных дворян, обмахивающих свои жирные тела веерами, с усмешками и шутками решающих, как будут жить люди. Про тех же дворян жалких и стонущих, про то, как меняется человек в тот самый момент, когда понимает, что жизнь, которая только, что принадлежала ему, ограничена минутами или мгновениями.

Я знаю, что если надавить, в каждом, ну пусть, почти в каждом сломается что-то, и он из гордого, властного, уверенного в себе существа превратится в жалкий скулящий кусок плоти. Что он предаст самое себя, лишь бы отсрочить момент своей смерти. Для этого он сделает все…

Нет конечно, не все такие. Есть люди достойные, которые умирают с мыслями о близких, пытаясь защитить, оградить, пытаясь бороться до конца, даже когда понимают, что борьба напрасна. Конечно их тоже можно сломать, но зачем?

Откуда мне знать? Мой собственный миг не пришел, возможно и я буду валяться в ногах и молить о пощаде. Надеюсь, что нет. Мне хочется верить, что я не из тех, которые вымаливают у судьбы лишний вдох, мне хочется верить, что когда придет время, я Эрата Кара ван… нет, не это имя, она уже умерла.

Новое воспоминание вспыхивает так ярко, что я прихожу в себя.

Холодно. Больно. Яркий свет, проникая через дверной проем, освещает небольшую комнату. Из распахнутого окна доносится шум леса, пение птиц, журчание ручейка.

Он сидит рядом, прижав тонкие сильные пальцы к моим вискам и полуприкрыв глаза. Еще не старый, но уже в возрасте. Не могучий кряж, а гибкий орешник. Но из его золотистых глаз сочится, перехлестывая за края, сила.

Да, у меня есть способности, но Старик не нашел учителя, и мы решили, что время еще терпит. Через год или два я бы поступила на обучение в ту самую Академию и была бы настоящим студентом, изучающим науки и магию. А сейчас во мне лишь довольно опыта, чтобы разглядеть эту силу. То, как она струится, с трудом умещаясь в худощавом теле мужчины, ее отпечаток в его взоре, ее тепло, изливающееся из его пальцев, окутывающих мое тело, прикрытое старыми тряпками.

Я лежу на невысоком топчане в старом лесном домике. Подо мной пружинящие кедровые лапы под полусгнившими тряпками. Мне было бы вполне удобно, если бы не было так больно.

Он открывает глаза, усмехается. Его гладко выбритое лицо ничем не примечательно и незнакомо мне. Хотя нет. Я припоминаю, что видела его недавно, за спиной высокого человека с серо-водянистыми глазами. Я вспоминаю нож в руке мужчины, перерезающий горло высокому. Я помню, как готова была принять на себя струю крови из разверзнутых артерий, но из разреза не пролилось ни капли. Я помню… ничего не помню дальше.

Разве что лес, твердое плечо и тихие уговоры потерпеть. Помню нож, полосующий мою рубаху и руки, выдернувшие из моего тела длинную полуобгорелую щепу.

Помню еще лицо Слизня. Очень близко, как будто мы лежали рядом, как любовники, но оно уже не было живым. А еще страшный удар сверху принесший тьму.

— Где я? — пожалуй, из всех глупых вопросов я выбрала самый очевидный.

В ответ мое собственное тело наказало меня болью, пронзив раскаленной иглой от шеи до левой пятки, наискось.

— Привет, — мужчина улыбнулся, отнял теплые пальцы от висков, коснулся плеча и боль отступила. — Мы в лесу, — глупый ответ на глупый вопрос?

— Что произошло? — видно, я сильно не в форме, раз не придумала ничего умней.

— Тебе с какого момента?

— Не знаю, — я изгибаю бровь, это не больно и я это умею делать в совершенстве. — Может с самого начала?

— Хорошо, — мужчина улыбнулся вновь. Несмотря на его мальчишескую, широкую и открытую улыбку, в глазах плескалось само Время. — Слушай, — он устроился поудобнее, чуть отодвинувшись.

Жаль, что я так не могу. При любой попытке двинуться снова накатывает боль. Лишь чуть-чуть удалось изогнуться влево, снимая тяжесть с раны в правом боку.

— Итак, — начал он торжественным голосом. — Вначале было Ничто, и Ничто было Всем…

— Смешно, — я скривилась, хотя и взаправду этот пассаж меня удивил и развеселил. — А если ближе к нашим дням?

— Э-эх, молодежь… нет бы остановиться на миг и послушать мудрость старшего поколения, — он закатил глаза, но несколько картинно, было видно, что мужчина шутит, немного красуясь перед девушкой.

— Ты же не старик еще, чтобы так говорить, и вообще ты кто?

— Я, — мужчина встал, выпрямившись и приняв горделивую позу, — Я может и не старик, но ни один старик еще не прожил столько, Я — Сатхи — Жнец.

— Жнец? — удивилась я. Сатхи нисколько не походил на крестьянина.

— Неважно, если ты знаешь, то нет смысла объяснять, а если не знаешь, то на то уйдет слишком много времени.

Я демонстративно оглянулась по сторонам, поморщившись от болезненного укола. Мое тело было плотно перемотано бинтами, бывшими некогда белой рубахой, сейчас она имела серо-буро-непонятный цвет. Судя по всему, к ране в боку и перелому ключицы, добавился перелом костей предплечья. Разглядывая шину, умело наложенную на правую руку, я удивленно заметила обломок трость-шпаги с серебряным навершием в виде головы неизвестного животного.

— Это что такое?

— Это — изолированный перелом локтевой кости, очень удачный, без смещения и вывиха лучевой. Неприятная штука, но пройдет.

— Я не про это, я про трость.

— А это у тебя было в той самой руке, когда я тебя вынес из горящего здания. Пригодилась штучка. К тому же ты так в нее вцепилась тогда, удивительно. Кстати, я думал, что при таком переломе кисть разожмется, ан нет.

— Хм, ладно, и все же, мы вроде никуда не торопимся. Что за жнец такой? — я решила оставить вопрос со спасением на потом, отметив в памяти.

— Зачем тебе лишние знания девушка? Или ты позволишь называть тебя по имени, Эрата Кара ван…

— Нет! — Я выкрикнула это достаточно громко, чтобы заглушить. Боль вцепилась в тело, отвлекая от воспоминаний. Дождавшись, когда она стала не острой, а тянущей, с редкими вспышками, я взглянула на Сатхи.

Тот просто ждал, делая вид, что ничего не произошло.

— Просто Кара, пожалуйста, — Голос мой звучал жалко. Но вкупе с моим жалким состоянием и, скорее всего, жалким видом, мне было все равно.

— Хорошо, просто Кара… Но если ты потревожишь рану, что у тебя на правом боку, если разойдутся швы… — он не договорил, но из его глаз полыхнуло таким холодом, что я бы поежилась, если бы могла двинуться. — Зачем тебе чужие тайны Кара?

— Мне нет дела до твоих тайн, Сатхи-Жнец, просто любопытство. И откуда ты знаешь мое имя?

— Я тащил тебя почти сутки, Кара. И все это время, ну почти все, ты не молчала, — жнец ухмыльнулся. — Может ты и не помнишь, но мы о многом разговаривали.

— Что я говорила?

— Многое, но не стоит переживать. Все, что ты сказала останется со мной, но не для меня.

— Ты целитель?

— Был им, когда-то давно. Так давно, что и не упомнишь, — Сатхи грустно улыбнулся, присев на край кровати, поправил сползшую тряпку. — На самом деле это не секрет. Просто я не знаю точного ответа. Но так как я много знаю теперь о тебе, я расскажу немного и о себе.

— Зачем?

— Честно? — он дождался моего кивка, — Мне будет нужна твоя помощь, Кара. Ты попала в большие неприятности и сама из них не вылезешь. Но мы можем помочь друг другу. А для этого, между нами должно быть некое… — он замялся, — доверие. Да и истории мои таковы, что в них поверит мало кто.

— Интригующе.

— Отнюдь. Когда-то давно я верил во многое. Как я уже говорил, я был целителем, и поверь мне, весьма неплохим. Когда-то я за половину дня поставил бы тебя на ноги, и ты бы не вспомнила о том, что была ранена.

— Что изменилось?

— Ты будешь слушать или говорить? Я не очень люблю рассказывать свою историю, но могу послушать тебя.

— Извини, я умолкаю.

— Ага, о чем я? — он скосил глаза в сторону, но я молчала. — Ладно, я был целителем, молодым и глупым. Я жил немного южнее этого места. Того городка сейчас уже нет на картах. У меня был большой дом, прислуга, наложница, уважение и почет, зависть коллег — все, о чем можно мечтать, — он покачал головой, уносясь воспоминаниями в прошлое. — Но мне было мало. Я хотел не просто Исцелять. Я хотел, чтобы человек стал лучше, чтобы болезни погибали, не причиняя ему вреда или хлопот. У меня была отличная лаборатория. Меня поддерживал местный префект, и из столицы постоянно приезжали с просьбами и за помощью. Я, одно время, даже лечил королевскую семью и был обласкан правителем. Но мне, как я сказал, было мало…

— Наше тело имеет огромный запас прочности. Некоторые люди переживают травмы и болезни, от которых умирают тысячи. Я пытался пробудить эту силу. На территории королевства, тогда еще не было Империи, были строгие законы. Нельзя было купить человека и ставить на нем опыты. Церковь была в силе и строго следила, особенно за экспериментаторами вроде меня. Но можно было ставить опыты над собой. Так я и сделал. Да и вообще, не мог же я открыв способ, как улучшить человека, обойти себя самого! — Сатхи замолк, обдумывая что-то. Молчание затянулось надолго. Погруженный в свои мысли, жнец не замечал бегущих мимо минут.

— Что-то пошло не так? — наконец, я просто не выдержала.

— Что? — Сатхи выпал из мыслей в реальность — А, нет, все удалось. Но в том и оказалась проблема… Несмотря на то, что я не афишировал свои исследования, кое-кто о них все же узнал. В один день ко мне пришел человек и сказал: то, что я делаю вредит миру. Не сейчас конечно, но повредит в дальнейшем. Что мир сделал человека таким, какой он есть, не просто так. Что существует некий План… и если я продолжу свои изыскания, если все люди станут такими, какими я видел их в своих мечтаниях, Мир просто умрет. Я тогда думал, это какой-то сумасшедший сектант. Но был с ним вежлив и учтив. Он ушел сказав, что придет завтра, узнать мое решение. Будто бы я мог отказаться от своей мечты.

— И? — снова подтолкнула я жнеца.

— И он пришел. Я повелел слугам гнать его и никогда не пускать в мой дом. И тогда он начал убивать. Он разгромил все. Хотя тех, кто бежал он не тронул. Он ворвался ко мне в лабораторию и крушил, крушил. И он хотел уничтожить меня. Мне было страшно тогда. Страшно оттого, что в нем не было ненависти. Он не был одержим, он казался человеком, который просто делает свою работу.

— Может этот страх придал мне сил? Но мне повезло в тот день, — жнец грустно усмехнулся. — Так я считал тогда, и именно мне удалось выйти живым из нашего противостояния. Но перед смертью он сказал мне кое-что…

— Что? — история захватила меня настолько, что я уже забыла про свою боль.

— Он меня поблагодарил, но сказал, что победивший чудовище, сам становится чудовищем. Пройдет время и я понесу бремя жнеца дальше. Он сказал, что я освободил его и пожелал мне удачи.

— Звучит нереально. Как ты смог победить его?

— Ну, я же был Целителем. Тот, кто умеет лечить, умеет и убивать. Да и моя лаборатория, в которой он напал на меня, была именно тем местом. Я знал каждую скляночку и колбочку, каждый агрегат и прибор… Не важно, я выжил. Но я был напуган, дом мой сгорел, лаборатория разрушена, слуги разбежались. Я и сам бежал и прятался. Много лет прятался, до тех самых пор, пока не понял, что меня никто не ищет. Я не знаю, был ли тот жнец единственным или просто я перестал представлять угрозу Миру, но меня никто не нашел. А скорее и не искал. Я многое потерял в тот день. Я лишился части своих способностей, но и кое-что обрел.

— Что же?

— Функцию, и понимание. Так я и стал чудовищем.

— Что-то ты не похож на монстра, — я демонстративно оглядела невысокого жнеца. Сейчас, сидя на кровати с опущенной головой и усталостью во взгляде, он казался не старше, а древнее, что ли.

— Я не говорил монстр, я сказал — чудовище. Есть разница, поверь мне. Но это не важно. То, что ты видишь перед собой, девушка, лишь малая часть меня. Я потерял счет прожитым векам. И я сильно изменился. Теперь у меня есть Функция.

— Это что еще такое?

— Это сложно объяснить. Это нечто такое, что дает тебе силы и что требует исполнения долга. Но это не как долг, это как чувство. Через некоторое время после моего побега я стал чувствовать неправильность в мире. Иногда это были люди, иногда места, иногда животные. Функция дает мне возможность видеть перспективу, но она же требует от меня вмешательства…

— Непонятно звучит.

— Ничего, скоро станет понятнее. Дело в том, что Мир — это не только место, в котором ты живешь. Не только планета, которая вращается вокруг своего солнца, но и все, что в ней, под ней, над ней и вне ее. Это все растения, камни, животные, люди и души…

— Души?

— Души — это, пожалуй, самое важное. Душа она такая… многослойная. Когда она рождается, она как зернышко, но потом она претерпевает изменения, и они обволакивают ее как оболочка, защищают ее от всего, и она прирастает силой, становится сильнее, и вкуснее.

— Ты питаешься душами?

— Нет, не я… — Сатхи покачал головой. — Я лишь защищаю. Защищаю души от самих себя, от неудачных экспериментов и катаклизмов. Иногда, душа может даже распасться, хотя это и бывает очень редко. И тогда, Мир теряет часть себя. Я защищаю этот Мир от внутренних угроз. А есть те, кто защищает от внешних.

— Каких таких внешних?

— Ты думаешь Мир одинок? Это не так. Существуют множество миров, и каждый живет по своему. Существуют миры угасшие или погибшие. Существуют развивающиеся и только только родившиеся. И существуют миры, которые направили себя на экспансию. Есть существа, способные проскальзывать в щели между мирами, и они стремятся подчинить, захватить, иногда уничтожить. Некоторые просто забирают ресурсы одного мира в свой. А самый главный и важный ресурс — души.

— Ты меня совсем заморочил: это звучит несколько…

— Бредово? Согласен. Потому я так спокойно и рассказываю тебе все, все равно никто не поверит, хотя истина перед глазами.

— Где же?

— Повсюду. Нужно только уметь смотреть, не отворачиваться. Не забивать себе голову сказками, а найти в них подсказку — найти в них ответ.

— В сказках?

— Не только. Но задумайся, если чудовищ не существует, то откуда у разных народов в разных странах одни и те же истории, с одними и теми же подробностями?

— Может просто у людей фантазии не хватает на что-то новое?

— Разумно, — Сатхи усмехнулся, — А твой бескровный друг, он как? Тоже сказка? Фантазия?

— Не понимаю о чем ты.

— Я о положении, в которое ты попала.

— Да о чем ты вообще? Что еще за положение, я ничего не понимаю. Я даже не знаю где мы и как сюда попали.

