Фарход Абдурасулович Хабибов - Дивизия особого назначения. Освободительный поход [litres]

Дивизия особого назначения. Освободительный поход [litres] 1681K, 333 с. (Дивизия Особого Назначения-2)   (скачать) - Фарход Абдурасулович Хабибов

Фарход Хабибов
Дивизия особого назначения
Освободительный поход

Серия «Военно-историческая фантастика»


© Хабибов Ф. А., 2017

© ООО «Издательство «Яуза», 2017

© ООО «Издательство «Эксмо», 2017

* * *


Пролог
2014 год, г. Верхняя Пышма. Андрей Нечипоренко

«Н-да… – подумал Андрей. – А дедов сослуживец-то, ну Виктор этот, получается, мой современник, и дед это знал, знал и про распад Союза, и про ельциноидов… Вот выдержка у мужика!» Андрей молча положил первую тетрадь на стол и достал вторую. Эта тетрадь оказалась тоже немецкой, ну произведенной в Германии времен Гитлера: на обложке мелкий ариец со свастикой на предплечье яростно зиговал. Правда, свастику кто-то попытался когда-то расцарапать-удалить, да не получилось полностью удалить нацистский символ.

Рядом сопел уснувший Артемка. Время уже было позднее, и Андрею пришлось поневоле прервать чтение. «Завтра продолжим», – подумал он, и взяв на руки сына, перенес того на дедовскую кровать, укрыл мальчика коричневым одеялом с белой продольной полосой и вышел на улицу – покурить. Покурив, Андрей вошел в дом и тоже лег спать.

Утром Андрея разбудил Артем: сын приготовил завтрак, на столе дымился кофейник, и источала аромат горячая яичница с салом. Позавтракав, отец с сыном раскрыли снова тетрадь. Ту самую, на обложке которой отдавал нацистское приветствие юный гитлеровец…


Глава 0 (нулевая)
В немецкой неволе

18 июля 1941 года, где-то в Белоруссии

(в 100–150 км от Брестской крепости).


…ну вот, вижу немчика, притаился щенок тевтонский с автоматом (может, и не пацаненок, но уж больно мелковат/худоват или мелок/худ), видимо, меня ждет, так ведь и я не совсем лох, не первый день воюю, мать твою арийскую за ногу да меж тех же ног же, сорри. Тут в округе немчуры еще полста голов шляется, потому погожу стрелять, опять же: патроны имеют такую особенность интересную кончаться в неподходящий момент, вот и поэкономим, едрид-мадрид, салабон-лиссабон. Подползаю к фашистенку, собираюсь одарить его прикладом по кумполу его бесстыже-арийской кочерыжки, причем со всей пролетарской сознательностью и русским гостеприимством. И ничего, гитлереныш мучительно всматривается в сторону леса, да так увлечен своим делом, что не чувствует моего приближения, так сказать, явления Христа народу с тыла. И вот западно-европейская тыква, прикрытая куском металла, обзываемым каской, в пределах досягаемости моего карабина и… – бумс. Немчененок оглушен и инстинктивно оборачивается в сторону прилетевшей по башке опасности, то есть ко мне и к небу. Выхватываю из сапога нож (у Абдиева привычку приобрел, с пером в сапоге шастать) и бросаюсь кровожадным тигром на германского козленка, хотя с чего это я кровожадный хищник-то? Я как раз свою землю защищаю, а он приперся на мою, я ж его не звал. И никто из нас его не звал, а незваный гость – хуже болгарина. Почему я переделал пословицу? А потому, что татаре давно на нашей стороне, не первый век, да и монголы, если что с нами, мясо вон шлют, шерсть, овчины, тулупы-полушубки и вообще помогают СССР всем, чем могут, зато Болгария на стороне Гитлера. Любят, знаете ли, «славянские братушки» гитлерятам подмахивать, болгары там, усташи да словаки всякие[1].

Так вот налетел я на немчуренка, сел рядом с ним, примерился, приложил острие ножа ему на грудь, напротив сердца нацистского, и осталось нажать левой рукой на рукоять, все, одним фашистом меньше. В этот момент мой взгляд напоролся на глазенки немца, а он и реально – щенок, молоденький, лет восемнадцать, и, главное, глаза полны слез и мольбы. Так вот они (глаза его) мне как бы говорят: «Дяденька, не убивай меня, я очень жить хочу».

Ну не могу я детей убивать, не могу, пусть он и пришел в военной форме в мою страну, и в руках у него винтовка, но он все равно кутенок кутенком.

Перехватываю нож левой рукой и правой, сведя ее в кулак, бью юного завоевателя кулаком в челюсть, тот отрубается. Не смог взять грех на душу, хрен с ним, пусть живет, пусть помнит, что бойцы Красной Армии с детьми не воюют.

Беру автомат, отрубившегося гитлеренка и шустро, но стараясь не шуметь, выдвигаюсь вперед, захожу к фашистне с тыла, они ж меня от леса ждут, а я им «Здравствуйте, я ваша тетя» с тыла. Эти гниды за тыл спокойны, думают, сзади их щенок с автоматом сторожит, а тот уже, так сказать, в нирване, манкирует службой, сцуко. Потому подхожу к кустам, опа, а тут гитлерва постарше обретается, засаду дебилы ницшевские на меня забацали, да не фронтом ко мне, а тылом. Да, по-моему, они заднеприводные, эти фашисты, вот поэтому, наверно, немцы встречают меня задом, ну или не оттуда меня ждали. Короче, четыре утырка сидят за кустами, попами ко мне, а к лесу передом; стараясь не шуметь, передергиваю затвор и нажимаю на спусковой крючок. Или стоило, как в сказках, попросить фашистов повернуться ко мне передом, а к лесу задом, аха черта с два! Ой, твою ж япона мать, люблю неистово, и почему я не проверил магазин автомата через три патрона, щелкает боек, намекая на то, что я шляпа (панама, сомбреро, треуголка, канотье – нужное подчеркнуть) и сейчас меня будут бить, может быть, даже ногами. Два немца валяются, а еще два летят ко мне (но почему-то не стреляют), достаю пистолет, блин, то есть пытаюсь достать, да куда там, не успел, между мной и немцами было и так метров пять, вот первый подлетел и шандарах мне прикладом в лоб, не-а, не перемотка, просто оргазм…

Спустя время: Пришел в себя. Почему у меня болит лоб, я что, лбом отразил снаряд из ахт-ахта? Или, может, астероид влетел мне в лоб? Открываю глаза, опа, я еще и связан? Оглядываюсь, слева от меня за столом сидят трое в немецкой форме, а напротив меня стоит дядечка лет пятидесяти, в очень прикольном прикиде, одет мужик в форму, которую, по-моему, содрал у буржуинов из фильма «Сказ о мальчише Кибальчише», плюс на шевроне пиратский знак (череп и снизу скрещенные кости), с бородой в стиле «совковая лопата» и прической, которая выглядит в данном контексте авангардной/оригинальной/креативной. Короче, так причесывались официанты (по-моему) в царской России, ну половые[2] всякие, лакеи да прочая рать дореволюционной шестерни.

– Ну, что, генерал краснозадый, попался? Нам пришлось аж две недели в этой губернии шастать по болотам да по лесам. Как зовут тебя и какое звание у тебя, отродье большевистское?

– Тыкать у себя под столом будете, господин беляк. Или говорим культурно, или можете с березой в лесу общаться, тем более по уровню интеллекта вам есть чему поучиться у березы.

– Что ты сказал?

– Или разговор пойдет на «вы,» или вы пойдете на … Теперь понятно?

– Ого, большевички культуру освоили? Ну как хотите господин краснозадый. Ваша фамилия и воинское звание?

– Капитан Любимов.

Немец, то есть главный из немцев, что-то сказал беляку-коллаборанту, и тот обратился ко мне:

– А на самом деле, как вас зовут, и звание настоящее какое, полковник или, может, генерал даже? Не станут же капитана ставить во главе дивизии?

– Хотите верьте, хотите нет, но я капитан Любимов.

Немец еще что-то прогавкал беляку, и тот переводит мне:

– Назовите количество ваших солдат и количество вооружения.

Поворачиваюсь к немцам и, нагло смотря в глаза фашиста, проговариваю с угрозой в голосе:

– В Дивизии Особого Назначения двадцать тысяч обученных бойцов, сто двадцать танков, триста орудий, двести минометов и несколько тысяч пулеметов, – вру вдохновенно я, – еще пятнадцать истребителей и тридцать два бомбардировщика.

Даже не выслушав перевод, немец снова что-то говорит. «Аха, сука, – думаю я, – значит, ты по-нашенски кумекаешь-таки, ну, раз меня понял».

– Полковник, может, поговорим напрямую, без этого клоуна, я же вижу, что вы по-русски говорите, – приглашаю к общению немца, и тот идет навстречу. То есть как идет, он даже с места не встал, но, так сказать, душевно (морально, психически и т. д.), короче, пошел, фашюга, на контакт.

– Господин командер дивизьон, почему ви нас обманывайт, у вас щельовьек мало, не двадцать тисяч, и танков у вас не болше тридцати. Если ви думайт обманивайт Гросс Дойчланд[3], ми будем вас немношка пытать, как инквизицион ересиарха[4].

– А вы в курсе, херр оберст, на чем я вертел ваш Гросс Дойчланд и вас лично? Пошли вы на … вместе со своей Германией, лизоблюдами беляками, хорватами, словаками, болгарами и прочая и прочая!

– Не надо грубит, госпотин Любимофф, ви думаете, ми вас расстреляем? Нет, ми есть знать про ваш перьемотка, да и зондергрупа вишла, чтобы привести фройлян Машкову, так что ви есть в наших руках, со всьеми потрохами! Не расскажьете что надо, ми немного помучайт фройлян интенданта, она есть отщень красиви мадхен[5]

– Что?!

– Как ви думаете, кто станет чемпионом РФПЛ 2014/2015, ЦСКА или «Ростов», Бикеич-то ЖЖОТ. Или опять «кабинетные» занесут, а может, «бомжей» Виллаш Боамж протолкнет к золоту?

Что за хрень? У немецкого полковника крышу снесло и «Ногу свело»? Ладно, перемотка да Маша, но вот «Ростов», ЦСКА и «Зенит» тут при чем?

И тут я проснулся. Это что за сон такой, у людей сны как сны, то эротически-порнографический стиль, то ретро, то детектив, то романтик (но везде с половыми отношениями), а у меня абсурд-галлюцинацьон с элементами дебильного кретинизма…

Брр, слава богу, ЭТО ВСЕГО ЛИШЬ СОН, и беляк-буржуин, и ясновидец-полковник, а вот немчуренка я не зарезал, это на том свете зачтется мне? Я ж не знал, что сон, реально пожалел бундесдитю? Уффф, надо выспаться, всю ж ночь эвакуация была, устамши же. Фу-фу-фу, и приснится же честному попаданцу такое некошерно-нехаляльное.


Глава I
«Похлебка из камней»
и «Алло, мы ищем таланты»

18 июля 1941 года, где-то в Белоруссии

(в 100–150 км от Брестской крепости).


Просыпаюсь, а вокруг благода-а-а-ать, ее мать не видать, так ведь июль, разгар белорусского лета, птички поют, как будто нанятые шансонье (причем за бесплатно, это же вам не Стас Михайлов), легкий ветерок, шевеля лениво ветви деревьев, массирует нежно кожу (мою, конечно). И даже навеянный дурацким сном негатив куда-то смылся без остатка.

И тут ломом в лоб бьет мысль: «Да, чо за дела, брат?» Я же на войне, хватит восторгаться красотами белорусского леса, лес от меня никуда не убежит, можно и после войны кайфовать от здешней природы. Он тут (ну лес) до меня миллионы лет стоял и еще постоит, ему спешить некуда, не на него ведь Вермахт полез. Добьем гитлерюг, первым делом приеду в какой-нибудь местный пансионат, здоровье поправлять.

На мне, получается, дивизия (ну почти дивизия), значит, надо срочно оправиться, принять командный вид и проконтролировать, кто да чем страдает в родной нашей дивизии. Хотя к чести предков надо сказать, они и сами во всем справляются, а я тут как Генри Авраам Супстоун[6]. Хотя, конечно, звали того парня Хэнк Шало, но он, став ГС[7], руководил колонией Земли (потому что планета) методом супстоуновским. Что такое супстоуновский метод управления? Была старинная сказка, французская, аналог русской «Каши из топора», там цыгане варили в голодный год в средневековой Франции похлебку из камней. То есть Хэнк Шало, будучи направлен на новооткрытую планету в качестве ГС, для оптимизации процесса производства спаджий (какая-то фантастическая хрень, типа винограда) оптимизировал ее методом солдата. Ну, того солдата, который из топора кашу сварганил. То есть все решали те, кто и до Шало работал со спаджиями, правда, безуспешно. Хэнк всего лишь поддерживал их инициативу и не давал одним специалистам мешать другим. Вот и я, получается, типа того парня, вроде бы руковожу дивизией, а в реале ни фига ни чем не руковожу. Да и не дано, я же максимум взводом командовал, да и то на школьных военных сборах аж в 1989 году (ну, немного кокетничаю), куда ж мне командовать дивизией, да даже ротой… А рассказ тот у меня засел в мозгах с времен его прочтения, это был где-то восемьдесят пятый год. Кто написал, не помню, сборники «Зарубежная фантастика» издательства «Мир» помните? Тисяча извинэний, отвлекся.

Что-то шебуршится под рукавом гимнастерки, закатываю рукав, там пасется мураш. Ага, теперь понимаю, почему я восторгался природой, я же, оказывается, спал (валялся) на природе (в прямом и переносном смысле этого выражения). И мураш, видимо, из муравьиной фельджандармерии, типа, проверял меня. А с хрена ли я в лесу-то спал? Ну да, мы же вчера всю ночь эвакуировались, а сколько сейчас времени?

Оглядываюсь, и точно – вокруг вповалку дрыхнут бойцы, но чувствую (по солнышку), время часов под десять, если не больше (не позже), конечно. Тут замечаю, Игорь Романыч ногодрыжством активно занимается, прикрываясь кустами, блин, и не стыдно ему, ведь цельный, понимаешь ли, майор, аж самой госбезопасности, человеку сороковник стукнул, а он тут балет устраивает, тоже мне, Цискаридзе с лазоревым околышем.

– Игорь Романыч, это что за менуэт вы тут танцуете?

– Это не менуэт, а просто разминка, тренирую тело.

– Тепло тренируешь? – шучу я.

Кстати, Романыч – это Игорь Семенов, майор (почти генерал по-армейски) госбезопасности, он чего-то тут (в немецком тылу) делал, и его прихватили. Причем не немцы, а наши, прочесывали лес в поисках брошенного Красной Армией оружия, а нашли Романыча. Правда, если бы он захотел, то пятерка из саперов Прибылова навряд ли бы его взяла. Это же еще тот убивец, прошедший Испанию, Финляндию, Польшу, Китай и еще много чего. Вот ребятки и привели его несколько дней назад в расположение, а там его Выкван узнал, потому его даже не фильтровали.

Так вот, дядьке энкагэбэшному сорок лет, а фигура как у двадцатипятилетного Геракакала, вот что значит менуэт по утрам.

– Ну, тогда и я пробегусь, чтобы и мое тело размять.

– Не спеши, друже, еще пяток минут, и побежим вместе, ну, конечно, если ты не против, ты ж командир дивизии, а я так, размяться вышел.

– Игорь Романыч…

– Капитан, я ж просил, убери свои среднеазиатские заморочки, прошу тебя, обращайся ко мне на «ты».

– Прости, майор, привычка, воспитание и менталитет, но я исправлюсь!

– Ох уж мне энтот восточный менталитет с цветистой и развесистой вежливостью! Вбыв бы його!

– Ах, надо так надо. Ну что, Игорек, ты эти свои тулупы тройные закончил, побегли бегмя бегом?

– Да побежали, и помни у меня, сурок русско-узбекский или там русско-таджикский, шаг – вдох, второй шаг – вдох, третий шаг – выдох.

– А куда излишки воздуха девать, Игорь? Два раза вдохнув, лопну же?

– Не лопнешь, при выдохе интенсивней выдавливаешь, и пусть лопается Геринг. (Не хотелось бы на тот момент оказаться рядом – испачкает жирдяй навозом арийским.)

Ну, мы и побежали, кстати, я, грешным делом, думал, надавлю на газ, и дядько взмолит о пощаде со снисхождением. Хрена там! Семенов как сначала разогнался, так и бежал, даже дыхание не перебьется у «кровавой гебни». Несмотря на то что я моложе, почти не курю и не пью, километра через два пришлось, обняв дерево, приводить себя в порядок. А этот БТ[8] как рванул, так и испарился, могёт «главный» (ну майор с нагличанского разве не так переводится?)!!!

Вернулись по отдельности, но особого превосходства во взгляде Романыча не углядел, наверно, не впервой ему молодых «Адиётов» на место ставить. Стыдно… (Мне.)

Для меня будет уроком, возраст надо уважать, и что, если бы я оказался сильней его, мне что, орден бы дали? Ага, щазз!

Потом мы все позавтракали, прямо на природе, новое необжитое место, а ребята привыкли к нашей столовке, ну, на том прежнем месте дислокации, да ладно, как говорится, ничего, и тут уют оборудуем.

Все, пора работать, тут вам не там, то есть война идет, а у нас прям пионерлагерь в день заезда пионЭров, поэтому вызываю сразу после завтрака командиров полков и особиста с Семеновым к себе. Ну как, к себе, пока у нас тут нет строений, потому мы с товарищами командирами пошли на соседнюю полянку, Прибылов остался за старшего, с поручением раздать орудия труда и начать строить землянки.

– Ну, что, товарищи командиры, какие у вас теперь есть планы-задумки, что нам делать? Москве сейчас не до нас, нам дан всего один приказ: повсеместно мешать немцам – нарушать транспортные артерии и т. д.

– А почему бы нам не воспользоваться планом Старыгина? Он планировал перейти на сопредельную сторону и устроить множественные диверсии там, где нас не ждут, – говорит Абдиев.

– Ержан, может, ты нам немного осветишь план Старыгина, я про него знаю, ну, Иванов с Ахундовым слыхали немного, а, скажем, Топорков, Семенов, может, и не знают?

Ержан стал оглядываться по сторонам, нет ли поблизости лишних ушек. Ну правильно, бдительность никто не отменял, в зоне слышимости никого нет.

– Мы со Старыгиным планировали провести дезинформацию, всем бойцам рассказать о нападении на польскую территорию, а в реале двинуть кызыл аскеров[9] на восток. То есть до определенного момента мы бы шли на запад, пробивая немецкие заслоны. И как только немцы собрали бы мощную ударную группировку, перекрыв нам все пути, мы бы, не доходя километров 20–50, повернули бы и рванули бы на восток, Отанга[10]. Но теперь фронт с каждым днем еще дальше.

– И что же теперь делать? – вопрошает майор Иванов-Разумник.

– Слушайте, а давайте повернем вектор атаки, то есть всем бойцам и окрестным жителям доведем информацию о прорыве на восток, самолеты отправим бомбить восточное направление, а сами будем наступать на восточное направление до Н-ска. А потом с Н-ска повернем на запад, уверен, что противник стянет войска на восточное направление, зато мы все механизированной громадой ударим на запад. – Остапа несло (ну меня).

– А интересно получится, кстати, – думает вслух прислатый (не ошибка, специально) из Москвы Топорков.

– Надо разработать точные наметки к операции, – умничает Онищук, наш новоявленный старлей.

– Товарищ Семенов, а вы что скажете? – интересуюсь мнением патентованного (сертифицированного, хи-хи) убивца широкого профиля.

– Все-таки войсковые операции, мой юный друг, не моя специальность, у нас принципы диаметрально противоположные. Малолюдством да исподтишка, молча и бесшумно, наносим максимальный вред и так же безмолвно линяем. Мне кажется, что ваша затея интересная, но надо над ней хорошо поработать. Кроме того, ведь в Ржечь Посполиту[11] вы же не всем войском идти собрались?

– Нет, конечно, не всем, надо тут тыловые части оставить, может, из крепостников, наиболее ослабших, пусть сил наберутся.

– Остальные пусть идут, а тут надобно оставить до роты ребят, разделить их по взводам, и пусть в округе пошебуршат, да подальше от места дислокации, чтобы немцы не расслаблялись, чтобы жизнь этим тварям малиной не казалась. Пусть парни нападают на малые гарнизоны, на охрану мостов, переездов или на колонны небольшие да одиночные автомобили. Земля должна гореть под ногами гитлеровцев, ну и предателей-иуд всяких за вымя пощупать надо, то бишь полицаев новой власти; слышал, такие уже активно бегут услуживать немцам. Обиженные Советской властью кулаки, недобитые беляки с «зелеными», да и троцкистушки родные, все норовят помочь гитлеровцам. И таких надо под корень удалять.

– Спасибо, Романыч, согласен. Товарищи командиры, необходимо выявить наиболее подготовленных солдат, дерзких, смелых и умелых. И поставим троих командиров, в каждый взвод по одному, пусть немцам именины у Кристины устраивают. К вечеру, товарищи командиры, жду от вас фамилии лучших. Елисеев, а вы что скажете как начальник особого отдела и что вы можете предложить?

– Первым делом, конечно, предлагаю молчать. Все, о чем говорилось тут, тут и должно остаться. Обнаружу, что кто-то болтлив, лично расстреляю, не посмотрю на заслуги, из-за болтливости и расхлябанности, отсутствия бдительности и шапкозакидательства немцы прут в глубь нашей Родины. А меня страна и партия, народ и правительство поставили пресекать все эти вещи, – внезапно забдил безопасник.

Да, точно, Елисеев прав.

– Всё, все свободны. Абдиев вместе с Прибыловым и Ивашиным заняться экранированием[12] танков, противник знает о наличии у нас танков и готов к отражению танковой атаки. Поэтому всеми правдами и неправдами нарастить броню, на БТ и Т-26[13] вдвойне, на остальные сколько сможете. Онищук, найти в окрестностях разбитые танки и притащить их танкистам, им необходим металл для экранирования танков (обалдеть, а ГКО выпустил через два дня (20 июля 1941-го постановление «Об экранировке легких танков и о бронировании тракторов»[14]). Ну и последнее, повторюсь, но, не забывайте про таланты красноармейские. Скажем, балалаечники-виртуозы нам не нужны, как и моцарты с сальерями, зато нам необходимы виртуозы-минометчики, снайперы-пулеметчики, минеры-самородки, а уж про инициативных да решительных бойцов и говорить не приходится. Короче говоря, к вечеру жду от вас список талантов, ясно?

Все кивают, вот только Семенов как-то хмур.

– Товарищ Семенов, вы чего-то хотели?

– Послушай, капитан, меня тут по вашему требованию Москва оставила на две недели, так?

– Да, Романыч, чтобы вы чуть-чуть понатаскали наших ребят.

– И когда я должен приступить к делу?

– Да хоть сегодня.

– Ну, тогда через пятнадцать минут присылай на эту поляну два взвода красноармейцев и Выквана. С одним взводом буду работать я, со вторым Выкван, душегуб он, очень даже приличный. Даже финны во время «зимней войны» прозвали его «бесшумная узкоглазая смерть», так что у тебя два хороших учителя.

– Хорошо, Романыч. – И я поскакал распоряжаться, буквально через десять минут на полянке уже стояло два взвода наших бойцов, ну и Кузнецов тоже (Выкван Эттувьевич который). Ребятки обрадовались, что их от постройки землянок освободили, но не думаю, что их тут ждет курорт.

Так получилось, что к нам попал диверсант и боец высокого полета – майор госбезопасности Семенов, а в наших условиях его опыт бесценен. Потому пришлось нам запрашивать наркомат и просить разрешения оставить этого бандюгу (для немцев он реально бандюган) у нас. Ненадолго, всего на две недели, пусть парней поднатаскает, диверсанты в тылу врага лишними не бывают.

Только сел я передохнуть, как вокруг стали кричать, Что это такое? Бегу, ориентируясь на звук, на ходу перезаряжая свой ППШ, ну и «Парабеллум» тоже.

Да нет, все оказалось в порядке, это часть крепостников прибыла, ну, подчиненные Смирницкого, вместе с самим воентехником второго ранга и группой заблудившихся наших вояк, ну из ДОН, во главе с сержантом Тодоровичем, мы их в свое время прямо из крепости отправили пошалить по немецким тылам. Ну не все же «Бранденбургам» у нас в тылах подлянить.

– Товарищ комдив, разрешите доложить?

– Ну, докладывай, дорогой товарищ.

А в ответ ему (мне) тишина, молчит Смирницкий, зато Тодорович набирается храбрости и говорит:

– Товарищ комдив, товарищ воентехник контужен, он плохо слышит, зато я могу доложить, разрешите?

– Давай, младший сержант, докладывай.

– Как и было оговорено, нашей группой, в составе двух отделений из ДОН-16 и двух отделений из красноармейцев, проходивших службу в Брестской крепости (сборная группа, добровольцы), мы совершали отвлекающий маневр. На вооружении имеется три немецких пулемета, один станковый и один дегтяревский, у остальных наши и немецкие винтовки и карабины. Транспорт группы – это два немецких мотоцикла и шесть военных повозок да две обывательские телеги. Мотоциклы использовали лишь в исключительных случаях, в остальное время их буксировали лошадями, поставив коробку передач на положение холостого хода.

Третьего июля, вечером, нами с боем взят и взорван небольшой мост, у нас потерь нет, у противника убито шесть человек, остальные разбежались. Нам повезло, мы нарвались на мост и его охрану, а те оказались не готовы, вот и поплатились, взяли трофеев: немецкий пулемет, автомат немецкий и много патронов с гранатами, наши винтовки сменили на карабины. Просто они легче «Мосинки», да и патронов к ним много, а винтовки там же и зарыли, промаслив и завернув в форму убитых фашистов. Четвертого июля, после разведки, мы напали на село Липцевичи, то есть не на само село, а на гарнизон этого села, а именно отделение тыловиков, и полтора десятка предателей-полицейских, никто из них не выжил, у нас потери – красноармеец Гребенщиков. Гребенщиков похоронен у села, на могиле обозначений нет – как бы немцы не поглумились, зато сознательные граждане села запомнили, и как только наши вернутся, то могилка нашего товарища будет иметь надписи и звезду.

Пятого мы отдыхали, то есть днем отдыхали, а ночью совершили переход в 60–70 километров. Шестого напали на деревню Устимовичи, там побито двадцать три немецких гада.

– Стой, Тодорович, ты чешешь прям как ТАСС, а нельзя поподробней?

– Можно, товарищ капитан. Итак, шестого мы оказались у деревни Устимовичи, и разведка доложила, что у мостика через ручей стоят два немецких мотоцикла, а четверо фашистов жарят куриц на костре. Я отправил парней в обход, чтобы переправились через ручей, вброд, метрах в двухстах ниже по течению. Но скоро они прибежали, красноармейцы Соковник и Енгалычев. Докладывают, что встретили ребятишек рыболовов, и, по рассказу малышни, выяснилось, что в селе до взвода немцев. Один вездеход, один грузовик и два мотоцикла, ну и эти два. Немцы в селе проводят какое-то собрание, согнали всех жителей, а ребятишки утекли через огороды. Видите ли, рыбная ловля интересней, чем немецкая болтовня.

– Вот, Тодорович, так и продолжай, молодец, хорошо рассказываешь.

– Спасибо, товарищ комдив. Так вот, те пацаны сами вызвались нам помогать, видимо, немчура даже детей допекла. У моста я оставил четырех бойцов под командой красноармейца Мордвинова, он боец справный, третий год служит. Мальчишки стали показывать дорогу, и мы огородами и дворами пробрались к центру деревни. Там толстый немец в штатском держал речь, переводил какой-то иуда. Можно было немчуру прямо там пострелять, но можно задеть селян, потому я решил поступить иначе. Думаю, если на мосту возникнет стрельба, немцы снимутся и покатят туда, а мы их и возьмем, как курей, на въезде в деревню. Послал наших помощников, чтобы передали Мордвинову укорот дать немцам на мосту, да и потом еще немного пострелять из немецких же пулеметов. А сами переместились, опять же огородами, к крайним домам, расположили пулеметные точки в зарослях малины и картофельном поле. Двоих бойцов (Силаева и Вострюченко) оставил у центра деревни, ну мало ли чего.

Тут Мордвинов начал свой концерт, первыми же выстрелами убили сидящих в люльках пулеметчиков, потом «повара», что жарил куриц на вертеле, и затем четвертого, тот, оказывается, за дровами ходил, не донес. Потом постреляли из немецких пулеметов, пока магазины не опустели, и прятаться.

Фашисты, что проводили собрание, услышав стрельбу, заволновались и, быстро погрузившись на свои машины, рванули в путь, впереди летели два мотоцикла, а грузовик с вездеходом чуть поодаль. Конечно же, первым делом всеми своими стволами мы начали обрабатывать грузовик, особенно постарался Давлетшин из своего «максима», Курамбиев с Ломакиным закидали гранатами мотоциклы, еще Широков из своего МГ добавил, короче, у нас потери: только раненый Курамбиев, ему обе щеки прострелили. Повезло парню, кричал он в этот момент, потому пуля пробила обе щеки, но не затронула ни зубы, ни язык.

В вездеходе выжил тот штатский: оказывается, он из какого-то гебит-шмебиткомиссариата, приказывал селянам не трогать колхозное имущество и не выходить из колхозов. Видите ли, немцам так удобней грабить белорусов. Потом мы провели маскировку и ушли на юго-восток.

– Тодорович, какую маскировку?

– Товарищ капитан, ведь немцы потом всех селян побьют, когда узнают, что и где произошло.

– Ну да, и что вы сделали?

– При помощи селян перетащили машины к мосту, улицы подмели, подобрали все трупы и гильзы и снова раскидали, теперь вокруг моста. Потом установили побитый грузовик на мост и подожгли его выстрелами в бак и гранатами, также подожгли мотоциклы и вездеход. Как будто подожжены в бою.

– А ты уверен, товарищ сержант, что в селе нет предателей и никто не расскажет немцам, что произошло на самом деле?

– Нет, товарищ комдив, не смогут, мы и тут постарались. Поговорил я со стариками села, и они указали на три семьи, которые рады приходу немцев. Я взял в заложники глав семей, и они с нами с тех пор, надо же кому-то тяжести таскать. Да и семья молчать будет, не то пообещал расхлопать ихних мужиков, да вон они, под березой стоят.

Смотрю, под березой стоят трое, двое классические кулаки, с картузами, с блестящими сапогами и пузами, а третий высокий, худой, чернолицый очкарик.

– А что охраны вокруг нет, Тодорович, вдруг сбегут?

– Куда им бежать? Им пришлось пострелять немцев, все завязаны они на Советскую власть, потому как и в боях побывали, и ведем мы меж них разъяснительную работу. Короче, теперь они наши, придут если к немцам, мы им покажем фотографии с этого фотоаппарата.

Тодорович поднимает высоко фотоаппарат, повышая при этом еще и голос, понятно, психолог белорусский. Надо ж парню подыграть.

– Товарищ Тодорович, отдайте пленки товарищу Назаряну, и он до вечера проявит и распечатает фото, – тем же нарочито громким голосом говорю я.

– И значит, седьмого июля мы пошли на юго-восток, парнишки из Устимовичей провели нас тропой лесозаготовителей, и под вечер мы были уже вдали от места боя. В тот же вечер я послал разведку.

– Хватит, Тодорович, а то до вечера, чувствую, говорить можешь.

Тот смеется.

– Молодец сержант, и вообще все молодцы, продолжение расскажешь вечером, на совете командиров, а вообще, напиши отчет, и можно в телеграфном виде, то есть коротко. Трофеев много набрали?

– Порядочно, товарищ комдив, сейчас сдадим все товарищу начтылу.

– Все сдадите или только то, что к рукам не прилипло?

– Не без этого, товарищ капитан, – усмехается Тодорович. Бедный Смирницкий все стоит, пытаясь понять, о чем мы говорим.

– Молодец Тодорович, благодарю за службу!

– Служу Советскому Союзу!

Ушел геройский сержант трофеи сдавать, Смирницкого отправили отдыхать. Короче, есть один талант, этого Тодоровича хоть сейчас на взвод ставь, стоящий парень. И взвод у него обстрелянный, обученный и привыкший побеждать. Решено, теперь это спецвзвод номер один, и его командир, пока младший сержант, Тодорович.

А Онищук со товарищи ушел искать танки, их ведь много стояло в тот горестный для СССР год по обочинам дорог, у мостов, да и просто в чистом поле. Прибыловцы весело, с огоньком (автогеном), наваривают на танки остатки найденного неподалеку «покойного» Т-26. Его наши бросили при отходе, танчик потасканный, ему лет десять, да и мотор у него накрылся, потому и бросили. А нам на нем не гонки по пересеченной местности устраивать, нам от него тупо металл нужен, вот и подобрали. Да и опять же коробку можно снять да мотор разобрать на запчасти.

Пусть Т-26 и не КВ[15], но хоть на немного улучшит защиту танков своей броней, которую он передаст собратьям. Бэтэшкам и Т-26 много не надо, у них же противопульное бронирование. Прибылов придумал, как чуть более обезопасить люк мехвода в БТ: они перед люком приварили толстенный железный лист, сзади приварили еще и упоры. Красоту танка, конечно, нарушили, не БТ, а какой-то носорог или рыба-молот получились. Но нам эстетичность танков как бы сильно не очень нужна, нам важней безопасность.

Похвалил Прибылова, молодец, ведь проявил креатив во всю ивановскую; если уж быть последовательным, то Прибылов проявил креатив во всю прибыловскую. Пока мы трындели с инженером и обсуждали его твАрение, появился Онищук. Петруха стал делать какие-то непонятные знаки руками; не поняв, чего же от меня он хочет, я подошел к нему и спрашиваю:

– Петровский, что с тобой?

– Товарищ капитан, мы в лесу нашли клад: какая-то танковая часть РККА дошла от границы до этих мест, и в лесу танкисты запрятали свои машины, дальше, видимо, ушли налегке.

– И что, в каком состоянии машины, тьфу, то есть танки, и что за танки, опять тачанки типа БТ или Т-26?

– Нет, командир, там три Т-28[16], пять Т-34[17], ну и как же без Т-26, еще пять Т-26.

– И что, они их не испортили?

– Да нет вроде, даже пулеметы не сняты, тильки горючохо нема, воны як горючка кончилась, так и пишлы до ридненькой Радянской власти[18], – говорит, от состояния аффекта переходя на ридну мову.

– Тогда берешь Прибылова, человек двадцать архаровцев, грузовик с горючкой, Нечипоренку с бэтэшками (ну для буксиру) – и вперед. Одна гусеница там, другая здесь.

Во всю ивановскую (черт, онищуковскую) Петрильо кричит и сзывает Прибылова, Нечипоренку и других «неразумных хазаров». Минут через пятнадцать бронетабор, чадя двигателями БТ и немецкого MAN[19], уходят за добычей. Но без Прибылова у того делов непочатый край, он со своими технически одаренными ребятами планирует посадить мотор от «Опеля» (Блитца)[20] на броневик младшего лейтенанта Коротина, ну из Ержановской бронекоманды. Ох уж мне эти креативщики, интересно, как они засунут шестицилиндровый мотор Блитца в БА-10[21], там же четырехцилиндровый мотор от Газ-ААА[22] стоял, немецкий моторчик явно больше экс-американского[23].

Тут мимо проходят взмыленные Романычем два взвода, которые думали вместо рытья землянок побакланить, а Семенов им тренировкой все силы отбил. Смотрю на часы, время обеда, пора подкрепиться, схожу-ка я на обед, подхватываю Хельмута, любезничавшего с Глафирой (интернациональных романов тут нам не хватало), и вдвоем идем на обед.

Не скрою, у всех какой-то болезненный интерес к нашим немцам, вроде немцы, вроде с Германии, фашисты, как говорится, а воюют вместе с нами, против гитлеровцев. Потому не только Глафира, но и бойцы интересуются немцами, ну да ладно, зато у бойцов к немцам другой интерес, а у Глафиры к Хельмуту (ну и наоборот тоже) совсем другого коленкора интерес.

Бойцы сержанта Хмельченко (ну того, который фортификатор из крепости) построили хорошую солдатскую столовую. Врыли столбы в землю, покрыли все ветвями (хвойными и лиственными вперемешку), соорудили из чурбачков и попиленных вдоль бревен скамьи да длинные столы. Нормальная такая трапезная получилась, зовут, все братва, кушать покомфортней подано! Повара наварили кондера (график блюдей утверждает Маша), и мы с Хельмутом сели среди бойцов немецкой нации. Попервой немцы чувствовали себя виноватыми и какими-то чужими, что ли. Но время прошло, ребятки поучаствовали в бою, появилось чувство локтя с бойцами из других взводов (не немцев), и сейчас пацаны гогоча (как и любые другие парни в их возрасте) что-то обсуждали. Хельмут стал переводить – оказывается, немецкие бойцы войск НКВД обсуждали одного из своих товарищей. Тот при команде немецкого офицера об отступлении по привычке собрался выполнять приказ, пока его сотоварищи не напомнили, что теперь офицеры по другую сторону баррикад. Вот что делает привычка, вбитая армией.

И так весело беседуя, обсуждая Эберхардта Штирнера (так звали этого бойца), мы пообедали кондером, а так как место новое, то и обед был сварганен с бухты-барахты, потому блюдо на обед было одно, зато сразу второе, и вдоволь. Только стал выходить из-за стола, переговариваясь с Хельмутом, как появился Никодимов (ну, который снайпер):

– Товарищ командир, вас Ильиных ищет.

– Хорошо, иду, – только и успел сказать я, как из-за спины Никодимова вынырнул сам Ильиных.

– Арсений Никанорович, добрый день, у нас повар такого отменного кондера приготовил, грех не попробовать.

– Успеется, паря, пошли, погутарить надо, я ж сюда за тридевять земель не кондеры наворачивать добирался.

И мы с Ильиных пошли к моему шалашу (землянки пока роются), но я успел моргнуть Хельмуту (еще и челюстями намекнул), и тот поскакал к повару организовывать обед товарищу секретарю горкома. Вошли в шалаш, сели по-турецки, а как еще в шалаше сидеть, чай, не гостиная в лучших домах ЛАндона и Парижа.

– Предлагаю, Виктор, погрезить[24] немцам. В двадцати километрах северо-восточней вашей базы проходит железная дорога, и там есть переезд через путь, предлагаю остановить поезд, идущий с востока. На этих поездах везут или раненых немцев, или разбитую технику для ремонта, а бывает, и наших пленных. То есть гарнизон на поезде, идущем с востока, небольшой, вот и предлагаю поставить танк на переезде, выставить шесты с белыми тряпками, чтобы заранее фрицы углядели (а то еще локомотивом помнут танк). И как только остановят, возьмем поезд и откобеним[25] фашистов…

– Арсений, а зачем нам поезд с разбитой техникой, мы что, металлолом для Родины заготавливать будем, вышло указание обкома партии, и вы решили по линии вторсырья поработать?

– Вот молодежь пошла! Не дослушав старших, перебивает да супорничает[26], и где только тебя воспитывали? Задал бы я тебе вожжами под хвост, да субординация не позволяет, зарой я тебя на рассвете.

– Простите, Никанорыч, виноват.

– Так вот, Витька, дело не шибко[27] задырное[28], захватываем поезд, сгружаем тех, кто на нем, если пленные – хорошо, пополнение, если фрицы раненые, то пусть часа два подождут, если с техникой, мы, опять же, не сильно против. И, сев на поезд, грузим на него бомбометы[29] с боезапасом, пушки, если, конечно, артиллеристы скажут «можно», ну и пулеметов штук десять. Прямиком едем, паря, на ближайшую станцию, поминок[30] неприятелю делать. На станции скопилось ладненько[31] составов со всякими припасами для Вермахта, вот мы и дадим прикурить противнику из всех стволов, зарыл бы я их на рассвете. Разворошив осиное гнездо, уедем обратно, тут сгрузимся, разгоним поезд и пускаем обратно, навстречу погоне (если она будет). Состав на полной скорости катится обратно, на станцию, а мы скрываемся в лесу.

– Арсений Никандрович, вам бы не секретарем горкома быть, а не меньше чем начальником штаба фронта.

– Не пристало, паря, нам, коммунистам, льстить друг другу, лучше готовь бойцов, завтра в десять самое время для атаки, в десять, по моим сведениям, подходит эшелон с востока. И вообще, почему у тебя бойцы прохлаждаются? Они что, уже стреляют без промаха? Что, безошибочно обезвреживают мины? Особо эффективно окапываются, зарыл бы я вас на рассвете?

Тут с подносом на руках входит Хельмут, спасая меня от разноса, а на подносе кондер в цивильной тарелке, на другой тарелке крупно нарезанный свежий ржаной хлеб и фляжка с чем-то да две жестяные кружки. Кто-то, может, без фуагры да шампольонов[32] (или это не гриб?) и не жрет, так мы не олигархи и не «слуги народа», мы воины.

По взгляду Никаноровича понимаю, что он ошарашен, ведь жратву ему принес немец (по харе лица видно), да еще в форме обер-лейтенанта Вермахта. Для полноты прикола Хельмут говорит:

– Битте герр партайгеноссе Ильиных…

Хохочем втроем, и Хельмут вкратце сам рассказывает свою историю, Ильиных доволен, с Шлюпке-то он знаком. А с Хельмутом не был, вот зараз и познакомится, то есть познакомился уже.

– Ах да, капитан, у нас народ не хочет сидеть тихо, тоже хочет бить немцев.

– Арсений Никанорович, пусть бьют, кто ж им мешает?

– Ты бы сперва выслушал меня, паря, и не перебивал, зарыл бы я тебя на рассвете.

– Извиняюсь, товарищ Ильиных, слушаю вас.

– Так вот, народ хочет бить гитлеровцев, мало того, в Налибокскую пущу собираются окруженцы, из тех, кто не шкуры, шибко хотят идти на соединение с вами, то есть с ДОН-16, слухом о дивизии вся земля полнится. Белоруссия (и не только) уже знает про сталинских витязей, бьющих немцев, зарыл бы я их на рассвете. Потому предлагаю: для начала соединиться с красноармейцами из Налибокской пущи, ну или действовать сообща. Кроме того, очень много мужиков хотят так же пойти на службу к вам, и не только мужики, но и вьюноши. Это неисчерпаемый мобилизационный ресурс, вот только эти, в отличие от окруженцев, воевать не умеют. Если с окруженцами, а те воины путные[33], нужно просто установить связь и координировать действия, а вот народу нужно оружие, умение и командиры. Предлагаю пустить клич, паря, по верным людям и собирать мужиков и парней куда-нибудь в гущу леса, устроить им лагерь, переслать оружие, провиант, командиров, и пусть проходят курс молодого бойца. Часть из них можно отправить собирать оружие по местам боев, потом восстановить это оружие, и пусть ждут своего часа ребята. И не просто ждут, а повышают умения, можно даже танковую школу открыть, у меня на присмотре есть три танка: два Т-37[34] и один БТ-5. Стоят в лесу, правда, не знаю, как там с оружием и с моторами, но можно послать кого-нибудь из прибыловцев. Пусть сперва просто осмотрят, что с танками и какие необходимы запчасти, отремонтировав же, переведем танки в новый лагерь и устроим школу танкистов.

Так мы можем за месяц-два подготовить дивизию, не меньше, а может, и больше, опять же, вы вот танки немецкие бьете и сжигаете, а зачем? Может, лучше утащить в лес, отремонтировать и пусть постоят пока. Это сейчас немцам не до вас, они прут в глубь Советского Союза, но время придет, и они возьмутся всерьез, я знаю, какие они вояки, повоевал с ними в империалистическую, зарыл бы я их на рассвете.

Что так уставился, капитан, как имануха[35] на чужого имана[36]? Я, паря, что, глупости говорю?

– Нет, Арсений Никанорович, вы говорите верно, вы правы, потому вы и первым секретарем горкома были. Все по делу, и все это надо распланировать и претворить в жизнь. Но сперва, умоляю вас, покушайте.

Рядом стоит, разинув рот, Хельмут, он просто ошарашен сказанным Ильиных, а ведь все эти предложения Арсения реальны и выполнимы.

– И еще, Виктор, фашисты начали перешивать железнодорожное полотно.

– Извини, Никанорыч. А что тут такого? Да и зачем им перешивать?

– Эх, паря, мелко ты плаваешь! Это же доле того[37]! Они сами, фашисты эти, набили дивно наших паровозов, да и наши тоже постарались, выбивая им паровозы, с вагонами тоже. Так что у гитлеровцев нехватка подвижного состава, а фронт требует много боеприпасов, горючего, продуктов и обмундирования, а на чем все это возить? А еще, что, конечно, важней, наш путь шире немецкого, и немецкие вагоны да локомотивы по нашей железной дороге ездить не могут, приходится гитлеровцам или использовать наш подвижной состав (а его не хватает катастрофически), или перешить полотно на свой манер. Вот гитлеровские железнодорожники и начали от самой границы переделывать наши дороги, чтобы можно было свои поезда гонять от самого, будь он неладен, Берлина и до фронта. Понял, паря?

– И что вы предлагаете, Арсений?

– Как что? У вас тут дивно бойцов, и каждый хотел бы пособить[38] Родине.

– А это мысль, товарищ Ильиных.

– А то как же, паря? Я думаю, если к ногтю взять две-три бригады этих передельщиков, то остальным будет не до перешивания полотна. Верно?

– Вас понял, надо так надо!

Потом Ильиных обедал (скорей, полдничал), а я сидел и с Хельмутом поддерживал разговор, то есть планировали задуманную Арсением операцию. В результате пришли к такому плану: берем все немецкие танки, свои БТ, на всех малюем кресты и тактические знаки вермахтовской дивизии (Хельмут выбрал какую-то охранную дивизию). Обряжаем полторы роты бойцов ЗАР[39] в немецкий прикид и рвем на переезд, взяв с собой две «сорокапятки» да минометов с небельверферами[40]. Тормозим поезд под видом немцев и наезжаем на них, мол, есть информация, что они ряженые немцы (а можно поиск дезертиров придумать или шпиёнов), и мы проверим документы. Ссадив немчуру с поезда, делаем им по быстрому блиц-абзац (флеш-амбец), грузим на поезд железки, подходим к станции. На станции даем прикурить фрицам изо всех стволов. Выстреливаем по противнику (весь захваченный боезапас), и главная цель – поджечь составы с ГСМ и боеприпасами, то есть стреляй по станции во всю ивановскую, а гореть там найдется чему. Под шумок быстро вертаем взад, сгружаем добро и, запустив на паровозе все пары, отправляем его обратно (ну не на станцию, а туда, откуда пришел). Так как в три с той стороны пойдет еще поезд, вот фрицам-зигфридам будет приятная встреча! Успеют остановить свою железнодорожную таратайку – повезло им, а нет – то так им, нацистским сучкам (не су́чкам, а сучка́м), и нужно.

Правда, немцев называли при Хельмуте не так, а нацистами и гитлеровцами, на фиг обижать союзника, не Хельмута (Шлюпке и т. д.) вина, что у власти в Германии Гитлер. Часа через полтора Арсений стал собираться, тяжела доля секретаря подпольного горкома, у него делов – полон рот. Арсения Никаноровича саперы довезли на мотоцикле до ближайшей деревни, дальше он поехал на возке[41] селянина. Это средство передвижения более легитимней, да и безопасней, чем мотоцикл саперов. Правда, напоследок опять он меня обругал, ну, насчет боевого обучения красноармейцев, придется действительно учить ребят. Ведь есть такие, какие в плен попадали спросонья, так и не понюхав пороха в казармах.

В лесу раздался грохот моторов, кстати, не мешало бы на танки мощные глушители приделать, все-таки мы не действующая армия, поскромней нам треба быть. А как оглушить грохот движителей танков, ну, гусениц и катков? Эх, тут же напрашивается простенький логический вывод, раз моторы трещат и тревоги нет, значит, Онищук припер свои танки. А любопытство не грех, пойду посмотрю, что же они там приволокли.

Увидев, что́ именно притащил Онищук со своими ребятами, я просто ахнул. Притаранили они все танки, то есть все, что оставлено было неизвестными танкистами РККА. А именно: все три Т-28, пятерку Т-34 и пятерку «двадцать шестых», правда, на ходу были не все. Из «двадцать восьмых» два имеют проблемы. Прибывший Прибылов, мгновенно осмотрев (прям не по дням, а по часам учится наш Прибылянский), пообещал из двоих проблемных Т-28 сделать один нормальный, второй пойдет на запчасти и экранировку других танков. Тем более все три Т-28 экранированные. Из «тридцатьчетверок» только три на ходу, и то одна нуждается в ремонте, а остальные две на запчасти и металл для дополнительного бронирования пойдут. Ну и из «двадцать шестых» на ходу только три, из двух остальных Прибылов пообещал сделать еще один нормальный танк. Ну да ладно, пополнение получается в 9 танков, танкистов уже не хватает, придется снова шерстить лагеря пленных. Передал Онищук танки в ведомство Прибылова, последний пообещал за три дня восстановить танки (которые подлежат восстановлению), у него же полтора взвода ремонтников. Полвзвода наших бойцов из РККА, и взвод немецких танко- и авиаслесарей.

Кстати, рядом стоит какой-то знакомый незнакомец, то есть незнакомый знакомец. Вроде бы БА-10, но вот что-то в нем не то. Какой-то необычный броневик, такое ощущение, что ему то ли набили морду, то ли накачали передок. Смотрите сами, что сотворил Прыбылов и его ребята.

Так сказать, найди сто отличий. Такое ощущение, что справа (БА-10) овчарка немецкая, а слева (БА-10-Блитц) та же овчарка, но с мордой бульдога.

Посмотрели мы с ребятами на это чудо техники и прямо оттуда пошли вечерять; на ужин, уже приноровившийся к условиям нового лагеря, старшина под руководством начтыла, приготовили знатную гороховую кашу с мясом. После того как праздник для желудка кончился, вызвал к себе Гогнидзе, он ведь командир ЗАР, с ними завтра мне в бой идти. После часа планирования и обсуждения (я, Гогнидзе и заглянувший на огонек Хельмут) пришли к выводу, что пора звать остальных командиров, пора держать совет.

Минут через пять все командиры были уже на полянке (не вместит мой шалаш всех), и я, представив остальным сержанта Тодоровича и Смирницкого как героев диверсионного рейда, предложил Тодоровичу продолжить рассказ, что тот и не преминул сделать.

Значит, вечером седьмого июля, товарищи командиры, послал я группу Мордвинова разведать окрестности. На тот момент мы, оказывается, очутились на территории Советской Украины, ну и разведчики, вернувшись, предложили разрушить железнодорожное полотно, а то немцы разъезжают, как у себя в Германии, с музыкой. Взрывчатки у нас не было, а то бы товарищ воентехник такую бомбочку спроворил, что любо-дорого посмотреть. Повел я группу к железной дороге, саперные лопатки есть, да и ладно.

Подошли к дороге, только начали, а тут поезд идет, двадцать пассажирских вагонов и восемь платформ с полугусеничными вездеходами и мотоциклами, видимо, пехотная часть шла на восток. Тут я понял, товарищи командиры, что немцы по этой дороге перебрасывают подкрепления на восток. Ведь в нашей зоне, в зоне действия ДОН, мы немцам дороги-то перекрыли, вот они через Украину и гонют свои подкрепления. С этим составом немцам подкузьмить мы не успевали, потому решили обстрелять следующий, вот и замаскировались в ста метрах от полотна и стали ждать.

Через три часа, почти на рассвете, с запада прибыл еще один эшелон, ну мы его и взяли в штыки, то есть не в штыки, а в пулеметы. Благо пулеметов у нас теперь хватало, жалко, пушечки, пусть самой малой, не было, а то б мы им паровоз расколошматили. Пришлось пулеметами их причесывать, шестнадцать пассажирских вагонов и десять платформ с пушками и тягачами, пушкари попались. Мы им все вагоны пассажирские пулеметами исполосовали, правда недолго, машинист ускорил свою колымагу, и добить не получилось. А чтобы немцы нам Кузькину мать не показали, я и приказал уходить, пусть не уничтожили мы их всех, но в бой против регулярной РККА эти наглецы уже с опаской пойдут, ну, те, что выживут.

Сразу же совершили переход параллельно железной дороге, но на запад, негоже так легко отпускать такой важный путь для фашистов. Смирницкий очень просил раздобыть взрывчатку, ну или снаряды с авиабомбами, воентехник обещал выплавить тол из авиабомб неразорвавшихся. Пришлось нам два дня шерстить округу, оставили наблюдателей у моста через реку. Это место глянулось очень воентехнику, он и окопался с двумя бойцами там, сутками в бинокль смотрел.

Нашли мы снаряды, набрели в поисках на нашу разбитую еще в июне артбатарею, там гаубицы наши стреляли в немчуру в начале войны, да немцы бомбежкой разделали все под орех. И там ни орудий, ни снарядов, ни погибших не было, вот только у крайней позиции мы нашли гаубицу и пять снарядов. Думали, почему немцы не тронули орудие: оказывается, там меж станинами в землю воткнулась немецкая стокилограммовая авиабомба и стоит не разорвавшись. Потому немцы и не тронули, да и пушка была побита, что с нее взять.

Товарищ воентехник уже, оказывается, прикинул, как немцам дать перцу лизнуть, попросил дать ему четыре камеры от шин грузовиков, а пока обезвредил бомбу. И заставил перенести ее на берег, там соорудил из бомбы торпеду, надел на бомбу три камеры и одну прикрепил спереди. Потом уравновесил давление в шинах, чтобы бомба поплыла подтопленной не на поверхности воды, а как бы под. И только вечером десятого июля сам товарищ Смирницкий вместе с бойцом Кравцом (Кравец у него фамилия) поплыл к мосту, буксируя бомбу-торпеду. Доставив наш сюрприз к средней опоре моста, товарищ воентехник вкрутил куда следует взрыватель и вместе с Кравцом поплыл по течению вниз. Ну не плыть же на виду у немцев против течения саженками. Вот через час, выйдя из воды и дав кругаля, Смирницкий сел на свой боевой пост.

А мы все приготовились расстреливать взорванный состав, ждали часа три, и вот идет поезд с запада. Теперь немцы уже ученые, и впереди паровоза идет платформа с пулеметчиками, а нам не страшно. И только платформа, а за ней и паровоз прошли среднюю опору, воентехник потянул бечевку, и так славно шандарахнуло… Правда, мост не сломился (бомба слабовата), но, видимо, взрыв искривил его, потому вагоны полетели, пробив ограждения моста в речку, они летели вниз, как листья деревьев в листопад, а потом и мост рухнул, ну и мы фашистне добавили из пулеметов. Настрелявшись по пытавшимся вылезть из вагонов или выплыть из реки немцам, мы ушли в ту же ночь и потом день отдыхали в лесу, а ночью совершили еще рывок.

– А сколько вагонов было в этом поезде, – спрашивает Елисеев, отрываясь от своего блокнота. Он что, все записывает?

– Восемнадцать, и все пассажирские, жалко, танков не попалось, товарищ лейтенант госбезопасности.

– Прости, сержант Тодорович, продолжай.

– Виноват, товарищ лейтенант госбезопасности, я младший сержант.

– Был младшим, да весь вышел, я лично буду ходатайствовать перед командованием дивизии о присвоении тебе звания старший сержант, а то и за такие дела младшего лейтенанта мало.

– Служу Советскому Союзу!

– Служи, Тодорович, служи, рассказывай дальше, что было потом.

– А дальше мы снова ушли в лес и тоже параллельно ЖД, но пошли назад, чтобы немцы нас не вычислили. Шли одиннацатого и днем и ночью, по пути набрели на брошенную немецкую машину. Видимо, наши окруженцы побили немцев, всю кабину из «Дегтяря» изрешетили, отвели машину поглубже в лес, слили бензин, взяли пригодное им имущество и ушли. А грузовичок куковал в лесу, а на нем снаряды к фашистским гаубицам. Причем прихватившие немцев ребятки раздели фашистскую машину наголо, срезали кожу (ну или дерматин) с сидений, сняли все колеса, грузовичок стоял сиротливо на чурбаках. Зато этому грузу рад был товарищ воентехник, и мы еще день потеряли на «снарядоварение», зато выплавили двадцать килограммов тола, ну и десяток взрывателей от снарядов добавили к коллекции.

И как тут опять не поохотиться на поезд? Тем более товарищ Смирницкий сказал, что поезд на дороге, взрывать легче, чем мост, потому десяти килограммов на состав хватит запросто. Пришлось разведывать подходящее место, и вот четырнадцатого подходящее место нашли, а немцы то ли мост починили, то ли имели запасной путь, но поезда шли и на запад, и на восток, причем на запад в основном санитарные.

Проблема была с взрывателями от снарядов, они ж ударные, но товарищ воентехник и тут придумал: взрыв инициировать должен молоток, который ударит по капсюлю. Молоток к капсюлю притягивает пружина (с той машины в лесу снятая), а не допускаем взрыв бечевкой, отпускаем бечевку – бабах. Полнасыпи изрыли, пока зарыли все это, приделали молоток, пружину и все остальное, потом залегли.

РККА, видимо, не слабо так немцам прикурить-то дает, потому как два санитарных состава прошли на запад и ни одного поезда на восток. Но пришло время и локомотива с запада, появилась «овечка»[42], и, дымя, она полетела к нам, к месту засады, а за ней платформы и вагоны, правда уже в сумерках.

Смирницкий пропустил паровоз, еще две платформы и только потом отпустил бечевку, и тут как бабахнет, третья платформа подпрыгнула, как крестьянин, наступив на гадюку. С нее два танка полетели в разные стороны, все смешалось в кучу и стало валиться под откос, паровоз потянуло вниз, и там вроде лопнул котел, ибо пару было как… Не знаю как, много было. Вагоны и платформы еще летели под откос, как заговорили наши пулеметы, карабины, винтовки. Немцы тоже по нам открыли огонь, пришлось покидать им гранат, пострелять, и как только ленты и магазины опустели, я скомандовал отход.

И с тех пор мы шли обратно. Приходим на место, а там следы боя и пустота, думаю, все, кранты пришли ДОН-16, а тут на нас выходит боец из секрета, Володька Суровин из ЗАР, ну он и сообщил, что мы передислоцировались, а они собирались тоже уходить. То есть успели вовремя, ну вот мы и тут.

– Ну, что скажете, товарищи комадиры? Мы искали таланты, один талант уже нашелся, а с ним и взвод обученный и обстрелянный, а за битого двух небитых дают, и то никто не берет.

– Согласен, лучше кандидатуры нет, – говорит Елисеев.

– Ну с первым взводом решено, а как быть со вторым и третьим?

Ахундов тянет руку, видимо, есть кто на присмотре у него.

– Да, товарищ майор, говорите.

– Товарищ комдив, есть у нас Рудольф Майер, сержант, на мой взгляд, из него получился бы еще один Тодорович.

– Он что, немец? – спрашивает Топорков.

– Да, с Украины, земляк Махно, из немецких колонистов, что еще при Екатерине были переселены, – поражает своей информированностью Елисеев.

Ахундов с удивлением смотрит на гебиста:

– Елисеев, а ты откуда все это знаешь?

– Работа такая. Кстати, твоего протеже поддерживаю и одобряю.

– А я предлагаю красноармейца Синицына, он у меня отделением командует, но парнишка такой, что вынь да положь, – предлагает своего бойца Топорков.

– Знаю, одобряю, предложил бы ему звание сержанта дать, – вторгается опять Елисеев.

– Значит, – подытоживаю я, – Тодоровича, Майера и Синицына назначить командирами диверсионно-рейдовых групп, всех троих повысить в званиях, так?

– Так, – опять лезет вне очереди Елисеев. – Тодоровича и Майера в старшие сержанты, а Синицына в сержанты, а группы (Майер и Синицын) пусть сами себе отберут.

– Все согласны? – рулю процессом демократии я.

Все согласны, отголосовали, затем руку поднимает Гогнидзе, приходится присоединять его к беседе:

– Что хотел, товарищ Гогнидзе?

– Бронетехнику в ДРГ давать будем?

– Думаю, нет, вон Тодоровичу даже мотоциклы мешали только, а уж если б у них был еще и танк…

На том и порешили. Все практически мгновенно разбежались.

Все именно тут 18 июля 1941 года закончилось, и я чувствую, как проваливаюсь в море сна (или океан).


Глава II
«Гоп-стоп по-партизански»

19 июля 1941 года, где-то в Белоруссии

(в 100–150 км от Брестской крепости).


Сегодня проснулся пораньше, ну как всегда, если запланировал на утро что-то важное, у меня включается инстинкт будильника…

Утро началось с беготни, ну так надо позавтракать да к бою готовиться, время не ждет, и немцев надо в напряге держать, а то ж расслабятся, да и тут им инфаркт от ожирения.

Так вот к часам восьми утра на «отправке» уже построились: взвод онищуковцев, первый взвод немцев (проверенный в бою) и весь ЗАР старлея Гогнидзе. Кроме того, три БТ с экипажами и два панцера трешки, с двумя панцер-четверками[43]. Все бойцы одеты в немецкую форму, онищуковцами командует Вахаев (в наряде обер-лейтенанта Вермахта), немецким взводом командует предсказуемо Хельмут (его тоже мы произвели из кандидатов на офицерский чин Вермахта, в целые обер-лейтенанты того же Вермахта, ну не жадные мы, хотя… он сам обоберлейтенантился), а Гогнидзе аж в форме гауптмана. Ну и на десерт я в скромном мундире майора фельджандармерии, мундир вообще-то был от одного покойного фельджандармского офицера, а погоны и остальную необходимую бижутерию-галантерию достряпал Ашотик (очень скромно, всего лишь майор, могли и генерала сробить).

Тут подходят Тодорович, Синицын и Майер, каждый со списком своего потенциального ДРГ, пришлось утвердить, утвердил также запрашиваемое ими оружие и боеприпасы, транспорт (гужевой) и движителей к нему, лошадок то есть. А то товарищ зампотыл так развернулась, что выбивка лошадки для поездок обходится страждущему в три подписи: подпись непосредственного командира, подпись моя и подпись Машуни. Но социализм – это есть учет и непротивление бюрократически-зампотыльскому злу. Но и это все прошло, подписался и под запросами от руководителей диверсантов на сухпай, это, оказывается, еще одна бумажка трехподписьная… Ах да, Гогнидзе инициировал выделение каждой ДРГ по два миномета и запасец мин к ним. Но у нас нет столько лишних минометов, потому ребята получили по одному на ДРГ, зато мин побольше, по дороге на «работу» они зайдут на мобсклад и пусть наберут там мин.

Наконец в восемь пятнадцать по местному времени колонна пошла вперед. Кстати, ничем особым наша колонна не отличается от среднестатистической колонны Вермахта. Грузовики исключительно германские, четыре германских же танка, германские же небельверферы и «трофейное» вооружение: «сорокапятки», ротные и батальонные минометы с ДП. Хотя я и командир и, наверно, должен оставаться в расположении (то, что командир я никакущий, я и сам знаю), но не утерпел и, оставив за главного в лагере майора Топоркова, присоединился к колонне. Правда, Топоркова озадачил, он должен выбрать из оставшихся в лагере противоперешивочную бригаду. Ну, по совету Никанорыча, который «паря», надо же немного пощекотать немчуру, а то ишь чего удумали, полотно перешивать. Это все, чтобы Топорков не ожирел от безделья, пусть ребят подберет да расплантует что да как, опять же, три ДРГ проводит, им через час (после нас) выходить в свободное плавание по земной тверди.

Чтобы не гонять лошадей к грузовикам, не тянущим пушки или небельверферы, приконтачили германские военные повозки. И в повозках тоже едут типа солдаты Вермахта, правда, из этих «гитлеровцев» навряд ли хоть один мог бы сказануть что-либо членораздельное и неподозрительное на немецком. Да и рязанские, вологодские, татарские, черниговские, забайкальские, башкирские и молдавские лица не особо смахивали на гитлеровцев, зато явных неарийцев типа Мамбеткулова или Выквана не было. Их да и еще много кого оставили в лагере, пусть учатся воевать. Кроме антиперешивочников, по совету (приказу) Ильиных пришлось забацать курсы подготовки, причем всех воинских специальностей. Вот сапер может кричать «ура»? Может быть, может он стрелять, окапываться, ходить в атаку? Запросто, а еще он, конечно, если он хороший сапер, из всякого мусора может мину сработать, заминировать что-нибудь, ров зарыть или вырыть, мост навести или взорвать. То есть сапер при случае может поработать как заправский пехотинец, но и саперством не обделен. Также и зенитчики, пушкари, санинструктора и т. д. Из маршала авиации при желании можно сделать заправского пехотинца, и из адмирала флота тоже, вот пусть оставшиеся и учатся, все причем, вне зависимости от формы черепа, цвета волос и тем более рода войск, умений на войне лишних не бывает. Вдруг на батарею поползут вражеские пехотинцы, а пушку развернуть и немцев картечнуть времени может не хватить, зато у пушкарей есть карабины и гранаты, и ими можно, да и нужно бить противника любым, даже не профильным, оружием. Короче, Всеобуч во всей своей красе.

Хоть Ильиных и говорил – двадцать километров, нам пришлось проехать полных тридцать, потому что Арсений-то считал напрямки, по карте, грузовик напрямки не может, ему дорогу подавай. На крайняк проселок хотя бы. Долго ли, коротко ли, но колонна остановилась у переезда, переезд охранялся отделением зольдатиков гитлеровских, пара очередей с танковых пулеметов, и гитлеровцы вместе с боевым охранением тихо и быстро кончились. Фатерландцы, видимо, всерьез поверили нашей мимикрии под Вермахт, так и стояли, разинув рты аж до кишок прямых. Ганомаг[44] от очередей 7,92-го калибра в упор не спасает. «Ваши не пляшут», – сказали веско пулеметы танков охранникам своими очередями, и те реально бросили плясать, причем навеки. «Мертвые не говорят», – любил присказывать Флинт[45].

– Мертвые не пляшут, – сказал громко Ивашин, переиначивая мифического Флинта, вылезая из своего Т-IV.

Через десяток минут трупы фашистов и даже портивший пейзаж ганомаг успешно удалились в лес, танк Ивашина поставили на проезжую часть (или нет, так про ЖД не говорят), короче, танк поставили на рельсы, перпендикулярно движению поездов. По бокам танка присобачили здоровые четырехметровые жердины, навесив на верх жердин белые полотнища из белья покойных гитлеровцев. Короче, к шоу все готово, добро пожаловать, гитлеровцы, концерт по заявкам телезрителей начинается. Жердины должны, приковав внимание паровозной бригады, заранее остановить поезд гитлеровцев, а то ж они (немцы) танк испортят, а он того, казенный.

И фашисты не заставили себя ждать. Ивашин, положив голову на рельсы, определил, что эшелон идет, тоже мне, «битва экстрасенсов». Скоро уже все могли уверенно расслышать ритмичное «чук-чук» приближающегося состава. И машинист, углядев сюрприз на дороге, начал вопить сиреной, а танк не стал уходить, я не знаю почему, может, он (танк) бесстрашный или бессмертный, а может, просто не умеет ездить без экипажа.

Короче, эшелон стал притормаживать (противно скрежеща), танки, размалеванные в гитлеровский танковый прикид, понятно, не внушали страха фашистам, да и стоящие рядом псевдогитлеровцы не казались врагу подозрительными. Ну, сломался немецкий танк (в немецком-то тылу), на переезде, с кем не бывает? Тут такая махина в глубь СССР прет, ломаются временами и панцеры Вермахта.

