Татьяна Юрьевна Соломатина - (Не)Кулинарная книга. Писательская кухня на Бородинском поле

(Не)Кулинарная книга. Писательская кухня на Бородинском поле 13M, 186 с.   (скачать) - Татьяна Юрьевна Соломатина

Татьяна Соломатина
(Не)Кулинарная книга. Писательская кухня на Бородинском поле

© Т. Ю. Соломатина

© ООО «Издательство АСТ», 2016

* * *


Авторское предисловие

Если вы взяли эту книгу с полки, чтобы накануне стажировки в именитом ресторане усовершенствовать навыки, полученные вами в технологической академии пищевой промышленности – немедленно поставьте её обратно. Она вам совершенно ни к чему!

Оставшимся представлюсь: я, Татьяна Соломатина, писатель. Большую часть времени живу и пишу (чем в основном и живу) на Бородинском поле. Я люблю свою семью, люблю готовить и просто – люблю. Люблю жизнь. Люблю книги, животных. И как это ни смешно (особенно тем, кто знает меня лично) – люблю людей…

Место, где я живу – одно из самых значимых нервных узлов истории нашей родины и планеты в целом. Во все стороны пространства и времени отсюда разбегаются нервные волокна, импульсы, токи, свершения, судьбы, личности, родовые ветви… И я так люблю эту землю, что решила ею делиться. И потому год назад по субботам я начала водить экскурсии по Бородинскому полю, ощущая себя – в самом прекрасном смысле слова – Хозяйкой этой земли. А какая хозяйка не накормит своих гостей?! А какой писатель не сделает себе подарок на первую годовщину, написав об этом?

Так что в некотором смысле – это действительно книга рецептов. Рецептов тех блюд, которыми я щедро угощала своих экскурсантов. А основополагающим ингредиентом любого искусства – является Вдохновение. Создать его, подготовить, вызвать к нему любопытство – и стало моей основной (НЕ)КУЛИНАРНОЙ задачей. И, смею надеяться, за год моих экскурсий мне это удалось. И огромной наградой для меня были письма от тех, кто побывав у меня в гостях, вдруг взял да и налепил вареников, приготовил мясную солянку, наварил щей. Для кого-то фруктовые блинчики и варенье из абрикосов с грецкими орехами стало откровением. А кто-то заодно прочитал «Историю государства российского» Карамзина. И биографию Аракчеева. Раз уж начали – зачем останавливаться? «Войну и мир» вообще первый раз имеет смысл читать (а не «проходить») после тридцати!

Эта книга – и рецепты блюд моей семьи. Далеко не всех, разумеется. Базис. Эта книга – и история моего рода. Предания, рассказываемые за семейным столом.

Род, семья, застолье, гости, друзья, истории и история… Всё и всегда здесь, с нами. Всё стоит всего. И это стоит наших усилий. А когда за скатертью-самобранкой собираются, как правило, совершенно разные люди и разговаривают, и переосмысляют, и делятся… Да под ледяную стопку настоянной на карельской бруснике водки… Да прихлёбывая щец с пылу с жару…

В моей (не)кулинарной книге далеко не вся моя писательская кухня. Это лишь первый опыт общения с читателем на вечную тему. Так сразу много и не съешь! Потому что в полном соответствии с классиком: надо есть для того, чтобы жить, а не жить, для того, чтобы есть.

Чувствуйте вкус жизни и получайте от неё удовольствие!


Борщ, котлеты, пюре, винегрет

Приготовить самый лучший в мире борщ просто.

Надо встать в четыре утра, растопить печку, взять восьмилитровую кастрюлю и вдохновение (волнение, эйфорию, радость, задор, скоморошество).

В состояние уныния (подавленности, депрессии, печали, бессмысленно ипохондрии) толкового борща не выйдет.

Сперва в восьмилитровую кастрюлю (по толщине дна – младшую сестру кирасирских полулат) налить растительного масла. (Да, сейчас мы все сильно оливковые, но у моей бабки Полины Фроловны и на подсолнечном, и на кукурузном – отлично выходило!). Масло разогреть и зашкварить в нём чеснока. Предварительно, разумеется, очистив и измельчив. Я не следую современным гламурно-кухонным тенденциям и давлю зубчики самым обыкновенным чесночнодавильным агрегатом, но каждый волен плющить чеснок в соответствии с последними модными веяниями. Туда же, в масло к чеснок – острого перчика. С острым перцем главное: не перестараться. Но и недотянуть нельзя! Это как женский оргазм: если он перестарался, то уже извините, не лезет. Но это не так ужасно, как если он – не добрал. Всё! Пусть уже идёт и быстро копает себе могилу! Мы безжалостны к импотентам! Так и с острым перцем: перестараетесь – и есть этот борщ смогут только дюжие кавалергарды – всё равно век недолог. Причём есть они его смогут, только запивая ледяной водкой (стаканами!). И у них всё равно будут вытекать глаза. Но не доложить острого перца!.. О! О! О! Нельзя! Это будет уже не тот борщ. Это будет просто еда, а не осязательно-обонятельная мистическая практика. Едой можно насытиться, но захлебнуть не таким борщом первую застольную рюмку – уже не то. Тонкий момент. Приходит с опытом. Его приобретаем, на него и ориентируемся. Чуем сердцем, радуемся душой, воспаряем телом. Помните: новый перец – новый опыт! Перезаналадка сердца, перезагрузка души, перекалибровка тела. Поэтому я предпочитаю работать с известными мне перцами. Как и любая мало-мальски опытная чувственно-радостная женщина.

Как только слегка потрещат и растают перец с чесноком (не люблю слово «припустим», на ум сразу приходят приспущенные штаны, но это мои тараканы; вы можете перец с чесноком припускать… «припустил по полю заяц…») – не останавливаемся на достигнутом. Помешиваем. И, помешивая, жарим их до уверенности. Да. Всё в дыму, война в Крыму и прочая оборона Севастополя…


Оборона Севастополя, написанная одесским французом немцем Францем Алексеевичем Рубо… Франц Алексеевич для меня – образчик истинного космополитизма! Посудите сами: сын небогатого французского коммерсанта, переселившегося в Одессу в середине девятнадцатого века, Рубо большую часть жизни работал в Мюнхене после окончания Баварской академии художеств и никогда не имел русского гражданства! Но «… Я всегда пишу картины из русского быта и русской боевой жизни, по всем этим признакам меня следует считать русским художником» – сказал сам Франц Алексеевич. И таковым – именно русским художником, – он по праву и считается. Рубо очень увлекался Толстым. Как только Толстой выдаст кавказскую тему, оборону Севастополя и «Войну и мир» – Рубо сразу за кисть. А в случае с Бородинской понорамой – мечта совпала с заказанной работой. В 1910 году к Рубо обращаются русские – готовится празднование столетия Бородинской битвы. И… и дальнейшие события очень интересны и местами захватывающи, а временами – трагичны. Но я сейчас…


… Варю борщ!

Как только чеснок станет цвета беж (произносится протяжно-надменно-базарно: «бээээж») – грузим в кастрюлю мясо. (Дети, секрет хорошего кофе: кладите в кофе больше кофе!) Не экономьте на мясе. Кило поросятины. Кило телятины. И ещё телячья кость с замаскированными в мясе хрящиками.

Пусть мясо слегка ошпарится, пошипит в оливкого-чесночно-перечном жаре – и заливайте водой. Кипятком. И топите следом в кипятке морковь, лук, стебель сельдерея, помидор, болгарский перец… Любые овощи, какие вам угодно. Кроме картошки и буряка (который свёкла). Картошке нет места в настоящем борще! Борщ с картошкой – это неприлично! Картошка – аксессуар котлет, бочковых огурцов-капусты, вареников и грибного супа. Но никак не борща!


Великий князь Константин Павлович во время европейского похода 1799 года покупал гнилую картошку при переходе через Сент-Готард. Супец выходил славный. Рецепт: костёр, котелок, снежок, ремень, гнилая картошка. Приправы: дружба с Багратионом, любовь солдат. Заметьте: покупал! Реквизиционную систему снабжения армии официально узаконил Наполеон. А наших в те времена сурово карали за воровство и грабёж (честные названия «реквизиционной системы»), и по всем распискам, выданным русскими солдатами и офицерами под Аустерлицем и проч. Александр I Павлович расплатился сполна. Я не идеализирую русскую армию, но в нашей за мародёрство наказывали, а в наполеоновской – хвалили и награждали… Так что при всех недостатках – и немалых! – при всех пороках и нездоровых наклонностях, за гнилой картофель Константин Павлович расплатится с альпийскими крестьянами из собственного кошелька. В Европе к этому корнеплоду уже были привычны, Романовы – люди образованные, – его давно уважали и дщерь Петрова Елизавета даже выписывала себе оный из самого городу Парижу. И не только его. Из Парижа ко двору Елизаветы Петровны ежегодно поставляли десять тысяч бутылок шампанского, пятнадцать тысяч бутылок бургундского, десятки и сотни бочек мюлсо, пантака, мушкателя, бержерака, анжуйского и пикардона, до двадцати пудов французских сыров, полторы тысячи бутылок прованского масла; анчоусы, оливки, чернослив, рейнский уксус, абрикосы, сухие вишни, персики, «конфекты французские сухие нового устройства» – до полусотни пудов по каждой позиции. И благословенный «тартуфель» – картофель… А вот много позже самый младший из Павловичей – Николай I – сам будучи аскетом и готовый есть только щи да гречневую кашу, – ещё хлебнёт на своём нелёгком самодержавном веку и картофельных бунтов, помимо всего прочего. То в нас никак картошку не впихнуть, то мы её валим куда надо и не надо. А во всём необходимо равновесие. Или хотя бы – стремление к оному. Поэтому в борще обойдёмся без картошки. Ну и, раз уж у вас нашлось рубликов на эту книгу – значит в супе из ремня тоже нет необходимости.


А свёкла (которая буряк) – это отдельный элемент! И ни в первоначально бурлящие воды, ни в воды исхода не забрасывается. К этому тонкому моменту дизайна борща вернёмся позже.

Закипит – сняли шум. Теперь пусть наш мясо-овощной бульон на масляном соусе медленно томится. Пока идёт процесс томления, вы можете принять рюмку, прогулять собаку и сделать фарш для котлет.

Главный секрет фарша для котлет – вот новость! – хорошее мясо. Поросятина, телятина – в равных пропорциях. А так же: лук репчатый, чеснок, яйца и… И детским гештальтом (привет, «Вишнёвая смола!») – немного белого хлеба в молоке. Белый хлеб должен быть пышно-пухло-пористой лепёшкой, испечённой представителем смуглого национального меньшинства. Молоко должно быть не из пакета, а от молочницы из соседнего села. Да, таджика (узбека), пекущего лепёшку, надо знать лично. Молочницу и её коров, разумеется, тоже! Посещать их периодически с инспекциями под приличными предлогами («Ой, я так люблю смотреть, как вы тесто замешиваете и вот это вот ваше – ап! – на стену глиняную швыряете!», «Ах, случайно тут проезжала ранним утром… Да-да, нас мало таких, проезжающих ранним утром крайней оконечность левого фланга Бородинской битвы… Как коровка наша? Не хворает?.. Да-да, баночку вашу привезла!») Им это а) приятно; б) дисциплинирует. Таджик даже может одарить вас томиком Омара Хайяма рано или поздно. На трёх языках: вязью, английским и на вот этом: «Хаар дил, ки дар у нури мухаббат бисиришт…». Меня одарил. Любите людей, дамы и господа. И они ответят вам взаимностью.

Мясо порезали на кусочки. Почистили лук и чеснок. Пухлую свежую белую лепёшку замочили в хорошем домашнем парном молоке. К ручной мясорубке не призываю, это уже садизм. Так что провернуть все компоненты можно и на электрической. Но вот мешать фарш надо руками. Руками, долго и тщательно. Это важно! Только вручную перемешанный фарш будет пышно-пухло-сочен! При условии, что все продукты, его составляющие, были хороши.

И пока томится на/в печи борщ – немедленно жарите котлеты на термоядерно-разогретой толстой чугунной сковороде. На растительном масле. Складываете в глубокую кастрюлю с толстым дном. Или в чугунок – как вариант. Или в солдатский котелок 1812 года. У меня такой есть – сделан на века. Наметав котлет на полк – отправляете наполненную ими посудину на медленный жар (печи, духового шкафа) – утомляться, исходить соком.

Выпиваете чашку кофе и/или ещё одну крохотную рюмочку – и принимаетесь рубить капусту и свёклу. Нужны: собственно капуста и свёкла. Капуста – одна-две-три (в зависимости от размера), свёклы много не бывает, особенно если она сладкая и сочная. У меня меньше восьми штук никак не случается. Капусту шинкуете достаточно тонко – брёвна в борще никому не нужны. Свёклу режете соломкой: сперва поперёк, затем вдоль. Досок и больших удобных острых ножей в порядочных домах, где уже варят правильный борщ, должно быть достаточно. Равно как и мисок, куда нашинкованные и нарезанные заготовки сложить.

Очищаете борщевые воды от уваренных в усмерть тушек овощей. Выбрасывайте смело, не тушуйтесь! Самое главное они вам уже отдали. (Генетическая память конечно же не позволяет бросаться луком и морковью. Неловко как-то. Но вы всегда можете напомнить себе, что продовольственный кризис – это не про вас. Что урожаи уничтожаются, дабы не наступил кризис перепроизводства и чтобы не раздавать всё это бесплатно. Что проблемы и затраты в цивилизованных странах в основном транспортные. И что порядочные фермеры и сбрасывали бы поголовье яблок на вечно голодающую субсахару, да самолёты нынче дороги… Собак заведите – они отлично едят варёные овощи, если с детства приучить.) Перчики, лавровые листья, чесночные опилки – удаляем всё-всё! Чистый и прозрачный борщ. Элегантное мясо. И туда теперь – капусту. Щедро. Чтобы сверху присесть просилось. Пусть продолжает томиться.

В глубокой чугунной сковороде жарим свёклу на растительном масле. Затем – тушим её в томатном соке/томатной пасте/кетчупе (хорошем, проверенном!), накрыв крышкой. Зимой лично я предпочитаю кетчуп. Свёкла должна быть сладкой. Пока капуста варится, котлеты доходят, свёкла тушится – готовим пюре.

Как приготовить пюре – знают все. Из воды, картошки (и тут без неё никуда!), масла и молока. Чем лучше качество продуктов – тем вкуснее пюре. Пюре даже новичку сложно испортить. Очищаем картофелины, складываем их в кастрюлю с холодной водой. Очистили, промыли, залили снова холодной водой – и на плиту/печь. Варим до полной и окончательной готовности. Основной секрет пюре – в тщательно поэтапном давлении-взбивании. Не выливайте сразу в кастрюлю всё молоко, не кидайте сразу пачку сливочного масла! Не ленитесь добавлять по чуть-чуть – и снова давить и взбивать. Молоко должно быть тёплым. На небольшую кастрюлю пюре – вбейте одно сырое яйцо. На большую – два. Молоко – добавляем по чуть. Масла сливочного – по чуть. И давим-мешаем-взбиваем. И так до тех пор, пока у вас в кастрюле не будет форменного бизе! Солим по вкусу, ещё раз взбиваем.

Капуста в борще дошла. Свёкла в сковороде хорошо потушена. (Не смешиваем свёклу с борщом! Вы же не вываливаете котлеты в кастрюлю с пюре!) Пюре и котлеты готовы. Начинаем трапезу с борща.

Подаётся борщ так: в тарелку (желательно размером с таз) наливается борщ. Ну как «наливается» – скорее накладывается. Половником. Мясо, капуста и ценный многокомпонентный бульон. Сверху горкой – утомлённая томатом сладкая свёкла. И вот уже поверх – щедро сметаны. Во-первых, это красиво. Во вторых – чуется фуга, канон! Как минимум – их предвкушение. Потому в-третьих – немедленно ледяной тягучей водки, настоенной на карельской бруснике. Опрокинули!.. Перемешиваем ложкой поданный борщ и немедленно едим!

Затем на широкую аэродромную тарелку пюре, котлеты и нарезанные кружочками бочковые огурцы. Перед ними – ещё рюмка.

Ко всему этому – винегрет и свежие овощи на большом таджикском блюде.

Как готовится винегрет – знают все. Варим: картошку (да, в винегрете без неё не обойтись, но её должно быть немного!), морковь, свёклу. В отдельных, разумеется, ёмкостях. Картошку чистим горячей. Морковь и свёклу – остывшими. Режем кубиками. Картошку и морковь – в одну кастрюлю/миску. Свёклу – в отдельную. В отдельную режем и квашеные/солёные огурцы. Они для винегрета (равно как и для оливье) куда лучше маринованных. Зелёный горошек (не забудьте слить жидкость из банки). Репчатый лук. Зелень. Непременно добавьте чуть отжатой и мелко порезанной квашенной капусты. Всё перемешайте, добавив солёные огурцы (предварительно слив жидкость – для того они и стояли отдельно, чтобы стечь.) Чуть присолите, добавьте растительного масла, перемешайте. Со свеклой смешивайте порционно, перед подачей. Тогда ваш винегрет будет не только вкусным, но и красивым! Если сразу свалить свёклу в общую ёмкость – уже через час вы будете иметь смесь бурякового цвета, где ингридиенты ещё различимы на вкус, а вот на вид – уже нет. Всё-таки еда должна быть не только качественной и вкусной, но и эстетичной.

После такого обеда беседы о войне и политике, об экономике и завтрашнем дне увядают. Уже никто не может взять в толк, как Багратион мог спать по три-четыре часа в сутки, как гренадерский батальон мог перевалить через скалы Сент-Готарда, как Раевский мог делать в сутки по сорок, пятьдесят и более вёрст. Становится всё равно, какой из флангов – левый, и куда подевались подлинники панорам Рубо. И наступает мир в душе. И хочется неторопливо и несколько сонно говорить о любви, о красоте, о радости… А что до завтрашнего дня… Так ведь то завтра! И жить и творить мы будем – завтра! Вот уже сразу завтра будем жить и творить. И возможно даже сядем на хлеб и воду, как мистический практик Николай Васильевич Гоголь.

На БОРЩ: растительное масло, чеснок, острый перец, свинина, телятина на косточке, морковь, лук, стебель сельдерея, помидор, болгарский перец, капуста, свёкла, томатный сок/паста, соль, сметана.

На КОТЛЕТЫ: свинина, телятина, лук репчатый, чеснок, яйца, белая булка/лепёшка, молоко, соль, молотый перец, растительное масло.

На ПЮРЕ: картошка, сливочное масло, молоко, яйцо, соль.

На ВИНЕГРЕТ: картошка, морковь, лук репчатый, солёные огурцы (бочковые), квашеная капуста (бочковая), зелёный горошек, свекла, растительное масло, соль.


Мясная солянка, фаршированный перец

У вас когда-нибудь был любовник? И не будем путать любовника с влюблённым, с мужем, с бойфрендом, с половым партнёром. У вас когда-нибудь был именно любовник?

Господи, что я несу! Женщины сочтут таковой вопрос неприличным и… всерьёз задумаются над вариантами ответов. Мужчины – сочтут провокационным и… сделают вид, что задумались над вариантами ответов. Всё это конечно забавно, но…

Речь идёт не о влюблённости юных. Не о семейной жизни. Не об интрижках зрелых, даже неосознаваемой целью которых является – взбодрить. Себя. Чувства. Не о чистой вегетатике, где один старый листочек обрываешь – два новых вырастает. Не о дихотомии на одеревеневшей базе. Нет! Я говорю именно о всепоглощающей страсти, могущей в любом возрасте с корнем вырвать, разметать, выкорчевать, разрушить. О тяжёлом. Не о воздушном кокаинчике, будоражащем лимбус на час. Не о кислоте, щекочущей гипофиз, как ничего не значащий и ни к чему не приводящий выговор от начальства. Я о тягостном плохо очищенном, сшибающим работы всех органов и систем героине. О всё пожирающей – и плоть, и гормональную регуляцию таковой, и мысли – как гуманоидную стигму, и душу – если мы что-то большее, чем просто тело. О торнадо, которое пройдясь по вашей привычной размеренной жизнь не оставит от неё ни стен, ни фундамента.

Я о страсти.

Да гоню, я гоню!.. Я всего лишь о мясной солянке.

И выбросьте уже из голов одну из тупорылых версий о происхождении этого блюда. Как вижу где-то «мясная селянка» – так и штормит. Какая, к дьяволу, селянка?! Та, что из неметеных сеней немытыми пятками топала в сад-огород деревни Заснеженное Хмарище Слякотной губернии? Тута – опаньки! – рясная олива ей по кокошнику дождём плодов стучала. Здеся вот – урожай симбирских лимонов в подол ссыпался. Настурция в болоте колосилася. А устричной фермы у неё в ближайшей луже не было, ась? В доме дворян были солёные огурцы и проч, кто бы спорил. Но в хате простых селян не было маслин, оливок и лимонов. Селяви. Так что мясная она – из-за многообразия сортов мяса. А солянка – из-за солений. Все прочие фонетические игры пришли прямиком из государственных общежитий пролетариата. После в коммунальных квартирах додумали, что «селянку» можно варить из заветренных объедков с общакового семиноябрьского стола, добавив осклизлых дешёвых сосисок для пущей классовой убедительности. Между тем мясная солянка не терпит «на тебе, убоже, что мне негоже». Как не терпит настоящая страсть полумер. Только славяно-варяжский русский надрыв. Только высококачественный хардкор. Бутылку рома из горла – только на выси скользкого подоконника. Псовая охота, стреляться до первой смерти, убухаться до предела – и ожить от мясной солянки.

Поэтому и подготовка к ней основательная. Это при муже можно ноги не брить. Это давно опостылевшей семье, держащейся на нечестном слове о детях – в суррогат – как бы вы его ни называли, – можно всю дрянь из тарелок свалить.

Не так вы ждёте свою страсть. Страсть, прилетающую на праздники из другого города, или с другой стороны глобуса. С корзиной роз и песцовым полушубком. Ожидая таковую страсть, вы становитесь тщательны, расчётливы и хитры. Вы подготовляете военную операцию. И ровно как на войне в какой-то момент – в тот самый момент, в горячке закипающего боя, – вам становится всё равно на все заготовленные тактики и стратегии, на все скрупулёзно проработанные планы. Это там, вчера: ребёнка – бабушке, мужу – что на работу, на работе – что на похороны любимой тёти в Воронеж. Вас никто не хватится дня три. И вы жаждете, чтобы вас не хватились, не вычислили. И жаждете – чтобы да! Вычислили. Схватили. Мене! Текел! Упарсин! Пусть уже всё до основанья! О, это великое, неизвестное «а затем…». Пусть, чёрт возьми, уже наступит! Нет сил самой – пусть осилят за меня.

Во время – и вовсе мира нет. «…Всё помнил, всё соображал, всё делал, что мог делать самый лучший… в его положении…. находился в состоянии, похожем на лихорадочный бред или на состояние пьяного человека».[1] Не мог вспомнить Николай Ростов свой первый бой под Аустерлицем. «…Что было дальше, почти изгладилось из моей памяти. Мы вошли в редут, сам не знаю как. Там мы дрались врукопашную среди такого густого дыма, что не видели противника. Вероятно, я наносил удары, потому что моя сабля оказалась вся в крови…».[2] И юный французский офицер в бою за Шевардинский редут испытывал подобное. Подобную. Страсть. Страсть – это не состояние духа. Страсть – это тела в бою. Недаром в страсти слышится страх. Его блокируют надпочечники. Временно. И откат, отход – жесток. Но пока…

Мясная солянка, да. Пока – тщание ожидания страсти. Уже попробованной, уже известной. Но всегда – и кажется, навсегда! – новой, всегда сладостно-тягостной, всегда разрушительно-прекрасной. Сабля ни разу не пробовала мяса. Резала палец – да. Ударяла коленку. Вывихивала плечевой сустав. Ломала ногу – и по типу «зелёной ветки», и прорывая мягкие ткани… Казалось бы – чего неизвестного? Но лихорадит именно ею – неизвестностью. Уже скоро-скоро прилетает, приезжает, прибывает она. Страсть. Чтобы ранить тебя. Или убить. Убить всё твоё в тебе.

«А где, бишь, мой рассказ несвязный?..» Всего лишь мясная солянка.

Килограмм свежей телятины (на косточке). Никаких замороженных, страсть сама рвёт молекулярные связи, на уже порванных, изменивших не раз структуру, страсть не приживается. Может это кому и хорошо. А по мне так – вяло. Свежая телятина и копчёные рёбра. Сложить в кастрюлю. Залить холодной водой. Закидать овощами: лук, чеснок, стебель сельдерея, корень петрушки, помидор, болгарский перец. Закипит, снять шум. Пусть томится. Пусть исходит. Бульон варить долго. Как мечтать, ожидая уже известного, но ещё не насытившего. Как первого в жизни. Но не первого юного. Не первого глупого. А первого не первого. Первого не первого страстного, после которого не останется ничего. И поэтому станет возможным всё.

Снять шум – и томить.

Снять вечный шум быта. Шум вечно-торопливой ерунды. Сосредотачиваясь на недолгом главном. Знаешь, что будет недолго. Не хочешь, чтобы было недолго. Хочешь растянуть в вечность. Но знаешь, что будет недолго. И вечным не будет – разве что мутной лужей вечности. И знаешь, что будет главным. Не первым. И не вторым. Но опасным и сладким. И вязкое густое ожидание – уже часть этого главного. Важная часть. Главная часть ожидаемого главного.

Специально покупаешь – никаких остатков! – компоненты. Грудинка, ветчина такая, ветчина сякая, охотничьи сосиски, сырокопчёные колбасы. Компонентов пять – к тем, двум. Пусть будет семь. Счастливое число. Бульон из говядины на косточке и копчёные рёбра – как прелюдия. Прозрачный, тугой, многокомпонентный бульон. С синкопой сельдереевой. С форшлагом перцовым. С фальцетом головки молодого чеснока. С этим – пусть его будет разрезать упорядоченными тактами мир джазового безумия, шостаковичевской стебанутой какофонии – репчатым вополеберёзастояловым луком. Что-то должно привязывать к поверхности земли. Вытаскивать из могилы. Потому что страсть – это могила. Глубь. Провал. Поверхность земли – она как ноль. Имеет бесконечность по обе стороны. Что-то основополагающее должно привязывать к поверхности земли. Не дети. Не муж. Не сплетни коллег и соседей. И не надоевшая, пусть сто раз прекрасная, сырокопчёная колбаса. А лук. Репчатый лук. Реперная точка. Репчатая привязка к местности.

Соломой настругать грудинку, ветчину такую, ветчину сякую, охотничьи сосиски-колбаски, сырокопчёности. Удерживая в себе сосредоточение страсти, охраняя в себе предвкушение. Никаких социальных сетей, никаких подруг по телефону и скайпу. Ни с кем. Только с собой! Это происходит только с вами, только для вас. Это ваша тайна. Разрушающая – пока! – только вашу жизнь. От этого всего нельзя отходить. Женщина в страсти по улице идёт, как будто картечью в голову раненая. Как дурачок Ростов с лошади на галопе слетевшая, но полёт не прервавшая. Женщина в страсти ни на что не обращает внимания. Она сосредоточена. Она – ни с кем. Она – наедине. Она говорит правильные слова в нужное время, здоровается, отвечает мужу про как прошёл день и что на работе, читает ребёнку сказку на ночь и поздравляет сотрудника с днём рождения. Но её нет среди нас, среди обыкновенно-живых. Именно в таком состоянии надо варить мясную солянку. Хотя сейчас она, мясная солянка, совершенно не нужна. Она будет нужна потом. И потому варить её надо именно сейчас. В сосредоточенно-отрешённом потусторонне-присутствующем состоянии сознания. В коме, расцветающей незабудками. В шоке полыньевом.

Ещё мелко порубить репчатого лука. Ещё натереть моркови на тёрке. Не порубить – не подойдёт. Не стереть в труху в движимых направленным потоком электронов стальных ножах. Крупно – не страсть, а долг. Кашица – не красота безумия, а сопливый долг. Страсть – только и только на тёрке. Чтобы чувствовать всё. Чтобы чувствовать оттенки – и потому не крупно. Но чтобы и не смолоться до состояния, пригодного лишь для посмертных лабораторных исследований. Потому морковь для солянки – на тёрке. Это важно.

Бульон томится.

Глубокая чугунная сковорода. В неё – оливкового масла. Много. Слегка обжарить мелко порубленный лук. Как первое быстрое нелепое объятие, скомкано принятый букет роз и новый песцовый полушубок – в ближайшую лужу. Но не истерично, не надменно. А просто так вышло, потому что где-то отдельно томится база. Мы её ждём. Тягостно и сладко ждём. Тут – глупые розы. Они колют руки, потому что они свежие и рьяные и без плебейских целлофанов, они – благородно голые. И куда приткнуть тот полушубок, если у меня исколоты пальцы и колючие розы уже прошлись и по твоей груди. Есть пока только отдельная густая томительная основа. Есть больно жалимый горячим маслом лук, и есть поднятый из лужи и слегка запачканный – на эндорфиновой эйфории незамеченный – полушубок. И вот уже в такси мы швыряем в шипящую чугунную сковороду в радость первой луковой горячки натёртую морковь. Но всё ещё отдельно, всё ещё не вместе.

В утомлённо-ушкваренное – щедро томатного соку. Известного хорошего томатного соку, как щедро в гостиничном номере – по стакану известного хорошего вискаря. Страсть – не влюблённость. Страсть – не торопливость. Страсть – оттягивает и сгущает, сгущает и оттягивает. Страсть – это смотреть друг другу в глаза. Чуть саркастично, чуть надрывно. Всегда – немного турнир. Всегда немного битва. Сперва битва за что-нибудь. А затем – и бойня за всё про всё. Но сперва давай обменяемся дежурными записками от наших адъютантов Гордынина, Иронина, Надменина, Утомлёнова, Обречёнова и Возбуждёнова. Возбуждёнов особенно горяч. Рвётся, сука, в плоть вцепиться. Его надо залить. Томатным соком. Чтобы не был таким рыжим. Всё переплавит обыденная луковость. Всё погасит красная густая жидкость.

А пока отдельное отдельно готовится в чугунной сковороде – выловим из базовой вытяжки трупики наших рядовых овощей – пехота своё дело сделала. Вынем мясо и рёбра – пусть остынут. Пьём виски и читаем стихи. И восхищаемся друг другом. Немного гусарства не повредит. После первой злобы – неотъемлемой части страсти, надо остыть. И заслуженно восхититься друг другом. Потому что всё конечно. Жизнь конечна. И страсть тем более конечна. Пусть на скорую руку из остатков трахаются кролики и безмозглые. Мы со вкусом и очень медленно проживаем один из быстротечных отрезков-тактов. И потому слегка остыв, и отделив плоть от костей, измельчаем и их. И обратно, в бульон. В процеженный бульон. И туда же – всё прежде измельчённое в солому. Торопиться некуда. У нас вечность. Она очень быстро закончится, просто её так зовут: «Вечность». Это имя, а не время. Запоминается не быстротечный оргазм, а всё то сладкое, горькое, кислое, странное, прозрачное, насыщенное, что мы успели заготовить и непременно наговорить, надышать, намучить.

По второму? Стакану. Пока томится отдельное в котле отдельно от дышащего в чугунной сковороде.

И вот уже настаёт время неизбежного смешения. Под одной крышкой, которой накроемся.

Но это ещё так… По взрослому. Без надрыва. Просто зрело и умно. Долго и медленно. Переплетясь и перемешавшись. Соната. Вариации. Заготовки. Наброски. Но ещё не законченная симфония. Ещё без неизбежности. Ещё как будто впереди. Без гипертонического раствора. Чтобы ещё осталось время на не сдохнуть и накромсать солёные огурцы. Именно солёные. Маринованные – не для страсти. Маринованные – оставьте для на потом. Для размеренности. Для быта. А сюда, – в томящуюся мясную солянку… Я, кажется, о страсти? Нет, я о еде. Об обыкновенной еде. Хорошо принимать огненно-горячей, с масленичного перепою, с рождественского похмела, с новогодних безумств, с ледяных крещений. Потому что у всего есть объяснение. И у мясной солянки. Гидроцефально-ликворный синдром лечится гипертоническими растворами. Рассол – это гипертонический раствор. И потому вслед за нарезанными вкосую солёными огурцами выливайте под крышку стакан рассола. И половину стакана сока лимона. Такую полифонию соком лимона не испортишь, а лишь подчеркнёшь.

Ещё полчаса. Ещё одну порцию бухла, ещё немного фехтования и подходящих к случаю рифм – не дай бог не своих! – и можно снимать. Пусть себе настаивается.

Предвкушение закончилось. Можно смело обрываться в страсть. Как в густую грязь куяльников и мёртвых морей. Грязь есть грязь. В ней надо щедро изваляться. Плотная мутная солёная грязь. Оправдание вываленности в грязи – лечебная. Лечебная грязь. Лечебная вываленность. Лечебная плотскость густоты всех ощущений.

Оу! Кажется только было «…уж темнеет вечер синий» – как уже «утро туманное, утро седое…» И в глаза смотрели, и стихи читали, и любили, как перед смертью. И даже умирали. И упились в тряпки. И наговорили нежностей, и наорали гадостей. И стало жалко увядших роз – кто про них думал? И подняли с полу песцовый полушубок и любовно огладили, и повесили на плечики. И голова трещит. И всё, что казалось бесконечным – уже прошло. Уже почти прошло. Но в это «почти» ещё поместится музыка.

Музыка мясной солянки.

В глубокую миску щедро. Туда же – маслины и оливки. Каперсы чуть-чуть. Послевкусие страсти не должна затмевать горечь настурции – и потому чуть-чуть. Самую малость о том, что было. Сметаны густой – и размешать. Кружок лимона. И медленно есть, предварительно опрокинув в себя ледяной тягучей водки по стопке. Виски – вечер и ночь. Утро страсти – всегда горькая водка. Водку не пьют. Водку опрокидывают. Солянку есть медленно. Растягивая. Но уже неизбежно.

На дне глубокой миски мясной солянки будет сытость, тупость и лишь одно желание: спать. «И видеть сны… Вот и ответ…».

Ответа на страсть не будет никогда. Страсть оглушает, как горы, как гребни синих льдов, как норвежские композиторы в симфоническом исполнении. Отключает кору головного мозга и стимулирует выработку гормонов надпочечников, как барабанная дробь. Страсть – это ненужно-нужный опыт. Страсть делает людей старыми. Женщин – бонусом, – научает варить правильную мясную солянку. Никогда – не из остатков. Всегда – медленно, всегда новую. И всегда одинаково прекрасно излечивающую телесную боль.

А потом, когда на дне не только тарелки, но и кастрюли не останется ничего – вам не останется ничего другого, как только варить её снова и снова. Из нового. Безжалостно выбрасывая заветренные остатки, засохшие розы, обтрёпанные полушубки и не маринуя воспоминания.

Говядина на косточке. Копчённые бараньи рёбра. Грудинка, ветчина такая, ветчина сякая, охотничьи сосиски, сырокопчёные колбасы. Из говядины и рёбер – бульон (болгарский перец, стебель сельдерея, морковь, лук репчатый, чеснок, лавровый лист, перец-горошек – позже от тушек овощей избавляемся, мясо вынимаем, бульон процеживаем). Остуженную говядину и рёбра отделяем от костей и нарезаем мелко. Грудинки, ветчины, колбасы, сосиски, колбасы – нарезаем. Всё загружаем в процеженный бульон. Томим на неспешном огне. В чугунной глубокой сковороде на растительном масле поджариваем мелко нарезанный репчатый лук, добавляем натёртую морковь, заливаем томатным соком – и тушим. Сгружаем в кастрюлю. Нарезаем солёные огурцы. Туда же – в кастрюлю. Стакан рассола. Полстакана лимонного сока. Подаём с маслинами, оливками, каперсами, лимоном и сметаной. И мелко порезанной зеленью. На завтра – вкуснее чем сегодня. На послезавтра – вкуснее, чем… И как от страсти – от мясной солянки ничего не остаётся. Ничего. Никогда. Это не влюблённость, не неудачный брак, не случайный перепихон и не суп из осклизших молочных сосисок. Собакам доедать нечего.

И упаси вас бог хоть когда-нибудь сварить своему страстному любовнику мясную солянку. Выветрить можно всё. Лет через пять вы даже перестанете вздрагивать, учуяв запах того одеколона на ком-нибудь другом. И уже давно обтрепется на бомжихе тот выброшенный песцовый полушубок. Но если вы вместе ели правильную мясную солянку – это не отпустит никогда. Совершенство плотского привязывает совершенно. Поэтому варите её неправильно, как можете и хотите. А если сумеете – избегите страсти. Избегите страсти прежде любви. Это всё равно что сидя голой жопой на промозглых ветреных кручах Сент-Готарда палку брауншвейгской колбасы грызть всухомятку.

Ну да кому они нужны, чужие рецепты и посторонние советы…

Приятного аппетита!

С фаршированными перцами всё просто. Вам нужны перцы (не те, гламурные, что та панорама Рубо, а правильные живые перцы). Кило телятины, кило поросятины. Лук репчатый. Морковь. Щедрая жменя риса (я люблю «разноцветный», тот, что «дикий» и «домашний» вперемежку). Чеснок. На мясорубке – мясо, лук, чеснок, морковь. Разбить туда три яйца. Соль, перец молотый. Рис. Перемешать тщательно, вручную. Перец очистить от плодоножек. Я не срезаю перцы «стаканчиками». Акушер-гинеколог я или где? Срезать перец «стаканчиками» всё одно что бабе половину седалища саблей рубануть, чисто для удобства работы повитухи. Да и жалко мне перечной плоти. Она же для чего-то родилась, вслед за той курицей, что оплакивала Раневская. Одно дело овощ сварить – и в ведро. Он бульону нужен, этот овощ. Он своё дело сделал. И совсем другое – часть овоща ни за что ни про что уничтожить. Но, разумеется, каждый волен, чем он болен. Хотите рубить перец «стаканчиками» для лучшего доступа к очистке и фаршировки? Так хоть не выбрасывайте, а упокойте на дне того казана/кастрюли, в которой будете их готовить.

Тщательно взбитым вручную фаршем плотно напакуйте перцы. Медленно и тщательно. Не торопитесь. Получайте удовольствие от работы пальцами. Затем в казаны/кастрюли на дно уложите всякого – чеснока, стеблей сельдерея, помидоринок. А можете и ничего. Я люблю, чтобы много всего. Постройте перцы. И залейте по пояс томатным соком. И на огонь. Довели до кипения и бурления соков – уменьшайте. Пусть медленно доходят. Подавать со сметаной.

На МЯСНУЮ СОЛЯНКУ: килограмм свежей телятины (на косточке), копчёные рёбра (нежные, молодые, тоже примерно килограмм), лук, чеснок, стебель сельдерея, корень петрушки, морковь, помидор, болгарский перец, грудинка, ветчина, охотничьи сосиски, сырокопчёные колбасы, оливковое масло, томатный сок, солёные огурцы, огуречный рассол, лимон, сок лимона, маслины, оливки, каперсы, сметана, соль.

На ФАРШИРОВАННЫЕ ПЕРЦЫ: перцы, телятина, свинина, лук, чеснок, морковь, рис, яйца, соль, перец молотый, зелень.


Щи, селёдка под шубой

Щи – блюдо лёгкое, скоморошье. Шутовское.

Вы же не путаете шута с дураком?

Есть щи можно бесконечно безо всякого вреда для пищеварения. Напротив – с одной и только исключительно пользой.

Лёгкое – да. Но как и любое скоморошество – непростое. На скорую руку щи не сделать. Щи – это джаз. Любая импровизация совершенно неожиданна лишь когда безупречно отработана. Щи – это клоунада. Тут тебе и эквилибристика, тут тебе и остроумие, тут тебе и мудрость. И терпение для всего этого. Плохие щи – это плохой клоун. Плохой клоун – это когда всем неловко, хотя никто ни в чём не виноват.

Для щей надо взять щедрый кусок доброй телятины на косточке. И рёбер копчёных, не жадничая. И сгрузив в одну большую кастрюлю – ну никак не меньше восьми литров, – долго варить. Туда же, к телятине и рёбрам: лук репчатый; морковь; корень петрушки; стебель сельдерея; болгарский перец (не пластмассовый из супермаркета, а живой – как на фаршировку); помидор; головку чеснока (молодой можно не чистить, так его туда утопить; старый лучше почистить – и дольками); известный горький перчик (см. борщ); имбиря пластиночку (я его вообще люблю, но совсем чуть-чуть, не перестарайтесь, особенно если вы никогда прежде ни с горьким перчиком, ни с имбирём дело иначе как от ужаса или с чаем не имели). Полагаю, никого не удивлю, что все овощи надо почистить и помыть. Как-то прежде я этого не писала, но тут в инструкции к духовому шкафу прочитала, что в нём не рекомендуется сушить котят. Мне бы и в голову не пришло сушить в духовом шкафу котят. Равно как мне и в голову не придёт засовывать в дыхательные пути печенье или мармелад. Но однажды я участвовала в разработке рекламных (а точнее BTL) кампаний по продвижению на рынок печенья и мармелада – и собственными глазами видела требования компаний-производителей. Да, особо оговаривалось – и требовалось писать на упаковке – что ни печенье, ни мармелад не рекомендуется засовывать в дыхательные пути и в другие, не предназначенные для печенья и мармелада отверстия. Я была ещё наивным чукотским акушером-гинекологом и была крайне озадачена подобными требованиями производителей. И один из московских рекламных гуру объяснил мне, что ежели таковое не будет написано на упаковке, то потребитель печенья, засунувший его в, например, нос и не получивший носом ожидаемого от печенья удовольствия («хрустящее наслаждение!» – вы когда-нибудь слышали как хрустит наслаждение? Снег или крахмал – да. Но наслаждение?!) – может подать в суд на производителя печенья и выиграть шальные деньги! Он не был предупреждён! Или, например, если кто забыл мармелад в заднице – и рецепторы ампулы прямой кишки не ощутили «лимонной бодрости» – same! Плати, производитель! Ты обещал мне горячую страсть тропиков, а у меня всего лишь жопа слиплась! Что? Зачем я мармелад засунул туда, куда засунул? Ну, извини, производитель! На этикетке твоей продукции не были чётко обозначены пути введения!.. Так что хозяйке на заметку: а) если прямо сейчас у вас в доме есть спагетти, на упаковке которых не написано как именно их употреблять – смело суйте их себе в ухо, в глаз или ещё куда; затем бегите к врачу на освидетельствование; а затем смело подавайте в суд на макаронников!; б) я вас предупредила: овощи надо чистить и мыть, а если вы сварили то, что вы сварили – не ссылайтесь на мой рецепт в случае фиаско, ничего вам не обломится! Тут ещё главный основной секрет всех бульонов: и мясо, и овощи должны быть качественными. Мясо свежайшее, не подвергавшееся окаменению путём глубокой заморозки. Овощи – не бледные создания без запаха и вкуса. Понимаю, тяжёлая задача. Ну да уже давно надо было обзавестись мясником и зеленщиком. Реальные приятельские отношения с мясником и зеленщиком куда продуктивней виртуальной любви и виртуальной же ненависти. Последние, признаться честно, и засунуть-то некуда, не то что из них что-то варить. В общем так: дерьмом хорошую картину не напишешь. Можно, конечно, выдать за авангард, за «я так вижу». Но не надолго. В отличие от современного арта те же щи – древнее искусство. Там не только контент, но и ценители уже давно проверены временем. Щи – еда для тех, кто давно называет розы – розами, небеса – небесами, дерьмо – дерьмом, а глупость – глупостью. Щи – пища консерваторов, у которых уже есть голова и рубцы на миокарде (можете называть их «шрамы на сердце» – красивше звучит).

Бульон варим медленно и томно. Это сквозной основополагающий принцип создания бульонов. В щах особенно нельзя допускать бурлений. Ни на одном из этапов. Щи – это медленно и размеренно. Если вы молитесь или читаете стихи скороговоркой – то вы не молитесь и не читаете стихи, а дурью маетесь. Вы не чуете содержания и теряете в быстроте форму. Всё время варки щей – вы при них. Можете взять в кухню книгу. Вспомните, как оно – книгу читать. Никаких компов, лептопов, айпадов. Айфон – в авиарежим. Читайте книгу. Варите щи.

Снимаете шум – и туда лаврового листа и чёрный перец-горошек. Зелень какую хотите.

Килограмма два квашеной капусты. Хорошей такой. Упругой. В тряпки поникшую капусту в щи нельзя. Даже если вы любите жевать никакую капусту – то вот она не для щей. Палая дряхлая капуста не для щей, как поникший старческий член – не для секса. Вы можете любить уквашенную в жижу капусту и даже любить старика, но давайте не будем путать предпочтения с предназначением. Для щей предназначена упругая ярая капуста. Режем её – она приятно скрипит под ножом, как бы борется, но это – игра, потому что она радостно сдаётся! Режем её достаточно мелко – и в глубокую большую керамическую сковороду. Я не отжимаю рассол. Вы вольны поступать как хотите. Но это щи – и значит нам нужен рассол. Туда же рассол, к капусте. И заливаем её литром томатного сока. Хорошего томатного сока. Украинский «Чумак» не берите. Не потому что Украина плохая. Украина – прекрасная страна. А потому что сок плохой. Вот где у меня иногда ноет один из рубцов на миокарде: прекрасные помидоры на Украине. А украинский томатный сок «Чумак» из прекрасных украинских помидоров – полное говно. Ну как так получается? «Не даёт ответа…» Это написал Гоголь. Про то, куда мчится тройка-Русь. Но про украинский плохой из отличных помидоров сок – тоже подходит. Действительно, как?! Как можно сделать из гениальных степных помидоров такой дерьмовый сок?! «Не даёт ответа…»

И в литре любого хорошего томатного сока тушим упругую капусту. Где-то час.

И между книгой и бульоном варим по отдельности картошку, морковь (та, которая «немытая Россия» – отлично подходит! Надо только помыть), яйца и свёклу (она же буряк, но не кормовой, который в Виннице белый, а другой, который везде чудесно-бордовый – и свёкла). Потому что щи варятся долго, и почему бы нам не сделать селёдку под шубой? Тем более что как раз селёдка имеется (я давно остановилась на «Матиасе», без ничего. В смысле – без «дыма», без пачули и прочих добавок. Просто селёдка в масле. Если вы, конечно же, живёте в Одессе, или на каком-нибудь благоприятном для селёдки Атлантическом побережье – то вам сам бог велел зайти в магазин типа «Океан», или что там у нас аналог давно почивших «Океанов» в, к примеру, Норвегии? – и купить там свежую селёдку. В виде селёдочных жирных спинок или тушек. Никому не нужна эта опричнина в виде селёдочных голов, которые иные психически неадекватные личности приторачивают к селёдке под шубой. О, я видела эти снимки в Интернете! До сих пор кричу во сне.

Варёную картошку – вы помните, а кто не знал, тот теперь в курсе, так что никаких исков! – надо чистить горячей. Наткнуть на вилку и острым удобным ножичком – раз-раз! Варёные яйца конечно можете залить ледяной водой – это практически мистическая практика. Ничего не даёт, если яйца вот только-только снесены, буквально перед тем как… Но вы свято верите в то, что чистить яйца легче, если их залить ледяной водой. Мы свято верим. Потому что я тоже свято верю. Несмотря на то, что опыт мне не подсказывает – он орёт мне в лицо, что свежайшие яйца будут плохо чиститься, хоть ты их туда, где «мы были там, мне страшно этих строк…» (Вы же на кухне «Божественную комедию» читаете? Нет? Ну и чего вы хотите от своих детей?) Но всё равно заливайте холодной водой, потому что если яйца сразу залить ледяной водой – они лучше чистятся! Мистическая практика действует, когда мы в неё верим!

Морковь и буряк (свёклу, да) можно/нужно чистить холодными. Овощи должны быть свежими и вкусными. Особенно – буряк. Картошка не должна быть липкой. Картошка должна быть правильной. Такой, что натирается на тёрке в воздушную пористую стружку. Морковь – должна иметь вкус моркови. Яйца – яиц. Селёдка – обязана быть просто хорошей селёдкой, не уничтоженной уксусом, не замаринованной в чём-нибудь, перебивающем вкус самой селёдки (или забивающем вкус плохой селёдки). Селёдка под шубой – блюдо простое и элегантное. Как костюм от Шанель. Не надо припадочного фуд-дизайна по рисункам из отделения буйных и тем, что им в буйстве мерещится – опасных. Не надо смешения шифона с шифером. У нас тут – см. выше – не модерн-арт, а спокойная, прошедшая проверку временем, классика. Крой, колодка, украшения – всё без истерик. Всё чётко, всё просто, тем и ценно. Ну если нет натурального жемчуга… Пардон, если вам лень делать домашний майонез, то ничего страшного не случится, если вы наденете элегантную спокойную бижутерию: используете проверенный магазинный майонез. Мир не рухнет.

Порезали селёдку – не в труху, но и не кусманами на давку. Средний жемчуг, средний! Перемешал с мелко порезанным репчатым луком. Сверху наточили на тёрке очищенную варёную картошку – да, руками! Ручная работа, настаиваю! Слегка присолили слой картошки (вполне солидный, но не до степени тулупа. Шуба. Не тулуп!) и слегка промазали майонезом. При помощи ложки. Слегка! Не надо всё заливать майонезом так, чтобы все остальные продукты захлебнулись. Это будет бессмысленная некрасивая смерть первоначальной идеи селёдки под шубой. Сверху на слой картошки, промазанной – слегка! – майонезом – на тёрке яйца, морковь и сверху – свёклу. Да, яйца и морковь не топим в майонезе. Лишь слегка, чуть, подсаливаем. Если вам лично сильно хочется майонеза – так вы одна на кухне! Это ваш мир! Никто вас не выдаст, если вы высосете майонез из вакуумной упаковки. Купите две. Одну высосите, удовлетворите свою жажду нахлебаться майонеза. А вторую – используйте чуть, как заправку, а не как основное блюдо. И только сверху – снова слегка промажьте майонезом свеклу. Аккуратно. Неспешно. Затем меленько порубите зелень – и слегка присыпьте сверху. Всё, можете отправлять в холодильник. Согласитесь, легко и красиво. Никаких, упаси вас священный дуб, тёртых яблочек. Хорошие овощи, пушисто наточенные. Хорошая селёдка. Никаких уксусных припадков и притороченных к сёдлам селёдочных голов. И не надо расписывать её всяким, вы не в интернате для альтернативно-одарённых деток, мы верим, что вы умеете рисовать снегуркино платьишко. Вот если кто изваяет селёдку под шубой в виде капители и/или мужской головы – так уже в следующем году идите поступать в МАРХИ. А самодеятельности не надо. Не то окажетесь там, где «страшно этих строк».


Бульон на щи всё ещё томится. Не допускаем бурлений.

Когда мясо сварилось – вынимаем его из бульона. Остужаем. Разбираем-нарезаем. От рёбер оно и само отвалится. Все кости – вон. Все жиры – вон. Уже достаточно в бульоне. Кости и жиры – собакам.

Бульон процеживаете через ситечко. В другую восьмилитровую кастрюлю. Да, процеживаете. Выбрасываете вываренные овощи (как в борще, как в мясной солянке). И процеживаете. Бульоны надо процеживать. Вы мне можете не верить, можете торопиться на митинг, можете кричать, что и так сойдёт! Не сойдёт. Я тоже не верила, тоже торопилась не пойми куда, тоже кричала. И теперь я точно знаю – не сойдёт. Бульон надо или делать хорошо, или не делать вовсе! И бульон – даже тщательно прореженный шумовкой – надо процеживать. Вы можете процеживать бульон, не веря и не считая нужным. Надо же с чего-то начинать веру в бульон.

