Александр Анатольевич Бреусенко-Кузнецов - Гарпии визжат [СИ]

Гарпии визжат [СИ] 2M, 453 с. (Ярусный мир-5)   (скачать) - Александр Анатольевич Бреусенко-Кузнецов

Бронислав Кузнецов
Гарпии визжат



Глава 1. Тревожное известие

Самое ненавистное событие в посмертии царевны Оксоляны из Уземфа произошло так.

Ещё с утра верный евнух Ынышар в нарушение всех церемоний вошёл в покои своей повелительницы и, привычно стукнув лбом об пол, встревожено воскликнул:

— Что-то назревает, моя царевна. В Гур-Гулузе становится для вас опасно. Я видел слишком много посторонних людей с решительными лицами!

— Опять мутит воду в пиале моя сестричка Будула? — предположила царевна. — И когда она успокоится? — упокоится, хотелось бы сказать.

— Хуже, моя царевна.

— Хуже? — что может быть хуже козней действующей царицы Уземфа, молодой красавице Оксоляне пока и невдомёк.

— Племя картау. Может быть, несколько племён. Они собираются к оазису, в котором им делать особенно нечего. Не к добру.

— И что они, по-твоему, могли замыслить?

— Это религиозные фанатики. У них здесь, под Гур-Гулузом, было раньше святилище. Они могли вбить в свои тупые племенные головы, что это мы его осквернили.

— Что ж вилять, Ынышар, — фыркнула царевна, — мы его действительно осквернили. Неужели эти картау представляют собой угрозу?

— Их очень много. И каждый владеет оружием.

— Что ты предлагаешь?

— Бежать. Не из оазиса — из Уземфа.

Следовало подумать. Но долго раздумывать в таких случаях некогда. Оксоляна ограничилась тем, что выглянула за дворцовую ограду. Для этого поднялась на башенку, винтовая лестница в которую вела прямо из её покоев.

Взглянула, и сама убедилась: Ынышар не врёт и не преувеличивает. Песчаные дюны вокруг оазиса были прямо-таки утыканы малоподвижными фигурками людей. Что они здесь забыли?

Не «что», а «кого». Её, Оксоляну. Из-за того давно заброшенного святилища — фу, бред какой!

Судя по рисункам на цветастых халатах, стекшиеся к её дворцу люди действительно принадлежали к племенам картау. И притом к разным племенам, иначе рисунки бы совпадали. Обычно все эти ветви кочевого народа рассеяны по пустыне и забредают как можно дальше, чтобы друг другу не мешать в скудной охоте и торговле. И если ныне стеклись под окна Оксоляны, то неспроста. Неспроста.

И главное, что бы этот сброд ни замыслил, дворцовая стража — ну никак с ним не сладит. У царевны ведь нет собственной армии.

— Как я смогу выйти? — обернулась к Ынышару.

— В оазисе мне попался торговец оливковым маслом, — испытующе глядя на повелительницу, медленно проговорил евнух, — я на всякий случай велел ему поворачивать к дворцу. Сейчас он на хозяйственном дворе, среди его товаров есть достаточных размеров бочонок с неочищенным маслом… — Ынышар остановился.

Боится своей идеей спасения меня разгнвать, поняла царевна. Сказала:

— Достаточных, чтобы я туда поместилась?

— К сожалению, лишь только согнувшись, моя госпожа…

— Хорошо, — приняла решение царевна, — где бочонок?

Погружение в бочонок состоялось в одной из неприметных построек хозяйственного двора, куда из господских покоев вёл потайной коридор. Пришлось не то что согнуться, а сложиться почти вчетверо — живая бы так не сумела. Тем более живая не сумела бы выжить, окунувшись с головой в мутное уземфское масло не лучшего качества — ведь вариантов не окунаться у царевны не было. Если злобные картау захотят проверить бочонок, надо, чтобы в нём они увидели масло, ведь так?

Впрочем, если всё-таки её предал сам Ынышар, думала царевна, пока бочонок сильные руки рабов и прислужников несли через двор и пристраивали на спину верблюду торговца, — увы, если он предал, участь её будет более чем плачевна. Если бочонок поставят на огонь, если масло подожгут — эх, сгорая в кипящем масле, мёртвец позавидовал бы живому, заранее в том бочонке утонувшему.

Потом верблюд поднялся на высокие ноги, да и пошёл со двора. Животное отшагало довольно далеко к тому моменту, когда царевна смогла узреть светлый мир вокруг себя. Картау бочонок не проверяли, либо погружённая в масло беженка просто не заметила осмотра. Надо признаться, обычно ясное сознание мёртвой царевны в новом её положении здорово затуманилось.

Очнулась она в тени нескольких высоких камней, торчащих из песка посреди пустыни — такие встречались немного южней Гур-Гулуза. Переодетый торговцем Ынышар тоже был здесь — это он, чтобы проверить, как там госпожа, аккуратно снял с бочонка верхнее днище.

— Куда мы пойдём? — отплёвываясь от чуть прогорклого густого масла, спросила у евнуха Оксоляна.

Оказалось, на сей счёт идей у Ынышара не нашлось. Он надеялся, что госпожа сама ему прикажет, куда её теперь доставить.

— Во что я переоденусь? — продолжила допрос Оксоляна. Её голова, торчащая из бочонка, казалось, вызывала у мёртвого евнуха животный ужас.

— Надо будет купить платье…

— У нас есть деньги? — этот вопрос Ынышара добил.

Оказалось, с ним только его скромные сбережения, которых не достало бы и на одно приличное платье. О чём он думал раньше? О том, что царевна сама побеспокоится о своих деньгах и драгоценностях? Но разве он не видел, что они не с нею?

— Ынышар, ты должен вернуться в Гур-Гулуз, — приказала Оксоляна, — мне нужна моя шкатулка из малой спальни.

— Картау там уже готовятся штурмовать дворец, — этот болван даже попытался объяснить своё нежелание рисковать.

— Ынышар! — предостерегающе бросила госпожа.

Евнух склонился в согласном поклоне.

Всё, что случилось дальше, Оксоляне рассказал Ынышар. С нелёгким сердцем вернувшись к Гур-Гулузу, евнух ещё на отшибе оазиса, в теньке под пальмами, обнаружил стоянку трёх племенных вождей картау. Чего-чего, а наблюдательности старику не занимать. Евнух из Гур-Гулуза должен владеть навыками заправского шпиона, чтобы вовремя пополнять сераль госпожи.

Проходя мимо стоянки картау, Ынышар намеренно замедлил шаг: и внимания привлечёшь меньше, и рассмотришь получше, а может, даже чего и услышишь. Рядом с племенными вождями сидели два карлика, одного из которых Ынышар узнал. Ну конечно же, Лимн! Он из тех ротозеев, которые доставили в Гур-Гулуз последнюю крупную партию наложников. Помнится, ушли недовольными, несмотря на честно выплаченную сумму.

Месть! Только она могла привести отшибинца снова в оазис госпожи. Месть за своё убогое святилище привела сюда и картау. Ясно, как белое солнце, на чём они спелись — противный карлик и племенные вожди. Небось, он-то их и настрополил, наглая мелкая рожа!

Между тем к троим вождям откуда ни возьмись подошёл четвёртый — явился во главе собственных людей. Те трое, ни словом не перемолвившись, выхватили из-за кушаков кривые сабли и во главе мигом возникших у них за спинами ватаг бегом понеслись к царевниному дворцу. Карлики от рослых картау тоже не отставали.

Ынышар побежал было следом, но подумал, что появиться сейчас у ворот или под стенами атакуемого дворца — не лучший способ выполнить поручение царевны. Тогда он вспомнил о подземном ходе — том самом, который и осквернил святилище картау.

Евнух отправился к высокой скале, далеко отстоящей от оазиса с противоположной его стороны. Эта скала отмечала выход из подземного хода, выкопанного по велению Оксоляны, а кроме того служила святилищем полоумным кочевникам пустыни.

А ещё долгий путь через подземный ход позволял потянуть время — и явиться за шкатулкой в момент, когда картау вырежут всё живое во дворце и хоть немного успокоятся. Сам Ынышар специально не уточнял, но разумная царевна поняла его манёвр и в этом смысле.

Дойдя до священной скалы картау, посланец Оксоляны по множеству следов определил, что какие-то из племён при штурме дворца также решили воспользоваться подземным ходом.

Что ж, решил Ынышар, «буду надеяться, что захватчики не станут так уж внимательно смотреть себе за спину». Ещё бы, если главные враги, все, кого они спешат зарубить кривыми саблями, находятся там, впереди.

Думая так, Ынышар нырнул в подземный ход и без приключений добрался до захваченного мстителями дворца. Хитрец не просчитался: всех, кого только можно было найти, картау уже укокошили. Повсюду валялись продырявленные тела живых и обезглавленные — мёртвых. Кровь и бальзамы заливали парадный и хозяйственный дворы. Картау топтались по дворцовому саду — высматривали под деревьями притаившуюся Оксоляну.

Дальнейшие свои похождения, связанные с беготнёй от неуклюжих кочевников по дворцовым переходам и счастливым убийством самого главного из племенных вождей Ынышар расписывал слишком подробно и чересчур цветастым языком, чтобы Оксоляна в такое поверила. В мелочах даже самым верным слугам позволительно приврать, когда некому их схватить за шиворот. Вернее же всего, старый евнух умудрился-таки никому не попасться, поскольку хорошо знал дворец со всеми его ходами.

Может быть, доля истины есть в финальном эпизоде рассказанной им истории, когда за Ынышаром погнались оба отшибинских карлика. Иначе откуда бы, как не из их переклички между собою Ынышару выяснить, что второго из карликов звали Зунг?

Но благодарности Ынышар достоин — и не за то, что рассказывает. Он доставил Оксоляне шкатулку с драгоценностями, а это главное.

— Ценности со мною. Куда желаете двигаться теперь, госпожа? — склонился в поклоне старик.

— В Карамц! — убеждённо произнесла Оксоляна. — Там надо найти банк Карамуфа. У кого-то из младших его деловых партнёров узнать, где сейчас он сам. Он где-то на западе. Раньше я видела его в Цанце, но Цанц разгромили, и теперь он, конечно, переехал, — при слове «разгромили» царевна взглянула на далёкое зарево, встающее над Гур-Гулузом.

— То есть, нам предстоит найти этого банкира? — скучным голосом спросил Ынышар.

— Неплохо бы. Но раз он осел на западе, то нам это будет всё равно по пути, — тут царевна набрала побольше воздуха и нырнула поглубже в масло, чтобы снова высунуть голову далече от границ Уземфа.

* * *

В крупнейшем небесном святилище Драеладра человеческие шаги отдавались особенно гулким эхом от укрытых многослойной изморозью стен. Помещение будто бы изумлялось приходу человека — и ведь его изумление можно понять. К Дальним Святыням Старых Драконов люди добираются в тех редчайших случаях, когда встречают драконов, готовых их сюда перенести прямо на своей горделивой спине или шее.

Что же до воздушных замков, то их полёты к драеладровому святилищу почему-то не разрешаются. Может, именно ради того, чтобы лишние любопытствующие люди не беспокоили драконов, явившихся побыть наедине с Прародителем.

Увы, нынче как раз тот случай, когда медитирующих паломников-драконов есть кому переполошить гулкими шагами по полу. В святилище просто-таки поселилась провидица Бланш. И поселилась не совсем по своей воле. Просто её принесли к этому небесному острову на мощной драконьей спине, а вовремя не забрали.

Уж скоро месяц, как должны были забрать.

Сложно положение людей в Небесном мировом ярусе. Слишком уж много островков, между которыми широченные пропасти длиною в сутки и недели лёту. Своим ходом никак не доберёшься. А какой у тебя «свой ход» если ты, скажем, двунога, но совершенно бескрыла? Нет уж: только чья-то доброжелательная спина, только громадный воздушный замок. Да и замок тот кто приводит в движение? Те же драконы, но вчетвером.

Положим, Бланш и сама немного драконица… Но в таких случаях, когда тебя забыли на небесном острове, об этом как-то не к месту заикаться. Да, ты можешь вволю гордиться происхождением из драконьего рода, даже самого славного из драконьих родов — этого у тебя не отнять. Но выглядишь ты при том сугубо по-человечески, а главное, крылышка, ну хоть одного, хоть малюсенького… Крыльев-то ты и лишена.

А ещё лишний месяц в морозном месте, где нет малейшей возможности даже развести простой человеческий костёр — этот месяц не добавляет тебе сил. И твоя гордость — она-то у тебя от драконов, тут иного и не подумаешь — всё же понемногу отступает. И ты понимаешь, что изначальное решение не тревожить покоя крылатых паломников — было наивным и скоропалительным. Святилище-то создано для живых, а ты, того и гляди, отправишься в последнее путешествие. Обидно.

И вот на смену старому решению приходит новое, более взвешенное: попросить о помощи. Ну, или для начала — хоть заявить о своём существовании. Единственному дракону, который, как она думает, ещё не улетел.

Потому-то Бланш и вышла из крохотного придела, посвящённого Кешле, человеческой сестре первого Драеладра. Из того места, где она не могла никому помешать. Из едва тронутой рукой зодсего боковой скальной полости, куда крылатые драконы не прилетят никогда — просто потому, что вряд ли смогут протиснуться.

А теперь идёт по центральной анфиладе святилища нетвёрдым шагом очень замёрзшего человека. Где-то там, далеко впереди, перед центральным алтарём, скрытый от глаз целой семьёй сталактитов — завис дракон. Настоящий, крылатый. Провидица слышала шелест крыльев, когда он туда пролетел — месяца полтора назад, когда Бланш ещё не ожидала того, кто должен её забрать.

Приблизившись к алтарю и задрав голову, Бланш легко узнала дракона, вернее, драконицу, зависшую среди сталактитов, под самым сводом. Гатаматар, Мать-Драконица, известная своей религиозностью. Кто бы ещё провёл в святилище Драеладра полтора месяца!

Встретиться с Великой Матерью Бланш хотелось бы меньше всего. Известно, как она не жалует ни людей, ни человекообразных драконов. Но в таком полузамёрзшем состоянии оттенки отношений теряются. Пусть будет и Гатаматар, лишь бы сделала милость забрать меня отсюда.

— Великая Мать! — позвала Бланш, так как на гром её шагов драконица не встрепенулась.

— Я вижу тебя, провидица. Чего ты хочешь?

Бланш честно призналась, что замёрзла, что её драконьи силы в человечьем обличии подходят к концу, что нуждается в спасении.

— А кто доставил тебя к святилищу?

— Драеладр. Ныне действующий Драеладр, я хотела сказать.

— И до сих пор не забрал? — Гатаматар под высоким сводом оценивающе склонила голову на длинной шее. — На него не похоже.

Как бы ни относилась Гатаматар к человеческой родне крылатых драконов, но Драеладра она любила. И того, изначального, которому посвящено святилище, и «ныне действующего», как выразилась Бланш. Второго, наверное, любила сильнее.

— Боюсь, как бы что-то у него не случилось, — провидица замороженными пальцами смахнула слезу с ресницы. Слеза с едва слышимым звоном слетела на пол.

— Вот и меня здесь, в святилище, посетило такое странное чувство… — Гатаматар, описывая неширокие круги, стала снижаться. — По-моему, предчувствие катастрофы. Посетило и вновь прошло. — Гатаматар присела на пол неподалёку от Бланш. — Я пыталась его вызвать снова, чтобы определить, откуда мне ждать беды, но чувство так больше и не вернулось… Скажи мне, Бланш, правда ли, что ты умеешь читать будущее по глазам драконов?

Бланш знала, что Гатаматар в курсе, что она это умеет. Но у обеих имелась одна и та же особенность: гордость мешала прямо изложить просьбу, принуждала заходить издалека.

— Да, — ответила Бланш, — я могу посмотреть. Глаза драконов для меня открыты, я вижу в них не только будущее, но также и настоящее, а иной раз и прошлое себя кажет.

Сами же драконы обычно не видят того, о чём рассказывают их глаза. И можно представить, каково им узнавать, что в их глазах что-то есть, но совсем не с той стороны. Не зря и Гатаматар прежде к провидице не обращалась — кому из драконов приятно, когда практически сквозь них какой-то почти человек нечто осознаёт.

— Что ж, посмотри, — велела Гатаматар, — а я тебя за это доставлю туда, где ты обогреешься, — до чего для драконицы важно не быть обязанной!

Гатаматар приблизила к Бланш свою вытянутую морду. Бланш заглянула в калейдоскопические радужные оболочки ёё глаз — и без труда отвлеклась от всего, что выступало за границы этих круглых тарелок, в центре которых, словно диковинные весёлые змейки, живо пульсировали щелевидные зрачковые отверстия.

Перед взором провидицы зашуршал-завертелся многоцветный калейдоскоп, складывая всё новые образы из раскалённых от внутреннего света текуче-прекрасных радужных структур. Непостижимые картины одна за другой проносились мимо сознания Бланш. Она не пыталась их задержать, наперёд зная — время понятных для неё картин ещё не приспело.

Когда же ясно видимая фигура сложилась — из белоснежных уголков, устремившикся к центру рождающейся картины, Бланш тотчас уразумела, почему ей пришлось провести в этом святилище целый месяц сверх даты жёсткого испытания, установленный себе ею самой.

— Драеладр! — крикнула она белоснежной фигуре, как только та обрела законченный вид и способность двигаться. Способность, заложенную в картину, но так и не реализованную фигурой.

— Что — Драеладр? — заморгала Гатаматар, сбивая контраст и резкость картинки.

— Он умер, — глухим отмороженным голосом произнесла Бланш.

Что теперь будет?

* * *

Весточка от Кьяра пришла с птичьей почтой. Бедная птица, высоко же ей пришлось подниматься в поисках родной голубятни — на самую вершину Белой горы, где примостился город Ярал.

— Что пишут? — спросила Лулу Марципарина Бианка, когда Эрнестина Кэнэкта развернула шифрованное послание.

Дело происходило в рабочем кабинете разведчицы, который, впрочем, служил ей заодно и гостиной. Ох и трудно бывало порой Эрнестиине развести деловую и личную жизнь. Казалось бы, зачем, если в труднодоступном Ярале живут и с тобой общаются только свои. Здесь ведь с полгорода проработало под твоим началом.

— Кьяр хвастается, что заткнул за пояс других саламинских пиратов, — ответила разведчица, ещё ничего не успев прочитать. Беглое чтение шифровки в число её умений покуда не вошло. Лишь по длине письма и размеренному почерку можно было догадаться, что там, у Кьяра, ситуация достаточно спокойная.

— А зачем ему затыкать их за пояс?

— Я приказала, — Кэнэкта внутренне усмехнулась.

— Понимаю: государственный секрет, — поджала губы Марципарина.

— Не такой уже и секрет. И от тебя я даже настоящих секретов не прячу, — вздохнула Кэнэкта. — Если не скучно, слушай. Море Ксеркса для нас важно. Там ведь Адовадаи, Саламин, Лопволарое… Пока эти порты враждуют с некрократией, Владыка Смерти на Эузу войной не пойдёт. Вот мои люди и заняты, считай, единственным делом: выявляют по побережью мертвецких шпионов, чтоб им ржавый якорь в набальзамированную задницу!

— Что за якорь?

— Не принимай близко к сердцу. Мои люди как пообтираются среди морских пиратов, так нанесут от них выражений и похлеще, то-то и у меня стало проскакивать. А с пиратами штука такая: эти ребята в море Ксеркса сегодня держат четыре портовых города: Саламин наш, Саламин заморский, потом Южный Утёс и Разбойничий Клык. А кто командует, например, Саламином, того слушают и в Адовадаи, понимаешь?

Марципарина кивнула, словно и впрямь понимала. Кэнэкте пришлось продолжить:

— Вот и получается, что влияние на пиратов — ключ ко всему морю. А ключи к нему я подбирала не год, и не два. Мои люди зарабатывали репутацию. У пиратов она — известно какая. В том для людей опасность. Этак ведь можно совсем заиграться, набраться разбойничими ухватками — вот как Бабозо — да и забыть о главных делах. К счастью, их умеет сдержать Кьяр. Он лучший. Он сам никогда не забывается и другим не даёт…

И верно, что бы Кэнэкта делала без Кьяра? Наверное, так и прикидывалась трактирщицей из Адовадаи, надеясь по пьяному бормотанию отличить морского разбойника от простого матроса — при том, что граница меж ними прерывиста и текуча.

— Я слышала, Кьяр выбился в главные пиратские капитаны? — сказала Марципарина.

Ещё бы не слышать! Кьяр таки выбился в главные пиратские капитаны и прогремел со своими тремя кораблями на целое море Ксеркса. Ленивый не слышал баек о вежливом пирате, да и тот, скорее всего, просто шутит.

— Кьяр не просто вошёл в число главарей, — отметила Кэнэкта самое главное, — он повлиял на пиратский кодекс. При нём саламинские головорезы перестали нападать на честных живых торговцев. Это он убедил «приятелей», что живых трогать не выгодно. Если у торговца не достаёт денег даже на посмертие, что с него можно взять в опасном морском набеге, кроме парочки кошельковых вшей? А вот как скопит состояньице, заплывёт жирком — тогда бы его и брать. Как увидишь торговца с набальзамированной харей — то будет верный признак: уже пора.

Кстати, поразительно, до чего быстро перенимают люди внешние повадки и целые образы действия мастеров, успешных в своём ремесле. Кьяр показал, как подходит морскому разбойнику обаяние вежливости — так тут же нашлось несколько эпигонов. Кьяр стал грабить одних мертвецов да их прихвостней — и другие тут же уяснили, что трясти копилки некрократии выгоднее всего. Кьяр чихнёт — и то воспроизведут в деталях.

— Но не случится ли так, что мёртвые просто перестанут плавать по морю? Если так, то кого он возьмёт на аборжаж?

Кэнэкта весело расхохоталось:

— Если мёртвые покинут море, это будет гораздо больше, чем я могла надеяться изначально. Только мёртвые тоже не дураки, море Ксеркса им стратегически важно, поэтому они станут молча терпеть убытки. Только бы не уйти, ведь потом их обратно не пустят! А ещё та сторона пытается перенимать наши методы, — Кэнэкта и не хотела, но допустила в голоc некую ревнивую гордость, — и вот представь: во втором, заморском Саламине появляется молодчик, многим похожий на Кьяра — кроме одного: тот мертвецов уважает, не трогает, расшаркивается при случайной встрече. И расправляется — только с живыми торговцами. Между прочим, с особой жестокостью. — Кэнэкта припомнила образцы той жестокости, скривилась в презрительной усмешке. — И у этого «второго Кьяра» тоже нашлись почитатели, подражатели, всё, как у нас. И тут уж заглавным вопросом получается «кто кого», и дело доходит до смертельного поединка.

— Два пирата дрались на дуэли? — встрепенулась Марципарина. — из-за нравственных принципов?

— Ну, не совсем так. Дуэль у них вышла особая — на кораблях, с усиленными абордажными командами. А что до «нравственных принципов», то нигде в мотивировке битвы таковые никак не звучали. Два корабля с капитанами во главе повздорили из-за влияния на Южные острова — такое пиратам куда понятнее. Так вот, — разведчица не сдержала гордости, — наш Кьяр победил, жестокого соперника и всю его команду благополучно обезглавил — и что оказалось? На том корабле все поголовно, даже сопливый юнга, были накануне произведены в мертвецы. Представляешь? К счастью, это им ничуть не помогло. Посмертие, знаешь ли, приучает к беспечности. А взмах абордажной сабли сносит мёртвую голову с тем же успехом, что и живую!

На том Эрнестина Кэнэкта сочла свой обещанный Марципарине рассказ завершённым и вновь, но уже с усилием, по складам, принялась разбирать кьяровскую шифровку.

— Фу ты зараза! — вырвалось у неё.

— Что-то не так? — спросила Марципарина. — Кьяру не достались положенные Южные острова?

— Да нет, он их контролирует, — отозвалась Эрнестина, — просто вокруг, говорит, снова шныряют прихвостни мертвецов. Что-то у него назревает.

* * *

А ведь Лулу Марципарина заходила к Эрнестине Кэнэкте поделиться новостью. Она беременна — что ж, об этом разведчица уже в курсе. А того не знает, что юной матери сказал Бларп Эйуой.

— Кого мне ждать, как ты думаешь? — спросила она его.

А, спрашивая, думала лишь о том, кто в животике сидит: мальчик или девочка. И никак не ожидала такого вот ответа Бларпа:

— Одного из двух: либо человека, либо дракона.

— Дракона? — опешила женщина. — Настоящего, с крыльями?

— Да, — с необычной мягкостью произнёс Бларп, — и, зная, что старый Драеладр умер, а замены ему нет, я думаю, что крылатый дракон даже более вероятен. Поэтому если снесёшь яйцо — тёплое, с кожистой стенкой — пожалуйста, не пугайся. Нас, человекообразных драконов, развелось уже слишком много. Пора и крылатой братии пополняться. В нашем драконьем клане сейчас ожидают прихода в мир нового Драеладра.

Лулу Марципарина тот разговор целый день взвешивала и пришла к мысли, что Бларпу Эйуою она искренне благодарна за предупреждение.

Благодарность. А что под нею?

Радость? Понятное чувство для будущей роженицы. Интерес? Жутко интересно, кто же родится. Ну, или вылупится. Теплота и забота ко всякому, кто появится. Всё это есть, и полностью оправдано её положением.

Но только где-то рядом притаилась тревога. Оснований для неё, вроде, и не видно, но сама-то она есть! И о чём-то хочет Марципарине сказать.

Молчи, тревога, молчи. Позже поговорим, позже!


Глава 2. Кто на новенького?

Складывая на лету могучие крылья, Гатаматар величаво вплыла в широкий зев Центральной пещеры Небесного дворца и мягко снизилась к престольному ложу, щедро посыпанному изысканной обсидиановой крошкой. Зайти на посадку так, чтобы ни один камешек не шелохнулся — счастливая прерогатива высших драконов.

Четверо советниц по правое крыло напустили на себя торжественный вид, пятеро воспитанников по левое крыло приняли почтительные позы, как и надлежит в присутствии драконицы-матери. Все позы выверены временем, исполнены древнего скромного изящества. В прошлые дни Гатаматар подолгу наслаждалась ритуальными формами почитания со стороны домочадцев. Но не сегодня.

— Я жду новостей, — драконица сразу перешла к делу.

Гатаматар странствовала, и странствовала далеко, к Святыням Старых Драконов, потому к вестям из ближних небес прислушалась с любопытством.

— Знаете ли вы, о Великая, что Драеладр умер? — спросил отливающий синевой Ардарег, старший из воспитанников.

— Да, знаю, — Гатаматар откинулась на ложе, — я почувствовала миг ухода, находясь в его собственном святилище.

— А знаете, что учудили люди? — прежде своей очереди воскликнул несдержанный Мадротор. — Как только Драеладр умер, небеса были немедленно прокляты!

— Кем прокляты? — переспросила Гатаматар.

— Кем-то… Людьми.

Гатаматар обернулась к советницам:

— Кто-то мне даст более точные сведения?

Внимательная драконица Хинофатар склонила длинную шею:

— В Ярале по халатности либо из-за предательства в небеса пропустили злонамеренного мертвеца.

— В Ярале были мертвецы? Да, кажется я об одном помню. Посланник Смерти по имени Чичеро — это сделал он?

— Нет, — покачала шеей Хинофатар, — тот Чичеро по общему решению был заточён в сундук, где и сейчас находится. Речь о другом мертвеце. Его приняли на борт воздушного замка под Адовадаи в составе отряда охотников.

— Охотников? Зачем?

— Охотников наняли для защиты умирающего Драеладра от небесных падальщиков, — пояснила Хинофатар, — этих отвратительных тварей в его императорском приюте развелось слишком много, яральцы сами не справлялись.

— Развелось много падальщиков? — нахмурилась Гатаматар. — Уже и это неспроста. Раз Драеладр подобное допустил, значит, он утратил силу задолго до смерти. Не лучшее поведение для главного дракона. — Гатаматар пыхнула горячим паром. — Уходить надо вовремя!

Красиво сказала. Хотя… По правде говоря, Мать-Драконица сердилась на Драеладра не только за то, что он неправильно умер, но и просто за то, что умер. А «вовремя-невовремя»… Можно подумать, она сама вовремя ушла! Но храбрится.

— У Драеладра был украден камень, который давал ему силу, — привычно пояснила Хинофатар, — да вы же знаете, Великая Мать.

Гатаматар пропустила реплику мимо ушей. Если Хинофатар, знает, что Великая Мать знает, зачем воздух сотрясать?

Сама Гатаматар о спокойном воздухе заботится. Поэтому она не будет спрашивать, как идут поиски камня. И так ведь ясно, что потуги растяпы Бларобатара ни к чему не привели. Только и добился несчастный, что освободил от пленения в замке Глюм безымянного серого дракона — истинного виновника кражи. А может, они с изгоем даже заранее сговорились, кто знает? А коли не знаешь, то и говорить не о чем.

Но о другом поговорить самое время:

— И мертвецов в небесах тоже слишком много развелось. Двое — это ведь намного больше, чем надо.

— Их число уже меньше двух, — уточнила Хинофатар, — дело в том, что первый мертвец уже убил второго.

— Мертвец мертвеца? — снова вклинился неуравновешенный Мадротор, ёрзая на месте, — не верю этому. Да и как мог посланник Чичеро дотянуться до того шпиона-некроманта? Из сундука, что ли?

— Именно сундуком он того некроманта и прихлопнул, — уточнила Хинофатар с почти человеческим смешком. — Можно сказать, спас наш мир, такой уязвимый после смерти Драеладра.

— Дожили! — бросила Гатаматар в известном раздражении. — Мир благородных драконов спасает мертвец. Спасибо мертвецу!

Советница хотела ещё что-то добавить, но Гатаматар покачиванием головы дала понять, что продолжения не хочет. Когда любишь оставлять за собой последнее слово, а тебе то и дело пытаются ответить, поневоле растянешь разговор надольше, чем он того заслуживает.

* * *

До конца светового дня Гатаматар поучала воспитанников, а у советниц ничего не спрашивала. Поучать для Матери-Драконицы привычное занятие, оно давно уже не требует от неё погружения и присутствия. Все поучения когда-то уже были произнесены, абсолютно надёжная драконья память их прекрасно сохранила, так зачем же сочинять что-то заведомо лишнее, когда слова вековой давности блестят, как новенькие.

Пусть блестят и далее сквозь века.

Пока кого-то чему-то привычно поучаешь, имеешь достаточно времени, чтобы подумать о главном. А смерть старика Драеладра, конечно, главнее даже его славной жизни. Не всякое несчастье достойно размышлений, но есть особые беды с непредсказуемыми последствиями для всей расы драконов. Они-то и требуют вмешательства Гатаматар, А пока Драеладр был ещё жив, Гатаматар могла ни о чём не тревожиться.

Ибо кто такая Мать-Драконица при живом Драеладре? Её титул из тех, которые лишь звучат громко, а власти особенной не дают. Забота о подрастающем поколении — вот круг занятий Гатаматар, пока главный дракон занимает своё верховное место. И так повелось издавна.

Но в тревожно-мучительные периоды пересменки заботы Великой Матери прирастают, теперь они должны охватить весь драконий род. Ровно весь, и ни одним летуном меньше. Благо, Гатаматар очень древняя драконица и является родной праматерью для большинства ныне здравствующих собратов по крылатой расе.

Когда-то, когда ныне умерший Драеладр только готовился к тому, чтобы занять пост своего предка, Гатаматар уже вошла в возраст преклонный даже по драконическим меркам. И свою роль она тогда выполнила с блеском и уверенной силой. Всем, кому надо, растолковала, что династия Драеладров не прервётся, а значит в соседних драконьих кланах некого обнадёживать.

Благо, в тот раз предшественник позаботился о преемнике. Предугадывая год ухода, он провёл ночь любви с последней из своих супруг, а после, над кладкой яиц, стого-настрого наказал для самого сильного из помёта имени не приискивать. Что означало: «Быть ему Драеладром — сразу после моей смерти».

Предшедственник в предсказании своей смерти на пару лет ошибся, а преемнику пришлось целых два года провести без имени, в терпеливом ожидании. Зато к моменту наречения имени он превратился в сильного и рослого молодого дракона, способного каждому делом доказать, кто здесь Драеладр. Ну, и не мудрено, что спорщиков не нашлось.

Но вот Драеладр умер. Теперь спорщики, кажется, появятся. Имеют неплохой шанс.

В мудрых поучениях и беспокойных мыслях Гатаматар не заметила, как заснула. Проснувшись же поутру, обнаружила, что по левое крыло от её обсидиановой лежанки расположились далеко не пятеро воспитанников, а не менее трёх десятков. Здесь были и те, кого она не видывала последние пару двенадцатилетий, но вовсе лишних драконов явиться не посмело. Только воспитанники — пусть и давние, но не бывшие. Ибо бывших воспитанников не бывает.

Давненько у поучений Гатаматар не находилось настолько обширной аудитории. Неужели она права во вчерашних предсказаниях, и сегодня её послушать явились те самые спорщики, которые питают надежду встать во главе драконической расы.

Драконица-Мать окинула ряды воспитанников. Нет спору, среди них есть очень достойные драконы. Есть и такие, которые немногим младше самого Драеладра — этим-то как раз ничего и не светит, но зато как раз они и знамениты самыми громкими свершениями. Наверное, будут поддерживать молодёжь своих кланов.

— Великая Мать, — попросил Динофатар, один из младших предводителей клана Горпогурфа, — расскажите же нам, каков из себя был Драеладр?

— Надеешься узнать себя в его портрете? — пошутила Гатаматар, покамест не выказывая раздражения его простотой.

Кстати сказать, недавно умерший Драеладр был очень непрост. Его свершений хватило бы и на нескольких драконов. Это ведь он вовремя поддержал Восточно-Человеческую империю и сумел надолго, почти до сегодняшнего дня, остановить экспансию мертвецов на Средний мировой ярус. За полсотни лет те события обросли легендами, многих участников не стало, но Великая Мать жива. Хорошо, что драконья память не слабеет с годами, вот и у Гатаматар воспоминания живы, точно всё происходило вчера. Такое ведь воистину хочется помнить!

Да что там помнить — и воспитанникам можно рассказать! Пусть слушают и не говорят потом, будто не слышали:

— Многим был славен наш Драеладр, но громкая слава пришла к нему в тот год…

Ох уж и год выдался! Год, когда подземельные мертвецы показали своё лицо, когда мягкое владычество Мёртвого Престола сменилось чередой военных захватов и неудержимым движением Порога Смерти. Люди в страхе от увиденного в мёртвых глазах вели себя безрассудно.

Живые властители пытались противостоять, наскоро организовали четыре человеческих империи, но что они могли противопоставить? Империи разлетались, как домики из костяшек кадуанского домино. Где подкуп самих властителей, где предательство, где подозрения союзников и вассалов позволили Владыке Смерти справиться с тремя империями из четырёх. Восточно-Человеческая ещё стояла. Собранная под началом Эузы.

Но крепко ли она стояла, да и стояла ли? Увы, мертвецкие шпионы проникли и туда. Предательство прислуги, подкуп военачальников, очень вовремя раздутые дрязги между эузской знатью — всё пошло в ход, чтобы опрокинуть империю одним точным ударом. Яд в прохладительном напитке, поданном посреди жаркого спора на военном совете в душный предгрозовой день. Одна изящная «операция» — и ни император, ни самые преданные союзники, ни лучшие имперские полководцы интересам Владыки Смерти больше не угрожают. А «чудом уцелело» лишь трое военачальников, которые не стали утолять жажду по мотивам, известным лишь им самим.

Другие империи от подобного падали. Но не Восточно-Человеческая, сформированная на основе царства Эуза. В Эузе жизнь государя никогда не была предметом гласности. Многие даже не знают, каков их царь из себя, и не то, чтобы по глупости. Слишком уж Эуза велика, слишком огромны расстояния, которые приходится преодолеть любой вести. Поэтому и слух, что царь-де отравлен, если и разошёлся, то не слишком широко, да и мало чем отличался от других слухов наподобие: что царь проиграл свою новую империю в домино, а потом отыгрался; что к царю приходил с повинной Владыка Смерти, низко кланялся, лобызал царские ноги через сапоги, а у царя потом со ступней три недели волдыри не сходили; что царь поспорил с Владыкой Смерти, кто кого перепьёт, а тот Владыка в процессе спора возьми да и окочурься…

И был у царя двойник — довольно недалёкий парнишка, да и не больно похожий на царя, к тому же, но чтобы на людях появляться вполне годился. Как покажется парнишка в царском платье, народ и уверен, что всё с государем-императором благополучно. Иностранным послам — тем тоже говорили, что парнишка — это и есить царь, а что не похож — так это особая магическая завеса узнать его мешает. В общем, имея в резерве дурака в царском платье, можно было хоть полвека утверждать, что царь жив. Если бы не Владыка Смерти, который уже привёл в движение верные себе войска.

Но ещё одного не учёл Владыка Смерти, когда подсылал убийц отравить последнего живого императора. На том самом военном совете присутствовал и дракон Драеладр. Правда, поскольку не помещался в человеческих помещениях, то летал снаружи дворца, через распахнутые окна зала более-менее сносно слышал всё, что говорилось, а сам при желании мог изложить царю свою точку зрения через специально приставленного человека-толмача.

Когда отравленные участники совета почувствовали себя дурно, ситуацией попытались овладеть трое военачальников. По горячим следам учинили следствие, послали за подавальщиками прохладительных напитков, но те — все пятнадцать — лежали уже на кухне, кем-то зарезанные. Тогда военачальники, изображая дотошных дознавателей, принялись допрашивать дворцовую охрану и оставшихся слуг. Никаких зацепок не получили, только и дождались, что их несчастливые коллеги стали один за другим умирать. Дворцовый лекарь в недоумении разводил руками: с подобным ядом он сталкивался впервые и не знал, чем его обезвредить. Мертвецкие яды, созданные бальзамировщиками, живым аптекарям не особо знакомы — на то хитрые убийцы и рассчитывали.

Живой император был ещё жив, когда в игру вступил не учтённый владыкиными посланцами дракон. Как существо, наделённое особой чувствительностью к фальши, он распознал наигранность в интонациях троих бдительных следователей и указал на неё царю и начальнику дворцовой стражи. Разоблачённые военачальники схватились за мечи, большая часть стражи тоже к ним присоединилась. Но заговорщики не учли, что широкие окна зала распахнуты, а за окнами — дракон.

Драеладр не ворвался в зал, он попросту несколько раз просунул голову на длинной драконьей шее в три гостеприимных окна, но и того оказалось достаточно, чтобы определить исход битвы. В зале нашлось немного уголков, недоступных из окон. Заговорщики были биты…

— Простие, Великая Мать, — перебил её рассказ один из воспитанников, тёмнокрылый Куркнарт, — но вы эти события так живо нам расписываете, словно сами в них принимали участие.

Гатаматар лёгким облачком выпустила пар из ноздрей. Человек — тот бы в подобном состоянии покраснел, но драконы-то не краснеют, даже если ненароком пойманы на слове. Что сказать?

— Да, я тоже там была, — призналась Гатаматар, — летала поблизости.

— Но зачем? — это спросил уже красный Мадротор.

— Драеладр в ту пору был хоть и велик, но совсем молод, — Великая Мать улыбнулась, — не могла же я отпустить его одного на столь важный военный совет!

* * *

Молод ли был Драеладр полвека назад? Для Великой Матери — конечно же, а так — наверное, нет. По драконьим меркам молодость не длится дольше трёхсот лет, а белоснежному дракону тогда исполнилось намного больше. Но ведь воспитанники спрашивают её, Мать-Драконицу, а для неё всякий воспитанник остаётся юношей. Даже на смертном одре.

Уж так получается, может, от преклонных лет Гатаматар, что, собираясь подумать о будущем, она тем не менее с упорством ударяется в воспоминания о делах прошедших.

Смерть Драеладра — достаточный рубеж, чтобы идти от него только вперёд, к непростому решению вопроса о воспреемнике. Как-никак, три драконьих клана — Рооретрала, Горпогурфа и Ореолора — могут оспорить заглавное место, которое Драеладры занимали ещё с легендарных времён. С легенды о находившейся в бездне под скалой Глюм жемчужины «Лунный Пламень», об очарованной её светом цанцкой царевны Эллы, о герое Ашогеорне, которому первый Драеладр уступил в честном поединке.

Но в том же легендарном своде даны и причины возвышения Драеладра. Ведь это он расколдовал основателей других кланов. Если бы не он, Рооретрал бы до сих пор злобно хохотал, Ореолор жил во сне, а Горпогурф испытывал все тяготы порабощения разума.

Однако… Что же за напасть такая? Гатаматар вновь себе удивилась: она ведь поставила себе ясную цель: думать о будущем, планировать дальнейшие действия, а вместо того ещё глубже ушла в минувшее — аж до самой легендарной эпохи.

Впрочем, легенды повествуют не о прошлом, они — навсегда. Потому в решении мало-мальски важных вопросов обращение к ним неизбежно. Но и тут не всё так просто: из множества случаев обращения к легендам для решения важных вопросов опять-таки складывается история…

— А что, Великая Мать, — спросил юный Куркнарт, — даже после того, как мне присягнут на верность драконьи кланы, вы по-прежнему станете меня опекать? Как и Драеладра? — в голосе обида, но и уверенность, что на месте почившего царя драконов окажется именно он.

С чего бы Куркнарту так думать? Да, он принадлежит к драеладровому клану, он самый младший из вылупившихся драконов этого клана. Власть передаётся младшему, всё верно. Вот только с именем «Куркнарт» главным драконом никогда не станешь, потому что это слабое имя.

Как и стоило ожидать, Куркнарта подняли на смех:

— Тебе? На верность? Наши драконьи кланы? — Мадротор веселился с известным оттенком злорадства.

— А кто мне откажется присягнуть? Ты?

— Ладно, — посерьёзнел Мадротор, — шутки в сторону. Посмеялись, и будет. Всем ясно, что следующего правителя будут звать «Мадротор». Куркнарту его бестактность, допущенную по малолетству, я, так и быть, прощу. Кстати, Великая Мать, скажите, когда мне будут присягать? Хочется быть готовым к столь торжественной дате.

Гатаматар опешила, Куркнарт же взвился:

— Тебе? Присягать? Да как ты смеешь?! Ты же даже не из клана Драеладра, самозванец!

— Будет смена династии, малютка! — с издевкой процедил Мадротор. — Ты не знал? Но это не избавит тебя от трёпки: встретимся под Ледяной скалой…

Старшие драконы заволновались.

Дольше молчать Гатаматар не молгла и не хотела. Она призвала юных наглецов к порядку, почти силой вернула им те почтительные позы, в которых они её встретили. Позы облагораживают, эту истину Гатаматар затвердила ещё с собственного детства.

По сути же претензий обоих горе-кандидатов сказала прямо: шансы у обоих ничтожны. Да, Куркнарт младший в разветвлённом роду Драеладра. И да, Мадротор представляет целых два рода: Ореолора и Рооретрала, поскольку и был зачат в одной из попыток этих кланов породниться. Но имена! У обоих слабые имена, с которыми многое им не светит. А именем дракон, как известно, пренебрегать не может.

Восстановив порядок, Мать-Драконица вновь обратилась к поучениям. Говорила о том, каким дракону надлежит быть, а каким — не обязательно, но желательно, напоминала и об основных способах закалки драконьего характера, таких как совершенствование в никому не нужном деле (воспитывает независимость), доведение дела до конца (воспитывает настойчивость), не доведение дела до конца (воспитывает способность к переключению внимания).

Но, как ни приятны часы, проведенные в наставлениях молодёжи, всё же и новым обязанностям, появившимся у Гатаматар со смертью Драеладра, приходится уделять время и силы. Мать-Драконица должна созвать Совет Старейшин. То есть, отправить своих советниц во все стороны Неба: кого налево, кого направо, кого налево вверх, кого налево вниз… И если начистоту, нет у Гатаматар стольких советниц. Придётся полномочия советниц передавать воспитанникам, а ведь не к каждому Старейшине такого «полномочного воспитанника» пошлёшь. Некоторые ни с кем, кроме первой советницы и говорить не пожелают.

Сложный они народец, эти Старейшины.

Да и не каждого сразу найдёшь. Одно дело — главы крупных драконьих кланов. Эти узнают о Совете и без помощи Гатаматар, послать к ним советницу — просто дань уважения. Но многие Старнйшины ведут отшельнический образ жизни, специально забираются подальше, чтобы их не тревожили, а перед тем, как разыскать, подумали не дважды и не трижды.

Будь у Драеладра заранее известный наследник, сам сбор Совета обратился бы в пустую формальность, когда дело Старейшин — подтвердить известное и без них. Но если подходящего продолжателя династии в клане Драеладра не сыскалось, то Старейшинам придётся выбирать самого достойного из нескольких кандидатур, предложенных разными кланами. Ибо, как сгоряча, но неспроста брякнул Мадротор, ожидается смена династии. То есть, грядёт смутное время свободного соперничества за верховную власть.

А конкуренция за власть — она, если честно, одних лишь мертвецов и красит. Да и тех — только в собственных мёртвых глазах. У драконов же вовлечённость в мертвецкий тип отношений легко перерастает в неутолимый саморазрушительный азарт.

У Мадротора и Куркнарта, которые уже сейчас так смешно, по-ребячески, схлестнулись, азарт не достигнет опасного накала — просто потому, что собственная родня им доходчиво объяснит беспочвенность претензий. Но те намного более достойные драконы, на которых возложат свои надежды кланы — этим из азартного состояния не будет выхода, кроме победы да погибели в самоубийственной череде поединков.

Глупо? Ещё бы не глупо! Погибнет весь цвет драконьей расы, кроме единственного «цветка», приглянувшегося Старейшинам. Да и тот, коли разобраться, будет в чём-то гораздо слабее и несовершеннее Драеладра — просто по свойствам своего имени.

— Хинофатар! — позвала Мать-Драконица старшую советницу. — Запоминай свой маршрут. Сперва к Большому гнезду клана Рооретрала, затем к островам кланов Ореолора и Горпогурфа. Затем — к пяти самым гордым из наших отшельников: Сармахатару, Трембараскару, Ифродору, Гаркамадару, Уркегеру… Да, я понимаю, что к ним лететь далеко, что к каждому — в свою сторону. Но каждый из них знает в лицо мою первую советницу и вторую просто не примет. Что ещё?

— Великая Мать, — осторожно произнесла Хинофатар, не кажется ли вам, что и клан Драеладра известить о Совете тоже надлежит мне?

— Пожалуй, — вздохнула Гатаматар. — И всё же сначала слетай к Рооретралу, Ореолору и Горпогурфу. У этих кланов в наличии их истинные главы, тогда как у Драеладра — пока временный заместитель. Если узнают, что ты главам сильнейших кланов предпочла заместителя — явятся на Совет в тяжелейшей обиде. А узнать-то не мудрено, — Гатаматар покосилась на фигурки своих воспитанников, застывших в позах почтительного внимания. Даже среди них кланы Рооретрала, Ореолора и Горпогурфа были богато представлены.

Значит, и об инструктаже первой советницы большинство кланов будет извещено прежде, чем та к ним долетит. И, хотя Гатаматар и в мыслях не имеет заискивать перед первыми родами, всё-таки важно, что лишнего напряжения в ожидающийся сложный период она своими действиями не создаёт. Мать она, или не Мать? А матерям мир особенно важен.

Что ещё любопытно: не успели вестницы разлетесься по адресам Старейшин, как к самой Гатаматар явились посланники от Рооретрала, Ореолора и Горпогурфа. Все втроём, синхронно, как сговорились. И с однотипными просьбами: каждый из глав трёх важнейших кланов испрашивал позволения полетать с Великой Матерью наедине для тайной беседы.

Три беседы, все глубоко засекречены. Только в свете смерти Драеладра всем и так заранее известно, что за тайны имелись в виду.

— Я не стану отказывать в беседе никому из ваших кланов, — сказала Гатаматар, — но предлагаю на чудеса не надеяться. Пусть я тоже вхожу в Совет, но ведь не я на Совете главная. О чём бы со мною не поговорили, я не смогу и не буду ни на что влиять.

— Рооретрал вовсе не питает иллюзорных надежд, о Великая Мать, — заверил её первый гонец. Второй и третий, соответственно, подтвердили, что и Ореолор с Горпогурфом также не надеются ни на какие сомнительные иллюзии. У них и в мыслях нет даже склонять саму Гатаматар к какому-либо решению, не то что упрашивать повлиять на Совет.

Великая Мать со вздохом выслушала все прозвучавшие в речи гонцов дипломатические формулы. И без того понятно, что простодушных драконов, которые с ходу признаются в честолюбивых намерениях своих кланов — таких к ней с подобной миссией не пришлют. А тем более — в публичное место, откуда Рооретрал, Ореолор и Горпогурф планируют её выманить для более откровенных бесед.

— Что ж, если пославшим вас охота тратить время на беседы, не преследующие иллюзорных целей — извольте, — пожала сложенными крыльями Гатаматар. — Совет соберётся ещё нескоро, времени у меня предостаточно, можно побеседовать и просто так, для развлечения.

* * *

Развлечение вышло напряжённым. И тяжелее всего далась Гатаматар развлекательная беседа с Рооретралом. Кажется, отвечая на вопиющее отсутствие иллюзорных целей, Мать-Драконица не удержалась в тех дипломатичных границах, которые для себя провела.

Ну что ж: Рооретрал первый начал, сам спровоцировал раздосадовавший его ответ, сам же принял его близко к сердцу, сам не удержал возмущённых слов. И только тогда Гатаматар сказала по-настоящему злые слова. Рядовые драконы с небогатой фантазией из-за подобных слов устраивают поединки, но не станет же глава одного из крупнейших кланов биться с самой Великой Матерью. Впрочем, оскорбление без свидетелей оставляет дракону выбор, оскорбляться ли. От Матери-Драконицы брань и похлеще можно принять в качестве доброго поучения.

Ореолор и Горпогурф повели себя терпеливее, уж их-то Великой Матери, по крайней мере, не понадобилось оскорблять. Но раздосадовать пришлось, не без того. Как и предчувствовала Гатаматар, каждый клан уже завёл претендента, имени которого не называл, но готовился выставить в подходящий момент со всем чудовищным драконьим азартом.

Что ж, так тому и быть. Гатаматар свои советы произнесла. Всё, что нашла своевременным и уместным. Остальное, наверное, тоже без толку, скажет уже на Совете.

Переговоры наедине с главами трёх кланов заняли целый день. По возвращении в Небесный дворец Гатаматар обнаружила, что воспитанников у неё в Центральной пещере стало ещё больше. Вдвое от прежнего. И вели они себя несколько необычно. Что-то новое, какая-то странная черта…

Ах да, каждый из воспитанников — и нынешний, и давний, не суть важно — старательно обращал на себя внимание Матери-Драконицы. Как бы говорил: погляди на меня, Великая Мать! Чем я не новый Драеладр? Ты ведь любишь меня, Великая Мать, ты всех своих воспитанников любишь. Любила Драеладра, любишь меня, а теперь, будь любезна, расскажи на Совете Старейшин, как сильно ты меня любишь. Ведь не меньше, чем покойного Драеладра, правда же? А раз любишь, то, уж верно, разглядела и самые потаённые мои достоинства, которые мне самому на ум не приходят. Будь добра, Великая Мать, опиши эти достоинства на Совете! Пусть Старейшины задумаются, пусть хотя бы допустят мысль, что я не хуже Драеладра, а может, чем-то и лучше. Ну, хоть тем, что Драеладр уже умер, а я, видите, ещё живой, готовый к скромному выполнению его роли — и в целом пока неплохо себя чувствую.

Поучать воспитанников, которые выпячивают самих себя и самими же собою любуются — неблагодарное всё-таки занятие. Гатаматар думала расслабиться после трёх напряжённых полётов наедине, но вышло с точностью до наоборот: напряглась ещё больше.

С трудом доведя до логической середины поучение о чувстве справедливости у драконов, Гатаматар подвесила паузу, которую воспитанники не решались нарушить добрый час.

Наконец хоть кто-то в задних рядах собрался с духом, чтобы озвучить скрытую цель своего прихода к Воспитательнице:

— А всё-таки, Великая Мать, кого из нас вы видите в роли преемника Драеладра? — спросил пожилой крылатый Бастохатор.

— Я подумаю, — пообещала Мать-Драконица.


Глава 3. Дорога привела к храму

Барельеф острозубого ангела на входе был чудо как хорош. Но стоило шагнуть, благостное впечатление мигом развеялось.

— О, желтомазая явилась! — зашелестели старческие смешки по углам кафедрального собора во имя Вечнотраурной Смерти.

И охота же дряхлым чернильницам языки чесать! Словечко какое нашли — «желтомазая»… Да не будь царевна Оксоляна выше всяких мелочных дрязг, уж она бы им так ответила, что захлопнули бы свои жалкие пастишки да язычата зубьями поприкусывали, а слово «желтомазая» запихнули далеко в свои призрачные шкатулки, туда его, поглубже, к теням их собачьим — неловким, хилым да мешковатым!..

Злющие чернильницы завидуют — оно и дурочке понятно. Уж больно сами они несвежи. Мертвечихи, опоздавшие умереть, не прощают свежести чужого раннего посмертия. Им только бы побольнее уколоть соперницу, вот и цепляются к второстепенным деталям. Ну, «желтомазая», и что?

Можно подумать, особо модный в этом году оттенок «кровь с молоком» кого-то из насмешниц украсил! Так ведь любому ясно, что внутри мертвецов не бывает ни крови, ни молока, только бальзамы с красителями, зачем же своим внешним видом так очевидно врать?

Конечно, и Оксоляна с лимонным цветом кожи перемудрила — он очень на любителя, но за вычетом этой особенности уземфская царевна выглядела весьма хорошенькой мертвечихой. Подобранный в тон бледный цвет волос, сизые тени, малиновые румяна, массивные бирюзовые серьги и нежно-купоросное платье с ярко-рыжими выточками под чуть зауженным лифом, право же, исправляют картину. Ведь чудо как хороша!

Ах, ну да, платье, выбранное ею по приезде в Циг — не из самых скромных, но скажите на милость, кого в этом мире украшает скромность? Одних чернильниц и украшает. А если ты — само очарование, то позволено тебе намного больше. Ведь так?

Ну, не совсем так. Чернильницы позволять не хотят — что ж, они такие. К ним бы надеть коралловое платье, оно поспокойнее. Однако в коралловом её уже видели, наденешь второй раз — будут хихикать над нищей царевной. И так цвет лица им не модный, а тут и платье бы им за месяц устарело.

Да, скалятся всё равно. Но если к тому же тебе важно именно броситься в глаза? Не остаться незамеченной беглянкой из провинциальной восточной земли, а обеспечить себе признание и поддержку, чтобы в самом скором времени, пока не истаяли прихваченные в оазисе Гур-Гулуз фамильные драгоценности, подготовить своё триумфальное возвращение в неблагодарный Уземф… Тогда тебе подойдёт далеко не всякое из здешних правил поведения для молодых женщин.

В чём Оксоляна сегодня поскромничала — так это не стала привлекать к себе внимания нарочито бестактным поведением. Незачем, когда всё это и так за тебя выполняет яркое платье. Да и уземфское воспитание не спрячешь: не готовят там царевен к западному непринуждённому стилю светского времяпрепровождения. Чуть перестараешься — будешь выглядеть, как дура провинциальная, и от этого позора сама же и оробеешь.

В общем, Оксоляна не стала подниматься на хоры по парадной лестнице собора, как положено полномочным представителям своей земли («…не сегодня; ещё представится случай», — решила про себя), а чинно выстояла в очереди на неприметную винтовую лестницу сбоку, какой и пользовались почти все присутствующие на службе. Пока стояла, напоказ рассматривала причудливый орнамент на тяжёлом траурном своде, как бы говоря: «Я не стесняюсь показать, что я здесь впервые, но я зато тонкая ценительница красоты, примите сие к сведению, будьте любезны!».

И, кстати, в орнаменте ей открылось много неожиданного. Поверженные мёртвой дланью деревья Буцегу, развёрнутые корнями вверх — каково? Между корнями — груды черепов, над которыми грозно вспархивают ангельские фигуры в коричневых траурных одеяниях. Причём птичьи когти на ногах ангелов красны от нечестивой человеческой крови. Жуть.

На верхнем уровне собора царевна смиренно проследовала в пустующую гостевую ложу «для принцесс», откуда всё шестилучевое внутреннее пространство здания предстало как на ладони. Но будет ли здесь видна она сама? Что ж, место не ахти, но купоросное платье справится: на него всяк не избежит покоситься, то есть в безвестности не пропадём.

Косились. Ещё как косились! Правда, в основном она перехватывала довольно-таки злобные взгляды широкозадых чернильниц — их тут было подавляющее большинство. Пылкие обожатели, если и присутствовали, вели себя более скрытно. Не решались бросить тень на Оксоляну и себя.

Царевна слегка небрежным, но исполненным изящества движением поправила причёску. Ноль эффекта.

Покрасовавшись вволю, гостья из Уземфа опустилась на строгую чернокаменную скамью, крытую мягкими подушечками из кожи мёртвого барана: всё ради комфорта мертвецких седалищ и вящего удовольствия от некрократических проповедей и молитв.

Сидя, Оксоляна лишена возможности сиять на весь собор Вечнотраурной Смерти, но кто ей помешает периодически подниматься на ноги и поправлять причёску? Вот чуток ещё посидит, а тогда встанет и поправит. И вновь исчезнет, чтобы возбудить общее любопытство: кто же там мерцает среди тьмы и уродства? Так это я.

Любой, кто причисляет себя к мужескому полу, к её мерцанию не останется безучастным. Таковы не только робкие девичьи надежды, но и сама истина, подтверждаемая опытом женского кокетства. Несколько городов у её лимонно-жёлтых ног уже лёживало. Пользуется ли она громким успехом и у высокопоставленных мертвецов города Цига? Надо полагать!

«Вы ослепительны», — сказал ей при первой встрече впечатлённый банкир Карамуф из Карамца, а его западные деловые партнёры просто не нашли слов. Оксоляна тогда заметила, что не нашли, с недоумением решила: не понравилась, от чего немного огорчилась, но, как оказалось, зря. В тот же вечер в её покои были доставлены пять — по числу встреченных деловых партнёров Карамуфа — букетов из особо ценных мёртвых цветов Подземелья.

Пять! Такое обилие о чём-то да говорит. «Вы жёлтый топаз в моей оправе!» — хихикнул Карамуф, как только перемножил в уме стоимость подаренных цветков на их изрядное общее количество. Так ведь и перемножить сумел не сразу, а где-то с минуту загибал пальцы на обеих руках, мучительно уставившись в потолок. Или он заодно прикидывал и цены на топазы на рынке драгоценностей?

Под «оправой» хитрец имел в виду не только свой особняк в Циге, где царственная беглянка из Уземфа нашла временное убежище, но и свои разветвлённые связи в городских верхах, вплоть до самой Ангелоликой.

Приход Оксоляны на службу в кафедральный храм — тоже итог натяжения связей карамцкого банкира. Без них и на порог бы не пустили. Служба-то, пусть и публичная — но только для своих. В Циге не сильно жалуют посторонних.

Жаль, самого Карамуфа отвлекли дела, не дали поприсутствовать на некрократической службе. Он и сам-то расстроился, что не увидит результата своих действий. Да и царевне, коли начистоту, без него неспокойно. Кто поможет быстрым советом в случае надобности?

Пора показаться! Лимоннокожая уземфка привстала на своём сидении, опершись на балюстрадку ложи для принцесс, кошачьим движением подала бюст вперёд, провела по волосам ладонью, скользнула взором по залу, ловя боковым зрением ответные заинтересованные взгляды. Что, нет?!

Да найдётся ли в этом столь многолюдном соборе хоть один мужчина, который оправдает её старания хорошо выглядеть? Пусть не смельчак, способный на поступок, а обыкновенный мертвец, которому хотя бы по памяти некогда живого тела всё ещё милы тела женские.

Ещё на парочке прошлых светских приёмов у нужных людей Цига, куда её неизменно сопровождал карамцкий банкир, Оксоляна нутром своим набальзамированным почуяла: дамское большинство здешнего высшего света настолько само утратило истинные женские формы, что готово возненавидеть её с полувзгляда. Такие не простят ни пылких взглядов поклонников, ни дороговизны присланных букетов. А уж уземфской выскочке рассчитывать на снисхождение и вовсе глупо. Кто она, и кто они: едва приобщённая к Смерти дикарка с востока — и заслуженные матери западной некрократии, почётные вдовы первосподвижников Владыки!

И только тут Оксоляна приметила то, чему не уделила внимания лишь по понятной скованности новичка и давней привычке себя контролировать.

В соборе Вечнотраурной Смерти мужчин вообще не было — ни одного. Женщины, женщины, женщины. Вернее, даже не вполне женщины, а только тот неприглядный тип мертвечих, который Оксоляна для себя определила презрительным словом «чернильницы».

* * *

Угу, кругом одни мертвечихи. Сварливые, старотелые, почти бесполые, почти все в тошнотворном окрасе «кровь с молоком». От женского в них только и осталось, что всепоглощающая зависть. Но если так, то для кого, спрашивается, царевна Оксоляна так вырядилась?

Почему Карамуф не предупредил? Знала бы — оделась бы так, чтобы меньше смущать омерзительных чернильниц. Скромно, как храмовая мышь. Любви бы от них не добилась, но, по крайней мере, не читала бы единогласное осуждение во всех обращённых на неё глазах.

Оксоляна мрачно забилась в угол гостевой ложи, куда большинство взглядов не добивало. Нет, её тело в купоросном платье так и сидело, где сидело, но сама она постаралась как можно дальше спрятаться. Пусть смотрят на вырядившуюся куклу, на пустую оболочку, а хозяйка останется незримой и не больно-то осуждённой.

«Плюют в морду, а мне не мокро. Бьют больно, а я довольна», — как писала одна мёртвая поэтесса, над которой в Уземфе похохатывали простаки. Что ж, её речь в сравнении с традиционной восточной поэзией и впрямь звучит грубовато. А ведь поэтесса знала, о чём писала, потому вовремя успевала от себя отстраниться, вот и не добивали до неё ни плевки, ни слова, ни удары. Разумная тактика. Не до конца воплощённые мертвецы такое проделывают всякий раз, когда попадают в позорные ситуации, не имеющие выигрышных перспектив.

Но кое-кто ведь виноват, что царевна попала в неудобное положение!

Карамуф наверняка был в курсе, что на службу Ангелоликой в соборе Вечнотраурной Смерти мертвецы мужеского пола не допускаются, потому-то и сам сюда не пошёл. И раз ни словом не обмолвился, виной тому не могла быть простая забывчивость. Интриги, кругом интриги! Не царица ли Будула дотянула до Цига свои толстопалые щупальца? Не перекупила ли алчного карамцкого банкира как раз накануне самой важной встречи опекаемой им беглянки — с Ангелоликой госпожой?

Уму непостижимое вероломство!

Казалось бы, на двух предыдущих ступенях восхождения царевны — на званых приёмах у ближних сподвижниц Ангелоликой — Карамуф показал себя с лучшей стороны: провожал её, представлял, знакомил, мягко советовал. Но не усыплял ли он бдительность? Может, уже тогда знал, что продастся сестричке Будуле за её дурно пахнущие изумруды?

Нет, не похоже, что уже тогда. Ведь и в самом деле из кожи лез, чуть бальзамы не пускал из носу. Да и с Будулой иметь дело себе дороже — она ведь живая! Карамуф не дурак, чтобы о таком забыть. На живую союзницу он не поставит — не то воспитание.

Может, он раньше верил в Оксоляну, а теперь перестал? Но чем же таким она его разочаровала? Неужто слабо очаровывала мертвецов Цига? Да ведь все мертвецы-мужчины, встреченные на обоих званых приёмах, склонились к её ногам, включая даже сурового посланника Смерти по имени Запр. А обе тётушки-сподвижницы Ангелоликой, которые собирали гостей, отнеслись к ней благосклонно, по крайней мере, без явной враждебности. Увы, чего-то важного царевна не понимает. Запад — шкатулка с секретом…

Под сводами собора повис оглушительный удар гонга, возвещая начало некрократической службы. Царевна поспешила вернуться в своё тело — ведь больше на него никто не смотрел.

Общее внимание теперь приковывала роскошная трибуна в дюжине шагов от распахнутых врат центрального соборного алтаря, за которыми весело клубился священный сумрак. Трибуна пока пустовала, но вот сейчас, пройдёт лишь самая малость времени, и Ангелоликая осчастливит собравшихся редчайшей возможностью наяву себя лицезреть…

— Владычица!!! — раздался единодушный стон, когда в алтарных воротцах показалась невысокая согбенная фигурка с узковатым тазом, с лицом цвета чуть тронутого кровью молока и…

Хотя нет, тщедушной фигура царевне лишь показалась (и где же были её внимательные глаза?)… Ибо на самом деле величественная дама не то что не горбилась, а с явной гордостью несла выпирающий живот, уверенно прилепившийся над тазом столь же выдающейся ширины, ну а цвет лица, в отличие от первого впечатления, предстал кроваво-красным почти без молочной примеси. Всё наоборот!

У меня глаза слезятся, догадалась Оксоляна. От благоговения. А ещё рассмотреть Ангелоликую в подробностях мешает освещение. Как-никак, собор посвящён Вечнотраурной Смерти, оттого и светильники на колоннах близ алтаря испускают какой-то необычный свет — с черноватыми тенями пополам. Сразу видно: их мёртвая светотень происходит из элитных святотёмных мест Подземельного мирового яруса.

Но вот вышедшая из алтарных врат дама по специальной приступке тяжеловесно взбирается на трибуну, которая освещена намного ярче, зато затемнена куда слабее. Специально, чтобы позволить пастве вдоволь налюбоваться чертами главного лица города.

Хозяйка Цига расположилась на трибуне поудобнее. Царевна Оксоляна так же, как и все, прикипела к ней взглядом. Какая же она из себя, Ангелоликая? Каков её дивный ангельский лик?

Ответ, к которому она пришла, Оксоляну настолько поразил и ошарашил, что она постаралась тут же его забыть — во избежание шпионского подслушивания мыслей. Но забыть не получилось. Как же забудешь, когда весь собор заполнен мёртвыми женщинами, удивительно похожими друг на друга, практически на одно лицо. Совсем недавно, в пылу дерзновенного мысленного зубоскальства царевна обозвала такой тип внешности злым словечком «чернильницы». Но при том она и думать не гадала, в честь кого эти все «чернильницы» так выглядят.

Сейчас за трибуной у алтаря стоял оригинал.

* * *

Ангельский лик составили выдающийся вперёд строгий подбородок, ещё парочка подбородков, оттянутых книзу солидностью собственного веса, а ещё широкие скулы, круглые щёчки под ними — несколько более выпуклые, чем это бывает у живых людей. Нос выдающийся, хищный, примерно той формы, какой бывают клювы у западных орлов или грифов. Лоб невысок, но производит впечатление тяжести, так как выдаётся вперёд, нависая над глазками — маленькими, но заметными, круглыми, как монетки, но острыми, утопленными, но навыкате. Верно, для того и навыкате, чтобы не затеряться по обе стороны рельефного носа в густой тени от лба.

Всё-таки основу этого ангельского лика составляли лоб и подбородок — оба крепкие, массивные, точно наковальни: ими бы орехи колоть! Но вместо того, чтобы встретиться, сминая всё, что попадёт между ними, наковальни передали свою тяжёлую энергию рвущемуся вперёд носу. И не поздоровится тому, кто по неосторожности встретится на пути подобного носа, подпитанного упрямо-надменной силой подбородочного лба.

