Вадим Михайлович Кожевников - Годы огневые [Авторский сборник]

Годы огневые [Авторский сборник] 2193K, 466 с.   (скачать) - Вадим Михайлович Кожевников


Кожевников В. М.
Годы огневые


ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Журналистская работа писателя — это, как правило, разведка главных направлений времени и географические маршруты его жизненной биографии.

Это и боевое соучастие — рабочий вклад, а часто и способ познания тех задач, которые героически и самоотверженно решал и решает наш народ на пути строительства коммунизма. И всегда этот путь — путь поисков и находок, на котором писатель черпает уверенность и вдохновение для создания художественных образов.

В этом сборнике собраны статьи, очерки, размышления, зарисовки, написанные еще с начала 30‑х годов и до нынешнего времени. Эта книга не писалась по заранее продуманному плану, каждый материал ставил ту задачу, которая была характерна и существенна, на мой взгляд, для своего времени, без расчета, как говорится, на грядущее. В чем–то они были злободневны, в чем–то запечатлевали то, что свойственно каждому периоду общественной жизни. Но из всего разнообразия запечатленных явлений в итоге сложилась, как из мозаики, панорама существенных событий в истории борьбы и жизни нашего народа.

Писатель–журналист стремится идти неизведанным путем. Но путь этот освещен творческой энергией партии, направленной на создание той коммунистической нови, из которой вырастают черты советского человека — строителя, борца–воина, дерзновенного новатора. Это выход на тот передний край, на котором созидалась материально–техническая база социализма, а затем — коммунизма. Видеть ростки нового в человеке — этой зоркости учит нас партия. Отражение этой нови и запечатление исторической правды есть радость и пафос работы писателя–журналиста.


Автор


ПОСТУПЬ ЭПОХИ


ГЕРОИЧЕСКИЙ ПУТЬ

День сотворения нового человеческого общества на одной шестой земного шара положил начало эпохе социализма. С той поры не прошло еще полстолетия. Но столь великого преображения мира не знала история.

Сорок один год Советской страны. Из них более трех пятилетий наш народ, вынужденный прервать мирный труд, отдал защите Отчизны и послевоенному восстановлению хозяйства. Если бы эти годы потрачены были на созидание, трудовые свершения советского народа были бы еще грандиознее. Но империалисты, развязавшие вторую мировую войну, поплатились не только жесточайшим военным разгромом. В битве с фашизмом возник лагерь социализма во главе с Советским Союзом, и это стало самым тяжким поражением всей капиталистической системы в целом.

Бедствия, причиненные гитлеровцами нашей стране, были неисчислимы. Но нет меры творческому всемогуществу советского народа, направляемого Коммунистической партией. Исчезли руины, восстановлены города, построены сотни новых заводов и фабрик.

XX съезд КПСС — важнейшее событие в жизни партии и всего советского народа. Подвигом поднятых целинных земель, подвигом воздвигнутых новых бастионов индустрии, подвигом эпохальных научных открытий, подвигом грандиозных преобразований в сельском хозяйстве и в промышленности ответил народ на решения съезда. Гигантский рывок в будущее — иначе не назовешь этот подвиг советских людей, воплотивших в своих деяниях новаторские начертания исторического съезда. И все это во имя того, чтобы человек на нашей земле жил лучше, счастливее.

Были годы, когда советские люди, сознательно идя на ограничение своих потребностей, самоотверженно строили предприятия тяжелой промышленности. И она стала основой материального благосостояния народа, в период второй мировой войны — его арсеналом, а ныне, еще более могущественная, чем прежде, она открыла для советских людей новые возможности величайших свершений.

Никогда не вторгалась столь мощно в будущее советская наука, как это произошло в наше время. Она первенствует в использовании атомной энергии в мирных целях, в создании межконтинентальных баллистических ракет. Это наши, советские спутники Земли первыми подали сигналы из космоса. Открытия советских ученых совершили революцию в ряде важнейших отраслей человеческих знаний. И никогда наука не была столь близка к заводскому цеху и колхозной ниве, как в наши дни.

Советский народ прошел героический путь, ведомый партией в наше сегодня, когда осуществляется то, о чем только могли мечтать люди первых лет революции. Да, мы свидетели и строители того будущего, которое прозорливо видел сквозь толщу времени великий Ленин, — это будущее созидается сегодня, уверенно входит в нашу жизнь.

Всю свою творческую энергию партия коммунистов отдавала и отдает тому, чтобы сделать жизнь человека лучше, а самого человека — могучим и прекрасным. Морально–политическое единство, высокая идейность, неколебимая преданность коммунизму, благородный сплав советского патриотизма с пролетарским интернационализмом, героическая одухотворенность — все это чудесные черты духовного облика советского народа, взлелеянные творческой энергией Коммунистической партии.

Современная история — летопись ожесточенной борьбы социализма и капитализма. Эта борьба охватывает все области общественной жизни. Сознательно или бессознательно, прямо или косвенно в ней участвуют все люди нашей планеты. В этой борьбе нет и не может быть нейтральных.

Современный капитализм — это общественное устройство, враждебное человеку, самой его природе. Неслучайно так популярны ныне на Западе изуверские теории о бессилии разума, о тщете человеческой деятельности. В качестве основного закона жизни капитализм избрал звериный вопль ненависти и страха — «человек человеку волк». Атомный шантаж — существование на грани войны — империалистам кажется единственным средством продлить дни своего владычества. Никогда жестокая, тупая глупость выживающего из ума капитализма не была столь опасна для человечества, как ныне. И никогда так не шатались основы буржуазного миропорядка, как сегодня.

На путь, указанный Октябрем, уже встало около миллиарда человек. Пример России поднял могучую волну национально–освободительного движения, порваны колониальные оковы во многих странах Азии и Африки. Всенародное движение сторонников мира превратилось в величайший фактор современности. Непобедимый лагерь стран социализма во главе с Советским Союзом, обладающий всем необходимым для обуздания войны, стал самой надежной охраной мира для всего человечества.

Наша страна заняла почетное место мирового центра новой, социалистической цивилизации. Партия вырастила, воспитала многомиллионную советскую интеллигенцию — гордость народа. В Советской стране сейчас — четверть миллиона деятелей науки, общее число студентов в два с лишним раза больше, чем во всех капиталистических странах Европы, вместе взятых. В Узбекистане, где до революции не было ни одного инженера–узбека, сейчас на 10 тысяч населения — 81 человек с высшим образованием. Это в два раза больше, чем во Франции, и в 28 раз больше, чем в Иране.

На заре существования советского строя Ленин высказал мысль о том, что, завоевав политическую власть, создав свое государство, пролетариат обеспечивает все условия для приобщения огромного большинства населения к культуре — вот путь для ликвидации вековой отсталости и темноты. Коммунистическая партия выполнила задачу, поставленную Лениным. И теперь пусть капиталистический мир попробует догнать нашу социалистическую цивилизацию! Что может он противопоставить нашей замечательной культуре, науке, искусству? Верная буржуазному образу мыслей интеллигенция одичала в индивидуализме, кичится собственным беспросветным отчаянием: «Мы приговорены к одиночному заключению в своей собственной шкуре». Из таких доброхотных узников вербуются убийцы живого творческого искусства. Утратив связь со своим народом, боясь его, они обречены на прозябание, на бесплодность.

Морально–политическое единство советского общества вызывает у империалистов бешенство. В бессильной злобе они клевещут, упиваются собственной ложью и, уверовав в нее, торжествующе вещают, что социализм, дескать, подавляет таланты. Они — враги Культуры, враги гуманизма. Они — наши противники в сегодняшней борьбе, противники подлые, коварные, жестокие. И хотя не могут эти пигмеи помешать нашему победоносному походу в коммунистическое завтра, надо быть бдительными.

Наш народ прошел великий исторический путь под руководством могучей Коммунистической партии. Партия провела нас через все опасности и вместе с народом смела с нашего пути тех, кто пытался вести нас не по ленинскому компасу. Героизм партии, организаторский гений ее, великая новаторская ленинская мудрость — вот неиссякаемый источник наших побед в поступательном движении Страны Советской. С каждым годом растет и крепнет единение народа и партии.


1958 г.


ОКРЫЛЕННЫЕ ПАРТИЕЙ

Сначала поговорим о цифрах…

Сорок один год великой стране социализма. Из них отнято навязанными нам войнами и мучительно тяжким восстановлением разрушенного хозяйства двадцать лет.

Итого останется на все про все двадцать один год мирной трудовой творческой жизни.

Маловато!

Да! Почти половина отдана защите Отчизны.

Все время советский народ в одной руке держал меч, а в другой — молот.

Но сколько мы сделали!

Для того чтобы увеличить объем промышленного производства примерно в тридцать раз, Америке, Германии и Англии потребовалось от 80 до 150 лет. А наша страна в упомянутый срок, оставшийся для мирных деяний, увеличила выпуск валовой продукции всей промышленности в тридцать три раза, а производство средств производства — в семьдесят четыре раза.

В чем секрет этой могущественной созидательной энергии народа?

Вспомним дни, когда первая пятилетка была еще в замыслах и предначертаниях; когда не было ни Днепрогэса, ни Магнитостроя, ни колхозного строя; в те годы голода и разрухи, когда великий Ленин составлял план ГОЭЛРО и видел, заглядывая в грядущее, наше прекрас–ное и великое сегодня, многим сторонним наблюдателям эти планы казались фантазией. Но партия сказала советскому человеку:

— Это будет.

И советский народ, внимая партии всем сердцем своим, взялся за осуществление ее предначертаний. Его не остановили ни войны, ни лишения, ни трудности.

Без всякой помощи извпе рабочие руки советских людей построили первые бастионы социализма, предприятия тяжелой индустрии. Мы шли вперед по трудной, неизведанной дороге, но ясно, отчетливо видя впереди цель, начертанную Лениным.

Разномастные отщепенцы вкрадчиво шептали на ухо: отдохни, милок! Страна твоя нищая, отсталая, аграрный придаток цивилизованной Европы. Она обречена быть складом сырья для высокоразвитых индустриальных стран капитализма. Берись снова за соху, а за это тебе англичане дадут ситчика на рубаху.

Пинком народ сбросил со своего пути предателей.

Советский человек! Ты всегда зорко и спокойно смотришь вперед, в свой завтрашний день. Партия открыла перед тобой величайший исторический путь. Она ведет тебя, указывая на опасности, на трудности, на все то, что должно быть побеждено и отброшено. В Коммунистической партии наш народ видит своего мудрого вождя. Воля партии — это творческая энергия народа, направленная к главной цели. Прозорливость партии — это миллионоглазая хозяйская зоркость народа.

Вот почему наш народ решения партии всегда воспринимает как веление своего сердца, своей совести, своего долга. Из великого единения народа и партии была рождена эта всемогущественная энергия творчества.

Было время, когда ровесников Октябрьской годовщины обязательно приглашали на торжественные заседания. Взобравшись на стул, поставленный внутри трибуны, ровесник Октября произносил приветствие пискливым голоском, и все, встав, устраивали овации представителям юного октябрьского поколения.

Ныне же никому не придет в голову чествовать какого–нибудь дядю или какую–нибудь тетю только за то, что им исполнился сорок один год, разве что в домашнем кругу, на вечеринке по случаю дня рождения.

Что касается моих сверстников, то им — значительно больше. И я могу вместе с ними вспомнить торжественное празднование первой полугодовщины Октября, которая отмечалась тогда как великая историческая дата. Ибо весь капиталистический мир твердил, что Советской власти не продержаться и месяца. Я помню, как моим сверстникам сокрушенно говорил комиссар чоновского отряда:

— Не пойму, паренек: не то винтовка для тебя великовата, не то ты для нее мал.

Не забыть до конца жизни полупрозрачную глыбу, внутри которой стоял комсомолец Виктор Зайцев, преданный ледяной казни колчаковцами.

Годы первой пятилетки. Днепрострой. В декабрьскую стужу трое суток в дымящейся воде живой борющейся стеной стояли те же парни, для которых некогда винтовка была великовата.

В годы Великой Отечественной войны весь мир увидел, из какого бесценного материала сработан духовный облик советского человека.

Нет меры подвигу, героизму, доблести, проявленным советским человеком в годину войны с фашизмом.

И когда враг был разбит, советский человек, возмужавший, закаленный, спокойный сознанием своего могущества, вновь взялся за творческий созидательный труд.

Но теперь он был не один свободный человек социализма на планете. Великое социалистическое содружество возникло на земле — один миллиард человеческих сердец. Страны Европы и Азии образовали единую мировую систему социализма.

Самоотверженно, сосредоточенно советский народ строил, подымал из развалин города, заводы, фабрики, возводил новые гигантские предприятия и одновременно помогал братским социалистическим странам в таком же труде.

Партия разработала величественную программу преобразований, одобренную всем народом, поставила задачи новых гигантских созиданий, с ленинской твердостью обеспечила дальнейшее развитие советской демократии.

Герой нашего времени — это человек коммунистической инициативы, смелых замыслов и свершений. Он весь устремлен вперед, в будущее. Он смело смотрит трудностям в глаза, настойчиво преодолевает их.

Молодое поколение строителей социализма вышло по призыву партии на новую арену борьбы за будущее. Эта арена — целинные земли, равные но своей территории европейскому государству, строительные площадки заводов, фабрик, доменных и мартеновских цехов. Молодежь пробивалась сквозь толщи земли, закладывая новые шахты, рудники. Молодые специалисты стали участниками штурма новых путей в развитии советской науки и техники. Комсомол с сыновней преданностью великому делу партии сотнетысячными отрядами шел туда, где труднее всего.

В этом коммунистическом дерзком и доблестном труде формируется, закаляется, мужает новое коммунистическое поколение советского народа.

С отеческой гордостью партия высоко оценила этот трудовой подвиг комсомола, советской молодежи.

Советская страна вступила в экономическое соревнование с главной страной капитализма — США. Наша социалистическая система ныне обеспечила такие высокие темпы развития производительных сил страны, какие были неведомы капитализму даже в пору его некогда бурного процветания. Вот они, эти победоносные цифры наших сегодняшних успехов.

Только с 1953 года по 1956 год промышленное производство СССР увеличилось на 41 процент. В то же время за эти же сроки промышленное производство США увеличилось всего на 7 процентов.

Страшась последствий этого мирного соревнования с нашей страной, империализм грозит новой мировой войной человечеству. Объятый злобой и ожесточением, мир империализма во главе с США бросился сейчас в бездну «холодной войны» с миром социализма. В этой борьбе он избрал себе союзниками пиратство, подлость, клевету, подкуп, ложь, человеконенавистничество, фашизм.

В борьбе за души и умы людей он не гнушается самыми преступными средствами. Духовная непреоборимость коммунистических убеждений советского человека — в десятилетиях борьбы с враждебным миром капитализма.

Комсомол нашей страны в дни своего юбилея снова дал клятву партий, и ее с великой гордостью повторили в своем сердце все те миллионы советских людей, которые в разные времена были тоже в комсомольской гвардии.

Комсомол, все юноши и девушки Советского Союза с вдохновением встретили весть о созыве XXI съезда КПСС. Свет идей партии, свет ленинских идей освещает путь комсомола. С Лениным в сердце идет он в свое завтра, поклявшись партии отдать все свои силы выполнению грандиознейших планов нашего строительства, воспитанию миллионов молодых в духе преданности. Родине, народу. 44 058 093 человека подняли руки, произнося слова этой клятвы.

Первый год нового славного пятого десятилетия остался позади — год спутников, ракет, золотых целинных разливов, подвигов и свершений. А впереди — широкие горизонты, новые вехи побед, высокие вершины. И они останутся позади, как бы высоко ни вздымались к небу, как бы ни крут был подъем. По плечу, по силе нам любые кручи — впереди немеркнущий свет коммунизма, впереди — победа.

Мы входим в наше коммунистическое сегодня, ведомые партией, окрыленные партией, по–сыновнему верные ей, готовые на труд, на подвиг самых трудных свершений.


1958 г.


НАША СЛАВНАЯ АРМИЯ

Советская Армия — родная армия! Какой глубокий смысл заложен в этих простых словах! Мне не раз приходилось наблюдать, какой гордостью загорались глаза собеседников, стоило им заговорить о Советской Армии, о подвигах ее бойцов. Это и понятно. Все мы кровными нитями связаны с нашими доблестными армией и флотом. Мы или сами служили в армии, или провожали в нее своих сынов. И многие события в истории нашего Советского государства связаны с доблестью его защитников. Армия ведь и рождена была для защиты завоеваний народа. И она с честью выполняла и выполняет эту историческую миссию. Этим гордимся все мы. Этим может гордиться каждый солдат, как бы молод он ни был.

Советская Армия, созданная, воспитанная и руководи–мая Коммунистической партией, одержала всемирно–исторические победы. Знамена ее овеяны славой, подвиги бессмертны. В благородной памяти человечества Советская Армия — это армия–освободительница, спасшая многие народы мира от порабощения гитлеровскими ордами.

Выполняя свою священную миссию защиты Родины, Советская Армия являла человечеству свое рыцарское лицо армии, призванной охранять созидательную жизнь народа, защищать мир. И это ее величайшее, единственное и священное призвание.

Я вспоминаю, как советские солдаты, после длительных и тяжелых боев изгнавшие врага с родной земли и ступившие на чужую землю, спасали женщин и детей, помогали наладить нормальную жизнь в городах, снабжали продуктами мирных жителей.

Советский народ гордится своей армией, отечески любит ее. Сейчас все советские люди одухотворенно, с величайшей сосредоточенной творческой и трудовой энергией взялись за претворение в жизнь программы строительства коммунизма, намеченной XXI съездом Коммунистической партии. И рабочий у станка, и колхозник в поле, и ученый в лаборатории могут спокойно и вдохновенно трудиться, умножая славу нашей Родины, ^ возводя здание коммунизма. Советская Армия и Флот А зорко и неусыпно охраняют их труд. Они не подведут!

Советская Армия — это непреоборимый сплав героического духа советского народа, его пролетарского интернационализма, коммунистической идейности. Она — верный защитник Отчизны. Силы ее обеспечены всей мощью технико–экономических и научных достижений великого Советского государства.

Многие поколения советских людей прошли ратную школу Советской Армии. Но она обучила их не только военному делу, военному искусству. Она закаляет волю, вселяет мужество и твердость, воспитывает преданность и любовь к народу, к Коммунистической партии. Мне немало приходилось встречаться с людьми военными и в годы сражений и в послевоенное время, и всегда я видел в советском воине прежде всего человека высоких моральных качеств, в равной мере проявляемых в труде, в ратном подвиге, боевой учебе и личной жизни. И мы не раз убеждались в высоком понимании советскими воинами своего долга перед Родиной.

Вот почему советский народ столь любовно, по–отечески гордится своей славной армией, ее воинами. И вот почему, отмечая славную 41‑ю годовщину Советских Вооруженных Сил, советские люди отдают особую почесть всем героям, не щадившим жизни своей для защиты социалистической Отчизны во все годины самых тяжелых испытаний и зорко стоящим сегодня на страже нашего коммунистического созидания.


1959 г.


РУКОПОЖАТИЕ МИЛЛИОНОВ РУК

Итак, если поверить иным зарубежным газетам, полег мощной советской баллистической ракеты в район Тихого океана не представляет «ничего нового» или интересного для обитателей «свободного мира». Почему? Да хотя бы потому, что американские военные начали стрелять по Тихому океану раньше русских, что американская ракета «Атлас» якобы даже точнее советской, что вообще американская стратегическая мощь больше русской и еще по тысяче подобных причин.

Когда старый, дряхлый человек бодрится, скрывает свои недуги, это вызывает уважение. Но если он при этом выдает себя за первого парня на деревне, да к тому же силача, остается только пожалеть его. Примерно такое же чувство испытываешь, знакомясь с измышлениями части западной печати. Там в последнее время стало модным подсчитывать, сколько ракет и какого радиуса действия хранится на советских складах, хватит ли этого, чтобы уничтожить сто американских баз, нацеленных против СССР. Выводы обычно оказываются различными: от панических (надо во много раз увеличить нашу мощь, иначе «русские» нас уничтожат за полчаса!) до самых утешительных: русские нас побить не смогут, зато мы их — в два счета.

Откуда появилось столько стратегов среди журналистов? Ответ найти нетрудно. Хозяевам «независимых» органов печати понадобилось срочно принять все меры, чтобы ослабить грандиозное впечатление от миролюбимых шагов Советского правительства.

Борьба за мир на земле освящена именем Ленина.

Ленинской человечностью проникнута вся деятельность Коммунистической партии Советского Союза.

Тот день, когда все государства последуют советскому призыву и начнут всеобщее разоружение, будет началом новой, счастливой эры человечества.

Совесть народов планеты поставлена перед альтернативой: либо идти счастливым путем мира, следовать разуму, терпеливо делать жизнь лучше, либо покориться безумию, низвергнуться в бездну испепеляющей ядерной войны.

Советский Союз, достигнув непревзойденного превосходства в транспортировке тяжелых предметов со снайперской точностью в космическое пространство, обрел это могущество на почве небывалого расцвета всех своих сил.

Это же признают и здравомыслящие люди среди буржуазных политиков. Так, Уолтер Липиман писал: «По общей национальной мощи Советский Союз идет вперед быстрее, чем мы».

Это глубоко укоренившееся в рознании всех людей убеждение. Индийская газета «Хинди тайме» пишет: «Со времени советской революции в начале XX столетия история человечества пошла в новом направлении. За прошедшее с тех пор время социалистический мир стал мощной силой… Советские арсеналы полны атомного оружия и ракет. Однако своими практическими действиями могущественный Советских! Союз хочет ххоказатх., что атомная энергия должна быть использована не для целей разрушения, а для созидательных целей, на благо человечества».

И вот во имя освобождения человечества от гнетущего ужаса войны, материального и духовного рабства вооружений Советский Союз первым, но не в первый раз представил человечеству доказательство своей» высокого миролюбия.

Один миллион двести тысяч демобилизуемых советских воинов протягивают свои руки людям Запада для пожатия.

Древний обычай, рожденный на заре человечества, — вот она, моя рука, свободная, возьми, похцупай: ничего в ладони не запрятано.

Руки без оружия, хотя и привыкшие к оружию, но жаждущие мирного труда, протянуты к народам всех стран.

— Люди, братья! Если мы хотим взяться за руки, нам надо бросить из рук оружие. Желаете ли вы этого? Что скажете вы одному миллиону двумстам тысячам парней?

И в свою очередь труженики всех континентов, от Северного полюса до Южного, спрашивают у своих правителей: долго ли мы будем тратить силы, деньги на оружие, на подготовку войны? И что же они слышат в ответ? Во многих странах ничего, кроме уже набивших оскомину утверждений, будто Советский Союз — главный противник разоружения. Вы только послушайте, до чего хитро готовится СССР к войне: он, как уверяет аргентинская газета «Насьон», «вооружается путем разоружения»! Этот довод издателям газеты не кажется глупым: ведь сама «Насьон» тоже «распространяет правду» — путем клеветы!

Социал–демократическая датская газета «Актуэль» а свою очередь убеждает читателя, что никакого сокращения Советской Армии не будет, ибо Советское правительство не представило на утверждение редакции подробных планов, «как и когда будет проведена демобилизация солдат». По той же причине некие «греческие официальные военные и политические круги» сомневаются, будет ли «заявление Советского правительства осуществлено полностью или частично». Но шедевр наглости преподнесла израильская газета «Гацофе»: СССР, оказывается, «еще не доказал на деле, что его планы и предложения достойны доверия».

Итак, «вооружение путем разоружения» куда более опасно для Запада, чем самая бешеная гонка вооружений. Недаром бывший французский посол в гитлеровской Германии Франсуа–Понсэ истерически вопит в газете «Фигаро»: «Вас ожидают серьезные трудности. Над вашими головами нависли опасности. Народы свободного мира, объединяйтесь! Испытание будет суровым!» А итальянская «Пополо» провокационно вопрошает: «Что сказали бы коммунисты, если бы… мы предоставили всю нашу (итальянскую. — В. К.) территорию для ракетных баз?..»

Нельзя не отметить, что и определенные круги в США делают несколько странные выводы из миролюбивых шагов и предложений Советского правительства. Вместо того чтобы всерьез задуматься над снижением расходов на вооружение, они стали еще более пространно рассуж–дать о том, как велика военная мощь США, и о том, что ее надо умножать.

Подлинный смысл подобных заявлений нечаянно выболтала небезызвестная газетная дамочка Маргарита Хиггинс. Она, твердя о «советской угрозе», обронила: «Ввиду самой природы нашей демократии, правительство… должно подчеркивать (а иногда и преувеличивать) большее количество ядерных запасов, которые могут получить Соединенные Штаты…» Яснее не скажешь! «Ввиду самой природы» их демократии апологеты «свободного мира» хвастают и грозят своими бомбами и ракетами, ведут гонку вооружений, подчеркивают (а иногда и преувеличивают) свою готовность в любую минуту начать войну. Начать, если им только позволят…

Но им не позволят. К миллионам рук советских людей все человечество протягивает для рукопожатия свои дружеские руки. И никогда еще голубь мира не был в более надежных руках. Она будет бессмертной, эта белая птица. Бессмертной — как жизнь на земле.


1960 г.


ПОСТУПЬ ЭПОХИ

Что такое время?

Говорят: время — это жизнь. Жизнь народа и, значит, твоя собственная.

Говорят: время — это движение.

Чем соизмерять его?

Деяниями народа. Ими обозначается поступь истории, в них воплощены душа народа, нравственный опыт эпохи.

А вот что такое год жизни по сравнению с эпохой?

Максим Петров, маленький гражданин Советской страны, явился на свет ровно год назад — 27 сентября 1960 года в 0 часов 1 минуту. И о нем, первом ребенке, родившемся в этот день в Москве, сообщали «Известия». Максим Николаевич Петров приходит к своей первой годовщине с «большими достижениями». Рост его уже 76 сантиметров, весу в нем 9100 граммов, и у него 9 зубов. Притом он улыбается, ему нравится окружающее, мир ему по душе. Максим прожил целый год — огромный срок!

Но какая это в сущности малость для исторического исчисления!

Конечно, по сравнению с пятью миллиардами лет возраста Земли и восемьюстами тысяч лет существования на ней человека один год — пылинка.

Но всякая мера относительна.

Вот атом — бесконечно малая величина, но усилиями творческого гения нашего современника он стал способен порождать такую баснословную энергию, которая превосходит энерговооруженность человечества всех предыдущих эпох.

Так и время.

Время развернутого строительства коммунизма творческим гением Коммунистической партии насыщено титаническими качественными преобразованиями.

И в нем такая «малая» величина, как год — конденсат колоссальных накоплений всех предыдущих десятилетий, — порождает неслыханную доселе энергию новых созиданий, равных по своей емкости и преображающей силе целому историческому периоду.

Год 1961. В истории развития человечества этот год ознаменован событиями, положившими начало нового самосознания людей всей планеты.

Значит, этот год не обычная, очередная дата летосчисления, а эпохальный рубеж, богатырски взятый советским народом.

Пожалуй, этот рубеж подобен «звуковому барьеру». Еще недавно он казался недостижимо далеким. Но когда сверхзвуковые самолеты одолели этот барьер, открылась новая авиационная эпоха немыслимых скоростей. Так новыми скоростями всенародного творчества запечатлен в сознании народа и нынешний 1961 год — год победоносного штурма высших рубежей, которые взять нам было предопределено великими начертаниями ленинизма.

Как ощутить это сверхбыстрое движение времени?

Дорогой и уважаемый мой современник!

Допустим на мгновение следущее… Пять лет назад мы прочли бы с вами номер газеты с датой 27 сентября 1961 года.

Даже те, кто наделен счастливой способностью безграничного воображения, считали бы, что редакция решила предоставить свои полосы секции научных фантастов Союза писателей и разрешила им порезвиться на газетных страницах в порядке поощрения жанра. «Космонавт Первый, космонавт Два…» Честно говоря, пять лет назад реальность полета нашего современника в космос казалась каждому неправдоподобным измышлением. Ну, пожалуйста, сделайте усилие, вспомните себя в минувшем пятилетии, разве я не прав?

В 1957 году, когда поднялся в космос первый советский спутник, я находился в США. Я тому свидетель, как была потрясена и ошеломлена Америка эпохальным подвигом советского народа. Но, восхищаясь этим подвигом, зарубежные ученые относили возможность полета человека в космос ко времени, столь же далекому от нашей современности, как космическое пространство ог поверхности Земли.

Конечно, сегодня советский человек уже привык к своему собственному рывку в будущее. И мы, журналисты, как говорится, не дав Герману Титову отряхнуть с себя космическую пыль после изумительного полета, деловито спрашиваем: «А кто следующий?»

Не случайно я начал разговор с космических кораблей и могучих их ракетоносителей. Это — величественный синтез научного, технического творчества, кооперация всех индустриальных мощностей страны, эталон ее производственного всемогущества и богатырской энерговооруженности.

Но вспомним, с чего мы начинали…

Для электрифицированной карты ГОЭЛРО в Кремле, на которой впервые был обозначен ленинский гениальный план электрификации страны, не хватало электроэнергии. Всех действующих тогда в Москве электростанций мало было, чтобы осветить эту карту.

Строительство и пуск Днепрогэса стали для нас великим историческим событием. Днепрогэс был построен ценой неимоверного напряжения всех сил всего советского народа.

А ныне?

Совсем недавно Куйбышевская ГЭС была величайшей в мире. В сегодняшние дни вступила в строй Волжская ГЭС имени XXII съезда, и теперь она величайшая. Братская ГЭС претендует на первенство, а следом и Красно–ярская, которая будет самой мощной в мире. Перечень можно продолжить…

Это наши дни, наша современность!

Мы привыкли к великим созидающим скоростям своего времени, потому что никогда так стремительно будущее не воплощалось в сегодняшних днях нашей жизни, как это происходит ныне, в эпоху строительства коммунизма.

Когда–то мы считали Магнитку наивысшим выражением своих созидательных способностей. «Магнитострой» обрел обобщающий смысл великого. В те времена критики требовали от писателей: «создадим магнитострой литературы».

Взгляните в газеты нынешнего года. На протяжении его вступили в строй предприятия, превышающие по своим производственным мощностям старую Магнитку, предприятия совершенной и новой техники.

Говорят, если из деталей, составляющих ракетную систему, откажет хоть одна, — космического полета не будет. Эта феноменальная точность автоматики воплощена не только в космической технике. Она находит себе полное применение в современном промышленном предприятии.

И если путь индустриализации нашей страны до этого был путем величайшего напряжения всех духовных и материальных сил нашего общества, сознательных лишений и неимоверных трудностей, то ныне мы идем но этому пути с сокращенным рабочим днем, с техникой, которая призвана навечно освободить человека от тяжелого физического труда.

Год 1961… Мы обсуящаем проект Программы Коммунистической партии Советского Союза.

Проект Программы мощно и целеустремленно обращен к человеческой личности, к духовному миру человека. Это великий документ активного гуманизма, человеко–строительства. Вот почему все честные люди планеты восприняли проект Программы КПСС как великое провозвестие мира и счастья на земле.

На третьем конгрессе немецких писателей в Берлине мне довелось беседовать с западными литераторами. Один из них сказал:

— До сих пор вы запускали свои спутники в космос, а теперь вашей Программой вы запустили нам спутник под черепную коробку — и некоторые из нас уже теряют почву под ногами.

Капиталистическому миру хватило ума только на то, чтобы противопоставить советской Программе мира и счастья на земле свою программу милитаризма и агрессии. Империализм пытается грозить войной.

Вынужденные меры, принятые Советским правительством по требованию народа во имя безопасности человечества, непреоборимым щитом оградили зону мира от зоны военной истерии. И снова могущественно и впечатляюще весь мир слышит непреклонный призыв Советского государства ко всеобщему и полному разоружению.

…В этот год газетные полосы стали трибуной для всенародного обсуждения величайшего документа эпохи. Вчитайтесь в письма, заметки, статьи этого всенародного форума. Пожалуй, всего замечательней в них то, что каждый советский человек смотрит на Программу партии как на программу своей собственной жизни. Где и когда люди могли вносить так самолично поправки в созидание истории?

Год 1961. Год XXII съезда Коммунистической партии Советского Союза.

Уже сейчас в преддверии съезда мы воочию видим, сколь значительны для судеб человечества события этого года. Какой баснословной емкостью обладает он, вмещая в себя целую историческую полосу развития! Нынешний год войдет в историю как новый замечательный рубеж, победоносно взятый нашими народами.

Программа построения грядущего дает великую духовную энерговооруженность нашему обществу. Никогда еще не был столь всемогуществен народ, как ныне.

Время, как мы сказали, — это жизнь, жизнь всего народа, а значит, и каждого из нас. Время — это деяния каждого из нас, а значит, и всего народа. Великие эти деяния обозначили поступь истории в коммунизм. Время работает на нас.


1961 г.


НИЧЕГО УДИВИТЕЛЬНОГО!

Помню, как лет 30 назад видный по тем временам инженер, «спец» старого закала, в газетной статье стал доказывать, что в России следует выпускать не современные автомобили, а специальные автотелеги — механизмы грубые и примитивные. Эту свою идею «спец» выводил из убеждения, что русские–де люди к высокой технике непривычные, мол, нужная техническая и научная культура может войти в плоть народа лишь за века.

Тотчас же в спор с ним вступила целая когорта молодых инженеров. Спор шел не только на газетных полосах и в дискуссионных залах. Он завершился в цехах, где собирались первые — очень неплохие по тем временам — машины, сначала «НАМИ‑1», потом «ГАЗ», «ЯЗ»… Народ овладевал техникой, он сам создавал ее — автомобили, тракторы, самолеты… Да разве их перечислишь, все машины, вошедшие в нашу повседневную трудовую жизнь! Разве назовешь здесь хоть толику великих научных и технических открытий, свершенных людьми, которым предрекали еще века бытовать в отсталости!

…Всего четверть века прошло после этого спора, и уже весь мир был потрясен тем, что именно Страна Советов послала в космос более чем 80-килограммовый (его вес казался даже нам тогда удивительно большим) шар из полированного алюминия — спутник, зонд, которым человек впервые ощупал околоземное пространство и узнал о нем многое и удивительное. А далее спутники и ракеты стали уходить по своим заранее рассчитанным орбитам в последовательности, говорящей, что есть для них точное расписание, неумолимо выполняющееся. И первые наши звездолетчики побывали в просторах Вселенной. Тут даже самые закоренелые скептики — не чета «спецу», ратовавшему за автотелегу, — почувствовали, что корень невиданных успехов, которыми наша страна потрясла мир, — в строе, установленном в ней Октябрьской рабоче–крестьянской революцией. И по всей планете разнеслись эхом слова о социализме — стартовой площадке человечества на его пути к счастью и прогрессу.

Если собрать в одном месте все книги о полетах к Марсу, — сколько их наберется, добрых и недобрых фантазий и научных гипотез! Одни писатели старались заронить в людские души красивую мечту о грядущем могуществе человеческого разума, для других полет на Марс подчас был лишь приемом для мрачных аллегорий о земных событиях. Но, наверное, многим этим книгам предстоит невеселая судьба пылиться на полках, ибо основное, что приманивало в них читателя, уже перестает быть отвлеченной мечтой. Ее сменяет деловая, спокойная реальность.

Самой хитроумной фантастике нынешний читатель предпочтет рассказ об истинных событиях. О том, как создавались в лабораториях материалы, из которых сделаны космические корабли. Как собирались звездолеты на заводских конвейерах. О том, как выглядит Марс вблизи, с проходящей мимо него космической станции, и о будущем незабываемом дне, когда земные люди высадятся на загадочпую планету и деловито начнут на ней работать.

Не знаю, какое из издательств первым выпустит реалистические рассказы или повесть о путешествии к Марсу и о жизни на этой планете, повествование, богатое теми замечательными подробностями, какие в состоянии воспроизвести только очевидец. Может быть, это выпадет на долю «Советского писателя», а может быть, — «Молодой гвардии» или Гослитиздата. Я твердо уверен в одном, что это будет советское издательство. А как редактор журнала, мечтаю, чтобы до выхода в свет книгой эти рассказы или повесть появились на страницах «Знамени». Ради этого мы согласны даже переверстать готовый к печати номер. В этом тоже нет ничего удивительного.