Кастрюлю с процеженным бульоном снова на печку – или на плиту. Туда – порубленное мясо телячье и от рёбер. Ещё тушится капуста в томатном соке, но вы шкварите ещё на одной сковороде на кусочке сливочного масла (свежего или топлёного, или на жире из бульона, если варили заранее) мелко порезанную луковицу, натёртую на тёрке свежую морковь и (не или!) натёртый на тёрке же корень петрушки (пойдёт и корень сельдерея, не весь, разумеется, а размером с поточенную морковь). Жарите быстро, до золотистости – и отправляете в кастрюлю с мясом и бульоном. Туда же отправляете и потушенную в томатном соке капусту.

В щи полагается ещё толочь картошку. Но я не люблю. «Загустить щи» – это не ко мне. Они у меня и так густые. Но можно жменю пшена, кто совсем уж не может обойтись без. Или модный кус-кус пойдёт. Немного. Но лучше пшено. Кто любит картошку – лучше сварить её на этапе процеженного бульона, растолочь в пух прямо в кастрюле и уже потом добавлять мясо и проч.

Щи получаются очень жирные. Но пусть вас это не пугает. Щи действительно очень лёгкая и очень правильная еда. К тому же – очень лечебная. Для тех, кто перемёрз или перепил. Есть их можно сразу. Но если оставить на сутки на морозе – это будет сказочно. Подавать рекомендую со сметаной (вот тут никаких, упаси вас, майонезов и соусов!)

Гостей можно звать, но необязательно. При наличии мужа и детей и щи (восьмилитровая кастрюля!) и селёдка под шубой – уходят быстро. Дня за два, за три. Максимум – за четыре. На неделю никогда не хватает, хотя щи в холодильнике могут стоять никак не меньше недели, с каждым днём становясь всё вкуснее. Щи – это как шоу Славы Полунина. Никогда не надоедает. Или как «Божественная комедия». Или как «Война и мир». Щи – это произведение искусства. Мужчина, хорошо заправленный щами, да под ледяную водку, настоянную на карельской бруснике, совершеннейший пацифист и любит женщин, детей и щеночков. Женщина, откушавшая щей, начинает понимать «Хороший. Плохой. Злой» и с радостью осознаёт, что она – не плохая. Да, ещё не хорошая. Но отнюдь не, и никогда не была плохой. И даже «Облако рай» начинает видеть под правильным углом и даже песни Макса Покровского начинают нравиться ей, хотя до щей она была мало того что злой – так ещё и дура дурой!

Щи можно заморозить. Лучшее время для щей – новогодние праздники.

Щи – это не просто квинтэссенция прощения. Щи – это следующий этап нравственного постижения бытия.

На ЩИ: телятина на косточке, копчёные рёбра, лук репчатый, морковь, корень петрушки, стебель сельдерея (или корень сельдерея), болгарский перец, помидор, головку чеснока, горький перчик, имбирь, лавровый лист, чёрный перец-горошек, квашеная капуста, капустный рассол, томатный сок, масло сливочное, масло оливковое, пшено (или кус-кус), сметана.

На СЕЛЁДКУ ПОД ШУБОЙ: сельдь, картошка, морковь, свёкла, яйца, соль, майонез, зелень.


Грибной суп

На моей детской Волге существовал следующий рецепт грибного супа: идёшь в лес, собираешь грибы, варишь суп. Из воды, грибов и всего, чего в хате есть. Картошка? Вали картошку! Морковь? И её туда. Лук разумеется. Колбаса сырокопчёная, из Москвы притабаненная, уже несколько дор-блю и даже бобик на неё с опаской смотрит? Поскобли ножом и её туда вали. Ой, банка тушёнки неизвестного года?! Её мы в картошку замесим! Потом когда-нибудь. Пусть стоит, где лежит!

Грибы в мой детский волжский суп валились все. Он был чёрный и очень сытный. Такой, несколько саркастичный, но добрый суп. Засушкой грибов моя поволжская бабушка не морочилась. Во-первых, некогда. Во-вторых, она была непритязательна в пище до степени шаолиньского инока. И жила по всеобъемлющему космогоническому принципу: будет день – будет пища. Об завтра поговорим завтра. Ну то есть – никогда. Невыносимая для взрослых окружающих лёгкость бытия. Для детей – то, что Доктор Кто прописал!

В Одессе грибной суп не был основным блюдом. Приготовлялся крайне редко. Мама моя не варила его никогда. А Полина Фроловна с Андреем Павловичем, получая от российской родни белые грибы, радовались, как малые дети. Они их нюхали, бабушка долго хранила их в полотняных мешочках. Но если уж бабушка делала грибной суп – это был шедевр. Он был прозрачный, торжественный, в медалях… Дети не особенные ценители шедевров. И в этом случае взрослые не особо возражали и съедали грибной суп враз и без остатка. Белые грибы были каким-то особенным бабушкиным и дедушкиным секретом. Природу которого я по малолетству не понимала и, соответственно, постичь не стремилась. Но из-за этого, отчасти (а отчасти – из-за волжских лет) – как я уже и написала в своей «Большой собаке», долгое время я полагала, что грибы на Украине не растут. Семья моя вся – и мамина и папина, – была из России. Родственники все были в России. И к двадцати годам я была где угодно в России, я видела кедровые орешки мешками. Мешками! А не десять штучек в пакетике на полке супермаркета по цене десяти гектаров земли в Сибири. Но дальше Татарбунарского района Одесской области по УССР не путешествовала. Ну, кроме Киева. В Киеве были розы и каштаны – на Крещатике. А белые грибы на Крещатике не росли. На Андреевском спуске грибы тоже не росли. В мастерской моего дедушки-дядюшки художника грибы тоже не росли, а если и росли – то отнюдь не белые. Этот увядший член союза художников СССР прославился тем, что в течение десяти лет не выходил из своей мастерской. Он ел там. Спал там. И особенно – пил там. В одном и том же халате. Так, по крайне мере, гласило семейное предание. Однажды я была в его мастерской. С папой. Папа пил с ним. А я бродила по помещению, захламлённому очень и очень интересными штуками. В мастерской пахло очень разнообразно. Резко и затхло. Солнцем и пылью. Телами и колбасой. Чем-то едким и даже чем-то осклизлым. Осклизлых запахов было много. Мне было лет пять, я всё ещё не расчленяла жизнь. Но, кажется, именно тогда учуяла, как пахнут высокомерие, величественная лень, убеждённость в собственной гениальности и надрывный трагизм удобной обиды. Эти запахи пёрли в мой ольфакторный тракт изо всех закутков и уголков этой чудесной, прекраснейшей пещеры. Дядюшку-дедушку звали Спартак. Как ни пыталась вспомнить его фамилию – не смогла. В семье вся та сторона прозывалась по женской русской папиной линии – Евдокимовы. Но Евдокимова в девичестве была его жена. Так что пахла его мастерская верно: художником без фамилии. И он действительно был в халате в тот единственный раз, когда я его видела.

И в юношеском моём Киеве было много роз и каштанов, запахов и звуков. Но белых грибов не было.

Поэтому одно из мощнейших откровений моей юности: на Украине есть грибы! Белые грибы. Хоть косой коси в Винницкой области. Вот там я впервые – в уже расчленяющем вкус жизни на вкусы еды, вкус в одежде, вкус в любви и ненависти и прочие вкусы – возрасте попробовала суп из белых грибов. Причём суп, приготовленный в чугунке, в печи, всё как положено. Это было удивительно. Если бы не одно «но». Вся та еда, которую я попробовала в юности, в крохотном селе под Хмельником, имела сквозной, подавляющий всё привкус. Он был в картошке, в жареных пирожках, в холодце… Во всём! Да, это было сало. Всепобеждающее всеобъемлющее сало. «Это же сколько желчи должны гнать их несчастные гепатоциты!» – восторженно прикинула я. К тому моменту уже освоившая курсы нормальной и патологической физиологии. Даже в нехитром десерте – что-то на манер не то киселя, не то ягодного желе, – мне чудился привкус сала. Разумеется, это был всего лишь крахмал. Но он был картофельный. А мои рецепторы в течение первой недели пребывания в оазисе аутентичной Украины уже навсегда связали любой из компонентов картофеля со свиным салом. В Одессе моего детства было два способа жарить: на сливочном масле; и на растительном. Были и свои табу. Уже в юности я, например, услыхала от своей собственной приятельницы и одногруппницы еврейки грозный рык:

– Ты чего яичницу по-жидовски жаришь!

Она зашла ко мне в гости, в коммуну на Свердлова угол Розы Люксембург, у меня в запасе было два яйца, никакого масла не было вовсе, ну я и свистнула с кухонного стола ответственной квартиросъёмщицы немного масла из чумазой бутылки. Жуткого жареного подсолнечного масла, которое по мнению иных одесских хозяюшек давало «аромат и вкус» салатам. А как по мне – так убивало всё насмерть похлеще того винницкого сала.

Одно на другое, пятое на десятое – долгое время грибы были как-то за бортом моей кухни. Пока меня первый раз не усадили в машину и не привезли в Северную Карелию. Когда я в эйфории и безумном ажиотаже ещё на подъезде к точке пыталась собрать букет подосиновиков и подберёзовиков, местный егерь, курящий отнюдь не табак, с усмешкой сказал мне:

– Карелы это не берут!

А потом я увидала северокарельские белые грибы.

Ни на Волге, ни в Винницкой области, ни в лесах Подбостонья таких белых грибов нет.

Все остальные белые грибы по сравнению с белыми грибами Северной Карелии – это пигмеи по сравнению с атлантами.

Белые грибы Северной Карели – это экзистенциальный шок.

Насмотревшись на все мои ужимки и прыжки, восторги и катарсисы – а принимал он, как и любой порядочный абориген, – исключительно и только на свой счёт, – егерь вечером сварил суп из белых грибов. Прямо в котелке над костром. Не то северокарельские ветра так надули мне и без того не слишком упорядоченную голову, не то общий и гормональный фон способствовали, но это был гениальный суп. Тот самый случай, когда я могла совершенно честно сказать: такого я ещё никогда не пробовала! Это был совершенно античный суп. Простой. Величественный. Без морковей и сала.

Но всё равно я ещё долго не варила грибной суп, потому что… Потому что ритм жизни не позволял. Да и всё, что мы привозили из Северной Карелии, щедро раздавалось родне и друзьям. Собирать белые грибы в Подмосковье было некогда. Покупать их на рынках казалось глупым. Я же уже бывала в Северной Карелии!

И вот уже переехав глубоко за город, уже гуляя с собакой по перелескам, я как-то нашла несколько белых. Это были, конечно, не чета белым Северной Карелии, но белый гриб – это всегда чудо природы. Дома никого не было. И ещё несколько дней не предвиделось. И я сварила себе суп из белых грибов. С тех пор у меня существует ленивый сезонный суп из белых грибов: очищаете от земли, режете, бросаете в кастрюльку с кипящей водой. Туда же – режете лук, картошку, соль. Всё. Но это так. Для одинокого волка, живущего в режиме моей волжской бабуленьки. Для тех, кому вся жизнь – это непрерывный вкус только и только самой жизни.

Совсем другое – Настоящий Грибной Суп. Который делается только и только из сушёных белых грибов. Белых Грибов из Северной Карелии.

Заливаете щедрую порцию сушёных белых грибов на ночь кипятком. (Или сливками. Но начните с кипятка.) Ложитесь спать.

На следующее утро вам понадобятся: сливочное масло, лук репчатый, картошка, перловка.

В меру мелко порезанные вымоченные грибы варите в большой кастрюле. Долго варите. Пока не надоест. Бурлить не должно. На малой скорости. На сковороде в сливочном масле утомляете репчатый лук. (Если замачивали грибы в сливках – после утомления тушите лук в оставшихся от грибов сливках.) Тоже много. Отправляете это в кастрюлю с грибами. Ещё варите. Туда же – перловку. И уже после – картошку. Это, пожалуй, единственный суп, куда я отправляю картошку (молодая, которая иногда сезонно идёт в зелёный борщ и в летний борщ – не в счёт.). Картошка очень идёт к грибному супу.

Всё, собственно. Кроме соли – никаких специй. Это не то блюдо, которое стоит портить приправами. Никаких лишних запахов! Ни единого!

Подавать со сметаной. Обязательно со сметаной!

Меньше пяти килограммов белых грибов – это уже сушёных – мы никогда не привозим. Больше – да.

А перед этим можно опрокинуть рюмку и, закурив, прочувствованно прочитать сидящим за столом (чтобы не расслаблялись!):


На Эльмуте

Проблемы одомашнивания
снимаются
одной поездкой в Карелию
сидишь на бугре
у границы
над Эльмутом
и плачешь
с северным ветром
облетевшим
наверное
всю землю
в поисках счастья
и в отчаянии
принесшим
слёзы
всем нам
и сухие губы
ненастье
далёких пустынь
ледяных
налетел
и оставил
одних
наблюдать
водевиль облаков
и усталые ноги тереть
средь коряг и пеньков
старой вырубки…[3]

… И, пожалев о том, что это на самом деле не передать ни одним из известных человечеству способов, ещё одну – и закусывать немедленно горячим супом!

На ГРИБНОЙ СУП: белые грибы, сливки, сливочное масло, лук репчатый, картошка, перловка, соль.


Харчо

О Грузии я знаю очень мало. О, нет, ну разумеется, я покажу её на карте. Я в курсе, что идол русской армии, Пётр Иванович Багратион (он же – Багратиони) принадлежал к царскому роду Багратидов, правившему Грузией тысячу лет. Что правда грузин он, еврей или перс – ноги сломаешь. Потому что по собственному грузинскому преданию Гурам, пришедший в Грузию и основавший свою династию (первым порфирородным грузином – то есть рождённым «под короною», – был сын Гурама Баграт, отсюда и Багратиды), происходил непосредственно от библейского царя Давида. А по другой версии Багратиды были сатрапами персидского царя в Закавказье, отпочковавшимися в самостоятельное произрастание. Так что выбирайте сами. Лично мне всё равно, а Петра Ивановича Багратиона я называю русским для удобства изложения. Вслед за всеми, кто о нём излагал. О прадеде Багратиона излагать не буду. Это не имеет ровным счётом никакого отношения к супу харчо. И об отце его, Иване Александровиче, рождённом в Персии, тоже ничего не скажу. Какое это имеет отношение к кулинарии? И об Александре – кто он там Багратиону, дай бог – дед? – ни слова. Кому интересны его челобитные российской короне? Подумаешь, стал жертвой внутренней распри! Кого можно удивить историями о притеснении и вытеснении?! И зачем всё это, стало быть, нужно пресловутой российской короне? Да и вообще, Багратионы разные бывают. Много их было. Даже в госучреждениях путались. Вся кодла до российской империи просилась, просилась – да и выпросилась. После занудной переписки, где грузины сперва требовали, а российская корона нежно отказывалась, ссылаясь на невозможность удовлетворить требования и на боязнь несоответствия наших скудных имперских реалий ожиданиям особ царской крови. «ну да пустите уже хоть как-нибудь!» – пошла на уступки грузинская сторона. «Ну ладно, если вам золотые унитазы уже не так актуальны, как прежде – милости просим на общегражданских основаниях», – согласилась сторона российская. В любом случае российская сторона – всегда «дура, и сама виновата». Просили грузины защитить от персов и турков? Просили. И вместо того, чтобы отказать, это вечно виноватая сама дура, взяла да и ввела в Грузию русские войска. Особо войска не помогли. В качестве союзников. И вот последний грузинский царь Георгий Двенадцатый (Багратид) пишет императору Павлу Первому (Романову): «Грузия так или иначе должна покончить своё самобытное политическое существование… Грузинский народ желает вступить навсегда в подданство Российской империи с признанием Всероссийского императора за своего природного государя».

И после смерти Георгия в декабре 1800 года грузинский престол был ликвидирован и династия Багратидов упразднена. В феврале 1801 года жители Тифлиса присягали на верность России и Александр Первый Павлович (Романов же) подтвердил принятие Грузии в состав Российской империи. Совсем хорошо в Тифлисе стало позже – при губернаторе Михаиле Семёновиче Воронцове. (Да, этот могучий человечище не только Новороссию до ума довёл. Позже, что правда, все его созидательные усилия в обоих регионах разом крякнули, ну да таковы уж особенности геополитики, увы нам всем и ах нас туда же. Всем нам, не умеющим enriching.) Так что тем, кто совсем уж ничего не может на карте показать, дополнительно по секрету сообщаю: Россия не воевала с Грузией. «Кавказские войны» – это защита Грузии Россией от «кровавых набегов лезгин» (лезгинами называли тогда всех горцев без тонких различий разветвлённых этнических принадлежностей). Надо это было России или нет – но она протянула Грузии руку помощи, чем обрекла себя на неизбежные кровавые потасовки.

А Пётр Иванович Багратион, несмотря на несправедливое до степени свинского отношение к Барклаю – самый что ни на есть русский генерал, герой Двенадцатого года, вечная ему Память и Слава.

Примерно такой вот текст я несла в году 1989-м. Мне было восемнадцать лет. Мы ехали в машине под названием «Волга» по извитой горной дороге. Мы – это мой недолгий первый муж; его отчим; судовой кок; шофёр; и ваша покорная слуга.

Был такой круизный маршрут: «Крымско-Кавказская». Предел советской буржуазности. Там те, кого нынче называют «селебрити», бродили днём по палубам в шортах, а вечерами лабали, спивали и выплясывали в салонах, как живые. И ты мог пить и закусывать с видом на этих самых знаменитостей, недоступных простым смертным. Отчим моего мужа был капитаном большого белого пассажирского лайнера (их некогда было, ой, как было их в Одессе!) – и потому пить и закусывать с видом на «селебрити» я могла прямо за капитанским столиком. Пить у меня отлично получалось. А вот закусывать – не очень. Было неловко. Люди надрываются, а я жру. Что-то в этом было не то. Для меня не то. Выросшей на абонементе в Филармонию и на пугающе регулярных посещениях Оперного. Муж тоже имел отношение к ЧМП (но не к этому прекрасному кораблю). В маршрут входили – в том числе, – порты Батуми и Сухуми. И вот кок был родом «откуда-то оттуда». А точнее – с гор. И пригласил он капитана, капитанского сына и жену капитанского сына в гости. К себе до дому. Ну и шофёр был. Должен же кто-то рулить! Шофёр был натуральный грузин. Местный. В возрасте. Весёлый такой. Шикарный дядька. Кок мне тоже понравился, хотя предыдущие дни круиза я его не наблюдала. Хотя как невестке капитана корабля мне везде было можно, но кухня меня тогда не интересовала. А ведь я даже «в машину» – машинное отделение, – спускалась. Как же там было огромно, гудело и вибрировало! Поразило в самое сердце. Как-то сразу и навеки принялось, что все механики глухие. Примерно как прорабы. А кухня меня тогда интересовала только в виде поданного на стол. Кок был какой-то не очень грузинский на вид. Скорее – совершенно европейский. Но раз мы в Грузии, и кок живёт «где-то здесь», то он кто? Правильно! Грузин. С шофёром раздолбанной «Волги» кок был на «ты». Оба они говорили по-русски. Оба – с умеренным грузинским акцентом. Таким же грузинским, как у одной пожилой киноредакторши, которая родилась и всю жизнь прожила в Москве. Шофёр и кок весьма добродушно перекидывались шутками друг с другом. К нам относились, как и положено относиться к гостям – очень уважительно, искренне и радушно. А уж если учесть, что один из гостей – капитан того самого судна, к коему кок и приписан, то встречали нас чуть ли не как особ царской крови.

Мне к тому моменту круиза, когда судно зашло в Сухуми, было уже очень всё равно, чему радоваться. Восемнадцать лет! Это ж очищенное импрешн! Мы ехали поэтажными цветущими долинами с видом на скалы и пики, и снега, и леса, и цветущие луга. И бог знает ещё какую красоту. Нет, происходи это всё сейчас, я бы конечно писала в блокнот, постоянно что-то отмечая, фиксируя название каждого мимо промелькнувшего населённого пункта и проч. Но мне было восемнадцать! Я и врачом-то быть не особо хотела, о писательстве (как стигме шизофрении по версии моей матушки) и речи ещё не шло. И всё вокруг было неизбывно прекрасно! Даже дорожные щиты на трёх языках. На каждом щите – надпись про одно и то же. Но на трёх языках. На русском. На грузинском. И на абхазском. На каждом из щитов было перечёркнуто ровно две надписи. Первая сверху и вторая сверху. Или первая сверху и третья сверху.


– А что это так? – радостным щенком любопытничала я.

– Так конфликт у них, – кивнул мой свёкор на шофёра и кока.

– У них? – удивилась я, пристальней глянув на пожилого шофёра и молодого кока.

– Ну да. Потому, где грузинская территория – там абхазский язык вымаран. А где абхазская – грузинский.

– А русский почему везде зачёркнут?

– А потому что глупые люди, да?! – С нарочито-игровым грузинским акцентом сказал шофёр.

– Дикий народ. Горцы! – Совсем без акцента поддакнул шофёру кок. По-русски.


Тут меня и понесло на исторические лекции. Некоторый период своей жизни я готовилась поступать на тот факультет университета, где профильной дисциплиной была история. Потому что по восьмой класс включительно я хотела быть Шлиманом.


– Лавочником что ли? – иронично вскидывала бровушку моя маман.


– Надо же! – присвистнул шофёр, внимательно прослушав про Багратидов. – А теперь как раз Грузия хочет из империи. А «лезгины» не хотят из империи. Хотят из Грузии. А как тут разделишь? Какая автономия? Как можно ликвидировать то, чего нет? – немного грустно сказал он, уже безо всякого акцента. И глубоко вздохнул. И они на каком-то из языков перекинулись с коком.


Дело было в августе 1989 года. Интересующимся юным можно набрать в поисковике «грузино-абхазский конфликт, 16 июля 1989 года».


– Давайте только без политики, мужики! – Сказал мой свёкор и нервно нацепил белую фуражку, которую снял, сев в «Волгу».

– Сами не хотим, да?! – ответил кок, снова натянув на свою русскую речь залихватский акцент.


И дальше политики не было. Вообще!

«Волга», покружляв несколько часов горами-долинами привезла нас в село, к шикарному двухэтажному дому. Он был самым обыкновенным с виду. Но сразу становилось понятно, что он сказочный, чудесный и, главное – добрый. На огороде колосилась невероятных размеров кукуруза. В два моих роста – а я совсем не гном. Огромные початки. Почти белые. С деревьев свисали какие-то диковинные плоды.


– Что это? – спросила я у первого мужа.

– Инжир. – Он сорвал толстую синевато-зеленоватую штуку и протянул мне. – Попробуй. Это очень вкусно.


«Инжир? – пронеслось у меня в голове. – Разве он не рождается сразу сушёными «камешками» прямо на прилавках Привоза?!»


Я с опаской откусила. Это был экзист-шок номер не помню какой. Оказалось, что на дереве инжир не растёт сушёный. Он был очевидно полнокровен, кожисто-бархатист, мелко-зернист и совсем не приторно-сладок.

Нас пригласили в дом.

Такого стола я не видела нигде. Ни до. Ни после. Ни до сих пор. Бесконечное количество блюд. За столом сидели три-четыре сморщенных, цвета дублёной кожи, дедугана в папахах. С равнодушными выражениями лиц. Классически такие, из кино.


– Здравствуйте! – Проблеяла я срывающимся фальцетом, забыв боевое контральто в ножнах.

Дедуганы не заметили. Меня. И не услышали. Продолжили сидеть, как статуи. Как мумии статуй.

Мне стало неловко. И я тихонько присела на краешек стула. За стол.

Внезапно поднялся звуковой шквал. Набежала толпа людей. На коке плотно повисла страшная тётенька. Очень страшная, как мне тогда показалась. Кок был так ничего себе. Светлый. С аккуратными чертами лица. Скорее похож на француза, чем на грузина. Скорее на итальянца, чем на корсиканца. А тётенька была реально страшная. Нет, может в остальном она и была красивая, но у неё был трижды ахматовский нос. И этот нос застил всё. Я не помню, какие у неё были глаза. Совсем. Я помню этот огромный нос, который поневоле притягивал мой взгляд. Мужу даже пришлось ущипнуть меня за ляжку. (Я попёрлась в горное село в прикиде восемнадцатилетней одесситки. То есть в юбке, едва прикрывающей срам, в чём-то на лямочках сверху и ещё чём-то на лямочках в виде обуви.) Ещё помню, что она была очень тощая. Это было сложно разглядеть под тёмным балахоном. Но сразу чувствовалась, что она – тощая. Волосы я не разглядела – она была в платке (или чём там?) на манер монашеского. Нет, лицо не было закрыто. Лицо было открыто. Но она была в платке. Нос в платке. Оказалось, что она – жена кока. И – дочь шофёра-грузина. Того самого, который тесть кока-абхазца.

Народу была реально толпа. Сперва мне показалось что кругом одни мужчины. Я даже съёжилась от ужаса на стуле. И вцепилась в мужа. Но оказалось что и женщин там громадьё. И все женщины тоже в платках и балахонах. Кроме девочек. И детей разнополых – целый выводок. Только они за стол не садились. Женщины и дети. Женщины хлопотали над столом, у стола, чинно вели беседы на диванах, что во множестве обнаружились по периметру той огромной гостиной, где нас принимали. Дети гоняли туда-сюда. Всё было очень масштабно, и чисто, и просто. Всё, кроме стола. Вот уж где было непросто! На столе было чудовищное изобилие незнакомой мне еды. И женщины подкладывали и подкладывали, меняли и меняли, подавали новое и снова подавали новое.

Последнее что помню: пью из рога с одним из тех, что вначале казались мумиями статуй. Хрен там! Оказалось – остроумные, весёлые, говорливые мужики. Они даже прикрикивали из-за стола на детишек. Нет, не за то, что со стола хватают. Это там детям вполне разрешалось. Как и носиться туда-сюда. Дети грозно окрикивались за нерусский язык между собой.


– У нас гости! Они не понимают наш язык! А ты понимаешь русский. Это некрасиво: позвать в дом и говорить на непонятном языке!


(Формуляр Кавказского мушкетёрского полка: «Грамоте по-русски и по-грузински читать и писать умеет».

К слову, дата рождения Петра Ивановича Багратиона и вовсе неизвестна. Если в 1765 году – точно не в Кизляре, а в Грузии. А если в Кизляре, то 1769 год куда больше похож на правду. Но какая разница, если современные природа и география для большинства загадочны. Примерно так же, как для историков всё ещё любопытен вопрос: «а мама его кто?»)


Чьи это были дети? Не все же кока. Видимо жили большим семейством. А если не жили – так в гости пришли. И явно чувствовали себя как дома.

И вот я, с животом как на девятом месяце (причём – тройней) стою у дверцы «Волги», и ещё допиваю рог винища с одним из аксакалов. И тот хохочет и морщинится солнечно и ласково. Дальше до самого судна не помню ничего. Набралась впечатлений.

На самом судне помню ещё мои восторги, который свёкор щедро заливает джин-тоником (причём в каждом последующем стакане джина явно больше чем тоника). Наутро оказываюсь в своей каюте, слава богам! И мне приносят «комплимент от шеф-повара». То есть тарелку супа от кока-абхазца. У меня трещит голова (а вы пробовали мешать грузинское вино с джином?), мне кажется, что любая еда мне сейчас противопоказана. Но муж грозно прикрикивает: «А ну хлебай!». И я ем. И – оживаю…


Потом много лет во всех грузинских ресторанах я заказывала харчо. Нет, в Грузии я больше не была. Во всех попадающихся мне по городам и весям грузинских и абхазских ресторанах я заказывала суп-харчо. Но это был совсем не тот суп. Который поутру в далёком августе 1989 года. То, что я ела в ресторанах, было похоже на сильно переперчённую и пересоленную бурду. От которой вытекали глаза. Или перечесноченную кашу. От которой щемило в воспоминаниях. Или просто какую-то горькую гадость, от которой ныло в лобных пазухах.

И, отчаявшись, я стала его готовить сама. Первый рецепт харчо я подрезала в советской кулинарной книге, имевшейся в доме моей окончательной свекрови (которая до сих пор свято полагает, что харчо готовится из баранины). Результат мне не понравился. Это была жирная дрянь. Методом проб и ошибок я годам к сорока дошла до «такого же» харчо, которое явилось мне, восемнадцатилетней.

Во-первых, телятина. Телятина с косточкой. Телячьи рёбра. В кастрюлю на восемь литров – и того и другого. Желательно ещё – в казане на огне. Но если нет – сойдёт и плита. Сперва долго и томно варите бульон. Снимая шум, разумеется. Можете первый после закипания слить, промыть, и снова залить-варить. И вот здесь, в отличие от борщей, щей и солянок, я никаких овощей не добавляю. Просто долго томлю мясо. После снятия шума и понимания дальнейшей прозрачности (то есть не даём бурлить) закладываем к мясу ткемали – сушёную алычу. На наших просторах большая редкость. Сушёные ананасы и киви – пожалуйста. А как скажешь: «ткемали» – так даже в лавках этнических зеленщиков норовят соус подсунуть. Уточняйте. Но если нет сушёной алычи – берите соус. Пока варево томится, есть чем заняться. Создать контент харчо. Его содержание. (Ну не нравится мне слово «заправка». Заправка – это бензин, соляра, газ.)

Часть первая содержания: в ступке – грецкие орехи перемолоть с кориандром. С кориандром не перестараться. Не то будет ресторанная горечь. А вот с орехами – не жадничать. Вы, чай, не в ресторане!

Часть вторая: помидоры – на большую восьмилитровую кастрюлю штуки четыре-пять, больших, хороших, ароматных и вкусных. Очистить шкурку (помним, заливаем кипятком – и затем «эпидермис» сам легко отстаёт, физиология ожога одинакова для всего живого). Чеснок (молодой) – головки три, не меньше. Тоже очистить (ага, «предварительно сняв упаковку»). Зелень: петрушка, укроп, кинза, базилик, мята. С кинзой – опять же не перестараться (у нас уже есть кориандр). А вот базилика и мяты не бойтесь. Так надо. И вот в миксер/блендер – крошите помидоры, туда же – чеснок, туда же – зелень, туда же – чайную ложку хмели-сунели. Туда же – соку гранатового, хорошего, проверенного. Сок лимона. И вжжж! Пока можете поставить в холодильник. Вроде как это называется аджика.

Третья часть: лук (три больших) и морковь (одну, маленькую, не стоит ей собою всё перебивать) – я тоже отправляю в миксер. Слегка добавив масла растительного и соку томатного (тоже хорошего и тоже – проверенного). И затем слегка обшкварить это в сковороде. На растительном масле. И ещё немного потушить – в томатном соке. И вот сюда я добавляю чайную ложку уцхо-сунели.

Когда мясо сварилось так, что его могут есть даже беззубые аксакалы – сперва отправляем туда… Э, нет! Вовсе не рис! Хотя большинство рецептов рекомендуют отправлять рис вслед за мясом. Нет уж! Если отправить рис – любой! – вслед за мясом в харчо, то рис у вас будет не рис, а полные лохмотья! Так что сперва отправляем в телячье-сливовые/алычовые воды грецкий орех с кориандром. Затем – обжарено-тушёную луко-морковь. И вот после этого – щедро вваливаем в суп свежеприготовленную собственноручно аджику.

И только после этого – рис.

И солите.

И затем сверху ещё нарезаем зелень: петрушку, укроп, кинзу, базилик, мяту.

И пусть хотя бы час постоит.

А через день – вы же не съедите восемь литров сразу, разве что гостей позовёте, – он будет ещё лучше. Через два – ещё лучше. Только храните в холодильнике, разумеется.

Очень яркий, очень чувственный суп, очень меморабельный суп. Под него мне отменно вспоминается юность и тот чудесный день в той стране, которой нет. С тем мужем, с которым в девятнадцать лет я уже развелась. И белый пароход, давно распиленный на металл. И ЧМП, которого не стало. И питерский англичанин, одессит Воронцов («…здесь хлопотливо торг обильный свои подъемлет паруса…») – русский губернатор Закавказья. И Багратион, неизвестно где и какой конкретно женщиной рождённый, – грузинский идол русской армии. И рог вина с аксакалом в папахе. И дружная грузино-абхазская семья, принимающая русских гостей. И красивый молодой кок, смотрящий на свою носатую жену с неизбывной любовью. И совершенно экзотический – для меня тогда, – джин с не менее экзотическим тоником. И совершенно не важно становится, как именно варить харчо: с бараниной или с курицей, нарезая или микшируя. Просто мне он видится именно таким.

Не буду врать, щи в нашем доме харчо не затмил. Как не затмит аса Пушкина Роберт Фрост. Но каждый раз, когда я готовлю харчо, я вспоминаю тот мимолётный для меня дом из мимолётной моей юности – и бурчу и бурчу про себя вовсе не «буря мглою небо кроет», а как раз: A SERIOUS STEP LIGHTLY TAKEN (СЕРЬЁЗНЫЙ ШАГ, ПРЕДПРИНЯТЫЙ ШУТЯ)[4]

Перевод стихов – это перевод ритма. Иначе стихи не переводятся. Как и супы. Так что и у борща и у харчо: ритм – он один. Касается небес… И он нам нужен.

А буквы у харчо такие:

Телятина с косточкой, телячьи рёбра; ткемали; лук, морковь, чеснок; свежие помидоры; зелень (петрушка, укроп, кинза, базилик, мята); грецкие орехи; кориандр; томатный сок, гранатовый сок; хмели-сунели, уцхо-сунели; рис; лимон; огонь; терпение; и хартия переводчиков, гласящая: «верный перевод не следует, однако, смешивать с переводом буквальным, поскольку верность не исключает необходимых изменений, имеющих целью дать почувствовать на другом языке, в другой стране форму, атмосферу и внутренний смысл произведения». Потому что харчо – это произведение. И произведение великое!

Приятного вам сотворения!

На ХАРЧО: телятина с косточкой, рёбра, ткемали (сушёная алыча), грецкие орехи, кориандр, помидоры, чеснок, зелень (петрушка, укроп, кинза, базилик, мята), хмели-сунели, гранатовый сок, лимонный сок, лук, морковь, растительное масло, томатный сок, уцхо-сунели, рис, соль.


Суп с фрикадельками, котлеты (курица, индейка)

Блюда из серии «Совершенство Обыденности». Чем и прекрасны!

Суп с фрикадельками, котлеты… Индюшачье-куриные бульоны и фарши – это удобный, стильный, хорошо и со вкусом подобранный, отлаженный кэжуал-гардероб. Бежево-лазурный, палево-пегий, оливково-маруновый, фрезово-пастельный. Обыкновенный в своём безупречном изяществе. Простой по крою до аристократичности. Лёгкий до благородства. Многокомпонентный до элементарности. Не стремящийся быть первым и никому не уступающий. В пир и в мир, в добрые люди и в овин. В налоговую к злым тёткам и на помпезный юбилей. С собачкой прогуляться к наследному принцу запросто.

Курятины разнообразной. Много. Бедра, грудки, с кожей, без. Индюшки так же.

Бедро индюшки и добрый кусок филе – заливаем холодной водой. Туда же: морковь, лук, болгарский перец, стебель сельдерея, лук-порей, крошечку имбиря для лёгкой язвительной нотки. Основа всего хорошего – хорошее и терпение до тщания. Хорошее мясо. Хорошая вода. Хорошие овощи. Томить на/в печи. Можно и на плите. Но с печью – неповторимо вкуснее. Это не магия. Это – физика.

На подходе к бурлению тщательно собираем шум. Разумеется, он есть и от птиц. Именно на подходе к бурлению. С возрастом любая женщина знает – чуть допустишь длительный припадок гнева – и в кастрюле не будет ничего, кроме мути. Нет, разумеется, вы будете искать в этой мути что-то ценное. Останки чувств. Пардон, овощей. Убеждать себя в питательной ценности мутного. Как почти всякая… «Почти» здесь на всякий случай. Фигура речи. Чтобы уже не вставали в позу женщины породы «янетакая!» Нет их, «янетаких». Нет и никогда не было. «Янетакая» – это единорог. Не тот, который шуваловская пушка, гордость русской артиллерии. А тот, который мифическое животное. Любая из нас была такой. Всякая была такой: в мути выискивающая питательность. И чем гнилее ветошь – тем тщательнее мы её перебираем. «Зато он добрый!» За что? Он – переваренный лук, загадивший прозрачные воды твоей души. «Зато он много зарабатывает!» Перепаренный порей много зарабатывает? Ой, я тебя прошу! На зайца крашенного ты сама себе заработала, а кредит на хату на вас обоих висит. «Нет, ну он правда хороший и добрый и реально много зарабатывает!» Разваренный в тряпки шмат филе?.. Вот если всё действительно так хорошо, так добро и реально – не гони волну! Довела до точки кипения – снимай шум! Лавр. Перец-горошек. И томи. Нежно и аккуратно томи свой птичий бульон. Чтобы не разметался в клочья, не помутнел в невнятную жижу, не слился прахом.

А пока бульон медленно томится, всё прекраснее насыщаясь самым прекрасным обыкновенным – время делать фарш на фрикадельки и котлеты.

Половина курицы, половина индюшатины. Из всякого. Чтобы разнообразней. Но в одном ключе. Котлета не должна быть сухой, как подошва. Фрикаделька не должна быть штукатуристой на укус. Всё должно таять и течь. Оставаясь в форме.

Половина курицы, половина идюшатины. Щедро – лук, чеснок. Я добавляю ещё стебель сельдерея. Солить, перчить – по вкусу. Всё остальное – тоже по вкусу. Любишь тимьян? И тимьяну по вкусу. Только не перестарайся. Словосочетанием «по вкусу» уже всё сказано. Небесно-голубое на хорошей фигуре, идущее под летним дождём – это по вкусу. Малиновое в сусальных цепях на чёрном, потеющее от беспокойства – это мама невесты на уездной свадьбе.

Делим пополам. В одной миске – фарш на фрикадельки. И туда – рису и натёртую мелко морковь. И яиц, не жадничая. В другой миске – фарш на котлеты. И туда только яиц. Можно, конечно, и чуть белой булки, вымоченной в молоке. Но – чуть! Тщательно вымешиваем и там и там. На раз-два тяп-ляп не пройдёт. Должно быть пышное, живое, дышащее. Надо постараться. Если вы не хотели стараться – надо было купить сформованную замороженную заготовку-полуфабрикат, сделанную из неизвестных вам продуктов неизвестными лапами. Эту, знаете, безжизненного цвета. Что-то из банок с формалином. Покрытое не то опилками, не то песком. Вызывающее чувства щемящей жалости и брезгливого презрения. Одномоментно. Такую котлету закономерен жевать одинокий холостяк, успевший побывать для кого-то добрым, для иной – хорошим, для двадцать пятой – прилично зарабатывающим. Пока все эти чудесные женщины не научились варить настоящий бульон и не выбросили его из своих жизней, как неудобоваримый продукт, как залежавшийся порей, как перекрёстно опылённый перец. Как кусок несвежего мяса.

Из бульона выловить и выбросить всё. Бульон – процедить через сито. И снова доведя его до точки кипения, загрузить в него аккуратно слепленные фрикадельки. В хорошую восьмилитровую кастрюлю их можно нагрузить до пятидесяти штук. Они сперва тонут, а затем изящно всплывают. Гуттаперчевые тугие радостные фрикадельки. Немного потомить – и всё. Зелень – при подаче. Кто ещё что любит – рис, макароны – при подаче. Варить отдельно. Да, хорошо продуманный кэжуал – это не свалка и не помойка. А серьёзный подход, требующий усилий. Не больших, но последовательных и вдумчивых. Вам опять лень мыть посуду? Ну, валите всё в кучу, чего уж там. Надевайте ярко-зелёное синтетическое с поперечно-полосатым меховым. И фиолетовый колпак в жёлтый горох не забудьте. С фестончиками из проволоки. И можно назвать красивым словом «эклектика». Если в таком наряде подавать к столу разбухшее месиво – вам простят. Потому что мы все добрые, хорошие и реальные.

Котлеты жарим как всегда жарим котлеты. Раскаливаем чугунную сковороду. Поливаем маслом, не жадничая. Формуем котлеты руками (как и фрикадельки!). Я не обваливаю их ни в сухарях, ни в муке. Незачем. Ловкость рук и никакого мошенничества! Со сковороды каждая партия отправляется в глубокую кастрюлю с толстым дном. Затем поставить слегка дойти.

С котлетами хороши и рис, и макароны, и гречка, и пюре. И абсолютно всё, что вы любите. И блюдо с зеленью и свежими огурцами-помидорами. И соленья. И хлеб. И соусы.

Эта элегантная спокойная пища – суп с фрикадельками и котлеты (из птиц) – хороша именно своей обыкновенностью. Ибо только в обыкновенности мы спокойны и счастливы, особенно когда жареные петухи уже отклевали своё в наши многоопытные задницы.

К слову: знают ли молодые хозяюшки, почему петуха можно купить только на рынке? А потому что на птицефабриках петухов не держат. Вылупившихся инкубаторских девочек растят на мясо и на добычу яйцеклеток. Вылупившихся инкубаторских мальчиков отправляют на костную муку. Это с одной стороны очень трагично. С другой – так осмысленно и целесообразно, что уже практически величественно. Возможно стоило бы развить тему во что-то сатирическое, провести параллели и проч. Но я лучше выпью виски в атмосфере обыденной благости. После того, как нафарширую остатками фарша на фрикадельки несколько перцев. Я никогда не могу рассчитать «сколько надо» и срабатываю всегда больше, чем. И потому всегда, собираясь делать что-нибудь вроде фрикаделек и/или котлет, покупаю ещё и перцев. Фаршированные перцы все любят. И хотя фрикаделек много не бывает, иногда их бывает слишком.

Особого настроения суп с фрикадельками и котлеты не требуют. Если, конечно, не считать этим загадочным «особым настроением» полное и безоговорочное счастье и/или покой. Которые не есть состояние эндорфинового припадка или адреналиновой лихорадки. Полное и безоговорочное счастье и/или покой – есть стабильный статус сознания, в котором не жалко времени вязать никому не нужный шарф под мерно-бродящего по экрану прищуренного Питера Фалька. Или наколбасить фарш на то и это и пятое-десятое под аккомпанемент своих собственных бежево-небесных мыслей.

Время – такой же условный обменный эквивалент, как и деньги. Если у вас хороший вкус, вы никогда не потратитесь на бряцание сусальными цепями и не позволите информационному шуму замутить ясность вашей души. Куриные котлеты стоят того, чтобы жить. А индюшачий бульон стоит того, чтобы ждать. Время делает себя с какого-то момента. Если им правильно распоряжаться.

Приятного вам времяпрепровождения!

На СУП С ФРИКАДЕЛЬКАМИ: курятина, индюшатина: морковь, лук репчатый, болгарский перец, стебель сельдерея, лук-порей, имбирь, лавровый лист, перец горошек, рис, яйца, зелень, соль.

На КОТЛЕТЫ: курятина, индюшатина, лук, чеснок, яйца, белая булка, молоко, соль, перец, растительное масло.


Суп куриных сердец

Мать моя весь этот ливер презирала. Печень говяжья ещё ладно – в меня пихать, чтобы гемоглобин. Хотя я была на редкость здоровым ребёнком, но кто-то сказал ей, что детям надо есть печень, чтобы гемоглобин. И она покупала говяжью печень и готовила её с героическим и надменно-брезгливым выражением красивого, но недовольного, лица. Готовила мать моя вкусно, но печень отвратительно пахла. Нет, мать покупала всегда самое свежее и дорогое. Так что это был собственный запах печени. Который мне был отвратителен. Но если ваша любимая мама что-то готовит для вас с героическим и надменно-брезгливым (призванным подчеркнуть героизм) выражением лица, то вы – любящий, хороший и послушный ребёнок, – будете есть даже печень. Клевать прометеев свежак не заставляют из любви к маме – и то ладно. Но вот этот запах… Первый раз оказавшись в прозекторской на первом курсе медицинского института, я поняла – вот он! Этот запах!

Мать ливер презирала. Бабка ливер не замечала. У этих женщин котировалось исключительно правильное мясо, исключительно правильные же кости (с мясом). И никаких «сиська-писька-хвост» как это называла моя тётушка Ольга. Первый раз это «сиська-писька-хвост» я услыхала, когда отец припёр с завода какой-то суповой набор. Бился за него в буфете. Был горд. А тут мать моя как обычно не в настроении. И дома ужасный скандал сродни «цветочному» из моей «Большой собаки». Все люди, как люди, и только ты как кое-что на блюде, это даже собаки не едят, инженер этот самый, мог бы… а ты… (о том, как мой папенька не стал партийной элитой я написала в «Моём одесском языке»). И тут тётка Ольга явилась. Весёлая. Пахнущая коньяком, шоколадом, какао– и кокосовым маслами. Она всегда так пахла, потому что была мастером шоколадного цеха на одесской кондитерской фабрике имени Розы Люксембург. Тётка достала из лифчика целлофановый пакет с коньяком, лихо налила из него себе, матери и отцу, провозгласила какой-то залихватский тост, они выпили немедленно. И Ольга тут же сказала, что даже из этого набора «сиська-писька-хвост» можно соорудить шикарный борщ и нечего портить всем нервы. Бабка была аристократкой. И никому не портила нервы. Мать всю жизнь под аристократку косила – и портила нервы всем вокруг. Тётка Ольга была тем, кем была – и это тоже не сделало её счастливой. Но все они потрясающе готовили. Но избегали ливера. (Хотя тётка замечательно жарила куриные печёнки, безо всякого запаха.)

А вот Московская Галка – близкое знакомство с этой великолепной женщиной ещё предстоит в «Макаронах по-флотски», – готовить не умела совершенно. Что не мешало мне её обожать. Она никогда не кричала. Вообще голоса не повышала. Вы не поверите, и не вспомните даже, как мало надо ребёнку.

И вот однажды я застряла в Москве. Из Казани меня выпустили. А в Одессу не пустили. Было лето-1980. Да. Когда мне было девять лет, детей сажали на поезд. И снимали с поезда. Иногда безо всяких взрослых. Ну, давали наверное что-то проводнице за «присмотреть», но я не помню, чтобы во время моих многочисленных поездок Одесса-Москва-Казань за мною хоть кто-то из проводниц присматривал.

Я поселилась у Московской Галки. И «поволжская» парадигма питания: «что нашёл, то и съел» сменилась «московской» парадигмой питания «дети должны есть пеееервое». В Одессе были красные и зелёные борщи, щи, мясные солянки, грибные супы, пловы, жаркое, утки с яблоками, фаршированные гречневой кашей поросята, пироги, кулебяки, пудинги… На Волге был «Завтрак туриста», «бархатные» подушечки с повидлом, грибы с картошкой – если повезёт, и какая-то бурда, скисающая у бабки-шофёра на плите. А у Московской Галки реально было «первое», «второе» и компот. Возможно, в других семьях было иначе, но в моей было именно так. И меня это абсолютно устраивало. Я любила быть на Волге, где всем пофиг, потому что простые работяги, пережившие войну, понимали, что ребёнок себя голодом не заморит. Я любила Одессу, где был выбор. И я любила Москву, потому – в том числе, – что в качестве «второго» чаще всего были всё те же макароны по-флотски в Галкиной версии.

А вот «пееервое» Московская Галка варила из куриных сердец. Причём она швыряла в кастрюлю всё сразу: сердца, морковь, лук и ещё в холодную воду высыпала куль серых макарон. Понятно, что всё это становилось ещё одной модификацией Галкиных же макарон по-флотски. И никто никогда не мог сказать заранее, что он раскопает в студенистой массе: разваренную в тряпки морковь; лавровый лист, облепленный раскисшей мучной слизью; маточное кубло вонючего лука. Зато все знали, что у всех в тарелках будут луковые лушпайки. Отвратительно-расквашенные. И – куриные сердца! Этих было щедро. И всем это нравилось.

Это было одно из самых счастливых лет моего детства. Всю Москву – в пределах нынешнего третьего кольца, – я обошла пешком вдоль, поперёк, наискосок, по кругу туда и обратно. В девять утра меня уже не было в хате на проспекте маршала Гречки – продолжении Кутузовского. И возвращалась я не ранее девяти вечера. Все уже поели, и потому можно было наковырять себе горку куриных сердец, которые мне, в отличие от говяжьей печени, очень нравились. Москва была великолепна. Пирожки, мороженое, газировка – без ограничений. Метро до умопомрачения по Кольцу. И перед сном закинуться варёными куриными сердцами. Так они и спаялись у меня в то лето: Мос-ква! – куриные-сердца!..

Московская Галка усадила меня на поезд с кучей каких-то чемоданов, которых у меня с собой из Казани не было. Это были подарки Светке (маме), Ольке (тётке) и Полине Фроловне (бабушке). Тут надо отметить особо, что Галка была очень щедрой. И любую продукты – в том числе, – имела возможность раздобыть. У неё был относительно высокопоставленный отец. Какая-то сестра-балерина в Большом. За столами периодически мелькали знаменитости. Я запомнила только Мкртчяна. За огромный нос. Очень удивилась, увидав его в «Мимино». Он же у Московской Галки за столом сидел. Чего он в телевизоре делает? Но Московская Галка была элегантна и проста и совершенно не парилась. Иногда её относительно высокопоставленный папа привозил ей на дом «заказы». Это были очень непросты заказы. И очень содержательные. То, что в баночках, мы с дядей Валерой поглощали сразу, прямо из немедленно вскрытых жестянок. А шикарное великолепное мясо сперва заветривалось, затем подтухало и дядя Валера уносил его в свой «почтовый ящик», собачкам. И Московская Галка, свободно вздохнув, продолжала готовить невнятное из «сиська-писька-хвост». Куриные сердца она покупала в столовке Склифа. В общем, меня больше волновало это совершенно неповторимое чувство свободы и независимости, которое бывает только в девять лет.

Как водится: прошло много лет. Муж как-то притащил домой тьму этих куриных сердец. Сопроводив ремаркой: очень люблю из них суп.

Ну и сварила. А чего? Потомки царских родов знали, что иногда еда – это просто еда. Чего я тут из себя буду корчить? Тем более, если не только у меня, но и у моего возлюбленного супруга куриные сердца вызывают тёплые ностальгические чувства.

Но, конечно же, к варению бульона (и последующего супа) подошла по-одесски.

Сердец должно быть много. Заливаем холодной водой. Варим. Снимаем шум. (Можно процедить, перебрать). Затем – морковь, лук, корень петрушки. Тут можно (и нужно!) обойтись без изысканной густоты бульонов на борщи, щи и мясные солянки. Это должно быть просто, как маленькое чёрное платье. Один страз – и всё. Элегантность и простота превращается в блеск и нищету куртизанок. Лавровый лист. Потомить. Вынуть и выбросить варёный лук, варёную морковь и варёный корень петрушки. Выловить лист и перец-горошек. Каждый раз перед подачей на стол – отдельно варить хорошую лапшу. Посыпать зеленью.

Очень просто. И очень вкусно. Особенно, если вы прошли пешком километров эдак минимум двадцать пять. Представители монархических фамилий пешим ходом не брезговали. Не всегда пеший ход – поход. Чаще всего – просто приятная прогулка.

На СУП КУРИНЫХ СЕРДЕЦ: куриные сердца, морковь, лук репчатый, корень петрушки, лавровый лист, чёрный перец-горошек, соль, лапша, зелень.


Гороховый суп

Гороховый суп – блюдо элементарное. Прекрасное. И нежное. И вопреки существующим заблуждениям – лёгкое. Как будто вдруг посреди посиделок, где пьяные пузатые дяди, не могущие справиться с собственным, собственно, пузом (я одесситка, тавтология в прошивке), умная весёлая стройная женщина решила спеть какой-нибудь трагическо-идиотический романс. «Он был титулярный советник…».