Когда поезд остановился, не доехав метров сто до ивашинского танка, с эшелона спрыгнул бравый гитлеровский офицер и поскакал разбираться, а там его встретили два самозваных обер-лейтенанта, Лечи Вахаев и Хельмут, то есть Герхард Шварцвальд и Ханс-Мануэль Фогель (ну документы на этих, теперь уже покойных, граждан Рейха у нас были, а фотки переклеить да печати подрисовать, далеко ли умеючи?). Осматриваю будущую добычу, паровоз ОВ (трофейный) тащит штук двадцать вагонов, впереди платформа с охраной, затем сама «овечка», после нее штук пять вагонов-платформ, на них стоят впритык наши военнопленные. Ну и за платформами десяток вагонов (четыре пассажирских и шесть теплушек), а в конце состава снова платформы с побитой фрицевской техникой.

Гауптман, комендант (или начальник, хрен его разберет, да и не нужно нам это) поезда, подбежав к «обер-лейтенантам», кричит что-то, Лечи, типа, чтобы настучать на гауптмана, подбегает ко мне и говорит шепотом:

– Товарищ капитан, что сказать энтому верблюдку, шайтану нацистскому?

– Как и договаривались, скажи, что проверка документов, ищем русских шпионов, приказ самого Феденьки[46], можешь и приказ показать, Ашот не подводит[47], фирма веников не вяжет, она их выпекает, пусть всех своих гитлеровцев спускает с поезда.

Гауптман, углядев фельджандармского майора, сразу чуть ли не на полметра уходит в землю (укорачивается, субординация, твою мать), то-то же, нефига было орать на «бедных» обер-лейтенантов. Короче, Лечи как надо растолковал гауптману, и тот стал командовать своим зольдатам, чтобы выходили с вещами, тьфу, то есть с документами.

С поезда сошло около полусотни гитлеровцев, правда, пулеметчики и стрелки, что на передней платформе, так там и остались (они, оказывается, гауптману-то не подчинялись). Ну и хрен с вами, попробуем филином о бордюр. И тут я подвел всех, то есть мое рабоче-крестьянское воспитание, то есть нет, не воспитание, а падение нравов, что после распада СССР приключилось на территории бывшего СССР. Я смачно сморкнулся соплей об землю, видимо, фельджандармские майоры так не делают, но это было полбеды, беда наступила, когда я выматерился, глядя на реакцию немцев. Человек в стрессовой ситуации матерится на родном, вот и я матюгнулся на великом и могучем, фашистня сразу начала стрелять, вот я кретин… Наши ребята тоже начали стрелять, но все равно это был провал, дистанция между нашими и гитлеровцами – пять метров. Блин, давно такого не было, тут накося выкуси, какой-то немец (а может, и свои) дал очередь по мне, мне пулями распахало всю грудь. Ну и перемотка, да, забылся я, это уже какая по порядку моя смерть?

* * *

Гауптман, углядев фельджандармского майора, сразу чуть ли не на полметра уходит в землю (укорачивается, субординация, твою мать), то-то же, нефига было орать на «бедных» обер-лейтенантов. Короче, Лечи как надо растолковал гауптману, и тот стал командовать своим зольдатам, чтобы выходили с документами.

С поезда сошло около полусотни гитлеровцев, правда, пулеметчики и стрелки что на передней платформе, так там и остались (они, оказывается, гауптману-то не подчинялись). Ну и хрен с вами, попробуем филином о бордюр (повторяюсь или заново переживаю?).

Красивым интеллигентным приемом достаю платок из кармана галифе, не сводя взгляда с немчуры, очищаю «воздухозаборные отверстия», все так же, как самый крутой из графьев-герцогей, убираю платок в карман. Потом подзываю пальцем Вахаева, оттопыривая мизинец (или аристократы так не делают?), шепотом говорю:

– Пусть Хельмут проверяет не спеша документы, а ты возьми с собой десяток своих головорезов и проверьте документы у охраны. Хельмуту передай, и сам, как только услышишь крик «Бей гадов», гадов надо бить, реально бить, понял?

Наши бойцы и так оружие держат наготове. Еще поезд только подъезжал, как у всех патроны были досланы в стволы и предохранители передвинуты в непредохраняемое положение. Хельмут осматривает тщательно документы гауптмановской своры и, посматривая на меня, ждет сигнала.

Все, практически все фашисты под прицелом одного или даже нескольких стволов, пора, и я брезгливо отряхиваю рукав правой руки левой (как заправский фон-барон-микрофон) и кричу:

– Бей гадо-о-ов!

Еще не отзвучала буква «Е», как загрохотали выстрелы, и через минуту ни одного немца не осталось (в живых, во всяком случае, стоящих). Сказать, что бойцы РККА (ну, пленные), стоявшие на платформах, офигели, это ничего не сказать, а что они в тот момент думали, слыша, как «гитлеровцы», убивая гитлеровцев, матерятся на всех языках народов СССР, а местами еще и на немецком…

Потом ЗАРовцы с онищуковцами рванули в пассажирские вагоны, а мало ли кто там едет, вдруг домофон Бок[48]? А там, оказывается, ехали наши родные либерасты, то есть предатели, вставшие на путь купли-продажи Родины в особо крупных размерах. И среди них даже полковничеГ был, ну про то, кто они такие, мы не сразу поняли. Сперва онищуко-гогнидзевцы в традициях российского ОМОНа, из сериалов про ментов, всех сидевших в вагонах вывели под конвоем, добавив кинетической (потенциальной) энергии пинками. Всего около пятидесяти человек, ну и стали разбираться. По русскому (в основном) мату и по тому, как расстреляны были фрицы, предатели, конечно же, сделали правильный вывод. Насчет того, кто мы, да и матюки на всех языках СССР, дополнительно объяснили продажным шкурам, что почем и какой Берлин их ждет на этом месте.

Все пленные (которые не предатели) получили приказ спуститься с платформ и построиться. Кстати, в теплушках ехали, опять, наши родные пленные, в одной женщины, во второй командиры, а в остальных уже простой рядовой и сержантский состав. Вахаев отобрал из экс-пленников наиболее сильных внешне, бывшие пленники вместе с разведчиками и ЗАРовцами стали втаскивать на платформы минометы и пушки (сперва сковырнув оттуда нацистское добро).

Кстати, люди, обратите внимание на следующее: ни одна из женщин, служащих РККА (я про тех, кто на этом поезде был), не пошла на сделку с гитлеровцами, а вот мужички пошли. И кто теперь слабый пол?

На первую платформу залегли пулеметчики и поставили, вдобавок к немецким пулеметам, два ротных миномета[49] с боезапасом. Машинистов просто немного побили (а ты врагу не служи!) и пока дали отдохнуть. На платформу, прицепленную сразу за паровозом и тендером, поставили один небельверфер. Следующая платформа приняла батальонные минометы[50] (обе штуки), затем еще платформа, со вторым небельверфером, и уже две платформы с «сорокапятками». На крыши пассажирских вагонов накидали мешков с песком (с землей, с почвой, короче, с чем нашли) и посадили трех пулеметчиков, двух с максимками[51] и одного с МГ[52], да вторые номера расчетов туда же, и патронов от пуза, правда, крыши вагонов не совсем плоские, а такие – закругленные, но Родина сказала «Надо». Вот такой получился бронепоезд (скорее, огнепоезд) на скорую руку, на живую нитку и из чего было.

Ну где-то так, решил я, и Лечи лично, пинком чеченским, объяснил старшему машинисту, что пора ехать, Ивашин откатил свой танк назад, состав рванул вперед, гарнизон нашего импровизированного бронепоезда составил два взвода ЗАР и взвод онищуковцев, остальные (третий взвод ЗАР и танкисты) получили распоряжение отдыхать и следить за всеми пленными. За главного остался Ивашин.

– Наш паровоз, вперед лети, у фашистов остановка[53]… – пою я, а паровоз набирает скорость, плохой из меня командир, опять в гущу ринулся (про сморканье вообще молчу). Ну, такой уж я плохой командир, все-таки сержантом был (не более, даже прапором не довелось), а сержанты привыкли всегда со своим микровойском быть. Уж не обессудьте, не люблю я житуху без движухи.

Ну и едем, едем в не очень далекие края, и близкие соседи, нам вовсе не друзья. Несем мы близким соседям ящик Пандоры или нет, вагон Пандоры, опять не то, целый эшелон Пандорро-ящиков. Так вот едем, все в предвкушении боя, после нескольких победоносных сражений (мини-сражений) наши бойцы перестали бояться «непобедимых» немцев и привыкли побеждать их. Вот такая вот хорошая привычка выработалась у нас, и все деловито готовятся к бою, а крепостники гитлеровцев не боятся и подавно, отбоялись свое.

Кто набивает патроны в запасные магазины или ленты, кто готовит мины, кто заряжает свое оружие и т. д., как говорил товарищ Сталин, на собрании избирателей в 1937 году, «у большевиков забот полон рот». По-моему, все напевают что-либо под нос, а я почему-то напеваю чингисхановское «Москау, Москау» (с какого бодуна эта антисоветчина прилипла – не знаю), нет, лучше давай «Катюшу» буду петь.

И со словами «Расцветали яблони и груши», заряжаю запасной магазин к ПаПаШе, пригодится, магазины лишними не бывают (я не о торговых точках).

Самого глазастого и опытного в корректировании огня – Полуэктова (да, того самого, который еще в ДОТе геройствовал, ну, Дениска-артиллерист) командование (то есть я) попросило (приказал) залезть на крышу пассажирского вагона. Для красоты на шее у Полуэктова висит бинокль (само собой, трофей), и по мере приближения Денис вглядывается в даль тем самым биноклем. И главное, смотрится он в форме гитлеровского фельдфебеля безукоризненно, истинный ариец, твою мать (конечно, Гитлера мать, не Полуэктова же). Он должен раньше нас разглядеть все цели и дать команды минометчиками и артиллеристам, кому куда стрелять, короче, он наши глаза и этакий ПУАО (пункт управления артиллерийским огнем). Такова, короче, его миссия, корректировщика огня, а паровоз тем временем подъезжает к станции, ветер дует справа. Облегчая миссию Полуэктову, ветер уносит дым паровоза налево от нашего троянского поезда. До станции километра два, и машинист (а может, Вахаев, посредством пинков) начинает тормозить состав, правда не экстренно, а, скажем, притормаживает понемногу.

Станция несется на нас, и, как говорят исторЕГи, гитлеровцы – прекрасные воины, но эти юбервоины[54] не ждут нападения поездом, они понаставили постов на дорогах и зениток для отражения налета сверху, а насчет нападения с рельсов они не дотумкали. Вот мы и приходим нежданными-негаданными, поезд, притормаживая, приближается к станции, уже можно прекрасно различить вагоны, толпящиеся почем зря на станции. Еще немного, и сможем разглядеть лица фрицев, те спокойны, как и весь остальной террариум[55], они ждут поезд с востока (правда, не совсем такой или совсем не такой?).

Дениска прикидывает и записывает свои прицелы, ориентиры и дистанции. Не дойдя метров двести до станции, в ста пятидесяти метрах от ближайшего вагона наш состав остановился. И Полуэктов (паровозом тоже рулит он, посредством Вахаева) уже готов, он передает координаты целей минометчикам и пушкарям, которые необходимо накрыть, желательно первыми залпами. Потом Денис, захвативший всю полноту власти в свои руки, командует машинисту (или Лечику) подойти еще на 50–100 метров вперед, и паровоз двигается вперед, опять «чук-чук». Ну вот и намеченная Полуэктовым точка, и как только эшелон останавливается (фашисты пока ничего понять не могут, ну, или просто не обращают внимания на состав), Денис кричит:

– Расчеты, каждый по своей цели, огонь!

Шесть минометов и две пушки начали активно швырять «напор стали и огня[56]» на окаянных вражин. Пулеметчики с крыши пассажирского вагона приступили к ласкам дальних целей (особенно две батареи зениток, которые ахт-ахт), остальные начали поливать свинцом все, что им не нравится (а не нравится, нам тут все!!!). Пулемет «Максим» хоть, скажем, и устарел морально, но его скорострельность и дальнобойность таки не устарела…

И тут у меня появляется вопрос к самому себе: а зачем я тут, для чего, и не только я, онищуковцы тут зачем, со всеми делами справляются соколы Гогнидзе, мы, видимо, чисто для кучи. И тогда, проявив креатив, командую:

– Гогнидзе, спустить с платформы оба ротных миномета, Вахаев, спускай своих архаровцев, делаем вылазку, на абордаж!

Правда, «абордаж» не произношу, то есть произношу, но про себя, а то прицепится кто, что за «абордаж» такой…

Прошло пять минут подготовки, и рядом с поездом полусидя-полулежа расположилась осадная группа, то есть группа для вылазки. Паровоз еще дымит, и я предлагаю пройти, прикрываясь дымом паровоза и пожара, вперед на сто-двести метров. И оттуда, укрывшись, выпустить оставшиеся мины, пострелять из ручного оружия да отступить. А немцы, опомнившись, начинают стрелять по составу, правда, в дыму и пару не особо видят нас (а машинисты подбрасывают уголька под охраной бойца-разведчика Ступишина), мы короткими перебежками выдвигаемся. Пробежавшись, укрываемся под пустыми вагонами, в пространстве между составами сержант Асатиани устанавливает свои самовары, ну, ротные минометы, и, осмотрев окрестности, начинает пулять минами в зенитную батарею 20-мм автоматов. Ружейно-автоматно-пулеметным огнем мы помогаем косить зенитчиков (как минимум пугаем), те давно уже осыпали своими снарядиками наш состав, но теперь больше не будут, ибо некому, мы, видимо, их сильно напугали, аж до заворота кишок. Когда на позицию батареи зениток падает два десятка мин да сотни две пуль, там такой геноцид начинается, что даже Гаагский трибунал не поможет.

Приказываю рвануть к расположению батареи, успеваем вовремя, туда же спешит до взвода гитлеровцев, но глазастый Асатиани со своими минометчиками накрывают бегущих фашистов, затем и мы начинаем массажировать кожу гитлеровцев свинцом. Кстати, взрыв даже ротной мины меж вагонов и платформ это то еще удовольствие. Ни один Эйнштейн не рассчитает причудливые траектории рикошетирующих осколков, не кайф это! Фашисты залегли, куда им, беднягам, с одним МП и двумя десятками карабинов (эмгач[57] ихний миной накрыло, с пулеметчиками вместе) против двух минометов, шести пулеметов (ДП[58] и МГ), двух ППШ[59], трех ППД[60] и десятка МП[61], короче, фрицы, ваши не пляшут, ваши реально танцуют. Не для того мы учили ДОН-16 и не для того насыщали ударные части автоматическим оружием и минометами, в ближнем бою наши ударники опасней всех кобр, гюрз, львов, тигров и т. д.

Асатиани переносит огонь на цистерны, и третья мина становится причиной пожара, эти цистерны не видны Полуэктову (они в мертвой зоне, прикрыты вагонами), и с поезда наши обрабатывают правую сторону. Приказываю красноармейцу Васильеву набить обоймы две-три зажигательных патронов да пострелять по цистернам, и Васильев, конечно, жжот! А мы переносим огонь дальше, станция напоминает ад. Да-а-а-а, фашистам этот кисель придется хлебать долго, и я командую отход (валить надо, покуда живы и целы), минометчики хватают первый миномет и, прячась в дыму, бегут к нашему «пиратскому» эшелону. Васильев продолжает жечь, приходится его отзывать, хватит, натворил он делов своей «Мосинкой», бежим вместе. Наперерез нам выбегает до отделения фашистов, приказываю Васильеву ложиться, падаем меж рельсов. И пытаемся устроить немецкому отделению прополку, и они нам отвечают не пацифизмом. Минометчики не заметили, как нас отрезали, а гитлеровцы, видимо, решили устроить нам Армагеддон, два ствола против десятка, как шестерка против козырного туза. Васильев стреляет редко, но, надо признать, метко, он свалил уже четверых дойчей, а мои выстрелы пока безрезультатны, дистанция великовата для ППШ, зато для трехлинейки в самый раз. А у немцев «и у самих ливорверты найдутся»[62], то есть карабины, этот «Маузер»[63] бьет как и «Мосинка», далеко и метко. Пуля входит Васильеву между глаз, немцы одного отквитали, теперь, прикрываясь складками местности (рельсами, вагонами, насыпями), окружают меня, а мне в плен нельзя! Все-таки троих я достал, ППШ на дистанции 50–60 метров, это кранты, зато теперь немцы настороже, и я даже не вижу, где остальные. Но «спинным мозгом чувствую» – они приближаются. Что делать? В плен если возьмут и пытать начнут, я ж расколюсь на фиг, а от этого история может так поменяться, что Рейх этот треклятый аж до Тихого океана раздвинется. Но какой-то немец поторопился, пуля бьет мне в спину, как будто по левой лопатке сильно ударили горячей палкой. Скашиваю глаза: в груди выходное отверстие. Слава богу, не плен… Перемотка.

* * *

Асатиани переносит огонь на цистерны, и третья мина, становится причиной пожара, эти цистерны не видны Полуэктову (они в мертвой зоне, прикрыты вагонами), и с поезда наши обрабатывают правую сторону. Приказываю красноармейцу Васильеву набить обоймы две-три зажигательных патронов да пострелять по цистернам, и Васильев, конечно, жжот!. А мы переносим огонь дальше, станция напоминает ад. Да-а-а-а, фашистам этот кисель придется хлебать долго, и я командую отход (валить надо, покуда живы и целы), минометчики хватают первый миномет и, прячась в дыму, бегут к нашему «пиратскому» эшелону. Васильев продолжает жжечь, приходится его отзывать, хватит, натворил он делов своей «Мосинкой», бежим вместе. Наперерез нам, выбегает до отделения фашистов, приказываю Васильеву ложиться, падаем меж рельсов.

– Слышь, Васильев, давай влево, а то тут немцы прижучат, и под вагонами, к поезду нашему, понял?

– Так точно, товарищ капитан, давайте вперед, а я прикрою.

– Нет уж, братка, давай ты вперед, а я прикрою, моя прыкрывалка пуль быстрее накидывает, да кучами, и вообще приказ, красноармеец Васильев, бегом, на хрен, вперед.

Боец обиженно надувает губки, но выполняет, постреливая (не глядя) назад, пристраиваюсь в кильватер к Васильеву, ползем долго и успешно, потом, уже не видимые фашистам, встаем и бежим. Тут что-то горячее чиркнуло меня по ноге, но мне не до этого, пора уносить ноги (и чиркнутую тоже). Асатиани, поменяв прицел, выпускает последние три мины, мы все берем ноги в руки и давим на газ. Десять минут коротких перебежек, и мы у состава, настрелявшись по самое не хочу… Быстро грузимся, машинист трогает, и «пиратский поезд», набирая скорость, уходит. Из-за дыма показываются два германских танка, две «трешки», первая «трешка» получает несколько снарядов от «сорокапяток» и послушно загорается, в лобешник второго Полуэктов зарядил шесть мин небельверфера, что с ним стало потом, мы не интересовались, но чувствую, у фашистских танкистов воспоминания остались не очень положительные (если остались).

Состав ускоряется, и рейдовая группа убирается из ада, еще больше увеличивается скорость, да, мы не боимся встречного поезда. Не потому, что наши поезда самые поездатые в мире, а потому, что Ивашин имеет приказ не пропускать составы, идущие с востока, а едущим с запада поездам теперь не до езды, станцию тупо не пройти. Поезд пыхтит, Лечи кричит на машиниста, чтобы тот прибавил газу, тьфу, то есть пару, тот прибавляет и спустя энное время мы на нужном месте, Ивашин с Хельмутом встречают, танки тут же, освобожденных не видно, видимо, отогнали их в лес. Как только поезд останавливается, сержант-ЗАРовец гонит из лесу наших пленных, чтобы разгрузить орудия и минометы с платформ. И в течение пятнадцати минут все полезное с поезда снято (и свое и чужое), затем паровоз трогается, и на нем укатывают Вахаев с Асатиани, они имеют приказ разогнать состав и пустить на станцию нежданчик, а самим спрыгнуть и обратно, мы-то их подождем в лесу. Настрадавшуюся паровозную бригаду отпускаем, пусть живут, все-таки свои, советские граждане.

Всех пленных накормили дважды, и они полны сил, придется им топать двадцать – двадцать пять километров (пешеходам дорога не обязательна, лесами пойдут), большинство согласно, ведь теперь они на свободе. А предателям не позавидуешь. В лесу на условленном месте оставляю отделение Вахаева вместе с ганомагом, как-нибудь доберутся, когда кавказцы (чеченец и грузин) их догонят, а мы уходим вперед, у нас почти четыреста человек освобожденных пленных, из них сорок две женщины – военнослужащие РККА и около взвода командиров.

Идем, исходя из скорости наислабейших из пленных. Ивашин ушел вперед, в машины мы загрузили наиболее женщин (как-то не так выразился) и наиболее ослабевших, когда один из командиров попытался сесть в грузовик (мотивируя шпалами на петлицах), пришлось пригрозить расстрелом – и помотивировать матом (сокращенно – помАтивировав). Ивашин получил приказ передать всех Елисееву – на жесткий фильтр, и колонна транспорта и танков ушла по дорогам, а мы идем пешком, напрямик, самые здоровые пленники и предатели шагают под взведенными автоматами ЗАРовцев. Если что, я демонстративно (громко и матом) приказал бойцам не жалеть патронов на врагов народа и предателей Родины.

Через часик нас догоняют вахаевцы (ганомаг может и без дороги ехать), сам Лечи хромает – неудачно спрыгнул с паровоза, зато Тенгиз (это который Асатиани) цветет и пахнет – герой, три километра чеченемца тащил на своем горбу, но дотащил. Тут мне от чего-то кардинально поплохело, я ощутил боль в ноге и, теряя сознание, сполз на землю…


Глава II-бис
«Рана»

19 июля 1941 года, где-то в Белоруссии

(в 100–150 км от Брестской крепости).


Очнулся я в землянке, рядом, обняв меня, сидит Маша, приговаривая какие-то нежные благоглупости (или глупоблагости?), напротив меня находятся, посмеиваясь, Калиткин с Онищуком. А что со мной случилось?

Маша приказывает мне лежать и выпроваживает дохтура с хохлом, потом подходит ко мне и говорит:

– Слушай, ты, коммандос гребаный, ты же мне еще в ноябре 201… обещал беречь себя, на фига ты полез под пули?

– Я обещал? Тебе? Пули? Маш, я что, ранен?

– Да, милый, ты еще умудрился прошагать пять километров с раной в ноге, истекая кровью, и от кровопотери потерял сознание.

И потом полезла на меня с кулаками:

– Сволочь, скотина, тварь бесчувственная, нехристь такая, а что бы было, если бы ты умер, ты обо мне думаешь иногда, говнюк напыщенный, ты же идиот, не знаешь, что я беременна…

– Что беременна, кто беременна, как беременна, почему беременна, от кого беременна, от меня? – С великой радости все логические центры у меня отключились, я только покрывал поцелуями любые части тела Маши, что попадались моим губам, причем три раза умудрился поцеловать воротник любимой и два раза вообще безропотную окружающую среду.

– Все, спи, сволочь, спи, кровосос, ты должен выспаться, чтобы выздороветь, понял? Теперь на тебе ответственность еще и за НАШЕГО РЕБЕНКА…

С чего-то у меня в голове случился бзик, и я спрашиваю:

– А бойцов стрелять, окапываться и другой военной премудрости учите?

– Да, конечно, товарищ командир, учим-учим, – говорит Маша. – Затем, склоняясь ко мне, шепчет: – Дебил, думаешь, без тебя некому справиться? Лежи-лечись, тут есть кому командовать.

– А с перешивкой полотна что?

– А не твое дело, выздоравливай, ты на бюллетне! – говорит Машуня.

А потом Маша смотрит на меня как-то с сочувствием, что ли, и спрашивает:

– А чего ты о какой-то бусинке говорил?

– Бусинка? Какая бусинка?

– Не знаю, вроде бредил: «бусинка, бусинка».

– Понятия не имею, Мань.

– Ладно, черт с ней, с этой бусинкой, выздоравливай, я позже зайду.

Блин, это попадалово, нет, не в прошлое, а в реал. Придется мне раскрыть тайну, поведать бумаге, так сказать, изнанку души. Бусинка – это девушка, с которой живу в Худжанде. Аня ее зовут, хохлушка она, а Бусинка, это ее кличка, я кликуху из фамилии Ани сделал – Бусенко она. Помните, я обсуждал когда-то с Маней мою девушку, а она со мной своего парня? Вот это была Бусинка, нет, не женат я на Ане, но живем вместе, а еще я (признаюсь, аморальный тип) с Маней стал встречаться. Так Манюня-то издали, и встречались мы изредка, столковались с Машковой в Кайраккуме оторваться, так как Анюта в то время на Украину свалила, родственники у нее там, под Харьковом, название поселка не помню. То ли Учкур, то ли Учкудук. И я не скрою, часто об Ане думал, когда тут оказался. Маня хороша, но и Аня шикарна, они взаимодополняют друг друга. Маня блондинка, Аня брюнетка. У Мани большая грудь и плосковатая попа, у Ани грудь помене, зато сзади полный кунштюк. Машуня энергия, Анюта покой, Маня нежная, Аня заботливая. Короче, если из Марии и Ани слепить одного человека, то была бы то идеальная женщина… Вот…

Потом пришла Маня и… На этом кончаю дозволенные речи, ибо благодарности моей к Маше не было предела, но… об этом не пишут, то есть, конечно, пишут, но в своеобразной, специфической литературе (а я мечтал об Ане), но тут вам не там! Все, и этот день закончился.


Глава III
«Калиткин издевается,
или Мнимая беременность»

20 июля 1941 года, где-то в Белоруссии

(в 100–150 км от Брестской крепости).


Блин, Маша беременна? Так она тут с 3 июля, прошло чуть больше двух недель, неужели можно забеременеть (и самое главное, узнать об этом, откуда тут тест?) за неполные два десятка дней? Это же переворот в гинекологии (или неоанатологии[64], вроде такая поднаука есть).

Что-то у меня в голове не стыкуется, чего-то я вообще не понимаю, рядом посапывает Маша. Неужели беременна? А где же логика? Машинально ищу по карманам сигареты (из той жизни привычка), но фиг вам, нет сигарет, да и вообще ниже пояса ничего нет (из одежды, конечно, тьфу-тьфу, остальное на месте), выше пояса белье красноармейское, а ниже только одеяло.

Засада, однако, и на улицу не выйдешь, представляю часового, если он увидит меня в таком эротическом прикиде, застрелит, наверно, на месте, тут нудистов и прочих вегетарианцев с ахтунгами[65] реально не любят.

Машуня просыпается и крепко-крепко обнимает меня:

– Милый, ты как?

– Да в норме, хватит краски мрачные нагонять, у меня рана не опасная, подумаешь, икроножную мышцу прострелили (была б опасная, была бы перемотка).

– Да, но ты скотина такая, раненый протопал, теряя кровь пяток километров.

– Ну и что, организм у меня сродни бычьему, я в расцвете сил, за недельку кровища восстановится, все, не трынди, тащи одежку.

И Маша, чтобы не расстраивать «ранетого и поломатого», быстро встав, принесла мою форму. Хотел осмотреть место раны на галифе, но Машуня дает мне форму РККА, а ранили-то меня в шикарном прикиде фельджандармского майора. Облачаюсь, нога, конечно, побаливает, но жить можно, тем более рядом любимая. Она помогает доодеться мне, и вдвоем мы выходим из землянки. Само собой, опираюсь на Машу, а она ниче, сильная такая, тащит меня, как танк телегу. Ну и девушка у меня, прям трактор Комацу или грузовик БелАЗ[66].

Оказывается, давно рассвело, время где-то под девять утра, бойцы вовсю продолжают обустройство лагеря, где-то в стороне стреляют залпами, а мне дюже интересно, кого ж мы вчера привели. И предлагаю Маше пройтись в ведомство Елисеева. Она не против, мы ковыляем по направлению к месту дислокации «кровавой гебни», все вокруг оглядываются, и прямо перед нами возникает Калиткин:

– Это что за волюнтаризм, товарищи, кто разрешил ранбольному покидать палату?

– Товарищ Калиткин, а вы не забываетесь? Как вы разговариваете с командиром дивизии?

– Дорогой капитан, вы до ранения были командиром дивизии, а сейчас вы всего лишь один из ранбольных, ясно? А ну марш в палату! Бегом, гангрена семибатюшная!

Ни фига себе, вот чеховец крутой, оказывается, а я-то думал, интеллигентик, так нет, этот Чехонте[67] быстро обернул меня из куля в рогожу, и Машундру тоже в бараний рог скрутил, ну, блин, народный целюлитель.

– Товарищ начтыл, а вам не стыдно, какой пример вы даете раненому? Марш в палату оба, через пять минут я сам лично приду на перевязку!

Ну, ты, Наполеон очкастый, Чингисхан с красным крестом, Тамерлан с пиявками (хотя пиявок у Калиткина нема), Троцкий с его волюнтаризмом отдыхает абсолютно рядом с нашим врачом-тихоней. Придется подчиниться, и мы плетемся обратно, как Наполеон у Березины, а я думаю: – «Vae victis![68] Тоже мне, Бренн в белом халате, Ганнибал со скальпелем, Македонский от аспирина, Багратион от клистирных трубок, Атилла[69] от горчичников, Ксеркс от новокаина». Оскорбляя мысленно Калиткина, снова очутился на своем ложе, Машуня хотела меня раздеть, но я отказался. Тут пришел клистирный Сулейман Великолепный[70], и раздеться мне все равно пришлось.

Помучив меня, Калиткин, наверно, решил, пусть живет, разрешил одеваться, и, облачаясь, я спросил:

– Калиткин, нехороший ты человек, можно мне хоть с командирами пообщаться?

– Конечно, можно, товарищ капитан, у вас же не горло прострелено, а нога.

– Ну, тогда, Маша, пошли, сходим к Онищуку и к Елисееву.

– Ранбольной Любимов, я вам разрешил общаться, а не шататься по расположению. Вы скажите мадемуазель начальнику службы тыла, она и приведет, кого вам надо. В противном случае я вынужден буду вам прописать строгую изоляцию. Понятно?

И терминатор от медицины, развернувшись, ушел. Блин, значит, придется изображать Карла XII[71] под Полтавой. Все козыря у него (у дохтура) на руках…

Попросил я Машу пригласить сперва Елисеева, та тоже сильно не заморачивалась и, выглянув из землянки, припахала какого-то бойца, тот и сгонял за «кровавой гебней».

– Привет, больной! Слушай капитанишко, какого черта ты под пули полез, что возомнил себя Карлушкой двенадцатым? (Он что, читает мои мысли?)

– Привет, палач вольнолюбивого демократического воинства, как ты там? Расслабься, пуля шальная, да и рана не опасная.

– Ну что, предателей, что ты приволок, опросим в последнюю очередь, а начали фильтрацию с женщин. Они, бедняжки, и так у немчуры натерпелись. А мужики подождут, тем более двузадые предатели и враги народа.

– И что, откуда пленные?

– При взятии Минска попали, вот фрицы, помурыжив, и отсортировали для отправки пленных нах фатерланд.

– Понятно, Елисеич, если будут новости, держи меня, пожалуйста, в курсе.

– Само собой, расслабься, Виталька, и выздоравливай, у нас все хорошо. – И, нагнувшись, шепотом говорит мне: – Выздоравливай быстрее, через три-четыре дня выходим в Польшу, ну или на Польшу. – И потом уже нормальным громким голосом: – Ну пойду я, командир, сам знаешь, дела.

– Елисеич, тут еще кое о чем поговорить надо.

– Давай, Любимов, слушаю тебя.

– Ильиных предлагает поднимать народ, то есть не то чтобы поднимать, а мобилизовывать и отправлять в одну из глухих лесных пущ. Туда же направить командиров и младших командиров, чтобы обучали ребят. Арсений говорит, что все горят борьбой против фашистов, но у них нет оружия, умений, сплоченности, взаимопонимания, понимаешь, хотелось бы все это поручить тебе. Парни хотят бить немцев, но сам понимаешь, необученный солдат – это лишь мишень для гитлеровских бандюг.

– Дело хорошее, и надо будет отобрать лучших командиров с точки зрения политической подкованности.

– Согласен, потому и думаю, что никому, кроме тебя, с этим не справиться.

Опять же, Ильиных предложил там, в лесу, открыть танковую школу, а я от себя предлагаю открыть не только танковую школу, но и школу артиллеристов, минометчиков, саперов и т. д. Арсений сказал, и я с ним согласен, что немцам пока не до нас, хотя, конечно, до нас, но не допекли мы их до печенки, допекли бы, бросили бы они на нас дивизии две или три, и нам кранты. А тут мы сделаем упреждаюший шаг, в критический момент из леса выйдут уже готовые бойцы и постараются перевесить чашу весов в нашу сторону.

– Хорошее дело. А где именно будет ваша учебка?

– Не знаю, мало того, и знать не хочу. Пусть все это будет секретным, и только ты, ну, и ответственные будут знать, что, как и почему.

– Очень хорошо, людей у нас много, могут оказаться и слабые духом, потому надо ввести режим сверхсекретности.

– Короче, ты и твои люди должны отобрать командиров, думаю, с командиров рот начиная. Комвзводами можно ставить наиболее сообразительных ребят, ну и специалисты очень нужны. Думаю, в артиллерии лучший Полуэктов, но его я не отдам, также в танках лучший Нечипоренко, и его я не отдам, подбери других инструкторов. Боеприпасы, оружие, провиант отпустит Маша, но не думаю, что обеспечение должно быть полностью за наш счет. Ребятки должны добывать оружие, провиант и остальное сами. Провиант можно брать в колхозах, гитлеровцы все равно вывезут все, но брать надо культурно, делиться с местными жителями и списывать все на «злых татаровьев», то есть на нас, на партизан. Опять же, надо искать оружие по местам боев, там, где стояли разбитые колонны и т. д. Пусть разведают, где есть танки, разбитые или, скажем, попавшие в реку или в болото, по мере надобности вытащим, починим.

– Сделаем, все правильно, отберу хороших командиров, а в особисты им дам Смолосидова[72], он в Особом отделе Второй Белорусской дивизии служил, пусть по профилю поработает, мало ли кто там придет.

– Правильно, а может, Легостаева?

– Нет, Легостаев зеленый еще, а Смолосидов в самый раз, а кого главным над всеми поставим?

– Как тебе кандидатура Голощекина, ну, капитана из Брестской крепости?

– Очень хороший командир, думаю, в самый раз, Иванова рано в одиночку бросать, Ахундова сам знаешь, он сразу полезет немцев убивать и сам убьется. Топорков все-таки тут без году неделя, трудно ему будет, так что Голощекин в самый раз, а комиссаром можно отправить Глушко. Пусть он и не комиссарил, но дюже политически грамотен.

– Ну, понятно. Так что, можно на тебя положиться?

– Да, конечно.

– Теперь другое дело: в Налибокской пуще полковник из окруженцев собирает красноармейцев, нам бы с ними скооперироваться, да и подкинуть минометов и пулеметов, у них с тяжелым вооружением труба.

– Это надо обдумать, все-таки не ближний край, и туда внаглую грузовики не отправишь, можно отправить подводы, чтобы шли по ночам. Еще бы им рацию помощней доставить, и не одну, вообще было бы хорошо, ничего, сделаем и это. Кстати, а помнишь про польское оружие, может, дать адресок полковнику, пусть сами и заберут, там и пушки с танками есть?

– Ну, ты Елисеев, скажешь тоже, танки, ты видел их сам? Даже советские танкетки как-то посерьезней будут.

– Во-первых, три танкетки – это хоть какое-то усиление, во-вторых, польские танкетки недооценивать не надо. На одной из них поляки[73] чуть ли не десяток фашистких танков пожгли, мне после Освободительного похода[74] пришлось пообщаться с поляками, они рассказывали.

– Ну тебе видней. Кстати, я еще кое о чем хотел с тобой поговорить, как с особистом и как с коммунистом.

– Ну давай, Виталик, я слушаю.

– Дело в том, что из меня комдив никакой, и чем больше у нас людей, тем хуже я справляюсь. Знаний не хватает, опыта тем более, и вообще наше войско как махновская армия, ни тебе штабов, ни тебе планирования.

– И что ты предлагаешь?

– Может, попросить у Москвы комдива нормального? Опять же, начштаба опытного и чтобы умел разрабатывать операции, у нас же со всем этим труба.

– Согласен, есть что-то рациональное, но давай пока спешить не будем, помаракуем. Зачем впереди паровоза бежать?

– Ну хорошо, но ты меня понял.

После Елисеева я хотел бы пообщаться с Прибыловым, о чем и сказал Маше, и та снова сделала вестовым какого-то очередного красноармейца. Прошло минут десять, и Прибылов, немного сутулясь, вошел в землянку и, поздоровавшись, сел рядом с Маней.

– Командир, вызывали? Военинженер Прибылов по вашему приказанию прибыл (а инженер-то скаламбуримши).

– Да, Прибылов. Как у тебя дела, ну, то есть как обстоят дела с ремонтом и с допбронированием танков?

– Ну, оба Т-28 готовы и опробованы; так как они Т-28Э, то с завода уже экранированы, и потому мы даже не планировали увеличивать бронирование данного вида танков. Неприятель зубки о них поломает и так.

– Так, Прибылянский, давай дальше.

– Т-34 ребята сейчас доделывают, как и говорили раньше, две оставшиеся «тридцатьчетверки» пойдут на запчасти. Итого, получается у нас семь боеспособных средних танков: два Т-28Э, найденные накануне, один Т-28, который использовался и ранее, его агрегаты сегодня перенесем в неподлежащий восстановлению Т-28Э, и всего будет три экранированных Т-28. Кроме найденных и восстановленных накануне, у нас был один Т-34, но с «тридцатьчетверками» проблема, они на соляре, а у нас запасов дизтоплива мало, только на один рейд всеми четырьмя танками.

Идем дальше: нами уже экранированы три БТ-7, сегодня до вечера будут экранированы все остальные БТ-7. На три БА десятых установлены моторы от Опель Блитц. Скорость и мощность броневика возросла, правда, пришлось очень сильно ломать голову… и насчет коробки… и насчет кардана, но все сделали. Завтра приступим к ремонту и дополнительному бронированию Т-26. Надеюсь, завтра к вечеру доложить о готовности, товарищ командир дивизии.

– Спасибо, Прибылов, молодец, хорошо работаете!

– Служу Советскому Союзу!

– Теперь о мероприятиях по перешивке полотна немцами, то есть по противодействию всему этому. Что сделано на этом направлении?

– Простите, товарищ капитан, но разве это было поручено мне?

– Прости, Прибылов, разработку этого дела я Топоркову поручал, запамятовал. Ладно, иди, Прибылов, форсируй свою нужную деятельность. Если не трудно, пошли бойца, чтобы ко мне тот позвал Кравцова.

– Хорошо, сам схожу. – И Прибылов стал Отбыловым, ну, отбыл он, ушел!

Раздался грохот сапог, и в землянку, как на позиции врага (ну, или как гусар в будуар томной красавицы), ворвался летун Кравцов:

– Товарищ комдив, вызывали?

– Да, Кравцов, присаживайся, надо мне с тобой поговорить. Товарищ Машкова, можете нас оставить наедине? Просто нам надо поговорить конфиденциально. – На что начтыл фыркнула презрительно и ушла по своим тылово-крысиным делам.

– Слушай, Кравцов, вчера мы разметелили к едрене фене станцию, и противнику надо три-четыре дня, чтобы привести все в порядок. То есть с этой линии прущие в глубь СССР полчища не смогут получать свое довольствие. Но есть и другие линии: в ста двадцати километрах южнее есть станция Пушкевичи, и через ту линию гитлеровцы отменно снабжают своих вояк. Вот и предлагаю сделать туда налет, апробировать наши партизанские ВВС, в первый раз бомбили очень хорошо, но фактор неожиданности во второй раз может не сыграть. Что скажешь, Кравцов?

– Для начала предлагаю следующее: в два часа ночи У-2[75] на малом газу подходят к станции и накрывают бомбовым ударом зенитчиков; как только У-2 отбомбятся, на станцию прилетают остальные: Юнкерсы[76], и «ишаки»[77] с «чайками»[78]. Постараемя и к «чайкам» с «ишаками» приделать бомбы, ну и потом отбомбиться так, чтобы и эта станция на неделю вышла из игры. Тем более две «чайки» у нас в штурмовом исполнении, ну, штурмовики.

– Но сперва придется слетать днем на одиночном Юнкерсе и разведать местоположение зениток. Затем передать эту информацию летчикам с У-2, да и стрелка надо в У-2 с пулеметом МГ (к нему патронов море разливанное), чтобы по расчетам зениток поработать. Понятна мысль, Кравцов?

– Да куда понятней, товарищ комдив, предлагаю где-то часам к двенадцати самому вылететь на рекогносцировку.

– Да, еще: назначаешься главным, так как все-таки ты бомбардировщик, а Никифоров истребитель, и специфика службы у него немного другая. И на разведку лети сам, у тя ж привычка работать по наземным целям, у Никифорова привычка работать по воздушным целям, все, иди. И это… кликни мне этого Топоркова.

Кравцов, обрадованный предстоящим делом, ускакал, как молодой газел (да не газель, она же женского полу, а именно газел-самец, а в случае Кравцова он даже газелъ).

– Товарищ капитан, вызывали? – Это Топорков пришел.

– Проходи, Владислав Игнатьевич, поговорить надо.

– Слушаю вас, товарищ капитан.

– Что у тебя насчет противодействия гитлеровским перешивщикам? Что и как планируешь?

– Я тут немного покумекал, товарищ капитан, есть что предложить. Предлагаю на каждую линию отправить по взводу красноармейцев, усиленному ротным минометом и двумя пулеметами. Охрана у перешивщиков небольшая, всего по отделению стрелков, ну и у самих гитлеровских железнодорожников есть стрелковка. Так что взвода должно хватить, тем более ребята подготовленные, из ветеранов, а новички пусть пока учатся.

– Ну что, умно, а откуда знаешь, Игнатьевич, что охрана у фрицев никакая?

– Так ребята из саперов ходили на разведку, правда, проведали лишь одну группу перешивщиков, но не думаю, что на остальных линиях как-то по-другому.

– Логично, готовь ребят, Игнатьевич, думаю, на днях надо им пощекотать фашистов.

За разговорами пришло время обеда, сам начтыл (честь-то какая) принесла поднос с яствами, ну и мы вдвоем прилично так покушали. Потом сидели и пили чай, проводя время в приятных интимных разговорах. А я все думал: с кем же я поговорить-то забыл, а? Кого же я сегодня не повидал?

Епрст… Я ж сегодня Онищука не видал, и сам этот украинский гарный парубок чего-то зайти не додумался.

– Маш, а где Петруха?

– Так они же в разведке!

– И кто их туда послал?

– Ну, они ж у тебя разрешения спросили, со своим чечененком (она смотрела фильм «12» самого Мыкыты свет Михалкова?) с утра тут были, не помнишь?

– Неа, не помню, и что, куда они отправились?

– Осмотреть окрестности, собрать информацию от агентуры, наведаться к Ильиных, но самое главное, к Тухватулину.

– К кому?

– Ты что, не помнишь этого татарина-лейтенанта? Ну, Ильиных случайно нашел склад мобзапаса, а там и этот лейтенант со взводом охранников, ну и много всего на складе, патроны там, гранаты, провиант ГСМ и т. д. При отступлении про склад вояки забыли, а этот сидел тихо-мирно, ждал команды от начальства, а оно тю-тю. И сидеть бы Тухватулину до морковкиного заговения или взятия Берлина, как Ильиных вспомнил о складе и человечка направил.

– И?

– Короче, предлагаем после нашего ухода отсюда Тухватулину с его бойцами перебраться на нашу базу и тут оставить около роты бойцов да все учебные курсы, ну снайперов, саперов, мехводов и т. д. Ребята, отдохнув три-четыре дня, приучат фрицев к покою, а потом начнут пляску смерти, изучая военное дело на практике.

– Ну, тогда ладно. А кто это мы, которые предлагают это? И куда это мы собрались уходить?

– Ну пока ты раненый и без памяти был, я и предложила… Как куда? В Польшу.

– А не много ли вы на себя берете, товариСЧ наполеонша? И кто это тебя в Польшу возьмет, что это тебе, круиз по Адриатике? Вообще нюх потеряла, овца?

– Прости, милый, но ты был без памяти…

– А чеж тогда не подняла по тревоге всех и не рванула на осаду Берлина, а? Ты ж такая вумная, вумней вутки, и вообще, ты у нас начтыл или кто? А ну вперед, заниматься своими крысиными делами. Мне кажется, любимая, ты на себя много берешь.

Ах да! Стой! Теперь я хочу поговорить на другую тему, объясни мне, каким макаром ты забеременела и, главное, узнала об этом за две недели, а? А то я логики не всасываю, физиология, что ли, поменялась, и у тебя, милая, после переноса каждую неделю «критические дни»? И ты во время переноса с собой «случайно» захватила пачку тестов на беременность?

– Ну, ты дурак, милый, я ж тебя этим поддержать хотела, мы ж с тобой планировали ребеночка до переноса, я и подумала, что эта весть тебе поможет быстрей выздороветь! Правда, забыла про твой дурацкий критический образ мышления.

Блин, и как такую женщину не обнять, не прижать к себе, она же ангел мой, ангел земной!

– Прости, милая Анюта, прости психа, прости дурака, прости долбо… прости, короче, меня.

Блин?! Какая, на хрен, Анюта? По ходу, Машка не просекла, уф, слава богу. Машкова гладит меня и смотрит на меня всепрощающе (за Анюту тоже или все-таки не просекла?), она видит во мне не грозного комдива, а просто больного, но любимого, глупого, но своего… И она права!

Раздается воспитанный стук в дверь землянки, мы с Машей хором кричим:

– Войдите!

И в землянку входит Семенов, за ним радист, с телеграммой.

– Привет, болезный, ну как там твоя героическая нога? – спрашивает Романыч.

– Не дождетесь, – отшучиваюсь я. Маша жестом приглашает сесть Семенова, а радист перебирает ногами, не терпится ему, значит.

– Ну, Генка, в чем дело? – спрашиваю я у Зворыкина (радиста нашего).

– Тут, товарищ командир, телеграмма с Центра.

– Читай, Зворыкин, тут все свои. – И тот читает:

«Одобряем разгром станции D., предлагаем разработать план аналогичного нападения на станцию Пушкевичи. Всем бойцам привет от генерал-майора Старыгина».

Блин, и эти прочитали мои мысли, однако тут сильно развито ясновидение, что ли, или Мессинг им подсказывает, а? А Кравцов, наверно, уже обратно возвращается на Юнкерсе своем, время-то два часа дня уже.

– Геннадий, передай в Центр, что мы уже занимаемся этим делом. Ну и передай данные о нападении на станцию D. А конкретные потери врага тебе должен сказать Полуэктов, он занимался корректированием огня, и ему с высоты да в бинокль виднее было.

– Хорошо, разрешите идти?

– Ну да, сообщи, что особо отличились Полуэктов, Хельмут, Лечи и Асатиани.

– Будет сделано, товарищ комдив. Разрешите выполнять?

– Да, Зворыкин, иди. – И Генка свалил передавать информацию в Москву, в Центр. Кстати, мы используем шифр системы ЧУКЧА. Не слышали про такую систему шифрования?

Так это придумал Шлюпке, то есть предложил заранее чередовать языки национальностей и народностей СССР. И на эту неделю принята система ЧУКЧА, а расшифровывается просто:

Ч – чеченский;

У – узбекский;

К – калмыкский;

Ч – чукотский;

А – адыгейский.

И что думаете, просекут хваленные либерастами умницы-гитлеровцы? Да нет, думаю, черта с два, и даже с три, тут не семи пядей, а семисот пядей во лбу не хватит дотумкать нашу выдумку фрицам.

На следующую неделю идет следующая система:

К – кумыкский;

А – абхазский;

Б – балкарский;

А – азербайджанский;

Н – ногайский.

То есть на этой неделе ЧУКЧА, на следующей КАБАН, и т. д., и плевать нам на энигмы. На черта нам выдумывать велосипед, когда человечество уже выдумало гоночный болид?

Правда, русский, украинский, белорусский, литовский, эстонский и латышский мы использовать не сможем, на той стороне много человечишек могут их знать, ну, айзсарги[79] всякие, нахтигали-бранденбурги[80], Красновы с Шкурами[81], Шухевичи[82] и прочие Коновальцы[83]. А нет, Коновальцу Судоплатов[84] уже устроил «взрыв мозга», ну, на той стороне перконкрусты, сичевые стрельцы[85] всякие точно есть.

Извините, отвлекся, растекся мыслью по Еве, тьфу, простите, по древу. А че аблаката язык кормит, его фуагрой не корми, дай потрындеть! Сержантом-то с армейской лаконичностью я недолго был, а аблакатом с их повышенной болтологичностью – надцать лет!

Ну, тут мои размышления прерывает радостный во всю ивановскую Кравцов, без стука врываясь в землянку:

– Товарищ комдив, разрешите обратиться?

– Обращайся, не томи, знаешь же, что я жду тебя «с томленьем упованья».

– Полетал я над станцией, на станции шесть зенитных огневых точек: две батареи длинноствольных орудий и четыре батареи малокалиберных зенитных автоматов. Предлагаю «кукурузникам» начать с малокалиберных, они, по-моему, для У-2 опасней длинностволов, те медлительны, а автомат закидает их своими снарядами.

– Так продолжай, Кравчук, хотя нет, Кравчук – это один дерьмократ такой был (а может, и жив, курилка).

– Не понял, товарищ комдив, какой такой дерьмокат-самокат?

– Не важно, Кравцов, не отвлекайся, давай по существу, что предлагаешь?

– Так вот, для малышей (ну, мы У-2 так называем) более опасны автоматы зенитные, потому предлагаю малышам задавить прожектора, затем автоматки и на десерт дать больно длиннорылым зениткам. А к тому времени и мы налетим, авиаслесари уже приделывают бомбы и к «ишакам» и к «чайкам». Конечно же, это не Юнкерс, и не Хейнкель, и совсем не ТБ[86], и даже не СБ[87], но на безрыбье и крокодил за скумбрию идет.

– Понятно, Кравцов, на малышах (У-2) кто полетит?

– На одном Игорь Инжеватов, младлей, он до плена на таком и летал, на втором полетит Александр Сафрониди, этот-то истребителем был, на «ишачке» летал, но с У-2 справится, мы же все на них учились!

– Ладно, Сергей, иди уж (просто я вспомнил, что Кравцова зовут Сергеем, а то все Кравцов да Кравцов). – И Серега так же стремительно, как вошел, вышел, да нет, прямо вылетел, он же летун!

За то время, пока Серега трындел, Машундра снялась с места дислокации и свалила в неизвестном направлении. Хотя нет, в известном: в двери, до Машиной ретирады, мелькнула Глафирка, значит, и благоверная моя ушла на склад.

Лежу, размышляю, и предательская мысль бьет в голову, как подкалиберный в кормовую часть «Тигра», блин, каламбур получился, кормовая часть «Тигра» (от слова «корм»). Вообще-то пока до «тигров» сумрачный гонимый тевтонский гений не додумался, и самый страшный зверь – это Т-IV, особенно новая модификация (новая на 1941 год). Ну да ладно, нам во встречном танковом бою с ними не воевать, мы партизанская дивизия, исподтишочники, исподтишка отвесим рабоче-крестьянского пенделя фрице-гансам – и в лес, да чем глубже в лес, тем «широка страна моя родная»!

Тут слышен грохот сапог, и в землянку скатываются пышущие здоровьем и молодецким азартом три богатыря: Илья Муромец – украинского производства, Добрыня Никитич – чеченского производства и товарищ Алеша Попович (тогда уж Муллаевич[88]) родом с киргизских степей. Онищук, Вахаев и Мамбеткулов. От них прет каким-то немецким одеколоном. Все гладко выбриты и очень похожи на бравых Швейков[89] тевтонского производства (тем более наряжены в вермахтнатиков). Вот только из Мамбеткулова немец, как из меня балерина Волочкова.

– Привет, Виталик! – кричит Петруха, ладно кидая задницу на скамейку, остальные архаровцы так же бесцеремонны, гуляй-польцы[90] отдыхают.

– Бойцы, вы к мамке на побывку прибыли или к командиру на доклад? – жестко пресекаю я махновщину[91].

Разведчики стройными рядами отрывают кинутое со скамьи и выстраиваются почище эсэсни из «Семнадцати мгновений весны».

– Товарищ Онищук, Петр Тарасыч, вы заместитель командира дивизии особого назначения НКВД СССР или сотник Гаврюха из махновцев? А вы, товарищ Вахаев, вы что, на базаре мандаринами торгуете (штамп, блин)? Мамбеткулов, когда до войны вы учили детей в школе, вы их учили таким же манерам?

И товарищи разведчики стоят предо мной, как хулиганы «десятиклассники», перед директором школы, который поймал их в туалете школы с сигаретами. Советское воспитание и политработа комиссаров в армии снова вернулись к ним, и вся тройка стоит, краснея и местами белея, как футболки «Спартака»[92] (красно-белые). Я ж замолкаю, теперь их очередь говорить, пусть докладывают. Тут Петруха что-то шепчет своим, и вся троица выходит обратно на улицу. Раздается стук, и четким, командным голосом Онищук говорит:

– Товарищ комдив, разрешите обратиться!

– Разрешаю, старший лейтенант Онищук.

– Группа разведчиков прибыла из рейда. Разрешите доложить результаты?

– Да, товарищ старший лейтенант, будьте уж добры доклад сделать.

– Разведчики разделены были на две группы, одной командовал я сам, второй – Вахаев. Доложу о рейде своей группы, о рейде второй группы Вахаев доложит сам.

Итак, первое задание нашей группы, – это встреча с группой Тухватулина, встреча прошла удачно. К моменту начала рейда в Польшу группа Тухватулина, законсервировав склад, перейдет на место дислокации ДОН-16. Бойцы группы Тухватулина выдали оружие и боеприпасы диверсантам Майера, Тодоровича и Синицына и начали подготовку к консервации и маскировку складов и подъездных путей. Кроме того, группа лейтенанта произвела опись склада и отдельно переложила все боеприпасы, пригодные к нашему оружию. Затем наша группа провела рекогносцировку местности; согласно наблюдениям группы, противник стягивает силы к станции Пушкевичи, немецкое командование ожидает нападение или со стороны шоссе, или со стороны железной дороги, на станции уже сосредоточено до полка пехоты при поддержке сводного танкового батальона. У меня все, товарищ комдив.

– Молодец, а как вы с немцами говорили? Ты ж на немецком ни бельмеса не знаешь?

– Ну, а Хельмут на что? Он был с нами и играл роль обер-лейтенанта фельдъегерской службы Вермахта, а мы его охрана.

– Молодцы! Лечи, какие у тебя новости?

– Наша группа также провела рекогносцировку пути на Польшу. Действительно, некоторые гарнизоны сняты и перекинуты к станции, то есть пока немцы держатся Пушкевичей, путь на Польшу нам практически открыт. Кроме того, противник свозит военнопленных, а также вспомогательные службы для разбора завалов на станцию D, и привлечены полицаи, даже некоторые гарнизоны гитлеровцев. Затем мы побывали у Ильиных. Арсений Никанорович передал вам привет и точные сведения о потерях германцев на станции D. Согласно информации от Арсения Никаноровича, у противника следующие потери: огнем уничтожено двадцать четыре вагона с горючим, при взрыве горючего огонь перекинулся на стоящий рядом эшелон N-ской танковой дивизии Вермахта, и пострадали восемь танков (пять Т-IV новой модификации, не подлежат восстановлению). Кроме того, взорвались или сгорели девять вагонов с боеприпасами (авиабомбы и снаряды для артиллерии). Уничтожено два танка Шкода-38[93], три батареи зенитных автоматов с прислугой и одна батарея 88-мм зенитных орудий. Потери в живой силе составили 125 человек убитыми и 89 ранеными, минометчики умудрились накрыть пассажирский состав с маршевым батальоном: зенитчиков, танкистов и до взвода сотрудников организации Тодта (что они делали на станции, я не знаю). Также огнем «сорокапятки» с поезда уничтожена одна «трешка», а от небельверфера вторая «трешка» пострадала, но несмертельно, немцы ее ремонтируют.

– Ну, молодцы, все, идите отдыхать, чувствую (по запаху, и пузо рычит), ужин готов, а ты, Лечи, сгоняй к Зворыкину и передай информацию о потерях противника, пусть доложит по инстанции. Москва, по-моему, будет рада! Все, идите! А вас, Онищук, я попрошу остаться!

Все в традициях Лиозновой[94], но я все-таки не папаша Мюллер-гестапо[95], хотя из Петра офигенный Штирлиц[96] получился бы (еще бы он по-германски кумекал).

– Слышь, Петро, ты не в обиде на меня?

– Нет, Игоревич, ты прав, идет война, а мы себя как мелкопоместная польская шляхта в сейме вели.

– Ну, если ты не в обиде на меня, то, будь другом, позови мне Елисеева с Абдиевым, а сам иди ужинать и этому старшине передай, чтобы организовал нам сюда три порции ужина.

– Понял, командир, сейчас все организую. – И Петруха ускакал восвояси (раз ускакал, значит, реально не обижается).

Сперва подоспел ужин, один из помощников Крамскова, балкарец Шогемоков, принес и, поприветствовав комдива (это меня), положил поднос с тремя котелками пшенки, чаем и сахаром на кургузый столик, сразу за его уходом в землянку ворвался бронеказах:

– Жолдос[97] комдив, вызывали?

– Да, Ержан, присаживайся, ща дождемся еще одного гостя и поужинаем-поболтаем.

Там, где я вырос, при приеме пищи ждут старшего (по возрасту, конечно) и есть начинают только после того, как старший пригубит блюдо, ну да пригубить (прикоснуться губами) можно не только спиртное. А Еслисеев и по званию, и по возрасту меня старше, а Ержанчика тем более. Да и в России (Украине и т. д.) тоже было также (это об отношении к старшим), но потом в последние сто лет все поменялось.

Наконец вырисовывается представитель «кровавой гебни», здоровается с порога и входит:

– Приятного аппетита, аники-воины!

– И тебе не болеть, недоразоблаченный подручный Ягоды и Ежова и скрытый троцкист, – отплачиваю ему той же монетой.

– О, смотрю, комдив-то наш оживает, – говорит Елисеев и садится за стол.

– Елисеич, начинай, давай поужинаем по-семейному, – предлагаю я, и, подшучивая друг над другом, наша троица весело поглощает ужин. После ужина, попивая чаек, начинаем разговор, блин, совсем как на Востоке, в чайхане, сюда бы еще пластинку «Яллы»[98] с ее песней «Чайхана»[99], но на нет и прокуратуры нет (и других правоохранительных органов).

– Слышь, Любимов, че вызывал-то, чисто поесть в кругу друзей? Не верю, ты бы, наверно, со своими махновцами поел бы, ну, с разведчиками (блин, еще один экстрасенс, да что за день-то такой, а?).

– Так, думаю, Ержану сперва выговориться надо, он же командир бронетанкового полка.

Абдиев тут опомнился и, отстранив кружку, говорит:

– Товарищ комдив, нельзя ли из пленных сперва отфильтровать танкистов? Просто у нас танков теперь больше двух десятков, а экипажей наберется только на половину из них. И что мне делать, где танкистов искать, из Казахстана выписать?

– Ну как, товарищ Елисеев, вам понятно, зачем вы тут?

– Понял. Сегодня до ночи пропустим, сколько можно, причем упор сделаем только на танкистов, тем более точно знаю, двое уже все готовы к труду и обороне.

Поворачиваюсь к Абдиеву:

– Вопрос исчерпан?

– Да, товарищ командир дивизии.

– А как там идет усиление бронирования?

– Хорошо, только Прибылов хотел поначалу применить схему экранирования БТ-СВ[100], но мы отговорили.

– Почему?

– Так много металла уйдет, на другие не хватит, да и не нужно нам полное бронирование, нам бы только лоб укрепить, лобовые удары страшны нашим Бэтэхами и «двадцать шестым», а бока и корму подставлять мы не собираемся. Нерегулярная армия, нам с танковыми дивизиями не воевать, наше дело засада и бег потом сломя уши. Вот и навариваем спереди куски неремонтабельных танков.

– Ладно, товарищи командиры, свободны, занимайтесь своими делами, меня что-то в сон тянет, переутомился чуток. Хотя нет, товарищ Елисеев, нам надо поговорить, а ты иди, Ержан, и еще: будь другом, позови мне Онищука. Хотя нет, послушай меня, Ержан, у нас многие ребята еще боятся танков. Можно на завтра запланировать обкатку бойцов танками? Думаю, двух танков хватит, желательно немецких.

– Запросто, товарищ командир, я распоряжусь.

– Ну, вот теперь, товарищи, можете идти.

И товарищи командиры комбронеполка и начальник Особого отдела удалились. Меня сморило, но ворвавшийся Онищук не дал заснуть:

– Товарищ комдив, вызывали?

– Да, Петруха, мне что-то плоховато-херовато и тянет в сон, а ты остаешься за главного, ночью летчики должны сделать каверзу противнику, проконтролируй, чтобы все было тики-ток. И это, сдвиньте операцию на часок: не в два ночи, а в час.

И договорив (а может, и не договорив), чувствую, как проваливаюсь в царство Морфея… спаааааать…


Глава IV
«Вечер с генералами»

[101]

21 июля 1941 года, где-то в Белоруссии

(в 100–150 км от Брестской крепости)


Утро начинааается, начинается!

Блин, приснился детский мультик из брежневских времен, но мульт офигенно добрый, офигенно солнечный и офигенно позитивный, а песенка просто офигенно душевная (тавтология на офигительность?!?)! Блин, Брежнев сейчас, наверно, по званию или равен со мной (в 1941 году), или даже младше меня (таки по званию), но хорошее было время, застой, не сравнить, конечно, со сталинской эпохой, но было тихо, мирно и сытно.

Уф, пора вставать, всю ночь снилось нападение кравцовских соколов Сталина на Пушкевичи, хорошо, под утро этот мультик приснился, развеял психоз. Интересно, как все прошло, а то из-за потери крови я вчера позорно уснул и теперь понятия не имею, как все было.

Одеваюсь и встаю, в углу стоит палочка (трость), беру ее и, опираясь, ну, чтобы не натрудить раненую ногу, выхожу на волю, преодолевая сперва ступеньки.

Ого, да все уже давно поднялись и заняты своими делами. Иду к умывальнику, под большим деревом саперы сделали умывальник на двадцать-тридцать персон. На металлической конструкции развешаны какие-то бачки и баки (из танков, по-моему, изъято) и простенькая система поливания воды. Небольшая дырочка заткнута привязанной пробкой. Вытаскиваешь пробку, льется тонкая струйка воды, умываешься и деревянную затычку снова вставляешь в дырку. Дешево и сердито!

Быстренько умываюсь, вытираюсь захваченным из землянки полотенцем и замечаю стоящего рядом Онищука.

– Здравия желаю, товарищ комдив!

– И тебе не хворать, Онищук. Какие новости?

– Да пока после ночного налета тихо, ничего особенного не происходит.

– А как прошел ночной налет?

– Да все в норме, мы фашистам дали прикурить. Считай, станции у них теперь нет, но, правда, есть потери.

– Кто?

– Северьян Лановой, на «чайке»…

– Едрить твою мадрить, и как все произошло?

– Да случайно попали в его «чайку», и, по-моему, маслопровод перебило (чай, не Юнкерс, брони нет), самолет загорелся, мотор заглох, тем более, ориентируясь по огню горящего самолета, немцы открыли ураганный огонь из зениток и стрелкового оружия. Уйти возможности не было у Северьяна, и…

– Ну не томи, что, ну?

– Он направил свой штурмовик на один из эшелонов, а там боеприпасы, оказывается, да у Северьяна под крыльями пара стокилограммовых бомб… Салют по-геройски погибшему Лановому, проведенному самим Северьяном, слышала вся Белоруссия.

Обидно, я этого Северьяна всего два раза видел и особого внимания не обратил, а среди нас жил, оказывается, Герой, ведь мог он спланировать в сторону или выброситься с парашютом в лес, но нет, ГЕРОЙ предпочел свою жизнь положить на алтарь Победы. В первый раз видел Северьяна, когда он только был освобожден из плена, после елисеевского рейда на лагерь военнопленных. Второй раз видел, когда он с нами участвовал в нападении на аэродром, и все, вчера из-за потери крови даже напутствовать не смог. Буду ходатайствовать перед Центром о присвоении ему звания Героя Советского Союза. Жаль, очень жаль, что посмертно.

А парнишке ведь жить да жить…

Это был его третий боевой вылет. До плена в первом же вылете он сбил «Мессер», а другой «Мессер» сбил его. Затем плен, освобождение елисеевской группой, второй вылет, когда он перегонял самолет, и вот третий, он же последний вылет.

– Петруха, а где Кравцов?

– Как где? Там, у самолетов, техники дырки латают, а Кравцов то ли техникам помогает, то ли мешает. Но так как пока техники его не прогнали, значит, все-таки помогает, ну, или не очень сильно мешает.

– Понятно, пойду, схожу к нему, а вы позавтракали. Ну не только ты, но и твои бойцы?

– Да уже с час как, сейчас наблюдают, как товарищ майор госбезопасности учит бойцов Ахундова.

– А ты о Семенове, что ли?

– Ну да.

– Бери своих бойцов, и на двух трех мотоциклах наведайтесь к Арсению, уточните у него потери противника, надо сообщить в Центр.

– Будет исполнено, товарищ комдив. Разрешите идти?

– Иди, Петр, иди!

А сам я поковылял к партизанскому аэродрому. Надо переговорить с Кравцовым, получить информацию из первых рук. По дороге встретил Абдиева, он ведет к себе пополнение.

– Здравия желаю, товарищ комдив!

– Доброго утра, Ержан, как дела?

– Хорошо, вот Елисеев сдержал слово, профильтровал танкистов, и теперь у меня пополнение, целых двадцать четыре танкиста. Отведу их к себе, и поедем учить пехоту, то есть отучивать ее от танкобоязни.

– Здравствуйте, товарищи!

– Здравия желаем, товарищ комдив! – хором отвечают бойцы.

– Ну как, есть желание повоевать в составе дивизии особого назначения НКВД?

– Так точно, товарищ комдив!

– Ну-ка, товарищи, отойдем под дерево, сядем.

И Абдиев командует, переходим под дерево и рассаживаемся в тени (ну и от лишних глаз с неба подальше). Немцы-то нас ищут, поди, как пьяница заначку в момент обострения трубогорения.

– Я – командир дивизии Любимов. Наша дивизия почти на 90 процентов состоит из таких же, как вы, попавших в плен или в окружение бойцов РККА, НКВД и т. д. С июля наша дивизия состоит в НКВД и получила статус дивизии особого назначения. Миссия нашей дивизии – освобождение попавших в плен наших товарищей с последующим вооружением и обучением тактике партизанской войны. Как вы заметили, мы нападаем на противника из засад, а также с применением других хитростей. Ну и наносим ощутимый урон тыловым коммуникациям противника, технике и личному составу.

Вот и все, что я хотел сказать, теперь бы я хотел задать несколько вопросов.

– Вы, боец, как вы попали в плен, представьтесь? Пожалуйста, – обращаюсь к невысокому худощавому красноармейцу-танкисту со впалыми щеками и с характерным носом.

– Сержант Кеосаян, командир двухбашенного Т-26.

– Пулеметного?