Ангелоликая повела носом и приступила к чтению проповеди.

— Слава некрократии! — сказала она.

И далее — много вроде и давно известных слов, но зазвучавших в её ангельских устах неожиданно и по-новому: об укреплении Мёртвого престола, о Торжестве светлых идей некрократического прогресса и сопротивлении неразумных врагов, о бедствиях Абалона и Дрона, о защите безопасности Цига, немыслимым в отрыве от идеи вышеупомянутого Торжества, о нетвёрдых в приверженности некрократии своекорыстных сателлитах, об Отшибине, которой надо дать испытательный срок и жёстко спросить за нарушение дисциплины, об Эузе, которой давно пора преподнести урок — жестокий, но такой необходимый для её выздоровления.

Славная вышла проповедь. Ангелоликая говорила с таким пафосом, словно надеялась докричаться до Мёртвого престола, порадовать самого Владыку Смерти. Говорила почти сама, лишь изредка поглядывала в записи — и вновь вскидывала к слушателям свой ястребино-ангельский профиль.

И вот странность: в минуты особого воодушевления сквозь ястребиные черты неуступчивой в отстаивании некрократических идеалов «королевы чернильниц» проглядывало совсем другое лицо: лишённое острых углов, сглажено-округлое, покрытое сетью трогательных морщинок, присобирающихся у глазниц, добродушно-усталое, тёплоглазое, всегда готовое уже после нанесения упреждающего смертельного удара всякого понять и простить. Лицо, при взгляде на которое Оксоляне вспоминались обе тётушки, на званые приёмы которых её приводил банкир Карамуф.

Может, в этой двойственности и состоит основная суть ангелоликости? Да, наверное. Но лик выражается не только в формах лица.

Всё тело хозяйки Цига тоже имело две полярные версии, будто наложенные друг на друга. С одной стороны — согбенное худосочное тело тётушки; эта версия выходила на первый план, когда проповедь обращалась к теме безопасности простых мертвецов — мирных обитателей Цига. Но стоило Ангелоликой свернуть на иные темы: о возмездии мятежному рыцарю Дрю, почём зря погубившему пару крупных городов некрократии, о виновности и показательном наказании живых пиратов, распоясавшихся в море Ксеркса где-то далеко по ту сторону Порога Смерти, об осуждении царства Эузы не важно, за что — и вот уже фигура проповедницы заметно утяжеляется, таз крепчает и раздаётся вширь, величественно свешивается по обе стороны трибуны. В такие моменты Ангелоликая более кого-либо в зале напоминает древнюю керамическую чернильницу периода всеобщей грамотности — в Уземфе такими пользуются до сих пор.

«Чернильница»… Надо бы царевне забыть это непочтительное слово. Великих гневить опасно, великих женщин — вдвойне. Ходят слухи, что Ангелоликая умеет читать мысли. Сейчас-то она занята чтением собственной проповеди, но ведь наступит и момент, когда обратится во внутренний слух, чтобы проверить мысли собравшихся. И тогда у всех будут правильные мысли, а у тебя одной, как обычно, сплошные гадости и пошлости на уме.

Итак, пора настроиться и думать почтительно. Скажем, о том, что всякая форма хороша, если она только служит делу Смерти. Или о том, что форма у Ангелоликой — это далеко не всякая, а совершеннейшая из форм. Если долго твердить про себя слово «совершеннейшая», то непременно в него сама поверишь, а позже, когда царевна удостоится аудиенции, она тем вернее получит от хозяйки Цига всё то жестокое счастье, о котором мечтает.

Но о деле пока ни слова — рано!

Лучше внимательнее послушать проповедь — вдруг потом Ангелоликая с хитрым прищуром доброй тётушки поинтересуется, что из услышанного тебе приглянулось в особенности. Если начистоту, Оксоляне особенно понравилось про неотвратимую месть мятежникам (любит она такие темы, представляет в картинках), но надо будет сказать, что её искренне взволновала проблема безопасности Цига, ну или злостное несоблюдение царским режимом Эузы вечных и неотчуждаемых прав мертвеца.

Ага, последнее звучит красивее всего. Только как бы упомнить и не переврать эту длинную сложную формулировку!

Пока у Оксоляны длилась внутренняя борьба, проповедь завершилась и Ангелоликая вышла из-за кафедры для всесоборной некрократической молитвы. Образ, в котором она её начала, был всецело благостным: «чернильница» временно ушла, восторжествовала «тётушка».

— О славный и непобедимый Мёртвый престол, дарующий нам вечное посмертие! — провозгласила Владычица.

— О славный и непобедимый Мёртвый престол, дарующий нам вечное посмертие! — повторил слаженный хор голосов, заполняя собор усиленным и истончённым до пронзительности звуком до самых тяжёлых сводов.

— О избранный между человеками мёртвый народ Цига и всего Запорожья! — вдохновенно продолжала Ангелоликая.

Оксоляна повторила вместе со всеми. Озорная мысль пришептать к избранным народам и свой Уземф посетила её, но не была столь настойчива, чтобы непременно дойти до воплощения. Надо признать, Уземф покуда вовсе не заслужил того, чтобы царевна его протаскивала впереди себя в высшие сферы западного мёртвого мира. Нет уж, сначала в состав избранников войдёт царевна, а там уже наступит и черёд просто людей, дотла пропитанных одной из отсталых восточных культур, приостановленных в движении по пути прогресса (а всё из-за своего расположения: так близко к опасным границам Эузы).

— О торжество некрократической законности во славу и по милости нашего Владыки, подателя свобод и преобразователя наших природ… — Ангелоликая так и воспаряла к сводам, наслаждаясь музыкой собственного голоса, пробуждающего в подданных мощную стихию повиновения. Казалось, она только ради собственного развлечения усложняла речь, играючи присовокупляла к сказанному всё новые и новые обороты, а сама дожидалась, когда же её люди собьются — но те воспроизводили верно.

И даже Оксоляна ни разу не ошиблась, хотя декламировать такие долгие и сложные комбинации из громких слов было для неё внове. Царевна удивлялась другим, удивлялась себе, а пуще всего удивлялась звукам, которые выскакивали из её уст будто помимо воли. Чем дальше, тем сильнее она убеждалась, что в сложности произносимых Ангелоликой молитвенных заклинаний присутствует какой-то непостижимый глубокий смысл.

Вот это да! Вот это молитва! Всё счастье человеческого посмертия соединилось в ней. После этого пусть кто-то болтает, что истинная молитва должна твориться наедине. Какая ересь: ведь «наедине» значит «помимо Ангелоликой», а что за радость в пустом словоблудии помимо неё? Ой, да некогда искать, и без того ясно: нет там радости!

Мимоходом Оксоляна с недоумением отметила, что и её чувства к хору давних сподвижниц Ангелоликой сильно потеплели. А уж их прежняя единогласно осуждающая позиция претерпела вовсе неожиданную метаморфозу. Ей будто разом забыли красоту, молодость, желтоликость и кричащее мимо хора купоросное платье. Или всё заново вспомнят, как только завершится молитва?

До сих пор Оксоляна избегала внимательно рассматривать своих новых товарок по некрократическому хору. Лишь боковым зрением отмечала, что им не до надменных гримас в адрес провинциалки — во все глаза глядят на саму Ангелоликую, во все уши слушают, во весь голос повторяют. А тут обратила внимание — и обомлела: от давешних «чернильниц» в зале не осталось и намёка. Её, куда ни кинь взор, окружали одни «тётушки». Худые, малость согбенные — они и места-то теперь занимали гораздо меньше, хотя число их, скорее всего, не изменилось — Оксоляна заметила бы из ложи, если бы в течение молитвы кто-нибудь вставал и выходил.

Но как же такое объяснить? Один тип женщин сменился решительно другим — сами-то они заметили своё превращение? Трудно не заметить, ведь если не себя, то друг друга они прекрасно видят. Кажется, ангелолики здесь решительно все…

Полно, да есть ли здесь кому замечать других? Да и сами другие — точно ли они есть? Может, Ангелоликая ещё перед службой заполнила своими точными копиями целый собор, и теперь говорит слаженным хором просто сама с собой?.

Царевна так переволновалась, что вдруг сбилась в зачитывании очередного молитвенного тезиса. Вместо словосочетания «Владыка Смерти» произнесла «Мёртвый престол». Не Смерть весть какая ошибка, но к царевне в один момент повернулись несколько лиц из разных концов зала. Без осуждения, но повернулись. О чём-то безмолвно предупредили.

С перепугу от щёк Оксоляны отлил бальзам. Почувствовав неладное, царевна покосилась на своё отражение в зеркалах, вмонтированных в дверцы гостевой ложи, и отметила, как на лице проступает изысканная аристократическая бледность. Модницами Цига подобный эффект обычно достигается за счёт искусного подбора красителей. А им бы, оказывается — чуток струхнуть, и готово…

— Я выучу, — виновато пообещала царевна.

Лица согласно отвернулись.

— О некрократическое достоинство славной семьи цивилизовавшихся народов Запорожья! — снова завела Ангелоликая. Прерванную молитву она вновь начала с более-менее просто звучащих предложений.

— О радостное наше посмертие, счастливое право свободного избранничества…

Действительно, надо будет всё тщательно заучить. Ведь если Ангелоликая действительно поможет Оксоляне вернуться в Уземф, то и ей — уже как новой царице — придётся тоже провозглашать идеи некрократии в соборах и на площадях. А что она сможет сказать, если ничего не запомнит? И что подумают об её уме, если она начнёт путаться в словах? Или, к примеру, не отличит текст молитвы от проповеди…

— О святая и равновеликая нашей власти над недалёкими умами некрократическая свобода слова!

Нет, правда, о чём приличествует говорить в проповеди, а о чём — в молитве? С непривычки особенной разницы-то и не уловишь.

Раньше Оксоляна думала, что все некрократические молитвы адресованы лично Владыке Смерти, но эта же не такова! Ангелоликая посвятила её, кажется, всему хорошему…

— О святые-пресвятые архангелы Порога Смерти, поименованные как Алдовьем и Бруногол, а также их многочисленные мстительные воинства!

Ну вот, имена ангельские, и те приплела. Хотя некрократическая наука и говорит по старинке, что ангелов не бывает, но Ангелоликой никакая наука не указ, она сама какого хочешь учёного проинструктирует, какие ангелы бывают, а какие нет. Ибо кому же лучше знать, как не ей самой?

Ну ладно, даже когда сама не понимаешь, к кому обращена молитва, это тоже не беда. Главное, что все вместе свободно повторяют одни и те же правильные слова, а в этом залог некрократического единства.

— О вечный залог некрократического единства… — произнесла Ангелоликая.

* * *

Молитва длилась очень долго, может, и целый день. И, значит, целый день участники некрократической службы провели на эмоциональном подъёме, доходя до искреннего благоговения к великому множеству существ и понятий, определённых Ангелоликой в адресаты всесоборного послания.

Оксоляна и не заметила, как пылко полюбила двоих ангелов, чьи имена — Бруногол и Алдовьем — впервые услышала и произнесла в ходе соборной молитвы. Чем именно сии существа оказались царевне так уж милы, она и сама бы затруднилась определить. Кажется, не последним ангельским чином.

Ещё пару или тройку раз случалась, что Ангелоликая прерывала свою речь на полуслове, и под тяжёлыми потолками собора повисала неловкая пауза, но то уже не из-за Оксоляны. Кто-то другой из гостей собора тоже делал ошибки. Лица обращались к незаметным из её ложи возмутителям, и Оксоляна припоминала, что по пути от хор в собственную гостевую ложу «для принцесс» ей попался и добрый десяток других гостевых лож, проходы в которые также открывались с окаймляющей собор верхней галереи.

Те ложи, судя по надписям на дверцах, предназначались «для герцогов и князей», «для некрократического дворянства», «для учёного духовенства», «для рыцарей Ордена посланников Смерти», «для руководства торговых и ремесленных гильдий», а ещё «для секретных надобностей тайных некрократических служб». Где-то была отдельная ложа и «для великанов», но к ней вела отдельная лестница с нижнего яруса собора — как и положено, с высоченными ступенями, на которые в длинном платье ни за что не вскарабкаешься.

Великанов в Циге порядочно. Ведь совсем рядом находится Менг, а уж тот город — чисто великанский. Правда, на сегодняшнюю некрократическую службу ни одна великанша так и не пришла, однако, как видно, в соборе Вечнотраурной Смерти на их приход очень рассчитывают.

А вот в ложе «для руководства торговых и ремесленных гильдий» гости, определённо, имеются. У входа в неё царевна Оксоляна ещё на пути к собственной ложе застала с десяток дам, неловко перегородивших ей проход, а с учётом их не слишком грациозной комплекции — целую толпу, сквозь которую с великим трудом протиснулась.

Кажется, при последней остановке соборной молитвы — это именно в ложе для гильдий кто-то оскандалился. Так им и надо, мстительно подумала Оксоляна, пореже будут, клуши этакие, всю дорогу занимать, а ещё, небось, в другой раз тщательней поглядят, не идёт ли какая царевна.

Смешно звучит, но по завершении молитвы снова последовала проповедь. Неутомимая Ангелоликая дала понять пастве, что более за ней повторять не обязательно, и, не давая себе отдыха, вновь заговорила. Её трудоспособность уземфскую царевну Оксоляну изумила просто-таки несказанно, но для Цига — города, в истории которого ремесленные гильдии всегда играли важнейшую роль, такая самоотдача в трудовом порыве, кажется, была в порядке вещей.

Оксоляна вновь попыталась определить, какими особенностями содержания проповедь отличается от молитвы. Вяло попыталась — не преуспела. Показалось, особенно ничем и не отличается. Но ведь так не бывает! Где-то спрятан подвох, который принцессы, наверное, понимают лучше царевен отсталого уземфского воспитания. Ну ладно, даже если чего-то главного сразу понять не удастся, Оксоляна сумеет прикинуться сообразительной. Главное сейчас — побольше всего запомнить. Мудрость из уст Ангелоликой, говорят, с годами не портится.

Эта вторая на сегодня проповедь вышла долгой, но очень интересной. Конечно, заучить такую целиком почти нереально, но некоторые обороты — вполне. Когда по завершении всех мытарств Оксоляна слелается царицей нового, некрократического Уземфа…

Но тут в дверцу гостевой ложи «для принцесс» тихонько постучали. И быстро, не озаботившись её позволением, вошли.

Три «тётушки», из которых стоявшие по бокам по внимательном рассмотрении царевной оказались хозяйками тех самых посещённых ею в сопровождении Карамуфа званых вечеров. А средняя…

Нет, ну не может быть!..

* * *

Тётушки по бокам наскоро представили своей средней спутнице царевну Оксоляну. Затем средняя представилась сама. Властно, значительно:

— Мад Ольгерд, Духовная канцлерина города Цига.

— Ангелоликая! — царевна на всякий случай предпочла ахнуть.

— Да, — сухо подтвердила Мад Ольгерд, — так меня тоже называют.

А ещё её называют Правой и любимой рукой Владыки Смерти. За этот секретный титул старушке Мад, говорят, пришлось заплатить Владыке немалую цену, а ещё большую — Управителю соседней земли Цанц Умбриэлю Цилиндрону в качестве отступного.

Но самое время ещё раз тонко удивиться:

— А как же… — Оксоляна кивнула вниз, туда где с кафедры под алтарными вратами всё ещё звучала вторая проповедь.

— Это говорит мой ангельский голос, — небрежно пояснила Ангелоликая.

Ну конечно, подумалось Оксоляне, станет Ангелоликая целый день почём зря в соборе распинаться! Ясно, что подставила вместо себя одну из особо доверенных прислужниц, которых называет своими «голосами»…

А ведь зря ей этакое подумалось! Как есть — зря. Потому что Ангелоликая взяла да и помрачнела. Без всякого внешнего повода. Да и не просто помрачнела, а стала превращаться из доброй «тётушки» в строгую противную «чернильницу».

Кстати, после мысленного упоминания о письменном приборе преображение Мад Ольгерд пошло быстрее.

Ах, нет, спохватилась царевна, я совсем не то хотела подумать! Спохватишься тут — если с обычной на вид мёртвой леди такое творится.

Сбивчивые тревожные оправдания глупы, но вовсе не излишни, если Ангелоликая, как многие говорили, ещё и владеет искусством чтения мыслей. А чьи же мысли ей сегодня читать, как не Оксоляны, ведь царевна здесь из новеньких, да ещё вырядилась в яркий купорос, а мысли большинства других женщин в соборе хитроумной начальницей, уж наверное, давно прочитаны наперёд.

Так что, если рассудить по-хорошему, то уземфской гостье стоило начинать мысленно оправдываться гораздо раньше, ещё тогда, когда впервые подумала недоброе под траурными сводами цигского собора.

Всегда лучше заранее прикидываться тихой овечкой. И как Оксоляна не догадалась? Ведь в Циге у вынужденной уземфской беглянки только одна дорога, и пролегает она через доброе отношение Мад Ольгерд, которого поэтому надо всеми правдами и неправдами добиться. Но в основном правдами, потому что неправды Ангелоликая слишком легко распознаёт.

Эх, будь Оксоляна чуть предусмотрительнее, говорила бы великой даме лишь правду, а думала бы только о хорошем. И умилилась бы Ангелоликая, и стала бы юной уземфской мертвечихе верить без придирчивых проверок, подробно не выспрашивая, что да как.

Увы, первое впечатление второй раз не произведёшь. Злоречивые мысли уземфки внимательную Мад Ольгерд уже огорчили. Значит, вместо безоговорочного доверия царевна вызвала подозрения. И это-то особенно скверно.

Ибо вот начнёт Ангелоликая читать Оксоляну насквозь, а там…

Ой, только бы самой ненароком не вспомнить!


Глава 4. Отдалённые раскаты хохота

Поучать целую толпу драконов, каждый из которых прилетел не мудрые речи послушать, а единственно себя показать — какая, в сущности моральная пытка!

Молчать — тоже не выход. В тишине куда громче звенят колокола твоего напряжения.

Накричать на воспитанников, да так, чтобы больше не собрались? Соберутся, но только уже без тебя. Соберутся и будут выяснять, кто из них главнее, уже без помощи твоего авторитета.

Что остаётся? Единственно воспоминания. Единственно о Драеладре, с которым эти надувшиеся индюшата тщетно пытаются себя отождествить.

— А скажите, Великая Мать, — попросил Мадротор, — как Драеладр достиг совершенства в мастерстве полководца?

По содержанию вопроса можно было догадаться, что своих мечтаний Мадротор не оставил, но тон взял выдержанный, смиренный. Почему бы и не рассказать?

— Полководческий талант Драеладра впервые проявился в знаменитой битве при Пибике, — начала Гатаматар.

* * *

Битва выглядела впечатляюще. Да что там! Задолго до сражения силы весьма многообещающе предъявляли себя летучей зрительнице Гатаматар. Они покрывали собой изрядную площадь. Они хвастались числом и вооружением, не спеша его, впрочем, применять. Надеялись сперва как следует испугать соперника.

Выстроенное у стен Пибика мощное мертвецкое войско. Сильный центр, сильные фланги, позади — надёжная городская стена с арбалетчиками, целящимися из бойниц. Мёртвые арбалет за то и любят, что живым он причиняет непоправимый урон, а своих зацепить вовсе не страшно: заживёт как на мертвеце.

А чуть западнее у Эузы-реки — войско живое, человеческое. И смотрится тоже грозно. Блестят кирасы конников правого фланга, ощерились копьями пехотинцы на левом фланге и в центре. Лучников за спинами пехотинцев совсем немного, но достаточно, чтобы в нужный момент мертвецов раздразнить — на большее стрелкам рассчитывать не приходится.

И хоть может показаться, что силы равны, но то — до начала битвы. Как только начнутся потери, сразу и выяснится, чьё войско уязвимей. Да с умной головой на шее и заранее ясно, что живым людям против мёртвых долго не выстоять. Ибо те не только снаружи покрыты надёжными панцирями, но и изнутри налиты по уши намертво заживляющими бальзамами.

И всё же одна надежда у живых есть: парящий над боевым построением Живой Император верхом на громадном белоснежном драконе. Глядишь на него — и как не впечатлиться сдержанной силой в осанке великого человека…

Да только намеренное заблуждение это всё. Никакой тот человек не император, а двойник, актёришка, нанятый в очередной раз ловко сыграть роль. Истинного императора отравил враг, а Живым-то Императором кого прозвали? Разве актёришку? Нет, разумеется, Драеладра. Того, кто командует войском на самом деле…

— А почему мертвецы не остались в городе? Зачем они расположили своё войско под стенами, где до него было так легко добраться? — принялся выяснять умненький Алазарт. Слишком умный, от Мадротора с Куркнартом ему за то не раз уже попадало.

— Они не чувствовали себя уязвимыми. Мёртвый военачальник откровенно издевался над войском Живого Императора. Ну, вернее, пытался издеваться. Чувства юмора мертвецам часто недоставало.

— Значит, мертвецы стали под стенами Пибика по глупости?

Гатаматар кивнула, но потом сочла нужным действия мёртвых немного и оправдать:

— Пибик — маленький город. Такие силы в нём разместить сложно, вот и поставили под стенами.

— А откуда же они туда пришли? — спросил Куркнарт.

— Из Пибика.

— Вы смеётесь, Великая Мать? — хором промолвили Куркнарт и Техаватар.

Мать-Драконица действительно не удержала улыбки, но сказала серьёзно, даже строго:

— Вы не учли, что Пибик — пещерный город, выстроенный подземельными мертвецами, вышедшими на поверхность в этом самом месте. А значит, он сообщался поздемными ходами не только с соседними пещерными городами, но и с Подземным мировым ярусом.

— Ну, ты понял?! — Мадротор промаху Куркнарта так сильно обрадовался, точно сам ориентировался в вопросе намного лучше.

На самом же деле оба незадачливых «претендента» не отягощены историческими знаниями. По лености и некоторой даже глупости. Если бы вдруг случилось кому из них занять драеладрово место — не повезло бы ни им самим, ни всей могучей небесной расе. Ведь зачем дракону абсолютная память, как не для того, чтобы помнить историю — свою и мировую.

— А кто скажет, зачем Живому Императору было подходить к Пибику?

— Ну, чтобы его захватить. Отбить у мертвецов, — быстро сообразил Мадротор. И снова мимо.

— Нет. Войско живых пришло разрушить Пибик.

— Серьёзно? — Мадротор искренне удивился.

Зато малыш Алазарт догадался верно:

— Пибик надо было разрушить, чтобы мертвецы из него не лезли на территорию Эузы, ведь так? — за что получил куркнартовым хвостом по шее. Получил будто ненароком, но уж Гатаматар-то знает цену подобной неуклюжести.

— Да, — сказала она, — молодец, Алазарт! А тебе, Куркнарт, должно быть стыдно: не обижай старших. Пусть ты и крупнее, но размеры не отменяют права старшинства.

Миг — и уже Мадротор Куркнарту врезал когтистой лапой. Якобы в отместку за товарища, но на самом-то деле…

— Позвольте, Великая Мать? — почтительно молвил Ардарег, самый старший и крупнейший из последней стаи воспитанников.

Гатаматар согласно склонила голову, и старший среди младших резво навёл порядок: зарядил когтем в глаз Мадротору, чувствительно щёлкнул хвостом Куркнарта, да к тому же и Алазарта знатно припечатал крылом к лежанке. То ли ему собиралась позволить великая Мать-Драконица?

— Я знаю всю эту историю, — между тем продолжал Ардарег, не давая Гатаматар что-либо возразить на его чрезмерные действия. — Драеладр с войском пришёл к Пибику с востока, ведь так? А перед тем он уже разрушил три-четыре таких же пещерных города вдоль Большой тропы мёртвых — там ему почти не оказали сопротивления. Пибик, таким образом, был последним, самым западным городом, выстроенным мертвецами на территории Эузы.

— Да, — кивнула Гатаматар, — западнее уже Бегон.

— И именно там, под Пибиком, раздосадованные действиями Драеладра мертвецы решили дать ему показательный бой. Потому и встретили его перед городом, а не внутри — ведь город они хотели сохранить.

— Всё верно, — порадовалась его знаниям Гатаматар, — только мертвецы пока не догадывались, что им противостоит дракон. Думали, им так и не удалось убить императора-человека.

— Чуток просчитались, — робко ввернул Алазарт.

Да уж, Гатаматар прекрасно запомнила ту интригу. Глупые мертвецы смотрели во все глаза на парящего над войском полководца, и всё-таки видели не то, что там было, а нечто иное. Якобы Живой Император сидел верхом на послушном ему драконе, а на самом-то деле Живой Император свободно летал с подставной куклой на спине.

Важная разница, если учесть, что от драконов мертвецы ожидали бы драконьей логики, а от людей — только человеческой. Очень по-человечески было бы напасть, раз уж пришли. Вот мертвецы и ждали нападения, но не атаковали сами, чтобы не удаляться от стен города.

Подошедшие же с востока человеческие полки не стали ни штурмовать Пибик, ни осаждать. Вместо этого они обогнули город по широкой дуге и остановились западнее Пибика — между Эузой-рекой и Большой тропой мёртвых. На таком расстоянии, чтобы арбалетные болты от городских стен при всём старании не добили.

А там стояли особые арбалетные машины — многострельные, бьющие намного дальше привычного. И при каждом стрелке трое помощников — чтобы вовремя подавать болты и взводить множественные тетивы.

Наивные мертвецы не подумали, что их арбалетчиков, недурно замаскированных в нишах стены у бойниц, с высоты так хорошо видно. Если бы смотрел человек — не заметил бы. А у Драеладра глаза куда совершеннее. Всё, что можно рассмотреть с воздуха, его взору открыто, а места укрытия при каждом арбалетном гнезде даже во тьме ночи подсвечиваются.

Разглядел Драеладр и мертвецкий засадный полк, схоронившийся в поросшем чахлыми кустами овраге чуть южнее, чем можно заметить из Пибика. Зачем мертвецам понадобился там засадный полк, Гатаматар толком и не разобралась. Верно, уж больно подходящим для засады показался им тот овраг среди ровной пустынной местности — грех не воспользоваться. Даже в полной уверенности насчёт непобедимости основных сил.

С этого-то наполненного неприятелем оврага Драеладр и начал разгром вражеских сил. Начал сугубо по-драконьи, без лишнего бряцания рукотворным оружием. Выбраться-то из того оврага на ровное место можно было лишь в трёх-четырёх местах. Что стоит каждое из этих мест перекрыть одному-единственному дракону?

Четверо драконов у Драеладра с собой было. Даже пятеро, если считать и Гатаматар. Только её можно не считать, ведь она участвовала в битвах так, как сама почитала за нужное. Дышать огнём и дымом на хитрую засаду мертвецов в том овраге она, например, не стала. Не материнское это дело! А вот спасти Драеладра от чьих-нибудь наземных или подземных козней — это самое что ни на есть материнское.

Из жёстко закреплённого у бойницы арбалета попасть по дракону высоко в небе — пустая затея. Но какой-нибудь магической пакостью из некромантского арсенала — почему нет? Какие-то из пакостей против драконов не работают, но ведь не все.

Если что, Гатаматар заслонила бы Драеладра. Вышло бы или нет, не ей судить, а всё-таки честно бы попыталась. Однако то ли среди мертвецов не случилось сильных некромантов, то ли те настолько прочно убедили себя, что противник человечен и глуп, но покушений на дракона, несущего двойника императора, так и не состоялось.

Бойня в овраге выглядела не особо захватывающе. Пойманные мертвецы медленно, по одному-двое вылезали, пытаясь отмахиваться плавящимся оружием, драконы их поливали слаженным огнём из четырёх пастей. Смрад от палёных бальзамов стоял такой, что и в стенах Пибика, наверное, был повод их унюхать и всполошиться. Но мертвецы на свою беду не различают запахов.

А драконы — уже на свою беду — различают. Такой вони, как здесь, в эпицентре битвы, мало кому прежде довелось обонять. От неё тошно сводило животы и неприятно кружило драконьи головы. Гатаматар летала поодаль, но очень живо представляла чувства и ощущения своих воспитанников — и искренне удивлялась, как они ещё держатся.

Держаться пришлось долго, ведь мертвецы в овражном котле представляли не шуточную силу, теперь из захлопнувшейся ловушки они пёрли медленно, но настойчиво, по-мертвецкому методично. Стоило кому-то из одурманенных воздушными миазмами сородичей Драеладра дрогнуть, отступить, остановить испепеляющий огонь, как мертвецы долгой вереницей потянулись бы из котла. Догонять их потом, истреблять по одному, лихорадочно возвращаясь к оставленной бреши, через которую лезут всё новые и новые — задача намного сложнее исходной.

Легко догадаться, к чему привёл бы прорыв хоть одного мертвеца — учитывая, что под Пибиком силовой перевес был на их стороне. Нет, конечно, и Гатаматар летала поблизости, в случае прорыва, наверное, помогла бы — но она горда, что её воспитанникам помощь не понадобилась. Настоящий дракон за материнское крыло не спрячется, ведь так говорят на советах мудрые голоса Старейшин.

Когда засадный — или ловушечный полк был в овраге до конца истреблён, а это, с учётом количества мертвецов, заняло больше суток, пришёл черёд пустить в дело засадный полк самого Драеладра. Ведь и он прятался поблизости, только что не на земле: завис в небесном замке, укрывшись за телом самой неповоротливой тучи.

Тёмное время дня позволяло замку передвигаться без лишней маскировки. Зависнуть над оврагом, сбросить пару верёвочных лестниц: одну для спуска людей, другую для подъёма людей с поклажей — и бойня незадачливых мертвецов неожиданно для Гатаматар наполнилась новым смыслом.

Груда доспехов с мертвецкими опознавательными знаками под прикрытием ночи перекочевала из оврага на борт воздушного замка. Люди наскоро переоделись — и замок двинулся к новой точке. Теперь он завис высоко над Пибиком. Арбалетчики на стенах — вот кого наметил Драеладр в качестве новой тактической жертвы. Замаскированные в многочисленных стенных нишах, готовящие живым людям смертельные сюрпризы из скорострельного своего дальнобоя.

К утру изрядный участок стены вместе с надвратной башней оказался в руках переодетых гвардейцев Живого Императора. И лишь тогда началась настоящая битва живых и мёртвых людей — уже почти без ухищрений, ибо дольше скрывать свой успех от мёртвого неприятеля сделалось невозможно.

Рассказывать последние эпизоды битвы при Пибике Гатаматар приходилось через силу. Всё-таки, драконы в них не участвовали — только люди живые и мёртвые. Людские битвы — какие это всё-таки неэстетичные свалки с труднопредсказуемым исходом, редко напрямую зависящим от сил и умений отдельных бойцов. Описать такую свалку и не потеряться в малозначительных и неразумных движениях сторон — искусство, которым Драконица-Мать владела не вполне. Так зачем же множить своими речами неразумный хаос?

Полки, опиравшиеся флангом на Эузу-реку, засветло двинулись к Пибику. Враг приготовился отражать атаку, но смирно стоял под стеной города, собираясь наброситься на пришельцев лишь тогда, когда залпы из настенных арбалетов облегчат их рукопашную задачу.

Но арбалетные машины, во-первых, долго молчали, а как заговорили — ударили прямиком в мертвецкие спины. И пусть мёртвого из арбалета уложишь вряд ли, но всё же ввести его в жестокое замешательство — задача вполне посильная. И даже более чем.

Сначала мёртвые пехотинцы под стенами старались не замечать болты, засевшие в собственных телах: подумаешь, недолёт. Но когда «недолёты» с каждым залпом стали красноречиво множиться, мёртвые мишени поняли: Пибик принадлежит не им. А дальше нарушился мертвецкий строй: часть мертвецов встретила живые полки, наступающие вдоль реки и Большой тропы смерти, другая же часть в гневе понеслась штурмовать городские стены, не разбирая, где засели переодетые чужаки, а где сохранивший верность Владыке Смерти мёртвый гарнизон…

— Только благодаря хаосу и смогли победить, — закончила Гатаматар. — И то жестокой ценой. Живых людей полегло чуть меньше, чем мертвецов, а мертвецы-то были выбиты все. Конечно, без военных хитростей Драеладра и того бы не получилось.

Жестокая, во многом несправедливая правда.

* * *

На девятый день послушать рассказы Гатаматар о Драеладре явились три сотни драконов. Чуть ли не все воспитанники Великой Матери, а может, и все, ведь очень многих уже просто нет. Слева такая куча летучего народу поместиться не могла — пришлось потеснить лежанки советниц в правой части зала.

— А что делал Живой Император после победы при Пибике? — спросил Мадротор. Спросить-то спросил, но как-то незаинтересованно. Другие драконы привычно поддержали просьбу товарища.

Чувствуя, что история жизни Драеладра — лишь повод поговорить, Гатаматар пролетела скороговоркой всю оставшуюся часть войны войска Живого Императора с мёртвыми воинами Владыки Смерти.

Подземный ход в Пибике запечатать удалось — как и предыдущие успешно взятые мертвецкие города на южных территориях Эузы — малонаселённых и тем более уязвимых, лёгкой добычи для вылезающих из-под земли мертвецких орд.

Проход замуровали тяжеленными камнями, обрушили в пропасть ведущий в наземную часть города подъёмный мост, завал зачертили драконьими магическими печатями — некроманты такие так просто не сковырнут.

Пока всё запечатывали, к врагам из Подземельного мирового яруса пришла запоздалая подмога. Мертвецы стучались, просили и угрожали, но кто ж их теперь-то выпустит. Они и ушли восвояси.

А Драеладрова армия, дождавшись присланного по Эузе-реке подкрепления, отправилась развивать успех далее вдоль Большой тропы мёртвых. Из Эузы-то врага выгнали, но Восточно-Человеческая империя намного шире. Если ты назван Живым Императором, приходится заботиться и об остальных уголках империи.

Следующим сражением после битвы при Пибике было взятие Бегона — ближайшего к западным границам Эузы пещерного города. В нём полководческие таланты Драеладра раскрылись ещё сильнее. Крупных людских потерь удалось избежать, а подземному Владыке не помогли даже конные отряды элитных посланников Смерти, так и норовящие прорвать фланг и заехать с тыла.

— Слишком много врёт им Владыка Смерти, — подытожила Гатаматар исход Бегонской битвы, — потому-то у этих посланников даже крылатые кони не летают, а все притворяются, будто так и надо.

После Бегона помогли правителю Уземфа изгнать двуличных приспешников мёртвого Владыки — далеко в пустыню, откуда они грозились, но так и не сумели вернуться. Пришли на подмогу восставшему против мертвецов Карамцу, затем осадили Глукщ, параллельно вышли к Адовадаи, заняли Отшибину и поглядывали уже на тотально вражеский Цанц. Увы, под Цанцем и в Отшибине наступление захлебнулось.

Под угрозой окружения Драеладр отвёл своё сильно потрёпанное войско к границам Эузы. По мере этого отступления Восточно-Человеческая империя теряла земли. Откололась Отшибина, Глукщ, Бегон. Их правителей можно понять, ведь с уходом эузцев они оставались один на один с ширящими своё влияние мертвецами.

Но и Владыка Смерти Живого Императора испугался. Настолько, что с тех пор не решался вторгаться в Эузу. Не решался в настоящем, хотя вторжениями будущими заранее гордился всякий недалёкий мертвец…

* * *

Гатаматар не ошиблась. Вся та масса драконов-воспитанников, которая теперь её посещала словно бы в поисках руководства в жизненном полёте, действительно утрачивала интерес к её воспоминаниям о снежно-белом Живом Императоре. Они словно бы даже перестали себя отождествлять с Драеладром. Да и обратить на себя внимание никто из воспитанников, казалось, больше не пытался. Излечились от иллюзий?

Может, предположила Гатаматар, в толпе, где таких же, как ты «новых драеладров», минимум триста душ, у них попросту не получается ощутить себя единственно-избранными?

Или, что вероятнее, в трёх кланах определились с претендентами на Драеладрово наследство. В таком случае, их теперь, видимо, ровно три, и остальные вынужденно смирились.

И к лучшему, решила Гатаматар. За прошлые дни она уже отчаялась мирить горячих юных драконов, которые бравировали своей уверенностью в неминуемом воцарении. Это с именами Куркнарт, Мадротор, Пандролиар и даже, смешно сказать, Чумпокрюхотамбатр. Никуда не годные слабейшие имена, но каков апломб! Какие задранные клювы!

Апломб, конечно же, от того и берётся, что драконам с такими именами важно ежемоментно доказывать свою значимость. И важно самим в неё верить, иначе станет совсем грустно. Ведь имена — фильты проявления драконических начал. И если родители давали такие имена, получается, уже они в своё потомство не очень-то верили.

И если весь апломб её воспитанников водночасье пропал, а на неё смотрят какие-то маловыразительные потерянные глаза, в которых, поди, только провидица Бланш и разберётся…

То не говорит ли сие об одном: после смерти Драеладра случилось что-то ещё? А Гатаматар одна лишь не в курсе, так как отправила всех своих советниц на длительные поиски Старейшин для приглашения на Совет.

— Что случилось? — Гатаматар спросила Куркнарта, который выглядел чуть менее потерянным, чем другие.

— В нашем клане снесено яйцо, — прямо сказал тот.

— Кем снесено? Кто мать?

— Лулу Марципарина Бианка, одна из человеческих дочерей умершего Драеладра, — потеснил Куркнарта более осведомлённый Палахатор.

— Что ж… — Гатаматар взвесила новость. — Поскольку есть основания наречь дракона Драеладром, смены династий можно избежать. Это, без сомнения, к лучшему.

— К лучшему, — мрачно откликнулся Палахатор. Он происходил из рода Горпогурфа, в котором уже строились новые планы. И вряд ли появление на свет нового Драеладра во все эти планы вписывалось.

А Мадротор, соединивший роды Рооретрала с Ореолором, процедил с откровенной злобой:

— Ну, ещё неизвестно, вылупится ли он живым.

* * *

Кому как, а самой Гатаматар успокоительная новость о том, что в клане Драеладра всё-таки ждут наследника, пришлась как нельзя более кстати. С совершенно иным чувством она теперь ждала возвращёния своих четырёх советниц.

И вот они стали возвращаться. Одни были в курсе снесённого яйца, другие нет, но ни одна не сообщила Драколнице-Матери чего-то нового, ведь самая талантливая, первая из советниц Хинофатар была послана намного дальше всех и «наиболее надолго», как выразилась одна из её косноязычных сестриц.

Когда же Хинофатар вернулась, то с лёту запросила прогулки наедине с Великой Матерью. Поскольку принесенная весть — не для всех.

Гатаматар уточнила:

— Твоя новость — о яйце Драеладра?

— Не только, — отозвалась Хинофатар. И в тоне её звучало явно изображаемое для воспитанников торжество, на дне которого едва слышно плескалась тревога.

* * *

— Клан Рооретрала ведёт себя странно, — сказала Хатафатар, как только они с Матерью-Драконицей отлетели достаточно далеко от Небесного дворца, чтобы выйти из области слышимости его многочисленных воспитанников.

— Не смирился с крушением надежд на власть?

— Хуже, — советница помрачнела и даже поёжилась прямо в полёте, — там какая-то эпидемия, а скорее всего, колдовство. Они… подхихикивают.

— Что делают?

— Подхихикивают. О чём ни спросишь — сперва хихикают, а потом уже отвечают. И не один, не два дракона. Я специально с полутора десятками разговорилась, проверяла. Симптом есть не у всех, но тех, у кого нет, сущие единицы.

— А не могли они нарочно — над тобой хихикать?

— Не думаю, хотя выглядело так, будто надо мной, — с кислой миной признала советница.

— А как вели себя другие кланы?

— Не хихикали, это точно.

— А никто ли не засыпал во время беседы? — неожиданно для самой себя спросила Гатаматар.

— Было! — изумлённо признала советница. — Как вы догадались, Великая Мать? На островах Ореолора драконы двигаются, словно сонные мухи. Замедленно летают, замедленно говорят — точно и сами они, и звуки от них так и зависают в воздухе… Это чьё-то колдовское наваждение?

— Нет, — ответила Мать-Драконица на ходу вспоминая давние драконьи предания. К сожалению, это проявилась исходная природа кланов. Но что-то, конечно, заставило её так проявиться.

— Исходная природа? — переспросила советница. Гатаматар поняла, что говорит загадками.

— В полном имени Рооретрала, как оно прежде звучало на стародраконьем, есть особая особый оттенок смысла, неочевидный сейчас. «Злобный хохот» — так его можно перевести. Эта старинная смысловая составляющая имени лежит в основе главных несовершенств его клана.

— В самом имени заключён этот хохот? — поразилась Хинофатар.

Гатаматар кивнула, совершая нырок вслед за кивающей головой:

— Хохот долгое время не проявлялся. Залогом его молчания была сила целителя-Драеладра — ещё того, легендарного основателя династии. Надеюсь, остальное понятно?

— Да, — советница поспешила включиться в предложенную логику, — Разумеется, эта сила передавалась в династии от одного Драеладра к следующему. Когда же последний Драеладр стал слабеть, а затем и умер, оковы на древнем хохоте тут же ослабли. Теперь самый сильный драконий клан — страшно подумать…

— Будем надеяться на нового Драеладра, — смиренно промолвила Гатаматар, — когда он вылупится, посмотрим, останется ли симптом. Конечно, если хохот сохранится и тогда — то всей нашей расе несдобровать. Но будем надеяться на лучшее, — и Мать-Драконица свечой взмыла вертикально вверх.

Снизу донёсся чуть запорздалый голос Хинофатар:

— А что же с Ореолором? Он в моменты слабости Драеладра усыпляет собственный клан? И в том специфическая патология этого имени?

Умничка первая срветница: ловит прямо на лету! Точнее лишь буквальный перевод имени: «жизнь во сне».

— А Горпогурф?

— Его имя, — задумалась Гатаматар, — означает помимо прочего «порабощённый разум». Вот только ума не приложу, в каких внешних признаках это может проявляться. Зато внутренние признаки наверняка не приятнее «хохота» или «сна».

Всей глубиной снизошедшего на неё знания Великой Матери первая советница прониклась уже на обратном пути к Небесному дворцу Гатаматар. Голос Хинофатар сделался взволнованным до экзальтации, когда она воскликнула:

— Великая Мать, да вы ведь самая мудрая в нашем мире!..

Гатаматар осталось загадочно промолчать. Не пояснять же советнице, что такие восторги всеведения оставляют по себе моменты соприкосновения с драконьим праязыком, что Мать-Драконица при всей своей древности всё же не современница ни стародраконьего языка, ни, тем более, легендарных событий. И уж точно незачем знать умненькой Хинофатар, что сведения о древних значениях имён основателей кланов почерпнуты Матерью (от кого бы она подумала?) — от Бларобатара, одного из тех недодраконов, что внешне неотличимы от людей. А Бларобатаром — смешно сказать — из человеческих преданий, посвящённых драконам.

* * *

Когда наконец собрался Совет Старейшин, особенно яркого впечатления он по себе не оставил. Ещё бы: драматическое соперничество рвущихся к верховенству кланов было в который раз подменено формальностью.

Прямой потомок ушедшего Драеладра, по сути, внук, рождённый в яйце младшей из его человеческих дочерей — разве может его отстранить от великих предначертаний судьбы справедливый дракон-Старейшина? Нет, ведь всякий Старейшина мнит себя точно таким же предначертанием судьбы. Что ж этим двум предначертаниям уж между собою-то делить?

Кто-то, конечно, высказывал и трусливую мыслишку вполне из мадроторовского репертуара: мало ли что из яйца-то вылупится, да и выживет ли оно? Но большинство Старейшин сомнения не поддержали. Что же может вылупиться из драконьего яйца, кроме как сам дракон? Людям-то там делать нечего, внутри яйца-то. А в живучести драконов сомневаются лишь явные их недоброжелатели, да и то самые недалёкие из них.

Гатаматар была не одинока в уверенности: из яйца рано или поздно вылупится Драеладр. А будет ли он столь же хорош, как и предыдущий? Ну, так имя же порукой. Кого отважились наречь Драеладром, тот получил самое совершенное драконье имя. Откуда же взяться отдельным несовершенствам?

И Драеладр не подвёл. Пусть и не сразу, как его ожидали, а очень постепенно, но ведь вылупился! Удивил собой человеческий город Ярал, где жила его матушка Лулу Марципарина Бианка.

Пока маленький дракончик собирался с силами, чтобы показаться из яйца, Гатаматар имела преизрядное количество тревог и забот. Надо было не только следить за ситуацией в Ярале, но — по возможности — не терять из поля зрения и три раздосадованных клана.

Правда, чтобы не повторить прежней ошибки (той, когда Мать-Драконица очутилась без единой свободной советницы, отправив Хинофатар и других собирать Совет Старейшин), теперь Гатаматар постаралась направить в гнездовья кланов не узнаваемых дракониц из своей свиты, а лучше — простых воспитанников. И воспитанников не каких попало, но, по возможности, верных лично ей и, вместе с тем, принадлежащих к интересующему клану.

Так, Мадротора Гатаматар попросила приглядывать за происходящим в клане Рооретрала: мол, есть ли там по-прежнему хохочущие драконы, не идёт ли хохот на убыль — и что насчёт хохота думает сам глава клана и его ближайшее окружение.

К Ореолору — приглядеть за спящими — Гатаматар послала Курдрегона. К Горпогурфу — Алазарта.

В человеческий же город Ярал, чтобы приглядывать за нововылупившимся Драелалдром, дракона на постоянной основе не пошлёшь, очень уж он там будет заметен. Человекообразный дракон — другое дело. Вот Гатаматар и обратилась к Бларобатару. Как-никак, разведчик, да притом представляет в Ярале именно драконью сторону.

— Если что, — говорила Бларобатару Мать-Драконица, — связывайся со мной. Угрозы жизни Драеладра, странности в его собственном поведении — всё меня заинтересует.

— Если возникнет угроза, — серьёзно отвечал Бларобатар, — обязательно обратимся. — К счастью, в Ярале пока всё спокойно, но мало ли…


Глава 5. В том гробу твоя невеста

Лулу Марципарина Бианка, родительница дракона. Звучит пышно. Звучит торжественно. Но что скрывается за пышным торжеством? Эх, что только не скрывается. Лулу надеялась, что выдержит. Ради маленького Драеладрика, только вылупившегося из яйца. Ради жизни.

Но где же сыскать в её жизни просвет? И чем ей удастся накормить несмышлёныша, кроме женской обиды? Увы, Лулу Марципарина давно уже сосуд с обидой, и сколько сосуд ни взбалтывай, опасное содержимое не преображается: оно законсервировано, как законсервирован её любимый — чем-то невнятным прогневивший небеса рыцарь Чичеро.

Чичеро спрятан в сундук. Марципарине сказали, что выпустить его из сундука — неверный ход, ведущий к проигрышу весь высокогорный Ярал и Эузу впридачу. Дело в том, что в беднягу Чичеро вселился демон, и не какой-то там, а главнейший, и сможет ли рыцарь контролировать демона, если выпустить их из сундука — кто же сможет поручиться?

Два человека могли принять решение о том, чтобы отпереть сундук: Бларп Эйуой и Эрнестина Кэнэкта, главные разведчики Ярала. И у первого, и у второй достало бы авторитета, чтобы сделать это в одиночку. Достало бы — но не достало.

И Бларп, и Кэнэкта причисляют себя к друзьям Лулу Марципарины, и даже к друзьям Чичеро Кройдонского, но дружба дружбой, а есть у них и обязанности. Обязанности таковы, что дружеские чувства не могут руководить их поступками безоглядно. Выпустишь друга, оглянуться не успеешь, а придёт конец всему Яралу. Оправдывайся тогда, стоя на пепелище, высокими и добрыми переживаниями, заслонившими чувство долга. Разве Лулу сама не понимает этой тяжести выбора?

Понимает. Но от понимания не легче.

Кстати, от её понимания точно так же не легче и тем двоим, способным решать. Марципарина вежливо молчит, но они-то знают цену её вежливости. И потому все её не высказанные доводы обращают к своей совести сами. Во всяком случае, она думает, что это так.

Совести Эрнестины Кэнэкты пришлось особенно туго. Как-никак, в её мотивации оставить Чичеро в заточении чувство долга не одиноко. Самое жалкое эгоистическое стремление — даже не к счастью, а к последним её крохам, урванным у подступающей старости… Как ещё можно определить страсть разведчицы к умелому в любви карлику?

Думая об Эрнестине в таком тоне, Лулу тоже чувствует свою неправоту. Она останавливается, не высказывая самых ужасных обвинений, ибо понимает: сердцу не прикажешь. К тому карлику, которого Кэнэкта избрала в любовники, сама Марципарина неравнодушна. И в тот же момент несправедлива: она не видит в нём отдельного человека. Так уж случилось, что для неё этот карлик — не более, чем часть её собственного любимого. Вернуть Лулу Марципарине Чичеро — значит обездолить Кэнэкту. Может быть, и всерьёз обездолить — и чем тогда сама Лулу будет лучше и выше своей эгоистичной подруги?

С другой стороны, чтобы быть лучше и выше, ей что, самой должно отказываться от счастья? И потакать несправедливости и дружескому вероломству? Вот до чего тугой завязался узел: одним лишь умом не распутаешь, разорвёшь только силой, а всякая сила будет неправедной.

По правде говоря, чего здесь не понимать? Соперничество в любви убивает дружбу — давно известная опытная истина. И то, что предметы любви у Марципарины Бианки и её подруги-разведчицы разные — лишь кажущийся факт. Раз уж так получилось, что одноглазый Дулдокравн — это не только самостоятельный карлик, но и составная часть Чичеро…

Но полно, допустимо ли видеть в людях вообще, да и в отдельных человеках — «составные части»? Может, любовь Марципарины — несусветная блажь, от которой стоило бы для общего блага отказаться? Ведь это любовь — к мертвецу, более того, к существу составному, к продукту некромантского изощрения, которое вплело в противоестественный синтез живых людей…

Если такое решение и впрямь лучшее, то оно — без горечи и не скажешь — уже выполняется. Выполняется само собой, и помимо каких-либо «благородных решений» со стороны Лулу. И результат понятен: оно Лулу убивает. Ибо — опять-таки — сердцу не прикажешь… И любовь — зла. Любовь к мертвецу — так точно.

Смешная, поди, коллизия? Чтобы сохранить добрые отношения с подругой, Марципарина должна умереть. Чтобы восторжествовала жизнь и справедливость — умереть. Чтобы не подвергать опасности Ярал — опять-таки умереть. Ясное дело, не сразу. Но и не понарошку. Кажется, в детстве, живя среди одних мертвецов, Лулу смотрела на мир чуток веселее.

Есть статус-кво, который Лулу медленно убивает. Его можно нарушить, но нарушение чревато большими разрушениями сразу — и дружбы, и жизни, и всего Ярала… Где в своих рассуждениях Бианка ошиблась?

Не так уж и странно, что милая подружка Кэнэкта о заветном сундуке даже говорить избегает. Она из последних сил хранит статус-кво, при котором к напряжённому внешнему благополучию примешаны крупицы её личного счастья. Ещё бы, ведь и у неё тоже своя любовь, и эта любовь такого свойства, что возвращение Чичеро из сундука ей наверное помешает. Где найдёт счастье Марципарина Бианка, там Эрнестина Кэнэкта потеряет.

Но, кажется, рассуждение уже пошло по кругу. Как обычно, Лулу повторяется. И повторения — верный знак того, что никакого решения нет.

Лучшее средство от повторений — рвать. Рвать закольцованную нить рассуждений, делать с ней то, на что Марципарина редко идёт в отношениях со значимыми людьми. Кэнэкту никак не изымешь из жизни — нету сил, да и неправильно это, а вот из мыслей, на какое-то время — уже получается.

И, послушная собственному решению, Лулу оставляет в покое удушающий её узел отношений с Эрнестиной Кэнектой, чтобы перейти к той части узла, в которой дышится намного свободнее. Хотя всякое чувство свободы выявит свою иллюзорность, если узел — Гордиев.

Кто и мог бы спасти рыцаря Чичеро из его тяжёлого кованого гроба, так это Бларп Эйуой — человек, не имевший от его заточения никаких личных выгод. Совсем никаких. Надо лучше знать Бларпа, чтобы говорить об этом наверняка, но Лулу не сомневалась: разведка в широком смысле и составляла его личную жизнь. В широком — это вместе с исследовательскими перелётами на воздушных замках, с долгими периодами скрытной жизни в разных городах и замках, с проникновением в тайны редких библиотек и собирательством фольклора.

Выгод от заточения рыцаря Бларп Эйуой не имел, а вот ущерб наверняка чувствовал. Сотрудничество с Чичеро для него, наверное, не было бесполезным. Столько славных дел совершено вместе (вот, хотя бы, победа над великаном Плюстом из замка Глюм), столько ещё могло предстоять…

По правде говоря, был и момент, когда к решению выпустить товарища наружу Бларп Эйуой приближался совсем вплотную, но полностью взять ответственность на себя — всё же не мог и не хотел. В тот раз он спросил у Чичеро — да, прямо так, постучал по сундуку и спросил:

— Если я отопру замок, сможете ли вы гарантировать покорность демона? — или как-то наподобие, точнее Бианка уже не помнит.

И Чичеро тогда ответил:

— Нет, не смогу, — это глупо, но ответил именно так. Что, спрашивается, оставалось делать Эйуою?

Попрощаться, уйти.

Вспоминая ту, пусть недавнюю, историю, но с каждым днём, неделей, месяцем, годом уходящую в прошлое, Лулу Марципарина вновь и вновь силилась понять мотивы обоих участников столь краткого диалога у сундука, понять, быть может, лучше и точнее, чем они сами, — с тем, чтобы на новой основе.

Почему Бларп запросил гарантий на то, что Чичеро не мог ему гарантировать, в сущности, понятно. Ему, как разумному человеку, нужен был повод, чтобы выпустить товарища. Чтобы не «ни с того ни с сего».

Повод требовался, чтобы убедить себя, что появились хоть какие-то новые основания для этого акта милосердия. А заодно, быть может, и для того, чтобы подтвердить: прежние причины не выпускать мёртвого рыцаря из сундука были достаточно вескими. Мол, посланник Смерти посидел в сундуке, поразмыслил и — достаточно «перевоспитался», чтобы захотеть понадёжнее прежнего контролировать своего демонического попутчика.

В такой позиции Бларпа легко заметить изрядную долю слабости. Лживая, по сути, позиция. Закрывающая истину от себя, от Чичеро, да и от всего горного Ярала. С чем-то важным Эйуой не готов встретиться, вот и уходит, как только может.

Получается, хитроумный разведчик предложил Чичеро поучаствовать в своей хитроумной игре, тот же, как рыцарь, исполненный истинного благородства, с негодованием отверг сию сомнительную основу для своего освобождения. То есть…

То есть, обиделся, что ли?

Нет, уж для чего-чего, а для обиды у Чичеро, конечно, было крепкое основание, проверенное долгим сроком заточения в сундуке. Но: вот так обидеться и отказаться выходить? Когда тебя ждут — какие-никакие, а дела, когда тебя, наконец, ждёт любимая женщина?

Нет уж, такая обиженная реакция посланника в картину мира Марципарины никак не укладывалась. Пусть ты даже трижды негодуешь на произвол заточителя, дело-то понятное, но к чему же оно должно подтолкнуть? Доказать Эйуою его лживую неправоту — раз. Если не удаётся доказать — обругать его, ударить, а то и схватиться в честном поединке на мечах — вот в чём проявилось бы подлинное рыцарство. Да, условием такого поединка была бы тактическая хитрость: согласиться с Бларпом понарошку, а потом… Этак и для Чичеро вопрос бы разрешился, и несправедливым обидчикам был бы преподан хлёсткий и красивый урок.

Но — вовсе отказаться выходить? Да чем ты тогда лучше?

Кто не выходит из сундука, когда его готовы уже выпустить — всё равно с каким объяснением — тот или полный дурак, или индюк напыщенный.

Чичеро не дурак, во всяком случае, не полный — Марципарине ли не знать? Да, он мёртв, он разрушен и много чем обделён, однако понять, к чему приведёт отказ контролировать демона — уж это ему под силу.

А значит, упёрся из принципа. Не подумал о тех, кто во встрече с ним очень нуждается. Не подумал даже о троих карликах, без которых его нет. И о любви своей не подумал — только бы поставить на место Эйуоя. Так какой же отсюда следует вывод?

Напрашивался неутешительный для Марципарины ответ. Похоже, она рыцарю в сундуке вообще не нужна. Это от неё он прячется.

* * *

Иной раз думается: а не зря прячется. Кто прогневил дракона, тому бы и на глаза ему не попадаться, а уж драконицу — ту сердить опасно втройне. И не в том дело, как она выглядит, а в тех силах, которые бурлят внутри. Что с того, что миру не предъявлена огнедышащая пасть? Пасть для драконов — что труба для печи. Служит для отвода излишка внутреннего жара.

Человек ты, или драконица — кто разберёт? Вроде, больше похожа на человека, и даже самую протяжённую часть жизни причисляла себя к ним. Но люди не несут драконьих яиц. Кто бы чего ни говорил — не несут. Обычно вовсе того и не хотят, но ведь и не могут. Желания соригинальничать здесь мало: нужна подходящая наследственность.

Лулу Марципарина Бианка — из рода породнившегося с людьми дракона Драеладра. Смешно, но истинную свою родословную ей пришлось обнаружить совсем недавно. По дороге в Ярал и в самом Ярале.

А прежде-то думала… Ой, какую ерунду с самого раннего детства ей выдавали за её родовую историю. Внебрачная дочь высокопоставленного мертвеца — в таком происхождении её убеждали с младенчества. Или не внебрачная, а от тайного брака. Или не дочь, а внучка. Но мертвец… О, мертвец поставлен столь высоко, что даже имя его долгое время не называлось. Чтобы верней удивить при первой встрече, когда «всё откроется».

Воспитывалась маленькая Лулу в городе Цанц, в сообщающейся с Подземным ярусом мира пещерной его части. Воспитанием заведовали мертвецы, более того — некроманты. Некроманты часто были умны, попадались среди них и настоящие мудрецы, а кое-кто из подлинных светил некрософии даже мог отнестись к девочке вполне доброжелательно. Из самых авторитетных и самых доброжелательных воспитателей Лулу выделяла некромейстера Гны. Его-то в детских фантазиях она и признала своим отцом.

Гны её не разубеждал, но и не давал подтверждений. Влияние на девчушку ему льстило, но он же и находил причины слишком близко не подходить. Много позже Бианка выяснила, что драконическое начало, жившее в ней, несовместимо с началом мертвецким, разрушительно действует на бальзамированные тела. Но в детстве её посещало лишь смутное ощущение своей инаковости, которое легко было отнести на счёт разницы между ещё живым ребёнком — и взрослыми, ответственно перешедшими в посмертие. Драконы же… О них ей избегали рассказывать, и даже слугам велели подальше прятать иллюстрированные книги.

Что до летящих по небесам драконьих замков — ну так Смерть с ними, с атмосферными явлениями: какой уважающий себя мертвец вздумает их всерьёз обсуждать?

В самом раннем детстве драконическое начало в Лулу Марципарине либо никак себя не проявляло, либо проявления не очень-то ей запомнились. Не зря ведь её опекали некроманты — какую-то часть готовых проявиться стихийных сил её природы они могли прикрыть своими заклинаниями. Именно прикрыть, а не обуздать — на последнее мертвецкая магия неспособна. Ибо «иноприродна», говоря подходящим словечком из хитрого лексикона некромейстера Гны…

Кстати, а как сейчас поживают могучие силы драконической природы в маленьком крылатом сынишке Марципарины? Молодая мать чутко прислушалась, проницая вниманием ночной мрак. Силы спали.

* * *

Драконы сильны, драконы могучи, но прежде того, как усилиться, их могущество тихо дремлет, незаметное для внешнего глаза. В этот ранний период, ключевой для становления всей дальнейшей судьбы драконов, они спокойны, доверчивы и очень уязвимы.

Уязвим и малютка Драеладрик. Но не просто уязвим, а недоверчив и беспокоен. А это не лучшее настроение, чтобы успеть ему быстро развиться в могучую и неуязвимую с земли воздушную крепость.

Ранние треволнения ослабляют. И множат незащищённые зоны на теле, в чувствах, воле и уме. Иной раз, пытаясь разобраться в переживаниях маленького Драеладра, Бианка сталкивается с такими сильными всплесками беспокойства, каких сама доселе не ведала.

Может, это её собственное беспокойство за малыша? Нет. Собственное было бы другим. Лулу Марципарина достаточно хорошо разбирается в своих чувствах, чтобы не путать их с чувствами, приходящими извне. Своё от чужого тонко различается благодаря многим уникальным особенностям, таким, например, как высота звона, качество запаха, вкуса и цвета. Переживания Драеладра для неё — милые, трогательные, совсем не чужие, но притом и далеко не свои.

Отчего Драеладр тревожится? Может, именно оттого, что его будущая драконица-мать в свой период ранней безмятежности была жестоко обманута. Введена в заблуждение о мире и о себе. Хитроумно уязвлена.

Когда-то малышка Лулу, а скорее — просто малышка, мирно спала в драконьем гнезде и была похищена мертвецами. Внешне дракона она ничуть не напоминала, но похитители, уж наверное, знали, кого забрали с собой. Если даже не знал тот из них, кто первым взял ребёнка на руки (исполнителей редко посвящают в неявные детали задачи), то уж наверняка догадывался тот, кто его послал.

Кто же послал? Некромейстер Гны? Может, и не он, но именно в его кураторство малышка затем попала. И в её отношении некромейстер имел какие-то планы, которыми предусматривалось сокрытие её драконьей сути как от её самой, так и от дальнего круга. Сколько мертвецов было посвящено? Теперь уже и не важно: говорят, некромантская гильдия Цанца была полностью разгромлена и вырезана в краткий период захвата города отшибинскими карликами, а Гны тогда же ударился в бега.

Но то пришло потом. А тогда… В городе Цанце традиционно задавали тон две гильдии, всей своей деятельностью ориентированные именно на посмертие: бальзамировщики и некроманты. Первые врачевали мёртвые тела, вторые — мёртвые души.

Тело маленькой Лулу напоминало человеческое, а вот в душе гнездились драконьи силы, потому посвящённые некроманты знали, как сильно они рискуют. И знали, что это дитя — в отличие от чисто людских — они никогда не смогут ввести в посмертие. И всё-таки, зная это, почему-то рассказывали девочке о преимуществах заведомо недостижимого ею состояния. Но зачем? Чтобы поселить в душе зависть?

Или затем, чтобы верней обманывать непосвящённых. Чтобы поменьше внимания привлекать. Желая использовать скрытую драконицу в какой-то своей игре, Гны приложил немалый воспитательский талант и старания, чтобы сделать её поведение малоотличимым от типичного для других детей аристократического сословия. И действительно, в детстве она отличалась от них очень мало, почти ничем. Почти только вечным эскортом из мёртвого слуги, да в придачу одного-двух воспитателей в некромантских фиолетовых мантиях.

Что ж, такие старания, взамен того, чтобы просто «убить дракона» — знак известной меры доброжелательности… Искать ли в последней мысли разумную основу, или видеть одну иронию — это уже дело личного вкуса.

Как и у многих детей аристократов земли Цанц, детство Лулу почти полностью прошло в одиночестве среди взрослых мертвецов. Лишь у кого-то из маленьких отпрысков знатных фамилий в услужении бывали вороватые живые слуги, но чаще — честные и дисциплинированные слуги мёртвые. Такие не взбрыкнут, не позарятся, ведь по условиям контракта заранее предоставляли хозяевам «призрачную шкатулку» с заключённой в неё собственной тенью. Иначе говоря, душой.

С живыми сверстниками (в детстве-то все сверстники были живыми, лишь в пору совершеннолетия их ждал главный некромантский обряд) Лулу Марципарина виделась редко. Сначала — из-за того, что имела неопределённый родовой статус: чья она дочь, некроманты держали в тайне, лишь на что-то смутно намекали. Потом — из-за того, что статус определился. Лулу думала, ей в торжественной обстановке, наконец, скажут, что дочерью она приходится некромейстеру Гны. Однако — ничего подобного! Когда назвали имя «высокопоставленного мертвеца», предназначенного ей в родители, то как нарочно выбрали самое главное из имён города Цанц.

Умбриэль Цилиндрон, Управитель всего Цанцкого воеводства — ведь неслабо же звучит! И пусть на саму воспитанницу некромантов эта весть не произвела всеми ожидаемого впечатления, зато весь остальной город Цанц она просто-таки потрясла и сразила. Ведь Жемчужномудрый цанцкий воевода был произведён в отцы не одной Марципарины. Он приходился отцом и всему городу.

За это его все любили. Ну, или обязаны были любить.

Надо сказать, что город Цанц в пору детства Марципарины ещё не удостоился войти в состав мёртвого Запорожья, но усиленно к тому готовился. Наверное, как и другие пещерные города, расположенные вдоль главной магистрали среднего мира — Большой тропы мёртвых, но всё же поболее других городов. Пусть немногим, но всё же поболее.

Управителя Цанцкого воеводства издавна обуревали честолюбивые планы. Ему хотелось быть вторым мертвецом в некрократии после самого Владыки Смерти — и это, наверное, только для начала. У себя в Цанце тщеславный Цилиндрон поставил почти точную копию Мёртвого Престола из подземных чертогов Владыки Смерти.

Как отнёсся Владыка Смерти к таким амбициям Умбриэля Цилиндрона? Наверное, неоднозначно. Зависит от того, кто таков сам Владыка Смерти, или что он такое. Если ты существо, чем-то подобное человеку, то желание другого человека на тебя походить должно быть тебе лестно. Если же его желание столь велико, что готово тебя полностью скопировать, а то и подменить — то кому такое понравится? В том и неоднозначность.

Да только подобен ли Владыка человеку хоть в чём-нибудь, это ещё вопрос. И в нём — вопреки некромантскому составу своих воспитателей и учителей, Марципарина Бианка так и не разобралась. По правде говоря, некроманты и сами знали о Смерти далеко не всё. И чем меньше знали, тем, как водится, больше темнили — приём строго по секрету и с самым таинственным видом.

* * *

Имена для драконов особенно важны. Для людей они, конечно, важны тоже, но не настолько. Назовёшь человека чужим именем — проживёт и под ним, даже не заметит. А драконы ради своих имён вылетают на поединки. Двоих драконов под одним именем одновременно жить не может.

Имя насыщает дракона энергией. Не само имя её источник, но помимо имени такой энергией не напитаешься. По словам сведущего в вопросе Бларпа Эйуоя, имена сродни фильтрам, через которые представители драконьей расы сообщаются с силой породившего драконов Божества.

Имена несут память рода. Нет, не так. Есть особая память имени, память долгой прерывистой линии, составленной из жизней драконов, которых звали одинаково с тобой. В эту линию включены только предки, но не все из предков, а только те, что имели назначение, сходное с твоим.

Именем дракона определяется его сила: сила воли, желания и ума, сила интуитивных озарений и крепость заклинающих слов. Нарекая имя дракону, не всякий родитель дерзает претендовать на большее. Если претендентов окажется больше одного, право носить загаданное сильное имя придётся подтверждать на поединке.

Самых сильных имён немного, сильнейшее из них — Драеладр. И Лулу Марципарина Бианка может гордиться: снесённое ею яйцо получило именно это имя ещё до появления на свет самого сына-дракона, к тому же, что важно, с полного согласия большинства драконьих родов, собравшихся на совет у драконицы-архиматери Гатаматар.

Самой Марципарины Бианки, правда, на том драконьем совете не было. Но был Бларп Эйуой, чьё драконье имя — Бларобатар — открывало ему дорогу на подобные собрания. Так вот, Эйуой сообщил, что на совете царило беспокойство. Шутка ли: умер старый Драеладр, чьё имя на протяжении многих веков удерживало мировое равновесие.