Так вот. Когда я говорю что гороховый суп – блюдо лёгкое, я именно имею в виду, что гороховый суп – лёгкая еда. Если вы уже замотали головами, загудели и стали оглаживать свой живот по часовой стрелке, так я вам уже сразу и скажу: вас кормили неправильным гороховым супом. Который готовили из неправильных продуктов. Из говна можно слепить конфетку. Но это будет всего лишь говно в форме конфетки. Так что если ваша бережливая бабуленька или рачительная тётушка варила гороховый суп из старых засаленных слегка подванивающих («ах, какие ароматные!») рёбер или из осклизлой грудинки (животная дожила примерно до тётушкино-бабуленькиных лет), используя горох, добытый по бросовым ценам при распродаже складов неприкосновенных запасов (и ещё лет двадцать после того как – хранившийся в мешке на антресолях), и вас от её горохового супа потом нехило крючило – так это не проблема горохового супа. Это проблема вашей бережливой бабуленьки или рачительной тётушки. Если вы не курите и регулярно посещаете стоматолога с целью отбелить зубы, а после полощете ротовую полость растворимым кофе или пакетированной чайной пылью – так то не проблемы стоматолога. И даже не проблемы вашей траченной эмали. То проблемы вашего интеллекта. Точнее – отсутствия в цепи вашего интеллекта такового важнейшего звена, коим является логика. Способность осмысливать причину и следствие. И находить между ними связь.

Конечно же каждый хоть раз да и съел конфетку из говна. Голоден был. Молод. Горяч. К слову, горячий гороховый суп из любого говна – прекрасен. Особенно, когда ты молод и голоден. И прогулялся часов пять в ветреную погоду. Но всё-таки самые прекрасные конфетки создаются из хорошего шоколада; самый лучший кофе тот, который надо молоть и готовить в турке; самый лучший чай надо правильно заваривать; а гороховый суп прекрасен, когда свежи и прекрасны продукты. Я решила ещё раз повторить все эти набившие оскомину банальности, потому что… Ага! «Потому что надо обладать немалым мужеством, чтобы говорить банальности» («Мост Короля Людовика Святого», Торнтон Уайлдер).

Так что нужны свежайшие рёбра юной скотины (и да не оскудеет в разумных странах репродуктивное животноводство у разумных фермеров), проверенный нежный горох, свежие овощи и хорошее растительное масло (я, как и большинство нынче, предпочитаю оливковое, но тут совершенно непринципиально, как и вопрос скотины, пущенной на рёбра – дело вкуса; главное, чтобы качественное). Раньше я чеснок давила, лук резала, корень сельдерея (или петрушки) натирала на тёрке, стебель сельдерея (необязательная опция, но мне нравится) – растирала в миксере. А сейчас я все овощи (с овощами, к слову, по вашему вкусу и фантазии; с фантазией, что правда, тут лучше не горячиться, ориентируйтесь всё же прежде всего на вкус) режу в миксер, сдабриваю оливковым маслом немного – и перетираю в кашу. В толстодонной кастрюле разогреть масло, туда – кашу. Зашипит, запахнет умопомрачительно… Слегка эту кашу обжариваете, помешивая. И следом – горох (замачивать нет никакой необходимости, но если у вас всё ещё пресловутый мешок пуст только наполовину, то вам придётся замачивать горох). Снова перемешиваете. Заливаете кипятком. Не под самые края, а чтобы осталось место для рёбер. Или грудинки, тут кто как любит, я считаю грудинку слишком жирной; Правильный гороховый суп еда хоть и лёгкая, но очень калорийная. Впрочем, повторюсь, дело вкуса.

Нежные юные рёбра режем. И отправляем в закипевшее варево.

Я не солю и не перчу. Потому что отправляю в миксер и хорошо мне известный и давно пользуемый острый перчик (см. рецепт моего борща). Не солю, потому что копчёные рёбра и так достаточно присолены. Для меня. Но я вообще не слишком большой фанат соли. У меня в анамнезе по материнской линии все помирают от кровоизлияния в головной мозг, к которому приводит повышенное кровяное давление, да и вообще порода у нас склонная к отёкам (и ожирению!), так что к соли я с детства не приучена. И когда ко мне приезжают мои близкие подруги (Ленка из «Моего одесского языка» и «Одесского фокстрота», Леська из серии «ЕУ», мелькнувшая в «Девяти месяцах» как дама, умудрившаяся продать операционный микроскоп, взгромождаясь на рахмановку) и нам лень особо заморачиваться сервировкой, то салат мы едим из одной миски. Свою сторону подруги щедро обсыпают солью, перчат и прочим разнообразным образом портят вкус продуктов. Каперы на службе у Её Величества в дальних переходах забивали тухлятинку специями, но сейчас такая необходимость отсутствует. Хотя у некоторых чрезмерная тяга к специям осталась.

Довели до кипения с рёбрами – и томить на краю печки. Или на медленном огне.

Подавать, посыпав мелконарубленной зеленью.

Всё.

На ГОРОХОВЫЙ СУП: свежие рёбра, грудинка, горох, растительное масло, острый перчик, лук репчатый, чеснок, корень сельдерея и/или петрушки, зелень.


Фасолевый суп, гречневая каша, соус из белых грибов, ленивые голубцы

У нас дома – это «суп с историей». Для облегчения восприятия можно назвать его «фасолевым». Но я понятия не имею, как варится идеологически верный фасолевый суп. Надо как-нибудь уже глянуть в Сети. Впрочем, облегчение восприятия не входит в мои цели и задачи. Потому буду называть его «суп с историей». Не в смысле как «суп с лапшой», а в другом значении. Именно как суп, имеющий долгую персональную историю.

В каждом доме есть такое блюдо, я уверена. Кто-то обожает сырники только потому, что они навеки спаяны с детством. Мой «суп с историей» навеки связан с моей юностью. Но он, конечно же, сильно эволюционировал в процессе жизни со мной.

Давным-давно, когда в Одессе редко говорили по-украински, а на крышу Морвокзала можно было попасть только когда приходил из рейса мой будущий недолгий первый муж, я была молода, и был у меня друг по кличке Примус. Кто читал роман «Коммуна» – в курсе. Кто не читал – тоже всё просто и понятно: есть больная на всю голову студентка; у неё есть мудрый друг, товарищ и брат. Больная на всю голову студентка совсем не умеет жить самостоятельно, а мудрый друг, товарищ и брат – умеет. Хотя разница в годах между ними – пфуй. Студентка переезжает в комнатку коммунальной квартиры – внезапно свалившееся на голову «наследство» от бабкиной сестры. Денег у неё нет, руки произрастают не из положенного места, из имущества и навыков – только огромный мешок никчемных желаний и два чемодана нелепых фантазий. И вот они оба-два – пустоголовая студентка и её разумный товарищ, – разбирают скарбы, имеющиеся в тёткиных шкафчиках, буфетах и прочих пыльных углах…

Пусть для удобства изложения здесь студентка будет не студентка, а я в юности. А Примуса оставлю Примусом. Это будет приятней для тех, кто с ним знаком и любит его. Кто не знает – тем всё равно. Ну вот такой человек по кличке Примус. Мало ли какие прозвища у людей. Нарышко, Тучко, Розум, Кутуз, Голенище, Арак, Ермола…

Итак, в Одессе, четверть века тому…


– Ух ты! – Восхищённо присвистнул Примус, открыв очередную тёткину шухлядку. – Фураж!

На свет божий был извлечён холщовый мешочек. Примус прощупал его. Содержимое отозвалось лёгким размеренным шуршанием.

– Пуговицы? – спросила я.

– Бобы! – Веско, значительно и немного алчно резюмировал Примус.

Усушенная до состояния трёхтысячелетней мумии красная фасоль грохотала ничуть не хуже пуговиц. И казалась такой же съедобной. То есть – несъедобной. Как пуговицы. Или как мумия. На выбор. Лично мне вспомнился только Чарли Чаплин, поедающий ботинок. Оказывается, у Примуса были такие же ассоциации. Джеклондоновские.

– Ты будешь Смок Белью! А я – Малыш! – Торжествующе возопил Примус. – Я бы и сказал, что я буду – Смок Белью, а ты – Малыш, но ты начнёшь ныть, что Смок Белью именно ты, а я – Малыш, так что считай, что мы на эту тему уже поспорили и я согласился, что ты – эгоистичный влюбчивый безголовый авантюрист, а я – таки преданный, верный и житейски-мудрый надёжный товарищ!

Пока я соображала где и в чём именно здесь Примус хочет меня уколоть, он уже воткнул в розетку старый страшный электрический чайник в рифлёную поперечную полоску. Чайник взревел самолётно и мой милый друг залил красновато-бурые камешки кипятком. Состояние камешков не изменилось. Они вели себя как любые камни, залитые водой – оставались камнями. Разве что пылью подёрнулась успокоившаяся поверхность водоёма.

– Прополощи. Слей. И снова залей кипятком. – Распорядился Примус и направился к двери.

– Ты куда? – обеспокоено прошептала я. Мне было страшно оставаться наедине с этим аквариумом, где ни водорослей, ни рыб. Одни только камни лежат на камнях.

– За беконом! Что это за бобы без бекона, не будь я – Малыш! – Раздалось уже из коридора.

– Совсем стебанулся! – Резюмировала я своему отражению в мутном старом зеркале, вделанном в древний трёхстворчатый шкаф.

Моё собственное отображение тоже не совсем соответствовало среднестатистическому представлению о психической норме, потому что на мне была пижама. Не уютная, домашняя, в котиках. А хирургическая. Только не нынешняя. А белая. Слегка рваная. Сильно застиранная. И со штампом Одесской железнодорожной больницы. Её списали посреди прочих. Но принесли её домой и оказалась она живой. Удобной. Уютной. И потом – в ней очень забавно было носиться ночью огромными коммунальными коридорами, пугая Вечного Жида. Потому что лампочки всё время сворачивал Дворник Владимир. И в гулких коридорах наступала та самая, отлично описанная асом Пушкиным атмосфера, где «Но поздно. Тихо спит Одесса; и бездыханна и тепла немая ночь…» и «Всё молчит; лишь море Чёрное шумит…», а Вечный Жид шаркая, крадётся на кухню, рыться по чужим шкафчикам. А тут ты, в белой пижаме на фоне взошедшей Луны и прозрачно-лёгкой завесы, объемлющей небо, как дёрнешь в рест-руме за гашетку, как выпрыгнешь, как выскочишь!.. Вы когда-нибудь видели, чтобы психически здоровый человек ходил дома в списанной хирургической пижаме модели «предзакатный совок»? Так что мы с Примусом были два сапога – пара. Но бобы с беконом это совсем не то же самое, что камни с беконом. Поэтому я и решила, что он совсем съехал с катушек. Да и где он, извините, в советскую полночь собирался разыскивать бекон?

Вернулся он часа через два. Навеселе и с людьми. Некоторые из них были мне знакомы. Иные – не очень. Всю ночь мы пили на коммунальной кухне, под взрывы хохота и гитарные песнопения. Какие-то увядшие корнеплоды натирал Вечный Жид. С устрашающего вида белесых брусков Примус отскребал ножом соль. На плите стояла кастрюля, в которой варились камни. Соседка Тонька шкварила в чудовищной, никогда не знавшей мочалки и моющих средств, сковороде лук, чеснок и, судя по запаху, сильно злые травы. Дворник Владимир декламировал стихи. Младенец соседки Тоньки спал, уютно свернувшись в уютно свернувшемся псе породы «мраморный дог», счастливо посасывая во сне ухо кота, уютно свернувшегося в уютно же свернувшемся младенце. Я сидела на полу по-турецки, с очередным учебником в руках, и ничего не соображала. Парадом командовал Примус.

Наконец к утру, когда последняя бутылка была выпита и Вечный Жид, рванув засаленный байковый халат на груди, принёс из своих таинственных пещер полупустую мутную бутыль наливки с мухами и козявками, варево было готово. И Примус торжественно подал мне прямо на пол трогательную тарелку в цветочек с надбитым краешком. Хотя я уже честно пристраивалась поспать на задней, никем не занятой пока, части дога.

– Ешь! Два часа спим – и нарты запрягать!

Пахло изумительно. Но мне было страшно. Опять же: но в юности мы все безрассудны. Особенно если так жрать хочется, что переночевать негде. И хотя переночевать есть где – но почему я торчу на полу, на коммунальной кухне?! С опаской я чуть-чуть отхлебнула из ложки. И поняла, что такой безумно вкусной еды я не пробовала уже давно! С самого начала самостоятельных времён. На работе супчики были откровенно жиденькие. В студенческой столовке – имели стойкий привкус прокисшей тряпки, да и прекратила я питаться в студенческой столовке, ибо впала в режим жесточайшей экономии, который идёт в комплекте с любой независимостью.

Кастрюля была немедленно опустошена всей честной компанией. И даже так и не смягчившиеся «бобы» несколько дней честно доедал Дворник Владимир, снова и снова доливая воды и кипятя варево то с огрызком колбасы, пожертвованном ему мраморным догом, то с пучком петрушки, стыренном из персональной кухоньки Соседки Тоньки, то вбивая туда невесть откуда взявшееся у него куриное яйцо. Через неделю мой кот притащил Дворнику Владимиру добрый шмат свиной кожи – и оставшиеся камни наш добрый коммунальный гений зажарил на этой роскоши.

Положенная банальная ремарка: прошло много лет.

Прошло много лет и уже давно стал ангелом человек по прозвищу Примус. И он даже как-то явился мне. В Балаклаве. Не в шлеме конного великобританского полисмена, а в некогда стратегической гавани Чёрного моря. Я списывала явление ангела Примуса мне, всего лишь грешному и по-прежнему пустоголовому безрассудному человеку, на абсент. Под абсентом, принятом поутру с видом на море, после подъёма на Генуэзский холм. Принятом в более чем достаточном количестве на абсолютно пустой желудок. И черти могут явиться, не то что ангелы. Но мой муж, гораздо более здоровая психически, нежели я, особь, утверждал что на сей раз это именно Ангел, а вовсе не глюк. И мы громко орали совсем не свою, совершенно не подходящую к случаю, песню: «А на небе встретят Сашка да Илья, хватит хлеба, да сто грамм – без них нельзя!..» Потому что Примус был человеком Сашкой (Алексеем Евграфовым был персонаж романа «Коммуна», а Александр Цыганаш, которому роман «Коммуна» посвящён – был реальным человеком из моей реальной жизни), а при мне в текущем настоящем – Илья. И нам это казалось забавным. Эта. Эта песня. И это – то, что мы её так неуместно горлопанили на троих в ветреное балаклавское утро. «Абсент и воображение!» – настаивала я остатками того, что можно назвать сознанием. «Ты – бог! И ты рисуешь на холсте Вселенной! – утверждал мой рациональный и куда более житейски мудрый друг, товарищ и муж. – И если тебе в качестве кистей и красок нужны абсент и воображение – действуй! Но не отрицай теоретическую физику. Если что и отрицай – так только отрицание!» Это было пьяное и весёлое путешествие, в том очередном давным-давно и меня впервые слегка отпустило чувство, которое с большой натяжкой на упрощение и популяризацию можно было бы назвать «чувством вины». Подозреваю, что никакой заслуги абсента и моего воображения тут нет. Это движение, море, ветер и гений моего мудрого друга, товарища и мужа. Но это другое «прошло много лет».

Прошло много лет, и однажды я купила килограмм красной фасоли. Я возвращалась домой с непростого дежурства, которое затянулось на несколько суток. Я заехала в супермаркет. И я что-то хотела купить. Но я купила только бутылку водки. И килограмм красной фасоли. Не знаю почему. Ни в моей семье, ни в семье моего мужа не было «бобовой культуры». А все мы родом из детства, со всеми нашими борщами, запеканками, пищевыми привычками и бытовыми парадигмами. Я бродила с пустой головой между полок и прихватила килограммовый пакет красной фасоли. И бутылку водки.

Придя домой, я не легла спать. Я выхлебала полбутылки водки, щедро захлёбывая слезами. Я плакала не потому, что мы не смогли спасти молодую женщину. Её невозможно было спасти. Я плакала не потому, что нас ждали писанина, отчётность, клинразборы, патанатомические конференции и санкции – это стандартные процедуры, любой врач к ним готов. Да и кто из нас плачет от страха? Тем более от страха стандартных процедур со всей их неподъёмной писаниной, и номинально-положенной карательной санкции, которая имеет место быть в случае материнской смертности, даже когда в этой смерти никто, кроме той, которой так и не удалось стать матерью или хотя бы выжить – не виноват. Я плакала даже не потому, что смерть – это страшно. Смерть – это не страшно. Смерть – это просто смерть. Мы все умрём. Апоптоз – механизм «клеточной смерти» – включается в нас ещё внутри материнской утробы. Я плакала не из-за чего и за всё про всё. От усталости. От бессмысленности. Из-за того что кисти у нас какие-то растрёпанные и краски засохшие. Да и холст – говёный.

Я высыпала красную фасоль в глубокую миску и просто опустила в неё руку. И стала перебирать. И мне стало веселее. «Ну как ни крути – пуговицы же» – подкинул мозг, проанализировав тактильные ощущения. Пуговицы с глупого детского плюшевого полушубка. Пуговицы, бочонок которых был в отчем доме и я любила его содержимое высыпать, перебирать, рассматривать и снова складывать. Мама одобряла. Считала – это развивает мелкую моторику. Но в этом было нечто куда большее. Этот бочонок пуговиц был посильнее героина в деле расширения сознания.

И вот тогда, после затянувшегося дежурства, после беспричинных слёз и не менее беспричинного идиотского хохота, в слегка искривлённом состоянии рассудка я впервые сварила то, что называется у нас сейчас «супом с историей». Щедро накрошив туда всего, что нашлось в холодильнике. И я ела его, сидя на полу. Потому что сидя на полу по-турецки не так стыдно плакать и не так неуместно смеяться. На полу всё к месту. Потому что дальше некуда, дальше ряд звёзд – и они горят, как сказал другой ас – Бродский, – совсем по другому поводу.

И «суп с историей» стал семейным. Потому что семья должна не только сохранять накопленное, но и приумножать. Только тогда семья становится родом.

Сейчас, когда всё хорошо и спокойно (вряд ли мудро – но спокойно и хорошо) рецепт эволюционировал и выглядит примерно так: берёте лук, чеснок, морковь, стебель сельдерея, корень сельдерея (и/или петрушки), имбиря крошечку. Всё чистите, моете, режете. И хотите – трёте на тёрке. Если любите фактуру. Лично я режу – и отправляю в миксер. И размазываю овощи, слегка сдобрив их оливковым маслом и томатным соком. В толстодонную кастрюлю добавляю масла оливкового (не принципиально – любое растительное). И туда – овощную пасту из миксера. Слегка обжариваю. Туда же, к душистой овощной пасте: рёбра барашка свежайшие, нежнейшие; грудинки мелконарезанной; колбасы сырокопченой, сосиски. А так-то – любое мясное, любимое и предпочитаемое. Слегка обжарили, перемешивая – и литр томатного сока туда. Пусть потушится. Затем заливаете кипятком. Не под самые уши. И пусть поварится. А затем – несколько жестянок красной фасоли. (Да, я давно не пользуюсь «пуговицами».) Специи – какие хотите. Я не солю – копчёности достаточно солоны. Подавать с мелконарезанной зеленью. Какой хотите. Рекомендую и со сметаной. Есть огненно-горячим. Непременно под ледяную тягучую водку. Очень калорийный. Реально – для длинных северных перегонов. Очень джеклондоновский.

Примус был моей первой кулинарной книгой. Бабушку Полину Фроловну я впитывала всем своим распахнутым детским безграничным восприятием. Я не запоминала – но я в ней жила. И должны были пройти годы и годы, чтобы я стала готовить «как бабушка». Мать великолепно готовила. Но всегда была немного зла. Всё у неё было «слишком нервно». А просто вкусная еда – это всего лишь просто вкусная еда. Не так уж и мало, когда ты хочешь есть. Но просто вкусная еда, утолившая голод – не вызывает желания научиться её готовить. Во всяком случае – в юности. Бабушка не учила меня готовить – она так жила. Полина Фроловна была слишком спокойна и чрезмерно нетороплива. Она была вся для людей. Мать не учила меня готовить – она слишком торопилась куда-то, слишком сожалела о чём-то. Матери было некогда. Мать была вся для себя. Чрезмерный альтруизм и чрезмерный эгоизм (погружение в свои действительные ли, мнимые ли беды и несчастья – суть тот же эгоизм) – одинаково нехороши для дружбы и товарищества. Должен был случиться Примус, готовый делиться собой. Не отдавать всего на прекрасно сервированном блюде, просто так, задарма, бери. И не сдавать в аренду под проценты «я для тебя». Он умел естественным образом делиться собой. Не забывая себя. И не грузя других. Поэтому я, выросшая среди потрясающе готовящих женщин, с радостью удивлялась тому, с какой ловкостью и радостью Примус готовил «студенческий суп» из тушёнки/сосисок и макарон (обязательно взбить и влить яйцо!), ещё один не менее «студенческий суп» из рыбных консервов с картошкой. Он был первым догадавшимся сказать мне: «Чертовски забавно!» Чертовски забавно всё. В том числе – готовить. Это действительно одна из самых мощнейших медитативных практик, приводящих в порядок внутренних бесов. Хотя бы в некое подобие порядка. Готовка – ещё одна муштра для бесов.

А как варится настоящий фасолевый суп – я до сих пор не знаю. Но какие мои годы! Обязательно узнаю. Так что мой вариант можно называть «суп с историей», «суп из топора». Или же, например, «русский чили». Не тот Чили, который «…нет у революции конца» и прочие разноцветные косынки на башку. А тот, который отменная техасская жратва, но уж слишком густая и термоядерная, мне столько текилы не сдюжить!

Если сделать мой «суп с историей» достаточно густым, то он становится универсальным. Это отличный соус для спагетти. Шикарная подлива для любой каши.

Да, каши. Не знаю, какую кашу более других любите вы, а я – гречневую. Варится она очень просто. Из воды, гречки, соли и масла. Оливкового или сливочного – на выбор. А можно – и с тем и с другим. В воду, когда варите кашу, оливкового. Как сварилась до полуготовности – добавляйте сливочного. Моя бабка всегда варила любую кашу именно до полуготовности. Затем обёртывала казан с кашей газетами. И сверху – старым шерстяным одеялом. Я отлично помню это старое шерстяное одеяло. Оно было некогда молочно-шоколадного цвета, с рыжими мишками. Изнанка одеяла была рыжая, с молочно-шоколадными мишками. В детстве меня очень интересовал этот феномен инверсии цветов. И не терпела, когда мишки из рыжих становились молочно-шоколадными. Бабка никогда не путала стороны. Она была очень организованным человеком. Ничего такого особенного, но все мы родом из детства – надоедливый рефрен. Я не терплю, когда одеяла, пледы, покрывала и скатерти выворачивают наизнанку. Хотя есть люди, совершенно спокойно к этому относящиеся. Им просто всё равно. Это и не хорошо и не плохо. Просто это так. Считается, что обычно таковое «всё равно» свойственно мужчинам. Но это отнюдь не так. Это общепринятое заблуждение. Поскольку я за этой «темой» пристально наблюдаю всю жизнь, то со всей статистически достоверной ответственностью могу заявить: мужчинам не всё равно. Просто они молча следуют правилам или молча исправляют ошибки. Женщина куда более шумна и многословна (вот как я). И если её муж однажды застелил скатерть «наоборот», так она будет ахать, охать, смеяться или жаловаться – в зависимости от характера, – ещё долго и всем подряд. И даже не задумается, что в тот конкретный раз «наоборот» был необходим из-за, например, пятна на лице.

Я кашу ничем не оборачиваю. Сама доходит. Зачем Полина Фроловна оборачивала? Возможно, чтобы каша долго оставалась горячей. Людей в доме много. Дед неизвестно когда из своей «будки» выйти соизволит.

Сколько воды и сколько крупы в вашу кашу? А на ваш глаз. И на ваш опыт. И смотря какая крупа. И ещё – на ваш вкус. Некоторые любят кашу спрессованным слитком. Иные – пожиже, вроде супчика. Чаще всего нормальные люди любят кашу нормальной консистенции. У меня как-то само собой и без замеров именно такая и получается. В общем, на упаковках написано. Но вы всё равно тренируйтесь, потому что на упаковках иногда полная ерунда написана. Потому что ну никак не может хватить на пять порций двести граммов крупы. Особенно – гречневой. Потому что гречневую кашу любят все. Её можно есть бесконечно! Вот, например, Николай Павлович Романов (Первый) очень любил гречневую кашу. Мог только её и есть. Ну, ещё и щи. Щи да каша. Каша да щи. Он вообще был аскет. И любил только русскую кухню. А из русской кухни – щи да кашу. Гречневую.

А к гречневой каше иногда полагается что? Какой-нибудь вкусный соус. Если закончился соус из «супа с историей», можно сделать соус из белых грибов.

Для соуса из белых грибов понадобятся белые грибы. Их можно собирать всё лето, падая на колени перед каждым обнаруженным в подмосковном лесу боровиком. Потому что они прекрасны, и удивительны, и особенны, и индивидуальны. И ещё много чего. Каждый найденный самостоятельно белый гриб – это экзистенциальный прорыв. Это пробуждение в геноме чего-то древнего, оттуда, из правильной здоровой первобытности. Рацио – это оттуда. Эмоцио – это оттуда. Ритуальность – это оттуда. Эстетика ритуальности рационально-эмоциональная эта наша вся – оттуда. Этот всплеск эндорфинов – оттуда. Всё лето хищно бродишь по подмосковному лесу. Чистишь тщательно, чтобы ни крошки лишней. Червивости огорчаешься как провалу премьеры книги. Сушишь любовно. А потом едешь в Карелию. А там белые грибы по пояс. Ни одного червивого. И на третьи сутки ты уже восседаешь посреди штабелей закопчённых у костра и подсушенных на печи белых грибов и с удивлением вспоминаешь, как падал ниц перед каждым в подмосковном лесу. Так и сидишь у ночного костра, под близкими северными небесами, смотришь на саркастично ухмыляющиеся звёзды и размышляешь над тем, как же так вышло, что ты своим чувствам, эмоциям и ощущениям не хозяин, а если думаешь, что хозяин – так природа над тобой обязательно посмеётся. И ладно бы только в виде белых грибов. Так что прими свою ничтожность, человек! И не выделывайся. Можешь рюмку водки выпить. Можешь кашу сварить. Можешь боровику поклониться. Книгу можешь прочитать. И даже написать. А выделываться и мнить себя – не надо. Не то чем больше мнение о себе – тем тяжче откат.

Да, накатывает такое иногда. Такое вот: «Что это? я падаю? у меня ноги подкашиваются… как тихо, спокойно и торжественно, совсем не так, как я бежал… не так, как мы бежали, кричали и дрались; совсем не так, как с озлобленными и испуганными лицами тащили друг у друга… совсем не так ползут облака по этому высокому бесконечному небу. Как же я не видал прежде этого высокого неба? И как я счастлив, что узнал его наконец. Да! всё пустое, всё обман, кроме этого бесконечного неба. Ничего нет, кроме его. Но и того даже нет, ничего нет, кроме тишины, успокоения. И слава Богу!..»[5]

В Северной Карелии небеса не так высоки, как над Аустерлицем. Почти макушка Земли. Мозг почти обнажён. Но чуешь так же. И потом, когда гаснет костёр и ты возвращаешься в своё мелкое человеческое сознание – опять и снова так же, как. Ничего нет. И неба тоже нет. «… ничего нет верного, кроме ничтожества всего того, что мне понятно, и величия чего-то непонятного, но важнейшего!»[6] Добро пожаловать в наш дерьмовый мир обратно, нервный и желчный субъект! Делай свой грибной соус и не выделывайся, и не мни. Особенно если уже мягкое – так и не мни. Не смеши женщин и животных.

Замачиваем сушёные белые грибы на ночь. Я – в сливках. Думаю, это не слишком принципиально. Можете и в воде. Много лет моя семья сопротивлялась «кусочкам грибов», обожая грибной соус. Потому несколько лет назад я, обожающая именно «кусочки грибов», смирилась под давлением большинства. И поутру эти самые грибы растираю в миксере в пыль. С белым луком и зубчиком чеснока (не головкой!). Эту кашу – на подогретую сковороду, в растопленное сливочное масло. Слегка её обжарить. И залить сливками. Не отходить от сковороды. Тщательно помешивать. Не будете помешивать – и соус пригорит, и кухня вся заплёванная будет. Это как с финалом всех крем-супов. Сливок добавляете «по требованию». Соус не должен быть слишком густым. Если соуса много, то разогревая, добавляйте сливки. Непрерывно помешивая. Гречневую кашу в тарелках обильно поливаете этим соусом – и подаёте мужу, ребёнку, гостям и всем, кого любите. И даже те, кто вас не очень жаловал до сих пор – станет к вам относиться значительно лучше. Будет говорить после друзьям и приятелям: «Она конечно сука страшная и вообще на всю голову сильно ударенная пушечным ядром, то у неё ноги подкашиваются, то небо она в первый раз увидела, то вообще как начнёт нести, ещё, упаси черти, в рифму – хоть санитаров вызывай! – но гречневая каша с грибным соусом у неё отменная!»

И ещё немного о студенчестве. И аскетизме. Когда я дома совсем одна (дочь взрослая, а муж, к примеру, в командировке) – я полновластная хозяйка своей кухни.

Самодержавная хозяйка своей кухни, можно сказать. (Как написал Николай Александрович Романов – тот, который Второй и Последний, – при первой всеобъемлюще-толковой в Российской Империи переписи в графе род занятий: «Хозяин земли русской». Согласитесь, слово «хозяин» – хорошее слово. Он же не написал «владыка», не написал «собственник».) Когда я одна – хозяйство у меня не многие вкусы учитывает. Потому могу приготовить такое вот, простое, из примусова наследия. Беру сквороду. Ставлю на плиту. Наливаю в неё растительного масла. Достаю из холодильника элементарный кочан дубовой капусты. Нарезаю её, не слишком эстетствуя. Простые вещи иногда такие простые вещи! Острый нож и немножечко чувства голода. Шинкую – и в разогретое масло. Присаливаю чуть. Чуть перчу. Туда – щедро несколько жменей риса. Перемешиваю. Немного потомив в собственном капустном соку, заливаю кипятком. И ещё немного тушу. Примус называл это блюдо «ленивые голубцы». Конечно, можно добавить лук и морковь. Тушить в томатном соке. А если сезон и капуста юна, да ещё и стебли фасоли есть – это сказка! И при подаче это волшебство можно посыпать мелко нарубленной зеленью. Но тогда блюдо утрачивает свой истинный благородный аскетизм. А именно в этом его первозданная прелесть. И ещё в том, что когда Примус изготовлял его на одесской коммунальной кухне впервые, у нас с ним ничего, кроме нескольких жменей древнего риса и соли не было. Капусту он подрезал у Вечного Жида. Прогорклое подсолнечное масло – у Дворника Владимира. А молотый чёрный перец – на кухне Соседки Тоньки. Это было прекрасно тогда. И осталось прекрасным сейчас. Учитывая, что масло не прогорклое – вообще легко для пищеварения, просто в изготовлении и не вредно для фигуры. По моему глубочайшему убеждению каждый из нас просто обязан время от времени позволять себе роскошь аскетизма. Его даже иные императоры умели ценить. Вставали в пять утра. На кашу гречневую не фуфукали. А что имели свой пунктик, кто на бесконечной игре в солдатики и стотысячной реконструкции Бородинского сражения в честь двадцатипятилетия взятия Парижа (Гатчина, привет! Все мы родом из детства, Первый!), кто на излишнем фаталистическом смирении, порядочности и мягкости (Привет, Второй!) – так все они люди, все они человеки, и всего лишь, как и мы, рабы обстоятельств и окружающей действительности.

А на «третье» – компот. Или мороженое. Нет ничего умилительней кирасира, подъехавшего на полутяже к киоску за мороженым. Пусть не будет войн, а только театрализованные действия, как дань истории. Пусть нашей любви не будет памятников – всего лишь гречневая каша и «суп с историей», как ещё один способ сказать: «я люблю тебя». И пусть будет абсент на голодный желудок на продуваемом ветрами Генуэзском холме. Как ещё один способ неба ответить: «я тебя тоже!»

На ФАСОЛЕВЫЙ СУП: лук, чеснок, морковь, стебель сельдерея, корень сельдерея и/или петрушки, имбирь, оливковое масло, томатный сок, рёбра барашка, грудинка, сырокопчёная колбаса, сосиски, консервированная красная фасоль, специи, зелень, сметана.

На ГРЕЧНЕВУЮ КАШУ: Гречка, масло растительное, масло сливочное, соль.

На СОУС ИЗ БЕЛЫХ ГРИБОВ: белые грибы (сушёные), сливки, лук, чеснок, сливочное масло.

На ЛЕНИВЫЕ ГОЛУБЦЫ: капуста белокочанная, рис, лук, морковь, стебли молодой фасоли, томатный сок, соль, специи.


Зелёный борщ, салат из молодой редиски, холодец

Зелёный борщ. Моя русская бабка, прожившая много прекрасных и ужасных жизней, последнюю завершила в Одессе. И называла его – это блюдо, – зелёный борщ. По-крайней мере из множества его имён первым я узнала именно это. И хорошее первое – не блюдо (хотя и оно тоже), – остаётся с нами навсегда. Если мы достаточно неплохи для того, чтобы не растратить то хорошее, что было дано нам изначально.

Я зову его Зелёный Борщ. И только это полагаю достаточным основанием считать себя как минимум неплохим человеком.

Моя московская, волжская и питерская родня особо не морочила себе разнообразные думательные и двигательные органы кулинарными изысками. Какое-то мутное варево под категориально-понятийным прозвищем «Суп». Мешанина из переваренных макарон с тушёнкой почему-то полагалась ими: «по-флотски». В общем, в Москве, Казани и Питере было два вида еды: первое и второе. А также: взрослым – бухло, детям – буратину. И никто не возражал и все были счастливы. И даже «Завтрак туриста» после целого дня плёсов и хвои был вкуснее счастья, потому что счастья было в достатке. А когда чего-то в достатке – этого уже и не замечаешь. Это свойство всех людей. И неплохих. И хороших. И плохих. И злых. И особенно это свойство детей. Дети состоят из счастья, дети потребляют счастье и генерируют счастье. Дети дышат счастьем и даже когда дети голодны – они счастливы. А уж если они голодны, а в кармане есть банка «Завтрака туриста»…

Много позже в Москве меня накормили щавелёвым супом. Моя свекровь. Неглупая женщина, исполненная толики достоинств. Но она почему-то считает, что умеет готовить. В её активе есть одно победоносное блюдо. Всего одно. Но зато – победоносное. Это пересушенное мясо седого боевого жилистого барана, укрытое вьялыми – так бы прежде сказали в Одессе, – именно что вьялыми синими. Увядшими прежде и дополнительно усушенными в пароварке баклажанами. Ещё какие-то имеются в валеве (потому что это не варево, а именно валево) невинно умученные дегидратацией овощи «супермаркет-стайл». И между всем этим залегает ошпаренный сыр. Свекровь очень гордится этим блюдом. Его сакральный рецепт передал ей её же массажист. Не раз моя свекровь пыталась осчастливить меня рецептом этой инфернальной смеси, имеющей какое-то красивое восточное название, но я даже название не запоминаю, так этот креатив меня пугает. Не так, конечно, как необходимость его поедать на редких крупносемейных тим-билдингах, но всё же.

– Я обязательно запишу тебе рецепт! – грозилась свекровь.

Но слава богам, моя свекровь бытовая пьяница. И не успевала осчастливить меня рецептом того, что для меня не имеет названия и никогда уже не обретёт.

Мои добрые кровные родственники московского, волжского и питерского фасона не претендовали на то, что они умеют готовить. Просто были хорошими людьми. Моя Полина Фроловна никогда не говорила вслух, что умеет готовить. Она просто умела готовить и готовила. И была хорошим человеком. Моя свекровь не умеет готовить. Моя свекровь – неплохой человек. Но какие-то зелёные бесы нашептали ей, что она, абсолютно не имеющая никакого вкуса к готовке еды и изображая те же бурды, что и моя кровная московско-волжско-питерская родня, не просто умеет готовить. А прекрасно умеет готовить! Мало того – должна беспрестанно нести в мир, что она прекрасно готовит. И лучшего повара, чем она во вселенной не существует.

И вот в Москве меня кормят щавелёвым супом. Я молода. Я уже умею говорить правду, но ещё иногда молчу из уважения. Пока не выпью. А уж если меня, когда я выпью, спросить раз пятьсот насколько прекрасен был щавелёвый суп, то я становлюсь Ипполитом, безапелляционно, в отличие от говнюка Лукашина, высказывающего свою однозначную позицию по вопросу заливной рыбы.

Свекровь была обижена. Когда ей рассказали. Если бы ей не рассказали – она бы и не вспомнила, что я после третьей (бутылки) сказала: «Какая гадость!.. Какая гадость этот ваш щавелёвый суп!» Семейное предание гласит, что я долго ораторствовала на тему того, как можно было так испортить продукты, которые для чего-то родились и каким богатым воображением надо обладать, чтобы эту лохматую муть называть а хотя бы и «щавелёвым супом». То есть, если объективно смотреть на факты: я хвалила немалую фантазию моей свекрови. Её, так сказать, творческий потенциал. Но злые люди, присутствовавшие при этом, всё извратили. Если бы не извратили – никто бы ничего не помнил. Но история не терпит сослагательного наклонения!

Извращенцем был отличный, в общем-то, дядька. Хороший человек. Первым браком он был женат на очень яркой и умной тётке. Она была пресс-секретарём Терешковой. Позже стала гражданкой Австралии и миллионершей. Долларовой. Но к моменту эпического поедания щавелёвого супа дяденька давно был женат второй раз. Жена была много моложе его и носила говорящую кличку «Мисс Арамис». Говорящую для тех, кто помнит какой редкой дрянью был одеколон «Арамис». Вот ещё будучи невестой, его будущая жена… Ну как, невестой. Будучи ещё только единожды переспавши и заперта своим будущим мужем в квартире (дабы не смылась, а ему таки на работу было надо) без опохмела, сперва перерыла все возможные закрома в хате, затем зашла в ванную комнату, увидала на полке мужской одеколон «Арамис» (привезённый фигуранту нашего дела ещё первой женой из заграничных вояжей), да и опрокинула его в себя. Поправила здоровье – и мирно уснула. Так к ней «Мисс Арамис» и прицепилось. Впрочем, зачем я искажаю уже давно искажённое, ещё подумаете чего нехорошего про семью родителей моего мужа и их друзей. А люди, между тем, были прекрасные и замечательные. И в книге Игоря Боровикова «Час волка или На берегу Лаврентипалыча» – всё можно прочитать.

Так вот этот самый извращенец фактов – Игорь Боровиков, – и рассказал моей свекрови, что я несла об её щавелёвом супе. А ещё он сказал, что я – «хохлушка, охотящаяся за московской пропиской». Сам-то он давным-давно гражданин Канады и даже свою юную мисс Арамис пережил. И я это всё давно отсмеяла. А вот мужик мой – у него память хорошая. Я его любимая жёнушка и кто про меня чего скажет мимо кассы – он век помнить будет. И «хохлушку» эту Игорю Боровикову не забывает. И особенно не забывает, что моя свекровь это мне рассказала, хитро сияя прекрасными глазами. Рассказала, вроде бы Боровикова осуждаючи. Мол, ай-яй-яй!.. Как же можно!.. И я трезвая лицемерие прощаю и даже подхватываю. А вот мужик мой – тот нет. Тот начнёт честные вопросы задавать: зачем рассказала? Чего глаза так сияют? А чего он вообще тему «хохлушки» поднял, не с твоей ли подачи?.. «Нельзя матерей смущать!» – строго сказала я мужу, хитро сияя глазами – а тут же ж все невестки поняли, на чьей стороне мяч и мы тут не в футбол играем, пасовать обратно – обломятся! «Поговори мне ещё! – сказал муж. И тут же добавил: – Никогда не играй в эти их бесовские игры!»

Но «никогда не говори “никогда”». И никогда не называй Зелёный Борщ щавелёвым супом! Потому что мы тут о еде, если кто успел потерять нить.

Случалось ещё слышать «зелёные щи». Но эти, простите, из крапивы. Остались где-то далеко там, в детстве, на Волге. Вместе с «Завтраком туриста» и салатом из одуванчиков.

Так что никогда не называйте Зелёный Борщ никак иначе. А если вы сварили щавелёвый суп или зелёные щи – так никогда не называйте их Зелёным Борщом. Король – это король. Император – это император. Не каждая пушка – Единорог, хотя и каждый Единорог – пушка. Если вы гренадёр – не обижайте маленьких свекровей. Если вы кавалергард – имейте шик выбросить из своей жизни всё лишнее. И всех. Даже если это свекрови. Всё честнее, чем в гости в кирасирских полулатах ходить, оберегая грудь от картечи. Не надо нам ваших огурчиков, нас и со своих нехило проносит! А от хорошего Зелёного Борща, сваренного на дому для самых-самых честных, близких и родных, ещё никого не несло.

Хороший, щедрый кусок телятины на косточке. И варим бульон. Уже писала, как варим бульоны, но напомню. Медленно, томно, с букетом хороших овощей. Не поставили на плиту на самотёк – а сами нырнули в социальные сети. А тут мы, на кухне. Рядом. Снимаем шум. Томим. Не смотрим телевизор. Не слушаем новости. Читаем «Войну и мир». С карандашиком. Не хотите «Войну и мир»? Ну перечтите «Женитьбу Фигаро». Или выучите наизусть что-нибудь. Начинайте с простенького: Я жил тогда в Одессе пыльной… Там долго ясны небеса, Там хлопотливо торг обильный свои подъемлет паруса… (Воронцов Михалсемёныч эти паруса подъемлет, обезьяна ты сумасшедшая!)… …и потом очаровательным пером сады одесские прославил. Всё хорошо, но дело в том, что степь нагая там кругом. Кой-где недавний труд заставил младые ветви в знойный день давать насильственную тень. (Труд, инициатором и организатором которого был Михаил Семёнович Воронцов, отказавшийся в начале своего пути от чина камергера и добровольно откинувший себя на восемь пунктов вниз в табели о рангах! Так-то, Наше Всё. Не то, что некоторые бумагомаратели. А платаны в одесском Пале-Рояле высажены в форме Георгиевского креста, угу, саженцы Елизавета Ксаверьевна выписывала из Парижа вместе с садовником, чтобы у вас «младые ветви в знойный день…»)…. Но уж дробит каменья молот… (и снова труды героя войны двенадцатого года, Михаила Семёновича Воронцова, командующего нашими оккупационными войсками в Париже и заплатившего все долги русской армии перед уходом, из своего собственного кармана, продав имение, полученное по наследству от тётушки, небезызвестной Екатерины Романовны Дашковой! А что Пушкин сделал для Отечества? Жрал вино, что без пошлины привезено и ждал пока Воронцов и Ризнич по его счетам Отону заплатят? А Воронцов никогда и ничего ни у кого не просил. Только созидал и создавал. А Пушкин дряную эпиграммку на такого человека настрочил! И не был Пушкин любовником воронцовской супруги. Любовником Елизаветы Ксаверьевны был один из сыновей Раевского Николай Николаевича. А именно старший, Александр Николаевич. Пушкин, когда подлизывательный стишок Александру Первому писал – вслед за обгаживающей его же, императора, очередной эпиграммой, – мол, так молод был, что ай-яй-яй, не воевал – так сыновья Раевского были тоже не старые. Я не к тому, что плохо не воевать. И не к тому, что хорошо тащить детей на войну. А к тому, что ужасный лицемер наш Александр Сергеевич. Лицемер и дрянь. Хоть и гений. И даже перед смертью у Воронцова прощения не попросил! Вот у Багратиона достало благородства передать Барклаю де Толли всего два слова: «Прости» и «Спасибо». Далеко не каждый гений благороден, с этим приходится мириться.)


А где, бишь, мой рассказ несвязный?..


Зелёный Борщ! Истомили. Выловили тушки уваренных овощей (я кладу традиционно: лук репчатый, морковь, корень петрушки, стебель сельдерея, болгарский перец, зелень всякую, крошечку имбиря, маленький острый перчик из заветной баночки, присутствующий тут уже неоднократно). Выловили все лавровые листы и перцы-горошки. Можете процедить, если только начинаете осваивать великое ремесло варения бульонов. Но у меня бульон на Зелёный Борщ всегда получается как та самая прозрачно-лёгкая завеса, которая объемлет небо, когда всё молчит, лишь море Чёрное шумит… Итак, я жил тогда в Одессе!

Пушкин прекрасен в виде поэзии.

Теперь главное: щавель. И ещё одно главное: шпинат. Главного должно быть много. Главное должно быть свежим и весёлым. Опавший щавель и уныло осклизший шпинат не нужны.

Моем. Мелко режем. В закипевший (ещё раз и снова ненадолго и не сильно!) бульон. И всё. Снимаем кастрюлю. Пусть стоит. Желательно – до завтра. Но можно и сразу. Тут кто как любит.

Подаём со сваренными вкрутую яйцами. Очищенными, разумеется (тут вспоминается история из «Акушер-ХА!» о «предварительно сняв упаковку», так что лучше напишу, что яйца должны быть непременно очищены от скорлупы!). Можно на половинки разрезать. Но лучше – покрошить. На половинки – более презентабельно. Но с покрошенными – вкуснее! И хорошей сметаны, не зажиливая.

Зелёный Борщ прост и хорош. Самый чудесный суп для весны. Солянки, щи, красные борщи, гороховые и фасолевые супы уже отошли в зиму. Но не возбраняет в порыве наварить и позвать гостей на ледяную водку под огненные первые блюда (да, недобит во мне помещик, ген туго закручен и запрятан в ДНК, и люблю я закусывать водку супами!). Зелёный Борщ прекрасен и летом! И к нему необходимо подавать простейший из простейших и вкуснейший из вкуснейших салатов: режем молодую редиску, замешиваем со сметаной, слегка присаливаем. Всё! Моя свекровь была поражена этим салатом в самое сердце. Сперва она бегала вокруг меня озабоченной квочкой:

– Что, вот так вот просто из редиса?

– Да!

– Не с маслом, а со сметаной? – недоверчиво смотрела на меня свекровь.

– Да!

– Давай хоть луку зелёного туда и укропа! – Лезла свекровь в свой холодильник за увядшим луко-укропом.

– Нет! – выпаливала я чинёным ядром.

– Нет, ну как, вот так? Вот просто редис и сметана и всё?

– И соль! Редиска, сметана и соль. Отлейте это в бронзе. Или в чугуне.

Как и принято было в русской артиллерии.

Но не принимало сознание моей свекрови кажущейся скудности компонентов. Всё ей хотелось к красной кофточке хотя бы зелёную шляпку нацепить и сапожки жёлтенькие лаковые. Не сажала она редиску в детстве в одесском огородике. Не вырывал её редиску первую и нежную паскудный кузенишко (привет, «Вишнёвая смола»!). Сознание не принимало, и с опаской она отправляла ложку в рот. Но рецепторы!.. Рецепторы не обманешь! И простой элегантный салат от «хохлушки, охотящейся за московской пропиской» стал хитом в московском доме. И не удивительно. Именно такой салат со своего поволжско-московского детства любила Полина Фроловна, которую ещё совсем крохотной уже называли Полиной Фроловной. Потом звали по-разному. И снова Полиной Фроловной для всех – она стала уже на склоне лет. Но будь ты хоть Зелёным Борщом, хоть Щавелёвым Супом, хоть Зелёными Щами, самое главное – это достоинство покоя и благородство простоты. И доброты.

Которых мне, признаться откровенно, частенько не достаёт.

А салат из редиски просто вернулся на историческую родину.

Хотя надо было, конечно, замуж за американца выходить. За аутентичного. В пятом поколении. Вот уж кого-кого я бы могла поразить в самое сердце холодцом!

Рассказываю байку, имеющую самую что ни на есть достоверную платформу. Собралась одна из акушерок наших замуж в Австралию. Долго переписывалась. Перезванивалась. Сама в гости съездила. И вот иноземца сюда, уже в статусе официального жениха, пригласила. И закатила отходную, куда созвала всё отделение. На столе стоял, посреди всего прочего изобилия, холодец. Уже и от всех прочих яств у гражданина далёкой заморской державы глаза на лоб лезли. Он всё уточнял, как же так?! Разве мы не голодающая страна? Все были уже изрядно принявшие. И языковый барьер был снят у всех. Ладно бы у врачей, которые ещё что-то по-английски соображают. Так у распоследней санитарки бабы Маши все шлюзы прорвало. Публика по спине австралийского товарища хлопает, хохочет. И он, дурашка, радуется! И тут холодец выносят. Мужик засуетился, мол, что это такое? Никогда не видел! Ну и говорит ему завродзалом, де, ешь, не тушуйся! Это русское национальное блюдо. Holodetz. Studjen’. Не бзди! Если тебе holodetz вынесли – ты сто пудов дорогой и желанный гость и тебе последнюю рубаху отдадут в нашей немытой России. Если тебе holodetz на стол где поставили, так тебе за этим столом, если что, и по поллитре крови сдадут, не пожадничают. Потому что если тебе holodetz вот так запросто, лопай, сколько влезет и ещё чуть сверху – так это ты уже родня. Кровная. Или даже молочная, что на диких российских мусульманских просторах даже круче, чем кровная.

Австралиец всё понять не может – вай же ж? Вай же ж holodetz такое знаковое для русских блюдо? Заведующий ещё стакашку водки опрокинул и всё честно австралийцу рассказал: «Потому что, Джонни, русские holodetz делают один раз в пятьдесят лет. И хранят в качестве НЗ в своих погребах – у каждого русского дома (дело было в доме, а не в квартире, акушерка наша из подмосковного села была) есть стратегический погреб, способный выдержать стратегический же ядерный удар. А сразу после такого удара на свет божий не вылезешь, сам понимаешь, Джонни! Сразу если после ядерного удара вылезти, так все те рога, что поотшибало, на новом месте вырастут, ещё причудливей прежних. Так что сидят, Джонни, русские по своим стратегическим погребам и питаются своим стратегическим holodetz. Вишь, Джонни, какой он весь салом укрытый и твёрдый весь какой? Это всё предохраняет мясо от всяческих нежелательных брожений и прочих гниений! А жир, Джонни, потом ещё и в воду организмом перерабатывается! И если тебе, Джонни, выносят на стол неприкосновенный запас, то ты ж понимаешь, как ты всем нам дорог!..»

Австралиец опасливо ковырнул holodetz. «Стоять!» – выдал сирену завродзалом так, что у Джонни от ужаса вилка выпала из рук. Налил завродзалом австралийцу стакан под края. Отрезал ему щедро кусок holodetz, замазал его ядрёным хреном, что хлеб маслом. И сказал прочувствованно: «Давай, Джонни! Это «Символ Веры». Славь, Джонни! И правь, Джонни! Крестим тебя всем нашим обсервационным отделением в Мекленбургские-Стрилицкие! Мы русских великих княгинь, будь они сто раз акушерки, без этого замуж не отдаём! А не выпьешь – прибьём вместо щита на врата Цареграда!» – и водку в него влил. Все двести грамм. Джонни был простым добрым австралийским работягой – поэтому грамм. Был бы наш Джонни филологом – наш заведующий влил бы в него двести граммов. Мы чужие обычаи уважаем. Вот и Джонни уважал – потому совершенно русскому заведующему покорился. И тот, вслед за водкой, немедленно, без паузы, в и без того задыхающегося Джонни, вложил этот стратегический кусок holodetz. С хреном повышенной стратегической ядрёности.