– Не совсем, у нас в одной башне был пулемет, в другой 37-мм пушка «Гочкис», она же пушка «Пито». Согласно приказу командования в составе полка наш танк был брошен в контрнаступление под Минском, налетела авиация противника, часть боевых машин была повреждена, наш танк перевернуло близким попаданием авиабомбы. Остальная техника расстреляна ПТО противника, немецкие трофейщики вытащили меня из танка, был контужен, остальные члены экипажа погибли. Все, больше рассказывать нечего, мы даже ни одного выстрела по противнику сделать не успели.

– Ну вот, Кеосаян, партия и правительство решило дать тебе еще один шанс, цени.

– До последней капли крови буду бить немцев.

– Тут ты дважды не прав, Кеосаян: сперва в том, что хочешь пролить свою кровь до последней капли. Нет, ты должен свою кровь беречь, а вот кровь противника беречь не надо! Фашистов ты обязан бить и в хвост и в гриву, но себя и своих товарищей беречь. Так же ты не прав, когда хочешь убивать немцев, вспомни, при твоем освобождении на нашей стороне воевали немцы. Понимаешь, не все немцы фашисты, не все немцы враги, зато на стороне противника есть и немцы, и румыны, и итальянцы, и венгры, и представители многих других наций. Но нация за ублюдка не отвечает, Кеосаян, понял?

– Так точно, товарищ комдив, виноват.

Теперь обращаюсь к скуластому парню с раскосыми глазами и в замызганном танковом шлеме:

– Ты, боец, кто и как в плен попал?

– Милядший сиржант Вайдуллоев, миханик вадитиль Т-34, ва время атака на немис пазиция наш танка первий вашель на батарея ПТО, первий два пушка убили осколочна-пугасными вистрелам, третий немиса камандир удариль танком, патом наш танка пашель на читвертий пушка. На этот пушка наш танка застрял, пад живот танка немицкий пушка папаль, гусиница зимля ни даставал. Немисы пашель в атака, и ми попаль в акружени. Камандир танка литенан Петренко приказаль застопорить люки, и падашель немисы, ми стриляль из пулимьот и наган из дирка, но танка легкий добыч для пихота. Люки ани аткрыль ломом и сказали, што в люк гранату кинут, камандир Петренко застрелился, а ми сдались. Патрон ни асталса.

Парень говорил с заметным акцентом, но при этом резво и скоро, и понять его можно было запросто.

– Ну, понятно, Вайдуллаев, значит, будешь водить Т-34.

Теперь обращаюсь к крепышу среднего роста, с ярко выраженной славянской внешностью:

– Ты, боец, кто и как в плен попал?

– Я старший сержант Никишин, командир артиллерийской башни Т-28, при отступлении в танке отказала КП, во время ремонта захвачены немецкими мотоциклистами. Все. В бою побывать так и не довелось.

– Ну, значит, будешь теперь служить на Т-28Э, тем более его коробке техники не дадут отказать, это тебе шанс повоевать, и даже не повоевать, а начать воевать. Ладно, товарищи бойцы, не буду вас отвлекать. Товарищ Абдиев, ведите ребят знакомиться с танками.

И Абдиев, построив, увел парней к танкам, притаившимся в лесу за поляной, где Семенов гонял очередной взвод бойцов. Ковыляя к летунам, пришлось заглянуть к Игорю, тем более по пути.

– Здравия желаю, товарищ майор!

– И тебе не хворать, капитан. Как ноженька твоя богатырская, заживает?

– Да, Игорь, спасибо, заживает не по дням, а по часам. Как тебе наши бойцы?

– Да отличные бойцы, может, умения немного маловато, зато желания победить хоть отбавляй.

– Вот, Игорь, и поделись с ними умением.

– А я чем, по-твоему, занимаюсь, иди отсюда, стойкий оловянный солдатик, не мешай народу постигать умение воевать. А то «ходют тут всякие, потом трусы пропадают»[102]

Ну и пришлось мне ковылять дальше, к летунам, прошел полянку (еле-еле, как говорится, на морально-волевых, скорей уж на аморально-болевых), дошел до нашего лесного аэропорта. Самолеты, небольшие, чай, то не «Эйрбас» и не «Боинг», тем более ни разу не «Руслан»[103], вот частично и засунуты под деревья, а часть прикрыта сетями маскировочными. Причем родными люфтваффными (подарок с аэродрома), и под сетями копошатся бойцы (техники и летчики).

Кравцов меня углядел и произнес, как полагается по уставу:

– Смирно!

– Вольно, товарищи красноармейцы. Старший лейтенант Кравцов, можно вас на минутку? – И Кравцов подходит.

– Ну, рассказывай, Серый, как все вчера было.

– Как и планировалось, сперва вылетели У-2, на малых оборотах прошли незамеченными к станции и разгромили все зенитные батареи, первым делом атаковали бомбовым ударом две крайние батареи зенитных автоматов. Причем подлетали с разных сторон и атаковали: первый «малыш» ближнюю левую, другой – дальнюю правую батареи. После этого первый У-2 все так же бесшумно, хоть немцы и шарили прожекторами небо и шмаляли наобум будь здоров, накрыл дальнюю левую таким же бомбовым ударом.

Второй согласно плану атаковал ближнюю правую. В это время зенитки больших калибров тоже стреляли, но стреляли, как и остальные, наобум, потому что вторые номера экипажей накрыли все четыре прожектора пулеметными очередями. Правда, оба У-2 прямо изрешетили осколками, но, как говорится, «кукурузник» состоит из дырок и палок[104], так что одной дыркой больше, другой меньше, это не фатально. Оба самолета пошли на аэродром, и их сменили мы, два Юнкерса, две «чайки» и два «ишака».

Начали обрабатывать станцию, разделившись по квадратам, у немцев зенитной артиллерии уже нет, вот и начала немчура беспорядочно стрелять из стрелкового оружия. А тут какой-то фашист и попал в самолет Ланового, а может, и не один, я не знаю, ведь каждый из нас работал по своим квадратам. Чайка сразу загорелась, и мотор отказал, Северьян мог допланировать до леса и там выброситься на парашюте, но не захотел скорей всего. На крайнем пути стоял эшелон, немцы подцепили паровоз и попытались его вывезти, Лановой направил свою «чайку» на эшелон, спланировал, и все. В эшелоне том, оказывается, были боеприпасы. Он так рванул, что даже товарищу Сталину было слышно в Кремле. Паровоз откинуло на соседние пути, от разлетающихся осколков загорелся пакгауз, ад, короче, полный. Все амбец, станцию придется строить заново, ведь и мы набомбили, да и Северьян тоже немцам дал на орехи.

– Понятно, ну за службу, конечно, благодарю, но вот Ланового не сберегли, и в этом твоя вина, так как ты командир.

– Виноват, товарищ комдив.

– Ладно, что с самолетами?

– Да остальные в порядке, вот на У-2 перкаль заклеим, и они снова как новые будут. Командир, пора обедать, может, пообедаете с нами?

– Ну, давай, а то мне, колченогому, до столовой три часа добираться.

И потом с ребятками из ВВС (то есть бывшие вэвээсники, а настоящие энкавэдэшники) мы плотно отобедали, и согласно моему плану теперь время осмотреть сперва то, что намудрили прибыловцы, затем к Елисееву и потом можно ковылять обратно.

Дохромал-таки я до танкограда нашего, где так же, как на аэродроме, под деревьями и натянув рядом с ними маскировочные сети, ребята мудрили над танками.

В данный момент, напрягая смекалку и какую-то мать, они пытались установить двигатель от неэкранированного танка Т-28 в моторный отсек Т-28Э. У экранированного проблемы с двигателем, а у неэкранированного проблемы с коробкой, вот ребятки из двух плохих танков делают один классный.

Прибылов, используя парламентские и не очень парламентские выражения, руководит процессом, а я стою, опираясь на палочку, и смотрю. Наконец ребята водрузили махину на место, и техники начали более точный тюнинг, Прибылов подошел ко мне:

– Здравия желаю, товарищ комдив.

– И тебе не хворать, Прибылов. Ну как у тебя дела?

– Неплохо, вот скоро закончим с этим великаном (с Т-28), а ребята заканчивают экранирование последнего БТ, затем перейдем к Т-26.

– Ну, пойдем, посмотрим, товарищ инженер.

Я подошел и офигел: тот, первый, БТ по сравнению с остальными монстрами, прям «меркава». Потому что на эти БТ налепили металла, по принципу с миру по ниточке, БТ – дополнительное бронирование. Или, выражаясь словами Лапиной (Или Апиной?): «Я экранирование слепила из того, что было»[105].

Как говорит Прибылов, танк стал тяжелее на тонну (может, чуть больше) и вся дополнительная броня пришлась на передок танка. Сперва на башню и корпус наварили (автогеном) металлические штыри, улучшив геометрию наклонов брони. Потом на штыри наварили куски брони не подлежащих ремонту танков (Т-26, Т-28 и Т-34), в результате бронирование возросло на 15–30 мм, плюс рациональный наклон а-ля Прибылов. Кроме того, внутрь танков добавили тюнинг, нет, конечно, не сиденья-ковши с аудиосистемой (это вам не «тачка на прокачку»), а просто обили изнутри войлоком и на войлок набили брезент. Как показали бои, при попадании вражеского снаряда, даже если он не пробивает броню, внутри происходят сколы металла, и таким куском неаэродинамического железа может убить кого-нибудь из экипажа. Или просто ранить танкиста, а раненый танкист во время боя в танке – обуза.

– Прибылов, ты эту свою броню на штыри посадил, тем более штыри на автогене, при нормальном попадании сварка же отвалится.

– Да, отвалится, но снаряд уже не пробьет броню, пробьет экранирование, намного ослабеет и не сможет пробить основную броню, а верх потом еще наварим.

– Ну, тебе видней, ты специалист, а красить танки будете? Ну, типа маскировку, что ли?

– Нет, маскировочную сетку накидывать будем при необходимости, а в бою чего его маскировать? Мы ж не планируем в открытом поле с ними воевать, а из засад, да и веточки можно прилепить по мере надобности.


Эх, еще бы пушку от Т-34 на Бэтэху пришпандорить, и дрожи, Гитлер, но на нет и гарнизонного суда нет. Теоретически, конечно, можно, но это такая морока будет, пусть так бегает, тем более не с «тиграми» бэтэхе бороться, а вполне себе с чешскими танками да панцерами, от единички до четверки.

– Молодец, Прибылов, благодарю за службу!

– Служу Советскому Союзу!

– Счастливо оставаться, а я посмотрю, как Абдиев приучает пехоту бить танки.

Хромая, в лучших традициях великого полководца (Тамерлана помните?), иду к месту, которое мне указал Прибылов. Там, на открытой местности, Абдиев приучает пехотинцев к танкам.

При выходе из леса меня встречает секрет:

– Стой, кто идет?

– Капитан Любимов, и не идет, а нереально ковыляет.

Секретчики снова растворились, а впереди сидят рядами бойцы, в ста-двухстах метрах, пыль стоит столбом, и грохочут танки. Продолжаю героически хромать, бойцы пытаются встать, чтобы поприветствовать меня, я отклоняю их позыв, тьфу, извините – порыв, пусть отдыхают. Ну, или готовятся к танковой атаке психологически. Продолжаю идти, меня встречают Абдиев и Топорков, значит, сегодня гоняют полк Владислава.

– Здравия желаем, товарищ капитан, – приветствуют меня командиры.

– И как у вас дела? Двигаются?

– Да, отлично все, можете посмотреть. Сизых, командуй!

Комвзвода, сержант Сизых, командует, и в отрытые окопы идет весь взвод. Напротив линии окопов, в поле, стоят два немецких танка, и от танков до окопов метров двести.

– Товарищ капитан, готово, – докладывает Абдиеву Сизых, и тот машет рукой своим танкистам. Оба бронечудовища заревели моторами и поперли вперед, прямо на окопы.

Танкисты ведут танки медленно, специально воздействуя на нервы испытуемых, психология-с.

Обе бронемашины достигают линии окопов и, перевалив их, идут вперед, из окопов в танки летит груда камней и комков глины, имитируя гранаты. Пройдя метров восемьдесят-сто, танки синхронно разворачиваются и идут обратно. Когда до окопов остается метров тридцать, в танки снова летят камешки или комки глины. Причем все пытаюся кинуть свою «гранату» под гусеницу или на мотор, так верней.

Ну, все, понятно, можно идти. Встаю с земли и говорю подбежавшим Ержану с Топорковым:

– Ладно, работайте, товарищи, а я в особый отдел, к Елисееву.

И поковылял дальше, правда, с каждым шагом чувствую, что боли все меньше и меньше, видимо, кровь, ускорив свой бег, ускорила и заживление. Тем более рана была легкая, и если бы не потеря крови, то фиг мне был бы бюллетень.

Наконец дохромал до особого отдела, и часовые при входе в особую землянку меня пропустили беспрепятственно, еще и здоровьем поинтересовались, приятно!

– Добрый вечер, товарищ госбезопасность, – приветствую Елисеева.

– И тебе того же, капитан Любимов. Ох и фамилия у тебя! Ну как ноженька, не болит?

– Да уж перестала. Ну какие новости у тебя, что с фильтрацией?

– Идет фильтрация танкистов, уже проверили по-быстрому, но это не значит, что они все чистенькие. Собираем перекрестную информацию о каждом человеке и, если что не так, быстро возвратим куда следует, то есть наблюдение не снимаю.

– А что там с предателями, которых в пассажирских вагонах везли?

– На каждого заведено дело, и, когда закончим, я думаю демонстративно расстрелять: представь, от полковника до лейтенанта, и все активно сотрудничали с противником, а немцы документы на каждого везли, причем не только на предателей, но и на честных парней. Потому и управились с танкистами так быстро.

Но это еще ягодки. Знаешь, среди них были и генералы. Представляешь, генерал РККА, согласившийся сотрудничать с врагом. Вот список этих иуд:

1. Генерал-майор РККА Трухин Федор Иванович, 1896 года, из Костромы. 27 июня 1941-го добровольно сдался в плен со штабными документами.

2. Генерал-майор РККА Рихтер Борис Стефанович, 1898 года, из Жмеринки. 28 июня попал в плен, но сам добровольно согласился работать на Германию.

3. Генерал-майор береговой службы Благовещенский Иван Алексеевич, 1893 года, из Юрьевца. 7 июля попал в плен и тоже добровольно согласился работать на Германию.

4. Генерал-майор РККА Закутный Дмитрий Ефимович, 1987 года, донской казак. 16 июля 1941-го попал в плен, в плену предложил немцам создать антисоветское правительство из граждан СССР (из таких же, как сам, предателей.)

А самая хохма в том, что бывший генерал Трухин попытался права качать, матом крыл ребят, ну бойцы и не утерпели, да Трухину этому вколотили по первое число, и у меня чесались руки, ноги и даже сапоги, но нельзя.

– Слышь, а можно с этими существами пообщаться?

– Тебе? Конечно, иди, или к тебе в штаб привести?

– А давай в штаб, можем даже вместе пообщаться, мне интересно, чем же они мотивируют свое предательство?

– Игоревич, а по существу что скажешь? Мы, два капитана, рискуя жизнью, воюем в тылу врага за нашу социалистическую Родину и за нашего дорогого вождя товарища Сталина. А эти ублюдки предали Родину. И все наши неудачи этого года из-за таких сук. Предлагаю их сегодня же расстрелять при всем честном народе.

– Я против, Каллистрат Аристархович (так в миру зовут Елисеева).

– Это еще почему?

– Предлагаю эту сволоту, товарищ Елисеев, передать в Москву, и пусть там, при стечении народа, их повесят. А вот тех, кто пониже генералов, стреляй, гебист, на здоровье.

– Ах, за что я только тебя люблю, Любимов, да за то, что комиссарская ты душа и прав, конечно!

– А что насчет остальных, Каллистрат Аристархович?

– Среди остальных тоже есть генералы, но это настоящие граждане СССР, они отказали гитлеровским сволочам в содействии. Видимо, немцы везли их к себе, на неметчину, чтобы попробовать переманить на свою сторону. Это такие честные люди, как:

1. Толкачев Николай Иванович, бригадный комиссар, попал в плен, будучи тяжело раненным. Отказал немцам в сотрудничестве.

2. Огурцов Сергей Яковлевич, генерал майор РККА, попал в плен. Отказал немцам в сотрудничестве.

3. Аллавердов Христофор Николаевич, генерал-майор РККА. 1 июля 1941-го при попытке прорыва окружения попал в плен, также отказал врагу в сотрудничестве.

4. Баранов Сергей Васильевич, генерал-майор РККА, попал в плен раненым, отказал в сотрудничестве гитлеровским оккупантам.

5. Макаров Петр Григорьевич, генерал-майор РККА, попал в плен 8 июля этого страшного года. Также отказал гитлеровским тварям в сотрудничестве.

– Товарищ Елисеев, этих тоже надо в Центр, боевые генералы, не трусы и не предатели, там, в тылу, формируются новые дивизии, вот им и генералы, чтобы новыми войсками командовать. И давай с ними вечером посидим, просто поговорим с ними, они теперь легенды живые.

– Конечно, можно, Виталик. А предателей давай расстреляем, конечно, кроме генералов-иуд, их пусть в Москве, на Красной площади, да при народе повесят, ну или четвертуют. А почему бы нам не попросить одного генерала из этих, чтобы нами покомандовал, а? Вроде боевые генералы, присяге не изменили, опыт да знания имеют?

– Согласен, а вот из предателей, может, что-нибудь типа живого щита сделаем? Или типа штрафной части, искупят вину кровью, пусть воюют в наших рядах?

– Какая вина, товарищ Любимов, вы что? Это не вина, это смертный грех, вина – это трусость, глупость, ну воровство или мародерство, наконец. Если старшина роты продаст тушенку налево – это вина, если красноармеец сменяет бельишко на водку – это вина, но тут не вина, тут нечто большее. Предательство – это и не трусость и не глупость, и даже не жадность или кража, ладно, Затейник, он струсил, но эти-то ПРЕДАЛИ. Чувствуешь разницу? Не либеральничай, предателей надо карать! А не то мы и Москву фашистам сдадим, и до Свердловска додрапаем, и последний бой примем или на Памире, или во Владивостоке, на берегу Тихого океана.

– Все, Каллистрат (блин, хоть Калей обзывай), ты прав, я-то как командир части постоянно должен думать об усилении своей части, понимаешь?

– Да понимаю, но, единожды предав, невозможно не предать и во второй. Предатель – это навсегда. Вон Чингисхан предателей убивал, и не тех, кто предал его, а тех, кто предал ему. Бродников всяких по проклятой кличке Плоскиня.

Вообще-то Елисеев прав: человек, который один раз предал Родину, уже переступил черту. Он уже вне и человеческих, и божеских законов, он хуже фашиста.

– Ладно, Каллистрат (ну и имя у тебя), уже поздно, да и ужин скоро, а мне еще до землянки своей ковылять, пойду, организую генеральский вечер, предлагаю посидеть и с честными генералами, и с иудами. Возьмешься написать доклад о начальном периоде войны?

– Я? Да ну тебя, я не смогу, может, Семенов напишет или Ильиных? Вот если бы Шлюпке был здесь, он бы написал, да так, что Гудерианы с фон Боками да Клейсты с Браухичами зашатаются. И вообще, иди с богом и береги ногу, не хватало еще гангрены.

Заковылял я с энтузиазмом и по дороге крикнул клич (нет, кликнул или даже бросил?) насчет доклада, но генералов испугались все, ни один из наших командиров не захотел, боятся. Старыгина не боялись, уважали, но не боялись, да и генералом он при нас стал, а эти… Ничего, подготовлюсь сам, и можно устроить наш доклад в своем стиле – в стиле «Каша из топора», ну или «Похлебка из камней». Пытаюсь думать о начальном периоде войны, а в мыслях Бусинка, ее милый грудной голос, страстный шепот. Фу, наваждение. С такими прибабахами можно от Мани такой трепанации получить, что патологоанатом не поможет. Но я все-таки сфокусировал свое внимание на войне.

Так как желающих принять участие на «генеральском» вечере оказалось много, пришлось перенести данное мероприятие в столовую, правда, провести решили встречу после ужина, а до того мне надо в темпе поесть, что я и сделал, давясь и ерзая от нетерпения, задержался я, пока думал и готовил свое выступление. Не совсем, конечно, выступление, а модель модерирования.

И все равно опоздал, потому как я жевал и глотал, а вокруг бойцы из полка Ахундова уже готовили место, переставляя нашу «кухонную мебель» по типу аудитории, то есть полукругом. Я еще доедал, а люди стали собираться, то есть красноармейцы. И в течение десяти минут все заинтересованные и свободные от службы собрались.

Справа поставили пять стульев для генералов, перед ними столы, и на столах вода, чай и кофе в немецких термосах, ну и холодные закуски (жареное, вяленое и копченое мясо). Слева поставили одну скамью для генералов-предателей (и фиг вам чаи с холодными закусками) и место для охраны, полукругом сядут командиры, а красноармейцы вокруг, прямо на матушке земле.

– Товарищи красноармейцы, командиры и младшие командиры дивизии особого назначения, позвольте представить вам генералов Красной Армии – генерал-майор РККА Аллавердов Христофор Николаевич.

Все бойцы начали аплодировать Христофору Николаевичу, и он смущаясь, но четким строевым шагом прошел к стулу и встал рядом.

– Генерал-майор РККА Баранов Сергей Васильевич, – тем же пафосным тоном говорю я, и Сергей Васильевич идет к Аллевердову. И генерал-майор Баранов тоже чеканит шаг и встает рядом с коллегой.

– Генерал-майор РККА Макаров Петр Григорьевич, – все так же, в тишине, звучит мой голос, и Петр Григорьевич, так же как и Аллавердов с Барановым, идет в центр поляны, освещенной восемью автомобильными фарами. Прибыловцы организовали освещение буквально за десять минут, сняли фары и аккумуляторы, провели провода, и «да будет свет». Генерал-майор Макаров встает слева от коллег.

– Командир сорок девятого стрелкового корпуса генерал-майор РККА Огурцов Сергей Яковлевич, – говорю я, и командир 49-го стрелкового корпуса идет так же молодцевато в центр.

– Бригадный комиссар Толкачев[106] Николай Иванович. – И Николая Ивановича двое санитаров из ведомства Калиткина выносят на носилках. Николай Иванович был ранен, потому пока сам ходить не может. Санитары усадили Толкачева посередине, на стул. Все присутствующие начинают аплодировать генералам, кого не сломил плен и неудачи начальной стадии войны.

Тут бы нам поставить пластинку с «Интернационалом», но, увы, патефона (или граммофона), как и пластинки, у нас нет. Потому я просто начинаю говорить:

– А теперь попрошу охрану привести на место позора бывших генералов, что предали Родину, присягу и партию.

Первым идет украинец Петр Онищук, он держит впереди саблю наголо и шагает не хуже какого-нибудь солдата из почетного караула, охраняющего Мавзолей Ленина. За Петрухой идет Трухин (сверкая фингалом), и по бокам его идут русский Листиков и немец Хельмут. Следующими идут калмык Церенов и узбек-танкист Вайдуллаев, между ними, уронив голову на грудь, идет Благовещенский. Третья шеренга состоит из русского Прибылова и белоруса Губаревича, между ними понуро топает Рихтер. В четвертой шеренге ступают армянин Саркисянц и азербайджанец Ахундов, между ними, скрывая взгляд, топает Закутный[107]. А замыкает процессию чукча Кузнецов. То есть эта многонациональная охрана генералов-предателей олицетворяет весь советский народ.

Вся колонна останавливается у места, приготовленного предателям, их сажают, и ребята застывают вокруг иуд, ах, да с шашками все, и у всех кобуры с пистолетами. Причем у всех исключительно ТТ, да предатели и не думают бежать, куда? Они, суки, жизнь любят больше Родины, им честь не нужна, совесть не нужна, главное – жить, сладко жрать и вкусно пить, а там плевать, хоть трава не расти. Как говаривал собрат этих иуд, некий Солженицын: «Сдохни ты сегодня, а я завтра», по этому принципу они и живут. Спросите, а почему Солженицын собрат? Вы читали «Архипелаг ГУлаг»? Там этот писака очень уж сочувственно говорит и о всяких Власовых и власовцах, и о локотянах, а палачом у этих локотян была знаменитая Тонька-пулеметчица.

– Товарищи, позвольте представить вам этих людей. Их вскормила наша Родина, они все имели служебные автомобили, вкусные пайки, дачи-квартиры, огромные зарплаты и многое другое. Но они решили плюнуть на все добро, что им сделала Родина и наш советский народ, и стать прислужниками палача советского народа, Гитлера. Итак: бывший генерал-майор Трухин, бывший начальник оперативного отдела штаба Северо-Западного фронта, этот гражданин, да какой он, к чертям собачьим, гражданин, это существо 27 июня перебежало к немцам, причем с собой принесло фашистам секретные документы Северо-Западного фронта. А чего это мы сидим, господин Трухин, встаньте, покажитесь народу.

И Трухин встал во весь свой немалый рост, и у него такой пустой взгляд, и в нем ни злости, ни гордости, ни чести; просто ничего нет.

– Бывший генерал-майор РККА, бывший командир двадцать первого стрелкового корпуса Закутный, бросив командование корпусом, перебежал к гитлеровцам. Ну что же вы, душенька Дмитрий Ефимович, так скромно сидите, встаньте, народ жаждет видеть вас, благодаря вам тысячи бойцов двадцать первого стрелкового корпуса погибли.

Закутный встал, и в его взгляде был только страх, видимо, он считал, что его мы сейчас линчуем. Обойдется, рояльная струна ждет его в Москве!

– Бывший командир бригады береговой обороны, бывший генерал-майор РККА Благовещенский, и вас я попрошу встать, раз уж выбрали стезю Иуды, дойдите ее до конца.

И этот встает, но глаза прячет, стоит как двоечник понурив голову.

– Ну и, наконец, бывший генерал-майор Красной Армии Рихтер. Давайте, давайте, Борис Стефанович, покажите свои бесстыжие глаза народу.

Рихтер[108] встает и обводит глазами всех, одергивает воротник кителя и говорит:

– А кто вы такие, чтобы устраивать тут этот фарс? Ваша группа – это недоразумение, это недоработка Вермахта, и в течение двух-трех дней большинство из вас будут мертвы, а некоторые, может, даже будут на моем месте. Так что посмотрим, хорошо смеется тот, кто смеется последним.

– У вас все, Борис Стефанович?

– Да не о чем мне с вами, с фанатиками иудо-большевистскими, говорить.

– Кто еще из вас, «господа», сказать что хочет?

Встает Трухин и несет труху, то есть пургу несет:

– Русские люди, а также люди других национальностей России, опомнитесь, доколе жидо-большевики будут угнетать нашу матушку Русь? Великая Германия несет вам только хорошее, свободу, землю. Вставайте под знамена Гитлера-освободителя, и вычистим Русь от жидовской и большевистской заразы!

– У вас все, господин Трухин?

– Нет, братцы, не позволяйте этим большевистским агитаторам управлять вами, штыки в землю, долой кремлевского тирана, долой колхозы и советы. Даешь Руси веру, царя и свободу!

– Господин Трухин, вы теперь монархист? А помнится, в 1917-м вы предали царя, запамятовали? Вы тогда были комбатом в сто восемьдесят первом Остроленском полку и быстро так переметнулись на сторону Красной Армии[109]. Ни с Колчаком, ни с Деникиным вместе не воевали, не защищали Единую и Неделимую и царя-батюшку. Царя предали, СССР предали, скоро предадите и Гитлера, когда Красная Армия придет в Берлин и настанет время платить по счетам.

Руку поднимает красноармеец Ежуров.

– Да, товарищ Ежуров, чего хотели? – модерирую процесс.

– Товарищ капитан, да ну, к дьяволу, этих предателей, у меня вопрос к товарищу Огурцову.

– Давайте, Ежуров, думаю, Сергей Яковлевич не будет против.

– Товарищ генерал-майор, как вы думаете, в чем причина наших поражений, почему Красная Армия пока не может устоять против гитлеровцев? (А вот тебе и доклад.)

Генерал Огурцов встает с места, теребит бородку и начинает говорить:

– Да, товарищи, вопрос очень интересный, мало того, злободневный. И с кондачка на него не ответить, но, ответив на этот вопрос, мы сможем реорганизовать Красную Армию так, что победим. И если честно, то причин много. И не только вот эти «господа-освободители» виноваты в наших поражениях, – и Сергей Яковлевич рукой указывает на генералов-предателей. – Главная причина этих поражений, на мой взгляд, – это неготовность наша к войне, к современной маневренной войне. И это несмотря на наличие у нас лучших видов оружия. Ни одна армия мира не имеет танка, подобного БТ, но из-за разных причин гитлеровцы сожгли сотни или даже тысячи БТ. И тут можно назвать отстутствие радио в танках. Было бы радио, было бы легче командовать, влиять в процессе боя. А радио нет, ставим задачу перед боем, и все, командир, скажем, полка или батальона бессилен влиять на изменения ситуации. Вот идет батальон БТ на врага, гитлеровцы, получив отпор, быстро перестраиваются, их танки отходят, пехота залегает, вперед выходят батареи ПТО и жгут, жгут наши танки.

Комполка видит, что течение боя изменилось, но сделать что-то уже не в силах, на танках радио нет и, значит, связи с ними нет, и командиры танков будут выполнять приказ, полученный до боя. Конечно, вы можете возразить: а флажковая сигнализация?[110] Скажем, комполка передает приказ комбату, у того как раз радийный танк[111], и комбат флажками передает информацию своему подразделению? Это легко в теории, но очень трудно в практике. Не успеет комбат высунуться из люка со своими флажками, как гитлеровские пехотинцы его расстреляют из десятков стволов.

Но предположим, комбат Имяреков, несмотря на кинжальный огонь, высунулся из танка и сигналит флажками. это смогут увидеть и понять остальные танкисты? Из махонького оконца триплекса? А вокруг дым, огонь, разрывы снарядов-бомб, да еще командир танка, сфокусировав все внимание на танке комбата, рискует пропустить ПТО врага, или пехотинца с гранатой, или вообще овраг или воронку. Получается, что гитлеровцы гибки в бою, а мы нет и никак уже не можем изменить что-либо. Пока информация от комполка доходит до каждого танка (предположим, что комбата или комроты не убило), большинство наших танков уже горят…

Еще одна проблема – это, так сказать, «независимость» танков от пехоты и пехоты от танков. За эти дни мы отлично поняли: даже самый лучший танк, без сопровождения пехоты, всего лишь добыча вражеской пехоты. И тут вариантов море: граната, противотанковое ружье, противотанковая переносная мина или бутылка с горючей смесью. Потому как из танка видно плохо, обойдет пехотинец смотровые щели, запрыгнет на танк, а люки открыты, жара же, и закатит даже наступательную гранату в танк, все, пиши пропало. Не приучили мы пехоту «дружить» с танками, потому и горят танки да погибает потом пехота.

Но и это – цветочки, бои за июнь и июль показали: до боя у нас доходит часто меньше половины танков. Танковые колонны громит гитлеровская авиация, зенитного или авиационного прикрытия нет, и грозные машины, в которые советский народ вложил труд и немалые средства, оказываются легкой и беззащитной добычей стервятников Люфтваффе.

Но и это ладно, черт с ними, с гитлеровцами, но вот наша собственная дурость, вы знаете, сколько наших танков не доехали даже до гитлеровских бомбардировок? Сколько дорогостоящей техники досталось немцам в танковых парках, на обочинах дорог, у мостов, в болотах да низинах?

Это плохая выучка танкистов: один пережег фрикцион, другой испортил мотор, третий завел танк в топкое место, и все, танк до боя не доехал.

Но и это ладно, и с этим можно бороться, но как бороться с тупостью, а местами и предательством командования таких, как я, как мои товарищи, сидящие рядом, и как те, что сидят вокруг «господина-освободителя» Трухина. Бессмысленно гоняем танки и другую технику за сотни километров, а моторесурс? Да и человек не машина, он устает. Сами знаете, легко ли вступать в бой после трехсоткилометрового марша? Да еще и большинству танков десять и более лет, они ж на ладан дышат, вот и остаются по обочинам дорог танки. И ремонтировать их или некому, или нечем, запчастей нет.

Плохая разведка приводит к тому, что мы гоняем танки, орудия и машины в ненужном направлении, а там, где эта техника была нужна, немцы прорывают оборону и стремительно катятся на восток.

Сергей Яковлевич роняет голову на плечо и садится на место.

– Володя, товарищ Огурцов ответил на твой вопрос исчерпывающе?

– Да, товарищ Любимов.

Руку тянет Маша, и как же ей не разрешишь вопрос задать?

– Да, товарищ Машкова, у вас вопрос?

– У меня вопрос к товарищам генералам. Товарищи, а где наши ВВС, где ученики Чкалова, где Водопьяновы, Рычаговы и Леваневские? Почему гитлеровская авиация всегда в небе, а наших соколов не видать?

Руку поднимает генерал-майор Макаров, разрешаю ему движением руки ответ.

– Милая товарищ Машкова, я хоть и не из ВВС, но на ваш вопрос смогу ответить. Наши соколы погибли в первые дни войны или остались без своих самолетов, и виноваты в этом мы, красные генералы. В штабе округа зрела измена, а мы того не замечали, самолеты дислоцировались на открытых аэродромах, причем кучно, не соблюдалась маскировка, зенитное прикрытие было на учениях, за десятки или сотни километров от аэродромов, а те самолеты, что стояли, не имели вооружения и боеприпасов. Такое ощущение, что кто-то загодя готовил поражение РККА, и не знаю, кто это был, командование округа или ВВС. В любом случаем мы это видели, все понимали, что война близка, но молчали. А надо было звонить товарищу Сталину, товарищам Берии, Тимошенко и Жукову, надо было бить во все колокола, а мы – нет.

Немцы налетели, разбомбили самолеты, красиво поставленные рядами на аэродромах, летчики-герои взлетали, но как воевать без оружия? В течение трех дней Западный округ остался без авиации и стал легкой добычей немцев.

– Значит, в том, что случилось, виноваты все?

– Нет, товарищ интендант третьего ранга, виновато начальство, виноваты мы, а вот красноармейцы и сержанты не виноваты, но страдают больше всего они. Побывал я в плену у гитлеровцев, отношение у них к генералам намного лучше, чем к красноармейцам и сержантам. Бейте фашистскую гадину, ребята, а мы, прилетев в Москву, обязательно донесем все эти слова до руководства страны. Нужно срочно все менять, а не то рискуем исчезнуть со скрижалей истории и как страна, и как народ.

– Товарищи генералы, не все так плохо, – говорю я. – Несмотря на мощь Германии и свои просчеты, Красная Армия героически борется с фашистами. Фашисты расчитывали на блицкриг, молниеносную войну и должны были победить нас за месяц-два. Но хай им бис, месяц прошел, начали войну немцы в наилучших условиях, но до победы над нами им не дожить никогда. Гитлеровские планы уже пошли по швам, а дальше будет хуже. Им никогда не взять Москву и Ленинград, а уж о победе над СССР они могут только в горячечных снах мечтать. Наше дело правое, победа будет за нами!

А потом три часа бойцы и командиры общались с генералами, мне пришлось наорать на ребят, чтобы отпустили Толкачева отдыхать. Он ранен, ему нельзя долго устраивать пресс-конференции. Зато остальные генералы долго общались с народом, записывали все предложения от ребят, обещая передать Сталину, Берии, Жукову и даже Шапошникову. А потом пришлось приказным порядком объявлять отбой.

Ну и я пошел к Маше, но мы сразу заснули.


Глава V
«Мы Красная кавалерия, и про нас…»

[112]

22 июля 1941 года, где-то в Белоруссии

(в 100–150 км от Брестской крепости).


Вдруг срабатывает будильник на мобиле, и Мишель Лето (певец такой, бразильский вроде) начинает петь «Nosa Nosa»[113]. Ох, любит Анютка это Тело, то есть этого Тело, тьфу, песни этого певца по фамилии Тело, но раз музыка Тела (Телы, Мишеля, короче) звучит, пора вставать. Потому как утро, время вставать – и на работу, расхлебывать законные проблемы граждан Таджикистана. То есть незаконные проблемы, ну, проблемы с законами своих клиентов, хороших и не очень хороших граждан. Одеваюсь, собираюсь идти умываться в ванную, и тут в голову бьет мысль: а почему я в военной форме, почему Ани не видно? Да и форма как минимум необычная, и мобилы не видать, и кнопку отбоя сигнала будильника я не нажимал, а кто его «отбил», если Аньки нигде не видать? Кстати, вообще эта комната не похожа на ту, в которой я живу, да и прикид какой-то как минимум оригинальный. На стене нет плаката старинного с «Депеш Мод»[114], да и вообще это не стена нашей с Бусинкой хаты. Тут как страйковый шар, врывающийся в стройный ряд кеглей, в голову вламывается мысль: я попал, причем уже давно! Я же в прошлом, я же на войне, я же комдив ДОН-16, и Аня осталась в надцатых годах третьего тысячелетия, все вспомнил.

Нога практически зажила, и иду не хромая, выхожу из землянки и вспоминаю, что Манюни не наблюдал в своем закутке, значит, она встала раньше (Анюта б так не сделала). Ну и не решилась, наверно, будить херойски ранетого хероя.

У умывальника умываются (простите за тавтологию) бойцы ДОН-16, подхожу и пристраиваюсь на свободное место. Вокруг все здороваются, ну и я, конечно, тоже здороваюсь с красноармейцами и младшими командирами (воспитанный, мля). А почему только с ними? Да потому, что командиров в толпе не наблюдается. Насчет побегать мне еще рано из-за раны (или из-за потери крови, а «рано» и «рана» это не тавтология?), и потому двигаюсь завтракать, по пути планируя закинуть полотенце в штаб-землянку. Иду себе тихо-мирно, никого не трогаю, как появляется рядом Онищук:

– Разрешите обратиться, товарищ капитан?

– Да, Петр, что случилось?

– В деревне Светляки какие-то окруженцы убили немецких мотоциклистов. У нас есть сведения, что к деревне немцы направят карателей.

– Так, и что?

– Предлагаю встретить их, мы тут с лейтенантом Смирницким (тот самый контуженный сапер, командир группы взрывников) прикинули план, как немчуру встретить. За пяток километров до Светляков каратели будут проходить лесным проселком, вот там и встретим фашистов.

– Хорошо, Петр, бери тех, кто тебе нужен, и идите, как говорится, аллюр три креста. Ну и позавтракать не забудьте.

За командирским столом, в ожидании завтрака, сидят Елисеев, Абдиев, братья-летуны, Арсений Никанорович и генерал Огурцов.

Поздоровался со всеми, а с Ильиных особо:

– Арсений Никанорович, как дела, как ваше здоровье, уважаемый?

– Да хорошо все, мил человек. Ты, что там учудил, зачем, паря, пули ногами ловить, а?

– Ну, так получилось, Никанорыч.

– Плохой ты командир, Виталька, какого лешего ты полез вперед? А если бы убили? Теперь одыбаться[115] сто ден[116]… И когда ты станешь путным-то?

– Ну, значит, судьба такая.

Генерал пытается меня защитить:

– Арсений Никанорович., вы, мне кажется, слишком строги с капитаном, парень-то хороший, ну молод, горяч, с кем не бывает?

– Сергей Яковлевич, не надо его защищать, ему не пятнадцать лет. А ты тут мне фатализмом не занимайся, ты не просто сорви-голова и башибузук, ты командир особой части НКВД СССР, и ты уже не просто Виталий Игоревич. Не просто так себе, ты часть советского войска. И уноровить[117] ты должен не своим покастным[118] желаниям, а Родине! Да, незаменимых у нас нет, но пока назначим другого, пройдет время, а у нас времени на такие глупости нет. Впредь, как партийный руководитель, со стажем пребывания в славных ее рядах чуть больше твоего возраста, я ЗАПРЕЩАЮ такие махновские выходки. Ты у нас не чалдон[119] какой! Зарыл бы я тебя на расвете, тоже мне, ухач[120].

– Простите, Арсений Никанорович, больше не повторится.

– Думаешь, товарищу Сталину не хочется воевать с врагом? Но он не имеет права скакать с саблей на врага, на нем ответственность за всю страну. Вот в начале войны поверил он генералам, отвлекся на мирное строительство, и что? В результате немец прет как скаженный в глубь Родины. И пойми теперь, нароком[121] эти Тухачевские да Павловы грезили[122], или так, от дури великой.

– Арсений Никанорович, я все понял, простите, просто недавно я был старшим лейтенантом и командовал мелкими подразделениями, там надо чаще показывать на личном примере.

– Все, капитан Любимов, не надо оправдываться, это приказ партии, да и уставы говорят именно об этом.

– Вас понял, виноват.

– Но я вообще-то тут по другому вопросу. В деревне Лески содержался конский табун колхоза имени Свердлова, и мы решили, пока немцы не позаботились прибрать табун к рукам, передать его вам. Предлагаем создать кавалерийскую часть, коней товарищи колхозники уже гонят лесными тропами к вам, наберите ребят любящих и умеющих обращаться с лошадьми и создайте кавчасть, неважно, эскадрон это будет или сотней обзовете. В лесу твои танки и другие железки не пройдут, а конница пролетит хлеще хлесткого[123], понял? А то ведь и немцы хватят[124] коняшек-то…

– Товарищ секретарь горкома, вы правы, мы и сами об этом подумывали, только вот насчет фуража…

– Не надо, найдешь фураж, если своим железным драконам бензин и соляру находишь, то и для коней овес, сену или солому найдешь, зарыл бы я тебя на расвете. Пока фрицам недо хозяйства, заберите излишки (а их много-много) у селян, ну и сами накосите побольше сена, вон трава какая. Теперь насчет наших баранов, то есть моего предложения по мобилизации и последующему обучению.

– Так у нас все готово, Никанорыч, – говорит Елисеев, – ждем от вас списки деревень, с ответственными лицами, и туда отправим ребят. Вот только куда они пойдут?

– С этим проблем нет, в районе деревни Елгачи есть заброшенные лесозаготовки. Поляки лет десять назад пытались там рубить лес, нарубить нарубили, а с вывозом проблемы – болота вокруг, пытались наладить железную дорогу, да не вышло. Там уже готовят место для первой сотни парней и мужиков. Теперь что касается призывников: вот список деревень с указанием количества будущих бойцов. Правда, ответственных лиц я не надписал, сам понимашь, в фашистском тылу хожу, если попадусь с фамилиями, то ребятам крышка. Давай карандаш. Так вот, Каллистрат, значит, деревня Капшуки, там десять парней, четыре мужика и два окруженца-приймака, ответственный – бригадир Сулима. Пароль для Сулимы – Ашхабад. Идем дальше. Деревня Галеничево, двенадцать парней, четыре мужика и один приймак, зато танкист наш человек, пастух Соловец, пароль – Владивосток. – И битый час Арсений перечислял Каллистрату информацию, тот старательно записывал, я же вышел еще на третьей деревне.

Стоял на улице долго и, блин, мечтал об Ане. Вот ведь какой парадокс, жил когда с Анютой, мечтал о Мане, теперь Маша под боком, я размечтался об Аннушке, не зря женщины говорят, что все мужики – сволочи.

Когда же я вернулся, остались лишь Каллистрат с Арсением и, видимо, добивали мелкие, но нужные подробности.

– Тук-тук, к вам можно, товарищи?

– Можно. Кстати, Любимов, не забывай про кавалерию, ты меня понял?

Да, против Никанорыча переть – это все равно что попытаться соломинкой проткнуть КВ, тем более он прав по всем статьям.

Я, человек XXI века, кавалерию считаю анахронизмом, а вот в лесу она очень пригодится, да и расходы на нее не как на грузовик. И опыт той войны показал, что умелое командование кавчастями может немало забот принести неприятелю, вон генерал Белов, вон генерал Городовиков да Плиев с Осликовским[125]. Ни масла тебе, ни дефицитной резины, ни бензина, и запчастей тоже не надо. Сена или соломы порубает ДСС (двигатель соломо-сенный) – и, помахивая хвостом, вперед. И дороги ему не надо.

– Елисеич, а среди твоих фильтруемых командир-кавалерист есть?

– Да, лейтенант Бондаренко, бывший комэск[126], сегодня уже выпустим, проверили, все чисто. В плен попал, когда танки фрицевские в конном строю атаковал. Танковая колонна остановилась для отдыха, и они всем эскадроном напали на фашистов, а танк сбоку беззащитен, когда тем более танкисты рядом валяются – отдыхают. В люки накидали гранат, насколько смогли, порубали-постреляли танкистов, но случайно мимо проходила мотоциклетная рота противника, и Бондаренку вместе с эскадроном взяли в оборот. Коня под ним убили. Пока он выползал из-под коня, фашисты и поймали его тепленьким. Часть эскадрона постреляли пулеметами, остальные ушли.

– А чего ж его не расстреляли, он же танкистов противника причесал?

– Так его как смелого воина везли в Рейх, видимо, хотели самому Гитлеру показать, но не довезли – вы тот поезд остановили.

– Вот у тебя, Виталя, теперь есть смелый и инициативный кавалерийский командир, организуй эскадрон, паря, – резюмирует сказанное Арсений.

– Обязательно, Елисеич. Пришлешь мне Бондаренку своего сразу после завтрака?

– Конечно, пришлю.

Закончив завтрак, мы разошлись, то есть не все, Никанорыч остался со мной, ну и я ему рассказал, что и как мы собираемся делать, что завтра ночью выходим в путь, тут оставляем одну роту, плюс ребята Тухватулина, ну и летчики останутся тоже, авиаподдержка для нас дорогое удовольствие.

Решили, что летчики сегодня ночью выйдут бомбить противника по пути следования нашей колонны, правда, мы-то повернем в точке Z, а летуны бомбить будут и дальше, для дезинформации, а враг будет готовить мощный отпор, ну, чтобы разгромить нашу колонну. Мы же повернем за двадцать километров от места, где враг подготовит нам встречу, в сторону. Конечно, мы мысли врага читать не умеем, но точка Z – это городок Вашкув, городок перерезается речкой, и единственный мост в том самом месте и находится, а бродов на двадцать километров в округе нет, и враг об этом знает не хуже нас, сирых. Хотя чего это мы сирые-то, ни фига, это фашисты сирые и убогие (особенно умом и национал-социалистической идеей), а мы самые что ни на есть умные и честные!

Исходя из всего этого, мы и предполагаем, что враг подготовит горячую встречу нашей дивизии в окрестностях Вашкува, тут восьми локонов на висках не треба, щоб уразуметь. Или как-то не так звучала поговорка, там же о прядях, причем во лбу речь шла.

Арсений одобрил наш план; узнав о том, что план тайный и в него посвящено меньше десяти человек, еще раз одобрил наши действия. Кроме того, Арсений перечислил, какими силами располагает противник на данном направлении (зарывая нас, немцев и местных, на рассвете), всего получается почти дивизия, да с танками и сильной ПТА[127] (вплоть до ахт-ахтов).

Вот наиболее сильные группировки и будем бомбить, на бомбардировку пойдут все самолеты, кроме У-2, как раз они станут единственной нашей авиаподдержкой в Польском рейде. Они более экономичны, чем остальные аэропланы, да и для посадки-взлета не требуется больших аэродромов, могут сесть и на дороге. Зато станут нашими глазами, которые высоко летят и далеко глядят. Да и вызывать их будем только в случае особом, нечего крыльями рисковать.

В бомбовой налет пойдут Юнкерсы, «чайки» и «ишаки», их миссия бомбить врага, но осторожно. Плевать на меткость, главное – беречь себя. Просто скинуть бомбы, пролетая, никаких пикировок, никаких повторных заходов. Пролетели, скинули и дальше, как боезапас кончается, обратно на базу, и снова, заправившись, вперед, и так три вылета, и потом до хаты. Самолеты запрятать, замаскировать и до нашего возвращения (или до нашего вызова) отдыхать, превратившись в пехоту. Пока мы болтали с Арсением, товарищи колхозники пригнали лошадок, целых сто двадцать голов. Да и сами мы нахватали трофеев почти тридцать голов, правда, телеговозов немецких, но чем такой конь не конь-то?

Кстати, те, кто останется в лагере, еще займутся сбором и подготовкой фуража на зиму, ну и обустройством еще двух баз, поглубже в лесу, да не меньше 20–50 километров друг от друга. Колхозникам в благодарность за коней, передали двадцать винтовок и по сотне патронов на винтовку (для самообороны), да другого потребного имущества, особенно рады они были двум бочкам керосина и мешку соли. Пейзане[128], попрятав винтовки, керосин и соль в телеги, уехали обратно, а у нас настало время обеда. Никанорыч отказался с нами обедать, мол, пора ему, пришлось проводить его с селянами.

Я продолжил свой поход в столовую, и тут ко мне елисеевский боец привел кавалериста и девушку.

– Разрешите обратиться, товарищ комдив? По приказанию начальника особотдела дивизии привел к вам лейтенанта Бондаренко и военветврача третьего ранга Бусенко. – И, сдав мне Бондаренко с девушкой, боец удалился.

– Ну, давайте знакомиться, я капитан Любимов, комдив здешний.

– Лейтенант Бондаренко по кличке «Букварь», командир эскадрона N-ской кавдивизии, взят в плен при атаке на танковую колонну.

– Военветврач третьего ранга Бусенко, командир ветеринарной службы второго полка N-ской кавдивизии, взята в плен в составе обоза дивизии.

– И что, много танков уничтожил лейтенант? – спрашиваю я, а глазами Бусенко буравлю, блин, как же она на Анюту похожа, и фамилия та же. Может, бабка моей Бусинки? А лейтенант браво отвечает:

– Всего их было восемнадцать, остановились, сучьи дети, на обед, банкет у леса устроили, а мы из леса и в шашки пауканов-тараканов тевтонских. Еще и в танки накидали гранат, пять штук уж точно не пригодны, горели знатно, остальные, может быть, восстановят.

– Молодец Бондаренко, если бы каждый взвод РККА уничтожил шесть танков противника, мы бы с тобой сейчас где-нибудь у Рейхстага общались бы. Проверку у особистов ты прошел, поговорим теперь о наших баранах. Лейтенант, у нас есть план создать кавалерийский эскадрон, кони у нас есть, тебе надо из красноармейцев лошадиного образа мыслей отобрать будущих кавалеристов. И вообще, пошли на обед, там договорим.

И я с Бондаренко и Бусенко (кстати, она тоже на меня уж как-то неровно смотрит) пошел на обед, в столовую, сели за один стол с Хельмутом, с генералами да с танкистами. За столом Ивашин громко спорил с Нечипоренко, какой танк лучше: КВ или Т-34. Я познакомил ребят с новым командиром не менее нового подразделения ДОН-16. Бондаренко сразу пожал руку Хельмуту за помощь в освобождении из плена, но удивился, узнав, что Хельмут – реальный немец. Оказывается, Бондаренко думал, что Хельмут советский парень, просто хорошо знает немецкий язык. Ну, раз с Хельмутом они сдружились, я и отправил их вдвоем отбирать кавалеристов, в первую очередь к Елисееву, ну из тех, кто прошел фильтрацию. (Интересно, да? Немец знакомит красного командира с его будущими подчиненными, и это не РОА, а вполне себе РККА/НКВД.) А эта Бусенко молчит, смотрит на меня и молчит. Постоянно ловлю на себе ее взгляды, в голову лезут всякие мысли. Фу, ересь, не может быть.

Пошел я на склад, к милой (от Бусенки этой сбежал), почему-то на обеде Маши не было видно.

– Привет, Мань, привет, любимая, как ты? Почему тебя на обеде не было?

– Ой, зашиваюсь я, любимый, – ответила Маня, нежно отвечая на поцелуй. – Сам посуди: завтра ночью отправка, и я должна приготовить все к тому времени, питание, боепитание, ГСМ и т. д., ну ты сам все понимаешь, но ночью приду к тебе. Ты иди уж, выздоравливай.

И отвесила мне страстный поцелуй, мням, ну да, блин, жизнь удалась! Вышел я от Мани и решил сходить к летчикам-самолетчикам, пусть готовят свои летальные[129] (летательные, летальные они для врага) аппараты к ночной бомбардировке (старательно отгоняю мысли о Бусенке, блин, она так похожа на Бусинку).

Летчики как раз закончили обед, видимо, им позже доставили, ну, и я вызвал Никифорова для постановки задачи.

– Здравствуй, Никифоров, как ты? Братец твой как? У нас недостаток танкистов, потому его определили на Т-34 мехводом. Не жалуется?

– Все на высоте, товарищ комдив, да и брательник не нарадуется на своего железного коня.

– Ну и хорошо, так вот слушай меня: в прошлый раз группой командовал Кравцов, потому что он бомбер, в этот раз командовать будешь ты, как раз потому, что ты истребитель. Ваша цель, пробомбить до точки U, сперва поражаете ее, затем, во время второго вылета… закидываете бомбами Вашкув, ну и затем точку F (место нашего поворота на Польшу). Никакого пикирования, никакого прицельного бомбометания, никаких повторных налетов, ваша цель – пощипать врагу нервы. Понял? Как только зенитчики открывают огонь, просто уходите, три вылета, три точки, три бомбардировки, как понял?

– Вас понял, товарищ комдив. Во сколько вылетать?

– В десять часов ночи, а пока просто готовьтесь, прикрепите бомбы, заправьтесь и проверьте аппаратуру на своих летающих тарантасах. А, да, летят все, кроме У-2, малыши пусть отдыхают.

– Так точно, товарищ капитан. Разрешите исполнять?

– Да, – и я пошел обратно к земляночке своей, ибо устал, да и нога начала ныть немножко.

И вот я в штабе дивизии, хотя у людей в штабах и секретарши длинноногие, и вагон и маленькая тележка вестовых, денщиков и другого слоя подхалимского населения, а у нас всего этого нет, только стол для обсуждений, кургузый кривобокий столик для еды и кровать моя со стульями. Причем вся мебель самодельная, не каждый бомж позарится, а нам нравится! Откуда-то взялся у меня в землянке роман «Красное и Черное» некоего Стендаля, не знаю откуда, но реально классное снотворное. Страниц тридцать прочту, и я уже в царстве Морфея I Снотворца, и до утра – мирный, тихий сон. Ну его в сторону, во-первых, жду Онищука с их операции «Боже, покарай карами карателей». А ночерком[130] Манюня обещалась заглянуть на огонек (реально огонек, светильник системы «катюша», гильза снарядная, керосин и фитиль из ваты), вот и ее надо подождать. Хотя чувствую, еще полчаса – и без Стендаля засну капитально. (А может, Бусенко заглянет на огонек? Фу, ересь, нет!)

И тут в голову шваркнула мысль, как молния освещает ночные джунгли в сезон дождей. А если это моя Бусинка? А если и она пришла сюда, ко мне? Манюня же как-то сюда пробралась, чем черт не шутит с Аней-то? Уф! Слава богу, кто-то стучит.

– Войдите! – И в землянку вваливается Онищук со Смирницким.

– Разрешите, товарищ комдив?

– А что разрешать, вы оба уже тут, ну, рассказывайте, что и как. Ах да, присаживайтесь. Хотя нет, скажи, Петруха, кому-нибудь из бойцов, пусть принесет ужин на нас троих.

– Будет сделано, товарищ капитан, – и, разогнавшись как Бугатти Вейрон, с места в карьер (наверно, по добыче гравия) рванул Петр. И буквально через двадцать секунд загрохотал обратно.

– Сейчас доставят, товарищ комдив.

– Ну, присаживайтесь, ребята, и начинайте рассказ.

– Позавчера вечером наши окруженцы под командой сержанта пограничника Авдеева (они уже у Елисеева, фильтруются на здоровье) напали на немецких мотоциклистов, которые, в количестве двух мотоциклов и одного пулемета, подъезжали к Светлякам. Авдеевцы, в количестве восьми человек (причем оба в валенках), при одном пулемете, четырех винтовках и одном немецком автомате, сначала угостили немцев гранатой системы «лимонка». А на десерт добавили из стрелкового оружия. Фашисты местами перешли в разряд безвозвратных потерь, а ребятки принялись трофейничать. Чуть поотстав от мотоциклистов, ехал еще один мотоцикл и легковая машина, фашисты, видимо, планировали какое-то собрание провести в деревне (ну, я так думаю), новый порядок устанавливать. Сержант Авдеев срезал мотоциклистов очередью из захваченного пулемета, легковая развернулась и ушла. Вот немцы и послали карателей, чтобы очистить всю деревню. Нам об этом донес полицай Пашкевич из села Станюки, ну он наш, мы его попросили пойти на службу в полицаи. Это Ильиных посоветовал, да и кандидатура Пашкевича тоже от Никанорыча.

По плану карателей из города должны были прибыть на двух грузовиках, одном бронетранспортере и трех мотоциклах фашисты, кроме того, к ним должны были пристать окрестные полицаи в количестве пятидесяти штук. Ну и вся эта гоп-компания собиралась подвергнуть экзекуции всех жителей Светляков. По словам Пашкевича (ну того самого, нашего агента, он должен был тоже подтянуться туда), мы узнали, что каратели прибудут в час дня, и заранее подготовились к торжественной встрече.

Смирницкий со своими бойцами заминировал дорогу, кроме того, еще на деревьях, на высоте чуть больше трех метров, развесили четыре шрапфугаса, направив их на землю под углом 30–45 градусов. С целью культурно причесать карателей, конечно же. Потом мы заняли позиции, где указал Смирницкий (ну, чтобы сами от шрапфугасов не пострадали), и затаились.

И в час дня (орднунг) гости пожаловали, мы их и встретили в лучших традициях. Вначале сработал фугас, и броневик ганомаг отбросил копыта, то есть колеса (и местами гусеницы). Тут немцы все повскакивали с сидячих мест, для того чтобы выпрыгнуть из машин, и Смирняк (ну, Смирницкий) завел свой аццкий лисапет, наверно, девяносто процентов немцев полегло тут же. Каска от пули не спасает, спасает от осколков на излете, а тут Смирняк чуть увеличил содержание ВВ[131], и нам осталось только дострелять четверку выживших. А полицаи, которые по приказу немцев собирались в Станюках, сами же и разбежались, даже оружие местами раскидали. Из вражеской техники только один мотоцикл и один грузовик можно отремонтировать, остальное бесполезно везти, грузовик дошел своим ходом, а мотоцикл на буксире. Ну, еще у врага мы захватили два огнемета, два станковых пулемета «Максим» и два МП-40, несколько десятков карабинов Маузера и патроны.

– У вас все?

– Да, товарищ капитан. А генерал наш мировой мужик, оказывается.

– Какой, к чертям, генерал?

– Да Баранов, Сергей Васильевич, тоже с нами в рейде был, из карабина немецкого стреляет, как Никодимов.

– Вы, свиньи индокитайские, охренели, что ли, кто вам разрешал генерала с собой брать, а если бы его там убили? Названивал бы потом я кандалами где-нибудь за полярным кругом. И вы бы рядом, звеня веригами[132], тоже лесорубствовали.

– Так мы и не брали, Игоревич, товарищ Баранов сам в машину сел, а как ему откажешь, он же генерал!

– Убью я тебя, Петька, доиграешься, махновец хренов. Лейтенант Смирницкий, а вы чего молчите?

– Товарищ Любимов, он плохо слышит. Когда в крепости воевал, рядом с ним фашистская бомба упала, и его контузило, говорите громче, – поясняет ситуацию мне Петр.

– Спасибо, Петруха. – И дальше продолжаю громче: – Лейтенант, как додумался до того, чтобы шрапфугасы на высоту установить?

– Товарищ капитан, снизу фашисты прикрыты днищем автомобилей, бортами, шасси, моторами, а сверху только тент. И тент пропускает шрапнель, почти не уменьшая пробивную силу осколков, так урону больше.

– Ну, молодец лейтенант, благодарю за службу.

– Служу Советскому Союзу, товарищ комдив!

– Ну, все, давайте поужинаем. – Тем более, пока мы говорили, один из помощников Крамскова (Шогемоков вроде) принес на подносе три порции перловой каши, из тухватулинских запасов, и мы с аппетитом поужинали, запивая чаем на смородиновых листьях. После ужина ребятки засобирались, да и Маша пришла. Как только ребята вышли, мы тоже погасили «катюшу» и было легли спать, да не тут-то было.

– Товарищ комдив, извините, тут к вам сержант Майер вернулся, то есть вернулся к дивизии, а просится к вам на доклад, – кричит воспитанно с улицы дежурный штаба Нечипоренко (это я по голосу определил).

– Одевайся, Машунь, – говорю начтылу я, потом кричу Нечипоренке: – Сейчас, дайте одеться, ироды.

Ну и в положенное время в землянке появляются Майер и танкист.

– Товарищ капитан, разрешите обратиться?

– Давай, Нечипоренко, обращайся, хотя и так ясно, можешь идти в штаб, с Майером я сам поговорю. Проходи, товарищ сержант, присаживайся. Рассказывай!

– Значит, двадцатого июля я во главе вверенного мне спецвзода пошел в диверсионный набег. В координирующей беседе с остальными командирами ДРГ нашему взводу досталось северо-западное направление, поэтому мы сразу же в ночь двинулись в путь. Ночью и прохладней, опять же, противник по ночам не проявляет активность. Двадцать первого утром мы устроили засаду в пяти километрах от деревни Нинковичи; по показаниям встреченных нами местных жителей, на данном участке дороги ими были замечены частые передвижения колонн противника: из центральной усадьбы колхоза имени Берии гитлеровцы вывозили продовольствие, зерно, мясо, молоко и молочные продукты. Там была МТФ[133], ну и вообще склады.

Примерно в девять часов утра в сторону села Нинки проследовала колонна, примерно двадцать повозок, под охраной отделения гитлеровцев и двух десятков местных полицаев. То, что они полицаи, я понял по белым повязкам с надписями «Полиция порядка» на немецком языке. Можно было порезать их всех из пулеметов, но могли пострадать лошади, а лошади нам нужны. Вот мы и не стали нападать на врага, решили атаковать на обратном пути, когда гитлеровцы и их прихвостни будут с добычей. И действительно, после полудня колонна, нагруженная добром колхоза имени Берии, пошла обратно. К тому времени засада была готова, я разделил людей на три части: группа Либенскаускаса (трое бойцов) прикрывает нас со стороны Нинок, группа Уфимцева (пять бойцов и легкий пулемет) прикрывает нас со стороны города. Ну а посередине гитлеровцев ждет основная часть ДРГ.

Пока ждали колонну обратно, мы приготовились, нам нужны были живые лошади, но не нужны седоки, потому я распределил стрелков по телегам, то есть у каждого бойца была определенная повозка, и красноармеец обязан хотя бы со второго выстрела, но уничтожить возницу. Пулеметчикам Черемисиных и Туляпбергенову я поручил повозки, на которых ехали гитлеровские охранники (Майер, будучи сам этническим немцем, старательно избегал называть немцев немцами). Противник попытался дать нам отпор, но трудно остреливаться от сидящего в отрытом укрытии, когда сам находишься на открытом пространстве и укрыться никаких перспектив, да и большинство полегло от первых выстрелов, а ДП-27 на пятидесятиметровой дистанции шансов не оставляет никаких, потому сибиряк и туркмен справились с германцами самостоятельно, а полицаев отстреливали всем миром.

И гитлеровцы, и полицаи почти все уничтожены, двое бежали в лес, у нас погибло двое и ранено трое, двое тяжело, один в живот, другой в голову, бежавших я не стал преследовать, мы могли напороться в лесу на их пули.

В связи с тем что мы захватили большое количество провианта, я решил возвращаться в лагерь, бросать жалко. Вот потому всю ночь шли и сегодня шли лесными тропами весь день, так что первый наш рейд окончен, товарищ капитан.

– Благодарю за службу, сержант, все отдыхайте, а подводы разгрузим завтра.

– Разрешите идти, товарищ комдив?

– Да, Рудольф, иди.

Отмазал я Машутку от ночной приемки матблаг, ну, реэкспоприированного имущества Страны Советов. Значит, самое время приступать к… ну, к «Прощанию славянки». Короче, на этом месте Шехерезада (то есть я) промолчит.


Глава VI
«Разговор со скинхедом»

23 июля 1941 года, где-то в Белоруссии

(в 100–150 км от Брестской крепости).


Просыпаюсь от стука в дверь, оглядываюсь, а рядом никого – знать, Маня ушла.

– Кто там? Войдите.

И в землянку просочился командир партизанской сотни (кавалеристы так окрестили свой эскадрон, по аналогии с партизанскими сотнями времен Гражданской, Ильиных наслушались) товарищ Бондаренко и с ним военврачиха, то есть военветврачиха Бусенко. Увидев последнюю, я чуть в осадок не выпал, ну как же она похожа на Бусинку, и ФИО такое же.

– Здравствуйте, товарищ комдив, разрешите обратиться? – говорит Бондаренко, а Бусенко молчит, напрягая этим меня.

– Товарищ лейтенант, вы уже как бы обратились, слушаю вас, – изворачиваюсь из ситуации я.

– Разрешите, мне с нашей сотней сделать небольшой рейд.

– Что за рейд и зачем?

– Для отработки взаимосвязи. Обещаем с врагом не связываться, просто до вечера будем в вольном походе притираться друг к другу.

– Не разрешаю, товарищ лейтенант. Сегодня ночью мы выходим всей дивизией в рейд, а если вы целый день будете скакать и рубить, к вечеру лошади устанут. Если, конечно, не раньше, а ночью они нам нужны полные сил. Но попробуйте взаимосвязь отработать, например, в пешем строю.

– Так точно! Разрешите идти?

– Да, Бондаренко, идите. Товарищ Бусенко, можно с вами поговорить?

Бондаренко свалил, а Анна осталась и говорит:

– Слушаю вас, товарищ комдив.

– А вы откуда, ну, родились где?

– Я из Таджикской ССР, город Ленинабад, слыхали?

– Да, товарищ Бусенко, слыхал, я в 24 километрах от него родился.

Блин (хотя я сказал тогда про себя совсем другое слово, правда, и оно начиналось на «БЛ»), вот ни хрена себе совпадения, прям не мир, а какой-то тупичок, где живут тридцать семей и все друг другу кто-то. Ну там родственники, враги, любовники и просто соседи. Вот вы поверите, что эта Бусенко не моя Бусинка?

Мы смотрим друг на друга напряженно, лично я фигею: неужели эта Бусенко моя Бусинка? Не много ли попаданцев на овальный миллиметр, тьфу, то есть на квадратный километр? Я скинхед, Маша… и теперь, на тебе, еще и Бусинка? Как быть, что делать, как жить? И я брякнул, ну, так сказать, пан или пропан (метан, этан, бутан – нужное выбрать):

– Товарищ Бусенко, а вы в Сомонкоме[134] случайно не работали?

– Дракончик, неужели ты? – говорит Бусинка. Нет, Дракончик разве не тупое прозвище? Приколитесь, моя Бусинка меня обзывает так. То есть называла там в двадцать первом веке, это такой интимный псевдоним, что ли. В ответку я ее, кстати, Бусинкой и прозвал. Разве Бусинка не лучше этого Дракончика раз в сто?

Ах да, обнял я ее, а как же без этого, не первый же год вместе.

– Я тут, Бусинка, с девушкой сошелся, не думал же, что и ты сюда придешь…

– Да я уже поняла, все тут ведут разговоры о романе начтыла и комдива, я не в претензии, кто бы мог подумать, что ты тут окажешься, а потом и я…

– Что же теперь делать, милая, как нам теперь быть?

– Да ничего, прорвемся, Дракончик.

– Милая, не нравится мне эта китайско-собачья кличка, какой я, к чертям, дракон?

– Прости, Драк… Виталик, я хотела сказать.

– Милая, а как ты тут-то оказалась? Как там без меня жила?