— Ну это несложно узнать, только спроси — я отвечу. Мы в лесу, километрах в пятнадцати от столицы. Аркаим на востоке, а попала ты сюда на моем плече. Но главное не в том где ты, а в том почему.

— И почему?

— Потому, что за тобой шел неживой.

— Еще одна сказка?

— Может кому и сказка, но не тебе. Ты что вообще последнее помнишь?

Я пошарила в памяти, наткнулась на различный мусор вроде лица Слизня под багровыми отблесками, на падающее на меня небо похоронившее мир, на трость-шпагу с головой зверя, на блеск ножа, из под которого не летят капли крови.

— Я помню тебя, за плечом высокого мужчины. Я видела, как ты ему глотку вскрыл. Только дальше бред какой-то: вместо крови пыль. Наверное я сильно ушиблась головой.

— О, поверь мне ушиблась ты прилично, но память тебя нисколько не подвела. Я выслеживал этого типа несколько дней, а он выслеживал тебя. Что в тебе такого девочка? Что нужно неумершему?

— Я не понимаю вновь… я этого типа в жизни не видала. И что ему нужно не знаю.

— Хорошо, — Сатхи стал мерить ногами комнату, — давай подумаем вместе. Я сразу оговорюсь, что мне не все равно то, чем ты занимаешься. Но только до тех пор, пока это интересно неживому. Итак ты чем занимаешься? — остановившись жнец склонил голову к плечу, став похожим на забавную птицу. Если бы не боль, я бы может и улыбнулась бы:

— Я пока не вижу причин тебе доверять, Сатхи, ты еще не всю историю мне рассказал, что там про неживых, монстров, похитителей душ?

— Ладно, — он прищурился, — все едино — деваться нам некуда. Давай пооткровенничаем. Как я уже рассказывал, миров множество, и некоторые с нашим соприкасаются. Вернее существуют некие условия, при которых обитатели одного мира могут проникнуть в другой. Сразу скажу, что мне они неизвестны. По крайней мере не в подробностях. Так вот, когда-то давно, задолго до моего рождения, и до рождения всех нынешних империй и королевств, в общем, очень давно, — Сатхи поднял вверх палец подчеркивая последние слова. — В наш мир проник… скажем демон.

— Демон?

— Демон, демон, не перебивай. Вообще на самом деле не демон. Вернее не совсем демон… тьфу, запутался сам. Демон, ракшас, шинг, гений, ашур, архонт, ками, латрас. Называй, как хочешь. Неважно… к нам проник гость из другого мира, и наш мир показался ему дивно вкусным. Какими-то силами он сумел перетащить себе сторонников, помощников, и они начали наш мир осваивать. Долго ли у них все это происходило, не скажу. Наверное немало времени утекло, но стали они на людях питаться и души собирать. И никто им отпора дать не мог, опять же до некоторого времени. Ну, а потом люди сообразили, собрались толпой великой, назвали себя всякими глупыми словами вроде «воинов света» и наваляли демонам до кучи. И была великая сеча и было много крови и огня и надоело мне рассказывать тебе сказки. Короче, часть демонов побили, но некоторые остались и здравствуют до сих пор. Ходят среди людей спокойно, но они не нашего мира, и Мир с ними борется по-всякому. Все, конец сказке.

— Ты хочешь сказать, что за мной приходил демон?

— Нет, неумерший не демон. Он… Как бы это объяснить? Он как я, результат экспериментов по улучшению породы. Только там, где я остановился, кто-то пошел дальше. И своих сил ему не хватило. Тогда он занял ее у шингов. Ну, а шинги уже настоящие демоны.

— Шинги это которые из соседней страны что ли?

— Ну да, Пресветлая Шинга — государство под контролем демонов. Созданное ими, чтобы кормиться на людях.

— Да ты бредишь! Я видела этих шингов: они — обычные люди. Просто из другой страны.

— То, что ты видела обычных людей — не спорю. Но я и не говорил, что там одни только демоны. Нет конечно. Но верхушка — поголовно или демоны или подселенцы.

— Я сейчас с ума сойду. Тебе бы проповедовать на улицах.

— О, ты не поверишь! Я когда-то пытался. Неблагодарное занятие, да и скука это. Каждый раз повторять одно и то же. Я вот тебе сейчас рассказываю, и уже мне это надоело. А если так каждый день? Спасибо, не жажду.

— Так все таки, что с неживым? Почему в нем крови нет, но он не демон? И если он не демон, то какие у тебя к нему претензии?

— А, там все просто. Я же говорю: он — результат тех же экспериментов. Только более качественный. И все бы ничего, если бы он был такой один или если бы на этом остановился. Но, когда ему заменили кровь на ихор, так называется та пыль, что струится в его жилах, когда ему дали новые силы, создатели неумершего обратились к шингам. А силы шингов проистекают из управления душами. Они используют души, как создателей особой энергии, источают их словно черви. Так и неумерший для своих сил и способностей использует энергию собственной души, уничтожает ее, сам того не понимая. Но видишь ли, все дело в том, что душа принадлежит не ему. Ему она лишь в аренду дана, а принадлежит она Миру, Природе. А он, как плохой квартиросъемщик, намусорит везде, изгадит, а то и вовсе подожжет.

— Интересно, так ты выходит охотишься на того, кто охотится на меня. Убьешь его?

— Освобожу. Я хочу ему помочь, вернее его душе. Но чтобы тебе было понятней: да, я его убью. И ты мне в этом поможешь.

— Как?

— Пока не придумал. Но для нас с тобой лучше бы придумать нечто, чтобы он умер прежде, чем ты. Как тебе мой план?

— Отличный план, но если ты не дашь мне воды прямо сейчас, то я сказала бы, что ты им сильно рискуешь…

Сатхи кивнул, вышел за дверь.

Некоторое время я оставалась одна прислушиваясь к звукам доносившимся из-за приоткрытой двери и распахнутого окна. Тихое журчание близкого ручейка или небольшой реки мягко оттеняло пересвист лесных птах. Временами поднимаясь прокатывал неспешно ветер шелестя, по осеннему жесткой, начинающей бледнеть или краснеть листвой.

За то время, пока жнец ходил за водой, я успела быстро осмотреть наше убежище, не поднимаясь, впрочем, с ложа.

Да, осматривать было нечего: небольшое помещение с кривоватым столом напротив низенького топчана и с небольшой глиняной печью в северном углу, сбоку от узкой входной двери. Как ни странно, печь была вполне в рабочем состоянии и хотя сейчас в топке остались только прогоревшие угли, еще хранила тепло. Рядом с печью стоял низенький трехногий табурет, и валялась мужская дорожная сумка. Это, скорее всего, вещи жнеца. Моей сумки нигде не было видно, наверное осталась в борделе откуда меня выволок Сатхи.

Рассматривая комнатку, я пыталась отвлечься от произошедшего. Пусть уложится в голове, пусть не тревожит свежей раной. Когда переживания станут менее яркими, можно будет не просто обдумать, но и принять решение.

Впрочем, про Сатхи я уже решила: не важно безумец ли он, или действительно страж мира, так или иначе он мне помог, возможно, что и спас. Конечно, это не повод доверять ему всецело, но если будет возможность я помогу.

Хотя сейчас что я могу? Избитое тело напоминало о себе тянущей болью, перемежая ее вспышками и уколами. Сломанная рука — вернется ли ей былая подвижность и ловкость? Не иссохнут ли мышцы, как у молодого парня, что жил по соседству, в те времена, когда мы со Стариком еще и не подумывали о переезде в столицу?

Парень был дровосеком, красавцем, здоровяком, но однажды угодил ногой в кроличью нору, да так неудачно, что сломал кость. Казалось бы молодой и здоровый организм легко справится с повреждениями, пройдет месяц другой. Но нога хотя и срослась получилась увечной, мышцы ссохлись и не держали веса.

Может такое случиться со мной? Конечно может. Хотя Сатхи ведь целитель, не просто врач, а маг обладающий даром.

Но больше руки меня беспокоила невозможность вдохнуть. Приходилось хватать воздух маленькими глотками, и делать это не быстро, да и выпускать не поспешно, а медленно. От такого дыхания кружилась голова. А в груди словно поселился огненный уголек, перекатываясь по внутренностям, он скоро жалил — то здесь, то там. Хотелось набрать полную грудь воздуха и, резко выдохнув, выпустить его наружу или затушить его порцией прохладной влаги.

Жнеца не было удивительно долго. Наконец, он появился с котелком полным вкусной холодной воды. Но и здесь меня подстерегало разочарование. Несмотря на жажду много пить я не смогла, только мелкие глотки кое-как пролезали в ободранное горячим воздухом горло, а изнутри подкатывали спазмы тошноты, не дающие утолить жажду. Решив не рисковать, я отстранилась от прохладного искушения, тяжело откинувшись на изображавший подушку свернутый плащ. Дыхание со свистом выходило из легких, не утоляя потребности организма. Прошло наверное несколько минут, прежде чем я смогла отдышаться.

Жнец забрал котелок, поставил на решетку печи, извинился за то, что долго отсутствовал. Оказывается этот котелок он нашел в хижине, которую мы сейчас занимали. И прежде чем пользоваться его надо было хорошенько очистить.

Домик этот жнец приметил давно, еще пока был жив прежний хозяин. По рассказам Сатхи, они были знакомы и нередко пивали чаек у коптильной ямы. Но теперь, после смерти хозяина, домик этот стал никому не нужен и только сейчас, по крайней необходимости обрел ненадолго новых жильцов.

Чуть позже Сатхи попытался накормить меня печеным на углях кроликом. Но, если воду я еще хоть как-то могла протолкнуть сквозь пострадавшее горло, то мясо не шло ни в какую. Поэтому баюкая раненую руку и стараясь дышать по-ровнее я попросила жнеца:

— Расскажи про чудовищ еще. Почему про них никто не знает?

— Когда-то знали все. Люди даже пытались договариваться и некоторым удавалось. Но они просто другие. Там, где человек поступает так, они поступают иначе. Когда люди поняли, что нам не жить рядом, началась война. В этой войне погибло многое и многие, проиграли все, но победивших не было. Хотя люди считали, что победили. Шинги затаились, исподволь подчищая сказки и легенды. По одному убивая жрецов, помнящих правду, подкупая, переманивая на свою сторону магов и правителей, искажая правду так, что о них не просто забыли. Само предположение о достоверности сказок привело бы тебя в глазах общества, в число сумасшедших. Некоторые обычаи конечно еще сильны. К примеру, в Империи никогда не было рабства именно из-за шингов. Если раб, откуда бы то ни было, добегал до границ Империи, ему надо было сделать только один шаг по ее землям, чтобы считаться свободным. Были и другие обычаи. Сейчас никто не помнит откуда они взялись, или к чему ведут. Жрецы исполняют некоторые обряды, не зная смысла таинств, так или иначе, люди снова стали кормом. А недавно появилась Шинга, Благословенная, как они говорят. Государство, в котором демоны разводят людей, как скот.

— Ничего себе недавно, Шинге уже несколько веков. И что, вообще никто ничего не знает и не помнит?

— Ну почему никто. Есть люди знающие, но кому их слушать? Есть те, кто сотрудничает с демонами, зная об их природе, есть те, кто борется с ними.

— Как можно сотрудничать с демонами? Зачем?

— Каждый находит для себя свою причину, но обычно все просто — деньги, власть, страх. Шинги выглядят как люди, им ничего не стоит обмануть или запугать. К тому же есть различные техники, которыми они могут передать могущество, наградить.


— Но надо же что-то делать тогда?

— Надо, конечно надо. Нам повезло, что Мир для них враждебен. Повезло, что Мир их отторгает, не дает распахнуть врата во всю ширь, не дает им существовать спокойно. Шинг приходит к нам в образе не зверя, но духа. И если он сразу же не овладеет оболочкой — Мир уничтожит его в считанные мгновения.

— Что за оболочка?

— Тела. Они вселяются в тела. Преимущественно в носителей души, но от безысходности, могут недолго существовать и в теле зверя. Дело в том, что наш мир иной. Им враждебно все, свет солнца и звезд, состав воздуха, вибрации ветра, но вселяясь в тела, которые созданы этим миром, они получают защиту. Хотя и тут не все просто.

— А куда деваются хозяева этих тел?

— Вот, хороший вопрос. Когда шинг подселяется, он должен как бы вступить в схватку с хозяином. Это битва воли. Свободный, уверенный в себе человек не сдастся просто так захватчику, потому они и выращивают рабов, ломают их, оставляя их души беззащитными. И то, не каждый раб сдается. Шинги тоже разные, одни сильнее, другие слабее, у них своя иерархия, свои традиции и особенности. Слабых, ну относительно, шингов выявить легко. Они подселяясь в тело, неспособны, вытеснив душу, овладеть им полностью, всеми его функциями и нуждами. У них начинаются конфликты с оболочкой, которые или приводят к гибели оболочки и необходимости искать новую, либо вообще, могут привести к гибели самого демона.

— И что за конфликты? На что это похоже?

— Хм, я не особенный специалист в этом вопросе. Но я знаю несколько разновидностей. Когда шинг занимает оболочку, он начинает пожирать душу, и она от управления телом, конечно отключается. Тогда весь контроль переходит пришельцу, но не всякий шинг способен контролировать его всецело. Например: одни не справляются с регуляцией имунной системы. Доходит до смешного, могучее существо, пришелец из иных реальностей, победивший носителя тела не способен справиться с простейшими бактериями разложения. В итоге оболочка сгнивает и если демон не найдет новую, то погибнет вместе с ней. А есть еще пример, часто встречающийся среди шингов — есть пара функций, которые им тяжело даются, например: кроветворная функция, работа костного мозга и селезенки. Такой шинг вынужден заменять отработавшие клетки крови иным путем, иначе — смерть оболочки, а то и самого демона. Или другие, которые не могут справиться с производством определенных соединений в организме, вынуждены жрать сырое мясо каждые несколько дней, иначе смерть. Или бывают, особенно среди этих мясоедов случаи, когда определенные излучения сводят их с ума, к примеру — в дни полной луны. Конечно, они пытаются бороться: трансформируют тела, особенно в такие дни, пытаются принимать звериную форму, в которой легче переносить атаки нашего Мира. Но, если шинг не будет удовлетворять запросам оболочки, то с ними что-то происходит, часть их разума словно отключается, остается только та часть, которая отвечает за выживание, в такие моменты они думают только о том, чтобы жрать и убивать, и пока не насытятся или не умрут — не остановятся.

— Так что? Все чудовища — шинги?

— Нет не все конечно, есть и те что принадлежат нашему миру. Часто они враждуют с шингами, потому что наши чудовища — они здесь хозяева, они — часть нашего мира, часть Природы, а шинги противны Миру.

— Ну ладно, это слабые шинги, а что с сильными?

— А сильных ты не отличишь от человека, пока они сами того не захотят. Не забывай, что несмотря на все свои недостатки, даже слабейшие из них смертельно опасны. Они сильнее человека, быстрее, обладают своей особенной магией и способностями. Даже жалкий гниющий способен справиться с отделением превосходных мечников, если тех не готовили специально к встрече с демоном. Нужно знать их слабые места, уязвимости.

— Ты научишь меня?

— Я знаю не все, но все что знаю — твое. Взамен, ты поможешь мне. Сделка? — Сатхи протянул руку.

— Сделка, — я протянула ему здоровую и он несильно сжал мою ладонь.


