Виктор Глебов - Фаталист

Фаталист 3M, 247 с.   (скачать) - Виктор Глебов

Виктор Глебов
Фаталист


Пролог


Карл-Ганс Ультен, пятый барон Ультен, изнемогал от августовской жары. Пот струился по его круглому лбу, задерживался ненадолго в складках век, переносицы, подбородка и тут же катился дальше. Круглое лицо потомка русского и шведского дворянских родов блестело в ослепительном свете двух огромных хрустальных люстр, свисавших с потолка аукционного зала «Баброкс».

Обмахиваясь буклетом, Карл Ультен окинул взглядом роскошный зал. Все посетители уже расселись и нетерпеливо ожидали начала торгов. Шелестели платья и страницы доджеров[1], стучали передвигаемые стулья.

Большинство лиц выглядело знакомо. Некоторые завсегдатаи приветственно кивали друг другу издалека. С бароном тоже поздоровались человек шесть коллекционеров и бизнесменов, вкладывающих деньги в антиквариат.

Карл Ультен в очередной раз взглянул на страницу раскрытого буклета, где были отмечены рукой его секретаря, мисс Рэндвик, лоты, которые он намеревался приобрести – за разумную цену, конечно. Барон никогда не платил больше, чем стоила вещь – он гордился своим чувством меры и умением сдерживать азарт.

В этот раз его интересовали всего три выставленные на продажу предмета, но, хотя все они считались уникальными, он заранее решил, что не потратит больше ста тысяч фунтов. Этот предел барон даже записал карандашом на обратной стороне буклета, хотя нисколько не нуждался в напоминании – память у Карла Ультена была отменная.

Подошла и села справа упакованная в светло-коричневый строгий костюм мисс Рэндвик. Барон едва заметно поморщился, когда его накрыл тяжелый аромат цветочных духов, но головы не повернул: он никогда не обращал на служащих внимания, если не видел в том прямой необходимости.

– Пейзаж Фернера пойдет седьмым лотом, – проговорила секретарша бесцветным голосом. – Стартовая цена десять тысяч.

Карл Ультен кивнул. Все это он знал. Картина и фарфоровый сервиз при всей своей уникальности оставались все же картиной и сервизом. Подлинное любопытство барона вызывала последняя вещь, не имеющая названия и идущая просто под номером GL-526. Именно ее барон больше всего желал приобрести. Он даже готов был отказаться от первых двух ради того, чтобы уложиться в определенный самим собой лимит в сто тысяч.

Стрелки больших старинных часов замерли на отметках «12» и «6». Тотчас к трибуне вышел одетый в традиционный смокинг лицитатор[2], поприветствовал собравшихся, взял затянутой в белую перчатку рукой молоток и объявил аукцион открытым.

Несмотря на то, что первый интересующий барона лот должен был появиться еще не скоро, Карл Ультен невольно подобрался: он предпочитал настраиваться на битву заранее.


Глава 1,
в которой планы неожиданно нарушаются


Ее лицо было бледным, и через тонкую фарфоровую кожу просвечивали синие вены. Круги вокруг запавших глаз отливали фиолетовым, и остановившиеся зрачки размером с булавочную головку смотрели, ничего не видя. Похожее на фантом лицо медленно плыло в темноте, постепенно приближаясь.

Сначала казалось, что рот и подбородок женщины скрыты чем-то вроде чадры или платка, но затем становилось ясно, что они попросту отсутствуют: вместо нижней челюсти зиял провал, и красное месиво, изуродованное ядом, представляло собой разъеденную плоть и испускало нестерпимое зловоние.



Тем не менее, несмотря на отсутствие губ и языка, а также зубов – в общем, всего того, что принимает участие в артикуляции, – женщина говорила, и слова ее звучали вполне отчетливо:

– Почему ты обманул меня? – вопрошала она, спускаясь по ступеням темной лестницы, одетая во все черное, отчего казалось, будто голова парит в воздухе сама по себе. – Я так любила тебя…

Ее тонкие руки висели вдоль тела подобно плетям; затянутые в перчатки пальцы нервно перебирали складки платья – как прежде, когда женщина была жива.

– Ты предал меня… это все из-за тебя!

Дуновение воздуха всколыхнуло пламя единственного газового светильника, оставшегося на площадке этажом выше, и по стенам заплясали бесформенные рваные тени.

Что-то покатилось с тихим звоном и запрыгало по ступенькам вниз. Это был стеклянный флакон с остатками синей жидкости. Часть ее пролилась, и теперь вокруг горлышка медленно росло темное влажное пятно. Оно становилось все больше – гораздо больше, чем допускали законы природы.

– Это мои слезы, – проговорила, сходя все ниже, женщина. – Они станут ядом и в конце концов отравят тебя. Ты умрешь… моя любовь…

Все это показалось бы молодому человеку, стоявшему у подножия лестницы, мелодраматичным и даже смешным – словно взятым из какого-нибудь французского любовного или английского готического романа, которые он сам давно уже бросил читать, – если бы от вида этой жуткой женщины с изъеденным отравой лицом не продирало морозом до самых костей!

Молодой человек отступил, нащупывая за спиной дверь. Она была все еще открыта. И зачем он вошел сюда, поддавшись любопытству?! Если бы только он проигнорировал тихий скрежет, приведший его на черную лестницу, где и предстало перед ним это привидение!

Женщина засмеялась: из ее изуродованного горла донеслись хлюпающие, клокочущие звуки.

– Ты не избавишься от меня, – сказала она. – Никогда!

Молодой человек сделал назад еще один шаг и очутился на пороге. В лицо ему пахнуло ледяным холодом и запахом тлена, смешанным с ароматом знакомых духов. Он решительно захлопнул дверь, лязгнул засовом и замер, прислушиваясь.

Легкие спускающиеся шаги говорили о том, что привидение не исчезло. Вот оно остановилось по ту сторону двери – до молодого человека доносилось прерывистое булькающее дыхание. Женщина провела ногтями по дереву и рассмеялась так, словно знала, что он здесь и слушает.

– Сдохнешь! – прошипела она, переходя вдруг с мелодраматического тона на площадной, который при жизни совершенно не был ей свойственен. В ее голосе появились чужие, более низкие и грубые ноты. – Лживый щенок! Куда ты дел книгу?!

Молодой человек отшатнулся. Сердце его сжалось.

Он подумал, что призрак может быть плодом его воображения – он не спал третью ночь, и вполне вероятно, что мозг, не имея отдыха, породил это чудовищное виденье.

Иначе как объяснить последнюю фразу? Молодой человек сразу узнал произнесенные слова – он запомнил их еще с детства, ибо слышал задолго до того, как в его жизни появилось привидение.

– Сдохнешь… – донеслось до него едва слышно.

Из щели между стеной и дверью потянуло пронизывающим холодом. Молодой человек решительно развернулся и зашагал прочь из комнаты. Сердце колотилось быстрее обычного, но страха почему-то не было.

* * *

«Та история» – вот как говорят о неприятностях в высшем свете, ставших достоянием гласности. Одним словом, о скандале.

Говорят, понизив голос и многозначительно глядя на собеседника. И тот в ответ кивает и поджимает губы. В этот миг рождается сопричастность.

Некоторые попавшие в «историю» делают вид, что ничего не изменилось, и стараются не замечать косых взглядов, перешептываний и напряженности, охватывающей присутствующих при их появлении. Другие бегут туда, где никто их не знает. Третьи отправляются перевести дух, чтоб вернуться. Четвертые, устав от разочарований, пускаются в последнее путешествие.

В пять часов утра в домике на краю Пятигорска распахнулось окно, и из него выглянул молодой человек весьма привлекательной наружности. На первый взгляд ему можно было дать лет двадцать пять, хотя, если приглядеться, то, пожалуй, и все тридцать. Глаза у новоприбывшего в Пятигорск были карими, кожа нежной, белокурые вьющиеся волосы падали на бледный благородный лоб, на котором едва виднелись следы морщин, пересекавших одна другую. Черные и словно нарисованные усы и брови нисколько не портили это аристократическое лицо, тем более что зубы сверкали ослепительной белизной.

Дом, одноэтажный и белый, располагался у самого подножия Машука. Постоялец нарочно нанял его, чтобы видеть, как во время грозы облака будут спускаться до покатой кровли. Кто-то рассказал ему, что зрелище это обладает особой привлекательностью для натур романтического склада, к коим молодой человек, впрочем, не имел склонности себя причислять, поскольку поэмы Байрона и труды Ричардсона почитал за пошлость, а разговоры о возвышенных натурах – модной банальностью. Удирая на Кавказ из душных московских салонов, он бежал в том числе и от «литературных» бесед, столь любимых дамами за тридцать и девушками до двадцати. Однако вид величественного буйства природной стихии всегда повергал молодого человека в восторженный ступор, и он не желал лишать себя возможности лицезреть нечто подобное здесь, в Пятигорске.

То, что дом был одноэтажный, также имело немалое значение: с некоторых пор молодой человек старался селиться только в таких. Наличие черной лестницы (которая являлась непременным атрибутом постройки двухэтажной) вызывало у него совершенное неприятие.

Постоялец вдохнул запах цветов из небольшого палисадника и задержал взгляд на ветках черешни, стоявшей чуть правее окна. На его лице появилась мимолетная, почти детская улыбка.

Она объяснялась тем, что вид перед ним открывался поистине чудесный: на западе синел пятиглавый Бешту, на севере поднимался Машук, похожий на мохнатую персидскую шапку, на востоке простирался чистенький, новенький городок, шумящий целебными ключами и пестрящий разноцветными кровлями. Далее громоздились амфитеатром синие горы, укутанные туманом, а у самого горизонта тянулась серебряная цепь снежных вершин, начинавшаяся Казбеком и оканчивавшаяся двуглавым Эльбрусом.

И все же улыбка эта была неуверенной, подернутой патиной грусти. Выражение лица словно вопрошало: что этот город мне готовит?

Молодого человека звали Григорий Александрович Печорин. Он прибыл в Пятигорск накануне и, едва обустроившись, отправился в город осмотреться.

Григорий Александрович был среднего роста, но крепкого телосложения, и на широких его плечах сшитый на заказ темно-синий сюртук петербургского покроя сидел идеально. Походка у Григория Александровича была небрежная и ленивая, однако руками он не размахивал, что, по мнению знатоков человеческой натуры, свидетельствует о скрытности характера.

Направляясь в центр города, Григорий Александрович шел бульваром, а затем поднялся по узкой тропинке к Елизаветинскому источнику, где обогнал толпу мужчин – штатских и военных, – проводивших его любопытными, но нарочито равнодушными взглядами. То, что никто в Пятигорске пока не знал Печорина, доставляло ему немалое удовольствие.

Свернув за угол, Григорий Александрович двинулся вдоль небольшой уютной аллеи с деревянными скамейками, и тут же приятное впечатление от города было досадно испорчено.

Впереди показался чернявый офицер в чине поручика. Он вывернул с какой-то боковой дорожки и шел, слегка пошатываясь, в том же направлении, что и Григорий Александрович. Вдруг он резко остановился, словно в раздумье, а затем, согнувшись пополам, изверг на гравий аллеи содержимое желудка.

Событие это было столь неожиданным, что Печорин, не раздумывая, в тот же миг изменил направление движения и скрылся за ближайшими кустами. Похоже, местные офицеры от безделья слишком увлекались горячительными напитками – даже и по ночам.

Неприятный осадок продержался на душе у Григория Александровича недолго. Утро было слишком солнечным, а природа – полной жизни. Казалось, в таком месте просто не может приключиться ничего скверного. Настоящий райский уголок, укрытый от земной суеты горами и деревьями – минводы, в общем.

Наконец Григорий Александрович добрался до колодца, сложенного посреди небольшой площадки из желтоватых нетесаных камней. Смотрелось сооружение весьма живописно. Не хватало разве что пары верблюдов и погонщика в чалме и расшитом кафтане.

Судя по всему, это было одно из популярных мест Пятигорска. Остановившись на углу, Григорий Александрович по военной привычке огляделся – оценил диспозицию, так сказать.

Несколько раненых офицеров сидели на лавке, подобрав костыли. Около десятка дам расхаживали по площадке, видимо, ожидая лечебного действия выпитой воды. Григорий Александрович по привычке отметил среди них два-три хорошеньких личика.

На скале у павильона торчали любители видов и наводили начищенный до блеска медный телескоп на Эльбрус. Среди них были два гувернера со своими воспитанниками. Вероятно, они намеревались преподать им азы астрономии, а может, просто искали способ убить время.

– Печорин! Давно ли здесь? – голос раздался за спиной и показался знакомым.

Обернувшись, Григорий Александрович увидел молодого человека лет двадцати пяти, смуглого и черноволосого, в толстой солдатской шинели и с георгиевским крестиком на шее. Его пухловатые губы сложились в подобие неуверенной улыбки, которой он, впрочем, пытался придать вид определенной развязности.

Звали молодого человека Грушницкий.

– Сам я неделю назад прибыл, – сообщил тот, сердечно обняв Григория Александровича. – Прежде тебя.

Грушницкий был юнкером, получил ранение в ногу и приехал в Пятигорск на лечение. Он стоял, опираясь одной рукой на костыль, а другой покручивая черный ус. Поза его была весьма живописной – на самом пределе натуральности.

– Здравствуй, здравствуй, – проговорил Григорий Александрович, оглядев приятеля с головы до ног. – А ты все мечтаешь стать героем романа?

Грушницкий расхохотался, по-мальчишески запрокинув голову, однако, когда он заговорил, было заметно, что слова Григория Александровича его задели.

– Почему это? – вопрос прозвучал небрежно, однако в тоне чувствовались напряженные нотки.

– Да нет, это я так, к слову, – не захотел развивать тему Григорий Александрович, вспомнив, что Грушницкий всегда болезненно реагировал на любые намеки по поводу его тяги к дешевому романтизму. – Просто ты, помнится, говорил, что причина, побудившая тебя вступить в полк, навеки останется тайной между тобой и небесами.

Грушницкий посерьезнел и кивнул едва ли не с трагическим видом.

Печорин был уверен, что тот влюбился, решил, что не достоин предмета своих воздыханий, и поступил в армию, чтобы «страдать» от разлуки. Возможно, он ошибался в деталях, но по сути наверняка был прав.

– Расскажи мне лучше, как тут все устроено, – попросил Григорий Александрович.

– Охотно, – оживился Грушницкий. – Пьющие воду утром вялы, как все больные, а пьющие вино вечером несносны, как все здоровые. Женщины играют в вист, дурно одеваются и по-французски изъясняются так, что уши вянут. В этом году из Москвы приехала княгиня Лиговская с дочерью, но я с ними не знаком. Моя солдатская шинель – как печать отвержения. – Лицо у Грушницкого, словно по заказу, сделалось трагическим. – Участие, которое она возбуждает, тяжело мне, как милостыня.

– Пятигорск напоминает райский уголок, – заметил Григорий Александрович, меняя тему. Высокопарность всегда вызывала в нем раздражение. – В таком месте не жаль и умереть.

– Не все и здесь бывает спокойно, – заметил Грушницкий. – Сегодня с утра, например, закрыли Цветник. Это такой парк для прогулок, очень любимый местной публикой.

– А что случилось?

– Понятия не имею. Оцеплен полицией. Говорят, осыпается грот, и власти боятся, что кого-нибудь из любителей уединения завалит камнями. Все надеются, что это в скором времени исправят.

В эту минуту к колодцу подошли две дамы: одна пожилая, другая молоденькая, стройная. Их лиц за шляпками Печорин не разглядел, но одеты были обе по строгим правилам лучшего вкуса: ничего лишнего.

На девушке было закрытое платье, шелковая косынка вилась вокруг шеи. Ботинки стягивали щиколотку, и легкая, но благородная походка имела в себе что-то ускользающее от определения. Когда она прошла мимо беседующих молодых людей, от нее повеяло тонким ароматом, составленным, вероятно, где-нибудь в Париже.

– Это княгиня Лиговская, – сказал Грушницкий, – и с нею дочь ее Мэри, как она ее называет на английский манер. Они здесь всего несколько дней.

– Но ее имя ты уже знаешь, – заметил Григорий Александрович, провожая дам взглядом.

– Случайно услышал, – нехотя ответил Грушницкий, потыкав костылем в землю. – Знакомиться не желаю, говорю это тебе сразу.

– Отчего же?

– Эта гордая знать смотрит на нас, армейцев, как на диких. И какое им дело, есть ли ум под нумерованной фуражкой и сердце под толстой шинелью? – Грушницкий опять перешел на излюбленный пафос, который всегда отдавал у него мелодрамой самого низкопробного пошиба. В уездных городах он бы блистал на сцене, стяжая восторги и влюбленность провинциалок, но Печорина от речей такого рода попросту коробило. Он невольно поморщился и с усмешкой проговорил:

– Бедная шинель! Как она мешает тебе жить. А кто это так услужливо подает им стакан?

– Это Раевич! – брезгливо ответил Грушницкий. – Московский франт, игрок и бретер.

Григорий Александрович обежал ловкого господина цепким взглядом, отметив окладистую бороду в народном стиле, стриженные в кружок волосы, крупную золотую цепь, извивавшуюся по голубому жилету, и толстую трость с набалдашником в виде черного полированного шара. Печорин решил, что человек этот из тех, которые стараются производить на окружающих благоприятное впечатление, зная, что о них могут ходить нелестные слухи. Однако ж по всему видно было, что господин, подавший стакан Лиговским, опасен: хищник, прикинувшийся травоядным. «Волк в овечьей шкуре», – подумалось Григорию Александровичу.

Тем временем дамы отошли от колодца и снова поравнялись с молодыми людьми. Грушницкий успел с помощью своего костыля принять драматическую позу. Маленькая княжна бросила на него долгий любопытный взгляд. Должно быть, и она была не чужда обаяния «Чайльд-Гарольда» или «Гяура».

– Эта княжна Мэри прехорошенькая, – сказал Григорий Александрович, когда дамы прошли дальше и не могли его слышать. – У нее бархатные глаза. Они так мягки, будто гладят тебя… А зубы у нее белые? Это очень важно! Жаль, что она не улыбнулась.

– Ты говоришь о хорошенькой женщине, как об английской лошади! – возмутился Грушницкий.

– Что ж поделать, если эти товары часто выбирают по схожим принципам? – усмехнулся Григорий Александрович, после чего повернулся и пошел прочь. Грушницкий наскучил ему своей фальшивостью и напыщенностью. К людям подобного рода Печорин всегда испытывал презрение, смешанное с жалостью. Да и как еще относиться к человеку, которому недостает смелости и силы быть самим собой?

Во взгляде, которым провожал его Грушницкий, вначале появилось изумление, сменившееся обидой, а потом, спустя пару секунд, – злобой. Если бы Печорин в тот момент обернулся и увидел его… Но он шел вперед, довольный, что избавился от общества старинного знакомого.

Через полчаса, когда стало совсем жарко, Григорий Александрович решил вернуться домой и, проходя мимо кисло-серного источника, остановился у крытой галереи, чтобы отдохнуть в тени. Открывавшийся отсюда пейзаж казался ему подчеркнуто-радужным, чересчур живописным, чтобы быть настоящим. Что-то в нем должно было оказаться поддельным, но вот так с ходу разобрать, что именно, представлялось невозможным. И все же, глядя на раскинувшийся перед ним Пятигорск, Печорин вдруг испытал необъяснимое тревожное чувство, ни с чем не связанное и никак не объяснимое.

Он хотел уже идти дальше, когда увидел княгиню, сидевшую на лавке с Раевичем. Они были заняты разговором. Княжна прохаживалась неподалеку с задумчивым видом. Должно быть, мечтала стать героиней одного из французских романов, решил Печорин.

Грушницкий стоял у колодца. Вдруг он уронил свой стакан на песок и нагнулся, чтобы поднять его, но больная нога мешала ему. Княжна Мэри мгновенно подскочила к нему, подняла стакан и протянула непринужденным жестом, который в их семье, должно быть, вырабатывался годами или передавался наследственно. Затем она быстро оглянулась на галерею, чтобы убедиться, что мать ничего не видела.

Грушницкий открыл рот, намереваясь поблагодарить ее, но не успел: маленькая княжна упорхнула прочь. Вскоре она с матерью и Раевичем прошла мимо колодца с неприступным видом, не замечая страстного взгляда, которым провожал ее Грушницкий, пока она не скрылась за липами. Было очевидно, что своим порывом княжна покорила его сердце.

Печорин продолжал следить за ней: с его наблюдательного пункта можно было разглядеть, как ее шляпка мелькает среди деревьев. Затем княжна вошла в ворота одного из лучших домов Пятигорска. Княгиня раскланялась с Раевичем и последовала за дочерью. Франт пошел прочь походкой человека, которому некуда торопиться, поскольку он позаботился обо всех своих делах заранее.

Раздумав возвращаться домой, Григорий Александрович направился к Грушницкому. Услышав приближающиеся шаги, тот обернулся и поднял руку, чтобы подкрутить ус. Вид у него был донельзя довольный и оттого придурковатый. Печорина невольно покоробило, хоть он и постарался не выдать себя.

– Ты видел? – спросил Грушницкий. – Это просто ангел! Она спустилась с небес, чтобы осчастливить грешную землю и нас, недостойных! – голос у него дрогнул от избытка чувств.

– Неужели? – отозвался Григорий Александрович.

– Разве ты не видел? – удивился юнкер.

– Ты про то, что она подняла твой стакан? – тон у Печорина был подчеркнуто небрежный. – Но если бы тут был сторож, он сделал бы то же самое, причем еще поспешнее.

– Почему это? – спросил Грушницкий недовольно.

– Надеясь получить на водку, – пояснил Григорий Александрович. – Хотя понятно, почему ей стало тебя жалко: ты состроил такую гримасу, когда встал на простреленную ногу, что дрогнуло бы и железное сердце.

– И ты не был тронут, глядя на нее? – возмущенно перебил Грушницкий.

Григорий Александрович покачал головой. Ему хотелось позлить юнкера. Тот раздражал его своей напыщенностью, надуманностью чувств и в целом какой-то фальшивостью, но, имея привычку быть с собой честным до конца, Григорий Александрович был вынужден признаться себе, что, помимо желания сбить с приятеля раздражающую восторженность, он испытывал ревность. Внимание, которое уделила маленькая княжна юнкеру, уязвляло самолюбие Печорина: они оба были ей равно незнакомы, и вдруг она выделила Грушницкого! Конечно, все это глупости, но Григорий Александрович ничего не мог поделать с тем, что сцена с поданным стаканом оставила в его душе неприятный осадок. Лучше бы он не задерживался на галерее и отправился прямо домой!

Они с Грушницким молча спустились с горы и прошли по бульвару мимо окон дома, где скрылась маленькая княжна. Она сидела у окна. Грушницкий, дернув спутника за рукав, бросил на нее нежный взгляд, а Григорий Александрович навел на девушку лорнет, в котором, впрочем, нисколько не нуждался, поскольку обладал прекрасным зрением. Этот нахальный жест рассердил ее: как смеет какой-то армеец разглядывать в свое стеклышко московскую княжну?! Печорин внутренне порадовался произведенному эффекту: он почувствовал себя частично отмщенным.

* * *

Когда Григорий Александрович наконец вернулся к себе домой, его поджидал околоточный. Дюжий детина сидел на деревянной скамеечке, держа фуражку на колене и тяжело дыша, из чего Печорин заключил, что прибыл он недавно и в большой спешке. При появлении молодого человека полицейский вскочил и выпучил глаза на Григория Александровича. Лицо его выражало смесь облегчения и тревоги.

– В чем дело? – спросил Печорин резко, окинув околоточного взглядом с ног до головы. Настроение его вмиг изменилось: почувствовав возбуждение, исходившее от полицейского, он позабыл о княжне Мэри, Грушницком, своей скуке, раздражительности и ревности. Тут явно наклевывалось кое-что поинтереснее банальных прогулок по Пятигорску.

– Ваше благородие, я прислан градоначальником, Михаил Семеновичем! – выпалил околоточный.

– Не имею чести быть знаком, – отозвался Григорий Александрович, не понимая, в чем дело, но чувствуя, что полицейский не ошибся, а явился именно по его душу.

– Просят вас прибыть в присутствие, как можно скорее! – гаркнул околоточный, вытянувшись еще старательнее.

Григорий Александрович нахмурился.

– Что ты несешь? – проговорил он, решив, что все-таки произошла ошибка, и полицейский что-то напутал. Он почувствовал укол разочарования. Примерно так чувствует себя рыбак, у которого в последний миг сорвалась обратно в реку его добыча. – Кого тебе надобно-то?

– Господина Печорина, – ответил тот с готовностью.

Григорий Александрович приободрился. Еще не все потеряно.

– И по какой надобности? – спросил он.

Околоточный судорожно сглотнул.

– Не могу сказать, ваше благородие. Велено не распускать язык.

Григорий Александрович слегка приподнял черные брови. Это уже становилось действительно интересно.

– Значит, как можно быстрее, говоришь? – протянул он задумчиво.

– Так точно, ваше благородие!

– Ладно, веди, Вергилий.

– Что, простите? – растерялся полицейский.

– Ничего. Пошли, говорю, куда надобно.

Околоточный просветлел и поспешно натянул фуражку, которую до сих пор сжимал в руке.

– Пожалуйте за мной, ваше благородие! – проговорил он радостно. – Здесь недалече.

Сказав полицейскому, что не знаком с градоначальником Пятигорска, Григорий Александрович покривил душой. С Михаилом Семеновичем Скворцовым он встречался в Петербурге, где Григорию Александровичу случилось помочь близкому родственнику князя в одном личном, если не сказать интимном, деле. К счастливому разрешению всех сторон, как говорится. Что стряслось на этот раз, если Михаил Семенович срочно послал человека за своим старым знакомым? И как узнал, что Печорин здесь? Конечно, Григорий Александрович сразу по прибытии зарегистрировался, как и полагается лицам военного звания, но допустить, чтобы градоначальник Пятигорска лично каждый день просматривал списки приезжающих? Нет, этого быть никак не могло. И докладывать князю ни о каком Печорине не стали б. Разве что тот имел к нему интерес и велел сообщить… Впрочем, и для этого никаких причин Григорий Александрович изобрести не мог.

Шагая за околоточным, Печорин пытался представить разные варианты разрешения сей загадки, но ни один не казался ему подходящим. В конце концов он бросил это дело и решил дождаться объяснений самого князя.

Администрация Пятигорска располагалась в двухэтажном каменном здании, вход в которое украшала пара колонн. Возле будки в черно-белую полоску торчал скучающий солдат.

Околоточный провел Григория Александровича прямо в княжескую приемную и передал с рук на руки секретарю, расторопному молодому человеку в военном мундире – одному из адъютантов Скворцова. Тот тут же отправился докладывать, и не прошло минуты, как Григория Александровича пригласили в кабинет градоначальника.

С последней встречи князь почти не изменился, только седина на висках стала чуть заметнее. Все такой же подтянутый, герой войны по-прежнему признавал только мундиры. Поднявшись Печорину навстречу, он вышел из-за стола и горячо пожал Григорию Александровичу руку обеими ладонями. Вид у него был по-настоящему взволнованный. В кабинете пахло персиками, томившимися в хрустальной вазочке на подоконнике, и турецким табаком. За распахнутым окном виднелись ветки черешни, и ничто не говорило том, что стряслось нечто из ряда вон, – ничто, кроме выражения лица Скворцова.

– Григорий Александрович! – заговорил князь, выпустив руку гостя, но оставшись стоять перед ним. – Голубчик, выручайте! На вас одна надежда.

– На меня? – удивился Григорий Александрович, глядя в лицо князя, на котором явственно читались признаки паники – чувства, совершенно Михаилу Семеновичу не свойственного.

– Ну не на этого же дурака полицеймейстера! – воскликнул князь так, словно это само собой разумелось, хотя Григорий Александрович не был даже знаком с начальником местной полиции.

– Простите, ваше высокопревосходительство, – начал было Григорий Александрович, но Скворцов замахал на него руками: мол, без чинов, ради бога! – Михаил Семенович, – поправился Григорий Александрович, – о чем идет речь? Ваш посланник ничего мне не объяснил.

Князь мелко закивал и сразу стал похож на обыкновенного старика, только выряженного в мундир. Старика, засидевшегося на своем месте, но умеющего это место удерживать любыми правдами и неправдами.

– Еще бы он объяснил! – горячо ответил Скворцов. – Да вы садитесь, голубчик, садитесь вот сюда. – Он указал на приготовленное для посетителя кресло, а сам вернулся за стол.

Когда Григорий Александрович расположился напротив, князь сложил руки перед собой и как-то сразу посерьезнел, даже признаки растерянности пропали. Теперь он опять походил на опытного государственного мужа, жесткого и искушенного – такого, каким знал его Печорин.

– Дело, Григорий Александрович, вот в чем, – начал Скворцов, слегка нахмурившись. – В скором времени ожидается посещение Пятигорска высшими, – тут он возвел очи горе, – и властями предержащими. Визит с целью ознакомления с ходом благоустройственных работ и на предмет опробовать лечебный эффект местных ванн.

Григорий Александрович понял, что в Пятигорск намерен приехать кто-то из правящей династии. Скорее всего, императрица. Но что так взволновало бравого старого воина?

Михаил Семенович молчал, глядя на посетителя, и явно не решался продолжать. Григорий Александрович терпеливо ждал: не подгонять же князя, в самом деле.

Наконец Скворцов почувствовал, что пора выкладывать все, как есть:

– Третьего дня случилось… безобразие, – сказал он, понизив голос. – Был обнаружен труп некой девицы Кулебкиной. Дворянки, между прочим, – подумав, добавил князь с толикой возмущения. – Прибыла в Пятигорск неделю назад с компаньонкой.

– Правильно ли я понимаю, что смерть была насильственной? – уточнил Григорий Александрович, чувствуя, что время в Пятигорске, похоже, будет проведено куда увлекательнее, чем ожидалось. Хотя, быть может, не совсем так, как планировалось.

– Вижу, вижу в глазах знакомый блеск! – одобрительно покачал головой старый князь. – Вам, молодым, все интересно, а мне беда. Как принимать высочайшую особу, когда такое творится под самым носом? Пока удалось скрыть, но ведь найдутся недруги и доведут до сведения. Непременно донесут, это уж как пить дать!

– Неужто так трудно сыскать злодея? – удивился Григорий Александрович. – Ведь город не слишком велик.

– Вот и я так думал, только на нашего Митрия Георгиевича надежды никакой. Глаза пучит от усердия, а результат – нуль! Да еще вчера… а вернее, этой самой ночью… – тут князь помрачнел, – одна преставилась, – закончил он нехотя.

– Снова убитая? – Григорий Александрович даже вперед подался. Это было уже совсем… интересно, как выразился Скворцов.

– Да, убитая. Таким же изуверским образом причем.

– Это как же? – невольно вырвалось у Григория Александровича.

– Не хочется описывать даже, – ответил Скворцов, болезненно поморщившись. – Уж лучше вам Вернер все расскажет. А вы уж, голубчик, не откажите старику. Сыщите мне душегуба, а?! Я в долгу не останусь, вы меня знаете.

В этом можно было не сомневаться. Быть благодарным Михаил Семенович умел. Но тут Григорий Александрович вспомнил, что приехал в Пятигорск не для того, чтобы рыскать по городу в поисках убийц. Возможно, год назад или даже полгода он ухватился бы за эту возможность. Теперь же просьба князя, хоть и заинтересовала его, была некстати. И дело не в том, что он хотел отдохнуть, и не в том, что не желал заниматься полицейской работой (в отличие от своих товарищей-офицеров, Григорий Александрович не находил в сыскной профессии ничего постыдного). Просто сейчас у него был план. И как ни манила перспектива посвятить некоторое время поискам убийцы, Печорин сказал себе, что должен отказаться.

– Простите, Михаил Семенович, – твердо проговорил Печорин, – не могу.

Князь нахмурился.

– Отчего же, Григорий Александрович? – спросил он сдержанно.

– Не мое это дело. Я армейский офицер, а на то, чтоб злодеев ловить, имеются сыскные.

– Но в Петербурге вы, когда у братца моего служили, показали себя молодцом.

– То иное.

– Отчего же?

– Сами знаете, полицию тогда привлекать было никак невозможно.

– Зато теперь дело важности государственной, а на полицию надежды нет – я уж вам, кажется, объяснил.

Печорин не хотел отказывать старику, но решил оставаться тверд.

– Не до того мне, Михаил Семенович.

Князь испытующе уставился на Григория Александровича.

– Али делом каким заняты?

– Занят.

Градоначальник пожевал губами.

– Каким же, позвольте поинтересоваться?

– Не могу вам сказать. Это личное.

– Понимаю, – протянул князь. Побарабанил пальцами по столу. – Я так полагаю, переубеждать вас бесполезно?

– В другой раз я бы помог, не задумываясь, – сказал Печорин. – Но не сейчас.

Михаил Семенович тяжело вздохнул и открыл верхний ящик стола.

– Не хотел я прибегать к этому способу, – сказал он, и видно было, что не врет: действительно сожалеет. – Однако не остается ничего иного.

Григорий Александрович нахмурился: тон князя ему не понравился. Он взглянул на тонкую папку, которую положил перед собой градоначальник.

– Здесь, голубчик, кое-что на вас имеется, – сказал Михаил Семенович, прижав листки пальцами. – И серьезное.

– Что же, интересно? – сухо спросил Печорин, который терпеть не мог, когда им пытались управлять.

– Ничего за собой не числите?

– Не знаю, что вы имеете в виду, Михаил Семенович.

Однако внутри заскребли кошки: неужто пронюхали?!

– Знаете, Григорий Александрович, и преотлично знаете, – сказал князь и открыл папочку. – Вы ведь недавно в Пятигорске?

– Недавно.

– И на пути своем изволили останавливаться в доме некоей Андроновой?

– Андроновой?

– Старуха. С дочкой и сынком жила. Слепой мальчонка, вы не могли не запомнить, – глаза князя сверлили Печорина.

Отпираться было бессмысленно.

– Я не знал ее фамилии, – проговорил Григорий Александрович.

– Вспомнили, стало быть. Ну, тогда мне не нужно объяснять, что в этих документиках? – Градоначальник любовно погладил листки. – Конец всему. Карьере, положению. Ваша петербургская история по сравнению с этим – пшик!

Уж и про историю знает! Григорий Александрович почувствовал, как лицо наливается кровью.

– В общем, уговор такой. – Князь накрыл папку ладонью. – Либо вы мне сыщете душегуба, либо пойдете на каторгу. И не посмотрят, что дворянин, уж поверьте мне. Не таких отправляли.

Григорий Александрович сделал глубокий вдох. Не помогло. Сделал еще один, потом другой. Сердце билось часто, но нельзя было этого показать.

Скандал, лишение дворянства – ерунда! Этого Печорин нисколько не боялся. Но если его арестуют, от дела, ради которого он приехал в Пятигорск, придется отказаться. Это нарушит всего его планы. Нет, допустить подобное он решительно не мог!

Григорий Александрович заставил себя улыбнуться, как мог беззаботно.

– Вернер – это кто? – спросил он.

– То-то! – обрадовался князь. – Другое дело. Папку эту я спрячу. Как убийцу найдете, так я вам ее презентую. А Вернер – это доктор наш местный. Немец из Николаевской колонии. Вернее, папаша его был оттуда, а этот уже пятигорский.

– Что за колония?

– Неужто не слышали? – удивился князь. – У нас тут три колонии инородцев. В начале века в окрестностях поселились выходцы из Шотландии, а потом немцы основали Каррас. Там в основном из Поволжья живут. А в 1819 году появилась Николаевская колония, тоже немецкая. И еще в окрестностях Верблюда – это гора такая – поселились итальянцы. Выращивают виноград, ну и гонят свои вина, конечно. Весьма недурственные, кстати. Мне вот недавно презентовали по случаю ящик красного, так я вам доложу, не хуже тех, что в столицах наших подают. Скоро, глядишь, поставки наладят и потеснят иных.

– Понятно. – Григорий Александрович кивнул, давая понять, что информации вполне достаточно. – Где мне найти этого Вернера?

– А он тут неподалеку, – снова помрачнел Михаил Семенович, возвращаясь мыслями к убийствам, грозящим испортить высочайший визит. – Второй дом направо. Я вам дам провожатого.

Однако Григорий Александрович уходить не торопился.

– Что за человек этот доктор? Хороший специалист, по крайней мере?

– Очень интересный субъект! – усмехнулся Скворцов. – Вам, голубчик, непременно понравится.

Печорин насторожился.

– Почему это?

– Ну, во-первых, он скептик и материалист, как почти все медики, а кроме того поэт, хотя в жизни, я думаю, не написал и двух стихов.

– Неужели?

Князь кивнул.

– Именно. Все изучал, по его собственному выражению, живые струны человеческого сердца, как изучают жилы трупа, но так и не научился пользоваться своим знанием. Обыкновенно Вернер исподтишка насмехается над своими больными, демонстрирует цинизм, но мне рассказывали, что однажды видели, как он плакал над умирающим солдатом. Это было во время войны.

– Так он служил?

– Служил. Правда, недолго. Вернер мечтает о миллионах, но при этом ради денег не хочет сделать лишнего шагу.

– И вы находите его интересным субъектом? – Печорин был слегка разочарован.

– Знаете, он мне как-то сказал, что скорее сделает одолжение врагу, чем другу, потому что это значило бы продавать свою благотворительность.

– А у него злой язык, – заметил с легкой улыбкой Григорий Александрович. – Это уже получше миллионов.

– Да, – согласился Скворцов. – Но сейчас доктор переживает совсем плохие времена.

– Отчего так?

– Его соперники, завистливые водяные медики, распустили слух, будто он рисует карикатуры на своих больных.

– И те взбеленились?

– Почти все отказались от его услуг. Приятели доктора пытались восстановить его доброе имя, но напрасно. Так что, если бы не государственная служба, пришлось бы нашему эскулапу менять род деятельности. Уж не знаю, на какой только. По-моему, Вернер, кроме медицины, ничего не умеет. А ведь прежде, когда он только здесь появился, у него отбоя не было от пациентов.

– Так хорош по врачебной части?

Князь усмехнулся.

– Вот уж не знаю. Не имел возможности судить. Да дело не в том. Вся эта его популярность, особенно у женского пола, возникла после одного случая… впрочем, не стану сплетничать. Вы и сами рано или поздно узнаете. Эта история всем местным известна.

Григорий Александрович покивал, давая понять, что общее представление о докторе составил.

– Когда обнаружили второе тело? – спросил он.

Скворцов вздохнул.

– Вчера вечером. Тоже дворянка, Асминцева фамилия.

– С кем приехала на воды?

– С сестрой, кажется. – Князь поморщился, давая понять, что не хватало еще ему вникать в детали этого безобразия. Как будто и без этого в Пятигорске дел мало. Надо готовиться к высочайшему визиту, так или иначе!

– Кто ведет дела? В смысле, дознание.

– Так Митрий Георгиевич и ведет. А толку-то?

– Я должен поговорить с ним.

– Конечно, голубчик, потолкуйте.

Григорий Александрович поднялся.

– Разгадать загадку эту не обещаю, тем более успеть до высочайшего визита, но сделаю, что смогу.

– А это уж в ваших интересах, голубчик! – улыбнулся князь.

Через пять минут, заручившись у градоначальника свободой действий («Делайте, что хотите, но душегуба мне сыщите!»), Григорий Александрович шагал в сопровождении жандарма к кабинету начальника местной полиции Дмитрия Георгиевича Вахлюева.

Перед расставанием Михаил Семенович охарактеризовал вкратце и его. «Исполнительный, но совершенно лишен фантазии. Этакий бульдог, готовый вцепиться в любую глотку, не понимая, что любой нам не надобно!» – сказал он, морщась от досады на полицеймейстера, до сих пор не сыскавшего убийцу и тем самым ставившего под угрозу намечающийся высочайший визит, вокруг которого витали все помыслы старого князя.


Глава 2,
в которой звучит песня и плещутся волны


Нетрудно было догадаться, что лежало в папке у Скворцова. Как он про все узнал – вопрос другой. Должно быть, хорошо работали его архаровцы по сыскной части, лучше, чем князь утверждал. Нашли же они Григория Александровича, и быстро нашли. А князь, хитрая лиса, делу хода не дал. Или скандала не захотел, или знал, что пригодится ему Печорин. А может, сразу так решил – к поиску убийцы пристроить.

Григорий Александрович в сердцах хлопнул себя по бедру перчатками.

То, чем взял его князь, произошло всего за два дня до приезда Печорина в Пятигорск.

Григорий Александрович явился в Железноводск на перекладной телеге поздней ночью. Ямщик остановил усталую тройку у ворот единственного каменного дома, что стоял при въезде. Часовой, услышав звон колокольчика, закричал спросонья диким голосом:

– Кто идет?

На его вопль вышли урядник и десятник. Григорий Александрович объяснил им, что он офицер, едет в Пятигорск, и стал требовать квартиру.

Десятник, здоровый усатый детина с нечистым лицом, повел его с денщиком по городу. Но не везло: к какой бы избе они ни подходили, все были заняты.

Ночь выдалась холодная, влажная, Печорин перед этим трое суток не спал, измучился и уже начинал сердиться.

– Веди меня хоть к черту! – прикрикнул он на десятника.

– Есть еще одна фатера, – ответил тот, почесывая затылок, – только вашему благородию не понравится: там нечисто!

Не поняв точного значения последнего слова, Григорий Александрович велел десятнику идти вперед, и после долгого странствования по грязным переулкам, где по сторонам виделись только ветхие заборы, они подъехали к небольшой хате на самом берегу большого, чернеющего под ночным небом озера.

Месяц светил на камышовую крышу и белые стены, на дворе, окруженном оградой из булыжника, стояла еще одна лачужка, поменьше первой. Берег обрывом спускался к озеру почти у самых ее стен, и внизу с беспрерывным ропотом плескались волны.

Григорий Александрович велел денщику вытащить чемодан и отпустить извозчика, а сам стал звать хозяина. На его крики никто не выходил минут пять, пока, наконец, из сеней лачуги не выполз мальчик лет четырнадцати, худой, как щепка.

– Где хозяин? – раздраженно гаркнул Печорин.

– Нема, – в тихом, как шелест ветра, ответе слышалась беспробудная печаль.

– Как? Совсем?

– Совсем.

– А хозяйка?

– Побежала в слободку.

– Кто же мне отопрет дверь? – начиная по-настоящему злиться, спросил Григорий Александрович и с силой ударил в дверь ногой.

Она тут же отворилась сама собой. Из хаты повеяло сыростью. Похоже, в ней давно уже никто не жил.

Печорин засветил серную спичку и поднес ее к носу мальчика: она озарила два белых глаза. Мальчик был совершенно слеп и стоял перед Григорием Александровичем неподвижно, так что Печорин мог рассмотреть черты его лица.

Григорий Александрович неприязненно поморщился – он имел сильное предубеждение против всех слепых, кривых, глухих, немых, безногих, безруких, горбатых и так далее, считая, что существует соотношение между наружностью человека и его душою: как будто с потерей части тела душа утрачивает какое-нибудь чувство.

Впрочем, он заставил себя пересилить отвращение, чтобы рассмотреть мальчика. Тот был болезненно худ, бледен, с тонкими потрескавшимися губами и белесыми бровями. Щеки его были впалы, и на них виднелись мелкие оспинки, а волосы космами спадали на низкий лоб.

Вдруг едва приметная улыбка пробежала по тонким губам мальчика и почему-то произвела на Печорина неприятное впечатление. На миг ему показалось даже, что тот не так уж и слеп. Хотя разве можно подделать бельма? Да и зачем?

– Ты хозяйский сын? – спросил Григорий Александрович.

– Нет.

– Кто же ты?

– Сирота, убогий.

– А у хозяйки есть дети?

– Дочка есть, да только сейчас где-то ходит!

– Так поздно? Где же?

– А бес ее знает.

Григорий Александрович вошел в хату: две лавки, стол и огромный сундук возле печи составляли всю ее мебель. На стене ни одного образа – дурной знак!

В разбитое стекло врывался ветер, наполненный озерной влагой.

Печорин вытащил из чемодана восковой огарок и, засветив его, стал раскладывать вещи. Поставил в угол шашку и ружье, пистолеты положил на стол, разостлал бурку на лавке. Денщик пристроил свою на другой и через десять минут захрапел.

Григорий Александрович заснуть не мог: перед ним во мраке все вертелся мальчик с белыми глазами. То Печорину казалось, что он притаился где-то и наблюдает за ним, то чудилось, будто слепой проник в комнату и крадется к его постели, сверкая во тьме своими бельмами. Один раз, когда он задремал, привиделось даже, что в руке у мальчишки занесенный для удара топор: на лезвии темнела влажная, свежая кровь, будто он уже кого-то зарубил. Григорий Александрович мигом пробудился – сон как рукой сняло!

Так прошло около часа. Месяц светил в окно, и луч его играл по земляному полу хаты. Вдруг на яркой полосе, пересекающей пол, промелькнула тень!

Григорий Александрович привстал и взглянул в окно: кто-то вторично пробежал мимо него и скрылся, бог знает куда. Человек этот не мог спуститься по отвесу берега, но больше деваться ему было некуда.

Печорин встал, накинул бешмет, опоясал кинжал и тихо вышел из хаты. Навстречу ему медленно шел слепой мальчик. Григорий Александрович притаился у забора.

Мальчик уверенно, хотя и осторожно, прошел мимо него. Под мышкой он нес какой-то узел и, повернув к берегу, стал спускаться по узкой и крутой тропинке. Печорин пошел за ним на таком расстоянии, чтоб не терять из вида.

Тучи тем временем постепенно затягивали месяц, и на озере поднялся туман.

Григорий Александрович с трудом спускался, пробираясь по крутому берегу. Слепой же впереди вдруг приостановился и свернул направо. Он шел так близко от воды, что, казалось, сейчас волна его схватит и унесет, но по уверенности, с которой он ступал с камня на камень и избегал рытвин, было ясно, что это не первая его прогулка.

Наконец мальчик остановился, будто прислушиваясь к чему-то, сел на землю и положил возле себя узел. Григорий Александрович наблюдал за ним, спрятавшись за скалой.

Спустя несколько минут на берегу показалась белая фигура. Это была женщина. Она подошла к слепому и села возле него. Ветер приносил Печорину обрывки их разговора.

– Что, слепой? – сказала женщина. – Буря сильна. Он не придет.

– Он не боится бури, – ответил мальчик.

– Туман густеет.

– И это ему не помеха. Зачем ты говоришь про бурю и туман? Он придет. Миновало много дней, и он придет. Ты сама знаешь, – в голосе слепого не было осуждения или недовольства. Только печаль.

Последовало молчание, однако через несколько минут мальчик оживился: он вдруг ударил в ладоши и сказал:

– Видишь, я прав! Это не вода плещет, это он идет! – Тонкая рука простерлась в сторону озера, указывая на что-то.

Женщина вскочила и стала всматриваться в даль. Кажется, она была обеспокоена. А может, и напугана.

– Ты бредишь, слепой! – сказала она резко. – Я ничего не вижу.

Григорий Александрович, сколько ни старался различить вдалеке что-нибудь наподобие лодки, не сумел. Или у мальчика действительно был уникальный слух, или он обманывал женщину.

Однако минут через десять между волнами показалась черная точка. Она то увеличивалась, то уменьшалась и быстро приближалась к берегу.

Григорий Александрович подумал, что пловец, решившийся в такую ночь пуститься через озеро, должен иметь не только мужество, но и вескую причину рисковать жизнью. Вероятно, здесь творилось нечто противозаконное, требовавшее тайны и отсутствия посторонних глаз. Может, тот, кто плыл сюда, был контрабандистом? Но это имело бы смысл, будь озеро морем – Печорин слышал рассказы о подобном от своих сослуживцев, бывавших в Тамани и других приморских городах.

Впрочем, Григорию Александровичу вскоре стало ясно, что он видит вовсе не лодку. Нечто черное и большое приближалось к берегу, не столько борясь с волнами, сколько рассекая их мощными уверенными гребками.

Женщина и мальчик немного отошли от воды. В их позах чувствовалось напряжение. Слепой начал развязывать узелок, который принес с собой. Что в нем лежало, Печорин видеть на таком расстоянии не мог.

Тварь подплыла к берегу и выползла на него. Это было нечто бесформенное и черное, покатая спина блестела в холодных лучах месяца, едва светившего сквозь тучи. До Григория Александровича донесся влажный чавкающий звук, показавшийся ему требовательным и нетерпеливым.

Слепой бросил озерной твари то, что принес в узелке, и звук стал громче. Печорин не сомневался, что существо пожирает плоть: весь его облик и повадки говорили о хищнических предпочтениях. То, с какой бесстыжей сосредоточенностью оно впивалось в подношение, раздирало и заглатывало его, наводило на мысль, что жуткое создание принадлежит иному, неведомому миру.

Тем временем женщина тихо запела, и в голосе ее были трепет и страх. Она и мальчик стояли перед черным существом и ждали, пока оно закончит пожирать то, что ему дали. Их фигурки казались крошечными и жалкими: пожелай чудовище, и они мигом станут частью его кровавой трапезы. Печорин представил, как тварь протягивает лапу и хватает тоненькую фигурку женщины, сминает ее, ломая кости и превращая в бесформенный ком, а затем начинает рвать на куски – неторопливо и вдумчиво.

Воображение у Григория Александровича разыгралось, и он усилием воли заставил себя отогнать фантазии и сосредоточиться на происходящем. Ему хотелось подобраться поближе, чтобы рассмотреть тварь, но он понимал, что наверняка будет замечен.

Вдруг чавканье прекратилось.

Существо приподнялось и замерло. Теперь можно было видеть покатые плечи и толстые длинные руки – или, скорее, лапы: одной из которых чудовище опиралось о берег, а в другой держало остатки жуткого подношения.

Григорий Александрович ощутил, как оно шарит взглядом невидимых глаз по берегу – возможно, почуяв присутствие постороннего. Женщина обернулась, не прекращая петь свою тихую заунывную песню. Лицо ее было мертвенно-бледно и покрыто испариной. Она походила на восковую куклу.

Печорин вжался в скалу и не двигался. Он буквально слился с ней и практически не дышал. Хотя чудовище казалось с такого расстояния просто черной блестящей горой плоти, Григорий Александрович ощущал его голодный ищущий взгляд. Что оно сделает, если поймет, где он находится? Бросится на него? Насколько эта тварь проворна? Печорин чувствовал, как немеют от напряжения пальцы, вцепившиеся в шершавый камень, как начинает сводить мышцы, застывшие в одном положении, но пошевелиться не смел.

Прошло минуты две, и существо опустило голову и вернулось к своему занятию. Снова по берегу разнеслось омерзительное чавканье. Печорин выждал еще немного и лишь тогда позволил себе немного изменить положение тела.

Вскоре чудовище разделалось с едой и довольно заурчало. Женщина замолкла и опустилась на колени. Слепой последовал ее примеру. Было что-то кощунственное в этом раболепном поклонении людей, созданных по образу и подобию Божьему, неведомой твари, явившейся, быть может, из самой преисподней.

Печорин понимал, что стал свидетелем жертвоприношения, не имевшего никакого отношения к христианству или любой иной известной религии. Когда было положено начало этой жуткой традиции, и сколько трупов было принесено на этот берег?

А главное – чьи тела шли на корм морскому чудовищу?

Тварь вытянула одну из конечностей и коснулась поочередно слепого и женщины. Она возлагала огромную ладонь на их головы, оставляя на спинах адептов алые следы – без сомнения, это была кровь.



Даже с такого расстояния Печорин заметил, как женщина и мальчик задрожали. От страха или восторга – понять было невозможно. Скорее всего, в их потерянных душах смешались оба чувства.

Совершив ритуал «благословения», существо попятилось, возвращаясь в воду. Оно погружалось в набегавшие волны медленно, постепенно. Наконец, когда на виду оставались только голова и плечи, чудовище развернулось и поплыло прочь, навстречу пенным бурунам.

Только когда оно почти исчезло из виду, женщина и слепой перестали трястись и поднялись на ноги. Женщина отряхнула платье от мокрого песка. Движения были ломаные, конвульсивные.

– Ему было мало, – сказал мальчик. – Он придет завтра.

– Откуда тебе знать?

– Я всегда чувствую.

Женщина и слепой пошли вдоль берега. Алые пятна, оставленные тварью на их спинах, быстро расползались, пропитывая одежду. Издалека казалось, что это бредут двое раненых.

Неожиданно мальчик споткнулся и упал, растянувшись во весь рост. Женщина помогла ему подняться. Все это происходило в молчании – ни возгласа, ни слова. Таинственное существо будто забрало у них часть жизненных сил, оставив самую малость – только чтобы передвигаться и страшиться следующей ночи, когда чудовище вернется за очередным подношением.

Вскоре Григорий Александрович потерял женщину и слепого мальчика из вида. Надо было возвращаться в дом, но увиденное так поразило Печорина, что вместо этого он спустился к берегу и осмотрел место, где озерная тварь ела. Песок кое-где был темен – вероятно, от крови. Больше Григорий Александрович ничего не нашел: ни костей, ни объедков. Следы тоже отсутствовали. Волны быстро смыли признаки присутствия на берегу неведомого существа и его приспешников.

Печорин всмотрелся в даль, но твари уже не было. Она исчезла в пучине, из которой явилась.

Произошедшее казалось сном – еще час назад Григорий Александрович поклялся бы, что ничего подобного произойти не может. Однако он видел своими глазами нечто, и местные жители кормили его. Они служили порождению ада, чудовищу, которое явилось в этот мир вопреки законам природы и Божьей воле.

Или нет?

Григорий Александрович вернулся в дом. Денщик очень удивился, когда, проснувшись, увидел его одетым. Печорин не стал рассказывать ему о том, что случилось на берегу, – ни к чему пугать человека.

Раздевшись, Григорий Александрович лег, но долго не мог уснуть.

В разбитое окно тянуло прохладным воздухом, слышно было, как плещутся у подножия крутого берега волны.

Перед глазами все стояла бесформенная глыба с мокрой блестящей кожей, а в ушах продолжало звучать чавканье.

Наконец, перед самым рассветом, Григория Александровича все-таки сморило.

* * *

Когда Печорин проснулся, то сразу увидел денщика, который, похоже, дожидался его пробуждения в большом нетерпении. Лицо его показалось Григорию Александровичу испуганным.

– Плохо, ваше благородие! – сказал тот с ходу.

– Что случилось?

Денщик наклонился и перешел на шепот:

– Здесь нечисто! Я прошелся сейчас утром по городу, встретил урядника, и он спросил, где мы остановились. Я ему сказал, а он и говорит: «Здесь, брат, люди недобрые!» Да и в самом деле, что это за слепой?! Ходит везде один: и на базар, за хлебом, и за водой.

– Не появилась ли хозяйка? – спросил Печорин, садясь на лавке, служившей постелью.

– Сегодня без вас пришла старуха и с ней дочь.

– И где они сейчас?

– Девица не знаю, а старуха сидит в своей хате.

Одевшись, Григорий Александрович отправился в лачужку. Печь была жарко натоплена, и в ней варился обед, довольно роскошный для бедняков. Аппетитно пахло мясом. Старуха на все вопросы отвечала, что она глухая. Что было с ней делать? Печорин обратился к слепому, который сидел перед печью и подкладывал в огонь хворост.

– Ну-ка, слепой чертенок, – сказал он, взяв мальчишку за ухо, – говори, куда ты ночью таскался с узлом, а? Что у тебя в нем было?!

Мальчик вдруг заплакал, закричал, заохал:

– Куда я ходил? Никуда не ходил! С каким таким узлом?

Старуха на этот раз, несмотря на глухоту, услышала и стала ворчать:

– Вот выдумывают, да еще на убогого! За что вы его? Что он вам сделал?

Григорий Александрович слепого выпустил и вышел на улицу, но твердо решил докопаться до истины.

Завернувшись в бурку, он сел у забора на камень, поглядывая вдаль. Перед ним тянулось взволнованное ночной бурей озеро, и однообразный шум его, подобный ропоту просыпающегося города, напомнил Печорину прежние годы, перенес его мысли на север, в холодную столицу. Предавшись воспоминаниям, он забылся.

Так прошло около часа, а может, и больше.

Вдруг что-то похожее на песню вывело его из ностальгического оцепенения. Григорий Александрович прислушался. И точно, это была песня. Ее тянул женский, свежий голосок, – но откуда? Напев казался старинным и был то печальным, то живым. Печорин узнал его.

Он огляделся, но никого не увидел. Звуки словно падали с неба. Григорий Александрович поднял глаза: на крыше хаты стояла девушка в полосатом платье с распущенными косами, настоящая русалка. Защитив глаза ладонью от солнечных лучей, она всматривалась в даль, то смеясь и разговаривая с собой, то снова запевая песню.

Григорий Александрович проследил за ее взглядом, но на озере ничего было не видать. Когда он обернулся, девушки уже не было.

Вдруг она пробежала мимо него, напевая что-то другое, и, пощелкивая пальцами, поднялась к старухе в лачугу. Между женщинами начался спор. Старуха сердилась, девушка в ответ громко хохотала, но как-то неестественно. Печорин подумал, что она разыгрывает спектакль – возможно, специально для него, зная, что он их слышит.

Вскоре девушка появилась из лачуги и вприпрыжку побежала через двор. Поравнявшись с Григорием Александровичем, она остановилась и пристально посмотрела ему в глаза, потом небрежно обернулась и тихо пошла к берегу.

Этим дело, однако, не кончилось: целый день она вертелась около хаты, где остановился Печорин. Пенье и прыганье не прекращались ни на минуту. Как ни странно, на лице девушки не было никаких признаков безумия; напротив, ее взгляд с проницательностью задерживался на постояльце, а глаза были одарены какою-то магнетическою властью. Всякий раз они будто ждали вопроса, но, как только Григорий Александрович предпринимал попытку заговорить с девушкой, та убегала, коварно улыбаясь.

Она была далеко не красавица, но в ней виднелась порода, которая по большей части заметна в поступи, в руках и ногах. Особенно, по мнению Печорина, много значил нос. Прямой, тонкий, не слишком длинный и не вздернутый нос в России встречается реже маленькой ножки. Такой нос Григорий Александрович именовал про себя «правильным».

Певунье было, вероятно, не больше восемнадцати лет. Быстрые переходы от величайшего беспокойства к полной неподвижности, загадочные речи, прыжки, странные песни, необыкновенная гибкость ее стана, особенный наклон головы, длинные русые волосы, золотистый отлив слегка загорелой кожи на шее и плечах и особенно правильный нос – все это было обворожительно!

Хотя в ее косвенных взглядах Григорий Александрович читал что-то дикое и подозрительное, хотя в ее улыбке была неопределенность, правильный нос свел Печорина с ума. А неуклюжие, но настойчивые попытки девушки привлечь его внимание были не только лестными, но и многообещающими.

Вечером, остановив девушку в дверях, он завел с ней разговор:

– Скажи-ка мне, красавица, что ты делала сегодня на кровле?

– Смотрела, откуда ветер дует.

– Зачем тебе?

– Откуда ветер, оттуда и счастье.

– Что ж ты, песней зазывала счастье?

– Где поется, там и счастливится.

Григорий Александрович прищурился.

– А ну как напоешь себе горе?

– Ну что ж? – беззаботно пожала плечами девушка. – Где не будет лучше, там будет хуже, а от худа до добра опять недалеко.

– Кто же тебя выучил этой песне?

Она странно улыбнулась.

– Никто не выучил. Вздумается – запою. Кому надо услыхать, тот услышит, а кому не должно, тот не поймет.

«Уж я-то теперь знаю, кому предназначаются твои песни!» – подумал Григорий Александрович, вспомнив черную тварь на озерном берегу.

– А как тебя зовут? – спросил он.

– Кто крестил, тот знает.

– А кто крестил?

– Почем я знаю?

– Какая скрытная! А вот я кое-что про тебя узнал.

Девушка не изменилась в лице и даже не шевельнула губами, как будто речь шла не о ней.

– Знаю, что ты вчера ночью ходила на берег, – продолжил Печорин.

– И что же?

– А вот что, – и Григорий Александрович подробно пересказал девушке все, что видел ночью, думая смутить ее, но не тут-то было.

Она расхохоталась:

– Много видели, да мало знаете, так держите рот под замочком!

Печорин прищурился.

– А если б я, например, вздумал донести коменданту?

Девушка вдруг прыгнула, запела и скрылась, как птичка, вспорхнувшая из кустарника.

Печорин пожалел о своих словах: он не хотел пугать девушку – но было уж поздно.

Когда стемнело, Григорий Александрович велел денщику нагреть чайник, засветил свечу и сел у стола, покуривая из дорожной трубки.

В почти пустом заброшенном доме было неуютно. В окно тянуло влажным ветром, а темнота, сгущавшаяся по мере отдаления от свечки, приобретала сероватый оттенок. Дым, который выдыхал Печорин, поднимался, закручиваясь от сквозняка, к потолку и быстро растворялся во мраке.

Когда второй стакан чая подходил к концу, дверь тихо скрипнула, и за спиной Печорина послышался легкий шорох платья и шагов. Он вздрогнул и обернулся – это была девушка!

Она села напротив него, безмолвно глядя ему в глаза. Взор этот показался Григорию Александровичу отчего-то чудно-нежен. Возможно, он напомнил ему один из тех взглядов, которые в прежние годы так самовластно играли его жизнью.

Девушка, казалось, ждала вопроса, но Печорин молчал, полный неожиданного смущения.

Лицо ее было бледным от волнения, рука без цели бродила по столу, и Григорий Александрович заметил, что она дрожит. Грудь девушки то высоко поднималась, то судорожно опускалась, будто она удерживала дыхание.

Эта комедия начинала Печорину надоедать, и он уже готов был прервать молчание самым прозаическим образом, предложив гостье стакан чая, как вдруг девушка вскочила, обвила руками его шею и запечатлела на его губах огненный поцелуй! В глазах у Григория Александровича потемнело, голова закружилась, и он сжал ее в объятиях, но она, как змея, скользнула между его руками, шепнув на ухо:

– Нынче ночью, как все уснут, выходи на берег!

После чего стрелою выскочила из комнаты. В сенях она опрокинула чайник и свечу, стоявшую на полу.

– Вот ведь бес-девка! – закричал денщик, расположившийся на соломе и мечтавший согреться остатками чая.

Тут только Печорин опомнился.

Какую игру затеяла девушка? Смущение ее было натуральным, но могла ли она влюбиться в него за то малое время, что видела? Едва ли. Как бы ни был самолюбив Григорий Александрович, он чувствовал, что сегодняшний спектакль имел иную цель, нежели просто добиться его расположения. Возможно, слова о коменданте вынудили девушку быть ласковой с ним? Что ж, в любом случае он намеревался выяснить это еще до наступления утра.

Часа через два Печорин разбудил денщика.

– Если я выстрелю из пистолета, – сказал он, – то беги на берег.

Тот выпучил на Григория Александровича глаза.

– Понятно тебе?

– Слушаю, ваше благородие!

Печорин заткнул за пояс пистолет и вышел.

Девушка дожидалась его на краю спуска. Ее одежда была более чем легкая, небольшой платок опоясывал гибкий стан.

– Иди за мной! – велела она, взяв Григория Александровича за руку. Ладонь ее была холодной.

Они стали спускаться и внизу повернули направо. Теперь они шли той же дорогой, которой накануне Печорин следовал за слепым. Всплыли воспоминания о ритуале, в котором его спутница принимала участие. Зачем она делала это? Что ей и мальчику было нужно от озерного чудовища?

Месяц еще не вставал, и только две звезды, как два спасительных маяка, сверкали на темно-синем своде. Тяжелые волны мерно и ровно катились одна за другой, едва приподнимая одинокую лодку, причаленную к берегу.

– Покатаемся, – сказала девушка, направившись к ней.

Григорий Александрович не назвал бы себя охотником до сентиментальных прогулок по воде, но отступать было не время.

Девушка прыгнула в лодку, он – за ней и не успел опомниться, как заметил, что они плывут.

В голову Печорину пришло, что где-то там, в пучине, обитает нечто, встретиться с которым ему хотелось бы меньше всего.

– Что это значит? – спросил Печорин настороженно.

– Это значит, – ответила девушка, сажая его на скамью и обвивая руками, – что я тебя люблю…

Ее щека прижалась к его, и он почувствовал на лице пламенное дыхание. Кожа, напротив, была холодной: казалось, от нее отхлынула вся кровь.

Вдруг что-то упало в воду с громким плеском.

Григорий Александрович схватился за пояс – пистолета не было!

Конечно, он догадывался, что девушка позвала его на эту прогулку не из-за любви, о которой говорила, но Печорин не ожидал, что она окажется такой ловкой и с легкостью обезоружит его. Теперь уже он не мог подать денщику сигнал, о котором договаривался.