Без Драеладра кто мог поручиться за неуязвимость небес? Кто мог противостоять дальнейшей экспансии мёртвых, что Срединный мировой ярус, почитай, заполонили? Мать-драконица Гатаматар ни поручиться, ни противостоять не могла, другие драконы тоже.

Требовалось скорейшее рождение нового Драеладра, пока в созданный смертью старого разрыв между временами не хлынули полчища рукотворных существ Нижнего мира. Других драконов, готовых вылупиться, в ту пору не оказалось — только тот Драеладрик, встречи с которым ожидала Лулу. Потому его права на главное династическое имя никто не дерзнул оспаривать.

Именем дракона определяется и его слабость. Слабости у большинства драконов легко заметны: тот неумён, тот несдержан, а у этого крылья скрипят в полёте. Бывают и такие имена, чьи слабости намного сильнее весьма посредственных сил, потому их наречение нововылупленным дракончикам иначе и не объяснишь, как умственной слабостью родителей.

Слабости сильнейших драконов неявны, более того — намеренно держатся в секрете, раскрыть которые подчас позволяют лишь тексты древних мифов. Хитроумный Бларп Эйуой не зря собирает старые поверья, сказки да легенды из разных человеческих местностей. Он-то и разведал, что имя Рооретрала уязвимо для «злобного хохота», что бы это определение ни означало, а имя Ореолора предрасполагает к «жизни во сне».

Так вот, имя Драеладра особенно хорошо ещё и тем, что вовсе не имеет слабости. Точнее, как замечал дотошный Бларп-Бларобатар, эта слабость до сих пор никем не разведана. А если и разведана, как замечал он позднее, пребывая уже в шутливом расположении духа, то — живых разведчиков не сохранилось. Отчего только Бларпу вздумалось на эту тему шутить?

Бианке, вот, к сожалению, не смешно. Тому есть веская причина. Пусть с именем у её Драеладрика всё сложилось благополучно, но… Не чересчур ли медленно он растёт? Если не имя, то что влияет? Если не влияет, то отчего Марципарину посещает такое тревожное чувство, будто не только её семья, но и весь мир накануне краха?

— Могли ли повлиять имена родителей? — допытывалась Лулу Марципарина у компетентного Бларпа Эйуоя.

— Влияние родителей есть всегда, — отвечал тот, — но дело не в именах. Ни у Чичеро, ни у вас, досточтимая родительница, нет никаких наречённых драконьих имён. А человеческие не в счёт.

Ответ исчерпывающий. Но не успокоительный. Бларп упомянул влияние родителей, и ведь да, налицо самая отягощённая наследственность. Чичеро — тот вообще мертвец. Ясно, на телесном уровне Лулу Марципарина Бианка имела дело с тремя живыми карликами, но ведь и карлики выступали не от своего собственного имени. Когда эти люди выступают от собственных имён, идут они к другим женщинам, не к Марципарине. Вон, одноглазый Дулдокравн — тот ходит к Кэнэкте, у них любовь. А чтобы зашёл к «досточтимой родительнице» Драеладра, для того мертвеца Чичеро должно предварительно извлечь из покрытого чарами сундука. Смешно?

Отнюдь не всё благополучно и с влиянием матери. Да, живая. Да, женщина из смешанного человечески-драконьего рода. Но воспитывалась-то мертвецами! Самыми отъявленными — некромантами. Могла ли она не получить от такого воспитания неизгладимый отпечаток на душевных силах?

А имя её? Не несёт ли оно также хитрого некромантского заклятия? Всей драконьей частью своего естества Бианка чувствует: никакого заклятия нет, имя дано вполне искренне, без явного зложелательства. Будто и не врагу. Может, не некроманты давали?

Но почему тогда, стоило матери Драеладра лишь задуматься о собственном имени — и бессонная ночь проходила в сумбурных нелогичных размышлениях, из коих к утру запоминались одни урывки?

И всё же. Лулу Марципарина Бианка — откуда взялось это имя? Ответить просто. Имя далеко не драконье. Всё указывает на то, что его дали мертвецы. Возможно, доброжелательно настроенный некромейстер Гны, который, надо отдать ему должное, пытался малышку понять.

Да, очень похоже. Цанцкий некромейстер — он и далее, когда драконьи силы из Марципарины стали вырываться, как лава из вулкана, продолжал постигать необычную для себя сущность девушки с искренним интересом.

Такой интерес — залог соответствия имени. А ведь имя у девочки-дракона вполне прижилось: не было ею сразу отторгнуто, а там понравилось и вошло в привычку. И составной характер имени не составил неодолимой помехи, поскольку Лулу в идейной своей глубине действительно была Бианкой, а на поверхности — Марципариной.

В самом деле, славные имена, раскрывающие в человеке богатство внутренней сложности. Странно даже представить себя в других словесных одеждах, но в этих трёх платьях — можно щеголять, не боясь соскучиться.

Конечно, в самой тройственности имени может таиться и известная опасность. Перспектива разделения. Но в ней — не некроманты виновны. А внутренняя сложность опыта Лулу Марципарины Бианки как чем-то подобного Чичеро разноприродного существа.

* * *

Кто знает, в чём состояла интрига, в которой цанцкие некроманты надеялись использовать девочку, похищенную из гнезда дракона? В том ли, чтобы во славу Владыки смести с поста Цанцкого воеводы Умбриэдя Цилиндрона — как это и случилось добрых тридцать лет спустя? Или же, наоборот, она требовалась самому Цилиндрону, а задача состояла как раз в удержании власти?

Спросить некого. Одно несомненно, толком использовать её так и не удосужились, а может, и пожалели. Странная для некроманта жалостливость в отношении Лулу исходила от Гны, и если в детстве воспринималась как должное, то по мере взросления всё более удивляла, предрасполагала к мыслям: а что, если официальная версия лжёт? Что, если её отец — всё-таки Гны, а не Умбриэль Цилиндрон?

Последнему до «дочери» в обычные дни и дела-то не было. Только в праздничные, когда протокол требовал её официального присутствия. Да и тогда — Марципарину эмоциональная холодность вознесённого над головами Умбриэля заставляла крепко задуматься. К чему эти спектакли на тему важности родственных чувств? К чему приуроченные к дням её рождения симпозиумы с угощениями? К чему, если она сама Цилиндрону неинтересна?

На торжественные симпозиумы имени себя Лулу приходила с книгой. Знала, что всегда представится возможность уединиться у облюбованного ею фонтана в дальней оконечности Зеркального зала. Пару мгновений займёт формальность открытия симпозиума — и дальше делай, что хочешь. Никто не подойдёт, не помешает. Да и просто не подойдёт.

Когда Лулу Марципарина стала вырастать из девочки в девушку, в ней начали пробуждаться мощные энергии драконической стихии. Умбриэль Цилиндрон этого пробуждения вовсе не заметил, а вот Гны был начеку. Как только Лулу принялась влюбляться в своих воспитателей, некромейстер стал их быстрее тасовать. Только девушка почувствует, что кто-то из них симпатичен ей настолько, что без него она жить не может — а хитромудрый Гны тотчас удалит именно этого мертвеца. Пройдёт час-полтора мучительных страстей — и удивлённая воспитанница вдруг заметит: а жить-то можно! И не так ей важен оперативно убранный предмет воздыхания — подумаешь, свет в оконце…

Дикие желания нежданно захлёстывали Марципарину — и с той же внезапностью отступали. Нахлынет — отхлынет. Накатит — откатит. Заштормит — обернётся апатическим штилем. Вознесёт — укачает.

Странно, что все неожиданные для неё самой чувства Лулу некромейстер Гны успевал предугадывать. Видно, в тонкостях изучил её драконически восприимчивую натуру. Но какая же злоба обуревала воспитанницу всякий раз, когда к зарождению её нового чувства Гны оказывался готов. И снова переиграл… И опять… И теперь…

В ослеплении от яркости собственных чувств Марципарина всякий раз идеализировала сменный предмет своих обожаний. Она и думать не могла, что перепуганные чрезмерностью её внимания некроманты сами спешат доложить главе цанцкой гильдии о назревающей проблеме. Нет, ей казалось, что некромейстер вездесущ и всевидящ. И потом, когда сильный гнев испарялся, на его месте обнаруживалось нежное дочернее чувство. Не к напыщенному индюку Цилиндрону, а к тому, кто чутко реагирует на все замысловатые движения души воспитанницы.

Хотя… Была ли в них тогда замысловатость? Быть может — лишь напор и бешеный ритм страстей. Вызывающий тревогу внимательного Гны. Страшный для воспитателей-некромантов. Опасный для мёртвых воздыхателей из города Цанц, которые явились чуть позже, вились вокруг, точно шмели над лужицей медвяного нектара, но в глупости своей не знали, с чем играют. Загнавший в сундук даже перепуганного рыцаря Чичеро.

* * *

Воздыхатели, правда, издевательски непостоянные, у Марципарины появились годам к двадцати двум — в том возрасте не девушки, а молодой женщины, когда наигравшаяся с юными своими жизнями цанцкая молодёжь уже готовится переходить в посмертие. Мол, перебесились — пора и честь знать. Остепениться, выйти в уважаемые мертвецы, а для того — заняться каким-нибудь делом. А, как известно, жизнь — серьёзному делу помеха.

Наблюдая, как на глазах мертвеет её окружение, Марципарина не могла взять в толк: а её-то почему не трогают некроманты-учителя, ни к чему не готовят? Даже обидно. Может, она сама должна о чём-то их попросить?

Но даже когда ей случалось завести разговор об обряде перехода, некроманты тотчас уходили от ответа. С ловкостью, говорившей о долгой тренировке заранее.

Её что, решили оставить в живых? За какие такие проступки?

Позднее, уже с появлением в Цанце Эрнестины Кэнэкты, перед молодой дочерью Умбриэля Цилиндрона был исподволь раскрыт верный ответ — о том, что бродящие в ней мощные энергии — драконьего свойства, каковое исключает проведение в её отношении всяких там некромантских обрядов. Но в течение ряда лет, пока яральская разведчица до закрытого города Цанца ещё не добралась — о чём могла думать Марципарина? Она недостойна посмертия. Она всех хуже. Официальный отец Умбриэль Цилиндрон очень ею недоволен.

Страдая от собственной неполноценности, Марципарина с удвоенным пылом откликалась на понятное стремление мёртвых аристократических сынков Цанца завести с нею отношения. Большинство из них она непроизвольно отталкивала сразу же — этим самым удвоенным пылом. Тех же, кого при первой встрече её пыл недостаточно пугал, о чём-то важном просвещали родственники — и молодые люди ретировались уже со второй встречи.

Некоторых же — самых родовитых и упрямых — отваживал сам Цилиндрон, снисходя для таких разговоров со своего высоченного стула. Надо сказать, характер официального «отца» Марципарины был таков, что сам процесс отваживания был для него особенно вдохновителен.

Что думать юной красавице? Мертвецы её сторонятся. И даже те из них, которые, казалось, желали её, по зрелом размышлении с негодованием её отвергают. А те, кому всё же не страшно, всё равно пугаются гнева её отца, чем показывают неготовность к мало-мальски решительным подвигам в её имя. Угу, и этих тоже не вдохновила. Видать, с нею как с женщиной что-то очень-очень не то.

Намного позднее Бианке рассказали, в чём было дело. Конечно же, в несовместимости мертвецов и драконов — о том ей твердила, например, Эрнестина Кэнэкта. Но чем такая несовместимость грозит, Кэнэкта уточнить затруднялась. Чем-то ужасным, но чем?

Опасно ли это для мёртвой души — тени, спрятанной в «призрачной шкатулке»? Но чем же опасно, если душа удалена и спрятана? Кэнэкта молчала, не в силах найти вразумительный ответ. Не имела она в своём личном опыте ни подлинных драконьих страстей, ни схоронённой в шкатулку мёртвой души. Могла лишь фантазировать, да и то неуверенно.

Помог Бларп Эйуой — уже здесь, в Ярале. Он, как и Марципарина, в сути своей — человекообразный дракон из рода Драеладра. И даже, в отличие от Лулу, имеет собственное драконье имя, даром что слабенькое — Бларобатар. А значит, через имя может общаться с тем из Семи Божеств, которое сотворило драконов. В сочетании с редким среди драконов умением понимать мертвецов, эта способность делает его носителем уникальных знаний. Тех, каких Эрнестине недоставало.

Так вот, Эйуой Марципарине ответил.

Что происходит, если мертвец попадает в жаркие объятия драконицы? Пожар происходит. Страдает ли заключённая в шкатулку мёртвая душа? Конечно, страдает — рыдая на пепелище тела. Ибо первое из того, что с телом произойдёт — это вспыхнут мертвецкие бальзамы. Когда мертвец воспламенится, тем для него вся любовь и закончится. Драконица тоже рискует получить множественные ожоги. Держать в объятиях промасленный факел — чревато, знаете ли.

Слушая Бларпа, Бианка не без содрогания узнавала об опасностях, которых избежала лишь чудом — и благодаря слаженности работы некромантов-соглядатаев. Стоило им спасовать хоть раз — и запылал бы костёр. Стоило ей оказаться хитрей — то же самое. Или — хоть раз, хоть кому-то из мёртвых её поклонников проявить несгибаемую волю и твёрдый характер.

Не проявили. Никто. И рыцарь Чичеро из Кройдона — тоже.

Залог твоей безопасности оказался в том, что ты никому-никому-никому-никому не была нужна!

* * *

Больше всего Бианку ранило то, что рождение маленького Драеладра не произвело на рыцаря Чичеро никакого заметного впечатления. Она-то думала, он так вдохновится, что уж теперь сам измыслит способ, как ему извлечься из ненавистного заколдованного гроба. Но не тут-то было. Полная безучастность гадкого любимого мертвеца — ведь она же невыносима!

— Ты разбиваешь мне сердце! — громко кричала Марципарина. — Никто другой, ты один, ты будешь виноват! Ну, что молчишь? Твоё молчание говорит, знаешь о чём? О безразличии! О безразличии ко мне, о безразличии к твоему сыну! Молчание — обоюдоострый меч, ты не знал? Молчание может иногда исцелить, но молчание может и убить, и именно сейчас твоё молчание того самого безучастного свойства…

Чичеро упрямо продолжал молчать, хотя Марципарина, распаляясь, чуть ли не качала своим отчаянным криком всю преогромнейшую Белую гору, на вершине которой и стоит городок Ярал.

Увы, никакие крики так и не произвели на молчуна должного впечатления. Может, всё дело в том, что кричала она не вслух?

Но даже закричи она во всеуслышание, сотряси гору пронзительным человечьим сопрано да тяжёлым драконьим басом, что изменится? Тот, кто не желает слушать, всё равно не услышит.

Марципарина ведь знает, что имел в виду её вероломный любимый, залезая подальше от гнева драконицы в кованый сундук и упрашивая доброго Эйуоя ни в коем случае не выпускать! Конечно знает, ведь она драконица, а драконицы знают всё!

Всем своим поведением любимый мертвец ей показал, что в гробу он её видел.

Видел. Сидя. В гробу.


Глава 6. Время прощать

Испуг творит чудеса.

И речь не о том, что перепуганная царевна Оксоляна много чего учудила. Хотя и учудила, как же без этого.

Нет, вслух ничего не сказала. Лицом и жестами промолчала тоже. Но…

Многого, слишком уж многого с перепугу наболтала в своих мыслях, настолько прозрачных для Ангелоликой, насколько бывают помыслы храбрых рыцарей Ордена посланников Смерти для всеслышащего уха Владыки.

«Ой, я больше не буду! Ой, это как-то оно само собой вырвалось»… Сколько раз пойманная в ловушку собственной неискренности царевна повторяла эти бессильные заклинания?

Во внезапности испуга повинен Карамуф. Кто же ещё? Это он разубеждал Оксоляну в особом даре Ангелоликой прочитывать мысли. Смеялся. Говорил, есть не чтение мыслей, а просто их предсказуемость. Зачем читать то, что можно и так вычислить, да ещё заранее?

Царевна тогда не нашлась с ответом. И зря: достаточно было переформулировать последний вопрос, прочесть его наоборот — и Карамуф уже сам не нашёлся бы. Зачем вычислять, да ещё заранее — всё то, что можно и так прочитать в любой удобный момент? Ага, крыть нечем!

Карамуф, конечно, не старался царевну обмануть. Он искренне сомневался, что способность читать мысли у Ангелоликой есть, и даже рассказы собственных знакомых о чудесах проницательности хозяйки Цига его не убеждали. Бывают люди скептиками по натуре.

— Откуда же у Ангелоликой те секретные сведения, которые я никому не доверял? — вопрошал один из деловых партнёров банкира, тот самый, чей букет во славу красоты Оксоляны оказался щедрее прочих.

Но Карамуф отвечал, что дело, конечно же, в разветвлённой сети шпионов и разведчиков. Оттуда, дескать, у неё и ваши сведения, господин Босс!

Оксоляна же в том разговоре заявила глубокомысленным спорщикам, что сама точно не знает, но думает так: шпионская сеть у Ангелоликой, конечно же, имеется, но присутствует и чтение мыслей — ну как ему не быть, если сам Владыка Смерти ей вместо любимого старшего брата? А уж в способностях Владыки не усомнится никто. Раз никто, то и нам не след.

Хорошо ведь тогда сказала? Чудо, как хорошо! Ещё бы малость себе же самой поверить… Ну, и о мыслях своих неприличных заранее поразмыслить, чтобы так сильно не опозориться.

Ведь что получается? Ангелоликая может многое…

— Да, я могу многое, — с удовольствием признала госпожа Мад Ольгерд. То всё молчала да смотрела на весь ширящийся перепуг царевны насмешливым взглядом, а тут заговорила. Ясное дело: впервые выискала в мыслях Оксоляны что-то для себя лестное.

Да-да, многое! Раз молва о нисходящем на неё ангельском лике ничуть не привирает, а полностью подтверждается, то и насчёт чтения мыслей — всё правда. Оксоляне бы о том… А то ведь теперь… — ужас-то какой!!!

— А в чём ужас? — кокетливо спросила Мад Ольгерд.

Ясно, затем и спросила, чтобы ужас мой приумножить! Вот злобная ч… ч-человеколюбивая властительница…

— Как вы хотели меня назвать? — губы Ангелоликой иронически искривлены, а вот глаза, кажется, полны гнева. — Словом на букву «ч»?

Прости меня, Владычица, за дерзость, больше никогда не стану сравнивать тебя с глупым писчим предметом… Нет, прямо сейчас перестану сравнивать — и не упомяну слова «чернильница», как бы сильно ни подмывало…

Ой, как назло, упомянула. Не удержалась — вот дура!

— Да вы себя, как я слышу, ругаете, милое дитя?

Ругаю. Да.

— Почему же?

Потому в отношении всяких непочтительных мыслей Оксоляна положила твёрдо себе сказать: «Я больше не буду»… Но попробуйте выполнить обещание не думать о чернильнице! Поскольку мерзкий предмет возвращается, царевне придётся приискивать другие сравнения, не столь уничижающие.

— О, есть и другие сравнения?

И вот беда: другие-то сравнения пришли, но теперь они, как на зло, все замыкались в царстве животных — ну хоть плачь! Ну правда ведь, о человеческой красоте и грации при взгляде на Ангелоликую и речи не возникает. Взамен обнаруживается сложная комбинация из грации куриной, кабаньей и немного рачьей. Нет, животные, как животные, но сравнение с ними опять-таки не может не оскорблять величественную мёртвую леди.

— У животных можно многому поучиться, — разрешила сомнения царевны Ангелоликая, — даже у насекомых. Поглядите-ка на мою брошку!

На правой груди Мад Ольгерд и правда присела изящная сапфировая саранча. Славная вещица, вот бы и мне такую же! Сработана, поди, лучшими карамцкими ювелирами — на крылышках замысловатые клейма. А какие у неё нежно-переливчатые загребущие жвалы — просто прелесть…

Кажется, Оксоляне снова удалось ненавязчиво польстить Владычице.

— Вижу, дитя моё, вы наконец-то освоились, — усмехнулась Ангелоликая, — думаю, нам с вами самое время перейти к делу.

— Да-да, конечно, — поспешно проговорила царевна. Кажется, это были первые слова, произнесённые ею вслух за те добрых четверть часа, что на лице и во всей фигуре Мад Ольгерд красовалась суровая маска ч-ч-чрезвычайного человеколюбия.

— Испуг творит чудеса, не правда ли? — спросила Владычица Мад.

— Творит, — закивала царевна.

Она постепенно поняла, что только что прошла какую-то сложную проверку. И ещё поняла, что Ангелоликая прониклась к ней самыми добрыми из чувств, на которые была способна. И благодаря чему, спрашивается?

Благодаря испугу.

Её испуг Ангелоликой польстил.

* * *

— Что ж, принцесса, теперь к делу, — решительно потребовала Мад. — И потрудитесь отныне говорить вслух. Во избежание разночтений при установлении условий нашего с вами сотрудничества.

— Да-да, конечно, — произнесла царевна.

— Я полагаю, что в ваших интересах заключение с некрократической властью в моём лице некоторого обоюдовыгодного договора.

— Да, вы правы.

— Так вот. Хочу предупредить, что наш с вами договор останется устным, но будет заключён при свидетелях, — Ангелоликая повела орлиным носом направо и налево, призывая в свидетели своих спутниц.

— Да-да, понимаю.

— Хочу также подчеркнуть, что все пункты нашего соглашения должны быть проговорены при свидетелях. Всё то, о чём вы подумаете, но не скажете, в состав договора не войдёт.

— Это справедливо, — кивнула царевна.

— В таком случае будьте любезны сообщить, чем вы можете быть полезны некрократии?

— Прямо сейчас? Мало чем, — увы, Оксоляна не настолько прочно стоит на ногах, чтобы в своём положении беженки уверенно помогать некрократии.

— А потом?

Потом, когда некрократия поможет Оксоляне, то возможности стать полезной делу Смерти у неё, конечно, появятся, а желание помогать, наверное, усилится, ведь уземфская царевна не голь какая неблагодарная… Ах да, надо же не забыть всё проговаривать вслух. Как-никак, сама Мад о том попросила.

— Со временем, надеюсь, наше сотрудничество окупится к общей выгоде, — произнесла царевна обтекаемо. Ведь понятно же выражается?

Ангелоликая внимательно поглядела царевне в глаза:

— Что ж, для нас важны не столько ваши возможности, сколько готовность служить делу некрократии. Постоянная готовность. И тогда, когда вы достигнете вершин. И ранее.

Оксоляна заверила недоверчивую Мад, что желание чем-то послужить некрократии её прямо-таки теснит и распирает. Ангелоликая, в свою очередь, заверила царевну, что некрократия невероятно щедра к собственным благородным помощникам. Кто ей послужит — не прогадает, ибо уже по ходу службы обретёт многие личные выгоды.

— Итак, что вы хотите получить?

— Хочу вернуться в Уземф, — поспешно произнесла царевна.

В обсуждении кое-каких вопросов она уже натренирована в ходе долгих бесед с Карамуфом. Банкир дал понять, что её желание остаться в Запорожье будет хоть и понято Ангелоликой, но никак не поддержано. Мало ли кто хочет остаться в Запорожье? Да практически все.

— На каких условиях вернуться? И что вам мешает это сделать?

— Мешают — преследования со стороны моей сестры, царицы Будулы. А насчёт условий возвращения… — здесь Оксоляна замялась. И не то чтобы не обдумала своих условий, просто надо же показать хоть какую-то меру уземфской скромности. Амбициозным нахалам обычно помогают нехотя.

— Я жду, — поторопила Мад.

— Хочу стать царицей Уземфа…

— Это разумно! — похвалила Владычица. — Что ещё?

— Ещё? — будущая царица на миг задумалась. — Осталась сущая безделица. Личная месть.

— Кому?

— Нескольким людям. А ещё — одному народу.

— Народу? — надо же, Оксоляна ухитрилась впечатлить Ангелоликую.

— Что же за народ, и чем он перед вами так провинился?

— Картау. Народ — так себе. Кочуют по пустыне слаборазвитые племена, вот и весь народ. А провинился тем, что напал на мой дворец в оазисе Гур-Гулуз. И так ловко напал, что камня на камне не оставил, — Оксоляна демонстративно скрипнула верхними зубами о нижние. Звук получился мелодичным.

— И что же, весь их народ участвовал в разорении вашего дворца?

— Не весь, конечно. Но картау очень примитивны: у них нет имён. Все они просто Картау. Поэтому как отличить правого от виноватого? Проще и разумнее наказать сразу всех.

Ангелоликая одобрительно покивала. Мол, несомненно разумнее.

— Кстати, а зачем эти Картау напали на дворец? Хотели поживиться?

— Ну, не совсем, — Оксоляна замялась, — дело в том, что мерзавцы мне мстили… — сказала и сама же расстроилась: Ангелоликая теперь не отстанет, пока не выспросит до конца, а там ведь — в опасном соседстве с племенами картау — притаились собственные грешки.

— А за что мстили? — оджидаемо спросила Мад Ольгерд.

Лимонные щёки царевны в зеркале видимо пооранжевели.

— Ну… — протянула она, собираясь с духом, — дело в том, что я совершенно случайно осквернила их поганое святилище…

— И только-то? — прыснула Мад. — Что ж, поганые святилища осквернять надо. Значит, поступила правильно!

Царевна, помня о своём грешке — довольно мелком, но таком постыдном и трудносовместимом с высокой моралью мертвеца, поспешила согласиться. А то ведь Ангелоликая, как узнает — не только не одобрит её пошлое потакание своим низменным страстишкам, но и знаться с Оксоляной больше не захочет. Чтобы как минимум самой не замараться. Руки мертвеца должны быть чисты — это всякий скажет.

Ещё Мад Ольгерд попросила перечислить тех «нескольких людей», которым Оксоляна также собирается мстить. Не только ведь народу.

— Царица Будула! — с чувством произнесла царевна.

— Ну, это-то понятно. Дальше.

— Один мой бывший наложник. По имени Хафиз.

— А этого-то за что? — хихикнула Мад.

Оксоляна надула губки:

— Он меня бросил.

— Это всё?

— Нет. Ещё надо уничтожить двух отшибинских карликов. Их имена — Лимн и Зунг. И это они привели племя картау в оазис Гур-Гулуз и натравили на мой дворец! — Оксоляна снова скрежетнула зубами. На сей раз получился не такой уж и мелодичный звук. В общем, зря скрежетала.

* * *

Неужели состоялась та главная встреча, ради кторой Оксоляна приехала в Циг? Встеча долгожданная, но неожиданная.

Когда Ангелоликая вышла из оксоляниной ложи, а сделала она это в образе «тётушки» (тщедушная, узкий таз, мягкие очертания лица, добрые морщинки у глаз, цвет кожи ближе к молоку, чем к крови), счастливая царевна не могла сдержать глупой улыбки. Получилось!

Обо всём договорилась! Убедила Мад Ольгерд в своей полезности. Оконфузилась в малом (ох уж эти обидные прозвища!), но зато избежала мыслей о куда более серьёзных грешках. О дурных привычках, коим царевна предавалась в Уземфе. Узнай о них Ангелоликая, тогда ещё неизвестно, пожелала ли бы иметь дело с таким грешным существом, отягощённым многими слабостями — тогда как некрократии важны сильные адепты.

Повезло, что госпожа Мад не стала подробнее расспрашивать и о причинах бегства царевны. Да, о вероломном преследовании царицей Будулой — истинная правда, но ведь не вся правда. Стоит чуть глубже копнуть — и тут же наружу полезет история потакания молодой царевны собственным дурным наклонностям. Извинительным, но очень дурным — будущей царице такие не к лицу.

А ещё — пришлось в который раз увериться в неизменной щедрости некрократической власти. Пятьсот некроталеров ежемесячно всегда пригодятся. Ангелоликая сама поставила вопрос о гонораре — за что? За то, что царевной Оксоляной будут совершаться действия, которые приведут её к титулу царицы? Так она же и без того собиралась их совершать!

— Вы обязались перед некрократией стать царицей, — пояснила госпожа Мад, — это значит, что вы более не вправе отказаться от своих слов.

А собирается ли отказываться уземфская беглянка? Такое даже представить весело!

— Пятьсот — это для начала, — сказала Мад, — когда станете царицей, вам будет причитаться намного больше. Проекты, которые доказали свою успешность, некрократия ценит гораздо выше.

Если говорить начистоту, царевна пока что в деньгах не нуждалась. Не считая приличной доли родительского наследства — запаса изумрудов и ценных бумаг, что лежали в банке Карамуфа с незапамятных времён, Оксоляна владела и неплохой коллекцией личных драгоценностей, спасённой из гибнущего дворца в Гур-Гулузе. Рискуя посмертием, верный Ынышар её буквально выцарапал из-под носа подлых захватчиков.

Когда Оксоляна нашла в Циге своего банкира, тот подтвердил её права на причитающуюся долю наследства, подсчитал по её просьбе, на сколько лет существования на широкую ногу его может хватить — лет на пятьдесят, но при том настоятельно советовал не обналичивать сокровища до встречи с Ангелоликой. «Зачем тратить состояние, которое может полежать?».

Царевна тогда не до конца поняла Карамуфа. Ещё бы: даже его готовность предоставить ей часть собственного особняка показалась непродуманной и смешной благотворительностью. Но теперь-то — после договора с Ангелоликой — его предложение крова клиентке выглядит исполненным здравомыслия и практического опыта. Карамуф был уверен, что уж деньги-то Оксоляна получит, даже если не догадается попросить. Он хорошо знал некрократию и её приёмы работы с людьми.

Некрократия на твой счёт намного спокойнее, когда платит тебе деньги, сказал однажды Карамуф, а царевна ещё подумала, что он оговорился, что имел в виду твои взносы в некрократию, а не её — в тебя. Оказывается, его слова были точны. Да, вступая с тобой в отношения, власть мертвецов ищет повод тебе заплатить. Ибо щедра. Ибо справедлива. Ибо страдает, когда не удаётся проявлять лучших своих качеств.

* * *

Под впечатлением от встречи с Ангелоликой Оксоляна словно бы выключилась из той благодатной службы, которая происходила в храме. Проповедь, звучавшую с трибуны, почти всю пропустила мимо ушей. Конечно, у неё есть оправдание: на трибуне-то не сама госпожа Мад, а лишь один из её ангельских голосов. «Станешь ли с прежним усердием внимать отражённому свету луны, когда имел счастье лицезреть само Солнце?» — вопрошала очень подходящая по смыслу старинная уземфская мудрость.

Несколько отойдя от радостного события, царевна попыталась заставить себя обратиться в слух. Помогло, но не надолго. Почти сразу Оксоляна словила себя на том, что весьма жёстко критикует проповедницу. И о том она-де сказала без должной силы в голосе, и этот глагол употребила в неверной форме, а здесь вообще запуталась в логике излагаемых мыслей. Ну кто её учил красноречию? Торговец попугаями с Рыночной площади?

Устыдившись собственных слов (ибо хитрая госпожа Мад запросто могла их подслушать), Оксоляна вновь перестала вслушиваться в журчание проповеди. Пускай себе! Её дело, так или иначе, решено, причём в высшей степени позитивно.

Какой-нибудь вовсе наивный проситель после такого разговора с самой Ангелоликой счёл бы даже необязательным своё дальнейшее присутствие на службе, но уж этой ошибки царевна не допустит. О ней и Карамуф предупреждал, советовал не уходить, пока о том официально не попросят. Кто и когда ушёл со службы, не остаётся незамеченным, ведь специальные служительницы на входе в собор фиксируют имя и время. Если не досидел до положенного часа, значит нетвёрд в деле некрократии, ведь так?

А ещё банкир обещал, что в службе обязательно наступит пора перерыва, когда элитных посетителей отведут в трапезную палату и щедро накормят изысканной пищей мёртвых. Отличнейшим образом накормят, ведь соборные повара, натренированные на некрократических поминках, знают своё дело лучше кого-либо из поварской гильдии Цига. Эта трапеза — лучшее время для установления полезных контактов. С кем Оксоляна должна установить контакт? Да с кем получится. Случайных-то людей на трапезе не будет, как заверял Карамуф. Он и сам бы с огромным удовольствием там потрапезничал, но дела, дела, дела…

Занятая своими мыслями, Оксоляна едва не пропустила момента, когда проповедь в очередной раз сменилась молитвой. Уж в молитвенном-то режиме о своём особенно не подумаешь, надо произносить, что ангельский голос скажет, но будущей ли царице Уземфа на то роптать?

Произнося заданные ведущей формулы, Оксоляна отдавалась процессу. На сей раз она не пыталась ни запоминать, ни анализировать содержание произносимого текста: надо, значит, надо! И, тем не менее, отличие этой молитвы от предыдущей внезапно сделалось ей ясным.

В той молитве только и было, что обращение к начальникам — самым разным: и начальствующим идеям, и существам, и к тем, о ком непонятно, существо оно или идея.

Нынешняя же молитва не такая. Она с самого начала о чём-то просила Всемогущую Смерть. Как правило, о чём-то хорошем (ну, это для своих), и лишь изредка о плохом (для врагов, естественно).

— Да будет стабильным и неколебимым наш могущественный Порог Смерти! — повторяла царевна за ангельским голосом вместе с остальным Вечнотраурным собором. — Укрепи его Смерть в неуклонном движении на Восток, на головы нецивилизованных варварских орд!

Оксоляна заметила, что слова о бедствиях для врагов Смерти ей даются намного легче, веселей и напевней, чем добрые пожелания существам, вроде бы дружественным некрократии. Почему так? Верно, потому, что дружественное некрократии существо вовсе не обязательно столь же по-доброму относилось и к уземфской царевне. А вот с врагами — всё намного яснее. Главное, самой не забывать, что враги некрократии — это и есть твои собственные враги.

— Да будет как можно скорее повержен самый наилютейший враг дела Смерти — Живой Император, который покуда владычествует в Эузе, но недолго ему осталось!

— Да вовеки продлятся санкции на головы всех сознательных, несознательных и вовсе бессознательных врагов некрократии!

— Да потонут противные воле Смерти корабли жестокого пирата Кьяра!

— Да сгниют отвратительные деревья Буцегу!

— Да будет предан Инквизиторскому суду лже-посланник Смерти Дрю из Дрона, погубивший собственный город в уязвимую пору начала его движения по пути некрократического прогресса!

А вот молитва добралась и до пожеланий друзьям и врагам самой Оксоляны, да и о ней самой недвусмысленно упомянула… Царевна ушам своим не поверила, когда услышала соответствующие темы в тексте молитвы. Странно, ведь Ангелоликая посетила её ложу «для принцесс» не так уж и давно, а её голосистый лик в это время продолжал вещать с трибуны и — не сменялся. Откуда же…

Хотя ясно ведь, откуда. Госпожа Владычица Мад Ольгерд не только свободно читает чужие мысли, но и свои передаёт. Потому-то всё, что только было с нею обсуждено, тут же стало достоянием всех её «ангельских ликов». И не только их, а — всей некрократии.

— Да низвергнет Смерть мерзкую правительницу земли Уземф по имени Будула! — грянул собор.

— Да будет прославлена будущая правительница Уземфа, верная заветам нашей любимой некрократии… — Оксоляна чуть слезу не пустила, повторяя за ангельским ликом особо лестные выражения. Умеют же сказать приятное, когда очень захотят.

— Да переведутся в пустынях Уземфа нецивилизованные племена народа картау!

— Да изничтожит Смерть неверного наложника Хафиза, оставившего свою госпожу вопреки её желаниям, ожиданиям и надеждам!

— Да выпотрошит Вечнотраурная Смерть двоих карликов по имени Лимн и Зунг, и не просто потому, что они карлики, а по причине совершённого ими подстрекательства народа картау к грабительскому набегу на Гур Гулуз! И да свершится над ними всеми наш приговор!

Вот он, самый волнительный для царевны Оксоляны эпизод сегодняшней службы! Какое единство с народом Цига, со всем некрократическим человечеством почувствовала уземфская царевна — в прозе и не передашь.

Весь собор, вся выгнутая шестилучевая громада мёртвой звезды, каждым своим лучом обращённая на запад, прославлял будущую некрократическую царицу далёкого Уземфа и единодушно приговаривал её врагов. Расплываясь в торжественной мелодии приговоров, Оксоляна лишь однажды забеспокоилась: всех ли своих врагов она назвала Ангелоликой? Всех ли, кого надо бы приговорить? Может, кого не упомнила?

Но порыв к уточнению миновал. Если кого не смогла вспомнить, рассудила царевна, з-начит это не серьёзный враг, а так, мелкий обидчик. Таких и помиловать не грех. А не помиловать, так разобраться с ними лично, верша справедливый суд Уземфского царства.

Не всякого же подвергать зловещему некрократическому приговору от имени самой Смерти!

Довольна ли ты теперь, милая моя Оксоляна? Так спросила она себя, когда последний из некрократических приговоров отзвучал под траурными сводами. И ответила: да, я довольна. Я счастлива. Счастлива настолько, что готова простить и даже полюбить своих врагов.

И Оксоляна не лукавила. Она была готова принести в том себе самую жестокую клятву. Да, простила. Главные её враги — прощены. Тому есть очень мощная и достойнейшая причина. Дело в том…

Дело в том, что отныне её врагов ничто не спасёт. Никакая мелко-человеческая сила. И раз уж это так, будущая царица Уземфа может расслабиться. Не плести козни да интриги. Не разрабатывать хитроумные планы мести. Не подсылать по ненавистным адресам разведчиков и убийц.

Зачем, если над исполнением вынесенных им приговоров трудится вся мировая некрократия?


Глава 7. Воля к страсти

Надо заснуть. Или проснуться. Войти в состояние, которое будет хоть как-то определено. Не получается. Тот недосон, в котором Лулу Марципарина Бианка дежурит у постели маленького Драеладра, чем-то подобен мертвецкому посмертию.

Посмертие тоже ни смерть, ни жизнь. Оно где-то между. И тоже длится отвратительно долго — пока не сгниёт бальзам. Срок окончания посмертия можно легко ускорить. Объятия Марципарины, которые бальзам воспламенят — не худший способ ускорения. Правда, сами мертвецы думают иначе.

С Лулу Марципариной им ещё повезло, наверное думают мертвецы из Цанца. Ну да, здорово повезло, что Управитель Умбриэль Цилиндрон и некромейстер Гны сохранили для медленного гниения их упитанные бальзамами тела, спасли от собственной непутёвой доченьки!

Повезло им и с самой Лулу Марципариной. Ну, вешалась им на шеи, не без того. Но ведь дожидалась обоюдного решения! Никому своих жарких объятий не навязала насильно, давала шанс унести ноги.

Повезло им, конечно, и с собой самими, поскольку как только Марципарина отвернётся, или родичи нахмурятся, или Гны с Цилиндроном нагрянут, они ноги в руки — и поминай, как звали.

Редкостное везение. Счастливый, можно сказать, случай.

Марципарина Бианка в полусне бормочет иронические фразы, быстро теряет нить и силится вспомнить, кого же она последнего награждала убийственным сарказмом. А, что там вспоминать. Посланника Смерти Чичеро — вот кого. Даже если говорила о ком-то другом, весь сарказм — только ему. В безраздельное пользование. Может, в сундуке пригодится.

…Ах да, вот о чём она думала: о прошлых!

Ну да, Лулу Марципарина ведь теперь уже дама с историей. Правда, история — в основном отрицательного свойства. Прошлые — не значит бывшие. У растяпы Лулу они именно так «прошли», что толком-то их и не было! А всё почему: не догнала!

Обидно ли Марципарине, что ни одного мертвеца в её объятиях так и не сгорело? И да, и нет. С одной стороны, она ведь не бочка заморского пороха, чтобы почём зря воспламенять мёртвые тела. Этак и красоты своей неземной очень быстро лишишься, и здравие пострадает, да и боли телесной сколько придётся вынести — не наплачешься!

С другой стороны, что ж они, стервецы такие, от любови девичьей отказывались? Определённо, заслужили худшего. Гореть им в объятиях за отказ от нежных объятий — и долго гореть, прочувствованно и вдумчиво!

С третьей стороны, если бы кто дерзнул, и отважился, и не отверг — такого смельчака Марципарине Бианке было бы ой как жалко! И чувствовала бы свою несправедливость — несправедливость всего в себе: и желаний, и решений, и самого появления на свет.

А с четвёртой стороны, что же о мертвецах-то горевать? Вот же: всё образовалось! И родился у неё прекрасный сын. И так чудно переливаются на свету его серебристые чешуйки, что диво дивное. И зовут его Драеладр, а у драконов это — первое имя! Откуда же, спрашивается, грусть и печаль?

Но откуда-то грусть и печаль пришли. И о чём-то сказали.

Ой, да полно! Воспоминания о мертвецах — глупая глупость, жалкая жалость и потакание слезоточивой ерунде. Не состоялось в твоей жизни мертвецов, ни одного, кроме, разве, Чичеро — и радуйся, дурочка!

Это ведь враки, что мертвецы — высшая раса. Никакая не высшая: бедные, обманутые люди. Захотели жить, как в Запорожье, а Запорожья-то из живых никто и не видел. Вот и закачали в себя бальзамы, которые при общении с настоящими женщинами вспыхивают и горят — жалеть таких надо.

Да, поведение мертвецов уязвляло женскую гордость именно в ту пору, когда много чего решается. Да, умнее Марципарина Бианка стала потом, а с детства — имела ли случай усомниться в той навязчивой «истине», будто мертвецы выше. Но теперь-то Бианка прозрела, думает иначе.

И верно, прозрела. И правда, иначе. И в глупости она больше не верит, это тоже так. Но в истории-то были настоящие чувства. К тем предметам, в какие верила тогда. К тем людям, чьего расположения искала. И к тому единственному странному мертвецу, чьё — нашла.

Бларп говорил, что в случае общения мертвеца с драконом воспламенение бальзамов — беда не единственная. Что с мертвецом произошло бы ещё много чего, если бы несчастный не погибал сразу. Но возможности повременить с погибелью у него нет, вот потому до конца неизвестно, какие другие беды возможны при таком контакте.

Может, в её отношения с Чичеро вмешались эти скрытые причины?

* * *

Конечно, в юности Лулу, прошедшей в Цанце, было что вспомнить и приятного, весёлого, интересного. Интересным обеспечили книги да учителя-некроманты (то-то и вышел интерес пополам со скукой, ведь отравлять чужую любознательность они мастера), а весёлым и приятным — живые люди. Ясно, что эти живые были не слишком гордые: их специально нанимали для «скрашивания» её юных лет. Потому и отношения с ними были из числа тех, что «не считались».

Ну да, «не считались». Но роль-то свою сыграли.

Униженная частыми отказами мёртвых молодых людей, Марципарина подумывала о том, чтобы замкнуться в гордом одиночестве. Почему нет? Пусть сами попрыгают, чтобы попасть в её поле зрения.

Идея-то благая, но вот с воплощением… Замкнуться и не желать — оказалось выше девичьих сил. Этого попросту не позволил драконий темперамент. Попробуй замкнись, когда энергия бурлит и каждый миг изнутри тебя размыкает! А после очередного неудавшегося «замыкания» попробуй дальше себя уважать.

Вот тут-то Марципарину и спасли живые люди. Ловко?

Выход оказался донельзя прост, и раньше к нему не прибегли дишь потому, что он вовсе не выглядел выходом, ведь живые — ну никак не могли быть ровней Лулу. Живых аристократов марципарининого возраста в Цанце давно не осталось, а не аристократы — что им делать в покоях известно чьей дочери? Чёрная работа, уборка в её отсутствие — вот и всё, на что могут рассчитывать «живцы» из простонародья. А придёт она — так некроманты тут как тут, а волшебников в фиолетовых мантиях простолюдины пугаются.

Странно, но мертвецкое предубеждение против живых долгое время разделяла и Лулу — сказывалось воспитание. Что с того, что живая и она сама? Если и живая, так по-другому: в силу каприза. Иное дело — тёмное простонародье, неспособное на посмертие заработать. Как таких уважать? Их даже мертвецы поскромнее именем и достатком порой за людей не держат, а уж дочери самого Цилиндрона и взглянуть на таких неприлично.

А надо заметить, что истинная причина, по каковой к ней не пускали мёртвых, Марципарине до сих пор была неясна. Она думала — просто против Умбриэль Цилиндрон, который сам желает выбрать для дочери подходящую партию. Логично ли было так решить? Да вполне! А значит, если даже мёртвые аристократы Цилиндрону нелюбы, то что говорить о вовсе безродных «существах»?

Чтобы выходу найтись, понадобилось расстояние. Вблизи он не был заметен. Приехал он, откуда не ждали — из царства Уземф.

Уземфская царевна Оксоляна путешествовала по землям Предпорожья в сопровождении своего мужского сераля. Царевна недавно вошла в посмертие, а вот сераль имела совершенно живой, что немаловажно. Один из лучших в ремесле доставления утех. Каждого наложника в подобных сералях натаскивают с раннего детского возраста, и к совершеннолетию те обязательно превращаются в утончённые «машины наслаждения».

В какое море восторга окунулась Марципарина, когда кривляка Оксоляна своим сералем поделилась — трудно вообразить. Ещё труднее было бы ожидать, чтобы надменная уземфка оказалась столь подельчива — но тому нашлась веская причина. В посмертии Оксоляна совершенно разучилась получать удовольствие от невольничьих ласк — и сералем своим тяготилась.

А тут — восторженная покупательница, с которой можно слупить за невольников очень выгодную цену.

— Беру всех! Оптом! — воскликнула Марципарина, надеясь, что Умбриэль Цилиндрон воспротивится не категорично. Услышав об оптовой покупке, Оксоляна надула губы и твёрдо заявила, что скидки не сделает. Дружба дружбой, как говорится, но деловые отношения святы.

Подумаешь! Марципарина и не помышляла ни о какой скидке. Единственное, что её тревожило: деньги на приобретения сераля предстояло получить от отца, а даст ли суровый Умбриэль себя разжалобить?

Если не даст, я…

Но что бы такое обидное для запретителя измыслить, Лулу так и не нашлась. И даже не потребовалось, поскольку Цилиндрон согласился.

Почему согласился? Вывод очевиден. Живых наложников уземфского разлива цанцкий воевода за людей не считал, а признавал исключительно дорогой — но игрушкой. А дочери такую игрушку купить важно по той причине, что девушка должна ведь следить за модой! А что наложники нынче вошли в моду, о том Умбриэль как-то давненько слышал.

Наверное, перед окончательным решением отец обратился за советом к некромейстеру Гны. Тот же, зная подоплёку вопроса, не раздумывая, заявил:

— Для доброго здравия вашей дочери это единственный выход. — И в самом деле, кому, как не Гны, оценить красоту решения: живые берут на себя задачу, непосильную для мёртвых, и драконица остаётся удовлетворена.

И тогда Марципарина удовлетворилась. И снова, и снова: уземфский сераль работал, как песочные часы с механизмом переворачивания колб. Она радовалась почти по-детски, и не по-детски мстила трусливым мёртвым аристократам, и мстить им с живыми нижневосточными парнями оказалось невыносимо приятным занятием.

Умелые ребята Джамил, Зульфио, Зухр, Хафиз, Лейн, Гюльч и Атай старались на совесть, помогали друг другу в сложные моменты и, когда Лулу желала надолго забыть обо всём, кроме наслаждений, наперебой доказывали свою неутомимость в ласках. Ведь умеют! С такими партнёрами ты приподнимаешься и летишь, и видишь у них в глазах себя красивую.

Между тем, красавице Бианке ни на миг не почудилось, будто всё, что происходит между ней и её новым семиглавым любовником, имеет хоть какое-то отношение к любви. Вовсе нет: она ни разу не забывала, что наложники ей не ровня. Вот если бы мертвецы…

Но мёртвые отпрыски аристократических родов Цанца всё так же её игнорировали, либо сбегали подальше от неподдельного гнева Цилиндрона. И даже спустя время, когда Управитель Цанцкого воеводства заметил, что годы идут, а подходящей для Марципарины партии нет, как нет, когда перестал разгонять осторожных молодых людей, а принялся привечать — даже тогда её продолжали избегать, уже строго по личной инициативе.

Чтобы подразнить мёртвых трусов, Лулу принялась озорничать, не считаясь ни с каким этикетом. Что она вытворяла в довольно людных оконечностях цилиндронова дворца, это уму непостижимо. Стыдно и вспоминать, хотя вспомнить зачастую приятно. Уземфский сераль своей новой хозяйке во всём подыгрывал, и даже словом никто не обмолвился, что какие-то из чересчур смелых её выходок находит сомнительными.

Цилиндрон какое-то время терпел, но терпение лопнуло быстро. Тогда он позвал посоветоваться некромейстера Гны. По итогам их разговора заботливый отец сделал дочери новый дорогой подарок. У разорившейся великанши Клюп он выкупил Окс — один из чудных замков Клямщины.

Именно там, в Оксе, Марципарине предстояло теперь кувыркаться со своими семерыми подневольными живыми наёмниками. С одной стороны — ну и славно: никто точно не помешает уловольствию. С другой стороны, ей, оказывается, очень хотелось, чтобы именно в Цанце её заметили и оценили незаурядную смелость поведения. Эх, молодо-зелено.

Приобретение замка Окс — о, что за роль оно сыграло в жизни Лулу Марципарины! Её мир стал намного шире, да и не просто шире: он впервые вышел на поверхность земли. Цанц, как его ни превозноси, всё же пещерный город, и удивительно красивый дворец Умбриэля Цилиндрона, где проходили её дни до того, находится целиком в подземной части. Сам дворец снаружи и не виден, он представляет собой причудливую череду интерьеров, украшенную череду внутренних пространств.

Иное дело — замок Окс. Существующий не только изнутри, но и снаружи. В нём даже себя начинаешь словно впервые снаружи видеть. Ибо кто ты сама, как не такой же вот гостеприимный замок?

Но главное — свобода. От мелочной опеки учителей-некромантов, которые в Окс за ней не поехали, поневоле передав функцию контроля над наследницей великанше Клюп. Та, хоть и продала замок, а всё же продолжала в нём обитать, поскольку идти ей было особенно некуда — вот и согласилась присматривать за Марципариной. Для оправдания своего там присутствия. Великанша и правда за ней смотрела. Но — сквозь пальцы.

Некроманты с Гны во главе остались недовольны, но смирились. Они ведь и так основательно перебрали полномочий, продолжая воспитывать и чему-то учить Марципарину и в тот период, когда в большинстве аристократических родов дети считаются выученными и достаточно взрослыми, чтобы вступать в ряды мертвецов.

Она плюс семеро наложников плюс великанша Клюп. Ну, ещё какие-никакие слуги да стража на стенах. Лулу быстро вошла во вкус замковой жизни. Теперь она не так уж и часто наезжала в Цанц. Смысл?

Иной раз надменный папаша Умбриэль Цилиндрон делал вид, что по ней соскучился. Марципарина шла навстречу её скуке, но нехотя. В каждую встречу отец дарил ей всё новых наложников, выписанных из тех даотних земель, где такому ремеслу обучают: из Уземфа, Карамца, Лопволарое. Дочь благодарила его за заботу и по случаю выслушивала какие-то наставления, придуманные Цилиндроном прямо по ходу краткой беседы с дочерью. Отцовской мудростью полагалось восхититься, что Марципарина и выполнялаю. Пара наложников из-за моря ведь стоят пары кивков с дежурной улыбкой?

Месяц-другой натужного существования в Цанце — и снова Окс, опять свобода и целые горы нетрудной женской радости. Так может и жизнь пройти, а ты в радостях и не заметишь — ведь жизнь и твоя, и наложников, конечно же, короче посмертия цанцких мертвецов.

Примерно в те года Марципарина Бианка познакомилась и с Эрнестиной Кэнэктой. Та сказалась мелкопоместной клямской дворянкой, давней приятельницей великанши Клюп. Второе было истинной правдой, а вот первое — не обязательно. В своё родовое поместье Кэнэкта не приглашала никого и никогда. Зато в Окс к великанше по-соседски наведывалась.

Но главное — Кэнэкта, как и Марципарина, была живая! Что и послужило основанием дружеских отношений, даром что клямская соседка превосходила Лулу годами — лет этак на десяток.

То, что в посмертие Кэнэкта к своим годам — пусть не преклонным, но основательно зрелым — так и не собралась, она объяснила индивидуальной непереносимостью мертвецких бальзамов. Что ж, у всякого человека свои болячки. Марципарина вон сама не понимает, почему она не мертвец.

Госпожа Кэнэкта в жизни дочери Цилиндрона появилась не просто так. Она представляла разведку враждебной Цанцу далёкой Эузы, но в первые несколько встреч такого о человеке не поймёшь. Живая — ну и к лучшему. Объединены общей бедой.

Там, в замке Окс, новые подруги подолгу разговаривали, но не скажешь, что Кэнэкта с ходу кинулась вербовать Марципарину в свои шпионы, либо агитировать против некрократии. Не было этого. Говорили просто так, о жизни, о женской судьбе. Тяжёлая и грустная, в общем-то, судьба, но при чём тут некрократия?

Ещё развлекались — не без того. Шутка ли: замок доверху наполнен наложниками одной из подруг. Что ж им прозябать без дела, пусть отрабатывают немалые деньги, за которые куплены или наняты.

В природной своей щедрости Марципарина с готовностью делилась изрядными человеческими ресурсами со старшей подругой. Та не злоупотребляла, но и не отказывалась — как и надлежит хитрой шпионке, чтобы не вызвать подозрений. Отказалась бы — вышла бы из образа. И уж кто-кто, а Марципарина сразу бы подумала, что перед ней никакая не подруга, а разведчица из Эузы.

Именно через Марципарину — как новая её подруга — Кэнэкта получила доступ в закрытый город Цанц. А ведь подозрительный Умбриэль Цилиндрон год от года ужесточал систему пропуска. Многие даже добропорядочные мертвецы, не говоря уже о живых, проезжали поворот на Цанц по Большой тропе мёртвых — только бы не останавливаться у дозорных башен, не предъявлять несколько раз документы, не заполнять декларацию о цели приезда, не выстаивать очередь в случае желания попасть в пещерную часть города. Так ведь Цанц — из тех городов, у которых весь смысл заключён именно в пещерной части.

Кстати, Чичеро именно по этой причине игнорировал Цанц все разы, когда мимо него ездил — аж до того самого года, когда в городе случилось некрократическое вече, а Порог Смерти пришёл в движение на восток.

Первый раз Кэнэкта появилась в Цанце в образе скромницы, ходила по городу с великой осторожностью. Весь её вид показывал, что дама ещё жива, и немало этого стесняется. Но рядом с Лулу Марципариной разве скромную роль надолго выдержишь? Постепенно Кэнэкта настолько освоилась, да и примелькалась, что стала вести себя шумно, вызывающе. Женщины с Клямщины — они действительно зачастую так себя и ведут.

Между прочим, в качестве зрелой живой женщины Кэнэкта ухитрилась ни у кого не вызывать подозрений по единственной причине: рядом всегда была не менее живая Марципарина, а секретная причина отказа в посмертии молодой дочери самого Цилиндрона составляла куда более сильную интригу.

В общем, если у Кэнэкты в Цанце имелись какие-то разведывательные задачи, она могла их без лишних затруднений выполнить. Да только главным делом разведчицы оказалась она сама — Марципарина Бианка. Поддерживать отношения и исподволь, мелкими шажками, способствовать осознанию своей скрытой драконьей сути. Причём эта задача настолько превосходила своей значимостью любые остальные, что размениваться на мелочи подруга себе не позволяла. Погоришь на ерунде, а ведь на приёмную дочь Цилиндрона в тайной игре Эузы сделаны основные ставки.

От кого в Ярале ожидали рождения нового Драеладра? Неведомо, как заранее догадались, но — от неё. И чтобы выполнить в Ярале своё предназначение, Марципарина Бианка должна была быть сюда привезена. Вразумлена, подготовлена. И Кэнэкта её действительно вразумляла и готовила, да ещё участвовала в перевозке. Ибо где-нибудь в Цанце кого-нибудь вразумлять, а тем более, готовить — может быть опасным.

* * *

А вот затем в Цанце впервые появился посланник Смерти по имени Чичеро. И на симпозиуме, посвящённом дню рождения Лулу Марципарины, прекрасно выполнил завидную роль героя дня. Держался с достоинством, но не скучно. Умело поддерживал к себе интерес. То есть, показал себя душкой.

Какие конкретные героические деяния совершил этот рыцарь? Кажется, вступил в поединок с Живым Императором и обратил того в бегство. Да это и не столь важно. Героя ведь нельзя не отличить, его видно сразу. По осанке, по походке. Ещё по горькому запаху пролитых бальзамов.

И Марципарина, давно поостывшая к мертвецам, при виде этого нового мертвеца-героя — не могла не воспылать неудержимыми страстями. Драконий темперамент, что с ним поделаешь!

Они встретились в Зеркальном зале у бассейна. Лулу Марципарина была в скромном, но выразительном зелёном платье, в руках держала последний роман Зраля — пыталась читать, но безуспешно. В тот день, как она решила, роман должен закрутиться наяву.

Увы, Чичеро ни о каком романе не думал. Да разве Марципарине привыкать? Прямо с ходу (к чему откладывать?) она сделала ему предложение руки и сердца. Или сердца и руки?

Герой оказался в замешательстве, бормотал нечто невразумительное. Во всяком случае, невразумительное для Марципарины. Вместо безоговорочного согласия, он подавал реплики из совершенно другой, не уготованной ему роли, которая его не красила. Сказал, что предложенной чести он не достоин. Что не сможет составить её счастья.

Говори, говори, нежно думала Марципарина, глядя на героя лучистыми глазами. Ведь ты герой? Значит, достоин любой чести. А счастье моё — не твоя забота. Я сама тебе помогу мне его составить.

Понимала ли она, что её, как бы это сказать, не особенно хотят? Конечно, понимала: как не понять? Но вместе с тем понимала и другое: этот мертвец в героическом ореоле просто сам ещё не понял своего счастья. Ей ли не знать, что в отношении чувств мертвецы — люди приторможенные. Пока они в себе разберутся, живая невеста уже соскучится.

Рыцарь пытался избежать судьбы. Думал незаметно покинуть симпозиум. Детство какое!

Разумеется, для восстановления счастья и справедливости всякое средство не бесполезно. Марципарина обратилась к своему отцу, которого, надо сказать, в тот момент почти полюбила. Да, скорее всего, этот отец ей не родной. Да, приёмный. Но — можно подумать, другие мертвецы не приёмные отцы. И главное — он ведь готов сделать всё для счастья дочери! Не на словах, на деле.

О том, что пора бы выдать Марципарину замуж, Умбриэль Цилиндрон и сам уже пару лет, как подумывал. Привычно дарил ей новых наложников, а сам приговаривал: готовься, мол, подыщу тебе кого-нибудь навсегда. Вот только заняться этим вопросом доселе не успевал. Всё дела городские, да спасение некрократии, да происки Живого Императора, да посильная помощь Владыке Смерти. Наверное, хорошо, что не успевал: Марципарина ведь специально готовилась ему перечить.

И вот теперь всё замечательно сложилось. Выдать дочь замуж за героя, который заведомо не станет целить на место тестя, при том что она сама того хочет — этак одним решением снимались все нудные трудности. Дело за малым — известить будущего зятя о сроках обряда.

В беседе с отцом герой Чичеро пытался прибегать к своим детским увёрткам — но не на того ведь напал! Перечить самому Умбриэлю Цилиндрону — такое могла себе позволить разве что любимая дочь, да и та была в себе не вполне уверена, поскольку ещё не пробовала. Жениться — значит, жениться: что непонятно?!

У сурового Управителя Цанцкого воеводства был на этого посланника ещё один надёжный рычаг давления: ведь Чичеро в Цанце что-то было нужно. Ему требовалось содействие в странном занятии: в сборе по окрестным замкам теней мёртвых крестьян. И это задание, скорее всего исходило не лично от Владыки Смерти, а от начальства пожиже. Так вот, чтобы его тебе выполнить, досточтимый герой, изволь сначала жениться.

Отцовская позиция была примерно такой, в подробности Марципарина не вникала, да ей и не потребовалось. Мертвецы редко отступают от велений здравого смысла, вот и Чичеро, взвесив сопутствующие выгоды, надежды и риски, в предоставленный Цилиндроном срок принял ожидаемое решение. И лишь малую уступку выговорил: женитьба — через полгода, обручение — на третий день. Честное слово рыцаря.

Ура! Он согласен!

На радостях Лулу была готова горы свернуть. Видя, что своему согласию суженый не так уж и рад, она постаралась ему доказать, что радоваться всё-таки надо! Так, накануне церемонии она встретила его неодетой и даже исполнила ради него завлекательный танец с двоими заморскими наложниками — последним подарком отца. Кажется, перестаралась.

Нет, Чичеро не остался глух к её обнажённым прелестям — такого и быть-то не может, но скрыть своё вожделение сумел успешно. Зачем, непонятно. Может, наложников стеснялся?

Но, как бы то ни было, обряд обручения состоялся. Чичеро из Кройдона и Лулу Марципарина Бианка сочетались предварительными узами во имя Смерти. Обряд, что для невесты особенно важно, провёл ещё один из её вероятных отцов — некромейстер Гны. В общем, благословлена со всех сторон.

И что, дело сделано? Но прямо с обручения Чичеро уехал. Вопреки всем требованиям хвалёной рыцарской учтивости. Конечно, в таком поведении было много желания досадить Лулу и негодования на недобровольный характер своего согласия на женитьбу.

Бианка обратилась было к Умбриэлю Цилиндрону с этой новой обидой:

— Но как же, отец… Он теперь посвящён мне, значит он должен…».

Оказалось, вовсе не значит, и не так уж и должен.

— Условия договора он выполнил, — заметил отец, — чего же тебе ещё надо?

Любви, хотелось ответить Бианке, но почему-то постеснялась. Да, в договоре с Чичеро пункты насчет любви только лишь подразумевались.

— Успокойся, — строго сказал отец, — этот рыцарь уехал не навсегда. Ему ещё придётся вернуться в Цанц, когда соберёт мёртвые души. Тут-то, доченька, ты его и сцапаешь! — мол, дело за тобою: не промахнись.

Скромное, но утешение.

* * *

К кому же пойти со своими треволнениями, как не к старшей подруге? Можно ещё к наложникам, но то годится только чтобы забыться. Марципарина Бианка желала иного: повлиять на судьбу.

— Дорогая, я ведь в курсе, — напомнила Кэнэкта.

В общем-то, Марципарина и сама это помнила. Кэнэкта присутствовала при всех основных перипетиях её отношений с Чичеро, начиная ещё с первых минут их встречи на симпозиуме. Была в центре событий, но влиять не пыталась, что как-то даже на неё не похоже. Растерялась она, что ли? Это притом, что посланнику Смерти она всё равно не понравилась. Чичеро нашёл её — пустой, что ли?

— Я наблюдала за вами, — улыбнулась Кэнэкта.

Не то, чтобы молча наблюдала, напротив, успела с Чичеро поговорить, но как-то нейтрально, без обычного своего нажима, который в прошлые наезды в Цанц ещё сильнее отпугивал от Марципарины молодых мертвецов.

— Мне показалось, что у вас будет серьёзно, — пояснила Кэнэкта.

В ту пору Марципарина и думать не гадала, что милейшая Эрнестина на самом деле разведчица, и не из рядовых. Зато позже, приискивая подходящие объяснения поступкам, словам и намёком подруги, Бианка легко поняла причину, по которой та отгоняла прочь мертвецов. Но благодаря чему с Чичеро всё пошло иначе? Он что, не выглядел таким же мертвецом, как они? Или внушал опасения чёрным плащом посланника Смерти? Но может, и впрямь Кэнэкта пронялась мощью и серьёзностью чувства младшей подруги, поняла, что такое — дуновением не погасишь?

— Что же мне делать? — с мукой спросила Марципарина у покуда не раскрывшей себя подруги. — Ждать его в Цанце, как советовал отец?

— Ни в коем случае! — возразила Кэнэкта. — Кто ждёт суженых да мужей с подобных продолжительных секретных миссий, те дожидаются лишь старости.

— Но что же ты посоветуешь? — насторожилась Бианка.

И тогда многоопытная подруга сказала:

— Ехать на Клямщину, в замок Окс.

— То есть, ты предлагаешь вовсе его не ждать? — взвилась Марципарина.

Но нет, Кэнэкта измыслила план получше.

— Чичеро ведь будет ездить по замкам Клямщины, — сказала она, — вот у нас и появится шанс его перехватить!

Ого! За такую идею Марципарина готова была уступить подруге до конца её дней весь свой разношёрстный мужской гарем с романтическим замком Окс впридачу!

* * *

И подруги выехали в Окс. Марципарина, так получилось, безотчётно доверилась Кэнэкте, как будто перехват странствующего по Клямщине рыцаря молодой женой выглядел делом решённым. Как будто не могли они с Чичеро разминуться.

— А мы точно его встретим? — забеспокоилась Бианка уже в дороге.

— У меня в Цанцком воеводстве много друзей, — загадочно произнесла Кэнэкта, — и в особенности на Клямщине. Друзья не подведут».

Оказывается, у Кэнэкты действительно были какие-то специальные возможности, чтобы вопреки слепоте воли случая резко повысить шансы молодожёнов на встречу. Могла ли такое предполагать Лулу? Необычно надёжные и разветвлённые связи охватывали всю Клямщину, позволяли отслеживать путь Чичеро от замка к замку.

Дня не прошло, как внезапный весельчак-попутчик уже донёс первые сведения о путешествии Чичеро. С экипажем Лулу поравнялся жеребец каурой масти, а всадник прямо спросил, не едет ли в нём некая госпожа Кэнэкта. Пара чёрных наложников и возница, в сопровождении которых приятельницы ехали к Оксу, с перепугу чуть не кинулись наутёк, но Кэнэкта поспешно высунулась в окошко и признала одного из «друзей». Сказала:

— Здравствуйте, Бабозо! Какими судьбами в здешних краях?.

А тот возьми да и ляпни:

— Хочу поделиться сведениями касательно странствий в здешних краях некоего Чичеро Кройдонского, рыцаря Ордена посланников Смерти.

— Делись! — соизволила Кэнэкта. И Бабозо поделился.

По его данным, означенный Чичеро первым долгом зарулил в замок Мнил, принадлежащий утонувшей родне великанского отпрыска по имени Ом. Там он-де общался с Омом, единственным из хозяев замка, которого болото так и не засосало. С Омом он заключил договор на приобретение теней его мёртвых крестьян, однако по причине неграмотности великана поимкой теней был вынужден озаботиться лично. Поскольку же каждая из теней бродит, где хочет, то провозится рыцарь ещё порядочный кусок времени, вероятнее всего, с недельку.

— Что ж, — усмехнулась Кэнэкта, лукаво подмигивая Марципарине, — раз у нашего рыцаря дела не очень-то клеятся, лучше нам чуток повременить со встречей. Поедем-ка далее в Окс! А за Чичеро пусть мои друзья приглядывают. Как только достигнет крупного успеха — тут и мы прибудем да поздравим. Ему будет приятно нас слушать, а нам того и надо.

Однако потом, когда подруги уже вновь обвыкались жить в свободном от условностей Оксе, пришла весть, что Чичеро пропал.

— Мнил стоит разграбленный, — сказал один из новопроявленных «друзей» Кэнэкты, специально нашедший её и Марципарину в замке Окс, — не знаю, что там стряслось у великана Ома и его гостя, но бывает-то всякое. Может, кто-то из них и выжил.

Как Марципарина переволновалась! А Кэнэкта учинила своему «другу» настоящий разнос, как будто и не друг он никакой, а подчинённый. Уже этого эпизода было бы достаточно, чтобы заподозрить её в руководстве разведывательной сетью. Но подозревала ли Лулу? Так, немножечко. Ни в коем случае не серьёзно.