Глава 11

Даже в обществе двух человек я непременно найду, чему у них поучиться. Достоинствам их я постараюсь подражать, а на их недостатках сам буду учиться.

Конфуций

Девчонка оказалась не только любознательна, но и весьма дотошна. За половину дня, пока Сатхи обрабатывал ее раны и пытался приготовить на углях кролика, она выжала его чуть ли не досуха. И казалось, чем больше он ей рассказывает, тем больше у нее вопросов. Тем не менее, жнец отвечал подробно и честно, следуя духу заключенного между ними договора. Жаль только, что все эти разговоры нисколько не приближали его к цели и не вносили ясности.

Неумерший оказался на диво силен. Если бы не сродство, которое жнец почуял в твари с водянистым взором, он бы не стал связываться с отродьем шингов. Тем паче, что это не его область действия. Тут скорее должна была сработать функция Фаары, но обращаться к ней за помощью не хотелось. Да и помощь эта могла выйти боком впоследствии.

Абсолютный оборотень, древняя богиня, превратившаяся в исчадие ночных кошмаров, накрепко связала узами сердце жнеца. Но, как не имеющая своей души и воли, она же и вызывала неудержимые приступы агрессии. Смогли бы они работать вместе? И стоит ли проверять?

Отвлекшись от мрачных мыслей, Сатхи вернулся к мыслям о твари. Несмотря ни на что, он не мог ненавидеть неумершего. Брезгливая жалость — вот какие чувства тот вызывал в нем. Соприкоснувшись в противостоянии, жнец ощутил его еще не разрушенную душу. Ихор шингов начал свое черное дело, но еще не выжег остатки человечности, еще не связал душу человека, которым когда-то был неумерший, с миром шингов настолько, чтобы его невозможно было спасти. Тем не менее он был слишком силен. Если бы не пожар, так внезапно разгоревшийся в борделе, если бы не неожиданная уязвимость ихора перед огнем…

Жнец знал, что ему повезло. Когда тварь сбежала, он уже был истощен настолько, что дальнейшая схватка могла бы привести его к новому возрождению.

Несмотря ни на что, Сатхи не любил умирать. Этот короткий миг длиной в вечность, в пустоте, и в страданиях, а в итоге новый виток. С каждым возрождением жнец казалось терял, что-то от того, далекого уже человека, которым сам являлся. Человека, которого еще не подчинила функция, который был волен в своей жизни и смерти.

За длинными разговорами пришла ночь. Жнец умудрился напоить девчонку бульоном и та ненадолго забылась.

К сожалению, приняв функцию, Сатхи все менее и менее оставался способным на целительство. Да и истощение не позволяло применить магию. Это может стать проблемой, не сегодня. Сегодня девушка переживет эту ночь. Мучаясь от боли, просыпаясь от кошмаров и содрогаясь в судорогах от жара и страха, но переживет. Если повезет, за эту ночь жнец накопит довольно сил, чтобы завтра вечером попробовать исцеление. Если повезет.

Новый день принес прохладу. Жнец закрыл на ночь окно широкой деревянной ставней, проверил состояние девушки и отправился на охоту. Он не был лесным жителем или заядлым охотником ни раньше, ни сейчас. Его интересы всегда лежали далеко от полей, лесов, рек. Он не знал, что ручей, рядом с которым стоит дом, богат рыбой, которую жнец вполне способен ловить голыми руками. Он не собирал ягод, да и не знал особенно лесных растений, могущих утолить голод.

Конечно, ему были известны лечебные свойства некоторых трав, но и в его прошлой жизни это было лишь подспорьем к его недюжинному таланту. И найти их было проще на рынке, чем в лесу или поле.

Поэтому, он просто шел вдоль ручья, высматривая доступные ему следы или помет животных. Надеясь найти тропку ведущую к водопою, он мягко скользил не тревожа палой листвы и не распугивая лесных птах. Сегодня он уже мог двигаться невесомо и бесшумно.

Скоро проснется девушка и ему нужно было решить, отправляться ли за припасами на следующий день в деревню, или ждать надеясь, что раны ее не заведут в могилу.

Наконец, удача повернулась к Сатхи лицом, метнувшись мимо тонких ивовых стволов, извернувшись в последний миг, он сграбастал в охапку жирного по осени кролика. Ловко перекинул, перехватывая за задние лапы, размозжил ему голову о ближайший ствол, прервав на середине тонкий жалобный писк, предчувствовавшего свою гибель зверька.

Достав из поясного кошеля кусок бечевы, подвесил тут же тушку за задние лапы, преобразовав функцию в небольшой шкуродер надрезал кожу у лап, отсек хвост, ловко, чулком стянул шкурку. Вспоров тушке брюхо и вывалив кишки на землю, Сатхи аккуратно вырезал желчный пузырь, после чего закончил свежевать добычу и, скинув потроха в реку, отправился обратно.

Девушка уже пришла в себя и, напоив ее свежей водой, Жнец приготовился к новой порции вопросов.

Вчера, разговорившись с Карой, Сатхи был даже рад пообщаться с живым человеком, но оказалось, что общение ему было необходимо весьма в ограниченных дозах. И все равно, жнец, не давая проснувшемуся раздражению вырваться наружу, терпеливо отвечал, рассказывал, спрашивал сам. Конечно, ему удалось разговорить неопытную девушку, вызнав подробности ее жизни.

Первоначально жнец содрогнулся от того, с какой жестокой циничностью Старик готовил ее к самостоятельной жизни.

Создав из молодой и красивой девушки безжалостного убийцу, у которого просто отсутствует любой моральный запрет на отнятие жизни — он плюнул в лицо всему, во что верил сам жнец. Потому Сатхи говорил, рассказывал, отвечал до тех пор, пока не пересохло горло, и потом снова и снова, удовлетворяя воистину бескрайнее любопытство девушки.

В этих забытых делах и заботах, убаюканный непрекращающимся диалогом, жнец слишком поздно услышал новый ритм. Не почувствовал, как подкрался неведомый соглядатай, не услышал шороха листвы под подошвами сапог, не ощутил внимательного взгляда.

Сформировав функцию в правой руке, он знаком показал девчонке, чтобы она продолжала говорить. Задав вопрос для отвлечения внимания, окутал себя функцией, долженствующей сделать его менее заметным и, взвинтив скорость, выскользнул в открытую дверь. Добежав до первого дерева, Сатхи слился с корой, прислушиваясь не изменился ли ритм дыхания и сердцебиения наблюдателя. Удостоверившись, что все в порядке, он потихоньку начал красться в чащу, чтобы заложить круг и зайти к шпиону сзади.

Только теперь он вспомнил, что вел себя слишком беспечно с момента бегства из города.

Легко обманув приворотную стражу, он на остатках последних сил сделал рывок по дороге и, углубившись в лес на достаточное расстояние, свернул к этому домику. Когда-то он был знаком с хозяином и частенько наведывался к тому в гости поговорить о жизни, отвлечься, развеяться, но всегда пользовался иным путем. Сначала достаточно широкой и удобной тропкой, а потом, вдоль русла ручья, от самого устья, где ручеек, набравшись сил, врывался притоком в Синташту.

На этот раз, он не мог себе позволить такой роскоши и шел напролом, лишь смутно выдерживая направление. Один раз пришлось остановиться, перевязать бредившую девицу, зашить ей рану в боку и подкрепиться. На самом деле, жнец считал чудом, что ему удалось выйти почти к кушне, как называл свой охотничий домик почивший хозяин.

Сейчас, удаляясь в лес, дабы обмануть наблюдателя, Сатхи лихорадочно вспоминал не было ли признаков преследования, которые он мог пропустить будучи в изможденном состоянии. Не крался ли за ними недруг, не мог ли неумерший отправить помощника следом за ними.

Нет, это уж вряд ли. Не то состояние было у твари, чтобы она преследовала их сама или успела бы проследить их путь с помощью соглядатаев или, призвав крупицы ихора, которые жнец все еще чувствовал в девушке.

Наконец, решив, что он удалился достаточно, Сатхи, заложив петлю, пустился в обратный путь. Сконцентрировав все свои чувства, замирая через каждые пять — семь шагов, прислушиваясь, ему удалось подобраться достаточно близко к незваному гостю.

Шпион был ему незнаком. Молодой парень, уютно устроившийся меж корней разросшегося дерева, лежал прикрыв глаза и вслушивался в доносящийся из домика голос девушки. Та, не понимая, что происходит, тем не менее не прекращала говорить, но разобрать о чем сам жнец мог с трудом, слишком искажались вибрации. Дождавшись, когда парень перекатится на живот, жнец выпрыгнул на скорости из-за дерева и прижал функцию к горлу замершего парня.

* * *

Калинич прятался. Он забился в самую глубокую нору и прислушивался к каждому шороху. Его щегольский камзол теперь представлял собой подобие тряпки, которой не всякая хозяйка нашла бы применение. Забившись под пирсы, среди вони гниющей древесины и тухлой рыбы, по колено в ледяной воде, он скрежетал зубами от боли и досады.

Разве мог он себе представить, еще сутки тому, что он — величайшее произведение искусства магов-инженеров, адепт духовных техник, от одного названия которых, обычный обыватель падал в обморок, будет подобен жалкой, забившейся в угол крысе?

Разум отказывался работать, все силы были брошены организмом на излечение. Сейчас Механик не мог даже заблокировать болевые центры, и, пока ихор формировал временные стяжки для поврежденных костей, пока создавал новую плоть, Калинич сжимал зубы, чтобы не застонать, не заорать от боли.

Он и раньше знал, что в его защите есть уязвимость. Обычное пламя могло стать серьезным врагом его измененному организму. Ихор выдерживал огромные перепады температур, но открытое пламя выжигало его как огненную пороховую смесь. И с каждой утерянной частичкой приходила боль, каждая микроскопическая пылинка уничтожаемого ихора делала его слабее.

Конечно, он вернет все. Выжмет досуха свою душу, но восстановит. После придется долго и последовательно работать над урегулированием равновесия, но это будет после. А пока, он должен стать еще сильнее, еще быстрее и могущественнее.

Таинственный противник, в котором Калинич почувствовал сродство, был невероятен. В нем не было силы Шинги, в нем не было уязвимости, перед ним был бессилен огонь. Механик уже восстановил внешние покровы. Теперь под бугрящейся кожей перестраивались мышцы, нарастали на встающие на место осколки костей, удалялись и расщеплялись шлаки. Организм работал, но вера в себя и свои силы была подорвана.

Противник не выказал особых качеств, он не применял магию, как ее понимал Калинич, он не создавал энергетических искажений, не пользовался артефактами. И все же Калинич проиграл. Противник был быстрее, был хитрее, внезапней, и этого было достаточно.

Механик давно подозревал, что он не единственный, кому было даровано новое тело, не единственный, в чьих жилах тек ихор. Подозревал он, что и противники Дела могут иметь свои разработки. Но ему не могло прийти в голову, что враг настолько преуспеет. Значит, решил он, если в чистом могуществе он пока отстает, надо искать преимущества в ином.

Невысокий воин не пользовал артефактов? Следовательно, надо озаботиться этим самому. Он не применял магию? Механик не был полноценным магом, но кое-что он умел. Главное, теперь он знал, что у него есть враг, а значит они еще встретятся, и на этот раз Калинич будет готов дать настоящий отпор.

Больше всего Механика заинтересовала природа защиты неизвестного врага. Ведь если огонь бессилен против нее, то обладай такой защитой сам Калинич, и он будет почти неуязвим. Следует не просто уничтожить врага, а перенять его методы, вызнать его преимущества и овладеть ими.

Прячась под пирсами, Механик не стоял на одном месте: он менял укрытия, повинуясь некой пародии на инстинкт, он вздрагивал от внезапных звуков сверху, и, обуреваемый страстями, искал иное место для спокойного восстановления.

Пришел и ушел прилив, чуть было не выгнав Калинича на свет. На город вновь опустилась тьма, когда он, наконец, решился покинуть свое очередное убежище.

Являться в гостиницу или иное место, где его могли узнать, в таком виде он не мог. Первым делом, избавившись от рваных тряпок, которые прежде были камзолом, он оборвал рукава рубахи. Рассмотрев восстановленную конечность и убедившись в ее работоспособности, он поймал случайного прохожего в длинном шерстяном плаще и, предложив ему целый толар за одежду, укутался в колючую ткань.

Следующим этапом стал небольшой магазинчик готового платья. Механик быстро похватал подходящие по размеру вещи и, расплатившись с морщившей нос хозяйкой, выскочил на улицу.

В соседнем районе он нашел общественные купальни. Денег как раз хватило на отдельную бочку с горячей водой, мягкие полотенца, вонючее и едкое мыло и кружку холодного пива.

Сорвав с себя пропахшее тухлой водой тряпье, он быстро помылся, даже вода не успела остыть, и переоделся в чистое. С размерами он угадал не очень: штаны пришлось подворачивать, а рубаха несколько жала в плечах. Да и рукава были коротки, но в целом, внешний вид был на удовлетворительном уровне. Наконец, приведя себя в порядок, он без единой монеты в кармане, осторожно и незаметно озираясь, отправился в гостиницу.

Сухо кивнув заспанному прислужнику, Калинич получил ключ и поднялся в свою комнату. За время его отсутствия там ничего не изменилось, и вещи, оставленные им ранее, остались на своих местах. Проверив прочность запоров и надежность задвижек, чего с ним не случалось уже много лет, Калинич забрался под одеяла. В голове гулким молотом бухала пульсация ихора. Потянувшись к маякам, механик обнаружил лишь пустоту.

Для проверки он, отворив жилу, выпустил тонкую струйку, приказал ей отползти к окну, потянулся… ничего. Ни отблеска от маяка в сознании.

Жаль. Задание никто не отменял и девчонку найти надо. Может она сгорела вместе со зданием? Маловероятно, но возможно. Тем не менее, общая ослабленность дает о себе знать: мало того, что некоторые возможности стали недоступны, так и в исцеленном теле поселилась своеобразная усталость и слабость.

Здраво рассудив, что таинственный враг, вряд ли найдет его, но тем не менее поставив свои чувства в режим отслеживания угроз, Механик смежил веки.

Сон не шел. Перед глазами постоянно возникала картинка выходящего из пламени противника. Его неуязвимость была шокирующа и так притягательна. Если завладеть этой способностью, мечта Калинича о личной неуязвимости станет намного ближе. Механик улыбнулся своим мыслям и провалился в сон.

Следующим утром он никуда не пошел, провалявшись сначала в постели, а потом в ванне до полудня. Он заказал себе плотный обед и развалился у окна с книгой.

Увы, за мыслями, содержание взятого в гостиничной библиотеке романа осталось неизвестным.

Первоначально Механик планировал уделить этот день выяснению того, что стало с девчонкой. Для этого, он собирался заплатить страже и посмотреть на списки погибших. Но подумав, решил, что торопится: во-первых, сама стража могла еще не полностью собрать сведения. Во-вторых, зная, что у него появился достойный соперник, не время спешить. Стоит ко всему подходить осмотрительно. Так что этот день Калинич потратил на восстановление.

Плотно позавтракав, он совершил несколько медитативных упражнений, способствующих более полному осознанию процессов, происходящих в его теле. Подправил некоторые из них. Поужинать решил в ресторане, тем более, надо было дать возможность прислуге убрать номер. Механик любил чистоту, но не любил, когда при нем кто-то суетится.