Григорий Александрович быстро огляделся: от берега они отдалились саженей на пятьдесят, а плавать он не умел!

Вокруг лодки плескались черные волны с белыми бурунами, а в глубине озера нечто бесформенное и голодное дожидалось очередной жертвы.

– Зачем ты это сделала?! – спросил Печорин резко.

Вместо ответа девушка вцепилась в его одежду, как кошка. Он попытался оттолкнуть ее – напрасно!

Внезапно сильный толчок едва не сбросил его в воду. Лодка закачалась, но Григорий Александрович сумел удержаться. Между ним и девушкой завязалась отчаянная борьба.

Бешенство придавало Печорину сил, но вскоре он заметил, что уступает противнице в ловкости. Кроме того, девушка пускала в ход ногти и зубы. Она тяжело дышала – совсем как хищный зверь, добравшийся до добычи, которая оказалась чересчур сильной, но выпускать которую он не намерен.

– Чего ты хочешь?! – крикнул Григорий Александрович, крепко сжав девушке руки. Пальцы ее хрустнули, но она не закричала: ее змеиная натура выдержала эту пытку.

– Ты видел! – прошипела она, сверкая глазами. – Ты донесешь!

Сверхъестественным усилием она повалила Григория Александровича на борт. Оба они по пояс свесились из лодки, ее волосы коснулись воды: минута была решительная!

Печорин уперся коленом в дно, схватил девушку одной рукой за косу, а другой – за горло. Его пальцы впились в нежную плоть, холодную и податливую. Казалось, стоит надавить чуть сильнее, и…

Григорий Александрович не решался довершить дело. Никогда еще не доводилось ему убивать голыми руками, так близко глядя в глаза своему противнику. Тем более противником этим была женщина.

Девушка выпустила его одежду, но в руке у нее тотчас сверкнул кривой нож. Миг – и лезвие рассекло воздух. Печорин едва успел перехватить ее запястье, выпустив косу, но сталь уже вспорола рукав и обожгла предплечье.

– Ты станешь едой для него! – едва слышно прохрипела девушка, и в глазах ее полыхнул яростный огонь. – Как и другие!

Зарычав, Печорин сильно ударил девушку головой в переносицу. Раздался хруст, и лицо ее стало на мгновение удивленным, но его тотчас исказила гримаса злобы, и девушка вновь попыталась пустить в ход нож. Григорий Александрович сжал тонкую шею изо всех сил. Он душил девушку, а она, хрипя, старалась его зарезать. Наконец он повалил ее на дно лодки. Она хотела ударить его коленом в живот, но он прижал ее всем телом. Пальцы нащупали что-то твердое, и Печорин начал давить. Он видел, как глаза вылезают у девушки из орбит, как белки наливаются кровью из-за лопающихся сосудов. Зрелище было жуткое, но он не мог отвести взгляд. Руки словно свело судорогой, и сам он застыл, охваченный лишь одним желанием – убить эту стерву, намеревавшуюся скормить его адскому чудищу!

Вдруг раздался тихий хруст, и руки девушки ослабли. Она больше не сопротивлялась.

Григорий Александрович заставил себя осторожно разжать пальцы. На горле его жертвы темнела вмятина, кожа посинела. Грудь девушки не вздымалась, и зрачки смотрели в одну точку. Они казались черными дырами на фоне белков. Зрелище было не из приятных, и Печорин отвернулся.

Взгляд его упал на две звезды, сиявшие на ночном небе. Теперь они показались ему похожими не на спасительные маяки, а на колючие глаза неведомого существа, наблюдающего за убийцей.

Нужно было что-то делать.

Сердце билось как сумасшедшее, кровь пропитала рукав, рана саднила. Лицо тоже было в крови – девушка расцарапала его во время борьбы.

Отдышавшись, Григорий Александрович приподнял девушку – она оказалась на удивление тяжелой – и швырнул в темные волны.

Голова ее мелькнула пару раз и исчезла.

Печорин наблюдал, вцепившись в край лодки. Затем отыскал на дне половину старого весла и кое-как, после долгих усилий, пристал к берегу.

Пробираясь берегом к хате, он невольно всматривался в ту сторону, где накануне слепой дожидался неведомой твари. Луна уже катилась по небу, и Григорию Александровичу показалось, что кто-то сидит на берегу. Он подкрался, подстрекаемый любопытством, и прилег в траве над обрывом. Высунув немного голову, он мог видеть все, что делалось внизу.

Черная тварь была здесь! Она сидела на песке и с громким чавканьем пожирала нечто большое, белое. Печорин понял, что это труп девушки. То ли волны вынесли его на берег, то ли существо вытащило его. Но зачем? Разве не могло оно совершить свою жуткую трапезу в волнах озера?

Григорий Александрович не стал дольше смотреть, как тварь раздирает тело на куски. Хотя девушка и пыталась убить его, чтобы сделать очередное подношение этому неведомому существу, хоть сейчас на песке могло лежать его собственное тело, все же Печорин не испытывал никакого торжества.

Он возвратился в хату. В сенях трещала догоревшая свеча в деревянной тарелке, и денщик, вопреки приказанию, спал крепким сном, держа ружье обеими руками.

Григорий Александрович взял свечу и вошел в комнату. Снял одежду и стал обрабатывать рану. Прежде всего ее нужно было продезинфицировать. Печорин всегда возил с собой походную аптечку со всем необходимым. Сколько раз он становился свидетелем того, как люди, пренебрегавшие дезинфекцией, умирали от сепсиса, получив незначительное ранение!

Занимаясь порезом, Григорий Александрович размышлял.

Следовало ли ему доложить о произошедшем местному начальству? Должно быть, не зря дом этот считался нечистым, и никто не удивится, что его обитатели убивали путников, чтобы…

И тут Григорий Александрович понял, что в рассказ об озерной твари никто не поверит. В лучшем случае сочтут за сумасшедшего. А скорее, решат, что он пытался изнасиловать девушку, а когда та отказала ему, убил. Он провел ладонью по лицу, на ней осталась кровь. Вот и царапины – свидетельство ее борьбы!

Нет, лучше никому ничего не говорить. Если повезет, тварь сожрет и кости, не оставив от мертвой даже следа. А кровь с песка смоют волны.

Григорий Александрович не ложился спать – так и просидел до рассвета, проклиная свое любопытство: надо же было ему выяснять, чем занимаются слепой и девушка на берегу по ночам!

Когда взошло солнце, Печорина начало неодолимо клонить в сон. Едва он опустил голову на подушку, как провалился в темноту. Ему казалось, что его тянет в черную холодную пучину, и никакие усилия не способны вытащить его оттуда. Он чувствовал, как опускается все ниже, и там, в глубине, поджидает существо……Смутное дурное предчувствие заставило Григория Александровича открыть глаза. Он резко сел и огляделся. В окно светило солнце, но как-то тускло, неуверенно. Его лучам будто приходилось пробиваться сквозь некую завесу… И тут Печорин учуял запах гари, а затем и услышал треск пожираемого огнем дерева!

– Пожар! – крикнул он, бросившись будить денщика.

Тот непонимающе выпучил глаза.

– Выбегай на улицу, болван! – гаркнул Григорий Александрович, собирая вещи.

Было ясно, что дом подожгли недавно, и пламя еще не успело охватить его.

– Да как же это?! – испуганно воскликнул денщик, соскакивая с лавки, на которой спал.

Печорин не сомневался, что огонь возник не случайно – это было делом рук старухи или слепого мальчишки. Должно быть, когда девушка не вернулась, они испугались, что постоялец выдаст их местному начальству.

В окна повалил дым.

Григорий Александрович выбежал первым, держа сапоги под мышкой. Денщик с охапкой вещей следовал за ним.

Слепой стоял посреди двора с блаженной улыбкой, склонив набок голову и прислушиваясь к треску горящего дерева.

– Ах ты, мерзавец! – крикнул, приходя в ярость, Григорий Александрович.

Мальчишка вздрогнул, улыбка на его лице разом сменилась испугом. Развернувшись, он кинулся прочь.

– Куда?! Догони-ка его! – велел денщику Печорин.

– Слушаюсь, ваше благородие! – отозвался тот, натягивая сапоги.

Мальчишка пропал из виду, когда денщик пустился за ним в погоню.

– Ничего! – донеслось до Григория Александровича. – Небось, не уйдет!

Печорин оглянулся на пылающую хату. Огонь уже охватил крышу, и было ясно, что дому осталось существовать считаные минуты. Становилось жарковато.

Григорий Александрович отошел подальше и сел на землю. Старухи нигде видно не было. Либо она сидела в своей постройке, либо еще раньше куда-то сбежала.

Вскоре вернулся запыхавшийся денщик.

– Упустил, ваше высокородие, – доложил он сокрушенно. – Уплыл, стервец! Бросился в воду и был таков. Я плавать-то не очень, так побоялся за ним соваться.

– Правильно сделал, – сказал, вставая, Григорий Александрович. – А старуху не видал?

– Нет, не видал.

– Пойду поищу в хате. Не может быть, чтобы она не знала, что тут происходит.

С этими словами Печорин направился к стоявшей поодаль постройке. Дверь оказалась не заперта, и он спокойно вошел внутрь.

– Есть кто живой?! – крикнул Григорий Александрович, задержавшись в сенях. Ответом ему была тишина.

В самой большой комнате стояла железная печка, в которой виднелись недогоревшие остатки тряпья и каблук от сапога – по виду, армейского. Печка остыла, так что жгли вещи довольно давно – возможно, ночью. Тут и там пол покрывали темные пятна разного размера, причем некоторые казались более старыми, чем другие.

Печорин обошел все комнаты, но старухи нигде не нашел. Должно быть, она куда-то ушла. «Или спряталась в подполе», – подумал вдруг Григорий Александрович.

Поиски люка, ведущего вниз, не отняли много времени: он обнаружился под старой грязной тряпкой, служившей заменой ковру. Сдвинув ее в сторону, Печорин откинул сколоченные между собой доски, потянув за веревочную петлю, и заглянул внутрь.

Было слишком темно, чтобы он смог что-либо разобрать, но в нос ударил такой смрад, что Григорий Александрович невольно отшатнулся. Господи, да что же там хранили?!

В подпол вела шаткая деревянная лестница, но, прежде чем спускаться, Печорин нашел фонарь и зажег его.

Снаружи доносился треск пожираемой огнем избы, в окнах плясали красные всполохи, пахло пожаром, но даже гарь не могла перебить вони, идущей из люка.

Григорий Александрович начал осторожно спускаться, светя себе вниз. Когда ноги оказались на земляном, крытом соломой полу, он осмотрелся.

Справа к потолку приделаны были железные крюки, на которых висели туши. Не требовалось много времени, чтобы понять, что принадлежали они не свиньям и не баранам. Обитатели этого места запасали человечину. Питались ли они ею сами или только кормили тварь, живущую в озере, теперь уже едва ли удастся выяснить – разве что отыскать и допросить старуху. Да только неужто она признается? Григорий Александрович вспомнил богатый обед, что варили обитатели этого места – нетрудно было представить, где они взяли мясо!



Печорин зажал нос платком, чтобы не вдыхать смрад разлагающихся трупов, но это почти не помогало. Ему с трудом удавалось сдерживать рвотные позывы.

В одном из углов свалены были кости и черепа – все лежало вперемешку. Какая-то одежда, покрытая засохшей кровью, отыскалась в грубо сколоченном ящике. Похоже, ее не успели или забыли сжечь.

Григорий Александрович выбрался наверх, постоял, раздумывая, а затем бросил фонарь в открытый люк. Послышалось шипение, с которым разлилось масло по крытому соломой полу.

Печорин быстро вышел из хаты и окликнул денщика:

– Приведи-ка лошадей! Не нравится мне здесь.

– Нечистое место, – согласился тот. – Поедем?

– Поедем. Переночевали, живы остались, и слава Богу.

Денщик с облегчением перекрестился.

– Слава Богу! – повторил он.


Глава 3,
в которой демонстрируется виртуозное владение эспадроном


Дмитрий Георгиевич Вахлюев располагался в левом крыле: с одной стороны, рядом с градоначальником, а с другой – так, чтобы лишний раз глаза не мозолить. Был, значит, не так уж и глуп. По крайней мере, балансировать умел, а это свидетельство если не великого ума, то уж, во всяком случае, сообразительности. И хорошо развитого инстинкта самосохранения, – добавил про себя Григорий Александрович, шагая по коридору.

Перед дверью кабинета стояли и сидели человек пять разного звания. Знакомый уже Печорину околоточный что-то им негромко, но выразительно выговаривал, однако при виде Григория Александровича тут же замолк и, развернувшись на каблуках, скрылся в кабинете Вахлюева.

Просители дружно уставились на человека, произведшего на полицейского столь мгновенный эффект, но Григорий Александрович этим нисколько не смутился: пройдя мимо, он толкнул дверь и остановился на пороге, оглядывая помещение с большим, завешенным шторами окном и казенной обстановкой. На хозяина кабинета он нарочно пока не глядел. Когда же, наконец, остановил взгляд на полицеймейстере, тот стоял за столом, слегка наклонив голову, и пристально рассматривал непрошеного гостя. В глазах Вахлюева бегали едва заметные искорки, свидетельствовавшие, как немедленно подумал Григорий Александрович, о том, что начальник местной полиции далеко не так сильно обделен умом и фантазией, как представляется Михаилу Семеновичу. С этим гусем, пожалуй, надо держать ухо востро!

– Позвольте представиться, – проговорил негромко Григорий Александрович, делая шаг вперед и прикрывая за собой дверь.

– Ну, представьтесь, раз уж вошли, – ответил полицеймейстер и сел в кресло. – Ступай пока, – кивнул он околоточному, и тот поспешно выскользнул в приемную, украдкой глянув на дерзкого господина, который стоял со скучающим видом возле большой карты Кавказа, висевшей на левой от входа стене.

– Григорий Александрович, – отрекомендовался Печорин. – Михаил Семенович поручил мне деликатное дело, до сих пор находившееся в вашем… ведении.

– Вот как?! – Вахлюев усмехнулся, но не злобно, а как-то даже весело. – Стало быть, больше не находится?

– Не совсем. Вы, разумеется, продолжите расследование, но работать мы будем вместе.

Вахлюев кивнул и снова усмехнулся.

На вид ему было лет сорок. Черноволосый, с подкрученными кавалерийскими усиками, он смотрелся в мундире так, словно родился, чтобы служить. Этакий бравый вояка, не мыслящий своей жизни без команд, атак и марш-бросков. Каково ему было здесь, на курорте, где до сих пор царили тишь да гладь? С другой стороны, почему продолжал сидеть на этой скучной должности? Значит, она его устраивала, и не надо было ему никаких сражений да построений?

– Мне… сообщили, – сказал Вахлюев неопределенно. – Что ж, если Михаилу Семеновичу охота, пусть. Я вам, сударь, препятствий чинить не буду.

«Понимай: помогать – тоже», – подумал на это Григорий Александрович, однако оценил, что полицеймейстер, по крайней мере внешне, отреагировал спокойно. Хотя чего ж ему переживать? Если другой дело сделает, от него не сильно убудет. А если обремизится, так и с полицеймейстера спрос небольшой. Очень удобно.

– Да вы садитесь, – предложил, словно спохватившись, Вахлюев и указал на стул.

– Благодарю. – Григорий Александрович расположился возле окна, из которого пахло розами (вокруг администрации росли пышные кусты). – Для начала мне бы хотелось войти в курс дела хотя бы в общих чертах. Если, конечно, вы сейчас ничем не заняты.

– Прямо сейчас – нет, – благодушно откликнулся Вахлюев. – Вот только разве вас в общих чертах Михал Семеныч не… ознакомил? – Его глаза пытливо уставились на посетителя.

– Мне известно только, – спокойно ответил Григорий Александрович, – что убиты две женщины дворянского звания.

– Изрублены, – кивнул Вахлюев и побарабанил короткими пальцами по обтянутой зеленым сукном столешнице. – Шашкой! Практически на куски.

– Неужели? – Григорий Александрович чуть изогнул черную бровь. – Что, с большой силой?

– Тут сила не требуется, – наставительно ответил полицеймейстер. – А надобно уметь. Вы же, впрочем, сами офицер, – Вахлюев замолчал, закончив фразу почти вопросительной интонацией.

– Офицер, – кивнул Григорий Александрович, поигрывая перчатками из тончайшей желтой лайки. – Впрочем, я как-то больше из пистолета.

– Напрасно эспадроном пренебрегаете, – покачал головой полицеймейстер. – Пистолет что? Один раз пфукнул – и перезаряжать надо. Хотя сейчас в большую моду револьверы входят…

– Конечно, – согласился Григорий Александрович, не желая продолжать эту дискуссию. – Давайте вернемся к убитым.

– Как угодно, – пожал плечами Вахлюев. – Первую нашли Кулебкину. Девица двадцати трех лет, приехала на воды лечить желудок, хотя, по-моему, жениха искать. Засиделась, а тут матушка ее преставилась, ну, она и рванула в Пятигорск. Видать, думала, здесь желающие под венец толпятся вокруг колодцев. – Вахлюев вдруг расхохотался.

– Это вы откуда такие сведения получили? – поинтересовался Григорий Александрович, когда смех наконец прекратился.

– А от компаньонки Кулебкиной. Торопыгиной, Марии Власьевны. Двадцать семь лет, из мещан. Разорившихся, конечно. Конечно – потому что кто ж пойдет в компаньонки, если свой доходец имеется? – При словах «свой доходец» интонации Вахлюева приобрели тоскливый характер, и Печорину сразу стало ясно, почему тот сидит на этой скучной, однако хлебной должности: копит на беззаботную старость. А если повезет, то и не только старость. Свободы и независимости хочется человеку. Видать, папаша не оставил капитал, или полицеймейстер сам промотал наследство по молодости. Теперь вот приходится балансировать.

Григорий Александрович повернул голову и взглянул в окно. За деревьями виднелись веселенькие крыши домов, расположенных так, что задние выглядывали над передними, поднимаясь по склону наподобие греческого амфитеатра.

– Где было обнаружено тело? – спросил Григорий Александрович, переведя взор на полицеймейстера.

– В гроте Дианы. Видели такой?

– Пока нет. Не довелось еще. Не успел все достопримечательности посетить.

– Ну, уж эту-то теперь, я чаю, не пропустите! – усмехнулся Вахлюев. – Грот находится в Цветнике (это у нас парк такой, на месте болот устроен). Место преступления поедете смотреть?

– Куда же деваться?

– Знаете, для любителя загадок такого рода вы довольно флегматичны, – заметил полицеймейстер, снова барабаня пальцами по столу.

– Значит, так меня охарактеризовал Михаил Семенович? «Любитель загадок»?

– Так-так. И отгадок тоже, конечно. А что, не прав он?

– Пожалуй, прав, – не стал спорить Григорий Александрович. – А что насчет второй убитой?

– Асминцева, девица из дворян опять же, двадцати одного года, приехала в Пятигорск поправлять здоровье с сестрой и кузеном. Последний отбыл третьего дня в Кисловодск, но намеревался вернуться.

– Зачем отбыл?

– Не изволил сообщить. Сестры пребывали в неведении. Видать, марьяж. – Вахлюев развязно подмигнул.

– Где обнаружили Асминцеву? – спросил Печорин, сделав вид, что этого не заметил.

– Там же, в гроте. Мы утром его закрывали для посещения, чтобы убрать тело и осмотреть все вокруг, но теперь он снова открыт.

– Вы не оцепили место преступления после первого убийства? – удивился Григорий Александрович.

Полицеймейстер досадливо крякнул.

– Оцепишь тут, как же! Повсюду отдыхающие, суют нос куда не надо. Мигом разнеслось бы, что с гротом что-то не так. Михал Семеныч не позволил. Да и кто думал, что будет второе убийство? Тем более в том же месте. Это ж… невообразимо!

– Что, даже теперь не оцепите? После нового злодейства?

Вахлюев развел руками:

– Князь и слышать об этом не желает! Велел приглядывать за гротом – и не более того.

Григорий Александрович покачал головой, но комментировать работу местной администрации не стал. Вместо этого спросил:

– Что убитые там делали и почему были одни? Неужто женщины отправились туда ночью по собственному желанию?

– Вот это именно тот вопрос, на который я не могу узнать ответ. Не считая, конечно, главного – кто душегуб?

– Вы проверили местных военных? Особенно кавалерийских?

– С этого начали. – Полицеймейстер достал из ящика стола стопку исписанных листков и бросил на стол. – Вот, полюбуйтесь. Полный список с указанием того, кто где был в то время, когда этих девиц наш изверг кромсал. Конечно, большую часть россказней подтвердить нельзя, да что толку-то с этого? Не будешь же всех арестовывать.

– Как бы ввиду высочайшего визита этим не кончилось, – негромко заметил Григорий Александрович.

Вахлюев помрачнел.

– Кончится так кончится, – сказал он, хлопнув ладонью по столешнице. – Мое дело – выполнять, а не рассуждать!

– Ну, будет вам, – поморщился Григорий Александрович. – Вы скажите-ка лучше, что говорят по поводу того, где были убитые, компаньонка и сестра.

Вахлюев вздохнул.

– Ничего, в том-то и дело. Спали они.

– И не обсуждали с покойными никаких планов?

– Абсолютно.

– Что же это получается? – Григорий Александрович переменил позу, положив ногу на ногу. – Девицы эти, выходит, никуда не собирались, но стоило заснуть компаньонке и сестре, как мигом нашли себе занятие. Да еще в парке и вечером, когда приличным дамам и вовсе выходить не принято без сопровождения кавалеров.

Вахлюев пожал плечами.

– Получается, что так. Только тут опасность ведь не в том, чтоб выйти.

– А в том, чтобы не увидели. Я понимаю.

– То-то и оно. Слухи и пересуды пострашнее… всего прочего.

– Непонятно и другое: как убийца возвращался домой после того, как расправлялся со своими жертвами. Идти ведь нужно через город, а на улицах дежурят околоточные. Пусть темно, однако он ведь должен был быть весь в крови. Женщин рубили шашкой, почти что на куски – я прав?

Вахлюев склонил голову в знак согласия.

– В гроте было ужас что, – сказал он. – Часа два отмывали. Но как убийце удалось не замараться, я, кажется, ответить вам могу.

– Да?

– Мы обыскали Цветник и нашли в кустах плащ, весь покрытый кровью. Длинный такой, до земли, и с капюшоном. Вернее, два плаща. После первого и после второго убийства.

– И выяснили, кто их покупал?

– Многие. Почти у всех местных военных и даже некоторых штатских есть такие. Очень удобно, если гроза застала в горах, например.

– Но этот человек должен был купить два плаща. Сразу или поочередно. Может быть, он приобрел даже третий плащ – после того, как выбросил в кусты второй.

– Мы это учли. Спрашивали в магазинах. Никто не приходил за двумя плащами.

– Убийца мог купить их в разных магазинах.

Вахлюев покачал головой.

– Это не столица и даже не Москва. Здесь всего две лавки торгуют плащами, и расположены они в квартале друг от друга. Мы допросили владельцев обеих. Они утверждают, что никто еще не приходил за новым плащом. Им велено сообщать о тех, кто явится, но вестей пока нет.

Григорий Александрович поднялся.

– Ну что ж, пожалуй, пора познакомиться с местным доктором, – сказал он.

– Это с Вернером-то?

– Именно. Возможно, он у себя, и мы его застанем.

– Мы? – удивился Вахлюев.

– Если у вас дела, я справлюсь и один.

– Да, – обрадовался полицеймейстер, – вы уж как-нибудь. Дом Вернера знаете где?

– Найду.

– Доктор вам наверняка понравится. Занятный субъект. При взгляде на него не подумаешь, что он способен разбивать женские сердца.

– Я слышал, с ним была какая-то история.

Вахлюев фыркнул.

– Не то слово! Гремела на весь Пятигорск. Дамочки готовы были лечиться у Вернера ради одного того, чтобы услышать ее из первых уст.

– И он рассказывал? – несколько удивился Печорин.

– Никогда. Но тем лишь сильнее подогревал любопытство.

– Что ж это за история?

– Извольте, поведаю, если имеется минутка.

– Я уж и так заинтригован.

Полицеймейстер раскурил папироску, прищурился. Взгляд его сделался такой, каким сопровождают обычно рассказ о любовных интрижках.

– Случилось, что в первый же год по приезде Вернера в Пятигорск через городок наш следовал к себе в горы местный князек. Он возил младшую дочь к лекарю какому-то прославленному в столицу и теперь обратно направлялся. Какая-то приключилась с ней хворь, а врачевать было некому, вот и пришлось туда-сюда прокатиться. Там дочку, конечно, вылечили, но на обратном пути она подхватила легкую простуду. Вот и остановились на пару дней в Пятигорске. Лечить ее пригласили Вернера.

– Дайте угадаю, – перебил Печорин. – Доктор в нее страстно влюбился и похитил у отца?

Полицеймейстер довольно хохотнул.

– Не угадали! Все вышло наоборот. Девица эта воспылала к нашему тщедушному эскулапу таким чувством, что уговорила его бежать с ней в Петербург и там жениться. Думаю, ей не хотелось возвращаться в горы – видать, столичная жизнь приглянулась. Вернер не устоял, конечно, потому что дочка у горского князя была загляденье. Красавица!

– Сбежали? – спросил Григорий Александрович, почему-то более сдержанно. На лбу у него обозначилась вертикальная морщина, которая становилась видна лишь в минуты волнения.

– Сбежали. Но до столицы не доехали. Князь этот учинил такой скандал, что Михал Семенычу пришлось отрядить погоню. Голубков вернули, причем сыскали их быстро – девица не успела даже лишиться невинности. Дочка в истерике, доктор растерян, отец в ярости. Ну, казалось бы, поорали, потопали ногами – ну и разойдитесь. Так нет же! Князь вызвал Вернера на дуэль. Кричал, что опозорен, что дочку теперь замуж никто не возьмет. Та тоже хороша. Вместо того чтобы сидеть себе тихо, заявила, что ни за кого, кроме доктора, и не пойдет. «Хоть, – говорит, – убейте, батюшка!» И глаз не подымает, но по всему видно, что девка кремень и сделает по-своему. Отец, видать, тоже за ней это знал и оттого разозлился пуще прежнего. Он-то, как выяснилось, планировал через нее породниться с кем-то там у себя в горах.

– Так они с Вернером стрелялись? – спросил Печорин.

– Нет.

– Как же? Доктор не принял вызов?

Вахлюев усмехнулся. Рассказ явно доставлял ему удовольствие.

– Разумеется, принял. Иначе ему пришлось бы уехать из Пятигорска. Вызов он принял, однако выдвинул свое условие. Доктор наш заявил, что стрелять не умеет, а становиться жертвой прихоти князя не намерен. Он-де необходим медицине и пациентам. Жизнь его бесценна, и отдавать ее ни за грош – слишком большое мотовство. Поэтому он будет драться только на эспадронах – тут у него, по крайней мере, есть шанс. Иначе дуэль не состоится. Ну, князь, конечно, посмеялся в усы, потому что саблей владел, может, еще получше пистолета, и согласился. Тем более что выбор оружия был за доктором как за вызванной стороной.

Сошлись на рассвете, как полагается. Я там, конечно, не был, и вообще знать об этой дуэли мне не положено… ну, да неважно. В общем, встали в позиции. Князь поспорил со своим секундантом, что уложится за минуту. Вернер тоже с эспадроном изготовился. А он раза в полтора меньше противника. Наверное, забавно было видеть их друг против друга. По крайней мере, пока они просто стояли. Потом уж стало не до смеха, потому что доктор как пошел рубить князя этого – только клинок сверкал. Не то что за минуту, за четверть его покрошил. Руки-ноги потом собирать пришлось. Списали на счет черкесов, ясное дело. Никто не хотел и верить, что дело кончилось в пользу Вернера, а уж про кровавые ужасы и вовсе говорили, посмеиваясь – мол, чего только не напридумывают. Но позже поняли, что так оно все и было. Опять же многие приходили на труп поглядеть, потом со знакомыми делились впечатлениями.

– Как же доктор так умудрился?

– А он неспроста сабельки выбрал заместо пистолетов. Кто ж знал, что он еще в медицинском институте чемпионом по фехтованию был? Я его спросил как-то, почему он этим занимался, ведь постоянные тренировки требуются. Знаете, что он мне ответил?

– Не представляю, – признался Печорин.

– «Мой, – говорит, – отец был кавалерист и сызмальства меня заставлял упражняться фехтованием. По его словам, шашкой можно служить либо отечеству, либо собственной чести. С первым у меня не очень получается, со вторым – тоже. Зарубить старика-отца – честь небольшая. Поэтому я тренируюсь для физического здоровья. Сложение-то у меня тщедушное, а сабля очень хорошо развивает мышцы, да и для гибкости членов полезна». Такой вот чудак, – закончил Вахлюев.

– Думаю, мы с ним сойдемся, – сказал, вставая, Григорий Александрович.

– Не сомневаюсь. Только вы ему палец в рот не кладите – откусит руку по локоть, даром что тощий, как спичка. Это я вам по-дружески советую.

– Весьма признателен.

Григорий Александрович вышел из администрации через пару минут и, постояв немного на крыльце, чтобы собраться с мыслями, зашагал по хрустящему гравию в сторону двухэтажного дома с клумбами по обе стороны старенького каменного крыльца. Возле него лежала рыжая собака и лениво щурила на солнце единственный глаз.

Григорий Александрович обошел ее и, легко поднявшись по ступенькам, позвонил в колокольчик.

Ему открыл, судя по всему, сам доктор.

– Печорин, – представился Григорий Александрович, едва заметно кивнув. – По поручению Михаила Семеновича.

– Какому поручению? – сварливо осведомился Вернер, смерив гостя взглядом с головы до ног.

Пришлось коротко объяснить.

– Ну, входите, раз так, – смилостивился доктор и исчез в темноте прихожей.

Григорий Александрович осторожно двинулся за ним, боясь на что-нибудь наткнуться, но благополучно добрался до просторной почти пустой комнаты, служившей доктору гостиной.

– Располагайтесь, – предложил Вернер, указав на диван и сам садясь в кресло. – Уж простите, я недавно поднялся. Что-то голова болит. Как говорится, сапожник без сапог.

Григорий Александрович опустился на диван, предварительно убедившись в его чистоте. Доктор возился на маленьком столике с какими-то пилюлями, и Печорин воспользовался этим, чтобы рассмотреть его.

Вернер был небольшого роста, на вид худой и слабый, как ребенок. Одна нога у него была короче другой – это Григорий Александрович заметил, еще идя по темному коридору. После лорда Байрона, правда, это в глазах женского пола недостатком не считается…

Голова у Вернера казалась слишком большой, а из-за того, что доктор стриг волосы под гребенку, неровности черепа бросались в глаза и, наверное, поразили бы френолога странным сплетением противоположных наклонностей. Маленькие черные глаза словно старались проникнуть в мысли собеседника.

– Вы делали вскрытие убитых? – спросил Григорий Александрович, когда доктор проглотил несколько таблеток, запив их стаканом воды. Похоже, ему было все-таки нехорошо.

– Делал, куда ж деваться, – нехотя отозвался Вернер. – Вы извините, я несколько не в себе. Почти не спал эту ночь, только с утра подремал, и вот теперь совершенно разбит.

– Сочувствую, – качнул головой Печорин.

– Вчера вечером двое офицеров вздумали играть в американскую рулетку, – продолжил доктор. – Знаете, что это такое?

– В револьвер заряжается один патрон, затем барабан раскручивается, и спорщики стреляют себе в висок, – ответил Григорий Александрович.

– Ну, эти целили в сердце. Один, разумеется, проиграл. Пуля прошла сквозь левый желудочек и застряла в лопатке. Мгновенная смерть. Когда я приехал, офицер был мертв с полчаса. Я констатировал смерть и распорядился увозить тело в морг, и тут он вдруг очнулся! Представляете?!

– То есть как очнулся? – не поверил своим ушам Печорин.

– А вот так! Самым что ни на есть натуральным образом!

– Но… ведь сердце же!

– Да что сердце! – воскликнул Вернер, отмахнувшись. – Говорю вам: он был мертв! Одной крови натекло сколько. Не дышал, пульса не было. Все признаки, и никаких сомнений! И тем не менее очнулся прямо на моих глазах! Если б кто рассказал, ни в жизни не поверил бы, но тут… лично был свидетелем медицинского феномена.

– А пуля?

– Вытащил я ее! Потому и не спал полночи. Из лопатки, знаете ли, не так-то… Долбить пришлось.

– Я не об этом, – нетерпеливо перебил Григорий Александрович. – Она, получается, не попала в сердце. Вы ошиблись?

– Именно что попала! – убежденно ответил доктор. – Потому и феномен! Да что феномен?! Настоящее чудо!

Печорин не стал спорить, хотя ему было совершенно ясно, что Вернер просто не желает признавать очевидное: он счел мертвецом тяжелораненого.

– Главное, что все завершилось благополучно, – сказал Григорий Александрович. – Ваш пациент пойдет на поправку?

Доктор развел руками.

– Если уж ожил, то все может быть.

Пора было переходить к сути дела.

– Что послужило причиной смерти? – деловито осведомился Григорий Александрович. – Я говорю не об этом офицере, а об убитых девушках. Удары шашкой?

– Само собой.

– Больше ничего не обнаружили?

Вернер вздохнул.

– Дайте сообразить. – Он помотал головой, затем яростно потер виски. – Да! – воскликнул он вдруг, оживляясь. – Перед смертью их били кнутом!

– Что? – Григорий Александрович слегка опешил. – То есть как?

– Сильно, я бы сказал. По спине.

Повисла пауза, в течение которой Григорий Александрович переваривал информацию. Почему-то ни князь, ни полицеймейстер не сочли нужным ему об этом сообщить.

Вернер сидел, прикрыв глаза и судорожно двигая кадыком. Пальцами он вцепился в подлокотники так, что костяшки побелели от напряжения.

– Но… они ведь кричать должны были, – неуверенно заметил наконец Григорий Александрович. – Неужто никто не услыхал?

– Орать должны были бы, – поправил его, открыв глаза, доктор.

– Значит, им заткнули рты?

Вернер пожал плечами.

– Кляпы я не обнаружил, следы на губах отсутствуют, однако иного объяснения не вижу.

Вернер был прав. Печорину не требовалось описывать, какие звуки издают люди, истязаемые кнутом. Он слышал их не единожды, с самого детства, часть которого провел в имении матери под Москвой. Там дворовых наказывали часто – чуть не каждую неделю, – и воздух оглашался стонами, криками, плачем и воем.

Однажды Григорий Александрович, будучи лет восьми от роду, видел человека, которого вели под руки после порки. Обнаженный по пояс, он блуждал мутным взглядом из стороны в сторону, будто не понимал, где находится. Спина его влажно блестела и была красна – кнут вырезал на ней множество пересекающихся линий, длинных и коротких. От человека пахло сырым мясом, потом и страхом. Из глаз текли слезы.

Зрелище было так ужасно, что Печорин, едва наказанный прошел мимо него, убежал прочь и спрятался в своей комнате.

Через некоторое время он услышал голос матушки. Она разыскивала его – должно быть, хотела спросить, выучен ли урок по латыни. Григорий Александрович замер, сидя на стуле возле кровати, надеясь, что она не заглянет к нему. Матушка не пришла. Зато она прислала слугу, который отвел Печорина в «дедов» кабинет, где обыкновенно пребывала матушка, когда занималась делами по хозяйству.

«Может, она и меня хочет наказать?» – думал Григорий Александрович, переминаясь с ноги на ногу и глядя на худую, хрупкую на вид женщину, сидевшую в «крылатом» кресле за большим письменным столом.

Матушка сняла пенсне, положила его на зеленое сукно и взглянула на сына. Взгляд ее был задумчив и внимателен. Она всегда, казалось, искала в собеседнике скрытые пороки, не делая исключения и для своего ребенка.

– Сядь, Григорий, – велела она.

Печорин послушно забрался в вольтеровское кресло, стоявшее напротив стола. В нем он чувствовал себя совсем маленьким. Было неуютно и тревожно. Хотелось, чтобы матушка поскорее спросила заученные слова и разрешила уйти. Но она никогда не торопилась. Все делала обстоятельно, вдумчиво.

– Мне сказали, ты видел, как секли Еремея, – проговорила она, глядя на сына. Голос у нее был грубоватый, низкий. – Это правда?

Григорий Александрович молча кивнул. Глаза у матушки были светлые, почти прозрачные. Они действовали на него магнетически – он не мог отвести от них взгляда.

– Ты еще мал, чтобы смотреть.

Тонкие сухие руки придвинули и раскрыли книгу в потрепанном переплете.

– Начнем. Переведи слово «acedia»…

Воспоминание пронеслось в голове Печорина мгновенно – ослепительная вспышка прошлого, череда образов, канувших в небытие. Все это исчезло, и исчезло давно. Мать, ее испытующий взгляд, грубый голос, глубокое кресло, в котором так легко было утонуть…

И еще: свист кнута, хлесткие удары и крики, а потом – бледное тельце, похожее на сломанную куклу, и остановившиеся, широко раскрытые глаза, уставившиеся в безучастное небо.

Печорин моргнул, чтобы очистить голову.

– Удары шашкой действительно были сильны?

– Как вам сказать… Тут все от умения зависит.

– Вот и Дмитрий Георгиевич то же самое сказал.

– Правильно сказал. Он в эспадронах знает толк – служил в кавалерии у нашего градоначальника, пока в Пятигорске не стал полицеймейстером. Все при том же Скворцове, естественно.

– А вы?

– Я? – Вернер, казалось, был удивлен. – А что я?

– Тоже, смотрю, разбираетесь в оружии.

– Пришлось повоевать, правда, недолго. Но кое-чему научился.

– Где воевали? – спросил Григорий Александрович, сделав вид, что оживился. – Может, мы били врагов плечом к плечу?

– Не думаю, – скептически протянул Вернер. – Сопровождал пару вылазок в горы. Не о чем и рассказывать.

– Понимаю, – кивнул Григорий Александрович и настаивать не стал. – Я, однако, не могу похвастать тем, что владею шашкой настолько, чтобы искромсать человека в куски. Хотелось бы убедиться собственными глазами, что подобное возможно и при том даже не требует особенной физической силы.

– Ну, вот я, положим, не силач. – Вернер заметно оживился, даже выпрямился в кресле. – Но запросто могу разрубить человека от плеча до пояса. По крайней мере, на глиняных чучелах получалось, – добавил он со смешком.

– До пояса? – удивился Григорий Александрович.

Вернер вдруг вскочил.

– Идемте! – воскликнул он, озираясь. – Я вам покажу! – Он схватил сюртук, тут же бросил и застыл в центре комнаты. – Во дворе участка есть чучела для отработки ударов. Вахлюев любит попрактиковаться и своих подчиненных муштрует. Вы вот что: сейчас идите и ждите меня на улице, а я оденусь.

Григорий Александрович поднялся.

– Это очень любезно, – сказал он, глядя на доктора, пытающегося привести себя в порядок.

– Да-да! – рассеянно кивнул тот, не глядя на собеседника. – Куда же я дел перчатки?

Григорий Александрович оставил хозяина дома в одиночестве и встал возле крыльца, закурив папироску. Мимо прошли несколько барышень в сопровождении молодых людей и почтенных матрон, следивших за тем, чтобы все происходило в рамках приличий. До Печорина донеслись веселый, хоть и приглушенный, смех и взволнованные мужские голоса.

Пахло розами и вишней. Все дышало идиллическим курортным покоем. Трудно было представить, чтобы в Пятигорске кого-то били кнутом и рубили шашкой. Тем более женщин. Интересно, если бы про это узнали отдыхающие…

Когда Вернер появился, его было не узнать. Одет он был опрятно и даже с претензией на элегантность: худощавые, жилистые маленькие руки обтягивали светло-желтые щегольские перчатки – совсем такие, как у самого Печорина, – а сюртук, галстук и жилет были черные.

– Молодежь прозвала меня Мефистофелем, – прокомментировал Вернер свой наряд, заметив, что Григорий Александрович окинул его любопытствующим взглядом. – Я делаю вид, что сержусь, но на самом деле прозвище льстит моему самолюбию. Глупости, но что поделаешь? Человеческая природа!

«А вы, доктор, и правда, романтик», – подумал Печорин.

Вдвоем они дошли до полицейского участка, более поздней пристройки, примыкавшей к зданию администрации, и свернули в низкую арку, в которой дежурил скучающий часовой. На Вернера и его спутника он только мельком взглянул и отвернулся. В зубах у него была зажата дымящаяся папироска – похоже, уставу в Пятигорске следовали не слишком строго.

– Знает меня, – прокомментировал доктор, когда они с Печориным вышли на большой двор, огороженный плотным дощатым забором.

По кругу медленно ехал на белой лошади офицер в адъютантском мундире. Животное нетерпеливо мотало головой и часто перебирало тонкими породистыми ногами. Круп покрывала дорогая, расшитая серебром попона с большими кистями по углам.

– Кто это? – спросил Григорий Александрович, пристально рассматривая седока.

– Захар Леонидович Карский, личный адъютант Скворцова. Хотите, я его окликну? – предложил Вернер и, не дожидаясь ответа, сложил руки рупором и закричал: – Захар! Давайте к нам!

– Вы, я смотрю, на короткую ногу, – заметил Григорий Александрович, наблюдая за приближающимся адъютантом. Фамилия его показалась Печорину смутно знакомой, но в то же время он был уверен, что никогда прежде не встречался с ее обладателем.

– Видимся в одном местном клубе, – отозвался доктор. – Играем по маленькой.

Офицер тем временем заставил лошадь перепрыгнуть через низкое препятствие и неторопливым галопом подъехал к Вернеру и Григорию Александровичу.

Он был среднего роста, жилистый. Лицо с тонким носом было мужественно, а в серых глазах мелькали озорные огоньки, которые адъютант старательно прятал в тени ресниц. Сшитый на заказ мундир сидел, как влитой.

Карский пожал Вернеру руку, свесившись с седла. Когда доктор представил их с Печориным друг другу, офицер слегка прищурился, словно оценивая нового знакомого.

– Нам надобно поглядеть, как чучела рубят, – сообщил адъютанту Вернер и заговорщицки подмигнул Печорину.

– Зачем это? – спросил Карский, поигрывая уздечкой.

– Григорий Александрович вот расследовать будут, – ответил Вернер.

– Что расследовать? – не понял Карский, но тут же сообразил. – А-а, убийства девиц этих. – Он коротко кивнул. – Михаил Семенович что-то такое о вас говорил, да я не запомнил. Но вы не похожи на жандармского, – добавил он, заинтересованно оглядывая Печорина.

– Я служу не по этой части, – сухо сказал Григорий Александрович. – Это личная просьба Михаила Семеновича.

– Понимаю, – кивнул адъютант. – Значит, хотите провести на чучелах… как это называется… следственный эксперимент?

– Найдется эспадрон? – спросил Вернер.

– Для вас, доктор, хоть два. А вашему другу, – взгляд Карского переместился на Григория Александровича, – потребуется оружие?

– Нет, я сегодня зрителем, – отозвался тот.

Адъютант спешился, пустив лошадь отдохнуть. Та тут же обежала круг, а затем последовала к забору, помахивая собранным на английский манер хвостом. Печорин, неравнодушный к лошадям, проводил ее взглядом.

– Сторговал на днях у одного местного турка, – сказал, заметив это, Карский. – Недорого.

«Раз недорого, значит, не за просто так. Берете взяточки, господин адъютант градоначальника», – решил про себя Григорий Александрович, но в ответ лишь кивнул.

Все трое направились на середину плаца, где стояло глиняное чучело без рук и ног – этакий человекоподобный истукан.

– Рубите? – поинтересовался Григорий Александрович по дороге. – Тренируетесь?

– Время от времени, – ответил Карский, стягивая на ходу перчатки. – Мои ленятся, говорят, что потеря времени. Они, конечно, правы. Холодное оружие – жуткий анахронизм. Но я люблю помахать саблей. Очищает голову, да и упражнение хорошее. Навроде гимнастики.

Возле чучела располагалась стойка с дешевенькими эспадронами для тех, кто не пожелает рубить своим, чтобы не тупить острия, или, может, для захаживающих гражданских.

Карский предложил доктору одну из сабель, и тот лихо крутанул ее кистью. Вроде оружие должно было вырваться из его тонкой маленькой руки, но Вернер явно был сильнее, чем казался.

– Дрянь эспадрон-то! – прокомментировал он, крякнув. – Ну да сойдет. Ведь не людей рубить.

– Почему ваши люди считают, что рубить чучело – напрасная трата времени? – спросил тем временем Григорий Александрович адъютанта. – Разве не должен офицер владеть шашкой?

– Они говорят, что на современной войне противника не подпустят на достаточное для рукопашной схватки расстояние. Так что шашка надобна одним лишь кавалеристам. Вы не по этой части?

Григорий Александрович покачал головой.

– Езжу недурно, однако нет.

– Зря ваши молодцы пренебрегают искусством эспадрона, – вмешался Вернер. Он уже размялся, и ему не терпелось покромсать глиняного истукана. – На вой не, положим, исход дела решает, и правда, пуля. Ну а в мирное время? Всякое ведь бывает.

– Это что же, например, позвольте спросить? Дуэли, кажется, на саблях теперь не в моде. Все обзавелись пистолетами. Да и здесь, на Кавказе, пулю проще списать на черкесов. Удобно, одним словом.

– А если бунт? – спросил Вернер. – И надо подавить?

При этих словах Карский брезгливо поморщился. Было заметно, что само допущение, будто он может рубить шашкой мужиков с вилами, было ему омерзительно.

– Ну, это уж вы хватили, доктор! – сказал адъютант. – При чем здесь эспадрон?

– А что?

– Не буду же я сам – или пусть даже другой офицер какой – сечь людям головы! Для того казаки имеются.

– А чем же вы будете заниматься, Захар Леонидович? – оживился доктор. В голосе его прозвучала саркастическая нотка, которой Карский не заметил.

Адъютант пожал плечами.

– Прикажу стрелять из ружей, ясное дело. Чай, не прошлый век.

– Хорошо! – Вернер оперся на саблю, как на трость. – А допустим, вас где-нибудь оскорбили. Что вы будете делать?

Карский поднял руку и подкрутил тонкий черный ус.

– Вызову его, разумеется.

– А если он откажется? Заявит, что дуэлей не признает, тем более что они законом запрещены.

Глаза у адъютанта хищно сверкнули. Похоже, доктору все-таки удалось пронять его.

– Ну так можно тогда отходить его по спине палкой или кнутом! – сказал Карский. – Небось мало не покажется. А уж потом пусть жалуется мировому, если желает.

Вернер недовольно скривился.

– И таскаться по судам? Нет уж, благодарю покорно! Если бы меня кто оскорбил…

Он сверкнул глазами и вдруг побледнел, закусив нижнюю губу. Григорий Александрович едва удержал улыбку, глядя на него. Впрочем, если верить рассказу полицеймейстера, в этом тщедушном теле хватало силы для смертельного удара. Печорин вдруг почему-то представил доктора не с шашкой, а с кнутом.

Однако надо было приступать к делу. Не для того пришли, чтобы байки травить.

– Доктор, вы обещали показать, как рубят человека шашкой, – напомнил он, прихлопывая себя по бедру перчатками. – Без особых усилий. Так показывайте.

– Да, ваша правда. – Вернер мелко закивал и обошел чучело, словно примериваясь.

Карский наблюдал за ним с интересом.

– Горцы все с детства этому учатся, – заметил он. – Я сам видел. Малые дети уже машут сабельками. А взрослые одним ударом рассекают человека от плеча до бедра.

– И вы можете так? – поинтересовался Печорин.

Карский вздохнул с явным сожалением.

– Увы, нет. Да и не стал бы я. Грязное дело. Я шашкой для интереса балуюсь и в целях укрепления здоровья. Доктор вот может, – кивнул он на Вернера.

– Неужели?

– Не всегда получается, – отозвался Вернер. – Но бывает, что выходит. Все дело в кисти. – Он несколько раз крутанул клинок. – Когда наносишь удар, надо представлять, что не рубишь, а режешь, и при этом тянуть шашку на себя.

С этими словами Вернер отступил от чучела, впился в него хищным взглядом, замер на мгновение и вдруг бросился всем телом вперед, взмахнул эспадроном над головой и нанес стремительный удар.

Секунды две казалось, что с истуканом ничего не произошло, но затем верхняя половина его медленно сползла и шлепнулась на землю. Срез чучела влажно блестел.

– Браво! – восхищенно воскликнул Карский.

Вернер, довольный собой, отряхнул шашку и положил на стойку.

– Как видите, Григорий Александрович, – обратился он к Печорину, – физическая сила не имеет при правильной технике решающего значения.

– Но техникой-то обладать надо, – задумчиво ответил тот.

Доктор кивнул.

– Да, и практика тут требуется немалая. Так что тот, кого вам предстоит сыскать для Михаила Семеновича, видимо, участвовал в баталиях. Или же большой поклонник боя на эспадронах, – добавил Вернер.

– Знаете таких? – обратился к Карскому Григорий Александрович.

Адъютант стоял, сложив руки на груди.

– Людей, которые могут составить конкуренцию доктору, в Пятигорске, насколько мне известно, немного, – проговорил он, подумав. – А разве женщин разрубили пополам?

– Нет, удары были не настолько… эффектны, – ответил вместо Вернера Григорий Александрович. – Я прав? – обратился он к доктору.

Тот кивнул.

– В принципе, их мог нанести любой, имевший дело с оружием более-менее длительное время, – сказал тот. – Но не взявший эспадрон в руки впервые.

– Значит, военный, – кивнул Карский.

– Вероятнее всего.

– Задача не из легких, – сочувственно проговорил адъютант, подзывая коня. – Здесь, в Пятигорске, едва ли не половина подходит по этому признаку. Желаю вам удачи, господин Печорин.

Выйдя с плаца, Григорий Александрович и Вернер остановились выкурить по папироске.

– Пригодилась вам эта демонстрация? – спросил доктор.

– Не особенно, – признался Григорий Александрович. – Карский прав: половина здешних обитателей умеет обращаться с оружием.

– Но все же убийца обладает определенным мастерством, – возразил Вернер. – Его удары исключительно точны, и техника правильная. Наклон плоскости шашки соблюдается неукоснительно, а это достигается длительными тренировками. Я думаю, если бы он рубил не лежащее, а стоящее тело, то вполне мог бы повторить то, что я вам только что продемонстрировал.

Григорий Александрович медленно повернулся к доктору.

– А вы так уверены, что жертвы лежали?

– Конечно. Это сразу видно по следам от шашки.

– Понятно. Значит, вы абсолютно убеждены?

Вернер хмыкнул.

– Я убежден только в одном, – ответил он.

– В чем же?

– В том, что рано или поздно в одно прекрасное утро я умру.

Григорий Александрович усмехнулся в ответ.

– И вас это не беспокоит?

– Очень даже. Но это философия, не имеющая к делу отношения. Почему вас так заинтересовало то, что жертвы лежали, когда их убивали?

Григорий Александрович глубоко затянулся, выпустил дым и несколько мгновений наблюдал за тем, как он рассеивается, прежде чем ответить.

– Возможно, убийца хотел что-то узнать у своих жертв, – сказал Григорий Александрович. – Он бил их, добиваясь некоего признания. А потом убивал шашкой.

– Получив признание?

– Или убедившись, что напрасно теряет время.

– Вряд ли женщины долго продержались бы под такими ударами, – с сомнением покачал головой Вернер.

– Они могли и не располагать знаниями, которых допытывался преступник.

– Случайные жертвы?

Григорий Александрович пожал плечами.

– Почему бы и нет? Иначе зачем пытать и убивать нескольких женщин? Вероятно, он сам толком не знает, кто ему нужен.

– Жертвы обладали внешним сходством, – подумав, сказал Вернер. – Хотя не большим. Думаете, убийца просто обознался?

– Может быть.

– Если душегуб до сих пор не получил желаемого, он убьет снова.

– К сожалению, это вполне возможно, – нехотя согласился Григорий Александрович. – Надо установить, по какой причине убийца принял этих двух несчастных за ту, которая ему нужна.

– Вероятно, из-за внешности.

– Может, есть и другой общий признак. На одно только лицо он вряд ли положился бы.

– Что мы предпримем? – деловито осведомился Вернер.

– Мы? – Григорий Александрович приподнял черную бровь. – Мне бы не хотелось отвлекать вас от прямых обязанностей. У вас наверняка…

– Никаких дел, – прервал его доктор. – Я в вашем полном распоряжении.

Конечно, ведь почти все пациенты отказались от твоих услуг!

– Что ж, это весьма любезно, – улыбнулся Печорин. – В таком случае я думаю начать с осмотра мест преступления. Знаете, где нашли тела?

Вернер кивнул.

– Конечно. Могу показать.

– Тогда едемте.

– Возьмем лошадей в полицейской управе, – предложил доктор.


Глава 4,
в которой делаются и принимаются опасные ставки


Через полчаса оба были в Цветнике. Гуляющие не обращали на них почти никакого внимания. Только когда Григорий Александрович, спешившись, принялся осматривать землю вокруг грота Дианы, несколько дам и их кавалеров в недоумении взглянули на него, но прошли мимо как ни в чем не бывало.

Даже сейчас, теплым, если не сказать жарким, днем, внутри грота было промозгло: земля будто не впитывала влагу, а копила ее.

Кроме того, создавалось ощущение, что эта часть Цветника существует отдельно от всего остального мира – будто некто переместил грот из иных сфер вселенной и поставил здесь.

– Что вы ищете? – полюбопытствовал Вернер, наблюдая за своим спутником.

– Улики.

– Здесь уже множество народу прошло с тех пор, как тело увезли, – покачал доктор головой. – Вряд ли что осталось, если даже и было.

Григорий Александрович тем не менее продолжал обследовать землю, время от времени опускаясь на корточки и ковыряя почву концом своей трости. Вернер прислонился спиной к гроту и, подставив лицо солнцу, загорал.

Наконец Григорий Александрович что-то поднял и распрямился.

– Хм! – проговорил он, рассматривая находку.

– Что у вас там? – заинтересовался Вернер, подходя.

Григорий Александрович протянул ему маленький белый комок.

– Мел, – констатировал доктор, повертев его в пальцах. – Зачем он вам?

– Откуда здесь мелок?

Вернер пожал плечами.

– Мало ли. Обронил кто-нибудь.

– Именно, – согласился Григорий Александрович. – Вопрос – кто?

– Думаете, убийца? – догадался Вернер.

– Почему нет?

– С чего бы?

– А многие ли люди носят с собой мел?

Доктор пожал плечами:

– Наверное, нет. Разве что учитель.

– Не только.

– Если даже вы правы, и мелок обронил убийца, чем этот кусочек вам поможет?

Григорий Александрович забрал у доктора мелок и спрятал в карман.

– Давайте все-таки разовьем тему. Кто носит с собой мел? – спросил он. – Кроме учителя.

– Ну, мало ли… Бильярдист, например.

– Нет, этим кусочком кий не белили. Следы были бы довольно характерные. Им писали на доске.

– Значит, учитель.

– Не думаю. Хотя эту версию тоже не помешает проверить.

– Чем вас учитель не устраивает?

– Много ли их в Пятигорске?

– Едва ли. Люди сюда приезжают отдыхать, а не штудировать науки. Но ведь это даже и хорошо. Легче обнаружить двух-трех учителей, чем пять десятков.

– И мы, возможно, это сделаем, – кивнул Печорин. – Но я думаю, мелок принадлежит банкомету.

– Ах, вот оно что… – протянул Вернер. – Ну, в Пятигорске играют довольно много. Этак вы устанете преступника искать, если каждого, кто держал карты в руках…

– Но любитель перекинуться разок-другой в вист не станет таскать с собой мелок, – возразил Григорий Александрович, перебив доктора. – Нам нужен тот, кто зарабатывает этим на жизнь.

Вернер задумался.

– Что ж, это, конечно, проще, – проговорил он, наконец. – Больше всего играют в клубе и у Раевича. Он приехал недавно, но уже успел прославиться среди местных картежников.

– Это не тот ли франт, который водит дружбу с Лиговскими?

– Он самый. Вы уже знакомы с княгиней?

– Не имею чести.

– Напрасно. Прекрасный дом. А впрочем… – Вернер неопределенно пожал плечами.

Они с Печориным сели на лошадей и поехали из Цветника, по дороге обсуждая дела.

– Расскажите мне про этого Раевича, – попросил Григорий Александрович, поигрывая уздечкой.

– Он вас заинтересовал, потому что играет? Ну, знаете, здесь таких пруд пруди.

– Про других я еще не слышал, так что послушал бы про Раевича.

– Как угодно. Приехал он из Москвы и сразу начал жить на широкую ногу. Каждый день у него банкет. Ну, и играют, конечно, причем по-крупному. Меньше пятидесяти не ставят.

– Кто банкует? Раевич?

Вернер кивнул.

– И еще двое его приятелей, тоже московские.

– Они с ним приехали?

– Кажется, да.

– Вы там бываете?

Вернер усмехнулся.

– Средства не позволяют. Впрочем, пару раз заглядывал – исключительно из интереса.

Григорий Александрович понимающе кивнул.

– Сможете меня провести?

– Там вход свободный. Кто желает – милости просим. Но тех, кто не играет, не любят.

– Потому и перестали ходить?

– Потому и перестал. Когда вы хотите ехать к Раевичу?

– Да хоть сегодня. Вы же говорите, у него каждый день игра.

– Хорошо, но надо до вечера подождать. А часам к пяти можно.

Григорий Александрович молча кивнул. Он думал о том, как местным властям удалось утаить от общественности два жестоких убийства. И еще кое о чем он очень хотел спросить Дмитрия Георгиевича, лису этакую.

– Если возьметесь за Раевича, – заговорил вдруг Вернер, – будьте осторожны.

Печорин насмешливо приподнял брови.

– Что, он так уж опасен?

– Поговаривают, что весьма.

Григорию Александровичу и самому показалось, что Раевич тот еще волчара, но хотелось послушать, что об этом думает доктор.

– Расскажите, – попросил он.

– Всякое болтают, – неохотно ответил Вернер. – Будто он решителен с должниками.

– Это как же?

– Может подослать кого-нибудь, чтобы поучили палками.

– А вы сами знаете кого-нибудь из тех, кого Раевич проучил?

Вернер покачал головой.

– Говорю же, он здесь недавно.

– Так может, те двое молодчиков, что банкуют вместе с Раевичем, нарочно распускают слухи, чтобы Пятигорские игроки платили исправно?

– Кто знает…

Было заметно, что доктор предположение Печорина верным не считает, но спорить не хочет.

Когда добрались до администрации Пятигорска, Вернер отвел лошадей в конюшню, а Григорий Александрович тем временем направился к Вахлюеву.

Начальника местной полиции он застал за чтением бумаг, которые тот отложил при появлении посетителя на край стола, прижав пресс-папье.

– Вы, Дмитрий Георгиевич, должны мне кое-что объяснить, – с порога объявил Григорий Александрович и уселся напротив полицеймейстера.

Тот нахмурился.

– Милостивый государь… – начал было он медленно, однако Григорий Александрович перебил его довольно бесцеремонно:

– Во-первых, как вам удалось сохранить в тайне два убийства, совершенных в общественном месте, да еще и с таким малым интервалом? Во-вторых, почему вы утаили от меня результаты работы вашего ведомства?

– О чем это вы толкуете? – Во взгляде Вахлюева появилось любопытство.

– Две женщины прибыли в Пятигорск и были убиты. Преступник пытал их, явно желая от них что-то узнать. Стало быть, он точно не знает, кто именно владеет секретом, который так его интересует. Но он убежден, что это молодая женщина, вероятно, прибывшая в Пятигорск в сопровождении другой особы женского пола. Возможно, вы выяснили еще какие-то общие черты, присущие убитым? – Григорий Александрович замолчал, пристально глядя в глаза собеседнику.

Дмитрий Георгиевич улыбнулся.

– Что ж, – сказал он спустя пару мгновений, – я вижу, что вы и впрямь хорошо решаете ребусы. Теперь мне ясно, отчего Михал Семеныч вас попросил… помочь.

Григорий Александрович склонил голову слегка набок в знак того, что внимательно слушает.

– Ладно! – Вахлюев хлопнул ладонью по столу, будто решившись. – Расскажу все как есть! На сей раз ничего не утаю.

Печорин вяло улыбнулся, поощряя собеседника. Надо же, как мило!

– Сохранить убийства в секрете мы смогли только потому, что здешняя публика рано не встает, а тех служителей, которые обнаружили тела, я содержу в кутузке. Незаконно, однако никак иначе рты им не заткнешь: такой уж народ. Как выпьют лишку, так начнут на ухо рассказывать каждому встречному-поперечному, и глядишь – уж весь Пятигорск в курсе.

– А что насчет женщин? – вставил Печорин.

Полицеймейстер кивнул:

– И тут вы правы, Григорий Александрович. Обе дворянки наши прибыли в Пятигорск в один день, на одном поезде. Так что, думаю, убийца попутал их с кем-то.

– Вы прочих женщин нашли, которые тем поездом приехали?

Вахлюев развел руками.

– А как же! Всех взяли под наблюдение. Вот уже второй день, как ждем.

Чего-то в этом роде Григорий Александрович и ожидал.

– На живца ловите, значит?

– А что остается?

– Не говорили с женщинами?

– А что я им скажу? – удивился полицеймейстер. – Если вокруг да около ходить, они не поймут, о чем речь, а если прямо сказать, так, пожалуй, можно в кутузке служителей Цветника и не держать – все одно весь город узнает обо всем до конца дня.

Григорий Александрович кивнул, соглашаясь.

– Обыск проводили дома у убитых?

– Ясное дело.

– Каковы результаты?

Вахлюев пожал плечами.

– Мы ведь больше для проформы. Что там у них искать-то?

– Но список вещей составили?

– Никак нет. А надо?

– Составьте.

– Как? – удивился Вахлюев. – Снова людей посылать?

– Ничего. Надеюсь, компаньонка и сестра еще в Пятигорске?

– Им велено не покидать город до конца расследования.

– Странно, что они не разболтали об убийствах.

Полицеймейстер усмехнулся:

– Боятся нос на улицу показать! Я им внушил, что они могут быть на примете у преступника следующими. Знаю, что грубо, а что делать? Их-то в кутузку не упечешь. Народ деликатный.

– Ну вот и проведите подробный обыск, – сказал Григорий Александрович. – И все, что люди ваши найдут, пусть запишут, а я потом списки сравню.

– Хотите понять, что убийце от жертв надо было?

– Скорее, что еще у них было общего. И мне нужны адреса остальных женщин, прибывших в Пятигорск тем же поездом, что и убитые.

– Это можно. – Вахлюев достал из ящика стола листок и протянул Григорию Александровичу. – Шесть человек с няньками, компаньонками, тетками и сестрами, три – с маменьками, остальные – с кучей родственников.

– И что, всех под наблюдением держите? – удивился Григорий Александрович.

– Нет, конечно. У меня столько людей не наберется. Только тех, кто прибыл в сопровождении одной спутницы. Девять человек, перечислены на листке первыми.

Григорий Александрович сложил бумажку и спрятал в карман.

– Мне понадобится еще один список, – сказал он.

Полицеймейстер чуть приподнял брови.

– Какой же?

– Офицеров, прибывших тем же поездом, что и жертвы. Как действующих, так и в отставке.

– Думаете, убийца среди них?

– Полагаю, преступник видел некую девушку в сопровождении другой женщины. Думаю, со спины или вполоборота, потому что лицо явно не разглядел. Почему он пытается ее убить, не знаю, но он ищет ее. Причем, судя по тому, что вначале орудует кнутом, пытается что-то узнать.

– Пытки? – с сомнением спросил Вахлюев.

Григорий Александрович пожал плечами.

– Точно не скажу, но очень похоже.

– А может, просто член садистического кружка? – предположил полицеймейстер. – Я читал, у нас в России такие есть. Не в Пятигорске, конечно, а в столице. Так не заехал ли кто из тамошних к нам – водичкой полечиться, а заодно и?..

– Возможно. Но не думаю, что подобный человек стал бы рубить женщин шашкой.

Вахлюев скептически хмыкнул.

– А кто его знает? Вдруг у него ум за разум зашел? Вот у нас в прошлом году был случай. Приехал на минводы господинчик один из Германии, молодой совсем еще, зеленый. Подлечить нервишки, расшатавшиеся на почве неразделенной любви: какая-то фройляйн отвергла его на родине, предпочтя другого. А он, изволите видеть, страдал и все письма ей сочинял, да только не отправлял, а у себя в шкатулке складывал и ленточкой атласной, которую она ему однажды подарила, перевязывал. И вот так он себе душу-то разбередил, что в конце концов взял два пистолета, вложил себе в рот, да и выстрелил.