Когда Чичеро пропал, в замке Окс наступили тревожные дни. Не только Марципарина Бианка, но и Кэнэкта, да и наложники пребывали в сильнейшем напряжении. Последние даже порой шарахались от хозяек: известно, чего можно ждать от двух бешеных кошек! Уездят до обморочного изнеможения — это ещё куда ни шло, но могут ведь и заездить…

Больше других доставалось двоим чёрным наложникам — Хопу и Буму, тем самым, с которыми Марципарина недавно творила озорное непотребство на глазах у жениха. Кэнэкта первая заметила, к чему идёт дело, и тогда Лулу призналась:

— Ты права, мне в глубине души хочется их наказать, лишить мужской силы. Всё из-за того раза. Самой удивительно, но почему-то до сих пор совестно перед Чичеро… — она ненароком всхлипнула.

— Так может, лучше Хопа и Бума просто услать в Цанц? — предложила подруга.

Лулу так и сделала — и с тех пор этих двоих не видела. Больше никогда.

В первые недели тревоги Кэнэкте стало не до конспирации. Она завела порядок, по которому её «друзья с Клямщины» ежевечернее отчитывались в поисках пропавшего без вести посланника Смерти. Увы, донесения не радовали. Как в воду канул.

— Неужели это он просто путает следы, чтобы наверняка от меня сбежать? — вопрошала Марципарина, надеясь, что её разубедят.

— Не думаю. Кажется, с ним действительно стряслось неладное, — отвечала Кэнэкта, и тут Марципарина понимала, что надеялась-то она на обратное. Лучше бы любимый избежал самого худшего, пусть и вдалеке от неё.

— Тревожусь за него, — признавалась она Кэнэкте, — он хотя и герой, но какой-то чересчур добрый и совсем беззащитный. Всякий его обидит, всякий надругается.

Кэнэкта же на это… Ох, уж и не вспомнить, что она на это отвечала. Да только задать беззащитному Чичеро хорошую порку сохнущей по нему Марципарине хотелось тоже. Ишь, ожидать он себя заставил!

А потом, откуда ни возьмись, сведения о Чичеро пришли. Хитрец Бабозо — единственный более-менее счастливый вестник — привёз их из-под замка Глюм. Оказывается, в Глюме том, в гостях у подлого великана Плюста, новоиспеченный женишок Марципарины и томится.

— Томится? Так что же не уедет? — в недоумении спросила Лулу. Кэнэкта, кажется, и так понимала, что к чему.

— Плюст очень гостеприимен, — оскалился загорелый весельчак Бабозо, — Так просто у него из замка не отпросишься. И без спросу не выйдешь. Ворота-то заперты. А стоит лишь отпереть ворота, хе-хе, гостей Плюста и след простынет.

— Так там что, тюрьма? — догадалась Бианка.

— Вроде того. Навязчивое у него гостеприимство.

— Понятно, — прервала разглагольствования Кэнэкта, — кто-то из наших там внутри есть?

— Только Бларп, — хмыкнул Бабозо. — Кьяр ему советовал не соваться, но надо знать Бларпа. У него, как всегда, собственное расследование, никто из нас ему не указ. Но в случае штурма поддержит, ясное дело.

— Штурм? — Кэнэкта поморщилась. — Затратно по людям и неразумно. Придумаем что-то другое. Может, справимся и без участия Бларпа.

Лулу Марципарина понимала, что составляется план спасения её любимого. Причём план рискованный, с какой стороны ни взгляни. Зачем всем этим живым людям рисковать жизнями для спасения мертвеца Чичеро, да кто их разберёт? Она чувствовала благодарность и желала принять участие. Разделить все тяготы и опасности — ведь это её дело!

И Лулу включилась в беседу Кэнэкты с Бабозо, стала тоже что-то предлагать, но быстро поняла, что слушают её из вежливости. Высказаться она может, но не повлиять. В общем-то и сам разговор предназначался не для её ушей, и когда бы не добрая воля Кэнэкты, ничего бы она не узнала.

— Почему ты мне помогаешь? — спросила она у подруги.

— Мы ведь подруги, — сказала Кэнэкта, — и у нас теперь не только наложники обшие. Появляется и что-то посущественнее.

Что именно посущественнее, Марципарина всё равно не поняла. Но выяснять подробнее было не время. У Кэнэкты уже рождался изящный план, в котором из её людей были задействованы лишь она сама и скромная великанша Клюп.

— Вот и к лучшему, — с облегчением сказал Бабозо. Будем надеяться, что сработает. Если попадётесь, попробуем отбить — вас ведь убьют не сразу. Только лучше не попадайтесь — людей-то для штурма в обрез. И в каком составе наш отряд вернётся в Адовадаи? — разведчик изобразил такую сокрушённую мину, что сам же весело рассмеялся, завидев себя в зеркале.

* * *

Кэнэкта и великанша Клюп всё сделали без неё. Снарядили экипаж и отправились к Плюсту. Позабавили великана глупой самоуверенностью, с которой попросили отпустить Чичеро, в то время как сами — словно голову засунули в пасть хищника. Главный же расчёт Кэнэкты был на присутствие Клюп. Так уж повелось, что «гостеприимный» великан никогда не задерживал себе подобных. Небось, великанским мнением о себе нешуточно дорожил, или сохранил опыт общения с великаншами в гневе.

Тот миг, когда Лулу Марципарина дождалась Чичеро в замке Окс, в её жизни до сих пор — самый счастливый. Посланника Смерти спасители Клюп и Кэнэкта привезли в санях (ведь в Оксе, который в ту пору находился по человеческую сторону Порога Смерти, наступила зима). Когда сани зарулили в заснеженный двор, Лулу выбежала навстречу спрыгнувшему в сугроб суженому — и наконец-то попала в долгожданные объятия.

Теперь вся жизнь пойдёт правильно, про себя загадала она. Конечно, поспешила. Правильно жизнь и в самом деле пошла, но не надолго.

Чичеро после пленения в замке Глюм лишился своего рыцарского высокомерия, что, конечно, стало изменением к лучшему. Но это же самое пленение много чего в нём подавило. Плюст украл у него киоромерхенную суэниту — то есть, «призрачную шкатулку», в которой всякий мертвец держит свою извлечённую из тела душу. А ещё Чичеро поклялся Плюсту к нему вернуться, что выглядит уж совсем глупо и смешно. Глупее и смешнее — лишь твёрдое намерение рыцаря выполнить обещанное.

Зато… К счастью, пленение не подавило в Чичеро того романтического начала, которого страстно желала Марципарина, предугадывая его ещё с первой встречи на симпозиуме в Цанце. Кажется, и сам посланник таких нежных чувств тогда в себе не предполагал, но женщину не обманешь.

Любовь потребовала от мертвеца самораскрытия. Чичеро Кройдонский действительно раскрылся — и что же? Под его рыцарским плащом почти не оказалось мёртвого тела. Там сидело три живых карлика — вот неожиданность! Правда, эти три карлика и составляли одного Чичеро. Да, «парадокс», именно так это и называется.

Другая на месте Марципарины почувствовала бы себе обманутой, но только не она. Карлики? Ну, сойдут и карлики. Все втроём, так втроём — кому когда мешало разнообразие. Живые? Ладно, пусть будут живые — не бальзамировать же. Да какая разница, если человек хороший? Чичеро как химерное существо, состоящее из троих карликов, нравился ей всё больше.

А былое влечение Лулу к мёртвому телу? Тьфу, детство какое: Бианка даже не заметила, как запросто с ним справилась. Тем более, что и не влечение оно никакое, а внушение мертвецов. Ну конечно же: эти люди дорого купили себе посмертие, вот и внушают себе и другим, что они теперь и есть самые лучшие и для всех желанные.

С любимым, пусть он даже составлен из троих мужчин, всё иначе, чем с какими-то там наложниками. С ним — тянет поговорить о чувствах. И так — через собственный разговор с Чичеро — Лулу Марципарина многое поняла о своём отношении к нему. В том отношении — не только, да и не столько похоть (хотя без похоти тоже не обойтись). Бианка чувствовала уважение, гордость и любовь. Уважала — за солидный возраст и богатый героический опыт, гордилась — уникальностью судьбы, застрявшей в одной из немногих точек, где Владыка Смерти схлестнулся с Живым Императором, а вот зато любила — ни за что, просто так.

— Завидую тебе, подруга, — в первый же день бурного счастья Лулу искренне молвила Кэнэкта, — и ещё должна сознаться в скверном поступке.

— В том, что была с одним из карликов — там, в замке Глюм? — неожиданно для себя самой догадалась Бианка. Подруга молча кивнула.

— Но я ведь на тебя не в обиде! — столь же искренне призналась Лулу. — И потом, ты вернула мне Чичеро! Всего Чичеро! — она порывисто обняла подругу. Та не отстранилась, но и не совершила встречного движения.

— Что? Ты сомневаешься, — поняла Лулу. — Ну, хочешь, я поделюсь с тобой тем карликом, что тебе приглянулся? Это кто — Дулдокравн?

Кэнэкта снова молча кивнула. Тогда Марципарина шепнула:

— Он твой! Всегда, когда позовёшь.

После таких слов, пусть и сказанных сгоряча, может ли она подругу в чём-нибудь упрекнуть?

Именно там, в замке Окс, где большое число отставных наложников прозябало в бездействии, не посещаемое ни одной из хозяек, для обеих женщин ковались узы. Тройная цепь связала Лулу Марципарину Бианку с посланником Чичеро, цепь одинарная, но немногим менее прочная соединила одноглазого Дулдокравна с её подругой. Что и говорить, опасный опыт. Но в те дни он казался таким изящным выходом из запутанного положения.

* * *

А потом идиллия резко закончилась. У Чичеро нашлись другие дела, кроме как миловаться с невестой. Нашлись даже раньше, чем подошёл оговоренный срок его возвращения в тюремный замок Плюста. Всё-таки, любой посланник Смерти, он первым делом посланник Смерти, ну а девушки — потом, в свободное время.

Выяснилось, что посланнику во что бы то не стало надо собрать и завезти в Цанц тени мёртвых крестьян. И даже если Плюст его всё равно не отпустит, отлынивать от дела не след. Зачем? Наверное, для очистки рыцарской совести. Мол, «он старался». А значит, радостные минуты, часы и дни общения с любимой надо принести в жертву — чему? Посещению окрестных великанских замков.

Как же не навестить великана Ногера в замке Батурм? А Югера в замке Гарм? У обоих ведь мёртвых крестьян куры не коюют…

А после того — едва попрощавшись с любимой в замке Окс, и даже в уме не взвесив счастливую возможность преступить клятву — лететь, подобно крылатому абалонскому скакуну, скорее в родную тюремную камеру. Чтобы занять в той камере самое лучшее, самоё тёплое, самое устойчивое место.

Чичеро поступил по-рыцарски — очень может быть. Но и глупо, и жестоко, и смертельно обидно для трогательной и ранимой души его невесты Марципарины.

И скажите потом, что Чичеро не нуждался в футляре. Нет же, нуждался — без футляра таким нельзя! И эту свою нужду воплощал при первой возможности. Воплощал, только бы сбежать от счастья с Марципариной в очередную свою тюрьму!

Только и разницы между тюрьмами Чичеро, что в размерах. Замок, он всё же малость покрупней сундука будет. И ещё в сундуке не отбрешешься злою волею какого-нибудь там тюремщика Плюста. Сам провинился, сам поклялся искупить, сам себя засадил. Сам разбил невестино сердце.


Глава 8. Прелесть разнообразия

После долгой череды некрократических проповедей и молитв за семью десятками самых дорогих гостей Цига зашли специальные служительницы и отвели в трапезную залу, расположенную в подвальном этаже собора. Как и следовало надеяться, Оксоляна тоже удостоилась чести. Единственная посетительница ложи «для принцесс» — шутка ли!

Гостей усадили за длинный стол, крытый праздничной чёрной скатертью и уставленный дорогими яствами исподнего мира — «пищей мёртвых». Как верно предсказал Карамуф, здесь были могильные черви в лимонном соусе, запечённые в собственном соку личинки бабочек моли, хорошо проваренные чёртовы огурцы.

Во главе стола уселась сама Ангелоликая. Ну, или один из её ангельских ликов — Оксоляна их пока что не различала. Хвост стола подковообразно изгибался, и в центре изгиба на невысоком постаменте помещалась выточенная из тёмного камня скульптура — задумчиво сидящий на стуле мужчина с отбитым носом.

На плече его умостилась и весело скалилась птаха — не птаха, а скорее распатланный мелкий ангел со стилизованными орлиными крыльями и когтистыми ногами, но с лицом человечьим, да ещё с уродливой грудью, свисающей аж до птичьих колен. Пока царевна думала, что это за чудо такое, ангелоликая птаха взлетела с плеча статуи, да и впечаталась в потолочный орнамент, где стала неотличимой от других точно таких же, как она.

Ну, затерялась, и затерялась. О том и спрашивать не след, ведь храмовые чудеса находятся в компетенции здешних посвящённых самых высших степеней. Магические соглядатаи храма — тем более, ведь смотреть должно им, а не на них. Кто заметил лишнее, тому несдобровать — и, видно, другие гости это неплохо усвоили, раз даже не обратили внимания на резкое движение. И Оксоляна тоже постарается позабыть мелкого ангела.

Осталась ещё сама безносая статуя. Уж она здесь не случайно. Вот её и заметить положено, да и вежливо поинтересоваться не возбраняется — в знак того, что гости явились в трапезную не только поесть.

Что же нос-то назад не приставили? Оксоляна мысленно фыркнула на этот непорядок, но осеклась. Негоже испытывать недовольство, ведь гостей наверняка проверяют. Пусть лучше кто-то другой попадётся, не она.

Так и есть. Кого-то уже прорвало:

— А кто это там, в конце стола — безносенький? — ляпнула голосистая гостья Цига из какой-то торговой гильдии — там они все бойкие на язык.

— Ваш вопрос адресован Ангелоликой? — с иронией спросила сама Ангелоликая и метнула в несдержанную мужичку короткий гневный взгляд.

Торговка заохала, принесла многословные извинения, а её товарка по гильдии с низким поклоном поспешно пояснила:

— Данея раскаивается. Будьте любезны простить её бестактность, Ангелоликая, она ведь не со зла. Просто ни я, ни она не можем припомнить, кому из деятелей Цига посвящён памятник. Не вашему ли батюшке?

Объяснение ещё бестактнее, чем объясняемое, внутренне улыбнулась Оксоляна. Уж она-то найдёт возможность помолчать, если сказать нечего, но так позориться нипочём не станет.

— Кто ещё хочет это знать? — с искромётным весельем спросила Ангелоликая.

В ответ раздался гул голосов. Ещё бы не захотеть узнать, кому посвящена статуя, которая, уж наверное, поставлена тут не случайно, а если бы вдруг случайно, то её, наверно, давно уже тут бы и не стояло…

— Значит, кто-то всё-таки хочет узнать? — голос Ангелоликой совершенно неожиданно зазвучал зловеще. То есть, всё-таки гости сказали что-то не то и её прогневили? Ничего ведь не предвещало!

Голоса гостей перепуганно примолкли, поблекшие лица заозирались: может, кто-то знает, как ответить правильнее всего. И тут Оксоляну осенило: ведь это проверка! Ну конечно: Ангелоликая смотрит, кто из всей собранной кучи гостей не растеряется. Ведь тот, кто не робкого десятка, может быть полезен некрократии, а весь робкий десяток — отсеется без сожаления.

И, пока никто другой не догадался, царевна поспешила воскликнуть:

— Я очень хочу узнать… — голос предательски дрогнул, но устоял. — Будьте добры, расскажите, Ангелоликая. Если только не трудно… — сказала и сама же с испугом уставилась в бесцветные глазки навыкате. Что, ошиблась?

Нет, предугадала!

Ангелоликая озорно улыбнулась, показав миру зубы довольно крепкие, но не чрезмерной длины. Затем глазки навыкате из образа строгой женщины-чернильницы погрузились вглубь черепа, протянув за собой радиальную сеть добрых тётушкиных морщинок.

— Что же, больше никому не интересно? — и в голосе зазвенела едва ли не обида. Слишком легко отступились.

Любопытство тотчас вернулось. Гул интересующихся голосов постепенно набрал прежнюю силу.

— Хорошо, — дала себя уговорить Ангелоликая, — расскажу вам, кто с нами сидит. Я так и думала, что вы примете его фигуру за памятник, и это действительно памятник — в некотором роде. Памятник Управителю Цанцкого воеводства Умбриэлю Цилиндрону.

Ангелоликая попыталась выдержать паузу, но не тут-то было.

— Так он не из Цига? — изумилась торговка Данея.

— Из Цанца. Сказано же. Чем ты слушала? — поддержала тему ещё одна.

— Тогда мне неясно, зачем эта статуя здесь стоит.

— А затем, что этот Цилиндрон когда-то был в Цанце главным. А теперь Владычица Цига его приютила.

— Приютила его старую статую? — Данея упорствовала в глупости.

Оксоляна, которая обо всём уже вспомнила и догадалась, ценою огромных усилий не ввязалась в этот непочтительный разговор. Ангелоликая держит паузу, значит, надеется всех удивить разгадкой — что же её перебивать? Нет, Оксоляна самая хитрая. Она не будет произносить верного ответа, но станет его думать. Ангелоликая как прочитает её мысли, так обрадуется. Скажет, «царевна умна, но деликатна».

— В том-то и дело, что это не статуя, — таинственно усмехнулась Ангелоликая, — а Умбриэль Цилиндрон собственной персоной. Только он малость, хе-хе, окаменел. А стоит он здесь, потому что между правителями Цига и Цанца как-то вышел спор, кто ближе и милее Владыке Смерти…

О споре том Оксоляна не знала, но должна была догадаться.

— …и решили, что кого Владыка решит наказать, того он обратит в камень. И пообещали друг другу, что тот из них, кто не окаменеет, обеспечит второму сносное место за своим гостеприимным столом…

Что, серьёзно? Так всё и было?

— …Кто знает, чем бы дело закончилось, но об их споре узнал Владыка Смерти. Это и не мудрено: все мы знаем, что Мёртвый Престол в курсе всего. И когда прознал Владыка, какой они затеяли обмен мнениями, то потребовал, чтобы каждый из них описал свои чувства к нему как председателю всей наземной и подземной некрократии.

Да, Оксоляна слышала, что Владыка поощряет состязательность.

— И вот послушайте, как один из спорщиков объяснялся в любви Владыке Смерти. «Ты самый сильный, о Владыка, — говорил этот, что греха таить, очень самоуверенный спорщик, — ты сильнее всех человеков, а значит, моё место рядом с тобой. В знак глубочайшей преданности я буду стараться походить на тебя, я даже стану немножко тобой ради такого дела. Зато ты, величайший из великих, поделишься со мною властью и могуществом. Как не поделиться, если я с некоторых пор — твоя составная часть, причём самая лучшая, самая старательная из прочих частей. Когда же ты решишь отдохнуть — а даже Владыка Смерти отдыха, несомненно, заслуживает, — я смогу тебя подменить. Когда же ты решишь окончательно удалиться от дел на заслуженный отдых, то я тебя и полностью заменю. Отчего бы не заменить, если я — это и есть ты?». Так считал Умбриэль Цилиндрон — и думал, что будет Владыке Смерти очень любезен…

Что ж, по крайней мере понятно, зачем здесь поставлена эта окаменелость. Чтобы объяснить, что Цилиндрон был нелюбезен и неправ.

— А та, которая спорила с Цилиндроном за первенство, говорила совсем иначе, — заверила хитроумная Мад, — она хотела одного: быть полезной Мёртвому Престолу. «Ты, ты, Владыка, и только ты!» — вот как она говорила, — при этих словах Ангелоликая даже всхоипнула, как бы показывая, что в ихъяснении любви к Владыке Смерти слёзы также не возбраняются.

Трапезный зал не остался безучастен к слезам Ангелоликой. Кто-то намеренно выдавил слезу цвета собственного бальзама, а другие смогли даже непроизвольно, без видимых усилий.

— И как вы думаете, что решил Мёртвый Престол?

Оксоляна покосилась на каменного Цилиндрона. Разве не очевидно и без размышлений, что решил Владыка? Хотя, конечно, среди гостий Ангелоликой имеются туповатые, этим лишний раз подумать не помешает.

— Итог его решения перед вами, — широким жестом госпожа Мад указала на обращённого в камень горемыку.

Гостьи дружно покачали головами: вот оно как бывает. Ангелоликая же напустила на лик загадочный вид:

— А теперь угадайте, зачем я вам поведала эту историю, а?

— Наверное, — выпалила Оксоляна, — чтобы в своей любви к некрократии мы брали верный пример с вас, и не брали его из сомнительных источников, противных воле Владыки? — ага, первой успела.

— Правильно, — сдержанно кивнула Мад, — я и не сомневалась, что принцесса догадается первой, и всё же похвально…

Правда, в интонации Владычицы было больше ревности, чем похвалы. Наверняка хотела потомить слушательниц подольше и по причине их тупости самолично выдать верный ответ.

— …похвально, что в Уземфе так хорошо знают историю не самых ближних земель.

Историю… Историю ли?

Странно, что главы Цига и Цанца о чём-то между собой спорили, подумалось Оксоляне. Ведь в пору властвования в Цанце Умбриэля Цилиндрона эти города были по разные стороны Порога Смерти. Столь же странно и то, что в окаменении Цилиндрона будто бы участвовал Владыка, тогда как до Уземфа дошла версия попроще — о заговоре бальзамировщиков. Вся история, скупо поведанная Ангелоликой, напоминала вымысел…

Но вслух я этого не скажу, внутренне улыбнулась царевна. Ведь я знаю, что это тоже проверка. Другие, может, не знают, но я-то не такая дурочка! Я подумаю обо всём, о чём догадалась, чтобы Ангелоликая не забывала, что я умна. Но лишь про себя, чтобы она знала, что я послушна. Только послушных царевен западная некрократия производит в царицы.

* * *

В почтительном молчании прослушав поучительную историю воеводы Умбриэля (изложенную в местной версии), гостьи понемногу принялись за мертвецкие деликатесы на столе. Более других усердствовала торговка Данея: щёки так и ходили на её полном лице. Что ж, у каждой свой мотив прийти к Ангелоликой. Кому-то давно пора стать царицей, ну а кому-то — сытно подкрепиться надурняк яствами, обычно далеко не бесплатными.

Оксоляна просто восхитилась, когда заметила, с какой скоростью Данея уписывает за обе щеки — но не всё, что на столе попадётся, а лишь самое дорогое. К счастью для набальзамированного желудка торговки, дорогое тоже поражало разнообразием. Некрократия не мелочится. Она даёт сразу много. Конечно, много и желает взамен. Поэтому, чтобы потом не чувствовать себя обманутой, надо прямо сейчас поглотить все возможные блага. Пока есть.

— Все ли попробовали андаманских тараканов? — участливо спросила Мад Ольгерд.

— Да, благодарим тебя, Ангелоликая… — раздались отдельные голоса.

— Я спросила, все ли попробовали андаманских тараканов?! — отчеканила суровая Мад, прерывая благодарственные излияния.

Гости снова притихли, не решаясь и слова изо рта выпустить.

После долгой напряжённой паузы Мад решила переформулировать исходный вопрос:

— Признавайтесь, кто андаманских тараканов не пробовал?

— Ну, я… — с хорошо заметным со стороны содраганием произнесла мелкая отшибинская карлица, сидящая бок о бок с Оксоляной.

Вот умора, сидим рядом, наверное, с начала трапезы, а я её впервые заметила, подивилась Оксоляна.

— Кто такая «я»?! — продолжала допрос Ангелоликая.

— Меня зовут малышка Тупси, — представилась карлица, — и тараканов я не ела не по злому умыслу, просто их быстро не стало, — Тупси красноречиво посмотрела на Данею. Уж кто тех тараканов с главного блюда уничтожил поболее всех других, так это, конечно, прожорливая торговка.

— Каждый должен попробовать! — потребовала Мад.

Интересно, что в этих тараканах такого, что нам их обязательно надо впустить внутрь? Может, там яд. Или противоядие. Или…

Но младшие соборные служители уже разносили по залу тараканов, ловко пришпиленных булавками к особым деревянным тарелкам. Это блюдо они предлагали каждому, причём пристально следили, чтобы гостьи употребили насекомых тут же на месте. А как же: на этой дегустации дегустируют самих дегустаторов.

К Оксоляне тоже подошли. Надеясь на лучшее, она взяла с блюда таракана, откусила ему брюшко, прожевала. Ну вот, ну и что?

— Тараканы, как вы заметили, у нас особенные, — похвалилась Ангелоликая, когда все угощения дошли по адресам. — Андаманцы — близкие родственники пещерных Червей Сомнения. Но их парализующее волю действие намного шире и в то же время избирательнее… — Мад широко улыбнулась. — Они вредят только врагам некрократии, представляете?..

Хорошо, что я не враг, подумалось Оксоляне.

— А друзьям некрократии они не повредят? — забеспокоился кто-то.

— Ну что вы! — добрая улыбка тётушки утопила глаза в морщинках. — Друзьям наши тараканчики только помогают.

— А чем помогают? — спросила Данея, ловко хватая со стола добавку.

— Тем, что подавляют плохие мысли, конечно! Видите ли, дорогие мои, это блюдо способно бороться не только с врагами некрократии, но и с отдельными проявлениями враждебности в мыслях её друзей.

Вот это да! Впечатляет.

— Итак, — провозгласила Мад, — наступил момент истины. Рада сообщить присутствующим, что среди нас вовсе не оказалось шпионов, людей случайных и тем более злонамеренных. Это показали тараканы, но ещё прежде них отвага, с которой вы согласились на это новое испытание! Что ж, некрократия вашу преданность оценит.

Гостьи Ангелоликой так и плавились от её добрых интонаций, а их полурастёкшиеся по столу тела отражались в потолочном зеркальном плафоне — пёстрая масса, но в едином настроении и порыве к некрократическому единению.

— А давайте закажем ещё тараканов. Пусть они улучшат нашу природу, и без того хорошую! — сказала женщина в дальнем от Оксоляны конце стола, и её единодушно поддержали. Развиваться, так до предела!

* * *

Как только взаимные аппетиты людей и тараканов пришли к полному удовлетворению, Мад Ольгерд предложила своим гостьям встать из-за стола.

Уже расходимся, подумала царевна. И ошиблась. Оказывается, хозяйке взбрело на ум своих гостей перезнакомить.

— Посмотрите на тех, кто стоит рядом с вами! — с некоторой театральностью воскликнула Мад. — Спросите их имена.

— Как их зовут, Ангелоликая? — поспешил спросить кто-то.

— Спросите у них самих, — велела хозяйка Цига.

И добавила, видя, что гостьи между собой заговаривают вяло:

— Я хочу, чтобы вы узнали друг друга получше. Только вместе, всем сообща, вам и удастся послужить некрократии. Одиночки обречены, вы ведь знаете, что Эуза не дремлет, а Живой Император окончательно не разбит.

— Знаем, Ангелоликая, — в такт закивали все. И царевна с ними.

Мад Ольгерд обрадовалась общему единодушию, но всё же вновь пояснила, что желает налаживания общения между самими гостьями храма:

— Я желаю, чтобы из вас образовались команды. Настоящие команды Хранителей некрократии! Сбитые, слаженные, опасные для врага. Каждая из вас по умолчанию достойна этой чести. Повторяю, каждая, а не только лично вы! Недостойных мы и не пригласили бы, а возможные ошибки устранил бы контакт с тараканами…

Ну, «каждая», это сильно сказано, внутренне фыркнула разумная уземфка, но в остальном пожелание Владычицы стоит принять к исполнению. Да, завести связи среди участниц некрократической службы советовал и банкир Карамуф, Оксоляна собиралась так и сделать, если бы не мелочь: с кем здесь может свести равное знакомство мёртвая царевна крови? Значит, всё-таки стоит это пожелание воплотить. Ну да ладно…

— Я понимаю, — тётушка Мад заговорила задушевно, — что принять другого с его особенностями подчас нелегко. Но у некрократии широкое сердце, она принимает всех. В том её сила. И в том погибель Живого Императора, на которого многие народы, страны, сословия выступят одним некрократическим фронтом. А для создания такого фронта что нужно? Нужна толерантность, милые мои, именно толерантность.

Должно быть, последнее из сказанных Ангелоликой слов принадлежало к наиновейшим некрократическим заклинаниям. Из тех громких выражений, основная сила влияния которых на слабые умы — в ускользании сути между звуками.

Положим, Оксоляна, получившая в Уземфе недурное домашнее образование, слово «толерантность» раньше не раз слышала. Более того, как барышня начитанная, имела случай развернуть и свиток собрания сочинений некрософа Толера, который, кстати, и дал синтезируемому заклинанию своё честное имя. Правда, читать тогда не стала, только и посмотрела, что определение слова «толерантность», да и то потом позабыла.

— А что такое толерантность? — выдала свою недалёкость карлица Тупси. — Вы только скажите, а мы отыщем. Обязательно.

Царевна ждала, что Мад Ольгерд заговорит о Толере и его сочинении, но та всё разъяснила простыми словами, без отсылок.

«Прелесть разнообразия» — вот какую формулу толерантости применила Мад. И снова заговорила о том, что делу Владыки милы самые разные адепты, что против разнообразных врагов Живому Императору придётся туго, а значит… Ну, дальше всё пошло по кругу. Но ведь тупые отшибинские карлицы без повторения никогда не запомнят!

— Да, — признала Тупси, — в разнообразии наша сила… — о, запечатлела.

И вид напустила на себя такой умильно-послушный. Но только на деле карлики всегда собачатся даже между собой, а уж с людьми, непохожими на них ростом — так всенепременно. «Великий народ», да чтобы не подпрыгнул! Не бывать такому, ведь иначе никто не приметит величия.

По ходу размышлений Оксоляна знакомилась: назвалась нескольким дамам и сама получила несколько невнятно произнесённых имён, из которых только и запомнила, что Данею, Тупси да… Ой, нет, третье забыла тоже. Но ведь и Тупси, и Данея запомнились ей чуть прежде знакомства, так что они даже не в счёт. Что-то мешало царевне следовать заветам Толера и указаниям Ангелоликой. Тошнило её от разнообразия участников, если начистоту. А вот прелести особенной от их соседства с нею — так и вовсе не ошущалось.

— Отлично, — подытожила Мад, когда ритуал знакомства был совершён участниками порядочное количество раз, — теперь я хочу, чтобы вы объединились в группы по семь человек. Постарайтесь, чтобы в вашу семёрку попали люди, как можно менее похожие на вас. Помните: прелесть в разнообразии!

Ох и кислую же мину пришлось отряхнуть с лица царевне, когда она попала в одну группу с отшибинской карлицей Тупси, клямской торговкой Данеей, тупомордой зажиточной крестьянкой из Бегона, крючконосой переписчицей летописей из Глукща, наглоглазой купчихиной дочкой из Лопволарое, да ещё — с порядком потасканной дамой свободных занятий, что ныне с трудом остепенилась в глубоко провинциальном Шкмо, но происходила-то из столичных подворотен самой Эузы.

В таком составе её группа по предложению Мад встала из-за стола и образовала кружок в одном из углов зала. Потолочный зеркальный плафон отразил добрый десяток кругов со столь же разношерстным сбродом.

— Все справились с заданием? — заботливо поинтересовалась Ангелоликая. — Никто не остался не охвачен? Что ж, поздравляю вас. Только что мы с вами вместе сформировали так называемые «боевые септимы» — великолепные семёрки, которые отныне будут вершить истории ваших же местностей в точном соответствии с идеалами некрократии.

— Ура Ангелоликой! — рявкнула лужёная глотка какой-то саламинской трактирщицы. Её поддержали прочие представители «прелестного разнообразия», причём их нестройный хор неожиданно скоро выстроился.

— Но чем нашим семёркам теперь предстоит заниматься? — настороженно спросила царевна Оксоляна. — Выполнять какие-то тайные задания, насколько я поняла?

Ангелоликая взглядом поблагодарила её за вопрос:

— Для начала — учиться, да ещё соревноваться. Лишь те «боевые септимы», которые докажут свою эффективность, будут допущены до настоящей борьбы. Другие же, неэффективные семёрки мы расформируем, — и последнее слово прозвучало с неожиданной жёсткостью.

Неужели участники неэффективных септим предполагаются к физическому устранению? Скорее, конечно, к устрашению, но всё-таки…

— О том же, какие септимам предстоят задания, — вела дальше Мад, — все вы узнали ещё накануне нашей трапезы. В соборной молитве — помните?

Да, царевне запомнилась та пространная череда молитвенных славословий и проклятий, сформированная, кажется, из запросов гостей собора. В молитве говорилось «да низвергнет некрократия», но в какой такой форме некрократическая власть сие низвержение совершит? Теперь ясно: в форме «боевых септим», составленных из тех самых просительниц, что заявили некрократии о своих сокровенных потребностях.

— Так значит, мы всё сделаем собственными руками?

— Конечно, — широко улыбнулась тётушка Мад. — Кому же лучше знать, как следует наказывать наложника Хафиза, карликов Лимна и Зунга, варварский и нецивилизованный народ картау…или, к примеру, дочку и наследницу Умбриэля Цилиндрона по имени Лулу Марципарина Бианка?

— Марципарину я не заказывала! — быстро поправила Оксоляна.

— Да, конечно, — поглядела искоса Владычица, — вы, верно, не в курсе, что ненавистный вам наложник Хафиз убежал именно к ней.

* * *

Итак, чаяния уземфской царевны оказались ближе к воплощению, чем можно было надеяться. Никого не ждать! Самой, пусть и в составе «боевой септимы», действовать в Уземфе и других местностях. Да, от имени некрократии, но и с немалым ресурсом, который она дарует. Право же, от быстроты перемен у Оксоляны захватывало дух.

— А подготовка наших «боевых септим» начнётся прямо сейчас? — не без торжества в голосе спросила писица из Глукща. — И чему нас начнут обучать: каждую септиму чему-то своему?

Ну куда она спешит? Обучаться, да ещё немедля, не освоившись с новым положением — фи, какая грустная перспективка. Хотя большинству участников оксоляниной «септимы» и правда не мешало бы подучиться. Ну хоть чему-нибудь путному!

К делу, так к делу. Ангелоликая с ходу объявила:

— Сегодня занятий у вас не будет, но завтра они начнутся. Учить будем самому лучшему, но в основном тем знаниям и умениям, которые приблизят воцарение некрократии во всём мире. Познакомиться с нашими учителями сможете завтра же, а пока, — улыбка Мад утратила симметрию, превратившись в кривую усмешку, — ваши «септимы» ожидает первое испытание.

— Что, прямо сейчас? — весь десяток кружков, заполнивших просторы трапезного зала, пришёл в известное беспокойство. — А что будем делать?

— Как обычно, есть тараканов, — пояснила Владычица, — прошу к столу! — и она указала на заново сервированный пиршественный стол, на приборах которого на сей раз угнездились одни лишь тараканы.

Снова эти милые насекомые, и ничего, и никого больше. Тараканы, пригвождённые к тарелкам, шевелили усами и конечностями, пытались покачивать корпусом, что, разумеется, сильно способствовало аппетиту. Прежние-то их собратья вели себя скромнее. Те были более сонными и чуть заморенными шоколадным соусом на спирту, зато эти — бодрствовали вовсю, возбуждённые соусом из лимона.

— Так мы ведь ими уже наелись! — капризно проныла купчихина дочка из Саламина. Девочка не поняла слова «испытание». Глупая девочка.

* * *

Хорошенькое испытание — давиться тараканами, с которыми, как все думали, уже попрощались надолго. Да что поделаешь? Надо признать: решения некрократической власти бывают подчас неожиданными. Кто хочет её помощи, тому пора смириться с этими маленькими капризами.

«Ешь тараканов. С лапками жуй», как писала уземфская мёртвая поэтесса. Не была ли она в прошлом участницей такой же «септимы»?

Стол и без того заставлен приборами со съедобными тараканами, но то лишь начало. Рядом с ним выстроилось десять — по числу «септим» — служительниц кухни вечнотраурного храма, а при каждой — внушительнейших размеров кастрюля. Добавка, как есть добавка!

Условия просты: какая «септима» всех больше съест, та и есть более эффективной и преданной некрократии. Тщательно пережёвывая насекомых, ты помагаешь Владыке лично.

Правда, есть и пожелание Мад, которому следовать, как она сказала, вроде, и не обязательно, но которое всё же повышает твои шансы: перед поглощением насекомых не обездвиживать. То есть, не отрывать лапки, как делали некоторые, пытаясь себя убедить, что перед тобою не таракан, а, скажем, фасоль. Ну и не свинчивать раньше времени тараканью голову пальцами, а кусать с целого — так ведь зрелищней. И больше напоминает весёлую некрократическую игру.

А ещё есть пожелание Мад, о котором она даже не сказала, но царевна-то понимает! Поглощая тараканов, нельзя показывать отвращения. Если что вокруг себя и излучать, то только лишь вдохновение, дерзновение и удовольствие. Когда испытание представляет собой весёлую игру, то и лица должны быть соответственные. В этом суть некрократического артистизма.

Сколько времени прошло с натянутой гримасой удовольствия на лице? Оксоляна бы не сказала. За гастрономическим испытанием не только время перестало существовать, но и пространство сузилось до малого участка пиршественного стола, на которым расположилась твоя «септима».

Только твои люди, других и не надо. И враги-тараканы. Изредка в поле внимания попадает служительница, которая накладывает на центральное блюдо — точку сборки твоей «септимы» — новую порцию шевелящейся пищи.

Прежде тараканов поливали парализующими соусами да прикалывали к посуде специальными пищевыми булавками. Теперь их без затей вытряхивают из поварёшки. Какая разница? Насекомые врассыпную, но ни одно не уходит от бдительных хранительниц некрократии. Мёртвые люди быстрее мёртвых насекомых. Писица из Глукша по имени Бац объяснила всем, почему.

— Насекомые холоднобальзамны, — сказала крючконосая, — человек же принадлежит к теплобальзамным мертвецам, ибо у него четырёхкамерное сердце.

Как это верно, как это славно подмечено! Именно четырёхкамерное. В первой камере — любовь к Владыке Смерти, это не обсуждается. Во второй камере царит Ангелоликая, она это заслужила. В третьей камере притаилась ты сама, и в трепетной любви к себе нет ничего постыдного. А в четвёртой — тараканы!!!

* * *

Кто сколько тараканов сумел в себя запихнуть, Оксоляна сперва ревниво подмечала, потом сбилась со счёта и просто отдалась процессу. И так ясно, что в преследовании и поглощении пищи торговку Данею никто не переплюнет. Эх, самой бы царевне так! Если у тебя истинный талант, пусть это даже талант обжоры, он достоин уважения, а то и поклонения тех, кто не в состоянии доставить своей «септиме» подобных конкурентных преимуществ.

Карлица Тупси тоже закидывалась тараканами будь здоров. Конечно, до клямской торговки ей, как до Небесного яруса, но надо же сделать поправку на размеры! В такую малютку, да столько тварей величиною в её ладонь — как они только в ней поместились?

Основательно вгрызлась в насекомых и сама царевна. Не всё получалось идеально и быстро. Тонкое нижневосточное воспитание мешало запихивать в рот слишком объёмистые куски пищи, ведь получается некрасиво, да и щёки почём зря круглятся.

Не слишком отставала от неё и въедливая писица из Глукща. Уж так она въедалась в хитиновые панцири, словно пирующий падальщик на поле сражения недавно живых воинов. Расколет панцирь зубами, а кажется, будто клювом взрезала.

Дама лёгкого поведения, та, что сменила столичную Эузу на лучшую жизнь в провинциальном Шкмо, старалась не просто есть, и не примитивно имитировать удовольствие от еды, а будто бы переживать его. Нанижет таракана на вилку, изящным движением поднесёт ко рту, быстрым движением язычка слижет лимонный соус, пару раз шаловливо прикусит дрыгающиеся лапки, затем, грудным голосом похохатывая от щекотки, заглотит насекомое целиком… И давай лакомиться. Этак другие уже по третьему таракану приканчивают, а она всё первого любовно додавливает. Медленно ест, гадина такая! Зато безукоризненно.

Единственным слабым звеном в семёрке царицы Оксоляны оказалась купчихина дочь. Затолкать в себя насекомое — подумаешь, трудность. Но барышня после каждого поглощения ныла и скулила о том, что уж этот-то таракан должен быть последним. Вся «септима» её дружно уговаривала, попутно теряя драгоценное время. Почему нас не шесть? Этак бы съели намного больше, чем всемером. Разнообразие разнообразием, а подводить своих — всё же не дело.

А потом где-то на краю мира, очерченного длиной стола, одна «септима» сошла с дистанции. Видать, девчонки вроде купчихиной дочери оказались там в большинстве. Вот и подумали, что их водоизмещение уже заполнено до отказа — но ведь это было не так!

Ангелоликая потребовала нерадивую «септиму» немедленно увести, а голос у неё был такой, что не оставалось сомнения: от лентяек в негодовании отвернётся некрократия! Тотчас и навсегда.

Оставшимся же «септимам» Владычица сказала, что испытание ими пройдено. Отныне они станут септимами уже без всяких кавычек. Ибо подтвердили свою сплочённость и боевую силу.

— Жаль, — призналась Данея, — что мы не успели съесть остальных тараканов. А такие имели неплохие шансы…

Торговка и дальше бы жевала тараканью стряпню, но увы: служительницы храмовой кухни не подносили сего более ненужного блюда. И в самом деле, что годится для испытания, порой не стоит превращать в повседневную пищу.

— По-моему, мы тараканами на несколько лет наелись, — отметила Оксоляна.

— Если не навсегда, — усилила переписчица из Глукща.

Постепенно в поле зрения уземфской царевны вернулся трапезный зал. Пиршественный стол, с которого забрали все приборы, напомнил Оксоляне Большую тропу мёртвых. Та ведь тоже тянется через весь Средний мировой ярус, простираясь далеко за Врата Порога Смерти.

И подобно тому, как Порог Смерти всё сильней наезжает на земли, доступные для жизни живых, так и здесь, в этом зале, какая-то сила уменьшила количество гостий храма. Те семеро из неудавшейся «септимы» — где они теперь? За столом от них оставалась зияющая брешь, пока другие не сели кучнее… Всё ли с ними там благополучно?

Не в том вопрос, каково проигравшим, а в том, что угрожало оставшимся — недурно бы такое узнавать заранее…

Ангелоликая снова заговорила о толерантности, о важности разнообразия. В основном повторяла, чтобы недалёкие гостьи храма чего не забыли, но и отметила важный новый урок: лишь достаточно разносторонние способности участников септимы позволяют выдержать всю череду испытаний: на обжорство, на голодание и много ещё на что.

— А голодание-то зачем? — насупилась торговка Данея, прежде чем Оксоляна успела её остановить.

— И правда, вовсе незачем, — легко поправилась Ангелоликая, — испытания на голод у нас не будет. Это так, к слову пришлось.

Оксоляне и самой ясно, что голодания, скорее всего, не будет. Заставить мертвеца проголодаться — та ещё задача, его ведь сами бальзамы питают, и надо ему немного. К тому же сегодняшней обжираловки самой по себе мёртвому человеку на полгода хватит. Что, кто-то будет специально ждать, чтобы произвести испытание голодом?

Но для Данеи — единственно для неё — это испытание уже началось. В ней поселилось беспокойство: а вдруг голод? И потому Мад Ольгерд всё же схитрила, когда отказывалась от своих слов…

Какой подозрительно разумной иногда становишься — стоит почувствовать ответственность за успешность игры своей септимы. И какой внимательной: Оксоляна приспособилась поглядывать на зеркальный потолочный плафон, чтобы одним взглядом оценить, что происходит в зале.

А что происходило? Участниц сделалось меньше, пустого пространства больше — это понятно. Но это далеко не всё. В результате совместной работы в септимах разношёрстность гостей храма стала не такой разительной. Некая сила — сила совместной деятельности — будто причесала здесь каждую единым волшебным гребнем. Кто здесь карлица, а кто полнорослая женщина — даже это определялось не без труда.

То есть — куда-то девается расхваленная госпожой Мад прелесть разнообразия, так что ли?

Нет, успокоила себя царевна. Разнообразие сохранилось в полной мере, просто оно теперь менее заметно, не бросается в глаза. Ведь я — это по-прежнему я. Я царевна, в будущем — царица Уземфа. Здесь я одна такая. Ведь не путаю же я себя с кем-нибудь другим?

Кто царевна, кто торговка, а кто и вовсе отшибинская карлица — уж это-то сохранится навсегда. В том ведь и сила некрократии, ведь так?

Что-то важное говорила Мад. Но уземфка временно выпала из её темы. Всё из-за взглядов, украдкой брошенных на потолок. Ведь там же…

И правда, в зеркальном плафоне все участники состязания в септимах выглядели не просто похожими друг на друга. Они теперь сильно смахивали на Ангелоликую. Не так, чтобы совсем перепутать, но всё-таки…

Ангелоликая — очень многолика. Все мы — это она.

Нет, не так. Мы однолики, поскольку ангелолики.

И это ерунда. А значит, зеркало врёт. Ну ещё бы ему не врать, если отражает оно нас вверх ногами. Если мысленно переставить гостий храма с ног на голову, то никакой унификации не будет, а восторжествует прелесть разнообразия, именуемая толерантностью.

В зале началось какое-то движение. Что-то важное царевна прослушала. Потихоньку спросила у карлицы Тупси:

— Что сейчас будет?

— Занятия и тренировки, — отозвалась та.

— Мы ждём учителей, — добавила писица из Глукща.

— Так ведь Ангелоликая сказала, что сегодня учёбы не будет…

— Сегодня давно прошло, — усмехнулась глукщица, — и уже с десяток часов, как наступило завтра.

Вот как? Что ж, поглядим на учителей. Возможно, среди них найдутся и мужчины. Если так, надо предстать во всеоружии восточной красоты.

Оксоляна украдкой нашла себя в зеркальном плафоне на потолке… Нет, украдкой как раз и не получилось. Несколько минут, как дурочка, изучала потолок. Себя она, надо сказать, искала там впервые, вот и заметила с превеликим трудом.

Ещё бы! От Ангелоликой она теперь отличалась разве что кричащим платьем.


Глава 9. Драконовские меры

Когда посланник Смерти Чичеро Кройдонский вернулся в тюремный замок великана Плюста, Лулу Марципарина Бианка принялась его ждать. Что ещё оставалось?

По правде говоря, какая-то надежда вновь свидеться с женихом у неё оставалась. Всё-таки, перед возвращением Чичеро настроился на борьбу. Возможно ведь, что прежде он не был настроенным, а тут настроился и быстро врага победит. И если самой Марципарине выпала честь вдохновить героя, то тогда и не жалко его отпускать. Действовать-то герой должен!

Жаль, Эрнестина Кэнэкта оптимизма не разделяла.

— Всё немного хуже, чем я думала вначале, — брякнула на второй день.

— Ты о Чичеро?

— Нет. Хотя и о нём тоже.

Эрнестину Кэнэкту в Оксе по-прежнему посещали те её «друзья», которым она раньше поручала разыскивать Чичеро. Судя по всему, этими людьми решались и ещё какие-то задачи. Марципарина ими до сих пор не интересовалась, но раз Кэнэкта сама намекает…

— Так что случилось?

— В Цанце заговор, — просто сказала подруга, — твоего отца Цилиндрона хотят сместить, а может быть, это уже и сделали. Всё происходит быстро, новости ко мне не поспевают.

— Значит, мне пора возвращаться? — нахмурилась Лулу.

— Не возвращаться. Бежать.

— А если не бежать?

— Убьют, — пожала плечами Кэнэкта.

Кому выгодна гибель Марципарины Бианки? Может, кому и выгодна, но — с какой стати?

— Заинтересованы многие. Легче пересчитать тех, кто не заинтересован, — заверила её разведчица.

— Зачем меня убивать? Я что, наследница отцовского поста?

— Нет, — возразила подруга, — и он тебе не отец.

— А кто, некромейстер Гны? Я так и думала.

— Не Цилиндрон и не некромейстер, — покачала Кэнэкта головой.

Так впервые Лулу Марципарина Бианка узнала, что никакая она не Лулу Марципарина. Дочь дракона, похищенная из гнезда? Надо же! И драконы по ней скучают? Ещё интересней.

Вместе с тем и собственные карты Кэнэкте пришлось раскрыть. Да, разведчица. Да, из Эузы. Почему скрывала? Да принято такое скрывать. К тому же, не так-то и старалась в сокрытии. Разве трудно было догадаться?

— Нет, не трудно, — признала Марципарина.

Итак, она не дочь ни Цилиндиану, ни Гны, а значит, их прохладное отношение объяснимо. И можно догадаться, почему в Цанце её вдруг убьют. Драконы для мертвецов — в общем-то, враги.

— Я им враг?

— Скорее, угроза.

Одно другого не веселее.

Каким беззаботным казалось прежде цанцкое детство! Каким сильным желанием удивить и порадовать своё мёртвое окружение наполняла его Лулу — и, кажется, в своей наивной непосредственности добивалась взаимности даже от самых наимертвейших учителей-некромантов! Потом по той же наивной детской стезе двинулась её юность — бурная, но полная добра и нежности к человеческим существам — живым, мёртвым, притворяющимся.

Иное дело теперь.

Осталось ли у Лулу к кому-то из мертвецов тёплое отношение?.. Разве что к Чичеро и Гны. Но про Гны она попросту невесть чего придумала, ну а Чичеро — какой же он мертвец?

— Мертвец, — возразила Кэнэкта, — составной, химерический, но всё же мертвец. У них важнее всего основа, спрятанная в «призрачную шкатулку», а тело с бальзамами — так, приложение. Потому карлики ничего не меняют.

— Меняют, — сказала Лулу, — поэтому Чичеро я дождусь.

— Из Цанца пришлют убийц, — покачала головой Кэнэкта.

На всё готов безрадостный ответ.

— Ты советуешь бежать прямо сейчас. Но почему?

— Мои люди не смогут нас защищать. Они сегодня уходят. Большинство из них родом из Адовадаи, там ожидает срочное дело, я не могу их дольше задерживать.

— Нет, — с твёрдостью объявила Бианка, — всё же я жду Чичеро.

А сама подумала…

Эх, не дождаться бы кого-то иного.

* * *

Люди Кэнэкты ушли. Весёлый загорелый Бабозо, любезный Кьяр, простоватый молчун Ламбуто. Попрощались с такими лицами, что Марципарина поняла: решение своей начальницы остаться они тоже не одобряют.

В замке Окс практически нет серьёзной стражи. Сама великанша Клюп, конечно, грозная сила, но одной великанше, наверное, не справиться. Есть ещё, разумеется, несколько десятков наложников, но с них-то какой спрос? Наложники — люди мягкие, мужскую роль привыкли играть лишь в постели.

Бианка спросила у помрачневшей Кэнэкты:

— Что же тебя саму здесь держит?

— Слово, — грустно сказала та.

Оказывается, слово Кэнэкты дано белому дракону Драеладру. Разведчица пообещала найти похищенную из гнезда девочку, выйти с ней на контакт, а также — не давать её в обиду. Вот и не даст в обиду, даром что у Лулу самой голова на плечах. И в замке Окс одну не оставит.

— Что же я этому Драеладру так важна? — изумилась Марципарина. — Он, что ли, мне отец?

Оказалось, он. Во всяком случае, по дошедшим до Кэнэкты сведениям.

Час от часу не легче. Не градоначальник, не главный городской некромант, а дракон — и тоже, как объяснила Кэнэкта, не последний в своём драконьем народе. Не много ли выходит исключительности?

— И что же, — поддразнивая Кэнэкту, спросила Марципарина, — мой дракон-отец сам не хотел меня увидеть? Взял слово с разведчицы, и доволен?

— Он прилетит, даже не сомневайся! — голос Кэнэкты дышал уверенностью. — В беде не оставит. Как только прослышит, что с моими людьми нам уйти не пришлось, тут же и примчится. Надеюсь, успеет раньше убийц… Но дело в ином. Так ты согласишься лететь с ним?

Полетать на спине дракона — само по себе немалый соблазн. С другой стороны, Бианка обещала ждать Чичеро. С третьей — угроза смерти от подосланных убийц.

— Что ж, — сказала она, — если дракон Драеладр прилетит специально ради меня… То я, пожалуй, с ним улечу.

Сказала, а сама внутренне давилась от смеха. Кэнэкта всё-таки мечтательница. Если Драеладр прилетит… Но за ней ведь ещё никогда не прилетали драконы. И вряд ли в ближайшее время что-то изменится.

* * *

Хорошее решение, иронизировала над собою Бианка. После, когда решение принято и озвучено, высмеивать его легко. Но вернуться и перерешать? Нет, что-то не хочется.

Как-нибудь всё случится. Может, Чичеро появится первым. Принесёт голову Плюста, шваркнет её Марципарине под ноги, скажет: это всё в твою честь, дорогая невестушка, ибо ты и только ты — подлинная вдохновительница смелого деяния. Теперь, когда главный подвиг совершён, я могу настолько расслабиться, что готов на тебе жениться не спустя полгода, как оговаривалось, а, к примеру, в будущую пятницу.

Марципарина, понятное дело, для вида подумает, но и ломаться долго не будет. Она, как-никак, женщина прямая — тем и цанцких мертвецов не раз в тупик ставила. Раз уж решила замуж, то пойдёт замуж, а жениха томить — пусть другие стараются, у кого на то выдержки хватит.

Может, конечно, случиться и так, что дракон прилетит быстрее. Что ж, и такое поправимо. Чичеро герой, али не герой? Коли герой, то и у дракона её отыщет. Имя дракона надо будет передать с великаншей Клюп. И тогда сразивший Плюста рыцарь вместо тёпленькой невесты получит в замке Окс новое задание. Стоит ли ему в таком случае на что-то обижаться? Конечно же нет: раз уж сам не слишком торопился, то и жены ему с первого подвига не видать. А как же, раз провинился, то должен пройти-превозмочь положенный испытательный срок!

Худший вариант, конечно — это если до замка Окс первыми доберутся цанцкие убийцы. Худший потому, что все останутся недовольны: и Чичеро, и Драеладр, и сама Марципарина. Хотя, конечно, для неё самой такое недовольство надолго не затянется. Когда тебя же первую и убьют — это выйдет сродни несчастному случаю. И в чём себя можно винить, если пала невинной жертвой, а перед тем никого не успела обидеть?

— Эй, подруга, не вздумай собой жертвовать! — внимательно поглядела на неё Кэнэкта. — Это ни к чему, правда. Кому ты что должна? Чичеро сам уехал в щербатую пасть к Плюсту, потому что, видите ли, у него слово чести, а ещё серьёзные дела. Это разумно? Нет! Не должно быть у героя серьёзнее дел, чем спасение самой женщины. Сам не можешь — доверь дракону!

— А что дракон? — фыркнула Марципарина. — Много ли защиты мне дал дракон, если я до совершеннолетия воспитывалась враждебными мертвецами, и сама жизнь моя зависела только от их милости? От каких-то неведомых целей, которые они надеялись с моей помощью достичь…

— Тогда, после разорения гнезда, Драеладр тебя искал, — защитила дракона Кэнэкта, — причём он давно уже знал, где ты находишься, задолго до твоего совершеннолетия.

— Что же тогда не прилетел?

— Чтобы не подвергать опасности. Вспомни, где ты пребывала всё детство: в пещерном дворце, под присмотром отряда некромантов, готовых тебя убить при первых же признаках того, что нечто пошло не так. Одно дело — подобрать тебя в свободном наземном замке, другое дело — пробиваться в пещерную часть Цанца, в отлично охраняемый дворец Цилиндрона.

— Да, конечно, я не подумала, — вздохнула Бианка, — крупному дракону в тех переходах негде развернуться, надо посылать людей, причём целую армию, причём на верную смерть…

— Может, всё не так драматично, — Кэнэкта не любила, когда её сравнивали с армией, поскольку чувствовала за собой небольшой излишек веса, — я-то ведь справилась одна! Правда, к тому времени много воды утекло и некроманты утратили бдительность.

Всё верно, утратили. А почему? Наверное, цели похищения мёртвые не достигли. Думали выманить к Цанцу Драеладра, но он не явился. Чтобы усилия зря не пропали, стали вокруг выкраденной девочки плести интриги, но то уже по мелочам, друг против друга. Ею самой эти мелкие интриги ощущались как ниточки, привязанные к крыльям. Поскольку же крыльев она у себя не наблюдала, то встряхивала головой и с облегчением думала: «Почудилось!».

Нет, ей не чудилось, но и горя большого не выходило. Подумаешь, кто-то что-то говорил за спиной некромейстера, а некромейстер — ещё за чьей-нибудь спиной. Много что мертвецы друг другу нашёптывали о самой Лулу. И что? Такие мелочи, конечно же, драконье дитя не трогали. Сильнее влияла постоянная несвобода. Малышка в ту пору и знать не знала, как выглядит свобода и зачем она ей нужна, но несвобода-то влияла!

Потом, когда свободы сделалось больше, когда «отец» Умбриэль Цилиндрон услал неправильную дочь в дальний замок и откупался от неё заморскими наложниками, Марципарина восприняла послабление как должное, но на самом-то деле — не она ли его добилась от мертвецов, замученных мощью её страстей?

Даже смешно. Похитили, а справиться не смогли. Оказалось, пользы от Лулу немного, а проблем доставляет порядочно. Мёртвую мудрость пусть и осваивает — но, честно говоря, с натугой. Мёртвую аристократическую молодёжь — смущает и пугает кипением драконьей силы.

Может, и Умбриэля цанцкие мертвецы сместили для того лишь, чтобы расквитаться с Марципариной Бианкой. Кто знает? Ведь так она всех в Цанце достала…

— Мотивов тебя убить у них порядочно, — вздохнула Кэнэкта, — и в большинстве из них о личном отношении к тебе и речи не идёт. Кто хотел бы натянуть нос некромейстеру Гны, кто жаждет мести драконьей расе, а большинство хочет перестраховаться — боятся, что ты возьмёшься мстить за Цилиндрона. Есть и такие, кому мало заплатили за дворцовый переворот, эти просто готовы учинить всё равно какую пакость.

— Надо же! — хмыкнула Бианка. — Знали бы они, как далеко я сейчас от всего, что происходит в Цанце…

— Это тоже достаточный мотив для мести, — на полном серьёзе подхватила Кэнэкта, — тамошние мертвецы воображают, что они делают историю. И если кому-то их история просто не интересна, вот как тебе, — в голосе Кэнэкты зазвенела горькая ирония, — то такой человек вызывает смертельно опасную бурю негодования. Он обесценивает главные смыслы их посмертия. А за посмертие все они заплатили очень дорого.

Вот так, в диалогах — отчасти внутренних молчаливых, отчасти озвученных наедине с Кэнэктой — протекало ожидание то ли Чичеро, то ли Драеладра, то ли незнакомых убийц.

Что-то подсказывало Бианке, что убийцы из Цанца наверняка не успеют. У Кэнэкты должен быть припасён запасной вариант, который она пустит в ход, если ни Чичеро, ни Драеладр вовремя не появятся. С другой стороны, как рассчитывать на вариант, о котором не знаешь, а только думаешь, что такой должен быть.

Но кто кого обгонит: Чичеро Драеладра, или Драеладр Чичеро? И за кого болеет сама Марципарина? Если Кэнэкта спросит, она ответит: ну конечно же, за любимого Чичеро! Но если бы спросил сам Чичеро? Надо признаться, Бианка ощутила бы сильные колебания.

Ты слишком задрал свой курносый карличий нос, дорогой мой Чичеро. Ты слишком уверен, что я от тебя никуда не денусь. Ты слишком много чего чересчур и слишком! Я, по твоему мнению, должна отпустить Драеладра, моего настоящего отца-дракона, чтобы дать тебе возможность найти меня на прежнем месте? Ты так думаешь? Так вот: я тебе ничего не должна! Ищи меня! Свищи меня! Позеленей от свиста!

А если бы спросил Драеладр? О, Драеладру тоже есть многое высказать. За все те тридцать с лишком лет, что знакомство с ним не состоялось. За плохую охрану гнезда тридцать лет назад. За попытку явиться первым и унести на родительских крыльях прочь от любимого!

Драконьи энергии. Мощные силы, целые фонтаны, бьющие наотмашь. Мертвецы их панически боялись, подруга Кэнэкта тоже глядит с опаской, и только немногим дано с ними сладить.

Во-первых, сладит истинный дракон — таков Драеладр. Во-вторых, справится тот не однажды убитый мертвец, которому и терять-то нечего — таков Чичеро. Третьего не дано. Третьей могла бы быть только сама Лулу Марципарина Бианка, но, право же, вы слишком многого от неё хотите — от женщины, которую воспитали некроманты!

Странно ли, что в тот ключевой час и миг, когда заснеженный двор замка Окс принял зашедшего на посадку огромного белого дракона, Марципарина сказала подруге-разведчице:

— Знаешь, я передумала. Никуда я лететь не хочу.

* * *

Как решила, так и сказала. Думала, Кэнэкта снова начнёт отговаривать, но ничего подобного.

— Что ж… Не мне тебя убеждать, — развела руками разведчица.

— Раньше ведь убеждала, — заметила Бианка.

— Раньше убеждала, но теперь поздно.

Поздно? Тоже мне подруга — так легко опустила руки.

— К Драеладру выйдешь, чтобы сообщить ему о своём решении?

— Это уловка? Чтобы он меня выкрал без спросу?

— Драконы не крадут без спросу собственных дочерей.

— Пусть так. Но прошу тебя, сообщи ему сама.

— Не буду, — заартачилась Кэнэкта, — дело ваше родственное, вам его и решать.

— Значит, я должна попросить Клюп?

— Клюп, конечно, славная тётка, — скептически хмыкнула Кэнэкта, — но не забывай, что она всё-таки мёртвая великанша. Не стоит её вмешивать. Мало ли до чего они с Драеладром договорятся.

На том разведчица и удалилась, оставив Марципарину одну стоять у окна во двор, большую часть которого занял едва приземлившийся и уже готовый к отлёту дракон Драеладр. Хитрый манёвр: если Кэнэкта не станет её уговаривать, получается, Бианке придётся самой?

Что ж, если драконьи энергии сейчас оказались плохими советчиками, не пускающими бедняжку Лулу ни к отцу, ни к любимому, придётся ей обратиться к суровой мертвецкой логике, пусть и замешанной на сомнительном величии здравого смысла.

Итак, что велит здравый смысл?

Он велит милой девушке Лулу Марципарине разумно спланировать свою судьбу. В планах у Лулу — выйти замуж за Чичеро, ведь так? Для достижения радостной цели Марципарина уже многое сделала. Спасибо Умбриэлю Цилиндрону, способному всякого убедить, они с Чичеро уже помолвлены и в скором времени сочетаются узами брака.

Не всё происходило гладко, и некоторые обстоятельства помнить не хочется, но надо. Надо иметь мужество признать, что Чичеро жениться на Марципарине вовсе и не хотел. Если чего и хотел, то — не жениться. И не будь в своё время достаточно убедительным Цилиндрон, не видать бы ей этого посланника Смерти, как своих ушей.

Увы, «батюшка» Умбриэль уже низвергнут дерзкими заговорщиками. Но в то же время — помолвка состоялась, и рыцарское слово дано. Раз так, то и свержение Цилиндрона ничего не меняет: свадьба состоится в договоренный день… Или меняет?

На тот случай, если всё же меняет, и если слово, данное Цилиндрону, канет в неизвестность вместе с ним самим, хитрая Марципарина тоже подготовилась. Ибо сумела доставить жениха в замок Окс, и уж чего-чего, а общения с нею уклончивый посланник Смерти не забудет точно. Пусть помолвка выдалась недобровольной, но дальше-то, дальше — пошли совсем другие отношения.

Помолвлены любящие сердца — за это утверждение Бианка ручается. Теперь её герой привязан к ней не одним только честным словом, но и сердечной связью. То есть он имеет не только причину жениться, но и силу для воплощения причины. И, стало быть, воплотит!

Да, воплотит, но в любом ли случае? И вот тут-то в рассуждениях умной невесты раскрывается беспокоящая проплешина. Будет ли Чичеро что-нибудь ей должен, если прямо сейчас она улетит на драконе? Вот уж заранее не скажешь! Захочет — признает свой долг и женится, не захочет — увы.

Конечно, после встреч в замке Окс уж саму-то Марципарину Чичеро захочет. Но настолько ли сильно захочет, чтобы разыскивать её у драконов для совершения обряда? Ой, не похоже, что такое осуществится!

Значит, она права? Права, что не поддалась на убеждения Кэнэкты, что так до сих пор к белоснежному дракону и не вышла. Конечно же, всенепременно права: кто надеется на скорую свадьбу, та не должна сбегать от жениха. Ей надлежит терпеливо дождаться заветного обряда.

Обряда? Стоп! Но обряд-то — некрократический! Имеет ли он теперь в отношении Марципарины ну хоть какой-нибудь вес? Ой, сомнительно… Учитывая всё то, что намедни было ей открыто, ни помолвка, ни свадьба в её отношении, кажется, просто не могут рассматриваться всерьёз. Она ведь не мертвец, это раз, и не вполне человек, это два. Некрократические таинства для драконов не предназначены, даже для человекообразных. Ни один некромант в здравом уме не согласится венчать драконицу.

Что получается? Даже если Чичеро её найдёт, свадьбы не будет — грустно это! Случится разве что повторение тех нежных отношений, которые в замке Окс у них состоялись. Да и то сомнительно, ведь присланные из Цанца убийцы не дадут им больше расслабиться.

Но если так — тогда Кэнэкта права. И Драеладр прилетел не напрасно. Спасение для Лулу ими обеспечено, а кто не желает спастись, тот всё равно не вынесет никакой выгоды.

— Что ж, — молвила тогда Марципарина вслух, — я подумала и решила воспользоваться предложением. Да, я взойду на спину дракона. И готова быть им унесённой в неведомые безопасные земли.

* * *

Драеладр воспарил над башнями замка Окс, выровнялся, чтобы Марципарина с Кэнэктой не сползали по чешуе, сделал прощальный облёт замковой стены, после чего лёг на курс, известный ему самому.

Драконья спина была достаточно широка, чтобы закрыть обзор приникшим к ней пассажиркам почти до самого горизонта. Вдобавок два громадных белых крыла мерно взмахивали, закрывая каждое по полнеба.

Идеальный способ похищения невест, подумалось Марципарине, это, конечно же, на драконе. И захоти она запомнить дорогу, а не выйдет. Правда, на густые клямские леса, окружающие замок Окс, и смотреть-то без толку: нужных для прохода ориентиров с высоты не заметишь.

— Некоторым нравится так летать, — сказала Кэнэкта, судорожно впившись пальцами в костяной гребень и чешую, — но я всё же предпочитаю более традиционный транспорт — воздушные замки. Правда, скрываясь от убийц, недосуг привередничать.

Бианка привередничать и не думала. Решилась, так решилась — чего уж там потом жаловаться. Жаль, конечно, что дорожные ориентиры ей не запомнить, но если поразмыслить, то запоминать их и не надо.

Ведь не придётся же ей потом одной, точно вдове, возвращаться на родину в замок Окс. Чичеро — вот кто за ней приедет. Вот кому пригодились бы ориентиры, да только всё равно не будет возможности передать. Ой, да нет нужды! Чичеро герой, он все ориентиры разыщет сам.

— Как думаешь, куда мы летим? — спросила Кэнэкта. — Да, верно, в Эузу. Если точнее, то в горный Ярал. Там у Драеладра большой дворец. Думаю, в нём он тебя и поселит.