Найдя неплохое место, он заказал себе мясо в горшочках и свежий салат. В ожидании пищи, позволил себе насладиться терпким красным вином из южных провинций. Он уже допивал бокал, когда внутри возникло мягкое теплое чувство, а на краешке сознания еле-еле засветился маячок.

Аккуратно потянувшись, Калинич определил, что это — вчерашний эксперимент. К сожалению, гостиница была совсем рядом, а маяк светился очень тускло. Но даже частичное возвращение способности подняло Механику настроение настолько, что он решил побаловать себя сегодня особо. Так что закончив трапезу, он отправился на танцы.

Вечер танцев давал широко известный в столице салон терны Гадно. Выскочив из кареты, Механик кинул в чашу служителю «благотворительный взнос» и, получив карнавальную полумаску, прошел в салон.

С порога, освещаемые множеством ламп, помещения поражали своей роскошью и стилем. Салон представлял собой достаточно большое здание на стыке Белого и Пестрого городов. Оно было выстроено в виде кольца, с небольшим двориком посреди. Посетитель мог по широкому коридору пройти по внутреннему периметру, выбирая на свой вкус развлечения.

Чуть больше разврата и его вполне можно было окрестить борделем, чуть меньше — и вы бы забылись, перепутав с обычным приемом-маскарадом. Подскочивший слуга, принял на руки плащ и шляпу, выдав взамен золоченый жетончик и исчез. Ему на смену тотчас явился другой, рассказывая посетителю об особенностях заведения.

Здесь, для гостей, было восемь общих помещений. Самым главным и престижным конечно был бальный зал. Тонущий в мягком полумраке по краям, он был вполне достаточно освещен по центру. На небольшом возвышении в северном углу расположился оркестр, сейчас отчаянно взвинчивающий темп вальса. По краям зала, отделенные друг от друга газовыми и тюлевыми ширмами, стояли столики, между которыми быстрыми рыбками юркали официанты.

Это место было уникальным, тем, что сюда можно было прийти как компанией, или же со своей спутницей, так и познакомиться здесь с одинокой скучающей дамой. Причем, подобные встречи не считались в обществе чем-то предосудительным, несмотря на то, что правила куртуазности тут были скомканы до неприличия.

Следующий зал был для любителей ярких аттракционов, здесь столики стояли перед небольшой сценой, на которой, сменяя друг друга, появлялись то престидижитаторы[44], то мастера иллюзий, то рассказчики или певцы. Далее по кругу были подряд две игральные комнаты, одна — для новомодных бильярдных столов, другая — для карт и шахмат. Следующая зала имела закрытую дверь, за тонкими изящными створками клубились облака наркотического дыма, а служки в специальных масках разносили по гостям, развалившимся на коврах и подушках, дурманящие смеси и напитки.

После шла большая зала превращенная в экзотический зверинец. Клетки с птицами, небольшие, но опасные животные юга за намертво вмурованными в пол прутьями, прозрачные террариумы с ящерицами и змеями. Сама зала превращена в подобие сада, где между свисающих отовсюду плющей и лиан, вдруг показывались экспонаты выставки, а кое-где среди зелени были устроены небольшие столики на пару персон. Последней по периметру была комната зеркал, целый лабиринт из кривых и не только поверхностей. У входа на низенькой лавочке замерло несколько служителей, готовых броситься в зеркальный лес, дабы вывести заблудившегося и почувствовавшего дурноту гостя.

Еще из общих помещений был тот самый дворик в центре. Здесь не было принятого для подобной архитектуры сада, мощеный серым камнем двор представлял собой арену. Невысокие бортики огораживали зрительскую зону от места для схваток, а мощные артефакты, вмонтированные по периметру ограждения, позволяли проводить здесь даже магические дуэли. За вход в этот дворик, хозяйка требовала дополнительную плату, и она была высока, но тем не менее, арена пользовалась дикой популярностью.

Обойдя дом по кругу и отметив множество закрытых дверей, половина для прислуги, а некоторые — для гостей, желающих приватности или особых развлечений, Механик вернулся в первую залу.

Бешеный вальс давно сменился величественным полонезом, а тот в свою очередь, уступил место вкрадчивому фокстроту. Присев за предложенный столик, Механик принял от слуги бокал вина, и отметив недурной купаж, кивнул, разрешая продолжать.

Слуга с поклоном протянул широкий поднос, заполненный купонами для бальных карт. Выбирать Калиничу не хотелось, и он заполнив предложенный купон оставил его на подносе.

Еще одним новшеством было то, что дама могла спокойно выбрать себе партнера на танец или на вечер. Любой, из сидящих в зале, мог подняв руку пригласить слугу с подносом. Выбрав карточку, гость добавлял к ней свою и ждал одобрения или отказа. В случае положительного решения, принявший купон приглашал предлагающего на танец или пересаживался к нему за столик.

Конечно, можно было и прямо подойти к даме, пригласив ее на танец, как было принято, например в дворянском и офицерском кругах. И многие предпочитали именно такой способ. Но маневры с подносом были не менее популярны, особенно среди дам.

Механик рассчитывал посидеть в полумраке, посмотреть на танцующие пары, может даже пригласить какую-нибудь даму на круг, но стоило ему только откинуться на спинку кресла, как перед ним материализовался официант с подносом.

С поклоном он предложил гостю на выбор три напитка. В первом бокале, ловя пузырьками искорки света и вознося их к поверхности, прозрачное и почти бесцветное игристое вино. Второй — отбрасывал багровые отблески и содержал в себе сухое красное. А в третьем — медовым светом плескался выдержанный коньяк.

Коньяки Механик не любил, за их мерзкий запах и вкус. К игристому вину тоже не питал особой теплоты, а вот от красного не отказался. Дождавшись пока гость определится с выбором, официант протянул ему карточку с номером столика. Механик удивленно взглянул на слугу, но тот уже удалялся. Пожав плечами, Калинич решил, что сегодня можно и отвлечься, и покинув столик, направился в противоположный угол.

Оркестр закончил фокстрот и практически без паузы снова послышались вступительные аккорды вальса. На этот раз темп был медленным, тягучим. Пары, шурша платьями и постукивая каблуками, поменялись на паркете, заплели движения в хитроумных фигурах.

Механик подошел к молодой женщине, сидящей на краешке кресла и с поклоном вернул карточку:

— Разрешите сразу пригласить вас на вальс? — Калинич не стал представляться: на нем была маска, на даме — тоже. Протанцевав круг, они еще вполне смогут разойтись по разным углам, не обижая и не оскорбляя никого.

— Пожалуй, я соглашусь, — неожиданно глубокий и красивый голос окружил Механика паутиной вибраций, заставив пробежать вдоль позвоночника небольшую армию мурашек.

Дама, отложив веер, встала, оказавшись весьма миниатюрным созданием. Приняв вызов, Калинич с поклоном предложил ей руку и, проводив к первой четверти танцевальной площадки, встал напротив. Еще один поклон, в предложенную руку кавалера плотно легла ладонь дамы. Механик смягчил колено для того, чтобы нивелировать разницу в росте, а дама неожиданно смело закрыла бедро партнера.

Дождавшись окончания сильной доли, Калинич осторожно начал подготовительную фигуру со слабой. Партнерша легко, словно и не было разницы в росте и длине шага, отразила фигуру, и он уже смелее начал основное движение, вписав его в акцент.

Неожиданно для Калинича танец захватил его. В современном вальсе было около ста шестидесяти основных фигур, Калинич знал едва ли половину, но основы в него вбили крепко. Поймав себя на том, что танец превратился в состязание, в сражение между напором партнера и податливостью дамы, он совершил перемену и начал раскручивать обратные спины. Первую фигуру дама смазала, но уже на втором вращении уверенно синкопировала шаг, дорабатывая движение корпусом, умело перехватила ведение во второй части, выходя в променад.

Это было волшебно. Мир сжался, отбросив все проблемы и невзгоды, остались только двое и музыка. Фигура следовала за фигурой, линия за линией, другие пары замерли на краю площадки, восхищенно наблюдая за такой внешне неподходящей, но такой гармоничной парой из высокого мужчины с оттаявшим взглядом и миниатюрной женщины со звонким смехом.

* * *

Сколько звучала музыка никто из них бы не сказал, но всякое волшебство имеет срок действия. Закончилось и это.

Выпустив девушку из рук Калинич сделал шаг назад и галантно поклонился одновременно с поклоном дамы:

— Это было прекрасно, — ее голос был тих. Она старалась восстановить дыхание незаметно для Механика, и ей это почти удалось.

— Несомненно, — ответил Калинич, нисколько не покривив душой. Подхватив тонкие пальчики дамы, он учтиво проводил ее к столу и, получив разрешение, устроился напротив. Расторопный официант уже был тут с подносом, на котором разгоряченных танцоров ждали напитки на выбор. Вспомнив недавнюю проверку, Механик подхватил два бокала с красным вином, один предложил даме:

— Позвольте мне выразить свое восхищение леди… — он сделал паузу ожидая ответа.

— Зовите меня Виола, — дама, приняв бокал, не спешила пить, обмахиваясь небольшим расписным веером, — Воистину сегодня я совершила удачный выбор! И мне повезло, что вы, господин, с ним согласились, — глаза под маской хитро сощурились, а губы тронула легкая улыбка.

— Мастер Калинич, к вашим услугам, леди Виола. Вы сказали: сегодня. Значит, вы часто тут бываете? — вопрос на грани приличий, но девушка лишь рассмеялась, сложила веер, отодвинув к краю стола.

— Увы, но нет. Даже слишком редко у меня выпадает свободное время. Но, исходя из вашего вопроса, я понимаю, что и вы не завсегдатай.

— Грешен, — Механик улыбнулся в ответ, пытаясь угадать черты девушки под строгой маской. — Я здесь впервые, но уже совершенно очарован этим местом, хотя и мыслится мне, что сам салон здесь ни при чем.

Девушка залилась румянцем, а Калинич, вдруг, отметил, что совершенно забыл о своих проблемах. Он пришел сюда отвлечься пока идет процесс восстановления. Возможно выбрать жертву для ритуала, могущего восстановить часть его сил. Но именно сейчас, Механик ощутил, как растет внутри нечто теплое, отчего все процессы стали интенсивней. Ошеломленно прислушавшись к себе, он отметил, что запас энергии значительно подрос.

Девушка не заметила паузы, делая глоток из бокала, она отвела взгляд, и Калинич отметил, что у дамы несомненно хорошее воспитание. Интерес к девушке возрастал, воображение рисовало все новые и новые картины в голове Механика. Пытаясь пробиться под маску, он представлял закрытую часть лица изуродованной, или просто несоответствующей образу красивой дамы. Но, в конце концов, поймал себя на мысли, что это не важно.

Беседа гладко и спокойно перетекла на рабочие интересы. И девушка призналась, что трудится в Институте, потому и не имеет достаточного количества времени для развлечений.

Калинич представился личным сыщиком-охранителем и рассказал пару забавных эпизодов еще со времен службы в тайной канцелярии.

Так беседуя, они потихоньку перебрались в игральный зал, где в уголку оккупировали шахматное поле, разворачивая к словесной еще и игровую баталию. Механик несколько раз порывался отворить жилу выпуская тоненькую струйку ихора, которая зажгла бы в его разуме новый маячок, но каждый раз стыдливо одергивал себя. Он откровенно любовался быстрыми и точными движениями легкой руки, что самыми кончиками пальцев подхватывала резную фигурку. Белоснежными зубками, азартно прикусывающими нижнюю губу, делая ее ярче и притягательней, доступной мимикой, сопровождавшей победы и поражения. Он хотел предложить ей еще круг вальса или фокстрота, но не решился, с удивлением заметив, что опасается не только отказа, но и согласия. Он боялся разрушить то волшебство, которое возникло пару часов назад под музыку усталого оркестра.

* * *

— Встань, только медленно. Обрежешься, — произнес тихий голос из-за спины.

Досадуя на себя, юноша медленно упер ладони в землю, отжался, подобрал под себя ноги, начал вставать, разведя руки в стороны.

Клинок убрался от шеи, оставив после себя лишь ощущение прохлады, но Альбин не обольщался. Ощутив на своем плече руку, он, повинуясь ее указаниям, сделал шаг в сторону и замер. Краем глаза успел заметить, как исчез из поля зрения лежавший в укрытии дорожный мешок с его припасами. Снова почуял хватку на плече:

— Иди к дому, — скомандовал голос, — Медленно… — повторил он настойчиво.

В домике было темно, закрытое ставнями окно, несколько расстроило юношу. Он прикидывал, что в крайнем случае сможет воспользоваться им для бегства. Пройдя на середину небольшой комнаты, Альбин замер.

Его пленитель расположился в проеме двери, подперев плечом косяк и сложив руки на груди. Рассмотреть его на фоне светлого прямоугольника не удавалось. Не удалось рассмотреть и девушку, что подобрав под себя ноги замерла в углу на небольшом топчане. Только белела в сумраке повязка на боку и подвязка для правой руки, да отблескивали белки глаз.

Молчание затягивалось и юноша нервно переступил с ноги на ногу.

— Я — не враг… — несколько неуверенно начал он, — Я даже могу помочь… — Альбин остановился, не зная как продолжить.

— Это хорошо, — силуэт у двери кивнул, — Я обязательно тебе поверю, когда ты расскажешь, как нашел нас и зачем.

— Это история долгая, может присядем? — юноше было неуютно стоять в центре комнаты и изображать из себя непонятно кого.

— Хорошо, — повторил мужчина, — справа от тебя стол. Я хотел бы, чтобы на него ты выложил все оружие, что у тебя есть. Может быть потом мы и присядем.

Альбин неуверенно повернулся, но выбора особого не было. Он не заметил самострелов ни у девушки, ни у мужчины, но решил не обострять ситуацию. Нащупав край стола, он начал спокойно снимать с себя ножи и кинжалы, стащил перевязь, вытащил короткий нож из сапога, снял с шеи цепочку державшую маленький керамбит на груди, вытряхнул стрелки из рукавов.

Разоружался Альбин основательно. Медленно выкладывая оружие на стол, он краем глаза следил за силуэтом мужчины. Но тот был безмолвен и недвижим. Наконец, стащив с пальца перстень с выскакивающим отравленным шипом, Альбин отступил от стола и замер.

— Это все? — в голосе девушки явно слышался сарказм, — Если бы ты в реку упал, было бы весело. А если под дождь попадешь, наверное весь заржавеешь. Ты точно ничего не забыл? — она явно насмехалась над юношей.

— Остальное в сумке, — Альбин кивнул на свой мешок, покоившийся у ноги мужчины.

— Кто ты? — прервал его мужчина.

— Меня зовут Альбин нор Амос, — начал юноша. Девушка, услышав дворянскую приставку, презрительно фыркнула. — Кавалер Его Императорского Величества, на службе Его Императорского Величества.

— Сколько пафоса, однако, — не унималась девушка, — Вот только тут не дворец. Говори нормально, как будто ты человек, а не задница с титулом.

— Тихо, Кара, не нагнетай. — Мужчина отлип от двери прошел мимо Альбина, и, спокойно повернувшись к нему спиной, пошарил под столом, вытянув оттуда видавший виды табурет. Подтолкнул его к юноше, после чего сам присел на краешек кровати.