1902 г.


СТОЛ ДОБРЫХ ДЕЛ И СОВЕТОВ

В кабинете за большим столом сидит человек среднего возраста; у него множество дел, которые он должен решить сегодня же. А за маленьким столом, приткнутым к большому столу, — пожилой человек с острой седой бородкой; и у него не столь уж значительное дело к ответственному товарищу. Но своей деликатной настой–чивосгью он успел изнурить сильно занятого человека. В голосе того уже чуются повелительные перекаты:

— Я вам снова повторяю: оставьте заявление, его разберут в установленном порядке!

— Вот я и предлагаю такой порядок, чтобы вместе, сейчас обсудить это заявление.

— Вы же сами сказали… — занятой человек поднес к глазам бумагу. — Для Гаврилова Н. П. вы — лицо постороннее. — Вздохнул, спросил в упор: — Да, собственно, кем вы уполномочены?

Посетитель усмехнулся, пожал плечами, объявил со строгим достоинством:

— Як вам от «стола добрых дел и советов» при отделе писем редакции «Московский комсомолец».

Начальствующий человек немного растерянно заметил:

— Ну, для комсомола вы несколько…

— Староват, — бодро согласился посетитель. — Но •есть смягчающие обстоятельства: член партии с 1905 года.

— Извините, — сказал начальник учреждения.

— Пожалуйста, — согласился посетитель.

— Вначале я полагал, вы лицо лично заинтересованное.

— Совершенно верно, — сказал посетитель. — Лично! Когда человеку плохо, личное дело коммуниста ему помочь.

Начальник грустно взглянул на часы, тряхнул головой, будто решаясь на нечто отчаянное:

— Ну что ж, давайте вместе думать, как найти нам выход…

Конечно, не всегда именно так проходили встречи с различными должностными лицами.

Бывало, руководитель учреждения, сердечно и почтительно расспросив о состоянии здоровья, очень вежливо отказывал. И тогда вступало в спор неотразимое знание всех обстоятельств жизни человека, о котором этот старый большевик хлопотал по поручению «стола добрых дел».

Умудренный опытом, он так глубоко вникал в жизнь другого человека, проявлял такую широкую осведомленность в самых различных областях, что трудно было устоять против этой силы познания.

Наука человеческой жизни! Она нужна людям как хлеб, как воздух. У каждого бывают критические моменты, когда от одного решения зависит вся дальнейшая судьба.

Обдумать доверчиво свою жизнь с мудрым человеком, не стыдясь самого сокровенного, иногда это равно спасению жизни. И вот редакционное объявление газеты «Московский комсомолец»:

«Наш дорогой читатель!

Если ты нуждаешься в серьезном, умном совете или помощи, приходи к нам, в нашей комнате № 12 есть «стол добрых дел и советов». Так мы назвали стол, за которым дежурят наши добрые друзья. Приходи, и они выслушают тебя и посоветуют тебе.

Дежурство по «столу добрых дел и советов» установлено с И до 19 часов».

Дальше следует список имен общественников, старых большевиков, которые дежурят за этим столом, и среди них Кузьма Авдеевич Веселов, сухонький подвижной человек с острой седой бородкой.

За «столом добрых дел» проходят проникновенные беседы Кузьмы Авдеевича с молодыми людьми. Часто Кузьма Авдеевич шагает к своим посетителям на дом или туда, где они работают, или в учреждение, где надо решить судьбу своего адресата.

И нет у него никаких особых полномочий, кроме долга общественника. Он идет, чтобы помочь человеку избавиться от заблуждений или от несправедливо нанесенной обиды.

Наука его собственной жизни советует, как выправить жизнь другого человека. Партия служит народу. Партии отдана вся его жизнь. Он начал свою рабочую жизнь в Петербурге в одной из типографий. 9 января 1905 года был в числе демонстрантов, которых в упор расстреливали солдаты и жандармы. Работал в военной организации Петербургского комитета РСДРП.

В ноябре 1906 г. посадили в Выборгскую тюрьму. Сидел вместе с Н. Е. Бурениным, секретарем М. Горького, и тот был просветителем молодого рабочего. В тюремном дневнике, который вел 18-летнпй паренек, есть такая запись: «Читаю Белинского. И какая книга. Первый раз встретил такого писателя! Какая художественность! Какое выражение. Читаешь и забываешь собственное я. Как будто бы улетаешь в неведомый край. Какой свободный русский гений! Да, я много узнал хорошего, чего еще не подозревал в существовании, и теперь передо мной открылся новый мир. Что я раньше читал и пропускал мимо ушей, теперь после чтения этой книги увидел все хорошее и худое. Хорошо бы, если бы было побольше Белинских».

Вскоре он приехал в Париж. Вот запись из дневника Веселова: «Шли мы к Ленину и очень волновались. Вошли. Владимир Ильич очень тепло, по–отечески нас встретил, усадил за стол, и стало так легко и радостно, что все волнения быстро прошли и мы почувствовали себя как дома. Владимир Ильич подробно и внимательно расспрашивал меня о настроениях рабочих в Питере, о моем сидении в «Крестах». Он знал о нашем процессе и о многом, многом. Вскоре на столе появился самовар, варенье и другая снедь… Повеяло таким теплом и отеческой лаской, что мы забыли о времени… Радостные и взволнованные прощались мы с Ильичей. Он проводил нас на улицу»…

И снова в России, снова подпольная работа. Большевика–ленинца арестовали, приговорили к ссылке в Нарымский край.

Свершилась Октябрьская революция. Веселов — в гуще событий. Сначала он на руководящей хозяйственной работе, а в годы гражданской войны занимается продовольственным делом.

Период восстановления — Веселов красный директор завода. Потом он строил электростанции, заводы, фабрики, железные дороги. Шел туда, куда посылала партия.

И вот наступило время заслуженного почетного отдыха. Но разве может большевик, даже если он старый, отдыхать от жизни, от людей, строящих сегодня новую жизнь по Ленину! Он стал служить людям за редакционным «столом добрых дел».

Вот он — за этим столом, сухонький, маленький, слушает паренька.

Они сидят друг против друга, человек, проживший большую жизнь, и юноша, который еще в начале своего пути. Паренек беспрестанно курит, лицо его в красных пятнах, он взволнован. Кузьма Авдеевич с горечью говорит: «Если тебя перестал любить человек, который больше всех тебя любил, значит, правы все, кто отзывался о тебе плохо. И только ты один о себе хорошего мнения. Как же так получается? Один против всех?»

— Откуда вы знаете, что все обо мне плохо говорят?

— Ходил, спрашивал — и на курсах, и на работе, и дома.

Паренек подавленно молчит, потом оскорбленно осведомляется:

— Это, собственно, зачем вы обо мне сведения собирали?

— Чтобы помочь!

— Кому?

— Тебе!

— Значит, вы все теперь знаете?

— Нет, не все, — твердо произносит Кузьма Авдеевич, — мне надо узнать, что в тебе есть хорошее, чтобы уцепиться за это хорошее и помочь на путь истинный выйти.

— Да чего уж там, — сокрушенно шепчет паренек. — Не стоит, не получается из меня настоящий человек.

— То есть как это не получается? — возмущенно спрашивает Кузьма Авдеевич. — Ты же на стройке хорошо работал. Я вашего бригадира спрашивал.

— Так мало ли что было…

— Слушай, — сурово произносит Кузьма Авдеевич, — ты думаешь, нам в твоем возрасте легче было?

— Да, я знаю, читал. Человеку дается только одна жизнь…

— Помнишь, это хорошо, что помнишь! А вот почему забываешь?

— Да где гам у нас на складе себя проявить, выписываешь целый день накладные, как Акакий Акакиевич.

— А почему стройку бросил?

— Я не бросил, меня на склад выдвинули.

— Иу вот что, — решительно произносит Кузьма Авдеевич. — Ты человек без коллектива слабый, пойдешь снова на стройку.

— Да, пожалуйста, сколько угодно, — только теперь в Сибирь.

— Нет, Коля, в Сибирь сразу не выйдет, я говорил с прорабом, обещал взять. Поработаешь, наладишь отношения с товарищами — и тогда я с тобой вместе пойду в райком за комсомольской путевкой на ударную стройку в Сибирь.

— А Люба, она же не простит, не поедет после всего.

— Любу твою я к пяти часам сюда пригласил. Вот явится, и вы без меня за этим столом свои личные дела обсудите. Но помните — наш стол называется столом добрых дел и советов… Он злых и строптивых не терпит. Так что прикиньте — подходит он для вас, тогда садитесь и все обсудите, как полагается настоящим людям. А сейчас, поскольку мы с тобой договорились, освободи стул, меня другой товарищ дожидается, тоже «загадочная» личность.

— Спасибо вам, — шепчет паренек, — Кузьма Авдеевич.

— Спасибо тебе, что ты сам человеком становишься, — произносит Кузьма Авдеевич облегченно. — Помог ты мне, Коля, хорошее настроение обрести. А в наше время каждый человек обязан быть счастливым. Время такое: всем во всем светит, только жмуриться не надо. Пусть в самое лицо светит. Каждому человеку светит.

Кузьма Авдеевич закуривает из трех, определенных на весь день, вторую сигарету и принимает очередного посетителя комнаты № 12, где стоит этот самый «стол добрых дел и советов», название которого действительно пришло как бы из будущего в сегодня.


1962 г.


РАЗДУМЬЯ В ДЕНЬ СЛАВНОЙ ГОДОВЩИНЫ

Когда Советская власть пришла в Сибирь, я был совсем еще мальчишкой. И, конечно, память детства не сохранила многого о той поре, но два эпизода запомнились очень четко, хотя осмыслил я их гораздо позже.

Однажды отец взял меня на митинг к шахтерам — исполнилось полгода, как у нас установилась народная власть. Наступили первые дни весны, дорогу уже тронуло горячее солнце. Вспоминается, что наши розвальни сползали то в одну, то в другую сторону–полозья были подбиты железом и при оттепели скользили.

По дороге мы завернули в ревком (не скажу точно, был ли это ревком или другой из органов, созданных тогда народом).

В разговоре отца предупредили, что с железными полозьями ездить небезопасно — могут напасть бандиты, охотящиеся главным образом за железом. В то же время шахтеры испытывают острейшую нужду в гвоздях и вообще в железе. Кончилось тем, что отец снял полозья и оставил их в ревкоме…

…Это было на том самом месте, в той же маленькой точке необъятной Сибири, где сейчас на карте стоит кружочек с надписью: «Кузнецкий металлургический комбинат»…

Как изменилось с тех пор все! В Сибири, где промышляли золотишники, для которых железо было дороже золота, — золото можно найти, а где найдешь в тех местах железо? — ныне выросли могучие гиганты, где плавится, варится по сложнейшим рецептам на основе самой новейшей техники металл…

Огромные, гигантские перемены. И все же не они особенно разительны. Главное — люди, новый человек, который выкован за сорок шесть лет существования Советской власти.

Я думаю верно, что неравенство, насилие, угнетение появились на земле, когда первый человек на земле сказал: «Это мое». Правда, и сейчас, как и полсотни лет назад, люди произносят слово «мое». Мой дом, мои деньги, мой завод… Но слово «мое», прежде слово грубое слово, напоминающее удар кулаком, приобрело теперь иной, величественный смысл.

Мой завод — это тот завод, на котором я работаю, где работают, конечно, самые замечательные ребята в мире; а мой дом — это тот дом, где я живу, где живут самые дорогие для меня люди, где живут сверстники моего детства. И моя, тоже моя, родина — тот край, где родился я и где хотел бы умереть…

Наиболее полно и в то же время сжато, лаконично облик нового, выковавшегося за эти сорок с лишним лет человека отражен в Программе нашей партии, принятой два года тому назад. Кажется, Элизе Реклю говорил, что человек — это природа, познающая самое себя. И смело можно сказать, что моральный кодекс нового человека, сформулированный в Программе, — это не достигавшаяся никогда прежде вершина умения человека познавать самого себя — не только в настоящем, но и в будущем.

Весь нравственный опыт нашей эпохи сосредоточен в Ленине. Великий основатель нашего государства всегда будет служить образцом для каждого советского человека: люди будут открывать и открывать все новые черты, новые источники величия этого человека.

С первых дней революции я каждый день слышал слова о грядущей мировой революции. Мне же казалось, что она уже произошла. В самом деле, в установлении Советской власти в нашем городе и в приступе к строительству нового общества участвовали представители многих национальностей — и венгры, и чехи, и немцы: в Сибири тогда было немало лагерей военнопленных, которые встали на сторону большевиков во время революции. Помню, какое большое впечатление произвело на нас, когда они взялись безвозмездно восстановить дом, сожженных! черноосотенцами: в 1905 году в этом доме состоялось собрание членов РСДРП.

А знаменитые лозунги «Руки прочь от России!», которые провозгласили пролетарии Англии, Франции и других стран и о которых мы, конечно, хорошо знали, которыми восторгались! А международная пролетарская солидарность, которая помогла молодой республике!

Пусть ребяческие представления о мировой революции кажутся наивными, но и сегодня я хотел бы повторить: о мировой революции надо говорить в настоящем, а не в будущем времени. Ибо дата ее определяется тысяча девятьсот семнадцатым годом, годом начала переустройства всего мира на социалистических основах.

Недавно я побывал на строительстве Асуанской плотины. Здесь, вдали от Родины, особенно бросается в глаза, как Октябрьская революция переделывает облик человечества. И дело не только в том, что некогда отсталая страна помогает другим народам в индустриальном строительстве. Сейчас Советский Союз оказывает техническую помощь многим странам мира. В этом нет ничего удивительного: о могуществе советской техники говорят наши космические — ив буквальном, и в переносном смысле слова — достижения. Важнее другое: одновременно мы передаем свой моральный, свой нравственный опыт. Значение этой передачи опыта неоценимо. Консультанты уйдут, машины в конце концов износятся —останется, будет расти и шириться наше социалистическое понимание сущности взаимоотношений человека с человеком. А ведь социализм — это и есть в сущности новое понимание взаимоотношений между людьми.

Накопленный нами опыт, наш революционный опыт — это ценнейший вклад в сокровищницу человечества. Ведь, творя историю, мы испытали столько — и за такой короткий отрезок времени, — сколько не довелось испытать другому народу. История наша полна радости — и какой светлой, окрыляющей! — но были и тяжелые и горькие минуты. От чистого сердца мы предлагаем всем: пожалуйста, смотрите, берите для себе все, что считаете полезным, идите вперед, и еще более быстрыми темпами.

Неоценимы заслуги советского народа в борьбе за мир на земле. Четырнадцать лет назад выдающийся ученый Нильс Бор заявил, что «если пройдет пять лет без ядерной войны, то есть надежда избежать ее навсегда». Пусть неправильно был назван срок, но с существом его заявления вполне можно согласиться, разве только прибавив теперь то, что если ядерная война не разразилась за эти четырнадцать лет — это заслуга главным образом и исключительно миролюбивой внешней политики СССР.

Борьба за мир и Великая Октябрьская социалистическая революция — это понятия сливающиеся, слившиеся воедино с первых же минут Октября. Даже наши враги вынуждены признать — сквозь зубы и с тысячью оговорок, долженствующих ослабить впечатление от этого признания, — как велика роль нашей партии, правительства в борьбе за мир. Недавно я посмотрел один из номеров английского журнала «Сервей». Этот номер целиком посвящен различным аспектам политической и культурной жизни в Советском Союзе. Журнал этот, как известно, «специализируется» на материалах о социалистических странах, его кредо — антикоммунизм и антисоветизм. Но даже и он содержит следующее любопытное заявление некоего «советского эксперта» У. Гриффитса. Главное, пишет он, чем ознаменовалась советская идеология за последние десять лет, — это «доктрина о мирном сосуществовании», провозглашенная на XX съезде КПСС как один из важных тезисов. «Элементы этой идеологии, — с состраданием к самому себе пишет автор, — все шире принимаются молодыми поколениями… а мирное сосуществование завоевало себе популярность».

В том же номере «Сервей» другой «эксперт» Р. Пайпс пишет о культуре и литературе в Советском Союзе. Он признает, говоря о Советской стране, что не сомневается в «развитии подлинной культуры, способной дать непреходящие ценности».

Расцвет нашей культуры, литературы определяется нашими успехами в строительстве коммунизма — этого, конечно, не скажет «Сервей». Важнейшую роль сыграло направляющее руководство Коммунистической партии. Стали традицией встречи руководителей партии с деятелями литературы. Дух творчества, который пронизывает атмосферу этих встреч, оказал самое благотворное влияние на советскую литературу. Эти встречи для нас, писателей, стали как бы академией, высшей школой творческого, партийного, товарищеского подхода к искусству, к литературному процессу и отдельным явлениям в нашей литературе с позиций коренных интересов народа и партии. Критика, которой подвергся кое–кто в наших рядах, была направлена не на то, чтобы «приказать» этим товарищам «выйти из строя», а на то, чтобы помочь им. Свидетельством тому — опубликованные в «Правде», «Известиях», «Знамени», «Юности» новые произведения писателей, в чей адрес раздавалась справедливая и доброжелательная критика. За последнее время резко возрос приток новых интересных произведений в редакции журналов, в частности в журнал «Знамя». Сколько поднято важных тем, как различен подход к раскрытию волнующих советского человека проблем!

Наша литература характерна сочетанием многообразия художественных манер и стиля с неисчерпаемым многообразием и богатством поднимаемых тем. Искусство социалистического реализма безгранично по своим возможностям. И хотя у нас, как везде и всегда, нет «одинаковости» талантов, у каждого писателя не только своя манера, но и свои способности, — у нас всем и каждому предоставлены равные возможности для применения этих своих способностей в полной мере.

Октябрю исполнилось сорок шесть лет. Совсем не за горами день, когда мы будем отмечать пятидесятилетие социалистической революции. Наш писательский долг — прийти к этому дню с произведениями, которые дадут нам и грядущим поколениям величественную, правдивую и с большим мастерством исполненную панораму исторического пути советского народа.


1963 г.


ГЕРОИНЯ В СТРОЮ ГЕРОЕВ

Недавно на строительстве Асуанской плотины в Египте я увидел такое: феллах, пришедший на стройку из ливийской пустыни, вышел на дорогу и крикнул проезжающему на минском самосвале советскому шоферу: «Гагарин!» Машина остановилась, шофер открыл дверцу, и феллах уверенно уселся на сиденье. Я спросил шофера:

— Вы что — однофамилец?

— Да нет, — сказал он. — Гагаринами нас здесь местные кличут. — И, усмехнувшись, добавил: — Было, значит, время такое — всех русских за границей Иванами окликали, а теперь Гагариными. Что ж, мы не возражаем. Считаю — более подходяще!

Вот какое емкое значение обретает в сердцах людей имя советского космонавта. Оно воплощает в себе все, что свойственно людям великой страны. И теперь, когда наши космонавты утвердили в межзвездном пространстве меру доблести и могущества человеческого духа, каждый из нас вольно или невольно подтягивается, думая о них, становится выше, лучше, сильнее и дерзновеннее в своем ежедневном деле. Мы знаем, что территория стартовой площадки, с которой происходит запуск могучей ракеты, определяется вовсе не границами космодрома. Она, эта стартовая площадка, простирается по всей стране, где советские люди созидают коммунизм, шлифуют, растят в себе черты человека будущего.

И вот завершен поистине изумительный совместный полет! Советская космонавтка, первая женщина в мире вернулась из бездны Вселенной. Человечество сейчас потрясено этой сенсацией. Но советские люди в подвиге советской девушки видят то, что составляет сущность нашего общества, его величие. Женщины нашей страны — строительницы коммунизма вписали немало бессмертных деяний в историю нашей Отчизны, историю героического созидания и борьбы. Нет ничего исключительного в том, что советская девушка ныне овладела искусством вождения космического корабля. Ее подвиг подготовлен духом тех женщин, которые обессмертили свои имена в истории нашей Родины трудом, героизмом, творчеством. Он озаряет новым прекрасным светом всех наших матерей, жен, сестер, дочерей. Этот полет — словно высокая и чистая поэзия гимна во славу советских женщин, но обращенная ко всем людям земли. Этот исполненный глубокого смысла и красоты подвиг озаряет землю, где есть еще государства, в которых социальное неравенство свирепо, зло, презрительно оскверняет и порабощает женщину. Так пусть эти женщины борются за то, чтобы стать такими, как советская космонавтка, совершившая победоносный облет нашей планеты в строю своих товарищей, как равная с равными. Как героиня с героями!

В знаменательные дни, в преддверии Пленума Коммунистической партии Советского Союза, посвященного вопросам идеологической работы, начали свой полет советские космонавты.

Конечно, перед ними была поставлена определенная научно–техническая задача, связанная с дальнейшим успешным освоением космического пространства. Но мне думается, что совместный полет имеет и прямое отношение к идеологии советского общества, к проблеме: каким должен быть советский человек.

Наша Отчизна стала берегом Вселенной для победоносных космических полетов. Но не только в космосе, и на земле у нас много дел космического масштаба во всех областях человеческого творчества. И партия учит людей этим деяниям, готовит пх для этих деяний. Высшая цель партии — человек, его благо, его счастье. Партия — великая академия совершенствования человека.

Посылая своих новых космонавтов в океан Вселенной, советский народ дал им те качества, какие нужны человеку для дерзновенных дел на Земле. Это подлинные представители поколения шестидесятых годов нашего века, века развернутого строительства коммунистического общества.

Сердца наши сегодня преисполнены патриотической гордостью. Пусть подвиг советской героини утвердит в веках прекрасное и гордое, великое звездное имя советской женщины — полноправной властительницы всех великих дел и в космосе, и на Земле.


1963 г.


ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ЛЮДИ 

Нашей революции — 48. Возраст зрелости…

У меня на столе документ почти полувековой давности. Рукописная копия решения конференции фабрично–заводских комитетов Урала, состоявшейся в декабре 1917 года. Обветшалый от времени, пожелтевший листок бумаги беспристрастно свидетельствует о зарождении в рабочем классе нового созпанпя, нового отношения к своему труду. Вот что здесь написано о задачах рабочего контроля на производстве в области техники: «надзор за исправностью механизмов, частей и всякого рода машин, стремление к замене отсталой техники производства наиболее усовершенствованной, устранение тех технических причин, которые влияют на понижение производительности труда».

Вот так ясно и точно — сразу после провозглашения Советской власти — уральские рабочие определяли свои конкретные задачи управления заводом, хозяевами которого они стали.

Передо мной еще страницы, написанные в те первые дни существования Советской республики:

«Без руководства специалистов различных отраслей знания, техники, опыта, переход к соцпализму невозможен, ибо социализм требует сознательного и массового движения вперед к высшей производительности труда по сравнению с капитализмом и на базе достигнутого капитализмом…»

Это — слова Ленина, сказанные им еще в 1918 году.

И я вновь гляжу на пожелтевший лист бумаги, написанный уральцами, и как бы вижу перед собой людей, сразу и по–деловому вставших во главе великого движения к социалистическому труду…

Тысячи лучших представителей народа, вернувшись с фронтов гражданской войны, садились за парты. Перед ними стояла сложнейшая задача — «обогатить свою память знанием всех тех богатств, которые выработало человечество». Из них и вышли первые кадры руководителей нашего хозяйства.

За сорок восемь лет революции в плеяду командиров индустрии, строительства, сельского хозяйства вливались представители все новых и новых поколений. Немало среди них сегодня и моих ровесников. Тех, кто в годы юности приобщался к подвигу народа на стройках первых пятилеток.

В их числе — и мой старый друг, с которым я встречался на стройке гиганта советской металлургии Краматорского завода. Несколько лет назад он послужил мне прообразом Балуева.

Он пришел на строительство чернорабочим. Это название профессии или, вернее, человека, не имеющего профессии, осталось от дореволюционных времен. Тогда оно было унизительным и обидным. В новых условиях и это имя стало почетным, ибо каждого из нас окружала атмосфера высокого подвига, каждый чувствовал себя соучастником исторического переустройства страны.

Он работал лучше других. Не щадя себя. И даже в своем нехитром деле умно и изобретательно. Вскоре его назначили бригадиром грабарей. Его бригада вышла в передовые. Но страна двигалась вперед невиданно быстрыми темпами. Ширился размах строительства. Все больше требовалось руководителей производства. И растить их надо было из людей, которые проявили на самой низовой работе организаторский талант, умение руководить, умение воспитывать. Балуева (так я и буду называть своего друга) послали на рабфак, потом в Промакадемию. Закончить академию ему не удалось. Новые руководители нужны были срочно — и, оторвав от учебы, его бросили на новую стройку. С тех пор этапы его жизни — это этапы строительства нашей промышленности.

Совсем недавно, когда вся страна обсуждала решения сентябрьского Пленума ЦК КПСС, Балуев приехал с очередной стройки в Москву, и мы снова встретились.

За несколько дней до нашей встречи я был на крупном машиностроительном заводе. В разговоре со мной один молодой инженер сказал:

— А трудно вашему Балуеву теперь работать. Сил не хватит перестроиться. У него мозг весь по старой системе скроен. Ему теперь только до пенсии дотягивать.

Мои попытки спорить ни к чему не привели. Молодой человек остался при своем мнении.

Обеспокоенный этим разговором, я спросил Павла Гавриловича, уверенно ли он себя чувствует сегодня, не трудно ли ему будет работать в новых условиях, требующих от всех и каждого научного подхода и инициативы. Ведь была же все–таки «кольчужка из приказов», которой многие хозяйственники привыкли прикрываться.

Он усмехнулся:

— Сам же ты целую книгу написал про то, как я приказ сверху нарушил. Значит, не очень–то глубоко в меня это бумагопочитание вошло.

— А твой прораб Фирсов?

— А что он? Он от этой кольчужки с большим восторгом освободится, легче только станет человеку. А ответственности не ему бояться. Нет, за него не бойся. Реформа только освободит его от необходимости, как бывало иной раз вчера, разные трюки придумывать, чтоб от ненужной опеки уходить.

— Но в моей книжке — и про бессонные ночи, и про авралы, к которым ты в общем–то привык. А теперь время расчета, обстоятельного подсчета выгоды. Авралы будут окончательно, «по закону» рассматриваться браком в работе.

— И правильно! — воскликнул Павел Гаврилович. — Хватит мириться с авралами. Я лично всегда бываю по–настоящему доволен собой, когда мне вроде бы и нечего делать на стройке. Случись аврал — я виноват. Значит, не сумел что–то наладить в производстве. Без этого можно обходиться. А теперь особенно… Права у меня огромные. Значит, и вся ответственность на мне. Придется здорово приналечь, чтобы дело поставить, как требуется, по–научному. Теперь ученый рядом с нами должен встать, теперь науке в хвосте плестись совсем неудобно… Помнишь ведь, как раньше трубы изолировали? При такой механизации авралы были неизбежны.

Я понимаю, о чем говорит Балуев и на что он надеется теперь.

Сразу же после войны страна приступила к строительству нескольких трубопроводов. Но техникой эти стройни были обеспечены слабо. Зачищать трубы приходилось вручную — обычными кирпичами. Изолировку делали тоже без всяких приспособлений. Не было кранового хозяйства, не было трубоукладчиков. А ведь в стране существовала могучая тракторная промышленность, работало множество научных и проектных институтов. Они могли бы еще до начала строительства создать необходимые механизмы. Но наука отставала от производства. И только после того, как строители настойчиво потребовали дать им машины, они были в короткие сроки созданы.

Теперь, читая решения сентябрьского Пленума, Павел Гаврилович думал о том, что решения Пленума е удивительной точностью учитывают и его потребности.

— От науки мы еще многое потребуем, — добавил Павел Гаврилович. — Скажем, та же изолировка труб. Когда нам первые изолировочные агрегаты прислали, мы хоть от радости не плясали (понимали, что это не дарят нам, а долги отдают — при социализме воспитаны), но все же были очень довольны. А теперь считаем, что эти машины в принципе — невыгодное дело. В век химии живем. Значит, нужно, чтобы трубы на стройку приходили не голенькие, а в пластмассовой одежде. Теперь потребуем — пусть ученые приспособят на это дело какой–нибудь подходящий полимер. И трубы наши вечно будут работать… Я тебе когда–то говорил, что мечтаю всю страну сетками трубопроводов опутать, как электрическими линиями. Так вот, деловые расчеты на несколько лет мою мечту приближают. Видишь, как интересно! Поэты когда–то считали, что мечта и выгода — вещи несовместимые. А теперь они рядышком под руку идут.

— Выходит, у тебя теперь главные козыри — наука, экономика, техника?

— Не совсем так. Конечно, это — козырь. А главное — все равно люди!

И я вспомнил историю, которую рассказывал мне в свое время Павел Гаврилович. На стройку должны были прийти роторные экскаваторы, а экскаваторщиков не было. Балуев уже отправил людей учиться новой специальности, но они не успевали до прихода машин кончить курсы. И тогда бригада рабочих собрала деньги и послала одного парня в Армавир, где работал знаменитый машинист экскаватора, правда, не роторного, но по конструкции сходного. Парень нашел машиниста и уговорил его приехать на стройку.

Конечно, когда Балуев узнал историю появления машиниста на стройке, он распорядился выплатить ему подъемные и все, что положено. Но суть не в этом. Павла Гавриловича привела в восторг не жертвенность рабочих (своих денег ради дела не пожалели!), а их смекалка, умение понимать, как тесно переплетены интересы коллектива с их личными интересами. Да, они думали о судьбе стройки, о том, какие убытки принесет простой сложного механизма. При этом они думали и о своих интересах. Ведь роторный экскаватор облегчает работу трубоукладчиков, повышает производительность труда всей мехколонны, отчего увеличивается зарплата каждого рабочего.

Вот тогда Павел Гаврилович и сказал про этих ребят, что у них «государственные мозги».

Вспоминая подобные эпизоды сейчас, особенно ясно ощущаешь, что решения Пленума опираются на опыт и инициативу людей, понимающих, что благо социалистического общества и благо каждого человека неразрывно связаны.

И, продолжая свои мысли уже вслух, я говорю Балуеву:

— Слушай, Павел, ты никогда не задумывался, почему два хороших слова «хозяйственный расчет» слились в нашем обиходе в одно куцее — «хозрасчет»?

— Нет, — улыбается Балуев, — слова — это уж твоя отрасль, дело писательское.

— А вот не только писательское! В то время, когда мы впервые стали употреблять это понятие, хозяйственный расчет полностью не мог осуществляться. Употребляли его как привычный, так сказать, формальной скороговоркой произносимый термин. И только теперь смысл этого термина раскрывается полностью. Потому и произносить его надо целиком — в два слова. Настала, можно сказать, эпоха точного и подлинно всестороннего применения хозяйственного расчета в экономике. Надо расчетливо работать, видеть конечный результат своего труда, добиваться его не любой ценой, а наиболее расчетливым способом. Теорпя хозяйственного расчета складывалась годами развития Советской власти, но сейчас она найдет себе полное применение на практике…

— Сдаюсь, — говорит Балуев, — ты прав, это не одних писателей касается. Слова эти надо произносить с глубоким пониманием и уважением к ним. Онн ко многому обязывают и рабочего, и директора. Инпциатнву надо поддерживать и направлять в нужное русло… А вообще, честно признаюсь, сложное это дело — руководить такими головастыми людьми, как наши современники!

Он задумывается на мгновенпе п, подмигнув, добавляет:

— Но на это у меня есть своя тактика.

— Какая?

— Если интересно, — послушай. Вот тебе краткий трактат об авторитете руководителя. Конечно, чтобы иметь авторитет, нужно хорошо знать свое дело, быть готовым принять ответственное решение. Про это на всяких лекциях и собраниях говорят! Но всегда ли учитывается, что теперь, будь ты хоть семи пядей во лбу, всего сразу не разглядишь, не предусмотришь? Не прежние времена, когда я людьми с лопатами командовал! Теперь каждый — специалист. И на своем участке и участочке в чем–то сильнее меня. Так вот, если чего не знаю, я так и признаюсь. Мол, советуйте. Но точку на этом не ставлю. Стараюсь выслушать, понять, узнать.

— Все? Трактат окончен?

— Нет, слушай дальше. Очень я люблю людей, которые со мной не соглашаются. Это не потому, что я такой передовой, сознательный. А вот в чем дело. Иной руководитель хитрит, создает только видимость коллегиальности. Решит что–то сам, а потом соберет людей и сделает так, что они проголосуют за его решения. Тут человек просто спрятался за спину коллектива. Мне такое ни к чему. Я тоже обычно иду на совещание, имея свою идею. Но мне нужно другое. Мне нужно, чтобы мою идею из всех пушек люди расстреливали. Устоит — значит, моя правда. Не устоит — значит, их правда. Но уж, к какому бы решению ни пришли, отвечать за него буду сам, ни за кого не прячась. Так я понимаю сочетание единоначалия и коллегиальности. У меня ведь случалось и так, что иной мой приказ вызывал у людей удивление. Но потом разбирались и видели: а Балуев все–таки прав.

И еще одно скажу. Очень не нравятся мне руководители–чужеспинники. Которые любят от ответственности прятаться. Чуть что: «Надо с народом посоветоваться». За что большинство — за то и они. Не разбираясь: а может, большинство и ошиблось. Фальшивая это демократия… Нет, уж если тебя партия поставила руководить, то не юли, знай, что раз тебе многое доверено, то и спрос большой. Кто–то должен стоять у руля. Это даже в самой нехитрой работе необходимо. Если два человека хотят поднять бревно, один обязательно должен сказать: «Взяли!»… Так и в больших делах.

— И много таких дел у тебя сейчас?

— Сейчас? Да ты только вдумайся, сколько задач поставил передо мной Пленум! И знаешь, что мне особенно нравится? Ленинский революционный расчет строительства коммунизма. Новый этап революции. Спокойной жизни для меня сейчас не будет…

Я думаю о нашем разговоре с Балуевым. И мне пред–ставляются тысячи ровесников Балуева, людей его биографии и его убеждений. Я вижу, как они, склонившись над газетами, еще и еще раз перечитывают решения Пленума, записывают в блокнот свои мысли. И среди них обязательно та, которую так верно сформулировал Балуев: революция продолжается!

Люди эти думают о своем месте на новом этапе великого движения народа по пути построения коммунизма.


1965 г.


СОВЕТСКИЙ ЭТИКЕТ 

Мне бы хотелось в этой статье заставить зазвучать современно и свежо одно словосочетание, которое многим, возможно, покажется сегодня старомодным, устаревшим. Я имею в виду «хороший тон». В дни юности наших отцов это словосочетание было в постоянном обиходе и не заключало в себе иронического или даже шутливого оттенка…

Нужен ли хороший тон нашему сегодняшнему советскому демократическому обществу, которое в социальном отношении не имеет, разумеется, ничего общего с тем, старым? По этому поводу мне и хочется высказать несколько соображений.

Время от времени возникает схоластический спор: надо ли воспитывать у молодых «автоматизм вежливости»? Не породит ли этот автоматизм лицемерия? Что лучше: чистосердечная фамильярность, «искренняя» невоспитанность или «автоматическая вежливость», за которой, возможно, ничего не скрывается? Лично я не вижу ничего дурного в том, что мужчина, например, «автоматически» уступает женщине место в автобусе или метро. Подобный автоматизм, несомненно, не унижает человеческого достоинства. Вовсе не обязательно, чтобы любое элементарное действие (скажем, попытка поднять с пола то, что уронил твой сосед) было результатом сложных душевных движений.

При этом, конечно, никогда не следует забывать истину, высказанную еще Яном Амосом Коменским: «Под именем нравственности мы разумеем не только внешние приличия, но всю внутреннюю основу побуждений».

Возможно, не все со мной согласятся, но мне кажется, что «внутренней основы побуждений» сейчас у нас все же больше, чем «впешнпх приличий». Разве редко встречаются хорошие, душевно чистые юноши и девушки (а часто и люди старшего поколения), которые элементарно не умеют себя вести?

В последние годы появилось немало статей и даже книг в защиту чистоты русского языка: в первую очередь память подсказывает, разумеется, отличные выступления Корнея Ивановича Чуковского. Не стоит ли столь же методически и темпераментно бороться и за чистоту наших нравов? Ведь эта борьба входит в более широкий фронт борьбы за торжество коммунистической нравственности.