– Да вот погостила у тетки Оксаны, звоню тебе, звоню, а в ответ «абонент недоступен», и я подумала, что ты кинул меня, нашел кого. А делать нечего, и поехала я обратно в наш Худжанд. Все так же ходила на работу, помогала абонентам разбираться с проблемами. Да на той неделе решила съездить на Универмаг, купить себе чего красивого, ломанулась через дорогу, понятия не имею, почему через подземный ход не пошла, а тут «Геленваген» черный и тонированный. Сбил он меня, наверно, насмерть, прихожу в себя, а я военветврач и, главное, в ветеринарном деле ни в зуб ногой. Хорошо, немцы нас окружили и пленили, а то б занемогла б какая лошадка, а и вылечить бы не могла.

– Сильный шок был, ну, когда сюда попала?

– Да, Драк… Прости, привыкла. Ребята все списали на контузию, фашисты рядом мину уложили, вот я и притворяюсь контуженой… Ладно, милый, пойду, как бы твоя начтылша тебе волосья не выдрала.

– Ну, ты не переживай, Бусинка, прорвемся! Я люблю только тебя!

И Анютка бегом бросилась из землянки. Эмоции…

А вот теперь поднимаюсь, ну, чтобы лицо помыть, и понимаю, что нога не беспокоит меня вообще. И я теперь снова в строю. В строю-то я в строю, а вот внутри… Сказать, что кошки скребут, блин, это ничего не сказать. Легко кошкам, то есть котам, сегодня мяукает под окнами одной кошки, завтра у второй, а через неделю, скажем, девятую кошку окучивает, а мне?

Нет, боже упаси, я не ловелас какой и не казанова расписной (или записной?). Но вот как мне быть? С Аней или с Маней? Вроде одна согласная буковка разницы, но это ж разные люди. Но и это фигня, главное в том, что я люблю и Маню, и Аню, то есть и Машу и Ашу, нет, и Марию и Анну, вот. Выберу одну – как быть со второй, выберу вторую – как быть с первой?

Хорошо всяким султанам и шахам, женись хоть стопиццот раз, а мне, красному командиру, как быть? Что обо мне бойцы подумают, и вообще, страна в огне, фашисты залили мою страну кровью и страданиями миллионов, а я?

А я думаю, кого выбрать, Аню или Маню, ну не свинья ли я? Хотя…

Как и любой другой мужик на моем месте, я хочу и ягодку съесть, и, скажем, грибок, фу, ну и сравнения у меня. И вообще, можно же тупо подождать. А там все само разрулится, тем более нам идти в поход, Маришка должна остаться тут, а товарищ военветврач – нет. Решено, пока ничего решать не буду, поживу раскорякой, а там кривая куда-нибудь да вывезет. Все, к черту думы из «санта-барбар» да «рогатых, что тоже скачут». Аля геркум аля гер! Ахтунг-ахтунг Шварцнеггер!

Выхожу и как молодой газелъ (в конце не мягкий, а твердый знак, выше упоминалось, почему так) бегу умываться, чего-то я с думками перебрал, все уже давно позавтракали и занимаются своими делами. Кто бегает под командой сержантов, кто тренируется (саперы по-своему, танкисты по-своему, ну и остальные тоже), на кого наезжает танками Абдиев. А кто сидит и слушает тихо-мирно эфир. Кстати, сегодня в десять ночи должен спуститься самолет за генералами и за предателями, имевшими когда-то такое же звание.

Ну и, значит, отправив группу бывших (предав, теряешь звание) и настоящих генералов в Центр, основная часть дивизии пойдет в поход. Как соединение Ковпака, хотя, по-моему, его еще нет в природе, ну, соединения, Ковпак вполне еще первый секретарь Путивльского горисполкома, мэр города. И, размышляя, я умываюсь по пояс и, когда уже начал обтираться, заметил, что рядом безмолвно стоит Никифоров.

– Доброе утро, товарищ истребитель. Ты что ж так пугаешь, хоть бы кашлянул, что ли?

– Товарищ командир, разрешите отчитаться за ночную бомбардировку.

– Может, я сперва все-таки до конца вытрусь, а?

– Да, конечно, товарищ комдив.

– Спасибо за разрешение. – И я, усмехаясь, заканчиваю ликвидацию последствий водных процедур (и тяжелых романтических дум).

– Пошли ко мне в штаб, старлей-орденоносец, там и поговорим. Товарищ боец, сходите на кухню, к старшине, скажите, что я хотел бы позавтракать. – Загрузив по пути пробегавшего мимо бойца, идем в штаб (боюсь я один на один с думками оказаться), и Никифоров начинает:

– Товарищ капитан, все провели, как и планировали, впервые проводили высотную бомбардировку, и я очень беспокоюсь за результаты.

– Думаешь, не попал в немцев? Ну и пусть, ваша цель была не громить немцев, а дезинформировать. Но товарищ Ильиных постарался, и координаты, по которым вы отбомбились, не заняты населением, там враг. В первом случае это склады и казармы, во втором случае это полевой лагерь охранной дивизии, ее фашисты выслали, чтобы расправиться с нами. Ну и третий случай – это ремонтный двор бывшей МТС, сейчас противник там ремонтирует свою технику (ну и трофейную тоже). Так что не должны были попасть в наших гражданских, но если даже бы и попали, хотя нет, не должны были (а про себя думаю: а вдруг все-таки попали, а?).

– Потерь нет, немцы пока успевали понять, что это бомбардировка, мы уже улетали, так что их зенитки только зря боезапасы расстреляли. Правда, на третьей точке они скорей всего уже нас ждали и, ориентируясь по звуку моторов, сразу начали стрелять. Мы прям на ходу сбросили бомбы и ушли на полном газу обратно.

– Ну, молодцы, Никифоров, благодарю за службу!

– Служу Советскому Союзу!

– Ах да, Никифоров, стой, я тут ночью подумал, нужно этой ночью, ну, практически завтра утром, на рассвете, разбомбить точку D, но чуть тщательней. В этот раз желательно по живой силе отбомбиться, там немцы кулак собирают, планируют напасть на нас, и чем больше их вы побьете, тем лучше. Но без пикировки, заходите со стороны точки U, кидаете свои бомбы – и на полной скорости обратно. Все бомбы сбросить с одного раза, понятно?

– Так точно, товарищ комдив.

И Никифоров ушел, вместо него в землянку спустился красноармеец Хушвактов, землячок мой, вчера его Елисеев реабилитировал, ну то есть выпустил, отфильтровав.

– Салом аллейкум, командир-ака, вот вам старшина завтрак передал. – В руках Хушвактов держал котелок с подогретым супом (остатки вчерашнего ужина, кстати, откель солдатик прознал про мое месторождение?) и мощный кусок хлеба.

– Красноармеец Хушвактов, ты уже завтракал?

– Так точно, командир-ака.

– Ну, можно просто так посидеть, с командиром за компанию?

– Так точно, командир-ака.

– Как зовут? – и, начиная восточно-неспешный разговор, приступаю к супу.

– Али я, товарищ капитан.

– Откуда, когда призван, как в плен попал?

– Я из колхоза «Байраки Сурх» («Красное Знамя»), который недалеко от Бухары, призван в ноябре 1939 года, служил в стрелковой дивизии, в плен попал при обороне Минска. Ночью был в боевом охранении, вроде не спал, раз, удар по голове – и все, оказался у немцев, разведка взяла меня как «языка».

– И что, много рассказал врагу?

– Нет, я притворился человеком, не знающим русский язык, говорил им по-таджикски и по-узбекски, простите, товарищ командир, но это был мат. Они били, пытались у меня узнать место расположения артиллерии, я по-русски отвечал только одной фразой: «Я па русска ни гавару», примерно на сотом ударе они признали бесполезность меня как «языка» и, просто дополнительно побив, отправили в лагерь для военнопленных. Оттуда нас и вывозили на поезде, когда ваши ребята нас выручили.

– Кем был до попадания в плен?

– Второй номер пулеметного расчета красноармеец Хушвактов Алиджон Пулодович.

– Русский откуда знаешь, таджик или узбек?

– Русскому учили сперва в школе, потом в техникуме, техническая документация вся на русском, вот и пришлось напрячь голову. Таджик я.

– Ладно, Алиджон, иди. Кстати, тебя куда перенаправили?

– Временно приставили в помощь к кухне.

– Ну, тогда бери котелок (завтрак закончил я) и отнеси на кухню, из пулемета как стреляешь и из какого?

– Стреляю хорошо, но мой напарник Мыкола Слюсаренко стрелял лучше (не знаю, где он сейчас), умею стрелять из «Максима», «ДП» и даже немецкого «МГ», во время боев за Минск пришлось пострелять из трофейных, даже какой-то чешский был[135].

– Тогда иди к Ахундову, скажи, что пулеметчик, что стрелял из чешской «Збруевки», как раз ему пулеметчик нужен, свободный чешский пулемет есть, зачем пулеметчику прохлаждаться на кухне, и передай, что я направил.

– Рахмат Виталий-ака, мне действительно лучше на пулемете работать, чем на чистке посуды. – И новый пулеметчик нашей дивизии ушел, забрав с собой посуду.

Все теперь надо сперва заглянуть к Прибылову, узнать готовность техники, ну и я направил свои стопы туда, где автоген горит чадя, фашистам ништяки неся.

И, не доходя до штаб-квартиры, по тому, как стоят танки, я понял, что с танками у Прибылова и его братии все в порядке. Ну да, танки больше похожи на произведения сумрачного наглосаксонского гения в фильме «Смертельные гонки», но какая-то первобытная красота в них есть. Правда, эти шушпанцеры теперь на БТ и на Т-26 похожи, как махайрод[136] на домашнюю кошку, но разве махайроды – уроды?

– Добрый день, товарищ Прибылов, как у вас дела?

– Товарищ комдив, у нас все запланированные работы окончены, сейчас проводим последние испытания танков. Скорость танков немного пострадала от наших нововведений, но зато лобовая броня увеличилась на 30–45 сантиметров, плюс рациональней стали углы наклона. Снаряд из 37-мм вражеской противотанковой пушки[137] БТ и Т-26 должны выдержать, даже в упор. Но против орудий калибром больше, конечно же, бессильны, например, 88-мм зенитное орудие все равно пробьет наш танк.

– Ничего, 88-мм у немцев поменьше чем 37-мм, еще большее увеличение бронирования-экранирования мы себе позволить не сможем, будем воевать с тем, что имеем, товарищ Прибылов. Буду ходатайствовать о присвоении вам внеочередного звания и государственной награде.

– Служу Советскому Союзу, товарищ капитан!

– Кстати, Прибылянский, как дело обстоит с транспортом?

– Сейчас проводим технический осмотр грузовиков и броневиков, к трем часам дня собираемся закончить, и потом отдых до времени выступления.

– Ну, тогда доработайте и потом отдыхайте, товарищ инженер, и все остальные. Ах, да, как работают товарищи немцы?

– Хорошо работают, товарищ комдив. Вот танки их работа, хоть и непривычно им было танки экранировать, проект мой, исполнение их, ну и наши ребята тоже в стороне не стояли.

Ну что, надо теперь до обеда собрать командиров и обсудить дальнейшие действия. Кстати, у комдива ни денщика, ни ординарца, ни вестового, даже охраны нет, прям не армия, а не знаю что. Ну и на что мне они-то? Чем больше бездельников в тылу, тем меньше бойцов на фронте.

– Боец!

– Красноармеец Сидорчук, товарищ комдив!

– Позови ко мне в штаб командиров полков, начтыла, Елисеева, Онищука и командира кавалеристов товарища Бондаренко.

– Есть! Разрешите выполнять?

– Да, беги, Сидорчук, беги.

И боец полетел по лагерю «сзывать неразумных хазаров», то есть товарищей командиров, ну и я строевым, горделивым шагом (хоть нога и побаливает) двигаюсь в штаб. Проходит минут пятнадцать, и в моем тесном штабе собираются командиры.

– Товарищи красные командиры, сегодня вечером, приняв самолет с Центра, мы выходим в наш долгожданный рейд по бывшей панской Польше. Начнем с разведки: старший лейтенант Онищук, разведке обеспечить сбор информации на всем пути следования. Вы можете подготовить группы и отправить их уже сразу после обеда. Предлагаю группу на четырех мотоциклах и ганомаге, с собой взять портативную немецкую рацию, вторая группа на лошадях, и тоже с рацией. Если первая идет по дорогам, вторая по лесу. Все, товарищ старший лейтенант, можете идти, шифр для передач – язык коми, затем удмуртский и мордовский, обязательно чередовать шифровки. (А почему именно эти языки? Потому что их носители на немцев похожи больше, чем туркмены или якуты – не так подозрителен мордвин в роли немца, как туркмен или казах.) Подберите по одному бойцу указанной национальности. Ашот делает уже вам документы фельдъегерской группы штаба группы армий «Центр», и ваша легенда – то, что вы везете донесение в Ставку фюрера. А второй группе документов не надо, некому в лесу документы проверять.

И Петро убежал, он же у нас человек-действие (не человек действия, а именно как написано).

– Товарищи командиры, все подразделения, которые идут в рейд, должны быть готовы ровно в десять вечера. Задача ясна?

– Так точно! – ответили командиры хором.

– Если у кого-то есть вопросы, то сейчас самое время его задать.

– Какое количество боеприпасов выдавать? – спросила товарищ начтыл.

– Не думаю, что это можно ограничивать, мы не знаем, сколько времени нас не будет, потому предлагаю раздать 60–65 процентов имеющихся боеприпасов как для ручного оружия, так и для пушек, пулеметов и минометов. Хотя, вероятно, мы будем добывать трофеи, потому давайте остановимся на половине огнеприпасов. Так же с горючим, но соляру экипажам Т-34 раздать всю, КВ оставим тут. Товарищ начтыл, озаботьтесь погрузкой боеприпасов ГСМ и другого имущества в грузовики, все женщины остаются в лагере, потому, товарищ Машкова, назначьте начтыла для рейда из числа мужчин.

Вижу, не нравится Машеньке то, что мы ее оставляем, но война есть война, а им, женщинам, рожать и воспитывать советских граждан, мы не вправе рисковать матерями (пусть потенциальными, тем более Анюта в поход пойдет). Хотя Машуня у меня не из робкого десятка, но не имею я права рисковать ею (особенно собой, Бусинка ж в поход пойдет), не имею, и все!

У остальных вопросов не возникло, кадровые военные привыкли не задавать лишних вопросов, и я объявил, что консилиум окончен.

Все разошлись, и я только собирался выйти и пойти на обед, как в землянку вошла снова Маша:

– Милый, ты опять меня оставляешь?

– Маш, я понимаю, там феминизм и эмансипация, но ты тоже пойми, мы идем в смертельно опасный рейд, и не могу я рисковать женщинами, не могу, и все (лицемерю я, в голове-то Бусинка).

– И что нам, оставшимся, тут делать?

– Маш, ты начтыл, скоро зима, и пора уборки зерновых пришла, значит, твоя миссия и миссия оставшихся – помощь в уборке урожая селянам за определенную часть урожая, и пусть после просушки прячут зерно, а то скоро фашисты пойдут по деревням грабить урожай. Кроме того, попробуйте придумать что-либо типа мельницы, водяную или ветряную, это на ваше усмотрение, из зерна нужно будет делать муку. И картошки побольше заготовить да в ямы зарыть, чтобы зимой шубы, то есть зубы на полку не класть.

Необходимо закупать скот у населения, особенно колхозные стада, немцы все равно все отнимут, а так вы закупите и заготовите мяса впрок, денег награбленных у тех же немцев немало. Это тоже на ваше усмотрение, хотите вяльте, хотите коптите, хотите зажарьте и залейте маслом, тоже вариант. Также заготовить овощей и фруктов, боюсь, как бы цинга[138] не напала, вот видишь, милая, на тебе сколько дел? Война – это не только убивать врага, но и кормить своих, тоже война!

– Ладно, все поняла, опять дискриминация по половому признаку.

– Мань, оставь уж свои эти экивоки в двадцать первом веке, мы не там, пойми, милая.

– Да поняла я, милый, шучу. Пошли на обед?

– Пошли, конечно, милая. – И мы рванули на обед.

Когда мы уже почти подошли к столовой, оттуда вырулила толпа псевдофельдъегерей самого Микрофон Бока. Главный в группе (для противника) гауптман Макс фон Штирлиц[139] (Хельмут, это я ему такое имя придумал), затем обер-лейтенант Ганс Клосс[140] (Вахаев, тоже мой креатив), ну и всякие Фрицы Шварцмюллеры, даже обер-фейнрих Арнольд Шварценеггер[141], со старшим стрелком Бастианом Швайнштайгером[142]. Правда, этот Бастиан по-немецки кроме «хенде хох» только слово «швайне» знает. Да и родился и вырос в городе Полевском (что в Свердловской области, откуда есть пошел сказочник Бажов).

– Товарищ капитан, группа разведчиков закончила обед и идет получать документы к товарищу Саркисянцу (ну к Ашоту).

– Счастливого пути, товарищи разведчики, и себя беречь, в бой не вступать, ваше дело только разведка.

– Так точно, товарищ комдив. – И немного стройная толпа псевдофашистов, как в юности, пустилась в бег, по направлению к штаб-квартире нашего фальшиводокументчика. Конные разведчики в документах не нуждались и ушли вперед, ими руководит Мамбеткулов, еще один лошадиный фанат, тоже мне, прапрапрапраправнук Чингисхана.

Затем мы с Машуней поужинали, после этого Маша назначила старшину Цыбикова (бурята) рейдовым начтылом. Ну и загрузила его заняться загрузкой имущества в грузовики, Глафира возглавила склады (раздачу боеприпасов). Так припахав своих подчиненных, Маня освободилась, и мы решили пойти в лес, ну, попрощаться по-человечески…

Но не тут-то было. Только мы с Марией расстелили брезент, как из-за деревьев послышался воспитанный кашель, заменяющий стук в дверь. Вот суки, попрощаться не дадут…

– Кхе-кхе, товарищ комдив, можно вас на минутку?

Пришлось мне встать и пойти на голос, все равно же не уйдет Акмурзин без ответа (я по голосу определил, что это бесшумник – башкир).

– Ну чего тебе, товарищ Акмурзин?

– Разрешите нашему полувзводу поступить в распоряжение Бондаренко?

– Я не против, но есть ли у него свободные кони?

– Да, товарищ капитан, мы с ним уже договорились, осталось только у вас взять разрешение, мы целый день с его подразделением вместе.

– Ну, тогда чего стоишь, «кто ты такой, давай до свидания»[143]. – И бесшумный башкир удалился бесшумно (тавтология, но он реально бесшумно исчез, прямо растворился в лесу).

А потом часа полтора мы с моей королевой Марией (тьфу-тьфу, но не Стюарт[144]) прощались (а подлый я предвкушал свидания с Бусинкой), затем разошлись, она – контролировать деятельность своих складских, а я – узнать, как обстоят дела вообще.

Согласно плану у нас с полдевятого ужин, это для того, чтобы к десяти вечера все должны уже отужинать и быть готовы к великим делам. Потому, когда я подошел, люди ужинали, и я сел рядом с немцами, товарищи немцы уже давно освоились в наших рядах и со смехом обсуждали то, что Хельмута произвели в аристократы (фон Штирлиц). Оказывается, Хельмут из явных пролетариев, и если бы не ДОН-16, то никогда бы аристократом не стал. Как только ребята (немецкие) углядели меня, то стали говорить на русском (ну, как могли):

– Тьепер Хелмут ест красни маркграф, Хелмут фон Штирлиц, ха-ха-ха.

– Гросс спасиб фюр русиш дивизон.

А один из дежурных по столовой принес мою порцию обеда: на первое суп-пюре гороховое, на второе перловая каша с мясом. Ну, немцы, как жители классового общества, с интересом заглянули ко мне в котелок и тарелку, ан нет, содержимое их посуды и моей было идентичным. Это вам не разносолы генералов-пруссаков, это партизанская дивизия особого назначения, у нас все одинаково нужны! Нет, мелкие офицеры Вермахта ели то, что едят и зольдатики, зато комдивы еще как трескали разносолы, а я ж тоже как бы комдив, хоть и капитан пока.

Ну, поел я, немцы приличия ради посидели и, забыв про меня, начали шпрехать по-своему, что-то там рассказывая, ну и как любая мужская компания гогоча, ой, чую, разговор о женщинах шел. Потом, поев и раскланявшись с немцами, я поскакал в штаб, скоро же идти самолет принимать.

На пути встретился мне наш нацик, ну, который из двадцать первого века.

– Товарищ капитан, разрешите обратиться?

– Слушаю тебя, Онищук (вы помните, у него тоже такая фамилия).

– Можно я пойду в рейд с вами?

– Зачем тебе вместе с «черными» идти против «белой и пушистой расы» истинных нордических арийцев? Где ж твой уайт павер?

– Ну, я все понимаю, да, я был не прав, кроме того, я боюсь деда…

– Не понял, какого деда? Ты о чем, любезный?

– Я, Сергей Викторович Онищук, отец мой – Виктор Петрович Онищук, а дед мой, Петр Никифорович Онищук, воюет с вами вместе…

Я от удивления тупо сел, прям на землю, и рот, наверно, разинул ширше Тихого океана, даже Сергей Викторович обалдел.

– Да дед узнает про мою глупость насчет «белой расы», наверно, убьет меня.

– И давно ты понял, что он твой дед?

– Давно…

– И долго собираешься от него скрывать, кто ты?

– Нет, пойду в бой, убью несколько немецких сволочей и расскажу деду, кто я.

– Ну, ты не прав насчет немецких сволочей, сволочи как раз нацистские, а немцы есть и хорошие, вон Шлюпке, Хельмут, другие ребята из немецких взводов.

– Да, ошибся, так можно я пойду в бой?

– А ты не умеешь стрелять, окапываться, маскироваться и вообще ничего как солдат не умеешь, я боюсь отправлять Петрухиного внука в бой.

– Умею, меня Артур многому научил, и не только, рассказал (и доказал), что мы русские для гитлеровцев унтерменши и многое другое. Раскрыл мне глаза на планы фашистов в отношении наших людей. А рабом быть не хочется, не хочу, чтобы рабами фашистов стали мои потомки. Лучше сдохнуть, но забрать с собой хоть одну нацистскую гниду.

– Ау, интернационалист новообращенный, успокойся, иди к Гогнидзе, послужи под руководством «черного», повоюй против «белой расы».

– Товарищ капитан, ну хватит, пожалуйста.

– Да, Серега, иди к Гогнидзе, пусть он из тебя классного артиллериста сделает.

– Я согласен.

– Слышь, кстати, Серый, ты в курсе, кто стоит за «движением»?[145]

– Нет, а что, за этим кто-то стоит?

– А как же, помни, Сергей Викторович, если звезды зажигают, то кому-то это надо. Так же и с любыми радикальными движениями, что нациков, что исламистов, что леваков, или нацболов, которые то ли правые (нацисты), то ли левые (большевики). За всем этим стоят западные спецслужбы. Им выгодно рассорить народы РФ, как было выгодно рассорить народы СССР. Рассорили, и СССР развалился. Причем рассорили талантливо, подло, лживо, но талантливо. В России говорили, что Россия кормит республики, а в республиках говорили, что русские обирают местных. И примеры убийственные, без осмысления, бьющие наповал. Первые – это цифры экономики СССР, по ним получается, что Москва дотирует экономики почти всех республик. Вывод: отбросим союзные республики, перестанем их кормить и заживем богато. Под таким девизом Ельцин вывел РФ из состава СССР.

И цифры упрямо говорят, что Ельцин прав. Но прав он мещански-тупой правотой. Возьмем, скажем, кварцевый песок, он стоил примерно двадцать рублей за тонну. Республика, предположим Югистан, добывает этот песок, обогащает его и передает, скажем, в Калужский стеклотарный и Гжельский фарфоровый заводы. Потом банки и бутылки, произведенные в Калуге, идут уже по двадцать копеек штука, а уж про чайники и чашки Гжельского завода вообще молчу. Получается, что продукция республики стоит двадцать рублей тонна, а продукция Калуги сто бутылок за те же деньги, а из тонны песка до фига бутылок получится. Финансовый баланс получается не в пользу республики, так? А без кварцевого песка из чего бутылки делать? Да и в госплане СССР тоже не тупые люди сидели, они понимали, что в Калуге избыток трудовых ресурсов, вот и построили там стеклотарный завод. И никто тогда, кроме явных врагов СССР, не подсчитывал, сколько зарабатывают Горно-обогатительный комбинат города Заркент Югской ССР и Калужский завод стеклянной тары. В прибыли были и первые, и вторые. Ельцины отбросили республики «дармоеды», пришлось теперь покупать кварцевый песок по рыночным ценам, за доллары и в десять-пятьдесят раз дороже. Каков результат? Заркентский ГОК стоит, обанкротившись, дядя Абдугафур приватизировал его и, быстро разобрав, продал все линии по обогащению песка, строения и т. д. Калужский стеклотарный завод обанкротился на импортном и дорогом песке (даже заркентский теперь импортный, и, значит, растаможка и т. д. ложится на стоимость песка), дядя Василий быстренько его приватизировал за ваучеры, тоже разобрал и продал все, а бывшую территорию завода купили застройщики, в результате промышленности нет, зато море новостроек, а где потом жителям новостроек работать? В жопе и Заркент, и Калуга, в жопе и русский, и югистанец, зато в шоколаде Ельцины, дяди Абдугафуры, дяди Василии и прочие чубайсы. Зато в Китае, из купленного как металлолом оборудования стеклотарного и горно-обогатительного предприятий дядя Сунь, при поддержке КПК[146], построил два завода, обеспечив работой граждан Китая, прибылью (с налогов) страну, и завалил фарфором и стеклотарой разных фасонов и Россию, и Югистан.

Теперь о том, что русские объедали местных, и опять убийственные, но подлые факты. В Ташкенте до развала СССР жило два миллиона человек, и из них один миллион русские, и большинство из них жило в отдельных квартирах. Выгоним русских, и у всех будут квартиры. Такими лозунгами (причем синхронно с ельцинами российскими) начали разжигать народ узбекские ельцины, причем есть стойкое ощущение, что ельцинами всех наций управляли из одного центра, мало того, координировали их деятельность. Квалифицированные кадры (русские) уехали, заводы не смогли функционировать, тем более рядом Китай с его экономическим подъемом, и, следовательно, конкуренция смертельная. Все, и тут все в жопе: и русские, что уехали, и узбеки (таджики, эстонцы, грузины и т. д.), что остались у неработающих заводов. Но и простым узбекам квартир таки не досталось, их скупили дяди Абдугафуры, которые просто ограбили народ.

Дешевой демагогией враги СССР нас рассорили и развели по краям, и кто в выигрыше? Что, РФ, перестав «кормить» республики, обогнала по богатству США? Не особо, пока РФ не может догнать показатели РСФСР. Может, после отъезда русских все узбеки получили отдельные квартиры? И тут фиг вам. Вот, например, СССР в 1989 году производил 15 % мировой продукции из хлопка, ну там ткани, нитки, одежду. Этим обеспечивались работой селяне южных республик, а хлопок требует очень много труда, раз в десять-пятнадцать больше, чем, например, пшеница или картофель. Также обеспечивались сырьем ткачихи из Иваново-Вознесенска, Орехово-Зуева и т. д. Отбросили южные республики, теперь РФ производит только 25 % от тех 15 % мировых (не 25 % от мирового производства, а 25 % от тех самых 15 %, то есть 3,75 %, сравните 15 % и 3,75 %). А это 3,75 % от мирового, ну, или ровно в четыре раза уменьшилось производство продукции из хлопка. А это значит, что тысячи россиян и россиянок остались без работы. А кому это выгодно? Ткачихам? Портнихам? Потребителям? Теперь россияне (как и узбекистанцы и т. д.) щеголяют не в хлопчатобумажных (льняных, шерстяных, шелковых) одеяниях, а в китайских синтетических нарядах, хотя и в них хлопок из того же Узбекистана иногда присутствует, но преобладает, конечно, какой-нибудь полиэстер, полученный из угля или отходов нефти. А натуральное хлопковое (льняное, шелковое и т. д.) теперь по карману не всем.

Ту же мульку те же самые сволочи теперь пытаются прокрутить в РФ (и не только), они мечтают оторвать и сожрать Чечню и Тюмень с их нефтью, Норильск с его никелем, Курск с его железной рудой, Кузнецк с его углем и т. д. А вот на «белую» (черную, желтую, синюю) и другие идеи им плевать. Получается, такие, как ты, националисты, и не только русские, но и татарские, чеченские и другие, хотят не улучшить жизнь своей нации (народа), а разрушить ради удовольствия заморского дяденьки, ну и самим при этом ручки погреть. Ну, что скажешь?

– Мне то, что вы сказали, надо обдумать, хотя я тоже иногда задумывался: а кто главный? Кто за всем «движением» стоит? К чему все это приведет?

– Ладно, Серега, иди, иди уж к Гогнидзе.

– Так точно, товарищ комдив. – И Петрухин потомок ускакал с таким воодушевлением, что я фашистам не завидую.

И ко мне шагают товарищи генералы, видимо хотят попрощаться.

– Здравия желаю, товарищи генералы.

– Ну, капитан, спасибо за все, – говорит мне Аллавердов.

– Да не за что меня благодарить, Христофор Николаевич.

– Не скромничай, – укоряет меня генерал Баранов. – Спасибо за все, и особенно за «вечер с генералами», чувствую, чаще надо нам, генералам, говорить с бойцами, с народом, оторвались мы от вас.

– Ну, благодарить все-таки не верно, не я один вас освобождал, тут все участвовали, особенно артиллеристы Гогнидзе.

– Отставить экивоки, капитан, раз генерал вас благодарит, нужно принять это к сведению и вообще отвечать по уставу! – гаркнул Макаров, и я подчинился, гаркнул:

– Служу Советскому Союзу!

А тем временем наступил момент, когда должен был прилететь самолет, ну что бы генералов забрать (нужных и тех, кого ждет виселица). И весь командный состав стал собираться на нашем аэродроме, бойцы аэродромной команды подготовили костры, но пока еще не подожгли, есть минут пять-шесть. Ждем, наконец наступает время, и по команде Кравцова бойцы зажигают огни, белорусский валежник жарко горит, отдавая атмосфере тепло и свет.

Громыхает транспортный ТБ-3 и, рыча, снижается, затем катится, замедляясь по аэродрому, и не доезжая метров двадцати до нас, останавливается. Открывается дверь, и первый кого мы видим, – это Артур Круминьш, собственной персоной, да еще в форме лейтенанта НКВД.

Летчики торопят, и с самолета спускаются за Артуром еще какие-то люди. Ничего, сейчас познакомимся. Затем летчик подзывает бойцов, и все вместе начинают разгружать самолет, а член экипажа торопит, все-таки ТБ-3, один и без прикрытия, лакомая добыча для геринговских летающих шакалов, правда, ночью темной шансов у ТБ-третьего намного больше, чем днем.

Сразу после разгрузки в самолет повели предателей-генералов, затем генералов честных, и по общему решению всех освобожденных женщин-красноармейцев (а Бусинка осталась!), ну да охрану генералов-предателей составили те командиры, что присягу не предали. Четыре освобожденных нами полковника, два пехотных, один танкист и один из ВВС РККА, все вооруженные немецкими автоматами, также отправились в тыл под командой генерала Огурцова. В тылу полным ходом мобилизуют военнообязанных, и опытные кадровые командиры необходимы для командования новыми частями. Огурцов помахал рукой из открытой двери самолета, и дверь закрыли.

Наконец немного перегруженный ТБ, ревя моторами, ушел в небо, и мы поспешили на отправку. Пора, в путь, на Ржечь Посполиту!


Глава VII
«Два поляка из Збышкува»

24 июля 1941 года, где-то в Белоруссии

(у границы Польши).


В авангарде колонны движется механизированный кулак, затем пылили грузовики. Причем через каждые три автомашины идет охрана, или БА-10 (некоторые с моторами от блица), или Ганомаг (скрипя гусеницами), а то и мотоцикл с пулеметчиком наготове, это вражеская территория, и надо быть начеку. Пешая колонна, состоящая из батальона Ахундова и двух рот Иванова-Затейника, отправилась прямиком, через леса, вместе с кавалерией (им дорогу и разведует группа Мамбеткулова). Они-то в отличие от техники к шоссе не привязаны, но и вооружены только стрелковым оружием и тремя ротными минометами с двумя «Максимами» (на лошадиных вьюках).

Кстати, кавалеристы предлагали два названия: «Волчья сотня» или «Золотая сотня», оба названия напоминают что-то анархо-синдикалистское, пахнет атаманами Махно, Зеленым, Григорьевым и Марусей, потому, по совету Ильиных, назвали просто – «Отдельная партизанская сотня имени Щорса», или, коротко, ОПСиЩ. Креативная часть ЗАРовцев Гогнидзе окрестили кавалеристов «опсищуками», видимо, по аналогии с «онищуками» (так обозваны, давно причем, разведчики).

Кстати, ночью, без помпезности и словоблудия, отправили инструкторов в нашу партизанскую школу. Командиры ушли с вечера, им надо пройтись по деревням да собрать своих новобранцев. С инструкторами пошел обоз, оружие, провиант, обмундирование, правда, не очень щедро мы одарили ребят, но зато от всей души, и на первое время хватит. Пять телег, три брички и семь немецких армейских повозок (бывшие в девичестве польскими военными повозками) поехали в «учебку». Этот гужевой поезд и его охрану, взвод младшего лейтенанта Новичкова, мы оторвали от сердца, ведь на ближайший месяц они для нас исчезнут. Для секретности операции никаких связей поддерживать не будем. Когда же они нам потребуются, отправим радиограмму. Всего одно лишь слово «Итака»[147], и ребята поймут, что пора назад.

С обозом для учебки в путь вышел обоз и для окруженцев полковника Звягинцева, с более тяжелым вооружением, мы им посылаем три ротных миномета[148] и два батальонных (немецких[149]), кроме минометов окруженцы получат десять ручных и два станковых пулемета. Само собой, ко всему оружию прилагается запас боеприпасов на первое время, а там уж ребята сами. Ну, все, мы вышли в путь.

На одном «Ганомаге» едут присланные из Москвы секретники, у них какое-то специальное задание, и даже я не знаю, кто они и что у них запланировано. С самого начала на их лицах повязки, и где они уйдут от нас, неизвестно, типа, ребятки воспользовались попутной колонной.

Колонна движется на максимальной скорости, равняясь на самых нерасторопных: на Т-28 и Т-26. БТ, даже несмотря на лишнюю тонну железа на передке, все равно остается БТ (быстроходным танком), и командирам танков приходится их придерживать. Идем ночными, полными тишины дорогами, правда, как только в тишину вторгается тарахтение десятков моторов да массы гусениц танков и ганомагов, как тишина мгновенно превращается в грохот, скрежет и другой абсолютно неумиротворяющий звук. Эстетики, шуму, исторгаемому нашими моторами и гусеницами, не то чтобы не хватает, эстетикой тут и не пахнет, но есть некая иррациональная логика звука, логика войны и логика разрушения, которую мы и несем врагу.

В немецком ремонтном автомобиле с металлическим крытым кузовом обосновался Геннадий Зворыкин и постоянно слушает эфир, засветло, практически в полдень, вперед ушли онищуковцы. В случае непредвиденных обстоятельств они обязаны сообщать все по рации, на одном из языков малых народностей России. Вот Зворыкин и сидит с наушниками на голове, вслушиваясь в ночь, как одинокий, но грозный тигр, слушает, выбирая из звуков стук копыт добычи. Тут же рядом с Генкой сижу я и… товарищ военветврач Бусенко, она тут, типа, за лошадьми присматривает. Хотя она лошадок боится почище меня и очень переживала, вдруг что с лошадьми, а она в них ни в губу плечом, ни в нос коленом и ни в зуб ногой. Так я ее успокоил: парнишки лошадеводители, ну, водители-сантехники, то есть водители-коньтехники, они ж все селяне, с конями с детства на «ты», и сами смогут обустроить медосмотр и техуход лошадиного войска, потому Анютка сидит рядом, навьючили на нее сумку санинструктора, всучили немецкий автомат, кто-то из парней пистолетик трофейный, и она теперь этакая мотомехамазонка (мотомеханизированная амазонка).

Зворыкин получает радиограмму и передает для перевода с удмуртского Зосиму Тихонову, красноармейцу из затейниковских, и Зосим, переводя, сообщает мне, что через три километра нас ждет пост фельджандармерии численностью до взвода. Ну, для нас они как клоп против слона, потому прошу Зосима передать Онищуку благодарность. Тот быстро переводит текст на родной удмуртский, и Зворыкин начинает отстукивать свои точки и тире. Жандармы не ожидали, что на них идет такая механизированная колонна, и быстро погибают под выстрелами идущих спереди БТ и Т-34, а два Т-28 прошлись по позициям жандармов – гусеницами.

И мы идем вперед со скоростью около тридцати километров в час, ориентируясь на Т-26, они хоть и небольшие по сравнению с Т-34 и Т-28, но ужасно тихоходные, у них мотор слабоват, примерно на уровне «Жигулей» седьмой модели (зато масса больше, причем намного). На исходе третьего часа марша от колонны отделяются все Т-34 и все БТ, два грузовика с пехотой, один грузовик с саперами, четыре мотоцикла, а также гаубицы и батальонные минометы ЗАР, все они идут к точке Z для имитации нападения. Остальная колонна поворачивает согласно плану в сторону польской границы (мы достигли точки F), колонна идет дальше. Группой, имитирующей нападение на Z, командует Нечипоренко, у него приказ: десять-пятнадцать минут вести шквальный огонь по Z (не дольше). За это время саперы должны заминировать дорогу, причем минировать и полотно дороги, и окрестности, да еще в трех местах, с интервалом в 700 и 1100 метров. Ринутся немцы преследовать, их встретят сюрпризные ништяки как вертикального действия (мины и фугасы), так и горизонтального (шрапфугасы). Чуть-чуть очухаются, поматерятся от души, раз вперед, а тут через 700 метров еще раз фейерверк. Опять у врага состояние нестояния, сопряженное полноразмерным аффектом, снова разадекватятся, в дорогу, ну, чтобы догнать подлых русских, а через километр и сто метров опять тебе бабушка Юрьев день.

Колонна идет вперед, скрежеща всеми фибрами души, с сумасшедшей скоростью в тридцать километров в час движутся Т-26, ну и все остальные тоже. Правда, любая другая техника может двигаться быстрее этих чудо-юд по имени Т-26, но в колонне всегда скорость держат по самому тихоходному.

В стороне Z начинается канонада, грохочут танки и гаубицы, минометы и пулеметы, бешено налетели на немецкую засаду, немцы же ждали наш отход на восток, а вот фиг вам, нам желательно на запад, на территорию генерал-губернаторства, пусть канонаду примут за артподготовку и ждут наших танкистов и пехотинцев на штурм. В грохот канонады вмешиваются и вражеские огнестрельные средства, слышны разрывы орудий снарядов, мин и выстрелы из стрелкового оружия. А колонна идет дальше, представляю, как, подсвечивая себе фонариками, готовят врагу сюрпризы бойцы Смирницкого. Взрывать будут сами немцы, система минирования централизированная, и от нажима на проволоку сдетонирует вся система. Ну, как говорится, счастливого пути, тефтели, тьфу, ошибка, тевтоны, а колонна идет вперед.

Наконец, мы слышим, как канонада сходит на нет, значит, уже все готово, и наши соратники на всех парах летят за нами. Опель-блицы, Т-34 и БТ, намного быстрее наших «скороходов» Т-26, и в течение часа-полтора они должны нас нагнать. Как раз к тому времени мы должны достигнуть моста через пограничную реку, за которой начинается уже бывшая Польша.

Опять Зворыкин начинает прием радиограммы и, окончив прием, переводит записанное цифрами в буквы. Затем записка переходит к Зосиму, и тот крепким рабоче-крестьянским почерком пишет расшифровку уже на русском:

«На посту охрана до двух взводов, три пулеметных гнезда. Кроме того, на нашей стороне, за 100 м от моста, врыты два танка и четыре зенитных автомата. С приветом, Петруха».

До моста остается четыре километра, если продолжать ехать так же, скорей всего, немцы встретят нас во всеоружии, значит, нужно применить экспромтом оперативно-тактическую хитрость. Жалко, бесшумники дойдут только через полчаса, они же своим ходом идут лесами, значит, надо исходить из того, что есть. Все придумал, стучу по кузову прикладом ППШ, надо останавливать колонну.

Дав три гудка, наш бюссинг останавливается, а за ним и вся колонна. Три гудка – это сигнал экстренной остановки. К нашей штабной машине бегут товарищи-командиры, тут же пейзаж дополняет своими замотанными в хаки округлостями, холмами и впадинами мотомехамазонка.

– Товарищи, через четыре-пять километров граница и очень неслабое предмостное укрепление: два ДОТа (врытые танки), затем зенитная батарея, три пулеметных гнезда и до полторы роты пеших фрицев. Предлагаю подтащить имеющиеся минометы и орудия «сорокапятки» на дистанцию кинжального огня, поднести также 8–10 пулеметов и ударить по охране. Гранатометчики должны ликвидировать врытые в землю танки, минометы закидывают позиции зенитчиков минами, пехота поливает пулеметно-автоматным огнем все, что движется. Часть пехоты по-пластунски подползает на бросок гранаты и закидывает фрицев гранатами, все, вперед выдвигаются танки и бронеавтомобили, берем нахрапом и с ходу, и мост наш. У кого вопросы или предложения?

Пока ни у кого вопросов и предложений нет, ребята обдумывают мое предложение, с тыла доносится грохот танков и другой техники: наши товарищи возвращаются от Z.

– Давайте подождем, вон ребятки доедут, а у них гаубицы и минометы батальонные, ими сподручней врага колошматить, – говорит Прибылов.

– Согласен, – говорю я.

– Согласна, – говорит мотомехамазонка (а нас очень уж волнует ее мнение).

– Согласен, – говорят Артур и Ержан, также согласны все остальные, колонна на подходе, и пять минут ничего не решают.

Вот танки и грузовики глушат моторы, и к нам подбегают Ивашин, Нечипоренко и Гогнидзе. Быстренько делимся с ними информацией и нашим экспресс-планом, план никакущий, но другого нет. Гогнидзе зычно сзывает своих минометчиков да пушкарей и ставит им задачу. Пехотинцы тоже по негромкой команде своих непосредственных командиров спрыгивают с машин и строятся. Увы, лошадей нет, лошади все ушли с пехотой через леса, на автомобилях буксировать пушки слишком шумно будет, потому к каждой гаубице и небельверферу сразу на подмогу, распределяем по взводу бравых пехотинцев, и ребята, распевая «Дубинушку» (шепотом), начинают толкать орудия. С батальонным минометом полегче, все-таки всего полсотни килограммов, но мины тащить тоже кому-то нужно. Затем Гогнидзе просит Прибылова организовать телефонную связь, ну, чтобы лейтенант Полуэктов корректировал огонь. Прибылов обещает и провода, и телефоны, и боевая группа в составе двух гаубиц, обоих небельверферов, четырех батальонных минометов идет вперед. Сюда же пристали микроминометчики из ЗАРа, на тухватулинском складе нашлись два десятка минометов – лопаток[150], и теперь у нас есть и микроминометы (для ближнего боя), и бойцы с лопатками да с патронташами (правда, патронташи такие крест-накрест, как пулеметные ленты, не поносишь) также выдвигаются вперед. Чуть-чуть поскрипывая и разговаривая шепотом, группа идет вперед.

Наконец Полуэктов взмахом руки останавливает группу, видны вкопанные танки, оба – родимые Т-26, тот, что справа, двухбашенный – пулеметный, тот, что слева, однобашенный, и в нем нас ждет 45-мм танковая пушка 20к[151]. За день, видимо, танки нагрело, потому немчура сидит в них с открытыми башенными люками. Ничего, ща мы их культурно охладим. Подзываю Ежурова и говорю:

– Володя, подбери еще одного такого же решительного парня, и надо закатить по гранате в оба танка, желательно Ф-1. Пока надо подползти и приготовиться, угостить противника строго по знаку. Знак – белая ракета, понял?

– Да, товарищ командир. Разрешите выполнять?

– Вперед.

Пока я беседовал с Володей, на шею Полуэктова связисты вешают полевой телефон и помогают влезть на дерево, артиллерист самостоятельно затем лезет повыше, для обзорности, пушкари и минометчики (небельверферы с батальонными) оборудуют позиции, вытаскивают из ящиков снаряды и мины. Минометчики диаметром поменьше (это которые 50-мм, ну, ротные) ползут дальше, им нужно поближе, ну а микроминометчики поползли еще ближе и во время канонады подползут вообще в упор, их-то плевалки на 60–100 метров бьют, зато стволов много и мин тоже.

К позициям небельферферов, гаубиц и батальонных минометов тоже проложены телефонные линии, связисты зря, что ли, как угорелые бегали? Ежуров с каким-то напарником отрапортовались и исчезли в тишине. Все, готовность десять минут.

Раздался зуммер телефона, и Полуэктов докладывает с дерева о том, что он готов, ну, подождем еще пять минут. Гогнидзе передает ракетницу. (Где взяли? Трофей.) Отсчитываю про себя триста секунд (ну пять минут). 296, 297, 298, 299, 300, пора, поднимаю ракетницу, и в небо уходит, освещая окрестности белым светом, ракета.

Начинается пляска смерти, в огне взрывов вырисовываются торчащие стволы зениток, и Полуэктов корректирует огонь. Пусть немцы вояки классные, но гаубицам и небельверферам плевать на чужие авторитеты и рейтинги, и с завидным постоянством позиции вражеских зенитчиков накрывают мины и снаряды. Начинают стрелять немцы, зенитчики сперва стреляют в небо, приняв наш огонь за бомбардировку с воздуха, и шансов, чтобы, опустив дуло, навести его на нас, у них уже нет, в дело вступают ротные минометы – все, и зениткам, и зенитчикам кранты.

Шквал пуль летит из немецких пулеметных точек, танки немцев молчат, знать, Ежуров с товарищем отработали на «ять». Поднимаю ракетницу и стреляю красной ракетой, это сигнал нашим танкам, и вдали они, рыкнув моторами, начинают нестись сюда, к мосту. Впереди, конечно же быстроногие БТ, преодолев 4 километра за 5–8 минут, они устремляются на пулеметные точки и сторожку противника, поливая неприятеля огнем курсовых пулеметов. Бедным немецким пулеметчикам достается: одно гнездо накрыто небельверфером, и это значит, точки больше не существует, второе и третье накрывают с неба мины разных минометов. А за БТ на мост врываются Т-34, БА-10 и Т-28, все, мост наш, бронемашины идут добивать немцев на польскую сторону моста. Отправляю последний БА-10 за основной массой колонны, на том берегу танкисты с пехотинцами добивают немцев, дело сделано. Даешь дорогу в Польшу!

Проходит минут пятнадцать, и колонна грузовиков подходит к мосту, начинается переправа, здравствуй, генерал-губернаторство, оно же бывшая Польша, оно же бывшая Ржечь Посполита, оно же бывшие привисленские губернии. Во времена Пилсудского это была грозная страна, и был бы жив маршал, навряд ли Гитлер сунулся бы сюда (а СССР на захваченную часть правобережья?). Но маршал почил в бозе, и какой-то сиводушный Рыдзы-Смыглы просрал Польшу, ну, а чего еще ожидать от человека с такой фамилией. Сорри, отвлекся, прощу прощения за свои взгляды.

Грузовики, танки, мотоциклы и ганомаги стремительно переправляются через государственную границу СССР, наконец, переехал последний мотоцикл, теперь ждем конницу с пехотой, хотя они должны подойти под утро. На мосту со стороны СССР остаются танки Т-26 и два взвода пехоты со взводом саперов. Бойцы лейтенанта Смирницкого должны заминировать мост, и, как только пехотинцы с кавалеристами переправятся через мост, Смирницкий его взорвет, да так, чтобы враг очень сильно помучился его ремонтировать.

Остальная колонна движется дальше, в 20 километрах от моста польский городок Збышкув, и на полной скорости движемся вперед, пусть городок стратегически не стоит ни понюшки табака, зато идеологически каждый разгромленный гарнизон врага – это большая гиря на весы Победы! Еще во время нападения на мост Зворыкин получил сообщение от Онищука, и перевод Зосима объяснил нам, что городок почти готов к встрече, но наличествует паника, есть информация, что полчища русских движутся на городок. На въезде две батареи ПТО (сборная солянка) – значит, надо бить с ходу: чем дольше мы будем медлить и готовить нападение, тем лучше противник подготовится.

Под утро подъезжаем к городку, место расположения батарей ПТО знаем благодаря Онищуку, и потому берем в клещи, Т-34, Т-28 и БТ идут справа и слева. На танках сидят пехотинцы, их задача прикрыть, когда нужно, танки от вражеской пехоты. Правая группа движется по полю ржаному, а левая по свекольному, к взаимной нелюбви двух стран скорей всего добавятся еще и потери от урожая ржи и свеклы. По центру двигаются тихоходные Т-26 и за ними Т-III и Т-IV, и первым же выстрелом вражеского ПТО остановлена головная машина, экранирование не помогло. Пехотинцы сыпятся с танков и короткими перебежками идут вперед, на дистанцию ближнего боя с немецкой пехотой прикрывающей ПТО. Сразу же начинают огрызаться наши танки, полтора десятка стволов закидывают позиции батарей осколочно-фугасными изделиями СССР и Третьего Рейха. Немецкие артиллеристы отстреливаются, останавливают еще один Т-26 и стремительно несущийся на врага БТ, на инсинуации гитлеровской военщины залпом отвечают несколько танковых орудий, и батарея скрывается в осколках, в дыму и пыли. Пока дым и пыль развеялись, стремительные БТ уже ворвались на территории батарей и начинают утюжить позиции, за ними туда врываются остальные танки, боевое охранение немецких артиллеристов также сильно пострадало от курсового огня пулеметов.

Батареи ПТО действительно оказались сборной солянкой, обломки 37-мм[152] соседствовали с 50-мм[153], присутствовали две 75-мм[154] и даже две вообще экзотические французские пушки[155].

Потом мы выяснили, что эти двенадцать орудий вывезены с заводика, ремонтировавшего артиллерию, побитую РККА, на нем (на заводике) мы потом нашли и наши орудия «сорокапятки», но для них не было боеприпасов (да и ремонт не кончен), потому немцы и вывели в поле только эти пушки. С западной стороны города вошли наши пехотинцы, доставленные на грузовиках под охраной БА-10 (и простых, и с блиц-моторами) да ганомагов. Под прикрытием тех же бронированных транспортных средств пехотинцы начали оккупировать (вообще-то освобождать) Збышкув (под руководством Абдиева).

Покончив с ПТО и боевым охранением артиллеристов, наша группа так же стремительно вошла в город, впереди бронированным кулаком идут танки, за ними пехота и две косилки. Остатки гарнизона (как недобитые в боевом охранении, так и оставшиеся в городе) в панике покатились на запад. Но там их тепло, с истинной евразийской щедростью (на пули, снаряды и мины) встретили бойцы под руководством Ержана. Гарнизон Збышкува и так был чуть больше роты, встреча на въезде в город личного состава гитлеровцам не прибавила, и через полчаса с фашистами было покончено.

Началась зачистка, штурмовые группы при поддержке танков, БА-10 и ганомагов расползлись по городу, очищая его от представителей «высшей, белой и пушистой местами расы». Через два часа все было чисто, может, какие буржуины и ушли, но это уже не играет роли. Неожиданно встретили целую толпу белорусских евреев, фашисты переправили их в Польшу для отправки в гетто, мы братьев-семитов освободили, но что с ними можем сделать? Чем мы можем им помочь, тем более в основном это старики, женщины, дети. Поэтому Круминьш популярно рассказал иудеям, что их ждет в гетто, и предложил скрыться. Евреи, как и остальные национальности, не особо верили в звериную сущность гитлеровского режима, в концлагере (в гетто, в тюрьме) веры, конечно, прибавлялось, но, увы, выхода уже не было, кроме как через расстрел или крематорий. Вот я лично и попросил Артурчика как можно доступней объяснить братьям-евреям, что именно надо ждать от «нового порядка». Евреи, осознав всю полноту опасности, ушли на восток, к мосту, пришлось им выдать полтора десятка немецких винтовок и по полсотни патронов к ним, ну пусть попробуют через леса дойти к нашим, к РККА. Если обходить города, деревни, станции и дороги лесами, то это теоретически возможно.

Штаб (я и Бусинка) обосновался в экс-немецкой комендатуре, сюда поляки стали приводить выловленных немцев, вскоре наш улов увеличился на пять душ ариев, а потом и вовсе ко мне пришел разряженный, как наследник престола, некий полковник Станислав Вишневецкий, главный здешний аковец[156], с официальным визитом. Ой, простите, аковец появится лишь в 1942 году, пока это был «Союз вооруженной борьбы»[157], затем ко мне пришел Зденек Шиманский, глава местного представителя «Спартакус»[158].

Давайте расскажу по порядку, зачем, господа-товарищи поляки, они приходили, сидим, значит, с Анютой, целуемся, тут стук в дверь, и мы порскнули на безопасное расстояние друг от друга.

– Здравствуйте, панове, позвольте представиться: полковник армии Речи Посполитой Станислав Вишневецкий.

– Здравия желаю, пан полковник, проходите, садитесь, слушаю вас?

– Я полномочный представитель Польского правительства в изгнании, в данном городе, и дозвольте поинтересоваться, на каком основании вы, панове, оккупировали город?

– Во-первых, пан полковник, мы не паны, а товарищи, кроме, того, мы не оккупировали город, мы освободили его от немцев, кстати, которых ваше правительство и привело в страну. Куда мы дальше пойдем и зачем мы тут, объяснять вам, пан экс-полковник, не собираюсь, ваше правительство вы сами назвали правительством в изгнании. Тем более мы не воюем с поляками, вне зависимости от их политических взглядов, мы воюем с нацистской Германией, вы бы еще у немецкого коменданта спросили, на каком основании он тут комендантом был.

– О Матка Бозка Ченстоховска, какой-то паршивый капитан смеет мне грубить, какой-то хам, нижний чин! – Эта гнида решила, типа, рисануться перед Бусинкой?

– Капитан НКВД, на общевойсковые звания это подполковник, так что ваше благородие я, фильтруйте базар пан или пропан. За паршивого могу и в харю дать, и на дуэль вызвать, тем более оскорблен я и выберу ППШ, ищите потом второй ППШ по всей Польше, или просто уши надеру. Кроме того, у меня под командованием дивизия бесстрашных бойцов, а у вас пшеко-пшик с дыркой от бублика стоят в строю, а командует ими мертвого осла уши по фамилии Рыдзы-Смыглы, причем откуда-то из Лондона. Где легионы Пилсудского, где ваша армия, где ваша независимость, пан полковник? (Я не капитан НКВД, я капитан войск НКВД, но пан полковник не в курсах.) Кроме того, может, нам проверить, чем вы занимались в 1920 году? Я предположу, что вы военный преступник и виновны в гибели советских военнопленных, попавших к вам во время битвы за Варшаву? Может, вы еще активно сотрудничали тут с гитлеровцами? Или, может, вас нашим украинцам отдать, они очень неровно дышат на политику полонизации-пацификации[159] на «кресах»[160]. Тем более вы полномочный представитель правительства, что полонизацию осуществляло. Ну как вам перспектива? Не хотите получить ответку украинизацией за полонизацию? И что за тон разговора перед товарищем Бусенко, она же дама.

Пан Вишневецкий сперва покраснел, потом посинел, побелел, побагровел, посеробуромалинел и, сморщив свое лицо, стал гавкать:

– Как полномочный представитель Польского правительства в изгнании и как местный командир «Союза вооруженной борьбы» приказываю вам оставить город в течение шести часов.

– Во-первых, ваша армия и правительство капитулировали перед Германией, следовательно, для меня они не существуют. Во-вторых, данная территория включена в территорию Третьего Рейха как генерал-губернаторство и независимой не является априори, профукали вы и такие, как вы, независимость Польши. Потому ваши приказы я не собираюсь выполнять, у меня есть мое командование, то есть мой непосредственный командир, народный комиссар Внутренних дел товарищ Берия, вот его приказы я выполнять ОБЯЗАН. А ваши утверждения, как и ваше звание, на данный момент НЕЛЕГИТИМНЫ. Если у вас есть какие-либо конструктивные предложения, я согласен выслушать, если нет, то честь имею, пан полковник. Вы еще солнцу прикажите погаснуть. А может, позвать-таки Чеботаренко, Прокопюка, Галия и Кушнира или вот товарища военветврача Анну Бусенко, их отцы сильно пострадали от полонизации, и эти украинцы так поляков вашего сорта теперь не любят…

Полковник посмотрел на меня испепеляющим взглядом, более теплым взглядом глянул на Анютку, хонор польски переполнял его, и он, развернувшись, ушел, ну и, как говорится, большому кораблю – большого поджопника, для разгона. Но нет, пан полковник самостоятельно испарился, пинка не потребовалось. А я бы дал, я парень щедрый, смыглорыдзых не люблю, зато на пинки тароват[161], да вот перед Бусинкой неудобно хулиганить.

Прошло полчаса, бойцы под руководством командиров занимались сортировкой трофеев, я же составлял донесение в Центр (щупал коленки Бусинке). Тут ко мне опять постучали:

– Разрешите войтить, товарищч командир? Дзень добры пани!

– Заходите.

И в комнату вошел мужчина лет сорока пяти – пятидесяти, среднего роста, крепенький такой и с усами а-ля Тарас Бульба.

– Зденек Шиманский, местный командир «Спартакуса», ну, это подпольная коммунистическая боевая организация.

– О, рад познакомиться, пан Шиманский, проходите, садитесь. – Гость прошел за стол (который достался мне в наследство от коменданта майора фон Штаубе) и сел, сразу видно, родной, рабоче-крестьянский товарищ, ни тебе церемоний, ни тебе экивоков да книксенов-реверансов. Анюта же тоже не ударила в грязь лицом:

– Пан Шиманский, вам чай или кофе? (Это она в своем Сомонкоме научилась, видимо.)

– Благодарю, пани, но нет, я тут по делу, мне с вашим командиром поговорить надобно.

– Ну, пан Шиманский, слушаю вас? – перевожу в рабочее русло разлюбезничавшегося гостя.

– Я так понимаю, пан капитан, что вы партизанское, диверсионное соединение и имеете миссию нанести наибольший ущерб транспортным артериям Рейха?

– Да, товарищ Зденек, верно понимаете, Любимов я, по имени можете запросто – Виталий, а это товарищ Бусенко, Анна. Кстати, откуда вы русский так хорошо знаете? И до вас был пан Вишневецкий, тоже по-русски очень неплохо изъяснялся.

– Так мы же из Российской империи, товарищ Любимов, Вишневецкий был штабс-капитаном Императорской армии в свое время, а я рабочим, правда, революция застала на Путиловском заводе[162] меня. Из-за беспорядков на заводе перестали платить зарплату, а мне кормить семью, вот я и вернулся из Петербурга в Польшу, оттуда, из Питера, и язык, да и взгляды большевистские.

– Ну, я вас понял. Знаете, что от меня хотел пан Вишневецкий?

– Примерно представляю. Наверно, чтобы вы извинились за захват города и оставили его в течение часа?

– Ну да почти, только Вишневецкий был щедрее, он дал нам шесть часов. А вы что хотели, уважаемый товарищ Зденек?

– Я понимаю, что вы тут в тыловом рейде и ваша миссия нанести как можно больший урон швабам[163], так?

– Так точно, товарищ Зденек.

– Хочу предложить вам помощь от имени «Спартакуса» и «Молота и серпа»[164], можем поделиться информацией, где и как нанести наиболее ощутимые удары по тылам Рейха.

– О, вы просто радуете меня, пан Шиманский.

– У нас есть, конечно, некоторая информация, но к вечеру вы будете иметь полный перечень, мне надо обзвонить наших по окрестностям и выявить объекты, которые наиболее стоят вашего внимания, товарищ Любимов. Кроме того, у нас есть добровольцы, которые хотели бы с вами воевать против швабов: поляки, белорусы, украинцы, даже армяне.

– Добровольцы, говорите? Это надо обдумать, и кандидатуру каждого необходимо обсудить с Легостаевым, он наш гэпэушник, ну, из НКВД.

Поболтав таким образом, я тепло попрощался с Шиманским, и польский коммунист ушел. Один поляк пришел, и настроение испортил, второй пришел, и настроение стало вдвое лучше, чем было до Вишневецкого. Вроде бы один народ, а такие разные люди. Потом мы снова целовались с Анютой, вроде прожито с ней немало лет, а все как на первом свидании…

Пока затишье и враг не рвется к нам, надо обсудить дальнейшие планы, а также недавний бой. Поэтому я, оставив Анюту, вышел из комнаты и спустился во двор (губы уж свело от поцелуев, а до чего посерьезней рановато еще, чай, не ночь на дворе), во дворе Гаджиев (механик-водитель БА-10-блиц) чинил машину (или просто по шоферской привычке расслаблялся, коты ведь от безделья что делают, а вот шофера лазят в мотор), рядом советами мешал ему работать пяток бойцов.

– Смирно! – скомандовал Гаджиев, и бойцы вытянулись во фрунт.

– Вольно, товарищи. Гаджиев, продолжайте свою работу, остальные срочно позвать ко мне всех командиров полков, батальонов и особиста Легостаева. Исполнять!

Бойцы разбежались по городу, в это время около дома показалась наша конница, слава богу, прибыли. И ко мне с докладом подскакал Бондаренко:

– Товарищ комдив, бойцы пехотных частей и кавалерии окончили марш и прибыли в городок, чрезвычайных происшествий во время движения не произошло. Взвод Смирницкого взорвал мост и так же скоро прибудет в городок.

– Молодец Александр, благодарю за службу.

– Служу Советскому Союзу!

– Бондаренко, определи бойцов на постой, и пусть отдыхают, сам возвращайся сюда, у нас намечается совет в Филях. Ах да, что там с евреями? Через мост прошли?

– Вас понял, товарищ комдив. Разрешите выполнять? Евреи? Ну да, они прошли, и мы сюда.

– Давай!

Через полчаса у меня собрался ареопаг[165], и первым выступил Цыбиков, как начтыл:

– В ходе рейда на территории завода по ремонту артиллерии нами захвачены следующие трофеи:

1. Четыре счетверенные зенитные автоматические установки[166], из них две отремонтированы и пригодны к употреблению. Две оставшихся негодны к употреблению, и придется уничтожить.

2. Три одноствольные зенитные автоматические пушки[167], из них тоже годны только две, третью уничтожим.

3. Кроме того, захвачено одиннадцать легких полевых гаубиц, но все в разбитом состоянии, видимо, недавно поступили и ремонт еще не был начат.

4. Также захвачены четырнадцать противотанковых и горных пушек, но и они негодны к использованию, видимо, все отремонтированные пушки встречали нас на подходе к городу и разбиты. Предлагаю уничтожить все орудия, кроме двух счетверенных зенитных автоматов и двух одноствольных зенитных автоматов. А еще предлагаю установить данные орудия на грузовики, в городе захвачено десять грузовиков разных марок, в основном немецкие и два французского производства.

5. Захвачено стрелковое оружие, карабины, автоматы, пулеметы и пистолеты, а также боеприпасы к ним.

6. Ну и последнее: захвачено чуть больше двухсот велосипедов.


– Зачем тут велосипеды, немцы что, на велосипеды пытались приладить эти пушки? – спрашивает хохмач Онищук.

– Нет, это велосипеды для пехоты противника, железнодорожники чего-то намудрили, и два вагона с велосипедами для гитлеровцев[168] 20 июня ушли под откос, ну и помялись машинки. Противник заставил поляков ремонтировать этот ножной транспорт, двести восемнадцать отремонтированы, и целая гора их пока валяется на заднем дворе, ну почти куча, у них орднунг, велосипеды сгруппированы по повреждениям.

– У тебя все, Цыбиков? – спрашиваю я.

– Да, товарищ комдив.

– Прибылов, займитесь первым делом установкой зениток на грузовики. Гогнидзе, обучите бойцов стрельбе из этих орудий. Если не хватает людей, можете взять у пехотинцев. Уверен, что противник сейчас обсуждает сложившуюся ситуацию и в скором времени атакует нас с воздуха. Чтобы к тому времени мы были во всеоружии.

– А нам зачем эти сиволапеды? – подает голос Никифоров. – Может, ну их, к лешему?

– Много ты понимаешь, рожденный ползать, – подкалывает летуна Онищук. – В разведку на лисапеде самое то. Так что не лезь в душу своими грязными гусеницами.

Затем провели перекличку потерь, и каждый командир доложил свои потери, всего погибло 16 человек. Из них семь человек танкисты (экипаж Т-26, экипаж БТ-7 и один человек из экипажа второго Т-26), четыре пехотинца, трое из ЗАР и двое саперов.

Потери ранеными 25 человек, но тяжело ранены только трое, остальные легкораненые. Потери в технике: один танк Т-26 и один танк БТ-7 не подлежат восстановлению, один танк Т-26 подлежит ремонту.

Тут поднимает руку Ивашин, и я приглашаю его высказаться:

– Мы потеряли семь танкистов погибшими, и в этом наша вина, мы не имели права пускать вперед слабобронированные танки. Впредь предлагаю пускать первыми Т-28, Т-IV и Т-34, остальные танки идут за ними. И вообще, нечего переть танками на позиции ПТО без артподготовки, я так думаю. Тем более полоса наступления у нас пока редко бывает масштабной, ну и в необходимый момент более маневренные БТ вырываются из-под прикрытия средних танков и атакуют, и то после артиллерийского налета на позиции ПТО, пусть даже по подозрительным местам. Т-26 предлагаю использовать строго по назначению, то есть как танк поддержки пехоты или как подвижные ДОТы.

– Кто что имеет сказать по поводу высказывания товарища Ивашина?

Руку поднимает Гогнидзе. Жестом приглашаю его к речи, и он начинает:

– Я бы немного хотел покритиковать коллегу танкиста, я сам до плена был танкистом, и потому мне не понять, где мы будем использовать Т-26 как танк поддержки пехоты? И тем более как подвижный ДОТ? Мы что, планируем штурм укреплений противника, или мы из партизанского рейда теперь переходим в полномасштабное наступление на Рейх? Скорострельность пушки Л-11 1 – два выстрела в минуту, скорострельность пушки 20к (на БТ и Т-26) – 7–12 выстрелов в минуту. Скорострельность немецкой автоматической пушки 3.7cm Flak 36 – около 150 выстрелов в минуту. Скорострельность 2cm Flakvierling – 300 выстрелов в минуту, а с четверкой стволов и 1200 (правда, боеприпасов не оберешься). Так к чему я все это хочу сказать. Может, как вариант объединить Т-26 и эти самые флаки? Снять башню, укрепить вместо нее флаки и засыпать выстрелами ПТА противника? Ну не дать им сосредоточиться и произвести выстрел по танкам, четыре орудия и четыре Т-26 у нас есть.

– Предложение, конечно, интересное, просто нам тогда придется перетащить с базы сюда КВ и ему вместо башни установить завод по производству боеприпасов для этих флаков, – шутит зло Ержан.

– Капитан Абдиев, что тогда предлагаете вы? Не уподобляетесь ли вы в данном случае экспертам царской России, которые зарубили автомат Федорова[169]? Они тоже запретили такое оружие, мотивируя большим расходом патронов.

Тут руку тянет Семенов, а он старый волк, и потому передаю слово Семенову:

– Да, Игорь Семенович, мы все хотим послушать вас.