Альбин бросил удивленный взгляд на свободный дверной проем.

— Рассказывай Кавалер: как ты нас нашел?

— Что значит «нашел»? Я мимо проходил, смотрю следы, думал браконьеры.

— Просто мимо? Я не заметил тут нахоженных троп, — хмыкнул мужчина.

— Ты так говоришь, будто способен углядеть тропу, сомневаюсь, что даже споткнувшись и расквасив о нее нос, ты бы понял, что это — тропа, — Альбин рассмеялся, постаравшись, чтобы это вышло как можно более непринужденно. На самом деле, ему было не до смеха. Лишенный основного оружия и маневра, не знающий чего ждать от этой парочки, он был взведен как пружина.

— Остряк, — бросила девица, — Смотри не порежься о свой язык. Истечешь кровью, а нам тебя хоронить, а здесь земля с корнями.

— С чего такие выводы, Кавалер? — невозмутимо перебил девушку мужчина.

— Я же говорю, я видел следы. Вы оба явно горожане: опытный человек так бы не шел, и обувь выбрал бы иную… да и уверен я одежды на вас неподходящие для лесных прогулок. Но в темноте мне не видать. Запалим лучину?

— Успеется… И что нам с тобой делать теперь?

— То есть, «что делать»? Я вообще-то вассал-секундус Его Императорского Величества. Нахожусь в лесу общего пользования. Имею право, по положению, на ограниченную охоту и вырубку, установку временных строений. А вот вы кто такие? Может представитесь для начала?

— Вот еще, — фыркнула девчонка.

— Действительно, — одновременно с ней заявил мужчина. Он бросил на подругу быстрый взгляд и продолжил. — Зови меня Сатхи. Это — мое имя, я — жнец.

— Жнец? — вздернул бровь юноша, забыв о том, что в темноте его мимика незаметна.

— Да…Это что-то вроде титула или должности. В общем, если ты знаешь о чем я, то пояснять не надо. Если не знаешь, то тем более не надо, — в голосе мужчины слышалась усмешка.

— Как скажешь, — решил не настаивать Альбин, — А как мне обращаться к даме? — Альбин привстал со стула, выполнив полупоклон.

— Мне все равно, — девица, забывшись, махнула перевязанной конечностью и зашипела от боли, не закончив фразы.

— Тогда я, как и ваш спутник, буду звать вас по имени — Кара. Верно?

— Откуда ты… а ну да. Я сам проговорился, — Сатхи был явно недоволен собой. — И все же… Как нам быть?

— Я вижу ваша супруга, — Альбин сделал паузу, уставясь на жнеца, тот отрицательно покачал головой, — …спутница, — поправился юноша, — ранена. Я мог бы помочь вам: пока вы находитесь на имперских землях, долг каждого дворянина — обеспечить безопасность граждан. Но мне нужно знать, как получены раны. Если в лесах вновь завелись бандиты, надо вызвать егерей и выловить всех немедленно.

— Я сейчас заплачу от умиления — отдышавшись после приступа боли, девушка сочилась ядом еще больше. — Прямо первое воплощение святого Тейру.

— Не надо богохульств, Кара. Я только предложил помощь. Но если она не нужна, я соберу свои вещи и уйду.

— Не будем торопиться, — Сатхи встал с кровати, — К тому же, надвигается ночь. А мы, как временные хозяева этого убежища, не вправе выгнать путника на улицу. Я верно припоминаю закон, Ваше Благородие?

Альбин конечно понял, что Сатхи опасается выпускать его из поля зрения, и забота о ближнем навеяна не внезапно вспыхнувшей симпатией или уважением к законам Империи Арк, а простой осторожностью. Но был благодарен уже за то, что его не попытались просто убить или связать.

— В целом верно, — кивнул Альбин, — Но что же с разбойниками? Все же мой долг велит мне принять меры…

— Нет никаких разбойников, Ваше Благородие…

— Прошу вас, просто Альбин.

— Хорошо, Альбин. Нет никаких разбойников. Простой несчастный случай. Но не стоит беспокоится: я целитель и моя… спутница… вполне в безопасности. Хотя, возможно нас и ждет некий кризис, ближе к ночи, но ничего такого с чем не справился бы мой талант.

— Как скажете, — не стал настаивать Альбин. — Раз уж мы решили основные вопросы, могу ли я забрать свое имущество? — юноша кивнул в сторону стола.

— Конечно, однако стоит ли сейчас нагружать себя таким количеством железа? Здесь вы в безопасности и вполне можете отдохнуть от груза, — Сатхи усмехнулся, — Я уверяю вас, что на ваше имущество никто не покушается.

— Мы все же в лесу. Мало ли кто может подобраться ночью к сторожке и с какими намерениями. То, что вы не пострадали от разбойников не значит, что их не существует.

— Не волнуйтесь, Кавалер, — Сатхи покачал головой, — У меня исключительный слух. Я предупрежу вас о гостях заранее и вы вполне успеете вооружиться. Вы уже убедились, что я и сам не теряю бдительности.

— Будь по-вашему, — Альбину не нравилось то, как Сатхи ограждает его от оружия, но совсем беззащитным он себя не чувствовал. Орест уделял большое внимание обороне без оружия и гонял не только Императора. К тому же, несмотря на пристальное внимание со стороны девушки и мужчины, Альбин разоружился далеко не полностью.

Придя к своеобразному соглашению, мужчины занялись подготовкой домика к ночи. Сначала сходили за хворостом и дровами. Сатхи не отпускал Альбина одного, и им на пару удалось приволочь огромную валежину, которую Альбин, вооружившись своим походным топориком, под пристальным вниманием жнеца, быстро разделал на дрова. Закончив с колкой, дворянин направился к ручью. Споро ополоснувшись ледяной водой и наполнив найденный в хижине небольшой котелок, юноша устроился перед мазанкой, в которой уже весело потрескивали объятые пламенем дровины.

Под вечер несколько похолодало. Все больше чувствовалось влияние осени. А над ручейком, пока еще несмело, начали собираться тонкие полосы тумана.

Сатхи с Карой не имели припасов, и Альбин добравшись до своей сумки щедро поделился съестным.

Ненадолго отлучившись Сатхи, предварительно просверлив юношу тяжелым взглядом, приволок тушку кролика. Альбин быстро освежевал его, закопал потроха в землю, ближе к отхожей яме, бросил тушку в котелок добавив к ней луковицу и пару горстей крупы.

Сейчас согретая и освещенная хижина не казалась дворянину такой дремучей и заброшенной, а спутники, занятые своими делами, вызывали не опасение и настороженность, а расположение и любопытство.

При свете запыленной масляной лампы и бликах огня, танцующих на рассохшихся стенах, девица оказалась вполне миловидной. Ее бледное сейчас от кровопотери лицо, привлекало правильностью черт, его не портили ни болезненные гримасы, иногда пробегавшие как тучки по небу, ни испарина, ни яростные взгляды, коими девушка одаривала юношу.

Ее спутник был невозмутим. Еще не старый, полный сил, несмотря на свой невысокий рост и несколько тщедушное телосложение, Сатхи излучал особую энергию. Эдакую ауру опасности, которая нисколько не угрожала, впрочем, а скорее дремала до поры. Его скупые движения были точны и выверены.

Нор Амос заметил, что Сатхи не только прислушивается к творящемуся в подступающей ночи, но и принюхивается, а то с какой уверенностью он, не являясь лесным жителем, передвигался в сумерках, наводило на подозрения в том, что и зрением он обладает более острым, нежели обычный человек.

Пока готовилась каша, Сатхи коротким ножом, неизвестно откуда взявшимся, быстро выстругал пару деревянных ложек, для себя и спутницы. У Альбина была своя. Стряхнув стружки в огонь, он отпустил нож и тот, на глазах Альбина, растворился в воздухе, не долетев до пола.

Юноша сделал вид, что ничего не заметил. Да и сам жнец явно не демонстрацией занимался, а просто задумался о своем.

Крупы на кашу не хватило и получился мутноватый супчик. Но оно оказалось к лучшему — девица была слишком слаба, а вот бульон был весьма кстати. Тарелок не было, и подтащив стол к кровати, Альбин водрузил котелок сверху.

Наконец, когда все утолили голод, он еще раз сходил к ручью. Помыл и почистил от сажи котелок, набрал воды для взвара.

Девушке явно стало хуже: дыхание ее, и так затрудненное, стало тяжелее, лоб обильно покрылся испариной, а в глазах плескалась боль.

Приготовив чай, Альбин щедро сдобрил его медом из баночки, купленной в деревне, и принес Каре. Вопреки его ожиданиям, девушка его даже поблагодарила слабым голосом, принимая левой, здоровой рукой жестяную походную кружку дворянина.

Сатхи все так же невозмутимо наблюдал за девчонкой, явно перекатывая какую-то мысль в голове. Наконец отозвал юношу в сторону:

— Через полчаса — час, у нее, — жнец кивнул на Кару, — начнется озноб. Температура подпрыгнет, возможен бред, тошнота, боли. Это — явные признаки заражения. У меня не достанет сил излечить ее полностью, но кое-что я исцелю. Если повезет и с заражением справлюсь. Пожалуй, мне понадобится твоя помощь.

— Говори, я готов.

— Пока не знаю, как все пройдет. Но надо приготовить воды для обтирания, чтобы сбить температуру. Далее у ручья росли ивы. Сейчас увы, не весна, да и иву я предпочел бы белую, но что имеем, то имеем. Мне нужна кора. Приготовишь отвар?

— Конечно, я все сделаю, — согласился юноша.

— Надерешь коры, далее порубишь ее очень мелко, примерно полгорсти, зальешь парой кружек воды и на огонь. Через полчаса снять, и еще через два часа процедить и можно пользоваться. По одной ложке каждые три часа. Запомнил? Иди.

— Хорошо, — Альбин, под пристальным вниманием жнеца, который уже осматривал обессилившую девушку, прошел к куче своего оружия, сваленного в углу. Подцепил на пояс топорик, взял пару ножей, керамбит, рассовал по рукавам иглы. Вытряхнув из полотняного мешочка, в котором носил травы для чая, все содержимое прямо на стол, он сунул мешок за пазуху и выскользнул в наступающую на лес ночь.

Далее у ручья, это скорей всего ниже по течению, Когда юноша шел по следу, он иву не углядел, а он пришел с истока.

Сумерки в лесу намного гуще, чем в городе или в поле. Здесь не помогают путнику луна и звезды, не встречаются на перекрестьях лесных троп заботливо заправленные масляные светильники или новомодные газовые фонари.

Ступая осторожно вдоль берега, дворянин берегся. В темноте налететь на сук очень легко, а сломать ногу, не заметив ямки или поваленного ствола, и того проще. Тем не менее, через полчаса он уже обдирал кору со склонившихся над раздавшимся ручьем стволов. Аккуратно, стараясь не погубить дерево брал по чуть-чуть с каждого, взамен замазывая раны речной грязью. Заполнив мешочек полностью, пустился в обратный путь.

Девушка уже металась на кровати. Усыпленная жнецом или попросту потерявшая сознание, она излучала жар не хуже печки. Ее тело сотрясала крупная дрожь, а стонами, исторгаемыми ею, можно было разжалобить сборщика налогов.

Скоро порубив принесенную кору, Альбин всыпал ее в котелок, плеснув сверху воды. Подбросил дров. Жнец водил руками над девушкой, отрешившись от мира, но не полностью. В какой-то момент, прервавшись, чтобы утереть выступивший пот, Сатхи кивнул Альбину:

— Вернулся? Хорошо, помогай. Держи ее, пока она не доломала себе руку. Аккуратнее, у нее еще и перелом ключицы. Мерзкая штука, один из самых неприятных переломов.

Альбин подскочил, мягко навалился, заблокировав левую руку и аккуратно придержав правую.

Сатхи сел на девушку сверху, придавив ее бедра и не давая двигать ногами. Зажмурился, забормотал себе что-то под нос.

Альбин не был одаренным, но и он почувствовал исходящую от невысокого жнеца силу. Кара перестала метаться, замерла, задышала ровнее, и юноша немного расслабился, думая, что кризис преодолен. Он неоднократно наблюдал за работой Целителей, и сам подвергался различным процедурам, и знал, что у каждого мага, у каждого Целителя свои методы работы.

Жнец судорожно вдохнул, мгновенно став как-то меньше и хрупче. Исчезла аура силы, и в тот же момент тело девушки выгнулось дугой, сбрасывая с себя и Сатхи, и не готового к такому повороту Альбина.

Юноша больно приложился локтем об пол, но тут же вскочил, вновь наваливаясь на Кару, не давая той размахивать руками.

Широко распахнув голубые глаза, она кричала так, что ушам юноши было больно. Тело девушки содрогалось, и ему пришлось приложить немалые усилия, чтобы удержать ее на месте. Наконец, судороги стихли и юноша смог перевести дух и оглядеться.

Сатхи лежал на полу, куда его отбросила девчонка и не шевелился. Спохватившись, Альбин бросился к нему, нащупывая пульс и проверяя дыхание.

С ним было все в порядке, не считая конечно, бессознательного положения.

Расстелив недалеко от печи свой плащ, юноша перетащил жнеца на него и закутал. Снял с огня кипящий котелок, перелил отвар в кружку, обернул ее тряпками, оставив настаиваться. Сбегал к ручью, набрал чистой воды. Достав из своей сумки свежую рубаху, поморщился, но разорвал на тряпки. Девушка еще была без сознания и полыхала жаром.

Пристроив ей на лоб влажный компресс, юноша обессилено уселся рядом с кроватью.

Такие опасные люди, которых он преследовал эти пару дней, которые пленили и разоружили его самого, сейчас были беспомощней младенцев. Ирония судьбы или заговор богов? Нор Амос сам с удовольствием вздремнул бы, вместо того, чтобы нянчиться с бойкой на язычок девицей и непонятным, внушающим опасения мужчиной.

Разглядывая девушку в свете заново заправленной лампы, он, вдруг, заметил, как под повязками на правой руке что-то поблескивает. Аккуратно приподняв руку, он увидел, что в качестве шины использован обломок шпаги-трости. Причем навершие удобно устроилось в основании кисти.

Разглядывая голову неизвестного зверя, его серебряные клыки торчащие из пасти, Альбин поймал себя на мысли, что навершие ему что-то напоминает. Но вот что именно, никак не удавалось ухватить.

Аккуратно положив руку девушки на место, он попытался разогнуться, когда она схватила его за ворот другой рукой. Голубые глаза горели яростно, уставясь сквозь него на нечто, вынырнувшее из памяти:

— Я найду, — она закашлялась, — Я найду вас всех… вы проклянете тот день, когда ваши матери бросили взгляд на ваших отцов. Вы будете молить о смерти, но я сама решу, когда она придет…

Мягко освободившись от захвата, юноша пораженно замер. Он понимал, что это лишь бред больного человека, но сила ярости девушки привела его в замешательство. Вновь усевшись рядом, он сменил компресс. Бросив тряпку в котелок с водой, Альбин вздрогнул услышав плач.

— Пожалуйста господин, не бросайте меня, моя мама молчит, не двигается, прошу вас, помогите маме…

Девушка разрыдалась, и Альбин, сжав ее руку, начал тихо говорить, пытаясь успокоить. Он обещал ей покой и тепло, обещал защиту и поддержку, он готов был обещать все, что угодно лишь бы вновь не услышать плача потерявшегося ребенка.