Я сейчас не случайно заменил слова «хороший тон» более емким и энергичным определением: нравы. Поведение человека в обществе: на улице и в семье, на работе и в театре, с незнакомыми людьми и с любимыми друзьями — и создает картину или картины нравов времени. Может быть, стоит в «Литературной газете» время от времени публиковать статьи под рубрикой, которую сейчас назову условно «Жизнь и нравы»?

Не говорю уже о том, что несомненно нужны популярно написанные, издаваемые массовыми тиражами книги, посвященные этим вопросам. В других социалистических странах, например, в Чехословакии, подобная литература разнообразна и обширна. У нас же крайне мало книг, рассказывающих молодому читателю, как нужно себя вести в метро, в гостях, на работе и т. д.

Не учат этому и в наших школах. А не стоит ли начинать даже с детских садов: ведь ученые сегодня утверждают, что человеческая личность, весь ее эмоциональный мир и навыки, формируется особенно устойчиво в возрасте трех–пяти лет.

Позволю себе употребить еще одно старомодное слово: этикет. Мы часто, иногда даже без надобности, повторяем известную чеховскую мысль о том, что в человеке все должно быть прекрасно: и лицо, и одежда…

На улицах наших городов, в театрах, на стадионах трудно не заметить, что люди стали гораздо лучше одеваться: изящно, современно и со вкусом. Вокруг вас немало умных, красивых лиц. И в то же время вас толкнут, почти ударят, не извинившись, оттиснут локтем девушку, не уступят дорогу ребенку…

Я сейчас веду речь не о хулиганах. Не сомневаюсь, что после недавних решений партии и правительства воздух наших городов и сел станет намного чище. Но нам надо решительно избавляться и от «простой» грубости нравов. И тут уже нужны не законодательные акты, а кропотливая, умная и энергичная воспитательная работа. Работа, к которой будут привлечены все наши организации, вся наша общественность.

Само собой разумеется, что правила хорошего тона невозможно прививать столь же решительно и эффективно, как внедряет ОРУД правила безопасности движения. Но, может быть, имеет смысл поискать какие–то действенные, в том числе наглядные формы воспитания хорошего тона, высокой коммунистической нравственности? Почему бы не разработать своеобразные памятки, составленные умно, тактично, которые бы напоминали молодежи и всерьез, и в шутку (чем больше юмора, тем лучше), как надо себя вести. Такие памятки могли бы появиться в парках и электричках, в школах и кинотеатрах…

Я не берусь разрабатывать систему мероприятий по воспитанию хорошего тона, но если хотя бы одно из моих предложений сослужит добрую службу в улучшении наших нравов — цель моя будет достигнута.


1966 г.


СОЛДАТЫ ЮБИЛЕЙНОГО ГОДА

Кто они, какие они, солдаты Советской Армии нынешнего года — года пятидесятилетия Великой Октябрьской социалистической революции? Это им нынче вверяет Отчизна мужественную охрану страны, всего того, что обрел советский народ своим титаническим трудовым подвигом; всего того, что так героически отстоял в битвах с врагами, навечно озарив бессмертной славой свои Вооруженные Силы; всего того, что гений нашей ленинской партии дал миру; всего того, что достиг наш народ, и самую жизнь народа. И нет более священного долга, чем этот долг советских солдат!

Прошлой осенью я видел, как торжественно, с оркестром встречали воины прославленного гвардейского соединения новое пополнение — тех, кто не был еще ни гвардейцем и даже пока солдатом. Это были просто юноши, и каждый из них обладал особенностями присущих только ему черт характера, привычек, взглядов, устремлений. Все они были разные, и каждый обладал сложным сочетанием человеческих качеств.

Я видел, как генерал, обходя строй нового пополнения, пытливо, жадно, пристально вглядывался в лицо каждого. Я знал этого генерала на фронте, когда он не был еще генералом и был в возрасте тех, в глаза которых сейчас вглядывался столь пытливо. Он получил звание Герэя Советского Союза, совершив дерзновенный рейд по тылам врага, командуя дивизионом. После войны окончил две военные академии, что тоже, думается, подвиг. Я смотрел в лицо генерала: никогда не видел я его столь вдохновенным и озабоченным. Вечером поделился с генералом своими наблюдениями. А он сказал:

— Когда мы получаем новую сложную технику, мы заранее знаем, сколько понадобится времени, чтобы воины в совершенстве овладели ею и были способны к овладению еще более сложной техникой. Но когда приходит новое пополнение, я думаю не только о том, как оно овладеет этой боевой техникой. С каждым годом в армию приходят люди, все более сильные в своей подготовленности, и я думаю о том, чтобы каждый из них стал лучше, чем он есть, вобрал в себя то, чем мы были сильны, и приплюсовал к этой силе то, что составляет истинную сущность сегодняшнего нашего солдата.

— А в чем она?

— В высокоразвитом чувстве ответственности, в гордом сознании, что ты — солдат той армии, которая является щитом мира. И ты стоишь на страже того, ради чего в бою отдали миллионы своих жизней люди нашей страны. И ты отвечаешь перед ними и перед грядущим…

В комнате воинской славы, как в музее, собраны героические реликвии, говорящие о бессмертных подвигах тех, кто их совершил. И сюда пришли юноши из нового пополнения, отсюда начинается их армейский путь. Такова традиция. Великая, добрая традиция посвящения в солдаты.

Пробитые пулями партийные и комсомольские биле–ты, ордена с раскрошенной осколками эмалью, личное оружие героев с истертой чернью. Краткие, как воинские приказы, повествования о героических боях, фотографии тех, кто свершил подвиг. Я смотрю на эти фотографии и на лида царней из нового пополнения — они такие же, как у тех, изображения которых прикрыты стеклом. Все они — сверстники. Я вижу, как эти новые солдаты смотрят в лица тех, кто был их однополчанами. Смотрят молча, пристально. Смотрят и на фотографию тощего, в обсмоленной пламенем гимнастерке паренька, стоящего у подбитого вражеского танка.

— А этот живой? — спрашивает кто–то тихо.

Генерал наклонился над витриной, всматривается, объявляет:

— Живой! — И добавляет смущенно: — Это я. А почему цел остался — не знаю. Очень суматошливо на танк с гранатой кинулся. Испугался, потому и засуматошился, — генерал показал на другую фотографию и произнес с глубокой нежностью в голосе: — А это политрук нашей роты, Орлов Василий Алексеевич — большевик с восемнадцатого года, великого сердца человек.

— Жив?

— Для тех, кто его знал, он на всю жизнь живой…

В этом соединении так же, как и во многих других, навечно числятся герои, отдавшие жизнь за Отчизну. И на поверках называют их имена. Тех, кто в вечном строю. Они незримо стоят плечом к плечу с солдатами шестьдесят седьмого года — юношами, не познавшими войны. Они добыли для них победу.

Вот боевое знамя. Алое, с изображением В. И. Ленина, с орденскими лентами. По обе стороны его — часовые. Молодые солдаты пришли к знамени. Это — святыня воинской чести, добытой в боях и продолженной по сей день теми, кто совершенствует свое боевое мастерство во всех новых постижениях ратного дела с неколебимой солдатской твердостью.

Офицеры сопровождают солдат нового пополнения по всем подразделениям. Вот парк могучих тягачей и бронетранспортеров. Если запрячь всю эту технику в плуги, она могла бы вспахать на высоких скоростях гигантское пространство. Или за сутки доставить материалы, достаточные для строительства районного городка. А вот площадка с современным вооружением. Пояснения новому пополнению дают старослужащие. Они только на год, на два старше вступающих в строй. Люди одного поколения. Но как они не сходственны с этими, только что пришедшими на воинскую службу! И дело не только в ловкой их ладности, в строевой выправке, не только в том, как свободно они демонстрируют назначение и особенности сложнейшей аппаратуры. Они делают все это с той любовной уверенностью, которая присуща человеку, одержимому профессиональной гордостью постигнутого. И так происходит в каждом подразделении.

Я слышу, как старослужащий, сидящий у пульта, говорит молодому солдату чуточку сочувственно:

— Нам было трудно — вам будет еще труднее.

— Почему?

— Технический прогресс. Пока справитесь с этой техникой, придет новая…

— Ты что кончал? — спрашивает молодой.

— Вечернюю, рабочей молодежи…

— А я — из десятилетки.

— Тоже неплохо, — одобряет старослужащий.

— А после армии куда?

— Что значит после? У меня специальность. Прямой путь — в военное училище.

— А потом?

— Послужу, буду готовиться в академию.

— Значит, на всю жизнь военным?

— Правильно. Серьезная профессия. На уровне всех достижений науки и техники.

— А если войны не будет?

— Не будет, если вы, — солдат кивнул на пополнение, — будете хорошо службу нести.

— Ну, в радиотехнике я не хуже тебя разберусь…

— «Разберусь»… Ею командовать надо, выжать из нее все. Там у них тоже техника, и тоже грамотные у нее стоят. Весь вопрос, кто лучше ею владеет. Вот тебе главная от меня солдатская памятка…

Казарма. Настольная лампа горит только на тумбочке дежурного. На койках спят молодые солдаты. Прошли первые сутки их армейской службы. По тревоге поднимаются подразделения. Все, кроме пополнения. Они еще не солдаты. Им еще предстоит стать солдатами. Какими? А вот такими же, как их сверстники, уже овладевшие многими высококвалифицированными солдатскими профессиями. Это пм — солдатам народа — страна щедро дала могучую технику, столь насыщенную современными достижениями, что все ее образцы могут служить эскпонатами на выставке самых последних достоинств научно–инженерной мысли и индустриальной мощи страны.

И все они, эти солдаты, в считанные мгновения занимают места на своих постах — у боевых машин и установок, у орудий, электронных агрегатов и пультов — возле всей той техники, которая не столь давно считалась уникальной даже в стенах научно–исследовательских институтов.

Несоизмеримость, насыщенность мастерства сегодняшнего солдата с солдатом минувших времен такие же, как не соизмерима огневая мощь, которой владеет это соединение сегодня, с той, какой оно владело в годы войны. Образцы ее оружия тех лет стали музейными экспонатами. И каждый солдат, владея в совершенстве своей воинской профессией, владеет профессией своего товарища по боевому посту, чтобы в критическое мгновение быть способным заменить его. И солдатское искусство — во множестве знаний и, главное, в той мгновенной точности, с которой он осуществляет свое дело, проявляя виртуозную сноровку, выработанную настойчивой учебой.

Ратное дело обрело ныне черты высокого мастерства, где перед каждым огромные пространства открыть свой дар, ум, характер, настойчивость, всю свою человеческую особость. И то, что в армии введены ныне почетные звания мастеров, — тому свидетельство. И мастера рабочего класса нашей страны с гордой уверенностью передают всю эту высокую технику солдатам — мастерам Вооруженных Сил страны.

Армия учит солдата быть командиром техники, и армия воспитывает юношу быть таким солдатом, какими были солдаты Отчизны. Советская Армия — это высшая школа формирования человека стойкого, твердого, закаленного, исполненного духа коллективного братства и сознания своей ответственности и долга перед Родиной. Вот кто он, какой он — советский солдат 1967 года, года великого полустолетия Советского государства.

Отработаны ночные занятия по боевой тревоге. Зелеными просветами озарено небо, Я спрашиваю генерала:

— Ну как?

Генерал молча закуривает, вздыхает, потом произносит задумчиво:

— Я бы, знаете, чего хотел больше всего в жизни?

Чтобы мой политрук, старый большевик Василий Алексеевич Орлов, который меня в партию рекомендовал, сегодня учебные занятия посмотрел.

— Очевидно, он не ошибся в своей рекомендации?

— Не в этом дело, — досадливо поморщился генерал, — сегодняшнего солдата он увидел бы. Какой он!

— Да, техника сейчас не та!

— Да что техника! — сказал генерал. — Не она солдатом командует, а солдат ею. Вот в чем главное. И хорошо командует. Красиво, уверенно, бесстрашно…

— В условиях учебных занятий?

Генерал пристально посмотрел на меня.

— Как–то, — сказал он сурово, — на учениях одна система неточно сработала. Причину выяснить не удалось. Приехал в подразделение, сказал: «Может, есть у кого соображения?» Вышел из строя солдат Соловаев, докладывает: «Товарищ генерал, я всю ночь думал — это я виноват. Не могу точно припомнить — все ли я сделал при подготовке». Мужественный поступок? Да еще какой! Он ведь, Соловаев, знал, что никакой комиссии сразу не установить причину неполадки. Сказал. Проявил подлинное солдатское бесстрашие. А кто он, Соловаев? Ничем не выделяющийся от других. Солдат и солдат. А в критический момент: смелость. Значит, вот он какой, солдат шестьдесят седьмого года… Надежный! Быть солдатом — это быть человеком коммунистической чистоты и убежденности. Такими быть мы и учим молодых воинов. Какими и нас самих партия учит быть везде и всегда…

И генерал зашагал в казарму…


1967 г.


ВЕЛИКОЕ ПРЕОБРАЗОВАНИЕ

Если бы тома «Истории СССР» довелось снабдить иллюстрациями, допустим, добытыми в разные времена путем аэрофотосъемки, то перед нами предстали бы поистине удивительные фотодокументы, повествующие о стремительном видоизменении одной шестой части планеты Земля.

Тайна этих изменений — в титаническом трудовом подвиге советского народа.

Запечатлеть преображенное гигантское пространство, панораму нашей Отчизны с помощью оптики значительно легче, чем изобразить во всей яркости человеческие черты тех, кто свершил этот подвиг. Чтобы ощутить электроэнергетическую мощь страны, сегодня достаточно ночного трансконтинентального полета с одного края Родины до ее другого края: увидишь соперничество земных электросозвездий с небесными светилами. А ведь в не столь уж отдаленное историческое время для того, чтобы осветить в Большом театре карту будущей электрификации РСФСР, пришлось временно выключить освещение столицы, жившей на голодном энергетическом пайке…

Такие сравнения минувшего с нынешним вызывают у нас всякий раз благоговейное восхищение теми, кто дерзновенно провидел уже тогда нашу Родину такой, какой она должна была стать и какой она стала.

Ныне даже самые отъявленные враги коммунизма то с меланхолической печалью, то со скрежетом зубовным, но вынуждены признавать экономическое могущество СССР.

Конечно, мы испытываем патриотическую гордость, видя свершенное. Материально–техническая база коммунизма — мощное основание всеобъемлющих благотворных преобразований жизни народа, безопасности мира социализма, экономической взаимопомощи, исполненной духом пролетарского интернационализма. Вопреки всем историческим бурям, бедствиям, нашествиям интервентов партия, народ исполнили завет Ленина: подняли страну из бездны отсталости, нищеты, превратили ее в самую могущественную социалистическую державу.

Но где мера самого великого, самого сложного и трудного преобразования — духовного преобразования народных масс страны! Ведь не только масштабами индустриального созидания измеряются вершины человеческого духа в творчестве истории.

Можно назвать цифры, наглядно свидетельствующие, что у нас больше, чем в какой–либо другой стране, людей, обладающих высшим образованием, что у нас самая большая в мире когорта ученых, открывающих тайны неведомого; сказать о том, что закон о всеобщем среднем образовании выполняется неукоснительно и плоды этого видны воочию… На всем историческом пути Советского государства неустанно свершалась партией величайшая революция — преображение духовного мира, психологии людей, их перевоспитание и воспитание, формирование социалистического сознания, нравственности, убежденности. Духовный рост всего народа, рост личности в социалистическом обществе — великие плоды творческой деятельности Коммунистической партии.

Рост нравственной культуры народных масс — это и рост ярких человеческих личностей. Деяниями выдающихся сынов и дочерей народа обозначен весь исторический путь страны. Немеркнущие образы таких людей — светочи для многих поколений.

С необычайной полнотою воплотился гений народа во Владимире Ильиче Ленине.

Ленин предначертал пути переделки старого мира и строительства нового общества. Он указал, какими качествами должны обладать те, кто будет вершить этот величайший исторический подвиг творческого созидания, высшая цель которого и есть формирование нового человека, человека социалистического мира.

На Алмалыкском медеплавильном заводе работает 30-летний старший мастер анодного передела Геннадий Михайлович Ситников. Он возглавляет передовую бригаду. Но я не знаю, кем его правильно считать: рабочим с образованием инженера или инженером, не расставшимся со своим рабочим местом. Он учился, работая. Вся страсть его устремлена к тому, чтобы изгнать тяжелые работы, и там, где особенно трудно, заменить людей — автоматикой.

Есть такой процесс «дразнения» печи. Сжигается при этом много сосновых бревен, сгорает уйма леса. Ситников проводит опыты — пробует заменить дерево вдуванием газовоздушной смеси. Говорит:

— Лес жалко, и труд тяжелый.

Верит:

— Мы своего добьемся. С инженерными знаниями стало работать перспективней, увлекательней. Вот чугунные горловины печей раньше сгорали в месяц. Металл пропадал, труд. Заменили огнеупором — стоит больше года. Приятно!

— Кто придумал?

— Мы — бригада.

— Что вы считаете главным в ваших поисках?

— Как всякий рабочий человек, чту труд людей, его и экономлю. Это, если хотите знать, и есть самое лучшее уважение к человеку. Я лично так думаю.

Такое определение действенного гуманизма я услышал от Геннадия Ситникова, рабочего–инженера. Он утверждает со своими товарищами этот гуманизм в творческом вдохновенном труде.

Мы живем в атмосфере постоянно растущих, все более высоких моральных стремлений, освещенных жаждой совершенствования человеческой личности в коммунистическом духе.

Недавно весь советский народ по велению сердца вышел на юбилейный коммунистический субботник. Это было вызвано душевной потребностью, стремлением как бы слить себя, сегодняшнего человека, с теми, кто на заре Советской власти открыл в этот день новые черты человека нового мира, столь явственно, отчетливо видимые теперь во всех народах нашей страны.

Юноши–пограничники, герои острова Даманский, своим подвигом подтвердили ту высокую верность заветам отцов, которая свойственна новому, молодому поколению, как и всем другим поколениям героического нашего народа.

Эта преемственность, прочность моральных устоев зиждется на единых коммунистических убеждениях.

Если в начале начал, как указывал В. И. Ленин, можно и должно было «строить коммунизм из массового человеческого материала, испорченного веками и тысячелетиями рабства, крепостничества, капитализма», то каким несоизмерным могуществом коммунистического самосознания наш народ обладает сегодня! За полвека мы прошли огромный путь. Путь подвигов, созидания, преображений, идейно–нравственного совершенствования, культурного обогащения, новаторского творчества во всех сферах деятельности.

Партия, руководствуясь учением Ленина, служит народу как великий педагог, воспитатель нового человека. Светлые черты нашего народа — нравственная чистота, бескомпромиссная требовательность к моральному облику каждого человека, героический склад характера, постоянная неуспокоенность уже достигнутым, преданность делу партии, делу социализма.

Наша Коммунистическая партия избрала своим девизом На все времена: «Все во имя человека, все для блага человека!»


1969 г.


ЖИВЕМ В ЭПОХУ ЛЕНИНА!

В обычае нашем — исчислять время не только шагами часовой стрелки, не только календарем. Время мы обозначаем созиданиями, народными свершениями, опережающими самое время. Трудовая секунда Советской страны весит многие сотни тысяч тонн и с каждым годом становится все весомей.

Могуч строй годов советских, и каждый из них имеет свой героический облик, несет великие наследственные черты года 1917‑го, приумножая, утверждая, осуществляя все более могущественно то, что он начал на заре эпохи революционного обновления мира.

Мы с уважением и благодарностью оцениваем то, что работал, даровал нашей Отчизне уходящий год. Он хорошо потрудился, пятьдесят первый советской эры год, становясь в строй своих исторических предшественников. Его «трудовая книжка» заполнена выполненными и перевыполненными обязательствами. Он заложил надежный плацдарм для нового наступления.

Год минувший ознаменован важными достижениями во всех сферах общественной жизни.

Наша литература еще и еще раз доказала свою неотступную верность ленинской правде. Писатели, как и вся советская художественная интеллигенция, продемонстрировали свою сплоченность и преданность партии.

Империалистическая пропаганда ринулась в поход — шумный, трескучий, исступленно истеричный, в поход на коммунистическую идеологию — то есть на то, что составляет сущность наших идейных, исторических, эстетических убеждений, на то, что бессмертно на века, всесильно своей победоносной правдой и увековечено всемирно–историческими подвигами нашего народа.

Советским писателям принадлежит немаловажное место в борьбе против этих диверсий. Боевое их слово срывало маски с врагов, несло правду народам мира. В битве за умы и сердца человеческие достойно звучат голоса советских писателей, никогда не покидавших переднего края.

Мы с гордостью вписываем в «трудовую книжку» уходящего года, наряду с бесчисленными его производственными победами, и лучшие произведения литературы и искусства.

Некоторые из них отмечены высокими наградами. Государственные премии СССР 1968 года получили не так давно Чингиз Айтматов и Сергей Залыгин. А в самом преддверии Нового года лауреатами стали еще три писателя. Совет Министров РСФСР присудил Государственные премии РСФСР Алиму Кешокову — за исполненный высокой гражданственности роман «Вершины не спят», Н. Н. Михайлову, автору талантливой публицистической книги «Моя Россия», Василию Федорову за сборник «Третьи петухи» и поэму «Седьмое небо», которому присущи глубина мысли и художественное своеобразие.

Наши планы созидания зиждятся на строго научной основе прозорливого коммунистического видения. Они, если можно так выразиться, пронизаны духом социалистического реализма, в них слито воедино сегодняшнее с завтрашним.

Наш писательский метод, метод социалистического реализма — надежное орудие мышления, помогающее нам верно, дальновидно понимать и изображать действительность, проникать в сущность времени, в настоящее и будущее.

Мы хорошо понимаем великую гуманистическую сущность советского искусства. Мы понимаем, что наша работа особенно ответственна сейчас, когда империалисты плетут сети своих интриг. Империалистический Новый год наступает не как радостный, полный светлых надежд праздник. Он рождается в стальной каске, оснащенный новейшими средствами убийства.

Коммунистическая партия и правительство Советского Союза, учитывая это, принимают необходимые меры для дальнейшего укрепления обороны нашей страны. Что же касается советской литературы, то мы можем с гордостью сказать, что тема патриотизма, тема ратного подвига народа всегда были и будут ведущими — в соответствии с правдой нашей истории, жизни, с нашей убежденностью. Хорошие, сильные книги о народных подвигах служили, служат и будут служить формированию новых поколений советских людей, героических строителей коммунизма.

Подобно бюджету общегосударственному, наш общелитературный «бюджет» целеустремлен на осуществление великих всенародных целей.

Книга у нас становится духовным жизневодителем, когда она исполнена высокой правды и совершенна как истинное произведение искусства, когда она создана художником, преданным идеалам, во имя которых совершается революционное обновление мира. Мы видим новый год в его юношеском облике, в трудах и свершениях нашей славной молодежи, о которой думаем, создавая свои кнпгп. Ведь произведения искусства — это связные духовного и исторического опыта поколений.

Наступивший год ярко озарен приближающимся столетием со дня рождения Владимира Ильича Ленина. Столетие Ленина — это торжество ленинизма в деяниях, в свершенпях, в одухотворенности народа. Вдохновенное ощущение слитности Ленина, народа, партии в единое всемогущественное целое дарует художнику нашей страны благодарную возможность создавать произведения, раскрывающие всепобеждающую правду коммунизма.

Так пусть же сопутствует всем нам в поисках, в труде, в творчестве радостная жажда художнического подвига. Пусть появятся новые и новые произведения, достойные нашего народа, достойные эпохи Ленина.


1969 г.


СОЛИДАРНОСТЬ

С каждым новым шагом советского народа вперед все более отчетливо и естественно обозначаются его духовные качества, сложившиеся в процессе великих преобразований, освещенных идеями коммунизма.

Неотъемлемая характерная черта, ставшая духовной природой, мировоззрением советского человека, — благородное чувство пролетарского интернационализма. Величайший вклад в благотворное изменение судеб многих народов мира внес советский народ своей бескорыстной братской помощью, поддержкой освободительной борьбы, укреплением независимости молодых развивающихся стран. Этот самоотверженный подвиг зиждется на его убеждениях, священных принципах пролетарской солидарности и является свидетельством высокой духовной культуры народа.

В памяти моей всплывают далекие времена: восемнадцатый год, захолустье сибирского селения. Только сыпнотифозные получали пайки: поштучно отсчитанную, тошнотно–сладкую, мороженую картошку. Городишко все же обладал одной, по тем временам баснословной материальной ценностью. Возле речной пристани возвышалась обледеневшая насыпь каменного угля, добытого в утлых старательских ямах–шахтах трудом большевиков уезда еще в честь первой полугодовщины Советской власти. Этот уголь уездный ревком решил свезти в губернский город на паровую мельницу и сменять на хлеб для населения. И вот в это время сюда пришла весть о предстоящем отъезде группы бывших венгерских военнопленных на родину. Народ собрался на сборной площадке, и председатель ревкома объявил об этом. Мало кто из местных жителей был достаточно осведомлен о том, какая она страна — Венгрия. Но народ ее сибиряки знали хорошо. Почти все бывшие военнопленные венгры вступили в Красную гвардию и принимали активное участие в укреплении молодой Советской власти. На митинге было принято решение: свезти уголь в губернский город, где имелась железная дорога, как дар помощи красногвардейцам–венграм, с тем, чтобы они смогли доехать по железной дороге до своей родины и там принять участие в революционной борьбе своего народа.

Около сорока почетно избранных граждан нашего уезда, запрягшись в бурлацкие лямки, поволокли баржу вверх против течения по болотистому берегу. До губернского города было более трехсот верст. Какая судьба постигла этот караван с углем, мне неведомо. Полагаю, что его едва ли удалось довезти до места назначения. Интервенция, гражданская война окровавили и разорили землю. Но вот ныне из подземных нефтяных морей Сибири течет нефтяная река и в Венгерскую Народную Республику!! И что это как не проявление все того же пролетарского интернационализма, ростки которого поднялись уже в те далекие и тяжкие годы!

Советские люди никогда не устанавливали границы интересов национальных и интернациональных; ведь они своим бессмертным подвигом в Великой Отечественной войне освободили многие порабощенные фашизмом народы. В большинстве стран Европы, в земле этих стран, лежат те советские люди, которые свершили свой освободительный интернациональный подвиг, явили миру то, что составляет вершину человеческого духа.

В Индии на металлургическом комбинате в Бхилаи, построенном с помощыо Советского Союза, я встретился с нашими мастерами.

Известно, что климат жаркой Индии для советского человека труден. А ведь даже в сибирские зимы у мартеновских печей сталевары коричнево загорают, словно летом. И я дивился огнеупорности наших людей, их властительному пренебрежению к двойному пеклу: печей и солнечного сгущенного зноя. Я спросил сталевара с Урала Ефима Гавриловича Пастухова: «Ну как?» — ожидая, что он, естественно, расскажет что–нибудь о себе.

Пастухов улыбнулся и, показывая глазами на молодого индийца, отважно шурующего железным ломом в мартене, сказал счастливым голосом:

— Вполне! — И добавил внушительно: — Металлургический комбинат — это что? Точка опоры для их национальной независимости. А что главное? Рабочий класс. Вот он, пожалуйста, вырисовывается. Самая большая радость. Наше дело какое? Дружески тут завод поставить, запустить его на полную мощность и — домой. Все строго согласно договору. Но вы что думаете? В балансе страны здесь только металлу сильно прибавится? Главное в том, что растет рабочий класс. Он сила, как ему исторически и назначено. — Пастухов помолчал. — Моя функция тут простая, чисто технический опыт передать, обучить делу в положенный срок. На технику слов нахватался, на разговор еще нет. Но глаза есть, вот я и наблюдаю. Видите этого парня у печи? Пришел он из деревни. Печей боялся, как нечистой силы, что ли. Чего ему индиец горновой ни скажет, согнется, поклонится и губами к руке тянется. И не вежливость это, а прижатость какая–то. Теперь выпрямился, другим стал — самостоятельно у печи управляется. С достоинством горновому свое мнение, касающееся процесса плавки, не раз высказывал. — Пастухов улыбнулся. — Только из–за одного этого стоило и семью оставлять надолго, и завод, и товарищей, притерпеваться к климату, сутками из цеха не вылезать…

Едва ли можно уложить в какие–либо точные пропорции соотношения советского патриотизма и пролетарского интернационализма нашего народа! Все это слито воедино в его сознании. И эти его прекрасные духовные качества видны людям всего мира.


1969 г.


ВЕЛИКАЯ СИЛА ИНТЕРНАЦИОНАЛИЗМА 

Итоги международного Совещания коммунистических и рабочих партий находятся ныне в центре внимания всего мира. И сама работа Совещания, и принятые им документы знаменуют большой успех международного коммунистического движения в его борьбе против империализма, в укреплении единства действий компартий, в сплочении всех антиимпериалистических сил. «Принятые Совещанием документы дают всем нам новое оружие в нашей общей борьбе, — сказал Леонид Ильич Брежнев. — Они помогут коммунистам и трудящимся всех стран еще яснее увидеть пути дальнейшей борьбы с империалистической агрессией и угнетением. Они прозвучат над миром как наш совместный братский призыв ко всем честным, прогрессивным силам на земле, выступающим за дело свободы, мира и счастья народов».

Совещание выработало боевую платформу совместных действий в борьбе против империализма и зафиксировало ее в своем Основном документе, единодушно высказалось за сплочение мирового коммунистического движения на принципах марксизма–ленинизма, пролетарского интернационализма. Многие делегаты братских партий подвергли принципиальной критике великодержавно–шовинистический курс нынешних руководителей КПК. Делегации братских партий тепло и сердечно говорили о большом вкладе КПСС и Советского государства в общую борьбу.

Важнейшее значение имеют и другие документы. Горячо, с большим энтузиазмом одобрили участники Совещания Обращение «О 100-летии со дня рождения Владимира Ильича Ленина».

И можно только присоединиться к словам Яноша Кадара, который сказал в беседе с журналистами, что это Совещание «без преувеличения можно считать событием исторической важности, поскольку наше движение представляет собой самую мощную общественную силу мира».

В этой связи мне вспомнился такой любопытный эпизод.

В минувшее воскресенье некий западный обозреватель лицемерно удивлялся: почему это коммунисты называют недавно окончившееся международное Совещание коммунистических и рабочих партий «историческим событием»? Что, дескать, здесь такого из ряда вон выходящего? Ну, встретились, поговорили, разъехались… Нет, решительно ничего особенного не видит во всем этом обозреватель. Посмотрите, поучает он, на XII конгрессе Социалистического интернационала: собрались социал–демократы тихо, вели себя скромно, никому и в голову не пришло назвать конгресс «историческим событием»…

Лепет этот не заслуживал бы никакого внимания, если бы с месяц тому назад тот же обозреватель сам не старался привлечь внимание к московскому Совещанию. Только тогда он выводил другие рулады. Он — как и большинство буржуазных пропагандистов — утверждал, что Совещание окончится… «поражением Москвы».

Этот поворот вокруг своей пропагандистской оси вынуждены были проделать многие буржуазные комментаторы. Им попросту не оставалось ничего другого, ибо все нх пророчества и прорицания относительно исхода международного Совещания коммунистических и рабочих партий лопнули, как мыльный пузырь. Эти многоопытные Кассандры оказались в состоянии самой примитивной растерянности. Образно сказал польский публицист Игнаций Красицкий: «В стане заклятых врагов социализма с некоторых пор удивление и растерянность довлеют даже над ненавистью».

И в самом деле, ничего, кроме беспомощного лепета, не услышишь ныне от антикоммунистов. Да и что они могут противопоставить пламенным, вдохновляющим словам, с которыми 75 коммунистических и рабочих партий обратились к народам мира!

Участники Совещания обратились к людям труда — рабочим, крестьянам, интеллигенции, к деятелям науки и культуры, ко всем, кто хочет спасти и умножить плоды труда и творческих усилий человечества: к матерям и отцам, заботящимся о будущем своих детей, ко всем мужчинам и женщинам, с призывом бороться в защиту мира.

Разве может этот призыв не всколыхнуть самые широкие массы людей на земле?

Обозреватель Би–Би–Си, о котором я упоминал, не нашел ничего лучше, как сказать, будто «почти то же самое» записал в своих решениях конгресс Социалистического интернационала. Беспомощный фигляр! Если так, то почему до сего дня в эфире — какой диапазон ни включи, на Какую станцию ни настройся — на все лады обсуждаются итоги встречи 75 партий? Почему трудящиеся всего мира с надеждой обращают — и долго еще будут обращать — свой взор к принятым на этом форуме документам?

Почему? Конечно, на этот вопрос одним словом ответить нельзя, неправильно. Ученые, политики, общественные деятели изучают и будут изучать содержание принятых документов и их влияние на судьбы мира. Я хочу сказать лишь об одном их аспекте — об оптимизме.

«Сплоченные воедино, мы обеспечим победу священного дела мира на земле!», «Усилив наступление на империализм, можно добиться решающего превосходства над ним, нанести поражение его политике агрессии и войны», «Победа революционных и прогрессивных сил неизбежна»… Это лишь несколько фраз из документов Совещания. Совещание коммунистических и рабочих партий навсегда останется памятным форумом оптимизма, замечательной демонстрацией великой силы интернационализма,


1969 г.


НЕ СМОЛКНЕТ СЛАВА! 

МОЕМУ МОЛОДОМУ СОВРЕМЕННИКУ

Это слово прежде всего к тебе, мой молодой товарищ современник…

25 лет, четверть века, жизнь целого поколения отделяет нас от Великой Победы в сорок пятом. Сколько прожито и пережито после нее! А мне — да я думаю, что и всем нам, участникам войны, — он, этот день, видится так ясно, так отчетливо, в таких оттенках и подробностях, в такой свежести красок и чувств, словно это было вчера.

Много раз сказано и написано, что Красная Армия, Советская Армия, весь советский народ, поднявшийся на священную войну против гитлеровских захватчиков, ведомые ленинской партией коммунистов, спасли нашу Родину от величайшей из опасностей, которые угрожали ей когда–либо на протяжении тысячелетней истории.

Вот несколько цитат. Сухой язык официальных документов нацистской Германии впечатляет куда сильнее самых эффектных риторических эскапад.

…Советский Союз перестанет быть «субъектом европейской политики» и превратится в «объект немецкой мировой политики»…

…«Речь идет не только о разгроме государства с центром в Москве. Достижение этой исторической цели никогда не означало бы полного решения проблемы. Дело заключается скорей всего в том, чтобы разгромить русских как народ, разобщить их…»

«Разгромить русских как народ…» Уничтожить Советскую власть… Вычеркнуть из истории самый дорогой для нее день — 25 октября 1917‑го…

Наша Победа опрокинула зловещие планы гитлеровцев, а заодно и весь «тысячелетний рейх»!

Эту Победу выковали в титанической, беспримерной по масштабам и усилиям священной войне все нации и народы Страны Советов. Гитлер и его фельдмаршалы предусмотрели, казалось бы, все: число дивизий, нужных, чтобы молниеносно разгромить Красную Армию, темпы работы военной промышленности закабаленной Европы, количество самолетов для варварских бомбежек советских городов, даты, когда в эти города ворвутся танковые армады с черными крестами, списки правителей этих городов. Они подсчитали, сколько советских людей нужно уничтожить, сколько немцев переселить на Украину, на Дон, в Поволжье…

Но они, эти бухгалтеры смерти и уничтожения, не учли одного: самой сущности советского строя. Строя, который невозможно сокрушить.

Советские люди от мала до велика поднялись на Великую Отечественную войну. Их вдохновляли имя Ленина, идеи Ленина. Ленинская партия сплотила солдат фронта и солдат тыла, слила миллионы человеческих воль в единую волю к подвигу, волю к победе.

На полях сражений и в тыловых арсеналах мужал, оттачивался, удивляя мир все новыми и новыми гранями, советский человек, советский характер. Не щадя крови и жизни, он вершил дело Победы, и миллионы его подвигов и жертв слились в общий подвиг, которому суждено не потускнеть в веках. Советский человек свершил этот подвиг во имя своей страны и во имя человечества, во имя себя и во имя будущих поколений. Во имя тех, кто родился после войны, тех, кто, придя к зрелости, продолжает сегодня дело отцов и дедов. Во имя тебя, мой молодой товарищ современник!