– Ну, значит, щас буду вас драть-ругать, развели тут игру в солдатики, понимаешь ли, тоже мне Клаузевицы[170] драные…

1. Итак, Т-26. Орудие 45-мм 20к. Уверенно (при умелом применении) противостоит ВСЕМ немецким танкам. С 1000 метров уверенно поражает в ЛОБОВУЮ БРОНЮ Pz I, Pz II F, Pz 35 (t), Pz 38 A (t). Более того, бронированных чехов Pz 38E (t), а также фрицевских Pz III уверенно прошибает в лоб с 500 метров. То же самое относится к танкам серии БТ. При этом танки БТ-5, БТ-7 всех модификаций благодаря более мощному, чем ВСё фрицевское, движку и подвеске Кристи, обладают просто обалденной маневренностью, что скрашивает слабую броню. Для Т-26 вариант один – действие из засад с постоянным маневрированием (смена позиции через 1–2 выстрела, и не вылазить дуриком один на один). БТ может и подуэлировать маленько – с двумя-тремя фрицами управится, если начнет из засады. Тем паче если лобовая часть и баки (особенно баки) прикрыты дополнительными экранами. Даже для слабой подвижности Т-26 чех Pz35 (t) не соперник. Особенно учитывая, что практически все немцы (и чехи) могут поражать Т-26 и БТ с 1000 метров только при попадании под углом 90 градусов, все остальное – только с 500 метров. А танков с вертикальными листами брони у нас нет. Исключение – «тройки», но только с 50-мм пушками, если им попадалась вертикальная советская броня, то могли и с 1000 метров. Фрицевские «четверки» с короткой 7,5-см пушкой (окурком) не в состоянии пробить с 1000 метров НИ ОДИН советский танк, а с 500 метров – только БТ-2, БТ-5, БТ-7, БТ-7М, Т-26 и плавунцов Т-37, Т-38. Потому что этот «окурок» изначально предназначен только для борьбы с пехотой.

2. БТ – скорость, натиск, постоянный маневр, мощь орудия!!! – залог жизни экипажа и успеха в бою. Пинать надо танкистов, чтоб учились и учили матчасть! Иначе любую вундервафлю (а откуда убивец такие слова знает?) погубят и себя. Это и есть главная проблема наших танкистов.

3. БТ можно облегчить на полторы тонны, убрав, на хрен, все связанное с дополнительным колесным движителем. Это реально сделать в полевых условиях. За счет этого облегчения получше защитить баки вдоль бортов и движок (главные источники возгорания танка). Один мой знакомый инженер с Кировского завода считает, что общее сплошное бронирование БТ-7 можно довести до 30-мм без ущерба для подвижности. Худший вариант – это БТ 7А с короткостволом КТ-28[171], лучший – БТ-7М (он же БТ-8), особенно с Л-11 или Ф-32, но с 45-мм тоже очень даже хорошо.

4. Т-28, Т-34 – непробиваемы с 1000 метров для всех немцев, кроме «троек» с 5-см пушкой (PzIIIH, PzIIIJ). Причем Т-28Э в лоб не пробивается даже с 500 метров – НИКЕМ из фрицев. Но проблема Т-28 в таком же обрубке 76-мм – КТ-28 – орудие противопехотное. Хотя супротив «единичек» и «двоек» с Pz35 вполне сгодится. А вот если модификация Т-28 с пушкой Л-10, то немцам наступают кранты в любом раскладе уже с 1000 метров.

5. Фрицевские «единички» и «двойки» (которые пулеметные) всех модификаций ничего не могут сделать почти всем советским машинам. Впрочем, как и наши «плавунцы» ничего не могут супротив танков.

6. Напоминаю, что главным своим преимуществом немцы (в танках) считают именно СКОРОСТЬ И МАНЕВРЕННОСТЬ. А ЭТО – ДОСТОИНСТВА ВСЕЙ СЕРИИ НАШИХ БТ!!!!

7. Т-34-76 и КВ-1 поражают ВСЕ типы панцеров под любым наклоном брони с расстояния более 1000 метров! При этом оставаясь неуязвимыми для ответного огня. Потому и есть у фрицев принцип «танки с танками не воюют!» – еще на Сомуа с Шарами[172] обожглись во Франции.

8. Пример: пушка Л-10 с 1000 метров пробивает бронеплиту толщиной 50 мм под углом 30!!!! градусов.


Я это все о чем? Не хрен даже думать о смене нормальных пушек на всякие «флаки». Нормальный танкист об этом даже думать не станет, не то что заикаться тут на совещании. Дерьмо ваши флаки – полное! Это и немцы прекрасно знают. И скорострельность можно в задницу засунуть, она не спасет.

От этих грубых, но правдивых слов все ошалели (признаю, речь Романыча перемежалась матом в стиле Старыгина, но тут не передашь особенности, а уж вундервафля…), а Абдиев и Гогнидзе вообще встали и стоя стали аплодировать Семенову. Я и сам не заметил, как тоже встал и стал рукоплескать, только взгляд офигевшего от наших действий самого Романыча меня отрезвил. Пришлось кинуть седалище на седалище (каламбур-то высший класс), причем, типа, я не я и корова нихт майн.

– Кто еще что хочет сказать? – произнес я, разряжая обстановку (не всегда обстановку разряжают в момент негатива).

– Позвольте ответить мне, товарищ комдив? – поднимает руку наш инженер-креативщик. – Автоматические пушки используют уже все развитые армии мира, и никто не жалуется на расход снарядов, на то она и автоматическая. Тем более если бой длится 15 минут, необязательно стрелять с максимальной скорострельностью все 15 минут, так одна счетверенная пушка-флак может теоретически минут за десять дивизию истребить. Но химические и физические свойства металла, из которого сделана пушка, никто не может отменить. При таком темпе на второй минуте ствол погнется, а на третьей расплавится.

То есть нам такие машины вообще-то нужны, ну, флаки эти на базе Т-26, закидаем позиции артиллерии десятком другим снарядов, и все, отдых, до следующей цели, или возможно использовать их как самоходные легкобронированные зенитки.

Пока же предлагаю установить пушки на грузовики, у нас нет технической возможности установить флаки на место башни Т-26. Тем более уже в кузовы блицов устанавливаются 20-мм автоматические пушки по моему приказу.

– Так, с этим уяснили. Что думаем по поводу наших дальнейших действий? – модерирую процесс я.

– Взятие Збышкува я могу охарактеризовать больше удачным, чем неудачным, да, потери есть, но не катастрофичные, – говорит Иванов (который Затейник). Как уже было сказано, гитлеровцы попробуют бросить на нас авиацию, что мы им можем противопоставить на данный момент? Только две «косилки», а этого НЕДОСТАТОЧНО. Поэтому предлагаю Прибылову ускорить установку на колеса этих зениток, а Гогнидзе ускорить освоение данной техники бойцами. В вооружении кроме автоматического короткоствольного оружия (автоматов ППД, ППШ и МП38/40) имеются винтовки, карабины и пулеметы, необходимо научить бойцов стрелять из длинностволов по воздушному противнику. Для практических стрельб можно использовать или импровизированные воздушные шары или то, что проще и доступнее, – воздушные змеи.

Я аж захлопал от слов Иванова (что за день, майоров прорвало на креатив), вот, а Елисеев его расстрелять хотел, и тут, понимая, что уже как бы пора кончать собрание, встаю и говорю:

– Товарищи командиры, рейд мы продолжим завтра, сегодня необходимо выполнить все то, о чем сейчас говорили, пусть каждый командир взвода потренирует своих бойцов стрельбе по воздушным целям. Товарищ Гогнидзе, обеспечить командиров опытным зенитчиком. Пусть объяснит товарищам командирам особенность стрельбы по воздушным целям, но недолго, минут на пятнадцать, сейчас все свободны, обед.

– Подождите, товарищ капитан, тут не решили вопросы о велосипедах, – лезет со своей проблемой Онищук.

– А что с велосипедами, товарищ Онищук?

– Предлагаю взять их на вооружение, их тут больше двухсот, и еще можно отремонтировать, в результате батальон пересадим на велосипеды и сделаем бойцов мобильней. Да и нам, разведчикам, они пригодятся, самокат бензина не просит, меж двух деревьев запросто пройдет, даже там, где не всякий мотоцикл пролезет.

– Так, и что это нам даст? – продолжаю помогать развитию мысли Онищука.

– Мы не будем привязаны к дорогам, как сейчас, или не будем тихоходны, как простая пехота. Например, надо напасть на гитлеровский гарнизончик численностью, скажем, до взвода, отправим взвод ребят на велосипедах через лес. Велосипед не мотоцикл, и там, где не проедет мотоцикл, ну, в лесу, запросто пройдет велосипед. Опять же, если там топкое место или буераки да коряги, можно перетащить велосипед на руках. А при желании на раму можно карабин или пулемет немецкий или «Дегтярева» присобачить. А если Прибылов поможет и сделает какое приспособление сзади седла, можно даже ротный миномет с собой возить.

– Да, Петро, могу сделать велоприцеп для перевозки даже батальонного миномета или станкача. Запчастей тут много, можно придумать, скажем: вставят миномет, прикрепят ремешками брезентовыми, и все, на второй и третий велосипеды минометного расчета грузим мины. Если ожидается более крупный бой, то и все отделение можно загрузить минами, за седлом установим этакую металлическую корзинку.

– Товарищи мечтатели, а «сорокапятку» к велосипеду не приделаете? – начал шутить Легостаев, и со всех сторон посыпались такие же комментарии:

– А сколько велосипедов надо, чтобы вытащить танк?

– А сколько велосипед жрет фуража?

– А велосипед до Берлина за сколько лет дойдет?

– Вроде взрослые мужики, а гоните пургу, как Морозко, – вставляет свое мнение Семенов. – Петр прав, велосипеды те же немцы используют, и не плохо, я знаю, что даже у диверсантов противника есть переносные складные велосипеды. То же предложение насчет атаки небольшого гарнизона действенно. По лесной тропинке можно быстрее добраться до врага, сами знаете, немцы контролируют дороги, а в лесу хозяева мы. Пусть велосипед не коняга, но миномет-то утянет, предположим, что даже на двух велосипедах поедет один батальонный миномет и два десятка мин еще на пяти велосипедах. Это же как вырастет огневая мощь пехоты вкупе с мобильностью. Немцы именно мобильностью нас и берут, бьют в нескольких местах, выискивая слабое место, затем, ударив в это место, вводят свои мотомехчасти, а мы, славяне, топаем пешком, с крейсерской скоростью пять верст в час. Фашисты спокойно окружают, а мы что, тупее немцев? Тем более велосипеды уже есть, посадите две роты на велосипеды, и быстрее доедут ребятки, и в машинах места меньше займем. Лисапед жрать не просит, наберите в этой мешанине запчастей, покрышек, ну я не знаю, подшипников каких, и долго еще сможем их ремонтировать.

А теперь просто представьте бойца, протопавшего двадцать верст с грузом в три пуда за четыре-пять часов и рядом поставьте другого, который развесил груз на лисапед и налегке проехал то же расстояние за час-два. Кто из парней будет лучше готов к бою: пеший, у которого язык меж ног волочится, или велоногий, с ветерком прокатившийся? То-то и оно, парни, нашли время хохмить.

Все вдруг поняли, что Онищук (и Семенов) прав, и велосипеды брать надо (оно ж бесплатно), тем более если что, то их можно бросить. На этом собрание закончили, и командиры потянулись по своим делам.

Уже все расходятся, но я останавливаю Легостаева:

– Слышь, горячесердечно-холодноголовый чекист, тут польские товарищи хотят вместе с нами воевать против гитлеровцев, ты за ними пригляди, они теперь в твоем подчинении, и ты комвзвод. Раз трудящиеся Польши хотят воевать против Гитлера, надо же им помочь. Ну и на всякий будь начеку.

– Так точно. Разрешите идти?

– Да, иди.

И мы, обсуждая этот день, пошли на обед. На обеде Ивашин спорил с Прибыловым о том, что лучше флак на базе просто грузовика – или флак на базе танка. Их спор прервал Абдиев, процитировав Семенова:

– Дерьмо ваши флаки – полное! И скорострельность можно в задницу засунуть, она не спасет.

Все, кто сидел за столом, чуть не погибли героически от гомерического смеха (казалось бы, при чем тут Гомер), каждый представлял наглядно слова Ержана, а громче всех смеялась Анюта.

Ну и все, после этого все командиры разошлись по своим делам: кто учит людей стрелять по воздушным целям, кто учит бойцов подлянить немцам исподтишка и исподгромка (Семенов с Выкваном), кто отдыхать (кавалерия и часть пехоты, что на «одиннадцатом» трамвае прибыла). Прибылов со своими ушел доустанавливать флаки и батальонные минометы на грузовики, а также прикидывать, как снять с БТ колесную группу, ну и велосипеды не забыл. А я, само собой, пошел с пани Бусенко, так сказать, сладко провести время. Ну почему бы нет, а?

Так за работой и учебой (а кое для кого и целовками) наступил вечер, и снова пришел Шиманский.

– Добрый вечер, пани Бусенко. – Галантный пан Зденек с ходу подарил букет (который притаранил) Ане, причем еще и ручку ей почеломкал (поцеловал, короче), а только потом, повернувшись ко мне, говорит:

– Добрый вечер, пан, ой, простите, товарисч командир.

– Добрый вечер, шановны пан Шиманский, как ваши дела, как здоровье?

– Да все в норме. Ну что, вы готовы получить от меня информацию?

– Да, конечно, – и, достав немецкий офицерский блокнот (Вермахт подарил), готовлюсь записывать информацию.

– В тридцати километрах на юго-запад рядом с селом Армадово у немцев склад боеприпасов, запасы швабами сделаны перед началом войны для армейского корпуса. Да и с началом войны гитлеровцев с вашей страной именно отсюда шло снабжение гитлеровцев. Немцы ушли, склады остались, правда, потихоньку немцы начали вывозить боеприпасы. Охрана около роты, не совсем боевая часть, плюс могут быть люди из Штрало[173]. Вот и предлагаю первым делом ударить по складу. Ребята из «Спартакуса» покажут вам более короткий путь, мы все хотим бороться против гитлеровцев. Вот и ребят в бою посмотрите, годятся они к вам или нет?

– Спасибо, пан Шиманский, какая еще есть информация?

– В пятидесяти километрах к северо-западу есть завод сельхозтехники у города Прошкув, ну заводик, так вот там немцами налажен ремонт танков, и думаю, ваш рейд туда также принесет много пользы коммунистическому движению и вашей стране. Так тоже около роты тыловиков, ну и около взвода, может, чуть больше ремонтников. Кроме того, я вам дам список наших руководителей в необходимых вам населенных пунктах, и не только представителей «Спартакуса», но и «Молота и серпа» и других коммунистических организаций. Также мы попробуем поговорить и с «Союзовцами».

– Товарищ Шиманский, теперь приглашаю вас отужинать с нами, вы нам помогли, и скоро вы услышите, как мы будем бить наших врагов.

– Хорошо, товарисч капитан, и, как сказал Адам Мицкевич, «За нашу свободу и вашу»[174]. Когда к вам послать проводников и добровольцев?

– Думаю, сегодня, часа через три, ночь лучшее время для перемещений в тыловом рейде.

– Тогда через два часа – Онищук и Ковальчук.

– Как Онищук?

– Ну а что тут такого. Украинец-интербригадовец, после победы Франко живет здесь подпольно, не получилось у него переправиться в СССР. Ежи Ковальчук тоже интербригадовец, но поляк, также подпольно проживает.

Чего-то вокруг меня украинцев развелось, они что, почкованием размножаются? Тут вам Онищук, что Петро, Онищук, что скинхед (внук первого Онищука), Нечипоренко (уральский, но украинец-то), Бусинка и, видимо, для полного счастья еще и третьего Онищука привалило, наверно, для разнообразия (ассортимента) теперь украинец-интербригадовец. Белорусов в белорусском лесу меньше, блин. Даже ZOG[175], по-моему, в сравнении с укринцами мирно посапывает в сторонке. Вот я и ужинал втроем с Шиманским и Бусинкой, и тут без гарной дывчыны не обошлось. После ужина товарищ Шиманский ушел, можно теперича и подумать о деле, а не о попутных. И значит, две цели у нас, в двух разных местах: придется делать зигзаг или разделиться на две группы? И Анюту с собой, брать или все-таки взять с собой? Нет, не пойдет, лучше всего, возьму с собой. А вот что касается военных действий, наверно, лучше всего разделиться, а кому поручить командование второй группой?

Ну, тут у меня разночтений нет и быть не может, надо воспользоваться тем, что у нас пока тут Семенов. Пусть покомандует майор НКВД, это же все-таки по-армейски полковник.

Надо опять вызывать командиров, но надо так надо, и я подозвал проходящего мимо бойца через окно, то был Ежуров.

– Володя, позови мне, пожалуйста, командиров полков, артиллерии, кавалерии, особиста Легостаева, начтыла Цыбикова и майора Семенова.

– Слушаюсь, товарищ комдив, будет выполнено, – и Володя побежал.

Прошло минут десять, как к штабу стали подтягиваться товарищи командиры. Первым входит Топорков, затем Семенов, ну и за ними пришли все остальные.

– Товарищи командиры, оказывается, в городе у нас есть союзники, представляете, мало того что они нам сочувствуют, так еще помогают активно. Так вот есть предложение, согласно информации, полученной от наших друзей, польских коммунистов: вблизи от нас есть два очень интересных и важных для нашей Родины объекта. Это стратегический склад боеприпасов группы армий «Центр» и заводик, который ремонтирует танки для той же треклятой группы. В обоих местах нас встретит по сотне-полторы солдат противника. Потому предлагаю обсудить планы нападения. У кого какие вопросы?

– Раз там такое количество неприятеля, то по роте при поддержке техники хватит за глаза, но, конечно, необходимо тщательно разведать подходы, посты и все остальное, – говорит новоиспеченный лейтенант войск НКВД Круминьш.

– Предложил бы в группы добавить еще по взводу, так сказать, резерв, на всякий случай, – выражает свое мнение Топорков.

– Товарищи командиры, мне кажется, у нас миссия не просто разрушить первый и второй объекты. А что, если на ремонтном заводе несколько готовых к использованию танков? Что, их тоже уничтожить? А нам разве они не пригодятся? А боеприпасы со склада? К шестиствольным минометам у нас по полвыстрела, поэтому предлагаю основными силами выдвигаться на ремонтный завод. На склад отправить не меньше двух рот, при поддержке техники, и транспорт, для вывоза боеприпасов, – говорит Ивашин.

– Кроме того, поляки и сами хотят повоевать с немцами, мало того, от них к нам придут добровольцы, вот они и пройдут испытание на прочность там, а командовать ими будет товарищ Легостаев. Кто что еще хочет добавить? – продолжаю модерировать стафф-митинг[176] я.

– Ивашин прав, кроме того, на заводике можно попробовать, как советовал товарищ майор, убрать с БТ колесную группу. Раз заводик по ремонту, значит, там есть все необходимое, вплоть до подъемных кранов, – поддерживает танкиста техгений Прибылов.

Потом обсудили конкретные детали, и Семенов принял руководство «складской» группой. В его группу вошли две роты топорковцев (сам Топорков тоже), восемь танков (два БТ, два Т-34, два Т-26 и два немецких панцера) плюс польская добровольческая группа Легостаева. Все остальные идут с основной группой на танкоремонтный завод, и, приняв окончательное решение, товарищи командиры разошлись, чтобы подготовить каждый свое войско. Наконец настал назначенный час, и, несмотря на ночь, сам пан Шиманский привел двоих проводников и почти сто поляков-добровольцев.

Познакомился, проводники: украинец (опять!) лет тридцати пяти, высокий, худой, соломенного цвета волосы и овальное лицо. Поляк, в отличие от украинца, среднего роста, но коренастый и почти брюнет (тоже, наверно, из Сандомира[177]), с квадратной челюстью и карими глазами. И целая толпа польских патриотов, причем не все они поляки, нашлись даже двое русских, трое западных украинцев и четверо белорусов с одним армянином. Последний, Геворг Осипян, оказывается, из Львова, и тоже интербригадовец. Легостаев сразу принялся знакомиться со своими бойцами. Поляки вооружены кто чем: есть и царские трехлинейки, и немецкие карабины, и какие-то чешские и иные ружья, а у львовского армянина Геворга в руках вообще «бур», ну, ружье из времен англо-бурских войн.

А оба проводника, увидев Семенова, обрадовались ему, как родному брату: оказывается, Романыч отметился в Испании под именем капитана Серхио Веласкеса. Под Гвадалахарой[178] наша троица в свое время вместе воевала против франкистов. Затем семеновскую группу к селу Армадово (у них где-то тут еще и Легионово есть) повел Ковальчук, а нашу группу повел Онищук (не Петро, а который испанец). На этом этот день закончился, начинается новый день.


Глава VIII
«Сосед»

25 июля 1941 года, где-то в Польше

(в 50–100 км от границы СССР).


Кстати, оказывается, немцы усилили гарнизон Прошкува дополнительной ротой, плюс собрали артиллерию да выкатили несколько из починенных танков. На остальные танки экипажей у них нет, если бы пехота могла воевать в танках, она бы называлась не пехотой.

За пять-шесть километров от Прошкува мы остановились, чтобы прикинуть конкретный план атаки, на дворе глубокая ночь, и потому, скорей всего, враг нас не ждет. Потому на позиции танков и артиллерии врага пойдет сотня Бондаренко. Для бесшумности копыта лошадей обернуты тряпьем, и в атаку кавалеристы пойдут повзводно с разных сторон, все остальное окружается пехотой, и пехота тоже идет по возможности бесшумно. Как только пехота входит в контакт с противником, закидываем тыл противника минами, бойцы уже сняли с машин батальонные минометы. Ротные минометы, так же как и батальонные, совместно с расчетами пехота несет самостоятельно, с той же группой идут обвязанные патронташами к 37-мм минометам лопатко-минометчики (или миномето-лопатчики?).

Танки – наша ударная сила, но они громыхают, как сотни пустых металлических бочек, скатывающихся в бесконечную каменную пропасть. Потому танки с танкистами остались позади и вперед рванут с первыми выстрелами, а до того идем в тишине, кстати, все псевдомонголы пошли в кавалерию. Даже Йигитали со своим «мечом милосердия» оказался у Бондаренки, а лучники, само собой, выбрали сотню имени Щорса и тоже стали опсищуками. Наступая, охватываем немецкие дозоры, дзинькает в ночи тетива луков, и злые острые стрелы летят в осоловевших от ночной тишины часовых: вжик-вжик.

Причем лук-то – оружие экологически чистое, ни тебе пороховых газов, ни тебе солей тяжелых металлов, ни тебе мартеновских печей. Просто мечта эколога, я бы на месте наших (современных мне) экологов провел бы эдвокаси-кампанию[179] по замене огнестрельного оружия на тетивострельное. Патрон (заряд) огнестрела шумный, вредный и одноразовый, да к тому же дорогой, на него же цветмет идет, то ли дело стрела. Выстрелил, выдернул из тела гитлеровца и стреляй снова, а если особо брезгуешь, оботри стрелу об штаны того же фашиста и стреляй уже чистенькой стрелой.

Передовые посты и секреты обходим без шума, а чего шуметь, чай, не «Свадьба в Малиновке»[180], нам признание зрителей, как собаке хромовые сапоги сорок пятого калибра. Пусть наше пришествие станет фашистам сюрпризом, как говорилось в древности, идем «аки тать в нощи».

– Хальт! – просыпается какой-то проворный фриц, но вжик-вжик, и фриц больше не мужик, ну и не человек вообще, просто труп. Но аларм (или ахтунг) свой он навел, немцы пробуждаются, и первым из МП-38 от пуза щедрой очередью угощает их не кто иначе, как бывший нацик, а теперь честный внук Петрухи Онищук-попаданец (и тоже таки украинец). Оказывается, русским нацистом был украинец, а это часто так бывает, у этих русских нацистов, фамилии у них подозрительно нерусские: Курьяновичи, Поткины, Штильмарки и т. д.

Бабах! – и ночь взрывается выстрелами минометов, немецкие казармы закидываются минами трех сортов, батальонных, ротных и лопаток-минометов. Остальные наши стволы тоже не скучают, винтовки, карабины, автоматы, пулеметы изрыгают свинцовые точки, ну, когда они вылетают, они еще не совсем точки, но как долетают, ставят точки в жизни граждан Рейха. Какой-то офицер (по фуражке сужу) пытается скоординировать оборону противника, но 82-мм мина ставит на его жизни не точку, а целую кляксу, и не только в его личной жизни, но и в круге диаметром метров пять-десять.

С другой стороны села слышно дружное кавалерийское «ура». Бондаренковцы, развернувшись в лаву, вдарили со своей стороны в лучших традициях чингисхановского ограниченного контингента. С тыла слышны ревущие двигатели танков, танкисты рванули на предельных оборотах своих железных феррарь и ламборджинь (нет, танки-то немецкие и советские, значит, поршей и жигулёв).

Но ситуация подсказывает, что танки уже не нужны, потому что пехотинцы (и я в их рядах) врываются на позиции вражеской артиллерии, гитлеровские расчеты не успевают добраться до орудий, и у меня возникает подозрение, мгновенно переходящее в уверенность, что и не успеют НИКОГДА. Да если бы и добрались, артиллерия хороша на расстоянии, а когда враг в двадцати метрах, то пушкарям Вермахта пора смазывать вазелином пятки, ну, или какую другую часть тела. Слева от нас позиции немецких танков, но и им не успеть, разворачиваем трофейные пушки и бьем по пробирающимся к танкам немецким танкистам чем попало. Ну, в ночи и в ажиотаже боя не до разбора, какой снаряд ОФ[181], а какой бронебойный, шарахнули чем попало, минометы добавили жару, а взвод Епифанцева (из полка Иванова) встретил танкистов в штыки. Ах, панцершутцы[182] гребаные, когда вы в танке, вы круче Памира и Тянь-Шаня, а вот против красноармейцев со штыками, да когда панцершютцы вне танков, сил маловато, и очко из стального превращается в особо эластичное резиновое?

Видимо, танкистов немецких хорошо воспитали в духе гитлеризма-нацизма, ни одна черноробая сука не сдалась, все легли под ударами епифанцевского взвода, раскидав свои береты[183] по Белоруссии (двоих из епифанцевских еще и убили, суки).

В село врываются наши танки, впереди несутся, как борзые, БТ, за ними еле поспевают Т-34, а остальные наверно, еще больше отстали. Колонну замыкают, глотая польскую пыль, устаревшие Т-26. Повзводно командиры очищают каждое здание от гитлеровцев, кто поднял руки, тот успел, кто не поднял, ну, значит, не очень сильно хотел жить.

К четырем утра Прошкув полностью в наших руках, за километр-два по всем сторонам стоят секреты и дозоры, и теперь можно отдыхать. Прохожу мимо привязанной к забору лошади в головной офис (а как еще назвать) танкоремонтного заводика, обнаруживаю тут Йигитали с Ежуровым, они вдвоем пакуют майора технической службы Вермахта. Хороша добыча, майор откормленный, как кабанчик в канун Нового года. И тут понимаю, что весь бой рядом со мной была Бусинка, с дымящимся ППД в руках, представляете? Тут майор оскорбляет слух моей Бусинки:

– Русише швайне, ферфлюхтер… – ну, и что-то еще, в том же роде, и, скажем, как минимум обидное. Блин, ну как он дослужился до майора, пфуй такой некультурный, а еще и с Европы, гондурас западноевропейский. Ладно, Ежуров, признаем, что русише швайне, но по физиономии Йигитали видно же, что он не особо русише швайне. А каким боком щирая украинка Аня русише швайне? Она не русише швайне, ой, черт, она вообще не швайне, она говоря немецким языком, вполне себе мадхен[184].

– Пасть закрой, дойче швайне, тут же дама, сука! Простите, не дама сука, а фашист сука, – извиняется за двусмысленность свою Володя, отоваривая носком сапога нутро майора. Майор почему-то замолкает, то ли осознает неправильность своих действий, то ли ощутил наличие дамы в наших сплоченных рядах, ну или (что намного ближе к истине) заткнулся из-за того, что Володя мощно попал тому под дых.

– Красноармеец Ежуров, отставить расправу! – командую я (с ним поговорить надо, а не то эти сейчас до смерти запинают), тут доброта совсем ни при чем.

– Так точно, товарищ командир, – говорит Ежуров, напоследок добавив обеими руками по ушам майору. Майор в полном офсайде (вне игры).

– Ежуров, приведи ко мне или Хельмута, или Круминьша, ну хотя бы Вахаева, ты ж по-немецки только руками и ногами говорить умеешь?

Володя убегает, а Йигитали смотрит на майора как на главнейшего врага всех народов СССР (и узбекского народа, в частности) всех времен, майор прячет взгляд (видимо, Бусинки застыдился) и чего-то щебечет на своем, но без прежней злости и гонора, наверно, извиняется за свою невоспитанность. Как, однако, даже представителя высшей расы может воспитать простой пинок животворящий?!

В контору забегает Вахаев с Ежуровым. Хм, оперативно, Володя.

– Вызывали, товарищ капитан?

– Да, Лечи, надо пообщаться с этим господином.

– Хорошо, товарищ комдив, надо так надо, пообщаемся с этим су… ой (простите, товарищ военветврач). товарищ комдив, задавайте вопросы.

– Майор, представьтесь.

Чеченемец переводит немцу, поднимая его и сажая на кресло, затем переводит ответ хряка мне:

– Майор Клаус Венцель, инженер, директор танкоремонтного завода.

Немец еще что-то говорит Вахаеву, но тот показывает мощный чеченский кулак, и майор, поразительно быстро понимает, что от него требуются конкретные ответы на конкретные вопросы, и не фига растекаться Евой по древу.

– Сколько танков находится на ремонте и сколько отремонтировано?

– Готовы к отправке 11 танков, 5 танков Т-34, 4 БТ-7 и 2 танка КВ-1, три дня назад отправлены 15 танков в основном Т-IV и Т-III. На ремонте находятся 14 танков Т-IV и Т-III, 8 танков БТ, 4 танка Т-26 и 8 танков Т-II[185]. Если бы не ваше нападение, то завтра утром готовые танки отбыли бы в войска, на платформы танки уже загружены, а паровоз придет утром со станции.

– К заводу проведена железнодорожная ветка?

– Да, до ближайшей станции четырнадцать километров.

– Как обстоит дело с горючим?

– У нас восемнадцать тонн бензина и пять тонн соляры для советских танков, наши же танки только на бензине.

– Какое количество боеприпасов к танкам?

– Боеприпасов у нас почти нет, мы на танках не воюем, мы танки ремонтируем, тем более через две недели наше предприятие должно было быть эвакуировано в Остланд, ой, извините, в СССР. Есть только те боеприпасы, что были обнаружены в танках.

– Майор Венцель, хотите жить? – спрашивает неожиданно Анюта, которая Бусинка.

– Да, фрау красный офицер, у меня дети и внук, я согласен выполнить ваши условия, только не убивайте меня.

– Она не фрау, она фройлян, но некультурному нацистскому дикарю это можно простить, и вообще, пока мы тут, вы будете помогать нашему инженеру, и когда будем уходить, гарантирую оставить вас живым, как и всех остальных лояльных к нам немцев. Все понятно, герр майор? – это уже я говорю.

– Так точно, господин офицер.

– Вахаев, ведите майора в цех, пусть сдает хозяйство Прибылову. Кстати, чей полк дежурит сегодня?

– Майора Топоркова.

– Понятно, я тогда посплю до утра, ребята, немец пусть в цеху спит, Третий Рейх временно кончился (конечно же, предполагаю, что посплю-таки с Бусинкой).

На заводе суки-немцы использовали рабский труд наших военнопленных, а до того как пленили множество бойцов РККА, тут работали поляки. Но поляки народ гордый и жадный, потому заводская администрация уже с 25 июня вытребовала себе наших военнопленных у своего командования, военнопленным платить же не надо (да их, бедолаг, порядком и не кормили), вот с 30 июня ребята сюда и поступили. Месяцок отработали на нациков, бац, мы их освободили. Всего из ста двадцати одного пленника оказывается лояльных присяге сто девять бойцов (а двенадцать предателей). Ну что ж, у нас пополнение еще на роту.

А Нечипоренко говорит, что освобожденные красноармейцы в основном танкисты, ну, стрелки, радисты, мехводы и большая часть ремонтники, и все из корпуса Хацкилевича[186]. То есть на заводе гитлеровцы собрали танкистов и механиков из Четвертой и Седьмой танковых дивизий Шестого механизированного корпуса. Как раз у нас прибыло танков, теперь будут у них экипажи, тут от Легостаева пришел сержант Нигматулин, мол, что-то интересное у особиста.

Нигматулин привел меня в бывшую казарму немцев, где в трех комнатах Легостаев устроил «особый отдел».

– Ну, сержант УГБ НКВД Легостаев, капитан Любимов по вашему приказанию прибыл!

– Товарищ капитан, я вас не вызвал, я вас пригласил посмотреть на удивительного персонажа. Вот знакомьтесь, капитан Каримов Абдувахоб. Может, это ваш сосед, тоже, оказывается, с Таджикской ССР.

Внимательно всматриваюсь в незнакомого бровастого брюнета. Нет, никогда не видел (а с чего он мне сосед?). Хотя где-то я это лицо видел, но вот где и когда, да и в какой шкуре, здесь или там, в будущем.

– Нет, Легостаев, я этого человека не знаю.

– Представляете, этот капитан, верный помощник Венцеля, – бывший танкист РККА. И по документам получается, что он ваш сосед, из одного района с вами. Вот я и поинтересовался, вдруг вы его знаете.

– Капитан Каримов, вы откуда? – спрашиваю у сидящего, потупив глаза, бровастика.

– Ничего не скажу, красные собаки, великий Гитлер вас всех победит, и я стану в нашем независимом Туркестане большим человеком.

– Дерьмом собачьим станешь ты, и не в Туркестане, а прямо здесь и сейчас, понял? Ты кто: узбек, таджик, туркмен?

– А ты кто такой, чтобы я тебе отвечал, грязный кафир?

Тут Легостаев не выдержал и, привстав, кулаком, во всю легостаевскую, засветил моему почти «соседу» в глаз. Глаз этого капитана Каримова зацвел всеми цветами радуги и начал пухнуть прям не по дням, а по секундам.

– Встать, сука, когда с командиром дивизии разговариваешь! – по энкавэдэшному грозно (но оглядываясь на Аню) крикнул Легостаев, и полусосед оторвал свой базис от стула.

– Капитан Каримов Абдувахоб, командир роты Т-26 10-й танковой дивизии.

– Откуда ты экс-капитан, кто по нации?

– Таджикская ССР, узбек, Ленинабадская область, Советский район, кишлак Бароз (блин, моя малая родина, родители мои оттуда, вот почему сосед-то).

– Почему ты, капитан, считаешь меня, воюющего за свою страну, кафиром, а себя, перешедшего к Гитлеру, хорошим мусульманином? Эмир Саид Алимхан[187], который держал твоих предков впроголодь[188] и в невежестве, значит, хороший мусульманин, а Ленин и Сталин, которые накормили нас, дали нам образование и веру в завтрашний день, кафиры? А не пошел ли ты вместе со своим эмиром и Гитлером в… (тут я наткнулся взглядом на Бусинку) в этот, как его, ну в ад.

И вообще, если я пошлю тебя на смерть, ты будешь вопить, что русские убивают узбеков, потому будем справедливыми. Легостаев, собери сюда ребят узбекской, киргизской, таджикской и туркменской национальностей, и пусть они решают судьбу своего земляка, этого гада, любителя «суверенного Туркестана».

Минут пятнадцать я матерился, тупо, грязно, скверно и совсем не по-джентльменски, у каждого джентльмена уши бы не только отвяли-завяли, но и отвалились бы на хрен (про себя, таки Бусинка же рядом, а рядом с дамой мат не комильфо). Йигитали с Мамбеткуловым проводили в это время собрание «Туркестанского комитета». А Легостаев и Абдувахоб смотрели на меня с открытыми ртами, ибо я выматерился вслух, да на трех языках: русском, узбекском и таджикском, причем ни разу не повторяясь (даже не переводя), усиливая свою «речь» немецкими и английскими фразами из порно (то-то у Аньки уши побагровели).

И тут вошли Йигитали, Болотбек, Алиджон и еще трое моих земляков-брюнетов.

– Товарищ капитан, все йигиты говорят, что этого хайвона[189] надо расстрелять, и чем раньше, тем лучше. Наши родители послали нас сюда на войну, чтобы защитить Родину и жен, матерей, отцов и сестер. Потому они, даже родственники, этого ок килинган[190] не простят ему предательства. Понимаете, у нас есть такая вещь, как джавонмарди, это переводится «молодой мужчина». Но это обозначает кодекс номуса[191] воина. Раз человек вышел на тропу войны, на «джанг»[192], то должен пройти этот йул[193] до конца. И его на этом пути может остановить только смерть. А если кто предаст Родину, переступит через джавонмарди, то он вне любых законов и его братья должны его убить, чтобы смыть позор с семьи. Только после смерти хоина[194] члены семьи могут ходить с поднятой головой. Вот поэтому мы все решили приговорить этого хоина к смерти, он не достоин жить. Тот, кто не имеет чести, тот не должен иметь жизни!

– Видишь, Легостаев, предателя следует расстрелять, человек осознанно перешел к врагу, что простительно красноармейцу, то непростительно капитану РККА, тем более земляки его, братья-мусульмане, тоже расстрел поддерживают.

– Слушаюсь, – коротко сказал Легостаев, и Абдувахоб упал на колени:

– Бубахшед рафик командир, бубахшед ахмакро, ман, то охири умрам барои ватану, барои Сталин хизмат мекунам[195].

– Барои Ватан, ва барои Сталин, хизмати ту даркор нест, фахмиди, ту хоин хасти, ту авлоди худро, Ватани худро, хокимияти худро фурухти, фахмиди[196]?

– Нега менга тожикча гапирасан, мен уриску?[197]

– Ман дигар хоини намекунам, охир ман дар шароити вазнин будам, агар ба немисхо хизмат намекардам маро мекуштан[198]. Акажон, кечирин мени, мен яшашни хохлайман, ота-онам кари охир[199].

– Бывший капитан Каримов, прекрати истерику, хватит. Ты командир РККА и с тебя спрос другой, понятно? Ну хорошо, я готов простить тебя, но только если по твоей вине не погиб ни один человек. Ясно?

– Легостаев, опросить всех остальных. Если этот человек повинен в смерти хоть одного нашего бойца, расстрелять без суда и следствия!

– Слушаюсь, товарищ комдив!

Капитан Каримов испортил мне настроение, и было слышно, как он рыдал, но не имею права я его ни защищать, ни поддерживать, предатель есть предатель. Конечно, если он не виновен в смерти людей, то возьмем простым бойцом, но если виновен, то даже если это был бы мой брат, я и тогда не имел права его защитить.

И тут мне в голову паровозом влетает мысль: это же Вахоб-немис, из поселка моих родителей. Как-то мы с дедом пошли на колхозный рынок (в году 89–90-м), и там при входе на рынок дед грубо оттолкнул мирно стоящего благообразного старика-узбека, с белой бородой. При этом дед, который до того момента для меня был воплощением воспитанности, тут выматерился очень грязно, причем примешивая русские, узбекские и еще какие-то ругательства.

Я, если честно, испугался: представьте, что ваш близкий вдруг открывается вам с незнакомой стороны, причем так радикально. Я от деда мата никогда не слышал, а тут…

Потом приехали мы с рынка, а дед вытащил из холодильника бутылку водки «Столичной», которая с длинным горлышком, нарезал огурчиков с помидорками, тоненькими ломтиками порезал холодное вареное мясо и ушел в свою комнату.

А еще через часа два мать послала меня проведать деда, а тот так и не вышел с тех пор. Я, потихоньку толкнув, открыл дверь и вошел. В углу работал телевизор «Аэлита», для нас это был какой-то раритет, дед сидел напротив телевизора и молчал.

– Дедушка, у вас все в порядке?

– Да, все хорошо. Садись, хочу извиниться перед тобой и поговорить.

– Дедушка, а может, не надо, ну, извиняться?

– Прости меня, я сильно разозлился. Потому не контролировал себя.

– Тот человек вас так сильно разозлил, но ведь он ничего не сделал вам, он просто стоял.

– Он все, что мог плохого, сделал давным-давно, когда ни тебя, ни твоей матери, короче, никого из вас еще не было. Он учился в военном училище и стал командиром, ну, вы сейчас их называете офицерами. И весь район гордился им, ведь первый красный командир-танкист. Ох, как важничала его мать, тетушка Саври планировала женить его на дочке секретаря райкома, а может, и обкома. Потом началась война, на нас напал немец. В сорок втором я тоже пошел добровольцем на фронт, и каждый парень из нашего района мечтал попасть в часть к красному командиру-танкисту Каримову.

Дошли мы до Берлина, победили фашистов и зажили спокойно, много земляков, и русские, и украинцы, и узбеки с таджиками, пропали без вести, много погибло, но часть все-таки, победив, вернулась домой. Кстати, знаешь соседа нашего, дядю Абдушукура? Так вот его отец пропал без вести, до сих пор никто не знает, что случилось с Рахмат-ака. Вернулся с войны и товарищ Каримов, майором и с орденами да медалями.

Уже в пятьдесят пятом году решили мы, ветераны, устроить десятилетие Победы, райком и колхозы, заводы и организации района поддержали наш порыв, да все начальство тогда было из нас, из фронтовиков, а председатель колхоза «Парижская коммуна», инвалид войны Абдукаюм, пригласил своих сослуживцев. Приехали почти десять человек, шестеро с России, два грузина, один хохол и один туркмен. За день до дня Победы Абдукаюм затеял пир, зарезал откормленного бычка, закупил ящиками водку и много другого угощения. Так вот на пире и произошла та история. Ханкули Худайбергенов, ну, туркмен, сослуживец Абдукаюма, случайно узнал в нашем майоре-танкисте гитлеровского прихвостня из «Туркестанского легиона». В 1942-м под Харьковом, попал Худайбергенов в плен, и в лагерь, где их содержали впроголодь, пришли вербовщики из власовской РОА, татарского легиона, ну и «Туркестанского легиона» тоже. Представляешь, эта сволочь, Абдувахоб этот, испугавшись немцев, в 1941 году трусливо перешел на сторону фашистов. Вот его и узнал Ханкули. С тех пор я и ненавижу этого предателя, даже бил несколько раз. Потом начальник райотдела милиции Саяпин Фрол Никитич меня неделю в каталажке держал. Но дел никаких не заводил, потому что сам фронтовик, на Севере где-то служил, и знает не понаслышке цену предателям. А Худайбергенов тот потом бежал из лагеря, воевал среди макизаров во Франции, оттуда, пройдя проверку, и вернулся домой.

Видимо, этот ублюдок (Каримов который), как только его хозяева проиграли, просочился в Красную Армию и жил тут припеваючи как герой войны. Его Саяпин прямо с пирушки и забрал, и отправили Вахоба-немиса в те края, где Макар с телятами воевал, но не воевать, а сидеть. После отсидки этот предатель вернулся и ходит-бродит по району, а я, когда его вижу, психую, и без бутылки эту боль не унять, так что вот такая история, внучек. И предателей всяких повидал, и украинцев, и русских, и узбеков, как этот, но привыкнуть к ним не могу, просто не могу, и все. И помни: долг есть долг, а если свернешь с пути долга, я тебя прокляну, прокляну и с того света, ты меня понял?

– Да, дедушка, понял вас…

– И этого я ненавижу не за то, что предал, а за то, что с наглым видом, десять лет, с 1945 по 1955 год, эта скотина с президиумов поучала нас, как любить Родину. А среди нас, ветеранов войны, есть такие парни, кто пережил плен, голод, смерть близких и друзей, но остался верным своей Родине и народу, даже калекой, как, например, учитель Абдуллаев, у него нет обеих ног, обе остались где-то на Украине, он там после неудачного наступления двое суток полз на восток с перебитыми ногами, или директор первой школы Кравцова. Никитична была зенитчицей, и фашистский штурмовик ранил ее тремя пулями, хорошо, медсанбат рядом, выходили ее. Вот в чем зерно ненависти, эта гадина-предатель просто издевался над нами.

Ага! Вот как, значит, начиналась карьера Вахоба-немиса, ну, тут она и окончится, нечего поставлять в «Туркестанский легион» вербовщиков, пусь Легостаев его, того… ну, укоротит, желательно сверху, сантиметров на тридцать. Опять же, деду подкину освобождение от переживаний после войны.

Блин, аппетит пропал, а у нас наступило время завтрака.

Но надо, и я повел Анютку к кухне, товарищи тыловики организовали столовую прямо в микродворце местного буржуина, так как тот разрешил попользоваться своим дворцом «ясновельможных панов». Ну и пришли мы к месту для товарищей командиров. Обалдеть, но там прям Святая троица сидела, целых три штуки Онищуков. Онищук Петро, его внук Онищук-попаданец (экс-скин) и Онищук щирый хохол, ну, интербригадовец Правобережный Тарас Онищук. Пришлось сесть к Онищуковскому выводку (кстати, Петро до сих пор не в курсах, что Онищук 2-й – его внук).

Разговор вел Онищук, который Тарас, рассказывал о своих приключениях в Испании, злоключениях во Франции, когда он с другими интербригадовцами уходил из Испании через Францию. О том, как дефензива-офензива его гоняла на правобережной, тогда еще польской части Украины, и ему оказалось легче сбежать в центральную Польшу, чем переправиться в СССР. Пережил мужик много горя за свои коммунистические убеждения, но остался все равно остроумным и веселым щирым хохлом-галичанином, душой компании (помните, не все галичане были бандеровцами, и даже не большинство).

Когда мы приступили к завтраку, попивая эрзац-кофе (что было, то и пили, трофейному кофе в зубы не смотрят), послышался свисток паровоза, значит, немчура подала паровоз, за танками. Там их уже должен встречать, типа, обер-лейтенант Вахаев и, типа, гауптман Круминьш, с группой, типа, камерадов. Действительно, через пару минут братцы чечено-латыши привели плененного лейтенанта СС. Это чудо приехало за танками, мне с ним говорить не о чем, мне с эсэсней три раза не по пути, пусть тащат к Легостаеву, это он у нас ассенизатор и щелкунчик (ну, чтобы фрицев щелкать как семечки). Вот и займется своей профессией, пусть вытащит из Зигфрида Бауэра всю возможную и невозможную информацию, а там что в лоб, что по лбу. Эсэсовскую собаку можно убить по-всякому, что эсэсовцем об пень, что пнем об эсэсовца.

Кстати, чувствую, по дороге ко мне эсэсняк получил твердокаменную трепанацию организма, потому что при мне вел себя как классический дух перед дедом, ну, или ботан перед гопнярой. А эти эсэсы (существа такие), они же «нордическая раса», они на славян и прочих узбеков всегда смотрят, задирая носы, уши, задницы и другие оттопыривающиеся части тела. Ну и хер с ним, трепанация лишней не бывает, особливо для эсэсовского придурка «белоКУРой бестии» (белоКУРый от слова «белая курочка»).

– Онищук, поели, и баста, эсэс танки ждет, так что нам пора на станцию. Онищук-второй, бегом к Абдиеву, пусть посадит во все танки, что стоят на платформе, экипажи, плюс перетаскают по два десятка снарядов и патроны к пулеметам. У нас на станции назначен бенефис, Онищук-первый (Петр), ты иди, и мне нужны два взвода пехотинцев. Пехотинцы с автоматическим оружием при нападении на станции лишними не бывают, бери с собой у Бондаренки бесшумников тоже, пусть стрелами поработают.

Через полчаса к паровозу уже прикрепили платформы, и он, пыхтя и окутываясь паром, как курильщик дымом в безветренный день, потащил сюрприз к станции. На передней платформе, за мешками, лежат отделение бесшумников и отделение пехотинцев (прикинуты по последней вермахтмоде). Короче, типичная охрана состава из немцев (луков не видно, а настоящая охрана в это время обживает подвал), мы их гостеприимно захватили, в ответ они нам подарили три МГ, несколько карабинов и автомат МП с двумя пистолетами.

Это Хельмут с Круминьшем им мозги заморочили, и пока те ушами хлопали, немцы-красноармейцы, из первого немецко-партизанского взвода, скрутили немцев непартизанов.

Пехотинцы и остальные бесшумники прячутся под брезентовыми пологами, которыми замаскированы танки, и должны выскочить оттуда по моему сигналу. Так же, под брезентом, спрятаны три ротных миномета с расчетами и пятерка лопатко-минометчиков. Да и рано еще, всего восемь утра, враг не ждет нас. Теоретически, конечно, ждут, они знают, что в Польшу прорвалась какая-то подлая советская часть (но одно дело теория и совсем другое – практика). Но что именно сейчас да именно на эту станцию нападут, не знали.

Вот состав отходит к станции, конечно, это не грузовик, и никто его досматривать не будет, тем более немцы в курсах, что это состав с Прошкува (да и идет по расписанию). Везет состав танки, восстановленные для СС, и машинист остановил состав, не доезжая до места остановки полкилометра. Паровоз стоит под парами, нам же дергать обратно, а пехотинцы снимают брезент с танков, и ожившие танки начинают шевелить башнями, находя по сообщениям пехотинцев наиболее опасные места, то есть батареи зениток.

– Б-е-е-е-ей гадов! – кричу заполошно я. Наш лжебронепоезд движется вперед и взрывается десятком орудийных выстрелов из Л-11[200] и 20к.

«Бам, бам, бам» – стреляют танки ОФ-снарядами, превращая ПВО в хлам и металлический мусор, пулеметчики и пехота пуляют во все, что движется, минометчики включают свои шарманки и тоже раскидывают летающие подарки по стоящим рядом вагонам и строениям, карнавал начался. Первые минут десять-пятнадцать фашисты в жестоком офиге; пока они раскачались, начали гореть здания и вагоны, тут кто-то из танкистов попал в ЖД-цистерну, стоявшую в кругу товарок в километре от нас, получается карнавал с фейерверком, огреби фашист гранату (мины, пули и снаряды тоже огребай).

И казалось бы, сопротивление уже сломлено, как вдруг с правой стороны ударил пулемет, по интенсивности стрельбы чую, стреляет спарка, а может, и счетверенка, видимо, бывшая наша, трофейная. Фашист-пулеметчик срезал с ходу расчет ротного миномета, три танка повернули башни и начали закидывать снарядами нацистскую суку. Но пулеметчик прикрыт вагонами, цистернами и потому пушками его не достать, тем более на танках пушки, а не гаубицы, и снаряды через вагоны не перекинуть. Немец безнаказанно расстреливает нас, правда бойцы-стрелки сразу запрятались-заховались за борта платформ, но человек пять получили от вражеского пулеметчика. Плохо. Тут Круминьш кричит:

– Танки, огонь по пулемету, пока он отвлекается, минометчики, спустить миномет на левую сторону и попробовать накрыть суку! Отделение бесшумников за мной, попробуем обойти.

Бэтэшка Нечипоренки закидывают окрестности зенитного пулемета ОФ-снарядами, минометчики в темпе стаскивают свою трубу и боеприпасы на безопасную левую сторону и готовятся к стрельбе. Бесшумники и Артур скапливаются (особенно скопился Круминьш) в слепой для пулемета части платформы и по одному ныряют вниз, на полотно, затем, прикрываясь вагонами, короткими перебежками рванули вперед. Тут же позиции подлого нацистского пулемета начали закидывать минами минометчики. В результате то ли миной накрыло суку пулеметную, то ли Круминьш с ребятами перекрыл кислород, но пулемет заткнулся.

Ребята бегом возвращаются и уже с предосторожностями запрыгивают на платформу. Артур показывает большой палец, значит, все, уходим, даю команду паровозчикам. Превратив толком не проснувшуюся станцию в Содом и Гоморру, паровоз дает задний ход, танки продолжают стрелять во все, что им кажется привлекательным, минометчики последние мины посылают во врага (местами попадая), и мы уходим восвояси. Противник проснулся и накрывает нас жесточайшим стрелковым огнем, но… Теперь я понял, почему говорят «поздно, поезд ушел». Поздно, граждане нацисты и их прихлебатели, поезд уходит, пулеметчики и танкисты лепят последние боеприпасы на вспышки выстрелов, и станция прекращает свою деятельность.

Пока едем, подсчитываем свои потери: убито одиннадцать человек (причем суки-нацисты опомнились поздно, а если бы вовремя?), ранено трое, причем все трое легко. Наконец мы вернулись, и как только паровоз останавливается, выскакиваю из Т-34 (я в нем прокатился), на подъездных путях замечаю гэбэшного майора. Игорь Романович стоит и улыбается на все свои сорок четыре зуба, и рядом с ним стоит, выпятив попу, товарищ воеветврач. Спрыгиваю с платформы и, подходя к ним, обращаюсь к Игорьку:

– Здравия желаю, товарищ майор госбезопасности. С прибылом, что ли?

– И тебе того же, товарищ капитан. Ты чего это с утра хулиганишь, бедным нацистам покою не даешь?

– Покой им теперь будет только сниться, Романыч, не фига было свои орды на нашу страну кидать. У нас древнее правило: кто к нам с ордой придет, тот по орде мордой и получит, то есть по морде ордой, фу, по морде от орды. Какие успехи у твоей группы?

– В короткой ночной атаке перебили врага и захватили склады, вырезав охрану и некоторую более упертую часть водителей из Штрало, всю ночь грузили пригодные-потребные боеприпасы в грузовики в свои и в наследственные от Штрало, пятнадцать «опелей» и «мерседесов». Затем заминировали остатки боеприпасов – и дралала, то есть сделали молниеносно ножки.

И вот мы здесь, ну и насчет вашей станционной каверзы в курсах, поздравляю, в твоей коллекции теперь одной станцией больше!

– Да, но знаешь, мы потеряли одиннадцать человек, ушами прохлопали зенитную счетверенку, наши же трофейные «максимы» пока его кончали, он нам восемь человек положил.

– Жаль ребят, очень жаль, но пойми, это война, да и впредь тебе урок: надо предусмотрительнее быть, разве жизнь не показывает, что «могучий удар, малая кровь» – это всего лишь мечта. Война – это тяжелый, вонючий, противный, кровавый труд и надо к ней относиться серьезно, ох если бы с самого начала не хлопали ушами, не прошел бы немец так далеко. Ладно, хватит мечтать, все, пора отдохнуть.

– А как там братья-поляки?

– Да нормально, эти ляхи всегда были неплохими вояками, им с командирами не всегда везло. Я против них повоевал под Варшавой, когда Тухачевский нас вел вперед. Ох и досталось нам тогда на орехи с шоколадом, еле ноги унесли. А потом уже вместе с ними воевал против франкистов в Испании. Нет, поляки ребята боевые, и эти под командованием Легостаева неплохо навоевали. Правда, трое из них там и остались навечно, причем один из них, армянин из Львова, ну ты его должен был запомнить, у него ружье времен «очаковских и покоренья Крыма» было.

– Хлопцев жалко, но у нас пополнение. Думаешь, стоит их с собой брать?

– Да, конечно, стоит, друзей и союзников мало не бывает, это тебе не мелкобританцы.

Мы с Романовичем и Бусинкой пошли задавать храповицкого, в экс-вермахтовской казарме и в дортуаре[201] к храпу приступили экс-абверовец (Артур конечно) и гебист-диверсант (Семенов), а мы с товарищем военветврачом (которая с выпяченной попой) пошли в чуланчик и довольно неплохо там морально-материально отдохнули. Анюта, оказывается, опыт при переносе вовсе не потеряла, как была огонь-дивчиной, так и осталась. Ой, сорри, а дежурным командиром назначили Абдиева, он немного выспался уже.

На этом закончился еще один день, потому что я и товарищ военветврач (натрудившись Камасутрой) спали аж до полуночи, а в полночь всегда начинается новый день.

Но сразу заснуть не дали, к нам притащился «третий лишний», Легостаев, и говорит:

– Товарищ капитан, опросом свидетелей подтверждено, что капитан Каримов в фильтрационном лагере выдал троих наших граждан. Военфельдшера Вайнера (как еврея), батальонного комиссара Стеценко (как комиссара) и капитана Альдонина (как коммуниста), все трое немцами казнены.

– Так, Легостаев, и что дальше?

– Ну, прошу у вас разрешения расстрелять вашего земляка.

– Легостаев, да уже за одного выданного патриота этого суку можно было уже расстрелять, а за троих, наверно, нужно повесить как явного и неисправимого предателя. Вешай суку, хоть за ногу, хоть за шею, хоть в лесопилку затолкай.

– Согласен. Разрешите исполнять?

– Да, Легостаев, собери освобожденных пленных, и при них повесьте Каримова, остальных подтвержденных предателей расстреляйте. Этот ублюдок пусть висит с табличкой «Я предал Родину». Как вы сделаете табличку, из чего – это ваше дело. Все ясно?

– Так точно. Разрешите исполнять?

– Ах да, что насчет поляков скажешь?

– Как что? Нормальные боевые парни, правда, трое погибли и двое ранены.

– Знаю, Романыч уже сказал. Ну что, одобришь их вливание в наши ряды?

– Да, но и наблюдать за ними продолжу, все-таки иностранцы.

– Ну, это тебе видней, ты ж особист.

– Ну все, я пойду, товарищ капитан?

– Давай, нам выспаться надо.

И все, ушел Легостаев, и мы наконец-то заснули. Думаете, легко после такого напряженного дня заниматься любовью, ага, то-то и оно.

Проснулся я через некоторое время, но проснулся не сам, меня разбудили, разбудили немцы: противник собрал около десятка самолетов, и самолеты бомбили село, по привычке наши танки были замаскированы, и потому немцы бомбили то, что видят, а видели они цеха. При первом же заходе ЗАРовцы Гогнидзе открыли ураганный огонь по бомбардировщикам, тем более есть чем, кроме того, огня добавила пехота. Автоматчики попрятались кто-где, а стрелки, вооруженные винтовками, карабинами и пулеметами, начали поливать небо свинцовым дождем. На втором заходе расчет сержанта Кудеярова (парень из Томска) умудрился сбить немецкого стервятника из четырехствольного флака. Тут смотрю, майор Семенов, из позиции на колене, пуляет агрессивно в самолеты из родного мосинского винтаря, правда, может, и попадает, но не сбил еще ни одного.

Пехотинцы (а может, и зенитчики) тоже не подкачали, и еще два самолета противника, дымя, сменили воздушную сферу на земную твердь, когда же пулеметчик Гуссейнов всадил очередь бронебойных пуль в кабину еще одного бомбера, и бомбер так и не вышел из пике, остальные люфтвафлеры свернули и рванули на родной аэродром.

Итог налета: четыре сбитых бомбардировщика (марки никто не разбирал). С нашей стороны потери: одиннадцать погибших красноармейцев, шесть немцев пленных и все прислужники из пленных красноармейцев (прямое попадание в подвал, где держали пленников). Блин, капитана Каримова тоже размазало стокилограммовой бомбой по подвалу. А мы так мечтали эту суку повесить, ну по-любому избавил я деда и его друзей, с кем он победил немцев, от переживаний за этого козла, самозваного героя войны Вахоба-немиса (немца). Легостаев даже виселицу сотворил, главное, бомбы виселицу не тронули, а клиента виселицы размазали вместе с дружками и бывшими хозяевами, поди, разберись, где тут Каримов, где экс-лейтенант РККА Гонгадзе и где лейтенант Вермахта Эрнст Гизер. Говно от дерьма отделить трудно.

Цеха тоже пострадали, но катастрофическими разрушения в цехах назвать невозможно, наши люди научились воевать и уже, как в первые дни войны, не дали бомберам ходить по головам. Да, немецкие бомберы ухитрились взрывом бомбы опрокинуть немецкий же Т-IV, ждавший ремонта, и мне кажется, он его не дождется! Самое обидное, что пятидесятикилограммовую бомбу фашист сбросил на кучу почти отремонтированных велосипедов, которые тоже ремонтировались на заводике. Ничего, первым делом отремонтируем их, тем более тут особых знаний не нужно, чай, не коробка скоростей Т-34 и не мотор БТ-7.

Вот суки свастиконосные, людям спать не дают, хорошо, что мы (и Артур с Семеновым) сразу побежали к цехам, от конторы заводика остались рожки да ножки. А жаль топчан-то в чулане нам с Бусинкой ну очень по нраву был.

Как только улеглась пыль, поднятая летающими крысами Геринга, бойцы снова погнали пленных немецких ремонтников в цеха. Оказывается, пока мы спали (и не только), с очередного БТ уже сняли колесный движитель и начали усиливать броню. Если бы авиагансы не помешали, то к обеду танк был бы готов. Так вот на заводе трудовую деятельность вели, оказывается, не только немцы, но и наши плененные в первые дни войны красноармейцы. И нами все сто двадцать человек были освобождены, правда, десяток предателей среди них оказался, помогали своим новым хозяевам угнетать остальных военнопленных, или я про это писал? Неважно, так вот ребятки те, что верны остались долгу, и начали разбирать завал из великов и чинить их. А Прибылянский (нашел время для конструкторского креатива) решил всунуть пушку от разбитого Т-34 в башню БТ-7, не просто решил, но и всунул (он у нас такой), а еще его парни оптику с немецких разбитых танков поснимали и устанавливают на наши Т-34 и БТ. То есть танки наши хорошеют, еще и защиту от сколов в новозахваченные танки устанавливают механики. Правильной дорогой идем, товарищи?

А Легостаев, оказывается, подальше от греха запер самых оголтелых предателей, типа капитана Каримова, с самыми нациками из немцев в подвал, и немецкая бомба их нашла даже в подвале, подвал расчищать никто из нас не собирался. И на пособников воздушный гитлеровец не пожалел стокилограммовой бомбы. Остальные предатели в это время дружно давали друг на друга материал Легостаеву, и это их спасло.

От радиста поступило радостное (для кого-то) сообщение, и потому мы (чего греха-то таить, не мы, а я) решили провести общее построение, зачитать новости из Москвы, а потом устроить перекличку.

– Товарищи, братья, соратники, – начал официально я, – только что бывший сержант Зворыкин получил телеграмму. О чем телеграмма и почему Зворыкин сержант, теперь бывший, узнаете одновременно. Зачитываю:

«За хорошую службу, отлично проведенные бои и успешное руководство взводами следующим сержантам ДОН-16 НКВД СССР, согласно приказу народного комиссара НКВД СССР, генерального комисара госбезопасности Лаврентия Павловича Берии, присваиваются звания младшего лейтенанта:

старший сержант Артюхов;

сержант Окунев;

младший сержант Акмурзин;

сержант Тимофеев;

старший сержант Хмельченко;

сержант Губаревич;

старший сержант Паскевич;

сержант Карасев;

старший сержант Ежуров;

сержант Арзуманян;

сержант Асатиани;

младший сержант Сизых;

сержант Авдеев;

сержант Негматулин;

сержант Кудеяров;

сержант Бердзнишвили;

старший сержант Зворыкин.

Поздравляю, товарищи младшие лейтенанты! Нашего полку красных командиров прибыло, воюйте также умно, активно и умело, как воевали до сего дня. Так же хорошо управляйте своими взводами, товарищи.

Ну, сказать, радости было полные штаны, – это ничего не сказать. Каюсь, еще до выхода в Польский рейд я надиктовал Кузнецову шифровку, тот перевел на свой родной чукотский, и потом Зворыкин передал шифровку в Москву. Командиров у нас не хватает, взводами руководят сержанты, а пехотными ротами – летчики. То есть Кравцов успевает и летать, и командовать ротой, да и Никифоров тоже. Теперь у нас семнадцать новоиспеченных пусть младших, но лейтенантов. Правда, обмыть некогда, да ладно, возвратимся на базу, там и обмоем. Ах да, забыл, некоему Легостаеву, и некоему Кузнецову, да некоему Смолосидову, сержантам госбезопасности (Легостаев с Смолосидовым особисты, а Кузнецов убивец Выкван), другим спецприказом присвоены спецзвания лейтенантов госбезопасности, ребятки догнали Елисеева. Ну и перешли к перекличке. При ней выяснилось, что при бомбардировке погибло еще пять человек, из новоосвобожденных; правда, они не были предателями, и их искренне жаль. Но лучше, наверно, смерть, чем гитлеровские лагеря смерти, ну в любом случае грех на немецких бомбовозах, не на нас.

Ну, теперь-то я могу поспать (я даже от Бусинки спрятался), и я затарился в сторожку при цехах. Да плевать на Люфтваффе, на их бомбы и на их жирнопузого Геринга, Я ХОЧУ СПАТЬ…

Но тут, обломив сон, ввалилась толпа экс-сержантов, благодарить меня вздумали. Я-то при чем? Это все Берия-крЯвавый. Выгнал сержантов, ой, младлеев, пусть на улицы флюиды радости испускают, глядишь, Гитлер от этих флюидов испустит дух. Каламбур, однако, успел подумать я, проваливаясь в сон…


Глава IX
«Креатив Прибылова»

26 июля 1941 года, где-то в Польше

(в 50–100 км от границы СССР).


Утро началось, хотя это было не совсем утро, скорей день или нет, была ночь, ну да, ночь с 25 на 26 июля, того самого, грозного года нашей истории. Войска фашистов прут в глубь СССР, котлы, пленные, разбиты войска, колонны, города и людские судьбы.

А мы в это время прохлаждаемся в немецком тылу, на территории Быхешувского воеводства бывшей Польши. А ведь предлагал Сталин ввести войска в Польшу этим Рыдзы-Смыглам[202], так нет, не дали английские хозяева на то разрешения. В результате Польшу Гитлер разгромил в считаные дни, а еще и плацдарм для нападения на СССР челконосный ублюдок получил.

Но и Польша (как и Наглия) никакого гешефта от этого не сымела, с равноценной (Вермахту) армией (ну почти) Польша встала на колени, еще неблагодарный Андерс[203] увел армию свою (или это позже будет) куда-то в Иран (урод, Польшу пошел в Иране защищать, главное, в Польше не смог, а в Иране сможет?). За такие дела, по-моему, надо было бы Андерса расстрелять, его же и его шайку кормили-поили (в СССР), одевали, вооружили, а оно ушло нагликанцам задницы в Африке прикрывать, лучшей защиты Польши не придумать. Причем этого выблядка СССР кормил и поил[204] в самое трудное время, разве 1941–1942 годы это не трудная пора? Просто обалдеть можно, это существо защищало свою шляхтетскую родину аж в Африке, где Африка и где Польша. Он бы еще в Антарктиде Польску защищал.

Что с поляками творили немцы, да и евреи-то, уничтоженные немцами, тоже граждане Польши были и тоже налоги платили. А Министерство обороны Польши колоссально просрало войну, тем более почему-то АКовцы не поддержали восстание евреев в варшавском гетто[205], и, наверно, совесть не сильно их мучала. А восстание в Варшаве в 1944 году некий генерал польский Коморовский по кличке Бур зачем поднял, и так понятно, чтобы Варшаву советским войскам не отдать[206]. Типа, «свободную» Польшу заиметь, чтобы эти Рыдзы-Смыглы могли снова править, причем, как будет жить польский народ, этих Буров с Рыдзы-Смыглами не особо волновало, ведь народ Польши – это они, а миллионы поляков… а хрен с ними, главное, «национальное правительство» Рыдзы-Буров. А разве это не подло, СССР сломал хребет гадине, а Бур со своими хозяевами из Лондона решил под шумок Польшей обзавестись (за чужой счет немцев прогонят Советы, а результатами воспользуются Рыдзы со Смыглами), но круто обгадились.