– Это вы к чему? – не понял Григорий Александрович.

– К тому, что люди с болезненным воображением склонны чрезмерно увлекаться своими фантазиями. Так не из числа ли таких и наш душегуб? Может, поначалу тешил по борделям свою похоть, а потом сбрендил?

– Не будем спорить. Я полагаю, что убийца высмотрел свою жертву на вокзале Пятигорска или в поезде. В первом случае список прибывших вместе с убитыми нам не поможет, так что будем надеяться, что преступник ехал вместе с ними.

– Еще он мог увидеть эту мифическую девушку там, откуда она отъезжала, а затем прибыть следом за ней на другом поезде, – заметил полицеймейстер.

Григорий Александрович кивнул.

– Но это нам тоже не поможет.

Вахлюев вздохнул.

– Что ж, список я, конечно, составлю, но один шанс из трех.

– Не так уж и мало.

От полицеймейстера Григорий Александрович отправился обедать в ресторацию, которую присмотрел по дороге. Жуя рябчика и потягивая местное вино, он размышлял о том, какова вероятность изловить душегуба – как до высочайшего визита, так и вообще. Получалось, что если не хватать и не пытать всех подряд, кто умеет обращаться с эспадроном, то не слишком велика.

* * *

Расправившись с обедом (и под конец трапезы осушив стакан с минеральной водой, которая подавалась каждому посетителю вне зависимости от заказа), Григорий Александрович вернулся домой и растянулся на кровати, закинув руки за голову.

Вспомнилась маленькая княжна. Не потому, что произвела своею внешностью на Печорина такое уж сильное впечатление, и даже не оттого, что вызвала в нем укол ревности. Это все малозначащие глупости. Но ее имя было в списке прибывших и взятых под наблюдение. Княжна приехала с маменькой – то есть в сопровождении женщины. Не ее ли искал убийца? Но какую тайну могла она скрывать?

Так Григорий Александрович и лежал, устремив глаза в потолок и размышляя, когда к нему явился Вернер в жилете с искрой и галстуке-ленточке. Доктор сел в кресло, поставил трость в угол, зевнул и объявил, что на дворе становится жарко.

– Меня беспокоят мухи, – ответил Григорий Александрович, после чего оба на некоторое время замолчали.

– Скажите мне какую-нибудь новость, – попросил наконец Печорин. – А лучше всего ту, которую узнали обо мне недавно.

Вернер удивленно усмехнулся.

– А вы так уверены, что есть новость?

– Совершенно убежден. Более того, могу помочь вам начать.

– Ну-ка!

– Что вам сказала обо мне княгиня Лиговская?

Вернер весело приподнял бровь.

– Браво! Вы совершенно угадали. Для того я и пришел. Но почему вы уверены, что спрашивала княгиня, а не княжна?

Григорий Александрович делано зевнул.

– Потому что княжна спрашивала о Грушницком.

– У вас большой дар соображения. Княжна уверена, что этот молодой человек в солдатской шинели разжалован в солдаты за дуэль.

Григорий Александрович чуть усмехнулся:

– Надеюсь, вы ее оставили в этом приятном заблуждении?

Вернер тонко улыбнулся:

– Разумеется.

– Завязка есть!

– Я предчувствую, – сказал доктор, – что бедняга Грушницкий будет вашей жертвой.

– Жертвы уже есть, они в местном морге.

– Вам не откажешь в мрачном чувстве юмора.

– Может, каламбур и не хорош, но давайте к делу. Что еще вы слышали у Лиговских?

– Княгиня сказала, что ваше лицо ей знакомо. Я ответил, что она, наверное, встречала вас в Петербурге, где-нибудь в свете. Я назвал ваше имя, и оно оказалось ей известно. Кажется, ваша история там наделала много шума, – Вернер пристально взглянул на Печорина, словно ожидая от него объяснений, но тот не повернул головы. – Княгиня стала рассказывать о ваших похождениях, прибавляя к светским сплетням свои замечания. Дочка слушала с любопытством. В ее воображении вы сделались героем романа в новом вкусе. Если хотите, я вас представлю.

– Помилуйте! – Григорий Александрович улыбнулся. – Разве героев представляют? Они не иначе знакомятся, как спасая от верной смерти.

– А вы уж себя в главные герои записали?

– Конечно, доктор. Не оставаться же в собственном сочинении на вторых ролях.

– И вы в самом деле хотите волочиться за княжной?

– Напротив, совсем напротив!

– Тогда что?

– Я, доктор, никогда сам не открываю моих тайн. Опишите мне маменьку с дочкой. Что они за люди?

– Во-первых, княгиня – женщина сорока пяти лет, – ответил Вернер, немного подумав. – У нее прекрасный желудок, но кровь испорчена; на щеках красные пятна. Последнюю половину своей жизни она провела в Москве и на покое растолстела. Она любит соблазнительные анекдоты, и сама говорит иногда неприличные вещи, когда дочери нет в комнате. Она мне объявила, что дочь ее невинна, как голубь. Какое мне дело? Я хотел ей ответить, чтоб она была спокойна: я никому этого не скажу! Княгиня лечится от ревматизма, а дочь бог знает от чего. Я велел обеим пить по два стакана в день кисло-серной воды и купаться в разводной ванне. Княгиня, кажется, не привыкла повелевать; она питает уважение к уму и знаниям дочки, которая читала Байрона по-английски и знает алгебру: в Москве, видно, барышни пустились в ученость. Княгиня очень любит молодых людей. Княжна смотрит на них с некоторым презрением: московская привычка! Они в Москве только и питаются, что сорокалетними остряками.

– А вы были в Москве, доктор? – спросил Григорий Александрович.

– Да, я имел там некоторую практику.

– Продолжайте.

– Кажется, я все сказал… А, вот еще: княжна любит рассуждать о чувствах, страстях и всем в том же духе. Она провела одну зиму в Петербурге, и он ей не понравился, особенно общество: ее, верно, холодно приняли.

– Тамошние красавицы не отличаются дружелюбием, особенно по отношению к тем, кто превосходит их.

– Лиговские весьма достойные люди, как мне кажется, хотя не без московского провинциализма.

– Вы никого у них не видали сегодня?

– Был один адъютант, один натянутый гвардеец и какая-то дама из новоприезжих, родственница княгини по мужу, очень хорошенькая, но, кажется, больная. Среднего роста, блондинка, с правильными чертами, цвет лица чахоточный, а на правой щеке черная родинка. Очень выразительное лицо.

– Родинка! – пробормотал сквозь зубы Григорий Александрович. – Неужели?

Доктор посмотрел на него торжествующе.

– Она вам знакома!

– Я ее не видал еще, но уверен, узнаю в вашем портрете одну женщину, которую любил прежде. Не говорите ей обо мне ни слова, а если спросит, отзовитесь обо мне дурно.

– Как угодно! – сказал Вернер, пожав плечами. – Возможно, вы встретите в Пятигорске еще кого-то из своих… друзей. Должен ли я и им характеризовать вас с невыгодной стороны?

– У меня нет друзей, – сказал Григорий Александрович спокойно.

– Отчего же? – удивился Вернер.

– Я к дружбе неспособен: из двух друзей всегда один раб другого, хотя часто ни один из них в этом себе не признается; рабом я быть не могу, а повелевать в этом случае – труд утомительный, потому что надо вместе с этим и обманывать; да притом у меня есть лакеи и деньги! – добавил Григорий Александрович уж и вовсе цинично и сам почувствовал, что перегнул: прозвучало, словно рисовка. Впрочем, неважно: Вернеру должно понравиться, он ведь и сам явно метит в циники.

– Я, собственно, зашел, чтобы ехать к Раевичу, – переключился доктор, достав из жилетного кармана часы и взглянув на стрелки. – Уже половина пятого.

Григорий Александрович пружинисто поднялся.

– Что ж, едем! Не будем опаздывать.

* * *

Дом, снятый Раевичем, был хорошо освещен – в окнах обоих этажей двигались черные силуэты гостей. Экипажей было мало: большинство прибыло пешком, поскольку проживало неподалеку.

Григорий Александрович и Вернер поднялись на крыльцо, отдали свои пальто хмурому швейцару с сержантскими усами и прошли в залу, где гости пили шампанское и коньяк и где стояли ломберные столы.

За одним из них, в глубине комнаты, сидел сам Раевич. И снова, оглядев его фигуру, Печорин подумал, что вся эта респектабельность – окладистая борода «а-ля рус», волосы кружком, цепь и голубой жилет – лишь маска, скрывающая истинную сущность банкомета.

При появлении доктора и Печорина Раевич поднял глаза и вперился изучающим взглядом в Григория Александровича. Выражение лица у него было спокойное, даже самоуверенное.

Печорин подошел и поздоровался.

– Играете? – осведомился Раевич после представлений. – Или так, смотрите?

– Играю, – ответил Григорий Александрович.

– Сейчас места нет, но если желаете… – начал было хозяин, однако Григорий Александрович вежливо прервал его:

– Не беспокойтесь, я пока пригляжусь, а как освободится место, так и присоединюсь.

– Как угодно, – кивнул Раевич. – Впрочем, есть и другие столы.

Он отвел взгляд и словно потерял интерес к новому гостю.

Григорий Александрович отошел в сторону, а Вернер направился к столам, где были подносы с бокалами.

Печорин рассматривал присутствующих и в особенности игроков.

Справа от Раевича сидел драгунский капитан развязного вида в пестрой жилетке и пенсне, которое поминутно поправлял без видимой необходимости. Григорий Александрович сразу сделал вывод, что это – один из приятелей хозяина дома. Рядом с ним расположился Грушницкий, который поздоровался с Печориным кивком и более никак свое знакомство с новоприбывшим не обнаружил. Впрочем, он уже несколько раз бросил на Григория Александровича быстрый взгляд и даже подмигнул, что Печорин проигнорировал.

По другую сторону сидели знакомый уже Григорию Александровичу Карский (адъютант князя Скворцова), майор в летах и офицер высокого роста, смуглый, с черными волосами и глазами, крупным носом и какой-то блуждающей улыбкой, показавшейся Григорию Александровичу несколько печальной.

Вернулся Вернер с двумя бокалами шампанского. Один он протянул Григорию Александровичу, но тот знаком отказался. Доктора это ничуть не смутило, и он спокойно расправился с обоими, пока Печорин наблюдал за игрой. Везло в основном Раевичу и драгунскому капитану. Грушницкий проигрывал – так же, как смуглый офицер. Наконец партия закончилась выигрышем развязного капитана.

– Это уж судьба: кому-то везет, а кому-то ни в жизнь! – досадливо заметил Грушницкий, бросая свои карты на стол.

– Удача в наших руках, господа! – довольно отозвался драгунский капитан, собирая выигрыш.

Раевич закурил тонкую сигарку и, откинувшись на спинку стула, обвел присутствующих взглядом. Он тоже остался в прибыли, хоть и не сорвал банк.

– А вот я слышал, – начал он, попыхивая дымом, – что у мусульман есть поверье, будто судьба человека написана на небесах.

– Что ж, это убеждение находит и между нами, христианами, многих поклонников, – вставил драгунский капитан. – Могу хоть сейчас привести пару примеров. Правда, не со мной бывало, однако…

– Все это ничего не доказывает, – перебил его Раевич, – раз вы не были свидетелем тех странных случаев.

– Конечно, но я слышал от верных людей… – начал было капитан, однако Раевич снова его перебил:

– Все это вздор! Где эти верные люди, видевшие список, на котором назначен час нашей смерти? И если существует предопределение, то зачем нам даны воля и рассудок? Почему мы должны отчитываться в наших поступках?

В это время смуглый офицер окинул всех спокойным взглядом и сказал:

– Господа, к чему пустые споры? Вы хотите доказательств: я вам предлагаю испробовать на себе, может ли человек своевольно располагать своею жизнью, или каждому из нас заранее назначена роковая минута. Кому угодно?

– Кто это? – негромко спросил Григорий Александрович Вернера.

– Поручик Вулич. Серб. Очень оригинальный человек.

– Отчего же?

– Рассказывают, что он почти не пьет и за женщинами не волочится. Впрочем, уверяют, будто жена полковника, под чьим началом он служит, неравнодушна к его выразительным глазам. – Доктор усмехнулся. – Но Вулич не шутя сердится, когда на это намекают.

– Что же он, во всем такой кремень? – поинтересовался Григорий Александрович, с интересом наблюдая за поручиком.

– Есть одна страсть, которой он даже не таит. Это страсть к игре. За зеленым столом он забывает все, хотя обыкновенно проигрывает. Однако неудачи только подогревают его упрямство. Мне рассказывали, что однажды во время экспедиции, ночью, он на подушке метал банк, и ему ужасно везло. Вдруг раздались выстрелы, просигналили тревогу, все вскочили и бросились к оружию.

«Поставь ва-банк!» – закричал Вулич, не подымаясь, одному из самых горячих понтеров. «Идет семерка», – ответил тот, убегая.

Несмотря на всеобщую суматоху, Вулич докинул талью, карта была дана.

Когда он явился в цепь, там уже была сильная перестрелка. Вулич не заботился ни о пулях, ни о чеченских шашках: он отыскивал своего счастливого понтера.

«Семерка дана!» – закричал он, увидав того, наконец, в цепи застрельщиков, которые начинали вытеснять из лесу неприятеля, и, подойдя ближе, вынул свой кошелек и отдал счастливцу, несмотря на возражения о неуместности платежа, долг. Затем он бросился вперед, увлек за собою солдат и до самого конца дела хладнокровно перестреливался с чеченцами.

Григорий Александрович решительно сделал шаг вперед и, оказавшись возле ломберного стола, проговорил:

– Предлагаю пари!

Все взоры сидящих обратились на него.

– Какое? – спросил Вулич.

– Утверждаю, что нет предопределения, – сказал Григорий Александрович, высыпая на стол десятка два червонцев – все, что у него было в кармане.

– Держу, – ответил Вулич глухим голосом. – Захар Леонидович, вы будете судьею, – обратился он к Карскому. – Вот пятнадцать червонцев, остальные пять вы мне должны, и сделайте мне дружбу прибавить их к этим.

– Хорошо, – сказал адъютант градоначальника. – Только не понимаю, в чем дело и как вы решите спор.

Судя по выражению лиц, это интересовало всех присутствующих. Некоторые гости подтянулись к столу и с любопытством ожидали продолжения пари.

Вулич встал и молча вышел в прихожую. Вскоре он вернулся с пистолетом в руке. Снова сев, он спокойно взвел курок и насыпал на полку пороху.

Карский, невольно вскрикнув, схватил его за руки:

– Что вы хотите делать?!

– Послушай, это сумасшествие! – проговорил Грушницкий.

– Господа! – сказал Вулич медленно, освобождая свои руки. – Кому угодно заплатить за меня двадцать червонцев?

Карский и Грушницкий замолчали.

Григорию Александровичу показалось, что поручик приобрел над остальными присутствующими какую-то таинственную власть. Он пристально посмотрел сербу в глаза, но тот встретил его испытующий взгляд спокойным и неподвижным взором. Бледные губы улыбнулись, обнажив мелкие ровные зубы.

Потом, обратившись к Раевичу, поручик спросил:

– Пистолет этот я снял со стены в вашей прихожей. Заряжен ли он?

Раевич сказал, что не помнит. На его лице читался нетерпеливый интерес, даже какое-то ожидание. «Волк почуял кровь», – подумалось Печорину.

– Да полно, Вулич! – сказал драгунский капитан, тоже наблюдавший за всем с явным любопытством. – Уж, верно, заряжен.

– Глупая шутка! – пробормотал Карский.

– Ставлю пятьдесят рублей против пяти, что пистолет не заряжен! – закричал вдруг Грушницкий.

Составились новые пари.

– Он брал выкуп? – шепотом спросил кто-то за спиной Печорина.

Тот быстро обернулся, недоумевая, о чем идет речь, но все уже молчали, и понять, кто задал вопрос, было нельзя.

– Послушайте, – сказал Григорий Александрович Вуличу, – или застрелитесь, или повесьте пистолет на прежнее место.

– Разумеется! – воскликнул Карский. – Повесьте и пойдемте выпьем шампанского!

– Господа, я вас прошу не трогаться с места! – сказал Вулич, быстро приставив дуло пистолета к сердцу.

Все будто окаменели.

– Господин Печорин, – прибавил поручик, не глядя на Григория Александровича, – возьмите карту и бросьте вверх.

Григорий Александрович взял со стола червонного туза и бросил кверху. Дыхание у всех остановилось, глаза присутствующих, выражая страх и какое-то неопределенное любопытство, бегали от пистолета к роковому тузу, который, трепеща на воздухе, медленно опускался.

В ту секунду, как он коснулся стола, Вулич спустил курок.

Осечка!

– Не заряжен! – воскликнул Карский.

– Посмотрим, однако ж, – сказал Вулич.

Он взвел опять курок, прицелился в чью-то фуражку, висевшую над окном; выстрел раздался – дым наполнил комнату. Когда он рассеялся, сняли фуражку: она была пробита в самой середине, и пуля глубоко засела в стене.

Минуту никто не мог слова вымолвить. Вулич пересыпал в свой кошелек выигранные червонцы. Пошли толки о том, отчего пистолет в первый раз не выстрелил.

– Вы счастливы в игре, – сказал Григорий Александрович Вуличу.

– В первый раз от роду, – отвечал тот, самодовольно улыбаясь. – Это лучше банка и штосса.

– Зато немножко опаснее.

– Вы начали верить в предопределение?

– Пожалуй.

Поручик вскоре ушел, а Григорий Александрович занял его место. Поскольку он проиграл свои червонцы, пришлось одолжиться у Вернера. Играл он недолго и после двух туров откланялся. Расплатившись с доктором и оставив его за одним из столов с шампанским, Григорий Александрович вышел на улицу и направился домой.

В то время как Вулич спустил курок, Печорин смотрел, в отличие от остальных, не на поручика, а на Раевича. И лицо банкомета поразило его: по нему прошла самая настоящая судорога, практически исказившая на миг черты, превратив лицо в морду какого-то чудовища!

Возвращался Григорий Александрович пустыми переулками. Месяц, полный и красный, как зарево пожара, виднелся из-за зубчатого горизонта домов, звезды спокойно сияли на темно-голубом своде. Но теперь пейзаж не казался мирным. Он тоже был маской, вернее, ширмой, задником сцены – как внешность Раевича, скрывавшая нечто неприятное и страшное.

Погруженный в мысли о происшествии, свидетелем которого стал, Григорий Александрович едва не упал, наткнувшись на что-то толстое и мягкое, но, по-видимому, неживое. Наклонившись, он увидел в свете месяца разрубленную пополам свинью. Ее маленькие глазки были выпучены и уже стекленели, толстый язык вывалился из пасти и свесился. Зрелище было довольно омерзительное. Григорию Александровичу вспомнилась демонстрация, устроенная на плацу Вернером: тот разрубил чучело, а убийца схожим образом разделывался с девушками. Не пришло ли душегубу в голову потренироваться на свинье?

Едва Печорин успел осмотреть мертвое животное, как услышал шум шагов: два казака бежали по переулку. Один подошел к Печорину и спросил, не видел ли он пьяного казака, который гнался за свиньей. Григорий Александрович ответил отрицательно и указал на несчастное животное.

– Вот разбойник! – сказал второй казак. – Как напьется чихиря[3], так и пойдет крошить все подряд. Пойдем за ним, Еремеич, надо его связать, а то не было бы беды.

Они удалились, а Григорий Александрович продолжал путь с большей осторожностью и через некоторое время вышел на площадь, где находился колодец. Освещенный месяцем, он отбрасывал короткую тень на утоптанную ногами отдыхающих землю. Кувшин и кружки, поставленные на бортик, выглядели весьма живописно. Всегда многолюдное днем, сейчас это место казалось особенно пустынно.

Печорин замедлил шаг и решил выпить стакан-другой. Он подошел к колодцу и положил ладони на шершавые камни. Все дышало покоем. Григорий Александрович наклонился над краем и заглянул внутрь колодца. Он был глубок, так что дно скрывалось в темноте, и даже месяц со звездами не отражались в неподвижной воде. Навстречу Печорину поднимался прохладный влажный воздух с характерным запахом серы.

Григорий Александрович отодвинулся и взял кувшин. В нем оставалось немного воды. Он выплеснул ее на землю и набрал из колодца новой. Наполнив оловянную кружку, сделал несколько глотков.

Утолив жажду, Печорин медленно обошел вокруг колодца, вспоминая недавнюю сцену в доме Раевича. Что, если бы пистолет не дал осечки? Вулич сейчас был бы мертв – это несомненно. Мог ли серб подстроить что-нибудь с оружием, пока нес его из прихожей? Вполне. Если, конечно, подготовился к пари заранее. Но откуда ему было знать, что разговор зайдет о предопределении? Григорий Александрович представил, что испытать судьбу сходным образом пришлось бы ему. «Хватило бы мне духу спустить курок?» – спросил он себя, задрав голову и глядя на застывший в черном небе месяц.

Издалека послышались хриплые крики и смех. Забренчала расстроенная гитара. Какая-то компания загуляла и решила совершить прогулку по городу. Встречаться с подвыпившими отдыхающими Печорин не хотел, так что решительно зашагал в сторону своего дома.

Вспомнилось искаженное судорогой лицо Раевича, превратившееся на мгновение в морду хищного зверя. Как такое могло произойти? Вероятно, просто показалось. Но иллюзия была настолько реальна, что в ту секунду у Печорина не возникло сомнений в увиденном: московский франт стал чудовищем, нетерпеливо ждущим, когда пуля пробьет сердце поручика Вулича.

Разные мысли крутились в голове Григория Александровича, пока он шагал в темноте по улицам Пятигорска. Дело, порученное ему градоначальником, могло стать самым интересным приключением в его жизни – если, конечно, развязка не окажется неожиданно банальной. А Печорин по собственному опыту знал, что такое часто случается с историями, слишком сильно увлекающими воображение в первые минуты.

Взять хотя бы ту давешнюю историю с Бэлой…

В ранней молодости, с той минуты, когда Григорий Александрович вышел из-под опеки родных, он стал наслаждаться всеми удовольствиями, которые можно достать за деньги, и, разумеется, вскоре они ему опротивели. Потом он пустился в большой свет, и со временем общество ему также надоело. Печорин влюблялся в светских красавиц и был любим – но их любовь только раздражала воображение и самолюбие, а сердце оставалось пусто. Он стал читать, учиться, но увидел, что самые счастливые люди – невежды, а слава – удача, и, чтоб добиться ее, надо быть только ловким.

Вскоре Григорий Александрович оказался на Кавказе. Он надеялся, что скука не живет под чеченскими пулями – напрасно. Уже через месяц он так привык к их жужжанию и близости смерти, что обращал больше внимания на комаров и почти потерял последнюю надежду…

Когда Печорин увидел Бэлу в своем доме, когда в первый раз, держа девушку на коленях, целовал ее черные локоны, то подумал, что она ангел, посланный ему сострадательной судьбой.

Он опять ошибся: любовь дикарки оказалась немногим лучше любви знатной барыни: невежество и простосердечие одной так же надоедают, как и кокетство другой.

«Сердце во мне ненасытное, – сказал как-то в откровенном разговоре Печорин Максиму Максимычу, своему тогдашнему начальнику. – Мне все мало: к печали я так же легко привыкаю, как к наслаждению, и жизнь моя становится пустее день ото дня. Мне осталось одно средство…»

Предаваясь размышлениям и воспоминаниям, Григорий Александрович наконец счастливо добрался до своего дома.

Затворив за собой дверь, он засветил свечку и бросился на постель.

Сон долго не шел к нему, а когда Печорин все же начал задремывать, то увидел Раевича. Тот приоткрыл тихо скрипнувшую дверь спальни и вошел. А может, просто возник из темноты, сгустившейся в одном из углов спальни. Спросонья Григорий Александрович не разобрал. Он сел на постели и уставился в изумлении на непрошеного гостя, столь бесцеремонно вломившегося к нему среди ночи. Как Раевич попал в дом? Стука во входную дверь слышно не было, да и денщик, если б впустил кого, то прежде доложил бы.

Эта мысль пронеслась в голове у Печорина, пока он рассматривал банкомета, не зная, как его приветствовать, и будет ли это уместно, учитывая обстоятельства.

На Раевиче был голубой жилет с золотой цепью поперек живота, черный сюртук и такого же цвета широкий галстук, заколотый жемчужной булавкой. Московский франт постоял немного, глядя на Григория Александровича, а затем аккуратно прислонил к стене свою трость и сел на стул.

– Простите, что побеспокоил в столь поздний час, – проговорил он низким голосом, не совсем похожим на тот, которым разговаривал давеча у себя дома, – но у меня к вам неотложное дело.

– Слушаю вас, – проговорил Григорий Александрович.

Появление ночного гостя встревожило его, но не так, чтобы очень. Вероятно, он все-таки заснул крепче, чем думал, и потому не расслышал стука.

Печорин смотрел на банкомета, ожидая, что его лицо снова изменится, превратившись в звериную морду, но Раевич источал вежливую деловитость и не более того. Пригладив окладистую бородку, он слегка наклонил голову и сказал:

– Вы ведь игрок, и азартный? Не отвечайте, мне стало это ясно, когда вы заключили пари с Вуличем.

Григорий Александрович промолчал. Теперь им владело только любопытство.

– Рано или поздно, я уверен, вам захочется испытать себя, как и Вуличу, – продолжал банкомет, доверительно понизив голос. – Я знаю, ибо видел подобное множество раз. Вам скучно, потому что вы почитаете окружающих ниже себя. Ищете острых ощущений. Чем опаснее, тем лучше.

– Какое у вас ко мне дело? – неприязненно поинтересовался Григорий Александрович. Этому типчику надо дать понять, что он – не тот, с кем можно говорить подобным образом. Тоже еще выискался знаток человеческой натуры!

– Дело самое непосредственное, – ничуть не смутившись, ответил Раевич. – Когда вам захочется сыграть со смертью, вспомните обо мне. Не торопитесь ставить свою жизнь на кон. Приходите, и я вам гарантирую, что сумею добавить вашему пари, – он сделал короткую паузу, – небывалой остроты.

– Непременно это учту, – отозвался Григорий Александрович. – А теперь, если позволите…

– Ухожу, ухожу, – улыбнулся Раевич, беря трость и поднимаясь. Движения у него были плавные, текучие. – Понимаю, уже поздно. Вам нужно отдохнуть.

Поиск убийцы, должно быть, отнимает много времени и сил. – Он нахально подмигнул и, отступив к двери, растворился в темноте.

Григорий Александрович проснулся. Огляделся в пустой комнате, хотя было ясно, что сон не мог материализоваться.

– Приснится же такое! – пробормотал он, отирая со лба непонятно отчего проступившую испарину: в спальне было тепло, но не настолько.

«А все-таки надо было спросить его, что именно за предложение такое», – подумал он, откидываясь на подушку. И тут же рассмеялся: много ли толку с ответов призрака, явившегося в сновидении?!

Восток начинал уже бледнеть, когда Григорий Александрович снова заснул, но, видно, в эту ночь выспаться ему было не суждено: в четыре часа утра два кулака настойчиво застучали в окно.

Григорий Александрович вскочил:

– Что такое?!

– Вставайте! – кричал Вернер. – Скорее!

Григорий Александрович наскоро оделся и вышел.

Воздух был прохладен, небо еще не совсем посветлело.

– Знаете, что случилось? – спросил доктор. Он был бледен, как смерть.

– Что?

– Вахлюев считает, что обнаружил убийцу!

Григорий Александрович на миг остолбенел. Неужели полицеймейстер обошел его?

– Пойдемте скорее! – Вернер потянул Печорина за рукав.

– Куда?

– По дороге объясню.

Они пошли. После внезапного пробуждения Григорию Александровичу было на улице зябко, и по коже то и дело пробегал озноб. Передернув плечами, он взглянул на своего спутника и нетерпеливо сказал:

– Говорите же! Не томите, право! Что за склонность к театральности?

– Простите, я и не думал… – пробормотал, растерявшись от резкого тона, Вернер.

Он рассказал Григорию Александровичу, что некий пьяный казак изрубил свинью, а затем начал бросаться на людей и в конце концов таки догнал какого-то припозднившегося господинчика и разрубил его шашкой от плеча до пояса.

– Именно так, от плеча до пояса, – со значением повторил Вернер.

– Но девушек убили не так, – возразил Печорин.

– Знаю, однако Вахлюев убежден, что нашел душегуба, и собирается его арестовать.

Пьяный казак? Нет, он не мог оказаться тем, кого искал Печорин! И Вахлюев должен был это понимать. Значит, полицеймейстер решил добыть не преступника, а козла отпущения – сунуть его Скворцову, и пусть старик порадуется. А если случится убийство во время высочайшего визита? Скажет, что ошибся, и всего делов!

Печорин сжал кулаки. С этим смириться он не мог.

– Казак заперся в пустой хате, – сказал Вернер, шагая рядом с ним. – На окраине города. Туда мы и идем.

* * *

Вокруг хаты, двери и ставни которой были заперты изнутри, стояла толпа. Офицеры и казаки спорили, что предпринять. Распоряжался всем полицеймейстер. Его окружали подчиненные, слушавшие начальника с подчеркнутым вниманием.

Григорию Александровичу бросилось в глаза лицо старухи, выражавшее безумное отчаяние. Она сидела на толстом бревне, облокотившись на колени и поддерживая голову руками. В ее позе читалась обреченность.

– Это мать убийцы! – шепнул Вернер, уже успевший расспросить кого-то в толпе.

Губы старухи слегка шевелились: молитву они шептали или проклятие?

– Это убийца, – сказал, подойдя, Вахлюев. Спокойно, без убежденности. – Тот, кто нам нужен.

– Он не подходит, – в тон ему ответил Печорин.

Полицеймейстер взглянул на него неприязненно.

– Это чем же?

– Спьяну зарубил первого попавшегося. Где тут связь с предыдущими убийствами?

Вахлюев махнул рукой.

– Где одно, там и другое, – сказал он.

– Короткой дорожкой идете, – заметил Печорин.

– Верно, сложности нам тут ни к чему.

Между тем надо было на что-нибудь решиться и схватить преступника. Никто, однако, не отваживался броситься первым. Вахлюев начинал горячиться, но было заметно, что он и сам толком не знает, что предпринять. В толпе царило напряженное ожидание.

Григорий Александрович подошел к окну и посмотрел в щель ставня: бледный казак сидел на полу, держа в правой руке пистолет. Окровавленная шашка лежала возле него. Он периодически вздрагивал и хватал себя за голову, как будто припоминая, что сотворил. Выпученные глаза его страшно вращались. На человека, заманившего в грот девушек, он не походил. Нет, повесить на него эти убийства Печорин не позволит! Пусть ответит за разрубленного господина, и только. А полицеймейстеру лучше бы посерьезней отнестись к своим обязанностям, а то ведь можно лишиться кормушки, а вместе с ней и мечты о безбедном будущем.

Но сейчас надо было решать, как поступить с казаком.

Григорий Александрович не прочел решимости в его почти безумном, испуганном взгляде и, подойдя к полицеймейстеру, сказал, что напрасно тот не велит своим подчиненным выломать дверь и броситься туда, потому что лучше это сделать сейчас, а не ждать, пока убийца опомнится.

Вахлюев, нахмурившись, подошел к двери и назвал казака по имени. Тот откликнулся.

– Согрешил, Ефимыч, – сказал полицеймейстер, подражая просторечному говору. – Так уж нечего делать, покорись!

– Не покорюсь! – отвечал казак.

– Побойся Бога. Ведь ты честный христианин. Ну, уж коли грех тебя попутал, нечего делать: своей судьбы не минуешь!

– Не покорюсь! – закричал казак грозно, и слышно было, как щелкнул взведенный курок.

– Эй, тетка! – сказал Вахлюев старухе. – Поговори с сыном, авось тебя послушает.

Старуха посмотрела на него пристально и лишь покачала головой. Глаза ее были точно стеклянные, губы не переставали шевелиться.

Вахлюев досадливо сплюнул и негромко выругался.

– Митрий Георгиевич, – сказал, подойдя к нему, один из полицейских, – он не сдастся – я его знаю. А если дверь разломать, то много наших перебьет. Не прикажете ли лучше его пристрелить? В ставне щель широкая.

– Погодите, – сказал вдруг Григорий Александрович, повинуясь внезапной идее. – Я его возьму живого.

Ему не хотелось, чтобы Вахлюев предоставил Скворцову мертвого подозреваемого, который не сможет даже отпереться от убийств девушек. Это будет слишком уж просто.

– Да будет вам! – махнул рукой Вахлюев. – Стоит ли рисковать? – Кажется, предложение подчиненного ему понравилось больше.

– Да если я хочу? – твердо сказал Печорин.

Полицеймейстер пожал плечами.

– Ну, валяйте, – ответил он с явной неохотой.

В этот момент в толпе появился Раевич. Выглядел он, точно как во сне Григория Александровича – даже удивительно. Банкомет протиснулся между зеваками и остановился неподалеку от Печорина и Вахлюева. Полицеймейстер сразу заметил его, и лицо его мгновенно изменилось, приобретя какое-то напряженное, почти каменное выражение. Франт слегка наклонил голову, приветствуя его. Свою трость он держал за середину и слегка поигрывал ею, будто нетерпеливый зритель, ждущий премьеры.

– Я на секунду, – бросил Печорину Вахлюев и быстрым шагом направился к Раевичу.

Это было уж и вовсе удивительно. Банкомет и полицеймейстер отошли подальше и остановились, беседуя. Григорию Александровичу хотелось бы знать, о чем. Вездесущность Раевича поражала. И когда он успел свести такую тесную дружбу с местным полицеймейстером?

Вспомнился сон. Может, банкомет делает Вахлюеву предложение вроде того, что слышал от него ночью Печорин? Как он тогда выразился… Добавить небывалой остроты?

Дмитрий Георгиевич тем временем отрицательно покачал головой, затем взглянул на хату, где заперся казак, и снова покачал. Он от чего-то отказывался. Раевич принялся убеждать. Они стояли теперь к Печорину вполоборота, и можно было догадаться, что полицеймейстер колеблется, но все же не хочет делать того, что требует от него московский франт. Наконец Вахлюев в последний раз качнул головой и поспешно отошел от Раевича, проводившего его недовольным взглядом. Когда он поравнялся с Григорием Александровичем, одна сторона лица его нервно подергивалась. Вся вальяжная уверенность куда-то испарилась.

– Неприятности? – поинтересовался Печорин.

– А? – рассеянно отозвался Вахлюев. Потом понял и бросил быстрый взгляд в сторону Раевича. – Нет… Разумеется, нет! – повторил полицеймейстер более твердо и обвел взглядом своих людей. – Так что, вы решились? – спросил он Печорина.

– Да.

– Ну, в таком случае приступайте, – холодно сказал Вахлюев. – Только потом не жалуйтесь.

Оставив эту реплику без ответа, Григорий Александрович велел одному полицейскому завести с убийцей разговор и, поставив у двери трех околоточных, готовых при первом знаке ее выбить и броситься к нему на помощь, обошел хату и приблизился к роковому окну.

Сердце у него сильно билось, но не только от страха, но и от мысли, что он, как давеча Вулич, собирается испытать судьбу.

– Ах ты, окаянный! – кричал тем временем полицейский. – Что ты, над нами смеешься, что ли? Или думаешь, мы с тобой не совладаем? – Он стал стучать в дверь изо всей силы, а Григорий Александрович, приложив глаз к щели, следил за движениями казака, не ожидавшего с этой стороны нападения.

В голову пришло, что именно о таком случае – когда жизнь ставится на карту – говорил во сне Раевич. Он просил не торопиться, а поговорить вначале с ним. Григорий Александрович усмехнулся, представив, что подходит сейчас к банкомету и начинает толковать ему о своем недавнем сне. Наверное, тот принял бы его за сумасшедшего. Может, проверить? Впрочем, глупости – не до этого!

Казак сидел, сосредоточив внимание на двери, и по сторонам не глядел. «Нечего тянуть, если уж решился», – сказал себе Печорин и, глубоко вздохнув, оторвал ставень.

Он бросился в окно головой вниз – будто в воду нырнул. Выстрел раздался у него над самым ухом, пуля сорвала эполет.

Дым, наполнивший комнату, помешал казаку найти шашку, лежавшую возле него. Григорий Александрович схватил его за руки.

Казак глухо зарычал и вырвался, но Печорин снова перехватил его запястья. Пальцы у него были сильные, и он секунд десять удерживал противника, несмотря на попытки того освободиться. Тогда казак резко боднул головой и угодил Печорину в скулу. Тот дернулся назад, но руки не разжал – лишь в глазах у него сверкнул азарт. Казак лягнул Григория Александровича сапогом в лодыжку, но тот вовремя убрал ногу. Зато противник Печорина потерял равновесие и покачнулся. Григорий Александрович не преминул воспользоваться этим и сильным толчком повалил казака на пол. Тот заорал от ярости и принялся колотить Печорина ногами. Удары были довольно болезненные, но терпимые. Пришлось навалиться на него всем телом, но весил Григорий Александрович не так уж много, и через несколько секунд казаку удалось приподнять его – но не сбросить с себя.

Все это время Печорин продолжал мертвой хваткой сжимать его запястья. Из уст казака вырвалось хриплое ругательство, а сумасшедшие глаза вперились в валявшуюся подле шашку. Конечно, если бы он сумел освободить хоть одну руку и дотянуться до нее, перевес мгновенно оказался бы на его стороне! Печорин понимал, что ни при каких условиях нельзя позволить ему этого.

Казак снова попытался скинуть с себя противника. На этот раз он подтянул ноги к животу, уперся ими в Григория Александровича и резко распрямил. Печорин слетел с него, рухнув на бок. Воспользовавшись этим, казак с торжествующим воплем поднялся на колени.

Еще мгновение, и он достал бы до шашки, но тут ворвались полицейские во главе с Вахлюевым и навалились на казака. Через три минуты преступник был связан и уведен под конвоем. Полицеймейстер выглядел довольным. Кажется, он и правда вознамерился выдать арестованного за убийцу девушек. Недальновидно и не похоже на Вахлюева. Неужели он больше не дорожит своим кормным местом при Пятигорском градоначальнике?

Народ начал расходиться. Кто-то из местных увел под руку мать преступника. Она не плакала, только мелко трясла головой.

Офицеры поздравляли Григория Александровича. Тот сдержанно отвечал, ища глазами Раевича, но московский франт, похоже, ушел еще до развязки.

– Как вам взбрело в голову это сделать?! – укорил Печорина Вернер. – Это не ваше дело – ловить пьяных казаков!

– Хуже смерти ничего не случится, а смерти не минуешь, – отмахнулся Григорий Александрович.

– Демагогия, – осуждающе покачал головой доктор. – Тяга к саморазрушению. Я знаю, вы хотели, как Вулич. Испытать себя, а заодно и судьбу. Но только все это ничего не доказывает, потому как азиатские курки часто осекаются, если дурно смазаны или недостаточно крепко прижмешь пальцем.

– Пусть так. – Меньше всего Григорий Александрович был сейчас склонен спорить. Его слегка трясло от нервного возбуждения, хоть он и старался этого не показать.

Вернувшись домой, Печорин заснул как убитый. На этот раз никакие сновидения его не беспокоили, и Раевич не появился, чтобы сделать очередное интригующее предложение.


Глава 5,
в которой посещается грот Дианы


Печорин встал только около полудня. Голова немного болела, и он решил прогуляться, чтобы проветрить ее после ночных событий.

Сейчас, на ярком солнечном свете, недавняя эскапада казалась настоящим помутнением рассудка: для чего, в самом деле, понадобилось ему вступать в схватку с казаком?! Григорий Александрович поднял руку и потрогал ушибленную в драке скулу. Стоило ли рисковать жизнью, поддавшись сиюминутному порыву, нелепой фантазии? Ему повезло, что пуля только сбила эполет и не попала в грудь.

Шагая по дорожкам Пятигорска, Григорий Александрович вспомнил слова Вернера о блондинке с родинкой, показавшейся доктору больной. Печорин был почему-то уверен, что предчувствие не обмануло его, и это та самая дама, которую он некогда знал. Неожиданно грусть стеснила его сердце. Судьба ли свела их опять, или она нарочно приехала, зная, что встретит его? И как произойдет их встреча? Григорий Александрович не то чтобы чувствовал себя виноватым, но понимал, что женщина может быть на него в претензии, пусть даже никогда не выскажет ее.

Пообедав в ресторации, Григорий Александрович отправился на бульвар и обнаружил там толпу. Княгиня с княжной сидели на скамье, окруженные молодежью. Печорин расположился на некотором расстоянии на другой лавке. Головная боль прошла, и он обдумывал дальнейшие действия относительно розыска душегуба, но веселье, окружавшее Лиговских, отвлекло его. Он видел, что Грушницкий следит за каждым движением княжны и ревностно ограждает ее от попыток остальных молодых людей любезничать с ней, чем, кажется, уже вызвал неудовольствие некоторых из них. Если так будет продолжаться, то, пожалуй, дойдет до дуэли.

Через некоторое время Грушницкий заметил Печорина и направился к нему, поминутно оглядываясь. Должно быть, ему было нелегко оставить предмет своих воздыханий, но какие-то новости заставили юнкера покинуть его на некоторое время. Было ясно, что связаны они с Печориным.

– Ты решительно не хочешь познакомиться с Лиговскими? – спросил Грушницкий, поздоровавшись.

Садиться рядом не стал. Нога его чудесным образом выздоровела: он почти не хромал.

– Решительно, – ответил Григорий Александрович.

– Отчего же? Это самый приятный дом на водах! Все здешнее лучшее общество…

– А ты у них бываешь?

Грушницкий запнулся.

– Нет еще, – проговорил он с деланной небрежностью. – Напрашиваться в дом неловко, хотя здесь это и водится… Другое дело, если б я носил эполеты… Ну, или имел солидный капитал. Да только где его взять? Разве что выиграть… – добавил он, почему-то сделав акцент на последнем слове.

– В карты солидный капитал долго выигрывать придется, – заметил Печорин. – Да и везти должно постоянно.

– В карты-то конечно, – задумчиво согласился Грушницкий. – А вот если бы так, чтобы разом! Рискнуть – и получить либо пулю в сердце, либо деньги в банк!

– Ну, это ты, братец, замечтался! – усмехнулся Григорий Александрович. – А вообще, ты напрасно волнуешься на этот счет. Деньги, эполеты… Да ты в шинели гораздо интереснее! Ты просто не умеешь пользоваться своим выгодным положением.

– Что ты хочешь сказать?

– Солдатская шинель в глазах барышни делает тебя героем и страдальцем.

Грушницкий самодовольно улыбнулся.

– Какой вздор! – сказал он.

– Я уверен, что княжна в тебя уж влюблена.

Грушницкий покраснел до ушей.

– У тебя все шутки! – сказал он, делая вид, будто сердится. – Во-первых, она меня еще мало знает…

– Женщины любят только тех, кого не знают, – перебил Печорин.

– Да я вовсе не имею претензии ей нравиться: я просто хочу познакомиться с приятным домом. Было бы даже смешно, если б я имел какие-нибудь надежды…

– Отчего же? Ведь она тебе нравится. Не правда ли, можно жить, как крыса, и завидовать орлам, или жить, как орел, и презирать крыс? Иного нам не дано.

– Ты это к тому, что я должен добиваться княжны? А знаешь ли, кстати, что княжна о тебе говорила? – сменил тему Грушницкий, в очередной раз бросив ревнивый взгляд в сторону скамейки, где расположились Лиговские.

– Как? Она тебе уж говорила обо мне?

– Не радуйся. «Кто этот господин, у которого такой неприятный тяжелый взгляд?» – спросила она. Ей ужасно странно, что ты, привыкший к хорошему обществу и будучи накоротке с ее петербургскими кузинами и тетушками, не стараешься познакомиться с ней. Так что я тебя не поздравляю: ты у нее на дурном счету. А жаль, потому что Мэри очень мила!

– Берегись, Грушницкий, – сказал Григорий Александрович, напуская на себя серьезный вид. – Русские барышни питаются в основном платонической любовью, не примешивая к ней мысли о замужестве, а платоническая любовь самая беспокойная.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Княжна, кажется, из тех женщин, которым надо, чтоб их постоянно забавляли. Твое молчание должно возбуждать ее любопытство, а твой разговор – никогда не удовлетворять его. Она десять раз публично для тебя пренебрежет мнением и назовет это жертвой и, чтоб вознаградить себя за это, станет тебя мучить – а потом скажет, что она тебя терпеть не может. Если ты над нею не приобретешь власти, то даже ее первый поцелуй не даст тебе права на второй. Она выйдет замуж за урода из покорности маменьке и станет уверять, что несчастна, потому что любила только тебя, но небо не хотело соединить вас, потому что на тебе была солдатская шинель, хотя под этой толстой серой шинелью билось сердце страстное и благородное.

Грушницкий заметался вокруг скамейки, бросая в сторону ничего не подозревавшей княжны бешеные взгляды, а Григорий Александрович едва сдерживал смех и внутренне торжествовал. Ему ясно было, что Грушницкий влюблен и потому стал еще доверчивее прежнего. Сейчас, на фоне последних событий, желание поразвлечься за его счет отошло на второй план, но Печорин не отказался от своего замысла вовсе.

Посидев еще немного на лавочке после того, как Грушницкий вернулся к обществу Лиговских, Григорий Александрович отправился навестить женщин, с которыми проживали убитые девушки. Чтобы раздобыть их адреса, Печорину пришлось зайти в присутствие. Вахлюев не стал расспрашивать, что именно хочет узнать у них Григорий Александрович – кажется, он вообще воспринимал его участие в расследовании довольно скептически и считал, что Печорин никого не найдет, а его деятельность – не более чем уступка прихоти Скворцова.

Одну женщину Григорий Александрович застал дома, а другую отыскал, следуя указаниям соседей, возле колодца. Беседы получились недолгими. Печорина интересовало, не познакомились ли они с кем-нибудь по дороге в Пятигорск. Оказалось, что нет. И вообще, поездка ни одной, ни другой не запомнилась ничем примечательным. Григорию Александровичу показалось, что женщины не то чтобы были стеснены в средствах, но… в общем, не шиковали. Он деликатно расспросил их об этой стороне дела. Оказалось, что Кулебкина и Асминцева перед поездкой занимали деньги, причем довольно приличные суммы. У кого одалживалась Кулебкина, ее компаньонка не знала, но сестра Асминцевой назвала знакомую уже Печорину фамилию – Раевич!

Вполне логично было бы предположить, что и первая жертва брала деньги у него. Люди одного круга обычно пользуются услугами проверенных кредиторов, «передавая» их друг другу по секрету – так удобнее и надежнее.

Интересно, женщины из списка, составленного Вахлюевым, тоже занимали у Раевича? Спросить у них прямо возможным не представлялось: ни один человек из общества не признается, что стеснен в средствах. Сестра Асминцевой поведала об этом Печорину только потому, что пребывала до сих пор в шоке. Когда Григорий Александрович уходил от нее, она доставала из кармана платок, чтобы промокнýть глаза.

По дороге домой Печорин решил зайти в магазин Челахова, чтобы присмотреть новую сбрую. Толкнув дверь, он вошел и огляделся: помещение было вытянутым, и напротив стены с окнами располагался прилавок, освещенный солнцем. Слева виднелись седла, далее висела упряжь, а следом были разложены попоны и ковры. Более мелкие товары находились левее, почти у самой стены.

К своему удивлению, Григорий Александрович заметил в центре зала княжну. Она торговалась с хозяином по поводу чудесного персидского ковра и упрашивала маменьку не скупиться: этот ковер так украсил бы ее кабинет!

Григорий Александрович немедленно подошел, дал хозяину сорок рублей лишних и перекупил ковер, за что был вознагражден взглядом, блиставшим самым настоящим бешенством. Печорин проигнорировал его, но ближе к вечеру велел денщику провести мимо окон нанятого Лиговскими дома свою черкесскую лошадь, покрытую этим ковром вместо попоны. Вернер, который был в это время у них, тут же явился к Печорину, чтобы поведать о произведенном эффекте.

– А Вулич-то сегодня утром уехал, – сказал доктор, когда с рассказом о возмущении маленькой княжны было покончено. – Неожиданно. Говорят, выиграл много денег, только не знаю уж, когда. Подал в отставку, собрался и поминай, как звали. Сердце полковничьей жены, вероятно, разбито.

– Мне казалось, ему не везет, – заметил Григорий Александрович.

– Все удивлены. Но вот бывает же счастье.

– У кого он их выиграл?

– По слухам, у Раевича.

Печорин, прохаживавшийся по комнате, от неожиданности даже остановился.

– У Раевича?

– Представляете?

– С большим трудом.

Вернер развел руками.

– Судьба! Не везло человеку всю жизнь, а тут на тебе, пожалуйста.

– Удивительный случай.

Денщик принес разлитый по бокалам кларет. Выпили и заговорили о каких-то пустяках, но рассказ доктора никак не шел у Григория Александровича из головы. Уж больно трудно было поверить в то, что Вулич мог обставить Раевича. Хотя… если так действительно получилось, то ясно, почему поручик поспешил покинуть Пятигорск: от такого человека, как московский франт, лучше держаться подальше, если сделал его беднее на несколько тысяч. Интересно, какая все-таки сумма была проиграна. Но доктор этого явно не знал, иначе непременно сказал бы сразу. Раевич хвастаться проигрышем не станет тем более. Должно быть, они с Вуличем играли без лишних свидетелей, раз все осталось на уровне слухов о «большой сумме».

Рассказ об удаче поручика навел Печорина на мысль о другом удивительном случае.

– А как поживает ваш пациент? – спросил он Вернера. – Тот, который воскрес из мертвых.

– Жив, – отозвался доктор. – Наверное, поправится. Правда, пока больше на труп походит и не говорит ничего. Только скребет этак неприятно пальцами по одеялу и зенки лупит, как сумасшедший.

– Неудивительно. С того света-то вернувшись.

Вернер странно взглянул на Печорина.

– Знаете, когда он очнулся, то в первый миг так закричал… Нет, не громко. Это был даже не совсем и крик… Скорее, хрип. Сил-то у него почти не осталось. Но я почувствовал… как меня охватил исходящий от пациента ужас. Это ощущение буквально сковало меня на несколько секунд по рукам и ногам. Я застыл и не мог пошевелиться. Понимаете? Как соляной столб! Когда же я заглянул офицеру в глаза, мне показалось, что они мертвы! Застывшие, обращенные в себя – словно взгляд этого человека остановился на каком-то недавнем потрясающем видении, воспоминание о котором все еще хранил его разум.

Григорий Александрович с любопытством слушал доктора, думая о том, что даже люди, профессия которых обязывает их быть хотя бы отчасти материалистами, не лишены воображения и впечатлительности.

– Но пациент ваш все же оказался жив, – напомнил он. – И идет на поправку, с чем я вас от души поздравляю.

– Да я уж думаю, может, и правда, я ошибся. Только… – Вернер почесал кончик носа, – я бы поклялся, что он мертвее мертвого был, вот вам крест!

Уверенность доктора неожиданно смутила Григория Александровича. Он и сам полагал, что Вернер ошибся, но тот был так искренне убежден в правильности диагноза… Да ведь и офицер тот лежал мертвым полчаса до его прихода. Странно.

– Как бы вы сей феномен объяснили? – обратился к Вернеру Печорин. – Возможно ли такое с медицинской точки зрения?

– Чтобы человек воскрес? Вряд ли. Конечно, если вы человек верующий, то притча о Лазаре…

– Умоляю, доктор, не пересказывайте мне Библию! Скажите лучше, бывают ли случаи, когда человек выглядит совершенно мертвым, а потом оказывается жив?

– Разумеется. Если впадает в летаргический сон, например. Слышали о таком явлении?

– Читал. Это правда?

– Случается. Человек не дышит, сердце его не бьется. Однако он не разлагается. Напоминает анабиоз у рыб, которые в особенно холодное время погружаются в своего рода оцепенение. Но при чем здесь это? Говорю вам: пуля пробила сердце! После такого ранения никто не выздоравливает.

Григорий Александрович решил тему не развивать. В конце концов, Вернер – всего лишь местный эскулап, и едва ли его познания в медицине исчерпывающи.

Расставшись с доктором, Печорин пошел к Раевичу, чтобы присмотреться к франту получше. У того опять, вероятно, играли, и Григорий Александрович хотел попасть за один стол с хозяином дома.

Было жарко, тучи плыли от снеговых гор, обещая грозу. Вершина Машука дымилась, как загашенный факел, и вокруг нее вились и ползали, как змеи, серые облака. Воздух был напоен электричеством.

Проходя мимо Цветника, Печорин вздумал еще раз поглядеть на грот, в котором совершились страшные убийства. Его тянуло туда, и он, поддавшись, свернул на узкую виноградную аллею.

Он снова подумал о молодой женщине с родинкой на щеке, про которую говорил ему доктор. Зачем все-таки она здесь? И действительно ли это она? Мало ли женщин с родинками на щеках? Печорин понял вдруг, что ему хочется, чтобы это оказалась именно та женщина. Из той истории. Почему, он и сам не смог бы объяснить.

Размышляя таким образом, Григорий Александрович подошел к гроту и сразу почувствовал чужое присутствие. Внутри был человек, и его скрывала густая прохладная тень. Печорин остановился. Вероятно, кто-то из отдыхающих просто зашел посидеть на каменной скамье. Так отчего же он медлит войти?

Григорий Александрович сделал шаг и снова замер: он ощутил тот же могильный холод, который присутствовал здесь, когда он осматривал грот.

И вдруг человек, находившийся внутри, пошевелился. Вероятно, он заметил Печорина, потому что поспешно встал и шагнул к нему. Григорий Александрович едва сдержался, чтобы не попятиться. Да что же с ним такое, в самом деле?!

Из тени вышла тоненькая женщина в соломенной шляпке, окутанная черной шалью.

– Вера! – невольно вскрикнул Печорин, увидев ее.

Она вздрогнула и побледнела. Глаза ее подернулись какой-то странной поволокой, придавшей им блеск.

– Я знала, что ты здесь! – сказала она, глядя на Григория Александровича.

Значит, искала его.

Печорин взял женщину за руку. Пальцы были тонкие и холодные. Такие знакомые…

– Мы давно не виделись, – сказал он.

– Давно. И оба во многом переменились.

– Стало быть, уж ты меня не любишь?

– Я замужем.

Григорий Александрович невольно приподнял брови.

– Опять? Однако некоторое время тому назад эта причина также существовала, но между тем…

Женщина выдернула свою руку из его, и щеки ее запылали.

– Может быть, ты любишь своего второго мужа? – спросил Печорин.

Она молча отвернулась.

– Или он очень ревнив?

Снова молчание.

– Что ж? Он молод, хорош, наверно, богат, и ты боишься… – Григорий Александрович взглянул на женщину и испугался: ее лицо выражало глубокое отчаянье, на глазах сверкали слезы, придавая им сходство со всеми мыслимыми драгоценностями мира. Как самозабвенно он окунался когда-то в эти горящие и переливающиеся омуты!

– Он молод, хорош собой, богат и ревнив! – прошептала она дрожащим голосом и вдруг склонилась к Печорину и опустила голову ему на грудь. Ее дыхание было теплым, даже жарким, а волосы пахли чем-то до боли знакомым. И будоражащим. Григорий Александрович прикрыл глаза. Он сам не ожидал, что встреча с Верой так подействует на него. Однако прошлое всегда обретало над ним особую власть. Это было его проклятье.

– Ты причинял мне боль, – заговорила женщина, не поднимая головы, – но это была сладкая боль. Ты приносил мне страдания, но и они были сладки! А он… – Ее худенькие плечи вздрогнули.

– Что? – спросил Григорий Александрович.

– Ничего! – прошептала она.

Печорин крепко обнял ее, и так они оставались долго. Потом их губы сблизились и слились в жаркий, упоительный поцелуй. Ее руки были холодны, как лед, но голова горела.

– Ты не должен никогда спрашивать меня о нем! – говорила Вера в кратких перерывах между поцелуями. – Слышишь? Никогда! Я вышла за него ради сына. Не хочу, чтобы ты знакомился с ним. Он ужасно ревнив и…

Печорину показалось, что она боится мужа и не хочет, чтобы он это понял. Она отозвалась о нем пару раз лестно, однако с некоторой напряженностью. Видимо, семейные отношения нельзя было назвать не то что счастливыми, а даже ровными. Неужто он и правда такой ревнивец, что доходит до тирании? Григорию Александровичу все больше хотелось познакомиться с ним, но он не сказал этого Вере.

И все же, несмотря на то что Вера казалась несчастной в своем новом браке, Печорин не мог отделаться от мстительной мысли, что она расплачивается за свое желание подороже себя продать. Пусть она оправдывает это тем, что вышла замуж ради сына – Григорий Александрович никогда не верил, что это может стать для женщины единственным побудительным мотивом, чтобы отдаться мужчине.

Печорин не сказал ей об этом ни слова. Он был не так жесток. По крайней мере, не всегда. И не с Верой. С ней он никогда не мог быть жесток нарочно, а теперь – в особенности.

Началась гроза, и Григорий Александрович с Верой укрылись в гроте. Дождь припустил яростно и весело, небо потемнело, и где-то в отдалении загремело.

– Сама судьба привела тебя сюда сегодня! – прошептала Вера, глядя не на Печорина, а туда, где вода сплошной стеной обрушивалась на землю. – Я сидела здесь и думала о тебе. Должно быть, Бог услышал мои мысли и сжалился надо мной.

– Так Бог или судьба? – спросил Григорий Александрович.

В дальнейшем разговоре выяснилось, что Верин муж приходится дальним родственником княгине Лиговской, и они теперь живут в одном доме, хотя поначалу наняли разные.

– Давай я познакомлюсь с Лиговскими и стану волочиться за княжной, – предложил Григорий Александрович, – чтобы отвлечь от нас подозрения твоего мужа.

– Если он только догадается!.. – прошептала она и прижала к губам ладонь.

– Что же он сделает?

– Я не знаю! Но это такой человек…

Печорин рано постиг науку страсти нежной. В отличие от своих сверстников и старших товарищей, влюблявшихся безоглядно и волочившихся за предметами обожания, Григорий Александрович быстро понял, что женщины любят лишь тех, кем дорожат. Он не стремился угождать – напротив, устраивал дело так, чтобы женщина думала, будто завоевала его. Печорин позволял приносить ради себя жертвы: чем больше их будет, тем ценнее и желанней он покажется. Стоило осознать эти нехитрые законы, и любовные игры превратились в череду рассчитанных поступков и предсказуемых реакций на них.

Печорин давал женщине то, чего она на самом деле хотела, но никогда не делался ее рабом. Напротив, он всегда приобретал над ее волей и сердцем власть – может, оттого что никогда ничем особенно не дорожил, и она ежеминутно боялась выпустить его из рук, а может, все дело было в магнетическом влиянии сильного организма на более слабые. Или Печорин просто не встречал еще женщину с действительно упорным характером?

Вера не относилась к числу таковых. И вообще она была очень больна, и похоже, что чахоткой. Она не заставляла Григория Александровича клясться в верности, не спрашивала, любил ли он других с тех пор, как они расстались, а просто вверилась ему с прежней беспечностью, и оттого Печорин чувствовал, что не сможет обмануть ее. Пожалуй, она была единственной женщиной в мире, которую он не в силах был бы обмануть. Это оказалось бы… слишком низко.

Впрочем, он понимал, что скоро они разлучатся снова и уже навсегда. Вера наверняка тоже осознавала это. Ощущение неизбежности конца придавало остроты чувству, которое вновь соединило их.

Гроза удержала их в гроте лишних полчаса. Наконец, они расстались. Печорин долго следил за Верой, пока ее шляпка не скрылась за кустарниками и скалами. Сердце его болезненно сжалось, как после первого расставания.

В этот день Григорий Александрович к Раевичу не пошел, а вернулся домой. Совесть кольнула его: обещал ведь Скворцову сыскать душегуба в кратчайшие сроки, а сам? Но Печорин отогнал эту мысль: в конце концов, у градоначальника есть полицеймейстер, и тот уже, конечно, подсунул шефу казака. «Но это ведь не тот», – сказал себе Григорий Александрович.

Он велел денщику согреть чайник и медленно выпил два стакана, глядя в раскрытое окно, за которым постепенно сгущались сумерки. Есть не хотелось, так что Печорин отправился спать, не поужинав. Сон не шел, и он, заложив руки за голову, лежал, глядя в потолок.

Вдруг некое ощущение заставило его резко сесть на постели, а затем спустить ноги на пол и одеться.

Что, если сегодня убийца снова будет в гроте? Поставил ли Вахлюев там ночную охрану? Он ведь не спросил об этом у полицеймейстера!

Григорий Александрович зарядил и заткнул за пояс два пистолета.

«Значит, собрался идти туда ночью в одиночку? – спросил себя Печорин, остановившись на пороге. – Опять геройство в том же роде, что и давеча с пьяным казаком?»

А хоть бы и так?! В конце концов, чего стоит его жизнь, и есть ли, ради чего ему держаться за нее? Он играет с судьбой, и играет по-крупному – это вам не какие-то там банковские билеты на кон ставить!

Вспомнился Вулич. Поручик тоже сыграл с самой смертью. А потом укатил с деньгами. Вернер был прав: когда серб успел выиграть у Раевича? В тот день, когда пистолет дал осечку, поручик не казался счастливым обладателем солидного капитала.

Григорий Александрович шагнул за порог, плотно прикрыл за собой дверь и спустился с крыльца. Раз уж решил – так делай!

Подобрав во дворе фонарь, Печорин проверил уровень масла, убедился, что спички при нем, и зашагал через Пятигорск по направлению к Цветнику.

Город спал, огни не горели почти нигде, лишь в редких домах, где, вероятно, играли. Небо было затянуто тучами, скрывшими звезды. Только месяц, проглядывая сквозь их пелену, давал немного света. Ветра не было, листва не шелестела, и город, казалось, застыл в каком-то тревожном ожидании.

Григорий Александрович шел быстро, однако временами останавливался, чтобы понять, где находится: он еще слишком мало пробыл в Пятигорске, чтобы легко ориентироваться в темноте, особенно в такую ночь. Фонарем Печорин пока не пользовался – он прихватил его, чтобы осветить грот.

Наконец Григорий Александрович добрался до Цветника. Сейчас, во мраке, он казался буйным лесом, и то, что в его глубине находился грот, где совершились жуткие убийства, не прибавляло ему ни капли привлекательности.

Печорин шагнул в аллею, и тут ему пришлось зажечь фонарь, чтобы не сбиться с пути, потому что кроны деревьев, сходясь в вышине, полностью закрывали месяц.

Под подошвами хрустел гравий, которым была засыпана дорожка, и где-то несколько раз протяжно ухнула ночная птица – других звуков в Цветнике не раздавалось. В какой-то момент Григорию Александровичу почудилось даже, что он попал в другой мир, скрытый от людских глаз днем и открывающийся только по ночам.

Вдруг луч фонаря упал на бесформенную кучу грязного тряпья, лежавшего поперек дороги. Едва ли подобное безобразие могло быть не замечено смотрителем Цветника и оставлено на аллее до утра.

Печорин замедлил шаги и пригляделся. Ему показалось, что тряпье слегка шевелится. Внезапно из-под него вынырнуло уродливое лицо и уставилось прямо на Григория Александровича. Взгляд выпученных глаз был настолько безумным, что Печорин невольно попятился. Впрочем, он сразу взял себя в руки, узнав местного юродивого – Григорий Александрович уже замечал его несколько раз на улице, когда тот сидел у стены, выставив перед собой ногу с закатанной до колена штаниной.

Что делал в Цветнике этот убогий, да еще в такое время? Мог ли он иметь отношение к убийствам?

Юродивый поднялся на четвереньки и замотал головой, словно пытаясь отогнать некое видение. Раздалось приглушенное мычание, затем – невнятные слова молитвы.

Печорин понял, что юродивый принял его за привидение. Вероятно, он был попросту пьян, забрел в Цветник и уснул на аллее.

– Шел бы ты домой! – строго проговорил Григорий Александрович, поднимая фонарь повыше. – Нечего тебе здесь.

Бормотание разом прекратилось, а юродивый попятился и через мгновение исчез в кустах, росших по сторонам дорожки. С полминуты было слышно, как он удаляется, а потом снова воцарилась тишина.

Эпизод, хотя и совершенно незначительный, произвел на Печорина тягостное впечатление. Человек, повстречавшийся ему, походил своим обликом и повадками более на побитое животное, нежели на венец божественного творения.

Вид нищих и увечных всегда удручал Григория Александровича, поскольку и те, и другие являли наглядный пример того, как низко и безвозвратно может пасть человек, как хрупко его тело, как уязвим он для всяческих случайностей.