Гигантские силы столкнулись в небывалом историческом поединке. Никогда еще не знал мир битв такого размаха, никогда еще не были брошены в горнило войны такие массы людей и машин.

Мы победили. Мы не могли не победить. Суровую проверку на прочность выдержал наш советский строй. Наше государство трудящихся. Братство наших пародов. Ленинизм. Коммунистическая партия.

Да, наша Победа спасла мир, человечество от мрака фашизма. Это знают все народы земли. Они навечно сохранят признательность советскому народу за его беспримерный подвиг. Об этом хорошо сказал в своей речи с-трибуны Мавзолея В. И. Ленина на торжественном первомайском митинге на Красной площади Генеральный секретарь Центрального Комитета КПСС Л. И. Брежнев.

…Мне как писателю хочется с гордостью напомнить о той лепте, которую внесла в дело Победы советская литература.

Наше поколение писателей задолго до войны жило и работало с ясным предощущением неизбежности схватки с фашизмом. Самые лучшие, самые чистые и светлые страницы наших книг были отданы — по велению сердца — нашей любимой Красной Армии, детищу и гордости народа.

И когда пришел день, атмосфера высокого подвига шагнула из книг на поля сражений. Писатели встали в первые ряды защитников Родины. Они дрались оружием огня и оружием слова. И слов-о, рожденное на войне и о войне, стало громадной силой, воодушевлявшей солдата на подвиг.

Издавна считали, что, когда говорят пушки, — молчат музы. Советская литература времен Великой Отечественной с блеском это опровергла. Освободительная Отечественная война родила множество книг, которые навсегда вошли в золотой фонд нашей словесности. Примечательный эпизод: радио блокадного Ленинграда в первые месяцы передало в эфир такое множество стихов, что гитлеровская пропаганда заявила, будто они были… заготовлены заранее, впрок!

В огне боев родплась наша военная литература, которую ты, мой молодой товарищ современник, знаешь и, не сомневаюсь, любишь. Потому что она правдиво и сурово поведала о подвиге отцов, выстоявших и победивших в Великой Отечественной войне.

Мы, литераторы, пишущие на военную тему, хорошо понимаем, что все еще в долгу перед нашей современной армией, перед ее воинами — юностью страны, одетой в форму Советских Вооруженных Сил. Мы в долгу потому, что сегодняшний день армии еще не получил достойного отражения в наших книгах.

А время настойчиво требует этого. Ибо в мире — на Западе и Востоке — есть силы, которых судьба гитлеризма ничему не научила. Они хотят заставить забыть о том, что сделала наша страна для человечества в годы поединка с фашизмом. Они действуют так, словно не понимают, насколько могущественнее стали мы за четверть века после 9 мая 1945 года. Мы могущественны, как никогда, — своей сплоченностью, своими успехами, достигнутыми во всех областях нашей жизни под руководством Коммунистической партии. И своими Вооруженными Силами, оснащенными могучим современнейшим оружием. Мы не хотим поднимать меч: нам нужен мир, ибо мы созидаем. Так пусть же никто нас к этому не вынуждает…

Мы, люди старшего и среднего поколений, иногда во многом завидуем тебе, мой молодой товарищ современник, — завидуем широко открытым пред тобою дорогам к творчеству, созиданию, высокой культуре. Тебе, мой молодой современник, предстоит осуществить в грядущие годы высокие предначертания нашей родной партии во имя счастья советского народа, во имя коммунизма. Но со скромной гордостью думаем мы и о том, что таким, какой ты есть, ты смог стать потому, что наше поколение с честью выполнило свою историческую миссию. И мы знаем: если придется, ты так же честно и самоотверженно выполнишь свой долг перед своей страной, перед партией Ленина, перед коммунизмом.


1970 г.


ВО ИМЯ ЧЕЛОВЕКА
Заметки делегата XXIV съезда КПСС

XXIV партийный съезд — высший совет коммунистов нашей страны, на котором с ленинской прозорливостью, с величайшей научной глубиной обсуждаются самые существенные проблемы современности, вырабатывается стратегия творчества грядущего во имя блага и счастья народа. В величественное здание Дворца съездов пришли избранники партии, всесторонне представляющие общество строителей коммунизма. Здесь люди, чьи имена всенародно и даже всемирно известны, и те, кто еще молод, кто впервые удостоился чести быть посланным своими товарищами на самый высший партийный форум. Молодые коммунисты, трудясь плечом к плечу со старшими товарищами, наследуют величие традиций партии, ее героизм, ее вечный дух созидания, новаторства, освещенные бессмертием ленинского учения.

Когда смотришь в зал, где заседает съезд, на ряды, в которых сидят делегаты, то видишь целое созвездие золотых звезд. И в моей делегации Краснодарского края блещут Звезды Героев Социалистического Труда. Вот бригадир комплексной бригады колхоза «Кубань» М. Клеппков, вот врач Н. Ащева, а вот знаменитый П. Лукьяненко — создатель новых высокоурожайных сортов зерновых культур. И рядом с ними сверкает Звезда Героя Советского Союза на груди генерал–лейтенанта авиации И. Морозова.

Среди делегатов съезда — люди всех профессий, ибо в нашей стране человек в труде воплощает свои лучшие качества, трудом он славен. Труд — мерило нравственности, морали и высшего призвания человека. И весь наш народ–труженик, народ–созидатель преисполнен сейчас высоким ощущением своего исторического достоинства, предвосхищением взлета, который предстоит совершить родной стране. Трасса этого взлета, простирающаяся очень далеко, была раскрыта нам всем в Отчетном докладе ЦК КПСС съезду.

Рубежи, которые назначены партией, будут достигнуты в атмосфере научно–технической революции, научно–технического прогресса. Это предъявляет новые требования к человеческой личности, к профессиональным качествам, образованности советских людей. Не случайно так велик у нас рост инженерно–технической интеллигенции, черпающей кадры из среды рабочего класса, крестьянства. В этом процессе проявляется еще большее сплочение нашего общества, укрепление его социального единства. Осуществляется одна из целей коммунизма — стирание граней между умственным и физическим трудом. Обогащение всех слоев нашего общества высокой культурой служит повышению могущества страны, развитию мастерства, неиссякаемого новаторства во всех областях человеческой деятельности.

Мне, писателю, особо запали в сердце и разум слова Л. И. Брежнева о том, что ЦК партии принимал меры к тому, чтобы создать такую моральную атмосферу в нашем обществе, которая способствовала бы утверждению во всех звеньях общественной жизни, в труде и в быту уважительного и заботливого отношения к человеку, честности, требовательности к себе и к другим, доверия, сочетающегося со строгой ответственностью, духа настоящего товарищества. Эти слова, пронизанные ленинским гуманизмом, наполнили всю атмосферу съезда особым ощущением счастья быть коммунистом, советским гражданином. Они словно бы волнами распространились по всей нашей стране, вызывая у людей радость и благодарность, ибо в этих словах со всей силохг отразилась высшая и главная цель партии — служить благу человека, его счастью, стремление обратить все наши материальные и духовные богатства на самое главное — на воспитание коммунистической личности.

Какая гордая, священная и величественная цель! Партия была устремлена на нее на всем своем пути, но на нынешнем этапе эта цель видится особенно четко. Ленинская принципиальность, ленинская доброта и любовь к народу — особенность атмосферы XXIV партийного съезда. И когда Генеральный секретарь нашей партии сказал о том уважении, о той вечной признательности, которые испытывают все поколения советских людей к ветеранам Великой Отечественной войны, его слова прозвучали с особой, пронзительной силой. Мы знаем Л. И. Брежнева как фронтовика, грудь которого украшает Звезда Героя Советского Союза — высшая награда за воинский подвиг, знаем как человека, которому известно, сколь коротка дистанция, отделяющая на войне жизнь от смерти.

Ветераны — солдаты и командиры — это та часть вашего народа, которая с оружием в руках в жестоких боях спасла человечество от той бездны, в которую мог ввергнуть его фашизм. Перед всем человечеством раскрылось тогда немеркнущее величие интернационального подвига, свершенного Советскими Вооруженными Силами. В бесконечном историческом пространстве героизм наших воинов будет служить маяком для все новых и новых поколений, явится образцом патриотизма, верности идеям партии.

В годы войны мне посчастливилось почувствовать то удивительное родство, которое было присуще фронтовикам, удалось увидеть всю их человеческую красоту, действительно прекрасную мораль советских людей. И в послевоенное время я видел этих людей в войсках, у мартеновских печей, у прокатных станов, в цехах, где рождается новая техника, на стройках колоссальных жилищных массивов. Именно такие люди двойного подвига — фронтового и трудового — стали героями последних моих книг: Петр Рябинкин, Степан Буков, Елкин, Балуев. Те, кто остаются героями на переднем крае пятилеток, так же, как когда–то стояли насмерть на поле битвы.

Когда Л. И. Брежнев сказал перед съездом свое доброе слово о ветеранах, я был уверен, что, если бы прозвучало: «Фронтовики, встать!», тысячи людей в зале поднялись бы, встали по старой воинской привычке, готовые выполнить любое задание партии. И вместе с нами по праву встали бы в этот строй и молодые коммунисты, впервые удостоенные чести быть избранниками партии. Ведь то, что они несут в своих сыновьих сердцах, — это отцовская неукротимая жажда новых свершений, стремление быть достойными продолжателями великого созидания, начатого и продолженного отцами.

Среди делегатов много моих товарищей по профессии — писателей, представителей художественной интеллигенции. У них, конечно, тоже бы мгновенно возникло желание встать, ибо многие — бывшие фронтовики. Они должны выполнить свой долг перед поколениями молодых, перед всем нашим народом — создать произведения, достойные общества строителей коммунизма, сохраняющие свою жизненную силу на долгие времена.

Каждый день заседаний съезда наполнен огромной работой творческой мысли партии. Это вселяет в сознание советских людей высокую ответственность за те дела, которым они изо дня в день отдают разум, силы, энергию. Мы знаем: свое благо и счастье мы создаем своим же трудом.


ПРЕДНАЧЕРТАНИЯ ГРЯДУЩЕГО

Незадолго перед началом XXIV съезда КПСС наша страна взяла трудовой старт девятой пятилетки, который знаменует новый взлет в труде, в духовном творчестве, в энтузиазме советских людей. Я думаю, это лучшая форма встречи форума коммунистов, огромного события в жизни нашего народа, в жизни трудящихся планеты.

Слушая доклад Генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева, мы как бы видели весь путь, пройденный партией, народом от XXIII к XXIV партийному съезду. Мы увидели гигантскую картину того, что воплощено. Да, это мы уже ощущали всей своей жизнью. Ведь каждый советский человек жил в этой атмосфере созидания. В докладе эта впечатляющая картина носила обобщенный, аналитический характер.

Но это был не только Отчетный доклад, но и предначертания грядущего. И архитектура будущего нашей страны рассчитана здесь научно, отчетливо, реалистически, почти с инженерной точностью. Зримо возникали черты грядущего, определенные пятилетним планом, который волей партии, волей народа уже начал осуществляться.

И это особенно воодушевляло. Все мы, слушая доклад, как бы передвинулись во времени. Мы только что видели все, что было сделано, и уже вторглись в грядущее, реально и точно рассчитанное. Вот это было, пожалуй, главным ощущением, которое испытали все участники съезда.

Глубокий анализ международной обстановки был сделан с величайшим спокойствием, за которым виделась уверенность страны, обладающей огромным международным авторитетом и оказывающей влияние на весь ход современной истории.

Наша главная сила — это рабочий класс. Он становится все более образованным, все богаче становится его духовный мир, его интеллектуальная жизнь. Он несет в себе революционные традиции, он всегда выходил на самый трудный передний край, где в критические моменты решалась судьба истории. Поэтому, когда мы говорим о чертах, необходимых для формирования человеческой личности, способной преодолеть все преграды, наиболее идейно стойкой, то это прежде всего нравственные качества рабочего человека, его возрастающая образованность, интеллигентность.

Мы вступили в соревнование с миром капитализма не только в экономической области, но и в научной. Многое тут зависит от мощи, от полноты, от эффективности решения тех задач, которые стоят перед наукой, от максимального сокращения дистанции, отделяющей научное открытие от воплощения его в производство.

В докладе Л. И. Брежнева как вдохновляющий рефрен звучало: главная цель партии — борьба за счастье людей труда, за воплощение коммунистических идеалов. И мы видим, как эти идеалы воплощаются в нашей жизни, как изменяется духовный, нравственный мир наших современников, активных строителей нового будущего.

Есть цифры, которые свидетельствуют об экономических достижениях. Есть цифры и примеры, которые проникнуты, я бы сказал, политической поэзией. Потому что дело не только в количестве тонн, в увеличении производства промышленной продукции, но и в том, что все это поставлено па службу людям, советскому человеку, способствует формированию его как личности.

Для нас, писателей, эта поэзия наших дел значит необычайно много, ибо она раскрывает поэзию развития, роста советского человека, которого мы призваны достойно показать в своих произведениях. В Отчетном докладе много внимания уделено роли искусства и литературы в коммунистическом воспитании людей. Эта задача стоит перед нами, деятелями искусства, как реальность, которой мы должны заниматься постоянно и вдохновенно. Радостно, что красной нитью во всем докладе проходила мысль о советском человеке, строителе коммунистического будущего. Все — для человека, все — во имя человека! Это одухотворяющее слово о человеке особенно ярко, полно и весомо звучит на XXIV съезде партии и придает ему неповторимый настрой.


ЛЮДИ НОВЫЕ, НЕВИДАННЫЕ…

Величественный зал дворца, где собрались на свой съезд коммунисты, чтобы выработать генеральную линию нашей жизни, представлялся мне гигантским штабом. Здесь были те, кто своим примером увлекает за собой миллионы. Рабочие, колхозники, инженеры, ученые — они являются одновременно и создателями грандиозных планов коммунистического строительства, и их исполнителями.

Это и рождает ту атмосферу единства, общей глубокой идейной убежденности, в которой мы живем.

В Отчетном докладе ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев выдвинул одну из главных задач партии в коммунистическом строительстве — формирование нового человека — и подчеркнул, что «на одном из первых мест в идеологической работе, которую проводит партия, стоит воспитание в советских людях нового, коммунистического отношения к труду».

И мы, писатели, литераторы, с гордостью ощутили, какое большое значение в деле воспитания человека партия придает литературе.

«С продвижением нашего общества по пути коммунистического строительства, — сказал Л. И. Брежнев, — возрастает роль литературы и искусства в формировании мировоззрения советского человека, его нравственных убеждений, духовной культуры».

Вместе со всем народом наша литература находится в походе. Цель похода — коммунизм. За годы Советской власти на земле возникло невиданное ранее общество с беспримерными в истории новыми людьми. Высшее предназначение художника, писателя, владеющего методом социалистического реализма, — отобразить великую закономерность истории: формирование нового человека, идеала, к которому извечно стремилось человечество. Но, воссоздавая героический и яркий характер современника, необходимо не только глубоко изучать действительность, не только глубоко осмысливать историю нашего общества, но и смотреть вперед и в нашем сегодняшнем дне видеть завязь будущих великих свершений, познавать жизнь в ее революционном развитии.

Кто же он, этот новый человек? Каков его внутренний мир, как изменился сегодня его духовный облик?

Я вспоминаю свою недавнюю поездку на Тульский машиностроительный завод. Небывалый индустриальный прогресс диктует совершенно новые условия работы. Вместе с ними меняются и производственные отношения между людьми, меняются сами люди. И на этом заводе, и на многих других я встречал рабочих со средним и даже высшим образованием. Сегодня это не диковинка. Сегодня диалектический процесс совершенствования производства — от уникальных мастеров–одиночек к заменяющим их уникальным техническим аппаратам — выдвинул на передний план новый тип рабочих.. Как правило, это люди творческие, постоянно ищущие скрытые резервы в работе. Но я увидел в их деятельности и нечто совершенно новое — их общение с инженерами, учеными, приезжающими на завод. Это было общение равных с равными. Это был духовный союз творческих людей. Союз разума и мастерства. Здесь каждый стремится помочь другим, делясь опытом с товарищем, нимало не заботясь о том, что, раскрывая свои производственные тайны, он, может, потеряет и лидерство лучшего станочника.

За этой особой формой коллегиальности в работе, свойственной сегодня нашим труженикам, стоят их совершенно новые моральные качества, новая этика отношений. Желание досконально изучить этого человека, героя будней и героя будущих книг, заставляет писателей все чаще отправляться на дальние стройки, вышагивать километры с геологическими партиями, вместе с нефтяниками переживать тот особый момент, когда бур идет на проектную глубину, вместе со сталеварами радоваться новой скоростной плавке — словом, жить буднями наших людей. И это драгоценный опыт, который невозможно подменить самым незаурядным писательским мастерством. А сколько подлинной остроты, драматизма, красоты в жизни сегодняшнего молодого рабочего, инженера, которые могут послужить сюжетной основой для книги писателя!

Если говорить об удачах писателей, создающих образы наших современников (а такие удачи, бесспорно, есть), то эти успехи во многом предопределены как раз доскональным знанием жизни своих героев. Мне думается также, что роль боевого разведчика нового должна сыграть наша очерковая литература, она будет первой свидетельствовать о свершениях и переменах.

Но это, как говорят математики, необходимое, но недостаточное условие решения задачи. Потому что задача сегодняшней прозы гораздо шире художественного пересказа реальных событий. Необходимо искать такие формы произведения, в которых идея характера социального героя раскрывалась бы в определенных исторических условиях. И когда мы говорим о том, что тот или иной образ по–настоящему современен, что герой выражает мысли человека своей эпохи, мы как раз и имеем в виду соответствие литературного персонажа и исторической обстановки, в которой он живет.

Необходимо увидеть за индивидуальностью и неповторимостью создаваемого образа и то общее, что свойственно людям сегодняшнего дня, вложить в своего героя мысли, волнующие многих. По этому трудному пути должна идти сегодняшняя литература, идти во всеоружии своего мастерства, ибо художественная несостоятельность, художественный примитивизм наносят ущерб даже прекрасной идее. Произведение, рожденное вне гармонии содержания и формы, не может служить делу духовного воспитания человека, не может правдиво рассказать о прекрасном горении души человека, о жажде быть лучше… А такие произведения еще встречаются в нашей литературе.

Об этом сказал Л. И. Брежнев: «Да будет позволено заметить здесь, что у нас все еще появляется немало произведений неглубоких по содержанию, невыразительных по форме. Иногда бывает даже, что произведение посвящено хорошей, актуальной теме, но создается впечатление, что художник подошел к своей задаче слишком легко, не вложил в свой труд всю силу своего таланта. Думается, что все мы имеем право ожидать от работников искусства большей требовательности к самим себе и к своим товарищам по профессии».

Тут вспоминается невольно крылатая фраза: Советская власть отняла у нас, писателей, одно право — право плохо писать. Я убежден, что литературные приемы и художественные средства выразительности безгранично разнообразны, так же как разнообразны черты человека и самой действительности. Воспитание коммунистической морали, коммунистической этики охватывает все сферы взаимоотношения человека с обществом, а метод социалистического реализма открывает широкий простор для ясного, художественно полного отражения нравственного мира советского человека.

И чем глубже наша литература будет вторгаться в сложную сферу нравственных проблем, тем острее будет вставать вопрос художественного мастерства. Новая пятилетка несет людям не только повышение материального благосостояния, но и повышение культурного уровня. Чем выше культура, тем выше взыскательность читателя. И нам надо помнить об этом.

На Западе говорят о «смерти романа» как жанра. Но советский роман, в котором полнокровно отражается вся наша жизнь, набирает силу. У всех на памяти крупные романы, трилогии, в которых раскрывается жизнь семьи, поколения. В них естественно прослеживается процесс обогащения поколений новыми чертами, прослеживается своеобразная духовная эстафета революционной пролетарской культуры, раскрывается энергия народа на разных этапах социалистического строительства.

Время быстротечно, перемены происходят на наших глазах, и художник должен шагать в ногу с временем и даже предугадывать его ход. Когда я писал роман «Заре навстречу», моей задачей было отразить значительность перемен, происходящих в сознании людей, ставших впервые на путь построения социализма. О приобщении к новому ТРУДУ на благо общества, труду для всех я рассказал в повестях «Степной поход» и «Мальчик с окраины». Через несколько лет ощущение коллективизма, чувство товарищества так сильно вошли в плоть и кровь каждого труженика, что удивительным казалось трудиться как–то иначе. Я видел наших рабочих в военную пору, когда пришлось им сменить спецовки на гимнастерки и бушлаты и с винтовками в руках защищать свою Советскую Родину, свое право на труд, свое право быть человеком. Жила в этих людях священная ненависть к врагу, высокое чувство патриотизма. Жила в них и рабочая гордость. И мне довелось видеть, как пронесли они, не запятнав, не позабыв, это чувство гордости своей профессией через всю войну. Достоинство рабочего человека помогало им, некадровым военным, совершать чудеса храбрости. Они оставались рабочими, когда, придя с войны, сняли потертые армейские шинели и встали к своим станкам. И не было для них минуты счастливее этой. Не хватало станков, но каждый работал за двоих. Была острая нужда в сырье, но токари и фрезеровщики боролись за экономию материалов с таким же упорством, с каким отражали они в окопах яростные атаки врага. А когда кончалась смена, высококвалифицированные мастера превращались в разнорабочих — каменщиков, плотников, — они шли отстраивать родной завод. Об этих людях с большой теплотой и сердечностью говорил на съезде Леонид Ильич Брежнев.

Теме двойного подвига героического рабочего класса — в годы войны и послевоенной разрухи, — теме, в которой раскрывается огромная духовная щедрость и сознательность наших людей, посвятил я свои повести «Особое подразделение» и «Петр Рябинкин».

И вновь теперь хочется повторить слова Л. И. Брежнева: «С продвижением нашего общества по пути коммунистического строительства возрастает роль литературы и искусства в формировании мировоззрения советского человека, его нравственных убеждений, духовной культуры. Естественно поэтому, что партия уделяла и уделяет большое внимание идейному содержанию нашей литературы и нашего искусства, той роли, которую они играют в обществе. В соответствии с ленинским принципом партийности мы видели свою задачу в том, чтобы направлять развитие всех видов художественного творчества на участие в великом общенародном деле коммунистического строительства».

Мы, писатели, должны еще раз внимательнейшим образом проверить готовность своего арсенала средств художественной выразительности для того, чтобы быть па высоте тех огромных творческих задач, которые поставила перед нами, работниками литературного фронта, наша партия.


СЛАВА ПАРТИИ!

Мы, люди социалистического мира, с уверенностью, торжеством и гордостью по праву совершенного исторического подвига утверждаем: черты будущего существуют в сегодняшнем. И не только в дне текущем. Еще более полувека тому назад гением Ленина пророчески были увидены и предначертаны суть и мощь сегодняшних дней нашей жизни, творческий взлет нашей Отчизны, трудовая доблесть народа, строящего коммунизм. Под водительством героической Коммунистической партии, руководствуясь ее мудростью, вооружаясь ее волей, наш народ прошел огромное историческое пространство, победоносно преодолевая все бури и штормы. Наша партия — это партия строителей, творцов и открывателей того нового, что является существом жизни социалистического общества, служит укреплению его созидательных сил, воспитанию человека, всестороннему и многогранному развитию личности. Высшая цель КПСС — человек с его совершенными качествами. Партия утверждает социалистический гуманизм, обращает все материальные ценности на благо советского народа.

«У нас нет и не может быть другой политической силы, которая была бы способна с такой полнотой и последовательностью учитывать, сочетать и координировать интересы и потребности всех классов и социальных групп, всех наций и народностей, всех поколений нашего общества, как это делает Коммунистическая партия. Партия выступает как организующее ядро всей общественной системы, как коллективный разум всего советского народа».

Эти слова Леонида Ильича Брежнева целиком и полностью отвечают разуму и сердцу советского народа, который в преддверии такого огромного этапного события в жизни нашего общества, как XXIV съезд КПСС, с еще большим вдохновением и усердием работая во всех областях экономики. Не обещаниями, не словами, а богатыми результатами своего труда встретил народ свой съезд, ибо он, как метко определил Владимир Ильич Ленин, «ответственнейшее собрание партии и Республики».

Вспомните минувший год. Совсем недавно он отошел в прошлое. Газеты, радио, телевидение рассказывали нам о новых, вступивших в строй электростанциях, заводах, фабриках, о целых потоках ранее невиданных изделий, созданных нашими учеными, инженерами, техниками, рабочими. А величайший урожай, который сняли со своих выхоленных полей наши земледельцы!

Возьмите первые месяцы 1971 года, освещенного, как и предыдущий год, празднованием 100-летия со дня рождения Владимира Ильича Ленина. Со всех концов страны летят радостные сообщения об успешном осуществлении планов, намеченных на первый год девятой пятилетки, проект Директив по которой рассмотрен, обсужден и утвержден на XXIV съезде КПСС.

В проекте Директив советский народ ощутил черты своего ближайшего будущего, увидел в нем новый, твердый шаг в осуществлении ленинских заветов. Проект Директив, каждая его часть, параграф научно обоснованы, исполнены духом инженерного реализма, где все взвешено и подсчитано с учетом той экономической базы, которая создана была за минувшие годы. И вместе с тем проект Директив был вынесен на широкое обсуждение, чтобы каждый труженик творчески поискал те скрытые возможности, которые могут быть приплюсованы, учтены при его окончательном утверждении.

Весь мир вдумывался в проект новой девятой пятилетки. Все честные люди земли с восхищением и радостью встретили добрые вести из Москвы. Враги же наши — с угрюмым опасением, ибо в этом документе они увидели новое торжество ленинизма, новый качественный этап в развитии первой страны социализма, подъем благосостояния трудящихся, подъем культуры советского народа, творящего историю. И, как всегда водится, буржуазные публицисты призвали себе в союзники не разум, не правду, а ложь, клевету, измышления. Очевидно, самим себе для утешения. Ведь в крупнейших капиталистических странах обозначаются зловещие симптомы экономического спада, роста дороговизны, безработицы. Миллионы людей в этих странах объединяются для борьбы против изощренной, зверской эксплуатации, против попрания прав рабочего человека.

Новый пятилетний план будет успешно выполнен. У нас в этом нет сомнений. Залогом тому служит и такая сила, как духовный, профессиональный взлет труда, дарований и таланта рабочих, их образованность. Мы гордимся не только самой современной и совершенной техникой, созданной рабочими руками. Мы гордимся и тем, что люди труда, науки, наши инженеры и рабочие овладели богатством современных знаний, как бы создали задел для будущего, задел надежности для осуществления новой пятилетки.

Один пример. Кто не знает старейшего, заслуженного завода Москвы — завода «Серп и молот»! Здесь более двадцати ведущих инженеров учится сейчас в институте переподготовки. Умудренные опытом кадры обретают новые знания. На заводе почти нет сейчас руководителей цехов и бригад, мастеров, которые не обладали бы высшим или средним специальным образованием. А славная когорта руководителей партийных организаций завода! Эти люди, за плечами которых производственный опыт, являются выдающимися мастерами своего дела, имеют либо среднетехническое, либо инженерное образование. Какой высокий удельный вес этой гвардии коммунистов завода! Как высок авторитет этих людей, у которых воедино слиты политические и технические знания! Именно таких теперь любят, верят в них. Именно они ведут свои коллективы, решают с ними самые сложные производственные задачи, добиваются подъема производительности труда на базе автоматики и механизации.

Наш народ, окрыленный разумом партии, готов к великим свершениям, готов успешно продолжать строительство материально–технической базы коммунизма.

Все, что создает народ подвигом своего труда, возвращается к нему на его благо, во имя расцвета личности, ее совершенствования, освобождения от тех трудностей быта, которые до конца еще не одолены нами. Таков закон социализма.

Принцип социализма — каждому по труду, от каждого по способностям — превращается в особое трудовое усердие каждого человека, ибо чем он больше произведет, чем больше даст стране, тем больше вернется к нему уже в виде результата труда миллионов.

Коммунизм строится рукамп советского человека. И созданное человеком призвано служить человеку. Освобождая его дарования, таланты, коммунизм создает счастье жизни.

Счастье человека — цель нашей партии. И мы гордимся тем, что слова «счастье человека» имеют в нашей стране силу закона. К исполнению этого закона и призывает нас Коммунистическая партия, ее ленинский Центральный Комитет.

Учение ленинизма — самое гуманистическое, самое правдивое, самое действенное и борющееся учение на земле. На съезде партии ее представители говорили и размышляли о том, как исполнены Директивы минувшего XXIII съезда, как преобразилось лицо Отчизны, какое накоплено экономическое могущество, создавшее незыблемые реалии для выполнения девятого пятилетнего плана. И с такой же тщательностью и глубиной был проанализирован вклад, который внесут люди труда в грядущее.

Наша партия, партия социалистического гуманизма, проводит и отстаивает ленинскую политику мира. Советский народ оказывает дружескую и бескорыстную поддержку тем народам и странам, которые встали на путь строительства новой жизни, в битвах отстаивают свою свободу и независимость. Верные принципам пролетарского интернационализма, мы братски помогаем народам Индокитая, подвергшимся нападению американского империализма.

Наши могущественные вооруженные силы обладают всем необходимым, что создано гением наших ученых, инженеров, рабочего класса. Они являются надежным щитом против угрозы нападения на мировую социалистическую систему со стороны любых коалиций капиталистических государств.

Советская Армия — плоть от плоти народа. И она призвана охранять его социалистические завоевания. Но никогда, ни при каких случаях мы не бряцаем оружием.

Вера в человеческий разум, вера в силу народов мира — вот что является основой ленинской политики нашей международной жизни.

Преимущества социализма видны везде. Его победоносные идеи утверждаются ныне над всем миром теми достижениями, которые совершает наш народ от одного пятилетия к другому.

План пятилетки, архитектура ее отчетливо обозначены в Директивах. В экономике, хозяйстве это измеряется тоннами, заводами, мощностями. Но к тому, что намечено и реализуется в духовном развитии народа, трудно подобрать точные измерители, ибо так многогранна и глубока эта работа. Коммунистическое сознание народа, его идейная убежденность, его культура, с высоты которых он все более и более исполняется сознанием ответственности, ясно видит свой долг, — это и является самым главным богатством нашей Отчизны, видимыми чертами нового человека.


1971 г.


НЕЗАБЫВАЕМЫЕ 30-Е


ДИНАМИТ-ПАРНИ


ГРИЩУК И ЕГО СЫНКИ

Вентиляторы не в силах вывинтить затхлую жижу спертого воздуха. Воняет угарным чадом. Забой напоминает черную мокрую крысу, в ужасе забившуюся в самую глубь норы. Склизкие стволы крепов черны, как после пожара. Сколько ни сжимай веки, а темноты такой, как здесь, никогда не выжмуришь. Желтая лужица света от вольфовской «лампадки» стекает по раздробленным стенам штрека.

Грищук весь обуглен, он похож на головешку. И только на голове его сверкает жирным диском плешь. Он старый кадровый шахтер. Даже в летние, налитые солнечным изобилием дни не тянет его на поверхность, не тянет надкусить жадным ртом свежий, пахнущий антоновским яблоком воздух. Сейчас Грищук — бригадир, дядька, нянька шести по–разному улыбающихся, дразнящих молодостью «сынков», прибывших на «подгадивший» Донбасс покончить со всякими там прорывами.

Грищук с любовью и гордостью следит за каждым взмахом кайла своих воспитанников. Вот в колючей пещере породы, кое–как разложив свое большое ужимистое тело, Мишка Шварц наносит стремительные удары, отламывая многопудовые ломти антрацита. Временами — рывок в сторону, и яростная лавина угля вырывается из лопнувшей стены. А потом опять перемежаются: глоток воздуха — удар, глоток воздуха — удар.

В тине тьмы неловко забарахтался комок света. Свет скользнул по жирному лоску стен, упал в коричневые лунки лужиц и оцепенел на Петькиных тугих выпуклых щеках.

Петьку поставили работать коногоном. Дали жалкое существо, облаченное в жухлую шкуру, всю в болячках и ссадинах, с ногами, подергивающимися болезненной дрожью, и тусклыми сочащими сукровицу глазами.

— Колхозная лошадка, — иронизировали над Петькой.

Но оп огрызался и в три недели, применив метод «диетического питания» и «санитарно–гигиенического ухода», превратил этого одра в четырехкопытного «форда». И теперь темный коридор штольни корчится от пронзительного разбойничьего свиста Петьки, когда он несется со своим составом с лавы, размахивая фонарем и поощряя своего хвостатого ударника очень обидными прозвищами.

— Но, ты, оппортунист хвостатый, вредитель толстозадый! Но, зараза!

Шахтеры, идущие на смену, улыбаясь, вжимаются в стену, пропуская этот вихрь.

— Ударный прогонщик, динамит–парень!

— Ударной ученической — привет! — грохочет парень ни в какие уши не укладывающимся голосом. — Ну, как дела, скоро вас на буксире поволокут! Го–го–го…

Петька так широко разинул в смехе пасть, что казалось, от удовольствия хочет вывернуться наизнанку.

— Ну и гогочет! — с завистью проговорил Грищук, — Право, жеребец.

Грищук, стащив с головы брезентовую панаму, достает из рваной подкладки спички — это единственное место, куда не проникает всепроиизывающая сырость. И весь трясясь мелким смешком, раскуривает едкое вонючее курево, причитая: «Вот у нас как, а!»

Петька сменился после семичасовой работы, но усталости он не чувствует.

— Сколько ковырялками граммов наскребли или грызете гранит антрацита глазами? — смеется он над товарищами. И вдруг неожиданно выпаливает:

— Поздравляй, братва, с повышением квалификации: установили конвейер, моего уклониста наверх, а меня в забойщики, потом на врубовую или отбойщиком… Здорово?


ШЕСТИДЕСЯТИЛЕТНИЙ КОМСОМОЛЕЦ

Костя готовится к докладу. Он, шагая по комнате, бормочет скороговоркой: «Нужны кадры». Горпромучи[1] не годятся, после учебы ребят посылают работать табельщиками. Между тем не хватает бурильщиков, крепильщиков, механиков, десятников. На брансбергах нет ведущей цени, из–за этого стоят машины. Все силы, все возможности бросить на механизацию шахт! А вот из Харькова прислали вагон с моторами. При приемке моторы оказались разбитыми и разбросанными. Заведующий механизацией шахт Горелов посещает шахту раз в месяц по наитию. Машины, сотрясаемые лихорадочной дрожью, обливаясь холодным потом мазута, вопят от зверского вредительского обращения.

Петька, зажав голову руками и вывалив глаза в книгу, раскачиваясь, скулит жалобной фистулой что–то о сопротивлении материалов.

Пашка, нагнувшись перед острым осколком зеркала, повязывается павьим галстуком, надевает пиджак с зеленым платочком в кармане и, сняв со стены балалайку, украшенную переводными картинками и бантом, отправляется в поселок на вечеринку.

Человек восемь ребят спешно глотают огненный чай с пушистым, вкусно пахнущим хлебом. Они занимаются в кружке по изучению работы врубовой машины и конвейера у старика Зернова. Этот старый забойщик любит аккуратность. «По нему хоть часы проверяй», — говорят о нем шахтеры.

Зернову уже шестьдесят лет. В 1924 году он подал заявление о переводе его в комсомольскую ячейку, так как в партячейке народ образованный, а он «Азбуку коммунизма» четыре раза читал и ничего не понял. Жизнь он понимает хорошо, а в науках не успел. И потому просит перевести его в комсомол. Там он всех ребят знает с детства и будет следить за их нравственным поведением, учить жизни, а они его — политическим наукам.

Заявление поставило актив в тупик. Отказывали — Зернов настаивал. Выход нашли, его избрали почетным комсомольцем. Ребята долго качали старика Зернова, а он, смущенный таким горячим приветом, пробовал было что–то сказать относительно баловства и нравственного поведения, но, растроганный, по–стариковски расплакался. Теперь он один из активных ораторов, вожатый пионеротряда, руководитель научного кружка по изучению машин и член совета административной секции.