В конце концов, он даже перешел на колыбельные, благо голос у юноши был хорошо поставлен придворными учителями. Колыбельных Альбин знал много, еще с тех пор, как ему их пел Север своим грубым хриплым басом. Несмотря на дикую внешность и грубоватый юмор, в своей заботе Север был весьма примечателен. Вспомнив, как он опекал юношу, когда тот, разбуженный очередным кошмаром, пытался спрятаться под кровать, нор Амос улыбнулся.

Девушка притихла, жар начал спадать понемногу, но юноше еще не раз пришлось сменить компресс и отереть ее разгоряченную кожу. Правду говорил Орест, мы лучше всего относимся не к тем, кто заботится о нас, а к тем о ком заботимся сами. Ухаживая за больной, Альбин поймал себя на мысли, что Кара весьма симпатична, а ее дурной нрав скорее вызван болезнью, чем складом характера.

Наконец, кризис миновал. Дыхание девушки давно выровнялось. Она более не металась на жестком топчане и не бредила. Уставший юноша уснул под утро, не выпуская девичьей руки, а за закрытой дверью все так же шумел лес, готовясь принять на себя первые лучи восходящего солнца.


Глава 12

Ожидание счастливых дней бывает иногда лучше этих самых дней.

К. Паустовский

Вечер закончился замечательно. Посетовав на позднее время и необходимость быть на службе с утра, леди Виола позволила проводить себя к карете и, нежно погладив кавалера по щеке, произнесла: «Спасибо». После поднялась на цыпочки, оставив мимолетное тепло губ на его подбородке, вспорхнула в карету и исчезла с гулким перестуком колесных ободов по брусчатке.

Волшебство не исчезло вместе с дамой. Задумчивый и несколько погрустневший убийца вернулся в гостиницу, где сбросив плащ и сапоги, не раздеваясь растянулся на кровати. О чем он думал сегодня ночью? Неважно. Важно только то, что впервые за всю свою взрослую жизнь Механик уснул сам, не прибегая ни к специальным упражнениям, ни регуляторным способностям организма.

С утра, вскочив с кровати в изрядно помятом платье, но совершенно не расстроившись от этого, Механик бодро принял ванну, вышел под рассветающее небо, улыбнулся толстой тетке, тащившей за руку заспанного мальчишку.

Позавтракав пирожками с мясом и капустой, и залив все огромной порцией кипрейного чая, он внезапно вспомнил о своем задании. Состредоточившись, он удовлетворенно отметил спокойно пульсирующие в сознании маячки. Те, что принадлежали мальчишкам, на которых он отметился, расследуя гибель Старика. Маячка его помощницы не было, но это его не расстроило.

Она могла просто выйти за пределы чувствительности, сбежать из города или оказаться на другом конце мира. К тому же и в лучшие дни Механик не был настолько силен, чтобы покрыть полем внимания всю столицу. А сейчас, как он предполагал, это поле вовсе составляло не более пары километров в диаметре. Сегодня с утра он уже жалел, что не повесил такой же маячок на Виолу. Конечно он знал, как ее найти: не адрес, но девушка весьма увлеченно рассказывала о своей работе, а Институт был недалеко. Хотя и это место представляло собой конгломерат строений, сравнимый с небольшим городом. Но сегодня Калиничу хотелось простого подтверждения, что девушка где-то рядом, в пределах досягаемости.

* * *

Площадь смотрелась странно: огромное кольцо чистой брусчатки, с неестественно глубокими щелями, Калинич даже поковырял пальцем в одной, опоясывало место пожара. Там вокруг сгоревших «Сестричек» было достаточно грязно, пепел и обломки, тряпки, натоптанные дорожки, что вели к дому и от него через всю площадь, через кольцо чистой поверхности. Ухватив двумя пальцами куртку пробегающего мимо парнишки Механик сунул ему в руку мелкую монетку, заглушив этим возмущенный возглас, и ткнув пальцем в пожарище коротко бросил:

— Это что?

— Здеся, милсдарь, — малец хлюпнул носом, — бордель горел, тому дня три, вот наверно, много народу пожгло.

— А это? — палец переместился на вычищенную мостовую.

— Это маги тут, експрименты делали, ух и жуть была, я сам видел, могу рассказать. — Мальчика замер наблюдая за Механиком, монета уже исчезла в недрах его одеяний, но протянутая рука не оставляла никаких сомнений. Хмыкнув Калинич уронил в ладошку еще одну монетку.

— Давай послушаем.

— Дело было такое, бордель-то ночью горел. Ну… прибежали стражники, пожарные, соседи сбежались, ору было — давай тушить все. Но пока маги не пришли ничего не выходило. Все сначала поливали водой ближние дома, чтобы огонь не пошел дальше гулять, а потом маг такой вышел весь. Как топнет ногой и огонь задохся весь, вот. Только я слышал, — мальчишка понизил голос и важно кивнул, — что тама люди еще живые были, и когда чародей свое колдунство учинил, то они вместе с огнем и-задохлись, вот.

— Из-за чего пожар был?

— Да кто ж его знает. Или шлюха какая лампу разбила, или пьяный свечу не стушил.

— Ладно, дальше что было?

— Вот народ забегал весь. Тама не все задохлись, еще нескольких вытащить успели. Завалы долго разгребали, маг, как колданул — огонь погас, но потом дом рушиться стал, прямо сам в себя заваливаться. Вот до полудня и гребли, а опосля магов туча прям прикатила. Все в каретах такие, стали штукенции всякие ставить, одну вот прямо здеся, — мальчуган постучал ногой по мостовой, — и поставили, народ отгонять стали, но я на крышу тама вот залез и все все видел. Согнали начит всех сначала, а опосля пригнали кучу народу писарей всяких, все одеты одинаково. Целую тыщщу пригнали, не меньше.

— Прям таки и тыщщу? — усмехнулся Калинич.

— Ну может и не тыщщу, но много очень. Они все там стояли ждали, а потом видно шишка важная приехала, начальство поди и все засуетились, забегали и тут как полыхнет прям вся площадь, и на ней словно пузырь мыльный вырос. Вот страху было, токмо пузырь непростой, он весь как зеркало был, огромный прям до неба почти, я подходил на себя поглядеть, токмо потрогать не дали, стража кругом стояла никого не пускала окромя своих. Но я видел как люди в этот пузырь спокойно вот так входили и выходили. А еще телеги громадные заезжали с мешками. Но про то, что в мешках не ведаю.

— Может погоревших в мешках вытаскивали?

— Нееее, — малец затряс головой.

— Погорельцев вон тама складывали, их на других телегах увезли опосля. Прямо говорят в Институт, никак для опытов своих и експриментов забрали. Будут зомбей всяких делать поди.

— Не отвлекайся, что с пузырем-то.

— Да ничего, стоял себе пузырь этот и стоял, а потом раз и пропал, вот народ оттуда весь разошелся и солдаты опять стали завалы разгребать. Только на площади чисто сделалось, ни пылинки не лежало, это уже потом натоптали.

— Любопытно, держи монетку, — Калинич вложил медяшку в пыльную ладошку.

Малец спрятав добытое за щеку быстро замелькал босыми пятками удаляясь вверх по переулку. Не так давно по этому же переулку убегал сам Механик. Воспоминания испортили настроение. Механик все еще раздумывал стоит ли рассказывать о своей неудачи нанимателям, с одной стороны — был приказ об автономном поиске и минимизации контактов. С другой стороны — угроза была достаточно серьезна. По прикидкам Калинича, в столицу он прибыл для важной миссии, а история со Стариком и его помощницей была лишь побочным заданием, призванным скорее занять его, ну и заткнуть дыру свободным ресурсом.

Не придя к окончательному мнению, он направился в трущобы, где на втором этаже обветшавшего кабака, в той самой комнатке, где расстался с жизнью бандит по кличке Ржавый, нагнал порядочного страху на трактирщика. Тот имел какое-то длинное имя и кличку, но про себя Механик так и звал его Сутулым.

Наказав ему разузнать поболее о жертвах пожара и выяснив, что самого Механика в кабаке никто не искал, и не пытался выйти на его след через отребье, Калинич покинул трясущегося Сутулого и решил прогуляться вдоль Синташты.

Вечерний воздух был достаточно свеж и прохожие, кутаясь в свои плащи, с удивлением смотрели на легко, по летнему, одетого Механика. Остановясь на широком мосту, он провожал взглядом баржи и кораблики тянущиеся к пристаням вдали. Отойдя от центра моста на наветренную сторону, чтобы дым от паровых движителей барж не закоптил светлого костюма, он прислонился к перилам моста. Взгляд сам собой соскальзывал с водной глади на город, туда к центру, где высились тонкие и изящные шпили, вырастающие из величественного ансамбля зданий, что в народе звался просто — Университетом.

Если поутру он испытывал лишь легкую досаду оттого, что не поставил метку на Виолу, то сейчас, ближе к ночи, эта досада превратилась в острое сожаление. Теперь свой поступок, он не называл в мыслях иначе чем глупым и бестолковым. Воображение придумывало множество причин по которым вчерашняя встреча может стать единственной. И несмотря на договоренность, несмотря на то расположение и доверие которое убийца ощутил к девушке, сегодня ему казалось, что он сглупил.

Вчерашним вечером, перед самым расставанием они сговорились встретиться через день, Механик, неожиданно даже для самого себя, пригласил даму на прогулку по Ботаническим Садам и та благосклонно приняла приглашение. Но может ли быть так, что она и не думала являться на встречу? Что согласилась лишь для отвода глаз, не желая огорчать отказом и портить вечер. Или она передумает позднее? Калинич мог выследить ее в Университете, мог узнать ее полное имя, должность, мог даже навестить ее там. Но не будет ли такая назойливость отталкивающей?

Рассматривая ажурные шпили Механик со страхом подумал о том, что не может просто выбросить из памяти вчерашний вечер. Не может сосредоточиться и какой невыносимой мукой кажется ожидание. Надо отвлечься. Хлопнув затянутой в перчатку ладонью по тщательно протертым от сажи и гари перилам моста, он решительно зашагал в центр.

* * *

Сознание к нему вернулось сразу. Со вспышкой боли и пришло понимание — вчера вечером он все же надорвался, оставив свое тело в беспомощном состоянии, более того, оставив опасного человека без присмотра рядом со своей подопечной. Распахнув глаза, он вскочил, формируя функцию вокруг ладоней, но не давая ей принять законченной формы. Ему еще пришлось откинуть с себя плащ, в котором он чуть было не запутался.

В домике было тихо. Ровно дышала на своем топчане девушка, рядом с ней держа ее за руку, полусидя посапывал парень. Судя по его неудобной позе, за ночь тот порядком измучился.

Успокоившись, Сатхи огляделся. Печь уже остывала, отдавая маленькой комнате последние крохи тепла. Возле нее почти не осталось дров, лишь пара недлинных полешек сиротливо лежала перед дверцей, в ожидании приношения огню. Возле вытянутой ноги парня стояла кружка с ивовым отваром, Сатхи отхлебнул немного удостоверившись, что юноша все сделал правильно. Накрыв юношу плащом, он закинул последние дрова в печь.

Стараясь не скрипеть и не хлопать дверью, вышел в свежесть утра. Почистив котелок и набрав в него свежей воды, жнец отправился за дровами, попутно отметив, что свое оружие парень прибрал. Увы, раздобыть кролика или еще какого-нибудь мяса ему не удалось. Вернувшись с охапкой хвороста, он снова удалился в лес, решив запастись топливом основательно. Парень с девушкой, вымотавшись за ночь, на его перемещения не реагировали. Но жнецу надо было проверить состояние Кары, потому он мягко потрепал юношу по плечу, на что тот ответил мутным взглядом, отполз в угол и закутавшись в плащ моментально уснул.

Сегодня Кара была уже не так горяча. Прослушав ее дыхание и осмотрев полузатянувшуюся рану, жнец сделал вывод, что его вчерашние усилия все же оказались не зряшными. В ходе осмотра Кара проснулась и смогла перекусить остатками вчерашнего ужина. Больше еды не было и Сатхи твердо решил совершить вылазку за припасами.

Проблема была в девчонке, та не желала оставаться наедине с дворянином, не доверяя ему. Жнец не признался ей, что ночью сам был беспомощней младенца и их жизни были в руках юноши. То, как он ими распорядился, развеяло множество подозрений Сатхи, но и он был решительно настроен на том, чтобы присматривать за нор Амосом.

Ближе к полудню продрав глаза и пробурчав достаточно громко, но как бы про себя, про невоспитанных людей, которые не дают отдохнуть молодому организму, юноша протопал к ручью, где содрав с себя одежды без стеснения рухнул в ледяную воду. Наплескавшись всласть, он поднялся выше и из-под полузатопленной коряги вытащил довольно большую рыбину. Выкинув ее танцевать на траве, побрел еще выше по течению, за что был вознагражден уловом из двух, не менее увесистых, особей.

Растеревшись рубахой и вооружившись небольшим ножом, дворянин удивительно споро распотрошил добычу и развел прямо на берегу небольшой костерок, в центре которого установил плоский речной камень. Когда костер прогорел до жарких углей, выложил на камень две рыбины уже посыпанные солью и собранными тут же в лесу травками. Третью завернув в листья прикопал у воды. На немой вопрос Сатхи пояснил, что на ужин, для ухи.

После того, как все насытились удивительно вкусной жареной рыбой. Сатхи озвучил свое желание прогуляться до деревни за припасами. Юноша, поколебавшись и посматривая на девчонку, согласился сопровождать жнеца, а Кара выпросила себе длинный нож из арсенала дворянина. Сложил остатки трапезы в котелок для девушки и проверил, что та способна самостоятельно передвигаться. Жнец перестарался вчерашней ночью настолько, что практически срастил перелом предплечья и стало возможным снять шину. Да и рана в боку затянулась, так что остался только перелом ключицы, тоже, впрочем изрядно подзаживший.

Мужчины двинулись в путь, договорившись еще у домика, что дорогу будет выбирать юноша. Сатхи пристально следил за его лесными повадками. Если забыть о том, что перед ним дворянин, вполне можно было принять юношу за егеря, осматривающего свои владения, настолько органично и естественно тот шел по лесу.

Дорога оказалась удивительно коротка и удобна. Вспоминая, как ломился через лес несколько дней назад, как плутал и путался в буреломе, Сатхи невольно чувствовал неловкость.

До Перекопа они добрались еще до сумерек. Учитывая, что отправились в путь за пару часов до полудня, это произвело на жнеца большое впечатление. Дорогой сговорились, что не будут разделяться: нор Амос тоже не очень доверял спутнику и не желал выпускать его из поля зрения.

Наскоро перекусили в трактире. Сегодня трактирщик был не особенно разговорчив, хотя он и узнал дворянина, но прибывающий к вечеру поток посетителей не давал ему возможность даже присесть на минутку. Так, что новостей особо узнать не получилось. Служанка, принесшая еду, приняла заказ на провиант на неделю и, зажав монеты в маленькой ладошке, убежала в кухни.

Пока служанки собирали припасы, спутники решили прогуляться к лекарю, посмотреть может какие травы и снадобья помогут девушке быстрее набраться сил. Но, выходя из трактира, жнец почуял близкую пульсацию: рядом был измененный, и вся природа Сатхи, все его инстинкты вопили, требовали принять меры.