Джонни плакал. Джонни долго плакал. Его обуревало что-то явно русское. Или может быть даже варяжское. И половецкое. Санитарки научили его словам на хэ, и на пэ, и на бэ. Сказали: это буквы рунического алфавита, так что не выё… Заведующий спорил с санитарками, что Б – это Философ Константин, названный в монашестве Кириллом и Мефодий, брат его, жители Фессалоники. Греческий император Михаил отправил братанов в Моравию, к тамошним христианским князьям для перевода церковных книг с греческого на какой-нибудь. Вот они этот какой-нибудь на Б и выдумали. А ещё на Ж, Ц, Ш, Щ, Ъ, Ы, Ь, Ю, Я. Так и появилась кирилловская азбука! Но хоть наш заведующий и очень начитанный был, но Джонни уже ничего не понимал и слово «карамзин» выучить не смог. Но проявлял недюжинное рвение. Джонни после крещения в holodetz стал даже больше русским, чем мы сами, собравшиеся тогда за тем столом. Потому что мы были ироничны, язвительны и саркастичны. И слегка свысока-либерастичны, как всякая гнилая интеллигенция. А Джонни, чистая австралийская душа, сразу поверил. Причём во всё. И даже хотел креститься, как княгиня Ольга. Но мы сказали – это только как шестьдесят лет стукнет, только тогда можно. И пусть тебя наша сперва научит всем нужным буквам и вере в holodetz.

Особенно – в holodetz.

Который, конечно же, не должен быть жирным. Но мы прощаем родителям акушерки их незатейливый деревенский холодец, как простил нас за всё Джонни, которого мы научили троекратно целоваться. Со всеми. Джонни отродясь столько не целовался. А был он уже далеко не так, чтобы юн. Хотя, конечно, ещё и не пенсионер.

Холодец должен быть лёгким, прозрачным и тугим.

Есть очень много вариантов холодца. И я – категорический противник свиных копытец. Но одна восьмая хохла, имеющаяся в моём муже, всегда стоит за эти свиные копытца насмерть. Он может простить мне всё. И он никогда и ни в чём мне не мешает. И никогда не давит мне на психику, чтобы и кому бы со стороны не казалось. Но вот эти свиные копытца… Как только я соберусь варить холодец, в доме материализуются свиные копытца. Даже если я всё покупала сама. И никак мне от этого не избавиться! Благо, хоть молодые свинячьи копытца.

Так что берите телячьи копытца, свиные копытца (или без них, у меня же – карма). По два. Курицу целую. (А ещё лучше – петуха. Но в птичьих магазинах петухов не бывает – уже объясняла). Телятины кусок. И свинки. И кастрюлю литров на двенадцать. Не меньше! Всё это туда. И если вы не сова (в смысле биоритмов), то ставьте холодец с раннего утра. Потому что томиться он должен до позднего вечера. А если вы, как и я, любите побыть с собой наедине в ночи – то можно и днём. Нет ничего медитативнее, чем разбирать холодец в одиночестве ночи. Разве что молитва. Или стихи. Нет, вру. Разбирать холодец – более высокого уровня эзотерическая практика. Дон Хуан нервно курит. Дон Хуан и так, в общем-то, курит. Потому что «Я курил тебя» – элегантней звучит, нежели «Я тебя на холодец разбирал». Но тут он курит нервно, наш Дон Хуан. А Дон Хенаро – нервно танцует. Ибо нет ничего более тонализирующего, нежели ночные разборки холодца. И нагвализирующего. Да, такая вот таблетка. И от жопы и от головы. Это очень упорядочивает и просветляет: ночной разбор.

Холодец томите. Воду не доливаете вообще ни разу! Нельзя! Фу! Томить, наблюдая. Вскипело, снять шум, туда – лук, морковь, корень петрушки, стебель сельдерея, помидор, перец болгарский, лист лавровый, перец-горошек. И томить. Томить. То-мить. Чуть посолить.

И вот когда говяжьи копыта разварились в хлам (курицу и прочие мяса можете вынуть раньше) – начинаете священнодействие. Всё вынимаете – бульон пусть томится на ерунде (у меня печь, мне легче, но у вас же там есть малые огни). Даёте остыть. И начинаете разбирать. Руки не облизывать! Хрящики не есть! Всякие шкуры и кости (кроме куриных трубчатых!) – собакам. Холодец должен быть красивым. Вы то, может, и шкуру схряпаете, а вот если какого Джонни занесёт – он может и не сдюжить. Заливать процеженным (обязательно!) бульоном. (Туши овощей – вон!) Если хотите украсить – веточку укропа, листик петрушки в «тело» холодца погрузите, пока горяч. Сверху можно промокнуть марлей (вон, вон из нашего холодца свиные копыта!). Вот реально: погрузить на несколько секунд кусок марли в ёмкость, куда разлили. Или свиные копыта – вон! (Боже, дай мне силы выбросить следующие свиные копыта, хотя они для чего-то родились, Боже, дай не заметить мужу, что я собралась варить холодец!)

Мясо рвём руками. В крайнем случае: режем ножом. Ни в коем случае не пропускаем через мясорубку. Это упадничество. Это некрасиво! Это какая-то солдатская столовка, а не холодец! И в холодце должно быть много хорошего мяса. Впрочем, можно сделать и вариант с побольше желе. Но у нас в доме такой люблю только я, так что не прижилось.

И никаких желатинов! Если у вас были говяжьи копытца. Если вы должное время вытомили – застынет сам, будет приятный и упругий самым естественным образом.

И принимать холодец надо с хреном. С горчицей. И со спиртным. И под Кутузовым. Можно – под Житомирскими гусарами, что под Спасо-Бородинским монастырём.

А можно – дома, за столом, в компании любимых, любящих и верных. Верных друг другу. Мы друг другу и себе – Отечество.

На ЗЕЛЁНЫЙ БОРЩ: телятина на косточке, лук репчатый, морковь, корень петрушки, стебель сельдерея, болгарский перец, зелень, имбирь, маленький острый перчик, лавровый лист, перец-горошек, щавель, шпинат, соль, специи, яйца, сметана.

На САЛАТ ИЗ МОЛОДОЙ РЕДИСКИ: молодая редиска, сметана, соль.

На ХОЛОДЕЦ: телячьи копытца, свиные копытца, курицу (лучше петуха), телятина, свинина, лук, морковь, корень петрушки, стебель сельдерея, помидор, перец болгарский, лист лавровый, перец-горошек, соль, хрен, горчица.


Уха, фаршированная рыба, картофельный салат

Уху варить элементарно, если знаешь толковый рецепт. Делюсь сакральным знанием отличной ухи: берёте один пустынный остров в Северной Карелии (четыре на четыре километра); одного крепкого мужика, обожающего валить лес, заготовлять дрова, разводить костры, устраивать очаги, ловить рыбу, чистить рыбу и варить (коптить) рыбу. Ещё: одно походное кресло (с видом на воду) и несколько детективов Агаты Кристи (покет, ин ориджинал). Всё. Отличная уха готова! Недостатки этого рецепта: вам придётся выслушивать истории о том, где тут какая глубина, как он гонялся за этой гигантской щукой, как она заглотила огромную блесну и тянула на себе (сама-одна!) и лодку и здоровенного мужика в лодке, и как они гоняли вот так примерно тысячу километров; как он ставил сети, как проверял их под ветром и дождём, как их снимал, как разбирал, (как в очередной раз оставил кучу всякого добра местным карелам, зараза неэкономная!); вам придётся восхищаться каждой долбанной гигантской (таки нехилой!) щукой, прыгать вокруг здоровенного мужика, у которого на пятом десятке в глазах очумелый мальчишеский лихорадочный блеск; и, разумеется, ахать, поедая сваренную им уху (последнее совсем несложно, уха в котелке на костре из вот только прыгавшей плотвы и бившейся щуки, с дымком, под водку, после круглых суток на девственных ветрах – это я вам доложу!).

Это самый лучший, самый проверенный рецепт самой-самой ухи из всех известных мне. А я таки родилась в Одессе!

Есть вариант более адаптированный под наше обыденное существование. Берёте одного здорового мужика, который любит и умеет чистить рыбу. Мужик, любящий и умеющий чистить рыбу – наше всё! Впрочем, я знаю одну женщину, которая умеет (!) и любит (!) чистить рыбу! Это моя любимая подруга Лена (см. «Большая собака», «Мой одесский язык» и «Одесский фокстрот» – где я её только ни потрепала, бедолагу; а вы думали дружить с писателем легко? Как под танк лечь). Впрочем, Лена вообще в целом любит и умеет готовить. Просто гениальный повар (это мы ещё не будем вспоминать о том, что она гениальный стоматолог – кому нужен гениальный стоматолог в Одессе, обращайтесь – дам контакт, лично мы «зубы делать» летаем только в Одессу, даже с самолётами дешевле, чем в Москве, и с гарантией качества). Где бы были все те мишленовские звёзды, если бы Лена стала известна миру. Я даже хотела Лену в кулинарную передачу сосватать, которая была готова прилететь к ней на дом (командировка, канал башляет), но у неё кухня оказалась меньше двенадцати квадратных метров – именно такого метража алкали телевизионщики. Вот пусть теперь мир мучается без Ленкиной еды!

Так… Оставим Одессу. Вернёмся ко мне, под Москву. На Бородинское поле.

Каждое утро на станцию Можайск прибывают доблестные жители и работники Гагаринского рыбхоза с живыми щуками, живыми судаками, живой плотвой, живыми карасями… И всем этим великолепием с утра пораньше и торгуют. Увы, сервис далеко не сан-францисканский, где тебе и почистят, и разделают, и шкуру снимут только за то, что ты столько добра прикупил. И даже не одесско-привозной, где тебе и почистят, и разделают, и шкуру снимут – правда уже за отдельную денежку, а не только потому, что ты столько добра прикупил (денежка отдельная небольшая, конечно же, но всё равно в момент этой дополнительной мелочно-неприятной денежки обуревает желание оказаться в Сан-Франциско срочно!). А Гагаринские парубки вообще суровы, как необожжённый кирпич. Бабла за рыбу (отменную, надо признать!) вывалил (больше, чем за парную телятину-поросятину!) – и вали откудова привалил. Чистить? Разделывать? Шку-ру-сни-мать?!. Вот тут они и смотрят на тебя светлыми коллагеновыми славянскими радужками, в которых плещется необожжённый кирпич. Или даже Византия белокаменная. Или глубже копай – деревянная шатровая архитектура и прочее дреколье. Я много раз проверяла. Я уже знаю, что ответят – но всё равно задаю вопрос. Я же писатель. Исследователь человеческих выражений. В том числе – глаз. Фонетически ответы ещё разнятся, а вот глаза… Так что у суровых гагаринских мужиков я любимый полковой бобик с придурью. Любимый – потому что покупаю как минимум: щуки две, самые большие; судак вот этот вот – переросток среди гулливеров; плотвы мне в пакет набросайте (набрасывают до неподъёма). Сколько вы сказали денег? Не, я не от ужаса. Я просто последний ноль не расслышала – сурова отечественная привокзальная Пятая Авеню. Бобик – потому что привязана я к тупым как пень гагаринским мужикам-рыболовам, и покуда их седая лунь не разлучит нас… А с придурью – см. про почистить, разделать, шкуру снять.

И дальше всё просто: в кухонном хозяйстве, посреди прочих девайсов и прибамбасов должен быть здоровый мужчина, умеющий и любящий чистить рыбу и снимать с неё шкуру чулком.

Пока он всё это делает, можно читать ему вслух «Войну и Мир», страдания Безухова в плену, терпеливо и покорно им приемлемые. Чтобы лишить возможности междометий в те моменты, когда щука за палец цапнет, или, там, кость, чи то шкура, падла… Плотва – срань господня! Судак-чудак! А если будет невнимательно слушать – толкануть лекцию о падении культуры и общеобразовательной планки. Всё тщательно почистив и нарезав (включая рыбье мясо на фарш и котлеты), и уложив всё по соответствующим мискам, он с радостью покинет поле кухонного боя, оставив вас наедине с подготовленной рыбой и не будет соваться со своими советами под руку. Вы же к нему не совались с советами в Северной Карелии? Вот и вот!

Уху из почищенной не вами рыбы варить легко и приятно. Плотву в огромную кастрюлю, много. Туда же – лук, стебель сельдерея, морковь, корень петрушки, болгарский перец, помидор, зелень всякую, лавровый лист, чёрный перец-горошек – кто что любит и предпочитает. Только забудьте про кошмары русской кухни восемнадцатого-девятнадцатого веков: не варите уху на курином бульоне. Я как-то попробовала – не моё. А как я есть обыкновенный человек, то, соответственно, и большинству обыкновенных людей – не их. Коты, что правда, это творение одобрили (к слову, если у вас есть коты, то любые блюда из свежей рыбы в вашем доме – их профессиональный праздник, а уж если им достаётся кастрюля ухи на курином бульоне, да со всеми рыбами…).

Варите эту плотву, как всегда варят плотву – в тряпки. Довели до кипения, сняли шум – и томите (сквозной нерушимый бульонный принцип! Помните – в бульонах никаких бурлений! Сплошное томление. Не быстрый детский перепихон в лифте, после которого одно недоумение и послевкусная гадливость для всех участников, а долгая соответственно обставленная и хорошо организованная продуманная опытная взрослая любовь). Как всё сварилось – варёные овощи в помойку, бульон процедить через сито (плотвиную массу – котам!) Снова довели до кипения – и туда картошку. Кто-то любит много. Я – так нет. На этой почве у меня принципиальные споры с тем мужиком, который у меня рыбу разделывает. Он любит, чтобы в ухе той картошки было, как в Карелии облаков. Я эти картофельные водевили не одобряю, так что на этой почве мы имеем громогласные разногласия. Ещё он любит, чтобы в ухе плавала морковь. Я не люблю. В Карелии я, конечно, ем, что дают. Там это всё ооочень вкусно! И ради дымка я готова не замечать даже варёную морковь. Ну уж дома я как хочу!.. За что имею скандал. Мол, перед гостями опозорилась! Картошки в ухе кот наплакал, моркови вообще нет – позор тебе!

… Туда – картошку. И следом – головы щучьи и судачью. И вот уже финал гремит, пустеет миска: в уху опускаются аккуратно куски щуки (я бы отправляла ещё и куски судака, но тут снова одно из главных семейных разногласий: против кусков судака в речной ухе мужик мой стоит насмерть, а я уже давно не такая дура, чтобы обманывать его по мелочам). В кастрюле хорошей ухи рыбы должно быть плотно. Никакого рассеянного строя! Как кирасиры в атаку – плотно сомкнутыми рядами! Куски рыбы должны быть как бы на пару. Никаких кипений! Финал не должен быть припадочным!

Разумеется, уху надо солить. Ещё лучше подавать к ней саламур. В миксер – чеснок, лук репчатый, перец чёрный-горошек, зелени какой хотите, водки что ли… Раздробить всё в дым. И по щедрой полной ложке уже при подаче – в тарелку!

Всё, уха готова.

Теперь фарш на гифилте-фиш. Разумеется, есть три миллиона способов – и да, ваш – самый лучший. Хотя самый-самый лучший, конечно же, мой. Потому что я родом из Одессы и молчите уже со своими кашами и желатинами – их в фаршированной рыбе быть не должно! Итак: лук репчатый потомить в глубокой керамической сковороде в сливочном масле, туда же надавить чеснок, должен выйти такой янтарный топлёно-масленный луко-чеснок. Булку лёгкую, воздушную, пористую замочить в хорошем молоке (но надо помнить, что у нас фаршированная рыба, а не фаршированная булка! Духи – капля, а не всех окрест удушить, как на Ипре). Всё это: филе судака, филе щуки, утомлённый в здоровом куске сливочного масла лук и чеснок, напитавшуюся качественным молоком лёгкую белую булку – пропустить через мясорубку. Туда – три яйца. Соль. Перец. И долго и радостно вымешиваем руками. Не с обречённым вот этим вот: «Зачем мне это надо! Мерзкая рыба сопливо растекается между пальцами, зачем меня мама на свет родила! Я должна в соболях и бриллиантах рассекать тропические моря на собственной яхте, а я тут в селе Кукуево, в пижаме и в фарше, нет в жизни счастья!» Потому что с таким настроем счастья и не будет никогда. Счастье, оно как щенок. К злым людям если и подходит, то получив серию пинков, умнеет – и больше ни-ни-ни! Взрослая опытная собака-счастье чует настрой надпочечниками. За тысячу метров. И оно к вам, если вы такое бубубу, ни в жизнь не приблизится. Так что радостно мешаем фарш. Не чуете пока натуральной радости? Изображайте счастливого придурка. Считайте это обучающим этюдом. Глазки распахнули, ручку в фарш запустили, и мешаем, мешаем, мешаем, излучая при этом если не содержание (пока!), то хотя бы форму! Вот помните, как вы делали вид, что очарованы малышом своей подруги? Вот с таким видом мешайте фарш. Со временем вы будете искренне радоваться и чужим малышам и своему счастью. И своему же фаршу. Начинаем с формы – подтягивается и содержание.

Лёгким, воздушным, тщательным фаршем (не забыли посолить-поперчить?) наполняем щучью шкуру. Не до степени сверху сесть. Но и не так, чтобы оползало нищенски. Тургор должен быть хороший, но не «чтоб тебе лопнуть!» Потому что таки может лопнуть при термической обработке.

Теперь укладываем в толстодонную кастрюлю всякого овоща, щедро, без жлобских дел. Вы лучше на дешёвом тональнике экономьте, чем на еде. На тряпках триста пятидесятых, ненужных и некачественных, купленных в порыве «никто меня не любит, у других мужья, как люди, и только у меня триста пятьдесят китайских кофточек!» Я уже не раз открывала в своих книгах сакральную тайну: мужчины – те, которые, как люди, – они любят не за кофточки, а в целом. У них в сердце образ. Вы можете образу просоответствовать бог знает в чём. Или без ничего. Или вся в пьяных соплях и с небритыми ногами. (К слову, умение приготовлять фаршированную рыбу тоже никакого отношения к любви не имеет. Так, приятный бонус. Триста пятьдесят первая кофточка. Стигма хорошего настроения. Скорее гордость собой, нежели желание кого-то увлечь. Я что-то не помню из своего анамнеза ни одного случая, чтобы подкатившийся ко мне мужик спросил: «А умеете ли вы готовить фаршированную рыбу?!» Вы знаете, чтобы он услышал в ответ? Адрес.) Перчик болгарский, лук репчатый, помидоры, стебель сельдерея. Всего и по вкусу. И на это укладываем нашу рыбу. И на печь. (На огонь.) Вскипела – уменьшаем температурный режим. И пусть парится часа полтора. Фаршированную рыбу можно также отлично запечь в духовке. Но я люблю вот так, кастрюльную, а не противенную.

Тут, пока рыба тушится-парится, я должна сделать ряд оговорок, чтобы те, чья рука никогда прежде не бралась за фаршированную рыбу, не прокляли меня отсюда и до веку. Вы же помните, что рисовали на бумаге, да забыли про овраги! Так что если вы пока только начинающий топограф-геодезист, то будьте готовы, что карта ваша – полная ерунда. Если вы девственный гефилтефишист: всё у вас будет в тряпки, в хлам, в дым, в дрова. Весь дом в чешуе (и она, близкая родственница ёлочных иголок, с месяц будет вываливаться из самых неожиданных мест вашего обиталища), мойка и окна – в кишках и порванной икре. Пальцы исколоты. А главное – у вас может треснуть (и непременно треснет! – первый же раз!) рыбья шкура. Если она не треснула – то набивая её фаршем, вы поймёте как себя чувствует импотент, когда ему обломилась красивая жаждущая прелестная очаровательная женщина… Вот же она! Боже! Она!.. Да что ж такое! Проклятый член! Тряпка! Гад! Предатель!.. Ну и так далее. Желанная баба же ж ещё и обсмеёт – и больше никогда не будет иметь с тобой дело. А если будет, то её от природы слегка иронично изогнутая бровь теперь навеки воспринимается, как насмешливое напоминание. Так что первую свою фаршированную рыбу делайте в полнейшей изоляции. Чтобы никто не посмел вякнуть! Если что – нажарите котлет и всем скажете, что так и было задумано. В любом случае, в фаршированной рыбе нет ничего военного, а только и только тренировка. Если, конечно, есть желание. Ну не умеете вы, к примеру, играть в шахматы. И живёте с этим. И ничего. Я, конечно же, приподниму насмешливо бровь, коль скоро мы с вами окажемся на лесной заимке и ничего у нас развлекательного, кроме шахмат, не будет, но и всё на этом. Буду по памяти этюды разыгрывать и уже не однажды решённые задачки решать. Так что и без фаршированной рыбы вы отлично проживёте. Пойдёте в магазин и купите. Домашней нежности не гарантирую, даже самая лучшая проститутка всё равно вас не любит, всё равно – на работе. Ну так акт, он и с проституткой – акт. Магазинная фаршированная рыба – тоже фаршированная рыба. Чёрт знает, конечно, чем она там нафарширована, ну да и не от такого бог проносил, а всякой гадостью даже граф Левниколаич Толстой переболел. А вы же ту магазинную фаршированную рыбу всего лишь через желудочно-кишечный тракт собираетесь перегнать.

И не слушайте вы тех, кто рыбьи шкуры ещё и сшивает. Это полная ерунда! Ладно ещё куриную, утиную… Но сшивать рыбью шкуру?! Это уже даже и не знаю… Так что только и только тренировка! Бабка моя с рыбы шкуру чулком одним движением снимала – раз! – и готово. Даже мужик мой такой лёгкости и сноровки не имеет. Ну да какие его годы! К семидесяти он даже с плотвы, поди, научится шкуру снимать. Я – признаюсь почтенной публике со всей откровенностью! – шкуру с рыбы снимать не умею. Зато всё остальное – виртуозно. Некоторые тётки нафаршированную рыбу в марлю заворачивают, или в пакеты специальные. Я – нет. Мне кажется, что рыба со вкусом марли или со вкусом пакета – это как-то немного слишком экстравагантно. И да! – у марли есть вкус. Где бы и когда бы и в чём бы ни была замешана марля – я тут же ощущаю полновесный привкус операционной и вхождения в брюшную полость без коагуляции – потому что акушерство вам не гинекология и не хирургия, и не урология! Возможно, это та самая память сердца, которая сильней рассудка памяти печальной.

Из остатков фарша делаем рыбные котлеты. И это самые нежные, самые лучшие в мире рыбные котлеты. Потому что тот, кто делает рыбные котлеты из замороженной в айсберг рыбы под названием «какая-то» – тот и не жил вовсе. Рыбные котлеты из свежайших щуки-судака (только вот бились час назад!) по сравнению с котлетами из замороженной рыбы – это всё одно что закат на Тихом океане своими собственными глазами, да сидя на линии прибоя, да под добрую порцию текилы по сравнению с закатом на Тихом океане, который по телевизору, на продавленном диване, да под завывания тёщи-свекрови о том, что денег нет, а ты – много пьёшь.

Тут же из того ведра картошки, которую купил мужик, припадочно обожающий картошку, варится пюре.

А из второго ведра картошки, которую купил мужик, припадочно обожающий картошку, делается элементарный и простой, но очень вкусный салат, с которым меня некогда познакомили в Виннице. Возможно, вы о нём знаете. Скорее всего – едите с удовольствием. Варите картофель в мундире, очищаете (горячий, помним, да?). Достаём из холодильника квашеную капусту (хрустящую такую, хорошую такую, белую, вкусную, только слегка с морковью, без всяких финтифлюшек и изысков – обыкновенную элегантную квашеную капусту). Капусту отжимаете и режете. Не так, чтобы совсем в труху, но и достаточно мелко. Картофель нарезаете как на оливье. Нарезанные варёный картофель и квашеную капусту смешиваете в большой эмалированной миске. И мелко репчатый лук режете. И туда же, в миску. Заливаете оливковым маслом. Солить не надо. Перемешиваете. Просто. Легко. Удивительно легко и просто съедается. В Виннице меня познакомили с вариантом, который был залит жутким пережаренным подсолнечным маслом (которое, к слову, очень любят и в Одессе, зальют этим пережаренным ужасом по макушку любой салат – и говорят, что он вкус и дух даёт… Не знаю… Я так не люблю. У меня, хоть и в Одессе, но ни бабка, ни мать жареным тяжким подсолнечным маслом никогда не пользовались, только рафинированным), но он мне и тогда понравился. Так что дома я модифицировала. Мы же теперь все гламурные, все первого холодного отжима. С которым, таки да, вкуснее. Я лично масла в этот салат лью немного. А вот дочь моя – та может себе ещё в тарелку четверть бутылки вылить. Так что масла – как кто любит. И по вкусу. Вкусное оливковое масло я и сама люблю. Так что калифорнийские маслодавильни, куда меня друзья водили, для меня рай. Я бы там сутками тем маслом бы упивалась под начесноченные сухарики. И в следующий раз таки выделю под это отдельные сутки!

Так, что там у нас получилось на обед? Уха. Рыбные котлеты с пюре. Рыба фаршированная. Картофельно-капустный салат. Зелень такая-сякая на блюде.

После пятичасовой прогулки по солнечному ветреному полю – отлично идёт.

Бонус: чуть присоленную щучью и плотвиную икру, печёнки изжарить с луком и чесноком на маленькой сковородке – и закусить первую рюмку ледяной водки. Шикарный, как сказали бы в США, аппетайзер. По-нашему – закуска.

Приготовив такой обед, изваяв удачную гефилте-фиш – женщина счастлива. А если счастлива женщина – счастлив мужчина. А у счастливых мужчины и женщины и дети, и собаки, и коты, и гости – счастливые!

А фаршированная рыба – это просто фаршированная рыба.

Потому что всё совсем не просто поначалу.

А потом – просто.

Просто и хорошо.

Просто хорошо.

На УХУ: плотва, щука, судак, лук, стебель сельдерея, морковь, корень петрушки, болгарский перец, помидор, зелень всякую, лавровый лист, чёрный перец-горошек, картошка, чеснок, зелень, водка, молотый чёрный перец.

На ФАРШИРОВАННУЮ РЫБУ: щука, судак, лук репчатый, чеснок, сливочное масло, белая булка, молоко, яйца, соль, перец, овощи.

На КАРТОФЕЛЬНЫЙ САЛАТ: картошка, квашеная капуста, репчатый лук, оливковое масло.


Тыквенный суп, ленивые вареники

Тыквенный суп делается легко и весело. Даже приготовляя борщ, можно яростно ненавидеть (не путать с нытьём). Тыквенный суп требует беззаботности и незлобливости на грани с блаженностью. Забываем, что в издательствах работают ленивые склеротики. Не помним, что студия, с которой вы сотрудничали, пожадничала не только на гонорар, но и на написать ваше имя на тарелочке. К чертям выбрасываем из головы, что те, кто составил с вами договор и затем его пересоставил – и вы шли навстречу, – забыл о наступлении сроков договора пересоставленного. Ни хрена не думаем о том, что посреди планов громадья вы от врождённого трудоголизма взвалили на себя ещё один воз ещё одной нон-фикшн книги, хотя одномоментно в процессе продолжение детской сказки, юмористическая повесть и…

И забываем всё-всё-всё! Ситуации, проблемы, мужиков, детей и животных. Вы – тыква! Вам всё по барабану. Вы счастливы фактом всего лишь существования. Вы ощущаете запахи и звуки, при вас – тактильная чувствительность, зрением вы не обделены, и осознаёте своё тело в пространстве настолько, что вполне способны летать. Потому что галоп – это полёт. Карьерный галоп – это орлиный полёт. А ещё вам доставляет безумное чувственное наслаждение мускулатура лошадей. Например. Но не сейчас.

Сейчас можно залить трудоголизм и нездоровую тягу к пунктуальности третью стакана виски – и совершенно отрешившись от земного, чистить тыкву. Она источает шикарный аромат на разрезе!

Моем и очищаем прочие овощи. Кроме моркови – я, по крайней мере. Морковь – она самоценна. Морковь – она диктатор и тиран. Морковь – Наполеон овощей. А тыквенный суп – очень мирное блюдо. О тыквенный суп – ты мир!

Кастрюля с толстым дном. Печь/плита. Духовка.

Чеснока много не бывает. Уверенно давим его на дно толстодонной кастрюли, щедро наводнённой растительным маслом. Туда же один знакомый перчик. Туда же – крошечку имбиря. Буквально крошечную крошечку. До уверенной золотистой шквари. Затем рубим туда же лук, стебель сельдерея, корень петрушки, болгарские перцы. И, разумеется, тыкву. Помидоры (предварительно сняв с них шкуру). Пусть бухтит. Затем щедро сливок. Пусть ещё томится.

Пока овощи дурманно млеют сами от себя и сами в себе, захлёбываясь в сливках, делаем тесто на ленивые вареники: творог, несколько ломтей сливочного масла, три яйца, чуть муки, щепотку соли – в миску. В миске всё это рубим ножом. Рубим, не ленимся. Рубим тщательно. Пухло и пышно рубим. Посыпаем большую деревянную доску мукой и легко и светло, без напрягов и мыслей, отщипываем от порубленного шматок – и нежными, лёгкими, светлыми движениями раскатываем его по муке тонкой колбаской. Тонкую колбаску острым ножом нарезаем на крохотные кусочки – и на заранее заготовленные деревянные доски меньших размеров (тоже посыпанные мукой) отправляем это крохотные кусочки. Навалите много муки, поленитесь нарезать крохотные кусочки – и вместо нежнейших ленивых вареников-аристократов у вас будут уверенные в себе плебейки-галушки. Тоже вполне съедобные. Но всё-таки галушки. Ленивые вареники требуют тщания, не смотри что прозваны ленивыми. При должной пропорции творога, муки (чуть!), и бездумия (какие мысли обыкновенно посещают правильных женщин в такие моменты? Правильно! Правильные: «Ой, столько мороки, а всё равно сожрут!», «Да что я, долбанутая, стоять тут и мудохаться с этими кусочками?!») – ленивые вареники ваши семья и гости могут есть бесконечно! Особенно, если изготавливать их тут же и немедленно варить (в неглубокой, но широкой кастрюле) и подавать, варить и подавать. Не давая семье и гостям опомниться. Заранее запасшись должным количеством сметаны и разнообразных варений. Но коль скоро обстоятельства складываются так, что между ленивыми варениками и гостями временной перерыв – их (ленивые вареники, а не гостей) надо нараскладывать на маленькие досочки и поставить в морозилку. Заранее морозить – да. Заранее варить – ни в коем случае!

Рубим, отщипываем, раскатываем, нарезаем крохотными кусочками. И снова: рубим, отщипываем, раскатываем, нарезаем крохотными кусочками.

Никогда не говорите тесту «нет»! Если вы не любите работать с тестом – вы не любите работать над своей тактильной чувствительностью! А у кого не чуют всего кончики пальцев – тот галушка дубовая.

Почему крохотные? Да потому что ленивые вареники развариваются. И если пропорция верна и вкусна, а вы нарубили сплеча – ломти распустятся в кипятке, как девица, принявшая в качестве средства от несчастной любви стакан водяры. Они будут плакать, пускать сопли – и вам будет неудобно послать, но и продолжать слушать и видеть не достанет мочи. Всё, что после этого останется в кастрюле, можно смело выливать свиньям. Или в канаву. А если ваши нарубленные под спичечные коробки ленивые вареники не дряхнут в жижу в кипятке – то привет! – вы намешали галушек. Галушки крепки, как суровые мужики, не знающие слов любви даже в уматном состоянии. И совершенно не гармонируют с тыквенным супом.

Кстати, пока вы ваяли ленивые вареники, он уже дошёл.

Порциями измельчаем его в миксере. Будете лениться и давить как пюре – не выйдет. Будете в попытках экономить на мытье посуды ворошить в нём жужжащими устройствами – не выйдет. Ни супа не выйдет, ни на мытье не сэкономите. Искусство приготовления яств не терпит лени и попыток экономии хоть на чём-нибудь. В том числе – на собственных усилиях, и на мытье посуды.

Так что порционно отправляем заготовку тыквенного супа на гомогенизацию. В миксере. И после – в другую кастрюлю. И снова на печь/плиту. Постоянно помешивая, доводим до кипения. Если надо – разбавляем сливками. Кто какую консистенцию любит. Я и мои предпочитаем очень густой. Суп-пюре. Чуть соли – и всё. Подаётся тыквенный суп так: в тарелку наливается тыквенный суп, сверху посыпается тыквенными семечками. Посыпается зеленью. На столе, к тыквенному супу – сухарики. Лучше домашние. Из чёрного хлеба, с чесноком. Таджикское блюдо, на которое нарезаны мясо-колбасы. Разные. И маслины с косточками. И солёные огурцы, бог с ними, пусть будут. И сыр такой-сякой.

И даже после тыквенного супа, сытного, да под всякое, – правильно приготовленные ленивые вареники идут на ура! Особенно если вы не забывали подливать гостям выпить и забалтывать гостей литературой, искусством и историями «за жизнь». Литература, искусство и история, поданные в виде бесед «за жизнь» – ещё лучше! Собственно, литература, искусство и история – и есть жизнь. Потому что ну кто мне скажет, что правильные ленивые вареники хуже «Истории Государства Российского» Карамзина? И пусть хоть кто-то мне скажет, что «История Государства Российского» Карамзина хуже самого прекрасного во вселенной тыквенного супа? Всё равно всему.

Ваше здоровье!

И не забудьте после ленивых вареников подать кофе с корицей и яблоком. И чай с брусникой и калиной.

Водка. Коньяк. Виски.

И Edgar Rice Burroughs 1916 года издания, выловленный в деревенской свальной лавке Иллинойсщины.

И бронзовый подсвечник восемнадцатого века. Отсюда. Из этой земли.

Непременно используемый по назначению. Для мягкого света застольной беседы.

На ТЫКВЕННЫЙ СУП: тыква, чеснок, горький перчик, имбирь, репчатый лук, стебель сельдерея, корень петрушки, болгарский перец, помидоры, оливковое масло, сливки, тыквенные семечки, зелень, сухарики.

На ЛЕНИВЫЕ ВАРЕНИКИ: творог, сливочное масло, яйца, мука, соль, сметана, варенья.


Летний борщ

Это как вопросы из серии «какие бы вы три книги с собой взяли?» на другую планету в иную вселенную. Или каких троих мужиков. Про книги даже и не знаю. Я приличное количество помню наизусть. Да и кому нужна другая планета, если на ней нет своих собственных стишков или хотя бы картинок?! Мужики? Одного бы точно взяла. То есть – без него не переместилась бы. А другие меня долго не выдержат, поломаются. Кому нужен поломанный мужик? Поломанный мужик он хнычет, то у него лапы ноют, то хвост уже давно, с самой Земли, не должного наполнения, напряжения и маневренности…

Но я точно знаю, какие бы три блюда я взяла/оставила! Борщ, щи, мясная солянка. Если бы над чем и размышляла, так это – зимний борщ или летний борщ?..

Что? Вы выбрали брынзу, базилик и помидорку черри? Нет, я их тоже очень люблю. Но только как же вы теперь выживете, на другой планете-то? Мне же, с тем одним мужиком, с выбранными мною тремя блюдами, никакие погодные условия, психозы, авитаминозы и климактерические вымывания кальция из костей не страшны! А уж с головой, упакованной текстами (и способностью их генерировать и изображать в лицах) со мной ещё и не соскучишься у того костра, который развёл тот один мужик, и где уже разогревается борщ (зимний или летний? зимний или летний?). Да идите, идите к нам! Бросьте этих церемоний! Мы же на другой планете иной вселенной. Что ж вы там, продрогшая, уставшая от ужаса и невозможности хоть что-то изменить, со своим увядшим базиликом! Так и захворать недолго.

Наверное, всё-таки летний. Хотя и зимний борщ гениален.

Есть у меня подруга. Известная читателям «Большой собаки» Ленка. А уж те, кто прочёл «Мой одесский язык» и «Одесский фокстрот», так и вовсе должны удивиться: она всё ещё подруга?! Да. Есть времена и события, связывающие людей друг с другом навсегда. Не говоря уже о том, что не все родственники рождаются под одной крышей. И когда вы, знающие друг друга сто лет, связанные таким, что других бы давно убило, оказываетесь на другой планете иной вселенной – даже разговаривать совершенно необязательно. Можно молча пить водку (три бухла, выжившие в катастрофе/захваченные при перемещении предполагаются? водка, виски, текила), заедая её борщом. И меняю одного мужика из трёх (но не того одного, разумеется) на мою Ленку. Две бабы, два мужика – уже нормально, уже можно налаживать быт на другой планете.

Ленка потрясающе готовит. Уникально. Нет, как Ленка готовит – это даже круче, чем когда Паниковский идёт на гуся. Зайдёшь к ней в кухню, а там – ба!.. Батюшки святы! Святые угодники! Там горы продуктов! Свежезаваленный кабан, свежезарезанный баран, куры только что кудахтали, гуси шипели, рыба разная ещё дышит. Про овощи и зелень вообще промолчу. Любой итальянский зеленщик должен съесть свою тележку. И Ленка посреди этого:

– А-а-а! Сволочи-скоты-кретины, ненавижу!

Да-да, моя подруга Елена Петровна это вам не моя бабка Полина Фроловна. Ленка, она ни дня без вопля, лёгкой истерики, средне-тяжёлой сплетни и речитатива «как-я-устала-на-работе-а-тут!..» Ну и все мужики, включая собственно мужиков, а так же: отца, брата, сына – все сволочи-скоты-кретины. А бабы все – дряни. И им, этим дряням, тупо, бессовестно, несправедливо повезло! А тут вламываешь, как!.. И, блин, ни один мужик!.. (Мужиков было и есть дохренища, но сильных Ленка изгоняет из своей жизни сразу, а слабеньких некоторое время тетешкает, а потом тоже изгоняет. Только избавиться от слабенького мужика, как показывает Ленкин опыт, – та ещё задача. Сильные-то сами уходят, а слабеньких надо с диваном и фрагментом батареи из дому выносить.)

И вот Ленка, подобрав волосы в обруч, и замотав хвостище резинкой, начинает всю эту гору продуктов обрабатывать. Потому что к папе, скотине, сегодня приедут друзья-товарищи, а ей это за что?! (Папа живёт в соседнем доме.) У брата Ваньки, сволочи, сегодня день рождения, но почему вечно она?! (День рождения и у Лены, они двойняшки, но почему-то действительно всё время она, хотя кабана и рыб притащил Ваня и/или папа.) Или вообще – ни у кого никаких гостей и дней рождений, но в пять морозильных камер от пола до потолка продукция охотников-рыболовов и заведующих отделениями хирургического профиля больницы, обслуживающей всю область – и, значит, частенько получающих гонорар натурой, – уже ничего не помещается. Но этот, сука, грёбаный индюк-кретин для чего-то родился!

И вот ворча, шипя и матерясь, Ленка посреди всего этого пира управляется покруче Игоря Кио с его фокусами и иллюзиями. Если тихонечко присесть в углу на низенькую скамеечку и не отсвечивать, разве иногда в нужных местах угукать про сволочей и поддакивать про скотов, можно наблюдать чудеса. Ленка влёгкую может обслужить банкет человек эдак на пятьдесят. Без поварят. Нет! Сиди! Помогать не надо! При этом у неё вообще не скапливается грязной посуды и прочих отходов производства. Всё невероятным образом чистится, моется, нарезается, кромсается, варится, жарится, тушится. Громокипящий кубок какой-то! Крылолёт буеров. Кто-то здесь зацелован, там кого-то побили… Да, иногда Ленка просит меня почитать стихи. Когда-то она была единственной, кому мне не было неловко читать свои юношеские рифмованные глупости. Я писала ей забавные рифмочки на всяческие случаи, и она их даже трепетно хранила в отдельной папочке. Речь о том, что я буду писателем, ещё и близко не шла! Но то, что моя мать и мои мужики считали, кто сумасшествием, кто блажью, – Ленка считала даром божьим. С ней мне никогда не было стыдно. И когда-то мы носили косухи размера XS. В те времена, когда юный же Дима Маликов выбрал Ленку не то мисс обаяние, не то просто королевой бала на каком-то концертике на летней одесской площадке. И пригласил её на ужин. А она не пошла. Потому что мы были безумные, бесстрашные и свободные. В том числе от дим маликовых… Мы вам тут богини, а не пианину грызть. Свою я утратила в странствиях. Не пианину. Косуху. Хотя пианину тоже. По слухам, последний след моего прекраснейшего Риониша несколько лет назад обнаруживался у брата на даче. Зачем ему пианина? А Ленка свою трепетно хранит в шкафу. Косуху. На пианине Ленка играть не умеет. Зато это единственная женщина в известной мне вселенной, которая умеет и любит (ЛЮБИТ!) чистить рыбу. Самый лучший симфонический оркестр нервно курит всем составом, когда Ленка чистит рыбу. Это балет, как Ленка чистит рыбу! Это опера!

Так. Определилась. Пусть будет летний!

Тем более, что именно летний борщ в Ленкином исполнении, это Песнь Песней, и делайте со мной всё, что угодно!

Я его готовлю модифицировано. Структурно-облегчённый вариант. Ну, всё по порядку.

Во-первых, как и любой борщ, этот борщ готовится ранним утром. Ещё росы на травах и можно выйти во двор босиком и побродить по газону с рюмкой и сигареткой. Мир чист и невинен. Борщ, щи и мясная солянка вообще требуют особенно ритуального подхода. Надо настроиться. Кто-то курит, кто-то танцует. Ленка ворчит-бурчит и бесится. Мне же надо прийти в состояние светлейшей опустошённости. Результат один, несмотря на разные методики. Потом возвращаетесь в дом, где на столе уже лежит вот это всё. Индейка – борщ всё же летний. Впрочем, сойдёт и курица. И кабан. И телёнок. И гусёнок. И барашек. Я люблю летний борщ с индейкой. Екатерина Великая писала Вольтеру, что каждый крестьянин в её государстве каждый же божий день ест курицу, а то и индейку. Императрица ошибалась. Хоть период её правления и называют просвещённым абсолютизмом, но до просвещения нам и сейчас, как до другой планеты иной вселенной. Но вот индейку с курицей уже таки может позволить себе любой крестьянин. Не прошло и двухсот пятидесяти лет. Мысль материальна. Просто медленно материализуется. Медленно – немедленно, – а с мыслями осторожней. Иногда просто лучше читать. Или готовить. Или танцевать. Безо всяких мыслей.

Индейка. Молодая свекла (она же буряк) – непременно с хвостом. Молодая морковь – тоже с зеленью. Корень петрушки. Я его часто упоминаю, этот прекрасный корнеплод, бывший в арсенале всех мам и бабушек женщин моего возраста. Да, он и сейчас есть в природе вещей, хотя практически пропал с московских и подмосковных рынков. Но я так долго доставала узбеков тем, что раз есть зелень петрушки, то должен быть и её корень, что они мне таки доставили этот пресловутый корень пресловутой петрушки, который летом растёт на любом одесском огороде. Так что требуйте в лавках своих зеленщиков. При вашей должной настойчивости они достанут что угодно. Даже такую экзотику, как корень петрушки, не то что там привычные нам фенхели и артишоки…. Стебель сельдерея. Перец болгарский. Помидоры – много! Лук репчатый. Крымский лук. Лук зелёный. Чеснок. Фасоль. Лимон. Укроп. Зелень – ага! – петрушки. И, конечно же, капуста. Всё это должно быть юное, свежее, хрустящее, как мы тогда, в косухах размера XS. В этом и смысл летнего борща! Хотя и зимний, повторюсь, очень хорош. Но вот тут вот, в отличие от зимнего борща, мы ничего в толстодонных кастрюлях не жарим. Мы ставим кастрюлю с индейкой и водой (желательно колодезной) – не меньше, чем на восемь литров (а лучше на десять!) – на огонь. И варим бульон по всем правилам бульоноварения. Сняли шум? Забрасывайте туда морковь, корень петрушки, чеснок, лук репчатый и лук ялтинский, помидор, стебель сельдерея, ботву и свеклы (которая буряк!) и моркови, укроп и прочую зелень. Один крохотный горький перчик. Умеренно горький. Пусть со всем этим томится до полного и окончательного.


Тем временем снимаем шкуру с помидоров. Нарезаем. Оставшиеся моркови, петрушки, болгарские перцы, луки, зелени, чесноки и ботву режем. Складываем в большую кастрюлю. И помидоры туда же режем. Ленка это всё рубит на мелкие фракции – она вообще крутейший шинковщик, салат оливье, как и любой другой салат, в её исполнении не только безупречен на вкус, но и радует глаз. Ленка с лёгкостью могла бы уложить на обе лопатки любого мишленовского шефа, причём – по любому из параметров. Ножи в её руках распластываются по пространству – и видна только слоящаяся зноем синь небес. Но она отличный врач-стоматолог и профессию менять не собирается. Хотя она реально профессиональный повар.

Вот всё это Ленка рубит – и отправляет в глубокую чугунную сковороду на шипящее растительное масло. Я же всё это проворачиваю в миксере – и томлю в керамической, а не жарю. Потому что это соус к горячему салату, основными компонентами которого являются всё-таки мясо, капуста, свекла и фасоль. Впрочем, если вы перед тем, как есть летний борщ, пять часов подряд купались в Чёрном море – можно и резать. И вообще, кто как любит. Я предпочитаю вычленять главное, всем остальным лишь соусируя свою жизнь.

Шинкуем капусту.

Чистим и режем соломой молодую свеклу. Можно зажарить на растительном масле. Я слегка лишь обжигаю-переворачиваю и потом тушу в остатке овощного соуса.

Индейка готова? Отлично. Вынимаем все уваренные туши овощей и тряпки ботвы-зелени. Индейку вылавливаем. Пусть остынет. Надо будет её непременно отделить от костей, порезать-порвать. Как с щами и мясной солянкой. Кто ещё не большой специалист в бульонах – лучше процедить. Понятно, что ни Ленка, ни я уже давно не утомляем себя этой полезной обучающей процедурой. Опыт.

Снова отправили мясо в бульон, поставили на огонь. Заправили тушёным соусом (мой вариант) или горячим обжаренным салатом (Ленкин). Отправляем туда нарезанную капусту и молодую фасоль стручками. Готово? Молодые капуста и фасоль готовы очень скоро. Выжимаем туда сок одного лимона.

Снимайте.

Ну и не забудьте посолить.

Ленка щедра на всякие перцы и соли. Я – не очень. Тут кто как любит.

Подавать летний борщ точно так же, как и зимний. Налили в тарелку. Сверху – свежую зелень порубленную. Ещё сверху – порцию жарено-тушёной свеклы. И вот уже совсем сверху – сметаны. Вот ледяной водки рюмку опрокинули – и закусываем! Да-да, оперируем горячими закусками, как недобитые большевиками помещики.

Люди, поевшие летнего борща, становятся добрее и лучше. Их настигает такой же катарсис, как после прослушивания оперы под открытыми небесами на Мальте. Даже самое кривое бревно, не поддающееся оцилиндровке опытным столяром-плотником, поев такого борща, на секундочку, да и почувствует какое-то неясное томление за грудиной. И пейзанина и пролетария бросит в пот и что-то смутное, откуда-то из других миров, заноет слабенько под черепом. Они, конечно, подумают, что это от водки и горячей еды. Но томится и ноет на самом деле душа, не понимающая, отчего она лишена возможности летать и петь во весь свой прекрасный голос. Уснут брёвнами добрые обыватели, и снова задохнётся в летаргии прекрасная человеческая суть. А дон Хуан с доном Хенаро будут до рассвета трепаться телами о том, чего маленькому Кастанеде никогда не сдюжить. И не окучить. И на человеческий не перевести.

Есть три вещи, которые я не могу понять: почему Ленка не замужем (нет, она там неоднократно бывала, но это не считается); почему иные бабы считают приготовление еды «тратой времени» (по телефону с подругой, а то и вовсе с незнакомыми людьми в Интернете больше его действительно бессмысленно тратите; а мужики никогда не считают приготовление еды «тратой времени»); почему люди замешивают свеклу/буряк сразу в кастрюлю.

На ЛЕТНИЙ БОРЩ: индейка, молодая свекла с ботвой, молодая морковь с ботвой, корень петрушки, стебель сельдерея, перец болгарский, помидоры, лук репчатый, крымский лук, лук-порей, зелёный лук, чеснок, фасоль в стручках, лимон, укроп, зелень петрушки, капуста белокочанная молодая, растительное масло (оливковое), соль, специи, сметана.


Окрошка

Окрошка приготовляется в несколько шутовском состоянии сознания. Потому что, – ну согласитесь! – кто в здравом рассудке заправляет салат типа оливье квасом? Потому окрошка – это большой дом, в котором собралась большая компания (лучше – семья). Окрошка – это жаркое лето, и комары да мухи, да оводы, да слепни – уже всем за день порядком поднадоели. И водка выпита до капельки вчера. Вчерашняя. А сегодняшняя лежит в морозилке. И хотя уже принимали и сегодня. И некоторые гости спали на газоне, в тени берёз. А жёны и бабы их(ние) судачили на скамейке в тени каштана. А дети – хоть и не пили водку, – но вели себя хуже кротов в тени сосен… А потом: «Паап, ну пошли на рееечку!» А папа уже куда угодно готов, отползая в тень берёз, лишь бы «эта» из сумрака каштана не вышла и не включила бензопилу. Короче: окрошка – блюдо семейное. Во спасение мужиков от баб, себя – от детей. Тёткам руки и языки есть чем занять – главное цель обозначить. Каждая же, как известно, готовит Самую Лучшую Окрошку! И пусть они друг друга на кухне хоть поубивают. Тут главное – тихонечко похитить кое-что из морозилки и незаметно ускользнуть во двор. Там тихо. Мужики с недорослями на воды отправились. И можно тихо потягивать, покуривая и блаженно зависать в недолгом покое, отгоняя от себя назойливую муху «на кой?!»

На кой снова все собрались?! На фига козе родня, когда и без родни сосед на газонокосилке с утра до ночи наяривает?! Зачем дуре друзья, когда и врагов достаточно? Как это нездорово, что все вы здесь сегодня собрались! Вы же все обеспеченные люди со своими домами и квартирами? Подумаешь, ляпнула из вежливости: «а не собраться ли нам всем в субботу?»! Что ж вы-то такие невоспитанные, что взяли – и приехали! Мне что теперь, за Уральский хребет перебираться, раз вам сто первый уже не крюк, собаки бешеные!

А дети? Самое худшее в вас – это ваши дети. Они бегают. Они орут противными голосами. «Нумааам!». Почему вы не научили ваших нумааамов, что пока взрослые говорят – они молчат. Они смиренно ждут паузы в разговоре взрослых! Почему вы не научили их элементарным правилам поведения? Почему ваши гнусавые, писклявые нууумамы хватают без спросу своими грязными лапами всё, что им вздумается?! Тут кругом антиквариат, между прочим. А вы, бабуленька, совсем мышей не ловите? Что значит «он хочет!»? Вы что уже по старости лет запамятовали слово «нельзя!»? Это очень важное слово. Впоследствии оно не единожды спасёт вашему внучку жизнь. Или жизни тех, кто с ним рядом – и это, возможно, куда важнее. Что? Да! Да, я жадная. Да, я жадная, потому что набор этих аптекарских пузырьков с двуглавыми орлами стоил мне всех роялти с первого завода «Психоза». Двадцать тысяч. Да нет, не рублей! Двадцать тысяч – то как раз первый тираж «Психоза». А мне таки платят не совсем, чтоб по рублю с экземпляра. Так что да, я жадная. Но даже не это главное, бабуленька! Слышите рёв? Это ваш нумааам орёт. Ваш нубаааб. Он мало того, что раскрошил мой антиквариат – и я теперь хрен где найду такой, самый крохотный пузырёк. Так он себе ещё и ручечки свои кривые порезал. Бегите, бегите быстрее! Сейчас он себе осколками глазик выколет! Или сожрёт стекло.