Мало того, цвет польской нации погиб под ударами гитлеровцев, так еще и Коморовское (существо это) предало своих бойцов, подписало капитуляцию и поехало отдыхать в лагерь. Выторговало для себя и других АКовцев статус военнопленного, и все, вокруг хоть трава не расти. При этом торге Бур специально не выторговал данного статуса АЛовцам[207], Батальонам Хлопским[208] и другим прокоммунистическим бойцам, участвовавшим в том восстании и боровшимся локтем к локтю с АКовцами. Зато провиантом и оружием, которое на самолетах подкидывало советское командование, коморовская шайка пользовалась только так. Коммунисты, значит, плохие, и ну их в топку, а жрачку, которую они, рискуя жизнью, доставляют, жрать можно? Типа, дай пайку, начальник?[209] Солженицын и иже с ними?

Извиняюсь, очень уж к Польше необыкновенное отношение у меня. С одной стороны, как вы видите, подлое правительство и Соснковские, Коморовские, Андерсы, а с другой – XIII интернациональная бригада имени Домбровского и такие герои, как Станислав Матущак, Станислав «Болек» Улановский и Антоний Коханек[210], которые погибали ради свободы и жизни испанцев.

Прямо небо и земля, причем оба Станислава и Антоний знали, что на Родине их ждала тюрьма, но все равно воевали за будущее демократической Испании, и не их вина, что испанцы-республиканцы проиграли. Поляки (для меня они настоящие поляки) положили жизнь на алтарь свободы и светлого будущего, зная, что их за это никто не поблагодарит.

Вот и сравните: Станислав Улановский и Тадеуш Коморовский (который Бур), оба поляки, но если первый для меня ближе брата, то второй навеки никто.

Уфф, это все, что касалось Польши и моего отношения к ней и к ее народу и правительству, так вот, просыпаюсь я, а рядом сидят и болтают два сослуживца по республиканской Испании, некто Веласкес (он же майор ГБ Семенов) и Онищук Тарас.

Они говорят о бое, происходившем 25 августа 1937 года на Арагонском фронте, где украинская рота имени Тараса Шевченко (из галичан и волынян) крепко навтыкала итальянским фашистам и прорвала их позиции[211]. Самый прикол в том, что украинцы все как на подбор правобережные, да еще все они в большинстве своем люди невоенные, а вот макаронники реально кадровые были. И хохлы, воины-любители, навтыкали кадровым итальяшкам, ну, а Семенов в то время был тоже там, как наблюдатель от штаба интербригад, Тарас же участвовал просто как воин макаронникопокаранец (победитель итальянцев).

Я не знал, а украинцев на той войне было, оказывается, много, рота имени Шевченко (в составе польской интербригады) и отдельный батальон имени Максима Кривоноса. Причем все эти парни-герои были исключительно западными украинцами.

Смотрите, какой парадокс истории, в 37–38-м поляки и правобережные украинцы вместе воевали против фашизма, прошло пять лет, и поляки из АК убивали мирных украинцев, а боевики из УПА убивали мирных поляков. Хотя это были не те поляки и не эти украинцы, боевики АК и УПА в интербригадах замечены не были, тут опять сыграл классовый фактор: в УПА в основном имущие и национально-озабоченные, с АК обстоит дело так же: головка – это всякие Соснковские и Коморовские.

– Товарищи интербригадовцы, я вам случайно не мешаю?

– Та ти що, – говорит мне с доброй улыбкой Тарас.

– А скажите добродию, як вы оказались в Испании-то?

– У мене сусід працював у Франції, вугіллячко рубав, ну і з початком подій в Іспанії пішов допомагати іспанським незаможникам. Я в той час наймитував у пана Недзвецького в Галичині. І почув що Евген, ну друг мій пішов до Іспанії, тут наші мужики стали збиратися, що б допомогти іспанцям, ну і я пішов[212].

– Так где ж Испания, а где Польша, тем более панское правительство против было, как добрались-то?

– Ми йшли через польсько-чехословацький кордон, через перевал Яворник, важко нам довелося, але там вирішувалася доля незаможників, і тому ми дійшли[213].

– Понятно. Ну что, Тарас, пойдем, посмотрим наши танки, как там Прибылов справляется?

– Ну пішли, пан командир.

– Тарас, у нас панов уже двадцать четыре года нет, у нас товарищи.

– Вибачте[214], товаришу командир, зрозумив.

И мы пошли осматривать танки в цеху, несмотря на то, что уже ночь, стучат кувалды, визжит (или как этот звук назвать) автоген, Прибылов и его команда активно работают, почему-то немцы не отрезали электричество.

В момент, когда мы входили в цех, из цеха вылетает очередной танк, увидев нашу делегацию, бронированная машина останавливается, и из переднего люка выскакивает младший Никифоров (мой коллега по анабазису после отлета Старыгина).

Смотрю на танк и не могу понять, что это за зверюга?

Стою, разинув пасть, Онищук-испанец открыл рот больше моего, подскакивает Никифоров-джуниор и кричит:

– Товарищ комдив, разрешите доложить? Перегоняю на место дислокации готовый танк БТ после проведения работ по улучшению.

– БТ? Это что, танк, по-моему, у него пушка не 45-мм, да и в остальном на «Бэтэху» не похоже, но, судя по каткам да по размеру, это таки БТ.

– Так это из поломанного Т-34 и нормального БТ-7 Прибылов новый танк сварганил. У него пушка от Т-34 и передняя часть башни, но она просто надета на башню БТ. Опять же, брони и на корпус наварили, усилили спереди и по бокам. Колесную группу убрали, как советовал Семенов, вот что получили, то получили.

– И как тебе «Бэтэха», теперь?

– Не знаю, товарищ капитан, бой покажет.

– Ладно, гони, и не забудьте замаскировать, ждем немцев к утру.

– Так точно! – звонко кричит Никифоров 2-й. – Разрешите выполнять?

– Беги. – И младший Никифоров ныряет в люк, «Бэтэшка», грохоча двигателем, уезжает в ночь.

А навстречу нам выезжает следующее изделие Прибылова, и так как в нем БТ узнается легче, чем в предыдущем сплаве БТ и Т-34, понимаю, что это БТ с усилением, но неубранной колесной группой. То есть этот быстроходней, но и менее защищенный.

Обалдеть, и тот и этот были простыми БТ, а стали, я не знаю, как это обозвать, это все семеновские мысли и прибыловское исполнение (реализация немцев ремонтников). И этот, по-моему, больше похож все-таки на классический Т-34-76, чем на БТ, правда, чуть уменьшенную копию, но все же. И из этого «тридцатьчетверенка» выскакивает сам Прибылов.

– Здравия желаю, товарищ комдив, – говорит, подбегая, наш креативный инженер.

– И тебе не хворать, Прибылов, ну, как ты, как твои, то есть наши, дела?

– Ну как, нормально, наращиваем броню, исправляя одновременно углы наклона, в итоге общее бронирование доводим до 45 мм (только в лобовой части корпуса и башни), угол наклона более острый, на глаз до 15–20 градусов более рациональный, опять же, баки получили дополнительную защиту. Масса машины, правда, увеличивается, потому мы пошли по двум путям, на половине сняли колесную группу (как и советовал Семенов), на второй половине просто усилили пружины подвески (особенно ведущих передних колес). Вот вам и результат.

– И как, по-твоему, теперь называется первый танк? ПереБТ или недотридцатьчетверка? А второй?

– А какая разница, главное, он есть, я о первом, он ездит, маневренность, как у «Бэтехи», зато пушка и броня спереди, как у Т-34, мы еще и гусеницы немного защитили. Второй вообще будет летать как метеор, колесную группу оставили, может и без гусениц полетать, броня и наклоны, как у Семенова, проявили смекалку. Тем более запчастей вон сколько, используй – не хочу (по аналогии бери – не хочу). А парни занимаются велоремонтом, кроме того, делают сразу на рамах велосипедов крепления. На креплениях ремешки, и можно крепить все, что хотите: карабин, автомат или мины, причем как к ротному миномету, так и батальонному. Чтобы не утяжелять конструкцию грузом, конечно, можно крепить до пяти мин к велосипеду, от батальонного они весят 3,5 кило, и это утяжелит велосипед на 15–20 килограммов, то есть седок этого почти не заметит. Вот посмотрите, Едигеев, веди сюда велосипед, ну, который с минами.

И Едигеев (боец, по-моему, калмык, ну или бурят, не знаю я) притолкал велосипед. Тот, как полная Ремба, был увешан минами. (Или Терминатор? Или не минами?)

– Вернемся к танкам, – говорю я. – Ну и как, товарищ Прибылов, считаете, какой вариант лучше?

– Едигеев, тащи миноносца сухопутного, – застревает на велотеме наш Прибылов, и Едигеев (кстати, может, он и русский, кто фото знаменитого генерала Корнилова видел, тот меня поймет) тащит еще один фашистский велосипед с прицепом, на нем уложен и прикреплен ремешками батальонный миномет, плита отдельно, ствол отдельно.

– Интересная идея, товарищ Прибылов, для диверсий самое то, и что, по-вашему, один будет тащить миномет с опорной плитой и прибамбасами, а остальные мины?

– Да, постреляют, и снова миномет на прицеп, и крути педали подальше от немца. Ширина прицепа вместе с колесами один метр, плюс-минус сантиметров пять, думаю, в лесу пройдет, ну там, где просто велосипед пройдет, там пройдет и этот миноносец.

– Так все-таки, Прибылянский, что о танках, который лучше? Тот, что с маской от Т-34 или с полузащитой по типу БТ-СВ?

– По мне, оба хороши, тот, что уже без колесного движителя, он, конечно, по бронированию лучше, зато который с колесной группой сможет быть маневренней без гусениц. То есть, смотря по поставленной задаче, тот, что с колесами, броневая защита до 30 мм, который без колес, несет до 45 мм брони.

– Ну, благодарю, Прибылов. Кстати, а баки, баки так и остались без дополнительного бронирования?

– Так я же говорил, товарищ капитан, все три бака, и боковые и кормовые, также несут дополнительную защиту, от немецких орудий больше 50 мм не гарантирую, но от подарка калибром до 50 мм баки защищены.

– Молодец, Прибылов, буду ходатайствовать о награждении и очередном звании.

– Служу Советскому Союзу! Тем более вы это мне уже разок обещали, – воняет Прибылов.

– Аха, посвисти тут. Кстати, а твои миноносцы Гогнидзе видел?

– Да, товарищ капитан, видел и Автандил Таймуразович одобрил. Но вы уж у него самого спросите, ему, конечно, видней.

– Спрошу обязательно.

Выходим из цехов, на востоке восходит солнце. Запомни, Западная Европа, солнце восходит на востоке, и это реальность, хоть подохни Западная Европа! Простите, опять на пафос сбился.

Выходим (как уже говорил), а вокруг светает, и фашисты просто обязаны полезть, скорей всего, всю ночь перегруппировывались, то есть подбрасывали войска.

– Романович, как думаешь, полезут фрицы с утречка? Я вот уверен на все сто пять процентов, что полезут, да и уже подбросили войск. А так как грохота моторов слышно не было, скорей всего это пехота, и орудия тащили вручную или на гужевой тяге (не любят они без артиллерии воевать), но, конечно, чувствую, начнут с бомбежки, и будет не десяток самолетов. Значит, надо рассредоточить танки и бойцов в округе, не фига в зданиях торчать, здания чаще всего и бомбятся. Под шумок авиации подбросят технику, скорей всего танки и самоходки, значит, надо готовиться их встречать, оборудовать противотанковые засады.

– Да тут шести пядей не надо быть, сам знаешь, немцы чувствуют себя хозяевами мира и потому не имеют права терять лицо. Сам факт нашего присутствия тут – это удар по тщеславию арийцев, пока некоторые своим храпом чертей распугивали, я уже кое о чем распорядился, ребятки наиболее опасные места заминировали. Даже противотанковые шрапфугасы придумали и сотворили.

– Да? И какие же это шрапфугасы? Шрапнель вообще-то противопехотная штука.

– Ну и что? Ты помнишь про самые уязвимые места танков?

– Ну да. Ну и к чему ты, Романыч? Давай, не томи.

– Пока ты дрых, Смирницкий пришел с предложением нового типа борьбы с танками, на основе того же шрапфугаса. Просто делаем конус менее коническим, а более цилиндрическим, начиняем большим количеством взрывчатого вещества. Ну и потом шарахаем шрапфугасом по гусеницам, все, танк тихо стоит и не рыпается, делай с ним что хочешь. Ах да, ну и куски железа побольше (как поражающий элемент) из остатков брони танков, ну тех, что в цеху, танки же экранировали, и обрезков масса.

– А что, апробировали хоть?

– Чегобировали? Ты понятно говори, я на твоем блондиноузбекском как-то не очень.

– Испытали?

– Испытали, испытали! Там польский семьтэпэ (7ТР[215]) за цехами стоял, ну, теперь уже не стоит, а раскорячился, с пяти метров вдарили. Два катка и гусеница в хлам, такое в полевых условиях не лечится. Еще и в заброневое пространство не слабо прилетело, был бы там экипаж, его бы в фарш посекло.

– Так ведь этот нетопырь-семьтопырь почти и не танк, недотанк он, а можно ли так же с Т-IV?

– А какая разница? И там катки, и тут катки, и тут гусеницы, и там гусеницы, лобовая броня нам по фигу мороз. Мы не собираемся ее ковырять, обездвижили танк, и колупай его в бок, ну, или угости бутылкой с КС[216], и пусть горит на здоровье.

– Романыч, если что, прекрати полет фантазии, у нас КС нет, да и боеприпасов к нашим танкам мало осталось, зато ты вон к их пушкам, танкам и стрелковому оружию притаранил боеприпасов до фига и больше.

– А КС не трудно и сварганить, чай, не тринитротолуол. Насчет боеприпасов к нашим стволам. Ну что делать, не производит промышленность Рейха боеприпасов к советским танкам, слушай, а может, письмо Ялмару Шахту написать, пусть войдет в положение, вагончик отгрузит, мы оплатим?

– Ну давай, Игорь Романович, напиши, попроси христа ради, может, еще он десяток Т-IV с иголочки нам предоставит, да тонн пятьсот бензина, ну еще и боеприпасов вагончик. Кстати, чего уж мелочиться, пусть еще бронепоезд пришлет (лучше два) и «Мессеров» с «Хейнкелями» да с «Юнкерсами», штук по десять, да с бензином, механиками, боеприпасами, ну и летчики не помешают – «мы заплатим золотом»[217].

В это время Тарас Онищук на все село грохоча хохочет, он реально представил, что Шпеер[218] сам бегает по станции, а какие-то железнодорожники грузят боеприпасы и танки на состав. И Шпеер бегает по станции, и кричит, давайте, мол, «быстрее, там Любимов с Семеновым ждут, им же воевать».

– А твой Прибылов пушки с четверок настрижет да на БТ установит, причем по три штуки, две спереди и одну сзади, – продолжает хохмить Семенов, Онищук грохочет еще громче, – а еще небельверфер на велосипед присобачит, с Прибылова станется.

Но вот послышался множественный рокот моторов самолетов, Шпеер, видимо, выслал их нам, только скорей всего летчики не в курсах (ну что, самолеты нам, а не бомбы), потому придется повоевать.

– В-О-О-О-О-ОЗДУ-У-У-УХ, – раздается команда, и все бойцы выбегают из зданий, на бегу заряжая или проверяя оружие, зенитчики давно сбежались к своим флакам и счетверенкам-косилкам и тоже готовы. Приманкой для немецких бомберов служат разбросанные и спецом полузамаскированные танки (не наши, а притараненные немцами для ремонта). Бойцы прячутся в канавах и других складках местности и строений, ну, гости дорогие, мы готовы, я тоже вовсю валяюсь в канаве в обществе Бусинки, но оружие у меня не длинноствол («Парабеллум» и ППШ самолету как слону зубочистка), да и у Анюты ППД, потому мы просто валяемся в грязи, хобби у меня такое – валяться в грязи с красавицами.

И около двух десятков разномастных бомбардировщиков (на какой барахолке немцы их набрали?) ринулись вниз, мы пока молчим, все ожидают сигнала Гогнидзе, он ведь командир ЗАР, ему и командовать.

– По немецким стервятникам ОГ-О-О-О-О-НЬ! – кричит Гогнидзе, и навстречу геринговцам летят пули, снаряды, а нам навстречу летят бомбы и тоже пули, тьфу, не навстречу, а на нас.

Воя, самолеты поднимаются вверх, на нас наплывает вторая волна, но ей уже не везет, пехота и зенитчики пристрелялись, и в момент отрыва бомб прям в пикирующих рядах взрывается большой бомбовоз. Понятие не имею, кто его и чем обласкал, скорей всего, это флаками в него всадили несколько снарядов. Зато остальные немцы умудрились расколошматить КВ, мирно пасущийся метрах в ста от цехов. Также досталось 7ТР (на котором противотанковый шрапфугас апробировали), от близкого взрыва бомбы польский недотанк перевернулся, как картонная коробка от ветра.

Пехотинцы лежа (а кто и сидя) стреляют по немцам пачками, направляя по два-три десятка стволов в одного стервятника. Тут замечаю, что один из бойцов уложил в развилке дерева пулемет и шпарит из него по самолетам, этакая экологически чистая зенитная тренога. Свою порцию огня немцам под хвост, добавляет из турельного, зенитного пулемета переБТ (или недоТ-34) младший Никифоров. Короче, немцам я не завидую, бойцы обстреляны, злы и теперь опытны в борьбе с летающим врагом. Видимо, противнику начальство вставило шикарный втык, потому они идут на третий заход, несмотря на то, что сбито уже два самолета, плюс еще три, задымив, потянули назад (надеюсь, что не все долетят).

Тут на героизм прорвало Бусинку, она лупанула очередью из ППД по самолетам, с таким же успехом она могла плеваться в самолеты, ну, или камни кидать.

– Бусинка, ты зачем боезапас зря расходуешь, твои пули до самолета не долетят, – умничаю я.

– Знаю, Виталик, я не по самолетам стреляю, я свой страх расстреливаю. Понимаешь, никак не привыкну к бомбежке, а так постреляла, и спокойней, что ли, стало.

– Да, милая, понимаю, зато теперь придется полчаса набивать магазин.

В бешеном темпе геринговские летучие свиньи пикируют на нас, а бойцы уже насобачились, при выходе из пике самолеты противника на пяток секунд зависают брюхом к нам, и в этот момент сотни пуль летят в люфтвафельные брюхи (знаю, что брюхо не склоняется по числам, но тут реально брюхи, и вообще хай им бис, и с тавтологией перебор, ну да хрен с ней, напридумывают правил, и мучайся с ними). Еще двое крылатых швайнов начинают дымить, плюс наши флаковцы наконец приноровились к этим шайтан-трубкам и накрывают еще двух бомболюфтвафлей, один сразу рвется на куски, второй, дымя, воротит нос от нас, спешит к себе на аэродром (щоб ты не долетел, сука кессельринговская).

Остальные летающие крысы так же собирают манатки, и дранг нах на хрен, только один из подбитых стрелками как-то рывками движется по кругу, и летчик выбрасывается из самолета[219] на парашюте, остальные держат тот же курс (нах на хрен). Пятерка бойцов бросается, чтобы получить автограф у летуна фрицевского, ну, или дать ему по автографу гектографом, щас геринглюфтец ощутит признательность народа своими ребрами и ягодицами (не подумайте, ничего такого, просто попинают). Проходит минут пять, бойцы перегруппировываются и занимают места в обороне согласно плану (это, пока я спал, неутомимый Семенов озаботился подготовкой обороны). К селу ведут два шоссе, на обоих немцев ждут засады, плюс заминировали ЖД, вдруг противник бронепоезд кинет в атаку (если у врага он есть, конечно)?

Кроме шоссе, есть еще проселок (по которому мы и пришли), на каждом направлении фрицев ждут приятные (но не для них) сюрпризы, тут фашистня начинает артобстрел. Ну, понятно, скорей всего в атаку пойдут под прикрытием артобстрела немецкие гаубицы, минометы (одно- и шестиствольные) кидают в нас десятки килограммов дефицитного цветного металла и других дорогих веществ в виде мин и снарядов. Щедро!

Командиры взводов знают действия своих бойцов, артиллеристы (пушки, гаубицы и минометы) запрятаны частью на флангах и ждут немцев, все получили приказ огонь открывать строго по команде. Остальная артиллерия ждет противника в капонирах у дорог. Танки тоже притаились (правда, им капониров вырыть не успели, то есть успели, но не всем), и те танки (одиннадцать штук, причем восемь из них – это тюнингованные БТ), которые без капонира, это наш подвижный резерв. Нечипоренко (чую, он пересядет на переБТ, если не сейчас, то после) поведет их по команде в необходимый участок поля боя (с фланга или желательно с тыла наступающих). На нас наступает не менее полка пешерылых фрицев (пехота) при поддержке батальона танков и самоходной артиллерии. То есть немцы бросили на нас семнадцать танков Т-IV; восемнадцать танков Т-III; восемь чешских тридцать пятых; плюс к этим танкам на нас шли восемь артштурмов[220].

То есть немчура готовится показать нам маму Кузьмы гигантских размеров, песца и много других креативно-неадекватных подлян.

Вся эта масса, грохоча, приближалась к нам с двух сторон, со стороны западного шоссе и со стороны проселка (типа танковые клещи, по Гудериану), пехота противника активно сопровождает танки, идущие лавой. За танками движется около полтора десятка ганомагов и других броневиков (даже три БА-10). Противник начал стрельбу (из танков и самоходок) по всему подозрительному с предельной дистанции, тут же прекратилась артподготовка. На нас движется страшная, опытная сила, это уже не тыловики, и нахрапом их не возьмешь. Молчим и ждем, шоссе не заминировано (зачем автобан портить), зато заминированы обочины и окрестности шоссе. Слева от шоссе (для нас слева), где до леса метров тридцать-пятьдесят, врага ожидает наша подляна (не поляна, а именно подляна), там панцеров дожидаются мины и танковые шрапфугасы. Тут же притаились противотанкисты и танки, которым успели вырыть капониры. Правая часть шоссе тоже заминирована, но она не так важна, там метров через двадцать красивый такой противотанковый овраг, природа тоже не очень любит гитлеровцев. Фашисты нелюбовь природы (или глупость своего начальства) в полной мере ощутят зимой, что этой зимой, что под Сталинградом через год.

А пока добро пожаловать, незваные гости, и немцы прут как каток, стреляя и расходуя боезапас по всему, что им кажется подозрительным (да они боятся нас!), прям на их пути пехотинцами нарыты ложные капониры и брустверы. В капонирах врага ждут дохлые танки (из тех, что немчура для ремонта свезла), и бравые панцершютцы поджигают еще один 7TP (первый подожгли бомберы), мирно стоящий в капонире. Для полного кайфа немчиков в танках-приманках спецом валяются тряпки, политые солярой и бензином, есть чему гореть и чадить.

И тут для немцев настает час Х (кому Икс, кому Ху), сигналом для начала часа Х служит наезд головного Т-III на мину. «Бабах!» и танк остается на месте (ха-ха, а мина-то таки немецкая). Экипаж отправился в ж… то есть в Валгаллу[221]. (43–1 = 42), пока танкисты поняли, что путь заминирован, и остановились, успевают взорваться еще два (42–2 = 40, уже легче), но из них экипаж выскальзывает, а мы пока молчим. Вперед выдвинулись два ганомага (саперного взвода), и опытные саперы полезли расчищать путь для своих танков, но мы не зря чуть дальше танка 7ТР обустроили скрытые позиции для косилок и флаков. Пулеметы и автопушки начали косить (на то и «косилка», чтобы косить) саперов. Из двух десятков саперов в живых осталось штук пять, и, сделав для себя вывод, что личная рубашка ближе к телу, чем завывания Адика Гитлера, саперы смылись, бросив ганомаги.

Согласно (нашему) плану теперь немцы должны подъехать вплотную к лесу, а там их мы и должны встретить, и красные гаубицы с закрытых позиций начинают бить по врагу, подгоняя этим врага к лесу. Полуэктов (талантливый корректировщик получился из него) по телефону корректирует артиллеристам цели. Гаубичники расколошматили еще один танк да повредили ходовую часть артштурма (40–1 = 39, 8–1 = 7), достается еще и пехоте, но нам не до подсчетов потерь вражеской пехоты, хрен с ними, с кривоногими.

Немцев манят ложные позиции, до которых те не дошли метров шестьсот, и фашисты, посовещавшись, все-таки приняли необходимое для нас решение и всей группой движутся ближе к лесу (спасибо Полуэктову).

Так мы (вообще-то не мы, а тов. Семенов, он же автор плана, эта сволочь говорила, что не умеет войсковые операции планировать и проводить) того и ждем, там немцев трепетно ожидают танкшрапфугасы, правда, немного, штук двадцать, да и для их успешного действия необходимо, чтобы танки были не дальше десяти метров, а то только напугают, зато наши шрапфугасы ручной работы. Фашисты исправно жмутся к лесу, и идущий в 20 метрах от леса тридцать пятый чех[222] нарывается на мину, экипажу кранты, потому как башня почти до верхушек деревьев долетела (39–1 = 38, правильной дорогой идете, камерады).

Наступает кульминация, гитлеровцы дорвались до шрапфугасов тесной кучей, взрывники дергают натяжные взрыватели, срабатывают все шрапфугасы, восьмерка танков так и остается на месте (дымя и «дополняя утренний пейзаж»[223]), ходовая часть и борта в хлам (38–6 = 32, 7–2 = 5, отпад). Теперь им нужен как минимум ремонт, а кто ж этим убогим даст ремонтировать панцеры в бою, фигвам, как там товарищ Эренбург говаривал о фашистах? Тут взрывается по танкам противника наша артиллерия и танки, а чего бы не пострелять, тем более немцы подставились боками, и их танки ни разу не КВ. Саперы приводят в действие пехотные шрапфугасы, расположенные, по старой привычке Смирницкого, на высоте трех метров, и куски металлических отходов, летя сверху вниз, рвут пехоту в манную крупу.

Загораются еще танки противника; один, три, уже пять (32–5 = 27), и нацики, не выдержав, поворачивают вспять. Правда, при этом они не слабо стреляют по нашей засаде и даже попадают в зарытые до бровей пушки и танки, но они-то на открытой местности, а мы в земле-матушке, потому гитлерюги, двигаясь задним ходом, рвут дранг нах нахер. Жестоко пресекают инсинуации вражьей пехоты пулеметы и флаки, пушки и танки бьют только по танкам, и снова загораются или останавливаются отступающие танки врага (27–4 = 23).

Пошла команда Нечипоренке, Зворыкин по рации произнес слово «Варяг». Да, имя легендарного крейсера – это призыв к атаке, пусть немцы поломают головы, к чему бы этот «Варяг» или даже вообще варяг? А Нечипоренко на своих шушпанцерах сейчас должен ударить в тыл отступающих немцев, так как те, пятясь, выкатываются в мертвую (для артиллерии) зону, и красные артиллеристы вынуждены прекратить обстрел. Зато есть бог на небе, и, видимо, ему больше по нраву парни со звездами, чем парни с крестами, один танк противника ломается, скорей всего экипаж в состоянии аффекта сделал что-то не так. Потому дойчепанцерщютцы[224] выскакивают из танка и бегом присоединяются к своей драпающей пехоте, пулеметы наши уже не достают, и потому экипаж немецкого танка успешно бежит (пусть живут пока, жЫр нагуливают жЫвотные).

Ну и когда фашисты уже расслабились, мол, вышли из боя, мол, жизнь удалась, во фланг гитлеровцев из леса (откуда ни возьмись) выходят танки Нечипоренки, с тремя немецкими же ПТО (37-мм «колотушки») на буксире, и с ходу, отцепив пушки, в тринадцать стволов бьют по боковой броне отступающего врага. Сразу загорается еще один артштурм (5–1 = 4), за ним два тридцать пятых, и еще через минуту один Т-IV (23–3 = 20, больше 50 процентов панцеров слиты), фашисты разворачиваются и идут в лобовую атаку на группу Нечипоренки. Нечипоренко не дурак (да и приказ надлежащий имеется), и, продолжая обстрел противника, Бэтэшки задним ходом (бросив пушчонки) уходят назад в лес по той дороге, по которой пришли. Правда, наученные горьким опытом, бэтэшники уходят, не показывая спину (усиление брони на БТ в основном с фронта, а тыл так и остался противопульным), а так сказать, пятясь назад, и потом, войдя в подлесок, уже выжимают всю скорость из имеющихся оборотов двигателя. А что вы хотели, это БТ – Быстроходный Танк, у него пятьсот лошадиных сил.

Фашисты, обозленные до упора, пытаются преследовать группу Нечипоренки, но они-то не знали, что сумрачный свердловский гений Семенова придумал заминировать и это направление, плюс и шрапфугасов наставили с два десятка: шесть танковых на уровне земли и пятнадцать противопехотных на трехметровой высоте. А самое главное, фашисты не знают, где проход среди мин, зато Нечипоренко знает. И немцы втыкаются в это дерьмо по полной, сперва противотанковую мину находит прущий впереди Т-III, только сунулся на десять метров в подлесок, как бабах. Затем сбоку от него нарывается на такой же сюрприз, привезенный Семеновым из немецкого же склада Т-IV (20–2 = 18). Видимо, со второй миной были синхронизированы шрапфугасы (или кто проводок невидимый в траве задел), потому что начинается канонада, и бездушные взрывные устройства шпигуют ходовые части танков всяким металлоломом, а тела пехотинцев таким же металлоломом, да помельче, да еще и сверху вниз, правда, местами шрапфугасы шпигуют осколками мирный белый свет. Так не каждые бомба, мина и снаряд убивают врага, большинство смертоносных устройств чаще просто пугают.

Еще три танка остаются там (обогащая пейзаж залежами железа), и немцы теперь окончательно поворачивают да дергают несолоно (неперчено, негорчичено, некетчупено и немайонезено) дранг нах хаус, потому как всей толпой выскочили из леса. Поле боя ЗА НАМИ!!!

Ну и, значит, ПОБЕДА тоже!

Вот, значит, что с «дранг нах остом» делает засада животворящая.

Скоро у нас оказался полный, пофамильный отчет: всего мы потеряли сто двенадцать бойцов убитыми и шестьдесят ранеными (тут и бомбежка, и артподготовка, и сам бой). Кроме того, потери в технике – это шесть орудий (два противотанковых, что Нечипоренко оставил при отходе в лес, подберем, так что четыре), два ротных миномета и один батальонный, плюс один небельверфер, козлы арийские тоже разбили. Вдобавок ко всему мы потеряли все Т-26 (два сломались, у одного трансмиссия, у другого двигатель стуканул), два БТ (один тюнингованный, второй без тюнинга), также одну «тридцатьчетверку», и великана КВ. Хоть КВ и прятался в лесу, немчики уложили рядом с ним бомбу (случайно), вот его и перевернуло к едрене фене, плюс деформировался корпус и с креплений сорвало двигатель, так что одним тяжким танком меньше.

Потери, сразу скажу, колоссальные, но и немцам мы нанесли потряссальный урон: из сорока трех танков у врага осталось восемнадцать, из восьми самоходок у врага осталось только четыре, плюс потери в живой силе больше трех батальонов (про медвежью болезнь дойчей молчу). А это того стоило, если еще добавить три сбитых в начале боя самолета, то мы по всем параметрам наклали немчуре по первое число.

Бойцы пошли вперед собирать трофеи, танкисты во главе с Абдиевым и Прибыловым осматривают оставленные противником танки (вдруг вместо убыли в танках добавим?).

У бойцов строжайший приказ раненых немцев, оставшихся на поле, не добивать, и даже не граби… ой, не экспроприировать, наоборот, они (наши бойцы) обязаны немцев перевязать. Причем их же индпакетами, свои тратить нельзя, тем более у каждого фашиста в ранце пакеты, и не по одному, вот пусть их перевяжут, а еще грузовик выдадим фашистам, пусть легкораненые тащат своих нах хаус. Тут не то чтобы у нас свербит гуманизм и человеколюбие в одном месте, но пусть у каждого из тех, кого щас не добьем, совесть нет-нет да и проснется.

Глядишь, и потом нашим раненым так же помогут. Короче, немцев перевязали, на грузовик погрузили, те, кто не поместился, поедут вторым рейсом. Фашистам приказано на обратном пути машину заправить и вернуть, оставшихся соратников пусть сами на своих машинах вывозят. У нас командование не зарабатывает медаль имени Флоренс Найнтингейл[225], и на Шнобелевскую премию мира имени М. С. Горбачева мы не рассчитываем. Представляю хари немецкого командования, когда узнают, что мы их раненых отпустили, еще машину дали покататься, ну и пусть знают, суки, что коммунизм – это не национал-социализм.

После обхода разгромленных танков прибыловская комиссия выявила один абсолютно невредимый танк (тот самый, Т-IV, экипаж которого просто обтрескался, психология-с) и шесть подбитых танков с небольшими повреждениями. Например, один Т-III пробит сбоку бронебойным снарядом от 76-мм пушки Т-34, наш подарок порвал двоих членов экипажа на паштет и вышел из другого борта. Остальные танкисты сделали ноги, а в танке дырки заварить (чтобы сквозняк убрать) и ездить можно, боекомплект не взорвался. И тому подобное, короче, мы можем прибавить на место убывших танков шесть фрицевских, тем более фрицевского боеприпаса у нас до фига.

Ребята начали оттаскивать по шоссе танки, остальные-то места заминированы, еще из пяти танков Прибылов предложил сделать ДОТы, например, возьмем один Т-IV; снаряд КВ сотворил из двигателя панцера склад металлолома, и из его остатков ничего, кроме набивки для шрапфугасов, сделать нельзя. Ну, на крайний случай после войны польские пионеры могут сдать сей двигатель в металлолом, и все, зато корпус и вооружение в целости, вот и будет ДОТ.

Скоро все трофеи были собраны, необходимое количество «Маузеров» отобрали, собрали все МП-38/40, пистолеты и гранаты, остаток немецкой стрелковки собрали и поездили по ним бесповоротно танками (места для них нет), а подбитые (негодные для нас) танки подорвали гранатами (в каждый танк по три гранаты, вот металлолому привалило), хотя можно было и поджечь, но гранаты некуда девать, не увезешь же все это, вот и покуролесили. Конечно, стрелковку жалко, были бы у себя, в Белоруссии, можно было б в лесу прирыть, но это Польша, а вдруг оружие потом АКам каким попадет или ОУНам? А оно нам надо? Однако и грохоту-то было, а что, зачем нам с собой возить кучу ненужных стволов, все уже и так до зубов вооружены, а еще все свободные места забиты и карабинами (они короче и легче), пулеметами и патронами покойных фрицев, больше некуда. А немцам оставлять, хай им бис, пусть рогатками воюют, ну, или каменными топорами.

Со всех танков ремонтники сняли оптику (годную), вооружение (пулеметы, если годны к использованию) и боеприпасы (патроны и снаряды), в цеха потянулись ремонтопригодные танки (то есть не сами потянулись, а их потянули танками), эмиссары Прибылова забегали по танкам, снимая необходимые запчасти. По совету Ивашина (еще один креативщик) вокруг шоссе пехотинцы и свободные танкисты, артиллеристы и саперы начали рыть танковые ловушки. Вырывается яма глубиной метра два, длиной чуть длиннее танка, с отвесными стенками, ах да, ширина, конечно же, чуть уже ширины танка. Потом яму застилают ветвями, сверху тент (тряпье, одеяла или обмундирование, снятое с мертвых) – это для того, чтобы перекрытие удержало землю и песок, сверху маскируется (трава, дерн, короче, по обстоятельствам).

И вот едет танк, едет, наезжает на яму и наехавшей стороной сваливается в яму, все, он оттуда не вылезет. Ловись, рыбка (то есть танк), большая и махонькая. Зимуй, фашист, на здоровье, удачи и долгих лет (в яме).

И результат, конечно, для нас кайф, для противника полный файф. Тут эту броненосную бандуру без подъемного крана или смекалки не вытянуть. Да и кто позволит фашистам заняться этим делом во время боя? А отогнав фашистов, мы запросто вытащим бронетачанки и снова в плюсе.

На всех танкоопасных направлениях ребята стали копать танкосажалки, какой-то креатив-менеджер из пехотинцев обозвал наши ловушки этим словом. А поляки-стахановцы нарыли этих ям по собственной инициативе и в незапланированных местах. Пусть немцы «порадуются».

Танкисты заняты оттаскиванием и закапонированием (зарытием) неподвижных немецких танков (ну тех, из которых можно стрелять).

Если что, ночью будем уходить, по карте, в 80 верстах от нас есть пограничная станция ЖД, вот и туда наведаемся попутно. Для того чтобы немцы не сразу прочухали наш отход, тут, в этом гостеприимном городке, останется усиленная рота пехоты, взвод саперов, и два танка T-III, ну, чтобы их прикрывать. Если немцы утром пойдут в бой, то рота должна пострелять из пяти обездвиженных танков, стрелкового оружия, саперы должны опять своим шрапфугасным хобби заняться, а танкисты просто будут прикрывать на отходе. Для мобильности ребятам оставляем четыре ганомага, три грузовика (опель блиц – это наша фирменная тачка) и три мотоцикла. В усиленную роту пехоты (командир Вахаев), кроме трех общевойсковых взводов и роты поляков Легостаева, входит полувзвод бесшумников с лошадями, десяток лопатко-минометчиков и два расчета немецких ротных минометов[226] (свежак, трофеи вчерашнего дня).

Ну а командиры полков и отдельных подразделений (кроме Прибылова и Калиткина, они заняты) собрались в одном из пока стоящих зданий и решили провести фильсовет (совет в Филях). Обсуждали, как напасть на приграничную станцию и как потом рвать когти на свою сторону, на территорию Правобережной Белоруссии. Пора нам этот туристический рейд заканчивать, а то от нас рожки да ножки останутся. Достаточно порезвились, гитлеровцы уже разозлены до предела, пора честь знать и ноги давать.

Кстати, выловил я Гогнидзе, чтобы обсудить новый продукт несумрачного гения Прибылова, сухопутные миноносцы.

– Автандил, ты миновозки и минометовозки Прибылова одобряешь?

– Конечно, товарищ капитан, если нет транспорта или наступать через лес, пришлось бы миномет тащить троим-четверым бойцам, разобрав на части, а так один, посвистывая, на велосипэде довезет. Остальные повезут мины, и быстрей, и сил потратят меньше, так что эти миновелосипэды хорошая идея. Был бы Прибылов женщиной, я бы его расцеловал и женился бы на нем, мамой клянусь.

Бусинка в голос хохочет, видимо, представила, как Гогнидзе ведет в ЗАГС Прибылова, фу!

– А апробировать не пытались? – говорю я, сбивая подлый хохот военветврача.

– Ты прямо какой-то нерусский, товарищ капитан, говори правильно. Не апробировать, а попробировать или испытать, – умничает Гогнидзе. – Да испытали, очень неплохо, минометчики только рады.

– Понял тебя, тоже мне, «чиста кровьний рюсский щеловьек», иди делами займись.

Сразу после окончания планерки приступили к обеду (чуть опоздали, конечно, время три часа дня), и после обеда дежурные пошли охранять и бдеть, а остальные командиры пошли проконтролировать то, чем занимаются бойцы.

А я и некий военветврач решили отдохнуть, сами знаете, ночи какие выдались, фиг поспишь с этими фашистами, какие-то вообще тупые гитлеровцы попались. Вытащив матрасы и одеяла, пошли в лес (мало ли, вдруг бомбардировщики налетят), и мы с Бусинкой… так сказать, легли спать.


Глава X
«Бронезерновоз»

27 июля 1941 года, где-то в Польше

(в 50–100 км от границы СССР).


Просыпаюсь от того, что кто-то (по традиции) вовсю ходит по моему лицу, ну, насекомое неустановленной конструкции, и я открываю глаза. Надо мной, давясь от хохота, стоит Петруха и какой-то травинкой щекочет меня. Идиот! Или дебил?

– Доброе утро, Онищук, у тебя что, инстинкт самосохранения отказал? Решил в камикадзу японскую сыграть? Чтоб тебя товарищ Сталин отозвал-переслал подальше отсюда! В Сибирь, ну, или Магадан!

– Простите, товарищ капитан, просто мы хотели на разведку пойти, вот и пришли к вам, спросить разрешения, а вы спите.

Я спросонок ничего не понимаю, в сердце агрессия к этому сукиному сынку, но потом, между мысленными матюками, вспоминаю, что нам ночью в бой, и потому сам просил разведчиков зайти к десяти часам. Хорошо хоть матерился про себя, не вслух, так и авторитет потерять можно, а иногда и приобрести, ну, как Старыгин.

– Хорошо, Петруха, как и когда хотите выдвигаться?

– Да прям сейчас, товарищ капитан, на двух броневиках и на трех мотоциклах.

– Может, тебе еще телеграмму дать вражескому командованию? Мол, так и так, его величество Петро Онищук выходит на разведку, посторонись, сынку?

– Не понял, чувствую, что сарказм, а в чем прикол, не чую, товарищ комдив.

– Ты, дорогой, вспомни, что тебе тут не там, ну не Белоруссия тут, и после наших приключений немчура начеку, на первом же посту спалишься. Нет, конечно, не перебьют вас, но уже узнают, кто вы. Поэтому возьмите лошадей, отбери из своих погранцов лошадеводителей и бойцов Бондаренки, сколько тебе нужно, да тропами вперед. Противник не должен прочуять, что Петро Онищук вышел в разведку. А дорогу вам покажет или Тарас, или Ковальчук, так что давай, иди.

– А что мне делать с моим восьмиколесным тарантасом? – и показывает рукой за окно. На улице действительно стоит какой-то странный агрегат, трансформер какой-то, восемь колес и пушчонка от Т-II. Тачанка эта выглядит покруче, чем ганомаг.[227] Если бы новые русские увидели этот джип, они бы быстро сменяли геленвагены[228] и мерсы серии S[229] на такие вот брутальные девайсы.

– Ну, оставь здесь, уверен, желающих покататься на нем у нас немало. Где нашкобал-то данный восьмиколесный трактор?

– Да он тут изначально был, подбили его еще в начале войны, привезли немцы тарантас сюда, он и стоял, запчастей не было. Венцель починил бронетелегу самоделковыми запчастями. Для меня готовил и лелеял этого осьминога, то есть осьмиколеса.

– Ладно, все, старший лейтенант Онищук, выполнять, рацию возьмите и про все, что увидите важного, сообщать сразу. Зворыкин на рации, а шифр давайте на сегодня армянский. Найдите бойца армянина, можете брать кого хотите, кроме Ашота.

И Петруха ускакал со своими паладинами, правда недовольный, на 8-rad-е кататься куда комфортней, чем на лошади (лошадка задницу отбивает с непривычки), но так это и не туризм, это война. Тем более тарантас осьмиколесный гремит не хуже БТ, как-то не заботились в эти времена о покое людей.

Вылавливаю мирно сидящего Круминьша:

– Ау, абверовец, можно с тобой потолковать?

– Да, товарищ капитан.

– С чего это тебе НКВД вместо девяти грамм звание прилепил?

– Ну, проверили меня со всех сторон, одобрили то, что я делал после перехода в ДОН, и дали звание и задание.

– Ты меня за тупицу тут держишь, или НКВД превратился в институт благородных девиц? Ты кому уши попинываешь, сволочь ты абверовская, колись, чем любовь и уважение гебни завоевал.

– Оказывается, из НКО и НКВД идет очень сильный поток секретной информации в Абвер. Контразведка ведет, конечно, работу, но с временем напряг, есть очень большая заслуга этих предателей в том, что гитлеровцы громят Красную Армию. Приказы, например секретные, немцы узнают раньше, чем наши генералы в войсках.

– А ты, значит, такой умный, пришел, увидел и раскрыл?

– Нет, конечно, товарищ капитан, просто контразведчики, оказывается, и так работают на раскрытие агентов Абвера, любую же информацию можно отследить. Вот они сузили круг подозреваемых до пятнадцати-двадцати человек, и тут потребовался я.

– Ну и? Колись, уж раз начал.

– Так мне просто показали фотографии тридцати пяти офицеров, простите, то есть командиров, а также фотографии почти пятисот человек, с кем соприкасаются в повседневной жизни эти командиры.

– И ты, значит, узнал кого-то из своих, прости, кого-то из бывших коллег по Абверу?

– Да, товарищ капитан, узнал инструктора разведшколы, он нас учил методам вербовки. Еще узнал двоих однокашников, те учились хорошо и пошли далеко, тем более оба немцы, как и инструктор. Инструктор внезапно в СССР оказался евреем-журналистом, хотя сам он немец и антисемит до мозга костей, даже Розенберг[230] с Гитлером более лояльны к евреям. Но ради маскировки он стал евреем, ну и оба моих однокашника также замаскировались: один стал русским, работал в Москве таксистом, второй стал латышом, сыном латышского стрелка. Потянули этих троих, сеть, причем не одна, а две, и потянулась. И в НКО, и в НКВД реально сидели завербованные агенты. Одного поймали на гомосексуализме и вербанули на этом деле. А второй просто любил деньги, большие деньги. Но не думаю, что они ему помогут, и этих двух, и абверовцев ждет расстрел.

– Понятно, так чего тогда тебя из Москвы-то отпустили, раз ты такой удачливый охотник на шпионов?

– В Москве я уже засвечен, ну так получилось, вот и отправили меня за линию фронта с заданием, товарищ капитан.

– И что за задание, или это секрет?

– Да нет, конечно, какие от вас секреты. Мне поручено отобрать бойцов прибалтийского происхождения, ну, латышей, эстонцев, литовцев и других уроженцев Прибалтики, и готовить из них партизанский отряд. Потом, по мере готовности, особенно политической, мы должны пойти в наши края, поднимать народ против немецких захватчиков.

– А что, больше некому? Круминьш, по ходу, самый умный да талантливый?

– Нет, на местах уже работают люди, готовят подполье, а мы будем ударной группой, все-таки обученные красноармейцы, с опытом боев и с опытом партизанской войны.

– Ну и почему ты до сих пор молчал?

– Так я по прибытии доложился Елисееву, а вы сперва заняты были, потом этот Польский поход, как бы не до этого было. Но могу (да и должен) показать вам копию приказа. – И протягивает латыш мне бумагу. Действительно, парень назначается для отбора прибалтов самим Берией, ну что скажешь… Мне приказано содействовать ему в отборе ребят прибалтийского происхождения, хорошо, что не подчинили этому адреналиноману.

– И много уже отобрал?

– Да нет, товарищ капитан, не много. Пока приглядываюсь, есть хорошие ребята: Межелайтис, Мажулис, Полявичюс, Холниньш, Ваганас, Зигелис, Поцюс, Кажмерис, Мялксо, Вярмис и другие, так что пока приглядываюсь.

– Ну, понятно, если что, обращайся, конечно, дело нужное, надо прибалтов поднимать против немцев. Ладно, иди отдыхай, ну, или дела свои делай.

К тому времени работы окончены, только немецкие (и не очень немецкие) ремонтники доделывают тюнинг и ремонт танков (тюнинг БТ и ремонт Т-II и Т-IV) с велосипедами, ну и ребята отдыхают, часа через три выйдем в дорогу, чтобы затемно шандарахнуть противника. Я уже наспался и потому иду в цеха, посмотреть, как там идут дела. Там шипит автоген, ослепляет электросварка и вдаряет по ушам грохот кувалды. И тут вижу какую-то хрень: выезжает Т-34, и сзади у него на жесткой сцепке что-то типа кузова от ЗИЛа-зерновоза.

– А что это за бронезерновоз? – спрашиваю у пробегавшего мимо механика Сидорцева. – Вы что, решили помочь в уборке зерновых и это «мирный советский трактор»?

– Да нет, товарищ капитан, это для пехоты. Танк идет в прорыв, сзади в бронекузове едут стрелки. Ну, чтобы гранатометчиков фрицевских отстреливать. В нем бойницы есть, еще планируем по бокам турели сделать для немецкого пулемета. Фрицам мало не покажется.

Стою, разинув рот, вот ганомаг всем ганомагам ганомаг.

– Сидорцев, а из чего вы это сделали?

– Как из чего? Из ЗИС-12[231], на нем в РККА возили прожектора на аэродроме, фашисты захватили, прожектор отодрали-выкинули и возили свое поганое добро. А мы этому делу кабину отрезали да приделали обрубок к «тридцатьчетверке». Потом по бокам и сзади пришпандорили бронелисты. Правда, броня всего 20 мм, но больше-то и не надо, спереди «тридцатьчетверка» прикроет. Да в кузов снаряды могут попасть лишь под острейшим углом или осколки и пули. Вот от них и защитит борт.

– А если танк подобьют, в бою бойцы будут через борт переваливаться? Это же верная смерть.

– Так и об этом подумали: задний борт откидывается, причем засовы расположены внутри. Когда бойцам надо, борт откинут и попрыгают на землю.

Немного ошарашенный придавившей меня креатив-информацией, иду дальше по цехам.

Часть ремонтников наваривают электросваркой заплату на Т-III (отметка от нечипоренковцев, автограф фашистам), остальные доваривают автогеном экранировку на последний БТ. Прибылова нет, наверно спит, бедняга, работой руководят Ержан и помощник Прибылова младший воентехник Хлебников. Выгоняю Абдиева, пусть спит бронеказах, все-таки под утро от него требуется свежая голова, чтобы командовать. Болтаем с Хлебниковым, с рассудительным волжанином из Сталинграда, ему на вид лет двадцать пять, невысокий, средней комплекции, овальное лицо с особой приметой, брови светло-соломенного цвета.

– Как величать вас, товарищ младший воентехник?

– Василий Парфенович, товарищ комдив.

– Давай на «ты», Василий, как думаешь, долго еще тут работать?

– Нет, товарищ капитан, основная работа уже сделана, немецкие подбитые танки починили, в одном сменили мотор, у остальных разрушения послабее. Наши били с боков, и в основном поражены экипажи, побиты и танки, конечно, но не так капитально. В полевых условиях нам бы эти танки чинить неделю, если не больше. А тут завод, все необходимое под рукой, плюс большое количество квалифицированных специалистов. Наши пленные и немцы, вдобавок ко всему Прибылов привлек поляков, денег-то у побитых немцев, да и здесь на заводе взяли много, вот и платим им. Еще четыре бронеприцепа для пехоты сделали, будет чем прикрыть танки от фашистской пехоты в бою.

– Да, Прибылов голова, – говорю я тоном ильфопетровских «Пикейных жилетов»[232].

– Да и вообще эти пробоины сбоку танков не очень мешают ему воевать, но может залететь шальная пуля или осколок, потому и завариваем.

– Ну что ж, молодцы, благодарю за службу, товарищ младший воентехник.

За это время, заварив пробоину от снаряда пушки 20к (то ли с БТ, то ли Т-26 угостили), ремонтники выгнали во двор «трешку», и на ее место Т-34 (тот, что бронеприцеп вытаскивал) притащил Т-IV. «Четверку» тоже угостили сбоку, еще и два катка вместе с гусеницей перебиты, это наш танкшрапфугас постарался. Вроде огромная страшная боевая машина, а сделанный из отходов девайс прибыловского изобретения остановил танк, потом еще кто-то вбок добавил снаряд «сорокапятки» (то ли ПТО, то ли 20К), и экипаж (кто выжил) предпринял большие шаги в противоположном от танка направлении (или мирно валялись рядом). Может, пулеметы и там им покоя не дали? Но это уже их проблема, война есть война, и не мы первыми начали.

Сижу, никого не трогаю, вдруг подходит Семенов:

– Ну что, капитан, тяжела шапка Мономаха?

Видимо, меня сморило, и я спросонья отвечаю невпопад:

– Да так себе папаха… Что, кто, где? Игорь Романович, что случилось?

– Да ничего не случилось. Ты чего какой-то притормаживающий, сморило, что ли? – говорит мне этот экстрасенс-убивец из эНКаГэБэ.

– Я хотел с тобой поговорить об атаке на станцию, накроем ее, немцам на нашем направлении хана настанет. Последняя нитка снабжения прервется, придется Федьке (который теле-фон Бок) со своими архаровцами перейти на подножный корм, изображать из себя коней монгольских. Потому надо к этому делу серьезно подойти, небитых немцев не осталось, все, амба, немцы теперь битые и ученые стали. Мне кажется, мы сегодня выбили последних лопухов из гитлеровской армии, впредь так легко, как сегодня, уже не будет. Мы, конечно, всесторонне подготовились, но сразу скажу: командовали с той стороны очень плохо.

– Почему? Вроде это ты, Романыч, всякого непотребства понарасставлял у них на дороге, а немцы как немцы были.

– А чего тогда Красная Армия катится колбаской по Малой Спасской? Ты, Виталя, переоцениваешь нас и недооцениваешь фрицев, а это вояки еще те. Сегодня они наступали без огонька, и у меня три объяснения этому. Первое: они не знали наше количество, то есть знали, но прохлопали пехоту, ну и опсищуков. Они же ночью пришли и до того в боях не участвовали, а нас немчура срисовала давно, до самого последнего солдатика, ну, этого хромого хохла, как его там, Регонько. Так вот, если бы не пехота, нас бы сегодня просто скушали бы. А так не хватило сил. Второе: они попались на мою удочку, на ложные позиции и маскировку, я бы на такое не попался. И третье, не до нас немцам, не до нас, чувствую, крошат они ридну Червоную[233] армию и нас отодвинули пока на второй план. Я бы не полез бы так, нахрапом, разведал бы перед атакой, наловил бы «языков», и только потом сунулся бы. Атака – не оборона, при ней всегда трудней, оборона тоже не сахар, но все равно она легче нападения. Теперь о станции: разбить ее нам надо, причем кровь из носа, и на три дня Федька[234] останется без ЖД сообщения. Кавалерийский наскок а-ля Чингисхан не прокатит, и я надеюсь, ты со мной согласен?

– Да на все сто процентов, что ничего не даст, Игорь Романович, я вот ломал голову, но пока Онищук нам информацию не принесет, мне кажется, думать рано.

– Ну почему, можно придумать шкоду[235]-каверзу и потом уже прикинуть ее на конкретный населенный пункт с его индивидуальными особенностями. Есть что навскидку?

– Да мне давно хочется применить один древний метод, метод Чингисхана, того самого, пусть он был против нас, но воевал-то реально круто?

– Ну, давай, колись гунявенький, что за метод имеешь в виду?

– Ну, выкликаем роту добровольцев, они нападают на предместья станции, наводят шороху и драпают, как только немцы отпор дают, быстро и успешно. А мы ждем, рассредоточившись, половина с одной стороны станции, половина делает засаду, на дороге к Прошкуву, по которой будут наши застрельщики отступать. Ну и немцы должны пустится в погоню за краснозвездыми «грубиянами», а тут их встретят злые ребятки. И устроят фашистам поголовное изнасилование со всеобщим летальным исходом. Это идея Машутки моей, это она книжек о злых татаровьях начиталась. Автор то ли Ян какой-то, то ли Хан.

– Ну, понятно, идейка, скажем, неплохая, тем более Чингизкой не раз испробованная, ну, значит, подождем от Петьки разведданных и, расплантовав, что и как, пойдем вперед.

Тут и на ловца зверь побежал, то есть на нас Зворыкин набежал с радиограммой. А она ж на армянском, так Зворыкин, оказывается, не поленился, сбегал к Ашоту, и тот на обороте «гумажки» русифицировал радиограмму:

«На станции батальон из охранной дивизии, кроме того, взвод танков БТ и Т-26. Также на станции имеется рота украинских националистов, ждем распоряжений. Онищук».

– Зворыкин, ответь Онищуку, чтобы наблюдал и собирал информацию и ничего не предпринимал, ясно?

– Так точно, товарищ командир, ну я тогда к Ашоту, чтобы он зашифровал.

– Беги, Гена, беги. – И радист бегом рванул от нас.

– Ну что скажешь, Романыч?

– Норма, на роту застрельщиков немцы кинут не менее двух рот, так что от четырех рот врага на станции останутся две роты, уже намного легче. Предлагаю кавалерию тоже пустить с какой-нибудь третьей стороны на станцию, чтобы переполоху было побольше. А еще можно летунов вызвать, чтобы они помассажировали станцию.

– Нет, Романыч, летунов пока трогать не след, справимся своими силами, нас больше, да и ребята не просто обстрелянные, а боевые терминаторы. А вызов летунов – это расход горючего и бомб, пока они у нас невосполнимы.

– Тоже верно, и когда планируешь начать операцию? Кстати, чегоминаторы? Это ты опять на своем древнеузбекском?[236]

– Ну, я думаю, сегодня отдыхаем, уж потом, часов в десять ночи, поднимаемся и выдвигаемся к станции. Пока доедем, пока то да се, пройдет часа три, значит, в два часа ночи (они же утра) роту застрельщиков кинем на станцию, парни должны навести марафет и сделать ножки. Ну, чтобы немцы потом протянули ножки, бесповоротно, навеки, во веки вечные, аминь на фиг. Кстати, Онищук, ну который ваш однополчанин из Испании, говорит, в тридцати километрах аэродром есть, с него в ту ночь (22 июня) фашисты нас бомбили. Может, отправим группу заплатить по счетам, ну, РККА не любит долгов, вот пусть штуки три танков со взводом бойцов точку поутюжат, аэродром же тыловой и охраняется взводом охраны. Вот наших там и должно хватить, да еще ночью, да врасплох.

– Ну почему бы нет, капитан, почему бы нет, только на всякий случай броневика два добавь и «косилку». А насчет станции, пока засада кончает с преследователями, удар нанести должна первая ударная группа, шум второго удара символизирует эскадрон Бондаренко. А засадники, раскокав попавших на чингисхановский развод нацистов, врываются на станцию с третьей стороны. Быстро превращаем станцию в бледное воспоминание о станции и уходим на Родину. Ребятки, что напали на аэродром, прямо должны выдвигаться на мост у Навалок (местечко так обзывается, у них тут так принято, Сувалки/Навалки).

– Товарищ майор, а вдруг не успеем к утру мост взять, нас же противник в клещи возьмет.

– А мы к мосту заранее Хельмута с ребятками пошлем, пусть возьмут его тепленьким и сторожат. Передай Хельмуту СДшные жетоны (у нас в архиве штук пять есть), пусть он сыграет какую-либо СДшную инсценировку.

– А это мысль, Романыч, – заключаю я фантазии Романыча и вижу, что рядом давно уши греет какой-то лейтенант из новых.

– Слышь, чудо, ты кто такой? И почему к начальству без доклада?

– Виноват, товарищ командир дивизии, младший лейтенант Великов Дмитрий.

– Так, ты знаешь, младший лейтенант Великов, как называется, когда красноармеец подслушивает служебные разговоры своего командования? Это называется как минимум трибунал.

– Виноват, просто я не решился перебивать, товарищи командиры.

– А че те надо было, че пришел-то?

– Так я хотел попросить оставить меня с группой Вахаева, прикрывать отход основной группы.

– Ну, так проси, чего стоишь?

– Теперь хочу попроситься в группу застрельщиков.

– Слышь, Великов, ты, часом, не отмечаешь семь пятниц на неделе? То ты в прикрытие хотел, теперь в застрельщики тебя потянуло, ты уж определись, младлей. Может, ты сейчас в папы римские захочешь, а через час в короли Английские? Давай, загадывай, я же рыбка золотая.

– Да, товарищ командир дивизии, если вы не против, то я бы хотел в группу застрельщиков, интересно попробовать.

– Ну, посмотрим, все, младлей, иди отдыхать. – И мы с Семеновым тоже разошлись отдыхать, посплю-ка я несколько часиков. Пошел в конуру у цеха и завалился спать, благо там уже была Бусинка, набивала опустошенный диск своего ППД патронами, и я ей помог. Не патронами диск набивать, а, так сказать, скоротать досуг ее, а потом спали…


Глава XI
«Ночной бой»

27–28 июля (ночь – утро) 1941 года, где-то в Польше

(в 50–100 км от границы СССР).


Никто меня не будил, проснулся сам, самостоятельно, ну не Штирлиц, конечно, но, когда надо, просыпаюсь. Так вот, выхожу из конуры (Аню оставил досыпать), навстречу ремонтник, прибыловский соратник (Сидорцев который), видимо, меня будить шел. Но, увидев командира, сориентировался и говорит, что ужин готов, после ужина Семенов дал команду к отправке. У, блин, гебье раскомандовалось, хрен с ним. Далеко ходить мне не дали, Прибылов сотоварищи вечеряли, чем боженька послал, ну и меня до кучи пригласили. Трофеев много, потому Машкин назначенец (бурят который Цыбиков) жратвы не жалеет, оттого жрем, как говорится, от пуза (парню в логике не откажешь: чем больше сожрем, тем меньше придется везти).

А ничего фашистов кормят, я даже обертку «Нестле» заметил, буржуины нестлешные, значит, Гитлера снабжали? Все, если вернусь в будущее, то бойкот и эмбарго полное, на фиг, этой компании. Хай им бис, исключительно неевропейскую шоколадки употреблять буду, ну «Россию» самарскую, или «Ляззат» казахский, или свой таджикский «Амири». Оберток этих фирм точно не встретил у фашистов (да и не было их тогда). Поужинав, бойцы расходятся, надо ж отуалетится, три часа дороги предстоит (это механизированным и лошадистам, пехтуре до утра топать придется, но им отлить, проблем меньше).

Наступает назначенное время, и вся армада приходит в движение, механизированные, велосипые[237] и лошадированные (или конизированные?), сразу уходим вперед. Вахаевцы, попрощавшись, заваливаются спать (все, кроме дежурящих), пехтура рвет походным маршем за нами, но скоро отстает. Тут же отрывается колонна из трех грузовиков, двух БТ, одного бронеприцепного Т-34 и двух БА. Это Абдиев повел на аэродром наказательно-карательную группу.

Впереди движутся «чисто арийские» части, танки, ганомаги и мотоциклы, наполненные реальными немцами (но уже не фашистами, а бойцами немецкой части РККА, то есть уже НКВД).

А уже за ними двигается остальной обоз, все ротные и батальонные минометы, кроме веломиноносцев, так же как и трофейные зенитки, установленные в кузовах машин. Веломинометы пока не нужны, но пусть пока тренируются возить шайтан-трубы свои и кататься на велосипедах, увешанных минами. Густо облепив железяки в кузовах, так же едут бойцы, при шухере все они, кроме расчетов, должны свалить с машины и не мешать минометчикам шмалять во врага.

Едем, пехоты уже не видно, теперь еще и лошадисты приотстали, но велосипые идут в темпе, к приезду лошадистов мы должны подготовить засаду, и потому, не стесняясь, водители жмут на газ. На довольно хорошей для того времени (и тех двигателей) скорости в 40 км в час приближаемся к окрестностям станции. Дороги безлюдны, ночь все-таки, да и враг боится нас, потому на дорогах КПП не наблюдается. Когда до станции остается час пути, на дороге попался усиленный взвод фельджандармерии, не заморачиваясь на обдуривание, с ходу бьем половых полицаев (простите, полевых) в хвост и гриву (вариант: под хвост и в гриву). Впереди-то идут танки, им взвод жандармов, как против ниндзи щенок чихуахуа. Заговаривают пулеметы и автоматические пушки немецких танков, взвод жандармерии превращается во взвод привидений.

И движение снова возобновляется, мотоциклисты остаются добить раненых и зачистить территорию (ну трофеи там и т. д.), пацаны на байках, так что догонят.

В намеченном для засады месте нас ждет группа Петрухи, как заправские фельджандармы, кстати, видимо, тоже потрепали жандармерию (геноцид пришел, жандармы, к вам). Парни уже разведали окрестности и прикинули, что, где и как делать. Ну, молодцы, принимаем часть бойцов, и техники идут в обход, им придется же нападать с тыла, остальные заняты подготовкой, снова пришел Великов, двойственный младлей, он, видимо, решил довести меня до белого каления, опять просится в застрельщики. Ну и хрен с ним, ведь фиг же отстанет, рибоксидный клей и то легче отлепить. Половину бойцов, как и договаривались, увел к станции Ахундов (правда, у него ни танков, ни косилок), их задача, согласно плану, ударить после «отступления» застрельщиков на территорию Навалок с тыла, обойдя по полям и лесам ночным.

Тут же снимается на ганомагах, мотоциклах и «опеле» группа Хельмута, Хельмут озадачен и, захватив мост, должен послать краткую радиограмму. Радиограмма будет гласить «Опель блиц» при удачном исходе, а в случае неудачи Хельмут должен радировать «Мерседес LG-3000». Думаю, вражеские дешифровщики все затылки расчешут в кровь, но ни за что не угадают, что же значит та или иная радиограмма.

Велосипые минометчики отстали, причем у нас их целая рота, и они относятся к ведомству Гогнидзе, то есть к войскам бога войны. Структуру этой роты придумали Прибылов с Автандилом, жрецом бога войны. Итак, в роте три взвода, в каждом взводе по одному батальонному миномету калибром 82 мм (вообще-то два 82-мм и один немецкий 81-мм миномет) и по два ротных (которые 50-мм). К расчету батальонного миномета относятся командир расчета, второй, третий и четвертый номера расчета. Командир прицеливается и корректирует огонь, второй номер собственно стреляет, третий номер подносит мины, четвертый готовит мины по приказу командира (вышибной заряд нужен же разный). Остальные шесть человек отделения несут охрану, потому как минометчикам не до охраны себя. Почти так же устроено отделение ротных минометов: командир, второй номер и охрана. Потому в отделении два ротных миномета, а во всем взводе три отделения, третье отделение, совместно с охраной минометчиков, это отделение пулевой поддержки. Конечно, это вам не Дуэ со всякими Гудерианами да Мольтке[238], но для диверсионного налета самое оно. Правда, пока их использование не планируется, зато пусть ноги потренируют, а ножки у них с ДВС или с дизелем конкурировать слабоваты, потому отстали.

К атаке на станцию готовится группа застрельщиков, Романыч вызвался сам вести группу, собирают десять грузовиков, косилку, Т-34 с бронеприцепом и два БА. Ребятки собираются, подгоняют амуницию, оружие и ждут команды.

– Ну что, Игорич, счастливо оставаться, что ли? – говорит мне, обнимая, Семенов.

– Да и вам счастливого пути, товарищ майор госбезопасности. Ты это, Романыч, береги себя, как бы, если что случится, меня твое гебье со свету не сжило.

– Даже не надейся, я еще собираюсь Гиммлера повесить на Унтер-ден-Линден и потом жить до ста лет и няньчить внуков своих внуков. Усек, Васек?

– Ладно, с богом, давай, товарищ майор, – прощаюсь я с Семеновым, он вскакивает на подножку машины. Тут сзади кто-то кричит: «Стооооой», и я, и Игорь оборачиваемся, к нам бежит Онищук, его бойцы толкают к нам одетого в форму Вермахта парня.

– Чего тебе, Петр? – спрашиваю я, обернувшись всем корпусом.

– Товарищ капитан, товарищ майор госбезопасности, стойте, важная информация.

– Что еще у тебя? – говорит Семенов, командуя жестом водителю глушить мотор, остальные тоже глушат моторы.

– Как показал этот «язык», товарищ майор, комендант станции оставил на ночь маршевый батальон, то есть теперь на станции два батальона фрицев плюс рота украинцев. Надо что-то менять в плане, товарищи командиры.

– А «язычок» твой показал, где расположился этот батальон?

– Да там же, на станции, в станционных помещениях.

– Любимов, у тя на гаубицах еще боеприпасы есть?

– Да, Романыч, по десятку полтора снарядов для всех трех гаубиц есть.

– А где этот Онищук, который испанец, ми амиго донде эста?[239]

– Эстой акуи, ми команданте[240], – и перед нами появился Онищук «испанец».