Функция пульсировала все неистовей, вспышками искажений била по чувствам. Это глупцы верят в то, что у человека их всего пять. Слепо пересчитав и разделив их на группы они забыли, что есть чувство голода, тепла и холода, пространства. Сейчас Сатхи, раскручивая вокруг себя тугие пружины функции, невидимые никому кроме него, ощупывал пространство вокруг. Словно во сне, все его внимание сконцентрировалось на невзрачном человечке, что возился с лошадьми только прибывшего каравана. Одетый в добротную кожаную куртку и штаны плохокрашенной шерсти, тот не замечал пристального внимания жнеца, но его душа… Она кричала, вопила, умоляла и взывала к Миру, к Природе — адептом которой являлся жнец.

Надсилы, Боги для Богов, существующие независимо от веры и почитания, независимо от суждений и предпочтений смертных, неперсонифицированные и всеобъемлющие они составляли плоть Мира. Душа звала, умоляла о спасении, еще не распавшаяся на энергии, но уже теряющая оболочки.

Жнецу было все равно, было ли это результатом сложных экспериментов, добровольно или же по принуждению, или неудачным выбросом, магической катастрофой, что временами возникали подчиняясь своим, мало кому известным, законам.

— Альбин, — превозмогая себя жнец обратился к юноше.

— Что?

— Я тут отлучусь ненадолго. Что-то после трактира живот прихватило, давай к лекарю без меня, а встретимся у западных ворот.

— Почему у западных? Нам же на восток.

— Так ты сам говорил, что надо запутать след. Так и мы, вроде как отправились от Аркаима подальше, а там, сделаем круг и вернемся.

— Разумно. Тебе попросить, что нибудь от живота?

— Да нет, все будет нормально. Возьми белого земляного жира для Кары и ивового порошка. Ну и там глянь, может ромашки сбор или ласточки будет.

— Ласточки?

— Чистотела, только смотри, чтобы настой не мутный был, да ты справишься…иди.

— Хорошо, — Альбин, кивнув, зашагал далее.

Жнец, проследив как юноша вышел из широких ворот в переулок, действительно отправился к отхожему месту, и быстро справив малую нужду приостановился, у конюшни дергая якобы запутавшуюся завязку.

Людей вокруг было много и его жатва могла стать слишком кровавой, а оставлять после себя такой след было не с руки. Тем не менее Сатхи легко бы ради спасения одной души убил бы и тысячу человек, благо сами их души были бы в безопасности, но не здесь и не сегодня.

Негромко матеря запутавшуюся завязку, он медленно продвигался вдоль конюшни пока не споткнулся о толстый брус, которым на ночь закрывались ворота. Потеряв равновесие, жнец схватился за проходящего мимо мужика в кожаной куртке и, рассыпаясь в извинениях и благодарностях, принялся опутывать его душу функцией.

Душа, уже потеряв способность самостоятельно пересечь завесу и вернуться в последнюю обитель, задергалась не веря в спасение.

Сатхи плел тончайшую сеть, чтобы поймать ее на выходе из тела. Но извлечь, не убив носителя, не мог. Да и опасно оставлять тело без души: такое может не погибнуть сразу, а притянуть к себе шинга. Сам же недавно рассказывал девчонке. Увы, процесс оплетения был достаточно небыстрым и жнец, сбиваясь на пределе концентрации, предложил своему «спасителю» пропустить по кружечке пивка.

Со стороны это выглядело как обычная пустая беседа двух мужчин — ничего подозрительного или привлекающего к себе внимание.

Новый знакомец жнеца, оглянувшись на старшего по каравану, который как раз бросив распекать молоденького грузчика зашел в таверну, согласился. Только предложил сделать это не в зале, а где-нибудь в укромном месте. Ибо караванщик зверь еще тот, может и оштрафовать, даже за такую малость. Понимающе усмехнувшись, Сатхи заверил конюха, что все будет в порядке, и сговорившись с новоприобритенным другом, отправился в трактир. Купив малый бочонок темного пива и прихватив пару кружек, он зашел за конюшни, где его уже ждал предвкушающий угощение конюх.

Передав ему честь сражаться с крышкой бочонка — кран Сатхи не купил специально, чтобы потянуть время — жнец принялся снова улещивать душу и опутывать ее функцией. Наконец, когда крышка бочонка уже была взломана и жнец с конюхом успели пропустить по паре кружек, душа сдалась и начала ворочаясь отделяться от тела. Сатхи мгновенно сформировал из функции керамбит, взмахнул, обрезая все связи духовного с тварным, принял душу в ладони.

Она оказалась такой маленькой, что хватило совсем небольшого прокола в завесе. Поместив душу в Мир, жнец изрядно напитался хлынувшей оттуда энергией, восстанавливая силы, потерянные в схватке с неживым и потраченные на лечение Кары. Наконец, когда прокол затянулся, он повернулся к пустой оболочке и, перехватив ей горло, аккуратно пристроил к стене конюшни, в которой продолжала кипеть работа. Смыв с рук брызги крови остатками пива, он перекинул пустой бочонок через забор и уже собирался отправиться следом за ним, когда за спиной послышалось аханье. С досадой формируя функцию в ладони, жнец обернулся, чтобы уставиться в распахнутые от удивления глаза нор Амоса.

— Какого… — юноша захлебнулся возмущением, — Ты что творишь, гад?

— Тихо, — Сатхи развеял функцию, не обращая внимания на появившийся в руке дворянина кинжал, — Так было надо, после объясню, просто поверь мне.

— Ты же человека убил, прирезал просто, надо стражу звать.

— Погоди, вспомни про Кару. Стража задержит нас надолго. Да я и не смогу им все объяснить, не поймут. Давай договоримся, по возвращении в кушню, сядем и я все объясню. А там, если решишь, можешь обратиться к страже, я препятствовать не стану, даю слово.

— Я тебе что-то не верю, а о Каре я теперь и сам смогу позаботиться.

— Ты ошибаешься. Девчонка не примет твоей помощи. Да и с тварью, что идет за ней, тебе не справиться.

— Что за тварь еще?

— Мы будем разговаривать об этом над трупом?

— Ладно, я поверю тебе сейчас, но учти я за тобой слежу.

— Не сомневаюсь, пошли уже, пора.

Спутники быстро преодолели забор, оставшись незамеченными. Припрятав порожний бочонок с кружками в кустах, обошли ограду и вновь зашли в трактир. Служанки уже приготовили мешки с припасами. Альбин добавил пару монет за старательность и, рассказав избитую в столице шутку от которой девицы залились звонким смехом, учтиво распрощался.

После спутники спокойным и уверенным шагом пересекли деревеньку и вышли через западные ворота. Юноша остался верен себе, не упустив возможности перекинуться парой слов с привратником. Особенных новостей не было, если не считать вчерашнего обоза с армейскими припасами. Поправив за спиной тяжелые баулы, спутники дружно зашагали в наступающую на мир темноту.

Чуть позже, когда звезды уже достаточно уверенно сияли с небес, а в свете полной луны можно было даже читать, путники свернули с дороги, обошли по длинной дуге Перикоп, перелезли матерясь и чертыхаясь овраг и пустились аккуратным бегом вдоль того самого ручья, ставшего гораздо полноводней. Выдерживая договоренность, Альбин молчал всю дорогу, лишь изредка подавая знаки, предупреждая Сатхи о возникающих препятствиях, будь то яма или низко нависшая ветвь дерева.

По вступлении в лес стало гораздо темней и бег пришлось заменить осторожным шагом. Несмотря на то, что у нор Амоса не было ночного зрения, как у жнеца, он двигался вполне уверенно, хотя и немного осторожничал.

Сатхи решил, что если бы не функция и возможности, которые жнец обрел благодаря ей, то юноша мог бы стать вполне серьезной угрозой и для него. Впрочем, расслабляться не стоит, кто знает, что у дворянина в запасе и удастся ли договориться с ним после того, как Альбин видел его за жатвой.

Убивать юношу не хотелось. Учитывая его способности и сообразительность, тот вполне мог пригодиться, но стоит ли открываться ему как Каре? Да и поймет ли он, поверит ли? Жнец не любил полагаться на авось, но чтобы поймать тварь, чтобы вырвать из нее душу готов был на многое.

* * *

Мужчины ушли, подготовив все необходимое для моего существования. Сатхи проверил смогу ли я самостоятельно встать, дабы утолить жажду или справить нужду, а дворянчик притащил немаленькую рыбину, на случай если я проголодаюсь. Такое отношение ко мне изрядно раздражало. Их постоянные хлопоты и суета, пристальное внимание заставляли все время быть настороже.

Пусть жнец своими поступками, а более того, рассказами заслужил каплю моего доверия, но дворянчик был неправильный. Слишком неправильный, на мой взгляд. Не ныл, не требовал к себе внимания или подчинения, не пытался указывать и командовать. Слишком тихий для дворянина. Если бы не уроки Дядюшки Рамуса в театральной труппе, я бы решила, что он ряженый. Но нет, так двигаться и так себя вести может лишь тот, кого с самого детства учили толпы педагогов, тренеров, и учителей.

А его невозмутимость? Этот мягкий спокойный голос и вечная доброжелательная улыбка, так и хочется стукнуть чем-нибудь потяжелее. А привычка смотреть прямо в глаза…. Нет, это не лицедей, оттого и противно. Красивый и красиво говорящий, а внутри у всех у них гниль. Жажда наживы и презрение ко всем, кто ниже. Уж я-то знаю, насмотрелась.

Меня всегда поражала людская глупость. То, как люди боятся ночи, мертвецов, чудовищ, не замечая, что все злые и отвратительные дела вершатся живыми и красивыми, умными и вроде как достойными людьми. Вся мерзость вылезает днем, а ночью опасно только отребье. Но там, где уличный грабитель зарежет одного, такой вот красивый дворянчик, одним движением пера убьет тысячу.

Тем не менее рыба была съедена вечером и поход к нужнику меня не прикончил.


Сегодня я чувствую себя куда лучше. Дворянчик оставил мне длинный кинжал, мои почти все остались в борделе. Выздоравливать по приказу я пока не умею, так что пришлось полдня просто собираться с силами, а уже к вечеру удалось немного привести себя в порядок, омывшись в ручейке. Слава Богам, мне удалось сложить на берегу небольшой костерок и простирать одежду. Рука, вылеченная жнецом слушалась отлично, и перелома, как не было, но боль в ключице нет-нет да постреливала, напоминая о себе. Однако боль — это совсем не повод ходить в вонючем тряпье. Да и спать на старых тряпках совсем не дело.

Нарезав лапника и оборвав половину полянки, мне удалось качественно изменить условия проживания.

В итоге к ночи я валилась с ног. Моих сил еще хватило на то, чтобы развести в печке огонь и подпереть дверь поленом. Засыпая на подушке, изготовленной из душистых лесных трав, я еще успеваю подумать, о своей безопасности и подгребаю поближе кинжал.

Утро встретило меня легкой головной болью и резью в желудке. Подобрав остатки ужина из котелка и совершив всевозможный в данных условиях туалет, я вычистив котелок и заварив в нем душистого чаю, разваливаюсь на полянке под нежный пересвист лесных птах.

Никогда не понимала, почему выздоравливать надо непременно в постели, запершись в комнате и в окружении всяких вонючих штуковин? Соорудив из того же лапника лежанку, я развожу костерок и кладу рядом заточенный огнем кол. Все же, если вдруг на поляну выйдет хищник, то отбиваться от него самодельным копьем лучше, чем недлинной железкой. Мягко потрескивает пламя, облизывая красно-синими языками осиновый хворост.

Жаль, я не в ладах с охотой. Никогда не интересовалась, да и Старик не был охотником. Если не брать в расчет самую интересную из охот — охоту на людей. Но урчащий желудок сейчас не разделял моих пристрастий, напоминая о себе периодическими резями. В остальном же, если забыть о голоде, о непостижимом немертвом, жаждущем моей головы, о сказочных демонах, о незавершенной мести, здесь было прекрасно. Пение птиц и шелест ветра в пожелтевших и покрасневших листьях, мягкий запах лесных трав и сырого мха, недалекое журчание ручейка. Я могла бы тут жить. Если кто-нибудь принесет еды конечно.

Солнце повисело в зените, согревая полянку, медленно сползло к западу, скрываясь за верхушками деревьев. В котелке закончился отвар, и костерок давно потух. Через поляну пролегли длинными полосами мягкие тени. Я было задремала на солнышке, но вот их призрачные плети дотянулись и до моего лежака, принося прохладу. Стихло пение птах.

Мужчины вернулись к вечеру. Хмурые и неразговорчивые. Побросали поклажу у двери, после чего, бросая друг на друга многозначительные взгляды, разошлись по своим делам.

Жнец сразу заставил меня задрать рубаху, показывая затянувшийся шрам, побурчал себе под нос нечто маловразумительное. Из его слов мне стало понятно, что скорее всего, вскоре шрам исчезнет вовсе, и если повезет, то останется лишь в воспоминаниях. Ощупал руку, ключицу, похвалил за чистую одежду и уборку в хижине. Не знаю почему, но мне стало приятно от этих слов.

Дворянчик, сбросив мешки, утопал в сторону ручья и до нас доносились частые всплески и пофыркивания. Мылся он в ледяной воде довольно долго, даже странно, для изнеженного дворянина. Впрочем, судя по всему, этот — изнеженным не был. Тем опаснее его общество.

Появился он в чистой рубахе и вычищенных сапогах, словно не в лесном убежище, а у себя в имении. С влажных волос, убранных в аккуратный хвост, стекали редкие капли, расползаясь по светлой ткани, мокрыми бесформенными пятнами. Не произнося ни слова, он подошел к кострищу, поворошил палкой прогоревшие угли и хмыкнув, раскидал их вместе с пеплом по поляне. Достав из сумки широкий нож и, сняв верхнюю часть земли, начал выкладывать щепочки на растопку.

Вскоре на полянке весело потрескивал новый костерок. Только на этот раз он совсем не давал дыма. Поворошив остатки хвороста, собранные мной с утра, дворянчик их все забраковал и отправился в лес за новыми дровами. Вернулся быстро принеся с собой еще и тушку какой-то птицы. Птица была крупная, блестящие черные перья переливались, отражая свет, становясь то фиолетовыми, то иссиня черными, ярко выделялись красным цветом надбровья.

Подкинув в костер дров, дворянчик уселся на кочку и начал рыть под ногами ямку.

Вообще наблюдать за его действиями было весьма интересно. Он никого не спрашивал, никого ни о чем не просил, но при этом не было чувства, что он забыл о спутниках или игнорирует их. Периодически он поглядывал то на меня, то на жнеца, заканчивающего свой врачебный осмотр и сейчас мешавшего какие-то порошки в жестяной кружке. Когда наконец ямка перед дворянчиком стала именно такой, какой он ее задумал, он сел поверху расставив ноги, так чтобы яма была между ними, а на колени положил тушку птицы.