Что ж, поселит, и ладно.

Но может, и не поселит. Что-то этот белый дракон чересчур молчалив и не слишком любезен.

Понимала ли Марципарина, что в Ярале её ожидает новая жизнь? Понимала, как не понять. Старая-то жизнь в пещерном городе Цанц ещё когда завершилась! Да и жалеть ли о ней, о жизни с мертвецами, под бдительным присмотром некромантов?

Сладкая жизнь в Оксе с верными наложниками — чуток веселее, но тоже без особой осмысленности. Спать с целым замком — мечта понятная, но это не её мечта. От безысходности и не такое учудишь, но чтобы подобного страстно желать — нет, Лулу не настолько разочарована в себе и людях.

Не стоит забывать, что Лулу — избранница Чичеро.

Со старой жизнью избранница Чичеро рассталась без малейшего сожаления, но в новую входить не спешила. Сама не отдавала себе отчёта, почему. Может, ожидала: вот придёт за ней любимый, тогда уж…

А коли не придёт, так ей без него новой жизни вовсе не надо. Так она решила для себя, ну а жениха известит уже по его прибытии.

В общем, приезжай, Чичеро, поскорее. Тебя ждут, и жить без тебя не могут, во всяком случае, отказываются. Приезжай, не томи, не валяй дурака, на тебе ведь одном, бесстыдник такой, всё в жизни держится!

И даже в долгом изматывающем перелёте, когда двум женщинам с превеликим трудом удавалось удержаться на гордой, ни разу не знавшей людской упряжи спине дракона, даже в нём для Марципарине всё держалось отнюдь не на Драеладре.

На посланнике Чичеро, и только на нём одном.

* * *

Дракон в полёте выглядел не слишком любезным.

Его новообретённая человеческая дочь — тоже.

Ни при первой встрече, ни в дороге Марципарина с Драеладром и парой слов не обмолвились. Уж наверное, не случайно.

Он молчит именно потому, что прекрасно чувствует, в каком она состоянии, подумала Бианка. Я же молчу, далее подумала она, потому что желаю скорей видеть Чичеро. Дело в том, что я взрослая женщина, и в мои годы впервые встречаться с отцом не столь интересно, ибо попросту поздно.

Отец мне требовался в раннем детстве. Оно прошло. Мой новый возраст требует совершенно иных встреч.

Кэнэкта, даром что не имела в себе ни ложки драконьей крови, её настроение тоже прочувствовала. Спросила:

— Зачем ты его отталкиваешь?

Если бы Лулу Марципарина знала сама!

Когда прибыли в Ярал, Драеладр Марципарину в гости не пригласил. Сам же, как только пассажирки бессильными кулями сгрузились со спины, перелетел от гостевого флигеля, куда их доставил, к центральному зданию дворца, в котором и обитал.

— Он хочет тебя поселить в гостевом флигеле, — сообщила Кэнэкта, хотя Лулу и так догадалась.

Повисла неловкая пауза.

— Мы находимся в верхней части Ярала, — сказала Кэнэкта, — отсюда открывается неплохой вид на город.

— Я вижу, — кивнула Бианка.

— Вон там внизу, видишь, в той стороне — выдаются вперёд и налево длинные деревянные строения? Это пирсы воздушных замков. От нашего воздушного порта уже рукой подать и до настоящего неба. Мы словно посредине между небом и землёй — интересно? Сюда, к Яралу, обычно только так и поднимешься — на воздушных замках до тех пирсов, а оттуда уже пешком в гору до верхнего дворцового комплекса. Пешком здесь можно полдня подыматься, в общем, можно сказать спасибо Драеладру, что подбросил до самого флигеля. Ну, или не сказать — по желанию…

— Мы ещё помиримся, — виновато вздохнула Марципарина.

Хотя это и вряд ли, добавила она про себя. Чтобы мириться, надо сперва поссориться, а даже для этого дочке с отцом надо лучше друг друга узнать. Но то — в будущем. Пока же Бианка устроится в гостевом флигеле, будет ждать Чичеро. Ну, и попутно — жить.

* * *

А может быть, всё было и чуть иначе. Память Лулу, нелинейная, как у большинства драконов, сохранила и другую версию её появления в Ярале. Какая достовернее — Кэнэкте видней, но самой Лулу второй версии доверять приятней, ведь она намного ближе к канону того, что обязано было здесь случиться.

В этой второй версии Бианка с Драеладром общались. Всю дорогу болтали, весь неблизкий полёт на чешуйчатой драконьей спине. Правда, общались молча, но для двоих драконов разве такое недоступно? Скрытность драконам и вообще свойственна. К тому же — вполне отвечает интимной стилистике общения отца с дочерью.

Если не виделись почти с младенчества, или около того, что же делать свои первые родственные переговоры достоянием внешних ушей? Пусть эти уши даже выросли у единственной твоей подруги.

Рассказала ли Бианка Драеладру, как жила она в пещерном городе Цанц и воспитывалась некромантами? Конечно же, рассказала, отчего бы не рассказать. Дела прошлые, но отцу-то интересны. Ведь не чужой же человек, не безучастный мертвец, а свой родной дракон.

И о Чичеро Бианка рассказала? Да, и о Чичеро. Должен же Драеладр быть в курсе. Да и та странная задержка с вылетом из замка Окс — надо ведь было изложить её причины, чтобы отца зря не обидеть. А как их изложить, если промолчать о любимом? Нет, молчать не получится; этак с роднёй только разругаешься вместо возвращения домой из постылого царства мёртвых.

* * *

О нелинейности драконьей памяти Лулу Марципарине Бианке рассказал Бларп Эйуой. Рассказал намного позже, ведь и встреча с ним у Бианки состоялась не тотчас по прибытии в Ярал.

Прошёл едва ли не месяц уединённой жизни Бианки в гостевом флигеле, когда и Бларп явился в Ярал из долгого путешествия, и Кэнэкта привела его к Марципарине познакомить. Почему бы и нет?

Что примечательно, Бларп едва лишь представился — и тут же успокоительно заговорил о нелинейности драконьей памяти. Неужели Лулу настолько плохо выглядела, что пришлось её специально ободрять?

Ой, нет, не так: перед рассказом о нелинейности Бларп ещё успел задать парочку вежливых вопросов (Как долетели? Как вам показался Ярал?), а тогда уж и сам принялся вспоминать об особенностях драконьей памяти.

Может статься, что и не в Марципарине дело, а Эйуой, к примеру, себя же и успокаивал. Он ведь и сам человек-дракон, его тоже той нелинейностью подчас и с головой накрывает. И что, как не «нелинейность» могло ему помешать внятно, без увёрток, ответить на простой женский вопрос: «А где же Чичеро?».

Ибо Бларп, как ей показалось, и знал ответ, и в то же время не знал.

В момент, когда белый дракон оставил двух женщин у гостевого флигеля и величественно уплыл в сторону главного дворцового здания, Бларп находился (бывают же совпадения!) в замке Глюм, рядом с Чичеро. Там назревали решительные выступления гостей замка против тирании великана, где Чичеро, как положено, сражался в первых рядах, ну а Бларп — тот, пожалуй, превзошёл ожидания Марципарины, ибо (так получилось!) не только все те выступления организовал, но и лично убил великана Плюста.

Признаться, Лулу надеялась, что подлого великана победит сам Чичеро, но раз уж Эйуой успел это сделать первым, так тому и быть. Лулу понимает: мужчин на земле много, и если героями желают стать хотя бы каждые два из десятка — то на всех злобных великанов никак не хватит. Отсюда вывод: надо делиться, и если Чичеро уступил Бларпу своё право свалить Плюста, то это к тому же благородно с его стороны.

— Вам признаюсь, — Эйуой обезоруживающе улыбался, когда это говорил, — что там, в Глюме, ни мне, ни Чичеро не было принципиально, кто из нас убьёт Плюста. Вот оставить его неубитым было бы легкомысленно, а всё остальное — подробности движения к цели. Если претендовать на точность, великана убил и не я, а огненная плеть — одно из немногих средств, способных противостоять противникам такого типа. Просто плеть — оружие, покорное лично мне, я не мог его передать кому-то другому.

Лулу слушала и понимала: ну да, Чичеро поступил мудро, что не стал зря размахивать рыцарским мечом, а выпустил вперёд человека с более подходящим оружием. Чичеро проявил смирение и выдержку. Он молодец.

— Более того, — Бларп о некоторых эпизодах случившегося в Глюме говорил со смехом и изрядной долей самоиронии, — опыта героической борьбы поединок с Плюстом прибавил мне очень немного. Видите ли, в такие моменты я, как правило, вхожу в особое состояние. Как бы примеряю на себя образы мудрецов и героев прошлого, позволяю кому-то из них водить моей рукою. Потом и вспомнить подчас затруднительно, кем я в той схватке был и что конкретно делал.

— Да, понимаю, — отвечала Лулу, — нелинейность памяти.

Нет, всё-таки очевидно: Бларп говорил именно о себе. А Марципарину зачем упомянул? Ну, потому что и она тоже — драконьего рода.

В Глюме хитрый Бларп Эйуой был самим собою, а параллельно — следовал древним авторитетным силам, воображая себя мудрецом Авдрамом из многим известного свода цанцких и карамцких легенд. Потому-то и сумел организовать отпор Плюсту: именно Авдрам был изначально на такое способен, а сам Эйуой — лишь постольку-поскольку.

И вот, вспоминая перипетии захвата хорошо охраняемого плюстовского замка, Бларп и попадает в ту нелинейность, о какой говорил. Что сделано самим Бларпом, а что Авдрамом — кто задним числом разберёт, если в момент деяния разделения между ними не было?

В повествовании о глюмских событиях Эйуой вдавался в многочисленные подробности, наверное, и потому, что представлял сразу две точки зрения — легендарно-мифического Авдрама и свою собственную. И всё же всякий рассказ когда-нибудь подходит к концу, и к концу рассказа Бларпа у Марципарины оставался всего один вопрос.

А Чичеро-то где?

Злобный великан побеждён, самое время отправиться на розыски любимой женщины, ведь так? Великанша Клюп в замке Окс должна была намекнуть вырвавшемуся на свободу рыцарю, где искать. Да, Ярал оттуда далековато, но ведь ничто не указывает на то, что Чичеро хоть коня поворотил в нужную сторону!

— У посланника Смерти Чичеро после нашей победы над Плюстом остались ещё дела, — с уклончивостью пояснял Эйуой.

Да какие дела-то?!

Что за дела способны оправдать?..

Много позже, когда уже и Чичеро в Ярале каким-то случайным ветром появился, Марципарина ненароком узнала, что то были за дела. Чушь всякая некрократическая: сбор теней мёртвых крестьян ради полноты влияния кучки сместивших Умбриэля заговорщиков на исход цанцкого вече.

И это — вместо того, чтобы вернуть себе любимую женщину. Что за дрянная мертвечина угнездилась в честном слове рыцаря!

Ну не обидно ли?


Глава 10. Клопы просвещения

Как это ни смешно, занятия всё-таки начались. Оксоляна и думать не гадала, что её посещение службы в кафедральном соборе Цига затянется так надолго, но так уж получилось: одно влекло другое, за другое цеплялось третье, а там и первое возвращалось по второму-третьему-очередному разу.

Оглядываясь назад, уземфская царевна с удивлением вспоминала прошлые этапы своего пути в состав цигского некрократического воинства. Кажется, на каких-то из них уйти ещё было реально.

Два званых вечера в самом начале были вообще ни о чём, после них, усыпляя бдительность, её даже отпускали домой, то есть — в особняк банкира Карамуфа. Служба с её чередованием проповедей и молитв выглядела куда как серьёзнее, но была только прологом к основному действу, за ней же состоялась якобы просто трапеза, которую, однако, Мад Ольгерд превратила в далеко не гастрономическое мероприятие.

Эта трапеза, совмещённая с первым серьёзным испытанием, стала точкой невозврата, ведь в результате образовалась боевая септима, в которую входишь уже не вполне добровольно. То есть, конечно, вроде и добровольно, но то при условии правильности воли.

Начиная с того трапезного испытания по домам уже никого не отпускали. Другое дело — что не больно-то и хотелось, ведь в септиме обретаешь какую-то… Одним словом, ангелоликость.

Когда ты самой себе напоминаешь то добрую тётушку, то злобную чернильницу, как-то по ходу дела соображаешь уже и о том, что домой в этих образах являться не слишком уместно. Угу, объясняй потом домочадцам, кто ты теперь и что с тобой стало.

Положим, Оксоляну в её предоставленных Карамуфом покоях и ждать-то некому. Кто там остался? Лишь верный евнух Ынышар, вывезенный ещё из Уземфа. Ещё сам Карамуф, подумала бы царевна, когда бы с некоторых пор не понимала: Карамуф с Ангелоликой в деле. Кто меньше всех удивится долгому отсутствию Оксоляны, так это, несомненно, хитрый, как лиса, карамцкий банкир.

Не случайно ведь его имя (Оксоляна потихоньку заглядывала) стоит одним из первых в списке учителей её септимы.

* * *

Бальзамировщик Фальк, отдалённо знакомый Оксоляне по давнишнему посещению Цанца, был для их септимы самым первым учителем. Знакомство с предметом «Основы бальзамирования» потребовало не меньше пяти недель.

Всё это время септима безвылазно провела в подвальных помещениях собора Вечнотраурной Смерти, неизменно являясь для учёбы и подкрепления сил в Трапезный зал.

Задиктовывание мудрёных рецептов заняло львиную долю отведенного времени. В порядке развлечения между тугопонимаемыми монологами Фальк демонстрировал барышням принесенные с собой препараты набальзамированных частей человеческого тела. Глаза, носы, челюсти, мозги, сердца, кишечники, печени, матки и семенники весело плескались в его разноцветных колбах и пробирках, окружённые геле- и золеобразными баользамировочными средами. Дамы из обучаемой септимы поневоле на них заглядывались — и подолгу, превозмогая тошноту. Больно уж не хотелось возвращаться к монотонным спискам ингредиентов.

— А не боитесь, что мы всё выучим, и сами станем бальзамировать людей? — уже под конец курса спросила Данея.

— Нет, не боюсь. Предмет не зря назван «Основы бальзамирования». Именно основы вы и постигнете. А если не сможешь конкурировать с виртуозами, скажу заранее — лучше и не пытаться.

— Да, мы-то, конечно, слышали, что вы виртуоз… — произнесла с чуть скептической интонацией писица из Глукща. Наверное, она имела в виду, что истинные виртурозы дело делают, а ремесленники средней руки обучают, кого не попадя.

— Нет, вы ещё не знаете, какой я виртуоз! — взвился бальзамировщик с утрированным ударением на слове «какой». — Поглядите-ка туда, за свой трапезный стол, красавицы! — велел он почти зло. — Кого вы там видите?

Ученицы поглядели. Ну да, единственным бессменным седоком за столом оставалась та статуя Умбриэля Цилиндрона, которая вовсе не статуя. Весь фокус Ангелоликая Мад уже давно раскрыла… Или ещё не весь?

— Это всё я, это мои вяжущие бальзамы! — похвалился Фальк, указывая на сидячее тело вконец остатуевшего Цилиндрона. — В заговоре против этого высокопоставленного мертвеца моя роль была самой ответственной, но и самой интересной. А главное — самой опасной! Представьте-ка, если бы господин Управитель Цанцкого воеводства вдруг догадался, что за бальзамами я его поил в течение недели? Тут бы многим несдобровать, но бальзамировщику — первому. Так что вы видите перед собой очень-очень рискового человека, — Фальк аж надулся от удовольствия, которое ему доставили собственные комплименты.

Тут Оксоляна решила вернуть учителя поближе к теме:

— Вы ведь в Цанце были главой бальзамировочной гильдии…

— Был, — кивнул Фальк аккуратной пурпурной головой.

— Не жалеете?

— Нет, не жалею! — громко расхохотался Фальк. Как по Оксоляне, так и чересчур громко.

Чтобы не дать ему вернуться к зачитыванию очередного рецепта, члены септимы принялись вслух сомневаться. Бальзамировщик повёлся — кинулся развеивать сомнения.

— Что мне давало бальзамирование? Да, стабильный доход. Да, солидный статус. Но тратить всё своё вечное посмертие на бальзамирование чьих-то тел — нет, не предел моих мечтаний. Знаете, барышни, — Фальк усмехнулся с утрированной загадочностью, — мои мечтания почти беспредельны, но и беспределью какой-то предел положен. Так вот… — он перешёл на заговорщический шёпот, — этот предел… мною вот-вот будет достигут! Каким образом, спросите вы? Отвечу! Мне предстоит одна недолгая командировка, которая окупит всё моё посмертие. Здорово, а?

— Неслыханная щедрость! — фыркнула Данея. — Только кто платит-то? Ангелоликая? Кажется, я угадала…

— А вот и нет! Ангелоликая, конечно, участвует, но деньги не от неё. Они от того, кто снабжает деньгами саму Ангелоликую. Поняли?

— А кто снабжает деньгами Ангелоликую? — царевна Оксодляна прикинулась круглой дурочкой, не способной заметить своей бестактности.

— Разведка! — одними губами произнёс Фальк.

— Ну да?

— Оказывается, в разведке можно заработать гораздо больше, причём за один раз, без долгих муторных процедур, без возни с полуживыми телами, без вечных проблем с сокрытием трупных пятен, — заговорил бальзамировщик тихо, с примерной быстротой.

С каждым словом разведывательный бальзамировщик воодушевлялся всё сильнее. Разговор-то зашёл о деньгах, а деньги красноголовый ремесленник любил преданно.

— Именно в разведке крутятся сейчас настоящие деньги. Вы знаете, сколько стоит раскачать царство или королевство средней руки? О, вы даже по арифметике не проходили такой цифры. А я — знаю! Ведь я ныне не просто бывший глава цанцкой гильдии бальзамировщиков. Я теперь и пишусь-то с большой буквы! — бальзамировщик подбоченился, поглядел горделиво. — Так вот, Я — таков, что пущу по миру саму Эузу!

* * *

О том, где и какие деньги крутятся на самом деле, боевой септиме царевны Оксоляны поведал второй учитель — старый знакомец Карамуф из Карамца, учебный курс которого поражал красноречивостью названия — «Выгода».

У царевны и малейшего сомнения не возникло, что о выгоде старик Карамуф знает всё. Но зачем боевой септиме знания банкира?

Наверное, хотя бы затем, чтобы знать, насколько выгодна для умного мертвеца самоотверженная преданность некрократии.

Начал Карамуф издалека: с того, какая высокая добродетель таится в обыкновенной любви к золотым некроталерам. Мертвец может ничего больше не делать, и никого больше не любить, но если любит мёртвые деньги и способствует их накоплению, он уже тем и приятен Владыке Смерти. Владыка — он ведь всегда с теми, кто с ним заодно.

Тот, кто жертвует собой ради Владыки — вот хоть посланников Смерти вспомним — конечно, уже и тем угоден Мёртвому Престолу. Но кто жертвует собою за деньги, тот угоден вдвойне. Почему? А так Владыка получает не только благородную жертву, но и материально заинтересованного раба наживы.

Казалось бы, разница между жертвой и рабом в том, что раб чуть умнее. Только есть различие поглубже: жертва — предмет одноразовый, рабу же можно многое ещё поручить.

Раб наживы всегда предсказуем, он делает лишь то, что обеспечит его наживой, и так он творит вокруг и после себя разумный и предсказуемый мир. Универсальная единица такого мира — золотой некроталер.

Слушать умного Карамуфа было очень любопытно. К сожалению, сам он к тому, о чём говорил, быстро терял интерес, и тогда облегчал себе задачу заполнения учебного времени пространным цитированием по памяти. Банкир без труда воспроизводил целые страницы «Восемнадцатизакония» и «Священной книги ростовщика», в которых, будто бы, содержались скрытые иллюстрации к его явно высказанным идеям:

— «Помни, что время — деньги; тот, кто мог бы ежедневно зарабатывать по десять некроталеров и тем не менее полдня гуляет или лентяйничает дома, должен — если он расходует на себя всего только шесть некропфеннингов — учесть не только этот расход, но считать, что он истратил или, вернее, выбросил сверх того еще пять некроталеров. Помни, что кредит — деньги. Тот, кто оставляет у меня еще на некоторое время свои деньги, после того как я должен был вернуть их ему, дарит мне проценты или столько, сколько я могу выручить с их помощью за это время. А это может составить значительную сумму, если у человека хороший и обширный кредит и если он умело пользуется им. Помни, что деньги по природе своей плодоносны и способны порождать новые деньги. Деньги могут родить деньги, их отпрыски могут породить еще больше и так далее. Пять некроталеров, пущенные в оборот, дают шесть, а если эти последние опять пустить в оборот, будет семь некроталеров и так далее, пока не получится — сто некроталеров. Чем больше у тебя денег, тем больше порождают они в обороте, так что прибыль растет все быстрее и быстрее»… И быстрее, и быстрее, и быстрее…

Так вещал Карамуф, и его монотонный голос, казалось, иллюстрировал в основном лишь ту истину, что вот лекция идёт, а денежки в карман ручейком капают. Потом спохватывался, говорил одну-две хорошо интонированные фразы от себя, и снова возвращался к первоисточнику:

— «Тот, кто убивает супоросную свинью, уничтожает все ее потомство до тысячного ее члена. Тот, кто изводит одну монету в пять некропфеннингов, убивает все, что она могла бы произвести: целые колонны из некроталеров»…

— Постойте, учитель… — иной раз встревала переписчица из Глукша. — А можно спросить про свинью в вашем примере? Судя по тому, что вы говорите о её возможном приплоде, это — живая свинья? Но как такое можно совместить с идеалами некрократии?

Но Карамуфа так просто не «срежешь»:

— Да, свинья там живая. Но включена в особые ойкономические отношения, которые задуманы так, чтобы в скорости не быть ей живою. Разумеется, к вящей славе Мёртвого Престола и Владыки лично.

И не прикопаешься!

Лишь где-то к концу отведенного ему месяца Карамуф припомнил, что готовит он не совсем банкиров, и снова заговорил по-человечески.

— Я понимаю, — сказал он, — что стать истинно бескорыстным рабом наживы даже в нашем некрократическом мире дано не каждому. Иногда для выработки этого качества должно пройти несколько поколений мертвецов, а последнее возможно лишь в городах Дальнего Запорожья. Понимаю и то, что сам я безнадёжно далёк от этого идеала, ведь я мертвец лишь во втором поколении, а происхожу из нижневосточного Карамца, куда Порог Смерти не добрался и где варварски живые люди до сих пор ходят, как у себя дома…

— Не расстраивайтесь, учитель, — нашла повод ободрить его торговка Данея, которая, кроме всего прочего, была ещё и мастерицей подлизаться.

— Наконец, я понимаю, что вы — боевая септима, которая скорее будет тратить деньги некрократии, чем зарабатывать в её казну, — Карамуф состроил довольно-таки уморительную гримасу понимания, — но вот последнее из того, что я вам скажу, постарайтесь запомнить. Пригодится!

Септима послушно приготовилась запоминать. Лица напряжены, уши развёрнуты к источнику звука — поза внимания.

— К вам, как боевому отряду, происходящему из покуда варварских земель, главное требование таково: научитесь желать. Не бойтесь своих желаний, помните, что вы любимцы некрократии, которая даст вам всё, что ни попросите. Ваши желания — это то, что помогает некрократии держать вас в узде, — Карамуф пристально поглядел на семёрку женщин. — Я надеюсь, здесь все хотят попасть в некрократическую узду?

Его наперебой заверили, что так и есть, все именно этого и хотят.

— А кому важнее всего держать вас в узде?

Карлица Тупси выпалила первой:

— Ангелоликой!

Оксоляна подумала и сказала:

— Самому Владыке Смерти!

— Некрократии в целом! — изощрилась глукщская переписчица.

— А вот и нет! — расхохотался Карамуф. — Узда важнее всего вам самим. Узда, наброшенная на вас — это гарантия. Гарантия чего? Того, что некрократия вас никем другим не заменит. Ясно, почему?

— Почему?

— Да зачем искать на ваше место кого-то другого, — прыснул банкир, — если вы уже и так в узде, а на него эту самую узду ещё подобрать надо!

Разумно. Что и говорить, разумно.

— Поэтому, — Карамуф снова заговорил назидательно, — старайтесь хотеть всего и побольше. Заглядывайте в древние трактаты и развивайте всё по порядку: алчность, гордыню, сребролюбие, честолюбие, тщеславие, сладострастие — все эти качества дают прекрасные поводы обращаться к щедрости некрократии. Чем больше захотите, тем в большей вы безопасности. Некрократия видит, сколь многим вы ей обязаны, и тоже не беспокоится на ваш счёт. А если вы вдруг ничего не хотите, — Карамуф аж скривился, — тогда некрократии с вами неуютно.

— Учитель, — заметила Оксоляна, — но ведь всем нам и так что-то надо в землях, откуда мы приехали в Циг.

— Разумеется, царевна, — Карамуф в силу давней привычки выделял её из других учениц в септиме, — но вот представьте, что вы вернулись к себе в Уземф. Некрократия сделала вас царицей. Вы усаживаетесь на престол и видите, что всё вокруг вроде бы ваше… И это самый опасный момент.

— Почему?

— Потому что у вас появляется соблазн что-то решать самостоятельно, какие-то блага — получать и помимо некрократических отношений. И даже если вы успешно поборете эти новые соблазны, некрократия всё равно в отношении вас будет настороже. Знаете, до каких пор? Пока вы надёжно не сядете на все заготовленные для вас крючки. Поэтому — не сторонитесь крючков. Крючки вам даруют безопасность.

* * *

А ещё царевна, хоть не очень быстро, но запомнила имена своих товарок по септиме. Что попишешь — пришлось ради большого дела. Пусть многие из них были неблагозвучны, но уж какие есть. Кроме клямской торговки Данеи да отшибинской карлицы Тупси Оксоляна сравнительно легко запечатлела смешное наименование переписчицы из Глукща. Бац — так её звали (полное имя Бацилла). Бац из Глукща — ничего себе имечко.

Оставалось трое. Звали их Кси, Рюх и Клементильда, но кого как — здесь Оксоляна путалась. Кажется, Клементильдой именовалась тупая купчихина дочка, тогда дама не слишком увесистого поведения из Шкмо забирает кошачье имечко Кси, а свинячье название Рюх — достаётся оставшейся. Это если царевна снова в них не запуталась.

Хорошо, хоть другие септимы занимались не здесь, в подвальных помещениях вокруг Трапезного зала, а были куда-то переведены. Видимо, ещё по итогам испытания тараканами септима Оксоляны была признана самой многообещающей, вот её и оставили в лучшем месте.

А то запомнить семь десятков имён простолюдинок — это всё же не для царевны занятие.

* * *

В первые месяца полтора подготовки (или переподготовки — она называлась по-разному) оксоляниной боевой септимы у царевны даже не было возможности хоть на денёк отвлечься от обучения. Нельзя было ни отдохнуть дома, ни просто пройтись по городу, ни наведаться к платяным и ювелирным лавкам Центрального рынка Цига.

Сама Оксоляна неуступчивую Ангелоликую даже ни о чём не просила. Она наблюдала, чем заканчиваются просьбы Данеи, Тупси да купеческой дочки — а те все втроём были мастерицы просить.

Хорошо, хоть среди учителей её септимы оказался Карамуф. Слушая его лекции, царевна могла закрыть глаза и воображать, что находится сейчас у банкира в приятной домашней обстановке. Ведь это один и тот же человек, хотя в роли учителя и ведёт себя иначе. Намного менее подобострастно, кстати сказать.

А в конце первого дня преподавания курса «Выгода» Карамуф улучил минутку чуть ли не наедине, чтобы наскоро сообщить: дома всё по-прежнему, все вещи на своих местах дожидаются хозяйку, верный слуга Ынышар по-прежнему столуется со слугами самого Карамуфа. В общем, можно смело проходить переподготовку и ни о чём не беспокоиться.

— Скажите, Карамуф, вы знали… — царевна замялась, — чем увенчается моя встреча с Ангелоликой на службе в соборе?

— Конечно, знал, — не стал отпираться банкир, — но это знание из числа тех, которые по просьбе Мад Ольгерд не афишируются.

— Значит, принимая меня в своём доме, вы изначально были не на моей стороне, а только в свите Ангелоликой? — Оксоляна подумала, не обидеться ли. Кстати, и обиделась бы, если бы не обязанности перед снптой.

— На вашей, — мягко возразил Карамуф, — просто я знал чуть больше о предстоящем развитии вашей стороны, вот и всё. Вы ведь в любом случае собирались встретиться с госпожой Мад? Я так и подумал. А другой возможности встреч с Ангелоликой и не предусмотрено. Ныне все в Циге непременно вступают в септимы — мода такая. И все проходят переподготовку — таков ритуал. Думаете, такое впервые? Ничуть не бывало. Вот рыцари Ордена посланников Смерти — те даже не просто так учились, а заканчивали лучшие университеты Запорожья. Правда, слишком уж элитарное образование рыцарям так и не помогло, их Орден не так давно разорён, погибли все ни за грош. Вот потому-то ваши септимы, дорогие дамы, — Карамуф поклонился, так как дамы за спиною царевны уже и собрались, а она, увлечённая расспросами, их не заметила, — так вот, ваши септимы будут учиться по-новому. С упором не на теоретические изыски, как было у посланников Смерти, а на практическую пользу…

— Так что же это получается! — переписчица Бац из Глукща быстро захлопала бледными своими ресницами. — Получается, из нас готовят каких-то новых посланников Смерти?

— А вы до сих пор этого не поняли?

Как не понять. Боевая септима тоже не зря ведь так называется. Видать, действительно боевая. И кроме покуда не изученного искусства боя много чего дополнительно будет уметь. Например, чуток ангелоликости никогда не повредит при разведке в тылу врага.

— Ах, так вот, что мы такое! — вырвалось у царевны. — Мы — это и есть «новый проект» Ангелоликой, о котором шла речь ещё тогда, на званых вечерах у той пары тётушек? — банкир кивнул. — Так значит, этот проект — не что иное, как возрождение рыцарства на женской основе?

— Не рыцаства, — покачал головой Карамуф, — и основа возможна разная. Я ведь говорил, что сравнительно с рыцарями, дни которых сочтены, ваша подготовка будет намного лучше. Вы пройдёте там, где рыцари погорели, вы будете сильны там, где они обнаружили слабость.

— А в чём была слабость посланников Смерти, учитель?

— В так называемом «благородстве», — Карамуф усмехнулся, — которое они впитали, во-первых, из-за слишком буквального понимания древних рыцарских уставов, а во-вторых, по причине перегруженности обучения всякой элитарной ерундой: теоретическими там рассуждениями да историческими экскурсами. Со своей стороны, обещаю, милые дамы: в вашем обучении такого не будет. Только то, что вам пригодится. Только то, что нужно некрократии.

* * *

Третий учебный курс был снова по бальзамированию. И названьице-то какое: «Бальзамирование полутрупа». Оксоляна думала, читать будет снова Фальк, но вместо него явился совсем другой бальзамировщик; имени его царевна не запомнила.

Бальзамировщик первым делом указал на то, что он вовсе не Фальк. И, хотя последнее и так было заметно, посвятил именно этому вопросу целые сутки рассуждений. Оказывается, не-Фальком быть очень правильно, потому что Фальк — это вчерашний день и архив некрократии.

— Да вы поосторожнее, — почему-то оскорбилась за Фалька Данея, — между прочим, ваш конкурент с разведкой теперь сотрудничает.

— Во-первых, мне он не конкурент, — объявил безымянный бальзамировщик, во-вторых, он потому и сотрудничает с кем угодно, что в ремесле не смог удержаться. Кто к нему всерьёз относится? Из нас, бальзамировщиков гильдии Цига — никто.

— Он в прошлом руководил гильдией бальзамировщиков Цанца…

— Правильно. Руководил. И где теперь гильдия бальзамировщиков Цанца? Полагаю, там же, где и сам Цанц. А кто виновен? Тот, кто руководил. Знаете ли, кто его рукоположил на гильдейское руководство?

— Ну, наверное, совет гильдии…

— А вот и нет! Лично Умбриэль Цилиндрон! — отчеканил фальковский конкурент. — Вопросы, касающиеся посмертия, Управитель Цанцкого воеводства никогда не выпускал из-под своего контроля, знаете ли… И где теперь Умбриэль Цилиндрон? — бальзамировщик издевательски расхохотался и ткнул пальцем. — Да вон он, за столом сидит! Одна беда — подняться самостоятельно не может. А кто его в эту глыбу превратил? Фальк. Ишь ведь как отплатил за добро! А всё почему?

— Наверное, в действиях Фалька была определённая выгода, — строгим голосом предположила Оксоляна. Столь строгим, словно вынородить Фалька пыталась. Хотя к чему ей это?

— Ясное дело, парню хорошо заплатили! — закивал его коллега из Цига. — И коли не ему, заплатили бы кому-то другому. Но соображение-то надо иметь, что ты теряешь, обращая в камень собственных благодетелей! В нашем ремесленном деле таким путём потеряешь всё.

— Так то в ремесленном. А в свете некрократии? — когда царевна спрашивала, голос её звенел.

— А, ну, разве что в свете некрократии… — смешался бальзамировщик и заговорил уже строго по делу. О том, кто такие есть полутрупы в строгой научной и ремесленной терминологии.

Кстати о полутрупах. Вот, оказывается, кто под ними понимался: люди, не лишённые покуда тени, в телах, откуда не вполне выпущена кровь, но бальзамирующие вещества в некоторых дозах поступили.

Зачем такое нужно, и, главное, кому? Нужно для «обеспечения жизнедеятельности живого тела за Порогом Смерти», как выразился бальзамировщик. А использовать этот эффект могут разведчики.

— Так значит, Эуза может наводнить наше Запорожье своими людьми?! — с перепугу вскричала несдержанная Данея.

— В принципе да, но при том условии, если там тоже откроют этот эффект. Но очень не думаю, ведь в Эузе искусство бальзамирования так и не развилось — ибо зачем им?

Ясное дело, в Эузе людей не бальзамируют просто потому, что некромантия там под запретом. Зачем кого-то бальзамировать, чтобы затем не вводить в посмертие? Но при чём же тогда разведка?

— Я говорил о нашей разведке, — пояснил учитель, — о некрократической. Представьте себе, что здесь, в Циге, готовят лазутчиков для переброски в Эузу. Легко ли им там придётся?

— Наверное, нет, — первой ответила гетера из Шкмо, — там, в Эузе, мертвецов не любят. Сами люди не любят — уж я-то знаю. Наши шпионы, поэтому, будут на виду. Набальзамированное тело редко выдашь за живое, — и дама ласково погладила своё тело по животу и груди, будто успокаивая в связи с каким-то неблагополучным опытом.

— Вот-вот! — обрадовался пониманию бальзамировщик. — Так что же делать? Можно, конечно, лазутчиков вербовать где-то там, с той стороны Порога. Но гарантируем ли мы при этом достаточный уровень подготовки? Ой, ли! Да и мы сами… Можем ли мы доверять человеку, если он, извините за выражение, живой?

А ведь он дело говорит, поразилась Оксоляна, и решила всё-таки запомнить имя бальзамировщика, но, как выяснилось впоследствие, всё же не запомнила. Во всяком случае, не смогла воспроизвести.

— Взглянем теперь без предвзятости на искусство бальзамирования полутрупа, — продолжал учитель, — что мы видим? Человек может добраться из Припорожья в Запорожье за нашими ценными указаниями? Может! И даже тело его не пострадает, поскольку и низкая концентрация бальзама уже останавливает процессы онемения организма. Мы можем доверять человеку? Да, потому что при внешне живом теле он сущностно уже наш, мертвец. И третий вопрос: опознают ли его в Эузе? Нет, не опознают, поскольку крови мы его не лишали, а низкие концентрации бальзама выводятся из организма практически бесследно. Впечатляет?

— Ещё как! — одними губами прошептала Оксоляна.

— В таком случае, встречайте: дипломатический работник Гзырь, будущий министр иностранных дел царства Эуза.

Что, серьёзно, чиновник такого ранга из вражеской страны? Оксоляна и ушам-то не сразу поверила. Но вызванное лицо вошло, и царевне стало понятно: человек это свой, правильный — и скорее мёртвый, нежели живой, а значит, достойный доверия. Вошёл не какой-то там «будущий министр иностранных дел царства Эуза», а именно «полутруп» из той самой категории, которую столь талантливо расписал бальзамировщик.

— Слава некрократии, — сказал будущий министр иностранных дел эузы и облизнулся. Рот его был удивительно слюняв.

— У данной технологии, — кивнул на него бальзамировщик, — есть один отрицательный эффект. У объекта бальзамирования резко обостряется вампиризм. Но, при должном контроле со стороны, в этом нет ничего страшного. Просто от рта его стоит держаться подальше во избежание внезапных увечий.

— Не бойтесь, милые дамы, — я достаточно себя контролирую, — сказал Гзырь и снова облизнулся. Знатный приготовлен для царства Эуза министр иностранных дел — просто заглядение.

— И что, у него и клыки увеличены, как в романах? — спросила Данея. Известно, какие романы читают торговки вроде неё.

— Нет, с клыками всё как у людей, — успокоил бальзамировщик, но остаётся тяга.

— Тяга к крови? — решила уточнить Оксоляна.

— Тьфу, гадость, — в сердцах сплюнул на пол будущий министр, — крови-то во мне самом больше, чем надо. А вот бальзама в организме не хватает… Но не шарахайтесь от меня, милые госпожи, повторяю: я полностью себя контролирую, — а сам облизнулся в третий раз.

— С ним правда всё в порядке?

— От обильного слюноотделения никто ещё не терял рассудка, — не слишком уверенным тоном произнёс бальзамировщик, — потому мёртвые дамы не должны опасаться; впрочем, если в его присутствии о бальзамах не говорить, он будет совсем адекватен.

Дамы пообещали не говорить о бальзамах, и бальзамировщик откланялся, оставив аудиторию «полутрупу».

— Как вы уже поняли, — начал тот, подбирая слюну с подбородка, — я здесь нахожусь в двойном качестве: и как оратор, и как экспонат искусства прошлого оратора.

Тут оратору снова залило слюной его неволевой подбородок, и ему пришлось сражаться со стихией с помощью кружевного рукава.

— Чему будет посвящено ваше выступление, господин будущий министр? — поинтересовалась Оксоляна.

— Новой политике Эузы, — сглатывая слюну, проговорил полутруп.

— В чём она будет заключаться?

— Эуза развернётся лицом к некрократии, — затараторили слюнявые губы. — Пусть понарошку, но развернётся. Это будет мой вклад…

— Если вы станете министром, — строго припечатала царевна.

— Я стану, — заискивающим тоном пообещал министр, — непременно. Это теперь уже вопрос времени… Должно смениться центральное руководство царства, а ему недолго осталось… Меня есть кому провести на министерский пост, я просто сам не хотел заранее… Вы ведь не подумайте, я же не для себя стараюсь… И не для Эузы. Радею только за некрократию! — густая слюна изо рта Гзыря уже промочила ему манишку. — И буду с вами вместе верно служить Ангелоликой!

Вот уж самоотверженные парни эти самые «полутрупы». Ничего не щадят, только бы услышать приказание лично из начальственных уст.

— Но в чём будет заключаться эта ваша «новая политика»? И как вы убедите Эузу присоединиться к некрократии?

— Присоединиться? — Гзырь поперхнулся слюной. — Нет, ну присоединиться вряд ли получится. Но вести такую политику, которая будет выгодна Владыке Смерти, я сумею… Вот это я обещаю! А суть политики — очень проста: Эуза станет прикидываться слабой.

— Эуза станет прикидываться слабой? — повторила царевна. — Но я в толк не возьму, зачем это Эузе.

— Чтоб нас с вами обмануть, конечно! — прыснул слюной Гзырь. — Якобы Эуза нас одурачит, а мы, наивные, нападём, а Эуза окажется сильнее, и тогда мы отстанем.

— Вот как? Но зачем это нам? В смысле — некрократии.

— Как зачем? Мы же знаем, что слабость — только уловка? Значит, врасплох сила Эузы нас не застанет. Но этого мало. Мы дадим Эузе знать, что не вполне поверили в её слабость. Тогда, чтобы нас убедить, ей придётся слабеть, и слабеть реально — иначе нас ведь не убедишь…Улавливаете? И в эту игру наша некрократия может играть сколь угодно долго. Когда же царство Эуза, втянувшись в нашу чудную игру, ослабеет окончательно, тут уж придёт черёд решительных действий. С этого момента и вступят в дело десятки тысяч боевых септим. Ну, вроде вашей. И тогда вы поблагодарите меня, за то, что сильное царство Эуза я уже для начала ослабил. И скажете промеж собой: Гзырь — это голова, истинно наша, «мёртвая голова», даром что полноценного посмертия так и не получил, — тут непокорная страсть к мертвецким бальзамам снова произвела слюнный фонтан, смывший остаток гзыревой речи. «Некрократическая геополитика» — так она должна была называться.

* * *

Гзырь, который готовится стать министром иностранных дел царства Эуза, оказался среди преподавателей боевой септимы далеко не единственным «полутрупом». По-видимому, очень многие открыли для себя «временное посмертие», дарующее новую возможность — посещение мёртвого Запорожья без окончательного прощания с жизнью. А уж туда, в запретное для живых пространство за Порогом Смерти каждый мечтал угодить ещё с детства.

Имя второго учительствующего «полутрупа» звучало как Фарадео Фарадей. Это был ещё сравнительно молодой парень, который в истинное посмертие мог не спешить ещё по крайней мере лет пять. Но в учителя септимы попал. И грозился вычитать целых три учебных курса: «О неправомерности концепции мировой ярусности», «О шарообразности планет», «О несуществовании драконов».

Фарадео Фарадей чувствовал себя учёным, и не каким попало, а одной из величайших научных сил некрократического прогресса. Умонастроение вполне понятное, и не скажешь, будто незнакомое. После полугода обучения при соборе Вечнотраурной Смерти насмотришься всякого.

Только чем ему не угодил Ярусный мир, простой уземфской царевне понять было сложно. Слова Фарадео «на самом деле» для Оксоляны весили не так уж и много. У каждого ведь своё дело, и своё дело обычно «самое».

— На самом деле ярусов никаких нет, а земля шарообразна, — заявлял этот оригинал.

«Шарообразна»? Да ты в окно кабинета когда-нибудь смотрел, умник? А выйти да пройтись куда-то, где горизонт виден? Вот побывал бы хоть раз в пустыне Уземфа, вся шарообразная дурь-то и выветрилась бы!

— Не спешите гневаться, дамы, — пошёл Фарадео на попятную ещё к концу своего первого курса.

Теперь он заговорил не про «на самом деле», а про «некрократии выгодно считать» — и стал, наконец, понятен. Если некрократии и правда выгоднее — тогда конечно…

Правда, и в выгодах — терзают сомнения. Точно ли так уж выгодно? И настолько ли выгодно, как, скажем, ростовщичество по Карамуфу?

Фарадео заметно обиделся. Поведал, что сам Владыка Смерти его научные теории очень хвалил и называл своевременными. Ссылка на авторитет Мёртвого Престола помогла ему, но не очень. Оксоляне, да и не ей одной, показалось, что молодой человек пытается бросить свою жалкую тень на самого Владыку.

— Не понимаем! — строго сказала ему септима. — Или вы доходчиво объясняете, чем ваши глупые идейки могут пригодиться некрократии, или пеняйте на себя, так как мы вас из этого подвала полуживым не выпустим.

После такой угрозы человечишка совсем перепугался, растерялся и вряд ли взял бы себя в руки, если бы не Карамуф с Ангелоликой, которые, наверное, решали какие-то финансовые вопросы в помещении неподалёку.

— Позволите мне взять молодого человека под свою защиту? — спросил Карамуф.

Ангелоликая позволила. Однако одёргивать участниц септимы предоставила инициативному банкиру.

Труднее всего оказалось унять глукщскую переписчицу Бац. Эта Бацилла и так дама нервная, а тут и вовсе распалилась, трещала без умолку:

— Ваше дурацкое учение — ересь, ересь, ересь!!! Она противна не только учению Владыки, но и всему святому вообще! Как это нет Мировых Ярусов? Нет небес, земли, Подземелия?! Но это же ложь, ложь, ложь!!!

— Ну, не совсем ложь, — с мягкостью в голосе возразил Карамуф, — скорее, «нас возвышающий обман», как сказал… Ах, я не помню кто; наверное, Эвр?

— Но разве этот обман не противен некрократии? — Бац тут же переключилась на него.

А Карамуфу того и надо:

— Некрократия ведь не себя старается обмануть, а других. Верно, молодой человек?

Фарадео Фарадей быстро закивал, так быстро, что, даже когда прекратил движения головой, Оксоляне казалось, что она ещё вертится.

— Но зачем нужен некрократии этот обман других? — спросила Бац уже намного тише.

— Отличный вопрос! — похвалил Карамуф. — Но я имею свою формулировку: нужны ли некрократии умные враги, или намного удобней дурачки обманутые? Ответ очевиден. Ясно, что некрократии нужно минимум два учения о мироздании: одно для себя, другое для остальных. В учении для себя — извольте, Мировые Ярусы останутся. Но для других — зачем эта излишняя подробность? — и банкир захихикал.

— Всех ведь не обманешь, — упрямо сказала Бац, — есть люди, которые эти Ярусы видели.

— И что? Думаете, много людей путешествует между мирами? Зато нашу истину можно излагать другим, у которых нет возможности лично проверить, — расхрабрился уже и Фарадео.

— Да, — медленно, с превращением всего лица, улыбнулась Ангелоликая, — на таких вот одноярусных людях и держится наш мир. Вы молодец, Фарадео, у вас очень полезная теория.


Глава 11. Не судьба

Лулу всегда была фантазёркой. И вволю представляла идеальные отношения с Чичеро, каких ни у людей не бывает, ни у драконов, а у мертвецов и подавно. И даже после того, как узнала своего рыцаря близко — полумёртвым-полуживым, в тройственном карликовом теле — продолжала фантазировать, как ни в чём не бывало.

Примерно тогда же, улетая из замка Окс на спине Драеладра, Лулу Марципарина воображала себя похищенной красавицей и втайне надеялась, что её рыцарь всё на свете бросит, а её станет искать и непременно разыщет. В Ярале, так и в Ярале — подумаешь, недоступное место!

А что потом? Да ничего хорошего!

Как Чичеро появился в Ярале? Да неправильно он здесь появился! Лучше б вовсе не являлся, чем так.

В первое своё появление он даже не зашёл к любимой — каково?

И сразу дал понять, что вовсе он её не искал.

Потом оказалось, в Ярал его мог забросить и намного ранее некий счастливый случай.

Когда мертвецы под руководством Владыки Смерти поспешно передвинули свой Порог вплотную к Отшибине, накрыв при этом Цанц, и Дрон, и Клям, то Чичеро очутился в мёртвом Запорожье, куда специально за ним Бларп Эйуой привёл свой небесный замок.

И Чичеро поднялся на борт, и летел уже в направлении Ярала, но вот незадача: сидеаший внутри мёртвого рыцаря демон надоумил его совершить одну глупую кражу. На ней Чичеро попался, и его ссадили. Когда ссадили, неугомонный рыцарь тут же ввязался в ещё одну историю: сопроводил к царевне Оксоляне тот самый сераль из замка Окс, который та царевна — особа предприимчивая — уже однажды продала Марципарине. История вышла тёмная да некрасивая. Но и тут за ним прилетел Бларп Эйуой, и доставил-таки в Ярал. Проездом, или, вернее, пролётом. Сроком примерно на одни сутки, чтобы влюбленные могли повидаться…

Да что толку? Разве кто-то с ней повидался?

Даже поклониться не пожелал. Отправил вместо себя Хафиза. Старого наложника Марципарины — вместо себя! Это, что ли, у него юмор такой мертвецкий? Хафиз, рабская душонка, пытался ещё Чичеро выгородить. Мол, к сожалению, благородный рыцарь пока слишком занят. Мол, у него дела, у него идея секретная, страшно важная для яральской разведки…

Ну, раз дела, раз идея — Чичеро, вроде, можно понять. Идея требовала спешного воплощения, рыцарь не мог ждать. То-то и на любимую не желал отвлекаться: вдруг да помешает?

Но Марципарина расспросила Хафиза. С пристрастием расспросила. Бедный наложник, поди, и не упомнит от госпожи подобных расспросов.

И всплыли детали. Весело так, кучно всплыли.

Оказалось, безупречный рыцарь, вроде, и хотел зайти, почти мечтал, бредил об этом, но что-то его, поди ж ты, остановило! Что именно? Смешно сказать: недоукомплектованность.

При Чичеро в тот раз был единственный карлик Дулдокравн. Два прочих в дороге потерялись, но это-то был. И надо же такому случиться, что милая подружка Эрнестина именно этого последнего карлика у него и просит! И не по делу просит, а чисто для себя — истомилась.

Но если откажешь главе яральской разведки, то станет ли она рассматривать твои идеи, а, Чичеро?

И что делает рыцарь практически под крыльцом любимой женщины?..

(Ну, не совсем уж под крыльцом, чуть подалее, но Лулу Марципарина очень уж ясно представила пройдоху Чичеро совсем рядом, настолько, что кажется — и крылом дотянешься!).

Так что же делает благородный рыцарь? Топчется за дверью, не решаясь войти, да ещё, бесстыдник, отпускает последнего карлика маленько поутешать Эрнестину Кэнэкту!

Зная, прекрасно зная, что без этого самого карлика обратится в кучу тряпья, которая если и дойдёт к любимой женщине, то не своими ногами, а разве что в крепком мешке на плечах посыльного.

Кто-то, наверное, считает драконов излишне обидчивыми?!! Кто так считает, не видал ещё обидчивых драконов.

* * *

Много позже, от старой Бланш, Марципарине Бианке пришлось услышать объяснение, почему верный рыцарь её не нашёл. «Не судьба!» — с выражением фатальной суровости на лице произнесла Бланш.

Не судьба? Но что она объясняет? И какие причины предлагает принять на веру? И, главное, зачем?

Лулу Марципарина знает, зачем. Затем, чтобы никогда не найти виноватых. Чтобы Бианка устала, понемногу отвлеклась и успокоилась.

Но виноватые-то есть! Во-первых, милая подружка Кэнэкта. Попросила у Чичеро карлика, а сама и не прояснила, есть ли у того под чёрным посланничьим плащом хоть что-то ещё живое. Конечно, полюбившегося разведчице одноглазого Дулдокравна, не чинясь, одалживала подруге и сама Лулу. Но не в ущерб же собственным отношениям с возлюбленным!

Во-вторых, виновен и Бларп Эйуой. Это ведь он спланировал маршрут Чичеро с таким ничтожным сроком пребывания в Ярале, чтобы рыцарь, прибывший из низинных частей среднего яруса мира, никак не задерживаясь на Белой горе, полетел дальше — на небо, к самому Драеладру.

В-третьих, виноваит и наложник Хафиз, но, как водится, меньше других. Выгораживание Чичеро — вот основное, что раздосадованная Лулу ему вменила.

В-четвёртых, вина лежит и на карлике Дулдокравне. Он что, не знал, к чему приведёт его согласие забавлять разведчицу? Знал, но не придал значения. Видать, и сам был не менее Кэнэкты одолеваем похотью.

В-пятых (и в самых главных), виноват Чичеро Кройдонский. Тут уж — кругом виноват, без малейшего смягчающего обстоятельства. Поступился своим счастьем — ради дела, из благородства, ради справедливости к карлику — что за разница? Важно, что собственное счастье рыцарь обесценил.

А счастье у мёртвого рыцаря — живое, зовут его Лулу Марципарина Бианка. Значит, он её, её обесценил! И какие громадные, истинно драконические слёзы наворачиваются на глаза, едва Лулу добирается до этого эпизода в своих рассуждениях! А добирается не раз, не два. Она каждый день, и все дни напролёт, а также в ночном полусне только о том и думает. И честно старается простить любимого — и не может!

* * *

Хафиз остался с Марципариной. Она ему не то чтобы сильно обрадовалась, но и не возражала. Всё-таки уземфец предлагал себя не в наложники, а выказывал готовность помочь по хозяйству. Не отказываться же от помощи в тех делах, которыми сама занимаешься через силу.

Иначе уютному гостевому флигелю, занятому Лулу, грозило бы превращение в непотребную свалку.

(Ну, «непотребную», может, и сильно сказано, да только Хафизу всё равно спасибо. Когда ты истинная драконица, то человеческих домашних дел невольно сторонишься, настолько, что даже мертвецам — известным педантам, не позволяешь себя приучить к порядку).

Хафиз остался, зато Чичеро улетел. На небеса, к Драеладру. Чтобы поделиться своей идеей «мёртвой разведки», которая, конечно же, больше никого не посещала.

Когда-то люди с драконами воевали, чтобы их пленниц, а своих невест поскорее отбить обратно. Иное дело Чичеро: никаких тебе поединков за невесту, а только переговоры с драконом, и сугубо по делу. Как это, всё-таки, по-мертвецки! Как не по-человечески…

Однажды Хафиз (он больше себе теперь позволял, ведь карьера наложника осталась в прошлом) ехидно поинтересовался:

— Неужели поединок жениха с отцом для драконицы чем-то привлекателен? А если кто-то кого-то, не приведи такого Седьмое Божество, но всё-таки растерзает насмерть?

— Опасность делает жизнь ярче! — возразила Марципарина.

Но внутренне подметила, что такой «яркой жизни» с трагическими решениями ей хотелось бы лишь понарошку, не всерьёз. Овдоветь из принципа? Немного смешно.

С другой стороны, быть женщиной, ради которой трагически сцепились мужчины, не значит ли — быть самой настоящей женщиной? И если — нет, не сцепились, не следует ли отсюда глубочайшей женской неудачи? В романах Зраля — следует, но, может, романы лгут?

Возможно. Да только и уземфские героические песни самого Хафиза, получается, лгут тоже. И цанцко-карамцкие байки об Ашогеорне. Везде, везде ведь истинно верный герой спасает пленницу. Должен спасти.

А Чичеро — даже не почесался.

Не намекал ли он своим равнодушием на что-то постыдное для Лулу?

Нет. Всё гораздо хуже. Кажется, равнодушие Чичеро самодостаточно. Без намёков и подмигиваний с хитрецой. Просто оно само. По лицу.

Получается, Марципарина даже намела не достойна? Её просто забыли, без какой-либо задней цели. В том-то и вся глубина унижения.

Видно, чувство унижения толкнуло Бианку себе же во вред солгать Эрнестине Кэнэкте, когда та (вот внимательная подруга!) наутро спросила её о Чичеро. Мол, как прошла встреча…

— Сногсшибательно прошла, — хотелось припечатать разведчицу едким сарказмом, а не просто выплеснуть злость, потому Марципарина начала издалека и холодным тоном словно бы предостерегла от расспросов.

— Понимаю, — предположила Кэнэкта, — сокровенные переживания, страсти после догой разлуки. Всё это не для ушей старой подруги: прости, не подумала.

Уши старой подруги так и норовили закрыться, но Лулу всё же не позволила, выпалила будто вдогонку слабеющему очагу внимания:

— Чичеро, если хочешь знать, до меня не дошёл.

— Серьёзно? — Кэнэкта, как оказалось, попросту не знала, что утащила у молчуна Чичеро последнего карлика, без которых ему не то что не дойти до возлюбленной, а и шагу сделать нет никакой возможности.

— Но я не в обиде, — вот с этих-то слов и началась ложь. Ибо Лулу в обиде, да ещё в какой!

— Так-таки не в обиде? — насторожилась разведчица.

— Да чему же тут обижаться? — почти натурально рассмеялась Марципарина. — Я была с Хафизом. Огромное спасибо Чичеро, что спас моего самого преданного наложника и привёз его ко мне. Знойная пустиня Уземфа — вот что такое Хафиз. И поэтический дар у парня отменно развит.

Ночь с Хафизом стоит ночи с Дулдокравном, не правда ли, хотелось язвить Бианке. Оба хороши как наложники, но и только. Да, оба всего лишь наложники, одноглазый карлик ничем не лучше.

Ах, если бы так оно и было. Тогда бы Марципарина с Кэнэктой попросту поменялись. А что, Лулу готова. Уступила бы подруге Хафиза, а себе заполучила карлика. И как только заполучила — сразу сложила бы из него свого славного рыцаря. Замотать Дулдокравна в чёрный посланничий плащ — вот вам и Чичеро! Мелочь, а всё меняет.

И правда, меняет. Но в том случае, если бы сама возможность обмена не была фантазией.

Чего добилась своей ложью? Того, что Кэнэкта успокоилась. Раз у Марципарины есть Хафиз, то и ей ни к чему отпускать свого милого карлика. Можно честно глядеть в глаза подруге и сладко грешить — словно бы не вопреки, словно бы вместе с нею.

Чего добилась ещё? Того, что сам Чичеро, буде ему вздумается вернуться, тоже узнает про неё с Хафизом и — успокоится. Раз невеста уже счастлива, что ж ему надрываться? Вновь бросится в свои странствия, влекомый бесчеловечным долгом. И не вёрнётся, ибо потеряна нить отношений, которую Марципарина свивала прежде.

Чего добилась? Да ничего она не добивалась — даже цели перед собой не ставила. Просто гордость Марципарины в недобрый час смалодушничала.

* * *

Многое, что человеком не сделано вовремя, в итоге не делается им вообще. Именно так вышло с Чичеро. В следующий свой приезд в Ярал он уже не имел свободного выбора, посетить ли ему Марципарину, повременить ли. Вместо выбора — одни последствия. Поделом, сказала бы Бианка, если бы в число неумолимых последствий не попала её собственная судьба.

Не только посланнику Чичеро не видать возлюбленной. Ей его тоже не видать. Ибо в жизни ведь не бывает не обоюдной встречи.

О том, почему их долгожданная встреча откладывается на сей раз, Бианке поведала Кэнэкта, ведь она как главная разведчица Ярала всё узнала из первых рук. Причина, как водится, нашлась пресолиднейшая.

Демоническое одержание посланника усилилось настолько, что его и в город-то не выпустили. Отвели место в Карантинной башне, к которой без разрешения и магических ключей даже не подойдёшь.

Хотя, как допыталась Бианка, «отвели место» — сказано со смягчением.

Привезли запертым в одной из башен летучего замка, и едва извлекли оттуда, как с тревожной поспешностью заточили в тяжеленный сундук с крепчайшими магическими печатями, в каковом сундуке уже и доставили в Карантинную.

— Но там-то из сундука выпустили? — почему-то взбрело уточнить.

— А зачем? — безучастно спросила Кэнэкта, будто вовсе не понимала чувств Марципарины. — Карлик его выпущен. В сундуке лежит единственно чёрный плащ да несколько мёртвых частей тела.

Ну ещё бы Кэнэкте не выпустить карлика! Она ведь ещё не пресытилась ласками одноглазого Дулдокравна.

— Части тела?

— Да. Руки-ноги, голова… Им нет особенной разницы, где лежать, а я думаю, в сундуке всё же надёжнее. Лишняя ступень магической защиты против демона никогда не повредит. А тем более — в нашем родном Ярале.

В вашем родном Ярале, мысленно поправила её Лулу. Но так или иначе, Ярал хоть кому-нибудь, да родной. Не подвергать же человеческий город демонической угрозе. Всё верно, логично, справедливо.

— А что демон?

— Бушует, — односложно ответила Кэнэкта.

Ну, раз бушует…

— А карлика куда?

— Дулдокравна я пока возьму под своё начало, — сказала разведчица, — если не возражаешь.

Возражать? Лулу Марципарина вправе возражать? И хорошо бы, но Дулдокравн — это не Чичеро. Пусть он и бывает составной частью мёртвого рыцаря, но бывает и самим собой — просто мелким живым одноглазым карликом. Дулдокравну самому решать, сближаться ли ему с Кэнэктой, либо в самоотверженном смирении хранить от имени Чичеро верность Лулу.

Увы. Дулдокравну в отсутствие Чичеро многое решать самому. И кто такая Марципарина, чтобы усматривать в его решениях предательство?

* * *

В Карантинной башне сундук с Чичеро ждал возвращения в Ярал Бларпа Эйуоя. Тот обещал быть где-то через недельку, и без него Кэнэкта не решалась предпринять ничего судьбоносного — даром, что занимала пост главной разведчицы Ярала (да ещё с оставшимся от прошлого полувека особо пафосным названием, в котором говорилось про «объединённую разведку драконов и людей Эузы»).

— Чем поможет Эйуой? — поинтересовалась Бианка вечером, когда подруга по старой памяти посетила её гостевой флигель с новостями.

— Он лекарь и немного маг, — пояснила Кэнэкта.

— А что, Чичеро можно вылечить?

— Вряд ли, — помотала головой разведчица, — исцеление понадобится Калебу и Дуо — двоим живым охотникам, что по недоразумению забрели на территорию, отобранную Порогом Смерти. Обоих там парализовало и так прилепило к омертвелому запорожскому дёрну, что наши насилу отскребли, а уж поднять по верёвочной лестнице сумели просто чудом.

Наверное, это чудо сотворил Чичеро, с печалью подумала Марципарина. В том смысле, что посланник Смерти настолько кругом неправ, что просто не мог не совершить потрясающего воображение чуда — хотя бы для возвращения мирового равновесия.

Кэнэкта будто угадала мысли подруги. Тотчас подтвердила:

— Чичеро участвовал в их спасении как раз перед тем, — она замялась, приискивая слово, — …перед тем, как демон его смутил на кражу.

Марципарина знала уже, что за «смущение» имелось в виду. Стоило карлику погрузиться в сон, как Чичеро под демоническим контролем со странной навязчивостью раз за разом направлялся в замковое путевое святилище, чтобы похитить там синий полуволшебный камень, именуемый «Глазом Ашогеорна», если же Дулдокравн умудрялся не засыпать, то команды демона старались выполнить отдельные части мёртвого тела Чичеро. Холод пробегал по спине Марципарины, когда она представляла картины, исполненные жутчайшей нелепости: мёртвые ноги возлюбленного сами топают к святилищу, руки придерживают оправу камня, пока голова пытается его оттуда выгрызть.

Странное поведение Чичеро, и не менее странное — того демона, который пытался им руководить. Зачем ему, спрашивается, полуволшебный «Глаз Ашогеорна» — камень, подобные которому, как говорила Кэнэкта, можно найти в святилищах при каждом небесном замке? Бианка спрашивала у разведчицы, но та лишь руками развела. Выходило, что демон себя выдал, позарившись на вещь не слишком ценную.

Можно, конечно, решить, что демоны глупы — все, даже те, которым посчастливилось подселиться к элитным рыцарям Владыки Смерти. Можно, но что-то не верится. Не сглупить бы самой, когда слишком уж уповаешь на чужую недалёкость.

— Удалось узнать, зачем демону тот камень? — спросила Бианка, заранее зная ответ.

Кэнэкта привычно развела руками, вздохнула:

— Подождём Бларпа. Основная надежда на него. Только он сможет при снятых печатях безопасно побеседовать с демоном.

— Обязательно ли беседовать с демоном, чтобы узнать его цели?

— Без беседы вряд ли чего добьёшься, — с грустной уверенностью сообщила Кэнэкта, — хотя и беседа, скорее всего, мало чего даст: демоны в подобных случаях врут напропалую.

— Но разве и так непонятно, — фыркнула Марципарина, — что камень «Глаз Ашогеорна» — это лишь повод?

В ответе Кэнэкты послышались нотки иронии:

— Это-то понятно. Труднее догадаться, для чего именно нужен такой повод. Уж не знаешь ли ты, дорогая, лучше самого демона, какие такие козни он замыслил?

Марципарина Бианка знала, но что-то мешало произнести вслух. Опять дурацкая гордость?

— Ну вот видишь, — сделала Кэнэкта свой вывод из её молчания, — без Эйуоя никак не обойтись. Он демона разговорит и поймает в логическую ловушку, чтобы расспросить о главном. А повезёт, — она натянуто улыбнулась, — так сумеет даже изгнать.

Значит, не изгонит. Значит, «сумеет изгнать», только если повезёт. Лулу от ободряющих слов разведчицы стало ещё грустнее.

Бларп не изгонит. И, вернее всего, не поймёт. А логические ловушки — как бы самого ловца не поймали, когда он ради поиска истины соберётся поверить демону.

А Кэнэкта… Неужели она сама верит собственным словам, будто демон посланника Чичеро «смутил на кражу»?

Марципарина-то давно почувствовала, в чём дело. Да, демон бедного Чичеро, разумеется, «смутил». Но не на кражу, каковая, кстати, так и не состоялась. А что состоялось, именно на то демон и «смутил». То есть, на заточение в сундуке и в Карантинной башне. То есть, на то, чтобы Чичеро больше никогда не встретить Лулу Марципарину Бианку. То есть, на несчастную судьбу их отношений.

Ведь очевидный же ответ, не правда ли? Для Бианки он более всех очевиден, потому что (надо ли скрывать?) это ею спланирована та счастливейшая судьба, которая усилиями демона теперь перечёркнута. Кто, как не она, положив на Чичеро глаз ещё в Цанце, провела его через церемонию обручения, через фривольность романтических свиданий в замке Окс, через путь освобождения из коварных пут великана Плюста. Провела бы и дальше — к героическому поиску и успешной находке в Ярале пленницы белого дракона — но увы: на запланированном перекрёстке судеб Чичеро и Лулу поджидал зловредный демон.

Или нет, демон давно сидел в Чичеро, но на том перекрёстке не смог больше таиться. Демон явился, демон хитро нашептал, демон привёл в движение ту бездушную куклу, в которую превращался Чичеро, стоило ему хоть на миг скрыться от любящего взгляда. Демон сделал своё дело, и даже трое живых карликов незадачливому посланнику Смерти не помогли.

Итак, Марципарине всё ясно. Да любой женщине должно быть ясно, ведь судьбы, отношения, судьба отношений — всё это извечные женские темы. И лишь одно ей не ясно: что здесь вообще можно не уяснить? И настолько, чтобы ожидать каких-то озарений от диалога с демоном.

Почему не понимает Эрнестина Кэнэкта? Должна бы давно и сама сориентироваться, и подчинённых своих направить. Она ведь тоже женщина, и очень по-женски сильна. Ведь женщина же?

Да, женщина, но, как говорят мертвецы города Цанц, она «из другой партии». Марципарина — женщина из партии Чичеро. А вот Кэнэкта — та женщина из партии Дулдокравна. Вроде, и дружат, и многое пережили вместе, но главные переплетения судеб каждая видит по-своему.

Демон, который ловко расстроил судьбу Чичеро, кто он с точки зрения партии Дулдокравна? Да освободитель, вот кто!

* * *

Кажется, Бларп Эйуой явился к ожидаемому всеми сроку, но Марципарина всё равно успела известись, так как ждала его раньше. Кому, как не ей, стоило переживать за Чичеро намного сильнее всех?

Правда, когда будущий расколдовщик и спаситель её любимого прилетел, Бианка запретила себе близко подходить к запечатанному хранилищу останков Чичеро в Карантинной башне. Ведь и у неё есть гордость! Пусть человек-сундук не надеется встретить её сразу же по исцелении! Пусть сам придёт к ней, собственными ногами! Ну, на худой конец — ногами карлика Дулдокравна.

Лулу находилась у себя в гостевом флигеле, откуда на Карантинную башню даже окна не выходят. И всё же всё внимание её было там, около сундука. Если чего-то не видишь, всегда можно вообразить.

О ком первом вспомнит Чичеро, когда Бларп ухитрится его выручить и поставить на ноги? Хотелось ручаться, что о Лулу. Спросит, быть может, и о всяком другом, но подумает… О ком же ещё, как не о ней, этому горемыке-рыцарю осталось думать?