На другой день после своего избрания Зернов привел в отделение милиции старуху, торговавшую семечками, леденцами и пряниками, а иногда промышлявшую и шинкарством, и заявил: «Не потерплю, чтобы государство разоряли». Его черная, сморщенная, как старое голенище, шея была повязана пионерским галстуком. Правда, галстук был черен, он вытирал им угольный пот с лица, но у Зернова имелся для торжественных дней новый, ослепительно яркий, — не галстук, а прямо кусок солнца.


КОПТЮХ ПРИНОСИТ СПРАВКУ

Осторожно вытерев ноги, как будто боясь вместе с грязью стереть пудовые подошвы сапог, Коптюх вошел в казарму. Огромный и нескладный, он производил впечатление лошади, случайно попавшей в комнату. Он всегда приходил в это время к ребятам. Осторожно пролезет к табуретке, стоявшей у печки, садится и подолгу внимательно слушает, как ребята спорят между собой.

Садясь пить чай, он с крошечным кусочком сахару, обливаясь потом, выпивал по 8 стаканов. II все молча. А если и хотел что–нибудь сказать, то начинал пристально разглядывать собеседников, размахивать бестолково руками, широко открыв рот, делал глотательные движения и, несмотря па все усилия, ничего путного произнести не мог. А как хотелось ему иногда рассказать о белой своей хате, барахтающейся в курчавой зеленой пене сада, о жепе, детишках, о том, что вот уже третий раз степь будет покрываться синим, как снятое молоко, снегом, а он все не был дома! И о том, как хорошо поют у них дивчины песни…

Сегодня Коптюх не стал пробираться по–обычному к печке. Круто повернув, он подошел к Косте и молча сунул ему в руку бумажку.

Костя с недоумением взглянул на торжественное лицо Коптюха, потом перевел взгляд на бумажку и начал читать:

«Справка. Дана колхозом «Червоный пахарь» на предмет заверения Тараса Григорьевича Коптюха в том, что его семейство единогласно вступило в вышеназванный колхоз «Червоный пахарь», что подписями и приложением печати удостоверяется».

— Ребята! — Костин голос вознесся на невероятную высоту: — Коптюх с семейством вступил в колхоз — ура! — и, потрясая бумажкой, он начал исполнять вокруг Коптюха какой–то дикий танец. Ведь долгие вечера Костя втискивал в хмурую, недоверчивую, скупую на слова и деньги голову Коптюха мысль о вступлении в колхоз.

И вот Коптюх наскреб на четвертушке бумаги крупными метровыми буквами: «Идите в колхоз. Не пойдете — отрекусь и не будет вам от меня копеек». Запечатал, послал.

Но разве можно качать эту многопудовую тушу! Вместе с Коптюхом ребята брызжущей хохотом кучей свали–лись на чью–то взвывшую под огромной тяжестью кровать. На колени красного, сконфузившегося Коптюха навалили подарков для молодых колхозников. Книги, брюки, рубахи сыпались так щедро и с таким энтузиазмом, что казалось, еще вот немного, и ребята начнут раздеваться. Глаза Коптюха сияли синими звездами.


ОЧЕРЕДНОЙ ОРАТОР

Для того чтобы узнать, как работает шахта, забой, бригада, не нужно рыться в бюллетенях, справочниках, ведомостях. На степные просторы полотнищ заносится каждый шаг производства. Вот пасмурная доска темнеет на стене проходной, как на воротах пятно дегтя. На насупленных графиках извиваются прогульщики, дезертиры, симулянты — их фамилии выделены меловыми марлевыми узорами, их волокут на буксире. Они жалки, сконфужены — буквы, судорожно корчась, ползут, поддерживая инвалидные цифры. А вот на полыхающих радостью щитах в марш выстроилась колонна перевыполнивших. Цифры крупные и блестящие, словно в пожарных касках. Весь поселок следит за показателями. Есть свои герои. Имена их знают все, как имена знаменитых писателей и ученых. Есть «юродивые», безнадежные прогульщики, их тоже знают, на них показывают пальцами.

Производственное совещание. Говорит хозяйственник, маленький человек с лужицей лысины на пухлой голове и сочными выпуклыми глазами на голом лице.

Словечки мокренькие, голенькие, но гладкие и пухлые, как и владелец, выскакивают из розового болотца рта и, поеживаясь, куда–то конфузливо убегают.

— Мне бросили, — говорит он, — серьезное обвинение в оппортунистическом благодушии, в саботаже машин…

Человек потеет и волнуется. Кончив говорить, он садится мягким задом на свое место, вытирая белым платком лицо.

— Дайте теперь я скажу.

Поднимается шахтер, большой, как Коптюх, но лицом жестче.

— Так вот я с чего начну. Прямо с факта. Поставили нам конвейер. Стали собирать. Рештаки не соответствуют один другому. Что это? Головотяпство? Чье? Дальше. На машине № 10, шахта № 12, врубовые есть, но нет буров.

Мелочь, а из–за этого простой. В восьмой лаве — из–за потери фазы 12 часов стояли врубовые машины. Забой механизировали, а откатка вручную. Несмотря на это, наша ударная дала на гора 105% добычи. Потом у меня предложение: каждая шахта должна иметь один тип машины. Разные создают большие неудобства.

Следующий.

Старик. Глаза завернуты в складки прокопченной углем кожи.

— Я вот, братишки, того… насчет, так сказать, механизации. Почему это на забое ручном четыре целковых с двугривенным за упряжку? Ежели, так сказать, механизация, то ты людей завлекай. Не в своих интересах говорю. Забойщик! — Старик улыбается, морщины с лица сползли, и не стало старика.

То же крепильщик на ручном участке.

— За упряжку 3.20, а на механизированном органщик — 2.85. Вообще и так далее! Во, и боле ничего!

А за ним говорит Костя, говорит красиво и сильно. Петька слушает его, чувствует, как в горячем рту вздрагивает от нестерпимого хотения говорить язык. Вот он подымается на трибуну. «Товарищи, — говорит звонким голосом Петька, — мы ликвидировали очереди у кооперативов, мы пообломали крылья летунам. В атаке ударничества прогулы падают замертво. Мы…» Вовсе Петька не говорит, а сидит себе в третьем ряду и ждет еще только своей очереди.

Собрание продолжается. День сияет, обливаясь густым и горячим, как украинский борщ, солнцем. В окна заглядывает синее, очень синее небо. Хозяйственник отирает пот. Ну, конечно, саботаж механизмов будет сломлен. Послушайте очередного оратора. И того, кто выступал перед ним, и того, кто будет выступать после него. Эти–то уж не подгадят!


1931 г.


САШКА 

Мать завязывает Сашке на спине узлом короткую рубашку, чтобы «не пачкал», и, вывернув мокрым подолом Сашкин сопливый нос, принимается за стирку. Сашка ползает. по полу, залитому сизыми жирными помоями, и развлекается. Когда приходит домой отец, бывает весело. Он, как и Сашка, ползает по полу, мать обливает его помоями и бьет по «пьяной харе» мокрой тряпкой. Потам, когда отец отдохнет, он бьет мать. Иногда отец приносил Сашке здоровенную конфету в золотой обертке.

На улицу Сашке выйти не в чем, и потому он всегда сидит дома в задыхающемся под огромной тяжестью этажей подвале. Через сизо–лиловые от сыростных отеков окна можно было увидеть, встав на стол, чашки копыт, клещи битюгов, мосластые калеченые ноги извозчичьих кляч и целую коллекцию ботинок.

Каких только не бывает на свете ботинок! Иногда, впрочем, проезжали и автомобили, они с трудом перебирали распухшими мягкими лапами заскорузлую мостовую переулка, оставляя после себя бензиновый чад. Но такие развлечения бывали редко. Небо и солнце не было видно совсем, зато они восхитительно сияли в жирной липкой луже, где, как голубые облака, плавали плевки. Очень приятно было, когда какой–нибудь щеголеватый ботинок с размаху плюхался в лужу. Саша хлопал в грязные липкие ладони и весело, заливисто смеялся.

Однажды в подвал к Саше вбежали две соседки. Что–то взволнованно сказали матери, она глухо ахнула и, схватив Сашу на руки, бросилась с ним на улицу. В полицейском участке было жарко. Пахло прелой овчиной и карболкой. Двое дворников уныло били Сашиного отца. Один глаз у него был уже совсем закрыт, другой, налившись кровью, готов был выскочить от боли из орбиты. Черные студенистые сгустки крови прилипли к бороде. Он еле шевелил раздавленными губами. Увидев вбегавшую в участок Сашкину мать, он было к ней рванулся, но тогда один из дворников, здоровенный детина в оранжевом, пахнущем хлевом и конюшней тулупе, крякнул, широко размахнувшись, ударил отца в рот большим железным ключом от ворот. Раздался треск зубов, отец, замотав головой, упал на пол. Мать, взвизгнув, бросилась к отцу. Саша хотел заплакать, но потом, тихонько подойдя к мужику в тулупе, изо всех сил уцепился зубами ему в руку.

Очнулся Саша дома. Мать прикладывала к его разбитому лицу мокрые тряпочки, хрипло, сухо всхлипывала. Отца посадили в тюрьму за то, что он изматерил управляющего завода и «оказал сопротивление власти».

В тюрьме он заразился тифом и умер.

Нечего есть. Мать отдает Сашу в приют «с помощью добрых людей».

17‑й год. Ребята бунтуют, бьют смертным боем своих воспитателей. И вот Сашка па лице носит победную ухмылку, а на себе рванину. Становится талантливым «ширмачом», удачно «пантует» на базаре. Как–то раз попался, долго, очень долго били, но случайно вырвался. От побоев лопнула барабанная перепонка. Оглох на всю жизнь на одно ухо.

20‑й год. Случайно встретил рабочего, который знал его отца. Тот устраивает его на работу. Сашка — комсомолец. Начал учиться. Было очень трудно с головой, отягощенной тяжестью мысли, с телом, еще не остывшим, вздрагивающим после напряженной работы, негнущимися, одеревенелыми пальцами листать тонкие страницы книг, языку вязаться узлами мудрых слов, барахтаться в болоте непонятности. Саша Петренко преодолел, и вот ему торжественно вручили путевку. Правда, не в машиностроительный, как он хотел, а в Горную академию.

Горная академия. Саша восторженно долбит черствые формулы. Прихотливая вязь чертежа приводит его в благоговейный восторг. Навьюченный общественной работой, он рысцой пробегает книгу, несется в ячейку, на собрание, там бушует громобойным басом. Саша нежит мысль о научной работе. Аудитория, научный кружок. Саша кончил доклад. Его кроют, его обвиняют в том, что он загнул, что он погряз в научную лирику. Это он погряз в научную лирику, это он дал засосать себя академичности, забыв о сегодняшнем дне. Саша нервно подергивает плечами, пробует возразить — неудачно. Погружается в сплошной хохот. Он в замешательстве моргает недоуменно глазами, потом сам искренне лопается в искреннем хохоте.

Осанистый профессор, преисполненный собственного достоинства, пытливо уставил на Сашу тучные и выпуклые глаза, а тот с остервенением, завертывая когтистые словечки, с упоением разворачивает сложную систему. Профессор, упомянув о беспомощном утилитаризме студенчества, предсказывает Саше блестящую научную карьеру. Саша, ликующий блестящим зачетом, сданным несмотря на пуды нагрузок, с уверенностью смотрит на себя как на будущего аспиранта.

На Донбассе прорыв. Прорыв угрожает срывом выполнения промфинплана ряда ведущих отраслей нашей промышленности.

Москва суставами стыков в отчаянии хрустнула. Поезд рванулся, раздирая пространство. Потянулись ряды стройных сосенок в зеленом оперении, защищающих путь от снежных заносов. Необозримые поля защитного цвета, перемежаемые полосами черного, как деготь, свежевспаханного чернозема. Только где–то возле Ростова Саша успел пожалеть прощальную теплоту Верочкиных ладоней и отложенную научную карьеру.

Донбасс. Шахтоуправление. Человек за блиндажом конторского стола, холодея глазами, подал Саше руку. Слегка осклабив костлявый рост, предложил отдел рационализации, оскорбительно вежливо объяснив, что в шахтах ему делать нечего, там у него надежные специалисты с солидным стажем. Отдел рационализации. На стене ножкой от циркуля прибито какое–то грязное объявление. Кипы пропыленных бумаг, хаос, неразбериха.

Сашка в ячейку. Создали бригады по проверке.

Новый дом. Жирная эмалированная табличка солидно вещает, что здесь проживает крупная техническая единица, инженер А. И. Круглов.

Комната. Со стен свисают, точно фальшивые стариковские челюсти, картины в дорогих багетных рамах. Мягкая мебель укутана чехлами, как смирительными рубашками. Ковер назойливо душит звук. Пузатый, отягощенный ледником стекол и медными позументами буфет, выпирающий прилавком, уставленным фарфоровой неразберихой. А. И. Круглов пробовал когда–то противостоять превращению квартиры в антикварную лавку, но доводы жены были так очевидны и так настойчивы, что он ей сначала уступил столовую, потом спальню, долго отстаивая кабинет, но и туда вторгся сначала мраморный чернильный прибор солидности кладбищенского монумента. Потом целый поток вещей, пахнущих благополучием, тлетворностью, скаредностью, затопил квартиру. Обрюзгший бумагами конторский стол. Чертеж лежит на нем голубой пустыней. Над ним наклонились А. И. Круглов и Саша Петренко. Жирные линии вспухли узлами нервов. Когда к ним прикасался красный конец грифеля, они, казалось, конвульсивно сжимались, оскалясь галереями штреков от враждебного натиска карандашей. Сухонькая, щуплая паучья рука Круглова бегала, щупала, оставляя красные пометины. Саша трепетал от ревности и обиды. Он с ненавистью смотрел на сухие серые уши Круглова, на его белый, жирный, как живот, лоб, в который замуровлец этот большой мозг. Круглов откинулся на спину кресла, снял очки, глаза его были воспаленные и уставшие, и проговорил бесстрастным, важным голосом:

— Вы несомненно талантливы и безукоризненно разработали ваш генеральный план реконструкции, но все это слишком легковесно. Утопия, голубчик, утопия, несмотря на чрезвычайную вашу талантливость и т, д.

Сашка, оскорбленный в лучших чувствах, обескураженный и подавленный, чуть не шатаясь, выбежал из квартиры главного инженера рудника. Теплое душистое небо сверкало дородными украинскими звездами. Стало как–то сразу легко, и Сашка, сжав кулаки, вскинув голову в небо, сказал:

— Ну, мы еще поборемся, гражданин Круглов.

По уходе Саши Круглов криво усмехнулся, ему было неприятно, что молодой инженер ушел от него с такой болезненной и злой гримасой. Видно, уж сегодня такой день. Это общее собрание рудника, где он, измученный тщетными стараниями выжать из головы капли осмысленной речи, стоял и, запинаясь, бормотал какую–то галиматью. Мозг, судорожно сведенный стыдом, вдруг превратился из точного холодного арифмометра в разбитую пишущую машинку, стрекочущую под чью–то диктовку серенькую чепуху. Во рту чувствовался жесткий кол языка, ладони нестерпимо горели, а все тело покрывалось отвратительным влажным потом. Ему возражали. Рассыпалась колкая, отчаянная по своей неправильности речь молодняка, затем потекли густые, тяжеловатые, тщательно подобранные, гладкие и удобные слова актива. И он подписал с оговорочками мелкими отступающими шажками разборчивого почерка свое согласие.

А. И. Круглов был ушиблен. Он, знающий больше, чем эти тысячи зудящих языков, не верящий хотя бы в частичное выполнение намеченной производственной программы, согласился… Позор!

Роберт Фаро, весь новенький, добротный и заграничный, блестящий, как новый «паккард», обдал скромную мостовую ослепительным палевым пламенем ботинок. Весь он, начиная с лосевых подошв, кончая пуховым фетром пыщпы, являл собой кусок добротного великолепия. Головы известного сорта прохожих сворачивались с позвонков, глаза катились вслед, а мозг вскипал в зависти пеной, стараясь запечатлеть и потом честно спародировать на моск–вошвеевском или дедовском трухляце этот фантастический размах геркулесовских плеч.

Роберт Фаро — иностранный специалист. Для этого стоило потрудиться целому поколению Фаро. Стоило глотать грязную, ядовитую жижу, называемую воздухом, слепнуть от свирепого сверкания жидкого металла, глохнуть от железного грохота, голодать…

Итак, поколению Фаро удалось достичь своего апогея. О, квалификация! 27-летняя дрессировка мозга, сморщенного в извилины исступленного напряжения. В нем оттиснут весь процесс труда. Он знает свои машины так хорошо, как заключенный свою камеру. Роберт Фаро — иностранный специалист из рабочих — направляется ВСНХ в Донбасс по личной просьбе.

В огромной комнате комсомольской коммуны было больше всего стен. Шеренги костлявых коек — на одной из них лежит Сашка. Застыл в забое. Тупо, глухо болит нижняя челюсть. Половина лица натекла болью. Ходики нудно капают секундами. Тик–кап, кап–тик. В комнате тихо. Кажется, слышны мысли. Внезапно, с лошадиным топотом вваливаются ребята. С ними новенький заграничный Роберт Фаро, вложивший в вежливую улыбку ослепительные зубы. Собрав у всех понемножку иностранных слов, Сашка договаривается с Фаро о совместной работе, и вот, на другой день, они ползают на четвереньках по липкой черной грязи, по колючему угольному щебню, продираясь сквозь завалы, громоздящиеся обрушившимися глыбами угля. Плохо ставленные крепления зловеще потрескивают над их головами. Мокрый, угарный, тенистый воздух душит.

Сашка, нахлобучив на глаза мохнатые брови, ругается многопудовым басом. Роберт неожиданно скоро научился тоже заковыристо материться.

Было очевидно, что механизмы гибнут от зверского вредительского обращения. В шестеренки бара врубовых машин чьи–то руки клали куски железа. Кто–то рубил электрокабеля. Заведующий механизацией разводил руками. Его щетинистое, как у ежа, лицо, украшенное насаженными на нос очками, рыражало полное и искреннее изумление по поводу «этих событий».

Саша создал комсомольскую бригаду скорой помощи, в которую вошел и Фаро. Бригада должна выяснить причины невыполнения заданий, выяснить состояние механизмов, наметить ряд мероприятий. Когда бригада починила осевший под кровлей конвейер вместо 12 часов в восемь и он двинул половодьем угля, Роберт хлопал в ладоши и, радостно хохоча, лез со всеми обниматься.

Группа выдающихся ударников, рабочих и специалистов организовала показательную бригаду по механизации. Бригадир — инициатор Роберт Фаро.

Курсы по подготовке машинистов машин, крепильщиков и бурильщиков. Руководитель — Саша Петренко. Вот Ваня Козлов — комсомолец с 18‑го года. На его скуластом, нозолоченном веснушками лице всегда сияет полнозубая улыбка. Он и спит с улыбкой. Понимает тотчас все, но сейчас же забывает. Вот — Шандыба, беспартийный сезон–пик, весь прокопченный, угластый, жесткий, ему все трудно дается, но уж если положит в голову, то на всю жпзнь. Вот Гришка Сенкевич с ворохом взъерошенных волос и здоровенным горластым ртом, оборудованным отличными зубами, — всегда восторженный и рассеянный изобретатель.

Сашка, роясь в пудах бумаги с рабочими предложениями, нашел в них простые и ясные доказательства того, что врубовые машины могут работать на круто падающих пластах так же, как и на пологих. Чертеж стало нельзя хранить в прежних рамках проекта. И вот вечерами Сашка и Роберт Фаро принялись кропотливо копошиться иглами циркулей в сложном механизме линий чертежа с еще незажившими красными скептическими пометинами, нанесенными щуплой рукой главного инженера рудника А. И. Круглова. Когда Сашка и Роберт Фаро работают — в комнате все немеет. Ребята тихнут, а ведь в 20 лет это что–то значит. Вымоложенный, с сияющими глазами Роберт, барахтаясь в русских словах, восторженно размахивает циркулем, и чертеж обрастает железом и сталью. В трущобы штреков, громыхая, ползут, вгрызаясь в пласты угля, танки врубовых машин. Конвейеры подхватывают угольную лаву, и скрепера выносят миллионы пудов нагора.

Громкоголосый разлив людей тихнет. Общее собрание рудника. Саша на эстраде. Глаза блестят тревожно и сухо. Роберт с величавой медленностью прикрепляет чертеж к стене кнопками. Лицо его, украшенное блестящим корректным пробором, необычайно спокойно. Но под шерстью пестрого джемпера взволнованно мечется сердце. Никогда, нигде он еще так не волновался. Сашка говорит вначале с нервной трещиной в голосе. Слушают напряженно, внимательно. И вот он кончает твердым, тяжело спокойным голосом:

— Товарищи, мы показали простыми и ясными цифрами, что норму добычи мы можем легко увеличить в четыре раза, но у нас еще есть высшая социалистическая математика, соревнование и ударничество, и ей мы докажем, что угольная пятилетка будет выполнена в три года.

Снова разлив голосов…


1931 г.


МОКРИНСКИЙ МЕНЯЕТСЯ

Над Мокринским переулком даже было мало болотистого серого неба. Только грязь мостовой тучнела и бухла, назревая едкой вонью, стекавшей сквозь щели стоявших на отлете уборных. Мостовая была погребена под грязью. В некоторых местах виднелись вывороченные булыжники. Однажды здесь захлебнулся отравившийся денатуратом нищий. Так вот, когда он лежал лицом вниз, то так же торчал его затылок, как эти вывороченные булыжники, только по бокам мерзли два белых уха. Нищего звали Никитой, у него была жена, работавшая где–то кухаркой.

Грязь втягивала ноги прохожих, туго брала в засос, звонко чавкала, как за едой Иван Васильевич, домовладелец и почетный гражданин, носивший новые галоши на красной подкладке.

Дома были мусорные с нахлобученными, жестяными, изъеденными желчью ржи крышами, облепленные пристройками и сараями.

Темные тусклые заводы вязли в тесном кольце таких переулков, и жили здесь люди босой голодной жизнью, задавленные гнилой рухлядью империи российской.


Колька Гусев, распузыренный в буро–зеленые галифе, с волосами, бурлящими на крутом затылке, носился, задыхаясь, по Заводскому переулку, бывшему когда–то Мокринским. Ему приходилось молниеносно взбираться с этажа на этаж, приклеивая в коридорах на лоснящихся свежей краской стенах весело орущие лозунги:

«Посадим СССР на автомобиль».

«Интересы народного хозяйства и обороны страны требуют решительной и неослабленной борьбы с бездорожьем».

«Без организованной общественности немыслимо разрешить огромную проблему дорожного строительства».

Колька как член миллионной организации Автодора решил активизировать методы работы Гордорстроя.

Когда он обращался в комхоз, ему отвечали там с неуязвимой любезностью, что Заводский включен в план и будет иметь свою асфальто–бетонную мостовую. Но сейчас нет лишних рабочих, чтобы разобрать мостовую и приготовить место для заливки бетона.

Колька великолепно знал, что за пятилетку решено одеть в асфальто–бетонные одежды скорченные, задушенные пылью дороги на протяжении 3000 километров, не считая десятка миллионов квадратных метров уличных покрытий, и что по пятилетнему плану предположено израсходовать пять миллиардов на дорожное строительство. Девятьсот тысяч автомобилей к концу пятилетки потребуют дороги.

Но все же, как с Заводским? Колька стучал в двери домов, совал в руки жильцам бумажку и бежал дальше. На бумажке было написано:

«Дорогой товарищ, 1‑го октября 1931 года реконструированный автогигант АМО, прошедший крепкую боевую подготовку, завод втуз, давший стране тысячи высококвалифицированных рабочих, входит в строй индустриальных гигантов. В 1932 году завод должен дать стране двадцать пять тысяч грузовиков, не считая автобусов. Машины требуют дорог. Лучший подарок заводу — это километры новых дорог. И потому, товарищ, не откажи прийти 10/Х на субботник, устраиваемый молодежью Заводского переулка в подарок заводу».

Колька ежеминутно с беспокойством, словно прислушиваясь к пульсу, взглядывал на ручные часы. До 6 часов он должен был обегать весь переулок. Потом в клуб за оркестром.

Вот он очутился перед рыхлым одноэтажным домишком, со стен которого краска слезала желтыми отсыхающими струпьями. Толкнул дверь и, пробравшись сквозь темный вонючий коридор, постучал в другую дверь. Дверь открылась, и он очутился в комнате с грузными грязными стенами, наполненной бесформенным скопищем выродившихся, никому нс нужных вещей. Его встретила гражданка Антипова, ходившая с вечно раскрытым ртом, задыхаясь под тяжестью накопленного жира, свирепо ругавшаяся в очередях и плакавшая дома басом. Муж ее занимался на Сухаревке «немножко» торговлей. Через секунду Колька оказался на улице, скомканная бумажка приглашения на субботник вылетела ему вслед вместе с рзволнованными воплями гражданки Антиповой.

Колька обошел все дома. Задание выполнено, и, за исключением нескольких лишенцев, все дали подписку — явиться на субботник.


Голубые прозрачные столбы света от прожекторов растворили переулок в белом сиянии. В высоком просторном небе плавала белая, словно подернутая салом луна, как будто трепетавшая частой судорожной дрожью от дробного звонкого грохота булыжника, выламываемого под задорный грохот оркестра из мостовой. Колька носился среди работающих потный и грязный с записной книжкой в руках, кричал осипшим голосом, кому–то отдавал распоряжения, суетился, но работа шла споро и дружно, и никто в поощрениях не нуждался. Весь налившись багровыми жилами, печник АМО Морозов выламывал, повиснув на ломе, сразу штук по 10 булыжников. Он рассерженно сопел носом, когда камень не поддавался, но если крутым рывком он сразу выворачивал целую кучу, то его лицо расплывалось широкой улыбкой, и он, оглядываясь на ребят, подмигивая, говорил:

— Вот как мы.

— Молодец, дядя Семен, жми, а мы догоним, — кричали ему в ответ ребята.

Мостовая мякла землистым покровом, серые горки булыжника складывались аккуратными горками по бокам. Еще оставалось несколько взмахов лома и конец — работа сделана.

Уже бледнела синь, потоки света прожектора таяли в предутренней серости. Но оркестр весело отгонял усталость, и, когда все кончили, долго еще не хотелось расходиться по домам.

Утром в переулок вползла, оглушительно грохоча, тучнея голубым барабаном, бетономешалка на гусеничном ходу. Ее быстро развернули, в распростертый на земле широкий ковш подоспевший «фиатик» всыпал порцию трескучего щебня, приправленного песком и цементом. Ковш, взметнувшись на хоботе стрелы, отправил весь состав в заурчавший барабан. Бетономешалка пошла полным ходом.

Улица переулка была бережно закутана рогожами. Рогожи еще сверху были прикрыты досками, чтобы не скучивал ветер. Прохожие осторожно обходили укутанную дорогу, цемент стыл медленно, чтобы потом образовать покров бронебойной крепости.

Колька каждый день заглядывал под рогожи, пробуя, долго ли осталось ждать до заливки асфальтом.

— Ну, как, — спрашивали ребята на заводе, — скоро?

— Скоро, — отвечал Колька, — уже укулупнуть нельзя.


Опять в переулке пылали голубые огни прожекторов, степенные, грузные автокары, теплясь влажным дыханием сот радиатора, сбрасывали на дорогу черные горячие горы асфальтной массы. И снова мчались за новой порцией. Два восьмитонных моторных катка с упоением уминали ее, и она выползала из–под них чернокожей глянцевой лентой.

К утру все было окончено. Машины отгрохотали на новый участок, дорога осталась одна, излучая слабые остатки тепла. Поверхность ее сейчас имела голубоватоматовый оттенок от осыпи минерального порошка.

Первого октября на торжественном открытии заново рожденного гиганта АМО базовая ячейка Автодора принесла в подарок автогиганту от населения Заводского переулка 340 метров асфальто–бетонной дороги, могущей выдержать грузонапряженность свыше 1000 тонн брутто в сутки.

И теперь в Заводском переулке блестящие никелем авто шуршат по скользи асфальта, а оцепеневшие звезды фонарей переливаются в его глади фиолетовой дрожью.


1931 г.


«РАЗЛИВНА»

6 апреля 1932 года в Краматорске была пущена 3‑я на Украине, 4‑я в СССР, разливочная машина, построенная целиком из наших материалов (до сих пор они были импортными).

Самовар можно назвать вертикальным жаротрубным котлом, тождество конструктивного принципа позволяет возвеличить эту пышную машину домашнего чаепития. Но домну, несмотря на ее конфорочный раструб колошника, несмотря на ее грушевидную самоварную внешность назвать самоваром? Это унизило бы домну. Средняя доменная печь пожирает около 1000 тонн сырья и один миллион куб. метров воздуха для того, чтобы произвести 300 тонн чугуна в сутки. Магнитогорская домна будет давать 1500 тонн.

Стены домны выложены огнеупорным кирпичом и стянуты железным кожухом, опутанным ржавыми сливными кишками водопроводных труб, обливающих ее распаренные крутые бока потоками воды. Шихта, растворенная в 1200-градусной огненной жиже, глухо кипит внутри домны. Если спасительное прикрытие из сырости и холода прекратится, домна расплавится, как самовар, в который по рассеянности забыли налить воду.

Федор Феоктистыч смотрит в фурменный глазок сквозь синее стеклышко и довольно крякает: плавка идет ровным ходом, без осадок. Сжатый жгучий воздух с песчаным дерущим скрежетом врывается в домну. В глазок видно, как белые, словно из ваты, комочки шихты подпрыгивают в горне для того, чтобы растаять чугунным соком.

Леточное отверстие забито породой, смесью глинистого сланца и огнеупорной глины. В канаве, отделанной ярким песком, возле летки разожжен желтый костерчик из щепок. Нежные фиолетовые лепестки пламени пробиваются сквозь глинистую корку. Чугунщик, с тяжелым лохматым лицом и в смешной детской брезентовой панаме на большом волосатом затылке, громыхая деревянными колодками, с жестяными задниками, подошел к летке и одним взмахом лопаты выбросил желтый костерчик, фиолетовые лепестки несколько секунд продолжали трепетать самостоятельно, потом погасли.

Литейный песчаный двор разделен на грядки литников и готов для приемки чугуна. Слышатся тугие огромной мощности потрясающие удары выхлопных труб газомоторов, нагнетающих воздух в каупера, мощные колонны, начиненные кирпичом с мелкими частыми отверстиями, увеличивающими площадь нагрева. Каупера, зашитые в железную броню кожухов, покрытые героическими касками куполов, выглядят очень величественно. В кауперах пламя газа накаляется до 660° и ураганным вихрем несется в домну. Огромная пухлая кольцевая воздушная труба обхватила домну, как утопающего спасательный круг; тяжелые стволы фурменных рукавов, мощные изогнутые присоски, отводят воздух в горн с раздирающим уши скрежетом.

Горновой подходит к вагонному буферу, подвешенному на тросе к железной колонне, и несколько раз ударяет по нему ломом: сигнал силовой станции, чтоб прекратили подачу воздуха.

Чугунщики с грохотом волочат обожженные куски листового рифленого железа и кладут их на канаву возле летки, становятся на них ногами и, тяжело, мерно раскачивая огромный лом, долбят закупоренную глиной чугунную летку; сверху на тросах спускается лист железа, он, как фартук, прикрывает летку и служит защитой чугунщикам от внезапного прорыва летки. На всех домнах Союза введены пневматические буры для пробивки летки, но домна № 1 Краматорского металлургического завода предпочитает пользоваться древнейшим, испытанным на теле ожогами, способом пробивки летки.

Федор Феоктистыч — маленький, сухонький, чрезмерно подвижной и говорливый старик. Кургузая, кудловатая и рыжая бородка Федора Феоктистыча всегда разит крутым запахом паленой шерсти. Федор Феоктистыч, старший горновой домны, не может допустить, чтоб хоть один пуск чугуна проходил без его непосредственного участия. Федор Феоктистыч суетился возле чугунщиков: он не в силах сдержать муки нетерпения; зная всю необходимость этой ритмической медлительности, он все–таки сердито кричит чугунщикам: «Тыр, пыр — семь дыр, а никакого толка, в господа бога!..» Оттолкнув горнового, он хватается за лом и начинает сам мотаться в размашистой качке четырехпудового стержня. Еще один удар — и беловато клокочущая чугунная жижа с свистящим воплем вылетает наружу. Горновые торопливым наскоком, спиной к слепящей знойной фыркающей чугуном летке, прикрывая глаза рукой, стаскивают железо с литейной канавы.

А Федор Феоктистыч, потирая саднящие руки, отступив на два шага, присев на корточки, с наслаждением смотрит на сыто клокочущий «папашку–чугун» и крякает от удовольствия.

Сквозь желтую выпачканную багровым отсветом кожу лица Федора Феоктистыча Сочится пот; Пот собирается в многочисленных складках кожи и стекает по канавкам морщин, щекотно заливаясь за шею. Лом, тяжелый, согнутый и горячий, лежит в стороне, бело сияя на конце талой сосулькой изъеденного пламенем металла. Чугун течет едкого бело–оранжевого цвета у перевала металлического капкана, поставленного недалеко от неточного отверстия для задержки шлака. Чугун вскипает темной ноздреватой каменной пеной шлака, на мгновение замедляет бег, разбухая огненной чешуйчатой змеиной шеей, пылая пышным жаром, потом снова стремительно несется с сочным журчанием. В нем жидкая огненная тяжесть металла, в нем остервенелая жестокая дикость. Нетоптаный, пухлый снег, лежащий белой рамкой вокруг литейного двора, принял розовато–оранжевый отблеск расплавленного чугуна. Высокий светловолосый чугунщик с грязным захватанным руками, черным от копоти носом и золотистыми распушенными усами, одетый в широкие обтрепанные брюки на выпуск и такую же рубаху без пояса, минуту назад осторожно, брезгливо вытянутыми двумя пальцами, уберегая пышную золотистость усов, докуривший цигарку, теперь бежал большими прыжками, мягко ступая длинными ногами, обутыми в деревянные колодки с жестяными задниками, на податливый зернистый песок площадки за жгучим сыто самодовольным урчащим потоком чугуна. Прикрывая лицо согнутой рукой, защитно выставляя острый угол локтя, он бросался на ползущую огненную палящую чугунную лаву и с остервенением, искаженным открытым ртом глотал обожженный воздух, разгребая чугунную гущу, давая ей ход в песочные изложницы длинным металлическим шестом, запекшемся на конце ноздреватым комом чугуна. Нестерпимая жара обливала лицо чугунщика кровавым багровым наливом. Казалось: еще немного — и его белокурые, замечательно пышные усы сморщатся, запахнет паленым, и лицо осветится желтыми ветками горящих усов. Но чугунщик отскакивает и, довольно скаля розовые от чугунного отблеска зубы, приложив руки ко рту, что–то зычно кричит замешкавшемуся у канавы сутуловатому формовщику. Багровый заформованный литниками в чушки чугун еще имеет кисельную дряблость, по поверхности постепенно запекается тусклой пленкой, темнеет, обрастая каменной корой, храня внутри все еще жидкую сердцевину. Вслед стынущему металлу идут чугунщики и кувалдами разбивают спайки, чугун ломается, как только что выпеченные хлебы, поблескивая белым зернистым изломом. Зарытые в песок почерневшие чушки обливают из шланга водой, с равнодушным презрением хватают за шиворот щипцами, с легкого взмаха бросают в покорно присевшие на пружинных рессорах платформы. Воздух колеблется от тающего тепла прозрачными струями.

Но бывает и так. Небо покрывается грозными грудами промозглых облаков. Завод обволакивает душная сырая темнота. В махровой гуще еще колеблющегося тяжелого дыма торчат каменно хрупкие грустные, как минареты, трубы. По почерневшему небу несутся загнанные тучи в пене и мыле. Первые крупные капли доягдя падают с рябым робким шорохом на песчаную площадку литейного двора. С глухим скрежетом продираются по темному небу тяжелые, как чугунные слитки, тучи. Формовщики спешно заканчивают разделку литейного двора, скорчившись, втянув голову в плечи, стараясь сжаться так, чтобы меньше занимать места в исхлестанном тяжелой водой пространстве.