– Слушай, Онищук (вздрогнули оба Онищука), как ты думаешь, где нам лучше поставить гаубицы, чтобы ударить по станции, ты же тут вроде местного?

– То есть желательно, чтобы позиция была закрытой?

– Конечно, амиго, и где же расположить нам батарею?

– Двор пана Стародомского – самый лучший вариант, он на окраине, легко войти и легко уйти, да и станцию спокойно достаем.

– Тогда берешь в свое подчинение Полуэктова с гаубицами, кстати, можете и небельверфер взять – и вперед, в гости к пану Стародомскому. И все выполнять, пока готовитесь и ждете, как только начинается стрельба, выстреливаете весь запас – и сюда. Встреча в этой точке. Все ясно?

Накомандовавшись, товарищ майор госбезопасности, архистратиг, сел в грузовик и, пустив вонючий дым от синтетического бензина германского производства, группа ушла вперед. А нам остается только ждать, как отреагирует немец на чингисхановский прикол. Хотя чем лучше немецкие войска войск Хорезмшаха Мухаммеда[241] или войск Мстислава Удатного? Да ничем, те тоже не слабые солдатики были, но Чингисхан переиграл и тех и этих. Блин, надо срочно кого-нибудь послать к Ахундову, чтобы они не ударили во время обстрела. Чуть не забыл и посылаю Петруху на мотоцикле догнать Ахундова и рассказать об изменении планов, тем более рация у него в мотоцикле. Короче, по рации скоординируем момент нападения. Уехал Петруха.

От переживаний захотелось курить, беру сигаретку у курящего рядом бойца, немецкая сигаретка, «Юно» называется. Но это реально не «Кент»-восьмерка, в будущем я курил кентяру, а «Юно» паршивое на кентозаменитель не тянет, но на нет и суда нет, на халяву сойдет и Юно-говно. Тут кто-то рвет у меня изо рта сигарету, опа, это женская фельджандармерия, некий военветврач Бусенко.

– Ты что, снова куришь? – начинает наезд на меня Анюта.

– Прости, милая, я это… как его… ну это… по привычке, – и топчу брошенную наземь Бусинкой сигаретку.

В голову лезут всякие мысли, типа, а вдруг немчура щас порубает, на фиг, наших? Не хотелось бы терять Игоря (и Аню), семипятничного младлея Димку и остальных ребят. И тут начинается далекая и не громкая канонада, но из-за того, что ночь, мы слышим отлично. Это семеновцы напали по заветам степного Наполеона, хотя если сравнивать Наполеона и Чингисхана, то бонапартик намного пожиже старика монгола будет, Темучжин не на острове тюремном умер[242]. Тут к грохоту семеновской летуче-бегучей группы добавляется канонада от гаубиц Полуэктова. Денис, как и договаривались, закинул все снаряды на станцию (метит, конечно, в место ночлега маршбатяка, типа привет из Бреста, образца 22 июня) и замолкает вместе с орудиями, значит, ноги делает.

Тут появляются бондаренковцы, дошли ребятки, но они знают диспозицию и, не останавливаясь, проходят, им в разгар нашего боя необходимо напасть с тыла на станцию, так сказать, огородами. Замыкают строй эскадрона самопальные тачанки Букваренко, то есть Бондаренко реквизировал у немцев и богатых поляков четыре рессорные пролетки (может, двуколки или тупо коляски, я в них, в гужевых повозках, ни хрена не шарю). Установили на свои колымаги два «максима» и два трофейных немецких пулемета (тоже «максимы», но боковая ветвь эволюции, еще в Первую мировую, наверно, кайзерня из них шмаляла). Получилась маневренная огневая точка, против танка и артиллерии, конечно, пшик, зато из пехоты способна нарубить квашеной капусты. А если к артиллерии подобраться вплотную, то пушкарям колбасным тоже мало не покажется. Так что трепещи колбасня, «Букварь» идет со своей мобильной ОПГ (не Организованная Преступная Группа, а Особая Партизанская Группа).

Перестрелка семеновцев не прекращается, звуки стрелкового оружия перемежаются более тяжелыми голосами снарядов или мин. Что-то они так долго, а время идет, пора возвращаться, Романыч, мы заждались на фиг. И реально перестрелка, перемешанная грохотом моторов (как в ерше – пивас с водярой), становится все громче, ну что, паря, начинаем, саперы метнулись ко мне, Смирницкий докладывает, что мышеловка готова.

Не один же Семенов тут самый умный, мы тут со Смирницким тоже подумали и придумали каверзу для немчуры. На пути следования кортежа, сорри колонны, преследующей семеновцев, Смирницкий сотоварищи приготовили аж целых шесть шрапфугасов. Ну и по подлой своей привычке, конечно, на высоте трех метров, да раструбом вниз, под углом 45 градусов.

Идущие впереди улепетывающей колонны застрельщиков грузовики достигли точки кипения, то есть точки инициирования. С достижения семеновцами этой точки инициируется начало нападения на преследователей, и я стреляю красной ракетой в небо, для особо тупых кричу во все горло:

– БЕЕЕЕЕЕЕЕЕЙ ГАДОООООООООВ!

И темнота (мы-то затихарились в темноте) взорвалась огнем, сперва на немцев потоки металлолома вылили шрапфугасы. Пушки, танковые пушки, минометы, пулеметы и остальное стрелковое оружие, начало-конец (каков каламбурчик?) фрицев по рецепту Чингисхана. Самое хреновое при движении колонны – это внезапный обстрел из «зеленки», а если добавить для антуража ночь? И солдаты противника частью спросонья, так что Вермахту мы не завидовали, и единственное, чего нам не хватало, это ПНВ[243], вот десяток ПНВ «спасли бы отца русской демократии»[244].

Чего не скажешь об отцах германско-нацистской демократии, их не спасло бы уже ничего, через секунд пятнадцать абсолютно безнаказного геноцида немцы начали сыпаться со своих таратаек на землю. Ну не все, конечно, а те, что умудрились выжить, и тут наши танки и БА включили фары, а освещенного врага как-то и стрелять легче, ребята снова налегли на спусковые крючки и подобные приспособления. Ну фашики тоже в ответ стреляли, а кому хочется погибнуть за окурок (то есть за понюшку табака), им, беднягам, пришлось стрелять на огонь, в фары и в отблеск пламени на дулах.

Короче, прошло пятнадцать минут, и мы двинулись вперед, сперва, само собой, отодвинули с дороги накрывшиеся гитлеровские транспортюги (особенно жалко было повозок, тьфу, лошадок). Лошадиные фрицы на подводах подошли к касочному разбору (а что вы хотели, тут же война, тут не место штатским шапкам), ну и получили в лоб «стали и огня», еще и ивашинцы на своих танках рванули на них. Кто из гитлеровцев успел, тот скрылся в лесу, кто не успел, тот теперь на том свете.

Все, пора, идем в город, вперед пускаем танки, батареи ПТО ждут нас у станции (а мы идем с тыла). Там они не опасны ахундовцам, у них танков нет, подберутся ползком, или гранатами закидают, или пулеметами посекут. Ну, это на усмотрение братца-азербайджанца, не маленький, майор целый, справится.

Чуть не забыл, надо ж ахундовцам скомандовать наступление:

– Зворыкин, радируй Онищуку: наступление ровно через пятнадцать минут, к тому времени фашисты все рванут в нашу сторону, Ахундову легче станет.

– А что, прямо так по-русски и посылать, товарищ комдив?

– Конечно, просто пошли четыре слова «Азербайджанец, через пятнадцать минут», они сами разберутся.

Колонна вторгается в город, на входе, конечно, КПП стоит, то есть стояло, теперь головешки вперемешку с трупами. Идем стремительно вперед, в нас тоже стреляют, и к каждому узелку сопротивления направляется штурмовая группа. Тут я, конечно, переборщил, просто к точке (дому или толпе), стреляющей в нас, сразу идет наказательная группа товарищей, с ходу поливая свинцовым потоком фашиков. Перевес в автоматическом оружии на ближней дистанции, и ваши не пляшут, господа сосисочники. Правда, и в наших попадают фашисты, но у нас козырь стремительность, и мы идем дальше к станции. На подходе к станции сгружаемся с грузовиков и бегом догоняем танки. Тут вижу, как из проулка нам навстречу выбегает кто-то, его догоняет другой кто-то на лошади, в свете луны блеснула сабля. Аха, бондаренки работают, то есть кавалеристы, за первым всадником из проулков выскакивает целая стая всадников, кричим, что свои (да они ж не тупые и так просекли, кто есть с чем). Двигаемся вперед, перед нами открывается станция, на станции идет нешуточный бой.

Защищающиеся дают красную ракету, блин, немчура чуть не прищучила Ахундова, и с тыла мы бросаемся на нападающих. Стволы поворачиваются в нашу сторону, Полуэктов, конечно, артиллерист от бога, но полусотней гаубичных снарядов, да кинутых наобум батальон не положишь, привет, маршбатяк.

Маршевики, оказывается, были не сильно натренированными, сразу видно, с Западного фронта, потому что яростную атаку русско-нерусской орды не выдержали. А мы наследники Чингисхана, если че! Еще пятнадцать минут – и станция наша. Теперь осталось почистить ее от нацистского дерьма, а то она в нем как бриллиант в грязи. Нет, сегодня к мосту не успеем, то есть этой ночью перенапряг будет.

Посовещавшись с Игорем, Онищуками (испанцем и разведчиком) и Ахундовым, высылаем роту наиболее сильных бойцов с тремя ротными и одним батальонным минометами да с четырьмя «трешками» немецкими к мосту. Как бы очухавшийся противник не накрутил из Хельмута и его бойцов котлеток или сосисок диетических. А рота с минометами да четыре танка – это уже дважды козырный туз.

Тем более скоро к ним присоединятся абдиевцы, ну все, зачистка, назначил Ахундова дежурным – и спа-а-а-а-а-а-ать. Устал, как гимнаст на квадратном шаре, или слон, пытающийся перенести Памир на Монблан. Короче, сильно устал.

Меня нет, я сплю-ю-ю-ю-ю, прям в ганомаге, мне пофиг, я сплю (даже про Анютку забыл, вот я скотина).


Глава XII
«Змиевы валы 2.0»

28 июля (день) 1941 года, где-то в Польше

(в 5–20 км от границы СССР).


Просыпаюсь, потягиваясь и позевывая (челюсть трещЧит аж), выскакиваю из ганомага, кстати, на редкость уродливое произведение сумрачного тевтонского гейния (или гения). У ганомага, сверкая как новенький пятак, стоит Великов (ударение не на Е, а на И).

Кстати, я его вчера во время боя не заметил, он где-то пропадал, может, нарыл чего вкусного, зря ж блестеть не будет.

– Здравия желаю, товарищ капитан, разрешите обратиться!

– Младлей, может, я сперва личико омою, понимаешь ли, некультурно с немытой харей общаться с бравыми младшими лейтенантами.

Младлей хлопает глазами, и, видимо, движения его ресниц и есть разрешение на мордомывство. И я бегу в северо-западном направлении в поисках воды, ну, щобы оросить животворной влагой заспанную мордуленцию, а почему именно в северо-западном, да хрен его знает, сонный же. Натыкаюсь на колодец, у колодца какая-то пани набирает воду, и я терпеливо жду, когда паненка наберет два ведра воды и свалит с горизонта. Пани набрала не спеша воду и ушла, покачивая ведрами и бедрами, то есть бедрами и ведрами, стоп!!! Плевать на шикарные бедра полячки, может, она мне классово чуждая. И вообще Маша! Блин, вот я свинья, теперь рядом Анюта, а я мало того, на польские попки засматриваюсь, так еще и о Маше размечтался.

Закидываю ведро в колодец и вытягиваю, скрипя цепью, затем ставлю ведро на бортик колодца и начинаю омовение. А с полотенцем засада, их нет у меня, и, омыв лицо и руки, пытаюсь осушиться по-собачьи, и от меня во все стороны (кроме колодца) летят веселые брызги. Все, я готов, как говорится, и к труду, и к обороне, ну, конечно, больше всего я готов к завтраку. Вдруг сзади кто-то как гаркнет:

– Разрешите обратиться, товарищ капитан! – Оборачиваюсь, а это Великов.

– Ну, ты, Великов, прям репей, скотч прямо какой-то, ну говори, чего хотел.

– Мы, товарищ командир, пленили командира 264-й легкопехотной дивизии[245] Вермахта полковника Отто Штирмайера и в довесок к нему коменданта стации майора Генриха Кноблауха.

– Так, так, так, они что, сами к тебе приперлись, мол, милый младлеюшка, заарестуй нас, противных? И вообще, ты завтракал?

– Нет пока, товарищ капитан.

– Ну вот, пошли вместе позавтракаем и поговорим, как ты, поросенок прыткий, смог таких кабанов спеленать.

Нашли мы Цыбикова, и тароватый (щедрый) бурят отвалил нам от своих щедрот две банки сосисок консервированных и банку какой-то каши, он же подогнал чаю и галет. Не пожадничал замзампотыл, а че жадничать, мы ночером захватили станцию, и тут много чего вкусного (даже в гастрономическом смысле слова). Вдруг из ниоткуда возникает Анюта, смотрит на меня осуждающим взглядом (уснул я без нее) и сама сервирует нам стол. Дима начинает рассказ, у Бусинки все готово, и она, вслушиваясь в великовское бормотание, наливая себе эрзац-кофе, присаживается к нам.

Сидим, жрем, а Димон продолжает повествование:

– Товарищ майор госбезопасности мне поручил командовать одним из грузовиков, и как только начали стрелять, войдя на станцию, я приказал водителю отъехать на обочину, притушить фары и постараться въехать задним ходом в лес. Товарищ майор и остальные ребята, постреляв, выехали из города. А мы сидим тихо, затаились. Мимо пролетели фашисты, гонясь за нашими ребятами, вот мы с отделением и решили оставить машину тут и пробраться к центру. И тихо, таясь, пробирались и пробирались, пока не наткнулись на комендатуру, за ней стояло офицерское общежитие. Немцы бегали вокруг, потом вошли уже вы, с других сторон ударили бондаренковцы и ахундовцы, все гитлеровцы побежали отражать нападение. А по ним веломинометчики как вдарят, штук десять 82-мм мин и, наверно, полтора десятка из ротного миномета, немцы и кончились. А мы напали на штаб, там всего-то оказалось отделение охраны, немцы даже комендантский взвод и тыловые службы кинули на оборону станции. Вот мы и взяли под шумок штаб, охрану перестреляли (у нас два автомата и два пулемета, один наш, другой МГ), а в штабе были три офицера комендатуры да полковник с денщиком. То есть можно сказать, что велосипедисты нам этих скворцов, тьфу ты, фашистов тепленькими и подарили.

– А может, парни-минометчики с грузовиков били, почему именно веломинометчики?

– Так они, товарищ капитан, были, я сам видел, подъехали к саду, втащили туда свои минометы и как саданут…

– Понятно, а почему полковник без дивизии своей?

– А я знаю? Мы ж без вас пока не допрашивали.

– Ну, ты кадр, товарищ младший лейтенант.

– Какой такой кадр, товарищ капитан?

– Помнишь, товарищ Сталин сказал: «Кадры решают все»? Вот про таких удальцов, как ты, он и сказал. Ладно, поели, и хватит, пошли допрашивать немчуру, к нам впервые целый комдив попался, растем, ребятки. Веди к своему оберсту.

И я пошел за Дмитрием, он привел меня к какому-то пакгаузу, мол, здесь полковник (и майор тоже), с Аней, причем так и не поговорили. Я предложил ей пойти с нами, а она, не произнося ни слова, просто покачала головой, обиделась, видимо, или просекла мои тоскования по Маше.

Вхожу в какую-то комнату, ведомый Ариадной, со званием младшего лейтенанта (хотя больше подходит Сусанин, все-таки дядь Ваня русский был, да и в Польше мы, заводил он не туда, куда надо).

На стульях у стены сидят три особи (или особы? а какая разница, фашисты же) в форме Вермахта, значит, один полковник, другой майор, а третий, по бегающим глазкам, денщик наверно.

– Великов, ты по-немецки хорошо говоришь?

– Нет, вообще не говорю.

– А как мы, по-твоему, будем с немчурой общаться, может, они в узбекском секут или, может, по-таджикски?

– Понял, – и младлей поскакал искать Артура. И за несколько мгновений ок (очей?) прискакал обратно с Круминьшем под мышкой, мол, получай толмача.

– Здравия желаю, товарищ капитан.

– И тебе не болеть, Артур, ну что, пообщаемся с твоими товарищами?

И тут Артур затараторил с третьим немцем (представьте себе, с денщиком), тот чего-то негодовал, чуть ли не кричал на Артура, офигеть, почему? Латыш что, немцу денег должен? Или жену этого арийца Круминьш попользовал?

– Артур, чего он орет, как недорезанная свинья?

– Вы бы знали, товарищ капитан, кто это, вы бы и не так кричали.

– Ну-ка давай подробней, я тебе не колдун, для меня что мысли читать, что по-немецки говорить. Все одно минус бесконечность.

– Так это начальник местного Абвера гауптман Густав Кранке, бывший мой командир, прошу любить и жаловать. Да он и по-русски может говорить.

– Мистер Кранке, гуд монинг, ай глед ту си ю (ну не знаю я немецкого, и лицом в грязь нельзя ударить перед фашистом, для меня что немецкий, что наглицкий, один фиг – буржуинские).

– Господин русский офицер, у меня направление работы Россия, потому я английский знаю не так хорошо, как русский, давайте на русском.

– Ну, на русском так на русском, только я не русский офицер. Я командир Красной Армии, капитан РККА Любимов Виталий Игоревич. Думаю, наш Елисеев очень рад будет поговорить с вами, вы, наверно, сами понимаете, что полковника с майором я хоть щас могу расстрелять. Но вот вы очень вкусный трофей, и вас мы будем колоть до победного конца.

– Исходя из Женевской конвенции и принципов гуманности, господин капитан, вы не смеете меня «колоть».

– Опа, какой прыткий и какой начитанный, вам материалы Нюрнбергского трибунала не огласить?

– Что за Нюрнбергский трибунал? Не понял вас, господин Любимов.

– Во-первых, я ТОВАРИЩ капитан, во-вторых, мы не регулярная часть РККА, мы ПАРТИЗАНЫ, и потому мы плевали/чихали (и еще кое-чего, но тут нельзя это написать, ну на чем именно я видел и на чем именно вертел эти конвенции) на Женевскую конвенцию (а также на Гаагскую и все остальные). Кроме того, какое вы имеете право говорить о конвенции, ваша страна БЕЗ ОБЪЯВЛЕНИЯ войны напала на нас и вероломно БОМБИЛА наши города, причем бомбили и гражданских лиц. Да и конвенции вы, товарищи фашисты и немцы-перцы-колбасы, ни хрена не соблюдаете ни одну. Так что лично для меня и для наших бойцов вы всего ЛИШЬ БЕШЕНЫЕ СОБАКИ, которых надо ИСТРЕБЛЯТЬ. Кстати, Артурас, переведи и этим красавчикам мои слова, я думаю, им будет интересно.

Артур стал переводить, и в речи его послышались такие обороты, как «херр оберст».

– Артурыч, че за дела? Ты че этих херов обзываешь херрами, они для нас НЕ ГОСПОДА и ими НИКОГДА НЕ БУДУТ. Обращайся к ним просто по фамилиям или по званиям, и плевать на вежливое обращение, и ваще к ним на «ты». Мы не рабы, рабы не мы, понял?

Дальше в речи Артурчика, херов, уже не наблюдалось, и, закончив переводить, он посмотрел выжидательно на меня, мол, что дальше?

– Поэтому ЛЮБОЕ сопротивление, ЛЮБОЕ нарушение, ЛЮБОЙ отказ нами будет наказываться одинаково: казнью через повешение! Мы у вас научились, правда, вы не всегда вешали, иногда и стреляли, и таки газовые камеры любите, Зою вон повесили, суки. (Черт, Зою Космодемьянскую немцы убили вроде позже.)

При этом у меня лицо было кровожадное, как у воображаемого эмира Тимура при приказе срубить сотню тысяч голов и построить башню. На фрицев подействовало, глазки стали беспокойными и дыхание аритмичным, даже немного завоняло углеводородами (или сероводородами?).

А когда мои слова немцам перевел Артур, так они еще больше увяли, только воинственный полковник стал чего-то трындеть, и Артур начал перевод в обратную сторону.

– Я полковник доблестного Вермахта и не позволю разговаривать со мной таким образом подлому унтерменшу, русской свинье, приказываю всем вам сдать оружие и признать победоносную германскую власть.

Пока Артур переводил, я молчал, а тут сразу всосал смысл речи немчика и чисто инстинктивно шарахнул немца в лицо сапогом (ногой то есть, а на ней же сапог). Правда, мысленно, в реальности не имею я права пинать это арийское быдло.

Тут в окно вижу проходящего мимо по своим делам Йигитали, стучу в окно, и парень, заметив меня, останавливается. Знаками показываю на дверь. И дверь, скрипнув, пропускает потомка Чингисхана (реально, конечно, это не так, но внешне еще как так). И по-узбекски говорю ему:

– Укам бу онасини эмагурлар хеч гапиришни хохламаяпти. Бир куркитиб куинглар чавандозлар орасига олиб бориб. Салгина булса хам акл кирсин, итваччаларга. Айникса мана бу хуппа семиз молбашарасига[246].

При этом указываю на хера полковника.

Йигитали обучен как надо, потому, вытащив свой кривобокий меч-ятаган, взмахивает и на плохом русском (тоже спецом) говорит:

– Хади впирет сука немис, хади я тувой мама рот таптал, и твой дом, труба шатал.

Еще взмах сабли-катаны, и фуражка с высокой тульей, принадлежащая полковнику, безнадежно испорчена, как и настроение с высокомерием оберста. Потому что устрашающий клинок промелькнул в сантиметре от хера Штирмайера, то есть не от хера этого херра, а от херра, тьфу, запутался.

В напутствие говорю нашему псевдочингизиду:

– Булар бизни узига кул килар экан, бизлар иккинчи навли одам экан, укам[247].

Йигитали не заставляет себя долго ждать и отвешивает мощного поджопника херру Штирмайеру, приговаривая:

– Ти сам у мене раб будишь немис-собака, я всю Гирманию таптат буду, ми не унтерменш, ми саветски щеловек, а кито унтерменшь, ти сичас узнаишь СУКА! Я твой мама карават шатал!

Выходим из пакгауза и направляемся к центру, ну, где ганомаг стоит, мой ночной приют, там Семенов с Прибыловым да товарищ Бусенко с Цыбиковым стоят, активно о чем-то переговариваясь, тут же стоит и Ахундов, но молчит, взгляд его устремлен, по-моему, в прошлое.

– Ну что, товарищи командиры? Какие планы?

– Товарищ капитан, все необходимые грузы уже погружены в машины и телеги, все, что не поместилось, оставляем, – докладывает Цыбиков.

– Как оставляем, зачем? Может, лучше сжечь?

– Расслабься, капитан, – говорит Семенов. – Все, что можно было, разрешили забрать полякам, само собой, классово близким, беднякам местным. Остальное Прибылов заминировал, да и людей предупредили, что будем взрывать, держитесь, мол, подальше.

– Ну, это лучше. Кстати, товарищи командиры, наш младшой поймал майора, полковника и начальника местного Абвера, как его отблагодарим за это?

– Да ты что, полковника видел, майора тоже, а абверовца где надыбали? – удивляется майор госбезопасности.

– Так мы его не дыбали, он сам объявился, притаился, сука, под видом денщика полковничьего, а Артурчик его и распознал. Артура, оказывается, данный капитан и закидывал к нам до войны.

– Так молодчага младшой, надо его к награде представить, – говорит Семенов.

– Фиг вам, товарищ майор госбезопасности, по товарищу Великову плачет трибунал, ведь он вместо выполнения приказа занялся самодеятельностью. И это есть нарушение Устава РККА. И я лично его накажу, потому что если каждый командир будет своевольничать, то немцы дойдут до Тихого океана.

– Слышь, Виталька, успокойся, не ругай парня и вообще отдай его мне, парень умен и инициативен и пригодится для диверсий. Давай я его подучу, и, когда улечу в Центр, у тя будет готовый начальник диверсионного отряда, они в связке с Выкваном таких тут дел наделают, – адвокатствует Игорь Романович.

– Ладно, черт с вами, победителей не судят, но младший лейтенант Великов, еще один раз ты будешь вольно трактовать приказ и играть в Запорожскую Сечь, или лично расстреляю, или сошлю, на фиг, в Центр. Понятно, махновый махровец?

– Так точно, товарищ капитан! – И Великов скрылся с глаз, радуясь, что легко отделался.

– Слышь, кобелина, я сейчас тебя ругать буду.

– Что? Романыч, ты это мне? Ругать? За что?

– За то, что ты кобелируешь чище мартовского кота. Чем тебя Маша не устраивала? – Семенов катит на меня моральную бочку.

– Ты про что, Маша всем хороша, и с каких пор Романыч в монахи записался, не ты ли в Гвадалахаре с анархисткой по Кармен Боабдилья романы крутил?

– Я тогда не женат был.

– Так и я не женат, и вообще, про что ты, товарищ майор?

– Как про что? Натешился, понимаешь ли, с Марией, теперь активно прыгаешь на Анну, что думаешь, ты самый умный, а вокруг глупые глухие слепцы? Уже третью ночь замечаю, как вы уединяетесь. Нет, дело, конечно, твое, законы СССР не запрещают кобелировать, но что подумает Маша, если узнает? А если твои бабы сцепятся? Это не мужики, они в уединенное место не пойдут выяснять отношения, они сразу лапами в космы лезут. И каково потом будет состояние бойцов, что они будут о своем комдиве думать?

– Романыч, тебе не понять, люблю я их обеих, причем это началось не вчера и не месяц назад, этим отношениям годы. Причем первая была Бусинка, Маша появилась потом. И каким-то образом обе оказались тут? Что мне делать? И расстаться ни с одной не могу, люблю и Маню, и Аню.

– Тогда эмигрируй в Турцию, прими ислам, вызови обеих и живи там. У нас многоженство не принято, но в любом случае приведи свои отношения в порядок. График составь, что ли, с Аней по четным дням, с Маней по нечетным, – откровенно издевается Семенов.

– Да пошел ты, – огрызаюсь я и отхожу, тут приходит помощь. Это Йигитали с еще одним парнем ведут бывшего херра оберста. У Штирмайера разорван китель, испачканы брюки и морда лица напоминает рожу хари, то есть пельмени в Забайкалье куда красивей и симметричней.

– Командир ака, немис хаммасини айтаман, айбларимни англадим деди, мана олиб келдик[248].

– Ну что, Артур, Йигитали говорит, оберст спустился с небес на землю, обещает петь, как Нина Русланова, послушаем, или тебе Утесов больше нравится?

– Конечно, товарищ капитан, по его внешности видно, что он сейчас согласен и на Беломорканал простым каналармейцем, и рыть будет канал от Белого моря аж к Южно-Китайскому, – хвастает знанием гулаговских реалий Прибылов.

– Где находится ваша дивизия?

Немец, булькая и вздыхая, начинает отвечать, Артур переводит:

– Я только назначен командовать дивизией, командира дивизии убили русские, и меня послали его заменить, дивизия находится в районе Минска.

– Чем и где командовали до того?

– Командовал полком моторизованной дивизии во время Дюнкерка, затем был тяжело ранен при налете английской авиации, получил Железный крест и звание полковника, после временно не командовал, был на излечении. И вот теперь меня вызвали и отправили командовать 264-й легкопехотной дивизией. Но я до нее не доехал.

– Выбирайте: или расстрел, или отправим вас в тыл, в советский лагерь для военнопленных.

– У меня дети, и я хотел бы жить, пусть лагерь, тем более я в войне против СССР участия не принимал, и даже пойман на территории Польши, надеюсь, ваш суд будет ко мне справедлив.

– Хорошо, Йигитали, гони его и веди к нам абверовца, посмотрим, как он споет, надеюсь, по части пения заткнет за пояс полковника.

«Чингизид» увел полковника, а я обратился к Семенову:

– Игорь Романович, что скажешь, не слишком ли мы жестоко с фашистами?

– А ты что хотел, с врагом сантименты разводить, может, его в перины укутать, кофеями поить и холить и лелеять? Нет, ты бы его Ахундову отдал, тот бы немчика так отхолил и так отлелеял бы, что Штирмайер грешникам в аду позавидовал бы, если бы от пола обратно отскребся.

– Согласен, скорей всего, после ахундовской обработки от немца не осталось бы ни рожек ни ножек, да и остатки фашиста пришлось бы потом от земли отскребывать. И знаешь, Романыч, я бы Ахундова за это не осудил. Зная, что он пережил, я бы, наверно, ни слова не сказал бы.

– Ты мне зубы не заговаривай, последыш Дона Жуана, ты лучше разберись со своим гаремом. Бабы – опасные существа, живут на эмоциях, и, поддавшись им, можно делов натворить. А вокруг война. Вот разозлится твоя Анюта и постреляет тебя из ППД, тебя, пожалуй, не особо жалко, нечего кобелировать было, а пули-то могут и в других попасть, чай, в магазине у ППД не один десяток пуль.

– Слышь, Романыч, че пристал, как репейник к хвосту бродячей собаки, говорю же, сам разберусь. Просто пойми, эта ситуации не первый год идет, и разом ее не разрубить, не гордиев, понимаешь ли, узел. Сам же говоришь, что бабы опасны, вот я и думаю, как бы выйти из сложившихся обстоятельств.

– Нет, дело, конечно, твое, сожительствуй, конечно, хоть с десятком, главное, чтобы потом не было «мучительно плохо за бесцельно прожитую жизнь»[249], понял?

– Понял я тебя, Игорь Романыч, сам давно о том думаю, но пока никак.

Пока мы болтали с Семеновым, «чингизид» привел крынку, то есть Кранке, чего-то Йигитали как-то сурово с ним поступил. Крынка идет, обливаясь кровью.

– Йигит сен нима килдинг, мен сал узига келтиргин деган эдим, сен кариб улдирибсану[250].

– Командир-ака, у узича мен олий одаму, сенлар кул деди. Ичига берсам, ужарлик киламан деди, аммо чупонга карши немис нима кила олади, сал тарбияладимда[251].

– Подожди, Йигитали. Ну что, Романыч, мне кажется, клиент готов к ГТО, поговорим?

– Салам, херр Кранке, ну что, отведали кулаков унтерменша? Куда ж вы, интеллигент, на пастуха-то полезли, пастухи в горах на волков с одним ножом ходят, а вы против волка жидковаты. Кстати, за причиненные вам неудобства со стороны «азиата» НЕ приношу извинений, а будете кочевряжиться, вообще отдам ему на съедение. Задача ясна? Теперь будем общаться.

– Да понял я, объясните только, что значит «кочевряжиться»?

– Вы тут не для изучения русской филологии, херр гаумптман, вы тут пленный и отвечать будете на мои вопросы, вам ясно?

Утирая кровь, текущую из носа и вообще с лица (Йигитали кровожаден), Кранке издал звук, похожий на хрюкание, и ответил:

– Jawohl.

– Что знают о нашем подразделении и рейде в вашем ведомстве?

– Ну, что Сталин забросил в тыл Вермахта монголо-большевистских головорезов с целью диверсий и саботажа на коммуникациях Вермахта. Численность около батальона при поддержке двух танковых рот, должны переправиться на свою сторону через мост, который уже захвачен вашими головорезами из ОГПУ (хрена тебе, Хельмут как раз немец, и сюда его привел Вермахт). Но за мостом вас ждет засада, командование стянуло все войска из округи, и почти дивизия со всем тяжелым вооружением, при поддержке авиации, ударит на вас при прорыве. Так что я долго в плену не задержусь, товарищи!

– Все, Йигитали, забери херра Кранке и запри всех пленных. Где Онищук, кстати?

«Чингизид» увел абверовца, и я посылаю Артура собрать весь комсостав, скоро по одному собираются товарищи командиры.

И как только появляется Онищук, я наезжаю на него:

– Товарищ командир разведки, какова обстановка за мостом?

– Ну, если честно, не знаю, я занимался с пленными украинцами, одураченными Бандерой.

– А вы у нас, товарищ старший лейтенант, обязаны заниматься фильтровкой пленных или разведкой?

– Слушаюсь, товарищ капитан, сейчас же займемся разведкой.

– Отставить, Онищук, без тебя все разведали, на том берегу немцы нас ждут, численностью до дивизии, да еще с тяжелым вооружением, и авиация когда надо подлетит. Если бы мы сунулись на тот берег, то от нашей дивизии немцы ничего не оставили. Еще раз, товарищ Онищук, вы вместо своих ПРЯМЫХ ОБЯЗАННОСТЕЙ займетесь работой других лиц, арестую и передам в трибунал, помнишь ухлопанного полковника? (Это я про то, как разведуны самовольно напали на конвой немцев и нарвались на роту фашистов, про бой в разрушенном дворце.)

– Виноват, товарищ капитан, помню.

Все командиры, кроме отсутствующих, расселись кругом под деревом, и я начал:

– Как я уже сказал, товарищи, за рекой на территории родной Белоруссии нас ждет смерть, у нас не хватит сил прорвать засаду противника и уйти от преследования, потому объявляю обсуждение: что делать? Геройски погибнуть или попробовать ускользнуть?

Руку поднял майор ГБ Семенов, я ему махнул, давай, мол, Игорь, и тот начал:

– Товарищи красные командиры, как сказал капитан Любимов, у нас есть два выхода: погибнуть геройски и уйти от врага. Если мы геройски погибнем, то мы с собой унесем эту вражескую почти дивизию, и у врага станет на одну дивизию меньше. Как раз этой дивизии врагу может не хватить при решающем сражении, и мы своими жизнями поможем нашей Родине. Теперь второй вариант: мы уйдем и переправимся в другом месте, в результате эта дивизия у немцев останется. Но мы сохраним нашу часть и сможем и далее продолжать диверсии и саботаж, разведку и разжигание партизанской борьбы в тылу врага. И если сейчас на нас отвлечена одна дивизия, то, активизировав свою деятельность, мы сможем оттянуть на себя две, три или десять дивизий. Но на это нужно время. У меня все, товарищи.

Руку поднимает Хлебников, это который помощник Прибылова, и после моего разрешающего жеста начинает:

– Товарищи, а почему бы нам не объединить оба действия, группу прикрытия отправить в бой, на демонстративный прорыв, а остальные под шумок уйдут.

И тут начался галдеж, сторонники предложения Хлебникова начали спор с противниками, пришлось Семенову крикнуть:

– Отставить! Высказываемся по одному. Что предлагаете вы, майор Ахундов?

– Товарищи, предлагаю доверить командование отвлекающей группой мне – мне терять нечего.

– Товарищ майор, СССР вас воспитывал, учил, готовил из вас майора, и вы предлагаете погибнуть здесь? А где мы возьмем другого майора? Кто будет командовать вашим полком? Тем более майор вы боевой! Ладно вы, а те бойцы, кто останется с вами, что мы скажем их родным, их детям и матерям? – Это Легостаев не выдержал. А казалось бы, гебнюк гебнюком… однако!

Хлопаю в ладоши (ну ни колокольчика у меня, ни стакана с ложечкой), товарищи командиры замолкают, и я говорю:

– Товарищи, давайте все-таки обсуждать, что нам делать и как, а не то, кто хочет погибнуть или кто гибели недостоин!

Робко руку поднимает Полуэктов. И как же Денис, да без артиллерийских предложений?

– Товарищи командиры, предлагаю на позиции гитлеровцев не нападать, но нанести огневой удар. Для этого нам необходимо вывести на удар гаубицы, минометы, кроме того, обстрелять противника из танковых орудий через перелесок, классическая стрельба из закрытых позиций. Для усиления вреда от стрельбы танков необходимо из них стрелять навесной, почти мортирной стрельбой, то есть соорудить вал высотой примерно полметра-метр и этим действием увеличить угол возвышения танковых орудий. Танк ведь не гаубица и не мортира, он пушку вверх задрать не может. До начала стрельбы пешие и конные бойцы, повозки и грузовики с грузом уходят. Отправим также веломинометчиков поближе к врагу, но только батальонные минометы, ротными оперировать опасно. И они должны обстрелять позиции немцев с предельного расстояния, таблицы я им рассчитаю. А потом, расстреляв весь имеющийся лишний боезапас, взрываем мост и уходим. Также предлагаю уходить в разных направлениях, скажем, часть идет на север, часть на юг, и пусть враг напрягает мозги, кого сперва ловить.

– Ну, кто и что скажет по этому поводу? – модерирую процесс я.

Руку поднимает Прибылов и начинает:

– Предложение товарища артиллериста более компромиссное, в результате мы и немцев немного покрошим, и попробуем уйти.

Тут раздались выкрики-окрики, и к месту заседания приблизился чеченемец Лечи Вахаев собственной персоной. Сразу, как и положено по Уставу РККА, отдав честь, обратился ко мне:

– Товарищ командир дивизии, группа прикрытия из танкоремонтного завода прибыла в расположение дивизии. Потерь нет, кроме того, противник быстро снялся и исчез в неизвестном направлении, мы, выждав оговоренный срок, прибыли для продолжения службы. По пути нарвались на десяток полицаев, то есть они нарвались на нас, и все. Больше полицаи обещали не нарываться, да и уже при всем желании не смогут, с того света, как и с Дона, выдачи нет.

– Даже так? Значит, и оттуда немцы перевели своих солдат сюда, вот как они дивизию-то набрали, – рассуждает вслух Иванов-Разумник.

– Что решим насчет предложения Полуэктова? Принимаем как руководство к действию и обсуждаем? Или выслушаем другие мнения?

Все командиры одобрили предложение Дениса, и мы решили доработать конкретный план, основанный на его идее.

В результате обсуждений пришли к консенсусу:

Конникам и пехоте передаем ротные минометы (а также веломинометчиков, кроме отделений батальонных минометов) и минометы-лопатки, также еще десять ручных пулеметов (кроме штатных). Это будет весь перечень тяжелого вооружения конно-пехотной части, гужевой обоз идет тоже с ними. Группу назвали группой КП (конно-пехотная), и командует группой КП майор Топорков, их сопровождает как проводник Онищук-испанец. Точка встречи – наша база, на которой остались Машкова (ну, соскучился я…) и другие. И ребята уходят вместе на юг, переправятся, скорей всего, где-нибудь вброд.

Наконец совещание кончилось, и все уходят. Окликнул Петруху:

– А вас, Онищук, я попрошу остаться.

– Слушаюсь, товарищ капитан.

– Ну, кабан украинский, колись, почему вместо разведки ты занимался общением со своими сородичами?

– Товарищ капитан, меня взбесило! Знаешь, кто командует украинцами? Некий Павло Штукарь, бывший поручик австро-венгерской армии, потом был в армии ЗУНР, потом у Петлюры, после этого с неким Евгеном Коновальцем миловался. А потом вместе с немцами пришел, тут фашисты стали отпускать из лагерей военнопленных украинцев, и этот деятель сколотил из таких роту. Я думал, что у него в роте все враги, мы же их теплыми взяли, почти все сдались в плен, а оказывается, нет, враги не все, даже не большинство. Я даже односельчанина встретил, Авксентий Халабуда, на соседней улице жил, под Минском служил. Я его помню вот таким, он года на три младше меня. Ну и разговорил парня, невесело ему, в плен парняга попал контуженым, ну и в лагерь этот обормот пришел. Звал на боротьбу за самостийну Украйну. Жрать нечего, многие тыщи людей под солнцем валяются, ну и Авксентий решил пойти к нему, а потом уж сбежать. Только их сформировали да начали обучать, а тут мы, вот и кинули недоучек в бой против нас. Но надо признать, они и не сопротивлялись, только Штукарь пытался отстреливаться да его подпевалы-лизоблюды. Их скрутили, предлагаю этих уродов повесить, а остальных к нам взять, ну пусть Легостаев проверит. Представь, немцы твой Таджикистан захватят и начнут из ваших таджиков и узбеков такие роты набирать.

– Так ты, Петруха, загнул, кто ж этих обормотов до Средней Азии-то допустит?

– Ну, это к примеру, капитан, ну не немцы, афганцы какие, ну в принципе ты меня зрозумив.

– Да понял я тебя и, конечно же, не против. Просто насчет бдительности забывать не следует, помнишь Ковалева?

– Понял я, командир, ты бы сам этих «самостийников» побачил, таки дитыны неразумны.

Видимо, сильно повлияла на Петруху эта рота «вильных хлопцив» боротьбистов за самостийну Украйну, парень так и перемежал речь украинскими словами.

– Да успокойся, Петруха, я все понимаю, ты думаешь, мне они чужие? Или мне русский, таджик или узбек ближе украинца или латыша? Ни хрена, все они мои братья, и неважно, на каком ему мама пела колыбельную, хоть на пермяцком, хоть на каком. Мы все одна страна, одна семья. Так что я «за», пусть Легостаев проверит, и ребятки могут воевать с немцами. Ох, хохол ты щирый, разбередил мне душу… Все, иди отсюда, но про разведку не забывай.

Петруха ушел, и мои мысли о том, как Ющенко Шухевичам всяким Героев Украины давал, поднять бы ДОН-16 и раскатать бы всяких подобных деятелей…

Перед выступлением повесили Штукаря и его уродцев, у каждого на груди висела табличка, написанная рукой Онищука: «Ворог радянской Украйны».

А я подумал и прикинул (насчет приказа из Центра): в Прибалтике, значит, советские партизаны из латышей, литовцев и эстонцев нужны, а разве на Украине партизаны из братьев-украинцев не нужны? Да нужнее прибалтов, все-таки Украина побольше всех трех прибалтийских республик будет. А чего там всякие Бульбы, Шухевичи да Мельники с Бандерами натворят? Я-то знаю, читал, и как комсомолок с учительницами рубили топорами, как врачей и партийных пилили двуручными пилами и т. д. Потому написал телеграмму в центр с предложением о создании и последующей отправки на оккупированную территорию Украины группы из боевых и политически сознательных украинцев и отдал Зворыкину. Тот отстучал ее в Центр, само собой, сперва осетин Цаллагов перевел на родной язык. Нечего абверам ее читать. Кстати, «Молодая гвардия» – это тоже Украина, и это тоже украинцы!

Потом приступили уже к самой операции.

На родной белорусский берег переправляются танки и артиллерия вместе с саперами, брустверные терминаторы (саперы) начали сооружение вала Чингисхана. Вот, наверно, лет через сто историки будут спорить, кто соорудил данный вал. Может, это продолжение Змиевых валов?[252] Немцы пока молчат, и мы делаем вид, что не знаем о засаде, они привыкли за этот месяц громить атакующие группы РККА фланговыми ударами. Веломинометчики лейтенанта Арефьева поехали поближе к немцам, все-таки миномет, даже батальонный, это не гаубица, у него начальная скорость, даже при наилучшем отклонении и вышибном заряде, слабовата. А фашики, чую, скорей всего, и приготовили нам что-то типа клещей, пассатижей или плоскогубцев (ну любят они слесарные инструменты), а мы обманем их, постараемся соригинальничать, пусть они своими кусачками пустоту откусывают. Пустоте плевать на потуги гитлеровцев, ей не больно.

Саперы сперва натягивают маскировочную сеть и потом под ее прикрытием начинают работы по сооружению волшебного пьедестала, превращающего танковую стрельбу в стрельбу навесную. Работами руководит Полуэктов со Смирницким, сразу же создали два пункта корректировки огня и протянули телефонный провод к корректировщикам, на первом рулить будет сам Денис, на втором – старший сержант Бердзнишвили, то есть уже лейтенант Бердзнишвили.

Хельмута с его ребятами сняли с охраны объекта, нашему немцу поставлена задача разведки на северном направлении. Парни должны обследовать все на север от моста и по возможности найти переправу, тем более гитлеровцы как-то переправились, значит, переправа должна быть. Но, правда, она с таким же успехом может быть и к югу от нас. Все, Хельмут с бойцами-немцами в одеяниях фельджандармерии уехали на разведку и поиск переправы.

За это время саперы закончили волшебный труд, а Онищук с группой сходил в разведку, результаты разведки Петро согласно приказу сперва передал Денису, затем мне. Почему вначале Денису, наверно, спросите вы? Да потому, что Денис глава корректировки огня, и он сразу начал прикидывать квадраты и другие свои прибамбасы, ну, для верного расстрела гитлеровцев (углы и т. д.). Как рассказал Онищук, впереди нас ждало пять батарей 37-мм ПТО, три батареи 88-мм зениток, полсотни танков (сбродных, кроме собственно расово германских панцеров (разных номеров) еще и «Шкоды», и БТ, и Т-26, и даже 7ТР где-то отрыли), а еще три батареи крупнокалиберных гаубиц и много других ништяков. Ох, если бы все это захватить, да нет, сил маловато, как бы не превратиться в охотника, который медведя поймал, да весовые категории разные, ведмедь охотника тащит запросто, а наоборот – никак.

Проведя и закончив расчет, Денис собирает командиров орудий, танков, батальонных (и полковых) минометов и небельверферов. Да они уже было превратились в ненужные связки труб, как на станции нами были захвачены выстрелы к ним, так что получи, фашист, гранату, точней, реактивную мину. Кроме того, на станции была захвачена прямо на платформах шестиорудийная батарея легких полевых гаубиц[253] Вермахта и много боеприпасов к ним, особенно мы рады теперь дальнобойным ОФ снарядам 105-мм. Вдобавок к гаубицам немцы на станции подарили нам снова два флака двуствольных и один четырехствольный, так что еще и флаками покидаемся.

Самое вкусное в этих гаубицах (в 105-мм) то, что ее можно использовать и как пушку, то есть у нас теперь еще шесть пушко-гаубиц, так что трепещите, гитлеровцы.

Кстати, почему Гитлер, Геббельс, Геринг, Гиммлер, Гудериан, Горбачев, Гозман, как и говно, начинаются на «Г»? Простите, отвлекся, наболело.

Ну вот, время обеда. Цыбиков и его подчиненные разнесли обед, и бойцы начали трапезу, «после плотного обеда по закону Архимеда надо хорошо…» – повоевать!

Перед стрельбой все позиции тщательно политы водой, чуть ли не до грязи, легче воевать в грязи, чем погибнуть, так как клубы пыли могут выдать местоположение орудия. Тем более день на дворе, и клуб пыли буден виден издалека, потому и полили, воды не жалко, река рядом, течет почем зря.

Ну, все, для внезапного бегства мы готовы, часть боеприпасов ушла с конно-пешеходизированно-велосипой группой. Просто велосипеды, мы раздали всему батальону Колыванова, потому как старлей Колыванов чемпион Московской области по велоспорту, кому, как не ему, теперь командовать велобатальоном, пусть опыт свой чемпионский передает. Правда, пришлось не умеющих ездить на велосипеде из состава батальона обменять на велосипедистов из других подразделений. Даже сменили комроты-два Дьякова на комроты-один из ахундовцев, на лейтенанта Фролова. Вот батальон и укатил на великах, они теперь в авангарде конно-пешей группы.

Рядом с пушками (ну как рядом, метрах в 20–50) стоят грузовики, которые и поволокут нашу артиллерию. На случай внезапной атаки гаубицы переведем на прямую наводку, запасец бронебойных снарядов к гаубицам тоже оставили, танки отъедут с вала и добавят жару, тут еще флаки дадут прикурить, ну и косилки тоже дадут огня, да так, что мама не горюй, папа не волнуй (маму). Так что мы готовы и к атаке врага, правда, долго не сможем сдерживать напор, но первый порыв собьем. А пока флаки караулят небо, ведь нам же Кранке обещал «авиаподдержку» противника, вот флаки и ждут «милости с небес».

Все, пора, и даю согласно уговору зеленую ракету в небо. Это знак в основном Денису, чтобы он начал корректировку и вообще дал старт огню. Проходит минута, и чуть ли не все стволы, задранные в летнее белорусское небо, выпихивают с положенной каждому стволу скоростью разнообразные снаряды.

Конечно, среди снарядов преобладали осколочно-фугасные, возможно, кто-то из читателей, сидя в удобном кресле, скажет: «Кто ж использует танковые пушки как гаубицы, а «сорокапятка» никогда не позиционировалась как гаубица?» – и тому подобные умствования. Извините, господа знатоки, в реальном бою исходят не из того, что нужно, не из того, как нужно, и даже не из того, что полагается разработками всяких теоретиков типа Клаузевицев да прочих Дуэ. В реальном бою приходится исходить из того, что есть, раз не может 37-мм пак (противотанковая пушка-колотушка) пробить Т-34 и КВ, значит, фашисты обосрались в июне 1941-го? Ага, фигвам, эти суки дошли до Москвы, так как пушка, не пробивающая лобовую броню танка, может пробить боковую или, скажем, корму. А если уж танк вообще не пробиваем такой пушкой в принципе, тогда можно сосредоточить огонь (даже колотушки) на гусеницах гиганта-броненосца. А если удастся разбить гусеницу, все, танк беспомощен, бери его голыми руками, обойди пулеметы, и все, закрой все дырки, и танкеры или задохнутся, или сдадутся. Сектор стрельбы пулемета из любого танка ВМВ был не 360 градусов, и даже не 180 градусов (по-моему, и в XXI веке таких нет, или даже у современных танков вообще пулемета нет?), так что мертвых зон хватало, было бы желание. А еще можно зенитки «ахт-ахт» нагнуть и стрелять не по самолетам, а по танкам. Немчура так и делала, и вначале танки серии КВ и Т-34 расстреливались именно из 88-мм зенитных пушек.

Так вот шквал снарядов обрушился на позиции притаившихся фашистов, для них это было как минимум неожиданно. Под шумок канонады велосипедизированные минометчики тоже покидали по два десятка 82-мм пузанок на немцев, и, приторочив свои трубы, их железки и плиты к своим металлическим, педальным коням, парни закрутили педали. Конечно, немцы знали (не слепые же), что мы чего-то готовим, но знать подробно, что и подозревать примерно, это разные вещи. Сперва гитлеровцы, конечно, шифровались, ну, чтобы не выдавать свои порядки, но на третьем или четвертом залпе нервишки у противника не выдержали, и фашистня открыла огонь из своих гаубиц, пытаясь нащупать позиции нашей артиллерии, а танки и пушки через лес стрелять не умеют (хотя наши смогли, но у противника нет вала Чингисхана и креативного Полуэктова). Да и корректировщику нужно видеть место корректировки огня (ну, куда стрелять), а вот фиг вам. Они нас ждали как минимум на три-четыре километра глубже по территории родной Беларуси и очень грамотно, прям талантливо, устроили засаду. А мы, подлые, бабахаем их издалека да через деревья, вслепую, Денис корректирует ковровый артналет, нам так безопаснее, да и трофеев придется везти меньше, значит, грузовики вздохнут с облегчением. Ну не хотим мы попадать в мышеловку, категорически не хотим, научены горьким опытом. Тут появляются веломинометчики и, доложив мне о выполнении задания, уезжают, сверкая спицами и пятками.

Минут семь продолжается обстрел позиций противника навесным огнем, все, хорошего понемногу, пора сматывать сети, то есть садки, блин, тьфу, удочки. Потому стреляю красной ракетой вверх (если уж грамотно, то выстреливаю красную ракету), все это значит отпад, да что это со мной, это значит отстой, тьфу, блин, отход, я хотел сказать. И сразу грузовики двинулись к орудиям, расчеты стали их готовить в походное положение, танки задним ходом съехали со рва. Немецкие артиллеристы начали наконец-то нащупывать наши позиции, но уже поздно, и орудия и танки форсированным маршем уходят на тот берег. Саперы поджигают дымовую завесу, ну, старые покрышки и тряпье-мусор, это, во-первых, маскирует наш отход на польский берег, во-вторых, немцы подумают, попали куда-то, пусть порадуются муфлоны, то есть тефлоны, черт побери, что-то со мной, тевтоны, я хочу сказать. Бойцы уже в кузовах грузовиков, на броне (и в бронеприцепах) танков, в ганомагах; до свидания, фашисты, пишите до востребования на Главпочтамт города Рио-де-Жанейро, мы вас там будем ждать, причем исключительно в белых штанах.

Прибыловцы запустили маскировку, то есть на позициях поставлены торчком снаряды, меж ними протянута веревка, чуть пропитанная солярой, и в ямки под стоящими снарядами насыпали порох. Согласно задумке Прибылова и Ко, данное измышление ихнего ума должно имитировать орудийную стрельбу после нашего отхода. Когда последняя машина пересекает мост, в клубах черного дыма Прибыловский креатив начинает бабахать, и каждые тридцать секунд – минуту на брошенной уже нами позиции будет взрываться снаряд, имитируя стрельбу. На данный креатив Прибылов и Ко не пожалели полсотни снарядов, сотню метров веревок и некоторое количество пороха.

За мостом стоит грузовик саперов, они должны взорвать, к едрене фене, мост, колонна, не останавливаясь, движется на юг (а чего тут ждать?), поворачивая налево сразу после моста, и не успели мы проехать полкилометра, как мост рванул в небеса. А минут через пять и Смирницкий со своими бойцами, догнав нас, присоединился к колонне. Движемся на пределе мощностей двигателей, ну не «Бентли»[254], и не «Фольксвагены Гольф»[255], даже не КРАЗы[256], зато не пешком.

Через час форсированного марша останавливаемся под прикрытием деревьев, наверняка летуны противника нас ищут, и потому вся техника замаскирована колоссальным количеством сетей, ветвей, тряпок и другого мусора. Нечипоренки (экипаж его) вообще на башню танка (помните переБТ?) присобачили крону целого дерева. Высоко пролетает проклятая «рама», но не замечает нас, хорошо поработали в смысле маскировки. Потом водители быстренько в темпе осматривают состояние моторов, где надо заливают воду или масло (идем же на пределе), и люди и моторы отдыхают ровно пятнадцать минут, и опять в путь! В это время снова с нами поравнялись обогнанные минут пятнадцать назад велосипедные минометчики и снова отстали в пыли.

Через полчасика колонна опять останавливается, и на разбитом рокадном шоссе нас ждут немцы. Нет, не те немцы, что за Гитлера, а те немцы, кто против, то есть взвод Хельмута. Во время беседы выясняем: в десяти-двенадцати километрах от нас немцы устроили понтонный мост, видимо, через него и переводили войска на тот берег. Согласно информации Хельмута, мост охраняется двумя взводами гитлеровцев, и мы запросто можем сомнуть их и переправиться в Беларусь. А там уже наша земля, и черт нам не брат, и русалка не сестра, и даже Баба-яга не бабушка, и тем более какой-то Кащей нам не дед!

Ахундов как-то неожиданно предлагает разбить временный лагерь, покормить бойцов (скоро время ужина) и потом ночью рвануть на мост, а затем и на родной берег. Большинством голосов принято предложение товарища майора, заныкав по укромным местам технику, расставив посты и секреты, бойцы получают отдых. Цыбиков со своими помощниками начинает выдачу сухпая, зажигать костры, собрание командиров запретило (чтобы не демаскировали). Зато воды вдоволь, ничего, с одного раза сухомятки, надеюсь, приворот почек не случится, е-мое, видимо, я устал, как можно заворот кишок обозвать приворотом почек?

Тут приехали-прикатили и братцы веломинометчики, и сразу я им объявил отдых.

Ну да, точно, устал, поем ща, запью водицей и спать, и спа-а-а-а-а-ать, все еще один день в прошлом да на войне Священной и Святой для меня кончился. Анюта укладывается рядом, очуметь, все это время она была со мной, мне, подлому, было не до нее. И сейчас мы легли, приобнявшись, и просто заснули.


Глава XIII
«Здравствуй, Родина»

29 июля 1941 года, где-то на границе Польши и СССР.


Будят меня: пора, пора так пора, вперед, нейтрализовать охрану моста, уже ушли бойцы Ахундова, все остальные собираются, пора ведь. Конечно, классно было бы, будь с нами бесшумники, перестреляли бы охрану моста луками, но бесшумники – это один из взводов Бондаренко, а опсищуки (ОПСиЩ, ну, кавалерия) ушли с пехотой. Вот и послали вперед роту ахундовцев, а что, ребятки тоже «закаленные» в боях, почти на 80 процентов прошли ад Брестской крепости, парням, как и их комполка, терять абсолютно и относительно нечего. Зубами грызть будут врага, тем более там всего ничего немчуры.

Колонна вскоре двинулась вперед, время час ночи, посты охраны и все остальное давно разведано соглядатаями made in Onishuk, ну, онищуковцами. Это нашего Онищука разведчики, ну, который Петр, Онищук – соратник Семенова по испанским – подвигам ушел проводником у КП группы.

Впереди нас движется ганомаг с крыльевой установкой[257] ШВАК[258], снятой со сбитого советского самолета. Ну да, данная мысль пришла Хлебникову неделю назад, и ребятки развернули охоту за сбитыми советскими самолетами. Из-за господства фрицев в воздухе много в тот год было сбито наших соколов, вот Хлебников с единомышленниками и собирал с остатков наших самолетов пушки ШВАК, пулеметы ШКАС[259] и УБ. Почти на все ганомаги нашей дивизии Хлебников под руководством Прибылова и установил ШВАКи со ШКАСами да УБ[260].

Правда, в определенный момент мы поняли, что с боеприпасами к данным девайсам у нас немного задница. Они жрут патронов немеряно, а вот источника возобновления боеприпасов у нас нет, если только по лесам сбитые самолеты ВВС РККА искать. У немцев нет патронов ни к пушке 20-мм ШВАК, ни к 12,7-мм пулемету ШКАС и УБ, и вряд ли фашисты в ближайшее будущее освоят выпуск боеприпасов к данным видам оружия, у них с боеприпасами к своему оружию проблем хватает. Потому и стоят эти ружбайки на ганомагах, те у нас редко участие в бою принимают, все-таки у нас полно танков и других средств ведения огня.

А в случае если понадобится засеять какую-нибудь поляну свинцом, и если других поставщиков огня или не будет или будут заняты, то ганомаги с советскими скорострельными системами порвут кого надо и там где надо.

Все, извиняюсь, чего-то опять на болтологию потянуло, нас, попаданцев, хлебом не корми, а дай потрындеть о разных человекоубийственных ништяках времени попадания.

Когда колонна подъехала к мосту, вокруг моста было уже тихо, ахундовцы порезали охрану и оказавшихся рядом саперов противника. Вот саперы немецкие тоже камикадзЫ, сидели бы тихо, их бы никто не тронул, так нет, полезли на ахундовскую группу, лебенсраум[261] добывать, вот и добыли землицы, по кубу на брата. А у Ахундова в прикрытии катили два БТ и передвижная минометная точка (батальонный миномет в кузове Блица), ну и прикрытие причесало саперов гитлеровских до кровавых волдырей. Велосипые отдыхают, куда им соваться, когда есть автоминометчики, разграничение полномочий, понимаешь ли.

Остаток саперов даже руки поднять не успел, все мы знаем, какой берсеркер Ахундов и почему он не любит фашистов и в плен почему гитлеровцев не берет. Так, ладно, геноцид носителей арийской нации закончился, и колонна начала в темпе переправляться на белорусский берег, на родной берег, на РОДИНУ! Классно, кстати, саперы-то немецкие со всем хабаром тут ошивались, ну машины на которых понтоны возят, но вот засада, у нас водителей нема, да и специалистов нету. И вообще на фига попу фисгармония, то есть зачем с собой эти бандуры таскать? Вот и пришлось Смирницкому снова тряхнуть стариной, то есть не стариной, а тишиной, короче, взорвал он, к чертям собачьим, понтоны. И машины немецкие тоже на дно спустили, ну как спустили, завели их на свои же понтоны и бабахнули, зато покрышками поживились, как говорится, с паршивой овцы хоть запасное колесо. А ребятки с гитлеровских грузовиков сняли все скаты, еще и какие-то мелочи, там свечи, фильтры и еще что-то, партизан мимо таких сладостей не проходит.

Все, у немцев теперь ни мостов в ближайшей округе, ни других средств переправы, хотя они, чертяки же, опять понтонов навезут, да и мосты постараются отремонтировать. Но на это нужны денюжки, люди и времюшко, пока они мосты отремонтируют, поезда же летать не смогут? Вот и боеприпасов и горючки у немчиков фронтовых не прибавится, и фиг вам блицкриги, фиг вам, немчура, катастрофы РККА (ну я оптимист, и размечтался), будет им блицкряк.

Кстати, в разведку отправлены все те же: Петруха Онищук, затем чеченемец, Артурас Круминьш и Хельмут со взводом красных немцев, по трем направлениям. Кстати, к ребяткам прилипло прозвище, данное им аж самим Выкваном Эттувьевичем – краснемцы, или ротедойчи, короче, как кому легче. Ребятня разряжена в фельджандармскую банду при группе армий «Центр», и «гумажки» соответствующие имеются, кто, как и почему, за подписью самого Федуни смартфон Бока. Зря, что ли, Ашота в бой не пускаем, он, бедолага, уже сто раз проклял свое криминальное рукомесло, но назвался подберезовиком и лезь под березу, вот и бережем его, как зеницу таврии (а нет, это другая микролитражка, надо зеницу «Ока»).

Временами связываемся с разведчиками (ну на что нам немецкие рации просто так таскать, пусть пользу приносят), и пока информация от них обнадеживающая, крася эфир армянским языком, потому катим весло и с песнями. С равными промежутками в колонне катят средства, лечащие острый недостаток господства в воздухе. Ну, зенитки; и свои родные зенитные системы, и подаренные радушными немцами, все-таки генерал-губернаторство сейчас их территория, и, значит, мы в гостях у германцев были, вот они нас гостеприимно и снабдили.

Парней из ахундовцев, погибших в бою за понтонный мост, всех троих похоронили сразу за мостом, уже на нашей советской (правда, временно оккупированной) территории, и табличкой место снабдили, и на картах своих отметили.

По рации нас регулярно снабжают информацией о происходящем на советско-германском фронте из штаба НКВД. Был бы тут вместо меня какой-нибудь красавчик из спецфорума, сейчас бы сличил бы успехи германцев тут и в той (в нашей) реальности и дал бы свой вывод: есть изменения в истории или нет. Помогли мы тыловым террором-саботажем нашей родной РККА или впустую тут воюем. А у меня такой информации нет, я не умнявый хорек с форума. Кстати, из Центра идею насчет украинцев поддержали, мало того, обещали послать на базу каких-то суперпропагандистов украинской национальности, чтобы они прочистили мозги украинцев от бандеровско-мельниковского мусора.

Тут Онищук сотоварищи и други сообщает, что противник лихорадочно стягивает силы (около полка) и будет готовить нам знатную подляну. Но, увы, немчики, мы идем с опережением, к нашему подходу навряд ли они успеют подготовить позиции, ибо большинство только начали отрывать окопы.

Абдиев предлагает отправить наиболее быстроходные танки (БТ и Т-34 да бронеприцепы), при поддержке БА и роты пехоты, объездным путем, чтобы попробовать ударить на врагов с тылу, а что, почему бы нет? Не все же немцам бить танковыми клиньями, не все же коту вербное воскресенье, надо иногда этого мелкого хищника и пасхой покормить. То есть вернем немчуре должок, и из-за предложения Абдиева возникает идея танковоклинного (или клинотанкового?) удара.

Подходим всей колонной, мотопехота рассредоточивается и идет (конечно, не как немцы в фильмах, в рост да с песнями) по-пластунски, прикрываясь складками местности и т. д. к позициям врага.

Артиллерия наносит гаубичный удар по артиллерии противника (гаубицы и пушчонки 45-мм опять поставим, типа, на попа, опыт имеется), остальные танки делятся на две группы и наступают с флангов. Тем более они танки, буераки да складки местности им не мешают, а противотанковых оврагов не наблюдается, зенитки и пулеметы прикрывают пехоту. Чем больше думаем, тем хуже придумаем, да и противник приготовиться успеет, а нам нельзя позволить этого. С подготовленных позиций немцев сковырнуть трудно, потому вперед, за Родину, за Сталина!

На стадии развертывания нас накрывают немецкие гаубицы, но, видно, их немного, штук семь-восемь, и кроют они по площадям, надеемся, поблизости аэродрома нет, и авиация противника успеет только к шапочному разбору. Санитары остаются помогать раненым (убитым уже нечем), а остальная масса нашей группы рвет вперед, так как группа разделилась на три части, немцы (артиллеристы) сосредоточились на группе пехоты, но попадают пока плохо. К тому времени наши гаубицы (и не только) развернулись и дают огня противнику. Полуэктов имеет приказ не жалеть боеприпасов, жизнь дороже (да и снарядов у нас пока хоть ягодицами вкушай), потому на немцев летит много смерти.

Автомобили остаются рядом с артиллерией (ну почти в каких-то ста метрах), а пехота, поддерживаемая скорострельными авиационными пулеметами с ганомагов (пригодились), зенитными автоматами, минометами и своими стрелковыми средствами, идет на врага. Гаубицы врага сосредоточили свой огонь на нашей пехоте, от прямого попадания пострадал один ганомаг с УБ, но пехота идет вперед, а наши гаубицы вступают в контрбатарейную борьбу. «Сорокапятки», задрав стволы вверх (сверхнормы), бьют в порядки противника, пусть не все снаряды попадают и, скажем, редко вообще урон наносят, зато психически давят противника вместе с пулеметами и зенитками.

Красные пехотинцы страдают тоже от огня противника, и не менее двух-трех десятков пострадало уже от него, наша атака затихает, но тут им силу дают наши танки, вырвавшиеся на оперативный простор. Немецкие ПТО переносят огонь на танки, а зенитные автоматы Гогнидзе так же переносят огонь теперь уже на позиции ПТО противника, сбоку прилетают на позиции ПТО мины велосипых (ответка прилетела).

Завертелась такая вот катавасия, бой на встречных курсах непредсказуем, танки наши идут вперед, но вот задымил один Т-28, затем немцы попаданием в лоб остановили еще и Т-III (сволочи), зато вся масса идет вперед. Гитлеровцы перегруппировались и теперь встречают все три наши группы убийственным огнем, пехотинцы, сопровождавшие танки, залегли, никто не хочет глупо умирать, и казалось бы, чаша весов склонилась на сторону немцев, как удар с тыла немцев быстроходной группы Абдиева ложится тяжелой гирей на чашу весов победы.

Тут еще Полуэктов удачно уложил осколочно-фугасный снаряд посередине между двумя немецкими «колотушками», осколками посекло расчеты обоих орудий, содеянное Денисом доводят до ума веломинометчики 50-мм минами, и воодушевленные молчанием ПТО танки Нечипоренки (левая группа) летят вперед в сопровождении своих бронеприцепных пехотинцев. Правой группе (группе Ивашина) приходится трудней, но и они наконец достигают вражеских позиций, танки начинают утюжить позиции пехоты и ПТО противника, основная масса пехоты достигает врага, и начинается тупая, ожесточенная рукопашная схватка, но мы воюем не за сказочный лебенсраум, а за свою землю, за свою страну.

Немцы не хотят умирать, а наши умирать НЕ БОЯТСЯ, и это помогает бойцам ДОН полностью опрокинуть врага, противник пытается побежать назад, но сзади расположился Абдиев со своей быстроходной группой, и у него в сопровождении еще целая рота наших пехотинцев (велосипеды они оставили у леса, потом подберем). Теперь начинается геноцид гитлеровской нации, но как только противник поднимает руки, то сразу же он обретает жизнь. Кто не успел… ну, значит, плохо хотел жить, еще минут пятнадцать побоища, и с немецким полком покончено.