Самое худшее в вас – ваши дети. Потому что они ваше продолжение. Вы никогда не слушаете. Среди вас даже нет тех, кто ждёт своей очереди заговорить. Почему они орут и руками размахивают? Вы же их учили правильно себя вести? Мои ж вы умницы и умники! А на себя давно со стороны смотрели? Кто сейчас гнусаво орал и маникюром припадочно мельтешил? Кто прервал мой разговор истерическим воплем: «Что можно попить?!». Кому? Ему? Этому восьмилетнему лосю? Ну нехай из лужи за оврагом полакает. Нет. Кока-колы нет. Есть вода из колодца. Да. Дай ему ведро, пусть идёт к колодцу. Нет? Он не сможет? Пусть от обезвоживания помирает рядом с колодцем. Не-е-ет. Это не я злая. Это ты – дура. Когда рядом дуры – я злая. Ты не дура? Значит у тебя проблемы с памятью. Ты у меня который раз в доме? Двадцатый? Сто двадцатый? Вот сто двадцать раз я тебе уже и говорила, что вода у нас в кране из колодца. А кока-колы не бывает. Есть квас. Не пьёт квас? Ну и пидорас. Да что ты глаза косишь свои большие и прозрачные?! Это слово он уже и без тебя в настенном школьно-туалетном дайджесте прочитал. А ведро из колодца он без тебя не вытащит. То есть – ты так думаешь.

Ребёнок, достигший возраста самостоятельной ходьбы на горшок, не имеет права на дополнительный уход в моём доме. Он не имеет права перебивать, вмешиваться в разговоры взрослых и говорить: «это слово нельзя говорить!». Но кто расскажет «Мцыри» наизусть – тому можно всё. Даже смотреть порнуху в моей спальне. Что, разбежались, трусы? Эй, шестнадцатилетний племянничек, мать твою за ногу! Вернись, томик Михалюрьича дам. Выучишь за часок стишок, вся моя коллекция порнухи – твоя! Я её годами собирала. Я – эстет и ценитель. Аттракцион небывалой щедрости. «Мцыри» в обмен на лучшие образчики неистового Рокко Сифреди… Мама твоя упала в обморок. Ну, обдай её из керхера. Жаль только что она упала в обморок от того, что я порнуху нумаааму предложила, а не потому что он о шикарной поэме Лермонтова понятия не имеет. Или, может, выпила много? А тут жара.

Откуда в таких количествах берутся подобные дети? Портящие всем театр. Слушайте, почему вы не учите своих ляпсусов? Раз уж пошла такая окрошка: «за уклонение же от учения и смотров грозила каторжная работа или ссылка в Оренбург». Это из уложения для дворянских детишек осьмнадцатого века. Для учившихся дома детей обязательны были явки на смотры к лицам администрации, смотря по месту жительства – в Сенат или к губернаторам-воеводам – в семь, двенадцать, шестнадцать и, наконец, в двадцать лет. Последняя явка – уже для определения на службу. Вольность дворян – служить или землёй заниматься, – ещё не объявлена. Елисаветенско-екатерининские орлы обязаны были родине служить. Вот бы Сенат с губернаторами-воеводами посмеялись, если бы вы им своих предъявили. Кутузов в четырнадцать лет уже в инженерном училище преподавал. А ваше в четырнадцать без мамки где портки – не знает. Или копнём ещё глубже. Пётр Первый об образование бился. Императрица Анна Иоанновна. Тупая, признаться, бабёнка, случайно императрицей оказалась, чудовищная история, как-нибудь под брауншвейгскую колбасу расскажу, если сами читать разучились… Сама она тётка была дремучая, но указ в 1731 году произвела: «впредь безграмотных из солдат и капралов в унтер-офицеры, а из унтер-офицеров, которые неумеющие же грамоте, в обер-офицеры не производить, дабы который по обучению грамотному попечение имел неленостное…». Хотя что с вас взять, с простых рабочих парней, выходцев из государственных общежитий пролетарьята (расслабьтесь, я с одной из ветвей вообще из крепостных, ниже будет), если даже дворяне противостояли «книжной премудрости». Три смены тронных фигур спустя фонвизинский недоросль всё ещё считал, что от чтения книг бывают приливы к голове и впадение в совершенно дураческое состояние. Нет, ну справедливости ради, при Екатерине Великой (которая Софья Фредерика Августа Анхальт-Цербстская и Вторая, а не та, что Марта Скавронская и Первая) это было уже всё-таки сатирой, а не общим положением дел. Хотя и много позже наш человек в Лондоне, Семён Воронцов, писал в Россию родне, де, за Мишу не беспокойтесь. Он хоть и читать много любит, но и на открытом воздухе бывает, много верхом ездит, так что, несмотря на чтение здоров. То есть этот миф – о вреде чтения для здоровья, – он древний и глубокий. Бросай читать, не то заболеешь! И что вы хотите сказать, ваши здоровы?! Ну да. Потому ваши нумааамы от зелёного – чешутся, от красного – икают, от замечания – хватают ртом вашу сиську, а по венам у них течёт злая пенистая кока-кола.

Я вот была замечательным ребёнком. Я никогда никому не мешала. И не любила, когда взрослые мне мешают. Я любила, когда взрослые собирались в компании. Взрослые, собранные в компанию, дают тебе возможность побыть наедине со своей фантазией. Со своими мыслями. И никто книг не отбирает. У меня иногда отбирали. Заставляли «идти гулять» и «дышать воздухом» (почувствуй себя Воронцовым! Только не в Лондоне и без лошадки). Поэтому я очень любила лето. Почти на всё лето меня отправляли на Волгу. Там можно было гулять, дышать и читать одновременно. Забраться в заброшенный сад, улечься под старым деревом с книгой – и тебе пожалуйста прогулка по неведомым мирам, и тебе воздух свободы.

Бабка моя волжская, Надежда Александровна, могла вспомнить обо мне поздно вечером. А могла и не вспомнить. Совершенно чудесная была бабка! Она водила грузовые фуры, прекрасно рисовала, и у неё были козы. И в жизни от неё никто не слышал матерного слова, между прочим. И вот она очень любила окрошку. Нарвёт всякой дряни во дворе: крапивы, одуванчиков, ботвы какой. В ступе это всё с крупной каменной солью перетолчёт – хрясь, хрясь! Зальёт страшным мутным чем-то из бутыля на окне – и ест. Апологет расово-чистой русской кухни товарищ Похлёбкин мог бы гордиться моей бабкой Надеждой Александровной!

Ну и я это ела. Больше же и нечего! Нет, ну прикупишь на карманные «завтрак туриста» и подушечки с повидлом. Но и они надоедают. А потом – смотри выше, – я страшная жадина. Лет с шести я все свои карманные деньги тратила на книги. В маленьком городишке Волжск, что под Казанью, был книжный магазин, где на полках совершенно свободно стояло такоооое!.. Такое, что даже и в Москве исключительно и только по подписке. Ничего в том Волжске не было, кроме «Завтрака туриста», подушечек с повидлом и Марбумкомбината. А книги были. И какие книги!

Так что приходилось есть окрошку. Нет, можно конечно покричать: «Нубаааб, я такой виноград не люблюууу!». Так ведь никакого винограда и нет, тут кричи не кричи. Хоть Цоем вой. А бурда – вот она. У бабки волжской был полный help yourself! – прямо как у обожаемых мною американцев. Разок встретили, за специально накрытым столом посидели – а потом ты член семьи, раз ты со мной под одной крышей. А член семьи в дополнительной обслуге не нуждается. В кавалерию только богатых берут. У кого денег есть на лошадей и денщиков. А ты, давай, пехота. Топай на кухню!

И отменно шла окрошка Надежды Александровны. Она туда ещё иногда картошку добавляла. Каждому работяге от завода давали надел сухого поволжского песка, чтобы он там выращивал себе земляные яблоки. Картофельные бунты к тому моменту давно прошли. Уже сто лет с гаком. Нет, не «припетре» – тогда бы я написала «двести лет с большим гаком». Культивировать в России «потетес» было рекомендовано при Екатерине Великой (той, что Вторая, а не той, что из обоза). Но только – рекомендовано. А Николай Первый предписал. В рамках реформы о государственных крестьянах, которыми заселяли, в том числе, и Поволжье. И вот в просвещённом девятнадцатом веке, спустя – сейчас посчитаю: Екатериной В. рекомендовано в 1765 году, Николаем П. предписано в 1834, – шестьдесят девять лет после того, как одна из самых просвещённых императриц (написавшая, посреди многого прочего, азбуку, которой пользовались чуть не до революции 1917 года – а между тем, русский не был для неё родным языком, но у неё была светлая голова и лужёное седалище!), сама ела тартуфель и копыта не отбросила – начинается очередной бессмысленный и беспощадный бунт. На сей раз – картофельный. Картофельный бунт длился десять лет. И подавлялся войсками! Разин и Пугачёв нервно курили на небесах. Потому как в картофельных бунтах приняло участие около пятисот тысяч крестьян. Полмиллиона человек! Казни. Ссылки в Сибирь. Но Николай Первый – упёртый. Ум у него светлый, бабы Катин. Но и папки Павла муштра даром не прошла – дрессирован был. Так что как будете себе картошечку жарить – так под рюмочку помяните добрым словом Николая Павловича Романова за то, что сделал картошку вторым хлебом России. А то, что попытки улучшения жизни крестьян на Руси встречают активное сопротивление – так то и есть история России: борьба невежества с картошкой.

Но сто лет спустя рабочим Марийского бумажного комбината картошка была родная. Так что волжская моя бабка иногда в свою окрошку бросала и картошку. Что правда, она её не резала. А тоже в ступе толкла. Сперва отварит в мундире – ещё и не факт, что помоет. За водой надо было к колодцу ходить на соседнюю улицу; или к колонке – через две. Впрочем, если ливень пронёсся и в дождевой бочке есть вода – могла и помыть для приличия. Хотя что там за почва – сплошной песок. Оттряхнул – и стерильно! Отварит – и в ступке с солью перетолчёт. С картошкой была вкусная окрошка. Если с утра принять стакан парного козьего молока с горбушкой свежего хлеба, а потом до самой ночи крутиться на просторах (в лес пешком, на Волгу – на велике, и читать, читать, читать под старым деревом в заброшенном саду) – так в голодной степи и жук – мясо! А уж окрошка с картошкой!.. Яйца были роскошью. Бабка моя кур не держала. И на рынок бродить «чтобы ребёнок питался» ей было некогда. Работа. Нелёгкая, прямо скажем. Брёвна на грузовике перевозить. Козы. Картины писать. Меня и так у бабки пёрло от того козьего молока, как на дрожжах. Ну а потом, в середине лета, приезжала Валентина Александровна («тётка Валька» из «Коммуны») и жизнь моя налаживалась. То есть – становилась значительно хуже. Меня начинали заставлять есть «правильную» еду. Но это уже совсем другая история. Не про окрошку.

Немного только ещё в ступке про историю. Моего рода.


«Примус порылся в пачке, выудил письмо, быстро нашёл нужное место и прочитал вслух: “…что от Александра Александровича Чекалина, полного кавалера георгиевских крестов, помещик по приходе его со службы вольную дал и подарил камский дом, в котором родились: Александр, Николай, Полина и Люба. Полина стала Евдокимовой, а Люба – Верещагиной. Потом у моего деда пошли дети: Надя, Валя, Евгения и Сашка…» Ну и так далее, и так далее… Это твоей бабушке-тётке её отец пишет. Родословную рассказывает. Дед твоей сестры строил Марийский бумажный комбинат, родильный дом в городе Волжске и…»


Надя – и есть бабушка «Коммуна» льной Полины. Моя бабушка. Так что, как ни крути, а я по обе стороны моего генеалогического древа – безупречнейший москаль. И потому имею полное право на свою версию окрошки!

Варёная картошка (не рассыпчатая). Варёные яйца. Варёная говядина. Свежие огурцы. Всё порезать. Но не в замазку. Не в глину. Фракции должны ощущаться. Иначе бы я сказала: «в миксер!». Зелень: лук, петрушка, укроп – перемолоть в ступке с крупной солью и чёрным перцем.

Самое главное в окрошке – правильный квас. Магазинный газированный не подойдёт. Бочковой. Или сами. У меня у самой никак не получается «как в детстве», потому я и забросила попытки. Пока, как минимум. В Бахетле квас хороший, но я как и прежде жадина, лучше я ещё чего-нить антикварного прикуплю. На сэкономленное на татарском квасе, потому что обнаглели они, что ваши детишки. У нас тут белорусы отменный квас привозят. Шикарный просто. Так что молодой хозяюшке на заметку: окрошка, залитая сладким газированным квасом (и кто это пойло квасом назвал?!) годится только для унитаза. Причём – минуя желудочно-кишечный тракт.

Бабушка моя «одесская», Полина Фроловна, делала окрошку так: картошка, яйца, свежие огурцы – в одной миске; докторская колбаса нарезанная – в другой миске; в третьей – отварная говядина; в четвёртой – отварная курятина; в пятой – редиска молодая (у меня вариант без редиски, потому что, кроме меня, никто окрошку из семейства и родни не любит, а для себя мне лень); в ступке – зелень толчёная. На столе – кувшин ледяного кваса. Сметана. Хрен. Горчица. И каждый сам себе конструктор. И вот эта окрошка от Полины Фроловны мне очень памятна именно тем, чего я всю жизнь ищу: огромным столом, за которым большая компания. Лето. Не такое жаркое, как на Волге. Бриз от близкого моря. Виноградные листья. Тень и свет. Цветёт сирень. Взрослые разговаривают… «Смех, споры, лёгкое вино…» Дети ведут себя прилично. Потому что знают: если перебить взрослого, заныть, вклиниться в разговор, потребовать – будешь немедленно выдворен из собрания. Андрей Павлович суров. Если не помог взгляд – следует подзатыльник. Реветь бесполезно. Тут с эмоциональными шантажистами не церемонятся. Даже вечно нюнящий двоюродный братец при деде – тише воды, ниже травы. Сидит в чистотеле у забора. Даже как-то хочется, чтобы он сейчас поныл. Чтобы возмездие настигло, гниду! Но молчит, трус!

Зато я могу тихо влезть деду на колени. И не шевелиться. Он делает вид, что не замечает меня. Я делаю вид, что меня нет. Я для Андрея Павловича что-то вроде кота.

И так я и живу этими двумя окрошками. Желаю одиночества. И хочу большой застольной компании. Чтобы поделиться одиночеством. Но никто не хочет делить со мной моё одиночество. Поэтому бабы идут резать свою окрошку и делиться сплетнями. А мужики с детьми идут на речку.

А я сижу на скамейке, потягиваю ледяную водку, покуриваю свою сигаретку. И я спокойна. Я – эпицентр.

Скоро запылает огонь в мангале. И за столом на веранде все соберутся. Тётки – слегка поджав губы за своих нумааамов. Мужики – слегка недовольные лёгким похмельем. Утомлённым нумаамам мой муж поставит палатку на газоне – для их радости и нашего взрослого покоя. Мамам нумаамов нальёт по полной – и отойдут губы и потечёт беседа. И возможно даже будет гитара. И мы будем орать байдарочный репертуар. И наша дочь, придя с конюшни за полночь, расскажет мне что и как. И новое стихотворение ин инглиш. У нас договор – раз в неделю по одному новому. Мне даже нечем её уже шантажировать. Она практически на самофинансировании. Почти взрослая. Привычка. Характер. Судьба.

Наш маленький Воронцов. Наша правильно приготовленная окрошка кровей.

И спросит моя кровинушка на ушко:

– А где твоя?

Не потому что моя окрошка вкуснее.

Она не любит окрошку.

И я не люблю окрошку.

Потому что окрошка – это не еда. Это нечто большее. Её нельзя любить или не любить.

В окрошку можно только верить!

На ОКРОШКУ: картошка, яйца, говядина, свежие огурцы, лук, укроп, соль, чёрный перец молотый, квас.

На «одесский вариант» ОКРОШКИ: картошка, яйца, свежие огурцы – в одной миске; докторская колбаса нарезанная – в другой миске; в третьей – отварная говядина; в четвёртой – отварная курятина; в пятой – редиска молодая; в ступке – зелень толчёная. На столе – кувшин ледяного кваса. Сметана. Хрен. Горчица. И каждый сам себе конструктор.


Гаспачо

Мой дед называл это «запивон-закусон». Не тот дед, который поволжский алкаш – тому было всё равно, хоть корой загрызть, лишь бы с ног валило… Тут самое время поговорить о ЗОЖ, да. О здоровом образе жизни. В контексте далеко не новомодных веяний о целебной пользе детокс-супов и такого прочего.

За «детокс» мой поволжский дед-алкаш мог бы и багром перетянуть. Удивительно, но отсидевший по малолетке, классово-близкий шоферюга (позже разжалованный в багорщики за синьку) – не матерился. Вообще не могу припомнить, чтобы хоть как-то ругался. Мне он представлялся благостным стариком. Именно стариком, потому что «старичком» его назвать было нельзя. Это был высокий статный старичина. Могучий в плечах. С чистой кожей. На теле его почти не было волос – летом он ходил постоянно босой, в подрезанных до колен старых штанах, в майке-алкоголичке – всегда чистой, и на нём, законном заслуженном пропойце всея Марийской, Чувашской и Мордовской АССР она смотрелась «боксёркой». Дед-алкаш никогда не вонял потом – а дети отменно помнят запахи. Все люди отменно помнят запахи – такова эволюционная биология. Но судя по отношению к запахам – таки произошли от сильно разных обезьян. Пролетарий-алкаш был чистоплотен, как тронутый и если от него чем и пахло – так хозяйственным или дегтярным мылом. Я обожаю запах дегтярного мыла. Иные девицы нынче моются лошадиными шампунями. Так что запах дегтярного мыла нынче снова в моде.

К началу моих поволжских вакаций дед Фёдор уже «ушёл от Наденьки к приличной женщине на другую улицу». Об этом, хихикая и краснея, судачили многочисленные мамы и тётушки, кривилась через губу тётка Валька (родная сестра бабы Нади), и солнечно улыбалась сама Наденька. Но каждое утро он приходил к Наденьке, подметал двор, и шёл пасти её коз. Приличная женщина с соседней улицы частенько сердилась, что Наденькиным козам такой решпект – выпасаются и доятся первыми. Но чаще всего они с Наденькой мило переговаривались через забор, обсуждая что-то вроде где разжиться посадочной картошкой. И… тоже о чём-то хихикали, краснея. Ну прямо Марта Скавронская, которая Катерина Василевская, – когда уже Екатерина Алексеевна, – милостиво прощающая Петру Первому «матресишек».


«Також хотя и есть, чаю, у вас новые портомои, однакож и старая не забывает и посылает дюжину рубах и галздуков новых, такьже камзол и шлафрок… Что же изволите писать, что вы матресишку свою отпустили сюда для своего воздержания, что при водах невозможно с нею веселитца, и тому я верю; однакож болше мню, что вы оною изволили отпустить за её болезнью, в которой она и ныне пребывает, и для леченья изволила поехать в Гагу; и не желала б я (от чего Боже сохрани!) чтоб и галант той матресишки таков здоров приехал, какова она приехала. А что изволите в другом своём писании поздравлять имянинами старика и шишечкиными; и я чаю, что ежели б сей старик был здесь, то б и другая шишечка на будущий год поспела».[7]


У деда моего алкаша с приличной женщиной с соседней улицы уже не могло поспеть никаких шишечек. Она была ровесницей бабы Нади. Ну и хорошо. Не то б конфуз мог приключиться: дед мелких детей по именам не запоминал. У него было два оклика для внуков и внучек: «мальчишка!» и «девчонка!». Иначе он их не различал и вообще особо не интересовался. Никак не интересовался. Они ему нравились в целом, как часть живой природы. Набухают почки, распускаются листочки, поют птички, гоняют по двору мальчишки и девчонки. Благодать! Вот это вот детское: утреннее явление могучего старика, чистого, опрятного, с густо-кудрявой головой, которому одинаково приятны и козлята и ребята – хорошо помню. Сидит, улыбается, глаза сияют. Всем и никому.

Ещё помню, как он однажды приехал в Одессу. И заночевал у нас в квартире. Всю ночь мы вчетвером – мама, папа, старший брат и я, – сидели на кухне и смотрели друг на друга зло и хмуро. Дед Фёдор храпел. Нет, он ХРАПЕЛ! Нет, и не так… Четыре чукчи, сидели в чуме, злые и хмурые, а в тундре закипало, мело, завывало, перуны и сциллы, валы и харибды, медузы горгоны и смутные времена, стрелецкие казни и дыбы, пыточная и клизменная, щит на вратах Царьграда… Мама плакала. Старший брат обнимал меня. Папа тупо смотрел в одну точку. Будить, цыкать, колотить в стену – не имело смысла. Ну цыкните на ураган – и?.. Такой храп я услышала позже лишь однажды. Тридцать с лишком лет спустя. Дежурный уролог позвал спецом послушать. С любой точки огромного урологического отделения на сто двадцать коек отлично прослушивалось завывание стихии. Стихию выписали на следующий день. Несмотря на вторые сутки послеоперационного периода.

Деда Фёдора на следующий день из нашей квартирки отправили в дом моих одесских бабушки и дедушки. Там он спал в гамаке, в тени винограда. Он спал, а Сиротский переулок, улицы Офицерская, Пионерская, Писарева и Долгая – не спали. Не спала Восьмая станция Черноморской Дороги, не спала Шестнадцатая Фонтана. Все вышли на улицу в пледах и с паспортами, тревожно вглядываясь в небеса и прислушиваясь к вою сошедших с ума собак и тревожным песням котов.

Дед Фёдор вставал в пять утра и обливался холодной водой.

Да, это он один из героев «Коммуны», документального романа о юности моей и моих ровесников, дедушка Полины Романовой. Тот самый, которого Надины подружки выловили баграми из ледяной Волги и поставили под стеночку. Тот самый, который превратился в ледяную скульптуру, и Наденька думала, что уж отмучился. И скорее для себя, чем для него, заволокла его в дом, на печку. А утром он уже обливался ледяной водой. Тот самый дед, решивший «отомстить» пчёлам, сорвав в пьяном угаре крышки с ульев – и вырывший яму за пять минут. Врачи очень удивлялись.

Но вот за «детокс» от деда Фёдора можно было огрести, это точно. Страшно не любил сквернословия.

И вот мой одесский дед, Андрей Павлович, впервые познакомил моего поволжского деда Фёдора с «запивоном-закусоном». Который отменно приготовляла Полина Фроловна. Рецепт такой: берёте помидоры. Сладкие, душистые, как положенные помидоры, созревшие на солнце, на воздухе, на воде… Помню, как бабушка, взрастив несколько сортов помидор, обязательно из самых больших представителей пород выбирала семена, и раскладывала их на марлю, на подоконник. Все эти микадо, воловьи сердца, сливки, чёрные помидоры, и бог знает какие ещё помидоры – были страстью моей одесской бабки. Она довела породные линии до совершенства. Куда денешь ген селекционера? Тут что лошади, что помидоры – был бы процесс…

Помидоры. Чуть меньше – болгарских перцев (да-да, болгарского перца, но я предпочитаю родительный падеж, не потому что я одесситка – но эта версия понятней). Ещё меньше – огурцов. Это должны быть первородные огурцы. Природные, как настоящие государи. Никакой вялости, изношенности, вырождения. С грядки. Тугие и хрустящие. Полные жизни. Ещё: лук. И белый, и синий. И какой есть. Стебель сельдерея – это уже нынешнее. Корень петрушки. Масло растительное. Оливковое. Оно, помню, стало появляться в Одессе. Моряки привозили в больших металлических канистрах. Чеснок. Обязательно чеснок! Тоже юный, тоже ядрёный. Соль. Перец. С помидоров снимаете шкурку (напоминаю юным: ошпарить – генез отслоения эпидермиса при ожогах одинаков для всего живого), вырезаете плодоножку. Всё – моете, чистите, режете. Чтобы удобней было отправлять в миксер – можете всё нарезать в эмалированный тазик, или другую подходящую ёмкость. А затем уже – порционно в миксер. Добавляя оливкового (любого вашего любимого растительного) масла. Каждую порцию слегка присаливая и перча. И – отправляете в кастрюлю. Перемешиваете. Ставите в холодильник. Хотите – пейте из стакана. Хотите – ешьте ложкой. Совершенно замечательно, как запивон и закусон. И как утреннее средство от похмелья – если нельзя маленькую рюмочку стебануть. А если можно – то вот этим её и запить.

Да, много позже я узнала, что одесский «запивон-закусон» называется гаспачо. Но и за «гаспачо» от алкаша-деда Фёдора можно было бы получить по загривку.

«Запивон-закусон» одесская бабушка крутила в банки. И зимой его добавляла щедро во всё – в том числе вместо томатного сока в мясную солянку. И это одна из самых лучших мясных солянок! В «запивоне-закусоне» отменно томить фаршированные перцы – песнь песней! И употреблять его просто так – тоже отлично. Если у вас в холодильнике стоит кастрюля «запивона-закусона», то и подружку «на детоксе» вам будет чем окормить. «У меня есть гаспачо!» – гордо объявите вы ей. И пусть попробует не есть. Пусть сидит и ест свой гаспачо, пока все остальные будут есть томатную мясную солянку и фаршированные перцы. И бородинский хлеб с корейкой. А ей – гаспачо с сухариками. И зеленью. Очень вкусно и полезно. Особенно под запахи утомлённого в «выпивоне-закусоне» фаршированного перца, почуять который, если верить моему мужу, можно ещё с Бородинки. А то и с Минской трассы – это если готовить одновременно и томатную мясную солянку.

Дед-алкаш-багорщик любил позавтракать на крыльце, разложив на газетке очищенный белый лук, кусок чёрного хлеба и насыпав крупную соль. Он прихватывал из дому у Наденьки какую-нибудь книгу или журнал – откуда они там находились в количествах? не иначе, питерская родня привозила «на свал», – и зачитывал вслух:


– «… от великого государя святейшего патриарха Филарета Никитича Москвоского и всеа Руси в посылке к государю царю и великому князю Михаилу Фёдоровичу: блюдо икры паюсные, блюдо икры осетровой свежие, блюдо икры сиговые, лещ живой паровой, язь жареной, стерлядь паровая, спина белой рыбицы свежие с уксусом студёным, лук сырой, крошен мелко, четверть Коровая тельново из государева патриарша блюда, стерлядь тельная… уха назимная шафранная, уха назимная чёрная, уха щучья шафранная, уха щучья чёрная, уха окунева, уха стерляжья, окуни росольные…» – отправил сыну патриарх накануне Пасхи в марте 1623 года!.. Девчонка, эй, девчонка! – жизнерадостно окликал меня дед-алкаш-Фёдор. – Ты чего мне от Андрейпалыча «запивона-закусона» не привезла?!

Я пожимала плечиками. Он обваливал луковицу в крупной соли, щедро откусывал, жадно нюхал хлеб. Затем смотрел на небо, изрекая:

– Пора!

Небо показывало ему время открытия винно-водочного магазина. Но об этом я узнала позже. В детстве мне казалось, что дед-алкаш-багорщик, которого лично я никогда не наблюдала пьяным, видел в небесах какое-то своё, одному ему известное и потому недоступное простым смертным девчонкам сакральное «Пора!». Но я с важной озабоченностью царского постельничего всегда прибирала за дедом-алкашом его газетку и складывала на место книги и журналы.

Мой дед-пролетарий, алкаш-багорщик всю свою долгую жизнь ел, что попало. Пил всё, что горит и сшибает с ног. Валил лес, приплясывая. Рубил дрова, танцуя. Легко забрасывал в лесовоз огромные брёвна, и носился с железным крюком по чудовищно-опасному сплаву, как олимпийский легкоатлет. В девяносто он вернулся к Наденьке от приличной женщины с соседней улицы. Умер в девяносто шесть, всё таким же опрятным, жилистым, мощным стариком, так ничего и не узнав о детоксе и гаспачо. Бабушка Надя была уже немного не в разуме. А очередные козы очень горевали. И даже первое время били копытцами и бодали рожками неумело доившую их тётку Вальку.

Я не испытывала и тем более не испытываю теперь к деду Фёдору тёплых чувств. Мне ещё далеко до старческой слезливой сентиментальности (а судя по моей генной комбинаторике – так далеко, что никогда мы и не посетим друг друга). Но как мистический феномен, он до сих пор вызывает моё яркое трепетное восхищённое любопытство.

Выпью за упокой его души. И заем «запивоном-закусоном». Буду считать, что я на детокс-диете.

На ГАСПАЧО: помидоры, болгарский перец, огурцы, лук репчатый, стебель сельдерея, корень петрушки, чеснок, оливковое масло, соль, чёрный молотый перец.


Плов

Плов надо готовить в состоянии умиротворения. Вы же не путаете состояние умиротворения с блаженным идиотизмом? Состояние умиротворения в переводе с русского на человеческий означает, что вы вообще ни о чём не думаете. У Дона Хуана, которого Кастанеда так и не смог перевести с испанского на удобоваримый, это называется «остановить внутренний монолог». Я называю это естественным состоянием для взрослого опытного мужчины, чей мозг в густом бульоне событий и действий получил, наконец, первую передышку». Не сказать – долгожданную. Потому что взрослые опытные мужчины действуют до тех пор, пока мир сам не раскроет перед ними шатёр покоя, а не когда им вздумается, что они «устали», «заслужили», «да пошло оно всё!» и тому подобное, что частенько приходит в голову может и взрослым, но, видимо, менее опытным мужчинам. Или просто редкому человеку среди прочих не понаслышке известно, что любое дело принимается миром к зачёту, только если оно доведено до конца. До результата. Вы спросите, что считать результатом?.. Я бы на вашем месте лучше поинтересовалась, что считать делом. Впрочем… Отвечу. Каждый взрослый опытный мужчина знает ответ на этот вопрос. Результат – это когда в данной конкретной точке пространства-времени не нужно заботиться. Это миг покоя между действиями. Настоящего покоя. Возлежащего на уверенности, что здесь и сейчас сделано всё для «там», «потом» и даже для «когда-нибудь» и «может быть». В таком состоянии между действиями взрослый опытный мужчина ни о чём не думает. Или созерцает какую-нибудь ерунду – не машущий почему-то крыльями пузатый самолёт, например, или мазок крымской глины на сандалии, или Собственный План. Да-да! Даже в состоянии полного и абсолютного покоя, подаренного миром взрослому опытному мужчине, у последнего всегда есть с собой Собственный План. Если бы это было не так – любой взрослый опытный мужчина рисковал бы, поддавшись эйфории покоя, превратиться в менее опытного. А то и вовсе в ни на что не способного мямлю. Такова жизнь.

И хотя я честно спёрла этот текст у себя, любимой, из романа «Отойти в сторону и посмотреть», но только по причине его исключительной уместности в объяснении на предмет «что такое умиротворение». И почему его не надо путать с блаженным идиотизмом. Потому что девочка-дурочка (любого возраста), которая вот-вот едва-едва не завалила себя напрочь своими же собственными ручками-веточками, отмахиваясь и отплакиваясь от преследующих её мнимых несчастий (тут всё что угодно от «ноготь поломала» и «бабушка сынулю портит» до «всё сложно», потому что я хочу замуж, а пятидесятилетний мужик готов принять на себя и с честью нести, но вот, сука, разбросанные кухонные полотеничка – это ад и Израиль, не-забуду-не-прощу-ни-за-какие-деньги! – и маму мою он не люююююбит!) – а тут на Гоа к окияну-морю слетала, там ей загорелый мускулистый этнически татуированный дядька, помахивая членом, три мантры в нежные ослиные ушки залил – и она уже «познала себя» (ах ты ж, б. дь, барин, прое…ли матёрого!) – такая плов не приготовит. И сына не воспитает. И счастлива в любви не будет. И покой ей даже не приснится. Купите ей качели, пусть елозит туда-сюда до самого климакса. Вот в нём, родимом, она и начнёт «солнышко» вертеть – и будет продолжать до самого гроба, – размазывая по пространству времени тех, кто мог бы стать близким и ударяя по головам тех, кто ей по неосмотрительности крови родня. Уж лучше бы те ручки-веточки на себя наложила, ей богу.

Взрослым опытным спокойным мужчиной может быть и женщина. Девочкой-дурочкой – мужик. Тут не борода и не содержимое трусов определяет. А ментальность. И состояние духа. И ярко выраженные способности к умиротворению. Так что плов вам не церковь. К нему уже без бесов. Только блики солнца на воде. Только здесь и сейчас. Только в состоянии покоя.

Отличной разминкой перед тренировкой покоя может быть воспоминание…

Моя бабка готовила гениальный плов. Эта женщина была гениальна во всём. Она могла из хлама, из груды тряпочек, каких-то верёвочек и прочей подручной ерунды соорудить доломан и ментик. Я даже слов таких не знала! Но в детском садике уже завтра был утренник, посвящённый Дню Победы. Я это очень хорошо помню вот почему. Потому что на Седьмое ноября никаких карнавальных костюмов не требовалось. Только белый верх, чёрный низ, гольфы, банты и четверостишие. На Новый Год я всегда была зайчиком. И на Восьмое марта я была зайчиком. Папа у меня отменно рисовал – и потому изобразить на листе плотного картона заячью голову ему не составляло ни малейшего труда. Все основные труды моего папы обыкновенно тратились не на само действо (не на «тренировку») – а на торжественное и многотрудное приготовление к оному (на «разминку») – см. «Одесский фокстрот», где я вспоминаю, как папа решил научить меня читать (к тому моменту я уже бегло читала «про себя») или «Коммуну», где я задокументировала процесс произведения моим папой книжных полок (на это ушло пятнадцать лет – и полки всё равно рухнули, папа чудом остался в живых и даже рюмку водки не пролил). Приготовления к очередной голове зайчика (предыдущие постоянно терялись в громадных дебрях нашей однокомнатной квартиры и разнообразных житейских нелепостях) сопровождались мощными скандалами. «Грохот тысячи орудий и ружейная пальба – всё это сливалось в один непрерывный гул» – как написал корнет Малороссийского кирасирского полка, русский офицер, ординарец Кутузова, фон Дрейлинг, о дне Бородинской Бойни. А известный толмач Байрона на русский – Лермонтов (которого, как известно, совершенно заслуженно застрелил на дуэли великолепный кавалергард и человек чести Мартынов) – после оформил слова фон Дрейлинга в рифму.

А тут буквально за неделю до празднования Дня Победы воспитательница сообщила родителям, что необходимо прийти на утренник в чём-то, напоминающем о войне. Мама привычно перегрузила это на папу. Она деньги зарабатывает, дом на себе везёт, потому все эти детские глупости – его проблемы. То есть – ситуации. Ему из них и выходить. Но мой папа все ситуации – даже не такие потрясающе сложные, – воспринимал именно как проблемы. Неразрешимые. Или разрешимые только путём сложного математического моделирования, с невозможностью последующего практического применения. Нет, моему папе не пришла в голову элементарнейшая мысль купить мне пилотку. Или отрез зелёного сукна – и метнуться к бабушке, чтобы она сшила мне гимнастёрку. Папа мой всегда был сторонником крайне нетривиальных решений. Он придумал нарядить меня… танком. С работы он припёр фанеру и банку вонючей зелёной краски по металлу. Два дня рисовал мудрёные чертежи (где я выше пояса должна была быть башней танка). Затем что-то выпиливал ножовкой и лобзиком с совершенно зверским выражением лица. И красил это краской, пары которой разъедали мозг. Угваздал кухню он знатно. Клепать это всё предполагалось непосредственно на мне. Я была телом танка. Прошли десятилетия. Но ужас свеж, разве что охлаждён. Папа что-то колотил молотком прямо на мне. Визжала дрель в непосредственной близости от моей детской плоти – тут я молилась дедушке Ленину, потому что других святых тогда не знала. Молилась, чтобы дал мне силы не обмочиться от страха, пока папа ваяет из меня танк. Когда краска по металлу не хотела брать толстый резиновый шланг, припаянный папой к картонному кокошнику-башне, в дверях повернулся ключ – и вошла мама. Уделанное в хлам помещение. Папа хоронит меня заживо в зелёном фанерном гробу. Я зажмурилась – и стала с удвоенной силой молиться дедушке Ленину, на сей раз на предмет не обосраться. Мамины реакции на папино творчество были мне отлично известны.

К моему удивлению мама достаточно спокойно сказала:

– Поц.

И, помолчав, добавила:

– Даже если предположить, что она в этом уродстве пойдёт в детский садик, то напоминаю тебе, что Утренник через два дня.

Я сама об этом по крайнему малолетству не подумала. Танк на мне сидел плотно. Папа вымерял меня отменно. И фанерный танк сидел на мне как влитой. Змеек и пуговичек на смердящем гробике не было. И я заревела. Я не хотела идти на Утренник в танке. И жить в танке ещё два дня – не хотела. Дальнейшее помню плохо. Вроде как через несколько часов моих рыданий на фоне разгорающегося скандала моих родителей за всё про всё, пришёл старший брат. Кое-как спилил с меня танк, глухо матеря и папу, и маму. И отвёз меня к бабушке.

Бабушка поинтересовалась, отчего на этот раз сыр-бор?

– Им в садике сказали нарядиться в военные костюмы. – Коротко пояснил мой брат и отправился шляться по своим окрестным великовозрастным друзьям.

Бабка понимающе кивнула ему вслед. Приказала мне умыться и идти в Среднюю Комнату. Все комнаты в одесском бабушкином-дедушкином доме (увы, ныне почившем – см. мой роман «Вишнёвая смола») имели собственные имена. В Средней Комнате у бабки стояла швейная машинка Зингер (ножная, механическая). И ещё несколько мудрёных агрегатов (была и электрическая швейная машинка. И вязальный станок. И даже прялка! И много чего, чему я не знала названий). И шкафы были полны всякой прикладной субстанцией.

Вскоре были готовы доломан и ментик.

– Извините, Татьяна Юрьевна, белой замши у меня нет. Не бывать вам обер-офицером. Была бы у меня синяя шерсть – были бы вы обер-офицером лейб-гвардии Уланского полка. А поскольку у меня только красная в достаточном количестве, но нет белой замши, то будете вы рядовым лейб-гвардии Гусарского полка.

И бабушка достала старые дедовы треники, ещё жёлтого канту – и за пятнадцать минут изобразила мне штаны в облипочку, которые называла таинственно: лосины. Да, в 1976 году для меня это звучало очень таинственно и чарующе.

– Откуда ты всё это умеешь? – восторженно сложила я ручки на груди и смотрела на бабушку со священным трепетом.

– После революции я некоторое время работала костюмером в большом.


Это воспринялось мною на слух какой-то белибердой. «Большой» ещё не был именем собственным. Бабушку я считала одесситкой. Бабушка не очень любила разговаривать с детьми. Ещё меньше, чем вытирать им носы, сюсюкать с ними, и прочим образом клушестововать.

Моя бабка была гениальна во всём. Никто не знал, сколько ей на самом деле лет. Умерла она – по официальной версии, – в семьдесят восемь. Мать говорила, что бабушке на самом деле лет восемьдесят шесть. Может, девяносто. Я точно знаю одно: с тех пор как я бабушку помню и до тех самых пор, как она умерла (мне было тринадцать) – бабка ничуть не изменилась. Воспроизводя её по воспоминаниям (или по воспоминаниям о её фотографиях) я понимаю, что она никогда не выглядела старше пятидесяти.

– Когда во время революции мы шли в Америку на пароходе, – много позже говорила мне бабушка, – мне было семь лет. Мы путешествовали целый год.

Выбирая разрозненные бусинки бабушкиных речей из завалов моей детской памяти и тщательно нанизывая их на нить осмысления, позже я поняла, что речь шла о революции 1905 года. Моя бабушка была на два года старше двадцатого века. И, значит, мать знала о ней много больше меня, если точно назвала её возраст. Бабка умерла в восемьдесят четвёртом. Да, ей было восемьдесят шесть. Дед умер в семьдесят, годом раньше. Значит, она была старше деда на пятнадцать лет. Я только сейчас это посчитала. Я садилась всего лишь писать рецепт плова!

«Она начала рожать нас поздно!» – поджав губы, говорила мне мать. Странно, но она частенько называла бабушку – «она». Провал бабушкиной жизни между пятым годом и годом тридцать шестым, когда родился старший мамин брат Святослав, я изучала долго. Их жизнь с сорок первого, когда родилась моя мать – мне более-менее известна. Но всегда было понятно: бабка что-то скрывает, тщательно вымарывает из своей биографии. Дед кое-чего из своей – стыдится. Он иногда говорил: «Она меня изменила. Она меня спасла». В эти редкие моменты бабка переходила на мордовский язык. Переходила резко, с ироничной интонацией. Как кнутом щёлкала. Никто и никогда не рассказывал как бабушка и дедушка познакомились. Никто понятия не имел, чем они занимались от периода очередного террора до воцарения очередной империи. Кем были? Чем жили? Где работали? Как снискивали хлеб свой насущный? Каков был конфетно-букетный период? Каковые страсти рвали их на куски? О чём плакалась бабушка подружкам на бессмысленно потраченном времени нюнистых девичьих посиделок? О чём сурово пил водку дедушка сотоварищи? Ничего. Ничего в доме не было о проклятом царизме. Ничего в доме не было о святой революции. Провал. Тьма. Вакуум.

– Бабушка, что это за штуки в коробочке?!

– Не трогай.

Спокойно. Без крика. Без малейшей перемены интонации. Но ты, моментально похолодев от неосознаваемого ужаса совершаемого, внезапно трусящимися ручками укладываешь крупные кресты светлого металла обратно в коробочку из-под духов «Красная Москва» и кладёшь их обратно. За коробку из-под обуви, наполненную разноцветными бусинками и прочей ерундой. Туда, в секретер, обычно запираемый на ключ. Бабушка искала пуговицы и бомбошки к твоему победному наряду.

Когда и у бабки и у деда в паспортах в графе «место рождения» записано: «село Шугурово, Мордовская АССР» (какая Мордовская АССР в 1898-м и в 1913-м?!) – не возникает ни малейшего сомнения, что они оба отродясь умеют говорить по-мордовски. И ты даже не удивляешься тому, что они женаты. Родились в одном селе. Там и познакомились. Тем более, что никто понятия не имел, сколько бабушке на самом деле лет (в паспорте была другая дата, официально бабка была старше деда на два года). А если, например, и знать, что ему двадцать, а ей – тридцать пять, и поженились они в Москве, так и что? Встретились. Может, она его нянчила в детстве? А тут увиделись, кофе зашли выпить. Было же в Москве тогда кофе. Кофе было всегда! Рассказ у О’Генри есть о кровниках, встретившихся в Нью-Йорке. И вместо отомстить – что? Правильно! Друг другу в объятия бросились. Нью-Йорк, Нью-Йорк!..

Много позже многое выяснилось. Например, что моя бабка выучила мордовский язык за месяц. Сколько там лет не могут выучить нэзалэжну мову украинцы?

Говорю же: моя бабка была гениальна во всём. Она была взрослым опытным мужчиной, умеющим достигать умиротворения. Поэтому моя бабка готовила гениальный плов.

Дед мог есть бабкин плов бесконечно. Все были способны есть бабкин плов бесконечно. Летом приезжали гости и скандировали: «Плов! Плов! Плов!» И бабка готовила плов. Во дворе была летняя кухонька. И печь на дровах. Готовился в основном плов классический. Самый простой. Самый необыкновенный. Но потом наступали мидии. И бабка готовила гениальный плов с мидиями. Такого не готовили ни на одной кухне окрест! А в Одессе все готовят плов с мидиями. Ещё был плов с сухофруктами. И это был гениальный плов с сухофруктами.

Мать моя прекрасно готовила. Почти как бабушка. И холодец, и борщи, и пельмени, и пироги – она готовила почти как бабушка. Но плов у неё не получался даже «почти». Она сердилась. И бормотала себе под нос: «Как она это делает?!»

Бабушка умерла – и плов в моей жизни закончился. То, что мне предлагали в гостях и ресторанах – не было пловом. Это была рисовая каша с мясом. Рисовая каша с мясом и жижей. Рисовая каша с мидиями. Сладкая рисовая размазня с фруктами. Каждый дом, угощавший меня пловом, торжественно объявлял: «У нас сегодня плов!». Нет, даже не так. А вот как: «У нас сегодня ПЛОВ!» Рестораны тоже обещали самый лучший в мире плов. Причём это были национальные рестораны. Но каждый раз, выходя из гостей и ресторанов, я испытывала чувство неудовлетворённости с прогорклым привкусом, с осадком фальши, размазанным по нёбу. В какой-то момент я чуть было не покорилась. Я чуть было не смирилась с тем, что плов моей гениальной бабки – это не ПЛОВ, а детский миф, заботливо переданный мне, взрослой, той маленькой девочкой, которая не хотела быть похороненной в фанерном танке и потому надула себе воздушный шар исключительности бабушкиного плова.

Миф о плове. Миф о смирении…


Прошло время. Дома стали ниже, трава пожухла, плова нет. За окном у доросшей до размеров собственных детей Татьяны Соломатиной московские коты лениво вспоминают времена, когда они ещё могли вальсировать.


Мне уже никогда не узнать о моей гениальной бабке всего, но хотя бы вернулась на историческую родину. Да ещё и по великой, далеко не у каждого случающейся, любви. Москаль без москаля не может прожить ни дня. Кто любит – тот москаль! Мы женимся, крутимся, работаем. Мы скачем, как москали в колесе. Ребёнок знает строительные нормы и правила раньше, чем ходить. А как передавать медицинский инструментарий в операционной – раньше, чем говорить. Кульман и Обсчёт Периметрович, Скальпель и Акушер Кюретович – имена собственные. Каска и хирургическая пижама – главные элементы карнавального костюма. В десятилетнем возрасте наша дочь управляется с дрелью покруче профессионального строителя. А с лобзиком и ножовкой – куда сноровистей, чем мой великовозрастный папенька (и мы не путаем половые признаки тела с половой принадлежностью духа). Она не падает в обморок при виде крови. В двенадцатилетнем возрасте совершенно спокойно ассистирует на кастрации жеребца. Для неё слово «член» – не куртуазно. Член – это орган. Она весьма благовоспитанна. Она властвует собой. Она – разделяет. Нет ничего псевдотайного, что не стало бы для неё явным тут, с нами. На любой вопрос она получает ответ. И потому не морщится, когда родители внезапно выдают в пространство некий эзотерический набор букв «х», «у», «и краткое». Умеет вести себя с самыми разнообразными людьми вежливо, ровно и уместно – от таджикского чернорабочего и украинского прораба до всемирно известного академика. Просто: умеет себя вести. Умеет властвовать собой. Не капризничает. Не манерничает. Не требует. Знает цену словам и понятиям. Понимает, что такое человек. И каким он должен быть, чтобы звучать гордо. И нам совершенно не в чем обвинить бабушек. Меньше народу на богослужении – легче дышать. И массовой истерией не накрывает. Только покоем осознания.

Однажды приходит и говорит: «Мама, я сегодня в бытовке ела совершенно гениальный плов». Ей лет пять. Она была с папой на работе. То есть папа пришёл – и посадил дочь в бытовку. Она подружилась с таджиками. Они накормили её пловом.

Я был совсем таким, как ты, мой маленький солдат.

Я не лишаю дочери мифа о гениальном плове. Все станут большими, как в поле чучела. У неё и так-то иллюзий меньше, чем у нас. Мы совершенно не занимаемся воспитанием дочери. Мы просто втроём в одной корзине, на одном воздушном шаре. У нас всё общее. Даже миф о гениальном плове. Морфические поля такие морфические.

Следующая сцена: я брожу улицами Бруклайна, привычно кивая дружелюбным русским евреям, толерантным американским хасидам, и выезжаю на викенды в Салем с пожилым ирландцем, мой муж строит за городом охотничью избушку. Конкретно за городом. За сто первым. На Бородинском поле. На крайней оконечности левого фланга, там, где были рейды казаков Платова. Дом построен. Я – поставлена. Перед фактом. На новоселье один из таджиков готовит плов. Разумеется, я настроена скептически. Скептически настроена на проживание за сто первым. Скептически настроена на вот так резко менять жизнь. Этот не скепсис жительницы мегаполиса. Это сомнения, накрывающие иногда и взрослых опытных мужчин. «А всё ли я для здесь и сейчас?.. Это ли решение верное?» И, разумеется, скептически настроена на плов. Я его и в США ела. Это был худший из моих гостевых пловов. Буду откровенно: такое редкое говнище можно есть только из огромного искреннего уважения к хозяевам. Но уж лучше бы они играли на скрипке. Нет, они не скрипачи. Они – врачи. Врачи без слуха и аудирование буквенного сочетания «C-dur» вызовет у них ассоциации только с украинскою мовою. Но уж лучше бы они играли на скрипке.

Но вот меня зовут к столу. Здесь. На Бородинском поле.

Мне совсем немножко! – с опаской говорю я.

И с первой же осторожной пробы понимаю: вот ОН! Вот он, ГЕНИАЛЬНЫЙ ПЛОВ моей гениальной бабки. Его приготовил таджик, который в каждый свой приезд первым делом идёт с цветами к танку, установленному невдалеке от Главного монумента (который первый раз возведён при Николае Павловиче Романове; затем взорван вместе с костями Багратиона; позже – восстановлен). Дед таджика погиб в боях под Москвой. На этом поле.

Я ем таджикский плов.

И всё! И снова далёкие миры. Планеты, пальмы, города, воздушные шары. Ночная фея прилетит как бабочка на свет. И дверь тихонько отворит в мир сказок и конфет. Возьмёт с собой на карнавал таинственный султан. И встать позволит за штурвал суровый капитан. И с ним пиратский клад найдёшь в подземных тайниках…

И тает мой скепсис. Я понимаю: да! Это всё для здесь и сейчас. Это – не просто верное решение. Это – единственно верное решение! Отключается ненужный защитный механизм. Не от чего защищаться. Плов никогда не был мифом. Просто его, настоящего плова, некоторое время не было в моей жизни. Не было знаний о настоящем плове. Но плов-то был! Как не было некогда знаний о полной картине жизни Полины Фроловны – но бабушка-то была! И были у меня доломан и ментик и пусть рядовые, но лосины! И была бабушка, которая привела меня на Утренник в детский сад, и в ответ на удивление моей воспитательницы, мол, у нас День Победы, совершенно не повышая голоса, пояснила, что в войне двенадцатого года победила русская армия. И что в кампании двенадцатого года принимала участие вся Россия, от Уфы до Бессарабии, от Грузии до Финляндии. И что одесский генерал-губернатор Воронцов, который созидал наш прекрасный город Одессу, был командующим оккупационных войн в Париже, в завершении европейской освободительной кампании. Он, что правда, не был гусаром. Но внучка пока отнюдь не гренадерского роста и статей. Пока вполне гусар. Остальное – впереди. А что до гренадеров – то была в истории и советских побед гренадерская страничка. Тихвин. Точнее – деревня Труханово. Ноябрь 1941 года. Великая Отечественная война. Ещё одна. Первая гренадерская бригада Красной Армии. В составе – школьники и люди из партактива. Из профессиональных военных – только командир. Неплохо знающий историю. И обладающий, как это и положено русскому, отменным чувством юмора висельника. Поименовал бригаду гренадерской вот почему: стрелкового оружия откровенно не хватало – всего на два батальона достало, – и большая часть подразделений бригады была вооружена только гранатами. Печальная история, печальная русская традиция, и мы сегодня празднуем все наши победы и почитаем всех павших. Из сводного гренадерского формирования под командованием Воронцова численностью в пять тысяч человек, через пятнадцать часов Бородинской бойни в живых осталось около двухсот. Из двух тысяч советских Тихвинских гренадеров в живых осталось… никого. Пусть моя девочка будет сегодня гусаром двенадцатого года. Да, у неё нет лошади. Но у моего отца был конный завод. Мой дед восстанавливал племя чистопородных жеребцов, уничтоженных войной двенадцатого-четырнадцатого. Её дед работал на советскую оборонную промышленность. Давайте вспомним, что такое интеграл. Или хотя бы – резонанс. Давайте помолимся… То есть, я хотела сказать: войдём в резонанс с Миром. Вспомним о Боге. Или хотя бы о теоретической физике. Скоро, ещё при вашей жизни – уже не при моей, – вы узнаете, что такое морфические поля. И моя бабка посмотрела на воспитательницу своими потрясающе гипнотическими очами, ничуть не менее пронизывающими, чем у Иоанна Кронштадтского. И воспитательница не посмела ничего возразить моей гениальной Полине Фроловне.