С лопающимся грохотом напоролось на дымовую трубу сползшее набок отяжелевшее бухлое небо, на землю посыпались тяжелые мокрые глыбы ливня. Песок литейного двора рыхло расползается, литейные канавы превращены в арыки. Вода несется, размывая все, вниз по склону, взъерошив шкуру желтой густой пеной. Постепенно ливень тихнет и тускнеет, кутаясь запахом сырости, плесени и холода. Формовщики, смачно чмякая в размокшем песке ногами, спешно поправляют непоправимое. Сейчас в это болото должен быть пущен чугун, иначе домна расплавится, как самовар. Чахлая луна мокнет в раскисших мокрых тучах. Федор Феоктистыч взволнованно всхрапывает носом, рассеянно пожевывая клочок пахнущей паленой шерстью бородки, тревожно смотрит на лужистую рыхлость литейного двора. Чугун, восторженно пофыркивая, рассеяв знойную молочную белизну, сочно журча, устремляется по канаве на двор.

Лица у чугунщиков сосредоточенно хмурые: предстоит большая работа. Чугун течет сквозь скопившуюся тишину, булькая и всхлипывая. Внезапно воздух загромыхал в клокоте, чугун вскипает взъерошенным багровым сугробом, разбрызгивая мясистые кипящие клочья. Чугунщики с оголтелым отчаянием бросаются на взбесившийся металл, прикрывая скорченными руками лица, ломами раздирают бурлящую кучу клокочущего металла. Жгучая метель брызг осыпает чугунщиков огненной едкой картечью.

Утром в болотистом пасмурном небе, подернутом грязноватой голубой тиной, всплывает воспаленное солнце, затянутое нежной розовой пленкой, как подживающий рубец ожога на бледно–голубом теле чугунщика.

Во взъерошенном плеске литейного двора лежат огромные мамонты — многотонные глыбы чугуна, запекшиеся ноздреватой корой. Чугун пошел в скрап, его придется рвать динамитом для того, чтобы снова опять сбросить в домну. Еще два–три таких козла, и промфинплан доменцев может быть сорван.

Борьба за механизацию доменного процесса есть борьба за 10 млн. тонн чугуна. В развернутой программе наступления черной металлургии разливочная машина является мощным механизмом побед. Огромные замечательные человеческие способности должны быть освобождены от идиотского способа разливки чугуна на литейные дворы. Сотни тонн исковерканного, засоренного песком чугуна, превращенного в скрап, — вот цена медлительности в деле реализации приказа т. Орджоникидзе о форсированной постройке разливочных машин в доменном производстве.

Комсомольцы Краматорского металлургического завода объявили себя шефами разливочной машины. Но машины нет. Ее надо сделать. До сих пор разливочные машины были только импортными. А мы сделаем сами. Но у нас нет опыта. Поедем на другие заводы: в Рыково, Енакиево, Макеевку, и там познакомимся с разливочными машинами. Созвали конференцию комсомольцев по постройке разливочной машины, на ней выбрали штаб. Тов. Масюченко, инженер, главный конструктор разливочной машины, застлав синькой чертежа огромный, как простыня, стол, знакомил штаб с конструкцией механизма машины.

Пропускная способность 1200 тонн в сутки при неко–торых условиях может быть значительно увеличена за счет увеличения скорости ленты конвейера. Обслуживать машину будут 11 чел. Брак — ноль. Чушки будут выходить равновесомые, по 50 кило.

Тов. Павлюков, директор металлургического завода, теребя мочку уха, стараясь подавить в глазах и голесе искры воодушевленного возбуждения, говорил представителям штаба:

— Да, ребята, в этом месяце мы сверх плана дали стране 2720 тонн чугуна, снизили себестоимость тонны чугуна с 67 р. 25 к. до 61 р. 68 к.; одни только доменцы дали 94 550 р. экономии. Все эти победы обязывают нас к твердому производственному плану, разливочная в план не входила. 210 тонн железа, нужного для постройки разливочной, детали оборудования — все это нужно раздобыть из наших внутренних ресурсов. Брать металл из фондов, предназначенных для основного производства завода, нельзя.

Возможность построить машину собственными средствами есть, железо найдем, разливочную будем строить сверх плана, сверхударными темпами. Макар Калиныч Нещеретьний уже выехал в Рыково, чтобы ознакомиться с машиной и чтобы договориться об изготовлении частей оборудования с рыковцамн: у них уже есть опыт в этом деле. Говорить о важности для нас разливочной не приходится, сами знаете.

На площадке, предназначенной для разливочной машины, возле литейного цеха лежат тонны бурой железной рухляди и мрачные сыростные рыхлые горы использованной тощей породы. По цехам заметались сотни белых шелестящих листовок с приглашением прийти на комсомольский субботник.

Упругие овальные груды дыма и пара, пропитанные оранжевым багрянцем отблеска расплавленного чугуна, стынущего на литейном дворе, плавали в небе. Домны тяжелели в пышном зареве своими грузными величественными телами. Чумазый паровозик — «татьянка» — с длинным хвостом открытых платформ влетел в самую гущу гама и хохота и остановился, опешив, тяжело отдуваясь паром. Горы хлама, воняя плесенью, разрушенные, развороченные, тяжело вспрыгивали на сотни звенящих лопат и летели рыхлыми комьями на платформы. Комсомольский субботник по очистке площадки для разливочной в разгаре.

Павел Зухин идет по заводскому двору со странной для его вертлявой фигуры степенностью. Виною этой торжественной величавой походки является, конечно, новый коричневый костюм в полоску, надетый Павлом Зухиным по случаю выходного и совершенно деловой встречи с Зиной Степановой. Увлеченный самосозерцанием, Павел не заметил, как очутился неожиданно в самом центре субботника. Взрыв негодования встретил появление Зухина. «Зухин, почему ты опоздал? Что за безобразие!» Павел поднял свои совершенно невинные глаза.

— То есть куда я опоздал?

— Как куда — на субботник.

— Субботник? Я не знал.

— Не знал, ну вот теперь знай, бери лопату.

— Да, ребята, я же согласен, да костюм новый, — взмолился Зухин. Подошла Зина, та самая Зина, которую он хотел увидеть.

— Павел, почему ты хочешь уходить с субботника?

Лицо у Зины суровое, губы сжатые, брови нахмурились, и, если бы не вздернутый нос, окрапленный желтыми веснушками, — это была бы совсем не та Зина. Но Павел Зухин был непоколебим, никакие доводы не помогали.

— Так, значит, окончательно не хочешь оставаться на субботнике? — спрашивала Зина, гневно блестя глазами.

— Окончательно, — вздохнул Зухин.

Круто повернувшись, Зина решила, презрительно пожимая плечами, отойти от Зухина. Но из этой демонстрации ничего не вышло. Огромные, облепленные глиной отцовские сапоги, которые Зина надела для субботника, требовали к себе внимательного и серьезного отношения; каждое лишнее легкомысленное движение могло вывалить Зину из сапог; этого она не учла и потому стояла она на одной ноге,, дрыгая другой в воздухе, а сапог мрачно и непоколебимо стоял, вросший в глинистую почву, зияя пустым черным жерлом голенища. Зухин хотел использовать смех и замешательство, вызванные Зининым падением, для того, чтобы незаметно улизнуть. Но Виктор Савцов, встав в ораторскую позу на платформу с мусором, героически вытянув руку, возвестил:

— Сейчас слово для протеста по поводу принудительного труда в СССР предоставляется Павлу Игнатичу Зухину.

Паровоз в ответ пронзительно взвизгнул, дернулся впе–ред, и Савцов со всего размаха сел на кучу хлама, прикрывая гримасу боли с трудом склеенной улыбкой. Савцов прощально помахал рукой, а Зухину торжественно вручили лопату с ручкой, обернутой бумагой для красоты и гигиены, как пояснил Зухину Семен Коротыгин. Через десять минут Зухин забыл о существовании костюма, в увлечении лазил на коленях под вагоны выгребать завалившийся мусор, прыгал со всего размаха на мягкие кучи хлама, демонстрируя свою ловкость и удаль. После субботника костюм не имел уж того блестящего вида. Зухин с грустным вниманием рассматривал бурые сырые пятна на коленях и жирный растек мазута на рукаве пиджака. Подошла Зина, с деловитой серьезностью обследовала повреждения костюма и заявила, что пятна на рукаве можно вывести бензином, а брюки пусть высохнут, а потом щеткой. И Зина взглянула на Пашку такими теплыми ласковыми глазами, что тот даже зажмурился. Ведь Зина знала, что Зухин надел новый костюм только для нее.

Макар Калиныч Нещеретьний, главный механик Краматорского металлургического завода, посланный на ряд заводов Донбасса для изучения конструкции разливочной машины, вернулся из своей командировки и делает доклад о результатах поездки на комсомольском собрании штаба по постройке машины. Макар Калиныч говорил тусклым, уставшим голосом:

— Товарищи, также сообщаю вам, что рыковский завод отказался делать для нас оборудование: объясняют тем, что загружены очень.

Это сообщение собрание встретило взволнованным гулом, но сквозь него бьются искры удовольствия.

— Ну и пускай, пускай! Мы и сами сделаем, зато никто не будет говорить нам — помогали.

— Ребята, — вскакивает со своего места Миша Нехотящий, зав. комсомольским отделом газеты «Краматорская правда», бывший фабзаяц и слесарь на металлургическом. — Ребята! — голос Нехотящего звенит и бьется от возбуждения. — Разливочная будет пущена в срок. Вы слышите, Макар Калиныч, — будет пущена, и мы, мы… — Нехотящий делает глотательное движение, машет руками, хочет сказать такое величественное, сильное, но его перебивают, вскакивают с мест и тоже кричат Макару Калинычу взволнованное и непонятное. Макар Калиныч стоит один с обмяклым растерянным лицом, что–то щекочущее подступает к горлу. Макар Калиныч шмурыгает носом и беспомощно улыбается.

В литейной все, к чему ни притронешься, покрыто тонкой пеленой крупной шершавой пыли, даже провалившийся сквозь стеклянный фонарь крыши прозрачный солнечный отблеск плавает в цеху голубоватой пыльной дымкой. Земляной пол, глухой, мягкий, задавлен тяжелыми громоздкими деталями; обросшие землей, они похожи на только что выкорчеванные корни гигантских деревьев. Формовщики, сидя на корточках, старательно утрамбовывают в опоках маленькими толстыми толкушками прелую остро пахнущую жженым железом иссиня–черную землю. Постовые сквозной бригады разливочной ходят по цеху с серьезными сосредоточенными лицами. Им вверено штабом ответственное дело — деталь разливочной должна идти в производственном потоке с наибольшей скоростью поверх основного потока. Бригада модельщиков Голона выполнила досрочно задание, им ответили бригады литейщиков Пастернака и Зубрицкого сверхударным выполнением заказа. Детали разливочной пользуются всеобщим покровительством и уважением: их встречают всегда с улыбками и шуточками. Обрубщик Терехов, скаля желтые изъеденные зубы, с нежной хрипотой выдавливает из прокуренной глотки при виде детали разливочной: «А вот она такая–сякая, немазанная–сухая, пойди сюда, я тебя сейчас, милая, оголублю», и, навалившись гулкой грудью на пневматическое зубило, сотрясаемое глухой дрожью, он сдирает с детали коросты наплывов, щетину вверившихся формовочных гвоздей. Но как ни старался Терехов, а в обрубочной образовалась пробка. Тяжелые громоздкие слитки задавили маленькое помещение обрубочной. Посоветовавшись с бригадой, Терехов решил остаться после работы на несколько часов, чтоб «ликвидировать пробку как класс».

Обрубочная расположена у выхода цеха. Литейщики шли после работы чумазые, пропитавшиеся запахом жженого чугуна, с радостным облегчением, какое всегда чувствует человек после работы.

— Что, ребята, — подсмеивались они над обрубщиками, — затыркались? Может, вам пособить, вы попросите.

Коренастый обрубщик с мясистыми покатыми плечами, зло ворочая тяжелую деталь, через силу выдохнул:

— Ну, что ж, подсоби — и то дело, чем языком во рту плескать.

— Хе–хе — подсобить, а вы потом за мое усердие деньжонки получать будете? — отбрехивался литейщик.

— Мы? — Обрубщик оставил деталь и, обдавая горячим дыханием литейщика, проговорил, задыхаясь от обиды: — Мы на чужих руках не загребаем, мы соединенную упряжку в пользу Осоавиахнма можем, во!

— Это здорово, ой да Семен Игнатич, угробил, ну что ж, придется, видно, помочь.

Литейщики начали переодеваться. Терехов, большой гастроном, хорошего табачку вытащил, пачку папирос высшего сорта и, победно ею потряхивая, кричал:

— А ну, работнички, налетай: для такого случая не жалко. Эх, была не была, назавтра другие купим — налетай, ребята!

И ребята налетели. В другое время никогда у Терехова не выпросишь: уж очень он на папиросы жаден. Так организовался «самотеком» субботник. Пробка была в два часа ликвидирована, детали разливочной поступили в механический цех, где была проведена уже подготовительная работа и их давно ждали.

Ветер, пропыленный сухим колючим снегом, раздираемый на клочья железными лезвиями конструкций подъемного сооружения разливочной машины, со скрежетом и воем метался по строительной площадке. Работа по монтажу идет полным ходом. Разгоряченные работой ребята не чувствуют, как куски холодного продрогшего ветра падают в рукава, за воротник, как сваренные едким шипящим голубым пламенем автогена, пропитанные жгучим морозом железные детали конструкций льнут холодком к телу. Ведь весь завод с напряженным вниманием следит за их работой, о разливочной говорят, волнуются. Митька Холопин висит на животе на самом верху подъемного сооружения, вниз свисают две болтающиеся ноги в огромных распухших валенках. Холопин крепит блок, работа трудная и ответственная. Внизу стоит обрубщик Терехов, он задрал кверху голову, из желтой сморщенной шеи торчит хрящеватый кадык.

— Митька! — кричит Терехов.

Тут слышится в небе потревоженный бас Митьки:

— Что надо?

Терехов прикладывает руки ко рту и наставительно орет:

— Ты, значит, как надо, делай, чтоб, значит, все как надо было.

— Знаю. Катись! — невозмутимо гремит в ответ Митька сдавленным басом. К Терехову подходит Макар Калиныч, от его фигуры с тучным выпуклым брюшком веет добродушием и довольством.

— Ну как, товарищ Терехов, — говорит Макар Калиныч теплым воркующим голоском, — растет машина?

Терехов щурит глаза, стараясь придать своему хрипловатому басу нежный ехидный оттенок:

— Мы, Макар Калиныч, тоже к этому делу руки прикладывали, значит, тоже чувствуем.

Терехов суетливо хлопает себя по карманам, вытаскивает пачку папирос, с широким жестом открывает, протягивая Макару Калинычу:

— Закуривайте, «золотые» — высшая марка, только для хороших людей берегу. — Терехов рассыпает по лицу веселые мелкие морщинки и, заливаясь, хохочет.

Монтажные работы по разливочной машине почти закончены; комсомольские бригады монтажников: Кравцова, бригада «блок» Матвеева, Писаренко, Пащенко, оправдали почетное имя первой комсомольской разливочной машины. Бригаде В. И. Еременко — лучшей хозрасчетной бригаде, перевыполнявшей производственное задание на 190 проц., при переходе на хозрасчет сумевшей поднять зарплату на 47 проц., было поручено самое ответственное дело — сборка редукторов, главного механизма разливочной машины. Бригада досрочно выполнила задание. Машина в основном была уже готова к пуску, но не было ковшей.

Мульды, чугунные, толстые, неуклюжие корытца, еще покрытые свежей ржавчиной, покорно лежат пятипудовой, праздной, пустующей тяжестью на суставчатой цепи конвейера, сдобренной упругой твердостью четырнадцатипроцентной марганцевой породистой стали. Ребята, хмурые и подавленные, ходят вокруг разливочной и, рассеянные, трогают ее холодные недвижимые части. Макар Калиныч жует горькие прокуренные кончики желто–седых усов и, подавляя обиду, говорит:

— Ничего, ребята, подождите, пустим разливочную, дайте срок.

— Подождать? Ну нет!

На столе у директора холодеет прозрачной голубизной вода в графине. Директор остужает разгоряченные внутренности. Директор скоблит всей пятерней голову:

— Ну так, ребята, что я могу сделать? Нет ковшей, нет как нет, а на что рассчитывали, когда строили? — Воротник у директора расстегнут; большая, мясистая живая шея бухнет; поглаживая ее рукой, директор говорит, стараясь не сорваться самому в горячке: — Да нам Рыковский завод обещал их сделать. Ну? Ну — и не сделал.

Скулы Васьки обожгли горячие красные пятна, губы бледнеют, сквозь ссохшиеся губы выдавливает:

— Итак, значит, разливочной крышка. Эх вы и хозяйчики, угробили дело! — Васька хочет сказать еще что–то, очень обидное, злое, звонкое, как бьющееся стекло. Директор твердеет глазами и говорит раздельно, внятно, резко:

— Да, сроки пуска разливочной не оправдали, будет шестого числа, вместо…

— То есть как это — шестого? Этого месяца? Через пять дней? Да? — Глаза у ребят наполняются жидким и взволнованным блеском. Но Васька не верит: довольно голову морочить — и он с хрипом выдавливает:

— А ковши где взяли, опять с бумаги?

— Не с бумаги, а пз литейного цеха, сами делаем, послезавтра будут готовы.

— Товарищ директор, почему же сразу так не сделали?

— Нельзя, ребята, срочные заказы были, не мы одни строим, вся страна строится.

Ребята гурьбой вывалились из кабинета директора, тщательно прикрыв за собой дверь. Васька торжествует, он хватает ребят восторженно за плечи и, поворачивая к себе, захлебываясь, орет в лицо:

— Ну и директор, а? Старый большевик, чего хочешь. Ну, я так и думал.

— Думал, а бюрократом обругал.

— Так я не его.

— Не его? А кого же? Графин с водой, что ли?

Но Васька не слушает, он спешит сообщить радостную весть Макару Калннычу. Макар Калиныч сидит за стареньким столом в холодном сыром помещении ремонтной мастерской разливочной машины. В глазах у него тоска и волнение. Сидит оцепеневший, равнодушный, недвижимый. Только живот ритмически колеблется в тяжелом спертом дыхании. Одну руку он положил на стол, другой уперся в колено, седые усы уныло свисли с его лица, облепленного сырой уставшей кожей. А Васька носится по заводу, разбрасывая двери в поисках Макара Калиныча. Вот он влетает в ремонтную мастерскую, окутанный возбуждением и паром. Макар Калиныч поднимает на него уставшие мутные глаза. Васька, проглатывая от возбуждения слова, захлебываясь, залпом передает результаты разговора с директором завода. Пыльные, сморщенные глаза Макара Калиныча разлипаются, лицо заливается ярким румянцем.

— Ты, Вася, может, чего путаешь? — и мягкая, теплая, веснушчатая рука Макара Калиныча тревожно ложится на плечо Ваське.

— Да нет, Макар Калиныч, ей–богу, шестого пуск.

Макар Калиныч снимает руку с плеча и шатающейся походкой идет узнать от самого директора о сроке и возможности пуска.

Солнечный, золотистый, знойный слиток расплавил небо до густой прозрачной синевы. Волнистый голубой ветер, пропитанный трепетными запахами талого снега, волновал лужицы, полные дрожи и весенней испарины. Сегодня 6 марта, день, назначенный для пуска разливочной машины. На площади вокруг разливочной собралось несколько тысяч человек рабочих. Сейчас будет пуск. Макар Калиныч стоит на галерее разливочной машины, на лице у него выражение мудрого, непоколебимого спокойствия. Собрав в кулак колючую, нарядно подстриженную клинышком белую бородку, он застыл в безмятежной позе, поблескивая глянцем свежевыбритых щек. Но вы посмотрите на Ваську. Он еле стискивает распирающую его радость нахмуренными белобрысыми бровями. В его лице чувствуется бурное, еле сдерживаемое напряжение, готовое ежесекундно взорваться в восторге бессвязных радостных слов. Рядом с ним Павел Зухин в безукоризненном костюме в полоску, но внимание Зухина разбавлено, он вертит головой во все стороны, точно ему воротничок режет шею. Зухин ищет кого–то. Вот она, Зина, она только что прибежала от домны и кричит звонким прерывающимся голосом:

— Идет, идет.

Площадка закипает взволнованным гулом голосов. Паровоз, заливисто раздирая медную глотку, попыхивая паром, расталкивая метры, отделяющие разливную от домны, подкатил платформу с ковшом, наполненным жидким чугуном. Миша Нехотящий вскочил на галерею разливочной и, махнув рукой, крикнул:

— Да здравствует комсомольская разливная! Ура!

— Ура! — загрохотали на площадке.

— Качай Макар Калинина, качай.

Руки и ноги Макара Калиныча беспомощно взметнулись в небо. Головастый губастик–ковш, нежно подхваченный под мышки цепкими крюками крана, плавно, без рывка отделяется от платформы и медленно наклоняется: из оттянутого, как у молочника, носка брызжет первая жидкая струйка. Она скатывается по Т-образному металлическому желобу, выложенному огнеупорным кирпичом, в движущиеся мульды и моментально застывает круглыми комочками. Эти крохотные лепешки первые проваливаются сквозь скрежет конвейера, с грохотным слабым, задавленным звуком падают на дно платформы. А мульды, уже наполненные чугунным киселем, бережно несут багровую жижу, быстро стынущую траурной каймой. На середине пути чугун встречает холодный душ из навеса водопроводных труб, просверленных частыми дырочками. Клубы горячего пара барахтаются под волнистой, рифленого железа, крышей разливочной галереи и прелым туманом растворяются в воздухе.

С глухим грохотом падают свежеиспеченные чугунные батоны в платформу. Мульды, перевернувшись, скользят под пол. Там пыльная известь растворяется в слякотном тумане пара, разбрызгивается форсунками по обожженной внутренности мульды и моментально засыхает тонкой пленкой. Мульды бегут дальше, выбеленные, обливаясь приятным прохладным ливнем, готовые снова принять в прикрытые спасительной коростой извести внутренности едкую расплавленную чугунную массу. Разливная работает блестяще. Чушки идут равновесомые, по 50 кило каждая, брак — ноль.

Козлам на литейном дворе оторвали голову.

Комсомол Краматорщины дерется за 10 миллионов тонн чугуна.


1932 г.


ЗА КЛУБНЫМ РУНОМ

Словом, мы сейчас очень заняты, очень спешим и торопимся. У каждого из нас имеется свой календарный план, но он таит большие провалы между работой и собраниями, и эти провалы мы стремимся заполнить хорошо организованным отдыхом. Желание это вполне справедливое и естественное. И вот в выходной день, начитавшись до ломоты в глазах, часам этак к 7 вечера откладываешь в сторону книгу и, еще раз умывшись, облачаешься в белую сорочку. С трагическим лицом удавленника с трудом затягиваешь перед зеркалом узел галстука, потом садишься, неловко растопырив ноги, чтобы не помять острые складки брюк, на стул и, страдая, предаешься раздумью.

Перебрав ряд увеселительных возможностей, ты их отвергаешь либо в силу их финансовой сложности, либо же просто потому, что они не отвечают сегодняшнему настроению. Постепенно ты набредаешь на простую, мало оригинальную, но уютную мысль: пойти в клуб.

Шагая с вкусным хрустом по белому снегу в новых парадных галошах, ты предвкушаешь удовольствие встречи с приятелями, продумываешь заранее остроты и шутки и торжествующе улыбаешься подмороженной сини неба, украшенного опрятными звездами.

Клуб сияет гранью стекол во тьме ночи, как шикарный океанский пароход или как огромная люстра, прикрепленная голубой колонной прожектора к заклепке луны. Твои уши волнует музыкальное, правда, несколько затхлое, но все–таки благоухание кекуока. Ты уже видишь просвечивающий сквозь толщи стен профиль Лиды или Лизы с бодро вздернутым носом, посыпанным лиловой пудрой. Сквозь музыкальную икоту начинаешь различать ее рассыпчатый «такой милый, такой славный» голос. Ты стремительно взлетаешь по ступенькам клуба. На равнодушное требование контролера ты шикарным движением вырываешь из бокового кармана бумажник, вытаскиваешь книжку члена клуба и уже пытаешься поймать свой отраженный облик в холодном стекле зеркала, как рука контролера преграждает твой путь и тот же неумолимый голос отдает тебя в плен отчаянию: «Сегодня по специальным билетам; отойдите, гражданин, с прохода и не мешайте проходящей публике».

Ты судорожно раскрываешь членский билет, показываешь листки, пестро залепленные марками. Ты лепечешь дрожащим голосом, что тобою, дескать, все членские взносы уплачены, о том, что ты ударник. Ты начинаешь робко умолять, чтобы тебя пустили внутрь повидать товарищей, может, они достанут билет, ты предлагаешь в залог того, что непременно вернешься, все документы, ты нежно уверяешь, что вовсе не собираешься попасть в зрительный зал, а хочешь только сыграть одну–две партии в шахматы с приятелем, пойти в комнату отдыха и посмотреть там новые журналы. Но контролер непоколебим, он равнодушен к твоему смятению и отчаянию.

Наконец ты требуешь зав. клубом, тебе его обещают прислать. Ты стоишь в холодном оцепенении у холодной стены, твои уши стонут от трагической боли последнего звонка. Ты погиб!

Но вот увидел знакомый, родной облик Захара Икуткина, культмасса твоего завода. Он стоит в счастливой позе перед зеркалом. «Захар Петрович, — говоришь ты, извиваясь от умиления и надежды, — у вас лишнего билетика нету?» Захар Икуткнн вытягивает из мрачной бездны своего кармана пачку билетов, с бездушной медлительностью протягивает тебе десяток и мило спрашивает: «Хватит? А то их у меня — прямо карманы портят». Ты восторженно хватаешь билет, даешь контролеру оборвать корешок и несешься в раздевалку.

Сегодня семейный вечер. В клубе необычайно много народу. В фойе организовались танцы. Лица у всех оживленные, улыбающиеся. Ты тоже подчиняешься общему веселью и протискиваешься сквозь кольцо зрителей. Пары кружатся в вальсе с серьезными сосредоточенными лицами, в нужных местах они энергично друг другу улыбаются. Специальные дежурные по клубу подозрительно следят за осуществлением правильной методики танца. И если какая–нибудь парочка позволит себе что–либо, намекающее на нечто фокстротное, такую парочку за злостную контрабанду дежурные демонстративно изгоняют.

Ты стоишь и смотришь; постепенно ритм танцевальной музыки начинает отождествляться у тебя в голове с грохотом телеги, несущейся по булыжной мостовой. И ты покидаешь танцующих.

Но предположим, что ты не умеешь танцевать, а ведь тебе хочется, ведь танцы — великолепная штука. Ты присоединяешься тогда к группе физкультурного танца и здесь под руководством утомленного до хрипоты инструктора быстро овладеваешь чересчур уж несложной техникой физкультурного танца. Ты приседаешь, хлопаешь в ладоши, вращаешься на одном месте, взявшись за руки, скачешь в хороводе — в общем, целиком подчи–няешься произвольной импровизации инструктора. Но постепенно усталость овладевает тобой, и ты начинаешь ощущать, что в физкультурном танце уж что–то слишком много «непосредственного». Тебе надоело подражать подчас очень целепым движениям. Ты хочешь, что называется, «показать себя»; может быть, ты умеешь декламировать, может быть, ты даже пишешь стихи и тебе их хочется прочесть вслух, может быть, ты хороший физкультурник. В общем, в каждом человеке имеются несметные скопища различных способностей, и ими хочется поделиться с окружающими.

Блестящие мастера самодеятельности и веселья — -это массовики. Но не все клубы сумели правильно оценить это. Массовиков нужно иметь во всех кружках, иначе работа кружков будет протекать в мистической неизвестности. Взять к примеру фотокружок: ну что бы, казалось, в его работе можно было внедрить в массы, кроме хорошо или плохо исполненной продукции? А технику самого дела вы забыли? Разве нельзя на любом вечере вынести фотоаппаратуру в фойе к людям и здесь производить съемку, тут же проявляя и печатая карточки, объясняя сущность этого дела? Разве это не было бы лучшим выходом из пределов комнатной замкнутости работы кружка? Уличные бульварные фотографы, работающие с магической таинственностью возле своих ящиков, собирают вокруг себя кучи зрителей. Значит, не всем знакома техническая сущность фото.

Товарищи драмкружковцы, сколько огорчений и ссор возникает у вас на почве неподеленных ролей, сколько страданий причиняет вам то, что в пьесе мало ролей, а вас много. Вот вам огромное поле деятельности. Разве вы не могли бы систематически устраивать в клубе громкие читки? Художественное чтение приобретает у нас все большую популярность. Но нет, вожделение к огромным формам настоящих театров заслоняет у нас зачастую этот участок интересной и благодарной работы.

В работе наших клубов существует какая–то незыблемая яростная любовь к монументальным формам работы. Если в клубе идет постановка, то она непременно сопровождается ленивыми никчемными блужданиями по фойе в антрактах, если вы вздумали зайти в какую–нибудь секцию клуба, закрытая дверь ответит на ваш робкий стук суровой немотой. Во время многочисленных докладов с их громоздкой напряженной тишиной клубная работа сочувственно замирает, и нет того, чтобы взять да и организовать в перерыв доклада танцы или игры. Зато уж если вечер танцев, то весь клуб будет сотрясаться в гулком грохоте ног. Но чтобы сочетать одновременно все многообразие клубной работы, чтобы каждый посетитель имел возможность активно включиться в яркую и разнообразную работу клуба — этохю у нас еще нет. И что же в результате? А в результате вот что: клубные кружки в своей работе придерживаются мрачной таинственной замкнутости — это скорей не кружки, не секции, а секты, с наглухо закрытыми дверями, где под табличкой «Драмкружок», «Фото», «Изо» висят суровые предупреждения, что входить, мол, посторонним не рекомендуется. Кружковцы с явно недосягаемым превосходством смотрят на свежих посетителей, лица кружковцев замкнуты и сердиты, они заняты, они вечно готовятся к каким–то сверхторжественным грандиозным выступлениям. Ведь клуб, по их мнению, — это лаборатория, где они готовят себя к высокой деятельности, а посетители клуба — это так, принудительный ассортимент.

Но вот что же остается делать обыкновенному рядовому члену клуба, который не посвятил себя тому или иному славному ордену «драм», «фото», «изо» и т. д.? Что делать ему, если у него в доме тесно и крикливо от маленьких детей, что делать ему, когда хочется просто по–человечески потолковать со своими приятелями о производстве, о самом себе? Да вообще мало ли есть о чем поговорить со своими друзьями! Ему хочется уютной спокойной обстановки, хочется немного развлечься. Ведь клуб потенциально может вполне удовлетворить такого человека.

В Пролетарском районе Москвы, возле площади им. Прямикова, есть тощая церковь, носит она, кажется, имя преподобного Сергия; погруженная в сырость дряхлых тополей, церковь взметнула в небо облезлые кулачки куполов. И вот здесь, в ее мрачных сводах, догнивают старинные старушки и старички. А во дворе церкви — клуб. Ситуация очень необычная для нашего времени. Клуб им. Баскакова — очень маленький, вместимость не более 500 человек.

Весь клуб недавно отремонтирован, и потому в нем все так ярко и чисто. Миша Растопчин с графом Растопчиным, московским генерал–губернатором (помните в «Войне и мире»?), в родословной связи не состоит; рабочий, бывший Красноармеец, коммунист. Миша Растопчин завклубом, завхоз, завфин и прочая и прочая — ведь он за недостатком в штате совмещает в себе чуть не десяток должностей. Растопчин водит меня по клубу — и, еле сдерживая ликующую улыбку, с наслаждением вдыхая сладостный для него запах свежей краски, говорит:

— Ты, если что заметил плохое, прямо говори, мне это сейчас важнее всего. Хочу, чтоб мой клуб был самый лучший. Понял?

Ну как не понять. Да, клуб хорош; правда, в нем нет ослепительной театральной мощности, ведь зрительный зал всего на 500 человек, но в нем уютно и удобно, а это главное. А ведь трудно было приспособить берложий приземистый флигель, раздвинуть его незыблемые капитальные стены и в сырые щели окон вправить куски светлого неба. Растопчин говорит о клубе долго и с увлечением. Он жалуется, что клуб территориально отдалей от самого предприятия — завода «Электропровод». Ему бы хотелось, чтобы рабочие после работы заходили в клуб просто так, посидеть, поговорить. Двери всех секций открыты, кто чем хочет, тем и занимается. Дежурные инструкторы организуют хоровое пение, танцы, физкультурные занятия, учат рисовать, фотографировать, чтобы, в общем, люди чувствовали себя в клубе, как дома, а то и лучше. Кто не хочет заниматься ничем, пусть сидит в буфете за чистеньким столиком, пьет чай и балакает. Нужно добиться того, чтобы посещение клуба было не случайным, а стало привычкой!.

— Вот организовал я курсы кройки и шитья, — продолжает Растопчин. — Женщин набралось много, в быту это необходимая штука. Пришли, конечно, с одной целью — научиться шить и больше ничего. Но, когда вгляделись в клубную работу, втянулись, стали принимать участие. Вот курсы давно уже окончили, а в клуб все равно ходят. Среди них было очень много отсталых. Нужно уметь заинтересовать клубом. Такие вот утилитарные курсы дают блестящие результаты. Словом, — заканчивает Миша, — вот церковь рядом работает по всем правилам церковного дела, а чувствую я, что хочешь ты озаглавить свою статью «Кто кого» или еще что–нибудь в этом духе, а глупо будет. Ты не обижайся, — ну разве можно сравнивать трактор и ослепшую, с трясущимися от старости ногами клячу?

Миша подошел к окну и щелкнул шпингалетом — новым, добротным, напоминающий ружейный затвор, — распахнул форточку, и громкоголосые шумы города в пестроцветном сиянии ворвались в шумы клуба и слились с ними.

Выйдя из клуба, я заглянул в раскрытые двери церкви, в сумрачной мгле сквозь желтые мерцающие огни свечей я увидел тощие лики угодников. Несколько темных фигур копошилось в поклонах, священник тянул что–то унылое, панихидное — жуть.

Я двинулся дальше, и наша веселая московская улица огромыхнула меня живительным светом и шумом.


1932 г.


ПРЫЖОК С НЕБА

Лондон. 1697 год. Сырость, слякоть, туман. Моросит мелкий, холодный дождь. Гулко стучат колеса кебов о неровную скверную мостовую. Еще рано, нет 5 часов, но люди из–за густого тумана идут ощупью, разгребая руками сизую мглу. Юные клерки с согнутыми преждевременно позвоночниками, с бледно–зелеными лицами, кутаясь в потертые пледы, торопятся пробежать быстрее пространство, отделяющее их полутемные, холодные мансарды от банков и контор, в которых они просиживают по десять часов на высоких стульях за покатыми конторками, набивая годами работы мозоли на тощих ягодицах. Изредка в тумане мелькнет тусклое пятно фонаря экипажа, потом опять липкая серая мгла затягивает глаза сырой пленкой.

Люди идут скорчившись, плотно стиснув губы, стараясь как можно меньше наглотаться ядовитого туманнослякотного лондонского воздуха. Слышатся отрывистые фразы, они исходят откуда–то из недр желудков — глухо, как у чревовещателей. Английский язык, очевидно, в некоторой мере обязан лондонскому климату своим невнятным, сквозь зубы процеженным глухим тембром.

Слизь тумана все больше и больше набухает темнотой и влагой. Внезапно приличие протухшей, отсырелой погоды было разрушено криком и шумом сбегающейся к маленькому ювелирному магазину толпы. Вероятно, кого–нибудь в тумане сшибло экипажем. Но нет, слышны хохот, свист, вой, улюлюканье и гогот; оказывается, лондонские джентльмены могут достаточно широко раскрывать рот, разрушая привычные понятия о чопорном сомкнутоустом диалекте, и уснащать свою речь словечками, свойственными в отсталых странах только работникам гужевого транспорта. Предметом внимания лондонской толпы был высокий сухощавый человек с узкими обвислыми плечами, судорожно сжимавший костлявыми желтыми пальцами металлический стержень, на котором было растянуто наподобие тента восьмиугольное перепончатое перекрытие из шелка. Толпа гоготала и улюлюкала, более экспансивные джентльмены делали попытки попасть в бледное лицо человека комками жирной, упитанной навозом грязи. И если бы не энергичное вмешательство величественного алебардиста, первому изобретателю зонтика пришлось бы очень плохо от разъяренной толпы лондонских джентльменов.