Печорин всегда боялся потерять руку, ногу, ослепнуть или сделаться уродом. «Лучше уж сразу смерть!» – думал он, представляя порой, как рядом с ним разрывается снаряд, но не убивает его наповал, а только лишает какой-нибудь части тела.

Григорий Александрович постоял немного, прислушиваясь – не раздастся ли в темноте звук, свидетельствующий о возвращении юродивого или о присутствии поблизости другого живого существа. Но прошло минуты две, и все было тихо.

Печорин зашагал дальше.

Спустя четверть часа он увидел перед собой очертания грота: тот походил на огромного горбатого тролля из немецкой сказки, скрючившегося под деревьями. Вход чернел чуть правее.

Как Печорин и предполагал, Вахлюев не удосужился выставить в Цветнике полицейский пост – очевидно, считал, что третий раз убийца сюда не сунется. Григорий Александрович решил, что завтра же распорядится исправить это безобразие.

Справа от грота буйно росли кусты, а за ними сплошной стеной возвышались деревья. Слева оставалось немного свободного пространства – лужайка с аккуратной клумбой. Ночью красные цветы казались темно-фиолетовыми.

Печорин вошел в грот, высоко подняв фонарь. Желтые отсветы заплясали на кривых потрескавшихся стенах, выхватили скамейку. Здесь было по-прежнему сыро и затхло, словно в склепе.

Григорий Александрович осмотрелся. Он пришел, чтобы застать злодея на месте преступления, но убийцы в гроте не было. Что дальше? Уйти или ждать? Печорин достал из кармана брегет: половина второго. Во сколько были совершены предыдущие убийства? Он опустился на лавку, поставив фонарь слева от себя. Если преступник увидит здесь свет, то не придет, пришло ему в голову, но гасить огонь Григорий Александрович не стал. Вместо этого переместил фонарь в дальний «угол» грота и убедился, что оттуда свет до входа не достает.

Теперь можно было ждать. Если преступник замыслил этой ночью убийство, то кто явится первым – он или жертва? Почему-то Печорин был уверен, что женщины сами приходили в грот, чтобы быть убитыми. Или они явятся вместе, решил он. Если некто назначает свидание, а затем ведет…

Он не успел додумать мысль до конца, потому что поднял глаза и увидел на потолке, образованном из плотно пригнанных друг к другу камней, нечто, похожее на рисунок!

Белые тонкие линии слабо светились, складываясь в фигуру, напоминающую круг, внутри которого располагались знаки. Символы были Печорину незнакомы. Он встал и протянул руку, но остановил движение, потому что в кончиках пальцев закололо. Григорий Александрович постоял в нерешительности, не зная, что предпринять. В воздухе разливалось странное ощущение, какое бывает во время грозы, если воздух чересчур наэлектризован.

Вдруг Печорин почувствовал, что в его собственном кармане также возник какой-то магнетический процесс. Он опустил туда руку и нащупал нечто маленькое, при этом пальцы почти обожгло. Тем не менее Григорий Александрович извлек из кармана кусочек мела, подобранный в гроте в прошлый раз. Белый осколок ярко светился, вызывая тупую боль. Чувствовалось, что в нем заключена рвущаяся наружу сила!

Григорий Александрович прекрасно помнил, что, когда он осматривал грот вместе с Вернером, рисунка на потолке не было. Значит, его либо нанесли позже, либо… либо линии становились видимыми лишь ночью!

Теперь Печорин чувствовал, что в воздухе разливается запах тления. Эфир густел, дышать становилось все труднее.

Григорий Александрович, повинуясь наитию, убрал в карман мелок, а вместо него достал листок бумаги и короткий карандаш, которые всегда носил с собой, чтобы делать наброски кавказских пейзажей – эта привычка появилась у него очень быстро после того, когда он начал службу в горах. Большую часть своих рисунков он оставил в крепости на попечении Максима Максимыча, своего бывшего начальника, но несколько, особо дорогих сердцу, привез в Пятигорск, хотя иногда и задумывался: зачем? Не лучше ли было похоронить их там, в прошлом, вместе с горькими воспоминаниями о Бэле? Но сейчас предаваться ностальгии было некогда: Печорин принялся тщательно срисовывать знаки, покрывавшие потолок грота. Дело шло медленно, потому что все эти линии не имели для Григория Александровича ни малейшего смысла.

Вдруг Григорию Александровичу показалось, будто снаружи затрещали ветки!

Он быстро спрятал листок в карман и достал пистолет. Прислушался: ничего!

Печорин попятился к фонарю, чтобы его не заметили сразу, как войдут. Его охватил охотничий азарт: возможно, не зря он устроил засаду! Григорий Александрович подобрался, как дикий зверь, поджидающий добычу.

Прошла, наверное, минута. Все было тихо. Или убийца выжидал, почуяв опасность, или ветки затрещали из-за… Бог его знает, из-за чего!

А может, просто-напросто тот юродивый добрался до грота и теперь бродит вокруг?

Печорин чувствовал, как вдоль позвоночника стекает пот. Он больше не мог просто стоять и ждать. Все его существо требовало немедленного действия.

Григорий Александрович шагнул вперед и прокрался к выходу из грота. Выглянул, надеясь, что в темноте его не увидят. Но он и сам ничего не мог разобрать во мраке.

Справа снова хрустнула ветка!

Печорин резко повернул голову и всмотрелся в заросли. Был ли у убийцы пистолет, или он пользовался исключительно шашкой? Во всяком случае, это нужно выяснить, иначе зачем Григорий Александрович пришел сюда среди ночи?

«Чтобы в очередной раз сыграть с судьбой», – дал он сам себе честный ответ.

Несколько лет назад Печорин понял, что не понимает, зачем живет на этом свете. Блеск светских салонов и прочие прелести столичной жизни наскучили ему довольно быстро, и он часто думал, есть ли у его существования высшая цель, или он просто плывет по реке жизни вместе со всеми, дожидаясь известного и неизбежного конца.

С тех пор вопрос этот не давал Печорину покоя. Как узнать, приготовила ли судьба для тебя нечто значительное, или тебе суждено скользнуть по земле бледной тенью и кануть в небытие, не оставив следа?

Григорий Александрович не раз испытывал свою фортуну, силясь понять, нужен ли он этому миру, или смерть его ничего не изменит. И вот теперь он снова ставил на кон свою жизнь, потому что явился ночью в этот грот не только ради ареста преступника, но и чтобы в очередной раз задать судьбе вопрос: «Есть ли у меня предназначенье? А если нет, то зачем ты бережешь меня?!»

Все это пронеслось в голове Печорина за мгновение. Он привык быть с собой предельно откровенным, потому что лишь таким образом мог понять причины собственных поступков и осознать мотивы, управляющие человеком.

Григорий Александрович быстро вернулся к дальней стене грота, поднял фонарь и вышел.

Сразу почувствовалась разница межу атмосферой в гроте и снаружи: Печорина будто обдало свежестью, хотя ночь выдалась довольно теплой. Вдохнув полной грудью, он выставил пистолет перед собой, готовый спустить курок в любую секунду, и двинулся к деревьям.

Если уж быть честным до конца, сказал себе Григорий Александрович, вглядываясь в темноту, то дело не только в том, чтобы убедиться в своей необходимости миру. Помимо этого, ему доставляло удовольствие то возбуждение, которое охватывало весь организм и приводило в трепет душу во время опасности.

Треск повторился, и на этот раз Григорию Александровичу показалось, что звук раздался чуть дальше – кто-то отступал вглубь зарослей. Медлить было нельзя: преступник мог удрать или спрятаться! Сейчас, в темноте, это не составило бы для него труда.

Печорин сорвался с места и побежал, совершенно забыв, что у того, кто скрывается во мраке, тоже может быть пистолет!

Фонарь раскачивался во все стороны, и огонь бешено метался среди стволов кипарисов, не столько освещая путь, сколько превращая все вокруг в жутковатую пляску света и теней. Цветник приобрел совершенно нереальные очертания, так что иногда даже трудно было разобрать направление.

Но вот впереди между деревьями мелькнул удаляющийся силуэт!

– Стой! – завопил Печорин, прибавляя скорости. – Стой, а то убью! – Он пальнул наугад, не рассчитывая попасть, а только чтобы испугать.

Тот, кто бежал впереди, не послушался.

Григорий Александрович преследовал добычу, думая лишь о том, чтобы не зацепиться за какой-нибудь корень и не упасть. Он был близок к цели: преступник почти оказался в его руках!

Деревья вдруг кончились, лабиринт теней и света исчез, и Печорин неожиданно для себя выскочил на какую-то аллею.

Человек улепетывал по ней. Глупо! Даже зайцы, удирая от своры гончих, выбирают широкие пространства, позволяющие делать резкие броски в стороны. Отец Григория Александровича любил псовую охоту, так что он видел подобное не раз.

Печорин выхватил второй пистолет, прицелился и спустил курок. Оглушительно грянул выстрел.

Беглец споткнулся и упал. За несколько секунд Григорий Александрович нагнал его и ударил пытавшегося встать человека по затылку рукояткой пистолета. Тот охнул и растянулся.

Где-то в глубине Цветника, потревоженный выстрелом, заухал филин.

Григорий Александрович поставил фонарь на гравий и перевернул свою добычу.

Возглас разочарования вырвался из его груди, когда он увидел полицейского пристава! Тот лежал, закатив глаза, на его плохо выбритой щеке виднелась свежая царапина – вероятно, ободрался о ветку во время бегства.

Откуда он тут взялся?! Печорин осмотрел его. Шашка была при нем, в ножнах на боку, но кнут отсутствовал. Вряд ли это убийца.

Григорий Александрович похлопал пристава по щекам. Тот слабо застонал. Взгляд его медленно сфокусировался.

– Ты кто? – строго спросил Печорин, светя ему в лицо. – Зачем здесь?

Пристав вылупил на него глаза. Его губы беззвучно задвигались.

– Кто таков, спрашиваю, – повторил членораздельно Григорий Александрович. – Зачем в Цветнике так поздно?

– По приказу Митрия Георгиевича, – запинаясь, ответил полицейский. – Сторожу!

– За гротом приглядываешь?

– За ним-с. Ваше благородие, – подумав, добавил пристав.

Григорий Александрович досадливо вздохнул.

Почему убегал?

– Услыхал, что в гроте кто-то есть.

– И что? Струсил?

– Никак нет.

– Чего ж не пошел поглядеть, кто там?

Пристав растерянно заморгал. Вид у него было совершенно жалкий.

Григорий Александрович встал.

– Ты, братец, Дмитрию Георгиевичу скажи, что встретил в гроте Печорина. Запомнил?

– Так точно-с, ваше благородие. Пе-чо-рин.

– Скажи, что я приходил грот осмотреть. Я расследую это дело, понятно тебе?

– Так точно, ваше высоко…

– Вот и молодец, – перебил пристава Григорий Александрович. – А теперь иди дежурь дальше, раз тебе так велено. Как голова-то?

Полицейский озабоченно ощупал затылок.

– Это вы меня так приложили? – спросил он.

– Я. Рукояткой. – Печорин продемонстрировал пистолет.

– Знатно. Шишка будет.

– Так иди домой. Приложишь холодное.

– Не могу, – поскучнел пристав. – До смены еще долго.

– Как знаешь. Я вернусь в грот, забыл там кое-чего. А ты смотри… Много вас тут?

– Один я, – уныло ответил пристав, взглянув на плотно стоящие в темноте деревья. Должно быть, ему казалось, что за каждым из них скрывается если не убийца с эспадроном, то леший или кикимора. – Гиблое здесь место, – словно угадав мысли Печорина, проговорил он. – На болоте сад-то разбили. А сколько тут народу потонуло в былые времена, один Бог ведает…

– А почему ты без фонаря?

– Не велено. Чтобы душегуба не спугнуть.

Григорий Александрович вздохнул. Ловушка для убийцы была подготовлена Вахлюевым спустя рукава. Для отписки, так сказать.

– Ну, прощай, – сказал он и, развернувшись, зашагал обратно через заросли.

Приставу повезло, что Печорин промахнулся. После пробежки, в темноте, да еще на приличном расстоянии попасть в движущуюся мишень из однозарядного пистолета не так-то легко. На самом деле почти невозможно. Вероятно, звук выстрела испугал полицейского, и тот, споткнувшись, упал. Что ж, тем лучше. Лишний грех на душу брать не хотелось.

Добравшись до грота, Печорин первым делом осмотрел рисунок на потолке. Линии поблекли, но были еще различимы. От чего зависела их яркость?

Пока Печорин стоял под рисунком, тот стал немного ярче. Григорий Александрович вытащил из кармана мелок, и линии буквально вспыхнули. Ага!

Печорин поднял руку и провел мелком по камню. На полке осталась белая светящаяся линия. Вот, значит, как…

Григорий Александрович поднес обломок к носу и осторожно понюхал, но никакого запаха не ощутил. Если тут и была какая-то химия, то понять этого подобным способом оказалось нельзя. И вообще Печорин был уверен, что ощущает действие электричества. Да и цвет линий походил на разряды молнии. Даже пахло сейчас в гроте уже не тлением, а опять озоном – как после грозы.

Спрятав мелок в карман, Григорий Александрович вышел из грота и зашагал к дому. Он решил, что не станет пока ни с кем делиться своим открытием. Полицеймейстер не заслуживал этого своим халатным отношением к расследованию, а Скворцов… градоначальника волновало лишь одно – будет ли схвачен убийца до высочайшего визита; электричество и загадочные рисунки его не заинтересуют.

Печорин держал руку в кармане, сжимая мелок, пока тот не перестал колоть пальцы. Похоже, существовала связь между этим его свойством и близостью к гроту.

Интересно, кто нанес рисунок на потолок и зачем?


Глава 6,
в которой совершается конная прогулка, посещается необычная клиника и осматриваются трупы


Утром Печорин отправился к Раевичу. Ему хотелось разобраться, что тот за человек. И проверить, не повторится ли видение, когда лицо московского франта необъяснимым образом превратилось на долю секунды в морду жуткого чудовища.

Однако дома у Раевича Григория Александровича ждало разочарование: банкомет уехал кататься за город вместе с Лиговскими и другими отдыхающими. Подумав, Печорин решил, что это неплохой способ познакомиться получше и с ним, и с маленькой княжной.

Вернувшись домой, он переоделся, сел верхом и поскакал в степь.

Григорий Александрович был в черкесском костюме и походил издали на кабардинца: ни одного лишнего галуна, ценное оружие в простой отделке, мех на шапке не слишком длинный и не слишком короткий, ноговицы и черевики пригнаны со всевозможной точностью, бешмет белый, черкеска темно-бурая.

Печорин долго изучал горскую посадку, чтобы ездить на кавказский лад. Он держал четырех лошадей: одну для себя и трех для приятелей, чтоб не скучно было одному таскаться по полям. Приятелей, правда, у него не было, так что животные большей частью стояли в стойлах.

Григорий Александрович выехал на дорогу, ведущую из Пятигорска в немецкую колонию, куда водяное общество часто ездило на пикники. Дорога извивалась между кустарниками, опускаясь в небольшие овраги, где текли шумные ручьи под сенью высоких трав. Синие громады Бешту, Змеиной, Железной и Лысой гор возвышались вокруг амфитеатром.

Спустившись в один из оврагов, Печорин остановился, чтоб напоить лошадь. В это время на дороге показалась шумная кавалькада: дамы в черных и голубых амазонках, кавалеры в костюмах, составляющих смесь черкесского с нижегородским. Впереди ехал сияющий, как начищенный пятак, Грушницкий с княжною Мэри.

Дамы на водах верили, что горцы могут напасть среди белого дня. Вероятно, поэтому Грушницкий поверх солдатской шинели повесил шашку и пару пистолетов.

Высокий куст скрывал Григория Александровича, но сквозь листья он все видел и заметил Раевича на гнедой кобыле в сопровождении одного из своих банкометов. Москвич курил тонкую сигарку и щурился на солнце.

Когда Грушницкий и княжна приблизились к спуску, юнкер спешился и взял лошадь дамы за повод. Теперь Печорин мог слышать их разговор.

– И вы всю жизнь хотите провести на Кавказе? – спросила княжна.

– Что для меня Россия! – отвечал Грушницкий. – Страна, где тысячи людей будут смотреть на меня с презрением, потому что они богаче меня. А здесь эта толстая шинель не помешала моему знакомству с вами.

– Даже напротив… – проговорила княжна, краснея.

– Здесь моя жизнь протечет под пулями шумно и быстро, и если бы Бог каждый год посылал мне один светлый женский взгляд, один, подобный тому, который…

Ему не удалось закончить фразу, потому что Григорий Александрович ударил плетью лошадь и стремительно выехал из-за куста.

– О боже! Это черкес! – вскрикнула княжна в ужасе.

– Не более чем ваш приятель, – ответил Печорин, указав глазами на Грушницкого. – Я не представляю для вас опасности.

Маленькая княжна заметно смутилась. От своей ошибки или оттого, что ответ Печорина показался ей чересчур дерзким? Григорий Александрович надеялся, что верно последнее.

Грушницкий вперил в Печорина осуждающий взгляд, но тот сделал вид, что не замечает его. Он не стал продолжать разговор с княжной, а вместо этого проехал навстречу кавалькаде и, поравнявшись с Раевичем, развернул лошадь. Банкомет взглянул на него и, поскольку Григорий Александрович остался рядом, заговорил:

– Кажется, вы приходили играть. Вас привел Вернер.

– Совершенно верно. Тот вечер трудно забыть.

– Отчего же?

– Помилуйте, тогда стрелялся Вулич.

– Ах! – Раевич вскинул брови и выпустил густое облако табачного дыма. – Разумеется! Счастливый случай. Вы сами тоже, как я видел недавно, решили испытать судьбу. Я говорю, разумеется, о том пьяном казаке. Только это ваше геройство не принесло вам никаких дивидендов.

– Да разве геройство должно служить к материальной выгоде? – спросил Григорий Александрович, отметив про себя, что банкомет, похоже, окончание его маленькой эскапады все-таки застал, а не ушел раньше, как он поначалу думал.

Раевич пожал плечами.

– Почему бы и нет? Я полагаю, умный человек старается такие вещи совмещать. Вы причисляете себя к таковым?

– Имею слабость.

Собеседник интересовал Печорина все больше: было заметно, что тот клонит разговор в определенную сторону.

Интересно, можно ли взять этого франта в «холодную» и поработать с ним так, как нынче, должно быть, Вахлюев работает с казаком? Или сыщутся у этого франтишки друзья, которым и Скворцов не указ? А что, очень может быть. Такие, как Раевич, часто знаются с высшими кругами. Возможно, и этот одалживает деньги знатным фамилиям. И суммы, наверное, немалые. Не чета той, которую выиграл Вулич. Так что в случае неприятностей и заступятся, и оградят.

А впрочем, недурно бы узнать, сколько именно увез из Пятигорска поручик.

– Хотел вас спросить, – начал Григорий Александрович. – Мучает любопытство.

– Прошу, – любезно улыбнулся Раевич.

– Сколько у вас выиграл Вулич?

Лицо банкомета мгновенно потемнело. По нему прошла знакомая Печорину судорога.

– Вы можете узнать это, – проговорил он, понизив голос и говоря одной лишь половиной рта, потому что в другой зажал догорающую сигарку, – если сыграете в ту игру, в которую выиграл у меня Вулич.

– Да разве он не в карты с вами играл?

– В карты у него не хватило бы денег, а у меня времени, – ответил Раевич.

– Что же это за игра такая?

Банкомет бросил на собеседника изучающий взгляд.

– Опасная, – сказал он. – Вам понравится.

– Уж не стреляться ли надобно? – усмехнулся Печорин.

Раевич, однако, остался серьезен.

– А если так? – спросил он.

Григорий Александрович не понял, шутит он или нет.

– Вы сами видели, что я не из трусливых. Только жизнью рисковать в игре – это не то же самое, что…

– Из героизма? Понимаю. Тут, конечно, вы от выгоды не откажетесь?

– Пожалуй, что так, – согласился Печорин.

– Предлагаю вам сто тысяч.

– Ого! – вырвалось у Григория Александровича. – Боюсь, мне нечем вам ответить, – сказал он.

– Думаете, у Вулича была такая сумма?

– Вы с ним на сто тысяч играли?

– Разумеется.

– Что же вы хотите, чтоб я поставил на кон?

Раевич широко улыбнулся, обнажив два ряда белоснежных крепких зубов.

– Свою душу, – сказал он.

Григорий Александрович от неожиданности рассмеялся.

– Всего-то? Да зачем она вам?

– Если вам без надобности, то поставьте.

– Погодите, вы что, серьезно?

– Неужели я стал бы шутить с сотней тысяч? – удивился в свою очередь Раевич.

Григорий Александрович задумался. Шутка была странной.

– И как вы намереваетесь взыскать долг в случае моего проигрыша? – спросил он.

– О, на этот счет не волнуйтесь. Ваша душа перейдет в мою собственность, как только ваше тело преставится.

– Даже если я умру от старости?

– В случае проигрыша вы до нее не доживете.

– Стало быть, таки стреляться?

Раевич снова улыбнулся.

– Что вам душа? От нее никакой пользы. Некоторые и вовсе утверждают, будто ее не существует. Можно сказать, ничем не рискуете.

– Но вы так не считаете.

– Я – нет. Но кто я такой? Обычный человек, а не всевидец.

– Однако ж играете в Дьявола.

– Считайте, что так.

Григорий Александрович поиграл уздечкой.

– Я должен подумать.

– Разумеется.

В голову Печорину пришла одна мысль.

– Скажите, а тот офицер, которого пользует Вернер и который чудесно исцелился… слышали о нем?

– Доктор говорил что-то такое.

– Он, кажется, стрелялся с кем-то. Играл в американскую рулетку. Не по вашему ли… наущению?

– Я думаю, вам лучше беспокоиться о своем пари, – ответил Раевич спокойно. – Подумайте о том, что я сказал. Предложение в силе. Это не шутка.

– Я поразмыслю. Душа все-таки.

– Есть еще кое-что. Условие. Возможно, оно вас заинтересует. Но о нем позже. Вы будете сегодня на балу?

В девять часов в ресторации, превращенной для этой цели в залу Благородного собрания, должен был состояться бал по подписке, на котором Печорин планировал присутствовать, чтобы познакомиться с Лиговскими – только у них он мог видеться с Верой, не вызывая подозрений.

– Непременно буду, – сказал он.

– Тогда и поговорим.

Стало ясно, что беседа окончена. Раевич обратился с каким-то вопросом к своему приятелю-банкомету, и Григорий Александрович обогнал его.

Через несколько минут Грушницкий поотстал от княжны, оставив ее на попечение матери, и поравнялся с Печориным.

– Держу пари, она не знает, что ты юнкер, – сказал ему Григорий Александрович. – Небось думает, что ты разжалованный.

– Может быть. Какое мне дело? – отозвался Грушницкий. – Ты ее ужасно рассердил. Она считает, что пугать подобным образом дам – неслыханная дерзость. Я едва смог ее уверить, что ты так хорошо воспитан и так хорошо знаешь свет, что не мог намереваться ее оскорбить.

– А что она?

– Говорит, у тебя наглый взгляд, и ты, верно, о себе самого высокого мнения.

– В этом она не ошибается. А ты не хочешь ли за нее вступиться? – спросил Печорин, желая поддеть собеседника.

– Мне жаль, что не имею еще этого права. Впрочем, ты сам себя высек. Теперь тебе будет трудно познакомиться с ними. – Грушницкий помолчал, ожидая от Печорина ответа. – Признайся, ты раскаиваешься? – спросил он через минуту.

– Если я захочу, то завтра же вечером буду у княгини, – ответил Григорий Александрович.

Юнкер скептически хмыкнул.

– Посмотрим.

– Даже, чтоб тебе сделать удовольствие, стану волочиться за княжной.

– Если она захочет говорить с тобой.

– Я подожду той минуты, когда твой разговор ей наскучит.

Проехали еще немного.

– А знаешь, Мэри очень впечатлительна, – сказал вдруг Грушницкий. – Это свидетельствует о тонкости натуры.

– Почему ты так думаешь?

– О тонкости нату?..

– Нет, о впечатлительности.

– Сегодня она сказала мне, что иногда ей кажется, будто за ней подсматривают.

– Что это значит?

– Следят.

Печорин рассмеялся.

– Поздравляю тебя, Грушницкий. Барышня прочитала чересчур много романов, и ее воображение развилось слишком бурно. Как ты намерен с этим справляться? Гляди, чтобы она и тебя в конце концов не записала в опереточные злодеи!

– Тебе бы все шутить, – недовольно сказал юнкер. – А между тем это – признаки души, глубоко чувствующей и способной к…

– Ты часто бываешь у Раевича? – перебил Григорий Александрович.

– Чтобы бывать часто, надобны деньги. Играю иногда, но в основном по маленькой.

– В тот раз, когда стрелялся Вулич, ты был при деньгах.

Грушницкий пожал плечами.

– Мне просто везло.

– Раевич не предлагал тебе сыграть в какую-нибудь игру, кроме карт? – спросил Печорин.

Юнкер настороженно поглядел на него.

– Что ты имеешь в виду?

– Игру, в которой можно в случае удачи получить сразу… много денег.

– Нет, – с подчеркнутой небрежностью ответил Грушницкий.

По тому, что он не стал расспрашивать Печорина о подробностях и о том, почему тот вообще завел такой разговор, Григорию Александровичу стало ясно, что Раевич уже предлагал юнкеру пари. Интересно, согласился ли тот. Помнится, Грушницкий мечтал о чем-то подобном: разбогатеть в одночасье и стать, таким образом, достойным женихом княжне.

Печорин покинул кавалькаду незадолго до ее возвращения в Пятигорск, сделал небольшой круг и въехал в город с другой стороны. Так его исчезновение не осталось незамеченным маленькой княжной.

Переодевшись дома, Григорий Александрович отправился в ресторацию. Он был доволен тем, как продвигаются дела – как в отношении Лиговской, так и в отношении расследования. Раевич явно был замешан если не в самих убийствах, то, во всяком случае, в их предпосылках или организации. Словом, москвич оказался темной лошадкой.

К обеду Григорий Александрович заказал розовое шампанское и выпил почти всю бутылку. Столик его располагался прямо перед большим открытым окном, и ему были прекрасно видны часть улицы и площадь, по которой прогуливались отдыхающие. В стороне бил фонтан, и вокруг него сидели дамы с кавалерами. Вся эта картина дышала миром и покоем, но Печорин думал не о красоте кавказского городка, а о том, чего добивался убийца, истязая и умерщвляя женщин. Григорий Александрович не мог понять его цель, и это мешало выйти на след. Он не верил в беспричинную жестокость этого человека и полагал, что злодей должен был иметь оправдание своим поступкам – если не в глазах других людей, то уж во всяком случае в своих собственных. Однако Печорин даже представить не мог, чтобы кто-то в здравом уме стегал женщин кнутом, а затем рубил шашкой! Что, если в Пятигорске действует душевнобольной? Надо бы узнать у полицеймейстера, как тут обстоят дела с ненормальными. Мало ли кто приезжает отдыхать на воды…

После обеда Григорий Александрович был вызван к Скворцову. Он застал князя в возбужденном состоянии: тот метался по кабинету, несмотря на преклонный возраст, с большой резвостью.

– Ваше превосходительство, мне пока нечем похвастать, – сказал Печорин, войдя в кабинет. – Убийцу вам…

– Окаянный! – закричал Михаил Семенович, резко останавливаясь. – Что удумал, разбойник!

– Пардон? – поднял бровь Григорий Александрович, не зная за собой вины, чтобы принимать выкрики на свой счет.

– Митрий Георгиевич-то, а?! Подсунуть мне хочет казака этого! Что же, он думает, я из ума выжил? Если старик, то и не соображаю ничего?

Теперь все встало на свои места.

– Вы не считаете, что это может быть делом рук казака? – спросил Печорин.

– Шутить изволите, Григорий Александрович? – недовольно поморщился Скворцов. – А мне вот не до шуток.

– Может быть, отменить высочайший визит ввиду случившегося?

Князь воззрился на Печорина с выражением полнейшего недоумения.

– Как вы сказали, голубчик?

– Отменить, – сказал Григорий Александрович, уже понимая, что Скворцов на это не пойдет ни при каких условиях.

– Это все равно что сразу в отставку подать! – воскликнул князь, замахав на него руками. – Нет-нет, забудьте! Сыщите душегуба, и я в долгу не останусь!

– Позвольте тогда откланяться, – проговорил Печорин.

– Да-да, – мелко закивал князь. – Ступайте, ищите! А этого… с этим я разберусь! – процедил он мстительно, имея в виду полицеймейстера. – Только и знает, что взятки с торговцев брать, дармоед!

Выйдя от Скворцова, Григорий Александрович направился к Вахлюеву и застал того за чтением какого-то доклада. Полицеймейстер поднял на него тяжелый взгляд и вздохнул.

– Это вы сказали князю про казака? – спросил он напрямик.

– Не было нужды.

– Старик все еще умен, – кивнул, не удивившись, Вахлюев. – Я, впрочем, так и думал, что не ваших рук дело. Ладно, зачем пожаловали? Али помощь нужна?

– Спросить хотел кое-что.

– Ну, спрашивайте. – Полицеймейстер отложил доклад и сцепил пальцы. – Чем могу, так сказать.

Григорий Александрович сел напротив него, положил ногу на ногу.

– Есть в Пятигорске сумасшедшие?

Вахлюев моргнул раз, другой, потом неуверенно растянул губы в улыбке.

– Сумасшедшие?

– Именно?

– Да помилуйте, зачем вам?!

– Неужто не ясно?

– Думаете, этих барышень умалишенный порубил?

– Логичное предположение, разве нет?

Полицеймейстер развел руками.

– Даже и не знаю, что вам ответить. У нас ведь курорт, желудочные болезни в основном приезжают лечить. Минеральные воды все-таки.

– Знаю, – качнул головой Печорин. – Да только думается мне, что нет такого курорта, где не было бы клиники для душевнобольных.

Вахлюев усмехнулся.

– Может, вы и правы. Имеется неподалеку от города дом, где какой-то профессор из Швейцарии пользует ненормальных. Не буйных, конечно. Этого князь не допустил бы. Если хотите, съездите туда. Только я полагаю, что напрасно время потеряете: нет там убийц.

– Поглядим. Объясните дорогу.

– Да вам Вернер покажет. Он знает.

– Хорошо. Списки, которые я просил, готовы?

– Вот они. – Вахлюев достал из ящика стола и протянул Печорину несколько листков. – Задали же вы мои хлопцам работу – вещички убитых переписывать!

Григорий Александрович прежде всего просмотрел список офицеров – действующих и отставных, – прибывших на одном поезде с Кулебкиной и Асминцевой. Их фамилии ничего ему не говорили, но он этого ожидал. Интересовало его лишь одно – окажется ли среди перечисленных Раевич. Что москвич приехал вместе с убитыми, Печорин уже и так знал, но был ли франт военным? Оказалось, что да. Кто-то из подчиненных Вахлюева, должно быть, по его наущению, пометил в списке тех офицеров, которые служили в кавалерии. Рядом с фамилией Раевича имелась соответствующая приписка. «Второй драгунский полк…»

Григорий Александрович убрал все бумажки в карман и откланялся. Вещами Асминцевой и Кулебкиной он решил заняться позже: теперь ему уже не казалось, что среди них должны обнаружиться совпадения. Конечно, на всякий случай проверить надо, но дело это не спешное, может и подождать.

Выйдя от полицеймейстера, Печорин сразу направился к доктору, благо идти было недалеко. Тот оказался дома. Похоже, дела у Вернера и впрямь шли из рук вон плохо. «Вот кому надо бы пари с Раевичем заключить», – мелькнуло в голове у Григория Александровича.

– Скучно, – сказал доктор, увидав Печорина. – И погода, похоже, портится. В такие дни хочется сдохнуть или убить кого-нибудь. Вам так не кажется?

– Вам по профессии не положено ни того ни другого.

Вернер равнодушно пожал плечами.

– Иногда все-таки хочется, – сказал он.

– Вы знаете клинику швейцарца? – спросил Григорий Александрович.

– Какого?

– Того, который лечит в Пятигорске сумасшедших.

– А-а… Помилуйте, они не сумасшедшие вовсе. Просто… со странностями.

– Пусть так. Знаете туда дорогу?

– Конечно. Профессор Майнер – очень интересная личность. Оригинальная. Представьте, он…

– Вы расскажете мне про него по дороге.

Доктор приподнял брови.

– Мы торопимся?

– Не люблю откладывать дела в долгий ящик.

Вернер пожал узкими плечами.

– Что ж, едем. Мне не помешает прогулка.

Отправились на лошадях. Вернер держался в седле немного боком и, кажется, опасливо. Похоже, он не так уж часто ездил верхом.

Григорий Александрович видел, что доктора подмывает начать какой-то разговор, но он не решается. Значит, дело касалось Печорина. Вернер то и дело бросал на него долгие задумчивые взгляды и шевелил губами. Наконец Григорию Александровичу это надоело.

– В чем дело, доктор? – спросил он. – Вы уже полчаса как сдерживаетесь, чтобы не задать мне какой-то вопрос. Или, может, вам есть что сообщить?

Вернер усмехнулся.

– Я слышал вашу историю, – сказал он.

– Надеюсь, она оказалась достаточно скверной, чтобы заинтересовать вас?

– Вполне. Я говорю о петербургской истории.

– Так я и подумал. Это княгиня насплетничала?

– Кто ж еще!

– И вы хотите знать, есть ли в ее рассказе хоть доля правды?

– В общем, да.

– А что она вам наговорила?

– Будто в столице из-за вас отравилась какая-то девица. Якобы вы давали ей авансы и чуть ли не обещали жениться, а потом бросили.

– Может, я ее еще и соблазнил?

– Не знаю, княгиня об этом не упоминала. А соблазнили?

– Нет. Девицу эту звали Негурова, и я действительно говорил с ней несколько раз и даже немного волочился, но о женитьбе речи не шло.

– С чего же она отравилась?

Григорий Александрович пожал плечами.

– Должно быть, от любви.

– К вам?

– К тому образу, который она себе сочинила и который я, вероятно, в ее глазах воплощал. Все это от французских романов.

Вернер хмыкнул.

– Стало быть, скандал таки был.

– Куда ж без него.

– Вы потому уехали?

– Нет. Из-за другого.

Григорий Александрович не собирался вдаваться в подробности – пусть прошлое останется в прошлом, и нечего его ворошить, – но воспоминания из-за расспросов Вернера ожили, и от них Печорин не мог отмахнуться.

В то время он жил в Петербурге и был страстно влюблен в Веру. Чувство это зародилось в нем еще в молодости, когда они были соседями, и оказалось взаимно. Однако тогда, прибыв после продолжительной разлуки с Верой в Петербург, Григорий Александрович обнаружил, что она вышла по настоянию матери замуж за князя Лиговского.

Он был раздавлен, но вскоре выяснилось, что Вера не забыла его. Они встретились, и былая страсть вспыхнула с еще большей силой, чем прежде. Постепенно Вера стала для Печорина самым дорогим человеком на свете.

Негурова же…

Бедняжка пала невинной жертвой его игры. Он флиртовал с ней, чтобы заставить Веру ревновать, когда ему казалось, что она уделяет больше внимания мужу, или малолетнему сыну, или их общим знакомым. Это было жестоко и глупо, но он был слишком влюблен, чтобы мыслить трезво. Он мучил единственную женщину, которая была дорога ему, и казалось, что так и должно быть и иначе невозможно. Сейчас он многое отдал бы, чтобы изменить прошлое.

Все кончилось неожиданно: Печорин получил письмо.

«Я пишу к тебе в полной уверенности, что мы никогда больше не увидимся. Когда-то, расставаясь с тобою, я думала то же самое, но небу было угодно испытать меня вторично. Я не вынесла этого испытания, мое слабое сердце снова покорилось знакомому голосу. Ты не станешь презирать меня за это, не правда ли? Это письмо будет вместе прощаньем и исповедью: я обязана сказать тебе все, что накопилось в моем сердце с тех пор, как оно тебя любит. Я не стану обвинять тебя: ты любил меня, как собственность, как источник сменявших друг друга радостей, тревог и печалей, без которых жизнь скучна и однообразна. Я это поняла… Но ты был несчастлив, и я пожертвовала собою, надеясь, что когда-нибудь ты поймешь мою глубокую нежность, не зависящую ни от каких условий. С тех пор я проникла во все тайны души твоей и убедилась, что то была надежда напрасная. Горько мне было! Но моя любовь срослась с душой моей: она потемнела, но не угасла.

Теперь я должна тебе объяснить причину моего поспешного отъезда. Она тебе покажется маловажной, потому что касается только меня. Нынче поутру мой муж вошел ко мне и рассказал, что ты женишься на Негуровой. Видно, я очень переменилась в лице, потому что он долго и пристально смотрел мне в глаза. Я едва не упала без памяти при мысли, что после всего, что было меж нами, ты решил идти под венец с ней! Мне казалось, я сойду с ума.

Конечно, я замужем, а ты свободен, и рано или поздно… но я не ожидала, что это произойдет так скоро. И какие же отношения связывают вас, если речь уж зашла о браке? Мне казалось, ты лишь пользуешься ею, чтобы вызывать во мне ревность. Оказалось, что я заблуждалась…

Мой муж долго ходил по комнате. Не знаю, что он мне говорил, не помню, что я ему отвечала… наверно, сказала, что я тебя люблю. Помню только, что под конец нашего разговора он оскорбил меня ужасным словом и вышел. Я слышала, как он велел закладывать карету. Вот уж три часа, как я сижу у окна – жду отъезда и пишу тебе это письмо.

Карета почти готова. Прощай. Я погибла, но что за нужда? Если б я могла быть уверена, что ты всегда меня будешь помнить – не говорю уж любить, – нет, только помнить… Прощай! Идут… Я должна спрятать письмо.

Не правда ли, ты не любишь ее? Ты не женишься на ней? Послушай, ты должен мне принести эту жертву: я для тебя потеряла все на свете…»

Каждое слово этого письма врезалось в сердце Печорина, и он помнил все, что прочитал тогда и перечитывал потом множество раз. Глупо, глупо! Как все вышло нелепо! Даже сейчас воспоминания отозвались в душе горечью и болью.

А Негурова отравилась – в этом доктор не ошибся, – и отравилась действительно из-за любви. Печорин помнил, как она вызвала его для последнего объяснения сильно надушенным письмом и встретила у себя дома, стоя наверху лестницы.

– Почему ты меня предал? – проговорила она, едва он начал подниматься к ней. Голос ее дрожал. – Я так тебя любила! Ты дорожишь всего более тем, что скажут о тебе люди, так я отниму у тебя их уважение. О тебе будут шептаться, на тебя станут показывать пальцами. Ты нигде не найдешь покоя! – С этими словами она молниеносно вытащила из флакона, который держала в руке, пробку и опрокинула содержимое себе в рот.

То, что последовало далее, Григорий Александрович не забудет до конца своих дней. Яд действовал быстро, разъедая плоть. На глазах у Печорина буквально растаяли, испуская едкий дым и зловоние, губы, подбородок и язык, а также часть горла – вместо всего этого образовался сочащийся кровью провал. Негурова кричала, стоя на лестнице, глаза ее остановились! Затем она медленно упала вперед, и Григорий Александрович не успел подхватить ее. Она скатилась по ступеням к его ногам, а вслед за ней туда же упал почти пустой флакон.

Месть, купленная ценою жизни, Негуровой удалась: лишь на Кавказе Печорин нашел общество, которое не знало его истории и которому не было до его прошлого никакого дела. Однако Негурова являлась ему время от времени. Она не желала отпускать его и продолжала изводить Печорина, напоминая о том, что он сделал: ради своей прихоти загубил чужую жизнь.

Была и другая женщина. Она тоже приходила по ночам. Ее лицо было прекрасно, особенно глаза – большие, черные. Как у горной серны. Она ничего не говорила – только грустно вздыхала, а затем протягивала Григорию Александровичу тонкую нежную руку и открывала ладонь, в которой неизменно лежала пуля.

Бэла…

Печорин мысленно называл их обеих – те женщины. Его проклятья… Его заслуженная кара.

И все-таки уехал он из столицы не из-за самоубийства Негуровой – в этом он доктору не соврал. Просто не мог оставаться там, где все напоминало о Вере. Об их любви и о том, что она бросила его.

Григорий Александрович взглянул на Вернера и натянуто улыбнулся.

– Неужели, доктор, я похож на человека, которого способен испугать скандал?

Вернер не стал продолжать расспросы. Дипломатично молчал, хотя любопытство его явно не было удовлетворено полностью.

Так добрались до двухэтажного дома, утопающего в зарослях на фоне растрескавшейся скалы. К нему вела извилистая, но довольно широкая дорога, обсаженная акациями. Ограды не было, что удивило Печорина. Когда он спросил доктора, почему лечебница не обнесена забором, тот пожал тощими плечами и сказал:

– Майнер собрал здесь не буйных, не беспокойтесь. Я ведь говорил, в клинике нет никого, способного изрубить человека шашкой. Просто люди, у которых… случилось несчастье. Большинство из них проводит на минводах пару месяцев и уезжает домой. Почти все они содержатся здесь добровольно.

– Почти?

– Некоторых привезли родственники, но Майнер против насилия в любом виде. Он уговорил пациентов остаться. Убедил, что здесь им лучше.

– Эти, вероятно, в лечебнице находятся уже долго.

– Да. Некоторые по несколько лет. Хотите начать с них?

Печорин подумал.

– Пожалуй, нет. Напротив, меня больше интересуют новоприбывшие.

– Потому что убийства стали происходить недавно? – кивнул Вернер. – Понимаю.

На тропинке Печорина и доктора встретил привратник (хотя ворот в клинике и не имелось) – здоровенный детина в свободной серой пижаме, застегнутой под горло. Вернер объяснил ему, в чем состоит их дело к Майнеру, и он проводил гостей в большую светлую гостиную, где стоял на столе самовар, а рядом с ним – плетеное блюдо, наполненное баранками.

– Я позову доктора, – сказал привратник, выходя из комнаты.

– Что за странная одежда? – спросил Григорий Александрович Вернера. – Этот человек больше похож на пациента.

– Майнер долго жил в Китае. Научился там многому и привез в Россию не только методы, но и пристрастия.

– Сам он тоже ходит в пижаме?

– Это не пижама. В Китае так выглядит верхняя одежда.

– Не подумал бы.

Вернер пожал плечами.

– Предрассудки, – сказал он. – На самом деле такая одежда свободна и удобна. В ней не жарко, и для здешнего климата она подходит в самый раз.

– Значит, доктор тоже так ходит? – повторил вопрос Печорин.

– Здесь – да. В Пятигорск он приезжает редко и тогда, конечно, переодевается по-европейски.

– Бережет вкусы русской публики?

– Вероятно. Приличия, знаете ли. – Вернер состроил при этом кислую мину, давая понять, что он думает о приличиях.

В это время появился доктор Майнер.

Швейцарец был в синей «пижаме» с широкими рукавами и мягких тапочках. На загорелом лице выделялись очень светлые глаза.

Вернер представил их с Печориным друг другу и объяснил цель визита. Майнер заволновался: он не хотел, чтобы «русская полиция вломилась к нему в лечебницу в поисках убийцы». Григорий Александрович успокоил его, убедив, что вероятность пребывания преступника в стенах его заведения крайне ничтожна, и даже если бы душегуб оказался одним из пациентов, это ни в коем случае не привело бы к появлению здесь местной полиции в том количестве, которое представил себе швейцарец.

– Мой метод основан на китайской медицине, – сказал Майнер, располагаясь на маленьком плюшевом диванчике. Его гости сели в кресла напротив. – Видите ли, хирургическое вмешательство в человеческое тело было у китайцев долгое время под запретом. Поэтому тамошним лекарям не оставалось ничего, кроме как влиять на организм посредством массажа, нажатия на особые точки, иглоукалывания и, конечно, питания. Рацион вообще считается на Востоке основным источником как болезней, так и здоровья. Прежде чем исцелять душу, необходимо привести в порядок ее вместилище – тело. Я убежден, что оболочка и содержимое пребывают в неразрывной связи и взаимно влияют друг на друга.

– Совершенно с вами согласен, доктор, – сказал Григорий Александрович. – Я никогда не мог понять, зачем отделять тело от души.

– Не очень по-христиански, мне кажется, – вставил Вернер.

– Пускай, – пожал плечами швейцарец. – Как медик я скептически отношусь к религии. А вы, коллега?

– Доказать существование Бога трудно. Впрочем, как и его отсутствие. Но давайте вернемся к вашему методу.

– Конечно. Что касается психики, то я придерживаюсь взглядов, которые изложил Нибзингер в книге «Пол и развитие».

– Первый раз слышу, – заметил Вернер.

– Он австриец. Труд совсем свежий, не успел приобрести популярность. Попался мне несколько лет назад.

– И какие же взгляды вы переняли у Нибзингера? – поинтересовался Печорин.

– Он полагает, что в каждом человеке соединяются мужское и женское начала, только у каждого в разных пропорциях. Конфликтом между ними и объясняются проблемы с психикой. Видите ли, Нибзингер считает, что женскому началу присущи чувственность и непродуктивность, в то время как мужскому, напротив, – аскетизм и созидательность. Чем больше долей каждого из этих противопоставленных друг другу начал в человеке, тем серьезнее конфликт.

– То есть, если мужское и женское представлены поровну, то человек сумасшедший? – спросил Печорин.

– Не совсем. Только в том случае, если эти начала не могут… как бы это сказать… договориться между собой. А это происходит по разным причинам. Вот их и необходимо установить, чтобы начать лечение.

– У Платона я читал об андрогинах – двуполых существах, – сказал Вернер. – И они были самодостаточны и совершенны. Никаких проблем с психикой.

– Потому что их мужское и женское начала не конфликтовали, – не растерялся Майнер. – Восстановить гармонию между ними – значит исцелить душу.

– Значит, ваш метод состоит в том, чтобы устранить причины, по которым мужчина и женщина в пациенте не могут «договориться»? – подвел итог Григорий Александрович.

– Именно, – улыбнулся швейцарец.

– И как, получается?

– Трудно сказать. Методика новая, результаты пока… неоднозначные.

– Что ж, остается лишь пожелать вам удачи.

– Спасибо. Я верю, что в конце концов мои усилия принесут плоды.

Майнер налил себе и гостям чаю из самовара.

– Так вы хотите посмотреть моих подопечных? – спросил он после непродолжительной паузы.

– Тех, кто поступил в последнее время, – ответил Григорий Александрович. – Много у вас таких?

– Всего двое. Остальные здесь минимум три месяца.

– Кто эти новенькие?

– Женщина и мальчик.

– Мальчик?

– Собственно, скорее юноша. Нервный срыв.

– Небось на почве неразделенной любви?

– Отчасти вы правы.

– Отчасти?

Майнер обмакнул бублик в чай и задумчиво пожевал губами.

– Отчасти, – повторил он. – Видите ли, этот молодой человек – я не стану называть его фамилию, ибо она довольно известна в Европе, – так вот, он влюбился в одну достойную девушку, и чувство было взаимно.

Дело шло к свадьбе, как вдруг юноше этому взбрело в голову, будто его возлюбленная должна в течение месяца погибнуть. Если быть точным – утонуть.

– И что же? – спросил Печорин. – Прав он оказался?

– Родственники невесты были возмущены. Они считали, что юноша не желает жениться и потому изображает манию.

– Понятно.

– А семья девушки как раз собиралась в путешествие на пароходе. И мероприятие это было давно уже запланировано. Жених умолял возлюбленную не плыть, но ее родители и слышать не хотели ни про какие «суеверия». В общем, семья отчалила из… впрочем, неважно, откуда.

– Утонули?

– Все трое! Мать, отец и невеста. Горничная и камердинер спаслись, потому что плыли в другом классе. Что вы на это скажете? Предчувствие?

– Совпадение, – сказал Вернер.

– Молодой человек утверждает, что видел, как его невеста тонет.

– Галлюцинации, – пожал плечами доктор.

Майнер взглянул на Печорина.

– А вы что думаете?

– Полагаю, иногда, под действием сильного чувства, человек способен увидеть судьбу дорогого ему существа, – ответил Григорий Александрович.

Вернер на это фыркнул:

– Вот уж не думал, что вы романтик!

– Во всяком случае, явление интересное, – сказал Майнер. – Юноша теперь винит себя в том, что не сумел уговорить девушку отказаться от плавания.

– Не служил ли он в кавалерии? – спросил Григорий Александрович.

– В их семье все мужчины служат в кавалерии.

– Вот как?

– Традиция.

– А как насчет склонности к мистике? Не рисует ли этот юноша какие-нибудь… символы? Знаки?

– Не замечал. Но он ведь здесь еще недолго.

– А кто ваша вторая пациентка? – спросил Григорий Александрович.

– Дама из русских. Молодая. Переживает из-за гибели ребенка. Отказывается разговаривать и все время вяжет. Ее поместил ко мне муж.

– Что вяжет? – спросил Григорий Александрович.

– Детские вещи.

– Ваши пациенты выходят за пределы лечебницы?

– Когда хотят. Но некоторым это просто не нужно.

– А этим двоим?

– Женщина не выходит. Она вяжет либо в своей комнате, либо на веранде. Изредка в саду на лавочке.

– А молодой человек?

– Да, он часто уходит гулять по окрестностям или в Пятигорск.

– Вы не записываете, когда пациенты уходят и приходят?

– Нет, учета не ведем. К чему?

Григорий Александрович с сожалением цокнул языком.

– Думаю, мы ограничимся беседой с юношей, – сказал он.

– К сожалению, сейчас его здесь нет.

– На прогулке?

– Увы.

– Не знаете, куда он отправился?

– Сказал, что в Пятигорск. Ему нужно купить табаку.

– А где именно?

Майнер развел руками:

– Этого он мне не сказал.

– И что, этот юноша ходит повсюду один?

– С сопровождающим, хоть ему самому это и не нравится.

– Санитар из вашей лечебницы?

– Нет, что вы! Его семья наняла человека в качестве… м-м…

– Телохранителя? – подсказал Григорий Александрович.

– Да, пожалуй. В общем, он всегда под присмотром.

– Всегда?

– Днем и ночью.

Печорин был разочарован: кажется, этот молодой человек не мог никого убить. Разве что нанятый соглядатай стал его сообщником.

– Кто за ним присматривает? – спросил Григорий Александрович. – Как выглядит?

– Высокий худощавый брюнет с закрученными усами. Всегда в серой тройке и кепи. Кажется, немец.

– Стало быть, и пациент ваш немец?

– В Европе много стран, где говорят на этом наречии, – уклончиво ответил Майнер.

Григорий Александрович решил, что молодой человек принадлежит к слишком известной фамилии – возможно, даже королевской. Ну, или что-то вроде того.

– Давно ваш пациент со своим телохранителем отбыли в Пятигорск? – спросил он Майнера.

– Примерно за четверть часа до вашего прибытия. Они отправились пешком, так что не могли уйти далеко. Вы не встретили их по пути сюда?

– Нет.

– Что ж, тут полно тропинок. Значит, разминулись.

Григорий Александрович и Вернер попрощались с Майнером и отправились в Пятигорск.

– Вы, доктор, знаете табачную лавку, в которой мог бы покупать такой человек, какого описал нам Майнер? – спросил Печорин, когда лечебница скрылась за деревьями.

– Думаю, надо проверить у Фильнера или Бубенникова.

– Тогда едем. Если судьба будет благосклонна, пациент швейцарца не успеет покинуть пределов магазина, и мы застанем его прямо там.

Печорину и Вернеру повезло: у входа в лавку Бубенникова они увидели молодого человека атлетического телосложения в сопровождении усатого верзилы в сером.

Григорий Александрович спешился и направился к юноше. Тот заметил его и остановился в ожидании.

У отпрыска знатной фамилии были зачесанные назад светлые волосы, большие голубые глаза, высокие скулы и прямой тонкий нос – словом, во всем сквозила древняя порода. Он смотрел на приближавшегося Печорина внимательно, однако без особого интереса.

Только теперь Григорию Александровичу пришло в голову, что он не знает, о чем говорить с этим юношей. Не скажешь ведь ему про убийства – эту тайну полагалось хранить от обитателей Пятигорска и его окрестностей. И потом, как начать разговор? «Не вы ли убили двух женщин, изрубив их шашкой?» Или: «Где вы были тогда-то и тогда-то, и кто может это засвидетельствовать?»

– Простите, – обратился к юноше Григорий Александрович. – Я был в лечебнице, и доктор Майнер сказал, что я найду вас в городе.

– Чем могу помочь? – у юноши был легкий немецкий акцент.

– Говорят, вы… видите будущее.

Телохранитель молодого человека недовольно сдвинул брови. Кепи он держал в руке и тихонько поигрывал им, ударяя о бедро. В его позе и движениях угадывалась немалая сила, которую он привык то и дело пускать в ход. «Должно быть, бывший военный или чин из тайной полиции», – решил, окинув его взглядом, Печорин.

Юноша слегка вздрогнул, лицо его побледнело.

– Я не гадатель, – проговорил он сухо. – Не занимаюсь предсказаниями. Вы обратились не по адресу.

– Мне только хотелось бы узнать, как я умру, – сказал Григорий Александрович, не смутившись отпором.

– Оставьте нас в покое! – проговорил, шагнув вперед, мужчина в сером. Вид у него становился все более воинственным.

– Я не с вами беседую, любезный, – ответил ему Печорин.

– Идемте! – сопровождающий взял юношу за руку. – Не говорите с ним.

Молодой человек не двинулся с места.

– Как я умру? – повторил Григорий Александрович, глядя ему в глаза.

– Я не знаю, – ответил пациент Майнера, вдруг совершенно успокоившись. – Со мной было такое лишь однажды. Думаю, доктор просветил вас про… мой случай. Кто вы?

– Григорий Александрович Печорин.

– Зачем вам знать, как вы умрете? Из простого любопытства?

– На самом деле я не хочу этого знать, – ответил Григорий Александрович. – Но мне нужно было привлечь ваше внимание.

Тонкие брови юноши слегка приподнялись.

– Тогда что вам угодно?

– Как вы приехали в Пятигорск?

– На поезде. Для чего вам?

– Познакомились с кем-нибудь по дороге?

– Что за расспросы?! – возмутился господин в сером. – Это просто смешно! На каком основании вы пристаете к отдыхающим? Мы будем жаловаться! – у него тоже был немецкий акцент, но гораздо сильнее выраженный, чем у его подопечного.

– Я ни с кем не знакомился, – ответил юноша. – А теперь мне действительно пора.

Он двинулся прочь со своим телохранителем. Григорий Александрович проводил его взглядом, не зная, что еще сказать. Допрос получился неудачным – это следовало признать. Впрочем, этот рассеянный юноша не походил на чудовище, пытающее и убивающее по ночам женщин. С другой стороны, так ли уж редко демоны приобретают обличье ангелов?

Вдруг молодой человек остановился и медленно обернулся. Лицо у него было снова бледно.

– А знаете, – сказал он, глядя на Печорина, – пока я говорил с вами, у меня возникло странное ощущение… Будто вы скоро умрете. Ну, или окажетесь на волосок от гибели. Не знаю только, как и когда это будет. Но, наверное, скоро.

С этими словами он пошел дальше, опираясь на руку своего провожатого. Господин в сером недовольно обернулся на Печорина и Вернера, однако ничего не сказал.

Григория Александровича глубоко поразили слова юноши. В основном из-за того, с какой интонацией они были произнесены – какая-то обреченность слышалась в них, и это пугало больше, чем смысл сказанного.

– Видите, он совершенно безумен! – с сожалением проговорил Вернер, когда молодой человек и его телохранитель отошли подальше и не могли его услышать. – Это мания. Должно быть, ему кажется теперь, что все, кого он встречает, скоро умрут. Надеюсь, Майнер ему поможет. Уверен, это временное явление, вызванное помутнением рассудка из-за гибели возлюбленной.

– А мне кажется, мы потеряли время! – с досадой отозвался Григорий Александрович.

– Я вижу, этот юноша огорчил вас. Не берите в голову. Это просто фантазии больного человека.

– Полагаю, вы правы, – сказал Печорин. – Но даже если бы он и обладал каким-то даром предвидения, его предсказание мало помогло бы мне.

– Куда вы теперь? – спросил Вернер.

Григорий Александрович достал из кармана часы на цепочке.

– Нужно подготовиться к балу, – сказал он.

– Еще рано.

– Тут главное настрой.

Доктор усмехнулся.

– Будете волочиться за княжной?

– Только если станет очень уж скучно, – слукавил Печорин.

– Что ж, я желаю вам удачи.

– Благодарю.

Расставшись с Вернером, Григорий Александрович направился в морг. Он хотел осмотреть трупы без доктора, потому что тот, в общем-то, мог оказаться убийцей. Хоть Вернер и не прибыл в Пятигорск на том же поезде, что и пострадавшие женщины, ничто не мешало ему высмотреть их на вокзале, затесавшись в толпу встречающих.

Конечно, трудно было вообразить мотив, побуждающий Вернера жестоко расправляться с девушками по ночам, но, с другой стороны, Печорин вообще не мог представить, чем руководствовался убийца. Что же касается доктора… Кто знает, как подействовала на него та история с дочкой горского князя? Кажется, Вернер обладал довольно впечатлительной натурой, хоть и старался это всячески скрывать. Возможно, иногда ему кажется, что он видит свою возлюбленную в других женщинах, и тогда… Интересно, кстати, что случилось с девушкой после того, как доктор изрубил на куски ее отца?

Григорий Александрович добрался до «холодной» быстро, но никого там не застал. Пришлось искать сторожа. Помощника у Вернера не было, так что Печорин оказался предоставлен самому себе. Сторож отпер ему дверь, когда Печорин объяснил, что уполномочен расследовать дело, и сел в уголке, скручивая папироску. Вид у него был сонный, а лицо опухшее, как у человека, который злоупотребляет вином. За Григорием Александровичем он не следил, а все больше зевал, не удосуживаясь прикрывать рот ладонью.

Печорин нашел тела убитых женщин. Это было несложно, потому что они больше походили на куски мяса, чем на людей, пусть и мертвых. Следов кнута разглядеть Григорий Александрович не смог, потому что все покрывали глубокие раны от шашки или сабли. Руки и ноги едва держались, у одной из жертв голова оказалась почти отрубленной. Были видны грубые стежки, которыми Вернер пришил ее к шее.

Печорин внимательно рассмотрел трупы. Он искал что-то необычное, что бросилось бы в глаза или просто показалось странным. Преодолевая брезгливость, проверил ногти, но они были чистыми.

Было странно прикасаться к холодной безжизненной плоти. Лишенные души, люди превращались в подобия экспонатов, выставленных в Кунсткамере. Они становились вещами. Пожалуй, это было страшнее всего: понимать, что живое существо может вдруг превратиться из двигающегося, мыслящего и чувствующего в нечто безликое.

Григорий Александрович представил, что лежит в гробу со сложенными на груди руками, между пальцами вставлена тонкая свечка. Его тело твердое, как застывший воск. Как трупы готовят к погребению? Он слышал, будто брюшную полость разрезают и достают все органы, а кровь сливают, чтобы закачать вместо нее особый бальзамирующий состав. Губы сшивают – не дай бог, если на похоронах у покойника отвиснет челюсть! А веки? Что делают с ними? Он ведь могут открыться. Тоже используют нитку?

Запах стоял в холодной нестерпимый, и Григорий Александрович пожалел, что не пользуется надушенным платком, как многие молодые люди, живущие в Москве и столице: сейчас приложить его к носу было бы очень кстати.

Сдерживая рвотные позывы, Печорин попросил сторожа перевернуть тела. Тот недовольно поворчал, но распоряжение выполнил.

– Тяжелые, – проговорил он, отступив.

Похоже, убийца сосредоточил усилия на спинах своих жертв: на груди и животе повреждений почти не было. Григорий Александрович обратил особое внимание на запястья и лодыжки. Следы от веревок отсутствовали. Значит, преступник не связывал женщин. Этого Печорин не ожидал. Как такое возможно? Они не кричали и не сопротивлялись, хотя не были опутаны и могли свободно убежать! Или не могли? Григорий Александрович попытался представить ситуацию, в которой человек позволяет бить и рубить себя, не издавая при этом ни звука и не стараясь спастись. Наверное, это возможно лишь при одном условии: когда жертва отравлена опием и не понимает, что происходит. Вероятно, даже не чувствует боли, ибо, как известно, опиат обладает свойством сильно притуплять ощущения – не зря же его используют во время операций.

Жаль, что нельзя проверить, принимали ли эти женщины наркотик.

Григорий Александрович раздвинул одной из убитых веки и от неожиданности отшатнулся. Он знал, что радужная оболочка меняет цвет после смерти, но впервые видел, чтобы глаз сморщился, как чернослив: он буквально ссохся и занимал внутри глазницы в два раза меньше места, чем положено. Как, интересно, Вернер объяснил бы это явление?

Печорин проверил глаза у второй жертвы – картина была та же. Тогда, воспользовавшись одним из инструментов, нашедшихся поблизости, Григорий Александрович не без труда открыл женщинам рты: пришлось просунуть металл между стиснутыми зубами и давить, пока челюсти не сломались с сухим хрустом.

Наблюдавший за этой операцией сторож недовольно засопел.

– Нет человеку покоя ни на этом, ни на том свете! – пробормотал он. – Как будто мало над ними поиздевались.

Печорин равнодушно проигнорировал эту реплику. Его интересовали трупы. Он верил, что мертвецы способны многое рассказать внимательному «слушателю».

Задержав дыхание, Григорий Александрович заглянул в рот первой жертве, затем – второй. Как он и думал, языки были сморщены и черны – словно иссушены продолжительным отсутствием влаги. Такое, наверное, часто можно увидеть в пустыне – у тех, кто заблудился там и погиб, не добравшись до колодца, – но не в Пятигорске, где вода бьет из земли буквально на каждом шагу. По какой причине подобное могло случиться с женщинами здесь?

Печорин осмотрелся в поисках журнала вскрытия. В углу стояло небольшое старое бюро, и Григорий Александрович подошел к нему. Выдвинув верхний ящик, он обнаружил кучу сломанных гусиных перьев. В другом лежали потрепанные книги по медицине.

Журнал нашелся в третьем. Печорин присел на стул и пролистал страницы до последних записей.

Большую часть того, о чем счел необходимым упомянуть доктор, он не понимал, но кое-что заинтересовало его: «Отвердение тела наступает обычно в течение трех суток в зависимости от разных условий. Однако труп Кулебкиной, доставленный в морг всего спустя несколько часов после смерти, был уже полностью окоченевшим. Затем ткани начали размягчаться, суставам возвращалась гибкость. К вечеру тело стало дряблым и рыхлым, после чего процесс отвердения возобновился. За два часа до повторного окоченения я случайно обнаружил, что глазные яблоки и язык почернели и выглядят так, словно лишились всей влаги. Органы эти походят на сухофрукты и вид имеют отвратительный и жуткий». Последние слова доктор зачеркнул, должно быть, устыдившись собственной впечатлительности.

Примерно такая же запись была сделана при вскрытии Асминцевой. Вернер не комментировал, по каким причинам окоченение приобрело столь необычный характер – лишь выражал недоумение.

Григорий Александрович закрыл журнал и убрал его на место.

– Я закончил, – кивнул он сторожу. – Скажите доктору, если увидите его, что меня посетила неожиданно одна идея, и я пришел, чтобы ее проверить, но ничего не нашел.

– Ладно, – буркнул тот, вставая, чтобы укрыть трупы простынями. – Увидишь его. Он тут и не появляется.

Это Григория Александровича вполне устраивало. Перед уходом он в последний раз взглянул на тела. Почему-то ему показалось вдруг, что они походят на пустые оболочки – словно вместе с жизнью из них улетучилось еще что-то… По спине пробежали мурашки.

«Вот ведь проклятая впечатлительность!» – подумал с досадой Печорин и решительно отвернулся.

Когда он вышел на улицу, то первым делом глубоко вдохнул теплый свежий воздух. Его потряс разительный контраст между жизнью и смертью: моргом и Пятигорском, усыпанным цветами, зеленью и залитым солнечными бликами. С другой стороны, разве не является цветущий сад, полный ароматов персиков и вишни, кладбищем для тысяч насекомых и десятков пресмыкающихся, птиц и земноводных? Разве не преют их тела во влажной почве, чтобы напоить корни растений и превратиться в благоухающие лепестки?

Григорий Александрович достал часы и отщелкнул крышку. Пожалуй, времени как раз хватит, чтобы зайти домой переодеться, сходить поужинать и затем привести себя в порядок перед балом.

Он зашагал по улице, глядя по сторонам, чтобы рассеять картины, виденные в морге, но вид изрубленных тел еще долго преследовал его. Только за ужином Григорий Александрович позабыл о них и сосредоточился на телятине и шампанском.