Наверное я приоткрыла рот от удивления, когда увидела, как этот человек, назвавшийся Кавалером Его Императорского Величества, вассалом-секундус, четкими и уверенными движениями, выдававшими явную сноровку, ощипывал лесную птаху. Разложив тушку на коленях, он очень быстро выдрал перья со спины птицы, ободрал хвост, перевернул ее и очистил грудь и плечи, после уже аккуратнее выдернул маховые перья, причем некоторые, после долгого разглядывания, убрал в мешочек, тогда как остальные перья и пух скинул в недавно вырытую яму.

Меня всегда восхищали люди, которые могут делать что-либо с такой поразительной четкостью и уверенностью. Даже самое простое, вроде уборки или вот как сейчас ощипывания птицы. Было что-то волшебное в том, как тонкие сильные пальцы мелькали над тушкой, в том, каким расслабленным и спокойным было лицо молодого парня, пожалуй, весьма симпатичного сейчас. Мне даже пришлось себя одернуть, ведь он скорей всего враг, а если и не враг, то уж явно не друг нам, мне.

Возможно этими самыми руками он, хохочущий и распространяющий стойкий запах хмеля, вырывал плачущую невесту из рук жениха, пользуясь правом первой ночи. Этими руками он обдирал не только тушки убитых на охоте птиц, но и своих собственных сервов, обрекая их на полуголодное существование. Возможно, этими руками он всыпал яд в бокал надоевшей любовницы или бил в спину ножом соперника. А может, отобранными монетами расплатился за голову неугодного. И его красивое лицо не стало маской демона, в его душе не поселились сожаления и скорбь, а сны не прерывались кошмарами.

Закончив с перьями, Альбин быстро выпотрошил птицу и, насадив ее на длинную палку, начал обжигать над пламенем костра. Наконец, когда все было готово, он сбегал с котелком к ручью и установил его над костром на тут же вытесанных из хвороста распорках. Разодрал птицу на несколько частей и покидал в воду. У юноши нашлись и приправы, в отдельном мешочке соль с перцем, и в другом еще какие-то травы.

Жнец, закончив колдовать с порошками и травами, соорудил мутную микстуру и поставил жестяную кружку греться сбоку от костра.

Наконец, суп был готов. Жнец влил в меня свою микстуру, на вкус оказавшуюся той еще гадостью, и все уселись с жестяными мисками вокруг костра. Миски тоже приволок Альбин, как и ложки. Мне досталось похлебать наваристого бульона с горсточкой незнакомой мне крупы и корешками, но получилось и сытно и вкусно.

Дворянчик сполоснул опустошенный котелок и поставил настаиваться чай. За все время мужчины ни разу не обменялись ни словом, жнец вообще старался не встречаться взглядом с парнем, а тот все казалось ждал чего-то, по крайней мере поглядывал на Сатхи весьма настороженно. Наконец не выдерживаю:

— И какая собака меж вами пробежала? — взяв в руки протянутую дворянином кружку, задаю вопрос.

Альбин помялся, бросив пронзительный взгляд на Сатхи, а тот в ответ вперился в юношу, ожидая его реакции.

— Что ж… Не решался при даме, но если вам угодно… Этот человек, — в голосе юноши слышалось возмущение и негодование, от былой невозмутимости не осталось и следа. — Он совершил преступление. — Парень уставился на меня, но видя, что я ничего не понимаю, продолжил. — Он человека убил. Просто прирезал за сараем мужика, с которым только, что пил брагу. Это вообще как понимать? На земле Империи, в центре форпоста, средь белого дня. Даже отъявленные головорезы уважают традиции совместного приема пищи и не всадят нож в человека, с которым пьют. Да у меня слов нет.. — Альбин перевел дух и продолжил горячо, — Нас же видели вместе, ты подставил не только себя, но и меня, да как вообще так можно. Нет, я бы понял, если бы он напал на тебя, попытался ограбить или еще что-то в этом роде, но у него даже оружия не было…

Не понимаю, с чего он так завелся. Отхлебнув отвара, изрядно сдобренного медом и невообразимо вкусного, смотрю на дворянчика. Тот разошелся не на шутку, можно подумать, что сам он — ангел, и на его руках крови нет.

— Что с того? — перебиваю я юношу, — Прирезал и прирезал. Значит надо было, чего истерить-то теперь?

— Что? — юноша аж запнулся от возмущения, — Да как ты можешь?! Ты же — женщина! Он — убийца! И ты к этому так легко относишься?

— Вообще не вижу связи… Ну, женщина, что с того?

— А то, что Боги даровали тебе способность творить жизнь, и в твоей природе должно быть уважение к ней, ты — созидательница…

— Брось, это глупости для маленьких девочек, — я поворачиваюсь к жнецу за поддержкой.

— Хм, честно говоря, Альбин прав. — срезает меня Сатхи, — Ты действительно создана природой, чтобы дарить жизнь, а не отнимать. И твое равнодушие к чужой смерти и страданиям ненормально.

— Вы тут все нормальные собрались, — я уже откровенно злюсь. — мне глубоко неинтересно, что там задумала природа. Я это я, такая, какая есть, не нравится — проваливайте оба, без вас спокойно разберусь.

— Он создал чудовище, — голос жнеца тих, но я слышу и свирепею пуще прежнего.

— Чудовище? Это мне говоришь ты? Да как ты смеешь? Старик был самым лучшим человеком: добрым, отзывчивым, он единственный кто помог мне, когда было нужно… Где были вы все тогда, такие умные и прекрасные, когда я подыхала от голода на улицах? Ты называешь меня чудовищем, — расплескав остатки чая, я кидаю кружкой в жнеца, тот вяло ловит ее в воздухе и ставит возле своей ноги. Дворянчик завороженно наблюдает за нашей перепалкой. — Ты — самый настоящий монстр, и ты смеешь называть чудовищем меня?

— Успокойся, — Сатхи поднял ладони. — я не осуждаю тебя, я просто ужасаюсь содеянному. Да, ты не виновата, что ты стала такой, но ты — чудовище внутри, не такое как я, иного плана… Но у тебя еще есть шанс.

— Да засунь его себе глубоко, туда, где солнце не светит, свой шанс, — я взрываюсь, не обращая внимания на вспышки боли, разошедшиеся от ключицы, — Я в ваших наставлениях не нуждаюсь и помощи не просила.

— Мы заключили соглашение, помнишь? — жнец все так же спокоен и собран.

— Я помню, — немного успокаиваюсь. — помню, и я не отказываюсь, но и ты обещал мне кое-что. И в это кое-что не входило учить меня жизни.

— Когда тварь умрет, я останусь с тобой на столько, сколько будет необходимо и научу тебя всему, что знаю. Но как и чему — решать мне, а пока ты слушаешь меня и запоминаешь, можешь не разделять моих чувств, не верить в мои стремления, но пока ты моя ученица, будь добра, веди себя достойно.

— Извините — послышался голос Альбина, про которого я вообще забыла в этой перепалке, — я вам не мешаю?

— Да! — выпаливаю я.

— Нисколько, — отвечает жнец.

— Тогда может быть все успокоимся и вернемся к изначальной теме?

* * *

Девчонка вскочила на ноги и отошла в сторону, выплюнув из себя нечленораздельные ругательства. В ярости она была дивно хороша, растрепанные волосы, румянец, блеск глаз, нор Амос было залюбовался ею, пока цепкая память не зажгла в его сознании маячок вернувший к действительности.

Анализируя перепалку со жнецом, Альбин понял, что мужчина и девушка стали союзниками совсем недавно. Понял он и то, что возможно они оба, но она-то уж точно, знают Старика. Конечно, это мог быть и другой человек, но в такие совпадения юноша не верил. Наблюдая за пикировкой, он сам уже давно успокоился. Вспомнил о своей миссии. Ведь он здесь затем, чтобы найти помощника. Пока на эту роль больше всего подходил Сатхи, та легкость с которой он совершил убийство, его грация и навыки выдали в нем отличного бойца. С другой стороны, почти все заказы выполненные Стариком включали в себя применение ядов, а яд — оружие женщины. Что-то еще мелькало на краю сознания, всплывало из памяти, но никак не давало ухватить себя за хвост. Существовала подсказка, и Альбин ее видел, но не мог распознать.

— Итак, — Кавалер обратился к жнецу. — Давай сначала. Зачем ты убил человека, Сатхи?

— Мне сложно это объяснить тебе, Альбин. Я понимаю, что ты вряд ли поверишь тому, что так было нужно. Пойми, я сам — противник убийств, и если бы был иной выход, с удовольствием поступил бы иначе. Но объяснить тебе прямо сейчас все — я не смогу.

— Мы же договорились, ты сказал, что все растолкуешь, как только мы доберемся сюда.

— Сказал, но я обманул тебя. Прямо сейчас могу только сказать, что иначе было нельзя.

— Нельзя убивать людей.

— Согласен с тобой, хотя и не всецело. Не все люди являются людьми, и не все люди заслуживают права на жизнь.

— Я что-то не заметил патента судьи у тебя.

— А я не видел жетона дознавателя, — срезал жнец.

— Тогда, что мне помешает сдать тебя властям?

— Здравый смысл? Любопытство? Я?

— И как ты остановишь меня, если я уйду ночью и вернусь к утру с отрядом стражи? Ты не следопыт, стоит мне отойти на двести метров в лес, и тебе меня не сыскать. Да и так ли ты уверен в своих силах?

— Не спеши, мы можем договориться. Ведь и ты скрываешь что-то, иначе ушел бы еще в деревне, или там же сдал меня страже. Значит, ты тоже заинтересован.

— Мы уже договорились один раз, а ты кормишь меня байками о: «не могу и не сейчас».

— Справедливо — кивнул жнец. — но обстоятельства изменились, что ты предлагаешь сейчас?

— Я предлагаю рассказать мне: что стряслось в деревне, и, вообще, почему вы прячетесь в лесу.

— Ты мне нравишься, Альбин. И твое предложение мне нравится, но увы, я не могу на это пойти. Сейчас не могу. Может после.

— После чего? После того как сдохнет «тварь»?

— Именно. После того, как сдохнет тварь. Тогда мои слова и твоя на них реакция никак не сможет помешать моей цели, тогда я могу рассказать тебе все.

— А ей? — кивнул на вышагивающую кругами вокруг них девушку Альбин, — ей ты рассказал все?

— Она знает больше. Так сложились обстоятельства, и мы с ней, — жнец пожевал губами подбирая нужное слово. — союзники.

— Значит шлюха может знать больше меня, она более достойна доверия?

— Я не шлюха, — в голосе Кары слышалось искренне возмущение.

— Хм, — Альбин ухмыльнулся, — Тогда, что ты забыла в борделе? Неужели ты — клиентка? Или ты и есть убийца моего приятеля Слизня?

К тому, что произошло далее юноша оказался не готов.

Кара, словно споткнувшись на месте, замерла на мгновение, но уже в следующую секунду, невзирая на незалеченные раны, ринулась в атаку. Первый удар в скулу Альбин честно пропустил, да и второй — поддых — тоже. От третьего увернулся, разрывая дистанцию. Кара, высоко подпрыгнув, попыталась провести атаку ногой в голову, но юноша ее заблокировал. Впрочем, инициативу перехватить не удалось. Не обращая внимания на открывшуюся рану в боку, на дикую боль в ключице мешающую дышать, девушка с упорством молотобойца обрабатывала дворянина, не давая ему ни собраться, ни сделать лишний вдох.

Конечно, она была еще слаба. И даже те удары, которые доставались нор Амосу не были опасны поодиночке, но серии, которые проводила взбешенная Кара сокрушали.

Уворачиваясь и ставя блоки, Альбин успел отметить, что кулачки у соперницы весьма крепки, а по скорости он ей немного уступает. А был бы у нее в руке хотя бы ржавый и тупой нож, Альбину нипочем бы не встретить следующего рассвета.

Отступая под напором девчонки, нор Амос не заметил, как она загоняет его в угол. Вот он увернулся от опасного удара в голову, сделал шаг назад и почувствовал спиной ствол дерева. Кара восторженно закричала, усиливая напор. Загнав противника в угол, она собиралась забить его, ибо в ограниченном тремя деревьями пространстве, юноша сильно уступал девушке. Прицелившись для коронного удара в гортань, она провела быстрый финт, ударила ногой в голень и выстрелила сложенной щепотью ладонью, уже предвкушая, как сомнется под пальцами кадык, почти увидев, как юноша корчится на земле, разрывая ногтями свое горло в попытках еще раз впустить в свои легкие порцию воздуха.

Вдруг, ее рвануло назад. Не достав до противника каких-то пары сантиметров, девушка стремительно отлетела, покатившись по увядающей траве. Над ней замер жнец, удивленно рассматривая Кару. Он угрожающе сформировал в руке ловчую петлю, давая понять девушке, что новая попытка атаковать юношу не пройдет.

— Ты чего? — хрипя от проснувшейся в груди боли возмутилась Кара, — Ты же слышал, что он сказал. Убей его…

— Я кажется, что-то пропустил, — Сатхи отпустил функцию, и присел над девушкой, рассматривая рану в боку. — Что он такого сказал?

— Он, кстати, тоже здесь… И тоже не понимает, — Альбин отлип от дерева, но подходить не спешил.

— Он же назвал Слизня своим другом. Он заодно с ним, а нам тут лапшу на уши вешал. Убей его. Он заманит нас в ловушку и предаст.

— Стоп, стоп, — Альбин поднял вверх ладони, делая шаг к девушке. — Ты меня не поняла. Я просто…оговорился. Я не знаком лично ни с этим бандитом, ни с его шайкой. Это я просто сказал, чтобы… подразнить тебя. Кто же знал, что ты бешеная…

— Он врет, — убеждала девушка Сатхи, который, прищурившись, разглядывал дворянина, — Я ему не верю. Его надо убить, пока не вышло худа.

— Тихо, — Сатхи бросил на девушку тяжелый взгляд. — Сейчас никто никого не убьет. Сейчас мы просто сядем, тихо и мирно, и поговорим. Альбин воскрешает костер, а ты, — он досадливо сжал зубы, — снимаешь рубашку: не дай Боги, придется снова шить.

— Итак, — начал жнец после перерыва, — ты нас выследил, как?

— О, это было совсем несложно… — Альбин осекся, а затем все же продолжил. — Вы явно городские жители. Не умеете совершенно ходить по лесу. Столько следов оставили, по ним и слепой пройдет.

— Слепые нас пока не посещали, — в голосе мужчины послышалась настороженность. — Сколько вас тут?

— Не беспокойтесь, я один. Я выследил вас от города: там вы странно повели себя перед воротами. Из города путь один, я прошел до Перекопа. Эту деревушку, ни один путник не миновал бы, отправляясь в западном направлении. А вы там не засветились. Потому я и решил, что вы здесь в лесах. Хотя место, где вы свернули с дороги мне просто посчастливилось найти. А дальше по следам, было просто…

— Понятно, — протянул мужчина, — Не понятно только — зачем?

— Вы были несколько дней назад в веселом доме, который таинственно сгорел. Пострадали люди, кое-кто погиб не от огня. Мне нужна информация. Судя по тому, как вы покинули то место и город в придачу, она у вас есть.

— Допустим ты не врешь, с чего нам помогать тебе?

— Потому, что я могу помочь вам, — Альбин обезоруживающе улыбнулся. — Вы здесь прячетесь явно неспроста, но прятаться не умеете. Девушка ранена к тому же..

— Я тебе не верю, — отрубил мужчина.

— Я тебе тоже, — поддакнул юноша.


Глава