Конечно, это крошечное и сиротливое человеческое дерзание не было оснащено высокими помыслами. Может быть, это была вылазка бытового наивного техницизма. Может быть, это был также своеобразный вид протеста против закисшего в веках «знаменитого» английского консерватизма. Прошло много лет, прежде чем зонтику суждено было стать радикальным защитительным средством от дурной погоды, и он завоевал мир, как его теперь завоевали интернациональные орудия быта — примусы и бритва «жиллет».

Величайшие изобретения, взрывая своей мощью целые эпохи, разрушая старые, создавая новые общественные отношения, рождаются и питаются основной силой человечества — общественной необходимостью, и если таковой нет, изобретению, как бы величаво оно ни было, суждено рассыпаться прахом. Лондонский чудак с зонтиком смешон и жалок. Чайник Уатта был бы историческим слабеньким анекдотом, если бы его принцип, заключенный в стальной корпус паровой машины, не был могучим орудием в триумфальном шествии молодого и любознательного тогда капитализма. Когда впервые человек с отчаянной смелостью бросился в небо на полотняных крыльях с вываливающимися наружу внутренностями тяжелого слабосильного мотора, — он был беззащитен и героичен. Упав на землю в руинах биплана, он умирал в величавом сознании своей победы, и это было замечательно. Но и теперь, когда в небе по–земному скучно, тошнит в бумажные фунтики степенных благодушных пассажиров, героика неба не иссякает — она принимает только иные формы. Воздухоплавание завоевало человеческое доверие, и теперь в пассажирский самолет садятся с таким же суетливым равнодушием, как в поезд Москва — Химки, только в аэропорте властвует идеальная организованность и потрясающая чистота.

Нервный, трусящий пассажир долго и горячо трясет смущенному летчику руку, умоляя его потными взволнованными глазами «везти поосторожней». Такому пассажиру нужна гарантия: присутствие своеобразного воздушного спасательного круга — парашюта, только он может вернуть ему потерянное душевное равновесие. И когда его подводят к сиденью и, указав пальцем, скажут: здесь, здесь лежит парашют, пассажир, успокоенный, садится в кресло и летит. И даже самые чувствительные небесные ухабы, подъемы и ямы (небесные дороги, нужно сознаться, значительно хуже наших гудронированных дорог) не могут сронить с губ пассажира снисходительной довольной улыбки. Ибо он знает, что в случае чего — он «прыг и готово», плавно и спокойно спустится на землю на парашюте. Правда, спокойствие и плавность спуска — это понятие относительное. Но факт, что при знании хотя бы элементарной техники парашютизма человек может иметь гарантию благополучного спуска.

В кровавые годы завоевания человеком воздуха авиатору при малейшей аварии грозила бесспорная смерть. Он был там, в воздухе, беззащитен в своем героизме. Теперь, когда лёт по большим небесным дорогам становится тесен от слишком большого движения, авиатор на мощном аппарате, где каждая случайность предусмотрена напряжением высокой технической мысли, может не только сам благополучно спуститься на землю на парашюте, но и спустить на более мощном парашюте самолет с выключенным мотором. На пассажирских самолетах есть парашюты, на которых можно спускаться целыми коллективами.

Как же так, когда люди падали на землю, никто из них не озаботился о своей хотя бы относительной безопасности! Ведь принцип парашюта был известен человечеству еще задогло до аэронавтики. Еще в XV веке великий Леонардо да Винчи дает целый ряд практических воплощений этого принципа. В 1797 г. известный французский воздухоплаватель Гарнерэн, выбросившись из корзины аэростата, производит с высоты 1000 м благополучный спуск на парашюте. На протяжении затем более чем сотни лет аппарат этот стоит вне интересов людей, занимающихся аэронавтикой. Парашют делается достоянием акробатов и канатоходцев. И только мировая война 1914–1918 гг. вытащила из архивов истории старый, забытый парашют. Правда, единичные исследователи продолжали работать над парашютом и до империалистической войны. Среди них нужно отметить изобретателя Г. Е. Котельникова, который еще за несколько лет до мировой войны разработал хороший образец парашюта, с честью выдержавший потом испытание.

Перепончатое чудовище, распростертое над головой лондонского чудака и разорванное на части толпой, легко пережило маленькую трагедию наивного человека. Оно заняло прочное место в домашнем обиходе всего населения земного шара, оно заняло почетное место в одном из самых величественных завоеваний человечества — воздухоплавании. Предельная скорость падения человеческого тела — 200 км в час. Самолет басово клокочет пропеллером, захлебываясь в синеве неба. Авиатор с головой в кожаном шлеме улыбчиво моргает инструктору, потом становится одной ногой на борт, за спиной у него сложенный в пакет парашют, грудь опоясана мощными лямками, правая рука прижата к груди, пальцы крепко стиснули вытяжное кольцо парашюта. Слегка откинувшись назад, авиатор делает прыжок и ныряет вниз головой, в 1500‑метровую глубину.

Человек испытывает вначале, как желудок, похолодев, плотно прилипает к позвоночнику, дыханье спирает, в глазах — яркое, тошнотное, голубое, бездонное сверканье; резкий рывок за вытяжное кольцо, и желтоватый купол парашюта распускается ликующей тенью над головой. Прозрачная тугая пружина воздуха туго и плотно ударяет в парашют. Толчок подбрасывает человека вверх на шелковых стропах. Потом плавное парящее скольжение вниз. Авиатор уже сидит на подвесных лямках, свесив вниз ноги, покачиваясь, как на качелях. Огромная спокойная теплая земля радушно всплывает навстречу. С журчащим воем выхлестывает сдавленный воздух через полюсное отверстие парашюта, сделанное для смягчения удара при раскрытии и предохраняющее парашют от западения с боков при раскачивании. Пронзая метры ярко–голубой, прозрачной сияющей глуби, разблещенной ослепительными клинками солнечных лучей, парашютист окунается в густой, сладковатый дурманящий теплый запах тучной земли. Туго стиснув над головой руками подвесные лямки, парашютист ожидает момента касания. Огромная, необозримая земля бросается под ноги, резким сильным движением парашютист подтягивает себя на руках вверх, толчок смягчен, и теперь можно спокойно валиться на летное поле, усеянное маленькими наивными желтыми цветочками. Парашют вялой, неуклюжей грудой ткани и концов лежит тут же. Величественный, красивый и мощный в небе, он здесь смешон и беспомощен.


1932 г.


ГОТОВ ЛИ ТЫ?
Заметки физкультурника

А ну, взгляни, товарищ, на это небо, налитое солнечным изобилием, наполненное душистым, прозрачным ветром, на зеленую радость клейких, только что распустившихся листьев.

Ведь мы замечательно юны. Так неужто нам, творящим величайшее в мире, бледнеть под душной одеждой живым телом, когда небо — сплошное солнце?

Давайте вместе с нашими славными стройными девушками, носящими в волосах и в свежей смуглой коже солнечную оттепель, все вместе — цехами, ячейками, коллективами — пойдем на спортплощадки, стадионы и водные станции.

Что может быть лучше тела, пропитанного свежим загаром, умного, гибкого тела, которое не слабеет покорно от хилого яда какого–нибудь дохлого гриппозного микроба?

Ну вот ты, — я не знаю как тебя зовут, — ну да, вот ты — ты терзаешь свое сердце и легкие липучей едкой табачной желчью, а потом скулишь, задавленный тоскливой тяжестью утомления. У тебя избледневшая, не знающая солнца кожа, покрытая солененьким потом усталости, глаза у тебя — зябкие заморыши.

А, ты не хочешь даже со мной поговорить, ты торопишься. Суешь на прощанье руку — холодную, вялую, как издохшая рыба, вкладывая в жалкую улыбку грязные зазубренные зубы.

Да нет, ты послушай. Ведь мы все учимся, и у всех у нас мало времени, мы учимся искусству побед на всех фронтах и занимаемся физкультурой вовсе не для того, чтобы гордиться холеной мышцей. Но зачем нам хилогрудые дохлики, от которых прет мертвечиной расслабленной усталости? Оппортунистическое невнимание к здоровью — это огромное преступление.

Дождаться того, чтобы легкие выел туберкулез или сердце раздрябло, как разбитый мяч? Нет, спасибо. Расслабленные мышцы, гнутые позвоночники, как брак на производстве, — подарок классовому врагу.

Наша Красная Армия — наша гордость.

Наша армия — лучшая в мире.

А вот ты видел, как идет с призывного пункта растерянный, с уныло–тусклыми глазами отверженный? Не видел? Печальное, тяжелое зрелище.

Быть здоровыми — зависит от нас самих.

А сумеешь ты отрегулировать растрепанную дрожь мотора и подчинить ее воспитанному такту полного сгорания, чтобы сделать тело машины послушным и легким и потом в стремительном лете разрушить всякое представление о времени и пространстве? А сможешь ли ты ошалелый растрепанный ветер поймать в мешок паруса?

А умеешь ли ты хоть правильно дышать носом? Может быть, ты — беспомощный пожиратель воды и не умеешь плавать?

Может быть, ты, глотая голодную зависть, смотришь с тоской, когда игла клинкера, пронзая пространство, проносится со сверхзамечательной скоростью, а восемь ребят, закованных в доспехи мускулов, чуть ржавых от прошлогоднего загара, дробят гладь реки пружинно и мерно?

Да, товарищ, ведь дело за тобой. Ополосни себя зеленым, бодрым, мягким и теплым воздухом лета и иди к нам лакомиться солнцем и ветром. Дыши полной грудью — почувствуешь, как воздух переливается у тебя в легких щекочущей свежестью пузырчатого нарзана.

Физическая культура, распахивая форточки притаив шегося, пропыленного домашнего быта, вливает в него утреннюю бодрость и ясность.

Сейчас в связи с перестройкой физкультурных организаций на новые методы работы, с замечательной ясностью сформулированные в значке «ГТО» (Готов к труду и обороне), в связи с решением ЦК комсомола о прохождении всеми комсомольцами, всей рабочей молодежью испытаний на значок «ГТО», в физкультуру идут новые миллионные массы трудящихся. Это факт огромной политической важности и здесь от физкульторганизаций требуется четкое, гибкое, умелое руководство. Элементы благодушия, самотека, растяпства и очковтирательства, имевшие место в практике прежней работы, необходимо вытравить самым решительным образом.

Физкультурные организации должны освоить высокий стиль военной дисциплины, тесно и неразрывно переплетая военную учебу со спортом, выразив ее в интересных живых формах военных игр, разработав новые спортивные комплексы и те прикладные виды, которые нам нужны в трудовой и боевой обстановке, включая сюда и такие общественные показатели, как ударничество и соцсоревнование.

Физкультурники должны выполнить директиву партии — развернутым фронтом нажать на еще неорганизованных товарищей. Только через массовость, через четкое осознание наших ближайших задач мы можем прийти должными темпами к нашей советской физической культуре.

Ни одного комсомольца, ни одного рабочего парня не должно быть вне физической культуры.

Летний сезон наступил, и мы, молодежь, будем драться за право ношения почетного значка «ГТО». Решение Реввоенсовета рабоче–крестьянской Красной Армии вводит наш значок и предоставляет право ношения его в служебное время наравне с другими знаками отличия, введенными в Красной Армии.

Перестройка физкультуры на основе «ГТО» у части спортсменов так называемого «высшего класса», вогнавших душу и тело в какой–нибудь один вид спорта, украшенных титулами чемпионов и облегченных от других человеческих качеств, была встречена с глухим ропотом недовольства и негодования: «Физкультура зашла в тупик, ее превращают в медицинскую гимнастику, спорт гибнет…»

Сдержанный, величавый, грустит обиженный чемпион, в рассеянности перебирает кокетливые брелоки призовых значков. Грустится ему по сладким дням душевных парадов, когда он, прельщенный аплодисментным гулом, изнеженный и заласканный поклонниками, вылезал на соревнование, зверел ногами на футбольном поле или рвал руками и зубами бьющуюся в испуге покорную воду бассейна, или вонзался в пространство на сияющем лаком скифе. И все «или–или», но сочетать несколько видов спорта для нормального развития, — о, нет. Он, стяжатель славы, не унизит себя до всестороннего человеческого развития.

И вот сидит он в кино, простой и величественный, и смотрит на дорогооплаченный валютой, бойко моргающий заграничный боевичок. На мутно–сером экране пара купленных гладиаторов кровавит друг другу морды, доплевывая из проломанных ртов выбитыми зубами. Заканчивается эта картина поцелуем, звонким, как шлепок по голому телу.

Мы не против спорта, не против отдельных высоких показателей, мы не станем бесчестить заслуженных регалий чемпионов. Но мы не хотим и не будем воспитывать дегенеративных юношей, выдрессировавших себя в виртуозном фокусе рекорда и надменно отстранившихся от всего многообразия физического воспитания.

Сдавая нормы по комплексу «ГТО», в физкультуру идут миллионные массы трудящихся; воспитывая их в коммунистическом духе советских физкультурников, мы сделаем из них всесторонне развитых людей, их достижения недостижимо превысят все существовавшие до сих пор рекорды чемпионов.

Скажи, приходилось ли тебе читать когда–нибудь такую книгу, рассказ, очерк, по прочтении которых у тебя закипало бы непреоборимое желание быть мускулистым и свежим как солнце?

Нет? Мне тоже.

А вот Тарзаны, поцелуйные чемпионы — вот они живут и дышат пошлостью и вырождением со страниц книг и экранов кино.

А ведь у нас есть специальное издательство физкультурной книги, есть ГИХЛ. Но книги, ставящей себе целью пропаганду в художественных формах физической культуры, — такой книги еще нет. Есть суррогаты спортивно–приключенческого романа, флирта с препятствиями и гнилой начинкой буржуазной морали. Это свидетельство того, что мы еще слишком мало уделяем внимания физическому воспитанию молодежи.

В капиталистических странах буржуазные издательства спешно выбрасывают на рынок тонны бездарной галиматьи, ставящей себе целью привить молодежи дух преклонения и восхищения перед «достоинствами» чемпионов мира. В обильных разглагольствованиях авторы призывают свою молодежь к консолидации вокруг спортивных фашистских групп, руководимых жандармскими офицерами.

Но рабочая молодежь фабрично–заводских окраин капиталистического мира, просеянная сквозь тюремные решетки белого террора, объединяется под знаменами красного Спортинтерна и готовится к встрече с буржуазными «спортсменами».

В 1933 г. у нас будет проведена мировая спартакиада, как праздник победного завершения пятилетки. Она будет по форме и содержанию отвечать классовым интересам международного пролетариата. К ее проведению и организации будут привлечены миллионы трудящихся. К спартакиаде мы строим в Москве величайший в мире стадион на 120 тысяч нумерованных мест.

Мировая спартакиада должна отобразить на мировом празднике успехи побеждающего социализма. В ней должно найти себе выражение все лучшее, выдающееся, замечательное, созданное нами в великую эпоху. Поэты, писатели, композиторы, художники, инженеры, изобретатели должны принести на спартакиаду свои победы, чтобы присоединить их к огромной победе побеждающего класса. Особенно вам, товарищи композиторы, необходимо крепко подумать о спартакиаде. Нам нужна музыка. Музыка победного марша, которая бы с замечательной ясностью и бодростью выговаривала четкость ритма, а не жалкие вальсишки.

Мы учимся искусству побед на всех фронтах и занимаемся физкультурой не для того, чтобы гордиться холеной мышцей, а для того, чтобы сказать всем, страдающим золотым ожирением, что в рабочей стране живут и крепнут лучшие люди.


1932 г.


КРЫЛАТОЕ ПЛЕМЯ

Я мечтал о велосипеде. Мечтал тоскливо, упорно и безнадежно. Я не думал иметь свой велосипед, нет. Мне бы только прокатиться, прокатиться один раз по улице спокойно и деловито. Так катался сын хозяина дома, в котором мы жили. У него был собственный велосипед. Ложась спать, я всегда думал о велосипеде. Вот я вытаскиваю его, как козленка, из комнаты, он стоял бы у вешалки в коридоре. Велосипед упирается, цепляясь педалями. Он сухопар, блестящ. Потом мы идем рядом — я и велосипед, я ощущаю его боком. Я ставлю ногу на педаль, и цепь с нежным журчанием обегает передачу. О, передача, звездатая, узорная, кружевная… Я переношу ногу, седло похоже на сердце, нежно ухает пружинами. Но вот ощущения езды на велосипеде я никак не мог вообразить, это было невообразимо, ведь я никогда не ездил на велосипеде. Но я ясно различал сверканье спиц, оно было изумительным. Спицы переливались и сверкали, как дождевые струи в солнечный день. От вертящегося колеса исходила легкая свежесть. Снилось мне всегда одно и то же: быстро перебирая ногами, я летал по комнате, вылетал на улицу, поднимался над березами (возле нашего дома росли березы).

Но ведь это все не то. Даже во сне я не мог покататься на велосипеде. Я дрыгал ногами, летал, а велосипеда подо мной все–таки не было. Мои приятели по двору так же изнывали в мечтах о велосипеде. Наконец мы решили собрать велосипед вскладчину. Мы бродили по барахолке, глазели, приценивались, но денег у нас не было. На барахолке я купил кожаную треугольную сумочку, где хранится велосипедный инструмент. Эту сумочку я таскал везде с собой и воображал себя велосипедистом. Прошли года, мои сверстники уже давно приобрели по велообязательству прекрасные машины, сделанные на нашем велозаводе. Велосипед ни у кого не вызывает теперь голодного вожделения. Их много, велосипед теперь стоит по велообязательству сто пятьдесят рублей.

«Хочу летать», — сказал Михаил Кольцов, вернувшись после своего замечательного перелета Москва — Анкара, перелета, которым впервые было точно и ясно написано на небе для всего мира: «Осторожней, небесные просторы Советского Союза обитаемы».

Хотим летать, говорим мы, молодежь всего Союза, хотим быть крылатым племенем. Мы не хотим больше глазеть на наше деловитое, заселенное самолетами небо безучастно и завистливо. Хотим летать! Мы продадим свои велосипеды, мы будем работать по две смены, мы купим старые моторы и соорудим самолеты сами.

Спокойней, ребята, спокойней! Зачем столько пылкости, энтузиазма? Хотите летать, пожалуйста. Вступайте в члены аэроклуба, гоните по рублю вступительного взноса, ваша фамилия, адрес, социальное… — есть! Вот вам инструкторы, школа, вот они, недосягаемые самолеты, заманчивые, сверкающие, выстроились в ангарах, послушные и умные звездоносные птицы.

В четырех километрах от Подольска возле березы с уныло обвислыми ветвями есть цветастая вывеска, а на ней значок Осоавиахима, ниже лаконичная надпись: «Подольский аэроклуб». Рабочие Подольска вскладчину купили самолеты. Четыре самолета. Это послужило основой — они хотели видеть своих сыновей, парящих в небе.

Ребята занимались в аэроклубе без отрыва от производства. В их руках было больше трепетного уважения к стареньким деталям уже давно пущенных в расход старомодных моторов, чем у самого заядлого археолога, счищающего прах с драгоценной реликвии.

Авиомастерская аэроклуба бедна и убога. Истерзанный, похожий на издохшую щуку подпилок и разбитый молоток, от которого с негодованием отказался бы последний сапожник, — и все. Ребята притаскивали инструмент с собой, покупая его на рынке.

Клуб не имел почти совсем запасных авиачастей. Испортился цилиндр мотора. Срываются учебные полеты. Курсанты тоскливо бродят вокруг самолета. Достать цилиндр негде. Что делать, где выход? Вспомнили. В Москве, в Политехническом музее, под холодным глянцем витрины лежит такой же цилиндр. А что если по? пробовать? Подчистили испортившийся цилиндр и о ним — в Москву, в Политехнический музей, к заведующему. Так и так, обменяйте, пожалуйста, вам ведь все равно какому цилиндру стоять, а нам — зарез. Уломали заведующего. Цилиндр получили и ликующие отправились домой. Заведующий, прощаясь, просил его тоже принять в члены клуба.

Клубу нужны были деньги. Клуб послал обращение подольским заводам.

Знаете, есть канцелярии — чистенькие, опрятные. На столах чернильные мраморные приборы, могучие, как кладбищенские монументы. На стене плакаты: «Здесь рукопожатия отменяются», «Кончил дело и уходи».

Такая канцелярия на призыв аэроклуба ответила:


Подольский крекинг–завод.

Начальнику Подольского аэроклуба

Получив ваше письмо с просьбой о вступлении юридическим членом аэроклуба, сообщаем, что в данное время завод своим планом это не предусмотрел, а запросил дополнительно ВОМТ. По получении согласия последним деньги будут переведены немедленно.

Врид. помдиректора по адм. — хоз. части Коновалов

Секретарь Украинцева


Подольский крекинг–завод.

Начальнику Подольского аэроклуба

В дополнение к н/отношению от 9 с/м за № Кц/407 сообщаем, что вследствие отказа ВОМТ от дополнительных ассигнований на уплату вступительных и членских взносов наш завод лишен возможности состоять юридическим членом клуба.

Врид. помдиректора по адм. — хоз. части

Коновалов Секретарь Украинцева


Вступление в члены аэроклуба у этих чиновников не предусмотрено планом. Но пролетарии Подольска оказались предусмотрительней. Рабочие Подольска собрали 150 000 рублей на свою летную школу.

За 7 месяцев обучения летная станция аэроклуба не имела ни одной аварии самолетов. В Подольске сейчас об аэроклубе Осоавиахима знает каждый рабочий. Клубом создан ряд авиауголков на предприятиях. Есть филиалы аэроклуба и при них аэрокабинеты.

— Я научился летать, — говорит с восторгом Крупеник, комсомолец и физкультурник завода ГМЗ, — после шести месяцев учебы, занимаясь после работы по вечерам и в выходные дни. Сегодня меня допустили к самостоятельным полетам. Я сел в кабину, одел слуховую трубку и слышу задание инструктора: «Просите старт». Я поднял руку, и стартер дал мне старт. Смотрю, но уже не вижу впереди головы инструктора.

Земля, колыхаясь, погружается вниз. Мотор бормочет нежно, басово. Гудящий воздуховорот пропеллера тянет, тянет. Ноги — на педалях управления, свободней, говорит мне размазанное в зеркале лицо инструктора. Карбюратор посасывает горючее с аппетитом. Я рулю, давясь ветром. Самолет качается, как в сугробах. Земля взлетает внезапно сбоку. Инструктор хмурится. Я не слышу, но знаю, что он сердится. Спокойней, говорю себе, спокойней. Хвост самолета трубой. Под распластанными плоскостями великолепная опора неба, разрезанного плавным парением. Выруливаю на старт. Земля ловит меня в зеленое блюдо аэродрома. Курсанты окружили меня. Теперь их очередь…

Крупенин, Халикова, Кирплюк, Золотов, вы в счастливом деловитом равнодушии сжимаете жезл руля высоты. Вам покойно и уютно в кабине своего самолета. Вы спокойно, незыблемо уверены в такте мотора. Ребята, а помните то подобострастное мучительное вожделение, которое вызывал у нас один вид велосипеда? Это сверкающее, почти прозрачное существо казалось нам почти пределом досягаемого счастья. А ведь мы тогда даже толком не могли помечтать о велосипеде.

Аэроклубы будут везде. Впереди для комсомола — огромная вереница дел, достижений, успехов. Мы будем крылатым племенем!


1933 г.


ВОДНАЯ

Жгучее солнце расплавилось в горячей голубизне летнего дня. Теплые облака волокутся по небу сизым дымом. Распаренный ветер ошалело замер в горячей пыли. Жарко!

Трамвай, осторожно подпрыгивая на стрелках, глухо грохочет. Моя рука просунута в кожаную петлю, и я раскачиваюсь на ней бессильно и вяло, обливаясь теплым потом. В окна трамвая врываются чадный, смолистый запах асфальта и обыкновенные уличные пахучие шумы, и я мечтаю!

Вода. Гм… вода! Обыкновенная речная вода. Она замечательно пахнет кувшинками, сыростью и остуженными солнечными лучами.

Водная станция вырезала себе лучший кусок залитого солнцем неба. Белые вышки, башни, веранды и баллюстрады из сухощавых белых архитектурных конструкций спадают ступенчатым амфитеатром в сиреневую глубину реки.

Водная станция переполнена голотелым спортивным племенем. Легкоатлеты с невероятно длинными ногами, боксеры с босыми затылками и навьюченные мускулатурой тяжелоатлеты растворены в веселой людской массе.

В желтую смуглоту ребят вкраплены бело–яркие фигуры случайных посетителей. Вот белотелый человечек, копирующий гнутым позвоночником покорность вопросительного знака, умильно смотрит, как коричневый парень крутит на турнике «солнце». Когда парень ловким прыжком поставил себя на землю, он застенчиво подошел к турнику и, конфузясь, три раза подряд подтянулся на турнике, касаясь судорожно втянутым подбородком холодной перекладины.

Я стою возле круглой клумбы и глотаю звонкий запах белозвездного табака и сладкое, пряное испарение гвоздики. Я уже вылез из пыльного чехла одежды. Наохренный солнцем, с телом, начиненном живыми тугими мышцами, — я такой, как и все.

Растопленное в горячем воздухе солнце горячо и клейко липнет к коже, чтобы потом засохнуть на ней коричневой пленкой загара. Я быстро взбираюсь на вышку, становлюсь на самый край настила (взмах руками, мышцы упруго и туго скользят под кожей), тело выбрасывается вперед, и я лечу. Ноги напряженно вытянуты, грудь выгнута, руки распластаны…

Раз — и я вонзаюсь с тяжелым всплеском в дремучую глубь. В сумерках глуби ничего не видно. Я поворачиваюсь на спину и смотрю вверх сквозь толщу воды — на поверхности плавает солнце мерцающим тусклым бликом. Но дыхание застывает в груди комом. Разрывая и разгребая воду в пенные клочья, я вырываюсь на поверхность. Круша и кромсая нежную мягкость воды, я плыву к лесенке, чтобы пойти на веранду и поджарить себя на солнце.

На правом корте играют в теннис. Мяч дико мечется от неловких ударов по всей площадке, гулко стукается о железные стены сеток, но ребята не унывают. Мастерство игры сразу не постигнешь. Семен Струхин забрался на высокий судейский стул и пробует судить, но все время сбивается со счета.

Волейбольные площадки все переполнены. Сформированные команды ждут очереди, ехидно подзадоривая играющих, чтобы скорей смести проигравших.

Городошники — люди степенные и взрослые. Они приносят с собой в брезентовых парных чехлах кизиловые самодельные биты, сделанные по руке и обшитые железными трубками. Городошники любят больше теневую прохладу, и потому в жару бетонные квадраты городошной площадки пустынно лысеют.

Водная станция — это не только цитадель физкультуры. Здесь, окунувшись с головой в целебное солнце, можно на тихой веранде, придвинув к себе белый статный столик, сидя в шезлонге, писать, читать, готовиться к докладу или к зачетам. На водной станции есть буфет, столовая и коллекция сытных блюд в застекленной стойке. В выходной день к вечеру, когда все ярко пахнет, пропитавшись настоем потемневшего воздуха, на эстраде водной выступают артисты балета и чтецы. Оркестры оглашают грозовые симфонии Бетховена. И ты, глядя, как прожекторы Парка культуры и отдыха голубыми клинками рассекают темную глубину неба, чувствуешь, погруженный по уши в музыку, ее колыхание во всем теле.

Мы заседаем, совещаемся. Плохо то, что мы порой не умеем заседать.

Комсомольское собрание. Тесная комната, воздух загустел табачным дымом. А почему бы всей ячейке, всему коллективу не пойти на водную станцию и там, ополоснувшись свежестью, выкупавшись, всем забраться на солнечный балкон и потолковать о своем волнующем. Зачем непременно влезать в комнатную духоту, когда рядом есть бескрышие залы водной, полные свежести, бодрости и веселья?

И вот этих водных станций у нас очень мало. Дощатые, занозистые сооружения не отвечают тем задачам, которые стоят перед водным спортом. Мы должны их заменить монументальными храмами воздуха и солнца, где после пухлой и едкой пыли города, после испарений цеха, после грязи и копоти можно умыться солнцем и пропитаться здоровьем.

Левый берег Москвы–реки, напротив Парка культуры и отдыха, желтеет изглоданными водой обрывистыми откосами, на которых сиротливо ютятся тощие, захолустные вербы и засохшие останки каких–то деревьев. Пейзажик грязен и скучен. И вот здесь на большой воде Водга–Москвы должен раскинуться изваянный из добротного материала храм физической культуры — и не на 15 тыс. чел., а неизмеримо больше. Ведь нет более любимого отдыха у нашей молодежи, чем отдых на воде.

У каждого, кто входит в водную, сейчас же зажигаются на лицах улыбки и в теле начинают звенеть пробужденные мышцы. Высоко в небе громко грохочущий пропеллер самолета кромсает синеву. Вода бассейнов цветет цветением пестрых тел. Яркие взвизги девчат, хлесткие всплески воды — все это гулом взлетает в смирное, скромное небо.

Коренастый катер тяжелым накатом шатает прилизанную скользкими, глянцевитыми волнишками гладь реки, волоча за собой шаланду, медлительную и темную, как отсырелая туча. А за ней, топорща воду цветными лезвиями сотен весел, несется пестрая сталь лодок. Хохочут гармошки и дрожливо звенят скворешни балалаек. Разнофасадные катеры, глиссеры и скутеры с пластично, как у скрипки, выгнутыми корпусами стремительно рассекают пространство, швыряя в стороны клочья воды, взбитой винтом в пену.

Скоро пышная, светлая вода Волги нальет до краев берега Москвы–реки. Иногда очень обидно — настойчиво зовешь кого–нибудь из знакомых, а он идет неохотно, с недоверием и снисходительной усмешкой. А когда придет на водную — на лице его появляется живописная улыбка. Но это — радость одиночек, а ее нужно дать всем…


1933 г.


РЕГБИ

Зрители в яростном озлоблении опускали палец вниз или снисходительно поднимали вверх руку — жест определял судьбу гладиатора, распростертого на влажном от крови песке ристалища. Гладиаторы Древнего Рима играли в регби. Игра была жестока и кровава.

Шли века, эпохи человеческих побед. И вот Америка сегодняшнего дня — заселенное самолетами небо, небоскребы, превышающие скалы Кордильер, Форд (в минуту четыре автомобиля). Культура, цивилизация и даже памятник Свободы, пустой внутри, снаружи покрыт застарелой коростой окисленного металла.

Отряды полиции окружили стадион. Полицейские выкормлены, могучи, они внушительны — кентавры на мотоциклах. Тысячная толпа с глухим урчанием ломится к прижмуренным окошечкам касс.

Грандиозное событие потрясает Америку. Матч регби… Зрители расположились в бетонном амфитеатре стадиона. Они ерзают в нетерпении. Игра начинается, внимание!.. Густая тишина. Регбисты выходят в железных намордниках, обшитых кожей. Они облачены в тяжелые доспехи щитков.

Американское регби жестоко и кроваво. Судейские спортивные нравы — они здесь снисходительны и не суровы: потворство дикой ожесточенности, оправдание победы любыми средствами. Риск древних римских гладиаторов равнозначен. Шоферы машин «скорой помощи» не сходят с сиденья. Носилки готовы, пакеты марли и ваты развернуты, готовые окутать раздробленные члены.

Зритель — он требователен! Сломанные кости, выдавленные ребра, или он возмутится: «Игра велась вяло, это не регбисты, а старые бабы». Рука современного американского зрителя регби не подымется вверх в знак снисходительного прощения. Античные варвары им не пример.

И все же ни в одной спортивной игре нет такого многообразия движений, мускульной нагрузки, какое дает регби. Регби — это синтез футбола и баскетбола. Овальная форма мяча не позволяет игрокам превращать регби в футбол. Ударом ноги такой мяч трудно послать точно. Игра в основе ведется руками. Регби требует развития мускульного корпуса: мышц ног, брюшного пресса, верхнего пояса. Играть в регби может только физкультурник-с отличной физической подготовкой.

Регбисты Франции — участники империалистической войны, организованные в специальные боевые отряды, обнаружили замечательные боевые качества. Грудь многих регбистов бронирована целым иконостасом медалей за доблесть и умение сражаться.

В Америке регби осквернили. Принципы регби уродуются там яростно и беспощадно, как и американские регбисты на матче. Выразив наше соболезнование американским регбистам, мы все–таки не откажемся от регби, игры, в основе превосходной по своим спортивным данным.

Регби нам нужен. Центральный совет «Динамо» взял в свои руки инициативу. «Динамо» дало регби путевку на стадион. Регби надобно еще проверить на опыте, основательно его реконструировать. Американский кровопролитный стиль регби присужден к изгнанию из пределов СССР за членовредительство.

Регби безусловно удастся оздоровить.

Одиннадцать тренировок и один матч регби команд «Динамо» не дали ни одного серьезного ушиба. Матч регби, проведенный у нас впервые, вызвал восхищенное удивление даже у самих регбистов. Регби оказалось даже менее «кровожадной» игрой, чем футбол. Наши физкультурники лишний раз доказали свое блестящее умение осваивась и реконструировать сложнейшие западные игры. Сейчас ростовские и ленинградские динамовцы также начали работать над регби.

Регби необходимо ввести в Красной Армии. Игра тренирует качества, необходимые бойцу. Регби из экспериментального периода должно выйти усовершенствованным, новым, ценным видом нашей физкультуры. Регби нам нужно, но не американский костоломный одичалый вид игры, а наше регби, содействующее труду и обороне страны.


1933 г. 


ФУТБОЛ

Англия — страна славных традиций, лордов, джентльменов и спорта. Спорт! В Англии так блестяще поставлена эта величественная культура человеческого тела, что там даже преступников в тюрьме заставляют заниматься гимнастикой, чтобы потом удобней усадить на электрический стул, шикарный, как зубоврачебное кресло. Кембридж и Оксфорд — вот настоящие алтари спорта. Каким уважением пользуются там люди, знаменито выхолившие свою мускулатуру. Профессор,, принимая зачет у первых игроков команд регби, гребных или футбольных, не беседует с ними на академические темы. К чему? Эти молодые люди и так доблестно доказали, что они являются настоящими студентами. Профессор, восторженно ощупывая бицепсы у экзаменуемого, дружелюбно похлопывая по плечу знаменитого игрока, осведомляется о его здоровье и ходе тренировок. И юноша сдержанно, но с полным достоинством дает исчерпывающие ответы. В Англии ценят и уважают спортсменов.

Спорт, конечно, прекрасная штука, он вырабатывает у человека твердость воли, уверенность в себе, инициативность. Но известное количество фунтов с твердым курсом в кармане дают все–таки человеку больше уверенности, чем прекрасная твердоэластичная мускулатура.

Футбол выдумали англичане. На первых порах увлечение новой игрой достигло таких размеров, что потребовался специальный указ Эдуарда II в 1307 году, запрещавший игру в мяч на улицах городов и городских дорогах. Сорок лет спустя появился также указ Ричарда II, запрещавший игру в футбол; слишком буйный и массовый характер игры внушал королю справедливые опасения.

В России футбол появился лишь в 1901 г. Робко попрыгав под бестолковыми пинками любителей, он совсем захирел и сморщился на весь период империалистической войны. И только в СССР футбол кожаным солнцем выкатился на просторные спортивные горизонты нашей страны. Футбол превратился в подлинно стихийное бедствие. Не было нп одной улицы, ни одного пустыря, где бы юные энтузиасты не занимались овладением футбольной техники. Частенько такие тренировки сопровождались визгливым звоном стекол в окнах соседних домов и ворчливым негодованием прохожих. Футбольной стихии было противопоставлено развернутое строительство спортплощадок. В результате мы уже в 1924 г. в Париже у сильнейшей турецкой команды выиграли матч со счетом 3 : 0. В 1925 г. во Франции сборная команда Москвы без особого труда одержала четыре победы над командами французского рабочего союза. В 1926 г. в Германии и Латвии во всех встречах с командами рабочих союзов мы выиграли соревнование. Все это и последняя триумфальная поездка наших футболистов в Турцию свидетельствует, что футбол у нас стал не только массовым и любимейшим видом пролетарского спорта, но и что мы достигли в игре высоких показателей, настоящего мастерства.