Вечерком того же дня Бианку в её гостевом флигеле навестил Бларп Эйуой. Он специально пришёл, чтобы рассказать ей о Чичеро. Причём оказалось, что почти всё невидимое — то, что Марципарина столь живо навоображала, так и не обрело зримых форм.

Начать с того, что Бларп её любимого так и не исцелил. И оставил в сундуке. Словно бы только затем, чтобы оправдать кличку «человек-сундук», которую метко придумали яральские зубоскалы.

— Исцелить Чичеро? Это не в моих силах, — покачал головой Бларп, — очень уж на много кусков расколола его судьба. Кого я пытался сегодня исцелять, так это двух охотников, пострадавших в мёртвом Запорожье. И то не преуспел. Их теперь отвезут в Адовадаи на встречу с силами земли и морским воздухом. Там сами попрапвятся. Уже без меня.

— А Чичеро? — напомнила Бианка.

— Я снимал печати, смотрел, что можно сделать, но, — Бларп скривился, — моего искусства и в этом случае не хватило. Мёртвые части тела по-прежнему контролирует демон. Изгнать его нет надежды просто потому, что в доступных частях тела — тех, что собраны в сундуке — там он не гнездится. Демоническое существо заперто, но в особой недоступной для меня части тела — в сердце. Оттуда и посылает свои команды.

— Но что мешает извлечь демона из сердца Чичеро?

— Его сердце похищено.

Ну вот: сердце возлюбленного похищено. Давно бы пора догадаться.

— Непорядок! — внутренне воскликнула Марципарина. — Его сердце похищено не мной. Значит, его сердце похищено у меня.

Сперва прокричала это про себя, но затем отважилась повторить вслух. Оказалось вполне к месту.

Бларпу Лулу Марципарина рассказала о многих своих подозрениях, которые не могла изложить сопернице Кэнэкте. Пусть Эйуой и мужчина, он всё же не «из другой партии», к тому же, как и Лулу — дракорн по происхождению.

Идея о том, что цель демона — расстроить отношения Чичеро с Лулу Марципариной — не показалась Эйуою такой уж невероятной.

— Да, — сказал он, — и я так думаю. Действительно, кражи камня — лишь повод остановить Чичеро на пути к его невесте. Вполне разумно. Только надо сделать ещё один шаг: выяснить, кому и зачем надо останавливать Чичеро. Кто-то надеется таким образом чему-то помешать. Интересно, чему.

* * *

А дальше Бларп Эйуой погрузил Чичеро на воздущный замок (ага, прямо в сундуке), прихватил одноглазого Дулдокравна — и вновь улетел. На встречу Чичеро с Драеладром, как пояснила зашедшая вечерком Кэнэкта.

— Так ведь встречались уже! — заметила Лулу.

Оказалось, нет. В прошлый раз у Бларпа нашлись дела, которые и помешали встрече. Поутру стартовал на другом замке в ином направлении.

— Так значит, Чичеро?..

Да. Чичеро ещё перед вылетом узнал, что встреча откладывается. Мог отказаться лететь, вернуться к Лулу — и всё же не сделал этого. Наоборот, он торопливо покинул Ярал, даже не увидевшись с невестой.

— Спешил к Драеладру, но так и не попал — вот комедия! — Марципарина немного при нужденно розвеселилась.

— У посланника были и другие дела, — пожала пленчом Кэнэкта.

Другие дела? Ну конечно! Бианка-то знает, что за дела. Путешествовал где-то вдалеке, за Порогом Смерти, искал там своих мёртвых товарищей из банды Дрю — пока не подхватил зловредного демона и не угодил в сундук. Разумеется, по собственной глупости!

— Но теперь-то Бларп его представит Драеладру!

Само собой, представит. Разведчица знает, что говорит. Потому Бларп и карлика её ненаглядного взял с собой. Чтоб, если встреча с белым драконом состоится, вовремя сложить посланника Смерти воедино — из подручного минимума частей, в который входит и Дулдокравн.

— Но где логика? — спросила Марципарина. — Почему его везти по частям, в тяжеленном ларе, а не составить прямо здесь?

— Драеладру демон не опасен, — ответила разведчица, — но город Ярал пострашать может. И тем болем — летучий замок со всеми, кто там будет в момент диверсии. Включая и самого Чичеро, — на всякий случай упомянула.

Ага, демона боишься, мертвец! А зря. Тебе давно пора меня бояться, меня, мстительно подумала Бианка. Демон тебе лицо не исцарапает, а я могу. Я слишком долго тебя ждала, и теперь встречу так, что сам не обрадуешься!

— Я пойду, — чувствуя её не самое дружелюбное настроение, засобиралась Кэнэкта. По обыкновению, оставила на комоде деньги на пропитание — их она платила Марципарине официально — из особого фонда своей разведки. Достаточную сумму, чтобы выжить в высокогорном городке, но и подходящую, чтобы цанцкой аристократке в кои-то веки привикнуть к известной скромности запросов.

Но не слишком ли долго она скромничала? Бианке кажется, что именно слишком. Её добротой и тактичностью здесь воспользовались, даже злоупотребили.

Злоупотребила Кэнэкта — эх, тоже начальница выискалась! И злоупотребил Чичеро: заставил её любить себя горько и безответно, а сам — обманул, не пришёл, не составил женского счастья.

Да, правда, Кэнэкте Марципарина многим обязана. Спасение от убийц, посланных заговорщиками из Цанца за нею в замок Окс — уже оно одно перекрывает многое. Но, что ж от себя-то скрывать, для разведчицы это было не дружеское одолжение, а работа. Сама дружба между двумя женщинами возникла не для того ли, чтобы Кэнэкте успешней выполнить задание? И, если так, то дружба ли она!

Но то Кэнэкта — противоречивая, но добрая. Зато у Чичеро вовсе нет никаких оправданий. Пусть не надеется — их нет, потому что и быть не может! Никакого снисхождения мужскому вероломству!

Сколько стыда изведала Лулу просто потому, что её избранник не соизволил к ней зайти… Хорошо, хоть с присланной от разведки женщиной, которая прежде убиралась во флигеле, Марципарина разругалась чуть раньше и прогнала ещё задолго до той постыдной на всю Вселенную ночи, когда Хафиз к ней явился, а Чичеро не дошёл.

Да, без прислуги во флигеле вскоре стало не так уютно, но зато не надо терпеть её хитрых улыбочек. Да и Хафиз — хоть на что-то же он годен — с уборкой худо-бедно справляется, а ночью зато спокойно спит.

Хафиз-то спит, а вот Лулу поднимается и бродит, не в силах успокоиться от передуманных за день мыслей. Иной раз в задумчивости выходит из дому и…

Тут уж главное в задумчивости не промахнуться мимо верной тропы. А мудрено ли?

Гостевой флигель — он ведь расположен так, чтобы при взгляде из окон дух захватывало. Ибо красиво, но к тому же и высоко. «Изящный домик над пропастью», как выразился Хафиз. И он прав, что изящный. И прав, что над пропастью. Пропасть всегда здесь, совсем рядом. Правда, Бианка к ней привыкла и почти не замечает. Иной раз оказывается совсем близко. Сказывается драконья родовая привычка к высоте, а человеческая осторожность не всегда успевает вовремя.

Непросто жить драконам в бескрылом человеческом образе. Опасно увлечься будоражащими душу мыслями. Понадеешься на крылья — а их-то и нет… Ищи потом опору в долгом полёте вниз с Белой горы.

Кто-то с нежной деликатностью тронул Марципарину за локоть.

Чичеро?

Ах, это Хафиз. Что ему надо?

— Госпожа, — поклонился уземфский наложник, — простите, что отвлекаю вас от важных мыслей, но пропасть уже в пяти шагах.

— Ты намекаешь?..

— Я ни на что не намекаю, — с естественно разыгранным смущением произнёс Хафиз, — просто встревожился.

Вот-вот, а кое-кто за неё совсем не тревожится. Хоть ты со скалы кидайся, хоть в омут вниз головой.

Не права ли она, что готовит Чичеро неласковый приём?

Ещё бы не права, мстительно высказалась Марципарина.

Лулу воздержалась от суждения: по большому счёту, она не знала.

А Бианка возразила. Пробормотала вслух, даже Хафиза совсем не стесняясь:

— Нет, не права! Во-первых, неласково всё равно не получится… — Ага! Стоит Чичеро вернуться, и она тотчас растает, всё забудет и простит. — Во-вторых, сама же и пострадаешь… — Точно! Обвинить себя же в неласковости — то ещё обвинение. Ты об отмщении только подумала, а неосторожная мысль твоя уже взывает о наказании за несправедливость в адрес любимого. — В-третьих, здесь рядом подходящая пропасть… — ну да, чтобы броситься туда чистого самонаказания ради…

— Простите, госпожа, вы сказали «подходящая пропасть»? — напрягся Хафиз. — А для чего подходящая? — в тёмных глазах плескался едва различимый страх, который и поднял его ни свет ни заря, заставил выглянуть наружу, направил вслед за нею к обрывистой тропе.

— Разве я тебе это сказала?

— Простите, я подумал… — ишь, подумал он.

И чего он перебивает, когда не спрашивали? Распоясался наложник, не хочет знать своего места — на приступке у мягкой уземфской постели. А здесь, в эрале — у швабры. Только у швабры.

— Госпожа, простите, не вернуться ли нам с вами к дому?

Лулу хотела одёрнуть наглеца, но вместо этого позволила ему себя увести от обрыва подальше.

В самом-то деле, чего это она? Ведь она же дождётся Чичеро, обязательно дождётся! И встретит, как подобает будущей жене и родительнице его детей. Без упрёков, с одними понимающими объятьями.

Да, всё так и будет. Бианка дождётся суженого, встретит его правильно, а пропасть… Пропасть останется ни с чем.

— Я думаю так, — произнесла Марципарина, приглашая и Хафиза в свидетели своих мыслей, — если ради приёма у Драеладра Чичеро сложится… — она помедлила, — то, может, его снова не разберут? Может, в сундук не отправят? Может, я ещё увижу его в Ярале?

Хафиз с терпеливой готовностью согласился. Конечно, зачем разбирать хорошо собранного человека? Зачем засовывать в сундук, если он не разобран? А если Чичеро будет не в сундуке, то почему бы его Лулу не встретить в Ярале?

Голос уземфца звучал успокоительно. Впору поверить в счастливую судьбу. И Марципарина в очередной раз поверила, чтобы затем опять разочароваться.

* * *

Чичеро вернулся в Ярал только после смерти самого Драеладра — в тот суровый период тревоги и неуверенности, когда люди и драконы почувствовали себя намного уязвимее, чем когда-либо. И вернулся — опять-таки, в сундуке, отдельно ог Дулдокравна. То есть, снова не к ней.

Хафиз в последующие дни ещё трижды ловил её у обрыва под гостевым флигелем — до тех пор, как Эрнестина Кэнэкта (видимо, тем же Хафизом и всполошённая) не перевела Лулу Марципарину Бианку в центральное здание дворца Драеладра.

— А за что мне такая честь? — искренне не поняла Лулу.

— За рождение наследника, — пояснила Кэнэкта таким тоном, будто говорила о некоем не то решённом, не то свершившемся событии.

— Я ведь не родила…

— Родишь. Было предсказание.

Снова лучшая подруга изъясняется глупыми загадками!

Наследника — чьего?

Посланника Чичеро? О, Лулу родила бы ему наследника. Но при чём тут дворцы Ярала? У посланника всего и наследства, что крепкий сундук, слабо приспособленный под жильё, да и тот, коли разобраться, казённый.

Наложника Хафиза? О нём лишь для смеха и вспомнила. Живое тренированное тело в наследство не передашь. Смешно, да и несбыточно, хотя сам Хафиз может думать иначе.

Неужели речь о наследнике дракона Драеладра? Похоже на то, что от Лулу ждут именно его. Ничего не скажешь, миссия почётная — но как оправдать их ожидания? Возлечь с белым драконом?

Ну что тут скажешь… Опыт, конечно, интересный, но идея припоздала. Драеладра уже нет.

Или всё-таки есть? Чем далее, тем сильнее Лулу Марципарина Бианка чувствовала себя предсказательницей, зависшей в недоумении меж временами и событиями.

Старого Драеладра либо не будет, либо нет. Новый Драеладр, наверное, вскоре родится. Наверное, у неё.

А Чичеро… Что ж, посланник пусть и вернулся в Ярал, да не вернулся из сундука, и его нескладной фигуры в чёрном плаще ей более не вилать. Ради неё его оттуда не выпустят. Никогда.

Пусть они снова совпали в Ярале, но и в этот третий и последний раз — опять им не судьба встретиться! Что за место здесь заколдованное…

Да и в самом ли месте причина? Не судьба.


Глава 12. Все на борьбу с пиратством

Самые важные объявления Мад Ольгерд произносила с кафедры, причём приберегала к концу речи.

— Да, вынуждена вам сообщить неприятную новость, — Ангелоликая чуть сильнее округлила глаза с оттенком немного утрированной скорби. — Выражение «боевая септима» несовершенно. Мы с ним, хи-хи, просчитались. Ведь что получается? А, не догадаетесь! Получается, что оно принимает принцип семиричного деления Божеств и всего их творения. А значит, учитывает и живых людей, полных всевозможных несовершенств. Потому, как указано Владыкой, и наши боевые септимы в скором времени будут преобразованы в «боевые гексы» — по шесть участниц каждая.

— То есть, — на правах старшей ученицы переспросила Оксоляна, — в каждой из действующих септим выходит одна лишняя участница? Что будет с ними?

— Ты верно подметила, дорогая. С лишней участницей вам придётся расстаться. Это бывает грустно, но необходимо. И заметь, ваша септима пока не действовала. Только училась. Когда начнутся действия, очень возможны и боевые потери, — Мад обворожительно улыбнулась. — Тогда и решать ничего не надо. Если же потерь не будет, — Ангелоликая закончила жёстко, — избавимся от самой слабой!

От слова «избавимся» будто легкий холодок пробежал по мёртвой спине. Приятный или неприятный — сразу и не скажешь, но, определённо, бодрящий. Спасибо Мад Ольгерд за бодрость. Всяко пригодится.

— Нам предстоит естественный отбор? — осторожно спросила Бац. Она не старшая в септиме, но очень уж к тому стремится, вот и задаёт вопросы вторым голосом после Оксоляны. Добро, хоть вперёд не лезет.

Ангелоликая милостиво кивнула, и порывистая переписчица из Глукща радостно захлопала в ладоши:

— Вот здорово, подруги! После удаления слабого звена мы станем ещё сильнее! Я правильно поняла, Мад? — та, уходя, обернулась и снова кивнула, вызвав у глукщицы дополнительный приступ восторга.

Почему она так уверена, что избавятся не от неё?

Ах, да, верит в счастливую звезду естественного отбора.

Об этом виде отбора (жестоком, но справедливом) царевна уже не раз слышала на занятиях. Впервые — от Фарадео, чью безумно причудливую картину мира с дико Большими взрывами, множественностью миров, шарообразной моделью Земли и полным отказом от ярусности она давно уже приняла. Но Фарадео был первой весенней птичкой, вслед за которой великое множество тружеников храма просвещения, державшихся поскромнее, произнесли то же самое.

«Как известно, гипотеза о Семи Божествах до сих пор научно не подтверждена», — вещали скромные просветители, и разве что возразишь? Всё верно, всё уже «известно»: от Фарадео.

«Несомненно одно: теория Большого взрыва лучше объяснеет небесные расслоения каменной тверди на семь слоёв…» — и тут полное попадание! Фарадео сказал? Сказал. Оксоляна сомневается? Ничуть! Стало быть, несомненно…

«Частным приложением теории Большого взрыва для уровня функционирования живых организмов является единственно справедливый в мировом масштабе принцип естественного отбора…» — и тут ведь золотые слова! Очень правильный принцип этот естественный отбор: вернее не придумаешь. Опять же — и Большому взрыву не обидно.

«Если существование мира начинается со взрыва, — говорил Фарадео, — то и так понятно, что выживут не все. Хорошо ли это? Очень хорошо! Ведь если кто попало выживет, как бы потом не пришлось нам, избранным, толкаться в толпе на общих основаниях».

Конечно, отбор отбору рознь, и не всякий из них справедлив. Но естественный — он особенный. При нём отбирают сильнейших, самых лучших, чтобы они остались существовать, а слабейших отбраковывают.

* * *

Если ты принадлежишь к сильнейшим, тебя не тронут. А царевна Оксоляна — не только старшая ученица в своей септиме, она сильна уже по происхождению. Царевнами-то здесь, в храме Вечнотраурной Смерти, всяко не разбрасываются. Но вот из остальных — каждая хоть в чём-нибудь, да слаба. И каждая надеется, что слаба не она. И рада о том «по дружески» предупредить кого-то из более слабых подруг.

— В естественном отборе, — наставительно произнесла Бацилла тем же вечером, — проигрывает бесполезнейший! В том-то и высшая справедливость. Не так ли, царевна? — на что она намекает, выскочка из глукщского плебса, думает, в септиме от неё пользы больше всех?

И Бац не одинока. Самомнения здесь каждой не занимать, а у карлицы Тупси — так и на двоих достанет.

— Уйдёт та, которая слаба в главном, — хихикнула карлица, исподтишка подмигивая глуповатой купеческой дочери, — отбор-то будет естественный, а не искусственный, а значит, всё по-честному.

— По-честному, — с вызовом отозвалась та, — Мад рассудит…

— На что надеется эта клуша? На то, что Тупси ростом не вышла, и это против неё сыграет? — заговорщически шепнула Оксоляне торговка Данея.

— Может, и сыграет, — притворно перепугалась чуткая Тупси.

Оксоляна, которая в уме тоже успела прикинуть пару кандидатур на вылет, с сожалением признала:

— Лишнюю из нас определит Мад. Об остальном и спорить нечего.

Принципы естественного отбора верны, но непостижимы. Одной Ангелоликой ведомы. Хотя…

Хотя Оксоляна освободила бы свою боевую септиму от грязной шлюхи из Эузы, либо от ни к чему не пригодной купчихиной дочери.

А вот остальных однокашниц было бы, наверное, жалко.

* * *

Пошла вторая неделя, как Ангелоликая забросила удочку, а септиму в гексу так и не переформировывали, и к самому вопросу больше не возвращались. Уже и в самой септиме закончилась досужая болтовня на ту тему, «кого турнут». Кси, шлюха из Эузы, которая по итогам болтовни чувствовала себя уязвимее всего (ещё бы, во-первых, она шлюха, во-вторых — из Эузы) почти всю неделю держалась напряжённо и настороженно, но постепенно расслабилась. Небось, подумала, что пронесло, а сама идея расформирования септимы так и останется неосуществлённым проектом.

А вот Отксоляна уверена: не пронесёт. Просто насмешница Мад выбирает момент, когда удар покажется всего болезненнее.

Вопрос в том, эузской ли шлюхе предназначен удар?

Нет, коли вдуматься, то и царевна может оказаться лишней. Если Мад Ольгерд вдруг начнёт опасаться её усиления — уберёт из гексы как не в меру зарвавшуюся первую ученицу. Тогда все её старания быть полезной обернутся знаками нескромных честолюбивых претензий.

Вообще-то царевны всегда под подозрением, Оксоляне ли не знать? Скромнее надо быть. Царевне — в особенности.

Когда на второй неделе после тревожащего объявления Оксоляну будто невзначай пригласили в покои Мад, она сразу поняла: вопрос о переформировании септим подступил вплотную. Вот-вот начнётся!

Что ж, соображала она, идя по устланному чёрно-красным ковром коридору вглубь подземного лабиринта, если меня спросят, отвечу: лишняя среди нас, разумеется, Кси, так как она эузка, да ещё шлю… дама лёгкого поведения. Если кого и убирать, так её.

Дурочка же Клементильда из купчих — та слишком уж явно глупа, да и неизвестно, чья она дочка по отцовской линии, как бы не перейти дорогу сильному покровителю, который сумел же при всём умственном убожестве послать её учиться к нам в септу.

Что до остальных… Нет, конечно, же, Оксоляна сдаст и остальных, если понадобится. Но не хотелось бы. Всё-таки они полезные в гексе люди — даже неприятная заноза Бац.

Войдя в покои Ангелоликой, Оксоляна почувствовала: всё складывается намного опаснее, чем ожидалось, причём лично для неё. Ведь…

У Мад Ольгерд она застала поэтессу Лайл.

Ага, ту самую уземфскую поэтессу, чьи строки частенько вспоминала, когда задумывалась о грустной судьбе одиноких мертвецов посреди нетолерантного мира живых человечишек. У Лайл все стихотворения — только об этом.

— Хочу тебе, девочка, представить твою соотечественницу, — в ответ на поклон царевны произнесла Мад, — она только вчера добралась к нам из Уземфа, — прибавила с игривой таиственностью.

— Но мы знакомы. Здравствуйте, госпожа Лайл.

— Будь здорова, царевна Оксоляна, — взгляд чуть свысока. Гостья даёт понять, что уземфская иерархия сейчас не действует, а в здешней — она неизмеримо выше.

Если по-правде, подлинное имя поэтессы — Лейла, но она предпочитает называть себя на сугубо мертвецкий кранглийский манер. Оксоляне тоже так больше нравится, ведь она и сама мёртвая принцесса. И тоже горячо уважает порядки кранглийских земель.

Лайл — дочка бывшего уземфского визиря, который некогда сбежал в Запорожье, поскольку подвергался гонениям за переход в посмертие. Тот визирь в Уземф так и не вернулся, хотя власть сменилась и его, говорят, простили. Ясное дело: в Запорожье он устроился лучше. Но дочка — приехала в родной пустынный и полупустынный край, причём с важной миссией.

«Желаю наводнить нашу варварскую землю стихами, созданными по последней кранглийской моде» — вот как эту миссию определяла она сама. Но поговаривали, что стихи — лишь прикрытие для подлинной миссии: служить глазами и ушами западной некрократии при уземфском дворе.

Оксоляна думала: привирали, но сейчас…

Зачем поэтесса прибыла из Уземфа к Ангелоликой? Небось, собрала какой-то материал на Оксоляну. Ой, царевна, к жестокому своему стыду, знает, что это за материал.

После такой компрометации она вряд ли останется главой септимы. И, конечно же, это её не возьмут в состав гексы.

Да, так и есть.

— Лайл прошла через опыт наших боевых септим десяток лет назад, вскоре после основания храма, — доверительно сообщила Ангелоликая, — сейчас она наш главный представитель в царстве Уземф. И, разумеется, к ней стекаются все сведения о значимых событиях в этой земле…

Например, о разорении дворца в оазисе Гур-Гулуз, мысленно подсказала Оксоляна.

— …например, о разорении вашего дворца, — закончила Мад.

Ещё бы, мёртвое сердце царевны провалилось ещё глубже, уж наверное, вскрылись любопытные подробности…

— Вскрылись любопытные подробности нападения, — подтвердила Лайл, — установлены его подлинные причины… — а сама так ласково поглядела на царевну, что стало ясно: пора перехватывать инициативу.

— Да, конечно, — кланяясь, перебила Оксоляна, — простите, Ангелоликая, что я вам сразу не сообщила о некоторых известных мне подробностях. По правде говоря, мне казалось, что они не слишком важны…

Ну, вот тут Оксоляне и пришлось выложить начистоту всё, что доселе столь успешно скрывала о своих уземфских шалостях. От чтения мыслей — скрыла, но ведь никак не скроешь от множества шпионов на местах. Не зря её заранее предупреждал банкир Карамуф.

Лимонно-жёлтые бальзамы приливали к щекам, когда Оксоляна повествовала о своих «милых забавах» в Гур-Гулузе.

Увы, она, как и многие из мертечих, одержима пагубными и предосудительными половыми страстями к… извините, живым телам. Она осознаёт весь стыд и срам своего порока, но не может ничего поделать: просто очень хочется. Желание нарастает где-то внизу живота, она, сколько может, сопротивляется, но иной раз, находясь в особо изнеженном состоянии — она просто не может сопротивляться властной звериной силе, и тогда, не отдавая себе отчёта в последствиях своих деяний…

— Всё это очень интересно, но, пожалуйста, покороче, — попросила Ангелоликая.

— В общем, я там, в Гур-Гулузе спала с живыми наложниками, — выдохнула Оксоляна, покрываясь лимонными пятнами.

— И что? — усмехнулась Ангелоликая Мад. — Многие спят с живыми. Нас подобным не удивишь, не правда ли, красотка Лайл? — та прыснула.

— Но, дело в том, что всех тех наложников, с которыми сплю, я немножко э… убиваю, — идиотским извиняющимся тоном произнесла Оксоляна, а на лбу у неё выступила испарина.

— Убиваешь? Что ж, с кем не бывает… — широко улыбнулась Мад, а старшая сертра по септиме Лайл в точности скопировала её улыбку.

— Я… понимаю, что в эти моменты веду себя недостойно мертвеца, — царевну бросило в озноб, но не останавливаться же на середине признания, — просто, когда начинаю, то не могу остановиться. В начале надеешься утолить страсть малой кровью, и это почти удаётся, но нет, всё-таки нет, и вот тогда, чтобы достичь окончательного удовлетворения (вы понимаете?) поневоле приходится раздирать живые тела заготовленными крюками, выпускать наложникам кишки, после чего, глядя в стекленеющие глаза, наматывать, наматывать, наматывать… Ну, как-то так, — тяжело дыша, остановилась она.

— Очень страстно получилось, вы не находите, Ангелоликая? — потешаясь над оксоляниным сбившимся дыханием, вымолвила Лайл.

— Это всё, что хотелось добавить? — с добротой во взоре спросила Мад.

— Почти, — выдавила из себя Оксоляна. — Осталось только заметить, что при таком способе наслаждений в спальне скапливается много трупов наложников. От них идут запахи, раздражающие живую прислугу. Мухи собираются, облепляют тела. Надо их куда-то выносить, чтобы не дразнить непосвящённых, ведь правда?

— Правда-правда, — теряя интерес, проворчала Мад.

— И вот ради этой надобности мои люди прорыли секретный подземный ход. Всё бы ничего, но по невежеству — наткнулись на святилище картау. Думали, оно заброшенное, а оказалось иначе. В общем, трупы моих наложников под их святилищем привлекли нежелательное внимание. Картау осерчали, напали на мой дворец в Гур-Гулузе… И потому я здесь.

Наступила пауза. Мад и Лайл переглянулись, потом поэтесса кивнула в знак подтверждения сказанного царевной.

— Что ж, твой поступок и впрямь предосудителен, — нахмурилась Мад, и для участниц наших боевых септим неприемлем. Знаешь, почему?

— Да, — с готовностью воскликнула Оксоляна, — я унизила и опорочила половой связью с живыми недостойными объектами светлый облик введённого в посмертие высшего существа…

— Немедленно брось эти бредни! Сказано же: твои шалости с наложниками никого, кроме тебя самой, не волнуют. А вот следы… — глаза Мад округлились, а зрачки уподобились колючим иглам… — следы надо вовремя заметать!

* * *

И снова на какое-то время о преобразовании септим в гексы Ангелоликая позабыла. Царевна страдала, ведь у неё так и не спросили мнения, кто в септиме лишний. Значит, всё-таки Мад ей не доверяет? Ещё бы: сведения из Уземфа не просто так получены — не без умысла. Её подозревали. И результат проверки неоднозначен. Вроде, шалости с наложниками страшным преступлением Ангелоликой не показались, но что, если она притворяется?

К тому же небрежение Оксоляны сокрытием следов, похоже, всерьёз разочаровало добрую Мад. О чём оно её говорит: о лени и тупости?

Между тем существование в подвальном лабиринте храма Вечнотраурной Смерти вошло в прежнюю колею. Снова учёба, снова периодические публичные службы, на которых участницам множества септим (покуда не гекс) предоставляется счастливая возможность увидеть друг друга — и даже поглядеть на смешных новичков в гостевых ложах.

Правда, друг друга в платьях, составляющих храмовую униформу, не особенно различишь, тем более, что и лица тоже сливаются в одно, будто ещё одна униформа большей глубины залегания.

Своих Осколяна ещё более менее различает: долговязую Бац, развязную Кси, карлицу Тупси, тупомордую Клементину, вечно озабоченную Данею и Рюх, котороая выглядит истинно как рюх, больше ни с чем не спутаешь. Но не оттого ли различает, что заранее знает их места в храмовом партере — все на одной скамье, с вырезанным на спинке знаком родной септимы? А расположись они вразброс, поди, затруднилась бы отличить даже карлицу от полнорослой женщины.

Может, если бы у царевны были товарки из других септим, они бы тоже в единый образ не сливались. Да только нет у неё товарок из других септим. И взяться им, если честно, неоткуда — поскольку каждая септима обитает, учится и тренируется отдельно. Лишь в коридоре когда пересечёшься — но проходя по коридорам храмового подземелья, вечно куда-то спешишь, нет времени остановиться, чтобы невесть с кем точить лясы.

Гости храма — те на однородном фоне хорошо различимы. И лица различимы, и даже сути. Эта пришла в храм договориться, чтобы извести соперницу. Та — сугубо пожрать. А вторая справа в купеческой ложе вся в перепуге и надеждах — видать, попала в тяжёлую ситуацию с долгами, готова выпутаться любой ценой.

Оксоляне неизменно льстило, что гостевая ложа «для принцесс» от службы к службе пустовала. Хотя мало ли в мире земель? Оттуда могут явиться принцессы, с которыми беглой уземфской царевне вовсе не обязательно соперничать.

Не обязательно, а всё же обнадёживает, что их нет!

* * *

А потом Оксоляна подружилась с Лайл. Это вышло несложно, ведь как поэтессу она соотечественницу давно уважала, и даже могла к месту процитировать пару-тройку любимых двустиший. Последнее не могло не тронуть чувствительного к похвале сердца дочери визиря. К тому же, хотя в иерархии храма Вечнотраурной Смерти Лайл и стояла несколько выше (ибо прошла подготовку несколькими годами ранее), зато сейчас, вызванная из Уземфа, оказалась в храмовой школе совсем одна — без своего круга общения. С кем же ей теперь сблизиться, как не со своей же уземфкой! Да и приятно, наверное, почувствовать себя старшей подругой царевны.

Но что за выгода самой Оксоляне дружить с Лайл? Да прямая: с доносчицами всегда лучше быть в добрых отношениях — и тогда они представят тебя в более выгодном свете. Лишнего на тебя не скажут, а верное — пусть и не спрячут, но облекут в более мягкие выражения.

К тому же мнение высокопоставленной подруги может очень пригодиться в грустный момент отсева, ведь в каждой боевой гексе станет на одну участницу меньше, чем в сегодняшних боевых септимах.

В знак вечной дружбы Оксоляна и Лайл не смешивали бальзамы из вен в винном кубке, как требовал устаревший сестринский обычай Уземфа. Нет — они обменялись именными «призрачными шкатулками», разумеется, предварительно пересадив свои тени. На шкатклке с душой Оксоляны теперь написано «Лейла», на шкатулке с душой Лайл — «Оксоляна, царевна Уземфа». Оксоляна бы ещё приписала «на добрую вечную память», да разве на призрачной-то шкатулке чего напишешь? Без виртуоза-некроманта, без специального начертательного ритуала — никак не выйдет.

Не откладывать же ради пустой надписи начало самой вечной памяти!

* * *

Суета ускоряет достижение совершенства, ибо приучает к постоянной готовности к действию без расхолаживающей оглядки на его смысл.

Не успели подзабыть о переформиравании септим в гексы, а тут новая напасть — пираты. Вернее, не такая уж и новая: проклятия свободным капитанам с южных берегов моря Ксеркса звучали на каждой публичной службе. Особенно капитану Кьяру, который среди них самый злостный и меньше других уважает мертвецов.

Но, хоть проклятия и звучали, одно дело проклинать, а другое — реально вредить капитану Кьяру и всем его зарвавшимся головорезом. Так вот, Ангелоликая на очередной службе дала понять полному набору боевых септим, что время вредить уже пришло.

Царевна затруднилась бы сказать, что это заявление значило для других септим, но для её собственной оно намекало на первое серьёзное испытание.

Произнося ключевые слова «время пришло», грозная Мад смотрела поочерёдно в глаза Оксоляне, Бац, Рюх, Клементине, Данее, Кси, Тупси — и, казалось, дрожала от едва сдерживаемого гнева. От гнева на них, что они до сих пор не сделали дерзким пиратам ничего плохого?

Ангелоликая сперва говорила, потом кричала, заводя весь храмовый зал, а на платье её в такт громким звукам извивалась изумрудная брошь в форме насекомого — на сей раз это был воинственный богомол, изготовившийся к атаке.

— Мы должны всемером справиться с пиратами моря Ксеркса? — шепнула на ухо царевне насмерть перепуганная Бацилла. — Интересно, как она это представляет?

— Боюсь, Ангелоликая ждёт нашего плана, как это сделать, — сквозь застывшие в преданной улыбке зубы процедила в ответ Оксоляна.

— Нашего? — нервно хихикнула Бац. — Или всё-таки твоего?

И к сожалению, она права. Задача разработать план, как правило, предлагается первой ученице септы, а реализуют уже все сообща.

Но это же несправедливо! Я из Уземфа, а Уземф — царство пустынное, там нет моря! Что я, уземфская царевна, видевшая с детства одни лишь корабли пустыни, предложу против настоящих морских парусников?

Кажется, ясно, к чему это задание. К верному обезглавливанию септимы, вот к чему. Хотят, чтобы она не справилась. Хотят её заменить. За что, о Ангелоликая, за что?

* * *

К счастью, подходящий план у Ангелоликой всё-таки был. Ну, как подходящий — за неимением чего получше. И мало кому в септиме Оксоляны он приглянулся, ну разве только непутёвой Кси — уж она-то нечто подобное по крайней мере умеет.

— Вы шутите, Ангелоликая? — спросила Оксоляна, втайне всё-таки надеясь, что нет. Ибо если хитроумная Мад шутит, значит, план по изведению морских пиратов должна показать она, царевна пустынножителей. А нет у неё подобного плана. Ни с собою, ни на уме.

— Как хотите, — с недобрым прищуром произнесла Мад, — как хотите, но помните: час переформирования септимы в гексу не за горами. Кто изъявит желание отказаться от испытания, с той мы распрощаемся без малейшего сожаления!

И распрощается. И не пожалеет. Кто бы усомнился.

— Но… милая Мад… У нас просто не получится! — давясь не выпущенными наружу более жёсткими возражениями, проблеяла Бац.

— Получится, — пообещала госпожа, — как-никак, вы существа женского пола. Должно получиться.

— Но, простите, Ангелоликая, — торговка Данея, к немалому изумлению Оксоляны, усмотрела главную суть проблемы, — как быть, если на нас… просто не будет спроса?

— Не будет спроса? На участниц моей боевой септимы? — Мад откровенно издевалась. — На кого не найдётся спроса, ту мы более не задерживаем. Считаем, что в её возможностях исходно жестоко ошиблись.

— А я ненавижу мужчин, — обиженно протянула Клементина, — в особенности живых. Мама говорила, все они такие грубые волосатые животные…

— Мужчин придётся полюбить. По крайней мере, на время выполнения миссии. Как это сделать? Ну, похоже, в вашей септиме есть та, кто способна всех остальных научить.

Ошарашенные взляды обратились к смущённой Кси.

— Я что, я попробую, — пробормотала дама лёгкого поведения.

* * *

Если бы не угроза вылететь из септимы в момент её ужимания до гексы, разве кого-то вдохновили уроки примитивной «ночной бабочки»? Но угроза вполне реальна, и вдохновиться пришлось.

Как они это делают, а? Ну как это у них получается, что фланируют по «кварталам гостеприимства» этакими размалёванными фифами, на которых и посмотреть противно, а любители всё-таки находятся? Уроки эузской подстилки царевне Оксоляне явно не шли впрок.

А ну ещё раз. Побольше румян поверх белил — может, поможет?

Увы. Царевна смотрелась в зеркало и видела там кого угодно, но только не похотливую завлекательницу мужских сердец. Осанка — это она выдаёт! Сгорбиться, что ли? Нет, слишком карикатурно. А глаза — в них ни искры животной похоти. Откуда же возгореться пламени?

Я сама их не хочу. В этом-то всё и дело.

Да где ж его взять-то, пламя желания к кому попало?

Может, стоит своих наложников повспоминать в соблазнительных позах — авось поможет? Не помогало. Кишки, намотанные на кулак в порыве страсти — в те высокие минуты возбуждало, теперь же не трогает. И, по правде говоря, жаль бездарно потраченной собственности!

Эх, если б уметь остановиться до момента, когда загнанный тобою наложник падёт, влекомый лютой погибелью — тогда б его можно было использовать снова, и снова, и снова. Вышибить из седла, и снова оседлать, и по-новой заездить, и крючьями, крючьями… Нет, что-то сейчас не возбуждает. Одна скучная злость, злость-раздражение, без грана азарта.

Так, надо посмотреть себе в глаза, и трижды повторить: «Я — дама лёгкого поведения! Я — дама лёгкого поведения! Я — дама лёг…» — Тьфу, чтоб мне сдохнуть: насчёт дамы верю, а с лёгкостью поведения лютая заминка. Это лёгкое поведение, словно баржу неподъёмную тянешь волоком по руслу пересохшей реки! Озабоченное — да! Но никак не лёгкое.

Только откуда взять нужную лёгкость, если наутро тебя придёт проверять сама Ангелоликая? И в глаза заглянет, и речь послушает, и стан обнажит, и походку оценит. Не должно быть в походке царского достоинства! Вот только как его оттдудова убрать, если даже саму осанку не удалось мало-мальски приблизить к простым людям?

В каждом жесте — дистанция. В каждом слове — преимущество над собеседником. И даже диалектные говоры — и те мерзейшим образом облагораживаются, когда пытаешься ими себя намеренно унизить.

Ух, подлая царевнина кровь — достанется тебе заместо уземфского наследства отбраковочная яма без опознавательной таблички. Соберись!

Снова: «Я — дама лёгкого»… Эх, ну ни чуточки не легко!

Когда царевне казалось, что у неё уже немного получается, она звала потаскуху Кси, требуя экспертного заключения. Благо, кельи участниц септы находились рядом, в одном коридоре, защищённом извне решётками.

Кси приходила по первому зову (это других она заставляла себя долго ждать, а первую ученицу, да ещё царевну — как не уважить?). А вот оценками — ну совсем не радовала.

Оксоляна и сама понимала, что её потуги — ну очень натужны, что поведение не легчает, что даже моральная беззаботность и распущенность становится почему-то предметом предварительного рассуждения.

— А ну-ка, царевна, покажите упражнение перед зеркалом! — не то просила, не то командовала эузская подстилка.

Оксоляна давила в себе проявления гонора и слушалась:

— «Я — дама лёгкого поведения!»…

— Стоп! — изумлённая Кси внимательно смотрит в глаза царевны. — Я разве такие слова предлагала повторять?

— А какие? — Оксоляна чувствует себя корова коровой.

— Ну точно уж не про какую-то «даму»! — издаёт сучка смешок. — Там и всего-то два слова в тексте: «Я — шлюха!».

Ах, да, вспоминает Оксоляна. В самом деле — запуталась в терминологии. Конечно же, просто шлюха. Вот как бы только подобное о себе любимой произнести?

Оксоляна пробует, и у неё неожиданно получается. Один раз, второй.

— Я — шлюха! — с вызовом говорит прямо себе в лицо. И верит, улыбаясь зеркалу.

— Вот-вот! — подружка Кси тоже ею довольна. Скоро возьмёт в собственную компанию. Цеплять шпану из подворотен Шкмо.

Не важно! Главное — лёд тронулся. Теперь она легко сумеет превратиться в то самое, о чём говорит.

Какое милое слово: «шлюха». Оксоляна попробовала, как оно нежно перекатывается на языке — и осталась очень собой довольно.

Дело за малым — удовлетворить и Ангелоликую во время утренней инспекции.

* * *

Инспекция прошла удовлетворительно. Мад Ольгерд хоть и морщилась, глядя на потуги учениц сойти за всамделишных портовых шлюх, но аттестовала каждую. Предварительно аттестовала.

— Выглядите терпимо, — уделила чуток похвалы, — развязность в манерах появляется — это хорошо. Следующий шаг — испытание в действии. Да… Подготовьтесь: через час выезжаем.

— Что, уже сразу в порт Саламина? — отрывисто спросила Оксоляна, пытаясь выдать нарастающий ужас и замешательство за боевое нетерпение.

На самом деле надеялась, что «не сразу». И, надо же, угадала.

— В Саламин поедет Лайл, — сказала Мад Ольгерд специально для царевны, так как другие с уземфской поэтессой знакомства не водили.

— Одна, вместо нас? — Оксоляна и обрадовалась, и тут же обиделась, но то и другое напрасно. Ангелоликая пояснила:

— У неё есть некоторый опыт содержания борделей, понятно? Ваше появление в Саламине надо ещё подготовить. А вот главная миссия — за вами.

— А куда же теперь едем мы? — уточнила въедливая Бац.

— В мой личный замок для наслаждений, — усмехнулась Ангелоликая, — тренироваться.

Оксоляна даже захлебнулась от нахлынувшей нежности. Как, неизменно скрытная Мад покажет их септиме своё интимное гнёздышко? Таким знаком доверия впору гордиться! Гордиться сильнее, чем даже происхождением из рода покуда живых уземфских царей. Спасибо, Мад!

— Обещаю, мы с честью покажем себя на тренировке! — с чувством воскликнула она. И нарвалась на отповедь:

— Хорошо-хорошо. Только лучше без чести. Излишняя вещь при исполнении той роли, которую вам всем предстоит сыграть.

* * *

Замок Окс-в-Дроне. Добираться к нему пришлось кружным путём — судя по разговорам в дороге, с самим Дроном что-то случилось. Ангелоликая с двумя неотличимыми от неё двойниками-телохранительницами везда септиму в своём наглухо закрытом от мира экипаже, но звуки-то извне долетали. В них было много горечи по погибшему Дрону, много злости на некоего рыцаря Дрю.

Рыцарь Дрю погубил город в одиночку? Что ж, почему тогда им всемером не справиться с пиратством в море Ксеркса?

Что ещё говорили? Пропасти. Там, вокруг Дрона — одни пропасти. Хорошо, хоть замок Окс-в-Дроне находится намного южнее. Иначе практическое занятие, задуманное Мад, пришлось бы проводить в обстановке куда менее уютной.

Экипаж прогрохотал по подъёмному мосту, заскрежетала решётка.

Палец госпожи в изысканном кранглийском перстне поманил царевну из общего отделения экипажа за непроницаемую для взоров и ушей перегородку. Оксоляна подобострастно поспешила на зов.

— Здесь меня знают как Клеопатрикс, — Ангелоликая произнесла это доверительно, точно видела в Оксоляне сообщницу в предстоящей весёлой проделке.

— Я запомню, Клеопатрикс, — пообещала начальница септимы. — И другим передам.

— Другим не надо, — со значением произнесла Мад. — Другие должны просто молчать.

— Молчать — и всё?

— Ну, и, конечно, делать, что мы скажем.

* * *

— Е-еду-у-ут! — прокатился по замковому двору радостный клич. — Госпожа Клеопатрикс, какое счастье!

Дверца экипажа распахнулась, первыми в неё выскочили телохранительницы, за ними степенно спустилась Ангелоликая, поманила за собой Оксоляну — и под руку с нею вступила на разворачиваемую слугами на ходу чёрно-красную ковровую дорожку. Вслед за ними из экипажа высыпала остальная септима, но на дорожку более никто вступить не решился.

Мудро, мысленно похвалила царевна их нерешительность.

— Госпожа Клеопатрикс, мы вас так ждали, так ждали! — откуда-то сбоку от Оксоляны вынырнул мажордом, в ноги поклонился хозяйке, заливаясь — неужели слезами?

— Как вам мои слуги, дорогая, — Мад заговорщически толкнула царевну локтем, — не правда ли хороши?

— Они ведут себя как живые, — пролепетала Оксоляна, — неужели?..

— Разумеется, нет, — Ангелоликая хихикнула, — замок Окс-в-Дроне находится теперь глубоко в Запорожье. Впрочем, как и Окс-в-Кляме, где вы, возможно, бывали у цанцкой своей подруги Лулу Марципарины, — она внимательно поглядела в оксолянины глаза, но не прочла там ожидаемого и продолжила. — В общем, слуги — мертвее не бывает. Просто они притворяются живыми, поскольку знают, что это доставит мне удовольствие. Не правда ли, мой Личардо?

— Точно так! — поклонился мажордом, — всегда рады доставить удовольствие вам, госпожа Клеопатрикс, и вашей гостье, госпоже… э…

— Оксоляне, — милостиво разрешила его затруднение Мад, — наследной царевне земли Уземф. Обращайтесь с ней соответственно.

— Слушаюсь! — возопил Личардо.

Дальше в суетне и толкотне, похожей на поведение живых слуг, Оксоляну и остальную септиму размещали в комнатах дворца. Отдавая распоряжения множеству горничных и слуг, Личардо не забывал жаловаться госпоже на тяжёлые времена.

— А как переволновались мы, как переволновались! Сколько земли под землю ушло вместе с городом Дроном, страшно себе представить! Изволите ли верить, госпожа Клеопатрикс, это не иначе, воля самого Владыки Смерти спасла наш бедный Окс, ведь жуткие пропасти начинаются от нас ну совсем-совсем близко… — кажется, мажордом основательно переборщил, прикидываясь живым и непосредственным, но Мад его не останавливала. Может, ей нравился искусственный отблеск животного страха в его мёртвых глазах? Или царевна чего-то не поняла…

Ну, зато уразумела главное. Заглянув в отведенную ей комнату, а также в соседние комнаты, где остановились Бац, Рюх, Клементина и так далее, царевна увидела только двуспальные кровати, а кроме кроватей там ничего и не было. Ясно, что предназначение комнат — не сон, а испытание определённого рода.

Хоть отдохнуть бы сперва с дороги, затравленно подумалось Оксоляне, только бы не всё сразу… И тут же она испугалась, не пропустила ли команду что-то начинать. Прислушалась:

— Да уж, Дрю мерзопакостен, Дрю нехорош, — отвечала мажордому добродушная госпожа, — я всегда говорила, что посланники Смерти ненадёжны. Пусть помянут мои давние предостережения…

Но не учпела Оксоляна успокоиться, как Ангелоликая резко оборвала беседу, движением руки куда-то услала подобострастного Личардо. Тот исчез, но лишь затем, чтобы поспешно вернуться с другой стороны, уже без ноющей боли на лице, зато с гордо выпяченным пузом.

— Любовники доставлены, госпожа Клеопатрикс, — поклонился мажордом. — Как вы и говорили, в большем количестве, чем обычно…

— Это разумно, потому что я не одна, — милостиво кивнула Мад. — Что ж, пусть введут.

Мажордом распорядился, и в распахнутые двери зала стражники стали вволакивать за шипастые ошейники живых крестьянских парней. Ну, вернее сказать, едва живых. Они почти не сопротивлялись, и смотрели вокруг такими мутными глазами, что толком и не понять, чувствуют ли они боль от вонзающихся в шею шипов, или вообще уже ничего не чувствуют.

— Лежалый товар, — заметила Мад.

— Перекупщик сказал, только вчера пойманы, — извиняющимся тоном промямлил мажордом. — Правда, ещё с недельку-другую ушло на доставку в замок. Прямой маршрут через Большую тропу мёртвых сейчас не действует — уж простите, госпожа.

— Материал вяловат, — признала Ангелоликая, обернувшись уже к боевой септиме, — да у нас в Запорожье вполне свежего и не добудешь. Но особенности физиологии живых тел вы худо-бедно прочувствуете. Выбирайте, уединяйтесь, пробуйте.

* * *

С одурманенными живыми людьми в латаных крестьянских блузах участницам боевой септимы придётся учиться женственности. Без иронии даже не произнесёшь. Что ж, Оксоляна выбрала себе парня немного почище прочих — придётся ведь прислонять к собственному телу, а до запачканного селюка даже перстом без отвращения не притронешься.

Конечно, когда-нибудь придётся поработать и над отвращением подобного рода, но ведь не с этого же начинать.

Более-менее чистого паренька царевна за ошейник увела к себе в комнату, стала раздевать и тут обнаружила, что любовничек-то завшивленный. И такое омерзение к нему поднялось, что впору обменять, но как же его заменишь, когда в зале госпожа Клеопатрикс и мажордом — точат лясы о постигших Дрон бедствиях, но на самом-то деле следят, замечают.

Разбаловали уземфскую царевну элитные наложники её земли — щистые, умащённые восточными благовониями, услужливые.

Селюк лежал бревно бревном и Оксоляной не интересовался. Небось, думал о жалкой своей участи после замковых ночей страсти (если умел и мог, конечно, хоть о чём-то думать, тупое одурманенное животное).

Да что о ней, участи, думать? Разве и так не ясно, что обратно через Порог Смерти никто его не повезёт? Надо было не попадаться, а сейчас — поздно. Только и осталось в жалкой крестьянской жизнёнке, что несколько мигов неземного наслаждения в объятиях Оксоляны. Так используй, скотина!

Нет же, крестьянский сын был по-прежнему туп и безучастен к мёртвым уземфским прелестям. Нет, конечно же, Оксоляна довела горе-любовничка до разрядки, да и не раз — помогло её длительное знакомство с физиологическими особенностями мужчин — но ведь это совсем не то, чему стремилась их обучить Ангелоликая!

Участницы септимы должны уметь завлекать, а не давать утоление. Без того, чтобы завлечь пиратское отребье, намеченного плана миссии в Саламине никак не выполнишь!

Намучившись с любовником, Оксоляна от избытка усердия взяла второго, но и тот оказался не лучше. Только и успеха, что не лежал бревном, а прелести её лапал. А в остальном — то же самое.

В общем, знакомство с физиологией живых мужчин в этот раз явно не задалось. Мужское естество, как выяснилось, имеет то отличительное свойство, что оно подтверждает, или не подтверждает силу и притягательность твоих прелестей. Так вот, когда не подтверждает — от стыда впору пойти провалиться в пропасти нижнего мира. Благо, распахнуты они где-то здесь, в Дроне, неподалёку.

* * *

К полуночи своё естествоиспытание завершили все участницы септимы. Редко кто из них при этом светился от радости, причём эта редкость вышла из числа тех, которые не встречаются вообще.

Лучше других испытание вынесла подружка Кси. Ей, как-никак, не впервой, к селюкам уже попривыкла. Хотя в Шкмо они и мёртвые, но… Собачья работа — по-иному и не скажешь!

Оксоляна чувствовала благодарность к Ангелоликой, что та не подглядывала в испытательные альковы. Такое доверие льстило, хотя и вынуждало брать ответственность на себя.

К прибытию в Саламин всей семёрке придётся стать не просто настоящими жрицами любви, но и способными затмить остальных портовых шлюх. Как обрести такую способность — их дело. Крестьянские парни в замке Окс, конечно, чем могли, помогли, но могли-то — очень немногое.

— Уездились? — с теплотой, отличающей образ «доброй тётушки», спросила Мад.

Умеет же найти подход! Доброе слово пришлось вовремя и, как всегда, открыло ей исстрадавшиеся сердца учениц.

Ой, уездились, ой, умаялись, ой, что за чурбаны неловкие эти сельские парни, уж лучше, наверное, упражняться с конём или уземфским верблюдом, чем с этакими увальнями.

— Конь и верблюд — это дело! — искренне рассмеялась Ангелоликая. — Обязательно попробуйте. Жаль только, в Саламине вам встретятся не кони и не верблюды, а всё те же крестьянские парни, разве что более привычные к качке. Укачаем этих морских сволочей?

— Укачаем, укачаем! — раздались азартные возгласы.

Будто и не переживали только что позора наедине с мужской неподъёмной плотью.

Потом угомонившихся Бац, Рюх, Тупси, Кси, Данею и Клементильду слуги запертли на ночь прямо в испытательных комнатах, а Оксоляну — на правах старшей в боевой септиме — Ангелоликая пригласила посетить свой заветный «подвал вожделения», тайный ход в который открывался из-за ширмы в парадной спальне «госожи Клеопатрикс».

Проследовав узким коридорчиком в подвал, Оксоляна и Клеопатрикс вышли в другую спальню — не парадного, а куда более фривольного вида.

Широченная постель, окружённая столами с блестящими в алом свете магитческих канделябров пыточными приспособлениями завлекающее отражалась в огромном цельном потолочном зеркале — Оксоляна давно хотела такое завести, но в Уземфе такие не делают, а в Гур-Гулуз и подавно не доставишь без того, чтобы возбудить пересуды.

Клещи, кинжалы, смирительные манжеты — знакомые принадлежности. На стене — крюки, на которых так удобно развешивать художественные композиции из внутренностей любовника.

Оксоляна с нежностью погладила ладонью ближний к ней крюк.

— Узнаёшь? — озорно хохотнула Клеопатрикс.

Как не узнать? Крюки выкованы в Уземфе, с клеймами лучших мастеров, обслуживавших дворец в Гур-Гулузе.

Ангелоликая бережно сохранила каждое средство наслаждения, найденное её людьми на пепелище царевниного оазиса и перенесла сюда.

Но зачем?

— Я хочу видеть! — хрипло молвила Клеопатрикс. — Видеть, как это работает. С крюками я до сих пор не понимаю… — она горестно развела руками. Но зато в остальном — искренне поддерживаю!

— Вы меня поддерживаете? — пролепетала царевна, недопонимая. — Простите, Клеопатрикс, но в чём именно?

— Ну как же… Скачка на живом, но уже издыхающем теле… Или чтобы вспарывать животы зазубренным кинжалом, да так, чтобы пар от кишок!.. — Ангелоликая мечтательно облизнулась. — Поверь, дорогая, не тебя одну всё это заводит!.. А вот с крюками не понимаю. Умоляю, покажи мне наконец, как это работает!

К щекам Оксоляны прилил лимонный бальзам.

— Конечно, Клеопатрикс, я всё вам покажу, всё что умею… — и на какой-то миг царевне показалось, что постыдное приключение с крестьянами в замке Окс-в-Дроне наконец-то обернётся триумфом. Она отыграется!

— Тогда я велю Личардо заготовить материал.

Неужели правда? Сердце царевны забилось чаще.

Уж для собственного-то алькова Мад наверняка доставила лучших наложников, обученных в Уземфе или Карамце, а не жалкий материал, отбракованный природой на замызганных крестьянских дворах. С такими племенными жеребцами — и Оксоляна себя покажет.

А может, царевна даже всхлипнула от желания, Личардо сейчас приведёт Хафиза? А что, Ангелоликая ведь многое про неё знает. Наверное, запомнила и имя наложника, который избежал своей участи в Гур-Гулузе. Знаменательно бы было, если бы интересный фокус с развешиванием кишок на крючьях Оксоляне пришлось показать именно на нём.

Вышло бы достойной точкой сегодняшнего вечера…

Увы, чуда не произошло. В соседней стене с той, куда были вбиты уземфские крючья, открылся проход, и верный Личардо, пыхтя, втащил за ошейники пару не подающих признаков жизни крестьянских тел. Каким тошнотворным диссонансом они смотрелись в столь богато убранной тайной опочивальне!

Неужели Ангелоликая сама этого не чувствует?

Но Клеопратрис не остановила Личардо, пока тот не перетаскал сюда всех крестьян, свежепопользованных участницами септимы.

А потом Ангелоликая лучащимся страстью взором уставилась на эту едва шевелящуюся груду тел, сваленную в угол секретной спальни, горячо сжала холодную оксолянину ладонь и, сглотнув слюну, скомандовала:

— Здесь все четырнадцать. Начинай!


Глава 13. Знаки гарпии. Осуждающий взгляд

…У подножия горы паслась гарна. Она грациозно ступала на сочный зеленый ковер своими копытами и поднимала к небу круглые коричневые глаза. Длинные спирально закрученные рога ловили блики солнца, скатывающегося за пик горы. На самой вершине — Гармо Пике — сидела гарпия со сложенными за спиной птичьими крыльями и разглядывала в зеркальце свое словно восковое, с удивительно тонкой девичьей кожей, лицо. В другой руке гарпия держала гарпун. Казалось, еще мгновение, и она метнет его в гарну, уже поднимающуюся по склону…

Гарпия с гарпуном на Гармо пике охотилась на гарну.

Стелла Странник. «Гармония из античного родника».


Бабушка и внук. Тихо вместе сидят за столом, пьют яральский высокогорный чай, вспоминают о прошлом. Славная идиллия, если поглядеть со стороны. А вот в душах бушуют тревоги.

— Как это было? — спросил Бларобатар и пояснил. — Я про смерть Живого Императора.

— Вот так и было, — вздохнула провидица Бланш, — я предсказала его гибель и сама в неё не поверила. Глупо?

Внук погладил старческую ладонь:

— Вовсе не глупо. Ты ведь пыталась его гибель предотвратить.

— Не совсем так. Я пыталась придумать, как это сделать. Я так и не придумала, но уверила себя, что мысли мои на правильном пути.

Сказала и усмехнулась иронически. Слишком уж много слов «я» — о себе никак не забудешь, хотя в почтенном возрасте пора бы больше думать о других. А ещё — чересчур явное саообвинение. Не ради того ли, чтобы внук оправдал?

— Не стану тебя оправдывать, — кто, как не Бларобатар, знает бабушку, как облупленную? — но мне важно знать, как ты получила печальную новость.

— Прочитала, — пояснила Бланш, — по глазам Гатаматар.

Внук знает, что произошедшие события, которых не изменить, прочитываются ею по драконьим глазам с предельной убийственной чёткостью. Он не спросит, уверена ли она. Конечно, уверена.

За месяц до смерти Драеладра Бланш глядела в глаза ему самому. В них стояла смертная тень, но такая зыбкая, невесомая, дунешь — и развеется. Лёгкое недомагание — даже оно могло дать подобную тень, если имелась какая-то вероятность печального исхода.

И причина тени была ясна. «Лунный Пламень», потерянный драконами и найденный мертвецами. Стоило его вернуть…

Смешно, но в момент смерти Живого Императора камень находился уже на пути к возвращению.

— Камень был у Дрю, — к месту напомнил Бларп. Ему не впервой читать мысли родной бабушки.

Помолчали. Оба подумали об одном. Стоило этот камень вовремя передать в Небесный ярус, и смерти Драеладра удалось бы избежать.

Да, так и есть, в присутствии камня, который является Главной Костью Вселенной, всё мало-мальски жизнеспособное продолжает свой путь.

— Камень — не главная причина, ведь правда?

Бланш молча кивнула. Камень — ресурс, камень — жизненная энергия. Но ресурс и энергия — лишь вспомогательная причина для того, чтобы живому жить. Иногда — последняя причина, позволяющая притормозить явление смертной тени. Но чаще — лишнее дополнение к тому, что прекрасно живо и так. Живое выживет и в недостатке ресурса.

— Уповать на камень можно лишь как на последнюю надежду, ведь так? Он необходим, когда что-то более главное…

— …уже пропало, — закончила Бланш.

Но что, что пропало у Драеладра перед тем, как он стал уязвимым к утрате камня? Наверное, что-то такое, что использовало этот камень.

Что-то внутреннее. Небесное. Драконье.

Что-то, что по глазам дракона так просто не прочитаешь.

* * *

Наша вера в камень Драеладра не спасла. Напротив, пока многие здравые силы занимались поиском «Лунного Пламеня», белый дракон взял да и умер. В одиночестве, если не считать кучки случайных охотников.

Верил ли сам Живой Император в то, что всё дело в камне? Вспоминая выражение его глаз (не содержание, а именно выражение), Бланш готова усомниться. Драеладр был истинно мудр, идолам не поклонялся.

И если в мудрости своей не переориентировал хотя бы Бларпа на более верное направление, значит — попросту сам не видел истинных ориентиров.

Надеялся на Бланш — о, она помнит искру надежды в его глазах, подёрнутых вуалью приближающейся смерти, — верил, что ей подвластно углядеть большее, чем местоположение камня, линии внешних угроз, узлы ключевых событий.

Но не много ли он ждал от провидицы-самоучки?

Оценив угрозы, она поступила по-своему разумно: попросила Драеладра отнести её в то далёкое святилище, где месяц спустя и застала её дурная весть. В святилище старая Бланш не прохлаждалась, а пыталась что-то изменить путём долгих задушевных бесед с драеладровым именем.

Открылось ли ей что-то в этих беседах? Как сказать. Если и да, то она не запомнила. Холодно было в святилище, ужасно холодно. В таком окоченении, до которого она дошла к моменту встречи с Гатаматар, и собственный запрос понимать перестанешь, не говоря уже об ответах.

* * *

— Если не камень, то что ж это может быть? — внук очень похож на Бланш. От однажды затронутой мысли он не отступится, пока не додумает до конца. Будет заходить в тупики, ворзвращаться, странствовать по замкнутым цепям умозаключений всякого порочного круга, но рано или поздно придёт к разгадке. Ну, если не вмешается внешняя сила.

Что ж, на правах дружественной внешней силы Бланш рада освободить внука от ближней цепочки бесплодных умствований. Спросила:

— Что слышно о Гатаматар, о Старейшинах?

— Гатаматар собирает Совет Старейшин, — произнёс Бларп без энтузиазма. Не надо быть провидицей, чтобы понять, от этого Совета внук не ждёт ничего доброго, светлого, путного.

— И чем это грозит?

Бларобатар долго собирался с мыслями. Вот был бы он драконом в полном смысле слова, Бланш не стала бы ждать, пока он соберётся, а только взглянула в глаза — и увидела бы точную расстановку сил. Но глаза у внука человеческие, как, впрочем, и всё тело. Потому пришлось ждать.

— По всему, назревает смена династии, — сказал Эйуой медленно, зато веско. — Рооретрал уже сейчас претендует на место Драеладра, Горпогурф и Ореолор тоже не отстают.

— Отстанут, — возразила Бланш, — эти два клана Рооретралу не соперники.

Весь вопрос, на каких условиях отстанут. Либо договорятся полюбовно, к общей выгоде, либо вступят в конфликт и будут побеждены.

В обоих случаях место Драеладра займёт Рооретрал…

— …а Рооретрал — это «злобный хохот», — внук без труда закончил пойманную на лету невысказанную мысль.

Да. Именно так переводится имя главы этого клана со стародраконьего на человеческий.

— А наш клан? Что будет делать он? — Бланш и Бларобатар, как и все другие драконы в человечьем обличии, принадлежали к клану Драеладра.

— Мы переживаем не лучшие времена, ты знаешь, — вздохнул Бларп Эйуой, — противостоять поползновениям Рооретрала надо бы, но нет ни сил, ни оснований. Если Драеладр не оставил наследника, чем мы можем возразить? Драконьи древние празаконы святы.

— И всё же одна идея на сей счёт у тебя есть, — заметила чуткая Бланш.

— Ты права. Речь не о решении, но хотя бы об отсрочке, — Бларобатар поглядел на бабушку с беспокойством, по которому легко догадаться: его идея отсрочки морально не безупречна.

— Отсрочка? Скажи яснее, зачем она нам нужна.

Бларп Эйуой набрал полную грудь небесного воздуха и начал:

— Отсрочка нужна, чтобы не допустить Рооретрала к власти раньше времени. Ведь если он займёт место Драеладра — без боя уже не отпустит. Не правда ли, бабушка? — Бланш кивнула. — Ну, а за время отсрочки в чахнущем роду Драеладра может и наследник родиться. По-моему, это здраво.

— Здраво-то здраво, но что же, по-твоему, дорогой внук, сможет обеспечить такую отсрочку? — насторожилась провидица.

— Твоё предсказание, ба! — беззаботно ответил Бларп.

* * *

Да уж, морально небезупречное предложение внук произнёс таким естественным тоном, который делает честь его артистическим способностям.

— То есть, мой клан ожидает от меня ложного предсказания? — спросила провидица.

— Ну зачем же клан? Я ожидаю, — возразил Бларобатар, — ибо клан, по правде говоря, смирился. Он почти полностью деморализован. А что до ложного предсказания — я назвал бы его поспешным. Наверняка в клане Драеладра кто-то когда-то родится. Но если не поспешить, власть над всем Небесным ярусом достанется Рооретралу, а ему доверять власть — ну никак не следует! Или ты сомневаешься в моей оценке?

Увы, Бланш не сомневалась.

Что ж, верно внучок очень повзрослел, раз обратился к своей бабушке, известной своей правдивостью, с подобным скользким предложением. Знал ведь, что она должна ему на это сказать, и всё-таки обратился.

— Обратился, поскольку другого пути не вижу, — пожал плечом Бларп.

Видит ли другой путь сама Бланш? Нет, не видит она пути. Никакого.

— Я так понимаю, ты ждёшь моего решения? — провидица и так понимала, что всё правильно понимает. Но Бларобатар из вежливости кивнул. Бабушка нуждается во времени на размышление, но не хочет оставлять пауз, стремится их заполнить — отчего бы не подыграть.

— Не самая честная игра… — вздохнула Бланш.

— Я знаю.

— И ложь не спишешь на «преждевременность». Она всё-таки ложь.

— Согласен.

— За ложь, пусть она и во благо, мне придётся ответить. Не знаю, где и когда, но придётся.

— Не сомневаюсь, — вздохнул Бларобатар.

— Поэтому, — закончила Бланш, — нужно получше продумать легенду. Чтобы моя ложь была по крайней мере не напрасна.

* * *

Бларобатар — он вообще большой умница — без труда придумал способ, как сделать обман провидицы действенным и нераскрываемым.

Поскольку предсказание о наследнике Драеладра Бланш не могла получить иначе, чем в миг гадания по глазам дракона, Бларпу оставалось прислать к ней дракона. Не какого-нибудь малозначительного, а такого, тайное содержание глаз которого будет иметь вес.

— Я думал об этом, — признался внук, — Яндротар подойдёт?

— Подойдёт, — согласилась Бланш, — у него достаточно сильное имя! Но не заподозрит ли он неладного, когда ты пригласишь его посетить моё скромное небо?

— Яндротар мой друг, — ответил Бларобатар. — Он не будет лишнего спрашивать. А когда предсказание состоится, сам кому надо обо всём расскажет. У него есть сестра, известная крайней болтливостью, а у неё подруги — за сутки раззвонят по всем главным небесным островам. Рооретрал даже при большом желании опровергнуть слух — ничего не успеет.

Оставалось порадоваться предусмотрительности внука. В самом деле, о предсказании должна рассказывать миру не сама провидица и не ближняя Драеладрова родня — их первыми заподозрят.

— Теперь о содержании предсказания. Кто родит наследника?

— Лулу Марципарина Бианка, — не моргнув, отвечал Бларп.

— Серьёзно? — Бланш чуть не перевернула пиалу с остывшим чаем. — Да кто же в это поверит?

— Другие драконицы рода Драеладра все на виду, — развёл руками Бларп — уж их-то от посторонних глаз никак не спрячешь. А Бяша… Она и живёт в Ярале, среди людей, и драконы её не очень знают…

— Но ты ожидаешь, что именно она снесёт яйцо! Ой, Бларп, в подобное чудо я первая не поверю.

— Если на то пошло, — вздохнул Бларобатар, — скорее всего никто не снесёт ожидаемое яйцо. Но, думаю, нужно дать Драеладру шанс.

Бланш не сразу смекнула, о котором Драеладре её внук говорит. Но в ходе дальнейшего разговора прояснила — конечно, не о том, который умер. Внук хочет дать шанс новому Драеладру. Шанс родиться.

— И не только ему, — поправил Бларобатар. — Я хотел бы дать шанс и Марципарине. Шанс родить.

Интересный способ предоставления шансов, ничего не скажешь. Но Бланш оставалось лишь сдаться: всё-таки Бларп Эйуой сам живёт в Ярале, он знает людей этого города, чего о провидице никак не скажешь — при её-то отшельническом образе жизни.