Было заметно, что ресторацию уже начали готовить к предстоящему балу: мебель расставили иначе, и повсюду ходили половые с ведрами и швабрами. Обедающие относились к этому снисходительно, понимая, что времени до девяти осталось не так уж много, а успеть нужно изрядно. Впрочем, в Москве или Петербурге подобного, конечно, увидеть было нельзя. Там ресторацию закрыли бы сразу после обеда, и никто в нее уже до самого вечера не попал бы. Григорию Александровичу нравилась бесцеремонность Пятигорска. Даже в этом было нечто экзотическое. Ему вообще нравилось все, что не походило на его прежнюю жизнь.


Глава 7,
в которой танцуют и обсуждают гальванизм


Григорий Александрович прибыл в ресторацию к девяти. Гостей было множество – съехалось почти все водяное общество. На улице запалили смоляные факелы, которые бросали на стены и аккуратно постриженные кипарисы оранжевые отсветы. Пахло горящим деревом и дымом, но ветер быстро уносил его прочь, так что дышать было легко и приятно.

Княгиня с дочерью явились в числе последних. Печорин заметил завистливые взгляды, которые бросали некоторые дамы вслед маленькой княжне. Она их заслуживала, ибо оделась с безупречным вкусом.

Грушницкий стоял в толпе под окном, прижав лицо к стеклу и не спуская глаз со своей богини. Княжна, проходя мимо, едва кивнула ему, но он просиял, как солнце.

Веры на балу, к удовольствию Печорина, не оказалось. При ней было бы затруднительно волочиться за княжной. Хоть это и входило в их план, женская ревность непредсказуема.

К удивлению Печорина, к Лиговским подошел адъютант Скворцова, и, судя по разговору, он был хорошо знаком с обеими дамами. Григорий Александрович пожалел, что на балу отсутствовал Вернер – доктор, кажется, знал все и обо всех. Пришлось выйти наружу, чтобы отыскать Грушницкого и спросить про Карского.

– Как? – удивился тот. – Ты не знаешь? Да ведь они с Лиговскими родственники. Правда, дальние. Не правда ли, Мэри очаровательна?

– Совершенно бесподобна, – заверил его Григорий Александрович. – Горячо одобряю твой выбор.

Он вернулся в зал и отыскал глазами Карского. Тот по-прежнему говорил с Лиговскими. Печорин припомнил, что, кажется, Вера упоминала его фамилию когда-то давно – оттого она и показалась ему знакомой еще раньше, на плацу, где Вернер демонстрировал свое искусство владения эспадроном. Значит, адъютант приходится Вере родственником и через ее брак познакомился с Лиговскими.

Танцы начались полькой, затем сыграли вальс. Шпоры зазвенели, фалды поднялись и закружились.

Григорий Александрович стоял позади толстой дамы, осененной розовыми перьями. Пышность ее платья напоминала времена фижм, а пестрота негладкой кожи – счастливую эпоху мушек из черной тафты. Самая большая бородавка на ее шее прикрыта была фермуаром.

Она говорила своему кавалеру, драгунскому капитану, которого Печорин видел за игровым столом у Раевича (кажется, он входил в число приятелей москвича, которых тот привез с собой):

– Эта княжна Лиговская – несносная девчонка! Вообразите, толкнула меня и не извинилась, да еще обернулась и посмотрела на меня в лорнет! И чем она гордится? Я слыхала, ее семья попала в денежные затруднения, и вроде мать даже у кого-то из московских одалживалась. Но это секрет, разумеется.

– Ерунда! – убежденно отозвался капитан. – У Лиговских денег куры не клюют. Им к ростовщикам ходить без надобности.

– Это все ширма, мой дорогой, ширма! – не унималась дама, которой ужасно хотелось, чтобы Лиговские были непременно бедны. – Вы наблюдаете последний блеск, так сказать. Вот увидите, не пройдет и полгода, как все узнают об их разорении.

– Будет вам, – усмехнулся капитан. – С Лиговскими такого быть не может. Вас ввели в заблуждение.

– Во всяком случае, маленькую нахалку не мешало бы проучить! – надувшись, сказала дама.

– За этим дело не станет! – ответил капитан и тут же отправился в другую комнату.

Пользуясь свободой здешних обычаев, позволяющих танцевать с незнакомыми дамами, Печорин подошел к княжне, приглашая ее вальсировать.

Она едва смогла заставить себя не улыбнуться и скрыть торжество. Приняв равнодушный вид, княжна небрежно опустила руку на плечо кавалера и наклонила слегка голову набок.

Григорий Александрович был вынужден признать, что давно уже не встречал более сладострастной и гибкой талии.

Свежее девичье дыхание касалось его лица, и иногда локон, вспорхнув в вихре вальса, скользил по его щеке.

Они сделали три тура. Княжна вальсировала на удивление хорошо. Она запыхалась, глаза ее помутились, и полураскрытые губки едва смогли прошептать положенное «Спасибо, месье!».

Пора было переходить в наступление. Противник казался уже достаточно подготовленным. Поэтому, приняв покорный вид, Григорий Александрович сказал:

– Я слышал, что, будучи вам вовсе незнаком, я заслужил вашу немилость. Будто бы вы считаете меня дерзким. Неужели это правда? Если я имел дерзость вас чем-нибудь оскорбить, то позвольте мне иметь еще большую дерзость просить у вас прощения. Я бы очень желал доказать вам, что вы насчет меня ошибались.

– Вам это будет довольно трудно, – состроив гримаску, ответила княжна.

– Отчего же?

– Вы у нас не бываете, а эти балы, вероятно, не часто станут повторяться.

– Нельзя отвергать кающегося преступника, ибо от отчаяния он может сделаться еще преступнее… – начал было Печорин, однако хохот и шушуканье окружающих заставили его обернуться и замолчать.

В нескольких шагах от них с княжной стояла группа мужчин, и в их числе драгунский капитан, казавшийся очень довольным и потиравший руки. Он хохотал и перемигивался с товарищами. Это не предвещало ничего хорошего для княжны, как сразу догадался Печорин, однако сулило кое-что полезное для него.

От группы вдруг отделился господин во фраке с длинными усами и красной рожей и, качаясь, направился прямо к княжне. Было совершенно ясно, что он пьян.

Остановившись напротив растерявшейся княжны и заложив руки за спину, он уставился на нее мутными глазами.

– Ангажирую вас на мазурку! – прохрипел он надтреснутым голосом. Весь его вид служил примером наглости и неуместной развязности. – Разве вам не угодно? – продолжил он, видя, что княжна молчит в смятении. – Я таки опять имею честь вас ангажировать… Вы, может, думаете, что я пьян? Это ничего! Я так даже гораздо свободнее себя чувствую с дамами, могу вас уверить. – И он ухмыльнулся в свои длинные усы.

Григорий Александрович понял, что настало время действовать. Судьба подарила ему прекрасный шанс стать тем самым героем, который должен спасти героиню от неминуемой гибели. Княгиня была от дочери далеко и ничего не видела, один адъютантик из знакомых княжны спрятался за чужие спины, чтобы не оказаться замешанным в скандал. Словом, все было готово!

В этот момент в дверях появился Карский с бокалом шампанского в руке и, кажется, мгновенно оценил ситуацию. Брови его сдвинулись. Судя по всему, он намеревался вмешаться, так что нельзя было терять ни секунды.

Печорин решительно шагнул к пьяному господину, крепко взял его за руку повыше локтя и проговорил, пристально глядя нахалу в глаза:

– Я прошу вас удалиться, поскольку княжна давно уже обещала танцевать мазурку со мной.

Господин нисколько не стушевался. Очевидно, он был готов к тому, что кто-нибудь спровадит его, и весь демарш состоял в том, чтобы втянуть княжну в неприятный и громкий скандал.

– Ну, ничего не поделаешь, – сказал он. – В другой раз! – засмеявшись, он направился к своим товарищам, которые немедленно увели его в другую комнату.

Григорий Александрович был вознагражден глубоким, чудесным взглядом. Княжна тотчас подошла к своей матери и все ей рассказала. Через несколько минут княгиня отыскала Печорина в толпе.

– Как случилось, что мы до сих пор с вами незнакомы? – спросила она после того, как поблагодарила и объявила, что знала мать Григория Александровича и была дружна с полудюжиной его тетушек. – Признайтесь, только вы один в этом виноваты.

– Чем же? – спросил Печорин, делая удивленное лицо.

– Вы так всех дичитесь, что это ни на что не похоже! Но я надеюсь, что воздух моей гостиной разгонит ваш сплин. Не правда ли?

Таким образом, Печорин получил приглашение бывать у Лиговских, для чего, собственно, и приехал на бал. И не просто получил, а при каких обстоятельствах!

Кадрили тянулись ужасно долго. Наконец, с балкона загремел вальс, и Григорий Александрович с княжной уселись. Неприятное впечатление, произведенное на нее сценой с пьяным господином, постепенно рассеялось: личико ее расцвело, и она мило шутила, а разговор ее был остер, жив и свободен.

– Вы странный человек! – сказала она Печорину, подняв на него свои бархатные глаза и делано усмехнувшись.

– Я не хотел с вами знакомиться, – сказал Григорий Александрович, – потому что вас окружает слишком густая толпа поклонников, и я боялся в ней исчезнуть.

– Напрасно! Они все прескучные, – отозвалась княжна поспешно и покраснела.

– Неужели все? Даже мой друг Грушницкий?

– А он ваш друг?

– Да.

– Он, конечно, не входит в разряд скучных. Скорее, его можно отнести к несчастным.

Печорин невольно рассмеялся на это замечание.

– Вам смешно? – обиделась княжна. – Я б желала, чтоб вы были на его месте…

– Да я был уже юнкером, – перебил ее Григорий Александрович. – Право, это самое лучшее время моей жизни.

– А разве он юнкер? – удивленно спросила княжна.

– А кто же, вы думали?

– Ничего я не думала. Кто эта дама? – княжна сменила тему, и Печорин не стал возвращаться к разговору о Грушницком. Все, что хотел, он уже сказал.

В какой-то момент, когда Григорий Александрович остался один, к нему подошел Раевич. Вернее, возник поблизости.

– Мы с вами хотели переговорить, – сказал он, слегка поклонившись. – Надеюсь, я не кажусь вам навязчивым?

– Отнюдь. Напротив, я вас нахожу очень интересным человеком.

Раевич сдержанно улыбнулся в усы.

– Вы подумали над моими словами?

– Про сто тысяч?

– Да, про них.

– Деньги хорошие. Как вы хотите спорить?

Раевич осмотрелся, чтобы убедиться, что их никто не слышит. Кажется, все вокруг были заняты своими разговорами и не обращали на банкомета и Печорина внимания.

– Стреляйтесь, – сказал тихо Раевич, наклонившись к собеседнику.

– С кем?

– С кем хотите. Не желаете стреляться, испытайте судьбу иначе. Любым угодным вам способом.

– Как Вулич? Или сыграть с кем-нибудь в американскую рулетку?

Раевич улыбнулся, давая понять, что Печорин на правильном пути.

– А Вахлюеву вы предлагали рискнуть на сто тысяч, когда казак заперся в хате?

– Полицеймейстер не трус, конечно, однако человек осторожный. Больше осторожный, чем жадный. Зато вы вот могли в тут ночь стать богаче.

– Если бы знал о ваших пари.

– И если бы заключили его.

– Жалко, что вы не предложили раньше.

Раевич посмотрел на собеседника внимательным взглядом.

– Я уверен, вам еще не раз захочется рискнуть жизнью, – сказал он.

– Зачем вам души? Вы что, Мефистофель?

Раевич поморщился.

– Фу, какая мелодрама! Вернее, оперетта. Нет, я не Дьявол. И ничего подписывать кровью не придется.

– Тогда что?

– Довольно устного, ясно выраженного согласия.

– И оно будет иметь силу?

– Безусловно. Чем поставленная на бумаге закорючка надежней слова офицера и дворянина?

– В этом вы, конечно, правы. Тем более, когда речь идет о такой тонкой материи, как душа.

– Совершенно верно.

– И все-таки, – не сдавался Григорий Александрович, – я не понимаю вашей выгоды.

– Думаете, душа не стоит ста тысяч?

– Может, и стоит, да только вам-то она на что? В банк не положишь и по закладным ею не расплатишься. Разве что вы Сатана, хоть и утверждаете обратное. – Печорин улыбнулся. – Тогда ваш интерес, конечно, понять нетрудно.

– Я вам уж говорил, что я в Дьявола только играю. Все дело в том, что понимать под словом «душа». Большинство полагает, что это нечто, даваемое нам Богом и им же потом забираемое. Немного напоминает аренду, вы не находите?

– Никогда об этом не задумывался. Ну а вы как об этом судите?

– Я называю «душой» жизненную эманацию. Энергию, если угодно.

– И вы верите в такие вещи?

– «Верить» не совсем то слово. Скорее… я обладаю знанием.

– Вы, помнится, упомянули о каком-то особом условии.

– Упомянул. Но мне кажется, вы пока не готовы его услышать.

– Отчего же?

– Будет лучше, если вы сначала решитесь заключить пари.

– Да что же мне помешает сказать, что я готов спорить, чтобы узнать от вас об условии? – рассмеялся Григорий Александрович.

– Сроки, разумеется.

– Есть еще и сроки?

Раевич развел руками.

– Конечно! Иначе все было бы слишком уж просто, вы не находите?

– Пожалуй, вы правы, – согласился Печорин.

– После заключения пари вам следует рискнуть жизнью в течение двенадцати дней. Если вы опоздаете, душа ваша отойдет ко мне.

– После смерти?

– Разумеется. Что же касается условия, могу лишь намекнуть, что вам, возможно, захочется подстраховаться на случай проигрыша.

– Я должен подумать.

– Конечно. Сообщите мне, если решитесь.

Печорин раскланялся с Раевичем, весьма заинтригованный. Судя по всему, с москвичом спорили часто, и в Пятигорске он, безусловно, нашел людей, готовых рискнуть за сто тысяч. Кто, право, пожалеет душу в обмен на такую сумму, если с тобой торгуется не сам Сатана? А что, если Раевич и есть дьявол, да только врет, что не он? Григорий Александрович улыбнулся этой мысли: на князя тьмы банкомет не походил. Калибр маловат!

Печорин направился к княжне, которая уже искала его глазами, не понимая, отчего он вдруг покинул ее. Карский составлял ей компанию, но при появлении Печорина ретировался с явным облегчением – должно быть, ему порядком наскучило «сторожить» княжну. Григорию Александровичу пришло в голову, что он делал это по просьбе княгини, обеспокоенной давешней сценой с пьяным господином.

– Вы говорили с Илларионом Михайловичем? – спросила княжна, когда они с Печориным встретились.

– С Раевичем?

– Да, это он.

– Надо же. Не знал, как величать его по батюшке.

– Вы знакомы? Помнится, вы и на прогулке беседовали.

– Познакомились здесь, на водах. А ваша семья с ним дружна? Я видел, что вы и ваша маменька прогуливались с ним.

– Я не сказала бы, что дружна. Но он приглашен к нам и заходит время от времени. Маменька, кажется, не очень его любит, но почему-то принимает.

– Не знаете, почему?

Княжна покачала головой.

– А вы о чем с ним говорили?

– Об игре. Он, кажется, банкомет.

– Да, маменька говорила, у него часто играют. А еще он привез в Пятигорск какую-то машину. Новейшее изобретение.

– Неужели?

Вот это новость! Как может быть московский банкомет связан с наукой? Или княжна что-то напутала?

– Кто же изобретатель?

– Не знаю. Может, Илларион Михайлович? – в голосе княжны прозвучало сомнение.

– А что это за машина?

– О, я понятия не имею. Знаю только, что он поставил ее у себя дома. Говорят, она не совсем готова. Илларион Михайлович обещал, что, когда ее доделают, он даст представление.

– Вот как, – проговорил Печорин, которому почему-то подумалось, что едва ли речь идет о безобидном развлечении вроде волшебного фонаря или фейерверков. Впрочем… кажется, Раевич был немного не в себе. Может, он сумасшедший, одержимый своеобразной манией? Во всяком случае, при встрече надо будет спросить его про машину. – Так он фокусник? – проговорил Григорий Александрович. – Вот уж не подумал бы!

– Да, он мало подходит для этой роли, – согласилась княжна. – Думаю, это будет все-таки скорее научный эксперимент. Илларион Михайлович очень интересуется электричеством.

– Неужели?

– О, да! Он буквально одержим этим явлением.

– Может, он задумал удивить нас гальванизмом? – предположил Печорин. – Я слышал, в Европе подобные представления в моде. Кажется, в Лондоне господин Альдини буквально поразил зрителей демонстрацией действия животного электричества. Он подсоединил к телу казненного убийцы полюса стодвадцативольтного аккумулятора. Когда провода помещались на рот и ухо, мышцы челюсти начинали сокращаться, так что казалось, будто лицо убийцы корчится от боли.

– Это ужасно! – откликнулась княжна. – Проделывать подобное с человеческим телом – пусть даже оно принадлежало преступнику – кощунство!

– Согласен. Но зрители были впечатлены, особенно когда левый глаз убийцы открылся, словно тот желал взглянуть на своего мучителя. Один из ассистентов Альдини лишился от ужаса чувств и потом несколько дней страдал умственным расстройством.

– Илларион Михайлович рассказывал об электрофизиологии, – княжна старательно выговорила это слово и улыбнулась, очень довольная собой. – Но несколько пренебрежительно. Он считает, что эксперименты мсье Альдини ничего не доказывают, а только пускают публике пыль в глаза. Однажды он обмолвился, что электричество способно на куда большее, чем сокращать мертвые мышцы, – так он выразился, я это хорошо запомнила.

– Вполне вероятно, что господин Раевич прав. Вы собираетесь присутствовать на представлении? – спросил Печорин.

– Меня интересуют подобные вещи. Прогресс неизбежен, и нужно быть в курсе… новейших веяний.

Зазвучала мазурка, и Григорий Александрович закружил княжну в танце. Он чувствовал, что она уже влюблена, хоть и не желает показать этого. Оставалось только закрепить результат. Да за этим дело не станет: человеку, опытному в любви, для этого нужно лишь запастись терпением и действовать уверенно.

Хотя зачем добиваться любви молоденькой девочки, которую он даже не собирается обольщать и на которой не желает жениться? Если б княжна была неприступной красавицей, то могла бы привлечь трудностью предприятия, но ведь она не ослепительно хороша и уж точно не неприступна. Значит, дело в потребности любви, которая мучает мужчину в молодости, бросая от одной женщины к другой, пока он не найдет ту, которая его терпеть не может? Тогда рождается бесконечная страсть, секрет которой в невозможности достигнуть цели.

И правда, есть необъятное наслаждение в обладании молодой, едва распустившейся душой! Она как цветок, лучший аромат которого испаряется навстречу первому лучу солнца, и его надо сорвать в эту минуту, а потом, надышавшись досыта, бросить на дороге: авось кто-нибудь поднимет!

Григорий Александрович чувствовал в себе эту ненасытную жадность, поглощающую все, что встречается на пути. Главное его удовольствие – подчинять своей воле окружающих, возбуждать к себе чувство любви, преданности и страха, быть причиной страданий и радостей, не имея на то никакого права.

Возможно, чувство, подобное этому, заставляет и Раевича заключать нелепые пари на души, вовлекая тем самым людей в игру, где он задает правила, подчиняет себе других и внушает им страх: а что, если душу все-таки можно потерять так, как говорит банкомет?

– Вы, кажется, думаете о чем-то своем, – ревниво проговорила княжна, заметив, что Григорий Александрович все молчит и смотрит в сторону.

– Уверяю вас, что мысли мои не далеко улетели от вас, – ответил тот заранее заготовленной для таких случаев фразой.

Княжна покраснела от удовольствия и опустила голову, чтобы скрыть смущение.

Наконец бал закончился, и гости разъехались по домам.

Григорий Александрович решил прогуляться, несмотря на поздний час. Было прохладно, и небо заволокло тучами, однако месяц частично виднелся, освещая дорогу.

На бульваре Печорина неожиданно нагнал Грушницкий. В его глазах блистал какой-то смешной восторг. Молча он стиснул Григорию Александровичу руку и сказал трагическим голосом:

– Благодарю тебя, Печорин! Ты понимаешь меня?

– Нет, но, во всяком случае, не стоит благодарности.

– Как?! Мне рассказали о том, что ты заступился за Мэри на этом злосчастном балу! А ты уж и позабыл?

– Кто же тебе рассказал?

– Неважно. Я благодарю тебя.

Григорий Александрович не мог слушать его всерьез.

– А что, у вас все общее, даже благодарность? – спросил он насмешливо.

– Послушай, – важно сказал Грушницкий, – пожалуйста, не подшучивай над моим чувством! Я люблю ее до безумия и надеюсь, что она тоже меня любит.

– Это все прекрасно, однако уже поздно…

– Постой! У меня есть к тебе просьба.

– Какая?

– Ты получил приглашение бывать у Лиговских?

– Получил.

– Ну да, еще бы. Так ты будешь у них завтра вечером?

– Не знаю пока.

– Обещай мне замечать все. Я знаю, ты опытен в этих вещах, ты лучше меня знаешь женщин. – Грушницкий картинно всплеснул руками. – Женщины! Кто их поймет? Давеча глаза княжны пылали страстью, останавливаясь на мне, а сейчас они тусклы и холодны.

– Когда ж ты успел заметить?

– Я видел ее, когда она садилась в карету?

– И охота тебе было стоять тут?

– Ты не понимаешь!

– Не понимаю. Но, так и быть, просьбу твою исполню.

– Спасибо тебе! Я тоже буду. Потом расскажешь, что заметил.

Они расстались, и Печорин отправился домой, думая о том, как глупеют люди, стоит им влюбиться. Он знал это по себе, хотя давно уж не позволял себе ничего подобного. Впрочем, заблуждение Грушницкого было ему только на руку.


Глава 8,
в которой маршируют мертвецы и слушают пение


На следующий день Григорий Александрович отправился к доктору Вернеру и застал того дома невыспавшимся и злым на весь мир.

– Проигрался! – пожаловался Вернер, раскуривая папиросу. – В пух и прах! А вы зачем пожаловали?

– Мне надо поговорить с тем раненым офицером, про которого вы рассказывали.

– С Фатовым? Чудесное исцеление?

– Да. Или он все еще молчит?

– О, нет. Дар речи недавно вернулся к нему.

– Замечательно.

– Что ж, я вас провожу. Только на что он вам?

– Увидите.

Вернер оделся, и они с Печориным отправились к больному.

– Скажите, доктор, – обратился по дороге Григорий Александрович к своему спутнику, – неужели вы ни разу не спросили своего подопечного, что он видел на том свете? Ведь не каждый день ваши пациенты возвращаются из небытия. Да еще и с выражением неописуемого ужаса во взоре.

– Увы, не каждый, – искренне ответил Вернер. – Разумеется, я расспросил Фатова, как только он смог говорить.

– И что? Видел он Боженьку или Сатану? Скорее, Сатану, я думаю. Иначе его взгляд не произвел бы на вас столь тягостного впечатления.

– Увы, нет. Ничего подобного. Фатов утверждает, что после смерти перенесся в некую странную местность, где не было ничего, кроме серого неба и ровного, то есть совершенно ровного, каменного плаца – так он выразился. И там он бродил в полном одиночестве, охваченный ужасом неизвестности, пока не увидел приближающуюся колонну людей. Мужчины и женщины всех возрастов были наги и худы так, что кости проступали сквозь кожу – казалось, они не ели несколько недель. Несчастные медленно брели, опустив головы. Фатов хотел окликнуть их, но из его рта не вырвалось ни единого слова, потому что воздуха не было, и звуки в этом мире не распространялись. Тогда мой пациент осознал, что до сих пор не сделал ни вдоха. Колонна людей прошла мимо, и ни один даже не взглянул на него. Складывалось впечатление, что они точно знают, куда движутся, поэтому Фатов последовал за ними. Тогда ему казалось, что нет ничего хуже, чем остаться в одиночестве на пустом плацу. Но вскоре Фатов догадался, что те, с кем он отправился в путь, – мертвецы. Вернее, души умерших, направляющиеся… хм… кто знает? – Вернер усмехнулся. – Может, и в ад! Фатов, по крайней мере, решил, что попадет именно туда.

– И его охватил еще больший ужас?

– А вы как думаете? Чувствуя себя еще живым, он шагал позади мертвецов и не мог решиться отстать от колонны.

– Не будучи уверен, что вечно бродить по бескрайнему плацу лучше, нежели угодить к чертям на сковородку? – подхватил Печорин.

Вернер кивнул.

– А далее? – спросил Григорий Александрович.

– Потом все исчезло, и Фатов очнулся. Ожил, иначе говоря. Вот и все, что он мне рассказал.

– И как вы, материалист, объясняете его видения?

– Галлюцинации, – убежденно ответил Вернер. – Каждый человек имеет какие-то представления о загробной жизни. Фантазии, сведения, почерпнутые из книг… всякое, в общем. И эти картинки складываются в мираж, порождаемый в момент смерти погибающим мозгом, который, как известно, сохраняет некоторое время активность даже после того, как сердце остановилось. Кстати, вы можете сами расспросить об этом Фатова, если желаете. Мы уже пришли, – добавил Вернер, указав на дом с мезонином и плющом вдоль веранды.

Фатов квартировал на втором этаже и лежал в постели, обложенный подушками. Вид у него был неважный: тощий, бледный, с восковой кожей и впавшими глазницами, офицер больше походил на труп, но осмотревший его Вернер заявил, что пациент идет на поправку.

– Поразительно! – пробормотал он, садясь на подоконник.

Григорий Александрович расположился на стуле возле кровати. В комнате пахло лекарствами и немытым телом.

– Мне поручено расследовать одно дело, – сказал Печорин, глядя на Фатова. – И поручено лично князем Скворцовым.

– Вы про наш спор? – удивился офицер. – Так ведь… обошлось.

Печорин подался чуть вперед, понизил голос:

– Вы заключали пари с Раевичем?

Глаза у Фатова широко раскрылись, взгляд стал испуганным. Теперь он напоминал раненого затравленного зверька, к которому подбирается охотник, чтобы произвести последний выстрел.

– Не отпирайтесь – я вижу, что да! – сказал Печорин твердо. – Почему вы остались живы? Вы должны были умереть. Вы проиграли и должны Раевичу душу? А может, вы уж и рассчитались? – последнее слово Григорий Александрович произнес насмешливо, почти шепотом. Он знал, что, по условиям спора, душа отходила банкомету лишь после смерти, но хотел напугать офицера и заставить его во всем признаться.

Фатов затрясся, как в лихорадке.

– Нет! – выдохнул он хрипло. Губы у него дрожали, на висках выступил пот. – Я ничего ему не должен! Слышите! Ни-че-го! Выкуп! У меня был выкуп!

– Какой выкуп? – насторожился Григорий Александрович.

– Бог мой, что вы делаете?! – всполошился Вернер, слезая с подоконника. – Вы его убьете!

– Его не убила пуля! – огрызнулся Печорин. – Куда уж мне?! Говорите, что за выкуп такой?! – гаркнул он, в упор глядя на Фатова.

Офицер крепко зажмурился и сжал зубы.

– Про какой выкуп вы сказали? – настаивал Печорин, но офицер только мотал головой и глаз не открывал.

Так продолжалось минут пять, потом Григорию Александровичу надоело. Он встал.

– Как угодно! – сказал он раненому с досадой. – Но лучше бы вам рассказать все сейчас, не дожидаясь, пока правда выплывет наружу. А она выплывет, вот увидите!

Он постоял еще немного, ожидая, не одумается ли офицер, но тот молчал. Губы его дрожали, кадык судорожно ходил вверх-вниз. По бледному лицу стекал пот.

– Идемте, доктор! – бросил Печорин Вернеру и вышел из комнаты. – Да не переживайте вы! Ничего с вашим феноменом не случится!

Вернер догнал его на улице – после того, как убедился, что жизни раненого не угрожает опасность.

Григорий Александрович стоял, покуривая папироску, и вспоминал Вулича. Во время спора между ним и поручиком кто-то спрашивал о выкупе. Похоже, это было частью пари, которые заключал Раевич. Тем условием, которого пока не знал Печорин.

– Он еще очень слаб, – сказал Вернер, подходя. – Думаю, он бредил.

– Вовсе нет. Он проговорился.

– Да о чем? О каком-то выкупе! Нет карточных игр, где требуется что-то выкупать. По крайней мере, мне о них не известно, и здесь в такие не играют.

– Знаю, доктор. Но не думаю, что речь шла о карточной игре.

– Тогда о чем?

– О другой. Где рискуют большим, нежели деньги.

– Вы про американскую рулетку? Но там тоже нет никакого выкупа.

Григорий Александрович выкинул папиросу и зашагал вниз по улице. Вернер поспешил за ним.

Погода быстро портилась с самого утра: со стороны гор надвигались тучи, и воздух становился холоднее. Тянуло ветерком, обещавшим к вечеру стать довольно сильным.

Вернер неприязненно поглядел на небо и зябко поежился, хотя было еще вполне тепло.

– Не понимаю, для чего вам вообще понадобилось говорить с Фатовым, – сказал он. – Его случай мог бы заинтересовать медицинское светило, ну, просто любопытствующего, а вам-то поручили искать убийцу.

– Быть может, я отношусь к числу любопытствующих.

– Эта роль вам не подходит.

– Отчего же? Напрасно вы так думаете. Я очень часто изнываю от скуки. Она преследует меня, куда бы я ни…

– Но не сейчас, – перебил его Вернер, явно досадуя на то, что Печорин не желает объяснить ему толком, для чего ему понадобилось говорить с раненым офицером, и увиливает. – Не тогда, когда у вас есть дело. А оно у вас имеется.

– Да, – согласился Григорий Александрович. – Сейчас мне не до сплина. Хотя я и приехал в Пятигорск совсем с иной целью, нежели поиски убийцы. И вы правы: я допускаю, что Фатов может иметь отношение к убийствам. Может, не к ним самим, но то, что с ним случилось, связано с какими-то событиями, происходящими в Пятигорске, и является… как бы это сказать… частью плана.

– Чьего плана?

Печорин пожал плечами.

– Если бы я знал, то уже скучал бы.

– Зато Михал Семеныч прыгал бы от радости.

Печорин попытался представить князя скачущим от восторга, но не сумел.

– Я сделаю все, чтобы не разочаровать его, – сухо произнес он. – Скажите только, вы вполне уверены, что ваш пациент не мог выздороветь от… естественных причин?

Вернер взглянул на собеседника и усмехнулся.

– Иными словами, считаю ли я его случай чудом?

– Если вам угодно так это назвать.

– Фатов умер и воскрес. Что еще вам нужно?

– Благодарю вас, доктор. А с кем он стрелялся?

– Да вы его знаете. Личный адъютант князя. Тот, который встретился нам на плацу.

– Карский? – удивился Печорин.

– Он самый. Захар Леонидович.

– Почему вы мне сразу не сказали?

– Откуда ж я мог знать, что вас это интересует?

– Вы правы. Ну хорошо, а где он живет?

– У него фатера в присутствии. Хотите его допросить?

– Почему бы и нет? Перед Фемидой все равны, верно?

– Только я вам не советую говорить с ним так же, как с Фатовым. Птица другого полета.

– Нет, – подумав, ответил Григорий Александрович. – Этот все равно не признается. Раз уж Фатов стиснул зубы, от Карского и подавно толку не будет.

«Интересно, спорил ли адъютант с Раевичем, или только ваш медицинский феномен», – мысленно добавил Печорин.

– Да они вроде друг с другом пари заключили, – отозвался Вернер. – Фатов предложил Карскому сыграть, тот и согласился.

– Зачем адъютанту было так рисковать?

– Так ведь пьяны оба были в стельку!

– На что хоть спорили?

– А на лошадку ту, что вы видели. Белой масти. Это ж Фатова животина была. И больно она Карскому приглянулась. Он все просил: продай да продай! А Фатов отказывался.

– А тут вдруг сам предложил?

– Ну да. Деньги, видать, понадобились.

– Проигрался?

Вернер пожал плечами.

– Играл иногда, это верно. Видел его несколько раз у Раевича.

– Значит, хоть Фатов и не умер, спор с Карским проиграл?

– Ну, пуля-то ему досталась.

– Это верно. А адъютант, помнится, врал, будто у турка сторговал животину-то.

– Так зачем ему афишировать? Дельце-то скандалом попахивает. А на такой должности, как у Захара Леонидовича… сами понимаете.

– Что ж, доктор, спасибо. Теперь я вынужден вас покинуть. Но мы еще увидимся и, даст Бог, не раз.

Распрощавшись с Вернером, Григорий Александрович отправился к дому Лиговских. Он получил приглашение бывать у них и не собирался им манкировать. Вера и ее муж квартировали там же, но на другом этаже, так что это было во всех отношениях очень удобно для Печорина. Он мог приходить в гости к Лиговским, а видеться со своей любовницей. При этом волочась за маленькой княжной – для отвода глаз и собственного удовольствия.

Проходя мимо дома, Григорий Александрович увидел Веру у окна. Она тоже заметила его, и они обменялись особенными взглядами, как люди, которых связывает тайна.

Вскоре после того, как Печорин вошел, Вера спустилась, и он был ей представлен княгиней.

За чаем Григорий Александрович старался понравиться княгине, шутил, заставляя ее несколько раз смеяться от души. Княжна едва сдерживалась, чтоб не выйти из принятой роли и не рассмеяться – очевидно, она считала, что томность идет ей больше веселости.

Грушницкий тоже был. Он мало говорил, зато постоянно бросал на княжну пламенные взгляды и, кажется, был рад, что шутки Печорина на нее не действуют. Он улучил момент и поймал Григория Александровича в стороне от остальных гостей.

– Поздравь меня! – зашептал он, сияя от счастья. – Я произведен нынче в офицеры!

– Рад за тебя, но поздравить не могу, – ответил Печорин.

– Почему?

– Солдатская шинель тебе очень идет, и признайся, что армейский пехотный мундир, сшитый здесь, на водах, не придаст тебе ничего интересного. До сих пор ты был исключением, а теперь подойдешь под общее правило.

– Ты не представляешь, сколько надежд придали мне эти эполеты, – отмахнулся Грушницкий. – Нет, я теперь совершенно счастлив!

– Прикажешь объявить княжне о твоей радости?

– Нет, пожалуйста, не говори. Хочу ее удивить.

– Как твои дела с нею?

Грушницкий смутился и задумался: было заметно, что ему хотелось похвастаться, солгать, но было совестно, а вместе с тем и стыдно признаться в истине.

– Как ты думаешь, любит ли она тебя? – спросил Печорин.

– Любит ли? Помилуй, какие у тебя понятия! Как можно так скоро? Да если даже она и любит, то порядочная женщина этого не скажет.

– По-твоему, порядочный человек должен молчать о своей страсти?

– На все есть манера. Многое не говорится, а отгадывается.

– Это правда, – согласился Григорий Александрович. – Только любовь, которую мы читаем в глазах, ни к чему женщину не обязывает, тогда как слова… Берегись, Грушницкий, она тебя надувает.

– Она? – Грушницкий самодовольно улыбнулся. – Мне жаль тебя, Печорин!

– Когда же ты явишься в мундире?

– Через несколько дней. Я уж договорился с портным. Разбойник заломил такую цену! Но я сторговался. Поспеет как раз к балу. Наконец я буду с нею танцевать целый вечер, – проговорил Грушницкий мечтательно, бросив взгляд на княжну, сидевшую с маменькой в другом конце комнаты. – Вот наговорюсь!

– Что за бал? – спросил Печорин.

– Разве не знаешь? Здешнее начальство взялось его устроить.

На том разговор и кончился.

После чая все пошли в залу. Проходя мимо Веры, Григорий Александрович спросил тихо:

– Довольна ли ты тем, что я сделал? Теперь мы сможем видеться здесь.

Она ответила взглядом, исполненным любви и благодарности. К удивлению Печорина, взгляд этот был ему приятен – а ведь казалось, он давно привык к подобным изъявлениям. Похоже, прежнее чувство постепенно захватывало его все сильнее.

В зале княгиня усадила дочь за фортепьяно. Гости просили ее спеть. Пользуясь суматохой, Григорий Александрович отошел с Верой к окну.

– Ты не должен искать встречи со мной, – проговорила она, не глядя на него, а бегая взглядом по комнате, словно чего-то ожидая. – Мой муж… он следит за мной постоянно, и он обязательно догадается. Мы должны быть очень осторожны!

– Сейчас его здесь нет, – заметил Григорий Александрович.

Значит, Вера опасалась, что супруг может появиться и увидеть их вдвоем.

– Он наверху, переодевается. Скоро спустится. Делай вид, что не знаешь меня, прошу тебя!

– Да мы ведь только познакомились, – улыбнулся Печорин. – Или ты забыла?

– Не шути, пожалуйста! Ты не знаешь моего мужа.

– Да, не имею чести. Помнится, ты не хотела, чтобы мы знакомились. Однако ж не была против, чтобы я бывал у Лиговских.

– Не видеть тебя страшнее, чем… – Вера замолчала и отвернулась.

– Чем твой муж? – закончил за нее Григорий Александрович.

– Не важно. Идем. Мэри сейчас будет петь.

Они подошли к роялю, вокруг которого уже расположились гости. Княжна сидела перед клавишами, положив руки на колени. По пойманному сердитому взгляду Печорин догадался, что его равнодушие к певческим талантам было досадно княжне. Он внутренне улыбнулся.

Наконец, песня была выбрана, и княжна запела. Голос у нее был вполне приличный, но пела она средне. Впрочем, большинство слушало благосклонно. Грушницкий же, облокотившись на рояль напротив княжны, так и вовсе пожирал ее глазами и поминутно говорил вполголоса: «Очаровательно! Прелестно!»

– Послушай, – тихо проговорила Вера, наклоняясь к Печорину, – я действительно предпочла бы, чтоб ты не знакомился с моим мужем, но ты должен непременно понравиться княгине. Тебе это будет легко: ты можешь все, что захочешь. Мы только здесь и будем видеться.

– Только? – спросил Григорий Александрович с особой интонацией.

Вера покраснела.

– Ты знаешь, что я твоя раба. Я никогда не умела тебе противиться и знаю, что ты, в конце концов, за это меня разлюбишь. Я, может быть, скоро умру. Я чувствую, что слабею с каждым днем, но, несмотря на это, не могу думать ни о чем, как только о тебе! Вы, мужчины, не понимаете наслаждений взора, пожатия руки, а я, клянусь тебе, прислушиваясь к твоему голосу, чувствую такое глубокое, странное блаженство, что самые жаркие поцелуи не могут заменить его!

Глядя на нее, Печорин подумал: за что она так любит его, тем более что она – единственная женщина, которая поняла его совершенно, со всеми его мелкими слабостями, дурными страстями и прочим. Неужели зло так привлекательно?

Ее нежелание рисковать своей репутацией было понятно, однако Печорин не сомневался, что долго она не сможет противиться его желанию остаться с ней наедине: любовь, как огонь, – без пищи гаснет.

Тем временем княжна перестала петь. Ропот похвал раздался вокруг нее. Грушницкий кричал что-то громче всех, но княжна не обращала на него внимания. Она бросила на подошедшего Печорина делано равнодушный взгляд.

– Ваш голос довольно мил, – проговорил он, улыбнувшись.

– Мне это тем более лестно, – ответила она, – что вы меня вовсе не слушали. Может, вы не любите музыку?

– Напротив. Особенно после обеда.

Княжна вспыхнула от досады.

– Грушницкий прав, говоря, что у вас самые прозаические вкусы. Я вижу, что вы любите музыку в гастрономическом отношении.

– Вы снова ошибаетесь: я вовсе не гастроном, и у меня прескверный желудок. Но музыка после обеда усыпляет, а спать после обеда здорово. Следовательно, я люблю музыку в медицинском отношении. Вечером же она, напротив, раздражает: мне делается или слишком грустно, или слишком весело…

Княжна отошла, не дослушав его, и села возле Грушницкого. Между ними начался какой-то сентиментальный разговор: кажется, княжна отвечала на его мудреные фразы довольно рассеянно и неудачно, хотя старалась показать, что слушает со вниманием, потому что Грушницкий иногда смотрел на нее удивленно.

Печорину было ясно, что она пытается уколоть его самолюбие, не подозревая, что ее детские маневры для него совершенно очевидны, а стало быть, битва уже проиграна.

Григорий Александрович решил оставить ее в приятном заблуждении. Для этого он вмешался пару раз в их с Грушницким разговор, но, поскольку княжна отвечала ему сухо, в конце концов с притворной досадой удалился. Княжна торжествовала, Грушницкий тоже.

Остальную часть вечера Печорин провел бы возле Веры, но в зале появился наконец ее муж.

Это был мужчина лет сорока, моложавый, с высоким лбом и тонкими, плотно сжатыми губами. Взгляд его, холодный и пронзительный, обежал гостей, задержался ненадолго на Печорине и остановился, наконец, на Вере. Григорий Александрович почувствовал, как она напряглась. Неужели муж настолько замучил ее своей ревностью? Не давала же она, в самом деле, ему так часто повод для этого. Или давала?

– Максим Львович Зеленцов, – представился Верин супруг, подходя.

– Григорий Александрович Печорин.

– Давно вы здесь?

– Несколько дней.

– И уж успели получить приглашение к Лиговским, – натянуто улыбнулся Зеленцов.

– Мы с ними дальние родственники, – ответил Григорий Александрович непринужденно.

– О, вы и Вере, значит, родня?

– Кто знает, – пожал плечами Печорин. – Впрочем, едва ли.

Зеленцов повернулся к Вере, и она невольно вздрогнула.

– Так вы уж были знакомы прежде? – спросил он, проницательно глядя на жену.

– Нет, нас познакомила княгиня, – ответил за нее Григорий Александрович. – Сегодня. Вы служите?

– Нет, у меня кирпичный завод под Москвой. И еще свечной в Туле.

– Значит, занимаетесь коммерцией.

– Составляю семейный капитал. Дед с отцом изрядно постарались, чтобы растратить то, что было.

– Весьма похвальное занятие. Ваше, я имею в виду.

Зеленцов внимательно поглядел на Григория Александровича.

– На водах множество прекрасных женщин, не правда ли? – сказал он.

– В таких местах их всегда довольно, – согласился Печорин.

– Есть из кого выбрать.

– Не слишком-то.

– Отчего же?

– Одни слишком невинны, другие стары.

Зеленцов растянул губы в улыбке.

– Кто же остается?

– Замужние, разумеется.

При этих словах Вера бросила на Печорина быстрый предупреждающий взгляд, но он сделал вид, что не заметил его.

– Однако приключения такого рода бывают опасны, – заметил Зеленцов.

– Только если муж достаточно смел, чтобы отомстить, или довольно бдителен, чтобы предупредить измену супруги.

– И вы убеждены, вероятно, что любую замужнюю женщину можно совратить? – спросил сухо Зеленцов.

– Вовсе нет, – соврал Печорин. – Впрочем, нет ничего парадоксальнее женского ума. Женщин трудно убедить в чем-нибудь, надо их довести до того, чтоб они убедили себя сами.

– Очень интересное замечание.

– Порядок доказательств, которыми они уничтожают собственноручно воздвигнутые препоны, весьма оригинален. Чтоб выучиться их диалектике, надо опрокинуть в уме своем все школьные правила логики. Например, способ обыкновенный: «Этот человек любит меня, но я замужем. Следовательно, не должна его любить».

– Весьма разумно, – одобрил Зеленцов.

Печорин улыбнулся.

– Но есть и женский способ: «Я не должна его любить, ибо я замужем, но он меня любит, следовательно…»

Зеленцов неожиданно рассмеялся.

– Вы правы! – сказал он резко. – Именно поэтому мужья не должны давать женам слишком много свободы.

– Полагаю, было бы куда надежней, если бы мужья любили своих жен, – ответил Печорин. – Потому что женский ум непременно изобретет способ обойти любые ограничения, коли так велит сердце.

– Недавно у нас был доктор Вернер, – сказал Зеленцов. – Это местный врач, хотя, кажется, не очень успешный.

– Я с ним знаком.

– Весьма оригинальный субъект. Так вот, он намедни сравнил женщин с заколдованным лесом, о котором рассказывает Тасс в своем «Освобожденном Ерусалиме». «Только приступи, – говорил он, – на тебя полетят со всех сторон такие страхи, что боже упаси: долг, гордость, приличие. Надо только не смотреть, а идти прямо, – мало-помалу чудовища исчезают, и открывается пред тобой тихая и светлая поляна, среди которой цветет зеленый мирт. Зато беда, если на первых шагах сердце дрогнет, и обернешься назад!» Убежден, вы с ним согласились бы.

– Вне всякого сомнения.

– Вы весьма интересный собеседник. – Зеленцов поглядел на жену. – Однако мне нужно поговорить с Верой. Прошу нас извинить.

Они отошли, и больше муж ее от себя уже не отпускал. На Печорина он демонстративно не обращал внимания, из чего Григорий Александрович сделал вывод, что показался Зеленцову опасным. Это противоречило его планам, но поделать было уже ничего нельзя.

Он ушел раньше, чем собирался, и не совсем удовлетворенный. Было ощущение, что у него что-то украли, и это чувство удивило его.


Глава 9,
в которой занимаются черной магией и делают признания


На следующий день многочисленное общество отправилось к провалу, который представлял собой угасший кратер на отлогом склоне Машука, в версте от города. К нему вела узкая тропинка между кустарниками и скалами.

Григорий Александрович поехал тоже – не для развлечения, а чтобы поговорить с Раевичем, который, казалось, не пропускал ни одного светского развлечения в Пятигорске. Банкомет действительно оказался в числе гуляющих, но беседовал о чем-то с личным адъютантом Скворцова. Карский был на выигранной лошади.

Взбираясь на гору, Григорий Александрович подал руку княжне, и она ее не отпускала в продолжение всей прогулки.

– Вы опасный человек! – сказала она Печорину, зло шутившему над их общими знакомыми. – Я предпочла бы попасться в лесу убийце, чем вам на язык. Я вас прошу не шутя: когда вам вздумается обо мне говорить дурно, возьмите лучше нож и зарежьте меня. Я думаю, это вам не будет очень трудно.

Григорий Александрович невольно вздрогнул.

– Разве я похож на убийцу? – спросил он.

– Вы хуже.

Печорин принял расстроенный вид.

– Да, – сказал он печально, – такова моя участь с самого детства. Все читали на моем лице признаки дурных чувств, которых не было. Но они родились, раз уж их ждали. Я был скромен – меня обвиняли в лукавстве – и я стал скрытен. Я глубоко чувствовал добро и зло; никто меня не ласкал, все оскорбляли. Я стал злопамятен. Я был угрюм – другие дети веселы и болтливы; я чувствовал себя выше их – меня ставили ниже. Я сделался завистлив. Я был готов любить весь мир – меня никто не понял. И тогда я выучился ненавидеть. Моя бесцветная молодость протекала в борьбе с собой и светом; лучшие чувства, боясь насмешки, я хоронил в глубине сердца: там они и умерли. Я говорил правду – мне не верили. Я начал обманывать; узнав хорошо свет и пружины общества, я стал искусен в науке жизни и видел, как другие без усилий счастливы, даром пользуясь теми выгодами, которых я так неутомимо добивался. И тогда в душе моей родилось отчаяние – не то отчаяние, которое лечат дулом пистолета, а холодное, бессильное отчаяние, прикрытое любезностью и добродушной улыбкой. Я стал нравственным калекой: одна половина души моей высохла, испарилась, умерла, я ее отрезал и выбросил, – тогда как другая шевелилась и жила к услугам каждого, и этого никто не заметил, потому что никто не знал о существовании погибшей ее половины; но вы теперь во мне разбудили воспоминание о ней, и я вам прочел ее эпитафию. Многим вообще все эпитафии кажутся смешными, но мне нет, особенно когда вспомню о том, что под ними покоится. Впрочем, я не прошу вас разделять мое мнение: если моя выходка кажется вам смешной – пожалуйста, смейтесь. Предупреждаю вас, что это меня не огорчит нимало.

Печорин сам расчувствовался от своей речи и в этот миг встретился взглядом с княжной: в глазах Мэри стояли слезы! Рука ее дрожала, щеки пылали.

Григорий Александрович понял, что сострадание – чувство, которому покоряются так легко все женщины, – впустило когти в ее неопытное сердце.

– Говоря «все», вы имели в виду своих родителей? – робко спросила княжна.

– Не только, – ответил Печорин.

– Я ведь ничего не знаю о вас, – задумчиво проговорила девушка. – Кто они, ваши родители?

– Я рано избавился от их опеки, – сказал Григорий Александрович холодно.

– Это все, что вы можете рассказать о них? – спросила спустя несколько секунд княжна, видя, что он замолчал и не собирается продолжать.

– Все, что хочу.

Печорина расстроило, что разговор свернул в это русло, но при этом он был удовлетворен тем, что вызвал в девушке чувства, которые уже не позволят женскому сердцу оставаться равнодушным.

Во все время прогулки княжна была рассеянна и ни с кем не кокетничала, а это верный признак того, что Григорий Александрович по-настоящему заинтересовал ее, полностью завладев думами и чувствами.

Около провала дамы оставили своих кавалеров, но Мэри не покидала Печорина и не выпускала его руку. Даже крутизна обрыва, у которого она стояла, ее не испугала, тогда как другие барышни пищали и закрывали глаза.

На обратном пути Григорий Александрович не возобновлял печального разговора. Он не хотел, чтобы у девушки сложилось впечатление, будто он жалуется – лучше, чтобы она думала, что он привык стойко переносить жизненные невзгоды.

Княжна была задумчива.

Нужно было переезжать горную речушку вброд. Хотя и мелкая, она была весьма опасна, потому что ее дно представляло собой совершенный калейдоскоп: каждый день от напора волн оно изменялось – где был вчера камень, там нынче оказывалась яма.

Печорин взял под уздцы лошадь княжны и свел ее в воду, которая была не выше колен. Они тихонько стали продвигаться наискось против течения. Известно, что, переезжая быстрые речки, нельзя смотреть на воду, ибо тотчас голова закружится, но Григорий Александрович забыл предупредить об этом княжну.

Они были на середине, в самой быстрине, когда она вдруг покачнулась в седле.

– Мне дурно!.. – проговорила она слабым голосом.

Григорий Александрович быстро наклонился к ней, обхватил рукой гибкую талию и шепнул:

– Смотрите наверх! Это ничего, только не бойтесь. Я с вами!

Через минуту ей стало лучше. Она хотела освободиться от его руки, но он еще крепче обнял ее нежный мягкий стан. Его щека почти касалась ее щеки, от которой веяло пламенем.

– Что вы со мною делаете? – прошептала испуганно княжна. – Боже мой!

Григорий Александрович, не обращая внимания на ее трепет и смущение, коснулся губами ее щеки. Княжна вздрогнула, но ничего не сказала. Они ехали позади всех, и никто не видел того, что произошло.

Когда кавалькада выбралась на берег, все пустились рысью. Княжна ударила хлыстом свою лошадь и помчалась во весь дух по узкой, опасной дороге. Это произошло так быстро, что Печорин едва смог ее догнать, и то только когда она уже присоединилась к остальному обществу.

На обратном пути княжна говорила и смеялась поминутно. В ее движениях было что-то лихорадочное. На Григория Александровича она не смотрела. Все заметили эту необыкновенную веселость. Княгиня внутренне радовалось, глядя на свою дочку, а у той просто случился нервический припадок: Печорин не сомневался, что она проведет ночь без сна и будет плакать.

Наконец, уже на подъезде к Пятигорску, княжна придержала свою лошадь, так что Григорий Александрович оказался возле нее. Он видел, что ее беспокоит его молчание, и завел разговор о предстоящем бале. Княжна была рада, что он поднял эту невинную тему, но Печорин знал, что это из-за смущения, и рано или поздно она захочет поговорить о поцелуе.

Он пригласил ее на мазурку.

– Я думала, что вы танцуете только по необходимости, как в прошлый раз, – сказала княжна, улыбнувшись.

– Вовсе нет.

Княжна была серьезна. Кажется, исповедь и неожиданный поцелуй Печорина глубоко поразили ее. Куда девались живость, кокетство, капризы, дерзкая мина, презрительная улыбка и рассеянный взгляд?

Теперь Грушницкому с его шинелью не светит ничего, даже доброго слова. Григорий Александрович внутренне торжествовал, но был сдержан. Если бы он не знал, что будет дальше, все это могло бы оказаться не так уж и скучно.

– Правду говорят, что в Петербурге вы кого-то заставили отравиться из-за любви? – спросила вдруг княжна, застав Печорина врасплох.

Он мучительно побледнел, стиснув зубы.

Княжна заметила это, и взгляд у нее стал испуганный. Кажется, она пожалела, что задала свой вопрос, но не знала, как исправить содеянное.

– Не верьте сплетням, – проговорил, наконец, Григорий Александрович, заставив себя улыбнуться. – Они имеют свойство выдвигать на первое место самое плохое и искажать все остальное. В конце концов от них не остается ни слова правды.

– Простите меня! – прошептала княжна, поникнув.

– Не стоит об этом, – ответил Печорин, стараясь говорить спокойно и равнодушно. – Прошлое хорошо тем, что уже не существует.

* * *

Григорий Александрович пообедал в ресторации, где начинались приготовления к балу.

Издалека то и дело доносились взрывы – там прокладывали динамитом горную дорогу. Иногда это приводило к обвалам, и тогда слышно было, как катятся по склонам валуны и разбиваются у подножия на куски. Их гибель заставила Печорина вновь вспомнить о том, зачем он взял отпуск и приехал в Пятигорск. В последнее время он все чаще возвращался к этому в мыслях – должно быть, чувствовал, что над ним сгущаются тучи. У Григория Александровича всегда была сильно развита эта редкая и полезная, особенно на войне, способность – ощущать приближающуюся опасность. А в маленьком солнечном кавказском городке она была разлита буквально повсюду – Пятигорск пропитался ядом, который не замечали отдыхающие, но миазмы которого ясно ощущал Печорин.

После обеда Григорий Александрович зашел к Вернеру. Доктор был дома, но собирался уходить. Его дожидался какой-то пациент – вероятно, из новых, еще не успевший разузнать о плачевной репутации эскулапа.

– Что вы знаете о меле? – спросил Печорин, наблюдая за тем, как Вернер собирает медицинский саквояж.

– О меле? – переспросил доктор, придирчиво разглядывая скальпель, прежде чем положить его в кожаное отделение для инструментов. – Каком меле?

– О колдовском, разумеется. Тот, которым чертят на грифельной доске в гимназиях, меня мало интересует.

– Не знаю, чем продиктован ваш вопрос, – ответил, защелкнув саквояж, Вернер. – Неужели вы подозреваете, что тот мелок, который нашелся в гроте, может иметь отношение к черной магии? Во всяком случае, в колдовстве я вам не помощник. Если хотите, поговорите с мадам Зефой.

– Что еще за мадам? Местная гадалка? Я давно уж заметил, что в каждом месте, даже самом захолустном, непременно сыщется старуха или вдова, составляющая гороскопы и раскидывающая карты для всех желающих.

– И за скромную мзду, – с усмешкой добавил Вернер. – Да, кое-кто в этом роде есть и в Пятигорске. Большой популярностью пользуется мадам Зефа. Но я не уверен, что она имеет хоть какое-то отношение к настоящему колдовству. Так что сможет ли она рассказать вам про мел, большой вопрос. Но вы спросите. Я дам вам адрес. Проводил бы, но не по пути, а я, изволите видеть, спешу.

* * *

Григорий Александрович добрался до маленького домика с покатой крышей за четверть часа. На логово старой колдуньи постройка не походила. Хотя, возможно, это был лишь вопрос времени, поскольку и черепица, и покосившиеся ставни давно нуждались в ремонте.

Зайдя за ограду, по выложенной плоскими булыжниками дорожке Григорий Александрович подошел к крыльцу и поднялся по скрипучим ступеням. Какое-то вьющееся растение с бледными анемичными цветами оплетало столбы, поддерживавшие козырек над ступенями. Рыжий кот метнулся в кусты, едва Печорин взглянул в его сторону. Все здесь свидетельствовало о запустении и отсутствии заботы хозяйки.

Григорий Александрович постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, вошел в дом.

– Кто там? – донесся до него женский голос, довольно молодой и звонкий.

В прихожей пахло воском, ладаном и еще какими-то благовониями. Сквозь эту смесь пробивался дух капусты, которая, верно, готовилась на кухне.

Печорин двинулся вперед и вскоре увидел женщину в черном платье, чье лицо скрывала густая вуаль, явно опущенная второпях и оттого сидевшая несколько косо.

– Мадам Зефа? – спросил он.

– Она самая. Вы пришли погадать? Я сейчас не принимаю, обычно назначаю на вечер.

– Меня не интересуют предсказания, – ответил Григорий Александрович. – Во всяком случае, ваши, мадам.

– Тогда зачем пожаловали? – голос у женщины стал настороженный.

– Известно ли вам что-нибудь о меле, используемом в колдовстве?

Похоже, вопрос застал мадам Зефу врасплох.

– Я не даю бесплатных консультаций, – выговорила она наконец.

– Прекрасно, потому что я готов вам заплатить. – Григорий Александрович сел на ветхое кресло возле круглого стола, крытого черной, довольно потертой скатертью. Положил перчатки на колено. – Итак?

Гадалка помолчала. Кажется, она внимательно изучала посетителя сквозь вуаль.

– Что именно вас интересует?

– Абсолютно все.

– Для чего?

– Этого я сказать вам не могу.

– Собираетесь воспользоваться черной магией?

– Скорее напротив – разрушить злые чары.

Зефа кивнула и поднялась. Движения у нее были плавные, а талия довольно тонкая. Должно быть, мадам не исполнилось еще и сорока, решил про себя Печорин.

– В черной магии мел используется для начертания пентаграммы или сигила, то есть символа, в котором зашифровано имя призываемого демона, – сказала гадалка. – Эти знаки помогают обрести власть над потусторонними сущностями и не стать их жертвами. С подробностями я не могу вас ознакомить, потому что не являюсь практикующим черным магом, да и книги такого рода стоят весьма дорого. Мне не по карману. Не думаю, чтобы трактаты, посвященные вызыванию духов, нашлись в Пятигорске. А вот про использование мела в белой магии могу рассказать. Иногда я даже помогаю желающим изготовить подобные амулеты. – Мадам Зефа достала из шкафчика какие-то листки, пошелестела ими, нашла требуемый и вернулась к столу. – Интересуетесь?

– Ну, давайте что есть, – ответил Печорин. – Расскажите, а потом решим, надо ли мне делать амулет. Я вам в любом случае заплачу.

– Собственно, ничего сложного нет. Берется обычный мел, которым пишут на доске, и на одни сутки кладется в соль. Затем необходимо прочитать над ним молитву, после чего мел оставляется на сутки возле окна. Чтобы получился амулет, надо положить мел в мешочек из натуральной кожи и носить на шее или в кармане.

– И все? – спросил Печорин, так как гадалка замолчала.

– Все. Волшебный мел готов.

– И вы делали такие амулеты?

– Приходилось. Я же сказала.

Григорий Александрович поднял руку и рассеянно пригладил усы.

– А они… светятся? – спросил он.

– Что? – мадам Зефа явно была удивлена вопросом. – В каком смысле?

– В самом что ни на есть прямом. Испускают ли ваши амулеты свет?

– Нет, конечно. С какой стати?!

Печорин разочарованно вздохнул.

– Думаю, мне это не подойдет. Как-нибудь обойдусь без амулета. А что все-таки насчет черной магии? Мел защищает вызывающего духа?

– Да. Но тут важно все правильно начертить. Дело опасное, и мало кто на него отваживается. Обычно людей толкает на проведение ритуалов такого рода жадность или отчаяние.

– Отвергнутая любовь? – понимающе подсказал Печорин.

Мадам Зефа пожала плечами.

– Всякое бывает.

– А мел берется обычный?

– Самый что ни на есть. Дело ведь в рисунке, а не в меле.

Григорий Александрович подумал.

– Кажется, вы упоминали про символы, в которых зашифрованы имена демонов, – сказал он. – Понимаю, у вас нет специальной книги, но, быть может, имеются хоть какие-то записи? Или вы сумеете узнать эти…

– Сигилы, – подсказала мадам Зефа.

– …узнать сигилы по памяти?

Гадалка помолчала, раздумывая.

– А у вас имеются при себе эти знаки?

– Да. Я зарисовал несколько.

– Где?

– Не имеет значения.

Гадалка снова помолчала.

– Покажите, – проговорила она наконец.

Григорий Александрович достал из кармана листок, развернул и протянул женщине. Та покачала головой.

– Положите на стол, – велела она, явно не желая прикасаться к бумаге.

Печорин разгладил листок и оставил перед ней.

– Это, без сомнения, символы черной магии, – произнесла спустя полминуты мадам Зефа. Голос у нее стал тревожный, настороженный. – Вы отказываетесь сказать, где обнаружили их?

– Увы, я не имею права.

– Хорошо же. Но знайте, что место, где их начертили, нечисто! Находиться там нельзя. Поэтому, если вы видели знаки в своем доме, немедленно съезжайте – это мой вам добрый совет!

Григорию Александровичу показалось, что даже сквозь густую вуаль он видит, как сверкают глаза гадалки.

– Но что эти символы означают? – спросил он.

– Заберите их!

Печорин сложил листок и спрятал в карман. Мадам Зефа слегка расслабилась.

– Это знаки и чертежи, которые используются, чтобы поработить человеческую душу! – сказал она. – Страшное, богопротивное колдовство. Одно из самых запретных. Тот, кто практикует его, обрекает себя на адские муки! – Женщина передернула плечами, словно ей стало вдруг холодно. – Бегите прочь, если увидите эти символы снова!

– Возможно, так я и поступлю.

– Там был еще один знак… – мадам Зефа сделала паузу, чтобы поправить вуаль. – Я не уверена в его значении, но, кажется, его использовали раньше, чтобы привлекать намеченную жертву к месту ее гибели.

Григорий Александрович насторожился.

– Как это?

– Символ чертится там, где человека собираются убить, затем ему отправляется какой-нибудь предмет или просто записка с цифрой, означающей время, когда он должен явиться. Жертва не в силах сопротивляться такому колдовству и сделает все, чтобы добраться до места собственной смерти. Если дело намечено на ночь, то цифра пишется черным, если же на день – красным. Это очень древняя магия, пришедшая из Вавилона. Она порождена демонами, которые пользовались ею, чтобы призывать к себе избранных в жертву людей.

– Вы верите в демонов? – спросил Печорин, стараясь не выдать скептицизма.

– До наших дней сохранились только жалкие крупицы тех темных наук, которые изучали народы прошлых эпох, – ответила мадам Зефа. – Чтобы перейти грань между верой и знанием, необходимо рискнуть жизнью, соприкоснувшись с тайными мирами – пространствами, где обитают иные сущности.

– Вы, верно, имеете в виду Ад? – уточнил Печорин.

– Дело совсем не в названии. Есть множество имен для одного и того же.

Григорий Александрович понимающе покачал головой.

– Значит, вы узнали древний символ на том рисунке, что я показал? – спросил он.

Гадалка кивнула.

– Покажите мне этот знак. – Григорий Александрович сунул руку за листком, но мадам Зефа решительно воспротивилась:

– Нет-нет, умоляю! Не доставайте эту скверную бумажку. Вы навлечете на мой дом беду!

– Что ж, как вам угодно, – нехотя согласился Печорин. – Сколько я вам должен? – Он встал.

– Уверены, что не хотите, чтобы я вам погадала? Наверняка у вас необычная судьба. Это чувствуется…

– Нет, благодарю. Предпочитаю сам управляться со своей жизнью.

Мадам Зефа рассмеялась.

– Сам? Но, милостивый государь, этого никто не умеет. Рассудите: если бы человек способен был жить отдельно от предначертанной ему судьбы, какие чудеса творились бы на свете!

– И они происходят повсеместно, мадам. Итак, сколько я вам должен?

Гадалка пожала плечами.

– Два рубля, – сказала она разочарованно.

Григорий Александрович положил деньги на стол, поклонился и вышел. Слова гадалки о колдовских знаках и черной магии были произнесены с таким искренним убеждением, что подействовали на него. Кажется, городок на водах охватило безумие! Вопрос лишь – насколько глубоко оно пустило свои корни в его обитателей.

Впервые Печорин пожалел, что он не в столице или не в Москве. Там он непременно отыскал бы специалиста, который подробно объяснил бы ему предназначение чертежей, срисованных в гроте. Но пока что он вынужден был блуждать во мраке, лишь иногда видя слабые лучики света. Сольются ли они однажды в поток, который развеет тьму?

* * *

Однако кое-что Григорий Александрович мог и должен был выяснить немедленно.