Хотя, конечно же, моя бабушка ничего подобного выпускнице одесского педучилища не говорила. Только посмотрела. Но этого было достаточно. И я была рядовым лейб-гвардии Гусарского полка, потому что моя бабушка умела гениально шить доломаны и ментики из разнокалиберных лоскутов шерсти и жёлтой тесьмы. И синие лосины из старых дедовых треников. Только кивера у меня не было. Зато был огромный белый бант. А вместо сапог – туфельки. Вот такой я был гусар – в банте и туфельках. А какие они были, школьники-гренадеры Тихвина, отправленные на борьбу с немецко-фашистскими захватчиками с одними гранатами? Такими же. Они вот только вчера, в своём сорок первом, бродили в бантах и туфельках. Бабушка умела оживлять историю одним своим взглядом. С моей бабушкой не надо было говорить. И даже знать не надо было. Ты просто сразу всё чувствовал. Входил в резонанс с Миром.

А после положенных на любом детсадовском утреннике стишков, бабушка села за пианино. И вместо маршей, которые очень рьяно, на эдакое гоп-ца-ца, исполняла наша музработница (впрочем, все музработницы детских садов лабают на пианино, как будто лён теребят), спела «Случайный вальс». И воспитательница, и музработница подпевали. Ночь так легка-а-а, спят облака-а-а. И лежит у меня на ладони незнакомая ваша рука-а-а… И присутствовавшие на Утреннике бабушки и дедушки подпевали. И даже танцевали. И потом ещё много пели. Например, про безусого юнца. То есть – про меня! Девочку, которая мужественно претерпевала метаморфозу в живой танк, никто не посмеет назвать трусом. Давным-давно, давным-давно, давны-ы-ым-давно! Все девочки и мальчики в пилотках и гимнастёрках смотрели на меня во все глаза. А на мою бабушку – как на чудо. И я гордо рассказывала им, что ментик – это такая гусарская шинель. И всё это было так же волшебно, как бабушкин плов. Тем более вечером был плов. Потому что бабушка забрала меня к себе домой после Утренника.


А плов на первых порах делается так: берёте одного таджика. Ещё лучше: двух мужиков. Одного – таджика. Другого – своего. Мужа ли, любовника ли, сына ли, племянника или внука – совершенно не важно. Плов – таки мужское блюдо.

Затем и самостоятельно получится.

Самое Главное Правило Плова: состояние умиротворения в здесь и сейчас, в прибранных чертогах вашего ясного разума, в бликах солнца вашего живого сердца на чистых прозрачных водах вашей души. Вы же помните гениальную жестикуляцию мусульманского приветствия: по уму, через сердце – в мир. Поклонившись, прикоснитесь ко лбу. Приложите руку к груди. Протяните раскрытую ладонь навстречу…

Главное правило плова: хорошие продукты. Второе главное правило плова: открытый огонь. Третье главное правило: придерживаться элементарной технологии.

Продукты: растительное масло (и совершенно не обязательно – хлопковое, любое пойдёт); мясо (только баранина; только телятина; баранина с телятиной напополам; а хотя бы и курица – но это не аутентичный вариант; мясо должно быть свежее, не замороженное, и не то, американско-австралийское, в котором воды больше мяса; хорошее молодое свежее мясо); лук; морковь; чеснок; правильный рис (тут, у нас, покупайте кубанский, его даже таджики нынче покупают, когда тут, у нас); барбарис; перец, соль, специи. Начинающие, запомните про «в идеале»: НИКАКОЙ ВОДЫ (кроме как вашей чистой души и для промыть рис)! Иначе – каша.

Казан поставить на огонь. Раскалить в казане растительное масло (щедро, полбутылки на мой казан уходит). Туда – мясо, порезанное кусками (не микроскопическими). Обжарить, несколько раз хорошо перемешивая. Туда – лук кольцами. Или полукольцами. Это кто как хочет. Не надо крошить в труху. Через время туда же – морковь. И тоже режьте не в тряпки – соломкой. (Некоторые допускают эту ошибку в мясной солянке: в ветошь шинкуют солёные огурцы, а надо – соломкой!). Моркови должно быть щедро! Перемешиваете. И вот тут – солите. Как вы любите. Но – соль тут должна быть самая кондово-посконная. Та, что в бело-голубых пачках. Каменная. Солите – и ещё раз перемешиваете. И после этого загружаете чеснок. Нечищеный. Молодой. Прямо вот погружаете. И сразу после сверху – промытый рис. (Сколько раз спорила с таджиками, мол, а на кой его промывать? Он же в тех пакетах – чистый! Стоят насмерть, как их деды под Москвой. Так что промываю. Этому есть технологическое объяснение: вымывается мучная фракция, превращающая плов в кашу.) И вот после загрузки правильного промытого риса – барбарис, шафран, перец. Накрыть крышкой. Недолго потомить на дотлевающих углях. Аккуратно перемешать.

Подавать на стол кто как любит. В тарелках – или на блюде. Совершенно не важно. Важно: блюдо зелени и овощей. Плов можно есть руками. Это рисовую кашу руками не очень. А плов – сколько угодно. С пропорциями время и опыт вас определят сами. Начинайте «на глаз». У моей гениальной бабки вообще не было никаких рецептов на бумаге. У всех бабушек были. И у мам были – у моей так точно! У моей мамы была пухлая толстая тетрадь. С огромным количеством разнокалиберных вложенных листочков. Мама тетрадь эту частенько пополняла. Иногда её просматривала – например, перед приготовлением «Наполеона». Его не каждый день готовят. У мамы был совершенно потрясающий «Наполеон». Но она на всякий случай просматривала рецепт. Хотя тоже никогда и ничего не взвешивала, отмеряла «на глаз». У бабки не было тетрадок и листочков. Бабка привыкла всё хранить в самом надёжном и недоступном сейфе – в своей памяти. Эта привычка сформировала её характер и стала судьбой. Иначе во тьме провалов было не выжить. Это знает любой взрослый опытный мужчина.

Я готовила плов и на плите. Это тоже неплохой плов. Но он отличается от плова на огне так же, как отличается хороший секс без любви от хорошего секса по любви. Это два разных секса.

Так откуда моя гениальная бабка знала рецепт приготовления плова? Откуда россиянка-одесситка, говорившая по-мордовски (на варианте «эрзянь»), потомок рода русских конезаводчиков, в семь лет побывавшая в кругосветке, с девятнадцати до двадцати семи лет работавшая костюмершей в Большом, вышедшая замуж за деревенского хлопчика, прибывшего в революционную Москву в основном – поначалу, – за пистолетом, знала рецепт такого потрясающе-аутентичного плова? Некоторое время своей жизни они с дедом провели в Узбекистане. Моя гениальная бабка отменно говорила по-узбекски. Дед так и не выучил. Хотя у него были тёрки с местным населением на эту тему. Оба они работали школьными учителями. Моя гениальная бабка умела моментально ассимилироваться с любой средой. И это не мешало ей хранить себя и своё. Никто и никогда не мог помешать моей бабке оставаться собой. Моей гениальной бабке для того, чтобы оставаться собой, не надо было вымарывать других. Бесконечное enriching soil and increasing stock происходило в её разуме, в её сердце, в её душе.

Отсюда и красота огня её плова. Узбекского. Такого же точно, как и таджикского. Хотя узбеки с таджиками – это ну прям как хохлы с кацапами-москалями. Нет, вру. Уже вру… Узбеки с таджиками сумели договориться не то о воде, не то об энергии. Или одного без другого не существует?.. И пусть они и прежде говорят на разных языках и бубнят друг на друга – но плов-то их одинаково безупречен!

Мы рождаемся ангелами. Умираем демонами. Лучшим из нас удаётся оставаться людьми.

Моя бабка умерла человеком. Передав мне георгиевские кресты одних моих прадедов. И ордена Святого Георгия – других моих прадедов. В двадцать три года я продала свои родовые сокровища. Так было нужно для здесь и сейчас. Жалею ли я об этом? Если подумать – да.

Но я умею останавливать мысли.

И готовить плов.

На ПЛОВ: растительное масло, мясо, лук, морковь, чеснок, рис, барбарис, шафран, перец, соль, специи.


Пельмени, чебуреки

Тесто требует спокойствия. Хороших исходных продуктов и хорошей (же) внутренней сосредоточенности на своей судьбе. Исключительно и только на своей. И больше ни на чьей. Даже не на судьбе теста. Потому что судьба теста – в ваших руках. И, стало быть, ваша судьба.

Муки в миску (с полкило, я уже давно знаю что мне надо «вот столько»; интуиция – это не интуиция, а опыт). Можете и на стол. Или на доску. Но если вы первый раз – то даже миска не гарантия чистоты и порядка. А я как начала когда-то в миске – так в миске и продолжаю. Тем более что миска моя – не миска, а небольшой эмалированный тазик. Вот муки туда. И посолить муку сразу. В центре мучного массива можно сделать углубление (а можно и не делать, честно говоря; но так не то чтобы удобнее, а просто красивее). В центральное углубление это – растительного масла слегка. Чтобы из берегов углубления не выбегало. Ну, ложки три, примерно, столовых, кому дозы нужны. По берегам разбросайте глыбок масла сливочного. Не жмотьтесь. Граммов сто – сто пятьдесят смело. И чтобы всё спокойно и красиво, помним. Смотрим в таз, чувствуем, как нервы успокаиваются – если ещё не до того как. Как вам становятся неважны взрывы на Сатурне, об объективной ситуации с которыми вы знаете ничуть не больше, чем о заморозках на Марсе и о результатах заседания межгалактического совета и о судьбах инопланетных голодранцев. Просветляемся… Наша задача – тесто. Всё! Более ничего! Потому советую выключить вечно-говорящий кухонный спутник. С картинками и/или со звуками. Несколько часов тишины благотворно повлияют на ваше тесто, на вашу голову и на вашу душу. Не бойтесь остаться наедине с собой. Это не слишком страшно. Самое ужасное, что вы сможете обнаружить – это пустота. Но пустоту можно заполнить. И уж лучше заполнить её хорошим тестом. А если внутри вас не совсем пустота – это ещё прекрасней! Вы можете петь, вспомнить те три стишка, что выучили наизусть ещё в школе. Можете помолиться на заоконного голубя. Главное – не пускать в свою пустоту ничего деструктивного. Остановите бесконечный внутренний совершенно никчемный монолог про всё… И – сотворяйте из своей пустоты тесто. Почувствуйте себя если не творцом (в смысле – Творцом), то хотя бы всей братией строителей и благоукрасителей – это я такое на кресте в Лужецком монастыре вычитала. Монастырю Лужецкому уже шесть сотен с хвостиком лет. Вас здесь шестьсот с гаком лет ещё не стояло, а монастырь уже строили. Вот и вы займитесь чем-то предметным. Хотя бы и тестом… «Дизайнеры, дизайнеры…» Благоукрасители!.. Подготовка к строительству теста должна быть основательной! И – повторюсь! – спокойной. Без истерик. Без «мы все погибнем! Все умрём! Всё плохо!..» Сделайте для начала тесто хорошо. И уже не всё будет плохо. Мы, конечно же, все умрём. Но, возможно, не так сразу. И, очень даже может быть, в окружении родных и близких, в собственном доме, легко и просто, и – главное! – не бессмысленно, некрасиво и нелепо.

Мука в тазу присоленная. В центре – озерцо оливковое. По берегам озерца – глыбки сливочные.

В отдельной чашке взбиваем два яйца, постепенно добавляя стакан тёплого молока. Не горячего. И не холодного. Слова имеют значение. Тёплого молока – значит тёплого молока.

Взбили – и в оливковое озеро, в центр созидания. Озерцо выйдет из берегов, ну да так и надо (если не вообще всё равно, этот потоп как раз обновляющий, преформирующий). И теперь замешиваем тесто. Для пугливых: можно поначалу ножом. Вот так вот, да: совершенно спокойно и планомерно перемешиваем субстанции миски режущими движениями. Юниор, не скорости, не резкости и не широты гребка от тебя тренер ждёт, а лишь тщательности исполнения движения! Ориентируемся на визуально-тактильные ощущения. Через некоторое время работы вы поймёте, что образовавшийся ком не страшно в руки взять. Руки слегка обливаем оливковым маслом. Не опасайтесь ни капли! Эти капли масла – не страшно! Запускаем руки в миску, лепим-лепим… Хватит уже в миске возиться! Давайте его сюда, на доску (слегка присыпанную мукой; да, раньше надо было озаботиться! Но никто вам не мешает использовать тьму полотенец и салфеток, чай не в проруби полощете! Да, их тоже надо заранее живописно благоустроить и благоукрасить по кухне). Продолжаем вымешивать. И вот когда вам будет казаться, что уже всё – у вас самое эластичное и сильное, самое нежное и гибкое, самое упругое и податливое и проч. тесто – так теперь надо ещё немного помесить. Это очень приятно. Как минимум. Когда вы последний раз ощущали такой пир тактильных ощущений? Всё ноете, что маникюрша массаж не так делает? Не нойте – месите тесто!.. Совсем вымесили? Ну ещё чуть-чуть помесите – и всё. Накрывайте чистым полотенцем и пусть лежит полчаса. Не меньше! Тому есть химико-технологическое объяснение, но вам надо знать только то, что моя бабка всегда оставляла тесто полчаса лежать под чистым полотенцем. Потому иногда стоит руководствоваться простым: «Так надо!»

Тем более что как раз за полчаса вы приготовите фарш на пельмени. Половина говядины, половина свинины. Мясо должно быть свежим и хорошим. Не устану повторять про кофе, в который надо класть больше кофе. Чем лучше продукты – тем вкуснее и полезнее еда. Мы есть то, что мы едим. Вы всё ещё едите магазинные пельмени-вареники и чебуреки из киоска у метро?..

Половина свинины, половина говядины. Через мясорубку. Посолить, поперчить. Сварить (можно и заранее) лавровый лист, чёрный перец-горошек (и всякого, чего вы любите и уместного к мясу) – и этого бульона-настоя добавить в фарш. Хорошо вымешать. Накрыть чистым полотенцем.

На доске (на столе, у кого идеально ровный) раскатывать тесто. Я каждый раз отщипываю небольшой кусочек. Раскатываю его скалкой. Девушки, девственные в отношении теста, помните: скалка – инструмент сильный, твёрдый, но нежный и ласковый. Практически, как… Пропустим сравнение, которое кому-то может показаться неуместным, а кому-то, прости господи, «неполиткорректным». Ибо как вы не будете забивать гвозди опущенным сравнением, так и скалкой не стоит анекдотически размахивать. Повертите её в руках. Ощутите её приятную тяжесть. Инструмент опасный, властный, но при должном с ним обращении – ах!.. Девы, я сейчас о скалке! В общем, без опыта тут никуда. Но не всё так сложно. Точнее – совсем не сложно, а очень просто. Со скалкой чувствуйте себя феей. Никакого бабовеслизма. Но и феей – не в смысле припадочной няшей, изображающей из себя не пойми что, а именно в первоначальном смысле. Волшебницей. И, конечно же, леди. Скалка – инструмент настоящих леди. Тех самых, которые всегда леди – и на светском рауте и в теплушке. Настоящие феи и истинные леди при виде скалки не морщат носики. Настоящие феи и леди вообще никогда не морщат носики, носики морщат только плебейки. Так что можно со всей уверенностью утверждать, что скалка – инструмент аристократический. И, разумеется, требует определённого навыка. И ничего постыдного в том, что сперва вам со скалкой неуютно – нет. Вы же и галопом далеко не с первого раза полетели. Да и с галопа не раз улетали в кусты и овраги. А если не улетали – так и не говорите мне, что вы опытная наездница. Фифа вы с наморщенным носиком, умильно расплывающаяся при виде «лошадки». Слащавое умиление – обратная сторона наморщенных носиков. Скалка (как и лошадь) требует ровного и спокойного уважительного обращения. Как минимум поначалу. Это уже потом вы можете сказать своему верному (если вы сами были верны) другу (а не «лошадке»!): «В Калифорнию!» (Смотрите «Меня зовут Троица»), быть сколько угодно развязной с любимым, не единожды не подведшим (при условии, что и вы любите, и вы не подводили)… ну, вы поняли, с кем-чем. И со скалкой у вас со временем наладится настоящая дружба длиною в жизнь. Впрочем, есть очень талантливые лошади… Тьфу ты, особи! Талантливые во всём. И лошадиное слово знают, и мужское, и даже со скалкой – любовь с первого раза. Попробуйте. Возможно (и скорее всего!), вы именно из таких.

Так, где я?.. Ага, вот: нежно раскатываете круг теста. Стаканом его. Ошмётки собираете – и снова перемешиваете с тестом. Это очень приятная процедура. Ну и лепите пельмени. По чуть-чуть в щепоть фарша (не люблю я эти глупости вроде чайных ложек, потому что тут всё как с собаками, лошадьми, детьми и любимыми мужчинами – исключительно по наитию, без граммов, секунд и прочих унижений отдела технического контроля, и в основном – в особенности поначалу, – только и только собственными руками). В центр кружка теста – и нежно по краям пальчиками. Нежно. Вы почувствуете. Если у вас вышло правильное тесто – а оно не могло не выйти, если вы были спокойны, как настоящая леди, – вы всё ощутите этими самыми кончиками пальцев. Свернули пельмень – и на доску. Досок в хозяйстве должно быть много. Больших, средних, маленьких. Огромных и всяких. Досок много не бывает.

У меня за заход – получается сто двадцать пельменей. Среднеразмерных, так скажем. Крошечные пельмени я не люблю. Не потому что лень. Пельмени не терпят лени. А потому что в крошечных пельменях соотношение «тесто-мясо» не то.

Варить пельмени надо в кипящей – разумеется! – воде. Даже в бурлящей. Кастрюля для варки пельменей должна быть широкой. Но не высокой. И не надо все сто двадцать туда. Порционно. Штук по десять-пятнадцать – смело. Двадцать – уже требуют навыка. Воду тоже можно солить-перчить. Как только вода (но уже с пельменями) снова закипит – немного, не больше пяти минут – и вылавливайте шумовкой. В тарелку. Сливочного масла туда. А дальше кто как хочет. Со сметаной. С майонезом. С уксусом. Я в детстве очень любила пельмени, утопленные в уксусе, такие подавались в студенческой столовке.

Мама пельмени ленилась лепить, в отличие от бабки… Бабка никогда не ленилась, никогда не уставала, никогда не ныла – и всё и всегда успевала; мою бабку по материнской линии никто и никогда не видел: уставшей, больной, раздражённой… Несколько лет назад я провела опрос среди тех, кто помнил и знал: никто не может даже под глубоким гипнозом и в состоянии алкогольного опьянения сказать, что Полина Фроловна хоть секунду своей ох какой непростой жизни была недружелюбна, жаловалась на недосып, недомогание, февральские и октябрьские революции, на судьбу, на деда, на детей – а вот тут бы она ох как могла бы пожаловаться! – равно как и магнитные бури на Меркурии, плохое поведение кота и так далее… Должно было пройти столько лет, чтобы я задумалась: почему Полина Фроловна всегда была бодра, свежа и дружелюбна и никто и никогда не слышал от неё дурного слова, какие уж там истеричные завывания! Ответ очевиден. Моя бабушка, Полина Фроловна, была настоящей леди. Мне это сейчас очень помогает. Как холодный душ и горячий борщ – похмельному. Бабка никогда не ленилась. Полине Фроловне можно было сказать: «Пельменей хочется. И пирога вишнёвого! И вареников с картошкой!» – и через несколько часов всё было. Без охов и ахов.

Но когда я стала студенткой, бабка моя уже три года как была мертва. А в студенческой столовке (и не меда, а университетской – за углом, наискосок от Украинского театра) – были пельмени. Насмерть залитые уксусом. Я их любила. Много лет, в разнообразных странствиях по необъятной родине я искала именно такие пельмени. В забегаловках, в привокзальных кафешках. И любила их. А потом, однажды. Не так давно, признаться честно. Уже когда переехала на постоянное место жительства из мегаполиса глубоко за город, я захотела пельменей. Поехала. Купила. Залила уксусом. Но что-то, наверное, уже эволюционировало во мне. И потому сидела я печальная за столом. Вспоминала всякое, чего уже никогда не будет. И всяких, кого уже никогда не будет. Важное и неважное. Важных посреди неважных. И вдруг у меня в голове лампочка зажглась. И всю картинку осветила. Я увидала, как Полина Фроловна насыпает в эмалированный тазик муку, солит её крупной солью из бело-голубой пачки, делает в центре углубление… Показательное выступление для маленькой меня и с моим маленьким участием! Это было! Моя детская память показала мне кино. Старую документальную хронику. Мне оставалось только затаив дыхание смотреть и стараться не забыть. Я вскочила, понеслась в первый попавшийся хозяйственный магазин и купила там глупый эмалированный тазик в яблочных цветах. И сделала свои первые пельмени. Ни разу не заглядывая ни в поваренные книги – их у меня тогда и не было (сейчас есть, издательство как-то подарило на Восьмое марта), – ни в Сеть. Я воссоздала бабкины пельмени по памяти. Или они у меня покоились в «бесполезной» (99 %!) части ДНК. И с тех самых пор как только я говорю: «А не сделать ли нам на выходные…» – «ДА!» – сразу орёт моё семейство.

Но пельменями дело не ограничивается. Потому что тесто – процесс увлекательный. А если ваши домашние ещё любят вареники… Мои – любят. И друзья любят. Мой приятель Соколов (см. «ЕУ» на Сеню Соколова – у него есть живой прототип) моих вареников может съесть до сотни. И пельменей – пока ставить будешь на стол. И борща литров пять может за беседой умять. Я уже промолчу про щи – тут сразу две восьмилитровые кастрюли надо ставить.

В тесто – такое же и так же разделанное – по чуть творога (кто хочет – с сахаром, кто по другому – плз, например с зеленью и чесноком). Мои любят сладкие. И едят со сметаной и вареньем. Варенье, к слову, из черноплодной рябины. Черноплодная рябина – прямо тут, из дому. Муж посадил мне как воспоминание из другой – волжской, – части детства. И очень долго черноплодная рябина была для меня просто черноплодной рябиной из детства. Пока я не стала варенье варить. Оказалось, что это ещё и очень функционально. Но моя волжская бабка никогда и ничего не готовила, у неё было много других, своих, талантов. Вероятно, и талант готовить имелся. Просто не рвался наружу и не был востребован. Зато она водила грузовые машины, могла влезть на столб «электричество починить» и потрясающе рисовала – да я уже всё написала в «Большой собаке». Потому у неё черноплодную рябину клевали птицы, она осыпалась, пачкала мои детские платья. И замерзала. А я как-то раз из своей сварила варенье. Теперь оно очень идёт к вареникам.

А потом пельмени ещё можно делать с индюшачьим фаршем. И с куриным. Да с каким угодно. И заморозить их можно впрок, при нынешних-то морозильных камерах!.. А из того же теста можно делать чебуреки. Раскатать круг на доску/в половину доски. Намазать его тонко фаршем (поперчить, посолить, любимую зелень мелко порезать), свернуть, нежно слепить края, – и на сковороду (в глубокой керамической удобно) моментально. Запузырился – перевернуть. Моя дочь смеётся, что пельмень – это маленький чебурек. Так оно и есть в принципе. Только пельмень – он более пузат и свёрнут. А чебурек – плоский. И вообще, тесто и фарши – это такой простор для благоукрашения своей жизни, что ах! Только никаких карибских кризисов по Интернету решать не надо. Всё равно не решите. Вам бы с тестом разобраться. И с фаршем. Я точно знаю одно – вопли в Интернете вашим родным и друзьям такого огромного удовольствия как пельмени, чебуреки и вареники не принесут. Никакого не принесут. И не будет мира во всём мире. Даже мира в вашем маленьком мире не будет.

Ну и у меня всегда остаётся фарш. Всегда, ёлки! И когда уже все наелись пельменями, чебуреками и варениками – так в поддоне холодильника всегда же – есть болгарские перцы. Потому что фаршированные перцы – еда лёгкая, изящная, ароматная и никогда не надоедает! В фарш – яйцо и рис. Замешали. Дали постоять. Почистили перцы. Нафаршировали. Зелень туда всякую снова. Залили томатным соком. И поставили тушиться. Подавать со сметаной.

То, что готовить моно – то ладно. Готовить всегда «модно». Мы уже договорились, что это вечная ценность. Классика. Но готовить – это ещё и потребность. Генетически заложенная потребность, мощно реализующаяся только у настоящих альфа-особей. В альфа-особи ведь главное что? Вовсе не желание и – что точнее: умение подавлять и командовать. Это узкая часть спектра. Лишь малая часть главной программы: заботиться и сохранять. Заботиться о своей группе, сохранять свою группу. Настоящая, истинная альфа-особь не бьётся в припадке за всю Ивановскую – она просто готовит пельмени для всех, кто оказался под её крышей. Спокойно и дружелюбно. Настоящие леди – они всегда альфа-особи. Настоящие леди не ненавидят. Ненависть – деструктивна. Цели и задачи альфа-особи – конструктивные. У настоящих альфа-леди всегда хватает мудрости отличить истерику от яйца. Хватает смирения отметать за ненужностью первое и использовать второе по назначению. И ничего в этом мире нет лучше и спокойнее для настоящей альфа-леди, чем весь день провести на кухне, чтобы весь вечер спокойно варить и варить, подавать и подавать своим родным, любимым и друзьям. Это настоящий мир, истинный смысл и совершенное счастье. Я только недавно испытала всю полноту этого откровения. Что-то помнила. О чём-то мечталось. Что-то ловила в отголосках, пытаясь слепить… Даже в той же «Большой собаке» был пассаж о царском варенье… Но уже написав это тогда, я ещё не в полной мере ощутила. Неправильное слово «ощутила». Не прожила. И вот только совсем недавно, после двенадцати часов на кухне, я вдруг прожила это блаженное, это откровенное… То, что где-то глубоко в «ненужных» структурах мозга. То, что в филогенетической памяти, в родовых полях. Юниор уловил момента гребка. И теперь оттачивает стиль, технику… Работает над «неусталостью», над «небеспокойством».

А кто пока по суматошной (у иных – сильно подзадержавшейся в не очень хорошем смысле) юности пока не хочет «возиться с тестом», так пусть уже пойдёт и сделает фаршированную рыбу! Что? Не можешь сделать фаршированную рыбу?! Что ты знаешь о жизни, сынок! О разуме? О мужестве? О душевном спокойствии? О мудрости отличать и принимать?.. Но ты поболтай, пока в сознании. Только подальше от кухни. Там альфа-особи мешки с покоем ворочают, зарабатывают на свет.

На ТЕСТО: мука, крупная соль, растительное масло, сливочное масло, яйца, молоко.

На ФАРШ: говядина, свинина, соль, чёрный молотый перец, лавровый лист, чёрный перец-горошек.


Вареники

Тут – как и в приготовлении любой другой еды, – важно настроение. И не надо ждать «подходящего настроения», не то так вся жизнь в ожиданиях и пройдёт. В ожиданиях и в поедании вареников из лабаза. А на продажу дай бог чтобы форма хорошая была, содержания в продажных нет.

Так что если конкретно вы сейчас в грусти-тоске-печали, в неоправдавшихся ожиданиях и несбывшихся надеждах, в неосуществившихся замыслах и в несостоявшемся счастье – значит вы никогда не лепили вареники. Вот как вы можете желать чего-то большего, если вы вареники/пельмени никогда не лепили?! Если у вас на тесто смелости не хватает, то чего вы ждёте от мира/бога?! Вот рассматривают они – мир и бог, – прямо сейчас ваше резюме. Там в графе «ожидания от жизни» столько всего понаписано, что ой! Они переглядываются промеж собой, мир богу говорит: «Слушай, переходи уже к пункту знания-умения; при таких-то ожиданиях, чую, бриллиант высшей пробы нам достался!» А там пфуй. Даже вареников за жизнь не слеплено ни разу. Ну что это, а?!

Так что в каком угодно настроении надо встать и пойти. Кому на кухню, а кому и на рынок. Купить всего нужного: муки, яиц, молока, масла сливочного, масло растительного, творога, сметаны, картошки, грибов, квашеной капусты, зелени, бананов, вишни… Да чего хотите, собственно.

Начать с теста. Которое я уже воспевала в пельменях. Создание и вымешивание теста упорядочивает внутренние токи. Как любая с виду монотонная работа. Монотонная и упорная. Но в случае с тестом – не такая уж она и долгая. И не требует особых энергозатрат. Это не лес валить. Так что – для тех, кто поленился перечитать, – кратенько: в миску (начинающим всегда лучше в миске, а продвинутые – это кто как любит) насыпаем муку (хорошую!), солим её (я люблю крупную морскую соль), делаем углубление в центре, наливаем туда растительного масла, разбиваем яиц (взбиваем в отдельной мисочке), раскидываем вокруг щедро кусочки сливочного масла (и тоже хорошего!). Ножом всё это рубим. Затем, когда уже чуть гомогенизируется, добавляем тёплого молока (и снова помним: слова имеют значение! тёплое – это тёплое; не горячее; и не холодное.) Сколько чего? Ну вы спросили! Полкило муки. Полстакана оливкового масла (любого вашего любимого растительного, только масло грецкого ореха не стоит лить). Двести граммов масла сливочного. Стакан молока. Соли щепоть (вы правда хотите услышать соль в граммах?!). Бабка моя могла замесить тесто в воздухе, ей богу. Никогда ничего не отмеривала. Миска ей была не нужна. И мне в детстве казалось, что ей и стол не был нужен. Стол – деревянные доски, – появлялись уже на этапе раскатки теста. А до этого всё происходило в эфире. Так это было ловко и споро. И только руки мелькают. С кожемякиной силой, но с эоловой лёгкостью.

Всё? Хорошо вымесили?.. Теперь ещё столько же месите – и тогда будет хорошо. Теперь отложите на полчаса. Так надо. На полчаса под чистое полотенце. Вот на этом этапе детского наблюдения за бабкой у меня включалось сознание и откуда-то у бабушки появлялись доски, миски, чистые полотенца и так далее.

Тесто лежит под полотенцем, мы делаем начинку. (Хотя можно и заранее.) Варим картофельное пюре. Все знаю как варится картофельное пюре. Не писать же мне: «очистите картошку от кожуры». Это уже будет рецепт для инопланетян. Варите картофельное пюре, как вы его обычно варите. В сковороде разогрейте растительное масло, обжарьте в нём мелко нарезанный лук. До золотистости. А затем туда – пюре. Тщательно перемешивая с луком, тушите на малой скорости. Предварительно вымоченные и сваренные белые грибы (это если сушёные) – тоже поджарьте с луком. Во второй сковороде. Не в этой, с картофелем. Если белые грибы свежие – так в нативном виде их туда и крошите мелко, предварительно, разумеется, очистив от земли-матушки. Так, две сковороды начинки у нас готовы. Можно и смешать картофель с грибами. Но я в этом деле – пурист. В третьей сковороде в поджаренном луке тушите мелко порезанную квашеную капусту. Для творога сковорода не нужна. Творог солите, смешиваете с мелко-порубленной зеленью. Тщательно. Всё, начинки для «солёных» вареников готовы. Итого четыре вида вареников: 1) вареники с картошкой; 2) вареники с грибами; 3) вареники с квашеной капустой; 4) вареники с творогом и зеленью. Все прочие мои эксперименты и манипуляции с начинками для «солёных» вареников особым успехом не пользовались. Как ни крути брынзы, сыры и рыбы – для них существуют блины. А вот эти четыре вида вареников – безусловные хиты. Наше домашнее развлечение, давно и с успехом опробованное на гостях: «микст-сюрприз-тарелка», на которой подаётся щедрая порция вареников со всеми четырьмя начинками. (Хотя лично я более всего люблю вареники с квашеной капустой, ну вы ж понимаете, кто рулит раздачей – рулит миром!)

Для сладких отменно идёт вишня. Но! – только в сезон! Все мои пытки морозить вишню и лепить зимой вареники с этой вишней, успехом не увенчались. Нет, и вареники были отменные. По форме. И семья и гости ели и нахваливали – особенно если подать к ним вишнёвое варенье. Но – «не то, не то и не то!» – как любил говаривать небезызвестный повар Никодимов, изгрызенный жизнью старичок, скептик и пессимист:


– …Глупо. Я, например, Никодимов. Да может быть, я желаю быть Альфредом?! Что вы на это скажете?!

– Не имеете права.

– Да? Мерси вас за вашу глупость. А они, значит, имеют право своё это ресторанное заведение назвать «Венецианский карнавал»? Почему? Что это такое? Где карнавал? Почему венецианский? Бессмысленно. А почему, например, я в желе не могу соли насыпать? Что? Невкусно? А почему в суп – вкусно? Всё это не то, не то и не то.

В глазах его читалась скорбь.


… Как и в моих. После попыток создать должные сладкие вареники с мороженой вишней. Так что вишня только летом. Аркадий Тимофеевич Аверченко с его «Венецианским карнавалом» вам навстречу!

Так что сладкие вареники – с творогом. Зимой – с творогом и бананом (безусловный хит.) Летом – с абрикосами, с персиками, с вишней, с черешней, с яблоками… Сладкие вареники можно сделать ещё и с клюквой. И вот тут вполне подойдёт замороженная. Или даже в виде варенья. (Вишня из варенья тоже терпима, но для меня – не то.) Те, кто любит «солёные» вареники с квашеной капустой, полюбит и сладкие с клюквой. У меня клюква не переводится, потому как ежегодная карельская охота, – охота или неохота, – must have.

В любом случае, не бойтесь экспериментировать. Тут главное теста не бояться. А его не надо бояться, потому что в тесте нет ничего страшного. Тесто – это сплошное удовольствие.

Так. Постоявшее тесто снова мнём, месим, крутим. Затем доску посыпаем мукой слегка. Берём скалку и… И я уже писала, как работать со скалкой. Во всём нужна сноровка. Которая рождается из тренировок. У меня давно заведена специальная круглая доска и раскатать тесто идеально под края, под с подъёмом переворотом, да с лёгким круговым поглаживанием мукой – это уже удовольствие. Вы же понимаете, что вы ласточкой в воду с первого раза не войдёте. Что ж теперь, и вовсе не прыгать?! Начинайте, как умеете. (Пузом только с большой высоты не рекомендую; так и с тестом – не начинайте с половины кило-кило, сперва замесите на сто-двести граммов муки.)

Раскатали – тонко, но не до прозрачности. Но и не толсто. Это вареники, а не галушки! Берём стакан – у меня в этом деле вискарные хорошо себя зарекомендовали. Дальше понятно всем, если только вы не с Нептуна или звезды Бетельгейзе. В серёдку круга начинку – по опыту поймёте сколько (не чтобы лопнул, но мы и не на продажу лепим, а для себя!) – сводим края и сильно, но нежно, пальчиками скрепляем, сдавливаем. «Солёные» вареники просто сдавливаем. На сладких делаем «фестончики по оборочке». У меня с детства такая парадигма. Так делала бабушка. Так делала мама. Чтобы потом в недрах морозильной камеры отличать сладкие от «солёных». Не все традиции следует менять. Так что если вы начинающий без своей семейной традиции – пользуйтесь моей. Фестончики по оборочке делаются при помощи большого и указательного пальца. Опять же – хорошее упражнение на мелкую моторику – привлекайте к лепке вареников нумамов. К лепке пельменей тоже их привлекайте. А ещё привлекайте нумамов к чтению. Начать можно с уже упомянутого здесь Аркадия Аверченко. Со сборников рассказов «Шалуны и ротозеи», «О маленьких – для больших» и «Пять эпизодов из жизни Берегова». Только сперва сами прочитайте. Чтобы перед нумамами стыдно не было. Не говоря уже о том, что это одни из лучших пособий по педагогике!

Слепленные вареники укладываем стройными рядами на предварительно посыпанную мукой деревянную доску. Первый слой упаковали – отправили в морозилку. Как замёрзнут – следующую партию можно сверху. Тесто катаем. Вареники лепим. На доску. В морозилку. Как станут каменные – по порционным пакетикам. Кончилось тесто, осталась начинка? Не беда. Снов месим тесто. Делов-то! Кончилась начинка, осталось тесто? Не беда. Быстро рубим дополнительную начинку. Тесто не стоит оставлять «на завтра» и «на потом». Даже укатанное в фольгу и оставленное в нулевой камере – оно теряет свои свойства. Как минимум – необходимые для лепки. Биохимия, люди. Вам объяснять или поверите на слово? «На слово» – это называется «эмпирически». Опытным путём. Замораживать тесто – тоже не метод. Это вам не суп. Хотя и не все супы стоит замораживать.

Варить вареники (как и пельмени) лучше в широкой посуде. И когда варим их – бдим. Не болтаем. Не смотрим кино. Не читаем книгу. Чтобы не вскакивать на «шшш!», не обжигаться, хватаясь за что-нибудь и не иметь себе сильно загаженной плиты.

Пока вареники варятся, в сковороде растапливаем сливочное масло. Сваренные вареники слегка обжариваем. «Солённые» вареники можно обжарить с грудинкой и луком. А можно лук и грудинку обжарить отдельно – и подать к «солёным» вареникам вместе со сметаной (в разных, разумеется, мисочках). К сладким вареникам отлично идёт сметана и варенья. Вареники с малиной отлично идут с клубничным вареньем. Вареники с клубникой отменно идут с малиновым вареньем. Ну и наоборот. Тут кто и как и что любит.

Опять же эмпирически: дети куда больше любят сладкие вареники, а взрослые – очень неравнодушны к «солёным». Впрочем, мужики в этом смысле приравниваются к детям. Сперва они как взрослые могут съесть две-три-четыре порции «солёных», а на десерт – примерно столько же сладких. После такой трапезы взрослый мужчина гарантированно перестанет быть надоедливым дитятей и оставит вас в покое на несколько часов.


– Полина, что-то давно не было вареников!.. – говорил мой дед Андрей Павлович.

Полина Фроловна лепила вареники.

– Полина! Это ты мне много положила!.. – говорил мой дед Андрей Павлович, получая миску вареников.

– Полина! А это всё?! – говорил мой дед Андрей Павлович, уничтожив полученную миску вареников минут за пятнадцать.

Полина Фроловна снова ставила широкую кастрюлю на плиту.

– Полина! Только чуть-чуть! Принесёшь мне! – говорил мой дед Андрей Павлович, выходя из-за стола и направляясь в Большую комнату под телевизор.

Полина Фроловна доставала широкий поднос и расставляла на нём хрустальные розеточки с вареньями и сметаной.

Андрей Павлович любил Полину Фроловну куда больше, чем она его.

А она просто делала людей счастливыми. И делала это просто. В её жизненном «резюме» не было ожиданий. Там был бесконечный опыт.

На ТЕСТО: мука, крупная соль, растительное масло, сливочное масло, яйца, молоко.

На НАЧИНКИ: картошка, репчатый лук, свежие белые грибы, сушёные белые грибы, квашеная капуста, творог, зелень, бананы, вишня, клубника, абрикосы, персики, черешня, яблоки, клюква…


Макароны по-флотски

Макароны по-флотски в нашей обширной некогда семье готовила только Московская Галка. Конечно же у Галы было отчество и фамилия, но Московская Галка стало настолько именем собственным, что когда в одесском бабушкином-дедушкином доме появлялись незнакомые ещё Московской Галке люди, она так и представлялась:

– Здравствуйте! Я – Московская Галка!

То есть вот так она представлялась:

– Здрааасьте! Я – Мааасковская Галка!

Я обожала Московскую Галку. Во-первых, именно за это безупречное мааасковское аканье. Потому что в нашей некогда обширной семье все, от учёного-геолога (дядюшки) из Питера до водителя грузовика (бабуленьки) из Волжска, от моего папеньки-инженера (и дедуленьки – его батюшки, пропойцы-багорщика, отсидевшего по малолетству за «хулиганку») до родного брата моей маменьки, судоводителя (и шизофреника – окончил дни в дурдоме, увы; прекрасно рисовал и – страшное бубубу моей родительницы, испортившее кровь моих трепетных до словосложения детства и юности, – безупречно и талантливо писал в рифму и без) – все-все-все от строителей до пастухов, – говорили, как дикторы советского телевидения. И только Московская Галка как-то оживляла эту идеальную картину мира, где безжалостно уничтожались этнические и местечковые акценты, а за «споймать» и «извиняюсь» можно было огрести получасовую лекцию о приставках и окончаниях. А вслед за Московской Галкой можно было ухать филином в соседа «ну и ехай себе!» И тут надо понимать: Московская Галка не была понаехавшей лимитой во втором поколении. Московская Галка была рафинированной москвичкой, коренной по самого прапрапрадедушку-выкреста, столичного купца. (К слову, именно от Московской Галки я впервые и услышала «жид крещённый, что вор прощённый!». И объяснения на эту непонятную для меня национально-теологическую тематику.) Во-вторых, Московская Галка была великолепна! Она было тоненькая, как спица. Красивая, как нынешняя глянцевая обложка. На её точёном носике высились огромные дымчатые очки на поллица. Дымчатые, а не тёмные – потому что Московская Галка была близорука. И потому огромные дымчатые очки она таскала постоянно. Где она такие брала – было загадкой. Потому что мой близорукий отец носил обыкновеннейшие убогие очки обыкновеннейшего убогого фасона, которые носило всё поголовье близоруких в СССР. На пляже Московская Галка меняла свои роскошные дымчатые очки на не менее роскошные солнцезащитные тёмные очки – и даже для Одессы, где всегда можно было что-то раздобыть у спекулянток (по совместительству – жён плавсостава), это было эпатажно. Раздобыть можно было, если у вас, конечно же, были деньги. У Московской Галки денег не было. То есть были – но не особенные. Но у Московской Галки были связи. В детстве моём я ничего не знала о связях, потому Московская Галка, акающая и ехающая, тоненькая и красивая, в шикарных тряпках и роскошных очках, да ещё и вся в таинственных связях – была моей мечтой, предметом моего обожания и поклонения. А уж с каким пренебрежением она относилась к своим необыкновенным нарядам, нисколько никогда не сожалея о порванном или запачканном! Марлевый сарафан, весь уделанный шелковицей, она могла запросто выбросить. Марлевый сарафан!.. Кто не понял мою печаль – так вам явно куда меньше сорока. При этом Московская Галка была простая и аристократичная, как гамма до мажор. В отличие от прибалтийских высокомерных плебеек, на которых два моих поволжских дядюшки женились во время службы в рядах СА. Те были унылы, как фуги Чюрлёниса, но снобоваты, как стразы Сваровски. Московская Галка же была чистейшей воды бриллиантом во всей своей сверкающей солнечной простоте. Московская Галка, окончившая первый московский мед и работавшая в Склифе, при виде моих велосипедно-волнорезных ссадин и травм, даже глазом своим великолепным не моргала. Прибалтийские же насквозь фальшивые тётушки – жёны кровных дядюшек, – наперерез неслись за бинтами и йодом. Потому что до замужества успели окончить медучилище. А одна – даже несколько месяцев поработать медсестрой в той самой военной части, где служили мои тогда юные поволжские дядюшки. У нас с Московской Галкой была версия, что им просто нравится меня мучить. Потому что иных причин окроплять йодом и заматывать в бинты ребёнка, живущего в водах Чёрного моря, быть не может. Позже, когда у одной из прибалтийских тётушек появился собственный ребёнок – Гедрюс, – мы с Московской Галкой решили, что им всё равно кого мучить. А когда у Московской Галки появились двое сыновей – Алёшка и Андрюшка, – стало очевидно, что и ей всё равно на кого своим великолепным глазом не моргать, хотя однажды прямо при мне – и даже при моей ассистенции, – она самолично уштопала годовалому Андрюшке солидный разрез, приобретённый им в процессе познания окружающего мира. Без охов, ахов, слёз, а под весело вскипающую перекись – и никто даже перепугаться не успел. Потому что дети пугаются не своей крови и не своей боли, а реакции взрослых на свои ранения. «Наверное, люди нужны всякие, – мог бы сказать по этому поводу мой малыш Пальма из детской книги “Приключения Пальмы”, – и надменные некрофилы и простые жизнелюбы!»

В-третьих, Московская Галка готовила макароны по-флотски.

Я не объяснила, откуда в нашем разношёрстно-национальном многообразно-сословном семействе взялась Московская Галка. Потому что мне самой долгое время никто не давал развёрнутых комментариев по этому поводу. Про прибалтийских тётушек, которых я терпеть не могла – вот, пожалуйста! Чуть ли не с номерами военной части, в коей проходили службу поволжские дядюшки. А Московская Галка – жена Московского Валерки. Кто он нам, Московский Валерка? Ой, спроси у бабушки, она точно знает.

– Бабушка, кто нам Московский Валерка?

– Родственник.

И всё?! Зная Полину Фроловну – больше и спрашивать не стоит. Потому что если бы она считала нужным и/или возможным рассказать мне какой именно нам родственник Московский Валерка – я бы сразу получила подробности. Даже от пятилетней меня Полина Фроловна не скрывала, что за зверь такой «параноидальная шизофрения» и почему этот зверь так сильно покусал моего родного дядю Святослава, её сына. И почему её дочь, моя мать, поступает глупо, отбирая у меня бумагу и карандаши, завидев, что я не рисую там солнышко, домик, ромашку, волну и чаек – как положено нормальным деткам, – а складываю слова в предложения. Полина Фроловна никогда не считала меня недостойной её бесед, и если она удовлетворяет моё горячее любопытство коротким холодным: «родственник» – значит, тому есть причины. Но совершенно нет никаких причин вести себя, как глупый ребёнок. Собственно только тем, что я неглупый ребёнок, я и отличаюсь от своего двоюродного братца. Или от троюродного Гедрюса. Если вы имеете в семье великокняжеский статус неглупого ребёнка – у вас достанет ума не расставаться с ним.

Но есть ещё зелёные бархатные альбомы! Которые так интересно рассматривать промозглыми одесскими вечерами, когда тебя «отвезли к бабушке» и никому до тебя, слава богу, нет никакого дела. А бабушка позволяет тебе рассматривать зелёные бархатные альбомы – спасибо сохранённому за собой великокняжескому статусу неглупого ребёнка! И любой неглупый (и аккуратный, и тщательный) ребёнок не только рассмотрит фотографию. Но ещё и вынет её из прорезей. Особенно, если с фотокарточки на тебя смотрит Московский Валерка. Только – судя по состоянию пожелтевшей картонной картинки, военной форме и прочему антуражу, – совсем не теперешний Московский Валерка. Хотя и точь-в-точь теперешний. И любой неглупый ребёнок вынет такую карточку – рассмотреть поближе. А вынув, и рассмотрев, – перевернёт. Любой неглупый ребёнок (впрочем, как и любой неглупый взрослый, ладно уж) – всегда хочет знать обратную сторону изучаемого предмета. И на обратной стороне карточки оказывается что? Правильно! Подпись. «Любимой и единственной старшей сестре Полюшке. Алексей. 1944 г.» Опаньки! Что за брат? У бабушки нет братьев. И сестёр нет. Родных – уж точно. Равно как и двоюродных. Никаких нет. Тётя-баба Люба оказалась тоже вовсе и не бабушкиной сестрой, а дедушкиной. Так-так-так… А как у нас отчество Московского Валерки? Боже! Мне совершенно незаслуженно присвоен великокняжеский статус неглупого ребёнка! Я – фальшивка! Я не знаю про Московского Валерку ничего, кроме того, что он: 1) Московский Валерка; 2) женат на Московской Галке; 3) родственник. Не удосужилась ни отчества выведать, ни фамилии. А ведь ты уже даже гостила в их московской квартире на проспекте маршала Гречко! То же мне, исследователь южных и северных морей, дубина стоеросовая!

Идёшь поближе к бабушке. Вертишься вокруг. Пара-тройка вопросов ни о чём. А затем как бы между делом и с совершенно отстранённым выражением лица и абсолютным безразличием в голосе (выдающими от пяток до макушки все твои намерения), эдак равнодушно:

– Бабушка, а как отчество Московского Валерки?

Но Полину Фроловну на хромой козе незаметно не объедешь. Будь ты сто раз неглупая дубина. Сперва рассматривала альбомы, затем посреди зимы вдруг об отчестве Московского Валерки.

– Кто бы сомневался! – Иронично усмехается бабушка. – Ну, идём, расскажу тебе сказку. Только это будет очень тайная сказка, строго между нами. Тайная и страшная сказка. Но со счастливым концом. Ты готова к страшной сказке?

Какой ребёнок не любит страшных сказок?! Полина Фроловна была очень умная женщина. Она рассказывала мне сказку по частям. Части этой страшной сказки раскиданы по моей беллетристике. От «Большой собаки» до «Коммуны». И даже Маша – мама Маши, – которая рассказывает сказку своей дочери в повести «Стена» – это тоже немного Полина Фроловна. Полина Фроловна, – совершенно в точности как мама из «Стены», – постоянно настаивала на том, что я умная девочка (о, повышение статуса от неглупого ребёнка! я была чудовищно горда!) – и всё пойму правильно, если не сейчас, то со временем, а если не пойму – то почувствую…


– Жаль, что я не могу повторить тебе всё слово в слово, чтобы ты понял, что я чувствовала тогда каждый вечер, лёжа с мамой под одеялом.

– Я пойму.