— Марципарину переведём жить из гостевого флигеля в центральное здание дворца Драеладра, — развивал мысль Бларобатар. — Это будет разумно и справедливо — в отношении будущей-то матери наследника.

Бланш соглашалась: да, все детали должны быть продуманы и соблюдены. Только тогда в её ложь поверят. Правда, как водится, ненадолго.

Когда её ложь раскроется…

А впрочем, при владычестве Рооретрала будет уже глубого всё равно, солгала она в каком-то своём предсказании, или просто так Рооретралу не нравится. А не нравится уже потому, что глава этого клана вообще не признаёт отношений между людьми и драконами.

Всяких отношений. Наотрез не признаёт.

Стало быть, никогда не признает ни саму Бланш, ни Бларпа Эйуоя, ни Лулу Марципарину Бианку — роженицу дракона.

Ну, а раз так, провидица засмеялась дребезжащим старческим смехом, пусть себе лютует, но потом, а не сейчас! Моя милая безнадёжная ложь — это тебе, Рооретрал, размашистая пощёчина.

* * *

Бланш уже провожала внука к воздушному замку, зависшему над её заснеженным небесным островом, когда он, о чём-то спохватившись, замедлил шаг.

— Что-то не так в нашей истории? — заподозрила Бланш. — Или Яндротар ко мне прилететь не сможет?

— Нет, история-то прекрасна, — не без тщеславия произнёс Бларп, — и я немедленно же прибуду к Яндротару в Бегон, чтобы послать его к тебе за предсказанием… Договор наш в силе, я только подумал… — он схватился за верёвочную лестницу, но не спешил подтягиваться, а вместо того подыскивал слова. Однако слова, будто верёвку, сносило ветром.

— О чём подумал?

— О старом Драеладре. О том, почему без волшебного камня ему не удалось выжить. Другие-то драконы живут, и намного дольше.

Что ж, если вспомнить Гатаматар, то и во много раз.

— И что же ты надумал?

— Странно, — признался Бларп Эйуой, — во всех человеческих легендах о Драеладре роль Рунного камня (или жемчужины «Лунный Пламень») была неизменно центральной. Иной раз можно подумать, что сам первый Драеладр был рождён от «Лунного Пламеня», настолько этот предмет важен. Без этого камня (вот уж точно) не состоялись бы отношения человека с драконом. Да и нас с тобой, ба — драконов человеческого облика — не было бы…

— К чему ты ведёшь?

— Если бы знать-то… Но во всём сюжете о первом Драеладре я не вижу ничего, что служило бы целью при столь совершенном волшебном средстве. Жемчужина она, или камень, но «Лунный Пламень» самодостаточен…

— Это одна из Костей Вселенной, — напомнила Бланш, и не потому, что думала, будто он не в курсе, просто надеялась чуть ускорить процесс.

— Да-да, Кость Вселенной, — рассеянно повторил Бларобатар, — однако, я о другом. О человеке, о драконе. О том, для чего им они нужны, эти кости. В главном цикле легенд о Драеладре ответа нет. Если же подобный ответ поискать, то единственным источником может служить повествование о детях Ашогеорна — того драконоборца родом из Гуцегу…

— …который победил «нулевого», не просветлённого Драеладра и принял участие в воспитании Драеладра «первого», — терпеливо закончила Бланш. — Скажи, внук, ты прямо здесь и сейчас собираешься меня знакомить со всем сводом легенд об этом великом герое, или подберёшь более подходящее место и время? — верёвочная лестница в ладони Бларпа билась под порывами ветра, тщетно пытаясь о себе напомнить.

Но если Бларпу чего втемяшится…

— Весь свод легенд я поднимать не буду, — серьёзно сказал он, — меня сейчас интересуют предания о детях Ашогеорна. Именно о них. Помнишь ли ты его детей, ба?

— Ещё бы не помнить: Глелдав, Двавр, Кешла, Керокегер и Шувшер, — нараспев произнесла Бланш.

И то верно, кто же не знает ашогеорновых детей?

— Кешла, — сказал Эйуой, будто выбрал из списка. — О ней есть прелюбопытнейший сюжетец, встреченный мною в Адовадаи. Называется «Битва с гарпией». Не слышала, ба?

— Нет, — покачала головой Бланш, — не слышала.

— Ну так слушай, — молвил Бларп и отпустил верёвочную лестницу.

* * *

— Много времени на рассказ у меня нет, — сказал Бларп, — да и легендарный свод о Драеладре и Ашогеорне слишком широко известен. Я расскажу главные моменты — о Кешле, об Авдраме, о гарпиях. И самую малость — о Драеладре.

Совсем без Драеладра не обойтись, и вот почему. Драеладр с гарпиями вроде бы не боролся, но они-то с ним точно боролись. Да и более того — сражаются до сих пор. С каждым из его потомков.

Так уж случилось, что гарпии ему вредят, а он их не видит. Кто-то подумает, что Драеладр слеп. Нет, дело в ином: если раз отвлечься на битву с гарпиями — тут же в ней и уявязнешь. И вряд ли отыщешь время для прочих, более важных дел.

Потому битва с гарпиями — это уже тем самым победа гарпий. В языке деревьев Буцегу есть выражение «искоренение неискоренимого», которое лучше всего описывает подобную безнадёжную активность.

Не желая «искорененять неискоренимое», Драеладр обрёл средства расколдования Рооретрала, Ореолора и Горпогурфа — основателей современных могучих кланов, но не стал разыскивать силу, которая колдовскими средствами держала их в повиновении.

Вместо того он — во многом как успешный дракон-целитель — обрёл то верховное положение, которое по родовой эстафете передал потомкам. Передал положение, но передал и врагов. Таящихся, трусливых, неназванных, но мнящих себя справедливыми.

Три рода со всем приплодом — отобрал, лишил, увёл от былого предначертания! Есть от чего щёлкать клювами да скрежетать зубами.

Говорят, мудрец Авдрам об этой мстительной непокорённой силе догадался первым. Он-то и придумал слово «гарпия», чтобы её описать. Кто-то говорит, что даже и самих гарпий именно он силой своего злого гения впервые создал, но мне хотелось бы придерживаться более «доброй» концепции его мудрости. Потому не создал, а выразил в отчётливом и запоминающемся образе. В образе сварливой птицедевы.

Авдрам составил самое первое письменное описание гарпии — скверно оперённой, когтистой, лохматой, злобной. В печальные дни для людей и драконов это существо мерзко хихикало. Такие звуки неизменно выражали искреннее удовольствие гарпии от торжества справедливости.

В иные дни гарпия поднимала пронизительный визг, от которого даже у неё самой уши закладывало. Визг свидетельствовал о том, что справедливость попрана, а значит, каким-то людям или драконам на сей раз незаслуженно повезло.

Почему Авдрам усмотрел в гарпии птичью природу? Ну, здесь всё просто: у неё чисто птичий ум, ориентированный на анализ сложных объектов, например, тел. Если эти тела аналитически расчленить, мы получим большое количество мелких кусков плоти, которые будет легко протолкнуть через узкое птичье горло.

А отчего птица-гарпия — непременно дева? Так Авдрам, поди, ещё на рынках Карамца насмотрелся на дев преклонного возрата с их обострённым чувством справедливости. Там он мог наблюдать богатейшую гильдию свах, в мастерицы которой по уставу принимались только девственницы. Они не имели права устраивать собственную судьбу — только чужие. Сваха не может стать матерью — лишь в переносном смысле. Вот так и гарпии стали «матерями по духу» для наземных шакалов и небесных птиц-падальщиков.

А уж как себе гарпии ведут — ясное дело, сообразно своей природе. Птичье и девичье начала в этих тварях всегда конфликтуют. Ещё бы: они тонко чувствуют свою женственную природу и пытаются за собой следить, да всё не впрок — разве его причешешь, этакое чудо в перьях?

И вот всю меру раздражения на себя саму гарпия вымещает на чем-то провинившихся перед нею путниках. Впрочем, прохожие обычно сами виноваты. Кому не в чем себя винить, тот никогда мимо гарпии не пойдёт, а коли всё же пойдёт, она первая спрячется. И даже пасть свою хихикающую захлопнет. Ну, по крайней мере, в теории.

Написал Авдрам о гарпии иллюстрированный учёный трактат. И такой узнаваемый вывел образ, что сам в него и поверил. И подумал: надо бы других людей предупредить. Ведь не знают!

Пришёл он тогда из Карамца в Цанц, ну и давай на рынке проповедовать. «Грядёт гарпия, — говорил Авдрам, — она — чудовище справедливости».

В первый раз его просто не поняли. Он пару годков переждал и сказал вторично. «Гарпий не бывает», — машинально ответили ему случайные собеседники. И забыли. Для того и ответили, чтобы забыть.

Но во время ответа… Мудрец специально прислушался и был вознаграждён. Да, совершенно верно: кто-то злобно хихикал.

И оттуда же, где хихикал, устремлял на него осуждающий взгляд.

«Ты где, гарпия?» — спросил тогда Авдрам, вслушиваясь в хриплый визгливый хохоток. Гарпия осеклась и в ушах мыслителя зазвенела гулкая тишина. Чтобы отыскать местообитание злобной твари, Авдраму осталось прислушаться к источнику тишины. Тишина раздавалась из лугов Гуцегу.

А что там есть, в Гуцегу? В заповедных лугах произрастает раса громадных бродячих деревьев, да ещё живёт семья знаменитого драконоборца по имени Ашогеорн. И всё.

Сначала мудрец на семью Ашогеорна как-то не подумал. Решил: птицедевам деревья ближе. Ну где им гнездиться, как не в ветвях шагающих исполинов? А того не учёл, что деревья бывают против. Лишь позднее, наведавшись в Гуцегу, Авдрам убедился: деревья воспротивились. Они не дали пристанища гарпиям. Дали от дупла поворот.

Что же до Ашогеорна — увы, он, даром, что признанный драконоборец, но с гарпиями в собственном семействе не справился. Пошёл у них на поводу, покинул дерево, в ветвях которого жил до сих пор. Выстроил чуть в сторонке замок — думал, что для себя, а оказалось, для них, для гарпий.

А ведь семейство-то его — через жену Эллу породнено с Драеладром. По материнской, стало быть, линии. Да и сам Ашогеорн — Драеладра порой воспитывал, а от гарпий не уберёгся. Людям обидно, а птицедевам смех.

Подошёл Авдрам к замку, а у ворот — очередь растянулась до самой земли Цанц. Спросил у людей в очереди, что за замок такой. Один ответил: «Замок Ашогеорна». Другой же сказал: «Замок гарпии». Кому верить? Авдрам поверил обоим.

Стал он тогда спрашивать, за чем стоит очередь. Помнили не все, поскольку стояли уже долго. Но самые памятливые пояснили, что пришла им пора жениться, а у великого героя Ашогеорна как раз дочка на выданье. Зовут Кешла, собой недурна, да и шутка ли — породниться с самим победителем Драеладра. Вот и собралась целая очередь женихов.

«И давно ли стоите?» — спросил Авдрам. «Да с год». — «А что так?». — «Да очередь туго движется». — «А что, претенденты в замке подолгу задерживаются?». — «Да не сказали бы. Выносят их вскоре. Кого вперёд ногами, кого и вовсе по частям». — «Так что, живыми не возвращались?». — «Слава Создателям, никого». — «Отчего же слава Создателям?». — «Так ведь если кто живым выйдет, значит, мы здесь зазря стоим. Ашогеорн ясно сказал: кто в замке продержится, того и Кешла будет». — «И кто же там сейчас держится?». — «Да, почитай, никого». — «А что же следующий не зайдёт?». — «Так боязно ему». — «А вы вперёд его отчего не зайдёте?». — «Так ведь и нам боязно!».

Подумал Авдрам, подумал, да и говорит: «А мне туда вне очереди можно?». Отвечают: «Вне очереди-то можно, но пускают одних женихов. Согласен ли ты взять в жёны прекрасную девицу Кешлу и заплатить за то молодой жизнью?».

Авдрам к той поре был уже вовсе не молод, расплатиться молодой жизнью не мог бы при всём желании, но ему сказали, что «молодая» — лишь так говорится, а в замке возьмут и вполне подержанную. Тогда хитромудрый Авдрам назвался героем Кёсмом из Алахара и от имени этого человека (с которым его до сих пор путают) подал заявку на зачисление в очередь.

После чего свободно прошёл в гостеприимно распахнутые ворота замка. Совершенно внеочерёдно. Когда он входил, подпиравший стену привратник оглушительно дунул в рог и поклонился: «Таковы порядки».

Ашогеорна, жену его Эллу, их четверых сыновей и дочь Авдрам застал в парадном зале, якобы за вкушением трапезы — но блюда их не дымились. Всех их туда, конечно же, созвал рог привратника, младщие близнецы даже запыхались, видать, добирались по внезапному сигналу из дальних крыльев.

Как же давно никто из длинной очереди женихов не решался переступать порога, если для Кёсма из Алахара устроили такой спектакль!

«За нового соискателя!» — провозгласил тост Ашогеорн, уже порядком староватый, но всё ещё крепкий на вид мужчина. Семейство осушило кубки, не чокаясь, точно заранее отправляло жениха в последний маршрут.

«Мне сказали, — сообщил Авдрам, — что вашим условием женитьбы на Кешле будет прохождение соискателем некоторого испытания. Мне хотелось бы получить точные инструкции».

«Если точные, — с угрюмостью ответил Ашогеорн, — то условие моё не «будет», а уже началось. Важной стороной этого условия является необратимость решений. Кто к нам вошёл, тому больше нет пути назад».

«Сдаётся мне, — заметил Авдрам, — вам самому тяжело выдерживать это ваше условие». И, как часто бывает с мудрецами, попал в точку.

«Да! — взорвался Ашогеорн. — Мне триста раз тяжело! И сейчас мне всего тяжелее, старый лис Авдрам, потому что я сразу же узнал тебя под личиной Кёсма из Алахара, но исключения не стану делать даже ради тебя! Ты не уйдёшь отсюда, пока не пройдёшь испытания, ибо я поклялся, что будет так!».

Ну, ещё бы драконоборцу его не узнать — столько раз ведь захаживал в гости, проходя через Гуцегу, даже имена детей Ашогеорна толковал. Правда, дети в ту пору ещё не выросли.

«Что ж, — согласился мудрец Авдрам, — клятвам действительно надо следовать — это будет всего разумнее. И хоть я не подумывал о женитьбе, но всё-таки знал ведь, на что иду».

«Но зачем, — изумился Ашогеорн, — проходить испытание тому, кто не хочет руки моей дочери?».

«А затем, — отвечал Авдрам, — что я занят важным исследованием».

«Жаль исследователя, — сказала тут Кешла, девушка с остекленевшими глазами, — может, хоть бы его отпустим?». «Нет! — закричала на неё родня. — Он сам виноват, что не прошёл мимо. К тому же, если он, к твоему несчастью, своё испытание выдержит, тебе придётся выйти замуж за старика, а ему — на тебе через силу жениться». — «Но зачем?». — «Ибо такова клятва!».

«Что ж, я готов, — сказал Авдрам, — но прошу называть меня Кёсмом, ибо только под этим именем я обещал осчастливить Кешлу. И ещё перед испытанием я хотел бы узнать о его идее всё, что не возбраняется клятвой».

«Да пожалуйста, Кёсм! — ответил Ашогеорн. — Я расскажу всё, что скажешь. Вся трагедия в том, что и сам я немногое понимаю».

Оказалось, идея драконоборца обставить замужество дочери небольшим испытанием для женихов изначально выглядела просто и вполне привлекательно. Вроде логично, что зять у героя должен и сам — ну хоть что-нибудь превозмочь. Ну хоть самую заурядную полосу препятствий.

Испытательный полигон для будущих соискателей руки и сердца дочери Ашогеорн заложил в саму конструкцию замка. Собственно, для того он и замок строил, чтоб не отправлять женихов за тридевять земель биться с драконами, мертвецкими полчищами, либо прочим неприятелем. Известно, что слава, достигнутая в чужих краях, изобилует преувеличениями, а если весь подвиг совершён у тебя на глазах, то не придётся доверять сомнительным источникам. Останется от чистого сердца поздравить молодых.

Всё предприятие выглядело изящно, пока женихи Кешлы не принялись гибнуть — один за другим. Сначала-то думали — несчастные случаи. Но случаи улеглись в закономерность, в которую, правда, с каждым разом всё меньше хотелось верить. И ведь гибли претенденты вполне достойные. Попадались даже великие воины. Некоторые из них даже нравились Кешле.

«Странно, — чесал затылок Ашогеорн, — я никак не думал, что пройти колодец и маятник окажется так уж трудно. Да я и сам их, пока устанавливал, не раз проходил…».

Ашогеорн снова пробовал. У него, даром что годы пришли преклонные, на полосе препятствий всё получалось. А у женихов дочери — опять нет. Может, человеческая порода за поколение измельчала?

Кешла уже говорила, мол, хватит мнея замуж выдавать: всё равно ведь не получится, только женихов загубим. Но клятва есть клятва. Коли герой её принёс, то должен уже всем на зло упрямиться.

«Это всё? — спросил Кёсм Ашогеорна. Тот кивнул. — Тогда я хотел бы поговорить с твоими домашними. С женою, с сыновьями, с моей невестой».

Жена героя с прошлого визита мудреца сильно постарела. Как и прежде, она не расставалась с жемчужиной «Лунный Пламень», но только свет от жемчужины её лицо более не озарял. Почему?

«Я несчастлива с Ашогеорном, — призналась Элла, — выходя за него, я думала, что «стерпится-слюбится», но вот терплю жизнь напролёт, а так и не полюбила. Пробовала детей от него рожать, пятерых родила, да всё без толку: не осеняет любовь супружеская. От жизни в нелюбви моя привязанность к жемчужине только возросла — да только что толку: теперь она не для меня, только я для неё. Я говорю — Лунный Пламень молчит».

«Спасибо», — промолвил Кёсм и заговорил с Глелдавом. То есть, со старшим сыном Ашогеорна и Эллы.

Кстати, имена всех пятерых детей мудрец Авдрам как-то переводил со стародраконьего, и вот такой тогда получился список:

— Глелдав — вызов дракона на поединок.

— Двавр — ответ дракона на вызов.

— Кешла — кормилица драконов.

— Керокегер — победа над драконом.

— Шувшер — поражение от дракона.

Любопытно, что имена новорожденным детям придумывал не кто иной, как сам драконоборец, который и языка-то не знал, но по странной инерции им пользовался.

Вроде и глупость несусветная — давать человечьим детям драконьи имена. Но если вспомнить, что Глелдав, Двавр, Керокегер, Шувшер и Кешла приходятся сводными братьями и сестрой самому Драеладру (основателю династии), то глупость выглядит уже не лишённой смысла.

Правда, такого смысла, что лучше б его вовсе не было.

По списку не трудно догадаться, что отношения между именами получаются сложные и неоднозначные. Некоторые из них будто нарочно толкают к ссорам и перепалкам, другие же — просто-напросто отрицают друг друга. Наблюдая такую картину, Авдрам ещё в давние дни поневоле пришёл к мысли: уж лучше бы великий герой Ашогеорн хоть сам-то понимал, что за наследство он оставляет детям.

И вот теперь — уже как Кёсм из Алахара — мудрец спросил у повзрослевшего Глелдава, не догадывается ли он, в чём дело: что убивает проходящих испытание женихов Кешлы?

А Глелдав и отвечает: «Не догадываюсь, а знаю. Их убивает мой братец Двавр. Погляди на его мрачную физиономию: разве не видно, что он людоед? По-моему, его выражение лица иначе и не истолкуешь. Полагаю, не мне одному ясно, что это он сторожит женихов с топором под лестницей. Стоит кому пройти полосу испытаний, он его тут же и тюк!».

«А ты что скажешь?» — спросил Авдрам у Двавра.

«А что говорить? Мой братец Глелдав — просто трусливый дурак. Что женихов тюкают топором из-под лестницы — истинная правда, но делают это близнецы. Развлечение у них такое: кто больше женихов нарубит. Пока впереди Керокегер: Шувшер только размахнётся, а тело-то уже и остыло».

Тогда Кёсм из Алахара поговорил с близнецами. Керокегер сказал, что это Шувшер по ночам женихов рубит, а Шувшер сказал, что Керокегер.

Осталось порасспросить Кешлу. Она и отвечает: «Да, многое справедливо. Семейка у нас ещё та. Но дело не в топорах моих братьев. Просто в замке у нас поселилась жирная гарпия».

Вот оно! Кёсм-Авдрам аж обрадовался: хоть кто-то из всего семейства наконец обмолвился о птицедеве. Хоть кто-то её вообще видит!

Спросил: «А где же гнездится гарпия, и как она убивает?». Кешла ему ответила, чем, разумеется, очень помогла.

Впрочем, точного места гнездования гарпии в замке легендарный свод не сохранил: от версии к версии оно меняется. Зато способ убийства всякий раз называется один и тот же: осуждающий взгляд. Гарпия убивает осуждающим взглядом.

Когда этот самый взгляд упирается в спину жертве, соискатель руки Кешлы теряет веру в себя. Он отправляется проходить полосу испытаний, но пасует перед колодцем, кланяется маятнику, а пышущие жаром подвижные стены вызывают в нём окончательное оцепенение.

Что же, рещил Авдрам, тот, который Кёсм, будем считать, что предупреждён — значит, вооружён. Дело осталось за малым: устоять в битве.

Он вошёл в коридор, за которым начиналась полоса препятствий, и не успел пройти нескольких шагов, как в спину ему упёрся осуждающий взгляд, а в ушах раздался довольный смешок. Гарпия была здесь, и смотрела на будущее вполне оптимистично…

* * *

— Бларп, но когда уже битва? — улучив момент, спросила провидица Бланш. — ты обещал на скорую руку рассказать, а вместо этого… — она поёжилась. — Извини, но я уже совсем замёрзла.

— Да, ты права, — развёл руками Бларобатар, — наскоро не получается. Когда говоришь о гарпиях, важны детали. А до самой битвы — ещё добрая половина рассказа.

— В таком случае, доскажешь в другой раз. Счастливого пути, внук! И не забудь прислать ко мне Яндротара!

— Береги себя, ба! — Бларп Эйуой поймал верёвочную лестницу, подтянулся, поглядел вслед удаляющейся фигурке бабушки.

Лгать и беречь себя — вещи несовместные, вздохнула Бланш, оставшись наедине с собой. Но лгать придётся. И я это сделаю хорошо.

Пусть хоть все гарпии мира хрипло закаркают мне в лицо.

* * *

Пару недель Бланш провела в привычном одиночестве.

Потом прилетел Яндротар. Этот дракон жил довольно далеко, в наземном ярусе, в труднодоступных скалах близ города Бегон. Судя по скорости, с которой он примчался, этот Яндротар не только считался, но и был истинным другом Бларпа. редкость по нынешним временам.

— Бларобатар мне всё рассказал, — молвил дракон с ударением на слово «всё». — Поэтому смотреть мне в глаза не обязательно. Я и так пущу нужные слухи. Лулу Марципарина Бианка в Ярале родит…

— Я всё же хотела бы посмотреть в глаза, — возразила Бланш.

Всё должно быть как можно более похоже на правду. Раз Яндротар мчался сюда, как говорится, за тридевять небес, то естественно было бы поглядеть в глаза, а не отпускать. И, глядя в глаза, изложить самым естественным тоном всё, о чём договорено между ней и внуком.

— Извольте, — дракон приблизил к провидице свою морду.

Бланш, откровенно говоря, нехотя бросила взгляд на хитрый рисунох драконьего глаза. Нехотя — ибо с детства не любит врать.

А ведь придётся. Сейчас она скажет безотносительно к увиденной картине… Однако, безотносительно не получилось. Со всё возрастающим замешательством предсказательница воззрилась на представшие её взору знаки. «Нет же, не может быть», — чуть не крикнула она Яндротару. В его глазах Бланш действительно увидела рождение нового Драеладра.

— Лулу Марципарина Бианка снесёт драконье яйцо…

— Да, я помню, — взмахнул крылом Яндротар, — из яйца вылупится новый Драеладр и так далее…

— Ты не понял, Яндротар! Это всё-таки случится! — ликуя, воскликнула провидица.

— Да, конечно, как оговорено, — скучно сказал Яндротар.

И старая Бланш поняла, что только что прочитанная ею правда о рождении маленького Драеладра — хоть и светла сама по себе, но не отменяет её ответственности за заготовленную ложь.

Гарпии бы меня не одобрили, тихо, чтобы не смущать Яндротара слишком громкими мыслями, подумала провидица. И улыбнулась своему показному благодушию.

«Не одобрили» — конечно, слабо сказано. Бланш уже давно поймала затылком чей-то свирепый осуждающий взгляд. Присматриваются…

Чтобы наверняка.

Гарпии отомстят — это, как водится, неизбежно.

Отомстят — ну и пусть. Зато маленький Драеладр окажется им не по зубам. Ибо родится на самом деле.


Глава 14. Пирата любовь исправит

Дорога до Саламина оказалась утомительной даже для мертвечих. Нетрудно догадаться, почему пойманные за Порогом Смерти живые крестьяне по пути к Оксу-в-Дроне потеряли товарный вид. Участницы элитной боевой септимы тоже его потеряли.

Выехать кружным путём из Окса к Большой тропе мёртвых — это ещё полбеды. Пересечь Порог в том единственном месте, где это возможно — разумно и всем понятно. Проехать далее до Глукща — что ж, почему бы и нет? А вот затем случился ещё более сложный крюк до пиратского Саламина, который вымотал последние бальзамы даже у самых бывалых и сдержанных.

Попереться через Карамц, Нефотис, Вытрокеш, Тиавло и Флёр, чтобы застрять под Лопволарое среди кучи повозок беженцев из Бартоломео, спасающихся от резни, так невовремя учинённой карликами Вантаджа.

— Это твои сородичи виноваты! — не преминула высказать Клементина малютке Тупси.

— Не мои! — взвилась отшибинка. — У них там, в горном Вантадже и язык другой, и одежда странная, и, говорят, вместо грибов апельсины растут!

— Подумаешь, разница! — фыркнула Кси. — Всё равно карлики.

Тупси в ответ изрыгнула проклятие, но в сторону и одними губами, чтобы не доводить дела до рукоприкладства. Кси может приложить неслабо.

Сидеть на жаре в наглухо закрытом экипаже — живые бы не выдержали, но и мертвечихам не сладко. А когда находишься среди множества повозок, на которых то и дело вспыхивают громкие ссоры чуть ли не с поножовщиной, поневоле думаешь: ну что я здесь забыла? Бартоломейцы — люди настолько беспокойного нрава, что и мёртвого раскачают. Настроение у беженцев тревожно-раздражённое, притом очень уж заразительное, так и брызжет на тебя, будто гейзер или фонтан.

А главное, сидеть в Лопволарое придётся долго. В бухте не осталось ни одного корабля. Первая волна беженцев увела из Большого порта и окрестных пристаней всё, что могло держаться на морских волнах.

— Кто составлял маршрут?! — ярилась жёлчная Бац. Её бальзамы, кажется пребывали на грани возгорания. Ещё какой-то миг — и живые, чувствительные к запахам восточные людишки ощутят аромат палёного — учуют даже через плотные стенки закрытого экипажа. — Кто, я желаю знать, этот идиотский маршрут составил?!!

— Поэтесса Лайл, — машинально подсказала Оксоляна. — В этой миссии она всё организовала…

— Уши бы выдернуть этой «поэтессе»! — Бацилла столь ядовито подчеркнула род занятий негодницы, как будто произносила самое грязное ругательство. — Поэты — они вообще читать карты умеют?

Риторический вопрос. Какие умеют, какие нет, а Лайл — разумеется, из тех, кто умеет. Но не Оксоляне её сейчас защищать — вмиг настроишь против себя всю септиму.

— Добраться через Нижнюю Отшибину до Адовадаи, а оттуда берегом или морем прямиком к Саламину — что нам мешало? — бубнила Бац.

Что мешало, что мешало… Разведка Эузы нам мешала. Прямой маршрут вычисляется даже ленивым. Иное дело — кружный маршрут, по которому заранее не скажешь, к какой цели экипаж движется.

— А если бы не Порог Смерти, — неуклюже поддержала глукщскую переписчицу милашка Рюх, мы бы домчались из замка Окс прямо до Саламина, через Располь.

Брякнула — и только тогда сама поняла, что за глупость у неё вырвалась. Рюх — не блестящего ума собеседница. Да и не красавица — полновата, что в мертвечихах всегда выглядит по-дурацки.

После неловкого поминания всуе священного Порога в экипаже воцарилось напряжённое молчание. Каждая зыркала исподлобья, причём чаще всего — на царевну. Мол, ты главная, тебе и тишину нарушить.

Оксоляна покосилась на двух телохранительниц Ангелоликой, отправленных тоже в Саламин — присматривать за боевой септимой в отсутствие оставшейся в Оксе хозяйки. Воительницы сидели безучастно, но наверняка же передадут госпоже все обратившие на себя внимание подробности разговоров. Не замедлят.

Значит, пора-таки взять беседу в свои руки.

Оксоляна нехотя заговорила. Для начала предложила Порог Смерти более не обсуждать — он ведь один из главных столпов, на котором зиждится вся некрократия, так зачем же надо ценный фундамент расшатывать?

Потом упомянула о вездесущей эузской разведке. Мол, если кто-то в Саламине начнёт выяснять, откуда прибыла подозрительная партия новеньких шлюх, он должен проследить их путь хоть до какого-нибудь крупного центра торговли людьми. В их случае — до Карамца.

Закончила уверенностью, что все трудности преодолимы. Ведь поэтессу Лайл не кто-нибудь, а сама госпожа Мад поставила руководить их саламинской миссией — а может ли великая госпожа ошибиться?

Оставленные Ангелоликой соглядатаи благодушно кивали. Что ж, если они всё верно передадут, шансы Оксоляны на место в будущей гексе скорее возрастут, чем понизятся. Ну, а Рюх… В общем, дурочка сама виновата.

* * *

Даже большие скопления повозок — не навсегда. Пропечённый южным солнцем экипаж двинулся далее. Вот и заветный въезд в Лопволарое. Ну что ж, посмотрела — пора прятаться.

Оксоляне как уземфской царевне и первой ученице в септиме позволялось время от времени подняться из глубины фургона, посидеть с возницей на козлах, подышать более свежим воздухом. Своим правом она старалась не злоупотреблять, не сидеть снаружи дольше, чем это делают соглядатаи Ангелоликой. А то в отместку такого наговорят!

Рядовым же участницам септимы высовывать нос из салона экипажа строжайше воспрещалось. Сидели внутри, как овощи на пару. Мертвечихи в гробу на колёсах.

Городок Лопволарое не слишком велик. Не успеешь призадуматься на въезде, а ты уже в портовом квартале, и миг спустя экипаж вынужденно останавлевается, ведь впереди море.

Возница с мёртвой безучастностью хлещет лошадей, разворачивая фургон, чтобы протиснуться в одну из кривых улочек, ведущих к пирсам. Парень знает, что делает: вскоре экипаж весело тарахтит уже по дощатому настилу причала, кругом слышны грубые команды портовых грузчиков да пронзительные крики чаек.

— Мы что, — кривится Бац, — выехали на пирс? Что за глупость! Разве возница не слышал, что в бухте Лопволарое не осталось ни одного корабля?

— Нет, — оборачивается к ней одна из телохранительниц Мад, — это неверные сведения. Один корабль всё-таки пришёл. Специально за нами.

Тут гроб на колёсах останавливается. Звучит команда выгружаться, в которую боевой септиме на первых порах даже не верится.

— Что, правда приехали? — переспрашивает Данея.

— Правда, — кивает словоохотливая телохранительница, — дальше поплывём.

Мертвечихи покидают свой опостылевший гроб. Почти все впервые после прохождения Порога Смерти имеют случай увидеть его снаружи. С удивлением рассматривают опознавательные знаки на дверцах, что появились уже после заезда в Карамц. Там нарисована пара женских грудей и роза с шипами, под которыми змеится надпись по-уземфски: «Смертельные номера. Передвижной сераль госпожи Лейлы».

Лейлы? Как видно, поэтесса Лайл ради успеха важной миссии в Саламине согласилась отринуть столь модно звучащую кранглийскую версию своего имени, а предпочла назваться на прежний, уземфский лад.

Ещё бы: госоже Лейле из Уземфа в вопросах аренды наложниц поверишь намного легче, чем какой-то там неудобовыговариваемой Лайл. Всё-таки Уземф — один из центров работорговли, а кранглийсая земля, на которой произросло имя «Лайл» — в лучшем случае работорговая периферия.

Пирс, куда заехал экипаж, почти идеально пуст и безлюден, а всё же один небольшой двухмачтовый корабль к нему пришвартован. «Морской дьявол» — написано на борту. Почему-то беженцы из Бартоломео до сих пор о нём не пронюхали. Может, для них этот парусник чем-то опасен.

— Наверное, контрабандисты, — Бац окидывает судно взглядом всезнайки.

— Да нет, пираты! — возражает телохранительница. Уж она-то не пытается блеснуть мнимой учёностью, а знает точно. Как-никак, специально отлучалась в порт, пока экипаж стоял в заторе из бартоломейских повозок с мелочным семейным скарбом.

— Что, правда, пираты? — всерьёз пугается Клементина.

— Какой кошмар, а мы с дороги совсем не одеты! — подхватывает Данея. — Значит, нам работать прямо сейчас?

— Нет, — смеётся возница, — с этими вам не работать! Это наши пираты. Капитан Кидд, может, слышали? Он у Ангелоликой на жаловании.

* * *

В общем, к пиратскому Саламину добрались морем, в трюме пиратского же корабля. С маленьким уточнением: пираты-то были правильные. Не какие-то там некроненавистники вроде мерзопакостного Кьяра и его команды, а свои, послушные ребята. Способные и любить деньги, и благодарно целовать руку, эти деньги дающую.

Капитан Кидд и его команда задали прелестницам из боевой септимы последнюю тренировку. Судя по уверенности, с которой капитан ссылался на распоряжение Ангелоликой, идею тренировки моряки не сами выдумали. А вот в условия реализации — наверняка много добавили от себя.

Вряд ли Ангелоликая предполагала, что весь морской путь до Саламина, весь напролёт, боевая септима должна ублажать пиратскую команду. К месту назначения надлежало прибыть не вволю потасканными, а в ореоле никем не изведанной таинственной новизны.

Оксоляна пыталась разъяснить капитану Кидду истинную политику Мад Ольгерд. Тот с вежливостью её выслушал, но тут же задрал юбки и завалил на диван. Остановить жеребца на полном скаку? Даже в мёртвых селениях Запорожья такую даму ещё поискать!

Кроме царевны образумить «послушных пиратов» пытались обе телохранительницы Мад, посланные для надзора за септимой. Результата добились — прямо противоположного. Разнузданная команда обратила внимание и на них — и давай без спроса насиловать. Мол, какие ни есть, а ведь тоже женщины, со всеми полагающимися женщине местами. Так отчего же ловким парням их обходить стороной, если парней много и сладких мест на всех нехватает?

Телохранительницы владели кой-какими боевыми искусствами, в первый-то раз посопротивлялись, но насильники их задавили массой, так что остаток пути до Саламина предпочли уже не ломаться. Чай, знали заранее, на чей корабль садятся. Чай, и Ангелоликая не голубям хлеб крошила — пиратов прикармливала. Что ж от истинных-то пиратов потом ожидать рыцарского обхождения?

Ладно. Останется доложить Ангелоликой, что перед началом миссии все получили необходимый опыт. В количестве большем, чем достаточно.

* * *

В порту пиратского Саламина «Морской дьявол» подошёл к одному из центральных пирсов, чтобы всем на загляденье сгрузить свой «живой товар». Так выразился капитан Кидд в отношении великолепной семёрки изрядно помятых в трюме мёртвых шлюх, сгрудившихся теперь на палубе у трапа.

— Это мы-то — «живой товар»? — пробурчала себе под нос Бацилла. — Мы, мертвецы, прошедшие обряд посмертия… Да что за?.. Да как?..

А вот так. Увеселительная морская прогулка, исполненная трюмного насилия, настолько истрепала мёртвые тела, что даже до хорошо припрятанных душ достало. Помолчи, Бац. Стоит ли говорить о хвалёном достоинстве мертвеца, когда твоя собственная «призрачная шкатулка» кажется доверху налитой мужским семенем?

Тьфу, мерзость! Мертвецы, изнасилованные живыми — уже этим самым актом превращены в «живой товар». Будем надеяться, хоть не зря. Хоть пойдёт впрок выполнению миссии.

— Ты теперь сильно ненавидишь пиратов, Бац? — шепнула царевна.

— Да!!! — рявкнула Бацилла.

— Тссс! Это к лучшему. Пригодится.

— Да пошла ты!.. — начала было Бац и заткнулась.

Охранявший товар пират-инвалид в отместку за неуважительный тон привычно огрел её по уху дубовым своим костылём.

Ну что, получила? Знай своё место, шлюха. Храни легенду, сестра по боевой септиме. И береги жажду мести. Всё, что задолжала капитану Кидду, выместишь сполна на капитане Кьяре. Всё до донышка.

Ах, только бы люди Кьяра на нас, потасканных, покусились…

— Кажись, за вами! — сказал инвалид, указывая костылём на крупный экипаж с решётчатыми окнами-витринами, что с грохотом выкатился на пирс. Четвёрка живых коней старалась вовсю, производя далеко слышный стук подков по дощатому настилу.

Ещё бы не за нами! В таких-то экипажах на юге и перевозят ценных невольников да элитных шлюх. Сгрудившаяся на пирсе боевая септима изобразила вялую радость. На полноценную не доставало сил.

Кони остановились у самого трапа. Из экипажа резво выскочила Лайл (ах, нет, простите, госпожа Лейла), по трапу поднялась на борт и мимо «товара» прошествовала к капитанскому мостику.

Кидд, подбоченясь, стоял в окружении двоих самых злобных (и, кстати, любвеобильных) морских головорезов. И все трое масляно улыбались.

— Хочет за нас получить плату, как за товар! — догадалась Данея, сметливая в товарно-денежных вопросах.

— Нет уж! — ответила Кси. — Возьмёт за проезд и за науку.

— Итого получится, как за товар, — упёрлась Данея.

— Дуры! Какая разница, сколько этот мерзавец капитан Кидд за вас выручит?! О себе бы подумали, куры без мозгов… — снова распалилась Бац и опять получила костылём. Бац!

— Да что…

И снова — бац! И снова Бац заслужила.

Госпожа Лейла, не чинясь, расплатилась с капитаном, тот кивнул охраннику-инвалиду: отгружай, мол.

Инвалид с сожалением оглядел подопечных. Кажется, его посетила шальная мысль оприходовать их напоследок, прямо на палубе. (Эх, ну хоть бы только не костылём!). Но как посетила, так и прошла. Раз уж капитану уплачено, то похотливые инвалиды — опоздали. И пусть сами себе засовывают костыли в любое подходящее отверсие! Да хоть по рукоятку!

По трапу сошли на пирс нетвёрдой походкой людей, долгое время не поднимавшихся на ноги. Ещё бы В трюме-то всё больше лежали с широко раздвинутыми. Тех, кто пытался встать, поколачивали.

Ну что ж, морское приключение нас закалит.

С берега Бацилла дерзко поглядела в полные желания глаза инвалида и громким голосом произнесла, обращаясь якобы к Оксоляне:

— А знаешь, кому надобен деревянный? Тому, у кого свой не стоит!

Инвалид чуть не бросился по трапу вдогонку, но был остановлен окриком капитана.

Ага, ты понял, вонючий матросишка: теперь поздно! За нас уплачено.

* * *

Госожа Лейла — даром, что поэтесса — в ожидании бевой септиы Оксоляны в пиратском Саламине времени не теряла. Всё-таки у дочери визиря практическая сметка отменная. Выбрала лучшие трактиры в здешнем портовом квартале, некоторые выкупила, другие арендовала. Основала не один, а целую сеть публичных домов.

Оно и разумно. Чем же ловить людей Кьяра, как не сетью, раскинутой по всему городу?

Проезжая по Саламину в решётчатом открытом экипаже, царевна раза четыре обращала на вывески вроде «Сад восточных наслаждений госпожи Лейлы» или «Салон запретных плодов из Уземфа». Каждый раз думала; всё, приехали! Но экипаж двигался дальше, открывая взору всё новые вывески.

Да уж, не заметить этих салонов, не запомнить имени госпожи Лейлы из Уземфа редко кому удастся. Из команды Кьяра — лишь тем, кого не отпустят на берег.

А вот за умы и чувства тех, кого отпустят — мы поборемся! Ребята думают, что не любят мертвечих. Ну так они к нам ещё не притрагивались!

Когда экипаж остановился, Оксоляна украдкой спросила у Лайл:

— Скажите-ка, госпожа Лейла, верно ли я поняла, что девушки из моей септимы будут работать по-одиночке — одна под одной вывеской, другая под второй?..

— Нет-нет, септиму мы разлучать не будем, — поспешила Лайл её успокоить, — будете работать все в одном заведении, в соседних номерах. «Чувство локтя» особенно хорошо работает, когда на соседней кровати стонет твоя подруга…

— Но тогда я не понимаю, зачем столько заведений под разными вывесками. Значит, там кьяровых людей так никто и не встретит?

— Почему же не встретит? — широко улыбнулась Лайл. — Там будут работать другие септимы. Некоторые из них уже давно прибыли, гораздо раньше вас…

— Вот как? — Оксоляна не нашлась, как отреагировать на услышанное.

Надо же, оказывается, их септима далеко не единственная, а одна из многих. То есть, борьба с пиратами перестаёт быть делом личного самопожертвования одной боевой семёрки, а обретает массовый характер. Ничего не скажешь, это разумно, а всё же и в прошлой «элитарной» версии что-то было. Всемером против полутора десятков кораблей — это звучала.

— Конечно, — заметив её разочарование, поспешно произнесла Лейла, — у вашей септимы самая главная задача, и на неё возложена особая миссия. Остальные септимы, знаете ли, только встретят гостей, постараются заинтересовать, а потом перенаправят к вам.

«Особая миссия», «главная задача»… Наверное, Оксаоляна взглянула на бывшую поэтессу глазами не слишком доверчивыми, поскольку та предпочла пояснить:

— Не в каждой ведь септиме состоит наследная царевна Уземфа. Ну а залезть на царевну — всякому захочется, будь спокойна. В особенности — тем тщеславным баранам, которых возвысил Кьяр.

Ишь ты, призадумалась Оксоляна, оказывается, наивных сторонников Кьяра будут ловить в основном на меня… Что греха таить, очень лестно. И даже почти не противно чувствовать на своём теле их потные горячие руки.

Вывеска, под которую Лейла завела оксолянину боевую септиму, красноречиво намекала на статус заведения в основанной госпожой сети. «Столица царства уземфских наслаждений» — вот что значилось на вывеске.

А слева — портрет обнажённой Оксоляны в натуральную величину. Кто-то её срисовал, добившись потясающего потретного сходства. Ныне сама Оксоляна была меньше на себя похожа, чем этот соблазнительный портрет.

Когда всё закончится, подумала царевна, надо будет узнать имя художника. По возможности озолотить, подарить ему ночь наслаждений, а под утро перекусить горло.

А что? Всё намеченное вполне сраведливо.

Стоило септиме зайти внутрь заведения, подняться на широкий балкон и худо-бедно расположиться на мягких подушках вокруг курящегося там кальяна, как внизу залопотал зазывала:

— У нас — лучшие мёртвые прелестницы, обученные в самом Уземфе. Не проходите мимо! В нашем цветнике — красивейшие мёртвые суки, которых заводит жестокое обхождение! Вы хотите чего-нибудь необычного? За отдельную плату — даже наследная царевна Уземфа, несравненная Оксоляна! Подходите, пробуйте — не пожалеете!

Восхвалений никогда много не бывает, но здешние звучали чересчур специфически. Оксоляна с полчасика послушала, да и спросила у госпожи Лейлы:

— Но почему он всё время специально говорит, что мы мертвецы? Может, стоило бы это скрыть? Говорят, люди Кьяра мёртвых не жалуют.

Госпожа Лейла скривилась так, что в её гримасе явственно проступили черты свободолюбивой поэтессы Лайл:

— Скрыть не удастся, — сказала она, — надо сразу это признать. Если к нам в заведение зайдут за живыми, а живых у нас не окажется — чем завершится дело?

— Попробуют, что есть. Возьмут мёртвую, — предположила царевна.

— Если бы! — присвистнула Лайл. — Однако же, нас, мертвечих, с одного укуса не распробуешь. Кто нас не любил раньше, тот с первой попытки и не полюбит — надо это признать. Значит, от нас уйдут в раздражении, да ещё друзьям перескажут, в какое негодование из-за нас пришли. А всё почему? Да не надо было обманывать!

Как верно сказано, подумала Оксоляна. В самом деле, мертвечиха не должна лгать. Обман выставляет её в ложном свете. Правда — её оружие.

* * *

Когда великолепная семёрка боевых шлюх вдоволь показала себя праздному люду на главной площади Саламина — именно туда открывался балкон — госпожа Лейла повела девочек смотреть номера.

Смотреть, правда, было по сути, нечего. Опять всё те же двуспальные кровати. Почти такие, как в замке Окс, только сильнее продавленные. Здесь потрудилось не одно поколение клиентов верхом на нескольких поколениях шлюх. Ладно, решила царевна, и на наш век хватит!

— А теперь о главном, — понизила голос госпожа Лейла, — когда боевая септима собралась в закрытой от взоров нижней кальянной первого этажа. — О том, что вам надо делать, как только вы убедитесь, что на вас западает парень из команды Кьяра или близких ему капитанов.

— Мы-то помним, — с вызовом ответила Бац. — Да только пороха нам до сих пор не показали!

— Не будет пороха, — покачала головой Лейла.

— Как так не будет? Зачем же нам тогда?..

— Ангелоликая познакомила вас с какой версией плана? — с превосходством усмехнулась госпожа. — Думаю, не с окончательной.

— Ну, план-то был такой, — напомнила Оксоляна. — Мы завлекаем людей Переса и Кьяра. Когда они к нам приходят, обвораживаем прелестями и высаживаем из денег. Когда они оказываются на мели, открываем им кредит. После чего, чтобы дать им шанс рассчитаться, просим об одной маленькой услуге. Занести в нужное место бочонок пороха. Достаточно по бочонку на корабль. Что не так?

— Всё так, — отозвалась Лейла, — только план меняется.

— Почему?

— Фокусы с порохом однажды уже не сработали. У одного умного человека, в Адовадаи. Поэтому вместо пороха будет — любовное зелье. Небольшие пузырьки, не внушающие подозрений. И не денег будем их всех лишать, а мужской силы. Это быстрее, проще, надёжнее — и куда больней уязвляет! — хихикнула госпожа Лейла, доставая из ларца флакончик.

— Что за зелье такое? — заинтересовалась Данея.

— В малых дозах действительно повышает мужскую силу. Ну а в больших, — Лейла оглянулась на дверь, у которой с почтительными минами стояли здешние слуги, — этого я вам пока не скажу. Знайте одно: действует так — закачаешься! Пираты оценят, мало им не покажется!

— Уж надеюсь, — хихикнула Оксоляна, — что мерзким пиратам этого не покажется мало.

* * *

Дальше начался упорный совместный труд. Это ведь только на поверхности ты занимаешься самым несложным из женских занятий. Но если с тобой постоянное осознание участницы боевой септы, то и самые простые действия запутываются до неузнаваемости.

Оказывается важно, с кем ты, насколько долго, к чему ты его уже склонила, и надо ли его склонять вообще, а главное — как бы неявно выспросить, с какого он корабля?

Названия кораблей Кьяра царевна выучила назубок. Стоило бы хоть одному из них всплыть в разговоре — и незадачливого морячка ждал бы самый радушный приём в его не самой разнообразной жизни. Как пела под южный клавесин содержательница салона Лейла, когда в ней на новом месте и в новой должности пробуждался дар поэтессы.

«Я сама расставлю ноги,
Попади лишь между них».

К сожалению, названия кораблей из флотилии Кьяра упорно не всплывали. По правде говоря, в салон чаще всего заглядывали старые знакомцы из команды капитана Кидда. Вроде бы, ну зачем? Зачем им тратиться на недешёвую элитную шлюху, когда всё, что она могла дать, уже и так получено совершенно бесплатно в той недоброй памяти оргии — в трюме «Морского дьявола»?

Но кое-кто из грубых насильников по-серьёзному запал на хладные тела мертвечих. Случайность? Нет же: закон природы. Если кому-нибудь раз позволишь полюбить себя на халяву, тот потом, вспоминая о бесплатном угощении, принесёт тебе намного больше.

Захаживал и давешний инвалид. В Саламине его хорошо знали, даже трактирные слуги из сохранившейся части старого заведения в нижнем этаже кланялись ему и называли не иначе как «господин Зильбер». Вот только хотел одноногий козёл странного: непременно подавай ему Бац, и чтобы хорошенько пройтись костылём по её нежной шкуре.

— Нет! Не буду я! — кипятилась Бацилла. — Я образованная женщина и варварского обращения не терплю! И вообще… Зачем нам этот одноногий извращенец? Он даже не с того корабля, который нам было приказано выводить из строя! Он просто вонючая мужская особь!

— Остынь, Бац! — вполголоса советовала Оксоляна. Да, ты права, этот урод не с тех кораблей, которые нас интересуют. Но мы обязались удовлетворять разных посетителей. Если мы не будем этого делать, к нам никогда не придут нужные!

Бацилла склонялась в глубоком саркастическом поклоне и, рыдая в голос, шла подставлять свою спину и бока под корстыль неутомимого инвалида. Возвращаясь, говорила не без мстительного веселья:

— Говорят, ему ступню отгрызла акула! Жаль, не отгрызла чего посущественнее — она бы разом решила все мои трудности.

Оксоляна тоже слыхала, что говорят об этом Зильбере. И даже с большими подробностями. И жаден старикашка, как не в себя, и игрок азартный, и женщин помучить любит — не без того. Но ногу-то потерял героически. Этой самой ногой он отталкивал акулью голову, когда рыбища совсем уж собралась позавтракать капитаном Киддом.

— То-то и капитан позволяет стервецу больше, чем кому-либо! — мрачно цедила Бац, потирая оставленные костылём бальзамоподтёки.

Побитая Бацилла выглядела жалко. Позарятся ли на такую? А вот кракена с два!

Одноногий Зильбер приходил лупцевать бедную Бац несколько дней подряд, пока госпожа Лейла не догадалась взвинтить оплату в пять раз. Инвалид на повышение цены обиделся, но госпожа (с подачи торговки Данеи) популярно ему объяснила, что в стоимость теперь будет заложена и порча товарного вида истязаемой.

Алчный Зильбер после того около получаса что-то в уме взвешивал да высчитывал — но сребролюбие победило истязательную похоть, и он убрался подобру поздорову.

Убрался один — зачастили другие. Но все, как назло, не из той пиратской партии, с которой септиме предстояло сражаться.

Оксоляна, как барышня исполнительная, давно заучила не только названия кораблей Кьяра, но и имена доброй полусотни его сподвижников, начиная от Переса и заканчивая всякими там рядовыми Бабозо, Джу да Ламбуто. Всех их запомнить было не больно-то легко, зато в нужный момент куда проще ориентироваться. Достаточно всплыть знакомому имени — ну а дпальше царевна прекрасно знает, что ей останется сделать. Пузырёк, который она пустит в ход, уже ждёт своего череда под кроватью.

Флакон ждёт, а царевна работает в поте своего лица, да и не только лица — и тоже ждёт. Что ж главные-то клиенты не идут? Чьи имена честно заучены и запечатаны в сердце.

Может их корабли не дошли ещё до Саламина? Нет, соглядатаи Лейлы, да и телохранительницы Ангелоликой подтверждают: корабли на месте, у пирсов покачиваются. И матросы вроде бы тоже на берег сходят. Куда ж они дальше-то идут — вот загадка! Почему-то — не к нашим междуножиям…

Обслуживать посторонних клиентов Оксоляна неплохо наловчилась. Они чуть не пищали от восторга после сеанса общения с ней, а ночь в её объятиях делала их и вовсе потерянными.

Попадались даже довольно приятные мужчины. Но — не те. Не из списка. Неужели люди из списка так и не появятся? Неужели они настолько ненавидят мертвечих, что даже не зайдут в заведение, где на вывеске честно о нас написано? Так ведь усилиями Лейлы в Саламине и не осталось других подобных заведений. А последнюю живую шлюху вон ещё когда спровадили в Разбойничий Клык…

Так в напряжённой скуке и ожидании проходили дни, когда вдруг из другого салона пришла радостная весть: там видели Джу! Самого Джу! Это ведь словно тронулся весенний лёд, целую долгую зиму защищающий от посягательств полную надежды мертвецкую девственность.

— Джу? Кто такой Джу? — допытывалась дурочка Клементильда, которая вволю раздвигала ноги перед всяким пиратским сбродом, а зачем раздвигает — так и забыла. — Что, он из списка? А он какой, этот Джу?

Да какая же разница, какой он из себя!

Милый, милый Джу — он наконец-то пришёл! Целая сеть мёртвых женщин, раскинутая по Саламину паучихой Лейлой так по тебе истомилась!

Если в «Сад райских наслаждений» заглянул Джу, значит, будут и другие! Надо подготовиться! Надо быть во всеоружии! Надо проверить, на местах ли флакончики и, между прочим, почаще подмываться!

И навести красоту на всех, на кого ещё можно! Позаплетать неряхе Рюх всклокоченные лохмы — а то слоняется по салону, точно гарпия, клиентов только отпугивает. Всем собраться! Всем собраться, я говорю! Ой, куда же это я сунула кружевные карамцкие трусики?

А потом…

Нет, это и вовсе беспрецедентно! В головное заведение госпожи Лейлы заглянул Бабозо.

— Он! Бабозо! Это он! Вон тот, загорелый! Точно ли из списка? Да конечно из списка, о чём я тебе толкую! Ой, девочки, я дрожу! Ой, может не я? Ой, боюсь, я, кажется, не сумею… Кси? Где Кси? Где эта опытная сука Кси? Что, с клиентом? Да какой в задницу клиент, когда тут — Бабозо пришёл! Да что она там тараторит… Пусть гонит своего клиента в шею и подцепит нам Бабозо! У любой же другой сорвётся, а Кси самая опытная! Как? Что? Фингал во всю скулу? Когда это она успела заработать? Эй, выходите хоть кто-нибудь! Вон, Бабозо допивает ром — сейчас поднимется и уйдёт, пока вы, сучки, здесь препираетесь… Что вы на меня надеетесь — я не одета! Голой выходить? А как же тогда мне исполнить танец с раздеванием?

Оксоляна после доброго десятка минут вышла к Бабозо — загорелому весёлому моряку, с виду совсем не страшному. Тот поглядел на неё оценивающе и сказал дружкам:

— Годная мертвечиха! Трупные пятна можно было и закрасить, но с голодухи вполне сойдёт.

* * *

Что и как она делала с Бабозо? Ничего особенного. Всё, как всегда. Не светить же флакончик с первого-то визита. Вот, правда, будет ли второй? Это зависит от того, хорошо ли Оксоляна заучила нужные движения и правильной ли стороной лица поворачивалась к свету.

Будущее показало: всё хорошо, всё правильно. Бабозо заинтересовался. Вернувшись к дружкам, посоветовал:

— Эй, Ламбуто! Тоже эту попробуй!

Как, Ламбуто? Так здесь и Ламбуто? Что же не предупредилди, что здесь и Ламбуто? Он ведь тоже из того списка… Эй, жалкие шалавы, охмуряйте скорей Ламбуто, что ж это мне одной за всех отдуваться?

Потом оказалось, что в одной компании с Бабозо и Ламбуто находится также Швы, и Дариус, и Бонго-младший. Бабозо, конечно, у них заводила, но и остальные не лыком шиты.

Надо же, как их прорвало, кьяровских некроненавистников!

Отработали все девочки. И Бац, и Рюх, и Клементильда, и малышка Тупси, даже Кси с уродским фингалом во всю щеку, Данею вызывали на бис два раза, а саму Оксоляну — в общем, её каждый по разу перепробовал.

Одного раза бывает достаточно, чтобы составить впечатление о женщине в постели, так что царевна самоотверженно работала на это первое впечатление. Флакончик пока придержала, ни с кем его не светила. Надеялась, для интимных подарков «любимому клиенту» от «заботливой шлюхи» придёт ещё лучший случай.

А вот придёт ли — это надо спрость у некоторых безответственных шлюх!

Увы, как и стоило ожидать, некоторые подруги по септиме оказались более нетерпеливы и наивны, чем она. Клементильда и Рюх сбросили флакончики при первом же визите к ним Швы и Ламбуто, даже не дождавшись ввержения клиентов в полное мужское бессилие. Ну надо же так продешевить!

В итоге прямо тут же, в борделе, бутылочки пошли по рукам.

— И что, помогает? — с иронией спросил Бабозо.

— Мне пока не понадобилось, — ответил Швы, — да и не думаю, что когда пригодится.

Нет, так не говорят об интимных подарках! Ни в коем случае не говорят.

Тут и Ламбуто вылез:

— О! У меня такая же! — и показал собственную бутылочку. — Мне она досталась от вон той, свиноподобненькой!

— Надо же! — заржал Бабозо. — Да у них тут целая аптека!

— Само собой, — по-своему пояснил Швы, — они ж мертвечихи, на них ведь не у каждого встанет!

И тут же, прямо в борделе, приятели Бабозо затеяли игру в кости, в которой Швы и Ламбуто поставили на кон свои заветные бутылочки. Выиграл сам Бабозо. С преувеличенной важностью засунув трофеи в карманы штанов, он обернулся к Оксоляне.

— В следующий раз, как соберусь к тебе красавица, непременно напьюсь этих эликсиров. А то желания у меня много, но больно уж ты страшна.

* * *

Ох и устроила царевна разнос негодницам! Наступило как раз позднее утро, последние похмельные пираты выперлись из заведения, чтобы вернуться передневать на свои суда. Тут уж от Рюх с Клементиной полетели клочья! Оксоляна начала, госпожа Лейла добавила, не стесняясь в сильных уземфских выражениях.

Отдать особо ценные пузырьки с элексирами — и даже не подчеркнуть особую значимость момента!

— Я подчёркивала… — пыталась оправдаться Рюх. — У него на меня вообще не вставало, я и говорю…

— А не вставало — передай подруге! — рявкнула Лейла.

— Так я же разве против? Мне сказали — иди к нему. Я и пошла. Думала, больше некому. А когда он ничего не смог, я и решила…

— Решила она… — передразнила госпожа. — И тут же, с ходу, зарифмовала поэтические строки в кранглийском стиле:

«Я сама так решила,
Я собою довольна,
Попой села на шило.
Отчего же так больно?»

И дурочка Рюх с этого момента стала доказывать, что на шило она не садилась. На шило, наверное, сел кто-то другой, потому что Рюх это шило даже в глаза не видела, а если бы всё же села на него, то непременно почувствовала бы седалищем.

Но Рюх — ещё ладно. Она хоть признала, что опростоволосилась. Что же до Клементильды, так эта дурища ещё начала огрызаться. И, как водится, отбрехивалась намного громче, чем Оксоляна с Лейлой на неё нападали, так что в конце перепалки можно было заподозрить, что виноватыми остались они. Крик при этом стоял такой, что случись рядом эузский шпион — всё бы выведал без остатка, даже не заглядывая в окна заведения.

Остальным бы участницам септы поддержать Оксоляну с Лейлой, да видно ещё не отошли от общения с потными пиратскими телами. Сидели себе на подушках, ресницами хлопали.

Казалось, разговор заходит в тупик.

И в этот самый миг случилось чудесное преображение одной из телохранительниц, сопровождавших «живой товар» к пиратскому Саламину от замка Окс. Да полно, телохрагнительница ли это? Лицо её стало неуловимо меняться, нос несколько сгорбился, глаза округлились и чуть выкатились из орбит, на бойцовской тунике вдруг стала заметна характерная брошь — какое-то насекомое.

Ангелоликая! Среди нас Ангелдоликая, Ангелдоликая — какое счастье!

— Значит… — вы всё время были с нами? — не могла сдержать Оксоляна тёплых признательных чувств.

— Да, конечно, — довольная произведённым эффектом, ответила Мад. — Не могла же я оставить без присмотра моих неоперившихся птенцов! Первое испытание требует внимательнейшего кураторства…

Но если… Если под видом одной из своих телохранительниц в Саламин с ними ехала Мад Ольгерд, эначит… Значит, в трюмк «Морского дьявола»… О, какой ужас! Выходит, и Ангелоликую наравне со всеми пялили в трюме грязные потные сволочи из команды капитана Кидда!

Мад внимательно посмотрела в глаза Оксоляне и печально кивнула. Мол, ради дела не пожалела даже собственного мёртвого тела…

— Кидд мерзавец! — немедленно взвизнула сметливая Бац. — Как он мог? Это унижение смоет одна лишь кровь. Не правда ли, Ангелоликая, его корабль надлежит пустить на корм рыбам вместе с флотилией Кьяра?

Ангелоликая покачала мудрой головой:

— Нет. Кидд пока нужен. Нужен мне, нужен некрократии. Да, он мерзавец, но это наш мерзавец. От своих прикормленных мерзавцев приходится и потерпеть.

— Так что, всех, кто может пригодиться, оставлять жить?

— Не всех, — мягко возразила Мад. — Но Кидд — капитан нашего направления, уважаемый в пиратском кругу. Его мы тронуть никак не можем.

— А не капитана? — невинно спросила Бац, и Оксоляна мигом поняла, кого она имеет в виду.

Ангелоликая тоже догадалась, поэтому сказала прямо:

— Одноногий инвалид Зильбер? Я могла бы попросить его головы, но мне кажется, капитан Кидд на это не пойдёт. Всё, что я смогла бы его заставить — это уволить инвалида на берег. А уж на берегу, не правда ли, Бацилла, с одноногим всякое может случиться…

— О спасибо, спасибо, — расчувствовалась глукщская переписчица.

— Теперь о главном! — Ангелоликая заговорила строже. — Эликсиры в пузырьках пока следует отложить, никому не показывать. Пусть преждевременно полученные зелья хоть немного изгладятся из пиратской памяти. Но команды с судов Кьяра всячески привечать, входить к ним в доверие. Лишь тогда, когда они будут ходить в салоны «госпожи Лейлы», точно к себе домой — а случится такое не за месяц — лишь тогда я разрешу вам снова использовать бутылочки.

— Слушаемся, Ангелоликая! — хором грянула септима.

* * *

Под присмотром Ангелоликой всё стало намного проще. Совсем другое дело, когда не тебе самой решать. Если кто-то сказал: «Пузырьки отложить», можешь преспокойно отложить, а не думать, что преступно затягиваешь выполнение миссии.

И общение с Бабозо. Если ты расслабилась, то нравишься ему гораздо больше. Пусть ты мёртвая, но живых-то он себе найти не может. Потому и вернётся к мертвечихе, но не к любой. К той, которая свободнее держится.

К надутой Клементильде — вряд ли. Ну, и к карлице Тупси — больно уж она мала.

Прошло меньше месяца, а у Оксоляны, Бац, Данеи, Рюх и Кси перебывало столько пиратов из-под начала Кьяра, сколько и в списках-то не было. И, главное, с каждого корабля кто-нибудь побывал.

Боевой септиме только того и надо. Достаточно по одному на корабль. Оснастил его чудо-бутылочкой — и привет-прощай! Можно, конечно, и двоих одарить, ну — для верности. Но третьему — точно не следует дарить пузырёк. Третий — лишний. А бутылочки, поди, больших денег стоят.

В нужный момент, когда Мад Ольгерд всё же дала отмашку, пузырьки пошли в ход. Каждая из часто посещаемых «обученных в Уземфе мёртвых прелестниц» раздала их нескольким «самым любимым клиентам» с условием не продавать и не передаривать, а иначе «волшебство пропадёт».

У Оксоляны таких «единственных клиентов» сыскалось человек восемь. Среди них — Бабозо и Гуго, первый помощник Переса. А ещё — тот таинственный Джу, с появления которого в «Саду райских наслаждений» мертвечихам впервые стала улыбаться саламинская удача.

Восемь человек! Пять кораблей! Я одна потоплю пять кораблей! Хвалите меня, ведь я этого достойна, потирала царевна ладони. Правда, как именно действуют бутылочки на корабль, она так и не поняла. Разобралась только с воздействием на мужскую плоть, которое срабатывало безотказно.

Но раз в малом-то действуют, авось и в большом-то не подведут! Как именно — не её забота.

Ангелоликая тоже ходила довольная-предовольная. Даже в образе телохранительницы она вела себя с незаметной прежде весёлостью. Всё спорилось, всё получалось, даже в сущих мелочах.

Как-то в салон забрёл мрачный инвалид Зильбер. Списали-таки на берег! За что — старик и представить не мог. Пил с другими клиентами в общем зале трактира на первом этаже, ругал неблагодарного капитана. Полез в драку, в которой сам же получил от прияителя собственным костылём.

Бациллу бить более не напрашивался. Униженно просил позволения хоть кого-нибудь полюбить естественным способом. Что ж, госпожа Лейла сжалилась и пустила его к не самой востребованной Клементильде, но предварительно (на всякий случай) отобрала костыль.

И что же старик инвалид? Превозмог себя? Нет, оказалось, он без того костыля вообще ни на что не способен. Клементильда даже собралась было воспользоваться секретным средством, но на неё из-за ширмы красноречиво поглядела всевидящая Мад. В общем, ушёл старик без малейшей любовной победы. И поделом!

* * *

А потом наступил долгожданный миг. Весь Саламин был в курсе, что объединённая пиратская флотилия, куда в числе прочих вошли все корабли Кьяра, отправляется покорять Южный Утёс и Новый Саламин — частенько переходящие из рук в руки пиратские порты.

В этот день к мёртвым прелестницам притащился один лишь инвалид Зильбер, остальные же отплывали, либо готовились к отплытию. Причём особо значимые для септимы клиенты — те, что пришли с кораблей Кьяра — были уже в пути. Они вышли из порта Саламина двумя днями ранее, составив авангард нынешнего южного похода.

Зильберу госпожа Лейла довольно бесцеремонно указала на дверь, не озаботившись даже подыскать повод. Истинная причина состояла в том, что боевой септиме ииз города Цига — очень уж не до него.

В предвкушении главного события миссии каждая из мёртвых «девочек» слонялась по салону сама не своя. Не в силах сдержать волнение, госпожа Лейла слишком много говорила и рифмовала напропалую гашиш с анчоусом, а камбалу с ромом.

Ангелоликая — и та находилась не в своей тарелке, очень уж нервно теребила свою новую, непонятных очертаний, опаловую брошь на платье.

Оксоляна улучила подходящее, как ей казалось, мгновение, чтобы поинтересоваться, что за редкое насекомое прицепила Мад к лифу ради сегодняшнего случая.

— Это не насекомое, — произнесла Ангелоликая не без благоговения, — это гарпия! — и дала понять Оксоляне, что ею совершена бестактность.

Очень жаль! Никогда ведь не угадаешь, а подольститься-то надо…

Между тем в треволнениях приблизилась ночь. Уже скоро…

— Все корабли Кьяра покинули порт и находятся в открытом море, — доложила телохранительница. Та, которая и была телохранительницей.

— Замечательно! Это я и ждала, — оживилась Мад, потирая мёртвые ладони. — Что ж, дело сделано. Четырнадцать кораблей из его пятнадцати отмечены нашими элексирами, — она весело хихикнула, — которые, чтобы сработали, мужчина должен всегда носить при себе.