Асминцева снимала со своей сестрой одноэтажный дом в северо-западной части Пятигорска. Строение утопало в зелени, и со стороны улицы виднелась лишь выкрашенная желтой охрой крыша. Печорин уже был здесь прежде, когда узнавал про знакомства и денежные обстоятельства убитой.

Сестра Асминцевой оказалась дома – готовилась к отъезду. Предложила Печорину присесть на веранде.

– Хотите кофе? – спросила она. – Я все время пью кофе. С сахаром и сливками. Из-за этого почти не сплю. Но очень бодрит.

Григорий Александрович от угощения отказался.

– Собственно, у меня к вам всего один вопрос, – сказал он, садясь на шаткий венский стул с гнутой спинкой.

Сестра Асминцевой слегка подалась вперед. Лицо у нее было круглое, с мелкими чертами – из тех, что обычно называют «русскими».

– Какой? – проговорила она, широко раскрыв глаза.

– Ваша сестра получала перед смертью письмо, записку или… ну, допустим, посылку?

Женщина удивленно приподняла брови.

– Посылку? – протянула она.

– Может, какой-нибудь предмет. С цифрой.

Сестра Асминцевой задумалась.

– Кажется, нет, – проговорила она через четверть минуты. – Хотя… знаете, кто-то принес в тот день монету.

– Расскажите подробнее, – попросил Печорин.

– Софья показала мне серебряный рубль. Сказала, что он лежал в конверте, подсунутом под дверь.

– И больше ничего не было?

– Нет. Только рубль. Странный такой… грязный.

– В каком смысле? – насторожился Григорий Александрович.

– Он выглядел так, словно его закоптили. Держали над свечкой, пока он не почернел.

Вот оно! Черная единица, означающая час ночи – время свидания Асминцевой со смертью.

– Софья минут десять отчищала его от копоти, – продолжала собеседница Печорина. – Терла, терла. Не знаю, куда потом дела. Может, и потратила.

– А конверт не сохранился?

– Нет, его сразу выбросили. На что он?

Григорий Александрович поднялся.

– Что ж, это все, что я хотел знать.

– Все? – Кажется, сестра Асминцевой растерялась. – Уже уходите?

– Увы, да. Вы собираетесь уезжать?

– Да. Мне сегодня разрешили. Сказали, мое присутствие в городе более не является обязательным. – Женщина вдруг печально улыбнулась. – Ей-богу, так и сказали.

Григорий Александрович поклонился.

– Желаю счастливого пути.

– А как же… Софья? Ее убийцу накажут?

– Непременно.

– Вы обещаете?

– Сделаю все, что будет в моих силах. В этом можете быть совершенно уверены.

Собеседница тяжело вздохнула. Кажется, слова Печорина не очень-то ее убедили.

– Бедняжка Софья, – сказала она. – Она была несчастна всю свою жизнь. Хотела замуж, но никто не брал. А в последнее время у нее еще развилась эта мания…

Григорий Александрович насторожился.

– Какая мания?

Сестра Асминцевой махнула рукой.

– Ерунда! Ей все казалось, что за ней кто-то наблюдает. Однажды мы шли по аллее, и она вдруг остановилась и крепко схватила меня за руку – я даже вскрикнула. «Гляди, вон там! – прошептала она, и голос у нее был такой, словно ее душат. – Следит за мной! Видишь?!» Я посмотрела, но, кроме кустов шиповника, ничего не заметила. «Кто там?» – спросила я, высвобождая руку, потому что пальцы Софьи причиняли мне боль. «Нет, никого, – ответила она. – Показалось». Потом заговорила о другом, но я чувствовала, что прогулка больше не доставляет ей удовольствия.

– И часто случалось подобное?

– Нет, но я видела, что Софья тревожится и словно кого-то опасается. Иногда по вечерам она долго вглядывалась в окно, и лицо при этом у нее было такое… сосредоточенное.

Распрощавшись с женщиной, Григорий Александрович отправился дальше.

Дом, где жила Кулебкина, находился недалеко от Цветника – всего в одном квартале, на берегу маленького искусственного пруда, в котором плавали утки. Деревянные колонны с облупившейся краской обвивал плющ, около колодца сидел знакомый юродивый и, щурясь на солнце, пил из железной кружки маленькими глотками воду. Один глаз у него гноился, на левой ноге штанина была закатана до колена так, что виднелась жутковатого вида язва. Григорий Александрович бросил ему пару гривенников, но юродивый на монетки не посмотрел, зато проводил Печорина внимательным взглядом и прошептал что-то себе под нос.

Григорий Александрович поднялся по ступеням и постучал. Через минуту появилась служанка лет сорока, очень опрятная, с полотенцем в руке.

– Что вам угодно? – спросила она, окинув Печорина быстрым взглядом.

– Мне нужно повидать Марию Власьевну. По делу.

– Они в Цветнике. Пошли гулять. Не знаю, когда вернутся.

– А давно ушли?

– С полчаса.

Григорий Александрович не имел желания разыскивать женщину в парке.

– Позвольте подождать ее здесь?

Служанка помедлила всего несколько секунд, потом посторонилась.

– В гостиной, – сказала она.

Печорин сел в плетеное кресло лицом к окну, на котором расставлены были горшки с разными цветами. На стенах висели миленькие акварельные пейзажи с местными видами.

Служанка ушла, оставив Григория Александровича одного.

Ждать пришлось недолго. Не прошло и двадцати минут, как компаньонка Кулебкиной вернулась.

– Кто вы? – спросила она, входя в гостиную.

– Печорин Григорий Александрович. Мы с вами уже встречались. По поводу убийства вашей… подруги. Мне поручено расследование.

– Ах, да! Вспомнила… – Мария Власьевна стянула перчатки. – Черт, как же жарко! – Она упала в кресло, руки ее повисли с подлокотников, точно плети. – Изнемогаю. Давно уехала бы отсюда, если б мне позволили! – Она взглянула на Печорина. – Может, вы разрешите?

– Об этом надо спрашивать у полицеймейстера.

– Он свинья и хам!

Григорий Александрович едва сдержал улыбку.

– Скажите, ваша подруга получала перед смертью от кого-нибудь письмо? Или посылку?

– Что? – Женщина непонимающе нахмурилась. На лбу появились крупные морщины. – Письмо?

– Или вещь. Может, вы обнаружили нечто под дверью, или кто-то принес…

– Записку! – перебила Мария Власьевна. – Совершенно нелепую. Маленький листок, и на нем написано «два».

– Черными чернилами?

– А? Черными? Не знаю, право… может быть. Или синими.

– Но не красными?

– Нет. Это я бы запомнила.

– Записка была в конверте?

– Нет. Ее просто подсунули под дверь.

– Вы ее нашли?

– Служанка. Показала нам. Натали велела выбросить.

– Понятно. И никто не видел принесшего записку?

– Нет. А что, это имеет какое-то значение?

– Кто знает… Ваша подруга не говорила о том, что за ней следят?

Мария Власьевна мелко закивала.

– Да-да! Иногда она утверждала, будто кто-то наблюдает за ней.

– Но никого при этом не видела?

– Вроде бы нет.

– Не знаете, о ком шла речь?

– Думаю, она и сама этого не знала. Просто перемена климата иногда действует совершенно непредсказуемо. Мнительность и впечатлительность…

Григорий Александрович поднялся, собираясь уходить.

– Так вы не можете позволить мне уехать из этого ужасного города?! – с надеждой воскликнула Мария Власьевна. – О, как я его ненавижу! – в ее голосе проскользнули истеричные нотки.

– Кажется, другой особе, находившейся с вами в схожем положении, разрешили вернуться домой. Обратитесь к полицеймейстеру.

Мария Власьевна застонала и откинулась на спинку кресла, закатив глаза.

– Лучше смерть!

Поклонившись, Печорин вышел.

Итак, он узнал, что обеим жертвам присылали обозначение времени их свидания с убийцей. Что ему это давало? Не так уж и много, пожалуй. Жаль, что никто не видел принесшего рубль и записку. Даже если это был не сам преступник, предметы он должен был получить из рук убийцы и сумел бы опознать его. Конечно, если тот не разделался и с ним. Но, кажется, ни о каких новых смертях в Пятигорске не слыхали.

На пути к дому Григорий Александрович услышал в стороне какие-то возбужденные крики. Приглядевшись, он понял, что там собралась толпа, но из-за чего, было не разобрать. Кто-то свистнул, а затем в воздухе резко хлопнуло. Люди загудели, послышался возмущенный возглас.

Печорин решил выяснить причину ажиотажа. Через полминуты он протиснулся в центр толпы и увидел Зеленцова – Вериного мужа. Тот стоял с кнутом в руке и презрительно смотрел на лежавшую поперек дороги лошадь гнедой масти. Было видно, что животное при смерти: на губах выступила пена, и все тело слегка подрагивало от судорог.

Толпа была настроена возмущенно, некоторые выговаривали что-то Зеленцову, но тот лишь отмахивался.

– Пойдет! – донеслось до Печорина. – Никуда не денется! Сама встанет у меня! – с этими словами фабрикант размахнулся и ударил лошадь. Кнут со свистом рассек воздух – Зеленцов вложил в движение всю силу.

Григорий Александрович вздрогнул. Вспомнилось что-то из детства: обессилевшая лошадь у дороги, скособоченная телега и разъяренный мужик, закатывающий рукава грязной рубахи.

– Давай, окаянная! – крикнул Зеленцов, нанося еще один удар.

Казалось, животное уже ничего не чувствует. Оно почти не реагировало на боль – только заметно было, как расширился его зрачок. Впрочем, едва ли кто-то, кроме Печорина, обратил на это внимание.

На лоснящемся от пота боку проступала кровь. Алая блестящая полоса… вокруг лошади уже кружили большие черные мухи.


…Свист кнута, хлесткий удар и пронзительный крик – тоненький срывающийся голосок. Он быстро смолк, и уже ничто не прерывало щелканье бича… Григорий Александрович забился под лестницу усадьбы, зажмурил глаза, прижал ладони к ушам и молился, захлебываясь слезами. Ужасный звук все равно был слышен! Казалось, ничто не способно остановить его…


К Зеленцову протолкался околоточный и принялся ему горячо выговаривать вполголоса. Фабрикант лишь криво усмехнулся и дернул плечом, отмахиваясь, как от мухи.

– Моя скотина! – процедил он сквозь зубы. – Не встанет, так до смерти забью! Будет знать…

Он поводил кнутом, приноравливаясь для нового удара.

– Так ведь мешает, – сказал ему полицейский. – Поперек проезжей части лежит. А ну как сдохнет… Кто убирать будет?

– Я и уберу! – раздраженно отозвался Зеленцов. – Отойдите, не мешайте, право!

Григорий Александрович направился к фабриканту. Тот хмуро взглянул на него, но сразу узнал.

– Это вы, – сказал он отрывисто. – Оказия вон… не хочет вставать!

– Кажется, она подыхает, – заметил Печорин с подчеркнутым спокойствием.

– Ну да. Ленится… – От ярости Зеленцов совершенно утратил способность ясно соображать.

– Толпа собралась, – повел вокруг себя взглядом Печорин. – Зеваки.

– Лишь бы поглазеть! – отозвался Зеленцов со злобой. – Нашли аттракцион!

– Надо бы все это прекратить, пока не случилось скандала. Сколько вы хотите за животное?

Фабрикант недоумевающе моргнул.

– За лошадь? – спросил он.

– Ну да.

– Да на что она вам?

– Это уж мое дело.

– Сами ж видите, издыхает.

– Так и не просите много.

Зеленцов усмехнулся.

– Десять рублей положите, и она ваша, – сказал он. На его лице появилось выражение любопытства. – Делайте с ней что хотите.

– Прекрасно. – Григорий Александрович достал портмоне и вытащил червонец.

Зеленцов взял бумажку, недоверчиво хмыкнул и отошел на пару шагов.

– Вам будет трудновато добраться на этой лошадке домой, – сказал он.

Кто-то в толпе одобрительно хохотнул.

– Не беспокойтесь. – Печорин достал пистолет и принялся его заряжать. – Я недалеко проживаю.

Околоточный беспокойно переступил с ноги на ногу, но останавливать офицера не посмел.

Затолкав в ствол пыж, Григорий Александрович присел возле лошади и вложил пистолет животному в ухо так, чтобы, даже пробив череп навылет, пуля не угодила ни в кого из стоявших поблизости, а ушла в землю.

Кто-то из присутствовавших охнул – должно быть, женщина.

Раздался выстрел, и по дороге поползло пороховое облачко. Послышались два-три испуганных крика.

– Сколько будет стоить убрать труп? – обратился, вставая, Григорий Александрович к околоточному.

Тот поднял на него ошарашенный взгляд.

– Рубль пожалуйте, ваше благородие, – проговорил он. – Должно хватить.

Заплатив, Печорин прошел сквозь расступившуюся толпу и, не оборачиваясь, зашагал к дому. На Зеленцова он с тех пор, как отдал червонец, нарочно не взглянул ни разу.

* * *

За полчаса до бала к Печорину явился Грушницкий в полном сиянии армейского пехотного мундира. К третьей пуговице пристегнута была бронзовая цепочка, на которой висел двойной лорнет, эполеты неимоверной величины были загнуты кверху в виде крылышек амура, сапоги его скрипели, в левой руке держал он коричневые лайковые перчатки и фуражку, а правой ежеминутно взбивал завитый в мелкие кудри хохол. Самодовольство и некоторая неуверенность попеременно отображались на лице Грушницкого. Его праздничная наружность и гордая походка чуть не заставили Печорина расхохотаться.

Грушницкий бросил фуражку с перчатками на стол и начал обтягивать фалды и поправляться перед зеркалом. Черный огромный платок, навернутый на высочайший подгалстушник, щетина которого поддерживала его подбородок, высовывался на полвершка из-за воротника. Ему показалось мало: он вытащил его до самых ушей. От этой трудной работы – ибо воротник мундира был очень узок – лицо Грушницкого налилось кровью.

– Ты, говорят, эти дни ужасно волочился за моей княжной? – сказал он, не глядя на Печорина.

– Где нам, дуракам, чай пить, – ответил Григорий Александрович.

– Скажи-ка, хорошо на мне сидит мундир? Как под мышками? Режет! Нет ли у тебя духов?

– Помилуй, чего тебе еще? От тебя и так уж несет розовой помадой.

– Ничего. Дай-ка сюда…

Он налил себе полсклянки за галстук, в носовой платок, на рукава.

– Ты будешь танцевать? – спросил он.

– Не думаю, – соврал Григорий Александрович, уже пригласивший княжну на мазурку.

– Я боюсь, что мне с княжной придется начинать мазурку, – сказал Грушницкий.

– Почему?

– Не знаю почти ни одной фигуры.

– А ты звал ее на мазурку?

– Нет еще.

– Смотри, чтоб тебя не опередили.

– В самом деле! – Грушницкий ударил себя по лбу. – Прощай. Пойду дожидаться ее у подъезда. – Он схватил фуражку и убежал.

Через полчаса отправился и Печорин.

На улице было темно и пусто, зато вокруг ресторации теснился народ. Окна светились, и вечерний ветер доносил звуки полковой музыки.

Григорий Александрович шел медленно. Ему было грустно.

Неужели его единственное назначение на земле – разрушать чужие надежды? С тех пор как он живет, судьба всегда приводила его к развязке чужих драм, как будто без него никто не мог ни умереть, ни прийти в отчаяние! Он был необходимым лицом пятого акта – невольно разыгрывал жалкую роль палача или предателя.

Какую цель имела судьба? Не назначен ли он ею в сочинители мещанских трагедий и семейных романов? Почем знать? Мало ли людей, начиная жизнь, думают закончить ее как Александр Великий или лорд Байрон, а между тем целый век остаются титулярными советниками?

Войдя в залу, Печорин спрятался в толпе мужчин и стал наблюдать.

Грушницкий стоял возле княжны и что-то говорил с большим жаром. Она слушала его рассеянно и все больше смотрела по сторонам, приложив к губам веер. На лице ее Григорий Александрович заметил нетерпение, глаза искали кого-то. Печорин тихонько подкрался сзади, чтоб подслушать их разговор.

– Вы меня мучаете, княжна! – говорил Грушницкий. – Вы ужасно переменились с тех пор, как я вас не видел.

– Вы тоже переменились, – отвечала та, бросив на собеседника быстрый взгляд, в котором тот не сумел увидеть скрытую насмешку. А зря…

– Я? – удивился Грушницкий. – Переменился? Вы знаете, что это невозможно! Кто видел вас однажды, тот навеки унесет с собою ваш божественный образ.

Княжна поморщилась, не скрывая досады:

– Перестаньте.

– Почему вы теперь не хотите слушать того, чему еще недавно внимали благосклонно?

– Потому что я не люблю повторений.

Грушницкий обиженно вскинулся.

– Я горько ошибся! – сказал он трагическим голосом. – Я думал, безумный, что, по крайней мере, эти эполеты дадут мне право надеяться… Нет, лучше бы мне век остаться в этой презренной солдатской шинели, которой, может быть, я обязан вашим вниманием!

– В самом деле, вам шинель гораздо более к лицу.

В это время Григорий Александрович решил, что пришло время показаться. Он подошел и поклонился княжне. Та покраснела и быстро проговорила:

– Не правда ли, мсье Печорин, что серая шинель гораздо больше идет мсье Грушницкому?

– Я с вами не согласен, – ответил тот. – В мундире он еще моложавее.

Грушницкий не вынес этого удара. Как все мальчики, он желал казаться стариком. Должно быть, полагал, будто глубокие следы страстей заменяют на его лице отпечаток лет.

Бросив на Печорина бешеный взгляд, он топнул ногою и отошел.

– А признайтесь, – сказал княжне Григорий Александрович, – что, хотя он всегда был очень смешон, еще недавно он казался вам интересен… в серой шинели.

Она опустила глаза и не ответила.

Грушницкий целый вечер преследовал княжну: танцевал с нею, пожирал ее глазами, вздыхал и надоедал ей мольбами и упреками. Печорин ему не мешал. Если человек сам желает себя утопить…

После третьей кадрили княжна ненавидела Грушницкого. По мнению Григория Александровича, она еще долго продержалась.

– Я этого от тебя не ожидал! – процедил Грушницкий, подойдя к Печорину и взяв его за руку.

Тот сделала вид, что удивлен.

– Чего?

– Ты с нею танцуешь мазурку! Она мне призналась!

– Да разве это секрет?

– Я должен был ожидать этого от девчонки… от кокетки… Уж я отомщу!

– Пеняй на свою шинель или на свои эполеты, а зачем же обвинять ее? Чем она виновата, что ты ей больше не нравишься?

Грушницкий мотнул головой.

– Зачем же подавать надежды?!

Печорин усмехнулся:

– А зачем ты надеялся? Желать и добиваться чего-нибудь – это одно, а кто ж надеется?

– Ты выиграл, да только не совсем! – сказал Грушницкий, злобно улыбаясь, и отошел.

Мазурка началась. Грушницкий выбирал одну только княжну, другие кавалеры выбирали ее постоянно. Это был явный заговор против Печорина. Что ж, тем лучше: ей хочется говорить с ним, а ей мешают, – ей захочется вдвое больше!

– Я дурно буду спать эту ночь, – сказала она Григорию Александровичу, когда мазурка кончилась.

– Этому виной Грушницкий.

– О нет! – И лицо ее стало так задумчиво, так грустно, что Печорин дал себе слово в этот вечер непременно поцеловать ей руку.

Когда гости стали разъезжаться, он, сажая княжну в карету, быстро прижал ее маленькую ручку к губам. Было темно, и никто не мог этого видеть. Она не отняла ее, и чувствовалось, как по тонким пальцам пробежал трепет.

Довольный собой, Григорий Александрович вернулся в залу.

За большим столом ужинала молодежь, и между ними с храбрым и гордым видом сидел Грушницкий. Он толковал о чем-то с драгунским капитаном из числа клевретов Раевича.

Когда Печорин вошел, все замолчали: видно, говорили о нем. Кажется, Грушницкий собрал против своего врага целую шайку. Что ж, Григорий Александрович по-своему любил врагов: быть всегда настороже, ловить каждый взгляд, значение каждого слова, угадывать намерения, разрушать заговоры, притворяться обманутым, и вдруг одним толчком опрокинуть все огромное и многотрудное здание их хитростей и замыслов – вот что он называл жизнью! Давно уж ему не приходилось переживать чего-то подобного.

Вдруг в залу влетел пристав. Увидев Печорина, он кинулся к нему, придерживая болтающиеся ножны.

– Ваше благородие! – выпалил он, вытягиваясь во фрунт. – Михаил Семеныч к себе просят!

Григорий Александрович отвел его в сторону.

– Что-нибудь случилось? – спросил он. – Новое убийство?

– Никак нет! Убийца сыскался!

– Как так?!

– Сам сознался!

– Да кто же он?!

– Офицер! Фатов его фамилия. Раненый он сейчас лежит. Может, слышали? Тот, который стрелялся с адъютантом его светлости!

– Признался в убийствах?

– Да. То есть не совсем… – пристав смутился.

– Как так?

– В одном. Асминцевой.

– А во втором?

– Отказывается от него. Говорит, не я, да и все тут! Но это ничего… Не таким язык развязывали, понимаешь!

– Едем к князю! – велел Григорий Александрович, уже забыв про Грушницкого и его заговоры. – Немедленно!


Глава 10,
в которой составляется заговор, произносятся заклинания и приоткрываются некоторые тайны


Пошел мелкий, противный дождь. Окно в комнате было распахнуто, и за ним шумела вода. Полицеймейстер жил в квартире на втором этаже присутствия. Там, в гостиной, он и принял позднего посетителя.

Григорий Александрович не смог поговорить с градоначальником по причине позднего часа – князь уж почивал, – зато с Вахлюевым у него состоялась продолжительная беседа. Полицеймейстер обстоятельно рассказал о том, как раненый офицер послал за приставом и велел тому сказать начальству, что он-де готов сознаться в злодеянии. Ну, конечно, Вахлюев приехал сам послушать историю этого Фатова. Тот заявил, что убил Асминцеву, случайно встретив ее ночью в гроте. Он шатался по городу пьяный, забрел в Цветник и заметил девицу, сидевшую в гроте на лавочке. Стал к ней приставать, она его, разумеется, отвергла, и тогда он сначала отходил ее кнутом, а потом зарубил шашкой.

– Как видите, – сказал Вахлюев, – Фатову известны подробности, которых он не мог узнать, если не убил сам.

– Зачем ему носить с собой кнут? – подумав, спросил Григорий Александрович.

Полицеймейстер развел руками.

– Да кто ж его знает?

– И что, Асминцева не кричала, пока он бил ее?

– Кричала, должно быть, но время было позднее.

– Да ведь уже выяснили, кажется, что криков не было.

Вахлюев поджал губы.

– Кричала или нет, к делу теперь не очень-то относится, – заявил он. – Убийца сознался! Что еще вам надобно?

– Что Асминцева делала в гроте?

– У нее уж не спросишь.

– Почему Фатов решил вдруг сознаться?


Не из-за того же, в самом деле, что Григорий Александрович с ним побеседовал. Или именно поэтому? Может, проснулась в нем совесть?

Вахлюев не торопясь раскурил папироску, выпустил дым, проследил за тем, как он уплыл под потолок.

– Говорит, все одно душу не спас. Мол, так и так в аду гореть. Убийство же, не что-нибудь. Странные разговоры, конечно, да нам-то какое дело? Признался добровольно, и в своем уме человек вроде. Зачем только от второго убийства отпирается – вот что неясно. Ему послабления все равно не выйдет. Да и кто поверит, что он одну убил, а другую нет? Когда все одинаково-то!

– Вот это и странно, – заметил Григорий Александрович.

– Вы, может, сомневаетесь, что Фатов убийца? – прищурился полицеймейстер. – Напрасно. Допустим, насчет казака я поторопился, признаю. Но Фатов себя не оговаривает.

– Да не в том дело.

– В чем же?

– Фатов Асминцеву, может, и убил. Я это вполне допускаю. Но кто тогда убил Кулебкину? Если не Фатов, конечно. Если допустить, что он не врет.

Вахлюев досадливо поморщился

– Если, если… зачем допускать? Врет он!

– А вдруг нет?

– И что тогда?

– Да то, что как бы во время визита императрицы другой душегуб не убил кого.

Вахлюев аж дымом подавился. Мелко перекрестился, замахал руками.

– Бог с вами, Григорий Александрович! Выдумаете!

Смятение полицеймейстера доставило Печорину немалое удовольствие.

– А вы представьте.

– Не хочу! Вам обидно просто, что Фатов сам сознался, не дал вам возможности умом блеснуть перед князем.

Печорин нахмурился. Вахлюев, кажется, и сам понял, что перегнул палку.

– Уверен, вы бы его нашли, – сказал он примирительно. – Но уж теперь ничего не попишешь. Дело окончено.

– Где сейчас Фатов? В остроге?

– Нет, он ведь на ладан дышит. Дома. С охраной, разумеется. Приставил к нему двух человек. – Вахлюев усмехнулся. – Не убежит!

– Я должен с ним поговорить.

– Это уж лишнее, – покачал головой полицеймейстер. – Признание у нас его имеется, а после вашей беседы он, глядишь, еще и отпереться от всего надумает. Нет уж, Григорий Александрович, извините, но я этого позволить не могу. Дело, которое вам поручил Михал Семеныч, сделано, так что можете отдыхать в свое удовольствие, а душегуба этого оставьте нам.

Было ясно, что от полицеймейстера толку не будет. Григорий Александрович сухо распрощался с ним и ушел.

Он чувствовал, что прав, и Фатов, если он и убийца, не один замешан в чудовищных злодеяниях. Зачем бы ему, право слово, брать на себя одно и отказываться от другого, зная, что ему все равно не поверят? Глупо! А история насчет того, что он случайно встретил

Асминцеву в гроте, не выдерживала никакой критики. Фатов темнил. Он молчал именно про то, что хотелось бы узнать Печорину: зачем Асминцева отправилась ночью в грот, почему она не кричала, зачем офицер пытал и убил ее. Ни на один из этих вопросов Фатов не дал ответ.

И что это за слова о том, что все равно душу не спас? С этим надо разобраться. И Григорий Александрович чувствовал, что ответ есть у Раевича. Стоит, пожалуй, согласиться на его пари и узнать, что это за особое условие, которое банкомет сообщает в последнюю очередь.

Как оно связано с выкупом?

* * *

Печорин возвращался домой под дождем. Настроение было отвратительное. Становилось прохладно, и хотелось поскорее добраться до дома. Луна поднималась из-за темных вершин. Окна гасли одно за другим. Часовые на валу крепости и казаки на окрестных пикетах протяжно перекликались.

В одном из домов слободки, построенном на краю обрыва, Григорий Александрович заметил сильное освещение. Оттуда доносились нестройный говор и крики, изобличавшие военную пирушку. Движимый любопытством, Печорин подкрался к окну. Неплотно притворенный ставень позволил ему видеть пирующих и слышать их слова.

Говорили о нем!

Драгунский капитан, разгоряченный вином, ударил по столу кулаком, требуя внимания.

– Господа! – сказал он. – Это ни на что не похоже. Печорина надо проучить! Эти петербургские слетки всегда зазнаются, пока их не ударишь по носу! Он думает, что только один и жил в свете, оттого что носит всегда чистые перчатки и вычищенные сапоги. И что за надменная улыбка! А я уверен между тем, что он трус, – да, трус!

– Я думаю то же, – сказал Грушницкий. – Он любит отшучиваться. Я раз ему таких вещей наговорил, что другой бы меня изрубил на месте, а Печорин все обратил в смешную сторону. Я, разумеется, его не вызвал, потому что это было его дело.

– Грушницкий на него зол за то, что он отбил у него княжну, – сказал кто-то.

– Вот еще что вздумали! Я, правда, немножко волочился за княжной, да тотчас отстал, потому что не хочу жениться, а компрометировать девушку не в моих правилах.

– Да я вас уверяю, что он первейший трус, то есть Печорин, а не Грушницкий, – сказал драгунский капитан. – Грушницкий молодец, и притом он мой истинный друг! Господа! Никто здесь не защищает Печорина? Никто? Тем лучше! Хотите испытать его храбрость?

– Хотим, – отозвался кто-то. – Только как?

– А вот слушайте. Грушницкий на него особенно сердит – ему первая роль! Он придерется к какой-нибудь глупости и вызовет Печорина на дуэль. Все это – вызов, приготовления, условия – будет как можно торжественнее и ужаснее. Мы вымотаем Печорину все нервы! За это я берусь. Я буду твоим секундантом, мой бедный друг! – обратился капитан к Грушницкому. – Только вот где закорючка: в пистолеты мы не положим пуль. Уж я вам отвечаю, что Печорин струсит – на шести шагах вас поставлю, черт возьми! Согласны ли, господа?

– Славно придумано! Согласны! Почему же нет? – раздалось со всех сторон.

– А ты, Грушницкий? – спросил капитан.

Печорин ждал ответ Грушницкого, стиснув зубы:

холодная злость овладела им при мысли, что, если б не случай, он мог бы сделаться посмешищем этих дураков!

После некоторого молчания Грушницкий встал, протянул капитану руку и сказал с нелепой важностью:

– Хорошо, я согласен!

Честна я компания была в восторге.

Григорий Александрович вернулся домой, волнуемый двумя различными чувствами. С одной стороны, ему было грустно: неужели он принадлежит к числу тех людей, один вид которых порождает недоброжелательство? Ладно, Грушницкий – тот ревновал из-за княжны, но что плохого Печорин сделал остальным? С другой стороны, он чувствовал, что ядовитая злость постепенно наполняет его душу! «Берегись, Грушницкий! – думал Печорин, прохаживаясь по комнате. – Со мной этак не шутят. Ты дорого заплатишь за одобрение своих глупых товарищей. Я тебе не игрушка!»

Его рассуждения прервал стук в дверь. Это оказался Вернер.

– Что с вами? – спросил он, взглянув на Григория Александровича.

– Ничего. Ерунда. Зачем пришли? Время позднее.

– Знаю, но я решил, что вас может заинтересовать одно сборище, намеченное на сегодня.

– Сборище? – Печорин нахмурился. – О чем вы, доктор?

– Мне вспомнился ваш вопрос касательно мела. Знаете, кто может использовать его в магических целях? Сатанисты! – Вернер торжествующе воззрился на собеседника, ожидая реакции.

– И что же? – спросил Печорин. – Не хотите ли вы сказать, что в Пятигорске имеется кружок…

– Городок у нас маленький, но публика очень пестрая, – нетерпеливо перебил доктор. – Есть и сатанисты. Время от времени собираются по ночам и устраивают ритуалы. Уж не знаю, чем точно они там занимаются, но вы можете сегодня это выяснить.

– Откуда вам это известно?

– Я пользую одного мецената. У него желудочные колики, и он по этому поводу ужасно переживает. Один из немногих, кто… впрочем, неважно. Так вот, сегодня я был у него, и он сказал, что собирается на встречу со своими единомышленниками. Просил на всякий случай каких-нибудь пилюль от несварения. Наверное, у них там намечается пиршество.

– И вам известно, где будет происходить сборище?

– Разумеется. Я даже могу вас туда провести.

– Неужели? Каким же образом? Или вы, доктор, тоже входите в число посвященных?

– Нет, на мой вкус это чересчур мелодраматично. Мантии, свечи… – Вернер с насмешливой улыбкой покачал головой. – Однако мне там будут рады, потому что давно уж стараются завлечь в свои ряды. Если я поручусь, то пустят и вас.

– Лучше представьте меня как адепта сатанинского кружка из Петербурга, – подумав, сказал Печорин. – Дескать, я приехал, чтобы оценить могущество местных служителей черного культа. Как вам идейка?

– А что, неплохо! – Вернер оживился. – Так и поступим.

Григорий Александрович поразмыслил.

– Как местные власти допустили существование этого общества? – спросил он. – Ведь шило в мешке не утаишь.

Вернер пожал худыми плечами.

– Политикой там не занимаются, а ведь именно политика беспокоит жандармских в первую очередь.

– Однако у нас в России религия от политики отделяется редко, – заметил Печорин. – Святейший Синод следит за иноверцами, а про сатанистов…

– Право, я не знаю, отчего им в Пятигорске дана вольница, – перебил доктор. – Может, подмазали кого нужно. Того же Скворцова. Или полицеймейстера. Вот и глядят на них сквозь пальцы.

Григорий Александрович решил, что Вернер прав: компания у банкира собиралась небедная.

– Когда отправимся? – спросил он.

– Да хоть сейчас.

– Тогда вперед!

Через полчаса Печорин и доктор уже шагали по ночному Пятигорску. От дождя их защищали длинные плащи с капюшонами.

– Сборища проходят в доме банкира Юзерова, – говорил по дороге Вернер. – Это каменный особняк на южной окраине города. Юзеров нарочно не захотел строиться в центре, чтобы не вызывать досужих домыслов. Общество встречается у него примерно раз в месяц, иногда дважды – в зависимости от необходимости провести тот или иной ритуал. Юзеров разменял пятый десяток, толст, лыс и смешлив, но это видимость – на самом деле он жестокий и расчетливый делец, которому палец в рот не клади. Говорят, он любит разорять конкурентов. При этом суеверен. Всегда носит амулеты, хоть и прячет их под одеждой и в карманах. Уверен, что своим богатством обязан благосклонности Сатаны. Помимо Юзерова, в общество входит несколько местных негоциантов, а также ряд богатеев, которым попросту нечем заняться, и они ищут острых развлечений и разврата.

– И все это предполагается сегодня?

– Не знаю, право. Вероятно.

– А что за ритуал нам предстоит увидеть?

– Мне не сказали. Но уверен, вы не будете разочарованы. У Юзерова все проходит на высшем уровне.

«Вот к кому надо было обращаться за разъяснениями насчет магических символов», – подумал Печорин.

Конечно, если только банкир не сам начертил их в гроте. Ну, или кто-нибудь из его приятелей-сатанистов.

– Признаться, мне и самому любопытно поглядеть, чем бывают заняты местные приверженцы Маммоны, – проговорил Вернер, помахивая тростью. – Но идти туда в одиночку я как-то до сих пор не решался.

– Боялись не устоять? Перед соблазнами плоти или мощью Сатаны? – Григорий Александрович усмехнулся.

– Скорее перед соблазнами. Тело человеческое, как известно, слабо, а дух… – Доктор сделал неопределенный жест рукой.

– Еще слабее, – закончил за него Печорин. – Что ж, можете быть спокойны. Со мной вам ничего не угрожает.

– Очень надеюсь. Мы, кстати, почти пришли. Видите вон тот освещенный трехэтажный дом с колоннами? Где окна зарешечены. Нам туда.

* * *

Вернер вошел первым. Он отсутствовал около десяти минут, и Печорин уже начал думать, что доктор не вернется, и ему придется убраться не солоно хлебавши. Стоять в темноте под акацией и глядеть на движущиеся в окнах силуэты было не очень приятно, а главное – унизительно.

Наконец Вернер вышел и быстро спустился с крыльца.

– Идемте! – сказал он Печорину, довольно потирая руки. – Я сказал им, что вы из петербургского кружка и приехали, потому что наслышаны об их успехах. Юзеров в восторге. Раздулся от самодовольства и, кажется, примет вас, как родного.

– Ритуал уже начался? – спросил Григорий Александрович, поднимаясь с доктором по ступенькам.

– Нет, но уже скоро. Мы вовремя.

Им открыл дверь швейцар в черной с золотом ливрее. Здоровый детина явно был поставлен здесь неслучайно – такой мог кого угодно отвадить лезть в дом без приглашения.

Печорин обратил внимание, что многие гости прибыли в колясках, а некоторые – даже и в каретах: двор был полон экипажей.

Банкир принял новоприбывших гостей внизу. На нем был черный смокинг и белый жилет с золотой цепочкой поперек объемного живота. Рукопожатие его оказалось вялым и каким-то обволакивающим: ладонь Печорина буквально утонула в пухлых белых пальцах Юзерова.

– Я понял так, что вы приехали нарочно, – проговорил банкир, пристально глядя на Григория Александровича. Выпуклые глаза казались подернутыми маслянистой пленкой. – Будучи наслышаны… о нас.

– До Петербурга дошли слухи, – небрежно ответил Печорин. – И я, оказавшись здесь проездом, решил познакомиться. Чтобы потом выступить с отчетом в столице, – добавил он, чуть изогнув бровь.

Юзеров расплылся в улыбке, не будучи в силах скрыть радость.

– Клянусь, вы не будете разочарованы! – проговорил он. – У нас все на самом высшем уровне.

– Я в этом вполне уверен. – Григорий Александрович светски улыбнулся, давая понять, что говорит так, лишь отдавая дань вежливости, и что слова банкиру придется доказать.

– Сегодня у нас намечен смертельный ритуал, – сообщил, понизив голос, Юзеров. По его тону было ясно, что данная новость должна обрадовать гостя, поэтому Печорин удивленно поднял брови.

– Неужели? – Он уважительно покачал головой. – Что ж, тем лучше.

– Вы очень удачно решили нас посетить! – потирая пухлые руки, проговорил банкир. – Именно сегодня!

– Я рад, – сказал Григорий Александрович. – Когда же начнется?

– Буквально через четверть часа. Паства еще в столовой, но жрец и жрица уже отправились в храм. Заканчивают последние приготовления. Могу пока предложить шампанского?

– Не откажусь, – кивнул Печорин.

Юзеров провел гостей в буфетную и подозвал официанта с подносом, на котором стояли высокие бокалы.

– Вас представить пастве? – спросил он тихо.

– Не нужно, – сказал Григорий Александрович, делая глоток восхитительного игристого. – Предпочитаю оставаться инкогнито. Пусть только вы один будете в курсе.

Банкир польщено улыбнулся.

– Но возникнут вопросы, – проговорил он. – Доктора, положим, знают, но вы для всех будете посторонний. Это смутит паству.

– Отвечайте, будто я ваш дальний родственник, давно состою в братстве и вот, будучи в Пятигорске проездом, решил навестить вас, а заодно и посмотреть ритуал.

Юзеров удовлетворенно кивнул и достал золотой брегет.

– Однако пора, – сказал он. – Идемте. Я должен открыть двери храма.

Григорий Александрович и Вернер последовали за банкиром через анфиладу комнат и очутились в огромной сверкающей столовой, где находилось уже человек двадцать или больше, одетых в черные мантии с алыми шнурами.

– Друзья мои, – проговорил, задержавшись, Юзеров, – время ритуала наступает! Сегодня у нас гости. Не смущайтесь их. Это наши единомышленники.

Банкир устремился к большой двери из резного дуба, и все присутствующие потянулись следом. На Печорина бросали любопытные взгляды.

Процессия спустилась по узкой лестнице в подвал, просторный и освещенный черными свечами в серебряных канделябрах. У дальней стены стоял каменный алтарь, возле которого Григорий Александрович заметил маленький деревянный гроб, задрапированный черным.

Присутствующие распределились вдоль стен, образовав полукруг. Слышался шелест мантий, шорох шагов и звук приглушенных голосов.

Из темного проема слева появился мужчина в черной мантии. Разговоры сразу смолкли.

– Это жрец! – шепнул Печорину Вернер. – Я кое-что читал про эти ритуалы, но могу и напутать, так что не обессудьте. По идее, вы должны знать церемонию наизусть, раз вы представитель петербургского кружка, так что постарайтесь смотреть внимательно и запоминать. Мало ли что…

Вслед за жрецом в подвал вошла женщина в темно-красной мантии. В руке у нее была фигурка из белого воска. Мужчина подал ей флакон с кисточкой, и она помазала куклу резко пахнущим маслом.

– Мускус, – прокомментировал Вернер шепотом. – Они называют его «Ладан Марса». Госпожа заранее слепила фигурку того, кто обрекается на смерть, и теперь окропила ее.

Из проема появилась обнаженная женщина. Она была немолода – лет тридцати пяти, – но выглядела более чем соблазнительно: длинные стройные ноги, тяжелые груди с торчащими сосками цвета опавшего дубового листа, широкие бедра и впалый живот.

По подвалу прокатился тихий сладострастный вздох.

Григорий Александрович невольно приподнял брови: местные сатанисты были не дураки насчет клубнички! Если так пойдет и дальше, то все, пожалуй, закончится оргией.

Женщина медленно прошла мимо паствы, грациозно и соблазнительно покачивая бедрами. Тело у нее было белое и упругое. Кажется, она смазала кожу каким-то маслом, потому что та слегка блестела. Жрец помог ей подняться на алтарь, где она и улеглась, широко разведя бедра.

– Земля с кладбища! – объявила Госпожа, высыпая горсть в приготовленный гроб.

Она подошла к жрице и, к изумлению Печорина, ввела восковую куклу ей во чрево.

– Я, сотворившая тебя, нарекаю тебя Михаилом Семеновичем Скворцовым! – проговорила она громко.

Вот те на! Да это ж они градоначальника извести колдовским манером вознамерились. Григорий Александрович едва сдержался, чтобы не покачать головой. Чем, интересно, князь не угодил сатанистам? Неужто слишком сильно в Бога верует?

Госпожа в красной мантии достала из кармана серебряный колокольчик и прозвонила тринадцать раз.

– Я буду спускаться к адским алтарям, – напевно проговорил жрец, и его голос показался Григорию Александровичу знакомым.

– К Сатане, что дарует жизнь! – хором отозвалась паства.

Жрец наклонился к обнаженной женщине и поцеловал ее в губы.

– Князь Тьмы, дай нам насладиться и исполнить наши желания, – проговорил он, распрямившись. Лицо его было не видно Печорину, потому что скрывалось в тени капюшона.

Руки мужчины легли на тело жрицы и принялись жадно ласкать его.

– Славу Сатане мы воздаем экстазом!

Все что-то запели на латыни. Нестройные дрожащие голоса гулко разносились под сводами подвала. Григорий Александрович огляделся и решил, что лучше сделать вид, будто он знает слова. Вернер рядом тоже открывал рот, изобразив торжественную мину.

Жрец склонился тем временем над восковой фигуркой.

– Sie anod namretae meiuqer, – сказал он.

Доктор наверняка мог бы перевести, но Григорий Александрович опасался прерывать «пение». Он вообще решил, что лучше не привлекать к себе внимания. Конечно, Раевич едва ли имел что-то общее с этим сборищем, но люди, одержимые верой в то, что отец зла и всякой лжи покровительствует им, могли быть опасны, особенно во время ритуала, когда, как известно, сознание выходит за привычные рамки, и освобождается многое темное, что скрыто в человеческой натуре.

Женщина в красном страстно поцеловала жреца, и тот начертил в воздухе перевернутую пятиконечную звезду, адресуя ее присутствующим.

– Мы проклинаем Михаила Семеновича Скворцова! – проговорил он, повысив голос. – Он будет корчиться в муках и умирать!

– Уничтожится согласно нашей воле! – хором отозвалась паства.

– Убейте и радуйтесь! Танцуйте во славу нашего Князя!

– Михаил Семенович Скворцов умирает!

– Мы убили и гордимся этим!

Жрец неожиданно рассмеялся – как показалось Печорину, несколько искусственно. Все сделали то же самое, а затем пустились в пляс.

Это был странный танец, не имевший ничего общего с традиционными па. Казалось, люди нарочно старались избегать привычных движений. Они извивались, размахивая руками и высоко вскидывая ноги, раскачивались и подпрыгивали. Некоторые сталкивались и падали, но, вместо того чтобы подняться, ползали на четвереньках или катались по полу.

Григорий Александрович отступил к стене. Зрелище было не из приятных. Присутствующих будто охватило безумие, но в их хаотичных движениях постепенно начинал появляться единый ритм. Печорину вспомнились дикарские пляски, описанные каким-то французским автором в приключенческом романе. Григорий Александрович книгу не дочитал – показалась скучной, – а вот картина неистового танца отпечаталась в его памяти надолго.

– Надеюсь, нам не обязательно выкидывать коленца? – спросил он Вернера.

– Думаю, можно остаться наблюдателями. В конце концов, мы не являемся членами кружка.

Госпожа зазвонила в колокольчик, и все остановились. Тот, кто лежал, встал и присоединился к остальным. Люди тяжело дышали, по подвалу быстро распространялся запах пота.

– Земля отвергает Михаила Семеновича Скворцова! – объявила Госпожа и вытащила восковую фигурку из чрева жрицы.

Женщина подняла куклу так, чтобы все могли ее видеть, а затем положила в гроб.

– Михаил Семенович Скворцов мертв! – провозгласила она.

Присутствующие выстроились в подобие хоровода и начали танцевать, двигаясь против часовой стрелки. Подвал наполнился пением. Из слов Печорин смог разобрать только «Diabolus» – древние языки никогда его не увлекали, и с возрастом он постарался забыть все, чему его учили преподаватели латыни и греческого.

Жрец тем временем скинул с себя мантию, и Григорий Александрович тут же узнал Карского. Похоже, адъютант князя не слишком любил своего начальника.

Оставшись нагишом, Карский взгромоздился между ног жрицы. Женщина обхватила его руками и запрокинула голову. На губах ее появилась блаженная улыбка, глаза закатились

Пока они совокуплялись, паства хлопала и пела «Ave Satanas!».

Глядя на это, Печорин испытал желание немедленно выйти вон, но сдержался: нужно было, чтоб все и дальше полагали, будто он «свой». Интересно, узнал ли его адъютант…

Карский громко вскрикнул, изливаясь в женщину. Они с жрицей расцепились. Госпожа поцеловала ее в губы, а затем начала делать это с каждым из присутствующих. Когда она дошла до Григория Александровича, тот отрицательно качнул головой. Вернер тоже отказался.

Карский, оставаясь голым, начертил в воздухе над гробом пентаграмму.

– Михаил Семенович Скворцов мертв, и все мы причастны к его смерти, – сказал он хрипло.

Все засмеялись.

Госпожа достала из-за алтаря связанную черную курицу (похоже, птица была там спрятана в каком-то ящике) и подала Карскому. Тот схватил курицу за ноги, перевернул головой вниз и хорошенько встряхнул.

– Вот жертва, которую мы приносим во славу Сатане! – провозгласил он.

Печорин обратил внимание, что птица не издала ни звука, хотя забила крыльями в тщетной попытке освободиться. Должно быть, клюв у нее был обвязан ниткой, с такого расстояния незаметной.

Госпожа подала Карскому большой кинжал с широким лезвием и отступила на два шага. Адъютант тяжело дышал, его тело блестело от пота, на губах играла жестокая улыбка. Он обвел взглядом присутствующих и вдруг быстрым рубящим движением отсек курице голову.

По рядам присутствующих пронесся тихий вздох.

Из птичьей шеи фонтаном брызнула кровь, и Карский направил ее на себя. Затем он поднял птицу над головой так, чтобы кровь капала ему на лицо. Госпожа повалилась на колени и протянула к нему открытые ладони.

Адъютант бросил курицу женщине и развел руки, как бы предлагая всем полюбоваться на себя. Теперь по нему текли алые струи, и он походил на только что отобедавшего вурдалака.

Госпожа быстро унесла труп курицы обратно за алтарь, взяла гроб и торопливо вышла из подвала.

– Празднуйте, ибо мы убили! – велел Карский, подходя к одной из женщин и развязывая шнур на ее мантии. В ответ та положила руку ему на грудь и провела сверху вниз, размазывая кровь.

– Сейчас начнется оргия! – шепнул Печорину Вернер. – Хотите остаться?

– Нет, достаточно. Куда унесли гроб?

– Думаю, его закопают в землю. Похоронят.

К Григорию Александровичу подошел Юзеров. Лицо у него было потное и красное, глаза блестели. В руке банкир сжимал отрезанную куриную голову.

– Что скажете? – спросил он.

– Великолепно, – не моргнув, ответил Печорин. – К сожалению, не могу принять участие в дальнейшем действе. Дал обет.

– Обет? – удивился Юзеров.

– Временный. – Григорий Александрович прикрыл глаза и покачал головой, давая понять, что дальнейшие расспросы неуместны.

– Понимаю, – отозвался банкир, хотя было заметно, что он в недоумении.

Из куриной головы на пол подвала капала кровь.

– Проводите меня, – сказал Печорин. – И доктора. Я хочу еще узнать у вас одну вещь.

– Конечно.

Юзерову явно не хотелось оставлять оргию, но он не посмел отказать важному гостю.

Из подвала они вернулись в буфетную. Там было пусто. Григорий Александрович взял бокал шампанского, Вернер последовал его примеру.

Банкир положил куриную голову на серебряный поднос, тщательно вытер ладонь салфеткой и повернулся к своим спутникам.

– Я слышал, в Пятигорске сейчас находится некий Раевич, – проговорил Печорин. – У нас ходят о нем разные слухи.

Юзеров склонил голову в знак того, что слушает со вниманием.

– Поговаривают, что он из наших.

– Неужели? – Банкир удивленно приподнял брови. – Не знал. Впрочем, неудивительно. Такое не афишируют.

– Вы с ним знакомы?

Юзеров замялся.

– Вижу, что да, – сказал Григорий Александрович. – Расскажите.

– Раевич сразу по прибытии явился в мой банк. Положил на счет очень крупную сумму. Очень! Сказал, что деньги могут понадобиться ему в Пятигорске, но хранить их дома он опасается.

– Миллион? – наугад спросил Печорин.

Юзеров почтительно закатил глаза, но ничего не ответил.

– Снимал ли он сколько-нибудь с тех пор, как открыл счет?

– Снимал. Но умоляю, не пытайте меня! Не имею права разглашать.

– Что ж, это не важно. Просто я подумываю свести с ним знакомство, дабы выяснить, не одной ли он с нами веры.

– Хорошо бы.

– Кстати, чем вам не угодил местный градоначальник?

– Помилуйте, это же сущий кровосос! – вскинулся Юзеров. – Налоги, взятки, подарки! Так ведь никаких денег не напасешься! Сколько ж можно терпеть?!

– Однако жрецом у вас его адъютант, – заметил Григорий Александрович.

– Захар Леонидович служит нашему общему господину, а при Скворцове состоит соглядатаем. Так нам удается разрушать хоть некоторые коварные планы князя. Он ведь в начале года велел искоренять всякое иноверие, а также секты изобличать. Поручил полицеймейстеру нас выслеживать. Правда, тот, к счастью, не очень-то старается, да и до денег охоч. Кроме того, старик задумал построить храм – отметить таким образом конец своей службы на должности градоначальника Пятигорска. Так требует, чтобы мы, кто побогаче, дали на это денег! Подумайте сами, как я могу дать на такое дело? Вот и приходится принимать меры.

– Не проще ли князя отравить? – улыбнулся Печорин. – Небось у Захара Леонидовича и возможности имеются.

Юзеров поморщился:

– Этак недолго и на каторгу.

– Понимаю вас. – Григорий Александрович взглянул на Вернера. – Теперь нам пора.

– Могу ли я надеяться, что в Петербурге вы дадите о нашем скромном кружке положительный отзыв? – спросил Юзеров, прощаясь на крыльце с Григорием Александровичем.

– Не сомневайтесь. Сразу видно, что вы могущественный практик, и вся местная паства объединена вашей личностью, – ответил Печорин, натягивая перчатки. – Думаю, в скором времени вас могут пригласить в столицу.

Банкир покраснел от удовольствия и молча поклонился.

– Прощайте же, – сказал, кивнув, Григорий Александрович.

Они с Вернером ушли раньше других и поспешили скрыться в темноте. После дождя воздух был какой-то спертый, совершенно не освежал, и лицо покрывалось испариной. Печорин и доктор быстро шагали по пустынным улицам, почти не освещенным. Пахло плодовыми деревьями и гниющими фруктами.

– Извлекли для себя что-нибудь полезное? – спросил через некоторое время Вернер.

– Не думаю, – ответил Григорий Александрович. – Все эти люди собираются, чтобы потешить свои дурные наклонности. К Сатане они имеют так же мало отношения, как мы с вами.

Доктор неопределенно хмыкнул, но ничего не ответил.

– Ряженые, – сказал Печорин. – Не знаю даже, зачем князь так о них волнуется. Мог бы с легким сердцем оставить их в покое. Впрочем, у нас в России все тайное вызывает подозрения, независимо от того, имеет политическую подоплеку или нет.

Григорий Александрович расстался с Вернером в центре города, неподалеку от дома доктора, и остаток пути проделал в одиночестве, встретив лишь двух подгулявших офицеров да трех сонных околоточных с колотушками.

Денщик дрых и при появлении Печорина даже глаз не открыл. Григорий Александрович не стал его будить. Разделся сам, хотя стаскивать сапоги было несподручно.

Спал Печорин отвратительно. Было душно, и даже открытое окно, через которое в комнату проникал влажный воздух, не спасало. Печорина одолевали то мысли, то воспоминания, то обрывочные сновидения, и порой все это смешивалось, превращаясь в какой-то чудовищный, тревожный калейдоскоп.

Под утро его разбудил тихий стук за окном. Григорий Александрович сел на постели и прислушался. Снаружи дома кто-то наступил на ветку. Из-за стенки доносился мерный храп денщика. Печорин спустил ноги на пол и принялся заряжать пистолет. С улицы опять послышался тихий звук – будто кто-то скреб по стене, – а затем на стекло легла белая ладонь. Григорий Александрович вздрогнул, но тут же взял себя в руки. Затолкал в ствол пыж и взвел курок.

Пальцы за окном согнулись, скрючились, провели сверху вниз, и на фоне сада возникло бледное лицо. Печорин вскинул руку с пистолетом, но стрелять не торопился – ночью чего только не привидится. Не губить же живую душу из-за нелепых страхов.

Человек некоторое время вглядывался в темноту комнаты, а затем тихонько постучал костяшками по стеклу. Тут только Григорий Александрович узнал Карского. Выдохнув с облегчением, он опустил оружие и подошел к окну.

– Это вы, – проговорил он. – Припозднились. Что угодно?

– Не боитесь с открытым окном-то спать? – усмехнулся Карский, отступая на шаг. – Первый этаж все-таки. Мало ли что…

– А чего мне опасаться? – притворно удивился Григорий Александрович. – Воров?

– Хоть бы и воров. Впрочем, я не для того пришел, чтобы… – адъютант замялся.

– Говорите, Захар Леонидович. Время позднее, а я не выспался.

– Я вас видел. Сегодня. У Юзерова.

– Что ж, и я вас. Роль ваша в церемонии… весьма впечатляюща, – сухо проговорил Григорий Александрович. – Вы можете не беспокоиться. Я не собираюсь доносить на вас князю.

– Правда? – с надеждой спросил Карский. – Изволите видеть, развлечения эти вполне невинны. Никакого настоящего вреда Михал Семенычу не будет, а деньги эти люди платят хорошие.

– За то, чтобы вы шпионили за начальником?

– Ну, можно и так сказать. Да только я больше выдумываю, чтобы их потешить.

– И про гонения на секты сочинили?

Карский усмехнулся.

– Будто князю есть дело до всех этих…

– Понимаю. Запугали сатанистов, значит, а они кошельки и раскрыли.

– Даже самые прагматичные люди становятся на удивление доверчивыми, если правильно смешать мистицизм и страх, – потупился адъютант. – Так я могу рассчитывать на вашу скромность?

– Более, нежели на свою. Скажите только, кто та женщина, которая изображала жрицу.

– Хороша, да? – Карский плотоядно облизнулся. – А ведь не молода уже. И тем не менее…

– Имя, – напомнил Григорий Александрович.

– Все зовут ее Зефа. Местная гадалка. Только никому ни слова, умоляю. Она держит это в секрете. Принимает посетителей исключительно в вуали.

Печорин невольно улыбнулся. Вот так так! Значит, обманула. Сказала, что с черной магией знакома понаслышке, а сама… Прислужница Сатаны!

– Спите спокойно, – сказал Григорий Александрович Карскому. – Тайну вашу я сохраню. Но взамен спрошу еще об одном. Когда вы стрелялись на спор в американскую рулетку, с кем заключали пари: с одним только Фатовым или еще с кем-нибудь?

– А вы уж знаете про это? – обеспокоенно нахмурился адъютант.

– Как видите. И что лошадь выиграли, тоже.

– Пари было честное. Да и Фатов выжил.

– Знаю. Не в том дело.

– Вы хотите знать, спорил ли я еще с кем-то тогда. Нет, с одним только Фатовым. Да и с кем бы еще я мог заключить пари? Кстати, говорят, он признался в убийствах, так что, полагаю, ваше расследование закончено?

Проговорил все это Карский волне искренне. Кажется, вопрос Григория Александровича даже вызвал у него легкое недоумение. Во всяком случае, Печорин ему поверил. Похоже, что в сговоре с Раевичем состоял только Фатов.

– Прощайте, – Григорий Александрович кивнул собеседнику и затворил окно. В конце концов, адъютант прав: в Пятигорске могут водиться и воры.

Печорин уснул, только когда над горизонтом показались первые лучи солнца.

* * *

Встал Григорий Александрович рано, не выспавшийся и в дурном настроении. Лицо его было желто, как померанец.

Завтракать он отправился в кафе, а затем пошел гулять по городу, прикидывая, что предпринять в связи с признанием Фатова. Всего лучше было бы поговорить с князем и объяснить старику, что офицер что-то скрывает, что, вероятно, не он один убивал, и что его арест не гарантирует от новых смертей. Скворцов человек разумный, он прислушается. Вот только князь потребует предоставить ему второго душегуба, а Григорий Александрович сделать этого пока не может. Так что лучше покамест повременить. Пусть Вахлюев похвастается Фатовым, а Печорин постарается выяснить, что происходит в Пятигорске. Он чувствовал, что в городе творится страшное: мел, который он подобрал в гроте, и светящийся рисунок нельзя было объяснить законами бытия, известными современному человеку.

В одиннадцать часов утра Григорий Александрович проходил мимо дома Лиговских. Княжна сидела у окна. Увидев Печорина, она вскочила.

Григорий Александрович поднялся в переднюю. Слуг не было, и он без доклада вошел в гостиную.

Княжна стояла у фортепьяно, опершись одной рукой на спинку кресла. Тусклая бледность покрывала ее лицо.

Григорий Александрович тихо подошел к ней и сказал:

– Вы на меня сердитесь?

Она подняла на него томный, глубокий взор и покачала головой. Хотела что-то сказать и не могла. Губы ее лишь слегка дрожали, а глаза наполнились слезами. Она опустилась в кресло и закрыла лицо ладонями.

– Что с вами? – спросил Печорин, взяв ее за руку.

– Вы меня не уважаете! Оставьте меня!

Григорий Александрович послушно направился к двери. Когда он сделал несколько шагов, княжна выпрямилась вдруг в кресле, глаза ее засверкали.

Печорин остановился, взявшись за ручку двери. Он ждал.

– Или вы меня презираете, или очень любите! – сказала княжна голосом, в котором были слезы. – Может быть, вы хотите посмеяться надо мной, возмутить мою душу и потом оставить. Это было бы так подло, так низко, что одно предположение… о нет! Не правда ли, – прибавила она с интонациями нежной доверительности, – не правда ли, во мне нет ничего такого, что бы исключало уважение? Ваш дерзкий поступок… – она, очевидно, имела в виду поцелуй, – я должна… должна вам его простить, потому что позволила. Отвечайте, говорите же, я хочу слышать ваш голос!

В последних словах было такое женское нетерпение, что Печорин невольно улыбнулся.

– Вы молчите? – сказала княжна. – Вы, может быть, хотите, чтоб я первая сказала, что люблю вас? Хотите ли этого? – требовательно повысила голос княжна. В ее решительности было что-то пугающее.

– Зачем? – ответил Печорин. – Простите меня. Я поступил как безумец. В другой раз этого не случится. Прощайте!

Когда он вышел, ему послышалось, что княжна заплакала.

На улице Григорию Александровичу встретился Вернер.

– Ну что, ходили к мадам Зефе? – спросил он, поздоровавшись.

– Ходил. – Печорин решил не раскрывать доктору тайну личности гадалки. – Весьма любопытная особа и, кажется, сведущая в своем деле.

– Неужели? Она произвела на вас такое сильное впечатление? Что же она вам предсказала? Женитьбу на богатой невесте?

– Вовсе нет. Собственно, я не обременял мадам Зефу просьбой о предсказании моей судьбы.

Вернер хмыкнул.

– Кстати, о свадьбе. Правда ли, что вы женитесь на княжне Лиговской?

– А что?

– Весь город говорит об этом. Все мои оставшиеся немногочисленные больные заняты этой важной новостью, а уж больные такой народ: все знают!

– Это шутки Грушницкого! – сказал Григорий Александрович. – Чтоб доказать ложность этих слухов, объявляю вам по секрету, что я только что был выставлен от нее. Она не в духе и не пожелала даже говорить со мной. Разве невесты так себя ведут?

– Так вы не женитесь?

– Доктор, посмотрите на меня: неужели я похож на жениха?

– Я этого не говорю. Но вы знаете, есть случаи… – Вернер хитро улыбнулся, – когда благородный человек обязан жениться, и есть маменьки, которые не предупреждают этих случаев. Итак, я вам советую, как приятель, быть осторожнее! Здесь, на водах, преопасный воздух: сколько я видел прекрасных молодых людей, достойных лучшей участи и уезжавших отсюда прямо под венец. Даже, поверите ли, меня хотели женить!

– Как же вы подверглись этой опасности? – насмешливо спросил Печорин. – Кто посягнул на вашу независимость?

– Одна уездная маменька, у которой дочь была очень бледна. Я имел несчастие сказать ей, что цвет лица возвратится после свадьбы. Тогда она со слезами благодарности предложила мне руку своей дочери и все свое состояние – пятьдесят душ, кажется. Но я ответил, что я к этому не способен.

– Напротив, я убежден, что из вас вышел бы любящий супруг и прекрасный семьянин.

– Вы мне льстите.

Вернер ушел в полной уверенности, что предостерег Печорина. Из его слов Григорий Александрович понял, что про него и княжну распущены в городе дурные слухи, и решил, что Грушницкому это даром не пройдет.

* * *

Печорин все-таки наведался к князю, но оказалось, что Скворцов уехал в Кисловодск по делам, оставив за главного Вахлюева. Полицеймейстер торжествовал. Самодовольство так и лезло из него, ни на чем не основанное, и оттого особенно отталкивающее.

– Если б не эти неприятности, – морщась, сказал Вахлюев Печорину, доверительно понизив голос, – то и беспокоиться было б не о чем. Да и правду сказать: какие у нас в Пятигорске могут быть события? Ну, проиграется кто-нибудь и пулю пустит в лоб, или черкесы приедут постреляют. Так от этого отдыхающим одно приятное возбуждение.

– Под неприятностями вы, очевидно, имеете в виду убийства? – холодно уточнил Григорий Александрович.

– Да, их, – кивнул полицеймейстер. – Этакая досада, право слово! И надо же им приключиться именно перед высочайшим визитом. – Он закатил глаза и тяжело вздохнул.

– Вы правы, это крайне неудобно, – ответил Печорин.

– Вот и я говорю.

Оставив Вахлюева наедине с его торжеством, Григорий Александрович пошел обедать раньше обычного и прочитал на дверях ресторации длинную афишу, извещавшую «почтеннейшую публику», что удивительный фокусник, акробат, химик и оптик Апфельбаум будет иметь честь дать великолепное представление сегодняшнего числа в восемь часов вечера в зале Благородного собрания (иначе – в ресторации). Билеты по два рубля с полтиной.

Рядом висело объявление о грядущем аттракционе – «волшебной и удивительной машине господина Раевича», – который должен был состояться в день приезда в Пятигорск императрицы. Похоже, банкомет успевал зарабатывать везде, где только можно. Не брезговал ни ростовщичеством, ни картами, ни фокусами. Интересно, сумеет ли он составить конкуренцию Апфельбауму. Его программу должен был одобрить полицеймейстер или князь Скворцов, но Григорий Александрович сомневался, что они стали вникать, что именно представляет собой эта «машина». Раевич имел друзей в самых разных сферах и с Вахлюевым тоже водил знакомство – наверняка его благонадежность ни у кого не вызывала сомнений.

Вспомнился разговор с княжной Мэри. Девушка сказала, что банкомет интересуется электричеством и верит в какие-то его особые возможности. Не применил ли он в создании своей машины неизвестные доселе широкой публике открытия?

После обеда Печорин шел мимо окон Веры. Она сидела на балконе одна. К ногам Григория Александровича упала записка:

«Сегодня в десятом часу вечера приходи ко мне по большой лестнице. Муж уехал в Кисловодск и вернется только завтра утром. Если бы он узнал, то страшно даже подумать, что могло бы случиться! Наверное, он убил бы меня, а может, и тебя! Слуг и людей княгини не будет в доме: я им всем раздала билеты. Жду тебя. Приходи непременно».

«Наконец-то вышло по-моему!» – подумал Григорий Александрович с торжеством.