– Хорошо. Тогда слушай. Я расскажу всё, что помню…

«В далёкие-далёкие времена… жила девушка… Она была старше тебя и младше меня, но такая же красавица и умница, как мы с тобой… Время шло. Бежало, летело, искрилось, пронзаемое стынущим с каждым днём всё сильнее Ветром… Кому и зачем нужно было устраивать всё так, чтобы люди, ДОЛЖНЫЕ быть вместе, не могли даже встретиться? Неужели… нашлась беспричинная нужда разделить людей?.. И как затишье перед бурей сменяется взрывом стихий, так тишина вдруг обрушилась лавиной льда и снега на её маленькое хрупкое сердце… Она чувствовала, как что-то обрывается у неё в груди под тяжестью неизбежного холода. Ярость и обречённость стегнули стальным кнутом по лёгким…»


Да. «Стена». И она не о том. Но – и о том. Когда мне нужны такие слова – я вспоминаю Полину Фроловну. Неверно. Я её никогда не забываю. Я – вызываю Полину Фроловну. А если что – какие с меня взятки? У меня родной дядя – параноидальный шизофреник. К тому же я, будучи ещё совсем маленькой девочкой, узнала, что моя бабушка – не совсем та, за кого себя всю жизнь выдаёт. Нет-нет, она моя бабушка. И это единственная стоящая хоть чего-нибудь на этой земле правда. Всё остальное – умение ходить по ветру и против. А уже давно забытая правда, которая уже никогда и ничего не будет стоить вот в чём: бабушка родилась в Москве. Где её – позже, в нынешнем возрасте её правнучки, – и застала Великая Октябрьская Социалистическая Революция. А родителей, братьев и сестёр то же самое застало в имении – и чтобы я маленькая знала, что такое «имение»! Их убили. Но не всех. Грудного братика, самого младшего, кухарка выдала за своего. Его звали Алексей. Очень модное было имя в то время. Отчество Московского Валерки – Алексеевич. Валерий Алексеевич. Московский Валерка – родной бабушкин племянник. Она нашла своего выжившего брата уже накануне Второй мировой. Фамилия у него кухаркина. Эта прекрасная добрая женщина его вырастила. Он её родной сын. У бабушки у самой не такая фамилия, как та, с которой она выходила замуж за дедушку. О том, как именно погибли родители, две сестры и брат – в имении – она узнала именно от этой родной кухарки. Сам Алексей ничего не знал. Не надо было. Давай и ты ему ничего не говори. Пока я не умру. Он верный ленинец и всё такое положенное. Но у него с мозгами всё в порядке. Даже слишком для кухаркиного сына. Остальные мои – дураки дураками. Откуда что взялось, когда и портки, и буквари, и деревянные игрушки у всего помёта были одинаковые?

Полина Фроловна рассказывала это спокойно. Без ярости и обречённости. Без слёз. Стальной кнут так отхлестал своё, что важным для тела стало лишь направление ветра.

И я восприняла эту страшную сказку спокойно. И даже будущий юный ленинец, скорый вот уже октябрёнок во мне не крякнул. Это только кажется удивительным. Когда вот так, плотно собрано в слова. Это совершенно обыкновенные для течения времени и ветров игры разума за сохранение тела. То есть – жизни. Процессор бережёт своего носителя, раскладывая всякое по папкам и резервным дискам. Иначе – очевидность безумия.


Но вот около меня один спрашивает другого:

– Вы слышали про полковника Х.?

Называет фамилию, уже слышанную мною в Новороссийске. Про полковника этого рассказывали, что большевики на его глазах замучили его жену и двоих детей и он с тех пор как захватит где большевистский отряд, сейчас же принимается за расправу и каждый раз одинаково: непременно садится на крыльцо, пьёт чай и заставляет, чтобы перед ним этих пленников вешали, одного за другим, одного за другим.

А сам всё пьёт чай.

Вот его имя и назвал кто-то около меня.

– Слышал, – отвечал собеседник. – Он сумасшедший.

– Нет, не сумасшедший. То, что он делает, это для него нормально. Вы поймите, что после всего, что он пережил, вести себя по обычному было бы очень, очень странно. Ненормально было бы. Каждой душе есть свой предел. Дальше человеческий разум выдерживать не может. И не должен. И полковник Х. поступает вполне для себя нормально. Поняли?[8]


Моя бабушка знала «Воспоминания» Тэффи наизусть. Я не помню, печатали их тогда, или не печатали. Но точно помню – она их знала наизусть. Бабушка главной героини «Коммуны» шпарит «Воспоминания» Тэффи наизусть. Наверное, печатали. Потому что на первом курсе мединститута я точно шпарила «Воспоминания» Тэффи наизусть.

Моя бабушка выжила в ветрах. Сохранила в себе человека. Осталась нормальной. Никогда никому не желала зла. Никто не слышал от неё в жизни дурного слова. Никогда она не говорила, как и добрые люди в запале: «Убить тебя мало!». Когда по человеку прошлась смерть – он очень, очень ценит жизнь. Ценит и любит жизнь. Любую. Она ценила и любила жизнь, моя Полина Фроловна. Она была проста, как самый обыкновенный бриллиант, и очень любила другую мою бабку, мать моего отца, шофёра Марбумкомбината. Она обожала принимать гостей и прекрасно готовила. Знала – посреди многого прочего, – Тэффи наизусть. И тщательно, по крошкам, рассказывала своей маленькой внучке страшную сказку. У меня была очень умная бабушка, она знала, что я ничего-ничего не пророню, не потеряю, и каждый ингредиент этой сказки навеки останется во мне. В моей памяти, в моей душе. В моём геноме. И рано или поздно я соберу всё воедино…

Но она никогда не готовила макароны по-флотски так, как готовила их Московская Галка!

Московская Галка брала самую обыкновенную мелкую вермишель и уваривала её до состояния осклизлого комка. Затем она открывала банку тушёнки – и перемешивала вермишельную медузу с тушёнкой. Я обожала это блюдо Московской Галки. Я была готова есть его на завтрак, обед и ужин семь дней в неделю! Моя мама ругала меня за это. Не за поедание «макарон по-флотски», а мол, зачем ты падаешь Московской Галке на хвост. Кстати, именно Московская Галка изо всей многочисленной летней одесской родни пыталась освободить Полину Фроловну от бесконечной готовки. Совершенно искренне, взаправду. А не как другие – те же прибалтийские тётушки: «Ой, давайте мы вам поможем!» – двадцать пять раз в день. Бабка не любила, когда ей «помогали». Для Полины Фроловны приготовление еды было – в том числе, – духовной практикой, штопающей ту огромную дыру от стального кнута, прошедшегося по сердцу, по лёгким. По душе… Ей нравилась большая семья. Пусть и временная, летняя. Она и зимой готовила бесконечно вкусно и бесконечно много. Звала в гости дочерей, зятьёв, соседей. Бабка обожала красиво накрытый огромный овальный стол в Большой комнате. И чтобы за столом – люди. Чем больше, тем лучше. Довольные, сытые люди, болтающие о всякой ерунде. Люди, не боящиеся людей. Люди, не бегущие от людей. Люди. Живые… Но все остальные – кроме Московской Галки, – только предлагали помощь. Так, мол, мы предложили – с нас взятки гладки, если что. (Хотя бабка моя НИКОГДА не функционировала в системе взаимозачётов.) А Московская Галка – та со всей первозданной честностью еврейского купечества вскакивала утром и готовила свои жуткие, самые прекрасные в мире «макароны по-флотски».

Когда дети Московской Галки и Московского Валерки подросли до возраста байдарочных походов по бурным рекам, наши московские родственники перестали ездить на ленивые пляжные юга. И уже никто не готовил мне макароны по-флотски до самой моей юности. А потом случился у меня в жизни очередной прекрасный парень – среди прочих очередных прекрасных парней. В «Коммуне» – «Сережа сумочный». Он служил во флоте. Радистом. И как сухопутный, отслуживший в рядах СА, парень вздрагивает, заслышав «перловка», так Серёжа дёргался при словосочетании «макароны по-флотски». Он отлично готовил. Баранина в духовке. Вы видали когда-нибудь, чтобы парень двадцати двух лет запекал баранину в духовке? С чесноком, травами, с какими-то сложносочетанными гарнирами? Ещё он мог часами делать массаж. Вот часами! То есть можно было уснуть, проснуться, снова уснуть – а он всё тебе ещё «гладит спинку». Из всех прекрасных прочих – такое мог делать только Серёжа. Ну и мой последний и единственный муж способен – так он и диалектически завершил этот калашный ряд имени моего свинского, прости господи, рыла… Ну и флот-макароны-влюблённость – так что ради меня Серёжа пошёл на эту жертву: приготовил макароны по-флотски. Они, конечно же, уже не были так божественно прекрасны, как «макароны по-флотски» от божественно прекрасной Московской Галки, случившиеся со мной в моём божественно прекрасном одесском детстве. Но это были очень вкусные макароны по-флотски.

Всё что нужно для очень вкусных макарон по-флотски – это добрый кусок хорошего свежего мяса. Лук. Чеснок. Сливочное (обязательно именно сливочное!) масло. Соль. Перец. Мясорубка. Сковорода. Всё. Особо капризные – могут посыпать зеленью.

Мясо, лук, чеснок – через мясорубку. На сковороде растапливаете щедрый шматок сливочного масла. Обжариваете фарш. Тушите фарш. В обжарено-протушенный фарш – макароны. Сухие! Не варить! Они созреют в луково-чесночно-сливочно-мясной неге. Посолить, поперчить. Готовится на «съесть». Про запас макароны по-флотски не годятся. Превращаются в запеканку. Блюдо «скорой руки». Энергетическую дыру таким не залатаешь. Зато и голодным не останешься.

Иногда, когда какая-нибудь ерунда заставляет меня печалиться по людям и по себе – я готовлю. И в доме, где постоянно живут всего два человека, вдруг оказывается несколько восьми– и пятилитровых кастрюль мясной солянки, зелёного борща, ведро молодой картошки, чугунок котлет из индейки. И можно было бы накормить гвардейский экипаж. Тот, который был организован по указу Александра Павловича Романова в 1810 году. Тот, состоять приписанным к которому после Бородинской битвы и переправы через Березину почитали за честь мужчины дома Романовых – и цесаревич Алексей на дошедших до нас фотокарточках большей частью в бескозырке с ленточками, в гюйсе, тоже числился в личном составе Гвардейского экипажа. Как и его отец. Тот самый гвардейский экипаж, который здесь, у меня, на Бородинском поле, отвечал за мост через Колочь. Тот самый, что бок о бок с егерями. Тот, которым командовал мичман Лермонтов. Троюродный брат известного толмача Байрона на русский. Фамилии одинаковые. И они даже родственники. Но какие разные Лермонтовы! Михаил Николаевич дослужился до адмирала. Участвовал и в походе армии на Париж. И во многих прочих сражениях. Брал турецкие крепости и участвовал в дальних морских походах. Командовал фрегатом «Россия» и линкором «Георгий Победоносец». Но важнейшим делом всей своей жизни считал именно Бородинское сражение. Именно сожжённый мост через реку Колочь. И я бы с огромным удовольствием накормила и мичмана Лермонтова, и его матросов, которым французы не дали даже в баньке домыться. И егерей, которым матросы гвардейского экипажа дали уйти по мосту – и только потом подожгли его. Что за этими простыми обыкновенными обыденными словами! Это не зажигалкой щёлкнуть в тиши и уюте кабинета… С каким бы удовольствием они посидели бы у меня за столом после Красной Пахры, где они навели семь понтонных мостов под проливным дождём, разбирая избы на доски, при помощи верёвок, жердей и такой-то матери (последняя – вместо гвоздей). С каким аппетитом уминали бы они после Копысе, где создавали стометровую переправу – и трое просто замёрзли. Просто. Просто замёрзли насмерть. Как бы выпили водки, да закусили бы горячей котлетой после Березины, где строили мост, стоя по пояс в ледяной воде – и ещё многие стояли насмерть в ледяной воде. Стояли насмерть – стояли до смерти. Уже никогда не были живыми. Вы когда-нибудь строили мост по грудь в ледяной воде? И я – нет. Сама мысль об этом мне страшна. И чтобы отрубить мысли я иногда пишу. Иногда – убираю. Иногда – гуляю по двадцать пять километров пешком. А иногда – готовлю.

И начинаю понимать, почему Полина Фроловна, наготовив, накрыв и усадив всех за стол, большую часть времени стояла в углу комнаты, или в дверном проёме. И почему иногда смахивала слезу. Она не плакала, рассказывая мне страшную сказку. Но она смахивала слезу, радуясь живым тёплым людям за большим накрытым столом. «Что-то в глаз попало…» Да. Попало. Осколок той лавины льда, рухнувшей на её хрупкое сердце.

Так давайте же приготовим макароны по-флотски за то, чтобы не было революций и войн. Какими бы они ни были – эти макароны по-флотски. За то, чтобы не было никаких революций и никаких войн. И чтобы маленьких Бурбонов не отдавали на воспитание сапожникам-якобинцам. А маленьких Романовых не расстреливали в подвалах. Чтобы люди не гибли от взрывов и не останавливались сердца человеческие в ледяной воде. И чтобы человек не сходил с ума и не пил чай, глядя как вешают людей. Чтобы человек не сходил с ума – и не убивал человека. Потому что это плодит людей, сходящих с ума и, в свою очередь, жаждущих смерти. Давайте готовить, собираться за столами, пить, есть, сплетничать, петь дурацкие песни под гитару, танцевать…

А если вдруг оледенели конечности, замерло сердце в груди, захлебнулись лёгкие, стал в горле ком с пушечное ядро – это всего лишь память. Память о детских открытиях, которая вдруг становится свежее и острее, чем много лет назад. Яростнее, чем блики солнца, играющие на дымчатых очках великолепной Московской Галки. Обречённей, чем расплывшиеся от времени чернила на фотографии младшего бабкиного брата Алексея, моего двоюродного деда, которого я никогда не видела. Дворянского и кухаркиного сына, аристократа и верного ленинца, погибшего в 1945 году.

Никто не свят. Гвардейский экипаж вышел на Сенатскую. Против, например, того же Костенецкого, который на Бородинском поле по одну с ними сторону банником польских уланов околачивал. Или, вот, великий князь Кирилл Владимирович, бывший командиром гвардейского экипажа с 1915 по 1917, с красным бантом ходил в толпе, приветствуя революцию и падение самодержавия (к слову, нынче именно ветвь кирилловичей чуть ли не на реконструкцию монархии претендует, да-да, в нынешнем мире, в нынешнее время). Были они все правы? Или все они заблуждались? Не знаю. Я точно знаю одно: когда ярость благородная по обе стороны вещей – лучше готовить еду. Какими бы несъедобными не получились макароны по-флотски – это не фатально. Собаку заведите, в конце концов. Пусть бобик толстеет на макаронах. А не на человечине.

На МАКАРОНЫ ПО-ФЛОТСКИ: мясо, лук, чеснок, специи, соль, сливочное масло, макароны, зелень.


Сациви

Однажды в моей жизни появился сациви. И нет, не тогда, когда в моей жизни появился харчо. В том доме, в Абхазии, где за столом сидели разнообразные горцы и несколько русских, на столе было столько всего, что разделению оно в моём юном организме не поддавалось. Это был просто пир всех органов чувств. Синтетический поток ощущений. Харчо вошёл в мою жизнь яркой утренней звездой, как комплимент от кока. Точнее – как волшебный эликсир от кока, развеявший похмельный мрак и не только вернувший мир и покой, но и раскрасивший небывало ярким импрессионистическим королевским синим и небо, и море, и горы. А сациви в мою жизнь вошёл много лет спустя после Одессы, круизов по Крымско-Кавказской, Грузии, Абхазии и юношеских безумств.

По молодости всё «много лет спустя», это уже в зрелости всё превращается в «не так давно».

Сперва в наш родзал вошла санитарка Лиля. То есть поначалу появилась новенькая «на этаже». На самом сложном первом этаже обсервационного отделения, там где изоляторы, «поздняки», «роды с улицы», необследованые. Сложный фронт. Санитарки всегда в большом дефиците. Хорошие санитарки – такая же редкость, как любые хорошие специалисты. Отличные санитарки – раритет похлеще обнаруженного в 1972 году, когда в ветхом деревянном доме в деревне Гарусово был затеян ремонт. Наконец-то такой, как следует. Или хотя бы немного лучше предыдущих тяп-ляпов. Потому что в мансарде пытались добраться до «анатомической» стены, препарируя разнообразные наслоения. Рисковали, конечно. Иные конструкции исключительно надстройкой живы. И вот одна из глубинных фасций. Какие-то странные листы и листы бумаг, где каллиграфически, а где и как курица лапой. Хорошо при ремонте художник присутствовал. Он как раз с ленинградскими детишками там с натуры писал. «Руки прочь!» – возопил он. И позвал краеведа. А какой же удомельский краевед, знающий, кому некогда принадлежал этот домик, не узнает почерк Алексея Андреевича?

– Божьей же ж ты матери смоленская икона! Вышний Волочек тебе в валенок! – сказал краевед и перекрестился на ветхую квитанцию.

Может и не так сказал и совсем и не перекрестился, но шок у краеведа был, это за доктором в ординаторскую не беги.

Аккуратно отделили от стен хорошо сохранившиеся бумаги, очистили, сложили в три большие папки. Пошли с ними в государственный архив. Но архивисты советские не то пылью сильно надышались и от этого у них хронический активный силикоз головного мозга случился. Не то отсырели они уже по самые души – но семейный архив Аракчеева на хранение не приняли. Хотя, как по мне, должны были лезгинку сплясать. Такая находка способна сделать жизнь или как минимум карьеру любого историка. В итоге бумаги остались у художника. И пролежали молча без малого тридцать лет, пока на них не вышел через того самого крестившегося краеведа человек, небезразличный к Аракчееву. В жизни всегда есть место подвигу или случайности. Или провидения. Что по сути – одно.

Так и уникальная санитарка – это всегда рука провидения. Поначалу к новеньким всем – в том числе и, разумеется, санитаркам, – весь персонал подозрителен и жесток. Чёрт его знает, какое оно! Нет, ну мы знаем, какое оно бывает. Вариант первый: девочка-оленёнок, не поступила в медицинский вуз. От кала её тошнит. При виде крови – падает в обморок. Руки трясутся. Глаза всё время на мокром месте. Обижается. Регулярно плачет в клизменной, где её жалеет разве что седой боевой анестезиолог. То на неё акушерка наорала. То доктор её вообще не замечает. Женщина посмела перед великосветским носиком несвежей простынёй размахивать. С какой стороны к ведру подойти – дитя не знает. В прежней беззаботной жизни полагала, что полы, подоконники, тумбочки, окна и унитазы с ваннами надраивает команда белоснежек-невидимок. Каталка у неё не едет, мешок с бельём из слабых ладошек выпрыгивает, бикс на хрупкую ножку падает. Или сразу вылетает – в поликлинику. Или же выучишь её чему-то – оно через год-два поступает таки в медин. Или, напротив, понимает, что не её это, не для того её мама в тех самых кроваво-тошнотворных муках на свет родила! Я бы вообще не принимала в профильные академии-университеты тех, кто не работал санитарками-санитарами. Издал же Пётр Первый указ, чтобы дворянам служить с рядовых! Русское дворянство, ясен-красен, и тут выкрутилось: стали записывать с пелёнок, а то и до, ещё в утробе. Солдат спит, ест, писает-какает – служба идёт. От груди кормилицы отнят уже подпоручиком. Что правда иногда могут разжаловать – как и поступил Потёмкин с Николаем Николаевичем Раевским. Резкость первого обернулась благом не только для последнего, но и для всей русской армии. Мамы, не пишите командирам слёзные сопроводительные письма, качая тему родства! Потёмкин – один, а родни у него щедро понаделано. Причём местами – самим Потёмкиным своей же родне. Иногда запутаться можно. Вот этот, к примеру, очередной парнишка – он Таврическому кто? С одной стороны вроде внучатый племянник. А с другой – сын.

Санитарка, вариант второй: баба. Плюс-минус в возрасте. Плюс-минус сноровистая. Тут – ворчливая. Здесь – угодливая без меры. Как старый пёс, который ленив и хитёр, показушно лает, временами – хвостом виляет. Вроде и службу знает, но несёт с оттенком обречённости, а рвение – показное. Пока не рявкнешь – зад из будки не вынесет. Может нахамить. Не врачу, увы. Женщине. Гоняет чаи с буфетчицей. Седые боевые анестезиологи такими не интересуются.

И вариант третий, самый редкий, единичный – Лиля. Когда и что делает? Совершенно без шуму и пыли. Но всё сияет, женщины довольны, вёдра чисты, туалеты надраены, душевые сверкают и даже лет пять как чихающий смеситель внезапно оживился, запел, молод, весел и безотказен! Биологические отходы утилизируются, как следует, материалы на гистологические исследования доставляются вовремя. Банки с утренней мочой уже не стоят на окошке санкомнаты до вечерней зорьки. И смена каталок с биксами из/в ЦСО стала чётче смены последнего на планете батальона гренадёров Её Королевского Величества. И при этом Лиля всегда улыбчива, доброжелательна, глаза ярки и безмятежны, как ялтинская акватория в штиль.

Через месяц с этажа Лиля была переведена в родзал. Боевым офицерам-артиллеристам – безупречная пушечная прислуга. На передовой это особо остро. Тут куда важнее, чтобы бригада работала слажено и эффективно. Тут частенько уже нет времени на слова и понукания. Ты ошибся – я погиб. Лиля никогда прежде не работала санитаркой. Кем она только не работала – и продавцом на рынке, и уборщицей в разнообразных заведениях, и ночным сторожем… Из чего понятно, что Лиля была не слишком образованной. Нет, она окончила десять классов. Но на тройки. И сразу вышла замуж. Родила. Развелась. Вышла замуж. Родила. Развелась. Вот это и было основным делом её жизни: выходить замуж и разводиться, по дороге производя на свет здоровых ребятишек и зарабатывая в меру сил им на пропитание. Тётка она была красивая. Возраст – тридцать пять. Рост под метр восемьдесят. Стройная. Правильные черты лица. Огромные яркие глаза в обрамлении густых чёрных, загнутых вверх ресниц – безо всяких тушей. Густые русые волосы, обстриженные «под горшок» – тип Лилиной красоты был таков, что фасон стрижки уже совершенно не имел значения. Она была не из тех, кто «следит за собой». У неё не было времени и средств на слежение, потому и в свободном полёте она была хороша. Без макияжа, в дешёвеньких джинсах и выцветшей футболке. А в хирургической пижаме все красивые бабы становятся неотразимы. У Лили в руках всё работало. Она моментально осваивалась в любых помещениях, в их многосложных топографиях и функциональных назначениях. Интуитивно, наблюдая цепко, без лишних вопросов. Через несколько смен нам начало казаться, что Лиля была всегда. Всегда знала, когда и в каком месте оказаться. И зачем. Вот Лиля под ручку ведёт роженицу поблевать, говоря ей какие-то ласковые слова. И не отходит от неё, оглаживая голову и не давая биться головой об унитаз. Вот она её умывает, как родное дитя, развлекая и тетешкая. Вот оглаживает поясницу, как будто фермер любимую корову-первородку успокаивает. Самые визгливые и капризные мощные туши во время Лилиной смены взлетали на кресло, шутя с врачом и перемигиваясь с акушеркой. И при этом – всё вокруг чистенько, вовремя исполнено, и даже кофе доктору подано, как только он в родзал зашёл в полчетвёртого утра, потирая глазки. Хотя последнее в функциональные обязанности санитарки не входит. По официальной должностной инструкции.

Слаженная хорошая родзальная бригада – это фактически семья. И как любая дружная семья – обедает за общим столом. Даже если обед в полночь. Или под утро. Если кто ест свой бутерброд в уголку – он в семью не принят. Нет, он бы и хотел! Но пока не принят – будет жевать свой бутерброд в уголку. А принят не будет, пока не докажет, что достоин.

Лиля отлично вписалась в семью! Разумеется, за обеденный стол она была приглашена уже в первую свою родзальную смену. Слава-то «с этажа» за ней тянулась добрая! Этажные акушерки плакали, провожая Лилю в родзал. И как есть Лиля уникально быстро и уместно адаптировалась в любой семье, то уже к первому родзальному семейному обеду она была во всеоружии. Наши с акушерками домашние заготовки в тот первый с Лилей обед чувствовали себя сиротками, оказавшимися на балу богатых наследниц. Лиля легко и изящно внеслась на буфет с двумя торбами килограммов на десять каждая, и, элегантно двигаясь между плитой, мойкой, холодильником и столом, накрыла за четверть часа такой обед, что у нас отвисли челюсти и мы решили позвать к себе дежурную смену со всего родильного дома, поняв что не сдюжим.

Лиля в свой очередной раз была замужем за грузином. Потому стол ломился от блюд грузинской кухни.

Мимо буфета стали шастать беременные, роженицы и родильницы. Под окнами буфета собрались все окрестные бомжи. От многоголосого акапельного пения нас сдерживало только вот это: дисциплина.

Мы попросили Лилю больше так не делать. Это было так прекрасно, что мы попросили её больше никогда так не делать! Мы же на работе! Разве что сациви… Если что. Если что, то разве сациви…

Два года мы ели сациви. Мы если сациви каждую смену. Ел сациви физиологический родзал. Сациви ела патология беременности. Ело сациви послеродовое. Ела сациви неонатология. А уж как ела сациви реанимация новорождённых! Приживалкой-бесприданницей жадно ела сациви гинекология. Наглым родовитым нищим грузинским князем жрала сациви взрослая реанимация. Чеченскими набегами разоряла сациви ургентная служба. Нищей попрошайкой доедал сациви приём главного корпуса. Свадебными генералами напихивались сациви всевозможные профессора всех вместе взятых хирургических наук. Но владельцами сациви, его императорами, его самодержцами были мы! Мы, Родзал Всея Обсервации! Нам начал звонить владелец ближайшей круглосуточной пиццерии. Поначалу он вежливо интересовался, как у нас дела и не случилось ли чего. Затем взывал к нашей совести. Потом перестал звонить. Разорился.

Лиля приносила кастрюли, чаны, вёдра сациви! Лилиной смены ждала вся больница. В обмен на Лилино сациви можно было без промедления получить стентирование беременной. Лилино сациви стало твёрдой больничной валютой, мощнейшим мотивационным средством, угроза отлучения от Лилиного сациви – действенным шантажом. Поначалу мы стали предлагать ей деньги на продукты. Лиля так гневно сверкнула своими очами, что нас чуть не разметало на ножи, ещё не прошедшие предстерилизационную подготовку.

– Я никогда раньше не зарабатывала столько денег! – Отрезала она. – Сколько там стоит та курица!


Зарплата санитарки мизерная. Но Лиля была безупречной санитаркой. С безупречной санитаркой только последняя сволочь не поделится. В нашем родзале не было последних сволочей. Сволочи, разумеется, были. Но не последние. Лиля, к слову, в отличие от многих прочих санитарок, кои иногда вымогали мелкую денежку у бабца, никогда ничего ни у кого не просила. Она совершенно щедро, от всей своей широкой души и работящего тела, ухаживала за тётками, как за молочными поросятами, воспринимая все эти стоны, блёвы, говна, кровищи, слизи – спокойно и благородно, как настоящая аристократка. Или как настоящая крестьянка. Что суть – одно. Мало того, если ей совали «на карман» – она тут же сдавала в общую кассу. Шоколадку сунут – и ту к общему чаю. И так далее. Администрация выбила ей полторы ставки. И разнообразные мизерные, но всё-таки надбавки. Кто-то припёр ей мешок грецких орехов. Кто-то таскал куриц типа «ой, у меня бабушка куриц резала, куда нам столько!» (причём у притащившего бабушка была академик и представить её режущей куриц было очень сложно, как минимум потому, что у бабушки-академика этих самых куриц не было). Мы таскали всем родильным домом вещички для её детей, и шмотки для самой Лили. Ей хотелось дарить. Потому что она умела одаривать. Это не было взаимовыгодным обменом, как это принято у людей. Просто широкий поток Лилиной души создавал вокруг забавные радужные завихрения. Лиля делала нас всех лучше.

А через два года она уволилась. Снова развелась. И наверняка снова вышла замуж.

С полгода мы ходили, как пустым мешком по голове ударенные. Чего стоит генерал от артиллерии, если в его армии нет хорошей пушечной прислуги. Бабы в родзале снова стали охать без нужды и никто не мог так отвести их за ручку в туалет и так погладить по голове. Ей они позволяли. Других санитарок посылали, мотая как безумные этой самой головой, занесённой над унитазом.

«Душа отлетела от левого фланга». Нет, это о смертельно раненом Багратионе.

Сравнивать нельзя. Хотя очень хочется.

Мы, конечно же, тоже со временем пришли в себя. Фильм «Майкл» закончился. Архангел улетел. Но он оставил нам всем рецепт сациви!

Не знаю, что делали другие. Я пробовала несколько раз, пока не получилось «как надо». Потом я долго отрабатывала. А сейчас я всё делаю интуитивно, «на глаз». Потому что интуиция – это не волшебство. Она приобретается в упорном процессе. Перед тем, как играючи выкручивать кренделя на виражах, надо не раз больно упасть с велосипеда.

Понадобится: курица, грецкие орехи, масло грецкого ореха, луковица чеснок, кинза/петрушка, хмели-сунели, уцхо-сунели, шафран, чёрный перец, кориандр, уксус, куриный бульон, гранатовый сок. Курицу – голени, бёдра, грудку, что любите и/или всё – отвариваете. Не до степени «в тряпки». До готовности. Варите, как положено, снимая шум, посолив-поперчив. В толстой сковороде тушите белый лук на масле грецкого ореха. Именно тушите, а не жарите-шкварите. Варёную курицу кусочками укладываете ровненько в казан, кастрюлю – во что-то массивное, толстодонное. Грецкие орехи (много!) – размельчаете. В первых опытах я давила в ступке, как завещал Лилин рецепт. В первых моих упорных опытах я делала всё до упора аутентично, включая добычу грецко-орехового масла вручную! Ей богу, аналогичная технология заката солнца куда как проще. Но теперь я размалываю орехи в блендере (я же уже постигла эмпирически нужную фракцию!), а масло грецкого ореха покупаю в узбекских и таджикских лавках. Я делаю так: отправляю жменю грецких орехов в блендер, к ним зубчик чеснока, туда же – щепотку того-сего из списка специй, пол чайной ложки (без горки!) шафрана, масла щедро так из бутылки на бульк-бульк-бульк, бульону куриного. И – вжж! – стоп! (Но всё постигается опытным путём, если вы начинающий, орехи могут быть крупно и/или неравномерно порубленными, я то начинала со ступки!) И заливаете курицу. И так несколько раз. Причём я добавляю прямо в блендер чуть гранатового соку. Чуть совсем уксусу. И кориандру. И петрушечную рванину. Для меня это уже искусное жонглирование, а не первые попытки с двумя апельсинами. В результате вся курица должна быть утоплена в крупнозернистом соусе среднесметанной/густокефирной консистенции. Ставите на плиту, довели до томления, чуть потомили. Снимайте. Пусть стоит. Остывать это будет долго. Если приготовили с утра в приличном количестве – остывать будет до самого вечера. Физика плотных сред. И вот в этом соусе с самой обыкновенной курицей случается чудо. Раньше чем совсем остынет – не ешьте! На следующий день сациви только лучше, чем. Греть не надо. Хранить, разумеется, в холодильнике. Но греть не надо. Достаньте, пусть немного постоит. Хотя и совершенно холодным…

Помнится, Лиля в редкие совместные перекуры – она никогда не напрашивалась, не предлагала, она вообще очень чётко чуяла границы, а также нормы и правила поведения в самых разнообразных ситуациях! – говорила скорее в ночное небо, нежели мне:

– Вы, Юрьевна, зря с ними, как с равными! Вы должны вещать, а не говорить. Держать себя важно! Не то они вас за свою, а это нехорошо. За свою они пусть меня держат, а вы для них – царь и бог!

Учила, значит, енерала, как обращаться с солдатами. То есть – врача акушера-гинеколога – с рожающей женщиной.

– Нет, вы не подумайте! Я же сама три раза рожала! Я вообще знаю баб. С ними нельзя, как с равными. Это я знаю, какая вы. Другой, может, знает. А тут ими надо командовать!

– Так ты же сама с ними шепчешься, гладишь.

– Ну да! Шепчу: «Ой, что ж ты, дура, воешь! Будешь выть – злой доктор порежет!»

И Лиля заливалась смехом. Добрым, негромким, нежным, чудесным женственным чувственным смехом.

Лиля понятия не имела об уваровской триаде. Лиля знать не знала, о том, что Николай Первый попросил Александра Сергеевича Пушкина, Ивана Осиповича Витта, Фаддея Венедиктовича Булгарина и Алексея Алексеевича Перовского составить записки о проблемах воспитания и путях их решения. Потому что слабость и неустроенность, в том числе, системы образования, считал Николай Павлович одной из причин, приведших «далёких от народа» (этот самый народ взбаламутивших и народ, как водится, в итоге огрёб куда больше далёких) на Майдан. Пардон, на Сенатскую. И палившему шины – сорри, костры – по всему Питеру. (Карамзина-то поленьями по спине за что?! Нет, не Пестель, конечно, Карамзина по спине деревяшками околачивал, а именно народ, потому как справедливо заметил Бенкендорф по другому – хотя бывают ли в России другие? – поводу: «ибо крестьянин наш понятия о свободе и волю смешивает со своевольством».) «Не просвещению, но праздности ума, более вредной, нежели праздность телесных сил, недостатку твёрдых познаний должно приписывать сие свойство мыслей, источник буйных страстей, свою пагубную роскошь полупознаний, сей порыв в мечтательные крайности, коих начало есть порча нрава, а конец погибель», – высказался государь в манифесте, изданном по окончании дела декабристов.

Но, тем не менее, как видите, заяц-Пушкин был в числе приглашённых писать записку о путях. По-поводу записки Пушкина Николай Павлович высказался следующим образом: «Правило, будто бы просвещение и гений служат исключительным основанием совершенству, есть правило опасное для общего спокойствия, завлёкшее вас самих на край пропасти и повергшее в оную толикое число молодых людей. Нравственность, прилежное служение, усердие предпочесть должно просвещению неопытному, безнравственному и бесполезному. На сих-то началах должно быть основано благонаправленное воспитание». То есть перевожу, для тех, кто уже возбудился, мол, Николай Романов Первый против просвещения. Нет. Он против «просвещения неопытного». Могу ещё проще перевести: прежде чем мечтать о чужом самолёте, научись ездить на своём велосипеде. «Брат Пушкин! – сказал Николай Павлович, – зачем же ты предлагаешь учить давиться жабой на чужой самолёт, когда твоя, брат Пушкин, задача – научить ездить на пылящемся и ржавеющем в углу своём велосипеде! Бесплодные жабы о чужих самолётах делают человека ненавистником! В то время, как регулярная езда на собственном велосипеде сделает его как минимум здоровее и, значит, трудоспособней! И добрее. А там, как знать, может и вперёд, к вершинам…». В любом случае, записки начальника южных военных поселений и управляющего одесским Ришельевским лицеем, записки литератора, а также чиновника-писателя Н. П. Романову не понравились. Утопии потому что хороши для поговорить под вечерний кофе в каминной. А в жизни основную часть времени приходится мешки ворочать, будь ты государь, будь ты санитарка. Потому выиграли тендер записки Сергея Семёновича Уварова. Потом некто Пыпин – либерал и пианист… шучу… либеральный историк Пыпин окрестил их «уваровской триадой» и вот это вот «православие, самодержавие и народность» позже приобрели язвительно-саркастичный оттенок. А на самом деле для того времени это было нечто вроде шлема и наколенников для тех, кто на велике ездить не умеет. Чтобы научиться для начала. Хотя бы и из-под палки. Потому что рассуждения о езде на велосипеде могут быть вечными. Только мыслеформы не помогут. Ну да ладно… Умный понял. А об дурака хоть всю жизнь стучи – не достучишься. Я – республиканец и атеист (это для нервных). Речь первоначально шла о том, что санитарка Лиля хоть и понятия не имела о русской истории, но знала и чувствовала русского человека не хуже Сергея Семёновича Уварова. Иным даже в родзале нужен добрый Царь и строгий Бог. Величественный, вещающий и грозный. Если демократ в руки скальпель берёт – этого электорат сильно опасается. Но я этому – носить себя важно, как я есть посвящённый в таинства скальпеля, умойтесь и никшните! вот этому самозасаленному: «Ваш Мастер!» – так и не научилась. Желания не было. И, наверное, способностей. Когда другим щедро форсу раздавали, я в иных очередях топталась. В конце концов, высший шик кавалергарда – отсутствие всякого шика.

Лиля накрыла отходную. Плакала. Говорила, что никогда больше не будет работать нигде, кроме родильного дома. Потому что ей тут очень хорошо и комфортно. Много работы. Постоянная неразбериха, с которой надо постоянно же разбираться. Постоянные проблемы, которые надо постоянно же решать. Не соскучишься. И голова и руки заняты. И столько интересных людей. И никто и никогда не был ей так благодарен за её стряпню.

– Вы заставили меня почувствовать себя звездой и королевой… – подняла она рюмку.

– Ой да ладно! – Заголосили мы вразнобой. – Мы и орали на тебя, и гоняли туда-сюда, как сидорову козу. Обзывались. Руками размахивали перед носом. – Разнобой превратился в массовое покаяние.

– Да. Так на то я и санитарка! – Рассмеялась Лиля. А потом посерьёзнела и с таким особенным крестьянским пафосом, который от души и потому совершенно не коробит и не раздражает, повторила: – Вы заставили меня почувствовать себя звездой и королевой.

Лиля стала владелицей маленького фермерского хозяйства в Средней Полосе. У неё огородик, садик, теплицы, коровки, овцы. Всё чисто, уютно, обихожено, по уму. Небольшой придорожный кабачок. Дети подросли. И ещё родились. От окончательного мужа. Все абсолютно счастливы. Иногда она вспоминает о нас. Вечером, за рюмкой у камина.

На самом деле я не знаю, кем стала Лиля. В одном я уверена – она осталась самой собой. Такие люди – большая редкость. Она любила свою работу. И гордилась своей работой. И вокруг неё создавалось плотное поле этой любви не по принуждению и гордости, без высокомерия. И все, кто попадал в это поле, невольно становились лучше. А что до её некоторой житейской хитрости – эта было честная, добрая хитрость. Хитрость, как инструмент отлаживания сложного механизма под названием жизнь. Возможно, именно поэтому мне видится ферма, отменный быт, достаток без роскошества, любовь без надрыва. И заслуженная ежевечерняя рюмка у камина. Видится именно так, каждый раз, когда я готовлю сациви. Исключительно грузинское блюдо. Которое исключительно готовила исключительно русская звезда и королева санитарка Лиля.

На САЦИВИ: курица, грецкие орехи, масло грецкого ореха, луковица чеснок, кинза/петрушка, хмели-сунели, уцхо-сунели, шафран, чёрный перец, кориандр, уксус, куриный бульон, гранатовый сок.


Блины

Перо, чернила, бумага. У одного – «Война и мир». У другого…

Пусть ручка и бумага. И то раритет. У одного – «Тайны дома Романовых». У другого «Здравствуй, бабушка!»

– Тань, мама мне сказала написать бабушке письмо.

– Ну?

– Бабушка не пользуется электронной почтой.

– Ну?

– Вот, я написал. Ручкой. На бумаге.

– Ну?

– Что «ну?»?! Я написал! Принёс тебе показать!

– Зачем? Мы с тобой ровесники!

– Ну?

– И я – не твоя бабушка.

– Ну?

– Что «ну?»! Зачем принёс мне показать?

– Затем! Ты – писатель! А я дальше «Здравствуй, бабушка!» не продвинулся!

– Почему?

– Потому что она не задерживала сроков поставок и не просрочивала транши. У моей бабушки не было проблем с растаможкой. И потому что ручкой. На бумаге. «Здравствуй, бабушка!». И всё. Да я сам хохотал как шмак! Я реально полночи сидел над письмом. «Здравствуй, бабушка!» – это всё. Ей девяносто один год, она живёт в Симбирской губернии, и что я ей скажу, кроме «Здравствуй, бабушка!»?

– А что ты ей должен сказать?

– Что я развёлся. Женился на Алёне, было ЭКО и не получилось, и…

– Пиши!

– Что писать?

– Здравствуй, бабушка!

– Я уже написал! Дальше что?

– Что ты женился на Алёне.

– Я… женился… на Алёне…

– Покажи!

Показывает. Написано:

«Здравствуй, бабушка. Я женился на Алёне…»

– Идиот!

– Да знаю, что идиот! Алёна казалась мне самой-самой, единственной! А что она, что первая жена…

– Да не поэтому идиот! Хотя и поэтому тоже! Идиот, что бабушке так пишешь! Пиши: «Здравствуй, бабушка!»

– !!!

– Я женился на единственной, самой-самой…


Молока, мука, яйца… У одного – блины. И у другого – блины.

Читать и писать в итоге умеют все. Печь блины умеет каждая уважающая себя женщина. Она в этом далеко не единственная. И даже не самая-самая.

Блины – это чистописание. Элементарное чистописание.

На вас в детстве орала мама, не желающая оставить вас наедине с прописью? Вы только сели, только язык свесили, вожделея вывести все те палочки, кружочки и крючочки. А тут – мама!

Здравствуй, мама!

Мама истерически орёт, что ты не так выводишь палочки, кружочки и крючочки. И уже хочется кинуть маме в голову чем-то тяжёлым и чтобы раз и навсегда.

Молока, мука, яйца… Ещё дрожжи. Сахар. Соль. И – чтобы оставили наедине с прописью. Потому что каждый на самом деле отличник – только мамы зря надрываются.

Литр молока. Килограмм муки. Я не умею мало. У кого-то «стакан», «триста граммов», «полкило». У меня не так. У меня литры и килограммы. Меньше я не умею. Четыре тома. Пять лет жизни.

Литр молока подогреть. Чуть более, чем тепло, и чуть менее, чем закипело. Вылить в тазик. В большой эмалированный тазик. У каждого, в конце концов, есть любимый тип бумаги, сакральный фасон ручки. Возлюбленная марка чернил. Даже если мы ненавидели прописи, которые перед нами. Потому что мы точно знали – за спиной восстаёт дух недовольной маменьки.

Любимый тазик. Большой. Эмалированный в яблочки-цветочки-котятки. Или из нержавейки. Не суть. Любимый. И большой. И именно тазик. Купленный уже после, уже в самостоятельной жизни. Уже много после прописей. Но донельзя, до отвращения на них похожий. Не то в нём младенца купать на даче. Не то блины запотешить!

«Здравствуй, бабушка!»

Литр тёплого, почти горячего, но ни в коем случае не закипевшего молока. В тазик. Туда же – килограмм муки. Вообще-то, строго говоря, меньше. Чуть меньше. Граммов семьсот пятьдесят. Но я не знаю в граммах. Как я не знаю в микронах палочки, кружочки и крючочки прописей. Чуть меньше килограмма муки. Даже если вам напишут в прописях – килограмм. Не верьте! На литр молока – чуть меньше килограмма муки. И не сразу! Старушке девяносто один год! Какое ЭКО?! Надо начать издалека. По чуть-чуть трусить в молоко муку через сито. И тщательно и нежно размешивать вилкой. Аккуратно, но последовательно. Мягко, но настойчиво. Ни одного комочка! И спрячьте уже свой боевой миксер и прочие мешалки. Вам тут не бетон, а блины! Точнее – заготовка. Ещё не «Война и мир». Ещё только бумага, перо и чернила. Наброски… Клочки!

Почему же у одних из клочков «Война и мир», а у других из правильных завитков лишь «Здравствуй, бабушка!»? Исходники так одинаковы. Так просты. Так э-ле-мен-тар-ны!

Тщательно мешаем, по чуть-чуть подсыпая. В литр подогретого молока чуть меньше килограмма тщательно просеянной через сито муки. Да знаю я, знаю, что у вас самая чистая, самая высокосортная мука! Зачем через сито? А зачем у вас не «Война и мир», а «Здравствуй, бабушка!»?..

Туда же, в процессе, где-то между двухсот пятьюдестью граммами муки и четыреста тридцатью – я не знаю, на самом деле, между где, но вы так любите инструкции… Как будто «Камасутра» хоть кому-то помогла испытать то, что случилось вдруг неожиданно и внезапно в поезде где-то между Тамбовом и Зеленодольском и как это теперь повторить, если тот пацан давно тю-тю?

«Здравствуй, бабушка!»

Нет-нет, не волнуйтесь. С блинами всё не так трагично. С блинами просто. Как здороваться с бабушкой. Нужна только сноровка и привычка. И страстное сердце. И вот где-то между мукой и страстным сердцем, и молоком со сноровкой и привычкой – высыпаем пакетик сухих дрожжей.

Я больше люблю в «палочках». Прессованные. В брикетах. Но что было в ближайшем супермаркете – то и было. Не надо капризничать. Хотя если будет в пачке – то четверть пачки/«палки» сперва растереть с сахаром, развести в подогретой воде/молоке – и туда же, между и между литром молока и чуть меньше килограмма муки.

Туда же и тогда же – между – три столовые ложки сахара. Не бойтесь сахара – его хавают дрожжи, как жизнь вашей бабушки – годы. Они – годы, – жрут и вашу жизнь, но у бабушки уже заметней. Для вас. Бабушка уже не замечает. Ей не только ничего не говорит аббревиатура ЭКО, бабушке уже имя «Алёна» ничего не скажет. Разве что тот факт, что для вас она – самая-самая и единственная, кое-что ещё пробудит в бабушке.

И перемешать старательно. Старательно и поступательно. Молоко с мукой, с сахаром, с дрожжами. Старательно, без комочков. Ни в коем случае, никаких комочков! Поэтому новички, внимание: именно вам на этом этапе никаких яиц! Яйца не позволят вам пропустить всё ещё и ещё раз через сито, дабы без комочков. Прячьте яйца до поры до времени! Пока не научитесь делать то самое-самое, единственное. Без комочков.

Молоко, мука, сахар, дрожжи. Гомогенная масса. Слегка мутнее молока. Чуть менее густое, чем магазинная сметана. Перемешали тщательно-старательно? Нет? Отвечаете? Руку даёте? Ни комочка? Процедили? Ну ладно. Можете отложить зубную щётку и воспользоваться шваброй… Пардон! Отложить вилку и воспользоваться миксером. Раз уже научились. Но пока не умеете без комочков вилкой – грабли прочь от миксера! Это всё одно, что не научившись с тёплым и живым, сразу хвататься за силиконовый.

И теперь ставьте в тёплое место. У меня есть печка – потому я ставлю на уголок. У вас в доме наверняка есть тёплый и уютный уголок – ставьте туда. Полчаса. В тазике набухнет и будет красиво взрываться маленькими газированными озерцами. Мини-гейзеры, крохи-вулканы.

За полчаса – топите немного сливочного масла и взбиваете три яйца. В раздельных, разумеется, посудах. И в разбухшее содержимое тазика. Медленно и тщательно. И чайную ложку соли. Я люблю морскую. Вы можете – самую обыкновенную. Только не надо всякую порубленную с петрушками и проч. Просто чистую соль. Чайную ложку. Вымешиваем. Опять же – стараясь изо всех сил. И снова – в тёплый уголок.

Раскаляем чугунную сковороду. В неё – масло. Я люблю сливочное. Вы можете – растительное и сало, и так далее. Я люблю сливочное.

И дальше – исключительно сноровка и тренировка, но ничего военного, исключительно тренинг в чистописании. Никто не потребует от вас «Анны Карениной». Только вот так вот: чшшш – ап! – шшш! – ап! – в тарелку.

Сковорода должна быть толстая, поюзанная, давно известная. То, что горит под ней – должно идеально подходить диаметром, безупречно соответствовать размером поверхности её дна. Это для начинающих. Для продвинутых – уже, в принципе, пофиг. Они сами знают, как сделать всё правильно, как доставить себе удовольствие даже при несоответствии размеров. Но это потом, с опытом. Со временем. Если вы только начинаете – следуйте инструкциям. Ничего сложного. Просто палочки, кружочки, крючочки – и получится буковка. Блин.

Если первый комом – не надо истерик, проклятий. Бабушка не виновата. Дедушка не виноват. Даже ваш текущий-предыдущий и последующий мудак не виноват. Вообще никто не виноват. Включая вас саму. Так положено. Первый блин – комом. Просто тщательно очищаете сковороду. Снова накаляете. Снова смазываете маслом – и снова половником разливаете туда жидкую массу: чшшш – ап! – шшш! – ап!

Первое «ап!» – переворот. Для этого нужна широкая лопаточка с тонким краем. Рано или поздно вы найдёте свою безупречную лопаточку (к той безупречной миске, к той безупречной вилке, к тому безупречному миксеру, к той безупречной сковороде). Но сейчас сойдёт любая. У меня этих лопаточек – дюжина. И каждая – хороша. Но всё ещё нет безупречной. Я уже давно могу переворачивать блины руками, но безупречной лопаточки у меня всё ещё нет. Но я не теряю надежды. Хотя безупречная лопаточка мне уже давно не упала. Что-то напоминает, да? Нет?

«Здравствуй, бабушка!»

Каждый блин, уложенный в тарелку, смазывается сливочным маслом.

Подавать с чем угодно. Сметаной. Сёмгой. Икрой. Варёными яйцами с луком. Скумбрией. Мясом. Соленьями. Водкой. Из блинов можно вертеть блинчики с чем бог на душу положит. А можно не вертеть. Рядом положить.

Просто, как чернила, перо и бумага. Можно сотворить «Войну и мир». При должной старательности.

Тем же, кто пока «Здравствуй, бабушка!», рекомендую потренироваться на фальшивых, «на скорую руку»: стакан молока, стакан воды, стакан муки, одно яйцо, столовая ложка сахара, одна треть чайной ложки морской соли, щепотка соды. Смешиваете тёплый стакан молока с тёплым стаканом кипячёной воды, в этом мутном коктейле размешиваете стакан муки (просеивая! Сейчас в ассортименте ситечки такие-сякие, включая милых крошек). Мешаете тщательно. Никаких комочков! Комочки в жидком тесте – всё одно что ЭКО для вашей старенькой бабули. Не поймёт. Споткнётся. Ну просто не сможет переступить через то, что вы, здоровый сорокапятилетний лось, ушли от красивой любящей жены, с которой у вас двое детей-подростков, и теперь какое-то ЭКО должно обрюхатить вашу непонятную Алёну, уже неприемлемую бабушкой. Так что вилкой работаем аккуратно, но сильно. Затем туда же – соль. И постепенно – одно взбитое яйцо. И жарим. На старой, проверенной, толстодонной, хорошо разогретой сковороде. Эти простейшие тренировочные бездрожжевые блины очень помогают молодым алёнам стать впоследствии теми самыми жёнами, которые могут жарить дрожжевые блины левой ногой, в любое время суток, в любом количестве. Не обращая внимания на боль, обиду и предательство. Блины – это как йога. Первая растяжка непонятна мозгу и неподвластна телу. А потом уже всё равно. Через мастерство.

«Здравствуй, бабушка!

У меня всё хорошо. Мы с Женькой развелись. У нас с Женькой всё хорошо. Но я женился снова. И с детьми у нас всё хорошо. А вот там, где я снова женился, детей пока нет. Нужны всякие вспомогательные технологии… Э… Короче, сейчас можно беременеть не так, как раньше, а по другому…»

– Тань!

– Что?! Чего орёшь?

– Как мне ей это написать?

– Да ничего не пиши! Твоей бабушке уже по барабану.

«… Я снова женился. Она самая-самая, единственная. Её зовут Алёна. Она очень любит и хочет детей. Правда, она совсем не умеет печь блины. Не то, что Женька…»


Вас любят или не любят не из-за блинов. Уметь готовить блины – это просто. Это просто самоуважение. Самодостаточность.

Ни к мужьям, ни даже к Масленице отношения не имеет.

Рецептов блинов – примерно миллион. Где-то непременно есть ваш. Совсем не обязательно тот, который мой. Точнее – обязательно совсем не тот.

И ещё: когда ваш ребёнок пишет прописи – оставьте их наедине. Ребёнка и пропись. Да пусть её испортит. Писать рано или поздно всё одно научится. А что Львом Толстым не станет – так не палочки, не кружочки и не крючочки тут виноваты. А если станет – так не ваших надрывов заслуга. И не их отсутствия.

Да и ничего хорошего в писательстве нет. Сплошные боль, обида и предательство. Боль от себя. Обида – на себя. Предательство прописей, казавшихся такими надёжными и незыблемыми.

На БЛИНЫ: мука, молоко, яйца, дрожжи, соль, сахар, сливочное масло.


Молодая картошка

– Как ты думаешь, что будет с Одессой? Что прогнозируешь?