Нам нельзя тут долго оставаться, и все бойцы и командиры собирают раненых и погибших бойцов, а затем трофеи. Всего погибло 132 наших бойца, это очень большая цена за полк противника, пусть мы окрылены победой, но и мы потеряли полторы роты бойцов, полторы сотни наших братьев, полторы сотни сынов Родины. Но нет войны и победы без потерь, санитары лихорадочно оказывают помощь раненым, раненых тоже много. Ахундов командует своим бойцам, и они расширяют воронку от гаубичного снаряда и еще роют три могилы. Это будут братские могилы наших воинов, как только могилы готовы, по-быстрому хороним героев и, отсалютовав, уходим на восток.

Прошли километров пять по большаку, тут на дороге стоит Онищук и просит остановить колонну.

– Товарищи командиры, предлагаю разделить колонну на две части и уходить на базу двумя разными путями. Противник не ждет от нас такого хода, потому скорее всего он будет готовить встречу, а разделившись, мы заставим его попотеть.

– Согласны, – говорит Ивашин, – и ты предлагаешь, как только фрицы устроят две засады, хлопнуть обеими группами одну?

– Да, танкисты иногда тоже бывают сообразительные, а? Даром что в танке, – острит Петр.

– Хорошо, тогда делимся поровну и уходим, тучи над нами сгущаются, ребятки, быстрее, чем вдова хахаля находит, – говорю я, и разведчики опять уходят вперед. А мы делимся на две равные группы, и командование второй группой, которая пойдет южнее, поручаю Ахундову.

Ахундов быстро собирает свою группу и уходит первым, мы ждем минут пятнадцать и идем по той же дороге до развилки, а с развилки берем курс севернее, и да здравствует путь-дорога зафронтовая. То есть тыловая, но не нашего тыла, а тыла неприятеля. Ведь не было в истории противника у Руси (СССР) сильнее Третьего Рейха, даже Наполеончик по сравнению с бронированными ордами Гитлера выглядит октябренком против урки.

Дорогу нашей группе разведует чеченемец, с полувзводом красных немцев и полувзводом разведки, кстати, Тыгнырядно с ним в упряжке, успеха Васильку, давно не виделся с моим первым соратником в этом времени. Петруха ушел разведывать-проведывать дорогу товарищу майору Ахундову, радиосообщения практически дублируются от обеих разведгрупп, идут к Ахундову и к нам. Для того чтобы можно было оперативно отреагировать на изменения ситуации в режиме реального времени, причем обеими группами.

Как и заведено прежде, радиосообщения не шифруются, но играем на естественном богатстве СССР, на том, что наций и языков в нашей стране больше, чем во всей Европе.

Немцы даже не знают про такой язык – юкагирский, а в Петрухиной разведгруппе есть боец юкагир, а у Ахундова в полку то ли эвенк, то ли ненец, но он кумекает по-юкагирски, вот вам и шифр, да такой, что любой Шампольон зубы обломает. Так что мучайтесь, господа фашисты, учите юкагирский и тофаларский тоже учите (мало ли), ибо в разведгруппе Вахаева как раз тофалар[262] есть. А меж группой номер один (нами) и группой номер два (ахундовцами) переписка будет на ненецком языке. Вроде бы одна буква разницы, немец и ненец, но фашисты своими мозгами в жизни не дойдут до смысла того, что наш Николай-тофалар зашифровал.

Над миром опускается ночь, мрак окутывает поля и леса, но мрак наш союзник, и во мраке наши колонны мчатся вперед, наконец, под утро решено устроить дневку. Гнали мы безлюдными проселками, старались объезжать все населенные пункты и надеемся, что немцы пока нас поищут вслепую, а мы… а мы отдохнем.

Выставив дозоры, замаскировав все, основная часть бойцов и командиров нашей группы приступила к отдыху, только дежурный радист у рации, и он тоже сменится через два часа, так же как и дозорные. Все, кончился еще один день, такие вот дела, мы снова в Белоруссии. Здравствуй, Родина!


Глава XIV
«Марьины сельхоззаботы»

30 июля 1941 года, где-то в Белоруссии

(на границе СССР).


Ох и задали мы задачку немчуре, сами посудите: у них в наличии примерно дивизия, нас два полка. При встрече с нами в чистом поле счет был бы в пользу врага, а мы издалека постреляли в немцев, приготовившихся к обороне, пульнули весь, так сказать, лишний боезапас и драпанули. Не знаю про их потери, но знаю, что должны быть, а мы испарились как минимум на час или два, они нас потеряли. Вот где гитлеровцы постигли русскую народную премудрость, которая гласит: «Ищи ветра в поле». И Гидрометеоцентр им в помощь, и телки гидрометеоцентровские, у которых копыта от ушей растут (а что у них между ушами и ногами?).

Пока фашисты прочухались да проанализировали подозрительное молчание охраны понтонного моста, просекли «исчезновение» саперов, ночевавших рядом с мостом, мы оторвались. А чего ждать? Букетов от гитлеровцев, аплодисментов и криков «браво», да «бис», не-а, хай им «бис».

Хотя партизаны в той войне часто отрывались от гитлеровцев, но последние, пользуясь данными разведки, перебрасывали в нужные места свои части посредством железной дороги или на автотранспорте. Но для этого нужно своевременно узнать, где находится противник (то есть партизаны), затем вычислить, куда они (мы) пойдут, а еще иметь железную дорогу в нормальном состоянии.

Мы же им все ближайшие станции да мосты расколошматили к эфедриновой матери, а телепортировать войска фашисты не умели, да даже если бы и умели, куда кидать зольдатиков, не знали.

Даже если опсищуки с пехотой уже дошли до базы, то даже тогда как минимум две колонны, вооруженные до зубов, спаянные дисциплиной, передовой идеей (коммунистической) и, главное, местью, шатаются в тылу.

Причем одной группой командует Ахундов, этот ни перед чем не остановится, он врага будет крошить до победного конца, даже терминатор может вернуться с задания, но не Ахундов. Или враг кончится, или Ахундов с бойцами падут смертью храбрых, третьего не дано. Так что прошли мы, достигли базы, правда, по пути пришлось отвлечься на «боевиков» шуцманшафтбатальона, их вооружили до зубов, и численность «боевики» имели до батальона.

Если бы полицаи имели бы еще боевой дух (вдобавок к вооруженным зубам), то могли бы очень попортить нам настроение, победить, конечно же, нет, но остановить на время, устроить проблемы, это, конечно, да. К тому времени и гитлеровцы подоспели бы, но не вышло.

Кому охота умирать за чужие идеалы, за чужое господство и тем более за гитлеровцев?

Вот и батальон изменников воевать не стал. Вначале, конечно, постреляли, но, как говорится у Булгакова, «капитан Гатеррас, известный сапожник, дал несколько снарядов куда-то вкривь и вкось»[263]. Причем вооружены были изменники двумя батареями советских пушек: батареей «сорокапяток» и батареей 76-мм пушек.

Мы как следует и посопротивляться не успели, как среди «боевиков» возник бунт, часть разбежалась, а две сотни бывших красноармейцев, со всем оружием и боеприпасами, перешли к нам. Причем не в плен, а именно с целью воевать против Германии.

И это, оказывается, заслуга бывшего лейтенанта РККА Михася Карасевича, это он разагитировал «боевиков», это он арестовал (местами пристрелил) верхушку батальона вспомогательной полиции при помощи своих единомышленников.

А единомышленники – это его же подчиненные, то есть бойцы 200-го полка Второй стрелковой дивизии РККА, попавшие в плен еще 23 июня. Он-то (Михаил Карасевич) знал, чем дышали его бойцы, потому ему и было легко сплотить вокруг себя актив наиболее патриотически настроенных красноармейцев.

Михась и его ребята вырвались из лагеря благодаря изворотливости лейтенанта (мне кажется, были у него в родове евреи), так они и попали в создаваемый немцами «шума»-батальон, а потом начали там агитацию против немцев. Причем вели агитацию не огульно, а оглядываясь на происхождение бойцов: если парень из бедных, то его надо прощупать, если же полицай, из бывших богачей или из интеллигенции времен панской Польши, или, скажем, с националистическим душком, то таких не трогали.

А так как Карасевич еще, оказывается, прекрасный актер, то некий Сучкевич (белорусский националист, который командовал батальоном) назначил Михася командиром первой роты. Реально крутой пацан этот Михась, но… но Елисеев обязан все проверить, а потом будет у нас еще один хороший командир (если у него все чисто), а нет… ну, на нет и суда нет. Зато нам достались десять пушек, триста снарядов да десяток грузовиков.

Правда, все грузовики – это родные ГАЗ-А, ГАЗ-АА, и ЗИС-5, немцы передали восстановленные трофеи своим прихвостням, а прихвостни, оказывается, не все прихвостни, то есть, конечно, прихвосты, но не все, и даже не большинство.

И таки растрофеи вернулись снова к нам, к советским. Немцы умудрились выдать батальону еще и два броневика, ну, БА-10, а сержант Курпоченко (один из помощников Карасевича) насыпал в баки по две пригорошни сахара (какой щедрый парень!)

А мы не гордые, забрали бы и эти броневики, но они оставлены были у штаба немецкой группировки, ну и пусть немчура владеет, мы не жадные. Вот такая вам история, причем и Сучкевич, и Карасевич белорусы, но какая же меж ними разница, как между Шушкевичем и Лукашенко.

Про встречу с оставшимися на базе рассказывать не буду, чай, не индийский фильм, но если сказать, что радости не было предела, то это ничего не сказать, кажется, что нашему возвращению в родные пенаты не рад один человечек, а именно Бусинка, ну и я местами тоже в смятении.

За время, пока мы были в рейде, остальные неплохо поработали, заготовлено чуть ли не три десятка тонн мяса, причем мясо провялено (то есть еще в процессе), а затем будем растирать его в порошок. Так оно занимает меньше места, ну, скажем, в походе и хранится дольше. А из кишок с тем же мясом понаделали колбас и прокоптили все это. Так чего его коптить, задача не трудная, тут не москвичи из XXI века собрались, ну или душанбинцы, здешние парни знают, где и как растет мясо, и это вовсе не супермаркеты. Опять же, заготовлено почти триста пудов зерна, пока их сушат, а потом зароем в ямы, урожай в этом году уродился знатный, вот и жнут бойцы по окрестностям наравне с колхозниками. Часть зерна пошла местным жителям, часть в ДОН-16, а еще оставили часть, чтобы немцам сдавать. Само собой, самое плохое зерно не от лояльности к немцам, а для защиты местного населения. Эти же вурдалаки по любасу придут за зерном, не ради «свободы» сюда пришли всякие гитлеры.

Крупных боевых операций ребятки не проводили, но очистили округу почти на 150 км от полицаев да мелких гарнизонов. Опять же, каверзы строили наши диверсанты, ну, ребятки Тодоровича и Ко. Теперь мы в этакой партизанской республике живем, эдакий круг (вообще-то овал) свободы диаметром в 150–200 километров. Освобождено восемьсот человек военнопленных из Сявичевского лагеря, охране устроили карачун (синоним: секир башка). И все это заслуга Елисеева с Ильиных, а последний вообще развернулся, еще и соседнюю область к своему подпольному обкому присоединил. Да, вы не ослышались, был он секретарем (первым) горкома, и его сам Пономаренко[264] (заочно, конечно) назначил первым секретарем обкома партии, правда подпольного.

И наш Арсений умудрился запустить свои щупальца в соседнюю область, даром что великорос, а тут уже все белорусы его за своего приняли, и как он за год-полтора работы здесь язык осилил?

Ну и попутно с ним свои щупальца протянул на обе области и Елисеев, партия и энкавэдэ в одной упряжке. Вчера в соседней области, волей Ильиных и Елисеева, казнили секретаря райкома партии. Помните, у саперов мы создавали разведвзвод, ну, для поиска залежей брошенного или неисправного оружия РККА? Вот двое из этих ребят и исказнили секретаря. За что? Можно было послать и Тодоровича или Майера, но эти ребята в автономном плавании, держат в тонусе немцев, причем вне территории партизанской «республики» тоже накрошили и фашистов, и их украинских, белорусских, польских и иных прихвостней. Да, полицаев-то немцы набирают из местных маргиналов и обиженных, вот и с ними пришлось побороться нашим ДРГ.

А насчет казненного секретаря райкома нечего было идти в бургомистры, за предательство и поплатился Крынкевич (так звали ренегата). Красноармеец Василий Сазонов и сержант Иван Наметнов привели приговор обкома партии в исполнение. Средь бела дня убили ехавшего в бричке (важный какой бургомистр) Крынкевича. Выехал болезный из дому и до здания бывшего горкома не доехал всего триста метров, а Сазонов с Наметновым, с красиво состряпанными документами полицаев, сдернули с города, остался Мида (городок так называется) без бургомистра.

Прям не большевики этот Елисеев с Ильиных, а эсеры какие-то, это эсеры же баловались бомбочками да кинжальчиками, резали господ офицеров да министров царских почем зря. Может, понахватались Ильиных-то из амурских партизан, там воевал вместе со всякими эсерами, не секрет ни для кого, что белые не все были монархистами. А этот гебнюк, видимо, потом эсеров гонял, ну по своей службе. Блин, я так рад возвращению, что порю какую-то изрядную ахинею, простите.

Так вот, на базе все по-старому, только землянок прибавилось, и самое главное место расположения почти вылизано, ни соринки тебе, ни бумажки, это, видно, Елисеев строил всех. А может, и Машундра, с нее станется.

Ну, да ладно, полезно это, кстати. Машутка, как только я слез с ганомага, так и вцепилась в меня как клещ, пришлось ходить повсюду с ней (зато не раз чувствовал Анин взгляд из толпы, как очередь из пулемета). С Каллистратом только поздоровались, ну и он увел Легостаева к себе, там, у Викентия (ну, Легостаева), материала вагон и маленький локомотив, и пленные, освобожденные с танкоремонтного, и пленные, освобожденные на станции, опять же, поляки Легостаева, украинцы Онищука (испанца) и белорусы Михася.

Наскоро повидался с Кравцовым, Никифоровым, пожал руки микроэсерам Сазонову и Наметнову, и потащила Машундра меня к себе, причем сил у этой девушки больше, чем у «Тигра», теперь понимаю, как они (понятно кто) останавливали коня на скаку.

Часа два мы с Марией встречу отмечали, причем Маша так меня ласкала, как будто я отсутствовал не неделю (и то неполную), а по крайней мере год. И будто мы были в рейде не в Польше (тут же рядом), а как минимум в Антарктиде.

Кстати, нечаянно обратил внимание на Глафиру, она бросилась на шею Хельмута, однако вот и еще один партизанский роман, жизнь-то продолжается.

Все силы и у меня и у Манюни иссякли, теперь можно и переговорить.

– Ну, милая, рассказывай, как ты тут без меня?

– Как? Ну как тебе сказать, да без задних ног, каждый день разъезжали по окрестностям, скупали скот, бойцы жали жито (о, как заговорила моя городская краля, раньше она таких слов не знала), забот полон рот.

Тут же у нас еще и бойня, а зарезать даже самого маленького поросенка – это большие проблемы. Сперва надо его забить, потом освежевать, разделать. И это полдела, пока еще тепло, потому надо все это мясо просолить да развесить, чтобы от жары и ветерка оно провялилось. И это все хозяйство надо сторожить, а то всякие птицы и звери тоже кушать хотят. А зерно просушивать – это же тоже заботы, а его еще надо сжать, привезти, понимаешь?

Да, конечно, понимаю, в бытность мою юнцом, лет …надцати, лето я проводил у деда с бабкой в кишлаке, ну, и чтобы я не болтался без дела, дед меня отдал в колхоз. А ничего так, в сентябре приезжал в город загоревшим, обветренным и с заметно усилившейся мускулатурой (еще и с денюжкой в кармане). Так что сельский труд я как бы понимаю, правда, там мы возделывали в основном хлопок, но и другие растения тоже. Да, пшеницу жали и обмолачивали комбайны, но принципы-то ясны.

– Да, Машуня, понимаю, слышь, а не трудно тебе тут, ты ж у нас городская фря, пшеницу только на картинках да по телевизору видала, а тут бац тебе и пашаничка, и ржа, и картопь?[265]

– Ну и что, не трудно мне, для себя же стараемся, не на дядю забугорного.

– Слышь, Манюня, а ты у нас там, в двадцать первом веке, не особо коммунистическая фемина была, откуда все это?

– Милый, и ты у нас там отнюдь не был Че Геварой, и даже не Зюгановым, чего мне предъявы кидаешь, а? Ты еще Елисееву донос накатай, что я троцкистка, ну, или из графьев.

– Да ты успокойся, мне просто интересно.

– Просто там мы каждый рассчитываем на себя, и только, а тут все вместе, нет моего-твоего, есть наше. Тем более Родина в опасности, тебе не понять, а я из Ленинградской области и знаю не понаслышке, что такое блокада Ленинграда, в музее видела и дневник Тани Савичевой смотрела. И читала Николая Чуковского «В небе Балтики». Хотя, может, с названием, конечно, путаю, но там такие строки были, я их сто раз читала и сто раз плакала, а потом опять вспоминала, и опять слезы. О том, как женщина не ест и весь свой паек детям своим отдает, и как мальчик четырех лет перестает ходить с голодухи, и как он куски штукатурки ест, из-за того что они цветом напоминают хлеб, понял? Тварь ты бездушная.

Маша зарыдала, слезы лились из ее глаз, мне стало плохо, я тоже читал Чуковского, да она напутала с названием: книга называлась «Балтийское небо». У меня у самого прослезились глаза, когда я читал то самое место. Хоть я перечитал книгу еще раз пять, но больше то место перечитать не смог, духа не хватило, воли не хватило, смелости не хватило…

Обнимаю Машу, прижимаю к себе и говорю, говорю, говорю…

– Мань, успокойся, не бездушный я и все понимаю. Думаешь, мы тут зря воюем? Думаешь, зря, погибают парни? Нет, ты же понимаешь, чем больше мы тут фашистов убьем, чем больше мостов им взорвем, чем больше полотна железнодорожного разрушим, тем слабее станет натиск фашистов. Глядишь, у этих скотов силенок на блокаду Ленинграда и не останется. Мань, ну, Мань, успокойся, хочешь, я для тебя буду приносить уши убитых мной гитлеровцев?

– Молчи, дурак, на фиг мне твои уши, прости меня, я немного переборщила. Просто вспомнила то, что видела в музее блокады, опять же, книгу Чуковского. Это же тебе не твой Конюшевский, это серьезная книга.

– Мань, я читал ее, она называется «Балтийское небо», зато там летчик Серов спас же ту женщину и ее детей.

– Плохо ты ее читал, Серов тогда в госпитале лежал, а детей и женщину вывез Лунин, ну или как там его фамилия была, ну, майор. Да и спас Лунин двоих деток и женщину, а сколько тысяч погибло от холода и голода?

– Точно, все верно, прости, Маш, мир?

– Мир, милый, конечно, мир, сорвалась я, просто видела позавчера наших красноармейцев расстрелянных, они-то солдаты, но немцы еще расстреляли и семьи, их укрывшие…

– Мань, пошли к людям, а то от этих мыслей и мне хреново, и тебе не кайф, а так хоть развеемся. Тем более нам себя корить не за что, ты вон с крепости себя показала, и я понемногу воюю.

– Ладно, милый, иди, я щас приду в себя, умоюсь и пойду к себе на склад. Кричать хочется, материться на весь лес, суки фашисты, твари…

Прочел я в свое время воспоминания одного гада по имени гудериан, может, это и фамилия его (и надобно писать ее с большой буквы), мне плевать. Так вот этот гондурас очень огорчался, что союзники Германию бомбили, оказывается, нехорошо обстреливать немцев. А про то, что он сам приказывал советских граждан обстреливать, видимо, этот презервуар забыл, ведь под Брестом он командовал. И немецкие, то есть фашистские, снаряды и бомбы падали не только на красноармейцев, но и на женщин, детей, стариков. Там погибла семья Ахундова, например, и еще много мирных жителей.

Еще этот предохранитель (не оружейный) очень боялся прихода советских войск в Германию, мол, кирдык сделают советские в Дойчланде. А какого хрена тогда полезли? Или Сталин напал на няшку Гитлера? Да и вообще сравните ГДР и окуппированные гитлеровцами территории СССР, где было хуже? Разве СССР устроил концлагеря для женщин и детей? Разве советские медики качали кровь для раненых красноармейцев у немецких детей? А фашисты качали, причем от двухсот грамм до половины литра из вен одного ребенка. Причем кормили всякой гадостью, кто не верит, пусть съездит в Саласпилс или прочтет воспоминания советских детей, выживших в Саласпилсском детском лагере[266].

И опыты на военнопленных советские войска не ставили, и брюквой пареной не кормили (вместо нормальной еды), и не травили введением мочи в вену, а гитлеровцы такое делали. И как после всего этого у этого гондуана язык поворачивается вообще что-то писать об СССР? Да им навеки заткнуться надо, всяким гудерианам, хоффманам и другим гитлеровским прихвостням. Хотя могут, конечно, найтись некоторые (потомки полицаев, РОА, Турклегиона, Галичины и т. д.), которые скажут: «Гудериан не нацист, он просто солдат». Ха, Гудериан не нацист? И как он боролся против нацизма тогда, ну или хотя бы сидячую забастовку объявлял? Может, от сердца отрывал хлеб и кормил военнопленных красноармейцев, может, еврейскую семью прятал в подвале? Черта с два!

Как вы думаете, почему поссорились Гудериан и Гитлер в 1941-м?

Причина была в том, что Гитлер не позволил Гудериану захватить больше советской земли, чем тот захватил на самом деле, вот и все, и ни слова Гудериан Гитлеру не сказал о массовых казнях, о бомбардировке мирного населения, об уничтожении евреев, ничего. Докажу, что Гудериан – нацист: в его воспоминаниях есть характеристика Гиммлера, и этот быстроходный олень говорит об очкастом пидорке так – «человек с расово неполноценной внешностью». Гиммлер, конечно, свиндараз еще тот, но факт в терминологии, кто, кроме нациста, может говорить о расовой неполноценности/полноценности?

Нацик Гудериан? Еще какой нацик.

Простите, вспомнилось.

Иду к Елисееву, настрой на нуле, хуже некуда, шас бы мне какой Отто Скотинацени (или Гондариан) попался, я бы его на куски порвал, загрыз бы на хрен. Гитлеру бы эпиляцию головы и морды сделал бы, выдирал бы волосенки с головы и усов по одной.

– Привет, сотрудникам невидимого фронта, – приветствую особистов. О чем-то говорят сержант госбезопасности Легостаев (ой, он уже лейтенант ГБ) и его коллега Архалуков.

– Здравия желаю, товарищ комдив, – оба безопасника отдают честь.

– Елисеев здесь?

– Да, товарищ капитан, Каллистрат Аристархович беседует с Карасевичем, ну, с Михасем.

– Войти-то можно?

– Да, конечно, можно, – «милостиво» разрешает Легостаев, вот жук гэбэшный.

Охрана особого отдела приветствует меня, приятно.

– Добрый вечер, товарищ Елисеев, как ваши дела?

– Привет, Виталя, присаживайся, ну как, отдохнул с дороги, Мария Сергеевна, не замучила? И что там у вас с военветврачом?

Вот сука, какое его гебнючее дело, бесцеремонный этот опричник, как чирей на седалище, даже про Анюту просек, кто ж стучит на него, хотя чего тут гадать-то: Легостаев по ходу, работа у него такая.

– Каллистрат Аристархович, а вам не кажется, что вы лезете не туда?

– Шучу я, ты что, капитан, сразу в бутылку лезешь, вроде ж раньше таким не был, за неделю в походе озверел, успокойся, дела, конечно, личные, но и то, что тебе Семенов говорил, учесть-таки надо.

– Черт, прости, прости, чего-то я не в себе, это все Маша, рассказала про то, как немцы постреляли приймаков и семьи, их приютившие, – пытаюсь увильнуть я.

– Ах, вот отчего, да… потому мы и отправили Сазонова с Наметновым, наказать одну суку-перевертыша, с его ж подачи каратели в Парцевичи заявились. Так что пришел-то, может, хотел чего?

– Да нет, ничего особого, просто соскучился я по тебе, лейтенант госбезопасности.

– Эх, отстаешь ты от мира, – и Елисеев выпячивает грудь. Ну и что? Грудь как грудь, не Аполлон, конечно, но и не глобус.

– Ты чего тут, Аристархыч, ты чего?

– Да ты не только озверел в походе, но еще и отупел, брат мой общевойсковой. – И гебнюк показывает петлицы, опа…

– Да ты теперь старший лейтенант госбезопасности? Опять меня по званиям обогнал? И давно? И почему я не знаю?

– Так ты ж у нас в отъезде был, а это за генералов, особенно предателей, ну и за прежнее, по совокупности, тебе недавно звание давали, так что не обессудь, зато тебе звездочку красную дали, с орденом тебя.

Я вскочил и гаркнул:

– Служу Советскому Союзу!

– Ау, я тебе не Калинин, ты чего тут орешь? Вон человека испужал. Ну, Михаил Константинович, вы уж простите нашего комдива.

И я тут понял, что тут сидит Михась, блин, вот позор-то. Надо прикрыться наглостью, всегда помогало, как ситуация проблемная, надеваю на рыло маску наглости, и все прокатывает. Как-то помню, у одной женщины завис, забавляемся часика два, а тут стук в ворота – муж. Пока она одевалась и шла открывать ворота своего частного дома, я мгновенно оделся и хрясь через стену, а под ней сержант милиции стоит, курит, сволочь. Ну и я его нагло спрашиваю (сориентировался):

– Прокуратура Коргарского района, следователь Соловьев (был тогда у нас, в прокуратуре соседнего района, такой), тут гражданин Пулатов только что пробегал?

– Нет, товарищ… прокурор, не было никого.

– Не мешайте следствию, не стойте тут. – И я слинял. Что было потом с тем сержантом – не в курсах, а с бабенкой той потом еще часто забавлялись. Это я до Маши таким ухарем и Казановой был, теперь ни-ни, Машка с говном сожрет (а Аня?).

– Спасибо тебе, Аристархыч, обрадовал ты меня. Ну, я это… пойду. Кстати, что насчет Михася, то есть товарища Карасевича? Он нас выручил, причем роту ребяток привел, да две батареи пушек, да снаряды, да десять машин.

– Да знаю я все, но проверим, запросим Москву, сам знаешь, мало ли как бывает, но обещаю проверить все быстро, понял?

– Да, ну, пойду я, время ужина, да с летунами пообщаюсь. Кстати, чем тут занимались, без нас-то?

– Как чем? Щупали помаленьку немчуру, но подальше базы. Взвод саперской разведки развернули в роту саперного осназа. Еще ребят подкинули из сявичевского лагеря, коней, опять же, добавили. Парни днем спят, а по ночам немца теребят. Недавно поезд с немецкими танками в болото спустили.

– А взрывчатка откуда?

– Как откуда? Из снарядов и бомб тол выплавляем, потом дергают за веревочку, дверь немцам на небо и открывается[267]. А так как ребятки на лошадках, то и диверсии проводим даже за двести километров. Тут проводника нашли мирового, он такими тропами проводит ребят, что ни один немец не прознает.

– Да ты что? А как они реки форсируют, ведь мосты у немцев все.

– Броды есть, опять же, лес вокруг, спилил два-три дерева, сделал плот и вперед, чай, не зима, замочиться не страшно.

– А, ну да. И много наработали?

– Да только один раз и сходили, не месяц же ты по Польшам шлялся. Ребят освободили, профильтровали, и все. В ста шестидесяти километрах от нас на север, железка мимо болота идет, и с поворотом. Про это и сказал Викентий, ну, проводник, он сам ездовым был, в 61-м стрелковом корпусе, в дивизионной артилерии. Мало того, родился тут, так еще и поездил с лошадками, пушки потаскал.

Как парня освободили, он так и стал атаковать меня, предлагал поезд немецкий в болото скинуть. Причем фильтр еще не прошел, а уже права качал, ну, пришлось уважить мужика.

Три дня в деле были, вечером и ночью шли, днем подготовили бумбабах для немцев. Паровоз ушел под откос и за собой потянул десяток вагонов с танками и три вагона с танкистами.

Ну и еще из двух «Дегтярей» да остальной стрелковки прополировали фашистов. Там до кучи взвод ДРГ Майера побаловался, взрывники сковырнули поезд, а майеровцы, с остатними взрывниками, пятнадцать минут отстреливали все, что еще двигалось. А потом ушли, а на лошадках уйти все-таки легче, чем пешкодралом-то. Вот взрывники пошли к нам на место дислокации, а Майер, собрав запас боеприпасов, опять ушел вредить фашистам.

– Понятно, ну, молодцы, завидую. Все, пойду я пожрать, бывай, старлей ГБ.

Потом я пошел на ужин, по-быстрому поел, поговорил с летунами, они застоялись, бедняги, аж от скуки ходили «жать жито», как говорит Машуня.

Решил я сперва с Бусинкой разрулить, да не нашел, пошел к Мане, но меня уже опередили…

– Мань, привет, примешь усталого воина? Накорми, напои и спать уложи, желательно похотливо.

– Накормить можно, насчет всего остального нам сперва поговорить надобно. Объясни: почему мне, женщине, нельзя было идти в поход?

– Ну, ты женщина, вас надо беречь, милая, – и пытаюсь ее обнять, она отстраняет меня и говорит:

– А военветврач, она что, бесполое существо? Или ей не суждено рожать и у тебя есть справка из клиники?

– А, ты про Анну, так она ж самовольно пошла, когда ее заметили, то поздно было возвращать.

– И потому пришлось по ночам ее оберегать, причем тебе лично спать с ней, да? – пошла в атаку Маня, как вешний пал на сухую степь.

– Хорошо, да, я виноват, можно мне объяснить? – Увы, Анюта бы могла выслушать, она флегматик, а Маня холерик, она сперва в тыкву даст, потом отпинает и только затем расспрашивать будет, да и то не стопудово. В мою голову полетел сапог Мани, да так неожиданно, прям в висок, хорошо, не в глаз, представьте комдива с фингалом.

– Хорошо, Мария, подерись, побей меня, только потом выслушай, все, я готов, – покорно опускаю руки и готов к трепанации. Маша с ходу лепит мне звонкую пощечину и, развернувшись, пытается убежать. Причем на одной ноге у нее сапог есть, а второй сапог валяется в углу землянки. Хватаю ее за руку и, прижав ее руки к ее же телу, начинаю говорить, она пытается укусить меня за лицо, уворачиваюсь.

– Мань, помнишь, при знакомстве я советовался с тобой, как мне с Аней моей быть, ну, с Бусинкой?

– Да пошел ты, сука, дебил, тварь, – говорит Мария, пытаясь вырваться из моих рук.

– Так вот, военветврача зовут Анна Бусенко, это она. – Мария, офигев, замирает.

– Что, это твоя Бусинка? Вы же год назад расстались.

– Ну, не год, технически мы расстанемся через семь десятков лет. Так вот, в то время, когда я готовился к Кайраккумскому отдыху, на днюхе девушки друга я встретил Бусинку, и мы помирились. Вот. А потом она уехала на месяц в Харьков, к родне, приехала ты, мы рванули на море, и все завертелось. А тут сперва ты появилась, казалось, все, мы с тобой навек. Проходит время, и Бусинка тоже тут…

– Твою мать! Я что, получается, перебежала ей дорогу? Все, пошел на хрен, отсюда.

– Маш, но я люблю тебя.

– Ага, уверена, что и ей ты говоришь то же, так что пошел к черту, сволочь полигамная. – И Маня вытолкала меня из штабной землянки. Вот о чем говорил Семенов. Представляете, разозленная женщина выгнала командира дивизии из его же штаба. Ну, раз облом пришел этому дому, пойдем теперь к другому.

Поспрашав у бойцов, я нашел Аню в расположении ОПСиЩ, она сидела у костра и задумчиво ворошила огонь.

– Аня, нам необходимо поговорить.

– О чем, Виталик?

– Я все рассказал Маше, ну, о нас, о том, что мы не первый год вместе, и она меня отпустила к тебе.

– Отпустила, а может, тупо выгнала? – вангует Бусинка. – Так вот, дорогой, я, когда тут тебя увидела, вначале реально офигела и потому не стала с тобой разбираться. Но время пришло, расскажу я тебе, как все было до. Погостила я у тети Маруси на Украине, вернулась обратно, а тебя нема до хаты, и я не видаю, где тебе шукаты. Мобила, главное, отключена, на работе говорят, нет его, и где шляется, не знаем. Ну и у знакомых тоже нигде нет информации. Как будто провалился под землю, я подумала, может, по адвокатским делам выбыл куда, может, в Россию или, скажем, в Казахстан, с кем не бывает.

Вышла на работу, живу помаленьку и жду его. Как-то пошли с коллегами на обед, ну, бистро в подземном переходе на универмаге. Поели, выходим, уже собирались сесть в Милкину «матизку»[268], тут Санобарка идет. Ну, бывшая соседка с четвертого этажа, они еще куда-то на Правый берег[269] переехали, то ли Тридцать четвертый, то ли Тридцать первый[270]. Так вот подходит она ко мне, здоровается и говорит, что есть секретный разговор. Ну, я девчонкам и сказала, что доберусь сама, они уехали, мы сели на скамейку, что у остановки, и рассказала мне Санобар кое-что.

Она, оказывается, поехала с мужем проведать его дядю (дядю мужа) в Кайраккум, в дом отдыха, и там встретила тебя с какой-то фигурной блондинкой. Причем жили вы в соседнем номере, прямо напротив номера этого дядьки. Она ваши обнимашки-целовки тоже видела, и про то, что вы ночами стонали-пыхтели, тоже тот дядька рассказал. А потом Санобар побежала обедать, а я побрела куда-то, мне было очень плохо, не помню, как оказалась на проезжей части, в последний момент заметила черный гелик, было катастрофически поздно, и все, бац, я тут.

Короче, Виталик, иди-ка ты отсюда на хрен, я тебя видеть не хочу, понял?

Минут пятнадцать я пытался разжалобить ее, смягчить как-то, но, по-моему, в тот момент мне легче было разжевать и проглотить Памир и Тянь-Шань, но не смягчить Аню. Ушел я, напросился к танкистам и заснул, не сразу, правда, совесть полночи мучила…


Глава XV
«Потерянный и найденный Ильиных»

31 июля 1941 года, где-то в Белоруссии

(в 200–300 км от госграницы СССР).


Утром еле проснулся, а рядом ни Ани, ни Мани, один-одинешенек, а вокруг уже танкисты по делам своим носятся, и, умывшись, я поплелся завтракать.

А на завтрак суп из потрохов, а что, шикарно, ведь мы заготавливаем мясо, и отходы вялильно-коптильного производства некуда девать, вот хоть и отожремся, как медведи с сурками на зиму отжираются. Может, еще берлоги на всю дивизию забацать и всем личным составом в спячку залезть, пусть немцы в поисках пропавшей дивизии с ума сходят…

Завтракал с Елисеевым, чего-то хмур он, немногословен. Что с ним? Я-то понятно, почему хмур, а он?

– Аристархыч, что случилось?

– Что? Да ничего, Арсения Никаноровича ночью немцы арестовали.

– А чего тогда ты сидишь, как Илья Муромец до тридцатилетья, надо же лететь, выручать Арсения. Это же мировой мужик, мы без него как без рук, вставай.

– С чего ты взял, что я тут сижу, как муромчанин? Петруха уже выехал на разведку, а с ним Хельмут и его взвод, жду результатов.

– А откуда дровишки, ну, из какого источника информация об аресте Ильиных? Не сорока же на хвосте принесла.

– Так под утро селянин Нимцевич был, он в деревне Краюхи полицаем служит, человек Арсения, им и внедрен в полицию, так вот облава была в деревне, и взяли Ильиных и еще человек десять. Всех один иуда выдал, тоже полицай, но не из наших засланцев, и даже не из богатеев. А вполне себе бывший комосольский вожак, который после прихода немцев стремительно перекрасился. Стацюра – так его фамилия.

– И все равно не понимаю, чего ты сидишь, вставай, берем два взвода и едем в Краюхи, будем наказывать полицаев и выручать Арсения Никаноровича.

– Самый умный, что ли? Нет Арсения и остальных в деревне, СД забрало, везут в Минск, вот я и думаю, что бы сделать, доехать-то не успеем. Даже на «Бэтэшках», на колесном ходу, и то не успеем, хоть ложись и помирай.

– Мы не успеем, Майер успеет, ну, или Тодорович, кто там ближе всего к шоссе?

– Блин, правда твоя, Виталий, действительно, бравый Тодорович там поблизости, срочно необходимо радировать парню, пусть выручает старца.

– А с чего это Арсений старцем стал, ты, типа, вообще молодой, а Арсюха старичок, да он лет на десять тебя старше!

Сразу же послали бойца Панасюка, озадачить Зворыкина, а тот чтобы, в свою очередь, Тодоровича озадачил.

Отзавтракали, а тут Иван, ну, Панасюк прибегает, оказывается, Тодорович не отвечает. Это-то как раз понятно, сеанс связи у нас обычно ночью, а рация это вам не мобила, надо, чтобы вызываемый был, так сказать, в сети. А сержант, белорус не в той ситуации, чтобы круглыми сутками на приеме сидеть (не в кабинете на приеме, а на приеме по рации), он диверсант и занимается прямыми своими делами.

– Панасюк, короче, бежишь к Зворыкину, пусть посылает безостановочно одну радиограмму: «Синицын, Майер, Тодорович – срочно отзовитесь». Как отзовутся, направить на шоссе. Задача – перехватить гитлеровцев с Ильиных: первых уничтожить, второго привести в целости и сохранности.

И Ваня побег обратно, а что делать нам? Остается только ждать, делать нечего.

– Слушай, Каллистрат, пошли на учения гогнидзевцев, посмотрим, тебе не интересно, чем ребята занимаются?

– Интересно, конечно, но меня партия и правительство поставили совсем за другим тут смотреть. А вот тебя, Виталя… Так что иди сам, а я пойду безопасностью руководить.

– Ну, я думаю, ты прав, пойду я к Гогнидзе.

И пошел я к богам войны, а их в расположении нет, только часовые стоят и, все.

– Здравия желаю, товарищ капитан.

– И тебе не хворать, боец, кто такой?

– Красноармеец Свиридов, охраняю я тут.

– А куда артиллеристы ваши ушли?

– Так на учения. Если хотите, тут застрял ездовой Синельников, сейчас должен отбыть к остальным, он вас и подкинет. Правда, телега у него не ахти, не «эмка» небось. А вот и он. Эй, Парфен, тут начальство надо к товарищу Гогнидзе доставить.

Парень лет двадцати, в лихо заломленной пилотке, вел под уздцы (или вожжи это, а может, и вовсе недоуздок какой) лошадь.

– Здравия жалаю, таварищ капитан, мы это с нашим вдовольствием живо домчим вас. Сидайте, там сбоку шинелюшка лежит.

– Ну, только давай, Синельников, похлеще гони, некогда тут на твоей карете разъезжать.

А Парфен действительно разогнался, скакали мы как на пожар, благо в лесу лишних нету никого, и за пятнадцать минут лошадка, Синельников и телега домчали меня до импровизированного полигона.

– Здравия желаю, товарищ капитан, – приветствует меня Автандил.

– Ну что, представитель бога войны, что делаете?

– А учимся. Вот ребята учатся зарывать пушки, ну, вырывать капониры, опять же, запасные позиции, потом менять позиции в бою. То есть перекатывать пушку или гаубицу в запасной капонир. В бою легко, если на учении было тяжело. И чем тяжелей в учении, тем легче будет в бою.

– Молодец, ну, давай показывай, что тут у вас и как.

Автандил распорядился, и бойцы, бросив уже почти отрытые позиции, помчались в лес, к машине, и все загрузились в автомобиль. Потом «Опель» фыркнул мотором и, чадя синтетическим бензином, выехал и двинулся к противоположному концу поляны. Достигнув границ поляны, машина нырнула в лес, и там водитель заглушил мотор. Из леса выбежали бойцы и споро накрыли потенциальную позицию маскировочной сетью. Правильно, это чтобы неприятель не углядел будущие позиции.

Затем бойцы заработали в стиле мегакротов, ибо быстро стали погружаться в земной шар: одни выкидывали землю, а двое сооружали из выкинутой почвы бруствер, защиту от осколков. Прошло немного времени, и так же быстро, как тараканы от света, бойцы порскнули метров на двадцать влево, растянули новую сеть и начали подготовку запасной позиции. Молодцы!

Так, и запасная позиция готова, что же теперь? Все красноармейцы побежали к машине, прятавшейся в лесу, и вот из леса выкатилась легкая гаубица Вермахта и, быстренько оказавшись в первом капонире, заняла боевое положение, в лес потянулись снова красноармейцы. Они на обратном пути понесли боезапас, командир орудия, блондинистый крепыш, вовсю ворочал биноклем по окрестностям, видимо, выискивал демоцель. Лязгнуло железо, и в жерле, то есть в стволе орудия, оказался снаряд. Все готово для стрельбы, где вы, фашисты?

Гогнидзе что-то зычно гаркнул, я от неожиданности не понял, что сказал грузин, зато красноармейцы все поняли прекрасно. Потому как быстро привели гаубицу в «толкательно-тащительное» положение, и немецкое орудие галопом понеслось в запасной капонир. Ну, что сказать-то – молодцы.

– Слушай, Автандил, а если вражеская пехота подкрадется к пушкарям?

– Во-первых, я думаю, наши пехотинцы нас прикроют, во-вторых, в каждом расчете есть по одному наблюдателю, и он обязан постоянно наблюдать, от остальных дел он освобожден и вооружен немецким автоматом.

– Ну понятно, брат, понятно, а что с обедом, в расположение поедете или сухпай?

– Сухпай, товарищ капитан, тяжело в учении, но без него в бою еще тяжелей, да и не совсем сухой паек, у нас в лесу полевая кухня работает, там ефрейтор Мирзаян готовит кашу перловую, причем с мясом. И вообще, Виталий, ты что, проголодался? Потерпи, через полчаса обед, пошли минометчиков посмотрим.

– Хорошо, как скажешь, хозяин-то барин.

Потом мы смотрели, как проворно действуют минометчики, как отрывают ровик для миномета, ход сообщения с запасной позицией, как быстро снимают миномет и ретируются.

А вот пообедать мне не было суждено: стоило нам сесть за дастархан, ну, чистую тряпицу, которой застелили землю, как случилась перемотка. Причем ничего не угрожало моей жизни, почему же перемотало? Может, с Ильиных что случилось?

– И все равно не понимаю, чего ты сидишь, вставай, берем два взвода и едем в Краюхи, будем наказывать полицаев и выручать Арсения Никаноровича.

– Самый умный, что ли? Нет Арсения и остальных в деревне, СД забрало, везут в Минск, вот я и думаю, что бы сделать, доехать-то не успеем. Даже на «Бэтэшках», на колесном ходу, и то не успеем, хоть ложись и помирай.

Так, до сих пор перематывало, если убивало меня, а теперь в чем дело? Мне ничего не грозило, максимум отравление от перловки, но нет же, я не успел ее даже попробовать, в чем, значит, тогда дело? Единственное предположение – это Ильиных, и главное не то, что он секретарь обкома. Главное то, что на нем завязано все подполье области, потеряв его, мы станем слепыми и глухими. Вахаев с Онищуком, конечно, разведчики классные, но без Арсения Никаноровича, его агентуры и его наводки и Петро, и Лечи слабы…

Значит, необходимо во что бы то ни стало вытаскивать Арсения. Что ж, попробуем!

– Слышь, Каллистрат, зачем ты так про БТ, они как раз могут и нагнать, давай на четырех «Бэтэшках», десантируемся, не думаю, что немцы смогут что-либо противопоставить против такого козыря?

– А что? Может выгореть, по шоссе «Бэтуха» выгоняет до 70–80 километров, фашисты, думаю, не сильно спешат.

– Тогда Нечипоренку за шкирку – и в путь.

– Заметано.

Через десять (не более) минут четыре БТ вылетели с базы и направились на выручку к нашему гурану. А как же, разве можно такого человека потерять? Еще немцы (прости, Хельмут), то есть фашисты, могут растрезвонить, что поймали секретаря обкома партии. Так вот, летим по проселку, по нему выйдем на шоссе, а там можно попробовать и до восьмидесяти километров разогнаться. А на этом дорогообразном направлении больше шестидесяти не выжать.

Да, танк, конечно, хорошая штука, но вот не «шестисотый» это, и не «Гелендваген», и даже не старая добрая волжана[271]. Короче, кидает на этой скорости от неровностей дороги, как шарики в погремушки. Ну не воздушные шарики, а те, что гремят в том самом агрегате, который назван погремушкой. А еще в этом рыдване тесно, и бензином несет, и маслом каким-то, машинным наверно, не сливочным же.

Не взяли ни разведки, ни пехоты, нам сейчас не до правил войны, механик-водитель Горобец страдает молча, ведь он мало того, что едет с нами в этом железном быстроходе, так еще и управляет им, причем всматриваясь в узкую смотровую щель (или как это называется?), опять подбрасывает, и я головой бьюсь о сталь, да, танки делают из железа, и если им прилетит по голове, то будет нирвана. Да, войлоком танк изнутри, конечно, обили, но вот за (под) войлоком все же тот самый феррум, а это ни разу не вата и ни разу не трава-мурава. То есть голову почесываю, и снова мысли улетают к Ильиных:

Как там наш Никанорыч?

А может, гитлеровцы его уже убили?

Может, немцы в данный момент бьют Ильиных, а мы головами башню «Бэтэтешки» полируем?

Идем, а Нечипоренко по карте прокладывает путь, мы спрямили дорогу через необъятное пшеничное поле. Потом мы форсировали реку вброд и снова рванули вперед, как метеориты да болиды. Зато благодаря Нечипоренке мы выиграли километров двадцать на одном объезде, а если добавить ко всему скорость наших «Бэтушок», то еще через полчаса нагоним немцев, то есть гитлеровцев. Ну не всех гитлеровцев в мире, конечно, а тех, что нам нужны. Нет, гитлеровцы нам вовсе не нужны, но вот Арсений Никанорович нужен как воздух, причем живым и свободным.

Гоним по оккупированной территории нагло и быстро, да и выхода у нас нет иного: или мы догоним и освободим Ильиных, или перемотка, и начинай все сначала. И вот какая-то подходящая колонна едет. Кстати, на нас немцы не обращают внимания, танки чистенькие, и тактические знаки немецкой танковой дивизии нанесены, мало ли трофеев в Вермахте? Правда, едем очень быстро, там, может, бравые панцершютцы испытывают вражескую технику, мало ли.

Так вот, приказываю Нечипоренке, обогнав колонну, развернуться и блокировать дорогу, тот выполняет. И четыре танка закрывают дорогу, водитель немецкого грузовика (да и кюбельвагена, что едет сзади), матерясь (а как же иначе), останавливается.

Мы выскакиваем из танков и тут замечаем, что в спешке я и Калитки (а он что тут делает?) одеты в нашу, красноармейскую форму. Увидев это, водитель грузовика бросается из кабины вон, что-то громко крича. И из грузовика, и из легкового автомобиля высыпают вражеские солдты (и офицеры), конечно же, открывая огонь. И мы отвечаем, но каждый знает, что грузовик обстреливать нельзя, там Ильиных. Бой продолжается ровно пять минут, немцев математически больше, но один танк уже всю математику отправляет псу под хвост, а у нас четыре танка. И четыре пулеметчика, защищенных броней, плюс стоят танки в разных местах, и, значит, сектор огня, дай бог каждому.

Самое неожиданное случилось после уничтожения гитлеровцев: в грузовике были обнаружены продукты, а Арсения нет. «Это была другая колонна?» – успеваю подумать я и снова перемотка. Понятно, и этот метод не сработал, и «Бэтухи» не успели, что делать?

* * *

– И все равно не понимаю, чего ты сидишь, вставай, берем два взвода и едем в Краюхи, будем наказывать полицаев и выручать Арсения Никаноровича.

– Самый умный, что ли? Нет Арсения и остальных в деревне, СД забрало, везут в Минск, вот я и думаю, что бы сделать, доехать-то не успеем. Даже на «Бэтэшках», на колесном ходу, и то не успеем, хоть ложись и помирай.

– Вот засада, вот жопа, конец всему.

– Товарищи командиры, а может, полетим, если на машине не успеть? – вмешивается тихо-мирно сидящий (и нагло подслушивавший) Кравцов.

– И что, полетим и проводим Арсения в последний путь, – воняю я.

– Слышь, комдив, рот закрой, а ты, летун, давай, развивай свою мыслю, – успокаивает меня Елисеев.

– Ну, можно на У-2 полететь и взять с собой по три человека на каждый самолет, шесть человек уже смогут что-либо предпринять.

– И что сделают шестеро? Там же трасса, тут взвода немцев хватит за глаза, – сомневаюсь я.

– Можно Юнкерсами поддержать, товарищ комдив, или истребителями, бомбануть проходящих мимо немцев, – продолжает развивать свою идею Кравцов, – а тех, кто везет Ильиных, поймать в безлюдном месте.

– Слышь, Аристархыч, а много фашистов в охранении у Ильиных?

– Одна легковушка и грузовик с охраной, ну, отделение, наверно, максимум два.

– А дело-то, ребята, – лезу обниматься с Кравцовым, тот просто балдеет, а Елисеев рушит идиллию:

– Летун, чего расселся, готовить два биплана и два «ишака», бегом, и к «ишакам» бомбы приделать, ну, на всякий случай.

– Есть, – почти крикнул Кравцов и побежал, как Гарун из стихотворения Лермонтова.

Смотрю, а Елисеев повеселел, ну, его понять можно, он-то Арсения Никаноровича знает давно, а я только месяц.

Кое-как дохлебали суп (даже вкус не почувствовал), и бегом оба к летчикам, на наш аэродром, а там все почти готово, даже Семенов со своим Выкваном ошиваются, а снайперов типа Никодимова кто звал?

– Ну что, Кравцов, как подготовка?

– У-2 готовы, к «ишакам» и Юнкерсам приделываем бомбы.

– Кто летит? Ну, кроме летчиков, и зачем Юнкерсы?

– Да мы тут помозговали и решили: «ишачки» (два И-16) будут прикрывать с тыла, ну колонна, какая по дороге или еще кто, их и штурманем «ишачками», чтобы не мешали. Один Юнкерс будет прикрывать спереди, второй юнкерс без бомб и оба «кукурузника» садятся на шоссе и высаживают десять десантников, по три на У-2, и четыре на Юнкерсе (в бомболюках), вот и все.

– Кто руководит операцией?

– Семенов порекомендовал Великова, ну и мы не против.

– Понятно. Что берет десантная группа из вооружения?

– Два снайпера, со своими фрицебойками, два пулемета: чешский у этого таджика и МГ-34 у красноармейца Никишина, остальные с автоматами.

Подбегает механик Свиридов (парень из Казахстана, из самого Отца Яблок[272]):

– Разрешите обратиться к товарищу старшему лейтенанту, товарищ комдив?

– Обращайся. – Это Кравцов, значит, тут рулит.

– Товарищ старший лейтенант, самолеты к вылету готовы, разрешите пригласить десантников?

– Разрешаю, – вальяжно говорит Серега, и группа Великова бежит размещаться в самолеты.

Бегу тоже, ну, не люблю я ждать, а тут меня за рукав хватает Елисеев:

– А ты куда, прыткий козлик? А ну останься, если тебя убьют, кто тут командовать будет, – останавливает он меня. – Успокойся, ребята не пальцем деланные и не носом, сами все разрулят, пошли лучше со мной чисткой заниматься.

– Умеешь ты настроение обосрать, Аристархыч, – ворчу я.

На шасси «кукурузников» легли и привязались ремнями да веревками по два человека, еще по одному сели на место стрелка, остальные четверо устроились в бомболюках Юнкерса, а через минуту взвыли моторы, самолеты, оторвавшись от земли, ушли: сперва «кукурузники», а затем, через полчаса, и Юнкерсы с И-16. Нам оставалось только ждать.

Ненавижу ожидание, в такие моменты я бешусь, хуже, чем женщина в ПМС, хуже, чем Саакашвили, доедающий последний в мире галстук.

У Елисеева долго не усидел, работа чекистов требует усидчивости и терпения, а у меня ни того, ни этого, извинившись, пошел к Прибылову, там интересней.

По пути пристал Круминьш, просит разрешить собрать всех прибалтов, а также русских родом оттуда в отдельное место. А как я не разрешу, во-первых, не вижу причин отказать Артуру, во-вторых, у него ксива от НКВД, так что разрешил. Да и дело же нужное, глядишь, и не будет у Гитлера, скажем, латышского легиона СС, ну, или в Литве появится свой Ковпак или уж Медведев (я о Круминьше, он же тоже из энкавэдэ как герой-партизан Медведев).

А Прибылов, как всегда, без дела не сидит, не умеет он бездельничать, мало того, никто никогда не видел нашего технического гения ни отдыхающим, ни спящим. Обычно он ложится последним и встает первым, потому его никто отдыхающим и не видел. Кстати, вначале он очень сильно порывался уйти и воевать. Хоть пехотинцем, хоть танкистом, тем более мехвод он виртуозный, может танк запарковать впритирку со стеной или там с деревом. Причем ошибается он на два-три миллиметра, и то не всегда, а это гениально. Кстати, я ничего не знаю о его довоенной жизни и вообще ничего не знаю, не то чтобы он скрытный, видимо, я был не любопытным.

– Доброе утро, товарищ Прибылов.

– Здравия желаю, товарищ капитан.

– Ну и как у вас, чем занимаетесь?

– Да вот на Т-28 устанавливаем пушку от немецкого Т-IV (хотя и на «трешке» она же), 75-мм пушка с длиной ствола 33 калибра.

– Да ты что? А зачем это надо? Вроде у «двадцать восьмого» и так неплохая пушка.

– Пушка не плохая, но проблема в боеприпасах, наших советских боеприпасов тут ограниченное количество, зато немецких выстрелов к этой пушке до черта, это мы, так сказать, на будущее задел делаем, наши боеприпасы, ну, боеприпасы РККА, тают катастрофически, потому и мудруем.

– И как, башня от другого танка, ну, я понимаю пушку от Т-34 в БТ засунуть, они хоть родственные, а это же принципиально разные танки.

– Ну и что, башня у «двадцать восьмого» просторная, тем более до войны у нас экспериментировали, ставили в Т-28 и пушку Л-10, и Л-11, и даже 95-мм пушку Ф-39, так что эта запросто входит. Мало того, Л-10 уже ставили в Т-28, и потому у двух наших танков именно такие пушки, но на этом была КТ-28, она слабовата, и длина ствола всего 16 калибров. Чуете разницу, товарищ капитан?

– Однако ну вроде ничего получилось, если честно, я не сильно понимаю разницу между своей (не моей, а своей для Т-28) пушкой и этой. Но то, что она жрет немецкие снаряды, это есть вери гуд, то есть зер гут.

– Если количество боеприпасов будет уменьшаться, а с возобновлением будут проблемы, то можно также менять пушки на танках, скажем, на БТ поставить автоматическую пушку от Т-II, ну и так далее. Нам пока не достались, но у немцев есть «четверки» и с более длинной пушкой, тоже 75-мм, но с длиной калибров намного больше.

– Прибылов, не грузи меня, используй то, что есть. Может, тебе Царь-пушку из Москвы доставить или с «Авроры» орудие главного калибра? Давай, не скромничай.

– Нет, товарищ капитан, она ни в один танк не влезет, да и боекомплект придется возить за ней на нескольких грузовиках.

– Ты шутишь, Прибылянский, или всерьез?

– Ну не только же вам шутить, – отвечает Прибылов. Вот сволочь, а он, оказывается, и шутить умеет.

– Прибылов, а звать тебя как, а то все Прибылов да Прибылов?

– Виктор Сергеевич я, товарищ капитан.

– А родом откуда, семья есть или нет?

– Туляк я и потомок оружейников: и отец делал оружие, и дед, и вроде прадед тоже, ну, а я военный инженер.

– Вот она откуда, значит, любовь к оружию и изобретательность? Женат?

– Да, женат я, и жена с дочкой в начале июня уехали в Тулу, повезло.

– Ты им написал, что жив?

– Конечно, и даже ответное письмо последним самолетом получил, переживали они очень, пока письмо не получили, и жена, и батя, и маманя, и братья. У меня четверо братьев, но все младше меня, я старший. Второй, Иван, учится в политехническом, тоже инженером будет, остальные еще школьники.

– Ну, рад за тебя, Виктор Сергеевич. Кстати, что вообще о танках скажешь, и о наших, и о панцерах этих?

– Хорошие танки и у нас, и у немцев. Но наши лучше, правда, есть, конечно, мелочи, но, в общем, лучше. Вот легкие танки, у нас Т-26 и «Бэтэхи», у немцев «единичка» и «двойка». «Единичка», сразу отпадает, это даже не танк, танкетка какая-то, типа Т-37. Зато «двойка» посильней, просто у нее пушка автоматическая, хоть калибр и мелковат, но, скажем, БТ и Т-26 все-таки имеют противопульную броню. Зато пушка и на БТ, и на Т-26 45-мм, и длина ствола хорошая, при равной подготовке экипажей, «двадцать шестой» победит «двойку», а БТ вообще вне конкуренции, у него маневренность монгольского всадника. И очень не слабая пушка, так что наши легкие танки лучше, и это факт. Теперь о средних танках. У немцев это «тройка» и «четверка». Очень неплохие танки, но пушка слабовата, опять же, и скорость/маневренность тоже не их конек. Но комфортабельны для экипажа, что есть, то есть, и обзор лучше. А в танковом бою кто первый увидел, тот и победил.

– Наши средние танки плохи, значит?

– Да кто вам такое сказал? Наши средние танки лучше. Возьмем этот Т-28, прекрасный танк, а если еще взять экранированный, да с пушкой Л-10 или Л-11, то вообще зверь-машина. Ни «тройке» немецкой, ни «четверке» не рекомендую встречаться один на один с «двадцать восьмым», будут биты. Но и тут есть проблема, причем очень и очень большая, товарищ капитан. Первое – это то, что сняли их с производства еще в прошлом году, а зря. Ему бы мотор помощней и противотанковую пушку 57-мм, все, немецким танкистам можно оптовую панихиду заказывать. А вред того, что сняли с производства, в следующем – запчастей на них нет, да и изношены они, моторесурс у многих кончился. Вот этот, с немецкой пушкой который, у него моторесурс кончился в начале года, но мы перебрали мотор, поменяли необходимые запчасти, и теперь он как новый. Но запчасти мы снимали с другого танка, а потом что?

– Понятно, Виктор Сергеевич, и все по делу, может, вредители поспособствовали снятию с производства?

– Нет, не думаю. Просто в серию пошел Т-34, потому, видимо, и свернули Т-28.

– А о «тридцатьчетверке» что скажешь?

– Танк прекрасный, шедевр, думаю, все танки будущего будут ему подражать, то есть изобретатели танков будут подражать Кошкину. Но сыроват он, до ума не доведен, и обзор не очень, коробка мне тоже не нравится. Довести бы его до ума, но немцы не дали времени. Противоснарядное бронирование, маневренность, проходимость, запас хода, мощная пушка, на данный момент (даже с недоработками) Т-34 – это король танков.

– А не перехваливаешь? Вроде танки наши по всем статьям хороши, а гитлеровцы прут вперед, и никак наши хорошие танки остановить не могут. В чем дело?

– Я, товарищ капитан, не генерал и тем более не начальник Генштаба, мне с моей печки видно худо. Думаю, во внезапности удара главная проблема, кадровые дивизии перемолоты, а пока подтянут резервы, да и их надо обеспечить вооружением, а вы сами видите, стоят по лесам и долам Белоруссии сотни, если не тысячи, танков, броневиков, пушек, и десятки тысяч, если не сотни тысяч, винтовок да автоматов. Воевать-то тоже надо чем-то.

– Понял тебя. Блин, а сколько времени? Заболтал ты меня, железная душа, там ребята вылетели Никанорыча выручать, и уже часа два прошло.

– Да я специально, в разговоре время летит незаметно, и не беспокойтесь, выручат товарища Ильиных, наши ребята не могут не выручить, тем более там Кравцов на «ишачке» да Никифоров на Юнкерсе, эти выдюжат. Да и остальные не робкого десятка и не близкого ума, рисковые парни.

– Ну, спасибо, ну, успокоил.

Откуда-то подбегает запыхавшийся красноармеец Перепелкин:

– Товарищ капитан, тут шифровка из Москвы, и какая-то непонятная, вроде на сегодня шифр армянский, Ашот и так и эдак, да понять не может. Может, вы посмотрите?

– Ну, давай сюда шифровку.

– Ой, а ее у меня нет, она у товарища Зворыкина осталась.

– Хорошо, идем. Ах да, товарищ Прибылов, благодарю за службу!

– Служу Советскому Союзу, товарищ капитан!

Ну и пошли (побежали) мы с Перепелкиным в штаб, к «радиоцентру». Кстати, Зворыкин просто суперрадист, так сказать, радист божьей волей, гений рации и радиоволн. Добежали, мало ли, я ж не знаю, чего хочет Центр, как минимум любопытство гнало меня семимильными пинками.

– Здравия желаю, товарищ капитан, – приветствует меня радист.

– Ну, что там у тебя? Этот Перепелкин прибежал и говорит что-то непонятное.

– Да шифровка из Москвы, длиннющая такая, и главное, непонятная, тут Ашот минут пятнадцать бился, ничего не понял, говорит, не армянский это. – И Зворыкин протягивает мне густо исписанную бумажку.

Вчитываюсь: реально какая-то чепуха, это что, в Москве на радиоцентр хакеры вирусную атаку сделали и сменили кодировку? Да нет, до вирусов и вообще до компутеров еще жить да жить. В чем же дело? Читаю и нихренашеньки не понимаю.

«1 сухан гуржиги, 1 сухан чукоти, 1 сухан бошкири»

И что это значит? Суханкина, по-моему, певица была, ну, в «Мираже» пела, так она намного позже войны родилась. А что такое гуржиги? Это что, на монгольском? Чукоти, может, на чукотском?

– Перепелкин, ты сержанта госбезопасности Кузнецова не видал?

– А они на аэростоянке, и товарищ Кузнецов, и товарищ спецмайор.

– Лети туда, товарищ мой родной, тащи сюда этого спецсержанта, одна нога там, а вторая… вторая тоже уже здесь, понял?

Не знаю, понял Перепелкин или нет, но он, не дослушав до конца, дал такую скорость, что Усейн Гайка (или Болт?) позавидует.

А все-таки что это с ними, что это за шифровка такая? Креатив они проявили или, наоборот, тупость?

Бежит Эттувьевич с Перепелкиным и с ними Акмурзин.

– Выкван, тут у нас проблемки возникли: шифровка пришла из Центра, а прочитать не можем, посмотрите, может, вам понятней будет?

Кузнецов читает вслух и тоже, по-моему, не особо понимает, затем передает бумагу Зворыкину и говорит:

– Мне кажется, тут по одному чукотскому слову, через одно два слова идут.

– И по одному башкирскому, – говорит Акмурзин, и меня озаряет: блин, это же ключ, и он на таджикском. И звучит он как «одно слово грузинское, одно слово чукотское, одно башкирское».

Охренеть, вот я тупой, это ж мне на таджикском, прислали ключ к шифровке.

– Перепелкин, будь другом, найди мне Гогнидзе, ну, или какого другого грузина.

– Зачем грузина? Я грузинский (картвелский) знаю. – Из окружавших радиорубку красноармейцев выходит славянин с претензией на знание грузинского.

– Товарищ красноармеец, а вы кто?

– Пока бывший лейтенант Хохлов, уроженец Батума, знаю язык.

– Ну, тогда, товарищ сежант госбезопасности Кузнецов, товарищ сержант Акмурзин и… лейтенант Хохлов, расшифруйте, пожалуйста, документ, и пошли в мою землянку (хотя из нее я депортирован Машей). Товарищ Перепелкин, вы отвечаете за секретность, не допускать никого в землянку.

Чую, задолбали мы Перепелкина, а куда денешься с корабля? То есть из армии, тем более действующей. Тута вам не тама, а тама не тута, причем не Тута Ларсен. Ушли они расшифровывать, и тут Зворыкин встрепенулся и начал принимать радиограмму. При этом призвал нас заткнуться: передача от Никифорова, это серьезно. Заткнулись. Профи есть профи (я о Зворыкине).

Потом еще ждали, как переведет наш фальшиводокументчик Ашот с армянского на русский. В результате получилось:

«Все прошло удачно, Ильиных и другие освобождены, уничтожена охрана и сопровождающие, захвачен в плен представитель СД. Убит красноармеец Метелица. Ранены младший лейтенант Великов и красноармеец Хушвактов. Вылетели обратно. Никифоров».

Метелицу жалко, такой весельчак был, он даже присягу мог рассказать так, что все бы животики надорвали. Зато Ильиных выручили, хорошо. Интересно, как там дела у нашей трехголовой Энигмы?

А вот и они идут, значит, дела в норме.

– Ну что, ребятки?

– Разрешите доложить, товарищ капитан! Шифровка переведена на русский, – докладывает, передавая мне обе бумажки, Хохлов.

– Благодарю, товарищи, но о том, что в ней, вы обязаны забыть, и навсегда, сами понимаете, бдительность, бдительность и еще раз бдительность. – Осматриваю лица. Выкван, Фатхула и этот, новичок Хохлов, нет, эти хрена с два кому скажут.

Все, иду к Елисееву, вдвоем прочтем, что там из Москвы пришло и с чего такие бесперц… безпрез… безпрецедентные меры безопасности.

У землянки особотдела все так же браво стоит часовой (но уже не тот, что утром был), он отдает честь, и я прохожу, Елисеев мурыжит какого-то парня азиатской наружности.

– Товарищ старший лейтенант госбезопасности, надо поговорить по секрету.

– Охрана! Увести гражданина Кажгельдина.

Давешний часовой вбегает и уводит казаха (я по фамилии понял, кто он по нации).

– Ну что? Чем провинился братец-казах?

– Да ничем особым, просто пока фильтрацию до конца не закончили, потому и гражданин. Ну, что хотел сказать?

– Шифровка из Москвы, причем очень секретная, аж сверхшифром шифровали.

– Интересно, ну-ка дай сюда, про что она?

– А я знаю? Не читал, как перевели, сразу к тебе побег.

Короче, прочли мы ее. Это, оказывается, благодарность за все сделанное до этого дня и постановка задачи. Увеличить площадь, подверженную диверсиям, выделить всех прибалтов (независимо от нации) в новый отряд имени Латвийской ССР. Подготовить их, и особо подготовить политически, также подготовить с точки зрения боевой выучки. Вооружить лучшим оружием, желательно немецким. Командиром отряда назначается батальонный комиссар Антонас Калниньш, он скоро прибудет. Это что касается Прибалтии, теперь об украинцах: также подготовить две группы украинцев, одни будут действовать в окрестностях Львова, другие на Волыни. Опять же, хорошо обучить и подготовить их, вооружить лучшими образцами немецкого вооружения.

Ну и там по мелочи: жрачка, обмундирование и т. д. Ребятки пойдут пешком и, так сказать, безлюдными местами, нечего светить раньше времени.

Точно такие же действия относительно поляков: вооружить, обучить, накормить и одеть да отправить на Родину, в Польшу.

Короче, мы бросаем закваску антигитлеровского Сопротивления одновременно в республики Прибалтии, в два региона Украины и Польшу.

При умелом походе, при правильно поставленной агитации это может и должно дать грандиозные результаты. Скажем, на Сумщину партизанов отправлять не надо, там есть Сидор Артемьевич, и он в свое время немцев будет чморить по всей Украине, вплоть до Карпат.

Глядишь, и УПА с АК да прочими лесными братьями, разагитированные, станут за СССР, класс