По дороге домой Печорин едва не столкнулся с женщиной, вид у которой был крайне возбужденный, даже напуганный. Она резко остановилась, уставившись на Григория Александровича круглыми серыми глазами, обведенными темными кругами, как если бы она не спала по меньшей мере сутки.

– Это вы?! – проговорила она, всмотревшись в лицо Печорина. – Я везде вас ищу!

– Сударыня, боюсь, я не имею чести быть с вами знакомым, – ответил Григорий Александрович, чуть отстранившись.

– Нет… – Она зачем-то огляделась. – Вы не знаете меня. Но я вас видела в клинике.

– Вы… пациентка? – осторожно спросил Печорин.

– Да. Но я не сумасшедшая!

– Разумеется, нет. Я в курсе, что пациенты доктора Майнера не помешанные, а просто… люди, у которых случилось несчастье, – дипломатично отозвался Григорий Александрович.

– Случилось несчастье… – эхом повторила женщина. – Да, именно! Как точно вы это сказали. – Она внимательно, даже изучающее взглянула собеседнику в глаза. – Знаете, я должна вам кое о чем рассказать.

– Вы потому искали меня?

– Да.

– Так говорите.

– Нет… не здесь. Тут могут услышать.

– Кто же? Кого вы опасаетесь?

Женщина растерялась.

– Я не знаю! – пробормотала она.

– Хорошо, идемте ко мне домой. Если вы не боитесь, что вас это скомпрометирует.

– Нет, этого я не боюсь, – улыбнулась вдруг женщина. – Я ведь из клиники. Чего мне опасаться?

Они отправились к дому Печорина, и по дороге его спутница то и дело озиралась. Кажется, у нее была какая-то мания. Интересно, как доктор Майнер объяснял это с помощью своей теории о конфликте мужского и женского начал? И помогала ли китайская диета?

– Как вас зовут? – осведомился Григорий Александрович, когда они добрались до места, и он велел денщику согреть чаю.

– Евгения.

Печорин сел напротив нее.

– Что вы хотите мне рассказать? – спросил он, вдруг почувствовав, что эта женщина, возможно, действительно располагает полезными для него сведениями.

– Один из пациентов вернулся в клинику и говорил о вас.

– Кто?

– Это молодой человек. Его имя держат от всех в секрете.

Печорин кивнул.

– Я понимаю, о ком вы говорите.

– Хорошо. – Она облизнула сухие губы. – Знаю, подслушивать нехорошо, но что поделаешь – в клинике так мало развлечений. Да я и не нарочно. Просто проходила мимо кабинета доктора Майнера, а окно было распахнуто. У него такие большие окна, от самого пола. Совсем как двери. Кажется, их называют венецианскими. Не знаю, почему.

Григорий Александрович терпеливо слушал, не перебивая.

– Этот молодой человек сидел в кресле и говорил, что вы преследовали его, выслеживали, – продолжила женщина. – Он был очень недоволен. Доктор Майнер обещал все уладить. Наверное, у вас будут неприятности.

– Я с ними разберусь, – улыбнулся Григорий Александрович. – Вы об этом хотели меня предупредить?

– Нет, вовсе нет. Этот молодой человек считает, что может видеть несчастья. Кажется, из-за этого он и попал в клинику. Знаете, я думаю, он знатного рода, может быть, даже королевской крови. Поэтому нам и не говорят его имени. Так вот, он сказал доктору Майнеру, что вы в большой опасности! В смертельной опасности, если быть точной!

– Именно так он и выразился?

Женщина кивнула.

– Что еще он сказал?

– Будто бы видел вас в темной комнате с низким потолком. Там был какой-то предмет, от которого веяло злом. Я стараюсь передавать его слова по возможности точно.

– Очень хорошо, – качнул головой Григорий Александрович. – Прошу вас быть предельно внимательной. Это может оказаться важно.

– Я так и подумала. Ну… что вы должны знать.

– Итак?

– Он сказал… нечто страшное совсем рядом! – проговорила женщина, перейдя на громкий шепот. – Оно сеет смерть!

– Что именно, сударыня? – уточнил Печорин, стараясь не двинуть ни одним мускулом на лице.

– Не знаю. Он говорил про черное нечто. «Тьма приближается», – так он выразился. И еще про жадность…

– Жадность?

Женщина кивнула.

– «Жадность влечет к нему людей, как свет бабочек», – сказал он. А потом заплакал.

– К нему? К этому черному… неизвестно чему?

– Думаю, да. Мне стало страшно, когда я услышала это. Прямо дрожь пробрала! – Собеседница Печорина поежилась. – Молодой человек сожалел, что увидел это все после того, как поговорил с вами. Но искать вас не захотел. Доктор предложил ему, но он отказался. Кажется, он предпочел бы забыть все это… А сегодня утром он собрался и уехал. Не знаю куда. Доктор очень расстроен.

– Уехал? – переспросил Григорий Александрович. – И его отпустили?

– Разумеется. Мы не пленники.

– Да… простите. Я очень благодарен вам, что вы нашли время рассказать мне об этом.

– Не стоит. – Женщина поднялась. – Прошу вас не сообщать о моем визите доктору Майнеру.

– Само собой. Будьте покойны. Я вас провожу.

– Не нужно. Я отлично найду дорогу. Лучше, чтоб нас не видели вместе. В городе могут быть другие пациенты, а они непременно проболтаются. Сплетни – единственное развлечение, доступное в клинике постоянно.

Распрощавшись со своей собеседницей, Григорий Александрович задумался: кажется, молодой аристократ действительно обладал определенным даром, и к его словам имело смысл прислушаться. Вот только как они могли помочь Печорину в расследовании? Пока это было непонятно. Черное нечто, использующее людскую жадность, чтобы сеять смерть…

Ясно одно: дело выходит за рамки материализма, в нем замешаны сверхъестественные силы. Имеет ли человек над ними власть, может ли смертный одолеть их?

Раньше Печорин никогда не верил в привидений, предсказания и спиритуализм, который становился все более популярным в Европе и в России. Однажды он был на вызывании духов и нашел происходящее откровенным шарлатанством. Но все, что творилось в Пятигорске, не поддавалось объяснению теми законами бытия, которые считались общепринятыми во всем цивилизованном мире. Был ли Печорин готов к столкновению с чем-то подобным? Может ли вообще хоть кто-то действительно быть готов к этому?

С другой стороны, вдруг «предсказания» юного аристократа – всего лишь следствие болезненного воображения? А все остальные таинственные и загадочные события имеют вполне материалистическое и даже простое объяснение? Как фокусы того же Апфельбаума, зрителю неискушенному и несведущему кажущиеся магией.

Через полчаса зашел Вернер.

– Как вы объясняете галлюцинации? – спросил его Григорий Александрович. – Могут ли они иметь природу потустороннюю или всегда являются плодом воображения?

– С научной точки зрения никакого сверхъестественного объяснения быть не может, – ответил доктор. – А профессия обязывает меня придерживаться материалистического взгляда на мир.

– И вы совсем не допускаете ясновидения, например?

– Лично я нет. По мне, так все это чистой воды шарлатанство. Вы почему спрашиваете? Вам кто-то предсказал судьбу, или вы, пардон, видели… нечто? Свое будущее?

– Вовсе нет, – Григорий Александрович решил сменить тему. – Ну, теперь говорите, для чего пожаловали. Вы же не ходите в гости просто так.

Вернер усмехнулся.

– Был сегодня вызван к женщине, о которой вы спрашивали, – сказал он. – С родинкой.

– Она больна? – притворился Печорин.

– Я вам, кажется, уже докладывал. Начинающаяся чахотка.

– Ах, да.

– Она очень слаба.

– Вы говорили обо мне?

– Нет. С чего бы? Меня вызвали как врача.

– Действительно.

– Так что мне не пришлось отзываться о вас дурно, как вы просили.

– Что же она? Только не говорите снова о болезни.

– Кажется, находится в совершенной зависимости от мужа.

– Вы и его видели?

– Имел удовольствие. Кажется, он какой-то фабрикант. Имеет на жену сильное влияние.

– Думаете, она его боится?

– Возможно. Во всяком случае, мне показалось, что ей неуютно в его обществе.

– Он что, присутствовал на осмотре?

– Нет, но хватило и тех нескольких минут, что он был рядом в гостиной, когда я только вошел.

– Ее болезнь действительно так серьезна? Она… вскоре умрет?

– Трудно сказать. Кажется, она чувствует себя слабой, но не думаю, чтобы недуг уже перетек в последнюю стадию. Возможно, многое здесь зависит от нервов.

– Прописали ей пить больше воды? – невесело усмехнулся Печорин.

Вернер пожал плечами.

– А что еще я могу? Да и потом, люди для того и приезжают в Пятигорск. Пилюли они вполне способны глотать и дома.

– Ваша правда.

– У госпожи Зеленцовой очень нежная кожа, – добавил, подумав, доктор. – Это прелестно, хотя и не очень удобно.

– Что вы имеете в виду?

– Остаются синяки даже после несильных ударов.

– Вы видели у нее синяки?

– Небольшие, в области шеи.

– Спросили, откуда?

– Да. Она ответила, что неловко ударилась, когда принимала ванну. Должно быть, недавно. Следы малозаметные, и думаю, они вскоре исчезнут. Так вы по-прежнему желаете, чтобы у нее было о вас дурное мнение? Это странно, потому что она показалась мне весьма привлекательной женщиной. И мужа явно не любит… – Вернер замолчал, выжидающе глядя на собеседника.

– Пойдете на представление? – спросил Печорин, снова меняя тему.

– Вы про фокусника?

– Да, Апфельбаума.

Доктор пожал плечами.

– Он уже приезжал в прошлом году. Довольно занятно. Если вы не избалованы аттракционами такого рода, конечно. А вы собираетесь?

– Непременно.

– Да, в Пятигорске бывает скучновато. Невольно хватаешься за любое развлечение.

Когда Вернер ушел, Григорий Александрович прилег отдохнуть перед балом. Не хотелось являться в собрание запарившимся, как после скачки.

Он думал о Вере и ее муже. Этот брак не только не был счастливым – хуже того, он делал женщину несчастной. Но разве он мог изменить это? Зависело ли от него хоть что-то? Пожалуй, нет. Вера заключила этот союз ради сына и ради сына поддерживала. Имеет ли он право на что-то, кроме ее любви?

* * *

В восемь часов Григорий Александрович пошел смотреть представление фокусника.

В задних рядах он заметил лакеев и горничных Веры и княгини. Все были тут. Значит, дом свободен, и путь открыт.

Грушницкий сидел в первом ряду с лорнетом. Апфельбаум обращался к нему всякий раз, как ему нужен был носовой платок, часы или кольцо.

Представление мало интересовало Григория Александровича. Всех этих голубей, кроликов и исчезающих ассистенток он видел и в Петербурге, и в Москве.

Без четверти одиннадцать он встал и вышел.

На улице было темно, хоть глаз выколи. Тяжелые, холодные тучи лежали на вершинах окрестных гор: лишь изредка умирающий ветер шумел вершинами тополей, окружающих ресторацию. Возле окон толпился народ.

Григорий Александрович спустился с горы и, повернув в ворота, прибавил шагу. Вдруг ему показалось, что кто-то идет за ним. Он остановился и осмотрелся. В темноте ничего нельзя было разобрать, однако из осторожности Печорин обошел, делая вид, что гуляет, вокруг дома Лиговских.

Проходя мимо окон княжны, он услышал позади себя шаги, и человек в шинели пробежал мимо него. Это встревожило Григория Александровича. На всякий случай он проверил пистолет: тот был заряжен. Затем Печорин прокрался к крыльцу и поспешно поднялся по темной лестнице.

Дверь быстро отворилась, и маленькая ручка схватила его за запястье, втягивая внутрь.

– Тебя никто не видел?! – шепотом спросила Вера, прижавшись к нему.

– Никто!

– Теперь ты веришь, что я тебя люблю? Я долго колебалась, долго мучилась… но ты из меня делаешь все, что хочешь!

Ее сердце сильно билось, руки были холодны как лед. Они поднялись наверх, в спальню. Окно было приоткрыто, и через него в комнату проникали запахи цветов и трав. Откуда-то донесся негромкий свист.

– Ты не женишься на Мэри? – спросила Вера, оборачиваясь. Глаза ее сверкали. – Не любишь ее?! Потому что она думает… знаешь, она влюблена в тебя до безумия, бедняжка!

– Нет, я не люблю ее, – ответил Печорин, привлекая Веру к себе. – Я даже не влюблен!

– Для чего же тогда ты танцевал с ней и так далее?

Горячее дыхание скользило по лицу Григория

Александровича. Вера стащила с него сюртук и бросила на пол.

– Ты больше не причинишь мне боль?! – спросила она громким шепотом.

– Никогда! – Печорин стиснул ее в объятиях, впился в сухие губы поцелуем.

– Она здесь, в доме! Спит, потому что я подмешала в ее чай опий. Мне доктор прописал. Это ей не навредит, зато мы можем не беспокоиться!

Вера отстранилась, потянув Печорина к постели. Одеяло было откинуто, и простыни белели в лунном свете, проникавшем сквозь окно. Григорий Александрович принялся расстегивать крючки на ее платье. Сердце билось в груди сильно и тяжело, дышать становилось все труднее.

Платье скользнуло на пол, Вера повернулась к Печорину спиной, и на белой коже четко проступили красные следы.

– Что это?! – спросил Григорий Александрович, мгновенно придя в себя: его будто окатили ледяной водой.

Вера быстро обернулась и отступила. На лице ее был страх.

– Это… это… – она запнулась и опустила глаза. Руки ее сжались в кулаки.

– Твой муж! – догадался Печорин. – Это он сделал!

– Нет! – Вера кинулась к нему, обвила тонкими руками, но Григорий Александрович схватил ее за плечи, не позволяя поцеловать себя.

– Скажи слово, и он!..

За дверью раздались торопливые шаги – кто-то грохотал по полу в тяжелых подкованных сапогах.

Когда дверь распахнулась, и на пороге возник массивный силуэт, Вера пронзительно закричала. Оттолкнув от себя Печорина, она кинулась в угол и сжалась там.

Григорий Александрович увидел искаженное яростью лицо Зеленцова. Фабрикант наклонил голову и двинулся к нему, наливаясь кровью. В руке у него была оголенная казацкая шашка.

– Так вот кто он! – проревел Зеленцов, бросив бешеный взгляд в сторону Веры. – Неблагодарная! – И он разразился площадной руганью.

– Послушайте, – начал Григорий Александрович, изо всех сил стараясь сдержаться, – полагаю, из данного положения существует лишь один выход!

– Да, щенок! – гаркнул Зеленцов. – Но это не дуэль, как тебе хотелось бы! Ты пришел сюда и останешься здесь! – Взмахнув шашкой, он сделал выпад и рубанул слева направо.

Печорин едва успел увернуться, кубарем полетев к стене. Вера закричала из угла. Зеленцов повернулся к ней и выдал очередную порцию брани. Григорий Александрович воспользовался этим, чтобы нашарить в лежавшем на полу сюртуке пистолет. Поднявшись на ноги, он взвел курок.

Зеленцов обернулся на щелчок и, не говоря ни слова, кинулся на Печорина, замахиваясь, чтобы раскроить его от ключицы до пояса. Григорий Александрович узнал это движение: точно так делал Вернер на плацу, демонстрируя свое искусство!

Печорину стоило немалой выдержки заставить себя прицелиться, а не палить наугад. Грохнул выстрел, и комната мгновенно наполнилась дымом. Григорий Александрович почувствовал, как сталь смахнула с его головы часть кожи с волосами, а через миг Зеленцов врезался в него, сшиб с ног и придавил к полу.

Печорин с трудом сбросил его с себя. Они оба были в крови. Зеленцов не дышал: в груди у него зияла дыра от пули!

– Что с ним?! – воскликнула Вера, подползая на четвереньках. Лицо у нее было перепуганное и бледное, глаза влажно сверкали.

– Мертв! – отозвался Григорий Александрович, поднимаясь.

– Мертв? – недоверчиво проговорила Вера.

– Совершенно. Больше он не будет тебя бить.

Женщина молча помотала головой, словно не могла поверить в случившееся.

– Выстрелы, конечно, слышали, – сказал Печорин, стараясь рассуждать здраво. Руки у него слегка дрожали. – Сюда прибегут из соседних домов.

– Все на представлении, – отозвалась Вера. Голос у нее срывался. – В округе никого нет.

– Нужно вынести его на улицу, – решил Григорий Александрович, выглянув в окно. – Пусть думают, что в город ворвались черкесы!

– Что?! Что ты такое говоришь?! – испуганно пролепетала Вера, садясь на полу. Ее трясло, и она обхватила плечи руками. – Какие черкесы?!

– Послушай, все будет прекрасно, – быстро заговорил Печорин, глядя ей в глаза. – Нельзя, чтобы твоего мужа нашли здесь, в доме: пойдут толки. Подумай о сыне.

Вера подняла на него широко раскрытые глаза. Они блестели от страха и растерянности.

– Его надо вытащить, – сказал Григорий Александрович. – Один я не смогу, тебе придется мне помочь.

Вера согласилась с планом Печорина не сразу – пришлось убеждать ее минут пять. Похоже, поблизости и правда никого не было, потому что на выстрел до сих пор не явился ни один человек.

Григорий Александрович взял Зеленцова под мышки, Вера – за ноги, под колени. Вдвоем они снесли труп во двор и положили в тени между кустами.

– Мы правильно делаем? – спросила Вера Печорина.

– Иного выхода нет, – ответил он. – Поверь мне! Ты не сумела бы объяснить, что произошло, если б мы оставили его там.

Женщина подумала и кивнула.

– Хорошо! Я сделаю все, как ты скажешь!

Григорий Александрович обнял и поцеловал ее.

Она прильнула к нему, но времени было мало. Кто-то все-таки мог услышать выстрел и отправиться на поиски его источника. Они и так долго провозились.

– Мне пора! – шепнул Печорин, отстраняя Веру от себя. – Я должен оставить тебя, хотя мне и не хочется.

– Нет-нет, уходи! Тебя здесь не должны увидеть!

– Вернись в дом, оденься и выходи звать на помощь. Найди кого-нибудь и скажи, что слышала в своем саду выстрел. Твой муж куда-то подевался, и ты беспокоишься.

Вера слушала, кивая. Потом она ушла в дом, а Григорий Александрович двинулся через кусты, чтобы выйти с другой стороны двора.

Муж Веры казался обычным ревнивцем, трепещущим за честь супруги, а на деле оказался настоящим жестоким тираном, истязавшим свою жену! Как у него поднималась рука бить ее плеткой?! Должно быть, он считал, что Вера настолько зависима от него, что стерпит все ради сына. Но как она могла позволять ему?.. Этого Печорин решительно не понимал.

Зеленцов стегал жену кнутом, а расправиться со счастливым соперником явился с шашкой, и это навело Григория Александровича на мысль, что фабрикант вполне мог быть убийцей, пытавшим женщин в гроте. Но как теперь узнать, так ли это? Мертвеца ведь не спросишь.

Кто-то шевельнулся за кустом. Печорин взялся машинально за пистолет, но тот был разряжен.

Невидимая рука схватила его за плечо!

– Ага! – сказал грубый голос. – Попался! Будешь у меня к княжнам ходить по ночам!

– Держи его крепче! – закричал другой, выскочивший из-за угла.

Это были Грушницкий и драгунский капитан.

Григорий Александрович ударил последнего по голове кулаком, сшиб с ног и бросился в кусты.

– Воры! Караул! – закричали его преследователи.

Раздался ружейный выстрел, и дымящийся пыж упал к ногам Печорина. Он выскочил из кустов на дорогу и тут же нырнул в заросли у другой обочины. Теперь он был недосягаем! До него донеслись выкрики и треск ломаемых веток, поблизости пробежали, тяжело дыша и громко топая.

Григорий Александрович добрался до своего дома за четверть часа, вбежал к себе в спальню, разделся и лег.

Едва денщик запер дверь на замок, как в нее забарабанили Грушницкий и капитан.

– Печорин! Вы спите?! Здесь вы? – закричал последний. – Вставайте! Воры! Черкесы!

– У меня насморк, – ответил Григорий Александрович, стараясь говорить в нос. – Боюсь простудиться.

Грушницкому и капитану пришлось уйти.

Печорин велел денщику зажечь свечи и осмотреть его рану. Она саднила и кровоточила.

– Где это вы так ободрались? – пробормотал тот, тщательно промыв порез водой. – Аж цельный кусок сорвало зараз с волосами. Упали, что ль?

– Упал, братец, – соврал Григорий Александрович. – Зашивать-то надо?

– Да нет, ранка пустячная.

– Ну, так заклей ее везикаторием, и будет. Возьми там в походной аптечке.

– Сию минуту, ваше благородие. А завтра можно доктору показаться. Или велите немедленно за ним послать?

– Не надо, – отмахнулся Печорин. – Заклеивай.

Тем временем в Пятигорске поднялся переполох:

стало известно, что черкесами убит в собственном саду Зеленцов! Начали искать черкесов во всех кустах и, разумеется, никого не нашли. Вера была безутешна, и ее пришлось уложить в постель, напоив настойкой опия. Она потребовала, чтобы вызвали Вернера, и доктор явился.

Григорий Александрович узнал об этом утром, когда его посетил Вернер.

– Теперь пациентов у вас наверняка прибавится, – заметил Печорин. – Люди обожают скандалы и тех, кто в них замешан.

– Очень на это рассчитываю, – довольным тоном отозвался доктор.

– Как ваша пациентка?

– Знаете, я осмотрел Зеленцову и заметил на ее спине следы от хлыста. Да, представьте! – сказал Вернер, доверительно понизив голос. – Думаю, муж побивал ее. Говорят, он был болезненно ревнив, хотя жена его – вернее, теперь уж вдова – не походит на женщину, дающую для ревности повод. К тому же, она слаба здоровьем.

– Идемте завтракать, доктор, – сказал Григорий Александрович. – Чувствую страшный голод.

Выпив по дороге у колодца пару стаканов нарзана, они отправились в ресторацию.

Григорий Александрович хотел увидеть Веру, но это было невозможно: надо было ждать, пока все утрясется, чтобы не вызвать подозрений.

Уселись завтракать возле двери, ведущей в угловую комнату, где находилось человек десять молодежи, в числе которых был и Грушницкий. Печорина с доктором они не заметили.

– Да неужели это в самом деле были черкесы? – услышал Григорий Александрович чей-то вопрос. – Видел ли их кто-нибудь?

– Я вам расскажу всю историю, – ответил Грушницкий, – только, пожалуйста, не выдавайте меня. Вот как это было: вчера один человек, которого я вам не назову, приходит ко мне и рассказывает, что видел, как кто-то прокрался в дом к Лиговским. Княгиня была здесь, на представлении фокусника, а княжна дома. Больна. Вот мы и отправились под окна, чтобы подстеречь счастливца.

Григорий Александрович взглянул с тревогой на Вернера, но тот был занят своим завтраком и не обращал на посторонние разговоры внимания.

– Вот, – продолжал Грушницкий, – мы и отправились, прихватив с собой ружье, заряженное холостым патроном – так, чтобы попугать. Ждали в саду. Потом услышали выстрел. Уж не знаю, кто стрелял, но только не черкесы! Мы хотели сходить поглядеть, но не знали, где именно стреляли – звук был как будто приглушенный. Может, и издалека. Наконец – уж бог знает, откуда он явился, только не из окна, потому что оно не отворялось, – видим мы, идет кто-то между кустами. Какова княжна, а?! Уж эти московские барышни! После этого чему же можно верить? Мы хотели его схватить, только он вырвался и, как заяц, бросился в кусты. Не знаю, кто убил Зеленцова, но, может, и он. Только того нашли в саду, а стреляли вроде не там…

Вокруг Грушницкого раздался ропот недоверчивости.

– Вы не верите? – спросил он. – Даю вам слово, что все это сущая правда, и в доказательство я вам, пожалуй, назову этого господина.

– Скажи, скажи, кто ж он! – раздалось со всех сторон.

– Печорин, – сказал Грушницкий.

В этот миг он поднял глаза – Григорий Александрович стоял напротив него. Грушницкий покраснел. Печорин подошел к нему и сказал медленно и внятно, с трудом сдерживая гнев:

– Мне очень жаль, что я вошел после того, как вы уж дали честное слово в подтверждение самой отвратительной клеветы. Мое присутствие избавило бы вас от лишней подлости.

Грушницкий вскочил с места.

– Прошу вас, – продолжал тем же тоном Григорий Александрович, не давая ему возразить, – сейчас же отказаться от своих слов. Вы отлично знаете, что это выдумка. Я не думаю, что равнодушие женщины к вашим блестящим достоинствам заслуживает такого ужасного мщения.

Грушницкий стоял, опустив глаза, в сильном волнении. Но борьба совести с самолюбием была непродолжительна. Драгунский капитан, сидевший возле него, толкнул его локтем. Грушницкий вздрогнул и ответил, не поднимая глаз:

– Милостивый государь, когда я что говорю, так я это думаю и готов повторить. Я не боюсь ваших угроз и готов на все!

– Последнее вы уж доказали, – холодно ответил ему Григорий Александрович и, взяв под руку драгунского капитана, вышел из комнаты.

– Что вам угодно? – спросил тот.

– Вы приятель Грушницкого и, вероятно, будете его секундантом?

Капитан важно поклонился.

– Вы отгадали. Я даже обязан быть его секундантом, потому что обида, нанесенная ему, относится и ко мне: я был с ним вчера ночью.

Печорин растянул губы в насмешливой улыбке:

– А, так это вас ударил я так неловко по голове?

Капитан пожелтел и тут же посинел: скрытая злоба отобразилась на его лице.

– Я буду иметь честь прислать к вам нынче моего секунданта, – сказал Григорий Александрович, делая вид, будто не обращает внимания на его бешенство.

На крыльце ресторации Печорин встретил дожидавшегося его Вернера – доктор расплатился и вышел чуть раньше. Пришлось рассказать ему все – про отношения с Верой и княжной и подслушанный разговор, из которого Григорий Александрович узнал намерение Грушницкого с приятелями подурачить его, заставив стреляться холостыми. Умолчал он лишь про убийство Вериного мужа.

Доктор согласился быть его секундантом. Григорий Александрович дал ему несколько наставлений насчет условий поединка: Вернер должен был настоять на том, чтобы дело обошлось как можно секретнее. Печорину вовсе не хотелось, чтобы дуэль помешала ему осуществить тот план, ради которого он прибыл в Пятигорск.

Вернер отправился к драгунскому капитану улаживать дела и через час явился домой к Печорину с отчетом.

– Против вас точно есть заговор, – сказал он. – Я на минуту остановился в передней у Грушницкого, чтоб снять галоши. У него был ужасный шум и спор. «Ни за что не соглашусь! – говорил Грушницкий. – Он меня оскорбил публично! Тогда было совсем другое». «Какое тебе дело? – отвечал капитан. – Я все беру на себя. Я был секундантом на пяти дуэлях и знаю, как это устроить. Я все придумал. Пожалуйста, только не мешай мне! Постращать не худо, а зачем подвергать себя опасности, если можно избавиться?» В эту минуту я и вошел. Они замолчали. Переговоры наши продолжались довольно долго. Наконец мы решили дело вот как: верстах в пяти отсюда есть глухое ущелье. Они туда поедут завтра в четыре часа утра, а мы выедем спустя полчаса. Стреляться будете на шести шагах – этого требовал Грушницкий. Убитого отнесем на счет черкесов. Нынче все их боятся, и никто не усомнится. Теперь вот какие у меня подозрения: они, то есть секунданты, должно быть, несколько переменили свой прежний план и хотят зарядить пулей только пистолет Грушницкого. Но тот, кажется, поблагороднее своих товарищей. Как вы думаете, должны ли мы показать им, что догадались? – Вид у Вернера был крайне озабоченный.

– Ни за что на свете, доктор! – воскликнул Григорий Александрович. – Будьте спокойны, я им не поддамся.

– Что же вы хотите делать?

– Это моя тайна.

– Смотрите не попадитесь. Ведь на шести шагах!

Печорину пришла вдруг в голову мысль:

– Скажите, доктор, а не слышали ли вы разговора про выкуп, пока стояли в передней?

– Про выкуп? – Вернер задумался. – А знаете, странно, что вы спросили. Пожалуй, слышал. Кажется, капитан спросил Грушницкого, будет ли тот брать выкуп, но как-то насмешливо, в шутку. Тот ответил, что случай не тот. Он, мол, ничем не рискует. Капитан согласился, что с Раевичем этот номер не пройдет. Можно, дескать, обмануть вас, но не его.

– С Раевичем? – оживился Печорин.

– Так он сказал. Я как-то не придал этому разговору значения. А вы считаете, это важно?

– Доктор, я вас жду завтра в четыре утра. Лошади будут готовы. Прощайте.

Через четверть часа после ухода Вернера Григорий Александрович уже шагал к дому Раевича. Было ясно, что все ниточки событий, происходящих нынче в Пятигорске, ведут к нему. Но оставался фактор, неизвестный Печорину, и он собирался это изменить.

Раевич оказался дома. Мрачного вида слуга проводил Григория Александровича к нему в кабинет.

– Вы решились заключить пари? – широко улыбнулся Раевич, когда Печорин уселся напротив него, положив ногу на ногу. Взгляд у банкомета был любопытный и настороженный.

– Решился, – ответил Григорий Александрович. – Нынче я буду стреляться.

Раевич приподнял брови.

– Дуэль?

– Да. С Грушницким. Вы его знаете.

Банкомет кивнул.

– Юнкер, недавно получивший чин. Иногда заглядывает, но играет по маленькой. Что же вы с ним не поделили?

– Это неважно. Впрочем, может, до вас доходили слухи.

– Я не собираю сплетни.

– Тем лучше. Словом, скоро мы стреляемся на шести шагах.

Раевич присвистнул.

– Все так серьезно?

– Очевидно, один из нас должен непременно умереть.

– С этим трудно не согласиться.

Григорий Александрович надеялся, что драгунский капитан не рассказал Раевичу про их с Грушницким план – иначе банкомет вряд ли стал бы заключать пари, а значит, и особого условия не выдал бы. А Печорину нужно было его узнать.

– Я желаю с вами поспорить, что умрет Грушницкий, – сказал он, поигрывая перчатками.

– Что ж, это хорошие условия, – сложив кончики пальцев, ответил Раевич. – Вы вполне уверены, что готовы?

– Разумеется. Жизнью я своей дорожу не особо, но сто тысяч не помешают.

– Сто тысяч никому не повредят, – улыбнувшись, согласился Раевич. – Я принимаю пари. – Он протянул руку. – Скрепим.

– А условие? – напомнил Григорий Александрович.

– Как только пожмем друг другу руки.

Печорин стиснул ладонь банкомета. Тот широко улыбнулся – на этот раз вполне искренне. Он был доволен.

На мгновение Григорию Александровичу показалось, что тени в углах кабинета шевельнулись и откуда-то повеяло сыростью, но это ощущение сразу же прошло.

– Итак, условие… – проговорил, растягивая слова, Раевич. – Видите ли, в случае проигрыша вы потеряете душу. Возможно, вы сочтете, что она вам все-таки дорога. Никто ведь не знает наверняка, что там, после смерти… Вдруг есть и рай, и ад… – Банкомет усмехнулся, давая понять, что сам в это не верит. – Словом, если вам вдруг захочется сохранить свою душу, то вы можете рассчитаться со мной иначе.

– Как же?

– Требуется всего лишь найти равноценную замену.

– То есть?

– Иную душу. Не любую, конечно, а подходящую. Из числа моих должников. Тех, кто не желает платить по счетам. Видите ли, некоторые берут деньги, когда нуждаются, а потом заявляют, будто процент чересчур высок. Хотя я честно предупреждаю о нем. – Раевич развел руками. – Мне нет никакого удовольствия платить за содержание таких людей в долговой яме. Да и деньги мне не очень-то нужны. А вот души их я взял бы с удовольствием. Но надобно соблюдать порядок.

– И какой же? – Григорий Александрович даже вперед подался, чувствуя, что сейчас узнает все, что ему нужно.

– В древние времена должников пороли плетьми каждый день, пока они или их родственники не рассчитаются. В наше время, конечно, каждый день не получится, но один раз вполне можно – так сказать, скопом за все. – Раевич снова улыбнулся, и на этот раз его ухмылка больше походила на волчий оскал. – Число ударов наносится соответственно долгу. Затем жертва умерщвляется шашкой. Сделать это необходимо до того, как вы будете стреляться с Грушницким. Если захотите взять выкуп, то жертву я вам укажу. Здесь, в Пятигорске еще осталось несколько моих должников.

– И тогда в случае проигрыша моя душа останется при мне? – внутренне торжествуя, спросил Григорий Александрович. Слово «выкуп» было произнесено, и теперь многое встало на свои места.

– Более того, вы даже не умрете, – улыбнулся Раевич.

– Как так?

– Исцелитесь.

– Как Фатов?

Раевич откинулся на спинку вольтеровского кресла.

– Да, как Фатов. Если вы видели его и знаете про его случай, то можете вполне мне верить. Останетесь живы и с душой. Только что без ста тысяч.

– А вы получите чужую душу?

– Именно так.

– Что ж, – Григорий Александрович поднялся. – Время еще есть. Возможно, я захочу взять выкуп. Тогда зайду.

– Как угодно.

– Скажите только, кого мне надо будет… убить, если я решусь.

– Вы с ней знакомы. Мария Лиговская.

От неожиданности Печорин вздрогнул.

– Как?! Неужто она брала у вас в долг?!

– Не она сама, а ее маменька. Лиговские уже не так богаты, как прежде. Да и потом, чего вы удивляетесь? У меня и не такие фамилии занимают.

– Но если одалживалась княгиня, при чем же здесь княжна?

– Она подписала займ. Ее маменька дальнозорка, а очков не носит из принципа.

– Стало быть…

– Стало быть, юридически должник – княжна, – заключил Раевич. – С нее и спрос. А что, вы разве в нее влюблены?

– Нет. Нисколько.

– Вот и славно. Тогда приходите, если надумаете. Я сегодня весь день дома. Что-то подагра замучила. Наверное, из-за дождей. Проклятая погода. А может, я ем слишком много мяса. Говорят, от этого суставы костенеют.

– У меня остался один вопрос, – подумав, сказал Печорин. – Почему вы сами не взыщете долг? Ну, плети там и все прочее.

– Во-первых, есть правила, и не я их придумал. А кто, не спрашивайте. Этого вам знать не надобно. Во-вторых, разве заключать пари не одно удовольствие?

От Раевича Григорий Александрович вышел в смешанных чувствах. Можно было разоблачить его немедленно – для этого достаточно пойти к Скворцову и все ему рассказать, но Печорин чувствовал, что узнал еще не все тайны банкомета. Он занялся этим делом из-за шантажа градоначальника, но это не значит, что ему следует пожертвовать личным интересом и не удовлетворить свое любопытство.

С другой стороны, если его убьют на дуэли, Раевич будет продолжать заключать свои пари. И число смертей будет расти, потому что каждый раз убийство совершается другим человеком, и сколько бы из них ни попалось или ни призналось, найдутся новые охотники выиграть сто тысяч.

Дома Григория Александровича ждало письмо. Денщик сказал, что его принес слуга Лиговских. На конверте не было ни слова. От кого же это послание? От княжны или княгини?

Печорин нетерпеливо распечатал конверт. Почерк был Верин.

«Я любила всего раз в своей жизни. Любила тебя! Я была готова на все ради тебя, готова была следовать за тобой всюду и счастлива была уже только тем, что ты любил меня. Никогда я не испытаю ничего подобного – в этом я убеждена совершенно!

И все же я должна освободиться от тебя! Освободиться от всех вас, мужчин. Довольно я была предметом ваших притязаний, я устала от этого и хочу быть независимой. Он любви, страсти – от всего, даже от легкой влюбленности. Трудней всего мне отказаться от тебя – это стало истинным испытанием, – но я обязана так поступить, потому что иначе все напрасно. Теперь мне хватит денег до конца жизни – еще и Алику останется. Муж мой был богатым человеком. Немного жаль его, но, с другой стороны, кем-то надо было пожертвовать. Когда ты изменил мне в Петербурге – о, не отпирайся, я знаю, что ты был влюблен в эту девочку, Негурову! – я решила, что не стану больше игрушкой ни в чьих руках! Это придало мне сил. Я вышла замуж, сказалась больной чахоткой и начала разыскивать тебя. Я знала, что чувство вины заставит тебя стать послушной марионеткой. Надо было только подогреть твою страсть – ты ведь любил, искренне любил меня еще тогда…

Мой муж был грубоватым человеком, и он действительно постоянно ревновал, но никогда он не тронул меня и пальцем. Я сама – сама! – нанесла себе те удары, которые ты видел! Мне нужно было заставить тебя думать, что муж мой достоин смерти. О, уверена, ты считал себя до сих пор моим спасителем!

Теперь я вдова, и притом богатая! Мне не нужны мужчины, даже ты.

Мы расстаемся навеки, однако ты можешь быть уверен, что я никогда не буду любить другого: моя душа истощила на тебя все свои сокровища, слезы и надежды. Любившая тебя не может смотреть без некоторого презрения на прочих мужчин. Не потому, что ты лучше их, – о нет! – но в твоей природе есть что-то особенное, тебе одному свойственное, что-то гордое и таинственное; в твоем голосе, что бы ты ни говорил, есть власть непобедимая; никто не умеет так постоянно хотеть быть любимым; ни в ком зло не бывает так привлекательно, ничей взор не обещает столько блаженства, никто не умеет лучше пользоваться своими преимуществами, и никто не может быть так истинно несчастлив, как ты, потому что никто столько не старается уверить себя в противном.

Я уехала и прошу тебя не искать встречи со мной. Того, что ты отнесешь это письмо с моим признанием в полицию, я не опасаюсь. Во-первых, оно и тебя изобличает, а во-вторых, не такой ты человек. Да и в память о том, что было меж нами, не станешь.

Прощай навек!

Вера».

Григорий Александрович стоял минуты две ошарашенный, глядя на строки письма, перечитывая их снова и снова. Он не мог поверить! Как?! Неужели эта женщина, казавшаяся такой мягкой и робкой, сделала его своей игрушкой? Неужто она вырвалась из его власти настолько, что использовала как орудие убийства своего мужа-фабриканта? И как изменился ее тон…

Очнувшись, Печорин выскочил на крыльцо, прыгнул на своего Черкеса, которого денщик водил по двору, и пустился во весь дух по дороге к дому Лиговских. Куда она уехала? Когда? Далеко ли успела умчаться, оставив ему только это письмо?!

Григорий Александрович скакал по улицам Пятигорска, как безумный. Он опомнился, только когда впереди показался дом Лиговских. Натянув поводья,

Печорин спрыгнул с Черкеса. Ноги у него вдруг подкосились. Он упал на тротуар и, как ребенок, заплакал. Прохожие глядели на него в изумлении, а кто-то, кажется, даже произнес слово «пьяный». Печорин долго лежал неподвижно и плакал, не стараясь удерживать слез и рыданий. Он думал, что грудь его разорвется. Вся его твердость, все его хладнокровие исчезли, как дым. Та единственная, которую он любил, была вновь потеряна для него! На этот раз безвозвратно. Печорин осознал, что гнаться за погибшим счастьем бесполезно и безрассудно, но стало ли ему от этого легче?

Он поднялся, сел на коня и медленным шагом вернулся домой. Надо было придумать себе дело – что угодно, лишь бы не оставаться наедине со своими мыслями!

Дома Григорий Александрович часа два лежал на кровати, глядя в потолок. Как Вера узнала про то, что убийца истязал свои жертвы кнутом? Ведь она не случайно намекала, что муж бьет ее плеткой – пыталась вызвать подозрение, что он и есть душегуб, которого разыскивает Печорин. Ответ на этот вопрос пришел сам собой: лишь два человека могли сообщить Вере эту деталь. Вернер или Карский, ее родственник. В докторе Григорий Александрович был уверен – тот не стал бы трепать языком, тем более что всех своих пациентов он презирал и едва ли делал исключение для Веры. Оставался Карский. Конечно, если его спросить, он отопрется. Да и как объяснить свой интерес? Ведь Зеленцова якобы застрелили ворвавшиеся в город черкесы.

Постепенно мысли о Вере сменились думами о предстоящей дуэли.

Что ж, господин Грушницкий! Ваша мистификация не удастся. Теперь вам придется испытывать страх! Зачем вы сами назначили эти роковые шесть шагов?

Вы думаете, что Печорин покорно подставит вам свой лоб? Нет, придется бросить жребий!

Но что, если счастливая звезда наконец изменит Григорию Александровичу? Она так долго служила верно его прихотям, а ведь на небесах не больше постоянства, чем на земле…

Печорин повернулся на бок, уставившись в окно. Там, за стеклом, серело небо, и лишь над вершиной Машука еще виднелся крошечный голубой просвет.

Что ж, умереть так умереть! Потеря для мира небольшая. Печорин вспомнил, как сравнил себя однажды с зевающим на бале человеком, который не едет спать только потому, что еще нет его кареты. Наверное, примерно тогда и возникло решение, осуществить которое он явился в Пятигорск.

Но теперь карета готова… прощайте!

Часто Григорий Александрович спрашивал себя, зачем он жил, для какой цели родился? Наверное, она существовала, и, возможно, назначение было высоким, потому что Печорин чувствовал порой в душе необъятные силы. Но он не смог угадать этого назначения и увлекся пустыми страстями, из горнила которых вышел тверд и холоден, как железо, но утратил пыл благородных стремлений – лучший свет жизни. И с той поры сколько раз уже играл он роль топора в руках судьбы! Как орудие казни, падал на головы обреченных жертв, часто без злобы и всегда без сожаления… Его любовь никому не принесла счастья, потому что он ничем не жертвовал для тех, кого любил, а только удовлетворял потребность сердца, с жадностью поглощая их радости и страданья – и никогда не мог насытиться. Так томимый голодом в изнеможении засыпает и видит перед собой роскошные кушанья и шипучие вина. Он пожирает их с восторгом, и ему кажется, что становится легче, но как только он просыпается, мечта исчезает, а остаются удвоенный голод и отчаяние!

Прошлое ясно и резко отпечаталось в памяти Печорина – ни одной черты, ни одного оттенка не стерло время!

Он встал и прошелся по комнате. Довольно себя жалеть! Все уж решено, и решено давно. То, что здесь случилось за последние дни, не более чем отсрочка. Так и нужно к этому относиться.

Печорин подошел к окну. Вечерело. Похоже, он пролежал дольше, чем ему казалось… Что ж, есть еще одно дело, которое надобно сделать, прежде чем отправляться на дуэль. Разговор с Раевичем убедил Григория Александровича, что машина, которую банкомет привез в Пятигорск и которую держит ото всех в секрете, играет не последнюю роль в ужасном плане московского франта. А в том, что план существовал, Печорин не сомневался ни секунды. Раевич был не тот человек, который стал бы развлекаться, играя с местными отдыхающими на сто тысяч. Нет, его цель должна была быть… грандиозна! И чудовищна!

Григорий Александрович почувствовал, как нервы его успокаиваются. Он взглянул в зеркало: тусклая бледность покрывала лицо, но глаза блистали гордо и неумолимо. Он остался доволен собой.

Одевшись, Печорин направился к купальне. Это был небольшой павильон с колоннами и портиками, в котором имелось два отдельных входа для женщин и мужчин. Поблизости всегда дежурил околоточный – во избежание неприятных эксцессов.

Погружаясь в ледяной нарзан, Печорин чувствовал, как телесные и душевные силы возвращались к нему. Он вышел из ванны свеж и бодр, как будто собирался на бал. Вернувшись домой, расчесал волосы и переоделся. Цвет лица улучшился – бледности как не бывало.

Через полчаса Григорий Александрович снова вышел на улицу и пешком отправился к дому Раевича.

Однако на этот раз он выбирал кружные пути и тихие безлюдные улочки, чтобы оставаться по возможности незамеченным. За поясом у него торчал заряженный пистолет – кто знает, как пойдут дела?

Становилось все темнее, и с неба начинал накрапывать мелкий дождь. Где-то далеко прогремел раскат грома.

Наконец Печорин оказался возле сада, окружавшего дом банкомета. Рядом с основным зданием располагался сарай, и Григорий Александрович подозревал, что именно там Раевич держит свою машину. Впрочем, он мог ошибаться, ведь он даже не знал, какого размера этот агрегат. Тем не менее начать он решил именно с сарая.

Банкомет сказал, что будет весь день дома, а значит, к нему придут играть. Возможно, и сейчас в гостиной делают ставки. Печорин достал часы. Рановато для карт, конечно… И все-таки машину вряд ли охраняют. От кого? Не такая в Пятигорске публика, чтобы лазать по чужим сараям. Эта мысль позабавила Печорина – сам-то он намеревался проделать именно это!

Григорий Александрович осмотрелся и, убедившись, что никто его не видит, раздвинул кусты и пошел к сараю.

На двери висел внушительный замок. Снять его не представлялось никакой возможности, хотя, наверное, вор справился бы с ним при помощи отмычки за считаные минуты.

Печорин обошел сарай, стараясь держаться в тени кустов и деревьев, но нигде не заметил ни достаточно широкой щели, ни расшатанной доски. Григорию Александровичу пришло в голову, что постройка сия не слишком надежна: дождь наверняка заливается внутрь, да и мог ли Раевич доверить свое детище такому хотя и громоздкому, но ненадежному замку? Похоже, машина не в сарае, а где-то в доме.

Отступив от стены, Григорий Александрович осмотрел первый и второй этажи. Пожалуй, он смог бы забраться на карниз по водосточной трубе. Если, конечно, она выдержит его вес.

В эту минуту начался довольно сильный дождь. Печорина это обрадовало: теперь никто и носа на улицу не высунет. Это должно компенсировать отсутствие полной темноты. Можно было, конечно, дождаться окончательного захода солнца, но ему не терпелось поглядеть на машину, которую Раевич намеревался показать Ее Величеству.

Григорий Александрович ухватился за водосточную трубу, поставил ногу на небольшой выступ и полез. Жесть успела намокнуть и скользила, так что забраться на второй этаж оказалось нелегко, но Печорин сумел дотянуться до окон и заглянул в одно. Оно было не освещено, зато крепко заперто. Осторожно перемещаясь вдоль стены, Григорий Александрович проверил еще два окна, но потом ему не повезло: доска, за которую он держался, отошла от стены – старые гвозди не выдержали и стали вылезать из подгнившего дерева! Печорин едва успел схватиться за выступ и прижаться к нему. Сердце колотилось, как сумасшедшее, так что пришлось потратить несколько минут на то, чтобы отдышаться. Дом был довольно высок, и в случае падения Григорий Александрович наверняка сломал бы себе руку или ногу.

Успокоившись, он прикинул, что делать дальше. Двигаться вдоль стены уже было нельзя. Оставалось либо лезть на крышу, либо спускаться. Григорий Александрович выбрал последнее, тем более что в окне чуть правее зажегся свет.

Когда Печорин добрался до него, небо совсем потемнело, все затянуло тучами, и дождь хлестал изо всей силы. Одежда прилипла к телу, пальцы скользили.

Григорий Александрович заглянул в окно, однако оно было занавешено. Опять не повезло! Он так долго пользовался благосклонностью фортуны – неужели она отвернулась от него теперь? Печорин передвинулся на несколько метров дальше и увидел внизу открытую дверь! Какой-то слуга стоял неподалеку под зонтом и разговаривал с человеком, укутанным в плащ. Должно быть, как раз такие и были найдены в Цветнике после убийств… Лица разглядеть было нельзя – его скрывал капюшон, а разговор Печорин не слышал из-за шума дождя.

Недолго думая Григорий Александрович спрыгнул за кусты и юркнул в дверь.

* * *

Он оказался в темноте. Судя по всему, это был черный ход. Печорин поспешил отойти от порога, чтобы не быть застигнутым слугой. Он двигался на ощупь, не зная, куда приведет его коридор. Откуда-то доносились голоса и топот ног. Пахло кислой капустой.

Через некоторое время Григорий Александрович оказался перед приоткрытой дверью. В щель проникал колышущийся свет свечей. Несколько мужчин переговаривались – кажется, это были слуги. Прошло меньше минуты, и они ушли, унеся с собой канделябр.

Печорин вышел из своего укрытия. В комнате имелись окна, и, хотя через них проникало мало света, его было довольно, чтобы понять, что Григорий Александрович находится на половине слуг. Тот, кто выходил поговорить с человеком в плаще, мог вернуться сюда в любой момент, поэтому Печорин прошел в первую же замеченную дверь и плотно притворил ее за собой.

Отсюда поднималась винтовая лестница – вероятно, ею пользовался камердинер Раевича, и вела она либо в спальню, либо в кабинет. Машины не могло быть ни там, ни там. Кроме того, Печорин не выносил лестниц такого рода – узких и темных, а в особенности ведущих вверх. На них его поджидали те женщины. Он не был уверен, что они способны настигнуть его и здесь, в чужом доме, но одно воспоминание о них разом уничтожало всяческое желание подниматься куда бы то ни было. Почему Бэла тоже являлась ему на лестнице, он не знал – возможно, она, как и Негурова, была всего лишь плодом его воображения, галлюцинацией, и обе они оказывались в подобных местах лишь благодаря игре сознания, но легче от этого не становилось.

Григорию Александровичу пришло в голову, что неплохо бы проверить подвал. Действительно, где еще в доме спрятать… он понятия не имел, что именно. Возможно, «волшебный» агрегат умещался в шкатулку и стоял на комоде возле кровати Раевича. Но обыскивать весь дом Печорин не мог. В принципе, у него был всего один шанс. Он решил, что спустится в подвал.

На поиски лестницы, ведущей вниз, ушло около пяти минут, при этом Григорий Александрович едва не столкнулся с лакеем, направлявшимся куда-то с подносом. В доме становилось все оживленнее, что было странно: в такую погоду едва ли сюда могли заявиться гости. Тем не менее, похоже, тут к чему-то готовились.

Печорин отодвинул массивный засов и начал спускаться. В руке он держал подобранный по дороге огарок, который зажег серной спичкой.

Он ожидал, что в подвале будет сыро, но ошибся: воздух оказался сухим и наэлектризованным. Спустившись по ступеням, Григорий Александрович почувствовал, как волосы на голове начинают приподниматься.

Пол был твердый, выложенный новыми каменными плитами – видимо, Раевич приказал сделать это, когда въехал. Печорин уже не сомневался, что машина в подвале. Он прошел дальше, держа свечу над головой, и увидел у дальней стены нечто, накрытое плотной серой тканью, – бесформенный силуэт в два человеческих роста.

Справа стоял стол, на котором лежали какие-то книги и несколько приборов из латуни, отчасти напоминавших циркули и транспортиры.

Григорий Александрович подошел ближе, чувствуя, что здесь не просто тяжело дышать – само пространство дрожало от напряжения, уплотнялось и источало нечто… чуждое! Он перелистнул пару страниц книги. Она была из пергамента, часть латинских надписей и рисунков, напоминавших схемы и символы, выцвела. Рядом лежала большая лупа с костяной ручкой. Ряды символов, незнакомых Печорину, однако напоминавших те, которые он срисовал в гроте Дианы, покрывали инструменты.

Григорий Александрович перевел взгляд на ткань, скрывавшую машину. По очертаниям трудно было представить, что под ней. Печорин потянул за край, и холстина на удивление легко соскользнула.

Да, это, безусловно, была та самая машина, которую прятал Раевич!

Кольцо, образованное рядом прозрачных продолговатых сосудов, запаянных снизу и закрытых сверху плоскими медными крышками, имело диаметр около двух метров. Оно опоясывало вогнутую полусферу, укрепленную между стойками под углом в сорок пять градусов (вероятно, наклон можно было регулировать). Все это напоминало бы большой котел, не будь полусфера заполнена густой, слегка дрожащей черной жидкостью, которая по непонятной причине не вытекала на пол.

В стеклянных колбах клубилось нечто серое, похожее на туман, в котором то и дело проскакивали белые электрические искры. Некоторые колбы, впрочем, были пусты и словно ждали, когда их заполнят.

Григорий Александрович приблизился, хотя воздух, казалось, сопротивлялся этому, становясь все гуще. Наверное, возле самой машины он был как стекло!

Печорин всмотрелся в туман и увидел в одной из колб нечто, похожее на искаженное человеческое лицо! Невольно вздрогнув, он стал разглядывать емкости и обнаружил, что в каждой из них корчилось в невообразимых муках призрачное создание. Растянутые рты, выпученные глаза, провалившиеся носы, напоминавшие отверстия черепа, развевающиеся волосы – все это постоянно трансформировалось, то становясь вполне отчетливым, то превращаясь в бесформенные клочья тумана.

Приблизившись, насколько позволял наэлектризованный воздух, Григорий Александрович протянул руку, чтобы потрогать черную субстанцию, заполнявшую полусферу, но не смог: вокруг машины действительно существовал невидимый барьер! Зато черная жидкость заколыхалась, легкая дрожь сменилась волнами, и в бездне появилась белая искра. Эта точка притягивала к себе и завораживала: она, без сомнения, обладала неким магнетическим свойством.

Постепенно у Григория Александровича возникло ощущение, будто он смотрит в чей-то зрачок, а вся заполненная черным сфера – это огромный глаз неведомого существа, находящегося… Бог знает где!

Невольно вспомнились звезды над озером, в глубине которого обитала тварь, питавшаяся человечиной.

Печорин отступил. Волосы стояли дыбом, кожа покрылась мурашками. Григорий Александрович бросил последний взгляд на серые клубящиеся лица в колбах. На каждом из них было выражение невыносимой муки. Казалось, стоит разбить резервуары, и подвал тотчас заполнится пронзительными криками!

Каково же назначение машины, и что за представление намеревается дать Раевич в день прибытия императрицы? Не похоже, чтобы это были фейерверки и банальные фокусы в духе Апфельбаума.

Больше делать в подвале было нечего. Печорину пришло в голову прихватить с собой одну из книг, но он не хотел, чтобы банкомет догадался, что здесь побывал посторонний. Да и что бы он делал с этими странными трактатами, в которых формул и схем больше, чем текста?

Григорий Александрович набросил на машину покрывало и направился к лестнице, но на полдороге остановился: даже скрытый тканью, «зрачок», казалось, следил за ним…

Печорин медленно обернулся. Быть может, ему только почудилось? В этом подвале воображению легко разыграться.

Григорию Александровичу захотелось еще раз взглянуть в черную бездну. Он сделал неуверенный шаг к машине. Его тянула к ней неведомая сила. В воздухе появилась странная липкость, она поползла по спине, захлестнула ноги и руки, пробежала по затылку, мгновенно вызвав мурашки.

Это и заставило Печорина очнуться. Усилием воли он взял себя в руки и, отвернувшись, поспешил к лестнице.

Позади него что-то тихо лопнуло, и в этом влажном звуке прозвучало сожаление…

Григорий Александрович взбежал по ступенькам и приоткрыл дверь. Поблизости, кажется, никого не было. Он двинулся через дом в обратном направлении, стараясь не перепутать повороты. Несколько раз едва успевал спрятаться от слуг, а однажды почти врезался в лакея: каким-то чудом Печорин успел остановиться, глядя в его широкую спину, и остаться незамеченным.

Наконец Григорий Александрович очутился перед дверью, ведущей в сад – той самой, через которую он проник в дом. Она была заперта изнутри на засов. Печорин отодвинул его и выглянул на улицу.

Дождь лил как из ведра, темное небо затянуло тучами так, что даже месяца не видать. Кипарисы возвышались бесформенными исполинами, листва их слегка трепетала от часто падавших капель. Пространство было наполнено шумом. От земли тянуло влагой и пряной гнилостью. Издалека донесся протяжный скрип – словно упало старое дерево.

– Кто таков?! – суровый оклик прозвучал за спиной одновременно с тем, как тяжелая рука грубо схватила Григория Александровича за плечо: кто-то из слуг увидел его и решил остановить!

Не оборачиваясь – никто здесь не должен увидеть сегодня его лицо! – Печорин вырвался и помчался через сад.

– Стой! – Крик сменился топотом и шумным дыханием. – Стой, говорю! Не уйдешь!

Григорий Александрович свернул в кусты. Мокрые ветки хлестали по лицу, земля хлюпала под ногами. Он едва не поскользнулся, но сумел сохранить равновесие и выскочил на мощеную дорогу. Преследователь не отставал. Больше он не кричал, но слышно было его близкое пыхтение.

Печорин побежал наугад. Заборы, стены домов, горящие и слепые окна, ворота и ступени, ведущие в запертые на ночь лавки, провалы переулков и сточные канавы – все превратилось в лабиринт, в котором не представлялось возможным определить направление.

На удачу Печорин свернул в первую попавшуюся улочку, затем в другую. Его все еще преследовали! Григорий Александрович на ходу вытащил пистолет и попытался, не оборачиваясь, пальнуть через плечо.

Однако порох отсырел, и вместо выстрела раздался только сухой щелчок.

К удивлению Печорина, топот прекратился: похоже, слуга Раевича заметил оружие, решил, что рисковать жизнью – это чересчур, и прекратил погоню. А может, просто устал и сдался.

Через пару минут Григорий Александрович остановился. Он был один, мокрый и уставший. Ноги гудели, сердце колотилось бешено.

Окна горели почти во всех домах, но на улицу никто не выходил. Деревья раскачивались на ветру и скрипели так, словно каждое движение причиняло им боль. Откуда-то донесся протяжный собачий вой, ему ответил другой – и покатилось!

Григорий Александрович невольно улыбнулся. Он вырвался из жуткого подвала, ушел от преследования и узнал кое-что интересное относительно Раевича. Ночь прошла в высшей степени удачно.

Осмотрев себя с головы до ног, Печорин сделал вывод, что одежда загублена, и ее придется отдать в стирку. Пытаться привести себя в порядок здесь, на темной улице, под дождем – бессмысленно.

Засунув пистолет за пояс, он прежде всего постарался сориентироваться. Похоже, он оказался на задворках окраины Пятигорска, где все дома были похожи, особенно в темноте. Великолепных трехэтажных особняков Григорий Александрович не заметил, вдалеке виднелись только деревья, а за ними – горы.

Надо было выбраться на более-менее широкую улицу. Она наверняка приведет его к знакомым местам, а уже оттуда…

Из темноты грянул выстрел, и пуля прожужжала возле самого уха!

Печорин инстинктивно пригнулся. Нападения он никак не ожидал. Похоже, его преследователь не испугался и ретировался в дом, как он решил, а вернулся за ружьем. И, вероятно, привел с собой подмогу.

Раздался топот. К Григорию Александровичу приближалось не меньше трех человек, без сомнения, вооруженных.

Печорин, не распрямляясь, кинулся прочь. Снова прозвучал выстрел. На этот раз пуля ударила в землю чуть правее. Почему у слуг Раевича порох не отсырел под дождем?!

– Стой! – крикнул один из преследователей.

Григорий Александрович свернул влево и почти сразу уперся в высокий забор. Стиснув зубы, он развернулся и выхватил пистолет. Не заряжен! Успеет ли он всыпать порох и загнать в ствол пулю? Конечно, при условии, что порох в промасленном кисете не промок. Пожалуй, стоит…

Додумать мысль не получилось, потому что два огромных силуэта почти разом заслонили проем между домами. Лиц было не видно, только глаза белели, и слышалось тяжелое прерывистое дыхание.

– Не уйдешь! – торжествующе проговорил один из преследователей. Голос был хриплый, простуженный.

Если они решат стрелять, то не промахнутся, понял Печорин. Нужно лишить их возможности прицелиться.

Перехватив пистолет за ствол, он бросился вперед. Оба противника инстинктивно растопырили руки, чтобы не дать ему прорваться – они решили, что жертва намеревается выскользнуть из крошечного переулка.

Григорий Александрович размахнулся и ударил того, кто стоял правее, рукоятью пистолета в лицо. Раздался короткий крик, и человек завертелся на месте, закрывшись ладонями.

Зато его товарищ сориентировался быстро. Уклонился от направленного в челюсть удара и шарахнул

Печорина прикладом ружья. Дерево врезалось в грудь, и Григорий Александрович покачнулся, сразу потеряв инициативу.

В проеме показался третий противник. В руке у него был револьвер, однако он не торопился пускать оружие в ход. Может, им приказали взять влезшего в дом живьем?

Печорин попытался возобновить атаку, но его сбили с ног и схватили. Под ребра врезался крепкий кулак.

– Не дергайся! – просипел один из противников, обдав запахом лука и гнилых зубов.

Разумеется, Григорий Александрович не послушался, а, вырвав левую руку, ударил лакея Раевича в ухо. Тот зарычал и снова поймал Печорина за запястье. На этот раз навалился всем телом, еще и коленом прижал.

Тот, кому Григорий Александрович разбил лицо пистолетом, оклемался и тоже подошел. По верхней губе и подбородку текла кровь, придавая ему сходство с вурдалаком.

– Что будем с ним делать? – прозвучал вопрос.

– В колодец! – решил окровавленный, шмыгая носом. – Нет тела – нет вопросов!

Значит, согласовать преследование с Раевичем слуги не успели – сразу кинулись догонять, понял Печорин. Иначе банкомет непременно велел бы им доставить незваного гостя для допроса.

– Давайте быстро! – скомандовал окровавленный. – И заткните ему чем-нибудь рот.

Только тут Григорий Александрович сообразил, что может позвать на помощь. Но один из лакеев словно прочел его мысли и показал длинный нож:

– Только пикни!

Печорина подхватили за руки, за ноги и поволокли куда-то. Он пытался вырываться, но безуспешно – силы были неравны.

– Будешь знать, как по чужим домам лазать, – проговорил шедший позади лакей.

Впереди показался открытый двор – кажется, Григорий Александрович пробегал через него. Справа обнаружился колодец.

Окровавленный сдвинул щеколду и откинул крышку. Заглянул внутрь. Достал из кармана коробок, зажег спичку и бросил вниз.

– Воды много, – сказал он, распрямляясь. – В самый раз будет.

– Плечи пройдут? – деловито осведомился его товарищ. – Еще застрянет.

– Нормально, пролезет. Головой вниз кидайте.

Лакей попытался заглянуть Печорину в глаза.

– Ну что, страшно?

Его приятели рассмеялись и подтащили свою жертву к колодцу. Из него тянуло сырой прохладой. Справа висело на железном крюке ведро.

Григория Александровича по пояс пропихнули в тесный колодец. Чтобы это проделать, пришлось отпустить его руки, и Печорин тут же уперся в какой-то выступ. Неужели так и помирать? И ведь, пожалуй, и правда, не найдут. Поймут, что вода стала нехороша, забросят колодец и выкопают новый.

– Сопротивляется! – с досадой проговорил один из лакеев.

Кто-то ударил Печорина по спине, и он едва не сорвался. Надо что-то предпринять, пока его не сбросили головой вниз в воду. Колодец узкий, и перевернуться уже не удастся. Григорий Александрович представил, как захлебывается, дрыгая ногами и скользя ладонями по выложенным камнем стенкам.

Вспомнилось ведро. Вот оно, совсем рядом. Легко дотянуться. Висит на крюке. Это опора.

Печорин схватился за крюк правой рукой, а левой снял ведро. Его противники решили, что жертва ослабила сопротивление и навалились, однако Григорий Александрович, вместо того чтобы мешать им, подтянул ноги к животу, так что оба державших его лакея оказались к нему вплотную. На их лицах появилось легкое недоумение, когда Печорин развернулся и ударил сначала одного, а потом другого железным ведром.

То ли от неожиданности, то ли от грохота противники выпустили ноги Григория Александровича. Он тут же воспользовался этим, чтобы выпрыгнуть из колодца.

Лакей с расквашенной физиономией кинулся на него, пригнув голову – должно быть, хотел сбить с ног, – однако Печорин отступил в сторону и нанес тому стремительный удар в ухо. Охнув, лакей покачнулся и врезался в основание колодца.

Не теряя времени, Григорий Александрович ткнул пальцами в глаза того, кто был к нему ближе. Человек закричал, инстинктивно вскинул руки и тут же получил удар в солнечное сплетение.

Третий противник обнажил нож и попытался полоснуть Печорина по животу, но поскользнулся и упал на одно колено. Изо рта у него вылетело грязное ругательство.

– Сейчас я тебя выпотрошу, как свинью! – пообещал он, дико тараща глаза.

Где-то стукнул ставень – похоже, возня разбудила обитателей одного из ближайших домов.

Григорий Александрович схватил лакея за запястье и резко вывернул. Тот вскрикнул. Нож упал в грязь.

– Эй, кто там есть?! – донеслось из темноты.

Оборачиваться было некогда. Печорин быстро подобрал оружие и нанес поднимавшемуся с колена лакею два молниеносных удара – в бок и в шею. Лезвие было острое как бритва и легко входило почти по самую рукоять.