– Ничего. Я могу только знать и помнить. Ещё картошки?

Короткий обрывок застольного разговора в начале июня 2014 года. Одесские события ещё слишком свежи. Ожоги на сердце.

В июне в Одессе начиналась молодая картошка. Тогда. Когда море было Чёрным. А одесситы знали и помнили, кто такой он, сын английского посла, прибывший в Россию в девятнадцать лет с одним чемоданчиком, чтобы отказаться от чина камергера, добровольно отбросив себя на восемь позиций вниз в Табели о рангах и отправиться поручиком на Кавказ. Чтобы с 1803 до 1812 самостоятельно дослужиться до положенного ему по рождению – генерал-майора (военное соответствие придворному чину камергера). Когда одесситы знали и помнили, как его зовут – того, кто в Бородинском сражении командовал сводными гренадерами (участвовавшими в битве за Шевардинский редут 24 августа и принявшими первый мощный удар на Семёновских флешах 26-го).


«…Когда мы встали позицией у Бородино, мне было приказано прикрывать наш левый фланг, где 24 августа у нас произошло серьёзное столкновение с неприятелем. Войска первой линии несли очень чувствительные потери, моя дивизия их заменила, а на следующий день, предшествовавший великой битве, я получил приказ занять и защищать три флеши, которые были сооружены для прикрытия нашего левого фланга, наиболее слабого участка линии наших войск.

26-го, на рассвете, началась битва, или, вернее, бойня при Бородино. Все силы французской армии были брошены против нашего левого фланга, а именно на флеши, защищаемые моей дивизией; более сотни артиллерийских орудий вели огонь по нашей позиции; и значительнейшая часть отборной французской пехоты под командованием маршалов Даву и Нея атаковала нас в лоб. Наши флеши были взяты штурмом после упорного сопротивления, затем были отбиты нами, снова захвачены французами, и снова отбиты, а вскоре, в конце концов, мы вновь потеряли их, из-за превосходства в силах, которые неприятель на них бросил. Я был ранен мушкетной пулей в бедро в ходе нашей первой контратаки на флеши, моя бравая дивизия была полностью расстроена: от почти 5 000 осталось не более 300 с одним полевым офицером, который не был ранен или получил лишь лёгкое ранение; 4 или 5 наших дивизий, оборонявших флеши, постигла почти такая же участь.

Урон, который понесли французы, был столь же ужасен; можно сказать, что ⅘ потерь в сражении пришлись на долю нашего левого фланга, и хотя в результате мы не сумели отстоять своей позиции, французы потеряли слишком много, чтобы удержать в течение ночи то, чего им удалось добиться днём.

Я не намерен здесь вдаваться в ещё большие подробности этой битвы, которая не имеет равных в современной истории. Наши потери убитыми и ранеными простирались до 30 генералов, 1600 офицеров и 42 000 рядовых.

Потери французов, как я видел собственными глазами в рапортах из захваченных в Вильно бумаг маршала Бертье, составляли не менее чем 40 генералов, 1800 офицеров и почти 52 000 рядовых.

Мне перевязали рану прямо на поле, извлекли пулю и первые 3 или 4 версты меня везли в небольшой крестьянской телеге, одно из колёс которой было сбито пушечным ядром, и мы умудрялись ехать на оставшихся трёх.

Таким манером мне удалось добраться до моей собственной коляски, которая была в обозе армии, и здесь и очень скоро увидел великое множество генералов и офицеров легко и тяжело раненых: некоторые из них были моими близкими друзьями…».[9]


Когда в моей Одессе начиналась молодая картошка, по Колоннаде с видом на ещё Чёрное море и обратно – прогуливались люди, которые знали и помнили, кто приказал управляющему московского дома сбросить с подвод картины, бронзу, фарфор, книги, мебель, вина – и грузить на подводы раненых, а не майно. И эвакуировать раненых в имение Андреевское. А таки подпакованные управляющим скарбы сбрасывать по Владимирской дороге, подбирая бредущих людей. Знали и помнили имя человека, устроившего в своём имении госпиталь, где на полном обеспечении из личных средств было пролечено свыше пятидесяти офицеров и свыше трёхсот рядовых. Знали и помнили отчество человека, снабжавшего на личный кошт каждого рядового бельём, тулупом и десятью рублями. Знали и помнили, что это за граф такой, прибывший в действующую армию ещё хромая, передвигаясь с тросточкой. Знали и помнили, что «военное поприще графа озарилось в день Краонского боя блеском славы, возвышенной скромностью, обычною спутницей истинного достоинства».

Когда в моей Одессе начиналась моя молодая картошка, там ещё были люди, не понимающие, почему «режимный проспект» носит имя Тараса Григорьевича Шевченко, – человека, очень мерзко поступившего со своей благодетельницей-императрицей, любимой женой Николая Павловича (Первого), – а вовсе не того, кто долгих четыре года был главой нашего оккупационного корпуса во французской столице. Где ввёл для русских воинов строгие правила, хотя и отменил телесные наказания. И открыл школы для солдат, где преподавали старшие офицеры и полковые священники, обучая крестьян грамоте и счёту, чтобы и у тех и у других меньше времени на дурь доставало. Почему одна из самых прекрасных улиц старого центра носит имя автора премерзкой несправедливой оскорбительной тухлой эпиграммы на Белую Розу, – и Николай Павлович лишь посмеялся на пасквили в адрес себя, но не простил Шевченке оскорбления жены и сослал в солдаты. Почему не Михаила Семёновича Воронцова – того, кто из собственного кармана заплатил долги русской армии, продав имение Круглое, оставленное ему в наследство родной тёткой, небезызвестной для русской истории Екатериной Романовной Дашковой. «Победители должны покинуть Париж достойным образом». И не раз впоследствии оплачивал счета и «нашего всего».

Когда в моей Одессе – и на всём моём Юге России, – начиналась молодая картошка и все трепетали чувственным ожиданием сливочного масла, чеснока и укропа, по дороге Симферополь-Севастополь ездили люди, которые помнили русского поэта Жуковского (наполовину турка, наполовину – Бунина), сказавшего: «Чудная дорога – памятник Воронцову…» Да, ему. Тому, чьё правление в истории носит название «Новороссийского бума». Тому, кто изменил жизнь Новороссии. Тому, кто за короткий срок из дикого, обременительного для казны края, до которого у государства никак не доходили руки, создал процветающую цивилизованную землю у самого синего в мире Чёрного моря моего.

Когда в моей Одессе семьи садились за стол, во главе которого стояла источающее сладостные ароматы блюда с молодой картошкой, они знали и помнили, кому благодарны за:


Дорогу Симферополь-Севастополь.

Первое Черноморское коммерческое российское пароходство.

Виноградники Крыма.

Крымское овцеводство.

Табачные плантации.

Сельскохозяйственные питомники.

Одесское сельскохозяйственное общество по обмену опытом (и в Новороссии не было картофельных бунтов, в отличие от Повольжья – см. окрошку. Николай Павлович Романов один и тот же, да наместники в регионах разные!).

Закупку за границей новых сельхозорудий.

Опытные фермы.

Ботанические сады.

Выставки скота и плодоовощных культур.

Училище восточных языков.

Училище торгового мореплавания для подготовки шкиперов, штурманов и судостроителей (привет, Херсон!).

Новые гимназии в Одессе, Кишинёве, Измаиле, Килие, Бендерах, Бельцах.

Татарское отделение при Симферопольской гимназии.

Еврейское училище в Одессе.

Институты для девушек в Одессе и Керчи.

Дом призрения сирот в Одессе.

Училище для глухонемых девушек в Одессе.

Историю Тавриды, изученную, описанную, пропечатанную.

Общество истории и древностей.

Когда в моей Одессе начинался бум молодой картошки, в ней жили ещё люди, которые знали и помнили, кому обязаны «…весь Новороссийский край, Крым и отчасти Бессарабия», которые «в четверть века, а трудоспособный Кавказ в девять лет были исследованы, описаны, иллюстрированы гораздо точнее и подробнее многих внутренних составных частей пространной России».

Потому что он создал ещё и процветающее Закавказье, Тифлис – не меньшее его творение, нежели Одесса. Кто о нём помнит в Тбилиси, где и памятника-то не осталось? Ни памятника, ни имени.

Светлейший князь, под чьим памятником из крымского диорита во времена моей одесской молодой картошки, шли нешуточные шахматные сражения.

И это были единственные одесские битвы времён моей одесской молодой картошки…

Разве что ещё мать с тёткой сто раз перессорятся на Привозе. Тётка покупает картошку подороже. Покрупнее. Все знают, что самое тяжкое в молодой картошке – чистить её. Тётка привередливо осматривает картошку. Чуть ли не брезгливо её осматривает. Точно так же – привередливо и брезгливо смотрит торговка на тётку. Чем лучше молодая картошка – тем привередливее и брезгливее взгляды неприятельских сторон. Битва за молодую картошку называется торг.

… Там хлопотливо торг обильный свои подъемлет паруса.[10]

В Одессе моей молодой картошки Европой уже не так, чтобы дышит и веет, но ЧМП есть ЧМП – и любой город-порт знает о мире немного более прочих.

Но не прямо сейчас в том тогда, когда торговка и моя тётка стоят на своих позициях как железный маршал Даву супротив Аракчеева («железный маршал Даву – Аракчеев Наполеона»). И ни одна не желает сдавать позиций. Мать интересуется небесами. И вот той мелкой молодой картошкой в совсем другой кучке.

– Эта, никакая, почём?..

– А если никакая, так и не берите! – бабахает торговка.

Мать моя ей – жалкий пехотинец. У неё тут артиллерия и тяжёлая кавалерия. А придётся в атаку идти – так она, в соответствии с учением Суворова, на ерунду патроны тратить не будет. Штыком обойдётся. Режь-коли.

– Ольга, идём ещё пройдёмся, только зашли, – говорит мать своей сестре.

– Идём.

– Ой, лучше всё равно не найдёте! – победоносно трубит вслед торговка, надменно хохоча.


Чуть отойдя:

– Оля, зачем тебе такая дорогая картошка?!

– Нет, вот я буду мудохаться с этим горохом!

– Тебе что, деньги некуда девать?..

Дальше градус сестринской беседы накаляется. И тётка Ольга оказывается виновной в том, что мамин муж мало зарабатывает. И в том, что у мамы двое детей, а у тётки – один ребёнок. В этом тоже виновата тётка Ольга. И в том, что мать моя с работы ничего не может притырить, а Ольга добросовестно тащит с кондитерской фабрики шоколад, экспортный мармелад, коньяк, кофе, какао-масло… Они даже забывают следить за мной. «Дай руку!» – забывают. А я иду за ними послушной воспитанной собачонкой и удивляюсь: почему они опять и опять скандалят? Родные сёстры. Всё равно же эту молодую картошку мы все будем сегодня вечером есть вместе. Всё, что они купят – в итоге почистит и приготовит тётка Ольга. Для «гороха» у неё есть ёмкость с ручкой и крышкой, с чудовищным покрытием (слово «абразивное» для меня ещё не имеет смысла) внутри. Она засыпает туда помытый горох, лихо вертит ручкой, периодически потряхивая агрегат – и вуаля! – скальпированный «горох» готов к приготовлению. А большую молодую картошку тётя Оля чистит так сноровисто, что это не «картошку почистить» – это балет для пальцев и ножа.

Припомнив друг другу всё, возвращаются к первой торговке. Потому что тётка Ольга эту картошку уже давно купила. В мыслях своих. Это знает и торговка. Но победители – добры. Условия подписания мирного договора предполагают скидку цены и на большую, красивую. И на «горох». Да и отвешивали на Привозе моей Одессы, в которой ещё знали и помнили – с походом.

Крупную: почистить, отварить. Щедро туда сливочного масла. Кастрюлю, закрытую крышкой, взболтать круговыми движениями. Туда же – несколько зубчиков чеснока надавить. Ещё раз взболтать. И следом – мелко порезанный укроп. Впрочем, им можно посыпать уже в тарелке. Главное тут – чтобы все вовремя за стол собрались.

Хотя и остывшая варёная молодая картошка легко подлежит реконструкции. На чугунной сковороде растапливается щедрый кусок сливочного масла – и туда картошку кружками нарезать. Чеснок. Укроп.

«Горох» можно запечь в духовке. Сливочное масло. Чеснок. Укроп.

Соль, разумеется. Соль по вкусу.

К молодой картошке – варёной, обжаренной, запечённой, – подавать, что угодно. Но непременно: сметану. И соленья: огурцы, капусту. И ледяную водку.

Особенно это всё хорошо поздним вечером. У самого синего в мире Чёрного моря моего, когда морской бриз, когда знаешь и помнишь…

Или – поздним вечером на Бородинском поле, с видом на полыхающий всеми красками – от перламутрового до багряного, – закат, на верхушки сосен, лиственниц, берёз… Когда знаешь и помнишь.

Когда семья – не пустой звук. Когда разногласия – пустяковы и разрешаемы смехом. Когда «война», «битва», «бойня» – просто слова из книжек, нестрашные и не…

Но чуть более сильный порыв ветра, чуть более алый фигурный сполох водевиля заката – и ты знаешь и помнишь кожей, генетическим кодом, как это чудовищно – предсмертный хрип-визг лошади, как рвёт человека боль – «сторожевая собака организма» и моя любимая молодая картошка комом встаёт в горле и слёзы прорывают плотину век…

– Малыш, не торопись! У нас целое ведро молодой картошки и вся жизнь впереди!


– Зачем же тогда учить историю, если всё и всегда повторяется?! – воскликнула прекрасная молодая девушка на Семёновских флешах, украдкой смахнув слезу.

Затем, что хоть что-то должно нас шваркнуть по спине, когда мы снова и снова давимся новым витком диалектической спирали. Затем, что хочется знать и помнить. Анализировать и осмысливать. Созидать, а не искать виновных. Работать, а не протягивать руку. Скорбеть по смертям, а не злорадничать…

– И чего вы не видали там? – продолжал убеждать меня капитан. – Хочется вам узнать, какие сражения бывают? прочтите Михайловского-Данилевского «Описания войны» – прекрасная книга: там всё подробно описано – и где какой корпус стоял, и как сражения происходят…. вам просто хочется, видно, посмотреть, как людей убивают?.. Это не значит храбрый, что суётся туда, где его не спрашивают…

– Что же вы называете храбрым?

– Храбрый? храбрый? – повторил капитан… – ХРАБРЫЙ ТОТ, КОТОРЫЙ ВЕДЁТ СЕБЯ КАК СЛЕДУЕТ…[11]

Как следует – знает. Как следует – помнит. Готовит молодую картошку как следует. Как следует любит жену и детей. Как следует растит мальчиков и девочек. Как следует читает кардиограмму. Как следует открывает медицинскую конференцию. Как следует оперирует. Как следует воспитывает щенка большой собаки. Как следует убирает клетку шиншилл. Как следует плачет. Как следует смеётся.

В Одессе нет бульвара Воронцова. Есть Воронцовский переулок. Зато есть бульвар Жванецкого. Как по мне – так логика масштабов нарушена. Или же к тому времени, как очередным витком спирали было позволено переименовывать – так в уже не моей Одессе никто и не знал, и не помнил. А Жванецкий если и знал, но *тут голосом Аль Пачино*: «Тщеславие – мой любимый грех».

Так всё-таки «они» виноваты или я?..[12]

А и действительно! Не Жванецкий город строил – не ему и бульвары называть. А что не отказался – так мелок человек, ничтожен и тошнотворен. Любой из нас. В любом из нас глубоко засел мелочный склерозный дряхлый бес. И далеко не все его умеют из себя изгонять. Но некоторые хотя бы стараются.

Кто я такая, чтобы указывать одесситам, как им улицы называть. Кто я такая, чтобы что-то прогнозировать?

Я только знаю, что сжигать людей – это чудовищно. Это больше, чем смертный грех. Это и есть сама смерть. Смерть моего города.

Где город Ришелье и Де-Рибаса?
Или Катаева «Алмазный мой венец»?
В пыли портов, в седых тенях платанов
Перед началом принявших конец…[13]

Я всего лишь готовлю молодую картошку. В случае неудачи – виновный всегда отражается в зеркале.

И уж о чём-о чём – но об этом я могу поговорить. Хотя бы сама с собой! Когда и сколько захочу.

Бесконечность – это всего лишь способ мира хранить информацию о самом себе.

На МОЛОДУЮ КАРТОШКУ: молодая картошка, масло сливочное, соль, чеснок, укроп, сметана.


Жареные кабачки, кабачковая икра, фаршированные овощи, жаркое из молодой картошки

Фаршированные перцы уже упоминались. Но фаршировать можно не только перцы. Но и, например, кабачки и помидоры. Фаршировать можно что угодно чем угодно. И совершенно не обязательно заглядывать в рецепты. Нотную грамоту разумеешь? Мелодию помнишь? Твори вариации, ориентируясь на вкус. На вкус и меру. Вкус и меру никто не отменял. Но тот самый вкус иногда надо и прививать.

Помню, когда я первый раз нафаршировала кабачки во взрослой московской жизни – глаза у моего мужа стали круглые, как у совы. «Их что, можно фаршировать?!» Насмеялась я тогда вдоволь. Бедный мой коренной москвич (четверть хохла)! Ему никогда не фаршировали кабачки! А вот я, одесситка (сто процентная чистопородная русская… так и просится дописать «верховая»), этих фаршированных кабачков в детстве съела, что по приговору суда. И, утерев выступившие слёзы и отдышавшись, я немедленно ему часть своей семейной истории.

Та самая «тётка Валька», что оставила дочери своего племянника комнату в коммуналке на Бунина, – абсолютно реальный персонаж. Всю жизнь она жила между Одессой и городишком Волжск. Преподавала математику в той самой седьмой школе-интернате на Девятой Фонтана, что мелькнула в «Моём одесском языке», куда и мою мать работать пристроила.

Когда совсем молодой тётка Валька попала из-под Казани в Одессу (Москва-университет-транзит), она испытала аграрно-культурный шок. От многообразия сезонных овощей и фруктов. Потому что в её детстве и ранней юности из всех овощей и фруктов в Поволжье была только тартуфель и тартуфель. Это дщерь Петрова Елисавета тартуфель себе из Парижу выписывала вместе с конфектами французскими сухими нового устройства, рейнским уксусом, прованским маслом и анчоусами. А ко времени детства тётки Вальки прогресс так далеко шагнул, что картофеля того в Поволжье было завались, а вот за пантак с мушкателем можно было и веслом огрести. На Марбумкомбинате работали суровые люди, но и в брани надо меру знать!.. Что такое пантак с мушкателем они не знали, а вот слова уж больно неблагозвучные.

По большим праздникам случалась морковь. (Даже я ещё успела попить морковного чайку. Но не потому что голод был на Волге в моём детстве, нет. Но уж больно заинтересовалась я бабушкиными рассказами о том, что в войну ели-пили, когда для фронта, для победы сутками пахали. Вот она мне чайку и заварила. Морковного. Редкая дрянь. Подавать только к блинчикам из берёзовой коры. С вареньем из прошлогоднего снега.) Из зелени на Волге – крапива с одуванчиками. И грибы. А в Москве даже на повышенную стипендию тётке Вальке разогнаться можно было, только получив ниже спины дверью на выходе из метрополитена. Так что она могла только к витрине Елисеевского сходить ближе к ночи. Посмотреть – и в общагу, баиньки.

Попав по распределению в Одессу, тогда ещё молодая тётка ахнула, чего здесь, на югах, имеется!.. Помидоры бессчётного количества сортов. Огурцы разнообразные. Кабачки, баклажаны, перцы болгарские, гогошары, кабаки (которые гарбузы, которые – тыквы, их ещё выдавали сватам, коли девка замуж за это не хочет), горошек вприпрыжку, фасоль вприсядку. Это что за хрень такая, вообще никогда в глаза не видела?!

Это уж потом моя бабка Полина рассказала задружившейся с ней тёткой Валькой, что и в Поволжье померанцовые деревья могут расти. Как здрасьте! Только оранжерею надо выстроить. Теплицу по-нашему, по-советски. А то, что в Поволжье ни колхозы, ни совхозы ничего толкового не родют, то вина не партии и правительства. А народа. Потому что с народом нашим ни тебе Ангел Мщенья, ни даже первый коммунист Аракчеев ничего поделать не смог.


– С чего это Аракчеев коммунист? – удивилась тётка Валька, добрая, чистая душа, не несущая в себе столько социальных пластов, идеологических тайн и разнообразных знаний – от оранжерей до теплушек (не путать с теплицами), – как Полина Фроловна.

– Так потому что первые революционеры сами себя критиковали за то, что «под вывеской коммунизма повторяется печальный опыт генерала Аракчеева». И Максимилиан Волошин даже стишок написал, трата-та-та….таким он был написан Джорджем Доу – земли российской первый коммунист – граф Алексей Андреич Аракчеев. А уж «был никем – стал всем» – это точно про него. Про Аракчеева. Причём, заметь, Валентина, не революциями был перевёрнут вверх снизу, а своим собственным упорным трудом «змей, который живёт на Литейной» всего добился. И был совсем не так однозначен, как нам представлен. Не в том смысле, что был хуже – куда уж хуже представленного? – или лучше. Просто – другой.

Валентина про Аракчеева не интересовалась. А вот про свой собственный упорный труд – это ей было понятно. Она была настоящей трудягой, моя тётка-бабка Валька.

И обзавелась Валентина мечтой. Создать на клочке своей Поволжской земли, на двенадцати сотках песчаной земли, прилагающейся к отцовскому дому, своей же собственный овощной рай. Досконально изучила оранжерейный вопрос. И в каком-то из отпусков – у учителей он был приличный, почти два месяца выходило, – выстроила на кровном наделе две теплицы. Стеклянные! Местные пролетарии (крестьян там как-то и не было, хотя землю под картошку пролетариям выделяли) смотрели на тёткино начинание с мрачным подозрением. С жиру бесится. Деньги некуда девать. Это ж сколько оно такое стоит и зачем?! Тебе что, «завтрак туриста» не нра?!.

В первый отпуск тётка Валька успела только возвести. И, наказав своей родной сестре, моей бабке Наде, охранять теплицы пуще зеницы ока, в Одессу отбыла, к месту жительства и службы. А когда (и как?!) бабке Наде охранять? Дома хоть и забор в забор, но она в две смены шоферит, пока сплав не закончится. А когда уж вода стала и снегом всё замело, выяснилось, что теплицы тётки Валькины почти лишились стёкол. И не украли, аккуратненько вырезав. Разбили показательно, страшно и коряво. В назидание.

Долго история длилась. Но тётка Валька была упорнее Аракчеева. Она снова и снова восстанавливала теплицы. Где-то закупала чернозём и как-то его доставляла в Волжск (это ж вам не сейчас, когда садовнику-огороднику всё на лопате – были бы деньги!). Деньги у тётки были – жила она одна, мужем и детьми не обзавелась. Работала на полторы ставки, надбавка за вредность в школе-интернате. (Оглядываясь на несколько абзацев вверх: вы действительно хотите обрушить на несчастных обыкновенных учителей альтернативно-одарённых учеников? или так: вы правда хотите обрушить на своих детей альтернативно-одарённых учеников? это вы потом ещё раз к зеркалу подойдите и сами с собой серьёзно перетрите этот вопрос, включив ваш пока, смею надеяться, не слишком альтернативный в своей терпимости интеллект, тем более терпеть уже не вам, а учителям и вашим детям.) Побочно тётка ещё и математикой занималась дополнительно с неальтернативно нормальными недорослями, в вузы готовила. Деньги у неё водились. Зарабатывала отменно, жила скромно, копить умела. Но всё-всё-всё надо было ещё доставать! Обзаводиться знакомствами. Договариваться на фабриках и заводах. Отлавливать грузовики с карьеров, соблазняя водил бутылками. Ящики сколотить. То есть – фанера, гвозди. Даже мужики не нужны – тётка Валька отменно сколачивала ящики. Но нужны материалы. И так далее. И так далее около двадцати лет. Одесса-Волжск-Москва-транзит. Два родных города. В Одессе много чего есть. В Волжске – нет ничего. Москва-транзит – приобретаются грабли и лопаты, и горшки. Себе. И Полине. Это, что себе – туда, в Волжск. То, что Полине – отсюда, в Одессу.


Нелирическое отступление с нужниками: как они жили, наши бабки, матери и тётки? Я, конечно, не смею утверждать, что отсутствие нужной марки минералки в бизнес-лаунже – не трагедия вселенских масштабов. И я, разумеется, нисколечки не хочу сказать, что невозвращённый тэкс-фри в три копейки – не есть угроза существованию мира. И я ещё в своём уме, чтобы не понимать, что отсутствие рулона туалетной бумаги в муниципальном рест-руме Бэттери-Парка – разрушает устои основ и основы устоев. Но как они жили, наши бабки, матери и тётки? Жили, веселились, любили. Могли зайти в общественный туалет Казанского вокзала, обвешенные чемоданами (без колёсиков!), рюкзаками, вещмешками, детьми – и выйти оттуда живыми, весёлыми, любящими. Чистыми! Во всех смыслах… И со всем этим в охапке на метро переехать до вокзала Киевского, а если время есть – так ещё и по Москве прошвырнуться в поисках чудовищных венгерских лодочек. Да, я понимаю. Они вынуждены были. Но почему мы никак не вынудим себя сейчас не раздражаться (или хотя бы не раздражаться слишком часто) по сущим пустякам?..


В Одессе тётка Валька брала мастер-классы у Полины Фроловны по извлечению семян, их подготовке, хранению и высаживанию. Обучалась обращению с рассадой. Посадке в грунт. Рыхлению. Удобрению. Поливу. Борьбе со зловредными насекомыми.

А на малой родине самыми зловредными насекомыми продолжали оставаться добрые сограждане. Они далеко не одну аракчеевщину пережили от седьмого колена. Им борьба отдельных идиотов за процветание ни к чему. Им бы слоняться буйной оравой, разоряя, убивая и калеча. Так процветём! Робеспьеровщина милее им своей конкретикой. Ясно же: свобода, равенство, братство! Чётко определены цели. А вот эта аракчеевщина: землю пахать, всё в порядке содержать, инструкции какие-то! – этого мы не понимаем. Это о чём вообще?!

Первому выращенному укропу и какому-то смешному кресс-салату тётка Валька радовалась, как новорождённому ребёнку. Она не знала, как радуются новорождённым детям, у неё их не было. Но сейчас, когда я припоминаю совершенно эйфоричное состояние тётки Вальки, демонстрирующей миру Поволожья свой первый огурец «Родничок» (сладкий, хрустящий, а не горький от суши, жёлтый, больной кабан неопределяемой породы) и сравниваю это с тем, что тысячи раз наблюдала в родзале – это была она. Радость создателя – созданию.

Окончательно своего тётка Валька добилась, только выйдя на пенсию и уехав из Одессы в Волжск на ПМЖ. Героиня моего романа «Коммуна» получила комнату, а тётка Валька наконец занялась делом всей жизни со всеми присущими ей упорством, трудолюбием и некоторой шибанутостью. Она воссоздала на неуютной поволжской земле почти все одесские овощи, родоначальниками которых стали семена от плодов Полины Фроловны. Первый синий она тетешкала, как любящая бабуленька долгожданного внучка. Первый гогошар стоял на подоконнике, отпугивая пролетариев. Которые пригибались, крючились, пеной исходили – но всё равно проникали на тётки Валькино подворье и… давали советы! Не рвать «незрелый» кабачок. Удобрять свежим куриным дерьмом (сжигающим всё на корню, ага), а не «химией» (а вы глотаете витамины? но не едите продукты «с химией»? Ха-ха-ха!). Но это бывало редко и только если рабочий класс был хорошо принямши. Потому что моя тётка Валька была натуральный Аракчеев. «Всё выражение его лица представляло странную смесь ума и злости». То есть – её.

И лишь об одном скорбела тётка Валька, надолго пережившая свою подругу Полину Фроловну. О том, что теперь, когда у неё есть всё это богатство, некому научить её всё это (же) готовить. Удивительно, но тётка Валька, действуя строго по рецептам Полины Фроловны, приготовляла что-то совершенно иное. Вроде и карандаши те же, и бумага такая же, и натура одинаковая, но… Что у Полины Фроловны была музыка сфер, то у тётки Вальки превращалось в механическое пианино. Что у Полины Фроловны возбуждало, дарило надежду, веру и любовь, жажду жизни, – то у тётки Вальки разочаровывало, отнимало силы, угнетало и ненавидело, лишая радости. Господи, ей не удавался даже элементарный жареный кабачок! Казалось бы, чего проще?! Берёшь тугой молодой кабачок, чистишь кожуру, нарезаешь тугими кругляшами, на раскалённую сковороду – масла, чуть соли, чуть перца – и кабачок туда! Перевернул – выдавливаешь несколько зубчиков чеснока (да, да, прямо на сковородку!), ещё раз переворачиваешь, встряхиваешь, зелени какой есть посыпаешь. И всё. Удивительная закуска! Малокалорийная еда для питающихся духами и туманами. Подходит и коммунистам, и буддистам, и колонистам, и трансвеститам, и багорщикам с олигархами. Но – нет! У тётки Вальки получался жёваный перепаренный липкий картон.

«Крутить» у тётки Вальки тоже не выходило. Хотя мать моя покойная в этом деле была знатный ас и давала тётке Вальке наглядные уроки. Мастер-классы, как сейчас бы сказали. Но – опять нет! То, что не взрывалось, то вздувалось. Что не вздувалось – даже пролетарии есть отказывались, предпочитая закусывать процеженной через жменю ряской.

Несколько лет поубивав центнеры и центнеры невинных овощей, тётка Валька смирилась. Смирилась настолько, что даже помидоры стала поглощать «как есть». Срывая с куста, обтерев об передник. Так не бывает, но даже салат (как и что можно испортить в салате?!) в исполнении тётки Вальки был совершенно несъедобен. Хотя она мужественно терзала все доступные ей книги о вкусной и здоровой пище, тщательно вымеряя количества уксуса, масла, сметаны. Потому что в какой-то момент она решила, что в рецептах Полины Фроловны, которые та ещё при жизни писала ей на обрывках, бумажках и обратных сторонах тётки Валькиных тепличных руководств, не хватает доз, граммов и минут. Ну что это за «чуть уксуса»? «Чуть» – это не для алгебраиста. Это гармонь какая-то рваная! Или вот «пусть булькает, пока аромат не будет чувствоваться на улице». На какой улице? Если на улице Ленина – это одно дело. А если в переулке Правды – то совсем другое. И совсем уж непонятное, нелогичное, и потому не применимое: «Как почувствуешь, что готово – снимай». Как почувствовать? Где параметры? Что это за уравнение со всеми неизвестными?!

Тётка Валька стала раздавать многочисленные овощи, травы и коренья родственникам, друзьям, соседям. Могла запросто встать с утра, набрать две торбы килограммов по двадцать – и на электричку. Из Волжска в Йошкар-Олу. Племяннику Генке припереть. Это ей уж ого-го сколько лет было. И в эти же ого-го сколько лет тётка Валька взяла да и вырастила наконец померанцевое дерево. Да, в городе Волжске. В теплице. И жаловалась ему, своему померанцевому деревцу, лучшему другу, что никогда ей не поесть больше такой кабачковой икры, как готовила Полина.

Рассказываю, как готовила кабачковую икру Полина. Берёте сколько-то репчатого лука. Чуть побольше – моркови. Кабачков и помидоров – ещё чуть побольше. Чистите, моете, режете. Помидоры – обязательно без шкуры! Про лук, кабачки и морковь и так понятно (надеюсь), но про помидоры уточню. Так что положите помидоры в кастрюлю, залейте кипятком.

На плиту поставьте казанок-чугунок или толстую глубокую чугунную/керамическую сковороду. Налейте растительного масла. Щедро. Все овощи должны лежать почищенные на большой доске. Ножи у вас должны быть острые. Масло греется – вы режете лук. Причём, вот порезали луковицу – и в масло её, порезанную. Шипит – не шипит ещё – не важно. И вот так вот вы стоите весь этот резательный марафон – и закидываете в сковороду по мере нарезания. Периодически помешивая деревянной лопаткой. Весь лук ушёл, принимаетесь за морковь. Вся морковь ушла – очередь кабачков. Кабачки отправились в пекло – тут и помидоров время настало (слить кипяток, снять шкуру, вырезать плодоножку, нарезать кубиками, как и всё предыдущее). Периодически помешивать. Деревянной лопаткой. Почувствовали, что готово? – посолите, поперчите, насыпьте мелко покрошенную зелень. Перемешайте финальный раз. Накройте крышкой. Снимайте с плиты.

Это удивительное блюдо. Идеальное. Его одинаково хорошо едят и алкоголики-сибариты, и нимфы, и шлюхи, и просветлённые, и просвещённые. Ни в каком другом варианте приготовления оно не получается настолько прекрасным. Миксер убивает идею кабачковый икры. Напрочь обнуляет. Механические комбайны-нарезалки каким-то образом гадят ей в карму. Не знаю, в чём секрет. Неужто вы думаете, что я так стебанута на идее ручного труда до водяных мозолей, что ни разу не пробовала нарезать всю эту овощебратию соответствующими девайсами? Да у меня их полная кладовая, подарков добрых инженеров измученным женщинам! И если нарезать порционно, и сложить в красивые мисочки для поэтапного фотографирования или просто «чтобы сидя» (к месту: готовить «сидя» вредно, я понимаю, что с жопы не упадёшь, падают таки с ног, но в положении «стоя» нагрузка на позвоночник куда меньше) – хрен вам нужный результат. Нет, тут только так: справа – горнило, слева ты – рубакой.

Если вы никогда не ели такой кабачковой икры – вы не ели кабачковой икры. Она незаслуженно оболгана, что тот Аракчеев. Она – жертва людской лени и бесконечных подделок вроде жидкого дерьма в банках. Кабачковая икра – именитая дворянка, пущенная в обоз и в расход. При нашем попустительстве. И чуть ли не одобрении! И вот имеем то, что имеем – горчащее пережаренное гомогенизированное нечто в безликой таре.

Так вот, много лет назад, когда я приготовила мужу фаршированные кабачки и рассказала всё вот это, – с меня тут же затребовали кабачковую икру. Надо ли говорить, что они поныне её фанат?

В буйное сезонное овощное время клуб фанатов кабачковой икры (а также любителей фаршированных перцев, фаршированных кабачков, фаршированных помидоров, жареных кабачков) полнится. Да и я каждый год экспериментирую. Потому что чту живущих во мне чувственную Полину Фроловну и упорную до упоротости тётку Вальку. Один из главных секретов этого мира: ДНК. Даже в «Коммуна» льной юности у меня получалась отменная кабачковая икра. А тогда я была очень жадная не от жадности, а потому что денег не было совсем. Полины Фроловны не стало – и не стало огорода. Дом деда и бабки постигла печальная судьба. В романе «Вишнёвая смола» я… чуть не написала «отдала долг» (срочно бегу к зеркалу, не окосела ли. В романе «Вишнёвая смола» я оплакала бабушкин и дедушкин дом. Наконец-то выплакалась в полной мере. А тогда – не стало огорода. Но была плита, сковорода, и овощи на Привозе в субботу или на Новом рынке по дороге из института можно было купить за сущие копейки, особенно те, что поплоше и слегка завяли уже. Так что сейчас, когда покупается всегда и только самое лучшее и самое свежее – это настоящая кабачковая икра.

Диалектика.

Развитие.

То, чего не было в бабкином арсенале. Из любимых закусок моего дома – перцы, фаршированные творогом. Внимание: творог должен быть свежайшим! Если делать эту закуску из некачественного и/или несвежего творога, – ваши любимые, ваши друзья-приятели и гости, не станут это есть, несмотря на горячие призывы. Интеллигентно сошлются на гастрит или изжогу (опрокинув предварительно рюмку водки) или ещё что-нибудь воспитанно соврут, скосив моментально глаза. Только свежий, идеологически верный творог! Туда выдавить чеснок, порезать зелень, сметаны туда. Чуть посолить. Перемешать. И руками – натолкать в перец. (А хотите – и в помидор.) Руками! Оставьте эти ваши ложечки. Ни уму, ни сердцу. Ручки помыли тщательно – немытыми ручками вообще готовить не рекомендуется, – и работаем. Вы ложечкой пустоты не ощутите. Так что тщательно трудимся, не торопимся. Утрамбовали туго – и в холодильник. Перед тем как подать, нарезаете кружочками. (Вот тут лентяек и неумёх с ложечками и ждёт публичный позор! Полости и пустоты!) Эта безупречная закусь очень востребована за мои столом, особенно с сочным, сезонным шикарным перцем. Цветные монстры можно добавлять в казан к фаршированным перцам для красоты и пестроты (так они насквозь пропитаются всем), но фаршировать эту пластмассу, идентичную натуральной, в качестве индивидуального самостоятельного блюда – не стоит. Кисть не даёт, тудыть её в качель. Как и большинство супермаркетных овощей. Рынок и колониальный товар – наше всё!

Но любовь к Михаилу Семёновичу Воронцову стучит в моём сердце. «Настоящих буйных мало, вот и нету вожаков». Рассказываю (посреди всего прочего, что я о нём рассказываю): тысячу восемьсот двадцать восьмой год, очередная война с Турцией, Николай Первый бьётся об неясность, молится господу, Бенкендорф бьётся об Николая, войско бьётся об очередной падёж от дизентерии, наступающую осень-зиму и падёж скачущего, тяглового и прочего скота. И тут Бенкендроф и говорит:


– Палыч! Я придумал, как решить все проблемы!

– Как?! – Отрывается от милостивого господа Николай.

– Надо срочно вызвать Семёныча – и пусть он придумывает, как решить все проблемы!

– Отлично! – Подскакивает с колен Николай. – Как же я сам раньше не придумал вызвать Мишаню, чтобы он придумал, как решить все проблемы!


А в истории потом остаётся сухое, как погибающий огурец-лампочка: «Из Одессы был вызван генерал-губернатор Михаил Семёнович Воронцов, блестящий организатор и хороший полководец». Он придумал, как решить все проблемы кампании, предложив сосредоточить усилия на крепости Варна. Для этого по суше хватит гвардейского корпуса, а с моря – подвести Черноморский флот. «Отлично! – закричали Романов с Бенкендорфом. – Воронцов, ты наш герой! Так что теперь, раз уж предложил, – вперёд!» Вот Воронцов и возглавил осаду Варны и провёл штурм. Император въехал победителем в покорённый город-крепость, а Михаил Семёнович обратно трудиться поехал, пока без него Новороссия не развалилась…. Вот и развалилась. Будем надеяться, что он не знает.

Да, так я не о том, что собиралась героические штурмы совершать, но раз уж я всё равно «между мойкой и плитой», так отчего бы не сделать ещё и жаркое? Тем более, что молодая картошка – это единственный тартюфель, который я могу есть. Тем более, что это жаркое нравится всем. Нет, некоторые умявшие, попросившие рецепт, потом сильно пугаются. Все же прованснутые и утосканенные. Я сама могу оливковое масло литрами хлебать, так что я как раз одобряю этот оливковый ажиотаж. Но как мне США милее Европы – то желательно на северно-калифорнийской маслодельне. С сухариками всякими зачесноченными-травяными. Но мир – не плоскость. А объём. И кто не употребляет животных жиров – обвиснет и одряблеет раньше срока. Они – животные жиры – способствуют и выработке холестерина (в том числе). А холестерин – нужен! Другое дело, что бритва Оккама тупеет, сцепка с разумом всё хуже – и если вовремя не посмотреть в зеркало, не кося, то так начнёт юзить, что ой! Есть вероятность не справиться с управлением головным мозгом. Так что не бросайтесь вот в это вот: «то сало вредно, то его не хватает в организме!» Без экстрима. Дорогу держим, ровненько едем. То есть – едим. Всего в меру.

Итак, нужно сливочное масло. И грудинка. Мясо. А так же лук, морковь, кабачок, помидоры, чеснок. И сметана.

В толстой сковороде (казане) растапливаем кусок сливочного масла. В нём обжариваем грудинку. Туда следом – выдавливаем чеснок, добавляем мелко нашинкованные лук и морковь. И уже вот в эту смесь – мясо. Хорошенько всё обжариваем – и переходим в режим тушения. В этом режиме добавляем кабачок (кубиками порезанный) и помидоры (без шкурки). Молодую картошку (разумеется почищенную). И заливаем это сметаной. Как только будет готово (лучше слегка недо-, чем сильно пере-) – солим, посыпаем зеленью, снимаем.

Фаршированные кабачки, помидоры, перцы – в ассортименте. С тем и с этим. С курицей. С индейкой. С говядиной и свининой. Или с вегетарианским «фаршем» только из риса, моркови, соли и специй. Как вам хочется. Вы только пробуйте, экспериментируйте. Будьте упорны. И любите тех, кто рядом с вами. Иначе зачем они так близко?

Впрочем, иногда я люблю побыть в одиночестве. Особенно летом, или ранней осенью, когда всё ещё так живо, так ярко. Встану в пять утра, сварю термос кофе – и поеду на велосипеде куда-нибудь под Спасо-Бородинский монастырь, искупаться в тумане, послушать землю и небеса… И поговорить с ними. С теми, кто был здесь до меня.

– Что вы там всё бормочете? – слегка ворчливо спросит меня газонокосильщик, ранняя пташка.

– Кофе хотите? – быстро переведу я тему.

Конечно же, он хочет кофе.

И генерал Неверовский, улыбнувшись и подмигнув мне на прощанье, растворяется в тумане. Хотя вот сумские гусары иногда хулиганят и пугают старого доброго местного алкаша, который трясущимися вовсе не от газонокосилки руками принимает у меня крышечку с густым тёмным напитком.

– Господи! Почудится же! – Перекрестится он на старый дуб.

Даже в одиночестве мы не одиноки. Все наши всегда с нами. Какое это отношение имеет к еде? Пока мы тело духа нашего рода – имеет. А когда мы станем духом – мы будем хранить наши последующие тела.

На ЖАРЕНЫЕ КАБАЧКИ: молодые кабачки, растительное масло, соль, чёрный молотый перец, чеснок, зелень.

На КАБАЧКОВУЮ ИКРУ: кабачки, помидоры, морковь, репчатый лук, растительное масло, зелень.

На ФАРШИРОВАННЫЕ ОВОЩИ: разнообразные овощи и разнообразные фарши.

На ЖАРКОЕ ИЗ МОЛОДОЙ КАРТОШКИ: молодая картошка, растительное масло, сливочное масло, грудинка, мясо, лук, морковь, кабачок, помидоры, чеснок, сметана, соль, специи, зелень.


Блинчики

Блинчики – это прежде всего мука и яйца. И молоко. Или кефир. Или даже сметана. Сметана – непременно к блинчикам. Но иногда – и в блинчики.

Но при всей простоте – кажущейся простоте! – блинчики – это целый мир. Вселенная!

Блинчики – это перекус на скорую руку. Блинчики – это отличный способ накормить внезапно нагрянувших гостей. Блинчики в модификации «сырники» – отменное средство впихнуть в детей творог, так не любимый подавляющим большинством малолетних людей.

У моей подруги, прототипа Леси Соколовой из серии романов «Естественное убийство», четверо детей. Четверо! И вот гостила она у меня как-то. Казалось бы – отдыхай! Спи сколько влезет! И какого тебя вообще понесло к плите? Но видимо иные условные рефлексы заносятся на кору головного мозга до степени инстинкта. То есть – рефлекса безусловного. Поэтому моя подруга проснулась в несусветную рань (дама она работающая, несмотря на такое количество детишек; как тут не вспомнить старую английскую шутку про «наследник и на всякий случай»), и едва продрав глаза, отправилась прямиком на кухню. К раннему завтраку – а завтрак вышел ранним, потому что и хозяева и гости стеклись на источаемый по всему дому прекрасный аромат, – на столе стояло огромное таджикское блюдо, наполненное сырниками. Благо мука, творог, молоко, яйца, сода и сухофрукты у меня всегда припасены. Да, сухофрукты. Инжир, курага, изюм, дыня… Всё, что угодно, благо сейчас рынок поставляет на любой вкус. Мелко покрошить – кто что любит – и добавить в тесто. Эдакий кекс на скорую руку. И хотя детей тогда под моей крышей не было – блюдо опустело. Сметана. Варенья. Молоко. Чай. Кофе. Шикарный был завтрак! Изумительный!

Яблочные блинчики. Казалось бы, чего удивительного. Яблочные блинчики мне известны с самого раннего детства. Мука, яйца, чуть соды на кончике ножа, яблоко на тёрке. Яблоки. Чем больше яблок – тем лучше. Сахар. Чуть корицы – идеально подходящей к яблокам, как все знают. Жарить и подавать. Жарить и подавать. Исчезают моментом! Но вполне взрослая женщина и, соответственно, как любая взрослая женщина – опытный повар, – вдруг разразилась в мой адрес огромными благодарностями за этот незамысловатый рецепт. Так что если кто не пробовал ещё яблочных блинчиков – немедленно за дело! Можно сказать, что это ленивый яблочный пирог. Подавать, разумеется, со сметаной. И с разнообразными вареньями.

Кабачковые блинчики. Уж эти-то известны всем!.. И хоть ем я их чуть ни с младенчества – интереса к ним не теряю. Ни я, ни вся моя семья, ни многочисленные гости. К кабачковым блинчикам варенье как-то не очень, а вот сметана должна быть – и побольше, побольше!

И, конечно же, банановые блинчики. С этой разновидностью блинчиков я познакомилась уже в достаточно зрелом возрасте. Мне было тридцать лет и отправилась я за океан, в Соединённые Штаты Америки на стажировку. На основе моих впечатлений я написала роман «Мало ли что говорят…». Но в романе я промолчала о банановых блинчиках! Исправляю эту досадную оплошность в более тематической книге. Один пожилой американский джентльмен ирландского происхождения бесконечно жарил эти самые банановые блинчики. Стоило только появиться у него на пороге – он уже начинал приготовлять банановые блинчики. На дачу в выходные? С удовольствием! Тем паче дача на самом берегу Атлантического океана. Бостон, разумеется, тоже на берегу. Но не совсем на таком берегу, как городишко Салем. Но подождите! Не торопитесь бежать в песчаные дюны! Смотрите пока в окно. С дороги надо перекусить! Чем? Глупый вопрос! Очевидно – банановыми блинчиками! Джим, а может, пиццу закажем?.. Или какой китайской жратвы?.. Нет! Какая пицца, какой Китай?! Мы сейчас будем есть вкусную и здоровую пищу – банановые блинчики!

Если целый год, как минимум – пятьдесят две субботы и пятьдесят два воскресенья, – вы ели банановые блинчики, то некоторое время вам не захочется на них даже смотреть. Вернувшись домой, я вытравила из своей памяти банановые блинчики. Прошло десять с хвостиком лет. И вот смотрю я американский сериал, в котором главный герой приготовляет на завтрак своим детям-in-low ничто иное, как… банановые блинчики! И так безумно захотелось мне этих чёртовых банановых блинчиков, что я срочно поехала в лабаз за бананами. Потому что без бананов банановых блинчиков не сварганить.

А дальше всё просто, как с любыми блинчиками. В миксер – бананы, мука, яйца, сахар, молоко, соды на кончике ножа – перемешали. До консистенции сметаны. Не слишком густой сметаны. Такой, которая ещё течёт, а не такой, в которой уже ложка стоит и ей совсем чуть осталось до масла. Раскалили сковороду – и жарим блинчики. Наливаем немного классической деревянной ложкой – и жарим. Переворачиваем. Затем – на блюдо. Подавать со сметаной и вареньями. Бананов в банановых блинчиках должно быть ощутимо. Как яблок – в яблочных. Кабачков – в кабачковых.

Пропорции? На глаз. На душу. На сердце. Чутьём. Кто совсем начинающий – может пропорции в Интернете посмотреть. Или начать творить – и понять самостоятельно.

Я вот подумываю о манговых блинчиках. Блинчиках из ревеня. И так далее.

Главное в любых блинчиках – как и во всём остальном в нашей жизни – захотеть и начать.

На БЛИНЧИКИ: мука, яйца, молоко, кефир, сметана, и что угодно на ваш вкус – от кабачков до сухофруктов.


Авторское послесловие

Надеюсь, вам понравилась книга. Или не понравилась. В одном уверена – безразличной она не оставила никого, кто всё-таки взял её с полки книжного магазина.

Продолжит тему писательской кухни на Бородинском поле книга «Спутник экскурсанта». И все, кто не имеет возможности ко мне приехать, смогут пройтись по Бородинскому полю. Маршрутом, разработанным к столетию Бородинской битвы. Маршрутом, по которому в 1912 году прошли многие и многие наши соотечественники. И наверняка среди них были ваши прабабушки и прадедушки. Маршрутом, по которому в 1912 году прошла семья Романовых. Пешком. Со всеми детьми. В государственном архиве Российской Федерации хранятся автографы императорской семьи, написанные в книге посетителей музея Бородино от 26-го августа 1912 года: «Николай. Александра. Алексей. Ольга. Татьяна. Мария. Анастасия».

А древние монастыри и храмы Можайска – это возможность пообщаться с сыном Дмитрия Донского Андреем Можайским, с Иоанном Васильевичем Грозным, с князем Дмитрием Пожарским, с Александром Освободителем… Где они – а где мы! Но стоит лишь после завтрака совершить променад… Вот, кстати, а в этом домике останавливался Наполеон. После Битвы его свалила простуда.

Посетители моих экскурсий могут стать соавторами второй (не)кулинарной книги. Пишите на почту 5290935.bk.ru – и приезжайте! Приезжайте со своими историями, своими рецептами. Вы станете соавторами моей жизни, а я – соавтором вашей. Нет ничего лучше долгой прогулки, после которой можно с удовольствием посидеть за накрытым столом, разговаривая обо всём на свете!

Татьяна Соломатина


Фото

































Сноски


1

Лев Толстой, «Война и мир».

(обратно)


2

Проспер Мериме, «Взятие редута».

(обратно)


3

Стихотворение «На Эльмуте» – автор Илья Соломатин.

(обратно)


4

Стихотворение Роберта Фроста.

(обратно)


5

Лев Толстой, «Война и мир».

(обратно)


6

Там же.

(обратно)


7

Из письма Екатерины мужу в Париж из Амстердама в 1717 году.

(обратно)


8

Тэффи, «Воспоминания».

(обратно)


9

Из Записок генерала М. С. Воронцова.

(обратно)


10

А. С. Пушкин, Одесская глава «Евгения Онегина».

(обратно)


11

Лев Толстой, «Набег. Рассказ волонтёра».

(обратно)


12

Аллюзия на фразу из «Действительно» М. Жванецкого.

(обратно)


13

Аллюзия на фразу из романа Валентина Катаева, «Алмазный мой венец».

(обратно)

Оглавление

  • Авторское предисловие
  • Борщ, котлеты, пюре, винегрет
  • Мясная солянка, фаршированный перец
  • Щи, селёдка под шубой
  • Грибной суп
  • На Эльмуте
  • Харчо
  • Суп с фрикадельками, котлеты (курица, индейка)
  • Суп куриных сердец
  • Гороховый суп
  • Фасолевый суп, гречневая каша, соус из белых грибов, ленивые голубцы
  • Зелёный борщ, салат из молодой редиски, холодец
  • Уха, фаршированная рыба, картофельный салат
  • Тыквенный суп, ленивые вареники
  • Летний борщ
  • Окрошка
  • Гаспачо
  • Плов
  • Пельмени, чебуреки
  • Вареники
  • Макароны по-флотски
  • Сациви
  • Блины
  • Молодая картошка
  • Жареные кабачки, кабачковая икра, фаршированные овощи, жаркое из молодой картошки
  • Блинчики
  • Авторское послесловие
  • Фото
  • X