— Но что теперь, Ангелоликая? — тревожно спросила Бац.

— Теперь мы немножечко поколдуем… — Ангелоликая достала медное блюдечко с каплей воды, сыпанула туда морской соли, а сверху горсть крупного морского песка. — Это старая стихийная магия с лёгкой некромантской примесью, вызов из донных впадин моря Ксеркса заточённых там духов воды! Знаете, что было в каждой бутылочке? Частица водной стихийной силы. Теперь, после нашего обряда, частицы сольются с целым. Всё, готово. Водные духи останутся довольны.

— А корабли Кьяра? — так и не поняла карлица.

— Какие корабли? Кораблей больше нет.

Медное блюдечко на столе подпрыгнуло и дважды перевернулось. Оксоляну щедро обдало разлетевшимся песком. Послышался отдалённый гул неведомой стихии. Стены кальянной ощутимо тряхнуло.


Глава 15. Звуки гарпии. Злобный хохот

Яндротар не подвёл. Новость об увиденном в его глазах продолжателе династии Драеладра распространилась быстро. Мало кому известный сиреневый дракон из Бегона действительно оказался близок к окружению самых общительных дракониц Верхнего мира.

Бланш и свыкнуться с увиденным не успела, как нагрянули посланцы от Гатаматар. Срочно держать ответ за сказанное! Что ж, внутренне улыбнулась провидица, будем надеяться, что я готова.

Была ведь готова к ответу и в куда более слабом положении.

Что ты увидела? Когда увидела? За какой надобностью прилетал Яндротар? Почти на каждый вопрос можно ответить честно. Те, кто их ставил, в опросах и допросах не слишком изощрены. Больше свои чаяния раскрывают, чем узнают от провидицы недостающих сведений.

Как водится, у Гатаматар все советницы на вылете, вот и послала она к Бланш просто двоих воспитанников. Не из блистательных. Середнячков. Громобомбар и Финдарокрег — так их звали. Оба имени не предрасполагают к проницательности.

Правда, если воспользоваться их неопытностью чересчур откровенно, Гатаматар заподозрит неладное — потому-то Бланш и решила отвечать не слишком уклончиво.

Зачем прилетал Яндротар — у него спросите. А всё что увидела — извольте, расскажу. Видела яйцо, снесённое Лулу Марципариной Бианкой. В яйце же — серебристо-белый дракон. Видела ясно, а не сквозь пелену, и тем более не складывала образ путём перетолковывания смутных знаков. Что значит: новый Драеладр точно родится. Точно, а не «с определённой вероятностью».

— А откуда ты знаешь, что всё, что ты говоришь, случится именно так? — посланный воспитанник Гатаматар при всём желании не мог бы задать вопроса наивнее.

Гадание по глазам — это древняя практика, доступная особым призванным к тому людям и драконам. Насколько слышала Бланш, дар этот очень редок, и обнаруживался лишь в роду Драеладра и только у драконов в людском обличии. В том, что гадания верны, Бланш убедил многолетний опыт. Кто желает проверить — тот пусть обратится к собственному дару, либо дождётся предсказанных событий.

— А если, хе-хе, у нас нет времени ждать? — это сказал второй воспитанник. Судя по содержанию вопроса, этот посланец Гатаматар принадлежал к сильнейшему, на многое претендующему клану Рооретрала — другим-то спешить некуда.

Судя не только по содержанию вопроса, но и по характерному короткому смешку. «Злобный хохот». Да-да: Рооретрал — «злобный хохот». Именно так он и переводится.

— Почему же у тебя нет времени ждать, любезный Финдарокрег? — резко спросила Бланш и внезапно с вызовом посмотрела в его глаза.

Тот не ожидал атаки, не успел вовремя закрыться — ишь, горе-дознаватель! В замешательстве мотнул головой на несколько жёстковатой шее и опустил шторки век — но с опозданием.

Бланш успела увидеть всё, что хотела. Но только нет, не хотела бы она такое видеть!

* * *

Гатаматар вообще-то не жаловала драконов в человечьем обличии. Всё ей казалось, что быть драконом, а выглядеть, как человек — это не очень-то честно. Понятно, что люди-драконы зачастую не сами выбирали, в каком виде им родиться. И всё же осадок от их неправильности оставался, портил Великой Матери впечатление даже от вроде бы мудрых и благородных поступков этих горе-драконов, промежуточных существ.

Вырождение. Вырождение драконьего племени — вот что они такое. Пятно на светлом имени клана Драеладра.

Жаль, очень жаль, что не бывает драконьих имён вовсе без пятен. Ведь в остальном имя Драеладра — самое лучшее. Имя Рооретрала — куда более уязвимое и для враждебной магии, и для собственных уклонений с верного маршрута полёта. Но что за парадокс: клан Рооретрала — гораздо сильней. Потому и сильней, что в нём нет этих жалких полукровок, возвращающихся из поколения к поколению.

И вот теперь одна из таких полукровок должна родить нового Драеладра, другая полукровка сделала о том предсказание, а третий полукровка стоит перед Гатаматар и рассказывает, что яйцо уже снесено.

Атака. Атака полукровок на цельный мир крылатых драконов — вот как это выглядит. Но по форме не придерёшься.

Знает Бларобатар, что сам имеет право считаться драконом. Знает, что крылатому дракону нельзя вменить факт рождения его яйца человечьей женщиной. Знает, что имя Драеладра может быть наречено любым родителем — крылатым, бескрылым — без разницы. Знает, что другие драконы обязаны подчиниться сильнейшему имени. Слишком он много знает.

И о том, что Гатаматар послала двоих воспитанников проверять слух о предсказании провидицы Бланш — об этом её собеседник наслышан тоже.

— Я разведчик, — открыто улыбнулся Бларобатар, — нам, разведчикам, положено уметь разузнавать важные новости. К провидице посланы Громобомбар и Финдарокрег — не так ли? И на мой взгляд, Финдарокрег послан напрасно, так как принадлежит к роду Рооретрала и не сможет беспристрастно воспринять послания её провидческого дара. Рождение Драеладра рушит кое-какие надежды его клана…

Бларобатар стоял перед Матерью-Драконицей прямо, без откровенного вызова, но с некоторым на него намёком, говорил уверенно. На чём держится эта уверенность, крылатому дракону трудно представить. С двуногого дракона должно бы сбить всякую спесь уже простое осознание того, что если его «забудут» забрать отсюда, он так и останется в небесном дворце Гатаматар, будет слоняться по подавляюще огромным его пещерам без малейшей надежды на возвращение. Не страшно?

Вот простым-то людишкам без претензии на драконство — им было бы страшно. Хотя возможности у них примерно одни и те же.

А разница-то лишь в одном. В надежде, что Драеладров клан обязательно поддержит свою родню.

— Так говоришь, яйцо уже снесено? — переспросила Гатаматар, возвращаясь к одной из прежних реплик собеседника.

— Совершенно верно, — не моргнув глазом, сказал Бларобатар.

Может, и правда. От испытующего взгляда драконицы полукровка не отводил взгляда, словно приглашая читать в его глазах на манер провидицы Бланш. Да только что в них прочтёшь, в человеческих-то глазах: по ним даже сама провидица, и та не читает.

А всё почему? Человечьи глаза лживы.

* * *

— Гарпия, — произнесла Бланш. — Я увидела в глазах гарпию.

Обращалась она к Громобомбару, но ответил Финдарокрег:

— Что за чушь? Нет у меня в глазах никаких гарпий.

Можно подумать, какие-то драконы способны заглянуть в свои глаза с той стороны. Финдарокрег вёл себя глуповато, и даже спутник внимательно на него посмотрел. Посоветовал:

— Успокойся.

— Нет, правда: гарпий в моих глазах нет! Она лжёт!

Бланш, по-прежнемк обращаясь к Громобомбару, заметила:

— Мне кажется, твой приятель из клана Рооретрала имеет личный интерес в том, чтобы обвинить меня во лжи. Ведь если я не видела гарпию, то, получается — и рождения Драеладра тоже могла не видеть. А значит, можно смело требовать смены правящей династии. Не о том ли сейчас печётся Рооретралов клан?

— Ну а ты-то зачем смотрела в его глаза? — спросил Громобомбар. — Он ведь тебя о том не просил.

— Мы, провидицы, работаем не только по запросу, — жёстким тоном ответила Бланш, — иногда нашими действиями руководит сама истина. Чтобы мы вовремя получили от неё послание.

— Посмотреть в глаза Финдарокрега и увидеть там гарпию — послание истины? — усомнился Громобомбар.

А его товарищ добавил:

— Очень странное послание, учитывая, что гарпий не бывает.

Особый комизм его словам придавали опущенные на глаза непрозрачные шторки век.

Теперь он в присутствии Бланш будет всегда так жмуриться?

— Если гарпий не бывает, — играючи поймала дракона провидица, — отчего было так сильно пугаться увиденного мной?

Воспитанник Гатаматар протестующе фыркнул — разумеется, в знак того, что уж он-то не из пугливых. Но и фыркнул как-то неубедительно.

— Если гарпий не бывает, — продолжила Бланш, — зачем прятать глаза?

— Чтобы ты не видела в них то, чего нет!

— Но если я вижу то, чего нет, поможет ли сокрытие глаз? То, чего нет, я преспокойно могу и без глаз увидеть, разве не так?

— Без глаз, наверное, не можешь, — запутался Финдарокрег.

И тут же, во мгновение ока просиял, обратился к товарищу:

— Ты слышал? Она сама призналась, что видит то, чего нет!

К этим бы словам, да чуток артистизма — и Бланш бы, пожалуй, раскаялась, что взялась за доказательство от противного. Но артистической лёгкости манипулирования словами у Финдарокрега не было и в помине. Тяжнловесные измышления не могли убедить его спутника, который, на счастье Бланш, принадлежал к одной из чистых ветвей клана Горпогурфа.

— Нет, — возразил Громобомбар, — она не призналась.

Рооретралов зажмурившийся родич собрался было спорить, но передумал. Понял: если товарищ решил соблюдать нейтральность, непросто его убедить в очевидной заведомой чепухе.

Как-никак, Громобомбар собственными ушами слышит, в чём провидица признаётся, а в чём нет. И не спешит полагаться на чужие выводы.

— Не призналась? — лицемерно вздохнул Финдарокрег. — Что ж, наверное, я перепутал. Не обращай внимания, мой друг. Просто когда на род Рооретрала возводят напраслину, меня переполняет вполне понятное справедливое негодование.

— Напраслину? — прицепилась к неосторожному слову Бланш. — В чём напраслина?

— Действительно, в чём? — невольно поддержал её Громобомбар.

— Да в том, что наш род никакого влияния гарпии не испытыает, а она говорит, будто это так! — выпалил зажмуренный дракон.

И сам-то не заметил, как проговорился.

Обвинила ли Бланш хоть бы в чём-то подобном его род? Может, и собиралась, но пока не сделала этого. То, что она успела увидеть в быстро спрятанных глазах — огромную гарпию, раскинувшую оперённые крылья над сбившимся в покорную стаю крупнейшим драконьим кланом — этого она высказать попросту не успела. Только и вымолвила: «Гарпия. Я увидела в глазах гарпию». И всё. Больше ничего не успела.

И ни в чём не обвинила ничей род.

Громобомбар — крылатый дракон с характерной для них абсолютной памятью — он-то уж точно не мог усомниться в том, что слышал от Бланш, а чего не слышал. Потому снова возразил:

— Нет, послушай: она такого не говорила.

— Нет, говорила! — как-то пронзительно-жалко, вовсе не по-драконьи взвизгнул Финдарокрег.

Не таким ли голосом говорят гарпии? Да и движения у них, должно быть, очень похожи. Да и поза — точно у вороны над падалью…

Бланш окинула внимательным взором на зажмурившегося дракона-посетителя. Ну точно ведь: жмурится зря! Всё, что скрывает в тайниках глаз, отменно выражено в тоне, движениях и позе.

— Нет, говорила, говорила, говорила! — продолжал кипятиться визжащий дракон, количеством одинаковых слов тщась восполнить их легковесность. — Ах ты мерзкая клеветница! Ты достойна жестокой смерти! Ты умрёшь!!!

Он что, серьёзно? Тут Бланш, кажется, впервые за весь разговор по-настоящему забеспокоилась. От посланцев Гатаматар ожидаешь многого — но как правило, не угрозы немедленной расправы.

— Финдарокрег, да что на тебя нашло! — встревожился и Громобомбар. — Какая такая клеветница, ты о чём?

Визг дракона с опущенными веками стал громче и пронзительнее:

— Замолчи! Ты с ней заодно!!! — а когти заскребли заиндевевшую каменистую почву отшельничьего небесного островка.

Однако, рехнувшийся дракон — это бывает очень страшно. В особенности, как подумаешь, что могла не успеть испугаться, а тебя уже нет. Долго ли полоснуть острым когтем по незащищённой шее?

А ведь что стоило Гатаматар, которая провидицу недолюбливает, не уравновешивать Финдарокрега более лояльным спутником, а прислать двоих таких финдарокрегов. Тогда бы они спорили не о правомерности обвинения Бланш в клевете, а лишь о том, кому первому её порешить.

Финдарокрег совершил попытку. Он распахнул глаза, но сделал это лишь для того, чтобы верней дотянуться до провидицы когтистой лапой. В миг, когда он атаковал, в его безумных глазах надсадно хохотала гарпия.

Провидица чудом увернулась от удара. Отпрыгнула в самый последний момент, упала, больно проехалась плечом по камням. Вскочив на ноги, едва не пропустила повторную атаку.

Всё потому, что прикипела взглядом к картине, представшей в глазах одержимой твари. Там гарпия жирнела, набирала силы, а подвластный ей клан хирел, истончался.

Фигурки драконов худели, превращались в чешуйчатые мешки с костями — но ни один не выбрался из под осенившего их шатра оперённых крыльев. Жались к своей правительнице, дрожа от холода и благоговения, заискивающе улыбались больными редкозубыми пастями.

Да ведь Рооретрала надо спасать!

Между тем дважды промахнувшийся Финдарокрег расправил крылья, тяжело подпрыгнул. Известно зачем — чтобы спикировать на провидицу с высоты, наверняка достать её с лёту. Эту попытку безумца пресёк опомнившийся его товарищ. Метким ударом крыла подсёк его прямо на старте, навалился сверху, прижал к заиндевевшим камням отшельницьего островка, зашипел разъярённо:

— Прежде, чем будешь взлетать — охолодись!

— Ты пожалеешь! — с визгливыми нотками рычал обездвиженный.

— Громобомбар, — сказала Бланш, — ты сам видишь, что с ним происходит. Уведи его отсюда, будь добр. И проследи за тем, чтобы он сюда не вернулся, пока вы не доложитесь Гатаматар. Если же не получится… Что ж, ты и сам знаешь, что ей стоит поведать о нашей встрече.

* * *

— Великая Мать, он нагло лжёт, чтобы выгородить свою лживую бабушку, — прошелестел в ушах Гатаматар едва слышный шёпот.

Известно кто — новый Рооретралов посол старается. Зовут его Пендрамор, но выступает он не от своего имени, а от всего клана. И, кстати, старается зря, ибо перестарался. Чего добивался: настроить Гатаматар против полукровок? Так она и была против них настроена. Но имела серьёзные основания, а не те досужие измышления, которыми её потчует клан Рооретрала.

Бланш соврала? С чего бы это вдруг? Слух пущен раньше, чем она смотрела в глаза Яндротару? Кто и каким путём сумел бы подобное утверждение проверить?

— У Рооретрала появились новейшие секретные способы, — ухмыляется шёпот посла, — мы теперь точно знаем, кто врёт, кто не врёт, а кто врать собирается. Так вот, мы доподлинно знаем: Бланш собиралась врать.

Гатаматар отмахнулась крылом от посла, как наземная корова хвостом от назойливой мухи. Послушай заинтересованную сторону и подели на восемьдесят четыре — и то на треть ошибёшься.

Однако, хоть отмахивайся, хоть не отмахивайся — муха не отстанет.

— Запомни мои слова, Великая Мать, — не унимался посол обеспокоенного клана, — провидица Бланш собиралась сказать о близком рождении Драеладра ещё тогда, когда не надеялась что-либо увидеть! Когда же увидела в глазах Яндротара свою лживую весть — сама удивилась!

Фу ты, какие глупости!

— Слышишь ли ты, Блароботар, что мне сейчас шепчут? — спросила драконица громко, даже вызывающе громко.

— Слышу, — безмятежно ответил полукровка.

— И тебе есть, что ответить?

— Не в моём обыкновении, Великая Мать, отвечать на глупости.

Что ж, достойный ответ. Очень неплохо для полукровки.

— Наглая ложь! — снова зашипело в ушах. — Трусливая ложь!

«Наглая трусливая ложь»? Наглостью Бларобатара Божества-создатели не обделили, это да, но страха — нет, незаметно. В чём-то едва уловимом — в тоне, жесте, позе — тревога бы проступила. Раз её нет, нет и смыла подозревать ложь. Ибо откуда, в конечном счёте, берётся лживость, как не от избытка страха?

Уже то, что Бларобатар перед Матерью-Драконицей мог держаться прямо, в общем-то хорошо о нём говорило. Будь он подлым лжецом, то боялся бы, наверное, прогневить драконицу такого ранга.

— Лжёт, лжёт, лжёт, мы свидетельствуем! — зашептало хором сразу несколько Рооретраловых прихвостней. Ну что ты с ними будешь делать?

— Замолчать! — рявкнула Гатаматар.

Всякий шёпот испуганно смолк, а она сказала:

— Кто-нибудь один, кто имеет имя, пусть произнесёт сказанное в голос! И тогда я обяжу Бларобатара ответить.

Вызвался, к её удивлению, не посол клана, а не самый именитый Рооретралов родич — давний воспитанник Трембизолор.

— Все мы имеем славные имена, — сказал он, — да не всякому имени стоит снисходить до общения с полукровкой. Да, мы настаиваем, что весть о скором рождении нового Драеладра получена обманным путём.

Гатаматар кивнула Бларобатару. Тот произнёс.

— Предсказание получено. Оно правдиво. О чём толковать?

Гатаматар заметила:

— Прочитанное по глазам дракона, наверное, можно проверить. Но для того нужна другая провидица. Не менее надёжная в предсказаниях, чем Бланш. Есть у вас такая, драконы Рооретрала?

— Нет, — вывернулся Трембизолор. — Мы не ставим под сомнение увиденное. Мы сомневаемся в беспристрастности и доброй воле провидицы. Мы считаем, что она собиралась совершить предсказание раньше, чем получила подтверждение в глазах Яндротара. То есть — выигрывала время.

— Она выигрывала время, или всё же клан Рооретрала его проиграл? — обманчиво невинным тоном уточнил Бларобатар.

Что ж, хорошо отбивается. Впрочем, позиция соперников логически заведомо уязвима. Если бы со сменой династии поторопились, если бы она была закреплена решением Совета Старейшин — рождение нового дракона в отставленном от верховенства роду Драеладра ничего бы не изменила. Но по причине ли строгого следования драконьей традиции?

Нет, по причине ошибки Совета Старейшин, которую себе дороже было бы исправлять. Пока старейшая династия имеет шанс, она имеет и приоритет. О том Рооретралов клан хоть и не может забыть, но предпочитает не упоминать. Притворщики.

— Мы настаиваем, что Бланш хотела ввести совет в заблуждение, и если бы не нашла подтверждения в глазах Яндротара, всё равно бы… — скучно забубнил Трембизолор, заранее понимая, что никак своего тезиса не докажет.

— Я не знаю вашего источника сведений, драконы Рооретрала, — молвил Бларобатар, — но если таковой и есть, утаивание его от Великой Матери — само по себе преступление. И если даже предположить, что Рооретрал, воспользовавшись преступно сокрытым источником, сумел проникнуть в глубину мыслей провидицы Бланш — что это нам докажет? Только то, что у провидицы есть больше знаков для истолкования, чем только драконьи глаза. Я допускаю, что предварительные сведения о грядущем рождении Драеладра провидица получила ранее — менее надёжными методами. Потому-то, желая себя проверить, она заглянула в глаза Яндротара как более надёжный источник. Что в этих действиях должно смущать Мать-Драконицу?

Браво, полукровка!

Когда опытный переговорщик Трембизолор замолчал, не в силах подобрать новый довод, в спор неожиданно вмешался юный Мадротор. Как всегда, ни у кого не спросил позволения: ни у Гатаматар, ни у светил дипломатии своего клана.

Взвившись над местом, где он возлежал, на полтора своих корпуса — ради дешёвого эффекта, чтобы не окрылённому Бларобатару приходилось смотреть на него снизу вверх — красный дракон принялся ожесточённо спорить. По сути же, он повторил слово в слово все аргументы Трембизолора, только что опровергнутые находчивым полукровкой.

Ах, Мадротор, Мадротор… Этот дракон берёт натиском и нахрапом — имя у него такое. Но натиск и нахрап не во всех случаях срабатывают. Против сильных же спорщиков — не срабатывают никогда.

Расчёт Мадротора на эффект высоты также не оправдался — Бларобатар на него так и не посмотрел. Вместо того сказал прежнему своему собеседнику:

— Трембизолор, ты отбрасываешь цветастую тень. Она слишком самостоятельна, и не раз ещё тебя подведёт.

— Ты заплатишь за эти слова, двуногое ничтожество! — заверещала в воздухе тень и, приземляясь, попыталась двинуть Бларобатара крылом. Не удалось — всё-таки в зале было слишком много драконов, и тех, что расположились рядом с человечишкой, Мадротор задеть опасался.

— Остынь, Мадротор, — бросил тогда официальный посол Рооретрала, — скажу я.

Прозвучало солидно. Гатаматар с интересом подумала, что ж он теперь скажет. Но интерес быстро угас. Рооретралов посол упрямо повторял то, что ранее пытался нашёптывать на ухо, а также кое-что из того, что было им сказано наедине, в конфиденциальном полёте.

Совсем никакой фантазии — у целого клана! Правда, голос у посла поставлен неплохо, да и талант декламатора в наличии. Но то, к чему они приложены, начинает утомлять.

— Ты говоришь, яйцо снесено — это ложь! Ты говоришь, тебе не зачем лгать — есть, зачем! Ты для того говоришь, будто яйцо снесено, чтобы пророчество Бланш о снесённом яйце легче миновало проверку. Ещё бы: «зачем проверять пророчество, если мы можем проверить факт?». Но гнусная ложь всё равно остаётся ложью!..

— Скажите, посол, — преребил его Бларобатар, — если есть факт, почему бы Великой Матери в нём не убедиться?

— Так в том-то и дкло! — посол возвысил голос. — Проверить невозможно! У вас с провидицей Бланш и пророчества, и факты приводятся с опережением, — посол обернулся к Гатаматар. — Это так, Великая Мать, клянусь Рооретраловым тайнознанием! А значит, если мы даже все вместе прилетим в Ярал на инспекцию, и нам предъявят яйцо, снесённое женщиной Марципариной — что это докажет? Ровно ничего! Ибо яйцо Марципарина могла снести прямо сейчас, а рассказать о нём Бларобатар был волен три недели назад! То есть в период, когда Советом Старейшин решался вопрос, важный для всей нашей расы!..

Когда Гатаматар слушала эту версию событий в самый первый раз, в конфиденциальном полёте с послом, то невольно всему верила: звучит ведь правдоподобно!

Под влиянием той минуты она направила к старой Бланш Финдарокрега с Громобомбаром, а Бларобатара вызвала к себе на серьёзный разговор. Если низкие полукровки благородными драконами пойманы на лжи, надо сразу же строго разобраться, ведь так?

Непосредственно перед разговором с Бларобатаром посол опять изложил ей всё ту же версию событий. Она по-прежнему казалась убедительной, хотя однообразное повторение доводов показалось унылым.

Разговор с Бларобатара Великая Мать начала с подозрений, которые человечишка долгое время не мог развеять. Ведь он отрицал очевидное, как казалось тогда.

Что же случилось дальше? Пожалуй, вот что: посол начал шептать, и тем всё испортил. Зачем он шептал Гатаматар всё те же дважды слышанные ею слова? Подсказывал верные решения? Если подсказывал, значит, не верил, что Мать-Драконица способна их принять самостоятельно. Значит, пытался что-то решить за неё саму.

Он думал, Гатаматар это понравится?

Нет же, Гатаматар в тот момент понравилось истинно драконье достоинство и ум, с которыми держался обвиняемый полукровка.

— Прошу прощения, Великая Мать, обязательно ли мне что-то отвечать на чушь, которая сейчас прозвучала?

— Нет, достаточно. Не стоит умножать чушь.

* * *

Сравнительно благополучно спровадив посланцев Гатаматар, провидица Бланш отправилась в свой отшельничий домик и первым делом отогрела ладони о кирпичные стенки недавно погасшей печки.

Долгий вышел разговор. Долгий и неприятный. То-то и промёрзла до старческих костей. С крылатыми-то драконами в домишке не побеседуешь. Приходится торчать снаружи, на голом, как блин, небесном островек, открытом холодным ветрам. Этак никакая телогрейка не спасёт.

Ну да к морозу провидица привычна. Если бы не другой мороз, внутренний, который прячется под одеждой, тревожно щекочет спину, ознобом ползёт по коже, а то и сжимает желудок окаменевшим кулаком.

Страх! Давненько ты не посещал старуху.

Ведь подумать только: живёшь на отшельничьем островке среди безбрежного неба. Кто здесь бывает, кроме любимого внука? Кого внук пришлёт, тот и бывает. А кого не пришлёт, тот едва ли найдёт дорогу.

Остров «Новый Флёр» — маленький, никому не нужный. Идеально пустой, если не считать домика Бланш да мостков, заменяющих пристань небесным замкам. Идеально незаметный почти отовсюду.

Хорошо здесь прятаться, когда тебя ищут. Намного хуже — когда найдут. Место уединённое — ведь убьют, и никто не заметит!

Да, убить могли, и совсем недавно. Хорошо, что из тех двоих драконов чересчур справедливая гарпия стояла в глазах лишь у одного.

Бланш успела развести огонь в печи и поставить кашу, когда крышу домика сотряс резкий удар. Какое-то мощное тело стучало в неё со всей дури. Судя по мощи и дури, это вернулся Финдарокрег.

А что же Громобомбар? Ведь просмила его, так просила!

Провидица тайком выглянула в окно и увидела, как её недобрый знакомец делает второй заход. На сей раз удар по крыше был гораздо сильнее. Когтистая лапа, скрежетнув по кирпичной кладке, снесла печную трубу. Мелкие обломки кирпича накрыли печной очаг, загасили огонь, присыпали котелок с кашей.

С третьего захода свирепый Финдарокрег сорвал с дома крышу.

— Человечишка хочет спрятаться? — злобно захохотал он с небес прямо в лицо Бланш, неловко вжавшейся в стену в тесном закутке между столом и печкой. В безумных его глазах издевательски кривлялась гарпия.

Раз — и метким ударом крыла дракон развалил стол:

— Так будет с каждым! С каждым поганым выродком-полукровкой! С каждым Драеладровым выкормышем! Передавим по одному!

* * *

Из двоих драконов, посланных Гатаматар для учинения опроса провидице, обратно вернулся только один. И в каком виде: израненный, с порванными крыльями и навсегда потерянной ногой.

Несчастный возник в просвете главной пещеры Небесного дворца Гатаматар как раз под конец убедительного разгрома Бларобатаром последних доводов опоздавшего возвыситься клана.

— Не стоит умножать чушь, — сказала тогда Великая Мать, надеясь подвести итог. Но вместо итога влетел Громобомбар.

Влетел и упал, закатив глаза. Лишь из последних сил обернул обрывками крыльев кровоточащий обрубок ноги.

— Что случилось? Где Финдарокрег? — пыталась допрашивать воспитанника Гатаматар.

Тот был не в состоянии ответить.

— Нужен целитель! Немедленно! — послышались голоса.

— Я целитель, — склонидся над рухнувшим телом Бларобатар, — вернее, что-то в их ремесле понимаю.

— Целитель? Да он убьёт его! — истошно завопил Мадротор.

Алазарт ему с наслаждением врезал лапой. И хороший вышел удар: тугой, размашистый. Гатаматар такие удары уважает.

Что делал полукровка Бларобатар? Почти то же, что и сам раненый. За неимением других средств он резал кинжалом обрывки кожистых крыльев, чтобы верней обернуть ногу.

Перевязал, затянул — и кровь течь перестала. Надо надеяться, не потому, что вся уже вытекла.

— Что с Финдарокрегом? Что с Бланш? — в который раз спросила Великая Мать.

И дождалась. Глаза Громобомбара раскрылись, он явственно произнёс:

— Финдарокрег на неё напал.

* * *

Старая Бланш если в молодости и была одарена ловкостью, то за последующие годы с этим даром успела распрощаться. Не старушечье, вроде, дело сигать от преследователей в разбитые окна.

Оказалось, и старушечье тоже.

Финдарокрег совершил посадку прямо внутрь дома и старательно раздавил мускулистыми лапами всю деревянную мебель Бланш. Раздавил бы заодно с мебелью и её слабые кости — но уж тут она не далась, выпрыгнула в окно. Истязатель не стал её сразу преследовать. Зачем? Да куда она денется с небесного острова?

Небесный — он не наземный. Оттуда, по крайней мере, можно убраться вплавь. А отсюда — необходима дружественная спина дракона, либо целый воздушный замок. Без внешней помощи не уйти, не то умрёшь от страха и безнадёжной скуки в долгом свободном падении.

Финдарокрегу нравилось крушить пожитки Бланш прямо у неё на глазах. С одной стороны, хорошо, что у отшельницы не было ничего ценного. С другой стороны, уж она то догадывалась: чем больше нашлось бы предметов, тем дольше отсрочка.

Отсрочка перед тем, как одержимый дракон вплотную займётся тобой.

Хорошее ли дело отсрочка перед верной погибелью? Это ещё как посмотреть. С одной стороны — удлинение безнадёги. С другой — ведь может ещё произойти что-нибудь сомнительно-чудесное, которое не даст тебя в обиду. То, чего почти не бывает, но тоже имеет свой шанс.

Увлёкшийся погромом Финдарокрег не сразу заметил, что Бланш пропала. На самом деле не пропала, конечно, просто неплохо спряталась: забралась под ту самую крышу, которую безумный дракон снёс с дома сразу по возвращении.

— Провидица, ты где? Выходи! — закричал он страшным готосом.

Верно, надеялся, что Бланш испугается голоса и выйдет к нему на расправу. Она-то изведала испуг, но на голос его плевать хотела. Не пошла.

Пришлось Финдарокрегу разыскивать её самостоятельно.

Пока он её искал, произошло чудо: откуда ни возьмись налетел весь израненный дракон Громобомбар и точныи движением мощных челюстей откусил неразумную голову с его глупо задранной шеи.

* * *

— Почему Бланш тебя не перевязала? — недоумевал Бларобатар, когда Громобомбар сумел уже изложить происшедшее более-менее связно.

— Не решился приземлиться, — признался тот. — Крылья едва держали, толчковая нога потеряна, думал, стоит расслабиться — уже не взлечу.

Что ж, Громобомбар поступил единственно разумно. После неудачного для него воздушного поединка с товарищем всё же вернулся на островок Новый Флёр и спас от смертоубийства провидицу. Стоило ли ему там совершить посадку? Зависит от верности оценки собственных сил. Но то, что воспитанник выбрал скорее лететь предупредить Великую Мать, говорит о его достойном воспитании.

— Но чем объяснить то неистовство, в которое впал Финдарокрег? — этого Мать-Драконица всё же не уяснила.

— Его раздраконило упоминание о гарпии. Он почему-то сам соотнёс его со своим кланом, и сам же обиделся… — припомнил раненый.

Бларобатар же сказал с мрачной серьёзностью:

— Великая Мать, я прошу поскорее забрать провидицу с разорённого острова и на какое-то время дать ей крылатую охрвану. И чтобы в составе посланных к ней не было никого из клана Рооретрала.

— Я протестую! — возмутился посол клана. — Рооретрал не должен отвечать за поступки всякого полоумного отморозка.

— Протест понятен, но мы лучше перестрахуемся, — сказала Гатаматар.

Посол Рооретрала снова завёл свою заунывную песнь, и Мать-Драконица собралась уже под неё заснуть, когда Бларобатар обратился к ней со свежей просьбой.

— Мать-Драконица, — молвил он, — я, как все видят, являюсь драконом лишь по происхождению, а потому лишён одной из важных привелегий своих крылатых собратьев. Я говорю о возможности конфиденциальных прогулочных полётов…

— Да, — пошутила Гатаматар, — с тобой конфиденциальный полёт возможен лишь один, и в одном направлении — строго вниз.

Битком набитый драконами зал рассмеялся, но Бларобатара насмешка не смутила. Он продолжал, обращаясь уже не только к Гатаматар, а ко всем присутствующим:

— Однако же, я имею для Драконицы-Матери конфиденциальные сведения, прямо касающиеся последнего происшествия с провидицей. Поэтому я прошу присутствующих на время вылететь из этого зала, либо закрыть уши, либо же просто сделать вид, что ничего не слышали. Думаю, и последнего будет достаточно.

Гатаматар зорко оглядела зал. Никто не покинул дворец, никто не стал затыкать уши, но все отвернулись от неё и Бларобатара. Что ж, условная конфиденциальность соблюдена.

— Мои сведения касаются ленендарной фигуры гаприи, а также давнего и сегодняшнего состояния клана Рооретрала…

Посол страдальчески скривился, а Мадротор негодующе зарычал, но оба вовремя вспомнили, что ничего не слышат — и притихли.

— … а начну с банального утверждения, что раз провидица узрела гарпию, то ей стоит поверить. Каковы извечные, известные нам из легенд, атрибуты гарпии? Самые явные — осуждающий взгляд и характерный издевательский смешок. Гаденькое подхихикиванье, способное усиливаться до злобного хохота. Улавливаете ли вы нить рассуждения, Великая Мать?

— Улавливаю, — сказала Гатаматар, — ты хочешь сказать, что в самом имени Рооретрала отпечатано влияние гарпии? Что ж, интересная мысль.

— Это не всё. В людском легендарном своде (а другого мы не имеем) успешная битва с гарпией признаётся заслугой Кёсма из Алахара — человека, в своё время породнившегося с Драеладром посредством женитьбы на его сводной сестре Кешле, дочери Ашогеорна…

— Хорошо. Пропустим подробности.

— …что же касается самого Драеладра, то с гарпией он как будто бы не сражался. Но так ли это? Я утверждаю — нет!

— Легендарный Драеладр вышел на поединок с гарпией? Это что-то новенькое! — захихикал несдержанный Мадротор, забыв, что его здесь нет.

— По легенде, Драеладру принадлежит заслуга расколдования основателей трёх родов: Рооретрала, Ореолора, Горпогурфа, — вёл свою линию настойчивый Бларобатар. Сделал он это, опираясь на познанный в личном испытании драконий праязык, а также на волшебный ресурс Великой Кости Вселенной, также именуемой Лунным Пламенем…

— Долговато он говорит, а, Великая Мать? — язвительно произнёс Рооретралов посол. — Можно уже открывать уши?

— Рано, — парировала Гатаматар, — заткни их снова.

— Если считать, что заклятие «злобного хохота» наведено гарпией (или, возможно, кем-то более могущественным, но при её посредстве), то расколдования Рооретрала само по себе может расцениваться как удар Драеладра по силе гарпии, — продолжал Бларобатар, ничуть не заботясь о сокращении своей речи, — причём о действенности удара можно судить по тому факту, что до последнего времени — на протяжении долгих столетий властвования династии Драеладра — гарпия не поднимала голову.

— Сейчас, стало быть, подняла? В чём это видно и почему? — Гатаматар уже заранее понимала, что выслушает всё, сказанное Бларобатаром, но не хотела выглядеть пассивным слушателем.

— Начну с причин, — ответил разумный полукровка, — это, во-первых, потеря Лунного Пламени, за которую ответственен э… ныне безымянный серый дракон…

Ах да, припомнила Гатаматар, потому-то и стал безымянным, что был за такое ответственен.

— …во-вторых, смерть последнего властвовавшего Драеладра и реальная опасность, что династия прервётся. Вы помните, Великая Мать, что его смерти предшествовало? Помните ту тучу падальщиков, которая собралась над его островом и тем самым потребовала от людей из Ярала организовать сменное дежурство наёмных охотников?

Да, Гатаматар помнит:

— Продолжай!

— Ну так вот: падальщики, как и шакалы — это животные, находящиеся в подчинении гарпии. Есть даже идея, что они — пряиые её порождения.

— Смешно, — сказал посол Рооретрала и захихикал. — Извините, Великая Мать, я о своём.

— И я о своём! — сказал Мадротор и захихикал тоже.

— Что же касается современных проявлений гарпии в нашей жизни, то назову два, в которых полностью уверен. Первое — необычное поведение Финдарокрега…

— Ну, это частность! — вымолвил Рооретралов посол и даже не осёкся.

— …второе — необычный симптом, развившийся ныне в клане Рооретрала. Большинство драконов в нём… подхихикивает.

Бларобатар дал понять, что закончил, а клан Рооретрала кинулся отвечать. Первым подал возмущённый голос краснокрылый Мадротор:

— Так называемое «подхихикивание» Рооретрала — это полный бред! Я сам проверял и результат проверки доложил Матери-Драконице! Никто у нас не хихикает! Никто и никогда, — и он захихикал, невольно опровергая собственные слова.

— Согласен с юношей, — пробасил и посол клана, — это ваше «подхихикивает» — полная чушь. О ней нельзя говорить без смеха! — и он, не скрываясь, захохотал тоже.

Миг — и весь клан Рооретрала, включая и драконов смешанных кровей, разразился злобным заразительным хохотом.

Отсмеявшись, посол с издевкой сказал о Бларобатаре:

— Юноша далеко пойдёт! Как он ловко ввернул это требование «разговора наедине»! Ляпни он что-то при всех против нашего клана — мы б его живо привели в чувство. А так получилось — при всех, но «никто не обязан слушать». И знай клевещи напропалую…

А Мадротор подскочил к Бларобатару и сказал от себя — хотя, может, и тайные планы клана выболтал:

— Думаешь, нас обыграл, да? Не выйдет! А тебе теперь несдобровать. Знай: скоро родится настоящий дракон, и назовут его Бларобатаром. Смекаешь, червь? Он родится, а ты и знать не будешь. А когда он вырастет и окрепнет, тебе придётся с ним сразиться. И не захочется, ха-ха-ха, но придётся! Ведь не могут одновременно жить два дракорна одного имени!


Глава 16. Империя наносит ответный удар

Эрнестина Кэнэкта за годы службы в разведке наработала коё-какие способы облегчать бремя начальнической ответственности. Так, в моменты особо тревожных неопределённых предчувствий она привыкла советоваться с Бларпом Эйуоем. Тот мог порой и сам сориентировать, а нет — так всегда был готов слетать на ближнее небо, к одинокой провидице Бланш.

Былая привычка себя оправдывала, но пора отвыкать. Слишком уж много времени она потеряла в этот раз, поджидая Бларпа. Который, вместо того, чтобы вовремя вернуться в Ярал, зачем-то отправился в Бегон, а оттуда — прямиком на званый приём к самой Гатаматар.

Когда же Кэнэкта его, наконец дождалась, Бларп оказался ну очень сильно занят своими трудностями — и не подступишься. Скорее впору собственное плечо подставить.

Что-то случилось — именно с провидицей Бланш. Если и не с ней самой, то с её домом. Ураганом, что ли снесло?

— Я просил бы тебя помочь, — сказал Эйуой, — мне нужно срочно подобрать бригаду, способную быстро возвести строение на готовом фундаменте. Мне нужны мастера-каменщики, столяр, плотник-мебельщик, печник, обязательно — кровельщик… Да, хотелось бы, чтобы кровельщик имел опыт установки заговорённых крыш.

— Заговорённых от чего? От молнии, от ураганного ветра?

— От хулиганского драконьего нападения, — отшутился Бларп.

Ну что ж, не хочет говорить — и не надо.

Требуемые мастера у Кэнэкты были. Как-никак, разведка в Ярале — это прежде всего большое хозяйство.

— К завтрашнему утру пришлю, — пообещала она.

А по своему вопросу? Что ж, хоть как того не хотелось, но надо лично лететь в Саламин.

* * *

— Корабли Кьяра потоплены? — недоверчиво переспросила Бац.

Ангелоликая рассмеялась, оскалив остренькие зубки:

— Поглядите-ка все сюда! — она подняла искорёженное медное блюдце и продемонстрировала дыру с развороченными краями в её днище. — Чем не морская посудина?

— Дырявые суда обычно тонут. Это и в пустынях Уземфа неплохо уяснили, — хихикнула госпожа Лейла. — Как по мне, очень убедительно! — и, вдохновлённая, продекламировала пару строк из ранних своих поэм — о том, как корабли лежат разбитые, а сундуки стоят раскрытые, а изумруды и рубины очень дорого ценятся на рынках некрократии.

Оксоляна же смотрела на столешницу. Дыра в ней была покрупнее, чем в блюдце. Настолько крупнее, что дрожь пробирает; притом интересно взглянуть, что же зияет в полу…

— Это крепкий дом. Один из старейших в Саламине! — похвасталась госпожа Лейла. — Когда я выбирала место для нашей резиденции, то учитывала и сегодняшнюю церемонию, — она обернулась за похвалой к Ангелоликой и за восхищением к девочкам из септимы Оксоляны.

Но Мад Ольгерд ответила ей лишь сухим кивком. Ей самой требовалась похвала. И много. Вся, которую только могли дать присутствующие. Всё ей, без остатка — восстановить силы. На церемонию ведь она больше всех потратилась. Ну?

— Что-то маленькая дырочка, — сказала тугодумка Клементильда, которая, конечно же, заметила отверстие в блюдце, но не обратила внимания на стол, — нешто от такой течи целый корабль потонет?

— Учтите, — быстро смекнула Лейла, за чьи ворота надо играть, — медь — это очень пластичный, женственный материал. В корпусах деревянных судов разрушения выйдут куда значительнее. Вот как в этой столешнице. К тому же в нашей церемонии участвовала всего одна капля, а в той сотне пузырьков, которые мы раздали пиратам-любовничкам все без остатка — ну капель по семьдесят на пузырёк. И в каждой капле заточён самостоятельный малый стихийный дух. Каждый начнёт прорываться к морю отдельно от остальных, а им навстречу восстанут большие духи, издревле заточённые некромантеми в донных впадинах — представляете, как бабахнет!..

— Уже бабахнуло, — поправила Ангелоликая, — одновременно: и у нас, и там, на кораблях Кьяра в открытом море.

— А что, было сто пузырьков? — спросила царевна. — Надо же, я раздала только восемь, другие, по-моему — и того меньше… — вроде бы спешила поздравить Ангелоликую, а слова вышли о другом.

— В миссии нам помогали другие септимы, — напомнила речистая госпожа Лейла, — в каждом заведении по семёрке, итого семьдесят семь. Их главная функция была посылать клиентов нам, но многие и на местах отличились. Точное число розданных флаконов есть в протоколе (позволите, Ангелоликая?). - хозяйка заведения зашуршала бумагами. — Ага. Роздано — сто четыре. Осталось — шестнадцать. Вылито в море перед обрядом — шестнадцать.

— Я только надеюсь, что правильным людям роздано! — добавила Оксоляна. И снова упустила возможность в числе первых похвалить Мад. Как-то не верилось в лёгкость, с которой они справились с целой морской армадой. Не случилось ли где подвоха?

— На что ты намекаешь, милочка? — на сей раз Лейла восприняла её реплику, что называется, «в штыки».

Штыки — это такие съёмные части кранглийских алебард, которые можно применять и как простые кинжалы. Судя по дистанции, которая сразу возникла, Лейла сейчас «примкнула» свои штыки, чтобы не подпустить Оксоляну на полную длину своих алебард. Но докопаться-то надо?

— Я говорю лишь о том, что за каждую свою бутылочку я отвечаю, — как можно спокойнее вымолвила царевна, — каждая из них — любовный подарок единственному мужчине, который они обязались хранить у самого сердца и с другими дамами не расходовать. К тому же каждому из моих единственных любовников (всем восьми) было доведено следующее: бутылочку надо хранить при себе, в близком контакте с телом, иначе она сразу потеряет свои целебные свойства. Ни в коем случае не передавать её другому, не оставлять без присмотра на берегу, не расходовать на частые втирания…

— К чему повторять обязательство, которые дали все присутствующие участницы боевой септимы? — ледяным тоном спросила Лейла.

— Ну, за себя-то и за своих девочек я спокойна, — и всё-таки Оксоляна выразительно поглядела на Клементильду и на Рюх.

— А за остальные септимы спокойна я! — припечатала Лейла.

Ангелоликая, так и не дождавшаяся бурных поздравлений (что нам, жалко, что ли?), запоздало вмешалась, чтобы положить конец перепалке:

— Не ссорьтесь, дорогие мои. Мы сделали сегодня великое дело, и все мы запомним этот прекрасный день. Я верю, что все наши силы сработали как нельзя лучше. Я верю, что каждая из боевых септим следовала инструкции в самой скрупулёзной точности. Верю, пусть и не могу этого гарантировать, — Ангелоликая тоже посмотрела на Клементину и Рюх, и те покрылись пятнами от неравномерного прилива к коже бальзамов. — А ещё я верю себе. И я знаю, что все сто четыре флакона в нашей церемонии сработали! И я знаю, что там, где они сработали, не осталось ничего живого.

— Спасибо за всё, Ангелоликая… — с чувством прошептала царевна. Ух, наконец-то получилось.

— Благодарю вас за драгоценное ваше доверие! — добавила от себя и Лейла, но именно что добавила. Оксоляна-то успела раньше.

— Вместе с тем, — в этот миг тон Ангелоликой поменялся, стал крепче, но утратил оттенок благостности, — я помню и о требованиях необходимой осторожности. Сейчас, когда мы в Саламине сделали решительно всё, что могли, самое время уносить ноги. Да поскорее, пока пираты не опомнились. Мы только что потопили корабли Кьяра, но все ли пятнадцать потопили, или один всё же избежал общей участи — пока неизвестно…

Скорее, один избежал, с тоской подумала Оксоляна. И если какой избежал — то именно флагманский, тот, на котором остались в подлой своей недосягаемости капитан Кьяр и первый помощник Перес. Именно до этого корабля в её септиме никто так и не дотянулся. Ибо там — вот уж корабль уродов! — ни одна собака не заинтересовалась мёртвыми женщинами.

Что ж, тем скорее надо следовать указанию Мад. То есть, согласно малоизвестной в пустынях Уземфа поговорке, родившейся где-то здесь, на берегах моря Ксеркса, в рыбацкой и контрабандной среде…

Короче, «сматывать удочки».

* * *

Полёт от Ярала к Саламину на воздушном замке много времени не отнимает. Прилетела — и вволю проверяй свои неясные предчувствия. Нет, сначала, конечно, с верными людьми доберись до города из той глуши, где замок тебя высадил, запутай на всякий случай следы. Угнездись в том портовом притоне, который тебе верен, свяжись по приезде туда с Пересом и Кьяром, разошли распоряжения с мелкой портовой шпаной.

Вот на этих-то действиях время и набирается. Ускоряться — себе дороже. Саламин — город морских разбойников. К чужакам там относятся настороженно, либо, что намного хуже — с нездоровым интересом. То есть, с особым интересом, никак не совместимым с крепким здоровьем того, кем интересуются.

Если ты, или кто-то из твоих людей опознан как чужак — плати. Да-да, плати и живи дальше. Но есть одна тонкость: кто слишком щедро платит, тот тоже нарывается. Город откровенно разбойничий, здесь вам не Адовадаи.

Потому никаких прогулок на виду. Терпение, осторожность, оглядка.

Благо, на время твоего отсутствия в Ярале, с делами сносно справляется Дулдокравн.

Первыми госпожу Эрнестину, спрятавшуюся от лишних глаз в номере-люкс портового заведения «Битые склянки» посетили её главные представители в Саламине — Кьяр и Перес.

Кьяр — вежливо-предупредительный, общими повадками похожий на имперского морского офицера, каковым он, в сущности-то, и был. Но притом — опасный бретёр, способный хоть кого одолеть в честном, да и не очень, поединке. Пару-тройку лет назад, когда Кьяр набирал свои первые очки в Саламине, образ «добропорядочного» моряка многих ввёл в заблуждение. Потому-то теперь его считают особо хитрым и ловким притворщиком.

Перес — простой моряк из Адовадаи, выбившийся из портовых низов. Опирался на собственный характер и природный ум — их оказалось более, чем достаточно, чтобы выйти — по крайней мере, на вторые роли. Проявил себя уже здесь, в Саламине, а на родине имел мало жансов выдвинуться — «заедала среда». Там, в портовых низах Адовадаи, остался родной брат Переса, Гуго — так тот мало куда годился. По просьбе Переса и из сострадания Эрнестина Кэнэкта взяла его братца вышибалой в «Ржавый якорь» — в главный свой трактир в Адовадаи, по сути, в разведываиельный штаб. Кстати, Перес когда-то тоже побывал в «Ржавом якоре» вышибалой, но прослужил там не более недели. А Гуго — тому понравилось, он там надолго.

Когда тревоги и подозрения невнятны для тебя самой, особенно трудно перейти к из сути. Ждёшь от собеседника: вдруг натолкнёт тебя на какую-то светлую мысль в нужном направлении. Потому-то Кэнэкта начала с самого общего вопроса. Поинтересовалась у Кьяра, что происходит в Саламине.

— Я всё описал в посланиях птичьей почтой, — отозвался пиратский атаман, — а больше ничего не происходит.

Госпожа Эрнестина всё же попросила его повторить.

— Извольте. Мертвецов, по сравнению с прошлыми годами, в Саламине стало намного больше, что заметно и по обращению золотых некроталеров. Их источник — не только наши набеги на запорожские суда. Есть постоянный источник, не имеющий выраженной сезонности.

— То есть, мертвецкие деньги поступают в основном по берегу?

— Верно. У нас нет сомнения, что некроталеры тратятся на разведку.

— Что ж, разведчики мертвецов… Кто у вас на подозрении?

— По-прежнему, капитан Кидд. Его «Морской дьявол» частенько совершает рейсы без очевидной цели, в места, откуда не поднимешь наживы. Зачем — даже команда не понимает. Есть и некоторые другие капитаны, замеченные примерно в том же, но не с такой частотой.

— То есть, мертвецкие деньги идут твоим капитанам-соперникам?

— Мне они не соперники, но да, — заявил Кьяр.

— А на что другое, или на кого ещё, мертвецы могут тратить свои некроталеры здесь, в Саламине? — Кэнэкта исподволь выгребала к нужной теме. Ведь тревоги по полной глупости у неё не бывает. А «Морской дьявол» недоумка Кидда и Кьяру совсем не страшен, а главной разведчице Ярала — так и подавно.

— На что другое? Да хоть на трактиры портовые, — пожал Кьяр плечами, — да только это вовсе напрасная трата некроталеров мёртвой разведки.

Полно, напрасная ли?

— Почему ты так уверен, что разведка мертвецов не преуспеет?

— Я знаю своих людей, — сказал Кьяр. — Из них никто не пойдёт откровенничать с мертвецами в их проклятые трактиры.

— Сами не пойдут, или ты их не пустишь?

Кьяр задумался:

— Пожалуй, всё-таки не пущу. Хотя многие не пустят себя и сами. Я их научил осторожности, — кулак капитана непроизвольно сжался.

— А вот мои люди туда нет-нет, да заходят, — заявил Перес. — И, кстати, они там видели Джу, а ведь он — из твоей команды?

— Джу? — лицо Кьяра сделалось таким холодно-непроницаемым, что намного доходчивей яростной мины указало: бедному Джу ныне не поздоровится! Ишь завёл моду — с мертвецами в трактирах лясы точить…

— Не спеши разбираться с Джу, — посоветовал Перес, — их там было много! А за всеми командами с наших кораблей не уследишь даже при горячем желании. Здесь ведь Саламин…

— Это ты им разрешил? — и взгляд Кьяра недобро упёрся в Переса.

Кэнэкта припомнила, что самого Переса Кьяр по привычке относит к своей команде. Хоть у того давно уже есть свой корабль, но начальник всегда может ему предложить сходить в то или иное плаванье первым помощником.

Перес не отказывался, но чувствовать мог разное. Капитан ты, или не совсем — вопрос на тему свободы воли.

— Я не просто разрешил, — вкрадчиво сказал Кьяру помощник, — я посылал проверить.

— Проверить трактиры? Публичные дома?

— А что? Мы ведь сами сидим в трактире. А когда-то здесь был и публичный дом. Не при даме буть сказано, но ты-то понимаешь, что подразумевается под «битыми склянками»? Правда, последнюю девочку отсюда уж полгода как сманили в другой Саламин, тот, что на Южных островах. Там она дороже берёт и меньше работает.

— Ладно, — смягчился Кьяр, — пожалуй, проверить стоило. А кто проверял-то?

— Бабозо с дружками.

— А! Ну, больше вопросов не имею.

Кажется, по-настоящему Кьяр рассердился только сейчас.

* * *

«Уносить ноги» да «сматывать удочки» — особенно полезные, важнейшие искусства для участниц боевых септим. В этих искусствах, как сказала Мад уже по пути, септима уподобляется стае гарпий.

— Гарпии часто выбирают жертву, которую не свалить с первого укуса, но можно куснуть — и отскочить. И снова куснуть — и отскочить. И снова, и снова, и снова. Бей, кусай, рви когтями — импровизируй, как хочешь, но главное что: отскочить надо вовремя! Зачем? А чтобы ответный удар пришёлся мимо!

— А разве он будет, ответный удар? — удивилась «особо умная» Рюх.

— Обязательно будет! Но нас не заденет. Полезайте все в экипаж!

Тем, с какой тонкостью Мад и Лейла разработали пути отхода, нельзя было не восхититься. Продумали до мелочей. Стоило победительницам флотилии Кьяра выйти из кальянной комнаты во двор заведения — а там их уже ожидал закрытый экипаж без окон. Такие в районе Саламина и далее по побережью моря Ксеркса обеспечивают чисто грузовые перевозки. Проще говоря, вывозят награбленное.

Нужно ли кому-нибудь такие экипажи останавливать по дороге из Саламина? Да зачем? Вывозится ведь то, что в самом Саламине не сбудешь. Иное дело — когда такой экипаж возвращается назад пустым. В этом случае путевым разбойникам всегда найдётся, чем поживиться у чересчур удачливого торговца.

Но уж возвращаться-то в Саламин боевая септима не собирается. Всё, пиратский порт, мы своё отработали. Дальше удовлетворяй себя сам!

Местные прислужники по сигналу госпожи Лейлы побежали распахивать ворота. Отворили и встали у створок, угодливо кланяясь госпоже. Кого-то они царевне Оксоляне напомнили.

Эти глупцы, хоть и слышали последние слова Мад, но так ничего и не поняли. А ведь если случится ответный удар, он, уж наверное, придётся по ним. Когда разъярённая толпа придёт штурмовать обиталище мертвечих — дурачки-слуги падут первыми. Как те — в оазисе Гур-Гулуз.

Только избранные мертвецы с верными задатками гарпий способны вовремя унести ноги при разрушительном ответном ударе. Из всего дворца в Гур-Гулузе — лишь двое: будущая царица Оксоляна и слуга её Ынышар.

— Девочка моя, все ждут тебя одну! — с участливой издевкой произнесла Мад Ольгерд, и Оксоляна заметила, что пока она любовалась подобострастными ужимками слуг, в узкую дверцу грузового экипажа успели протиснуться и Ангелоликая с телохранительницей, и Лейла, и вся остальная септима.

Вот разиня, обругала себя она. Очень глупо ведь размечталась.

Настоящие гарпии так себя не ведут.

* * *

— Проверял, — подтвердил Бабозо. — Каждую проверил. Некоторых — по нескольку раз подряд.

Раздосадованный Кьяр ушёл к себе на корабль — продумывать тактику предстоящего морского сражения, а к Пересу кроме Бабозо добавились Джу, Швы и Ламбуто. Всё знакомые ребята, госпожа Кэнэкта каждого помнила по Адовадаи.

— И каков результат проверки?

— Умеренно-положительный, — со значением произнёс Бабозо.

— А по существу?

— Ну, по существу я скажу следующее. Мёртвые женщины — существа не больно-то горячие, поэтому нравятся они очень немногим. Нет, конечно, и в них что-то есть, но живые — те и ведут себя гораздо живее, и на ощупь обычно тёплые, а мне вот особенно важно, чтобы на ощупь были тёплые, а не, к примеру, наоборот. Когда мне предлагали: «Попробуй!», что я отвечал? А вот что: «На что мне сдались ваши холодные блюда?!».

— Достойный ответ! — похвалила Кэнэкта. Россказни этого моряка она и в Адовадаи любила послушать. Иной раз в ущерб делу.

— Да, я всем отвечал очень достойно. Но! — Бабозо воздел к потолку указательный палец. — Время шло, а в Саламин завозили всё больше этих самых «холодных блюд». Зачем? Кому они здесь нужны — это была загадка для нас всех. Смешно же: какое-то дурачьё завозит сюда мертвечих, которые не пользуются никаким спросом! Вот тогда-то Перес и говорит: «Что-то здесь нечисто! Проверь, Бабозо, чем эти мертвечихи в своих борделях заняты на самом-то деле!». А я ему: «Не время ещё! Может, отгадка придёт сама».

— И отгадка действительно явилась, — перебил его Перес, — когда обнаружилось, что все бордели Саламина скуплены мертвецами, а живых девочек они уже отправили куда подальше. Кьяр, когда узнал, даже обрадовался. Сказал: «Вот и нечего ходить по борделям!» — но только не все ведь думают так, как Кьяр…

— Ага! — расплылся в улыбке Швы. — Наш брат, морской разбойник — клиент не самый требовательный.

А Джу добавил:

— Если мёртвая женщина не лежит, как труп, а способна двигаться — уже хорошо. А что холодная на ощупь — так ведь и на дворе не зима, чай, не замёрзнем. В жару — так даже приятно холодит. Ну, наподобие пива.

А Ламбуто возразил:

— Нет, лучше пива. Это как по пиву плывёшь.

Бабозо всех терпеливо выслушал и затем продолжил:

— Ну и вот, когда наши братья матросики стали мертвечих посещать, Перес мне и говорит: «Бабозо, дело нечисто! Мертвечихи заняты чем-то непотребным, может, зря наши ребята к ним в бордели-то ходят?». Я и думаю: точно, зря! Как бы им там что-то незаметно не откусили! Ну, чтобы извести подчистую человеческий род. Вот и говорю Пересу: «Нет, не пойду — и не уговаривай!». Мол, это последнее моё слово. Говорю ему так, а тут — не поверите: чувство долга. Проснулось и спрашивает: «Если не ты, то кто же?». А я и отвечаю: «Ламбуто!».

Перес, Джу и Швы расхохотались, а Ламбуто надулся.

— А чувство долга не отстаёт: «Ламбуто не справится! Он как залезает на мертвечиху, так будто по пиву плывёт, а больше ничего не помнит».

Тут уж пираты прыснули все вчетвером. Эрнестина пока держалась:

— Ладно тебе, Бабозо! Серьёзное же дело — давай без шуточек!

— Вот-вот, — подхватил весельчак, — и чувство долга мне так сказало: серьёзное, мол, дело. Враги что-то замыслили — надо ж кому-то разобраться, но парни у нас наивные, мертвечихи их всех легко надурят. Одного Переса не надурят, но Перес боится Кьяра, он к мертвечихам не пойдёт!

Снова все рассмеялись, а громче других сам Перес.

— И понял я, — довольно-таки натурально всхлипнул Бабозо, — идти надо мне! Превозмог нежелание, победил страх — и раз попробовал с мертвечихой — вроде, терпимо, но не понятно, в чём основной вред. Да, холодная — но не сказать, будто что-то себе отморозил. Да, приучает хороших парней к мертвечине — но ведь это временно, до первой живой партии. К тому же и наш брат, честный пират, с мёртвыми женщинами — растёт над собой. Верно говорю! Он становится настолько бесстрашным, что потом может и с крокодилом!

Пока Перес и компания смеялись над крокодилом, Кэнэкта задумалась: не в том ли вся соль? Её парней приучают к неразборчивости, к такому «бесстрашию», которое потом выйдет боком. Вроде бы, так и есть, но это ведь не всё — мёртвая интрига глубже и беспощаднее. Не делают ли мертвечихи парням предложения, от которых те не могут отказаться?

— В общем, — вёл дальше Бабозо, точнее, стал уже и повторяться, — я понял, что с первой попытки всей глубины их замысла не просечёшь. Необходимы новые пробы. Попробовал вторую — так ведь примерно то же самое! Тогда пообещал себе: хоть оно и противно, а всех перепробую. Только тогда и смогу ответить, в чём их главная вреднота.

— И как, ответил? — тщетно попыталась поторопить его Кэнэкта.

— Ну, для начала, я их пересчитал, — хитро пищурился Бабозо, — а знаете, сколько их, мертвечих в Саламине? Семьдесят семь! Такую ораву, сами понимаете, быстро не пересчитаешь! К тому же, бывало, я сбивался со счёта, и приходилось начинать по-новой.

— Одиннадцать заведений, в каждом по семь мертвечих, — ввернул Перес важное уточнение.

Да-да, подумалось Кэнэкте, несомненно, в том виден единый замысел, реализованный по-мертвецки однообразно. Вот только просёк ли Бабозо саму его суть, или только зря паясничает — этого заранее не скажешь.

Нет, кажется, с этим трепачом она просто теряет драгоценное время. Почему Перес так уверен, что Бабозо проник во вражеский замысел, что удача теперь у него в кармане? Пока что признаков этого не заметно…

А несносный балабол снова заливался соловьём о том, как считал мертвечих и для верности пересчитывал по второму и третьему разу. Как пробовал, понимал, что с первого раза не распробовал, а там уж вошёл во вкус и перепробовал всех по многу-многу раз. Но всё не мог пробиться к истинной тайне, пока…

— Пока впечатлённые моими успехами мертвечихи не принялись мне дарить ценные подарки! — закончил Бабозо очередную важную мысль.

— Подарки? — оживилась Кэнэкта.

Ну что ж, к чему-то по-настоящему стоящему, наконец, подошли.

— Флаконы для поддержания мужской силы, — пояснил Перес, заранее посвящённый в основную суть находки Бабозо, — мертвечихи были так польщены его вниманием и старанием, что больше всего боялись, как бы любовничек не надорвался. Всех пересчитать — тот ещё труд. Вот и поддерживали его усилия, как могли…

— А много ли флаконов? — спросила Кэнэкта.

Тут Бабозо небрежно подволок к столу принесенный с собой мешок — довольно-таки объёмистый и увесистый, в котором на протяжении беседы что-то нет-нет, да и позвякивало, аккуратно развязал его и принялся уставлять стол бутылочками. Первый десяток, второй, третий…

— Здесь все семьдесят семь? — поинтересовалась Кэнэкта.

— Больше! — удовлетворённо рассмеялся Бабозо. — За сто перевалило.

— И всеми тебя одарили мёртвые девушки?

— Ну, если начистоту, не каждый флакон предназначался мне. Кому их только не всучивали! В основном — таким безнадёжным парням, у кого и на живую-то не встанет в праздничный день. Но разве настолько важно, кому подарили, если Бабозо решил собирать коллекцию?

— Так тебе их добровольно отдали товарищи?

— Добровольно? Ну нет! Я их честно выиграл. В кости, в новом заведении Кривого Джабы. И моя коллекция была бы полной, если бы вот он, — палец Бабозо упёрся в живот Джу, — не зажал свой пузырёк на память о своей мёртвой душечке!

— А что я? — насупился тот. — А мне что, не надо? У тебя вон сколько, а у мне только одна бутылочка и досталась… И вообще, она мне сказала, что если постоянно не носить эликсир с собой, он от этого теряет силу.

— Кстати, что там, внутри? — кивнула на бутылочки Кэнэкта.

— По-моему, — сказал Бабозо, — морская вода. Но что правда, то правда: если её кой-куда втереть, этот орган долго не опадает. Наверное, в этом всё дело, только не пойму, почему.

Эрнестина Кэнэкта задумалась. В том, что весь бородатый фокус с появлением в Саламине мёртвых шлюх именно ради этих бутылочек и задумывался — сомнений не возникало. Но вряд ли мёртвые хозяева шлюх так уж заботились об укреплении у пиратов мужской силы. А что они могут ещё, эти бутылочки? Эх, если бы знать!

* * *

Экипаж изрядно шатало, трясло и подбрасывало.

— Это не я, — оправдывался с козел возница, — это землетрясение!

Ишь чего придумал, стервец, чтобы себя выгородить!

А потом он и вовсе остановился:

— Дамы, вы меня, конечно, простите, но дальше дороги нет…

Как это нет? Да что он такое врёт?

В руке телохранительницы Мад на всякий случай блеснул кинжал. Глядишь — с кинжалом-то и дорога появится.

— Да нет, говорю же — землетрясение! Да высуньтесь, посмотрите сами!

Первой выглянула телохранительница, за ней Ангелоликая, а там и Оксоляна протиснулась.

Возница не врал. Улицу перед экипажем пересекала широченная канава, по которой бурным потоком текла мутная вода. Там, откуда вода вытекала, оскалился доверху проломленной кирпичной кладкой ещё недавно вполне солидный дом какого-то крупного торговца. А впадал ручей — в другой дом, поскромнее, но тоже дотла разваленный.

— Что это? — с испугом проговорила Кси.

А разве не ясно, что это? Ответный удар наших врагов! Как же они так быстро сориентировались? А выглядели такими дурачинами…

— Назад тоже дороги нет, — извиняющимся голосом промолвил возница. Там всё точно так же перегородила такая же канава — ну, ещё по дороге, я просто не хотел вас зазря тревожить.

— Император побери… — только и проронила госпожа Мад.

Бац ожесточённо вскричала:

— Права Ангелоликая: за каждым недалёким пиратом стоит империя. И Живой Император. Кому, как не ему, под силу такие злобные козни?!

Оксоляна сквозь зубы ответила:

— Ох, не знаю, как там себя чувствует Живой Император, чтоб ему — не знаю даже, чего пожелать… Но вот чему ничуть не удивлюсь, это если сейчас на нас налетят головорезы Кьяра!

А Тупси мрачно добавила:

— И на сей раз у них не возникнет вопросов, с какой стороны к нам приблизиться.

Помолчали. Мад Ольгерд о чём-то сосредоточенно думала. Остальные молчали просто так.

Возница суетился у разлома, делал вид, будто занят всеобщим спасением. Вернувшись, сказал:

—. Наш тяжёлый экипаж так просто не переправишь. Надо навести мост, но быстро не получится. А вам же, как я понимаю, надо прямо сейчас сматываться…

Тут Ангелоликая приняла решение. Для наёмного возницы оно оказалось неутешительным. Один знак телохранительнице — и этот человек замолчал. Оксоляна даже не заметила, куда ударил кинжал. Добрая работа.

— Великолепно, — сказала Мад, — а теперь за мной!

И, как была, прямо в дорожном платье, подошла к канаве и ринулась в мутный водный поток.

Даже у Бац не возникло желания это решение госпожи обсудить. Боевая септима стремглав бросилась следом, пропустив перед собой лишь легконогую Лейлу да телохранительницу с крепкими локтями.

Неужели нас не снесёт потоком? Неужели отсюда сможем вылезти, с замиранием сердца молча вопрошала царевна.

Но все преодолели поток и вылезли на той стороне канавы. Причём Оксоляне чуть не втройне повезло — ей случилось не только выстоять в потоке, но и подать руку Ангелоликой, на миг оттерев телохранительницу.