Слуга Раевича захрипел и тяжело повалился в лужу, взметнув кучу брызг.

Один из его товарищей схватил Печорина за плечо – похоже, не заметив, что тот вооружен. Григорий Александрович развернулся и, продолжая движение, вскинул руку с ножом на высоту шеи противника. Сталь рассекла горло лакея, и из раны тотчас ударила кровь – лезвие прошло через артерию. Этому удару Печорин научился, когда служил в крепости под началом Максима Максимыча, но на практике применил до этого лишь однажды.

Оставался последний враг. Он сидел у колодца, мотая головой и ошалевшим взглядом наблюдая за схваткой. Из уха у него стекала красная струйка.

Печорин приблизился и, не говоря ни слова, вонзил нож ему в грудь. Лакей сразу обмяк, свесив голову набок.

Григорий Александрович обвел поле битвы взглядом. В разных позах лежали три тела. Из них текла кровь, окрашивая лужи в алый цвет.

Ставень со стуком закрылся – похоже, случайный свидетель решил не связываться. Многое ли он мог видеть? Скорее всего, только силуэты. Лица Печорина, во всяком случае, он точно не разглядел.

И все-таки действовать следовало быстро.

Григорий Александрович приподнял один из трупов и с трудом положил его поперек края колодца. Затем задрал ноги мертвеца, и тот полетел вниз. Через мгновение громко ухнула вода. Так же Печорин поступил с остальными телами. Конечно, утром их найдут: едва ли воды достаточно, чтобы скрыть всех троих. Но вдруг повезет, и дождь будет лить всю ночь – тогда кто знает, насколько она поднимется. Напоследок Григорий Александрович подобрал ружье. Неплохое, но довольно старое. Его обернули промасленной дерюгой, и поэтому порох не промок под дождем. Через миг ружье отправилось вслед за своим обладателем. Закрывать крышку колодца Печорин не стал – пусть в него льет дождь.

Дольше оставаться во дворе смысле не было, и Григорий Александрович вернулся на улочку, где его едва не подстрелили. Из-за тучи выглянул месяц и осветил мокрые крыши домов. Одна из них показалась Печорину знакомой, и он решил принять ее за ориентир.

Григорий Александрович зашагал в выбранном направлении, не обращая внимания на то, куда ступает, – все равно он был мокрый и грязный с головы до ног. Вода хлюпала в сапогах, одежда прилипла к телу, спина мерзла.

То, что Печорин только что совершил три убийства, мало на него подействовало. Пока он испытывал только облегчение оттого, что остался жив. Сердце наполнялось радостью, стоило представить альтернативу – страшную мучительную смерть на дне узкого колодца! Впрочем, убивал он и прежде, не раз, и с относительным хладнокровием. Так что смерть пытавшихся прикончить его людей вряд ли могла стать для него трагедией.

Спустя четверть часа Григорий Александрович вышел к небольшому скверу, мимо которого прогуливался пару раз прежде. Теперь он знал, как добраться до своего дома, и уверенно взял направление.

Он торопился, потому что совершенно промок. «Главное – не заболеть», – думал он, шагая по тротуару. Простуды всегда страшили Печорина, хотя во время службы ему множество раз доводилось ночевать под открытым небом, и ни разу он не захворал.

И еще Григорий Александрович пытался понять, что задумал Раевич. Его пари, выкупы, должники, души, жуткая машина в подвале, приезд императрицы… все это были части какого-то плана, не предвещавшего ничего хорошего для обитателей Пятигорска. Печорин вспомнил серые клубящиеся лица в колбах, страдание, которое на них читалось… Липкое ощущение чужого присутствия… И ту живую искру, выплывающую из черной бездны.

Лишь когда Григорий Александрович добрался до дверей своего дома, ему показалось, что все встало на свои места, и он понял замысел Раевича! Если бы Скворцов знал, что убийства женщин – не самое страшное, что может помешать ему блеснуть перед Ее Величеством, он, наверное, сошел бы с ума!

Настоящий ужас ждал впереди, и день, на который он был намечен, не за горами.


Глава 11,
в которой происходит дуэль и случается несколько убийств


Утром Григорий Александрович проснулся рано, с первыми лучами солнца. Погода наладилась, дождь кончился, и крыши домов уже начали подсыхать. Симптомов простуды Печорин у себя не обнаружил, но решил, что они могут появиться и позже. Во всяком случае, если Грушницкий не убьет его, Вернеру достанется новый пациент.

Доктор явился через час. На нем были серые рейтузы, архалук и черкеска. Григорий Александрович расхохотался, увидев его маленькую фигурку под огромной косматой шапкой.

– Отчего вы так печальны? – спросил он. – Разве вы сто раз не провожали людей на тот свет с величайшим равнодушием? Представьте, что у меня желчная горячка. Я могу выздороветь, а могу и умереть. Старайтесь смотреть на меня как на пациента. В конце концов, разве ожидание насильственной смерти не есть настоящая болезнь?

– Вы написали завещание? – спросил Вернер.

– Нет.

– А если будете убиты?

– Наследники отыщутся сами.

– Неужели у вас нет друзей, которым вы хотели бы послать свое последнее «прости», или женщины, которой вы желали бы оставить что-нибудь на память? – удивился Вернер.

Он был настроен торжественно и печально. Григория Александровича это и забавляло, и раздражало: не очень-то приятно, когда на тебя смотрят так, словно ты уже сыграл в ящик.

– Видите ли, доктор, – сказал он, – из жизни я вынес только несколько идей – и ни одного чувства. Я давно уже живу не сердцем, а головой: взвешиваю свои страсти и поступки со строгим любопытством, но без участия. Во мне два человека: один живет в полном смысле этого слова, а другой судит его; первый, быть может, сегодня простится с вами и миром навеки, а второй… Впрочем, нам пора ехать. Я не хочу заставлять господина Грушницкого ждать.

Они сели верхом и пустились рысью. Мигом проскакали мимо крепости и въехали в ущелье, по которому вилась дорога, полузаросшая высокой травой и ежеминутно пересекаемая шумным ручьем, через который нужно было переправляться вброд, – к великому отчаянию доктора, потому что лошадь его каждый раз в воде останавливалась.

Солнце едва показалось из-за зеленых вершин. В ущелье не проникал еще радостный луч молодого дня – он золотил только края утесов, висящих с обеих сторон над Печориным и Вернером. Растущие в глубоких трещинах кусты при малейшем дыхании ветра осыпали их серебряным дождем.

Путь между тем становился все уже, утесы синее и страшнее и, наконец, казалось, сходились непроницаемой стеной. Утренний туман клубился по земле, цепляясь за копыта лошадей.

– Посмотрите, доктор: на скале справа чернеются три фигуры, – сказал Григорий Александрович. – Это, кажется, наши противники?

– Больше некому, – отозвался Вернер.

У подошвы скалы в кустах были привязаны три лошади. Печорин и доктор оставили своих рядом с ними, а сами по узкой тропинке взобрались на площадку, где стоял Грушницкий с драгунским капитаном и другим своим секундантом, которого Григорий Александрович не знал. Должно быть, это был один из новоиспеченных товарищей Грушницкого.

– Мы давно уже вас ожидаем, – сказал драгунский капитан с иронической улыбкой.

Печорин молча вынул часы и показал ему.

– Извините. Мои, должно быть, спешат, – пожал плечами капитан.

Полминуты все неловко молчали.

– Мне кажется, – проговорил доктор, – что, показав оба готовность драться и заплатив этим долг условиям чести, вы бы могли, господа, объясниться и закончить дело полюбовно.

– Я готов, – сказал Григорий Александрович.

Капитан подмигнул Грушницкому, и тот, думая, что противник его трусит, принял гордый вид, хотя до этого его щеки покрывала тусклая бледность. С тех пор, как приехали Печорин с доктором, он впервые поднял на Григория Александровича глаза. В его взгляде было беспокойство, изобличавшее внутреннюю борьбу.

– Объясните ваши условия, – сказал он, – и все, что я могу для вас сделать… Будьте уверены.

– Вот мои условия, – ответил Григорий Александрович. – Вы нынче же публично откажетесь от своей клеветы и будете просить у меня извинения…

– Милостивый государь, я удивляюсь, как вы смеете мне предлагать такие вещи?! – возмутился Грушницкий.

– Что ж я вам мог предложить, кроме этого? – пожал плечами Печорин. – Посудите сами.

– Мы будем стреляться!

– Как угодно. Только подумайте, что один из нас непременно будет убит.

– Я желаю, чтобы это были вы.

– А я так уверен в обратном, – пристально глядя в лицо противника, проговорил Григорий Александрович.

Грушницкий от его тона смутился, покраснел, а потом принужденно захохотал.

Капитан взял его под руку и отвел в сторону. Они долго шептались.

К Печорину подошел доктор.

– Послушайте, – сказал он с явным беспокойством, – вы, наверно, забыли про их заговор? Скажите им, что знаете их намерение, и они не посмеют… Что за охота?! Подстрелят вас, как птицу! – Он явно нервничал и беспокоился за исход дела.

Григорий Александрович же чувствовал возбуждение и нарастающий азарт. А что, в конце концов, Раевич будет должен ему сто тысяч – при удачном для Печорина исходе дуэли, разумеется. Если же повезет Грушницкому… тогда банкомет заберет его душу. При этой мысли Григорий Александрович вздрогнул, по спине пробежали мурашки. Если еще недавно условия пари казались ему смешны и нелепы, то теперь, после того, как он увидел ночью машину Раевича, стало ясно, что в случае неудачи он, чего доброго, и правда потеряет душу! И она присоединится к тем призракам, что уже заполнили колбы жуткого агрегата, спрятанного в подвале.

– Пожалуйста, не беспокойтесь, доктор, – сказал Печорин, изобразив уверенную улыбку. – Я все так устрою, что на их стороне не будет никакой выгоды. Господа, это становится скучно! – добавил он громко. – Драться так драться. Вы имели время вчера наговориться.

– Мы готовы, – ответил капитан. – Становитесь, господа! Доктор, извольте отмерить шесть шагов.

Интересно, насколько он посвящен в план Раевича? Кажется, они большие приятели. Но это ничего не значит. Банкомет мог из осторожности и не привлекать посторонних. Или же они в сговоре?

– Становитесь! – повторил капитан.

– Позвольте, – сказал Григорий Александрович, – еще одно условие. Так как мы будем драться насмерть, то мы обязаны сделать все возможное, чтоб это осталось тайной и чтоб наши секунданты не были в ответственности. Согласны ли вы?

– Совершенно согласны.

– Вот что я придумал. Видите на вершине этой отвесной скалы, направо, узенькую площадку? Оттуда до низу будет сажен тридцать, если не больше. На дне острые камни. Каждый из нас встанет на самом краю площадки, и таким образом даже легкая рана будет смертельна: это должно быть согласно с вашим желанием, потому что вы сами назначили шесть шагов. Тот, кто будет ранен, полетит непременно вниз и разобьется вдребезги. Пулю доктор вынет. И тогда можно будет очень легко объяснить эту скоропостижную смерть неудачным прыжком. Не нужно будет и черкесов привлекать. Мы бросим жребий, кому первому стрелять. Объявляю вам в заключение, что иначе я не буду драться.

– Пожалуй! – сказал драгунский капитан, посмотрев выразительно на Грушницкого, который кивнул в знак согласия.

Лицо его ежеминутно менялось – совсем как у тех призраков, которых видел ночью Печорин в стеклянных колбах, только мука на них была выражена куда отчетливей. Грушницкого же скорее одолевали сомнения и нерешительность.

Григорий Александрович поставил его в затруднительное положение: стреляясь при обычных условиях, он мог целить противнику в ногу, легко его ранить и удовлетворить таким образом жажду мщения, не слишком отягощая при этом совесть. Теперь же Грушницкий должен был выстрелить в воздух или стать убийцей. Ну, или отказаться от своего подлого замысла и подвергнуть себя опасности.

Он отвел капитана в сторону и стал говорить ему что-то с большим жаром. Григорий Александрович видел, как его посиневшие губы дрожали.

Наконец капитан от него отвернулся с презрительной улыбкой.

– Ты дурак! – сказал он Грушницкому довольно громко. – Ничего не понимаешь! Отправимся же, господа!

Узкая тропинка вела между кустами на крутизну. Шаткие ступени этой природной лестницы представляли собой обломки скал.

Приходилось карабкаться, цепляясь за кусты. Грушницкий шел впереди, за ним – его секунданты, а потом Печорин с доктором.

– Я вам удивляюсь, – сказал Вернер Григорию Александровичу. – Дайте пощупать пульс! Ого! Лихорадочный! А на лице ничего не заметно, только глаза у вас блестят ярче обыкновенного.

Вдруг мелкие камни с шумом покатились им под ноги: Грушницкий споткнулся, и ветка, за которую он уцепился, сломалась; он скатился бы вниз на спине, если б секунданты его не поддержали.

– Берегитесь! – крикнул ему Григорий Александрович. – Не падайте заранее. Это дурная примета.

Наконец все забрались на вершину скалы: площадка была покрыта мелким песком, будто нарочно для поединка. Кругом, теряясь в золотом тумане утра, теснились, как бесчисленное стадо, горные пики, и Эльбрус на юге вставал белою громадой, замыкая цепь льдистых вершин, между которыми уже бродили волокнистые облака, набежавшие с востока.

Григорий Александрович подошел к краю площадки и посмотрел вниз. Голова у него слегка закружилась: внизу казалось темно и холодно, как в гробу; мшистые зубцы скал, сброшенных грозою и временем, ожидали своей добычи. Почему-то вспомнилась черная бездна в кольце «волшебной» машины Раевича.

За спиной Печорин услышал странные звуки и обернулся: Грушницкого рвало! Он стоял, отвернувшись, уперев ладони в колени, и исторгал на камни содержимое желудка. Григорию Александровичу показалось, что из него выходит желтая слизь, вязкая и блестящая. Похоже, нервы подвели его соперника.

– Вы плохо выспались, – сказал Печорин, когда Грушницкий подошел, утирая рот платком.

Тот ничего не ответил. Лицо у него было совершенно белое.

Площадка, на которой предстояло стреляться, представляла собой почти правильный треугольник. От выдававшегося угла отмерили шесть шагов и решили, что тот, кому придется первому встретить неприятельский огонь, встанет на самом углу, спиной к пропасти. Если он не будет убит, то противники поменяются местами.

– Бросьте жребий, доктор! – сказал капитан.

Вернер вынул из кармана серебряную монету и подбросил.

– Решка! – закричал Грушницкий поспешно, как человек, которого вдруг разбудил дружеский толчок.

– Орел! – сказал Григорий Александрович с подчеркнутым спокойствием.

Монета упала, звеня. Все бросились к ней.

– Вам стрелять первому, – сказал Печорин Грушницкому. – Но помните, что если вы меня не убьете, то я не промахнусь – даю вам честное слово.

Грушницкий покраснел: ему было стыдно убивать безоружного. Печорин глядел на него пристально: с минуту ему казалось, что Грушницкий признается в подлом умысле. Но тот не решался. Ему оставалось только выстрелить в воздух или сделаться убийцей.

– Пора! – шепнул Печорину доктор, дергая его рукав. – Если вы теперь не скажете, что мы знаем их намерения, то все пропало! Посмотрите, он уж заряжает… если вы ничего не скажете, то я сам…

– Нет, доктор! – удержал его за руку Григорий Александрович. – Вы все испортите. Вы мне дали слово не мешать. Какое вам дело? Может быть, я хочу быть убит.

Вернер посмотрел на Печорина с удивлением.

– О, это другое! Только на меня на том свете не жалуйтесь.

– Не буду. Возьмите вот это и спрячьте пока. – Печорин протянул Вернеру запечатанный конверт. – Если меня убьют, передайте его тотчас же князю Скворцову. Лично в руки!

– Значит, все-таки составили завещание?

– Нет. Это письмо.

Вернер помолчал.

– Что ж, передам, – сказал он торжественно и спрятал конверт в карман. – Будьте спокойны.

Капитан между тем зарядил пистолеты и подал один Грушницкому, с улыбкою шепнув ему что-то. Другой протянул Печорину.

Григорий Александрович встал на углу площадки, крепко упершись левой ногой в камень и наклонившись немного наперед, чтобы в случае легкой раны не опрокинуться назад.

Грушницкий занял позицию напротив него и по данному знаку начал поднимать пистолет. Колени его дрожали.

Он целил прямо в лоб!

Бешенство закипело в груди Печорина. Не потому, что он не был готов к смерти. А из-за того, что человек, стоявший с ним на скале, готов был убить его подло и хладнокровно, как собаку, не подвергая себя при этом никакой опасности. И только лишь из-за одной ревности, а не по причине какой-то давней вражды.

Вдруг Грушницкий опустил дуло пистолета и, побледнев как полотно, повернулся к своему секунданту.

– Не могу! – сказал он глухим голосом.

– Трус! – зло ответил капитан.

Раздался выстрел. Пуля оцарапала Печорину колено. Он сделал несколько шагов вперед, чтобы поскорей отдалиться от края.

– Ну, брат Грушницкий, жаль, что промахнулся! – сказал капитан. – Теперь твоя очередь, становись! – Они обнялись, при этом капитан едва мог удержаться от смеха.

Григорий Александрович несколько секунд смотрел в лицо Грушницкого, стараясь заметить хоть легкий след раскаяния, но ему показалось, что тот сдерживал улыбку. Хотя он и выстрелил Печорину в ногу, окажись рана чуть серьезнее, Григорий Александрович непременно упал бы со скалы и разбился.

– Я вам советую перед смертью помолиться Богу, – сказал Печорин Грушницкому. – Если вы в него веруете.

– Не заботьтесь о моей душе больше, чем о своей собственной, – ответил тот.

Он не боялся умереть и теперь просто ждал окончания комедии.

– Доктор, подойдите ко мне, – сказал Григорий Александрович.

Вернер подошел. Бедняга! Он был бледнее, чем Грушницкий десять минут тому назад.

– Доктор, эти господа – вероятно, второпях – забыли положить пулю в мой пистолет, – с расстановкой проговорил Григорий Александрович. – Прошу вас зарядить его снова – и хорошенько!

– Не может быть! – закричал капитан. – Не может быть! Я зарядил оба пистолета. Разве что из вашего пуля выкатилась. Это не моя вина! Вы не имеете права перезаряжать. Я не позволю! – Он попытался отобрать у доктора пистолет.

– Хорошо! – сказал ему Печорин. – Тогда мы будем с вами стреляться на тех же условиях.

Капитан замялся и отвел взгляд.

Грушницкий стоял, опустив голову на грудь, смущенный и мрачный.

– Оставь их! – сказал он. – Ведь ты сам знаешь, что они правы.

Доктор зарядил пистолет и подал Печорину. Увидев это, капитан плюнул и топнул ногой.

– Дурак же ты, братец! – сказал он Грушницкому. – Уж если положился на меня, так слушайся во всем. Поделом же тебе! Околевай теперь, как муха! – Он отвернулся и отошел.

– Грушницкий! – сказал Григорий Александрович. – Откажись от своей клеветы. Тебе не удалось меня одурачить, и мое самолюбие удовлетворено.

Лицо у Грушницкого вспыхнуло, глаза засверкали.

– Стреляйте! – ответил он. – Я себя презираю, а вас ненавижу! Если вы меня не убьете, я вас зарежу ночью из-за угла. Нам на земле вдвоем нет места. Только не слишком радуйтесь, господин Печорин, потому что дело наше с вами еще не кончено…

Григорий Александрович выстрелил.

Когда дым рассеялся, Грушницкого на площадке не было. Только пыль легким столбом еще вилась на краю обрыва.

Все в один голос вскрикнули.

– Комедия окончена! – сказал доктору Печорин. Тот в ужасе отвернулся.

Григорий Александрович пожал плечами и раскланялся с секундантами Грушницкого.

Спускаясь по тропинке вниз, он заметил между расселинами скал окровавленный труп Грушницкого и невольно прикрыл на пару секунд глаза. Отвязав лошадь, Печорин шагом пустился домой. На сердце у него был камень. Солнце казалось тусклым, лучи его не грели.

Не доезжая до слободки, Печорин повернул направо по ущелью: он хотел побыть один. Бросив поводья и опустив голову на грудь, Григорий Александрович долго ехал, пока наконец не очутился в незнакомом месте. Тогда он повернул коня назад и стал отыскивать дорогу.

Было за полдень, когда Печорин добрался до дома, где его ждало послание от Вернера.

«Все устроено как можно лучше, – говорилось в нем. – Тело привезено обезображенное, пуля из груди вынута. Все уверены, что причиной его смерти стал несчастный случай. Только комендант, которому, вероятно, известна ваша ссора, покачал головой, но ничего не сказал. Доказательств против вас нет никаких, и вы можете спать спокойно… если способны.

Я осмотрел одежду Грушницкого, и знаете, что обнаружил? Кусочек мела. Он лежал в кармане, сточенный с одной стороны и обломанный с другой. Размером в полтора дюйма, не больше. Упоминаю об этом, памятуя ваши расспросы по поводу колдовского мела.

Письмо, что вы дали мне, я оставил вашему денщику. Поскольку судьба была к вам благосклонна, оно мне больше не нужно. Поступайте с ним по своему усмотрению. Прощайте».

Конверт действительно лежал тут же, на столе. Григорий Александрович немедленно сжег его.

Значит, Грушницкий был связан с Раевичем, как и другие «спорщики». И он планировал взять выкуп, раз обзавелся мелком. Надо же, кто бы мог подумать, что этот романтик способен на жестокое и хладнокровное убийство. Впрочем, он, конечно, не воспользовался мелом, зная, что Раевич легко разоблачит его надувательство. А обманывать банкомета было делом опасным – этого Грушницкий не мог не понимать.

Печорин чувствовал нервное истощение и, не раздеваясь, лег на кровать. Сон очень быстро сморил его.

* * *

Стук прозвучал среди ночи. Он был громким и настойчивым – возможно, человек снаружи барабанил уже давно.

Печорин удивился, что проспал так долго. Сколько же часов он провел в постели? За окном было темно, и на фоне синего неба раскачивались остроконечные кипарисы. Кажется, шел дождь.

Григорий Александрович кликнул денщика, но тот не отозвался. Черт побери! Придется самому вставать… Печорин нашарил на столе огарок свечи и коробок серных спичек. Достал одну, чиркнул, поднес к фитилю.

Стук возобновился. Кто-то нетерпеливо дернул дверь.

– Минуту! – раздраженно крикнул Григорий Александрович.

Он пошел открывать, держа свечу перед собой. Пламя дрожало, и по стенам плясали причудливые тени.

В доме было почему-то холодно и тянуло сквозняком. Придется устроить денщику нагоняй, подумал Печорин, подходя к двери.

– Кто здесь? – спросил он.

Ответа не последовало.

– Да кто стучал, черт побери?! – повысил голос Григорий Александрович. – Говори, а то не отопру.

– Умоляю! – одно-единственное слово прозвучало едва слышно. Кажется, женщина плакала.

Печорин нахмурился. Слишком позднее время для дамских визитов, да и погода не располагает. Кого же принесло?

На мгновение он решил, что это Вера, но сразу же взял себя в руки: она ушла из его жизни навсегда!

– Кто вы, сударыня? – спросил Печорин дрогнувшим голосом.

– Позвольте мне войти, – прозвучало в ответ. Голос казался незнакомым.

Держать женщину на пороге долее было невежливо, так что Григорий Александрович отодвинул засов и распахнул дверь.

Незваная гостья стояла на верхней ступени, закутанная в мокрый от дождя плащ. Капюшон она откинула, так что виднелись взбитые рыжие локоны, аккуратные ушки и тонкая нежная шейка, выглядывавшая из воротника.

– Простите! – прошептала она, глядя на Печорина широко открытыми черными глазами. – Я заплутала, а у вас горел свет, и я решила… – Она запнулась и потупила взор.

– Вы лжете, – спокойно ответил Григорий Александрович. – Свечу я зажег только что, разбуженный вашим стуком.

– Ах, нет, окно горело там! – Девушка указала направо, где располагалась комната денщика.

– Неужели? – хмыкнул Печорин. – Что ж, заходите. – Он посторонился.

Посетительница помедлила всего несколько секунд, прежде чем переступить порог.

– Мне жаль, что я вас разбудила, – сказала она.

– Снимите плащ, он мокрый. – Григорий Александрович поставил свечу и помог гостье раздеться. – Как случилось, что вы заплутали так поздно? Верно, были на свидании?

Девушка вспыхнула. Румянец очень шел к ее черным глазам.

– Нет-нет! – смущенно залепетала она, и сделалось ясно, что именно так и что Печорин угадал.

– Вам надобно указать дорогу? – спросил он, беря свечу и идя в комнату. Девушка двинулась следом. – Тогда скажите, по крайней мере, где вы живете. Я, впрочем, в городе не так долго…

За спиной раздалось судорожное всхлипывание, и Печорин обернулся. Девушка замерла на пороге, прикрыв лицо руками.

– Да в чем дело? – недоумевая, спросил Григорий Александрович. Не хватало только истерик! – Говорите же!

Гостья отняла ладони и взглянула на Печорина влажными глазами. Пламя свечи отразилось в них, и зрачки на мгновение вспыхнули двумя алыми точками.

– Он меня бросил! – проговорила она глухо. Слезы мешали ей. – Я думала, он меня любит. Нет, конечно, он не клялся в верности, но…

Григорий Александрович вздохнул. Драма, старая, как мир. Оперетка!

– Послушайте, – начал он, однако девушка не дала ему закончить.

– Лучше мне умереть! – воскликнула она, и лицо ее исказилось гримаской гневного отчаяния. – Тогда он пожалеет! О, как он пожалеет!

Ночная гостья вдруг застыла, глаза ее закатились, и она рухнула на пол без чувств.

Этого только не хватало!

Григорий Александрович поставил свечу на стол и склонился над впечатлительной барышней. Она лежала на спине, голова была чуть повернута набок, из-под приоткрытых век виднелись белки глаз. Требовалось привести ее в чувство, и Печорин отправился в комнату бездельника денщика, у которого наверняка имелось что-нибудь крепкое и бодрящее. Он распахнул дверь и обвел взглядом небольшое помещение, действительно освещенное одиноко стоявшей на подоконнике свечой. Денщика, однако, не было. Странно…

Григорий Александрович вернулся к девушке, которая уже, кажется, начала приходить в себя и без его помощи: краска снова разлилась по щекам, с приоткрытых губок сорвался тихий стон. Печорин опустился на корточки, раздумывая, не похлопать ли хрупкое создание по щекам, чтобы ускорить процесс, но решил, что не стоит – это могло быть сочтено за грубость. В конце концов, он не врач.

Тем временем краска на щеках девушки проступала все ярче и уже не походила на обыкновенный румянец. «Это лихорадка! – подумал Григорий Александрович. – Точно ей дали выпить целый бокал вина».

Алые губки приоткрылись шире, так что показались ровные белые зубки. Длинные черные ресницы тоже пошевелились и приподнялись. Из-под них выглянул лукавый глаз, точно девушка не теряла сознание, а только притворилась.

Вот уголки губ вздрогнули и раздвинулись в улыбку. Раздался громкий вызывающий смех!

Печорин брезгливо отпрянул, когда лицо гостьи приобрело выражение нахальства, и черные глаза обвели его огненным и бесстыжим взглядом.

Девушка села. Теперь она походила на проститутку, завлекающую очередного клиента в свою постель, зовущую и соблазняющую его откровенной доступностью. В ее смехе и в глазах ее появилось нечто безобразное и оскорбительное. Лицо ее пылало.

Она встала и протянула к Григорию Александровичу руки. Ему показалось, что странная гостья сделалась чуть старше, в чертах ее мелькнуло нечто знакомое, и он, содрогнувшись, попятился.

– Позволь мне обнять тебя! – прошептала женщина низким грудным голосом. – Ты знаешь, в аду, куда попадают такие, как я, души рвут на куски, заставляя пожалеть о том, что сделал!

«Это сумасшедшая! – догадался Печорин. – Одна из пациенток психиатрической клиники! Сбежала и бродит по городу…»

– Сударыня! – проговорил он, беря себя в руки. – Позвольте проводить вас. Кажется, я понял, куда вам надобно.

– Ты не узнаешь меня! – с насмешливым сожалением проговорила гостья. – Позволь же, я помогу тебе вспомнить!

Лицо ее начало меняться: черты стали вдруг зыбкими и словно перемешались, а затем вновь обрели форму. По бледному подбородку пошли алые пятна, кожа с шипением растворилась, обнажив кость.

– Теперь ты видишь?! – прошепелявила женщина, снова протягивая к Печорину тонкие, похожие на вороньи лапы, руки. – Что ты сделал со мной!

– Нет! – выпалил, застыв от ужаса, Григорий Александрович. – Ты сама! Сама себя убила!

Женщина засмеялась. Хотя у нее было только пол-лица, хохот обступал Печорина со всех сторон, и казалось, воздух из-за него превращается в нечто плотное, темное, страшное, способное задушить. Хотелось выбежать из дома, но ноги не слушались. Они словно одеревенели и приросли к полу.

– Ты умрешь! – повторяла Негурова, и кровь текла по ее груди, пропитывая платье. – Умрешь! Умрешь!

Ей больше не нужна была лестница, чтобы мучить его.

– Проклят! – крикнуло привидение, запрокидывая голову, словно в любовном экстазе.

Ледяной сквозняк задул свечу позади нее, и все погрузилось в непроглядный мрак.

* * *

Печорин проснулся около пяти. Он сел у открытого окна и расстегнул архалук – горный ветер освежил его грудь, не успокоенную тяжелым сном усталости.

Говорят, видящий призраков сам близок к смерти. Григорию Александровичу невольно вспомнились слова таинственного пациента доктора Майнера: «У меня возникло странное ощущение, будто вы скоро умрете». Что это было? Настоящее предчувствие или вспышка бреда – обострение болезни, вызванное расспросами?

Во сне – если только это был сон – Печорину пришло в голову, что вместе с призраками, преследующими его, к нему приближается гибель. Он почувствовал на лице ее смрадное ледяное дыхание, когда понял, что грань между миром живых и миром мертвых постепенно истончилась, и привидению уже не нужно поджидать его на лестнице. Теперь оно могло являться, где угодно.

В чем крылась причина? В том ли, что Григорий Александрович играл со смертью, испытывая судьбу, или в том плане, который он вынашивал в последнее время и осуществить который приехал в Пятигорск? Не сам ли он навлек на себя проклятье?

А может, дело в высшей справедливости? Вдруг, несмотря на утверждения циников, она существует? Что, если неведомая сила, именуемая Богом, отправила бедные неприкаянные души преследовать его до конца дней, напоминая о вине и неотвратимости возмездия? Его женщины… Его эринии.

Вдали, сквозь верхушки густых лип, мелькали огни крепости. Григорию Александровичу они показались колдовскими вспышками – мороком, который наводят лесные и болотные твари на путников, увлекая их навстречу погибели.

Сон… это был только сон. Мучительный кошмар, не имевший отношения к реальности. Именно так следует о нем думать. А лучше – не думать вовсе.

В дверь постучали. Это оказался доктор. Лоб у него был нахмурен, и он не протянул Печорину руки, как делал это прежде.

– Откуда вы, доктор? – спросил Григорий Александрович.

– От княгини Лиговской. Дочь ее больна – расслабление нервов… Да не в этом дело. Княгиня знает, что вы стрелялись из-за ее дочери. Кто-то уже ей рассказал. – Он замолчал.

– Это все, ради чего вы пришли?

– Да. А теперь прощайте.

Вернер на пороге остановился: ему хотелось пожать Печорину руку, но Григорий Александрович смотрел на него холодно, и он вышел.

Вот люди: знают заранее все дурные стороны поступка, помогают, советуют, даже одобряют его, видя невозможность другого средства, а потом умывают руки и отворачиваются с негодованием от того, кто имел смелость взять на себя всю тягость ответственности!

Григорий Александрович взглянул в окно. Ему это было уже все равно. Осталось закончить одно дело, и тогда можно будет перейти к осуществлению собственного плана.

Но сначала надо подготовить обвинение против Раевича. Едва ли его станут судить публично (не такой случай), однако доказательства виновности банкомета добыть необходимо – слишком трудно поверить в то, что он задумал, современному человеку, да еще придерживающемуся модных нынче материалистических взглядов.

Григорий Александрович отправился в присутствие. Князь был на месте. За эти дни он здорово постарел – должно быть, сильно переживал из-за грядущего визита императрицы.

Разговор с ним получился недолгий. Печорин подробно изложил свои подозрения. Михаил Семенович слушал внимательно, хотя и не без недоверия.

– Что-то вы, голубчик, намудрили, – сказал он, когда Григорий Александрович закончил. – Машина, дýши… Насчет убийств женщин вы, наверное, правы, но что мы можем предъявить этому Раевичу? Свидетели надобны. Те, с кем он пари заключал. Да только они разве скажут? Это ведь и себя на каторгу обречь означает… – Скворцов задумчиво покачал головой. – В такой непростой ситуации – ввиду высочайшего визита – конечно, можно было бы взять его под стражу или выслать до окончания, но я об этом Раевиче многое знаю: подготовил мне уж про него доклад Митрий. Я про все примечательные фигуры, что в Пятигорске объявляются, велю полицеймейстеру узнавать. А Раевич в высшей степени примечателен. С большими людьми дружбу водит. Говорят, и с великими княжнами знаком.

– О том я и говорю, – сказал Григорий Александрович. Он был готов к такой реакции, поэтому не разозлился. – Раевич не просто так ждет высочайшего визита. Во время представления он себя и покажет.

– Вы человек молодой и потому впечатлительный, – наставительно проговорил Скворцов. – Машина его – игрушка. Мало ли что почудится в темном подвале-то.

Григорий Александрович терпеливо вздохнул. Он особо и не рассчитывал, что ему поверят. И все же… надеялся. Видимо, зря.

– Надобно приставить людей к княжне Лиговской, – сказал он. – Охранять денно и нощно. Раевич прямо назвал ее следующей жертвой. Конечно, если только я буду свидетельствовать, он отопрется. Нужно, чтобы несколько человек выступили. Вулича придется разыскать и вернуть. Добиться от него признания. Он, вероятно, убил Асминцеву. Кажется, это его я видел утром после той ночи, когда нашли тело второй жертвы – поручика тошнило прямо среди улицы.

– Возвращался домой после черного дела, – понимающе кивнул Скворцов.

– Так что признание Вулича необходимо, – повторил Григорий Александрович. – И по поводу пари с Раевичем, и относительно убийства.

– Это надобно охранку подключать, – поморщился князь. – Они-то от любого добьются. Но сор из избы, как говорится…

– А если пострадают члены царской семьи во время пребывания в Пятигорске, вам конец, Михаил Семенович! – жестко сказал Григорий Александрович. – Решайте сами. Вы просили помочь – я помог.

Скворцов побарабанил пальцами по столу, пожевал губами.

– Еще это новое убийство, – пробормотал он, искоса взглянув на Печорина.

Тот мгновенно выпрямился.

– Какое еще убийство?!

– Да вот… ночью случилось.

– Кто?!

– Не волнуйтесь, не княжна Лиговская. Вообще не женщина. Мужчина. Адъютант мой, Захарка.

– Карский? – удивился Печорин.

– Он самый. Тоже скажете, задолжал Раевичу?

– Бит кнутом, а потом зарублен?

– Да-да, голубчик. Все так.

– Неужели в гроте? Его же охраняют, даже по ночам.

– Нет, не там. Вы не поверите… мне и самому стыдно признаться. Убит прямо здесь, в присутствии. В собственной квартире на втором этаже.

– Здесь?! – поразился Григорий Александрович. – И никто ничего не слыхал?

Скворцов покачал головой.

– Никто! Как такое возможно, голубчик, объясните мне?

– Не знаю, ваша светлость. А дверь сломана?

– Нет.

– Значит, он сам впустил своего убийцу, – пробормотал Печорин.

– У Захара была еще отдельная дверь в квартиру с черного хода. Наверное, через нее душегуб и проник. Иначе его б заметили.

– Вероятно.

– Так что, Раевич всему виной? – спросил князь.

– Вне всякого сомнения. Хотя не сам, конечно, убивал, а чужими руками. Как обычно.

Повисла напряженная пауза. Скворцов глядел в окно – думал.

– Ладно, ваша взяла, – нехотя проговорил он через пару минут. – Вулича разыщем. За Раевичем присмотрим. Фатова свидетельствовать заставим. Уж он-то, если вы правы, точно договор с москвичом заключил – иначе ему б не выжить с такой-то раной! Постараюсь отговорить Ее Величество от посещения представления. – Князь тяжело вздохнул. – Какая напасть-то вышла на старости лет! Боже Святый! За что мне этакое наказание?!

– Когда обнаружили тело?

– Утром. Захарка не явился на службу, ну, я и отправил его поискать. Нашли… – мрачно добавил князь.

– Позвольте осмотреть квартиру Карского.

– Смотрите, голубчик, что хотите. Тело уже увезли. Вернер приходил, обещал поспешить со вскрытием. Хотя Захарку и так… вскрыли.

Значит, доктор знал про убийство, но ничего не сказал Печорину, когда заходил. Очень мило! Списал, стало быть, со счетов. Рановато что-то.

Поклонившись, Печорин отправился искать на втором этаже квартиру княжеского адъютанта. На лестнице ему встретился Вахлюев.

– Какими судьбами? – спросил тот, ухмыльнувшись. – Прослышали о ночном убийстве?

– Я должен осмотреть квартиру жертвы, – сказал Печорин.

– О, сколько угодно. Что вы рассчитываете там обнаружить?

– Не знаю.

– Там не заперто. По коридору налево, последняя дверь.

– Благодарю. Плащ нашли?

– Плащ?

– Тот, в котором был убийца. Ну, чтобы не запачкаться кровью.

– А-а… нет. Должно быть, забрал его с собой и спрятал где-то.

Григорий Александрович прошел мимо полицеймейстера и через несколько секунд переступил порог квартиры, где был убит Карский.

Здесь было темно (окна закрывали шторы), но запах… тот, кто был на войне и видел смерть, узнает его безошибочно!

Печорин нашел на комоде канделябр и зажег свечи.

В глаза сразу бросилось обилие крови: она была буквально повсюду! Пол, светлая в цветочек обивка мебели, бумажные обои с какими-то ромбиками и полосками, даже потолок – все покрывали брызги, разводы, полосы и лужи того темно-красного цвета, который приобретает подсохшая кровь. Похоже, Карского долго били кнутом, а потом так же старательно рубили шашкой – должно быть, адъютант князя немало задолжал москвичу.

Впрочем, что-то подобное Григорий Александрович ожидал увидеть. Гораздо больше его интересовало другое. Он опустил руку в карман и почувствовал, как кусок мела завибрировал. Печорин прошел на середину комнаты, стараясь не наступить в кровь, и поднял глаза к потолку, где уже проступали светящиеся линии, складываясь в знакомый рисунок! Он был различим даже там, где потолок покрывала багровая корка. Воздух постепенно насыщался электричеством, запахло озоном. Пальцы закололо, и Печорин вытащил руку из кармана. Он был уверен, что увидит здесь нечто подобное, и теперь окончательно убедился, что Раевич связан с силами, неподвластными человеческому разумению. Но это вовсе не означало, что его нельзя остановить, а еще лучше – уничтожить!

Григорий Александрович услышал какое-то движение за спиной. Резко обернувшись, он уставился в угол, откуда донесся легкий шорох. Все было тихо. Однако Печорин мог поклясться, что не ошибся. Правда, прятаться в комнате было особо негде: возле стены стояло большое «вольтеровское» кресло, а рядом с ним – тюк с небрежно засунутой внутрь одеждой. Похоже, полицейские вытащили ее, а затем кое-как напихали обратно. Взрослый человек едва ли мог укрыться в этом углу.

От кресла Григорий Александрович отвернулся. Оно пробуждало неприятные воспоминания. Почему-то сразу в голове начинал звучать голос матери: «Куда ты дел книгу, я спрашиваю! Что за мерзкий лживый ребенок?!»

Никаких книг Печорин не брал. Все они хранились в «дедовом» кабинете, где царила мать, поэтому он по собственной воле туда не ходил.

Худенькая женщина умела заполнять собой пространство. Она разрасталась, забирая весь воздух, не позволяя дышать, и нависала над мальчиком, вжавшимся в огромное «крылатое» кресло.

А потом виновный был найден. Вернее, виновная. Дворовая девочка увидела книгу с чудесными картинками и не удержалась – взяла ее с собой, чтобы рассмотреть в полутемной каморке, где, пока она листала страницы, для нее, должно быть, приоткрылся на время волшебный красочный мир. Приоткрылся, чтобы смениться вечной тьмой…

Снова раздался едва уловимый шорох. Григорий Александрович осмотрелся, затем достал одной рукой пистолет, а другой – порох. Надо взять привычку держать оружие при себе заряженным. Или вовсе перейти на револьвер.

Как только Печорин принялся насыпать порох, из-за кресла показалось что-то белое, бесформенное. Зловеще сверкнули две зеленые точки.

Григорий Александрович замер, а потом рассмеялся: это был огромный пушистый кот!

Животное с достоинством прошествовало через комнату, старательно обходя кровавые пятна на полу, и исчезло в коридоре. Должно быть, адъютант держал этого зверя, и теперь тот продолжал существовать в его квартире. Григорий Александрович убрал пистолет. Может, и хорошо, что он не был заряжен. А то пальнул бы от нервов, сбежались бы приставы да околоточные – то-то смеху: офицер с перепуга пристрелил кота!

Печорин постарался собраться с мыслями. Нужно провести обыск квартиры. Если Карский убит в качестве «выкупа», его должно было заставить прийти домой послание с указанным часом встречи с убийцей – вероятно, это колдовство имело какое-то гипнотизирующее свойство, не только лишая человека воли к сопротивлению, но и отнимая возможность кричать и звать на помощь. Вспомнились слова гадалки Зефы.

Григорий Александрович считал, что предмет, полученный адъютантом, мог сохраниться и теперь находится либо в квартире, либо в кармане Карского. Если поиски здесь не увенчаются успехом, придется продолжить их в морге.

Печорин осмотрел ящики секретера, бюро и письменного стола, посветил на книжных полках, занятых в основном безделушками – адъютант не утруждал себя излишним чтением. Затем Григорий Александрович переместился в спальню, но и там ничего не нашел.

Задув свечки, Печорин вышел из квартиры Карского и плотно притворил дверь. Может, потом он покажет Вахлюеву или Скворцову, как возникают в темноте эти пульсирующие от напряжения линии…

Выйдя из присутствия, Григорий Александрович отправился в морг. Уже знакомый сторож кивнул ему, узнав.

– Доктор готовится к вскрытию, – сказал он.

Печорин вошел в вивисекционную и увидел Вернера, раскладывающего инструменты возле стола, на котором лежало тело, укрытое простыней. Колени, лицо и ступни четко вырисовывались под ней.

«Грушницкий!» – сразу подумал Печорин. Почему-то он чувствовал, что это не Карский.

Вернер обернулся и при виде Григория Александровича нахмурился.

– Не хочу вам мешать, но мне надо осмотреть тело княжеского адъютанта, – сдержанно сказал Печорин. – Вернее, его одежду.

– Это в соседнем зале, – ответил Вернер. – Вы ведь уже были здесь однажды, так что отыщете дорогу.

Значит, сторож сказал ему.

– Благодарю. – Григорий Александрович чуть поклонился и прошел в смежное помещение.

Тело Карского лежало на столе, напоминая груду искромсанного мяса. Простыня не укрывала его, так что работа убийцы видна была во всей ужасающей красе.

Кнут и эспадрон содрали с костей адъютанта целые куски плоти, некоторые из них лежали тут же, помещенные в стеклянные ванночки. Они напоминали отбивные, дожидающиеся, пока повар отправит их на плиту. Другие же, свисая, держались на тонких лоскутах кожи. В открытых ранах виднелись позвонки, ребра, кости таза и плечевые суставы. На многих из них остались глубокие зарубки, а некоторые были даже раздроблены или перебиты.

Печорин не удержался и осмотрел рот и глаза адъютанта. Как он и ожидал, они были иссушены и черны. На запястьях и лодыжках отсутствовали следы веревки. Жертва не сопротивлялась, когда ее полосовали кнутом и рубили эспадроном.

Григорий Александрович перешел к столу, на котором стояла коробка с покрытой кровью одеждой Карского. Быстро обшарив ее, он вытащил из кармана обрывок бумажки с криво начертанной единицей. Час ночи! Похоже, кто-то просто вручил этот листок адъютанту – быть может, под благовидным предлогом. Тот даже мог знать своего будущего убийцу!

Записка в руке Печорина вдруг затрепетала и засветилась белым! Послышался тихий электрический треск. Пальцы закололо, и первым порывом Григория Александровича было бросить листок, но он удержался. Свободной рукой вытащил из кармана мелок, сразу почувствовав, что тот «проснулся». Несомненно, между ним и посланием имелась связь. Словно в подтверждение этому, от мелка к обрывку бумаги потянулись тонкие белые нити. В воздухе запахло озоном.

Вероятно, рисунки, начертанные в гроте и в квартире Карского, каким-то образом притягивали жертв через полученную записку или предмет.

Сияние было недолгим: уже через четверть минуты оно стало бледнеть, тонкие молнии, соединявшие листок и мел, растаяли. Запах свежести, впрочем, сохранился.

Спрятав оба предмета в карман, Печорин осмотрелся в поисках вещей Грушницкого. Он хотел убедиться, что мелок, найденный Вернером, был тот самый. Коробка с одеждой убитого обнаружилась на полке у стены. Пошарив в ней, Григорий Александрович извлек маленький белый осколок. С одной стороны он был сточен, словно им чертили. Мелок засветился в пальцах Печорина, воздух вокруг него затрещал. Тени в комнате всколыхнулись, как будто в них появилось вдруг нечто живое. По спине пробежал озноб. Сомнений быть не могло!

Григорий Александрович положил мелок обратно в коробку (нельзя же лишать Вахлюева всех улик – путь даже тому нет до них никакого дела) и вернулся в вивисекционный зал. Вернер был в кожаном фартуке и курил, сидя на табурете. Густо окутанная табачным дымом и неравномерно освещенная, его фигура выглядела еще более нескладной, чем обычно.

– Я читал ваши записи в журнале вскрытия, – прямо сказал Григорий Александрович. – Почему вы не сказали мне про странности трупного окоченения?

Вернер пожал худыми плечами.

– Потому что не мог их объяснить.

– У Карского было так же?

– Совершенно. Да вы уж, наверное, посмотрели.

– Очередной медицинский феномен, и вы молчали!

– В чем вы меня обвиняете? – прищурился Вернер.

– Вы видели языки и глаза убитых?

– Разумеется.

– И тоже не обмолвились ни словом. В чем причина такой скрытности?

– Честно? – Доктор затушил папиросу и встал. – Вы начали бы расспрашивать. Захотели бы узнать, из-за чего это произошло. У меня нет объяснения. Я даже предположить не могу, в чем дело. Вот вам правда.

– Вам было стыдно?

Вернер отвел глаза.

– И стыдно до сих пор! – сказал он.

Теперь понятно, почему пообещавший князю поторопиться со вскрытием Карского доктор занимался вместо адъютанта Грушницким.

– Позвольте задать вам последний вопрос. Но обещайте ответить совершенно откровенно.

– Задавайте, – подумав, буркнул Вернер.

– Что вы думаете о человеческой душе?

Доктор явно не ожидал такого вопроса. Брови его приподнялись, уголок рта дрогнул в неуверенной усмешке.

– Я, кажется, уже говорил вам, что смотрю на вещи материалистически…

– И все же?

Вернер вздохнул.

– Я вскрыл за свою жизнь не один труп, – сказал он, – и ни разу не нашел в человеческом теле ничего похожего на душу. И не слышал, чтобы кому-либо из моих коллег повезло в этом отношении.

– Но вы верите, что душа существует? Ведь то, что ее нельзя увидеть или взять в руки, не значит, что ее нет. Электричество тоже открыли не так давно.

– Тогда надо признать наличие рая и ада, Бога и Дьявола! – усмехнулся Вернер. – А к этому я не готов, – он покачал головой. – Нет, господин Печорин, я не думаю, что есть душа, загробная жизнь и все такое.

– Стало быть, человек после смерти просто перестает существовать? – внимательно наблюдая за собеседником, спросил Григорий Александрович. – В любом виде?

– Увы. Нас всех ждет небытие. А религия… это утешение для тех, кому плохо живется на земле. – Доктор остановил взгляд на Печорине. – А сами вы во что верите?

Вместо ответа Григорий Александрович поклонился и вышел.

Он отправился в ресторацию, где его уже хорошо знали, но не для того, чтобы поесть. Вместо этого он попросил официанта позвать хозяина. Тот появился через минуту – толстый лысеющий мужчина во фраке и галстуке, заколотом жемчужной булавкой. На указательном пальце поблескивало масонское кольцо.

– Что угодно мсье? – спросил он, глядя на Печорина маслянистыми глазами. Веки его часто моргали, словно свет причинял ему неудобство.

– Я бы хотел узнать насчет готовящегося представления в честь прибытия Ее Величества.

Хозяин ресторации чуть согнулся в поясе, обозначая свое почтение по отношению к упомянутой особе.

– Что именно мсье интересует?

– Можно посмотреть программку?

– Она еще не отпечатана. Кроме того, это до некоторого времени секрет.

Григорий Александрович улыбнулся.

– По правде говоря, меня интересует больше всего номер с волшебной машиной.

– Он включен в представление, – ответил хозяин ресторации.

– Это очень интригующе. Научный прогресс. Я интересуюсь, знаете ли… – Печорин изобразил легкое смущение. – Скажите, стоит посмотреть? Вы ведь видели номер? Не надо мне его пересказывать – я сам не желаю портить себе впечатление, но ответьте только, достойное ли зрелище нас ждет.

Хозяин ресторации развел руками. Перстень сверкнул, попав в лучик света.

– Увы, я не видел машины, – сказал он, чуть склонив голову в знак сожаления. Все его движения отличались плавностью и неторопливостью, но при этом не были искусственно замедлены. – Господин Раевич держит ее ото всех в тайне. Но я уверен, что можно вполне доверять его вкусу. Он довольно известная личность и не позволил бы себе ничего, что способно задеть или оскорбить чувства высочайших особ. Кроме того, – мужчина доверительно понизил голос, – весь реквизит сегодня будет проверен агентами из

Охранки. – Так что волноваться не о чем. У них и муха не пролетит.

Печорин снова улыбнулся.

– Благодарю вас, – сказал он. – Вы меня успокоили. Когда начнется продажа билетов?

– Вечером. Рад услужить. Не желаете перекусить?

– Может быть, позже.

Хозяин с поклоном удалился, а Григорий Александрович вышел на улицу и закурил папироску. Он так и думал, что машину Раевича не видел в Пятигорске никто. Довольно странно, если учесть, что агрегат вроде как должен что-то «показывать» публике, то есть сам по себе особого интереса не представляет. Чрезмерная таинственность, конечно, может быть частью плана по подогреванию интереса зрителей, но почему тогда даже хозяин ресторации не видел машину? Или он соврал? Но Григорию Александровичу так не показалось. Впрочем, ложь обычно легко распознать, только если она исходит от хорошо знакомого человека – тогда сразу чувствуешь фальшь.

Оказавшись на улице, Печорин направился к Лиговским. Ясно было, что основную работу делать придется самому – на Скворцова надежды мало. В план Раевича князь не поверил, решил, что Григорий Александрович перепугался в том подвале и напридумывал невесть что. Проклятый старик! А ведь мог плюнуть на связи ростовщика и просто сделать то, что надо. Но нет, он еще хочет спокойно досидеть на своем губернаторстве, а потому наживать могущественных врагов не желает! Как говорится в народе, и на елку влезть, и… В общем, юлит князь, ох и юлит, старая лиса!

Метрах в пятидесяти от дома Лиговских Григорию Александровичу показалось, что он заметил в кустах Раевича. Банкомет стоял, опершись на трость, и глядел прямо на него, усмехаясь в усы. Печорин остановился и присмотрелся получше: нет, это была только тень от кипариса, которую он принял за человека! Но он мог бы поклясться, что узнал в мираже Раевича…

* * *

Из соседнего зала доносился приглушенный голос. Слова звучали неразборчиво, словно человек читал молитву. Возможно, так и было. Московский франт явился в морг четверть часа назад и заплатил десять рублей за то, чтобы осмотреть тело. Должно быть, любитель острых ощущений. Или будет потом, описывая все в самых мрачных красках, рассказывать знакомым, как бесстрашно «исследовал» трупы. «Наверное, жалеет, что тело еще не начали вскрывать! – усмехнувшись, подумал Вернер. – Так бы впечатлений хватило недели на две».

Доктор оставил посетителя в вивисекционной, а сам перешел в смежную комнату, где лежал Карский. Бедный молодой человек… Наверняка он был уверен, что сделает в Пятигорске блестящую карьеру.

Вернер закурил папиросу и открыл журнал с протоколами вскрытий. Ему было неловко признавать, что он не способен объяснить с научной точки зрения те феномены, которые произошли с жертвами неизвестного убийцы. С другой стороны, возможно, ему удастся их разгадать. Это позволило бы опубликовать статью, а там, глядишь, стать знаменитостью.

Доктор вдохнул табачный дым и меланхолично перевернул страницу. Будь он поумнее, будь его образование получше… Придется проштудировать кое-какие тома по медицине, чтобы докопаться до сути.

Бормотание, доносившееся из вивисекционной, стало громче. Теперь было слышно, что слова произносятся не по-русски. На французский тоже не похоже. Доктор поднял голову. Может, заглянуть – проверить, чем там занимается странный посетитель? Не испортил бы труп… Впрочем, вряд ли что-то еще может навредить Грушницкому, с привычным цинизмом подумал Вернер. Мысли вернулись к исследованию, которое могло бы восстановить его репутацию и сделать знаменитостью не только в Пятигорске, но и во всей России. «Да что России! – замечтался доктор. – Во всей Европе!»

Не в силах усидеть на месте, он вскочил и несколько раз прошелся по комнате. Остановился напротив тела Карского.

Почему трупы «вели себя» так странно? Они должны были испытать какое-то особенное воздействие – иного объяснения быть не может. Что убийца сотворил с ними? Ввел некий не известный медицинской науке, препарат? Экзотическое снадобье? Кажется, у Вернера где-то был трактат голландского миссионера, описавшего множество видов африканских и восточных ядов. Вспомнить бы, где он…

Звучание голоса за дверью изменилось. Доктору даже показалось, что говорит кто-то другой. И, кажется, теперь уже по-русски. Он подошел ближе и прислушался. Да, это был диалог. Один человек задавал вопросы, а другой… но никакого другого в вивисекционной не было! Вернер почувствовал, как внизу живота возникает что-то холодное, мерзкое. Страх! Он сделал еще пару шагов по направлению к двери, но вдруг остановился и с облегчением усмехнулся: ну конечно! Вот болван! Это сторож зашел и разболтался с посетителем. Надо бы его выставить, но тот, наверное, и сам справится. А может, он нарочно позвал сторожа, чтобы тот перевернул тело.

Доктор развернулся и подошел к небольшому книжному шкафу, где держал самую необходимую литературу – в основном, справочники по судебной медицине. Трактат о ядах тоже мог затесаться сюда, потому что отравление – частая причина смерти, особенно там, где много женщин, а обстановка располагает к любви и приключениям.

Вернер перебирал пальцами старые и новые корешки, пробегая глазами названия, вытисненные на латыни, русском, французском и немецком. Сочинение голландца пока не попадалось…

Его отвлекла от поисков тишина. Похоже, вивисекционная опустела. Во всяком случае, оттуда больше не доносилось голосов. Должно быть, москвич удовлетворил свое любопытство и ушел по-английски. Это доктора вполне устраивало. Он оставил книжный шкаф – успеется еще – и направился в соседнюю комнату, но сначала приоткрыл дверь, чтобы убедиться, что там действительно никого нет.

Раевич исчез. Сторожа тоже не было. Наверное, они вышли вместе. Неважно. Главное, что теперь Вернер мог вернуться к работе. Он как раз намеревался провести вскрытие Грушницкого, когда явился москвич и нарушил его планы. Доктор приблизился к столу, на котором лежал труп. Он не был укрыт простыней – похоже, его тщательно осмотрели, да так и оставили.

Вернер случайно прикоснулся кончиками пальцев к металлическому столу и тут же отдернул руку: его неожиданно ударило током! Что за черт?! Доктор отвернулся, чтобы выбрать инструмент, подходящий для вскрытия грудной клетки. Он предпочитал классический Y-образный разрез сверху донизу. Он сложнее новомодного «от грудины до лобка», но гораздо удобнее при дальнейшей работе.

Вернер проверил винтовые распорки, которые требовалось вставить в разрез, чтобы ребра оставались открытыми. Кивнув самому себе, доктор взял ручную пилу и вернулся к столу.

Вначале он не понял, что изменилось. Просто почувствовал некую странность.

Осознание пришло через мгновение, когда Вернер встретился взглядом с Грушницким, чья окровавленная голова оказалась повернута набок.

– Что-то задумали, доктор?! – выплевывая сгустки крови, прошепелявил мертвец и начал медленно садиться. Его левая рука висела как плеть, зато другая двигалась вполне сносно.

Вернер попятился, споткнулся о столик с инструментами, опрокинул его и сам полетел на пол вслед за ним. Больно ударился поясницей и крестцом, но не мог отвести глаз от изломанного и покрытого кровью трупа, норовившего слезть на пол.

Грушницкий спустил ноги и попытался встать на них, но не удержался и рухнул вперед, едва не подмяв под себя Вернера.

Увидев его изуродованное лицо, покрытое ранами, обнажавшими череп, в каких-то двух футах от своего, доктор наконец закричал.

– Тсс-с-с! – брызгая слюной, прошипел Грушницкий и схватил Вернера правой рукой за горло.

* * *

Спустя пять минут Григорий Александрович вошел в дом Лиговских. Лакей доложил о нем и провел в гостиную, где ждала княгиня. Лицо у нее было взволнованное.

– Я рада, что вы зашли к нам, Григорий Александрович, – сказала она. – Мне нужно с вами поговорить очень серьезно.

Печорин молча сел в кресло. Он ожидал чего-то подобного.

Княгиня помолчала, не зная, с чего начать. Глаза ее покраснели, пухлые пальцы стучали по столу. Наконец она начала прерывистым голосом:

– Послушайте, мсье Печорин, я думаю, что вы благородный человек.

Григорий Александрович поклонился, одновременно и благодаря за лестное мнение, и соглашаясь с ним.

– Я даже в этом уверена, – продолжила княгиня, – хотя ваше поведение несколько сомнительно. Но у вас могут быть причины, которых я не знаю, и их-то вы должны теперь мне поверить. Вы защитили мою дочь от клеветы, стрелялись за нее. Следовательно, рисковали жизнью. Не отвечайте, я знаю, что вы в этом не признаетесь, потому что Грушницкий убит. – Она размашисто перекрестилась. – Бог ему простит – и, надеюсь, вам также! Это до меня не касается, я не смею осуждать вас, потому что дочь моя, хоть и невинно, но была этому причиною. Она мне все сказала… Я думаю, все. Тайная печаль убивает ее. Она не признается, но я уверена, что вы этому причиной. Послушайте, я хочу только счастья дочери. Ваше теперешнее положение незавидно, но оно может поправиться: вы имеете состояние, вас любит моя дочь, я богата, она у меня одна… Говорите, что вас удерживает? Я не должна вам всего этого говорить, но я полагаюсь на ваше сердце, на вашу честь… – Она заплакала.

– Княгиня, – сказал Григорий Александрович, – вы не богаты. Уже нет. Вы одалживались у ростовщика, и теперь дочь ваша в опасности. Скоро сюда прибудут полицейские, они должны охранять вас днем и ночью. Но не полагайтесь только на них. Не спускайте с дочери глаз, заклинаю вас. Особенно по ночам. Не позволяйте ей выходить из дома.

В продолжение этой краткой речи глаза у княгини становились все шире.

– Я не сошел с ума, – продолжал Григорий Александрович, – уверяю вас. Дело очень серьезное. Жизни княжны грозит нешуточная опасность. Думаю, я вполне доказал свою готовность защищать ее, так что слова мои не должны вызвать у вас сомнений. – Он встал. – Я не могу задерживаться дольше. Вряд ли вы позволите мне сказать последнее слово вашей дочери наедине, так что прощайте.

– Наедине?! – воскликнула княгиня. – Никогда! – Она поднялась со стула в сильном волнении.

– Как хотите, – ответил Григорий Александрович, собираясь уходить.

Тогда княгиня сделала ему знак рукою, чтоб он подождал. Она колебалась всего несколько секунд, а затем быстро вышла.

Минут через пять дверь отворилась, и вошла княжна Мэри. Как она переменилась с тех пор, как Печорин видел ее в последний раз, – а давно ли? Дойдя до середины комнаты, она пошатнулась. Григорий Александрович вскочил, подал ей руку и довел до кресла. Сам он встал напротив.

– Сегодня ко мне в окно залетела маленькая птичка, – сказала вдруг княжна, не глядя на Печорина. – В народе, кажется, говорят, что это к новостям или переменам. Хорошим или плохим – не знаю. И вот вы пришли…

Они долго молчали. Глаза княжны, исполненные неизъяснимой грусти, искали в лице Печорина что-нибудь похожее на надежду. Бледные губы напрасно старались улыбнуться, а нежные руки, сложенные на коленях, были так худы и прозрачны, что Григорию Александровичу стало ее жаль.

– Княжна, – сказал он, – я над вами смеялся. Вы должны презирать меня.

На ее щеках показался болезненный румянец. Она отвернулась, облокотилась на стол, закрыла глаза рукой, и Печорину показалось, что в них блеснули слезы.

– Боже мой! – произнесла она едва слышно.

– Вы сами видите, – сказал Григорий Александрович насколько мог твердым голосом, – что я не могу на вас жениться. Если б вы даже этого теперь хотели, то скоро бы раскаялись. Вы сами видите, что я играю в ваших глазах самую жалкую и гадкую роль, и даже в этом признаюсь. Какое бы вы дурное мнение обо мне ни имели, я ему покоряюсь. Если даже вы меня и любили, то с этой минуты презираете, не так ли? – Печорин замолчал в ожидании ответа.

Княжна обернулась к нему бледная, как мрамор, только глаза ее сверкали.

– Я вас ненавижу! – сказала она.

Григорий Александрович не раз задумывался, отчего ему никогда не хотелось вступить в брак и обрести тем самым тихую жизненную гавань – по примеру многих и даже большинства. Наверное, потому, что понимал: он не ужился бы с этой долей. Он, как матрос, рожденный и выросший на палубе разбойничьего брига: его душа сроднилась с бурями и битвами, и, выброшенный на берег, он скучает и томится, как ни мани его тенистая роща, как ни свети ему мирное солнце. Он ходит целый день по прибрежному песку, прислушивается к однообразному ропоту набегающих волн и всматривается в туманную даль: не мелькнет ли там, на горизонте, желанный парус, сначала подобный крылу морской чайки, но мало-помалу отделяющийся от пены валунов и ровным бегом приближающийся к пустынной пристани.

Так было всегда – еще до того, как он решился на осуществление своего плана. Теперь же вопрос о браке и вовсе не имел смысла.

Григорий Александрович взглянул на княжну. Что он мог сделать для нее? Только поблагодарить, поклониться и уйти. Это было жестоко, но порой жестокость – лучшее лекарство от разбитого сердца. По крайней мере, Печорин верил в это.

Дверь распахнулась от сильного удара.

– Так и знал, что найду тебя здесь! – прохрипел Грушницкий, вваливаясь в гостиную. Говорить ему было трудно, слова не слетали с губ, а выхаркивались – раздробленная челюсть делала речь едва понятной.

Вместо вожделенного мундира с эполетами на Грушницком сидел костюм с чужого плеча, который явно был ему мал. Правую ногу он приволакивал, и она торчала несколько в сторону. Левую руку он держал в кармане, и она безвольно болталась. На голове часть кожи с волосами отсутствовала, так что белел обнаженный череп. Грушницкий походил на труп, непонятно почему воскресший и заявившийся в чужой дом! Собственно, судя по всему, именно так дело и обстояло.

При виде Грушницкого княжна вскочила, закричала и, пошатнувшись, грохнулась в обморок, опрокинув вазу с засушенными цветами.

– Пришел делать предложение?! – кривя рот в ухмылке, прохрипел Грушницкий, делая шаг вперед. Что-то хрустнуло, и он покачнулся, но не упал, потому что ухватился правой рукой за рояль. Пальцы были белые, с ободранными костяшками, на двух или трех отсутствовали ногти. – Думаешь, у Лиговских много денег? Тебя ведь это интересует? Ошибаешься!

Григорий Александрович глядел на него, стараясь понят