Каковы основные положительные качества футбола? Футбол — это игра целого коллектива. Он развивает коллективистские качества. Каждая комбинация должна быть строго продумана за несколько пасов вперед, игроку на обдумывание дается доля секунды (тут отличие от шахматной комбинации только во времени). Если в команде имеется игрок даже самого высокого класса, но он станет вести игру солистом, используя партнеров только как подсобников, такая команда заведомо обречена на поражение. Лишь при строжайшей согласованности, при детальнейшем учете всех возможностей, индивидуальных качеств каждого игрока команда будет работать на матче как стройный, хорошо смонтированный механизм.

В игре честолюбие каждого игрока должно отходить на задний план. Дело не в красивом ударе, а в правильной комбинации распасовки. Футбольная доблесть должна быть умной. Шикарному самопоказу на поле нет места. Большим грехом наших вторых и третьих команд является отсутствие тренировки специальной гимнастикой. Многие футболисты считают, что основная тренировка — это на поле с мячом, а остальное приложится.

Этот сугубо неверный взгляд приводит к тому, что игрок костенеет в своем спортивном росте. Специальный тренировочный гимнастический комплекс строго необходим для каждого футболиста.

Существует у некоторых незыблемое мнение, что футбол — игра грубая и очень опасная. Это неверно. Несчастные случаи в игре хороших футболистов исключительно редки. Когда же играют неопытные новички, аварии — сплошь да рядом. Объясняется это не только отсутствием должной техники игры. Футбол имеет огромное воспитательное значение. В футболе существует своя этика учтивости, деликатности и уважения к противнику. Несмотря на внешний яростный характер игры, хорошие футболисты расточают меньше толчков в игре, чем некультурный пешеход на улице. Футболист меньше рискует в игре, чем человек, который шагает по мостовой, не зная правил уличного движения. Царапины и ссадины — эхо накладной расход, они быстро и незаметно заживают. Но ими вовсе не следует гордиться как знаками своей доблести и бесстрашия. Каждая команда должна заранее обсуждать и продумывать систему борьбы на матче. Продумано должно быть все, вплоть до отдельных комбинаций. Надеяться на свою футбольную интуицию — значит идти расслабленным и неуверенным на матч.

Самое основное, за что мы должны сейчас бороться в футболе, — это вытравить с корнем из игры всякую преднамеренную грубость. Ничего не может так позорить игрока, команду или организацию, за которую он играет, как грубость. Злоба на свое бессилие при игре с опытным игроком — вот что является частенько причиной дикости и некультурности игроков. В Советском Союзе нет спортивных судей, лично заинтересованных в победе той или другой команды. Неуважение к судье характерно только для буржуазного спортсмена.

В предстоящем футбольном сезоне нам предстоит много встреч с рабочими иностранными командами. И пусть помнят наши товарищи футболисты, что нам важен не только показатель победы наших команд, но нам не менее важно, сумеют ли футболисты Советского Союза на поле показать, что они воспитываются в иных условиях, в условиях новой этики и морали. Пусть они покажут, что они не только хорошие футболисты, но и хорошо воспитанные пролетарии.


1933 г.


СРЕДСТВО БУДЕННОГО

Колхоз справился с работой по всем статьям и получил переходящее знамя райисполкома в свои руки.

«Очаг Буденного» назывался этот колхоз. Здесь в станице Платовской, жил С. М. Буденный. Здесь в этих безмерных степях возникла Первая конная армия.

На берегу Манычи было устроено торжественное собрание. Председатель колхоза Кидалов держал речь.

— Мне за всякие знамена держаться приходилось, — говорил он. — Я у поляков их с руками вырубал, я во врангелевские знамена сморкался. Но такое знамя, такое знамя, — он поднял древко над головой, — такое знамя держать не приходилось, под старость придется.

Покопавшись в кармане, Кидалов продолжал:

— Вот, это письмо мы получили четыре месяца тому назад от Семена Михайловича Буденного. Пишет он, что стыдно ему за нас, так стыдно, что просит он снять свое имя с нашего колхоза и замепить его каким–нибудь для нас более подходящим. «Не могу, — писал он, — переносиить нашего позорного отставания. Когда мы с вамп дрались на всех фронтах, вы меня слушались. Вперед, кричал я, и вы, как соколы, налетали на врага, крошили его не щадя жизни. А теперь что? Вперед, кричит вам вся страна. А вы возитесь с вашими домашними делами. А поле не прибрано, смотреть противно. Пишу вам: если не окончите уборки и хлебосдачи первыми, называйтесь как хотите, но мое имя не позорьте. Если честь свою бережете и выйдете в передовые колхозы Союза, я пришлю вам автомашину, тем более шофер у вас есть — Васька Дитюк».

И колхоз получил машину. Ее привел со станции Васька Дитюк. Но вы, может, думаете — так сразу и цопал Васька Дитюк на торжественное сиденье шофера?

Нет…

В гражданскую войну Василий Дитюк пошел задорым двадцатидвухлетним парнем.

На хуторе Куберле партизанский отряд обнаружил у помещика спрятанный автомобиль.

Дитюк, работая батраком на мельнице, знал дизель. Он быстро справился с автомобильным мотором.

Тут же на хуторе он с местным кузнецом содрал с крыш экономии кровельное железо и оковал машину многопудным шатром.

Отягощенная машина еле двигалась под этим покровом. Но зато для пуль она стала почти непроницаема. В конный отряд Буденного включилась бронеединица. Это были первые в мире совместные действия кавалерии с мехчастями.

В наступлении на хутор «Собачий» Дитюк показал себя.

Кавалерийский отряд Буденного столкнулся с обученной конницей полковника Семилетова.

Партизаны шли неторопливой рысью на своих разномастных лошадях. Воплями и криками они старались заглушить ворчание автомобиля, ковыляющего сзади. Казаки Семилетова надвигались темной стеной, уверенные в своем превосходстве. И вот, когда уже началась теснота рубки, линия партизан распалась на две, они ударили в левый и правый фланг противника, и в освобожденную середину вкатился крытый железом автомобиль, огонь двух пулеметов уничтожал казаков в упор. Бронеавтомобиль стал неизменным спутником отряда. Дитюк — героем.

В Котельниковой автомобилю из пулемета перерезали колесо, его заменили деревянным, скрепив железным ободом. Тогда Дитюк снял свои лапти и прикрепил их на железный штырь над автомобилем.

Однажды во время атаки машина, поднимаясь на курган, сдала, мотор заглох на самой вершине его. Неприятель бил по автомобилю из орудий. Дитюк вылез и стал лопатой подрывать землю под колесами в надежде, что машина сползет по склону сама. Снаряд плюхнулся рядом. Дитюка подбросило взрывом и засыпало землей.

Окровавленный вылез он через несколько минут из навороченной груды.

Контузия подарила Дитюку дергающуюся, как лягушка, щеку на всю жизнь.

Дитюк совершал налеты. Он возвращался на своей машине, истерзанной в железные лохмотья, и все знали, что под сиденьем у него лежат наверняка штук пять замков, снятых с неприятельской батареи.

Дитюк знал себе цену и принимал похвалы и восторги бойцов как должное.

В Царицине он попал в первый броневой отряд и получил настоящий броневик. Но лаптя со своего железного возка он вновь водрузил на новую машину.

В широких действиях регулярной Красной Армии, в суровой дисциплине ее, в стратегической мудрости Дитюк видел только зажим своей лихой натуре и, нарушая приказ командиров, действовал самостоятельно.

Во время одного боя Дитюк, вырвавшись, обошел противника и ухарски врезался ему в тыл. На броневике разбили мотор, и он стал.

Окруженный казаками, Дитюк на уговоры их сдаться отвечал из стального своего гроба матом, не скупясь на выстрелы. Подорвать броневик было нечем.

Тогда казаки приволокли к нему нефтяную цистерну, пробили ее и подожгли.

Да пока спасли.

Командир объявил Дитюку выговор в приказе за самовольные действия и на легковом единственном автомобиле отправил в госпиталь. И вот, когда он окончательно выздоровел и окреп, то оказался ни на что негодным человеком.

Приезжая в свою станицу, Семен Михайлович Буденный беседовал с Дитюком и уходил из его хаты всякий раз огорченным.

Дипок пьянствовал и хулиганил.

Колхозники, обсудив письмо Буденного, колебались. Они боялись доверить Дитюку машину. Но все чувствовали, что Буденный написал о шофере неспроста… Дитюк страдал, он не дюг просить, он гордый человек, и тоскливо ждал решения.

И тогда Кидалов сказал, отворачиваясь от Дитюка:

— Я так дудтаю, товарищи, все дты средства на Ваське перепробовали: и к врачам водили, и учиться посылали — не помогло. Осталось последнее средство Сед 1 ена Михайловича — попробуем.

И он протянул Днгюку накладные и сказал:

— Завтра чуть свет на станцию за машиной.

Дитюк взял накладные, молча вышел.

На другой день Дитюк привел со станции машину нарядный и трезвый.

На празднестве он выпил один стакан пива и отказался от другого.

И оказалось, что командир наш, Семен Михайлович Буденный, знает средство лучше всякого врача, как вернуть человека к жизни.

Средство — большевистское доверие и любовь к человеку.


1933 г.


ХУЛИГАН

Торжественная луна висит в воздухе. По улице шагает женщина, у нее усталая походка, в руке тяжелая корзина. Тяжесть корзины гнет женщину набок. Из переулка шумно выходят двое парней, они поворачиваются и идут вслед за женщиной. Парип тихо разговаривают, потом они вдруг расхохотались и стали громко рассказывать похабный анекдот. Женщина ускорила шаги, парни тоже. Женщина пробует идти еще быстрее. Женщина почти бежит. Тогда один из парней нарочно падает и подшибает женщину. Женщина, вскрикнув, упала.

— Вы что хулиганите? — говорит, подбегая, случайный прохожий.

— А ты откуда такой сорвался? — спрашивает парень, напирая на защитника грудью.

Но увидев, что тот не один, что вокруг упавшей женщины столпились люди, помогая ей встать, — парень вдруг протяжно улыбается:

— По нечаянности упал, скользко, а что гражданку уронил, — грустный факт.

И, повернувшись, он намеревается уйти.

— Факт фактом, а пойдемте, гражданин, в милицию, — сказал человек в военной шинели.

— Это зачем же в милицию? Я извиниться перед гражданкой могу, опять же скользко, — заговорил парень веселым голосом.

— В отделении извинитесь, пойдемте, — сказал человек в шинели, беря парня за руку.

— Пусти, я и так пойду, — шарахнулся в сторону парень. — В отделении разберемся, какое вы имеете право а-арес. товывать да руки ломать — посмотрим! — приобретая вид оскорбленного достоинства, бормочет парень.

Хулиганство — огромное зло, это для всех истина. Но что хулиганство — маскировка, хитрый маневр классового врага, — это не все еще научились понимать. Под хулиганством наш уголовный кодекс в 1922 г. (ст. 176) понимал «…озорное безделье, сопряженное с явным проявлением неуважения к отдельным гражданам или обществу в целом, действие». Хороши бесцельные действия! Хорошее неуважение к личности, когда хулиган садит финку в бок коммунисту или комсомольцу, чинившему препятствия его хулиганским действиям. Впоследствии, конечно, редакция статьи кодекса была соответственно изменена. Но были тенденции у некоторых юристов толковать хулиганство как «следствие перехода от героического периода революции к периоду ее будней. Скучно стало ребятам — они и балуются».

Групповое изнасилование, налеты на клубы объясняли, видите ли, «действием массового психоза», объясняли «ролью темперамента», «бытовыми ножницами». Говорили даже много о «биологическом характере» хулиганства, но вскрывать объективно контрреволюционный характер хулиганства ученые такого толка воздерживались. В период 1925–1926 г. хулиганство развернулось особенно широко. В этот период у нас была среди молодежи безработица. Хулиганство проникло и сильно прорастало в среде безработной рабочей молодежи. Оправившиеся после потрясения мелкие лавочники в период нэпа явились идейными вдохновителями хулиганства.

В одном из переулков на Сретенке помещалась небольшая парикмахерская. Работали в ней всего два мастера, двое братьев. Парикмахерская являлась неофициальным штабом группки Сухаревских спекулянтов. (Сейчас, мы это знаем, вместо Сухаревки будет стадион, но тогда была Сухаревка.) Двое братьев, помимо того, что стригли, брил'и, завивали, занимались посильно спекуляцией. Частенько после того, как двери парикмахерской запирались, с черного хода в нее шли люди в коротких брюках с гитарами, девицами и водкой. Маленький дом дрожал, выл, стонал от грохота ног.

Председателем домоуправления был комсомолец Коля Лавров. Он неоднократно предупреждал парикмахеров, что помещение домоуправление им сдает не под кабак и спекулятивные операции, но на его предупреждения парикмахеры отвечали руганью и угрозами.

Одна из попоек была особенно шумной. Лавров спустился вниз и потребовал от парикмахеров немедленно прекратить шум, иначе он заявит в милицию.

В доме все уже были пьяны. Лаврова встретили гоготом и свистом.

— Его бы, Васька, побрить бы, а то какой некрасивый, — сказал один из парикмахеров Василию Горбачеву — дворнику, приглашаемому только потому, что он ловко бренчал на гитаре.

— Верно, — расхохотался тот, — постой, я тебя, парень, сейчас побрею.

И Горбачев направился к Коле с бритвой в руке, которую сунул ему один из парикмахеров.

Лавров кричал, отбивался, обливаясь кровью.

На суде все участники вечеринки единогласно свиде–тельствовали, что виной всему дворник Горбачев. С большим трудом прокурору удалось докопаться до истинного положения дела.

Статистические данные ясно характеризуют ведущую роль в хулиганстве именно подобной публики. Комсомол мобилизовал силы на борьбу с хулиганством. В тот период почти в каждом номере «Комсомольской правды» обсуждались методы борьбы с этим злом. Решительные меры революционной законности, широкая массовая работа и, наконец, начало великих работ привели к тому, что всей рабочей молодежи мы сумели дать точку трудовой опоры.

Сегодня парень, работая на производстве хотя бы чернорабочим, знает, что если он станет заниматься на технических курсах, — он приобретет квалификацию. Работая квалифицированным рабочим и дальше учась, он может стать мастером. При заводах есть втузы, техникумы; если у парня есть желание — он может стать техником, инженером. Сегодня молодежь уверена в завтрашнем дне, она знает реальные перспективы своего развития. Безработицы нет. Основной базы для развития хулиганства среди рабочей молодежи не существует. Но хулиганство есть. Откуда же оно берется? Кто же они, эти хулиганы?

Классовый враг маневрирует, изыскивает различные способы маскировки и мести, В деревне — это в первую голову дети раскулаченных. Эти «дети» устраиваются иногда очень неплохо. Благодая хорошо сработанной «липе» они работают в кооперации, пролезают в комсомол или, в лучшем случае, являются простыми «смирными» колхозниками. Но разве можно забыть былое благополучие, былое уважение деревни, вкусные щи со своей убоенкой, хромовые сапоги с глянцем? Нет, этого забыть нельзя. Что они могут найти в колхозе родного и хорошего? Ничего. Им «скучно» в колхозе, они «развлекаются».

Перерезать для «шутки» постромку у подводы для уполномоченного по хлебозаготовкам, «для смеху» выпустить керосин из бочек, припасенных для тракторов, от «скуки» «нечаянно» поджечь скирды необмолоченного хлеба. Вот как порой «развлекаются» наши заядлые враги в деревне.

Колхоз имени Красных зорь забелило снегами, замело метелями, завалило сугробами. Но сквозь всю эту снеж–ную неразбериху звездами бодро горят огни электрических ламп собственной электростанции.

Шелушится легкий снег. В конюшне возятся двое ребят. Запрягают лошадей, чтобы отвезти на станцию партию молока.

— Н-но, стерва! — кричит парень, затягивая подпругу и со всего размаха ударяет ногой в живот маленькую, лохматую лошаденку.

— Ты, легче, Серега, жеребая ведь.

— Исхай ей, — отвечает Серега и еще раз уже без всякой цели пинает лошадь. — Нехай — трактор купим, на нем веселей.

Нагруженные бидонами лошади идут осторожно: быстрее нельзя, иначе на ухабах сани перевернутся. Сдав на станции молоко, потоптавшись в багажной и выкурив по папироске, оба парня возвращаются к своим подводам. Серега покрепче запахивается в полушубок, затягивается поясом и играющим голосом говорит своему приятелю:

— Давай, Семка, наперегонки.

И, вытащив из передка длинную, гибкую лозину, свистяще резанул ею воздух.

Серега, стоя во весь рост на санях, дико выл и гикал. Лошадь несла, комья снега летели из–под копыт в лицо. Серега не чувствовал — он дико выл и гоготал, подхлестывая лошадь. Степь метелила, качалась и неслась вслед за Серегой. Не доезжая до колхоза, Сергей для вида пустил лошадь шагом. Живот лошади плясал в тяжелом дыхании, от лошади клубился пар, ноги дрожали. Серега распряг лошадь и пинком хотел отправить ее в стойло, но лошадь вдруг пошатнулась и упала. Прибежал конюх. Он сразу понял, в чем дело. Сначала он хотел ударить Серегу, потом бросился к лошади и начал возиться с ней, но лошадь не вставала больше. Сергея Званцева судили.

— Человек, который портит общественную собственность, есть кулацкое отродье! — сказал общественный обвинитель Павел Васильев. — Званцев совершил хулиганский, вредительский поступок. Враги наши, проникая в колхозы, действуют именно так, как сделал сейчас хулиган Сергей Званцев.

Не всегда удается, конечно, устроиться хитроумным «юношам» в колхозе. Тогда они ищут других путей. Наши гигантские новостройки требуют сотен тысяч людей. Враги пользуются случаем и пролезают на строительство. Они быстро тут ориентируются. Здесь они смыкаются с людьми из города, не сумевшими там вновь себе наладить уютной жизни.

Они — веселые экспериментаторы. Они кладут в бетонный опалубок деревянные чурки, чтобы узнать — выдержит после этого колонна тяжесть крыши или рухнет. Они любят жизнь веселую и приятную. Они проявляют исключительные способности в организации грандиозных попоек в бараках. Они создают и распаляют традиции «своих и чужих». Они полны воинственнопатриотического пыла. Они вызывают и вдохновляют побоище между бараками. Они проявляют живейший интерес к твоей национальности, чтобы потом травить и издеваться над тобой за то, что ты украинец, еврей или поляк.

На новостройках мы должны быть особенно беспощадны. И если общественные организации, в первую голову комсомольские, не сумели при первых проявлениях хулиганства развернуть широкую кампанию по борьбе с хулиганством, мы должны делать суровые выводы.

Мы имеем в своих руках клубы со всем инвентарем, зимние и летние, хорошо оборудованные стадионы. Но разве мы достаточно используем этот крепкий инструмент убедительнейшей культурной работы? А ведь, если мы не мобилизуем молодежь, — ее мобилизует враг. Наряду с чуждыми людьми сплошь да рядом от скуки — оттого, что ребятам после работы нечего делать, оттого, что комсомол плохо борется за молодежь в быту, — хулиганят наши рабочие парни. Хулиганство эпидемично, им болеют и заражаются очень многие от скуки, при плохо организованной массовой работе.

Краммашстрой. Строится величайший в мире машиностроительный завод. На строительство прибыла группа московских электросварщиков. Все — молодежь, недавно окончившая электросварочные курсы: среди них много комсомольцев. Работа по электросварке еще не начиналась. Ребятам предложили пока пойти на другую работу. Они отказались, мотивируя свой отказ отсутствием спецодежды. Сочинили отказ и мотивировку — Эркин и Чумичев, выгнанный из комсомола.

Молодые москвичи жили три недели на строительстве и ничего не делали. Сами ни к кому не ходили, и их не беспокоили. Комсомольские организации на строительст–ве знали о приезде москвичей. Даже как–то заворг обмолвился, что–де неплохо, что москвичи приехали, народ, должно быть, культурный… но пойти к ребятам, познакомиться с ними, ориентировать их — никто не догадался. Комитет ждал, когда придут к нему, а москвичи ждали комитет.

— Ребята, — сказал Эркин, — завтра — Новый год. Я, как председатель пропойной комиссии, даю приказ по эскадрону. Гони по красненькой.

По красненькой собрали. Чумичев сходил в город и приволок несколько литров водки.

Началась выпивка. Эркин на минуту исчез, потом снова появился и сказал сияя:

— Ребята, нас девчата из женского барака к себе зовут.

На самом деле их никто не звал. Ребята гурьбой пошли в барак. Увидев пьяную толпу, женщины начали их гнать, но те, будучи вполне уверены, что их действительно кто–то приглашал, не уходили.

Староста барака, накинув платок, выбежала на улицу. Навстречу ей попался председатель стройкома, возвращавшийся вместе с группой рабочих с собрания. Она попросила его унять хулиганов. Председатель пошел в барак, первый, с кем он столкнулся, был Чумичев. Увидя председателя, Чумичев сказал ухмыляясь:

— Ты давай топай отсюда помаленьку.

И загородил вход.

— Пусти, — сказал председатель и хотел пройти.

— А, ты так, — взвыл Чумичев и ударил председателя по лицу, вбежал в барак и закричал:

— Ребята, там шпана пришла, бить хочет.

Началась драка, и только после того, как председатель несколько раз выстрелил в воздух, хулиганы остыли. На суде рабочая общественность требовала самого сурового наказания хулиганам. Но рабочие также требовали к ответу и комсомольских работников, которые не сумели вовремя проверить прибывших и охватить их своим влиянием через кружки, школы и клубы.

Отчего иногда рабочий парень перерождается в хулигана? Мы не всегда умеем сделать работу клубов интересной. Наши спортивные организации замыкаются в свои рамки и забывают о повседневной массовой работе с неорганизованной молодежью. Парню скучно, он не знает, что бы придумать такое занимательное и интересное. Он идет к такому же скучающему приятелю, там сидят еще несколько неприкаянных. От нечего делать перекидываются в картишки. Тупо глядя на карты с их: символическими знаками одури и скуки, ребята для начала играют по маленькой. Потом ставка увеличивается. От картежа переходят к выпивке, от выпивки к ссорам и дракам. Большое место в быту и жизни нашей молодежи занимают вечеринки, конечно, с выпивкой.

На этих вечеринках любопытны фигуры так называемых «мировых» парней. Внешне они выглядят так: ослепительный, до ломоты в глазах, сверкающий галстук, яркая рубаха с металлической застежкой «молния», костюм моден до преувеличения и пошлости. Этот парень умеет плясать, умеет петь рохтнсы, бренчать на гитаре, знает уйму анекдотов. Он развязен, снисходительно груб с девушками, уверенный в своем превосходстве, в то же время кокетлив и жеманен, разговаривая, пересыпает блатными словечками.

Он иногда свой парень среди деловых. Костюмы, сверкающую новизну нескольких пар ботинок, постоянную монету для выпивок — из одной только получки не возьмешь. На производстве этот тин халтурит, на производстве ему скучно. Производство — это скучная необходимость — не для денег, — нет, ему нужно прочное социальное положение. Он прогульщик, бюллетенщик. Свои прогулы он умеет замазывать. Он старается подружиться с мастером, табельщиком. Он приглашает их на вечеринки. Он имеет возможность каждый день ходить на вечеринки, его как веселого «фартоватого» парня приглашают на вечеринки всюду. И это его оружие, его капитал. Есть ребята, которые относятся к нему с восхищением, они подхалимничают, чтобы через него попадать на вечеринки. Он вертит этими ребятами, как хочет. Это новый тип паразита. Он борется с нами, с комсомолом, с общественностью в быту ядовитым и гибким оружием вечеринок.

Клуб — вот где центр сосредоточения сил борьбы с влиянием врага в быту. Новые формы, завлекательные и интересные, должны своей радостью и весельем уничтожить воняющие сивухой и глупостью вечерние сборища.

У нас при милиции существует Осодмил — общество содействия милиции. Наряду с массовой воспитательной работой надо усилить оружие административного воздействия, надо прямо сказать, что комсомольские организации не сумели правильно оценить и серьезно отнестись к работе Осодмила. Осодмил не стал серьезным орудием против хулиганства, осодмилец — лицо, часто не пользующееся ни авторитетом, ни уважением. Вокруг Осодмила не поднята серьезная работа.

Были курьезы. Пионеры решили, не в пример комсомольцам, включиться в Осодмил целыми отрядами. Кто–то допустил такое головотяпство. Странно было видеть, как какой–нибудь малец тянул за рукав подвыпившего гражданина в милицию, усердно дуя в свисток, что вот еще немного и он улетит в небо. Подвыпивший гражданин, правда, шел, ошеломленный столь необычным блюстителем порядка.

Будет время, мы в этом неколебимо уверены, когда милиции нечего будет делать. Но сейчас будем бдительны, товарищи. Хулиганство — это конвульсия издыхающего классового врага.


1933 г.


БОЛЬШОЕ НЕБО

Юденич наступал на Петроград. Бои шли на подступах. Уже из передовых окопов сквозь кислый туман можно было увидеть мерцающий силуэт величественного города.

Рабочие, красноармейцы, матросы героически защищали свой любимый и родной город.

В расположении фронта находились Пулковские высоты, на них возвышалась знаменитая Пулковская обсерватория, опоясавшая землю своим собственным Пулковским меридианом. Советское командование в эти тяжелые и страшные минуты, движимое благородными заботами о бессмертии науки, обратилось к генералу Юденичу с предложением: сделать Пулковские высоты, на которых находилась драгоценная для всего научного мира обсерватория, нейтральными. В ответ генерал Юденич бросил на Пулковские высоты лучшие офицерские полки, танки, артиллерию.

Вся тяжесть лобового стремительного удара врага обрушилась на красноармейский отряд имени Карла Маркса, защищавший Пулковские высоты.

Танки, мерцая тяжкими стальными доспехами, поднимая землю, с ворчанием мчались на жидкую цепочку закопавшихся в землю людей. Снаряды падали, подбрасывая к небу гигантские фонтаны земли. Воздух шатался, и люди получали тяжкие ранения, контузии от этих могучих колебаний пропитанного гарью воздуха.

Матрос Белокопытов, командир отряда, вжимая в глаза бинокль, подымал руку, а когда он опускал ее — истерзанная старая трехдюймовка выплевывала визжащие снаряды.

Удалов — токарь Путиловского завода, белобрысый, голубоглазый парень, с пушистыми ресницами, прижимаясь к трясущемуся, воняющему от накала пулемету, бил по врагу.

Внезапно Белокопытов наклонился к нему и стал что–то кричать, указывая назад — туда, где на толстом холме возвышалась хрупкая стеклянная голова обсерватории.

Слов его нельзя было разобрать, но Удалов понял по движениям губ командира, что нужно было сделать.

Удалов хотел встать и, приложив руку к козырьку, сказать четко по–военному: «Есть, товарищ командир, будет сделано», но Белокопытов схватил его за ногу и повалил на землю. И если бы он этого не сделал, Удалов валялся бы на земле с телом, перебитым свинцовым ливнем.

Удалов шел в обсерваторию вместе с двумя красноармейцами.

Моросил неиссякаемый мелкий дождь, было скользко, люди карабкались вверх, цепляясь за взлохмаченные кусты.

Удалов деловито пояснял задание командира.

— Наука для пролетариата — первое дело! Науку мы уважать должны! Там вон увеличительное алмазное стекло в трубку вставлено, через него все как есть видно. Профессора через это стекло марксизм подтвердили. Бога нет, а звезды — расплавленная масса!

Продрогшие, усталые красноармейцы добрались до здания обсерватории. Раздобыв мешки, они набивали их в огороде сьгрой, тяжелой землей и таскали в обсерваторию. Там по металлической лестнице опи пробирались с красными, искаженными от натуги лицами на хрупкий хрустальный купол обсерватории и устилали его мешками с землей.

Лоснящийся пол обсерватории был запятнан следами облепленных размокшей землей сапог.

Удалов велел красноармейцам разуться. Взглянув на свои босые ноги, потом на купол, он сказал, усмехаясь:

— Чисто… как в мечети мусульман!

И сам расхохотался.

К красноармейцам вышел высокий старик в белом халате, с бледным продолговатым лицом и розовыми, усталыми, старческими глазами.

— Что тут происходит, господа?

Удалов, не обижаясь на «господа», добродушно сказал:

— Если из тяжелой вдарят, — всем вашим трудам крышка!

— Но ведь это обсерватория! — удивленно и злобно заявил профессор. — Они не посмеют!

Удалов протянул руку в сторону города и сказал:

— А там женщины и дети!

Красноармейцы таскали тяжелые мешки и укладывали их на купол обсерватории.

Смеркалось. И внезапно над люком показалось искаженное от усилий лицо профессора. Сухая прядь седых волос прилипла к его высокому потному лбу. Профессор, обнимая огромную пухлую перину, силился втащить ее наверх.

— Вот за это спасибо! — воскликнул Удалов и принял из ослабевших рук профессора перину.

Профессор поднялся наверх и сел, с трудом переводя дыхание.

Удалов, с нежностью глядя в лицо профессора, застенчиво спросил:

— Сказывают, товарищ профессор, звезда такая есть: Маркс. Это что, в честь нашего учителя называется?

— Марс. В честь бога войны, — глухо сказал профессор.

— Бога? — переспросил Удалов. — А Маркса нету?

И вдруг бодро заявил:

— А нужно бы завести, товарищ профессор!

— Это должна быть новая звезда! Ее нужно сначала найти.

— Чего искать? — дерзко воскликнул Удалов и, протянув руку к небу, указал на самую большую звезду.

— Вот она!

Профессор вышел проводить красноармейца. Шаркая ногами, он умоляюще бормотал:

— Остались бы, я вас чаем угощу…

— Нельзя нам, товарищ профессор!.. Ребята бойцуют, а мы тут… И так совесть замучила…

Удалов пожал сухие, тонкие пальцы профессора, бросился догонять красноармейцев.

Земля вздрагивала от тяжелых взрывов. Тяжкая мгла колыхалась, содрогаясь.

Красногвардейский отряд имени Карла Маркса, седьмые сутки полузасыпанный землей, оборонялся от натиска врага.

Удалов, лежа у дрожащего, воняющего, кипящего, как самовар, пулемета, посылал очереди в лавину противника.

И когда, обжигая небо, высоко в воздухе пролетал снаряд и падал далеко позади, там, где высилась на холме стеклянная хрупкая голова обсерватории, Удалов ежился, вздрагивал и пробовал оглянуться. Но оглянуться было нельзя, ибо враг наступал.

В краткие перерывы боя Удалов горестно шептал командиру Белокопытову:

— Застенчивый я… Случай был, может быть, единственный, на небо взглянуть — какое оно есть на самом деле! Застеснялся я профессора попросить, зсе ж таки интеллигенция, обидится…

И снова наступал враг. И снова пулемет, накаляясь, трясся в руках красноармейца Удалова.

Внезапно что–то черное, грохочущее, как мчащийся поезд, ударилось об землю, и Удалов вначале удивился, что боль может быть такой сильной, нестерпимой. Потом это прошло, только что–то липкое текло у него из глаза, и он мягко погружался в глубину…

Петроград превратился из осажденного в грозную боевую крепость. Люди, никогда не державшие в руках винтовки, шли на фронт железными отрядами. И враг в ночь на 25 октября был разбит. Полчища противника превратились в стада. Они бежали.

Рабочий красноармейский отряд имени Карла Маркса расположился на кратковременный отдых во дворе обсерватории. Люди устилали своими сонными телами каждую пядь земли.

Тихо. Ночь. В небе шевелились огромные хрустальные звезды.

Удалов не спал. Мучимый лихорадкой, он бродил но двору. На бледном худом лице вместо глаза у него зияла запекшаяся черная яма. Подняв лицо, он глядел в небо и искал в нем своим сиротливым единственным глазом ненайденную профессором звезду.

На крыше обсерватории шевелились люди. Они осторожно освобождали хрупкий купол от отягощавших его мешков земли.

Скрипнула дверь флигеля. Во двор вышел профессор. Он осторожно шел между спящими людьми, балансируя руками.

Удалов окликнул профессора. Профессор остановился. Удалов, силясь улыбнуться, задорно спросил:

— Ну как, нашли звезду–то?

Профессор наклонился к нему и радостно сказал:

— Ах, это вы, голубчик?

Потом он отшатнулся и воскликнул:

— Боже мой, что у вас с глазом?

— Уполовинили! — добродушно заявил Удалов. — Ничего, теперь вы за меня в оба посмотрите.

Потом вдруг ьытянул руки по швам, выпятил грудь, поднял подбородок. Он пролепетал застенчивым шепотом:

— Товарищ профессор, разрешите в трубу поглядеть.

— Ах, прошу вас, пожалуйста, — засуетился обрадованно профессор.

— А ребятам можно?

— Но они же спят?!

Удалов, вобрав воздуха, вдруг завопил:

— Кто звезды глядеть хочет — вставай!!

И люди, потревоженные в первом спокойном за семь суток сне, со стоном зашевелились, не в силах сразу сбросить гигантской тяжести сна.

Огромное небо сверкало звездами. Удалов сидел на металлическом табурете, припав своим единственным глазом к трубе рефрактора. Профессор шепотом рассказывал ему о таинственной жизни вселенной. Небо раскрывало свои глубины, поднося свои пылающие миры.

А на улице, у дверей обсерватории, выстроилась очередь продрогших, изнеможденных усталостью людей. Люди хотели увидеть далекое небо вблизи и терпеливо ждали. Они курили, говорили хриплыми голосами, толкались, пробуя согреться, но, входя в обсерваторию, движимые каким–то инстинктом, они почтительно снимали фуражки, хотя боец не снимает своего головного убора даже перед лицом смерти.

Человека охватывало огромное, спокойное волнение и хотелось побывать одному и думать о том, как замечательна жизнь.

Солнце наполняло огромные облака розовым нежным светом. И можно было видеть сквозь дымку горделиво поднятые вершины счастливого величественного города. В воздухе уже реяли ласточки, наступало утро.

А очередь перед дверьми обсерватории все росла и росла.


1937 г.


СЕМЬЯ КОРОБОВЫХ

Домна рождает чугун. Чугун — это сталь. Сталь — сила, мощь. Нам нужно очень много металла. Доменщики в 38‑м году должны дать 15,8 млн. тонн чугуна.

Воображением можно представить текущую реку расплавленного металла, этакую знойную Волгу. Страна, по которой протекает такая река, — могучая страна.

Макеевка. Доменный цех. Вместо крыши большое степное небо. Слышатся тугие огромной мощности удары выхлопных труб газомоторов, нагнетающих воздух в каупера, где воздух раскаленный с ураганным вихрем врывается в домну.

Горновой подходит к буферу и ударяет по нему. Сигнал силовой станции, чтобы прекратили подачу воздуха. Сейчас начнется выпуск.

Мастер Иван Григорьевич Коробов внимательно смотрит в фурменный глазок сквозь синее стеклышко. В глазок было видно, как белые, словно из ваты, комочки шихты, подпрыгивая, таяли чугунным соком.

Старший горновой тревожно заглядывает в лицо Коробову. Иван Григорьевич отходит в сторону. Горновой, прочтя что–то на его лице, заулыбался, счастливо засуетился, поспешно отдал приказ.

Проскрежетал пневматический бур. Чугун со свистящим воплем вылетел из пробитого леточного отверстия.

Чугун течет едкого, бело–оранжевого цвета, у перевала металлического капкана, поставленного недалеко от неточного отверстия для задержки шлака, чугун вскипает темной ноздреватой каменной пеной шлака, потом снова несется с сочным журчанием. Чугун стекает в гигантский ковш. Паровозик «татьянка» отвозит ковш к разливочным машинам. Конвейер из металлической коры — мульд, — наполненных чугунным киселем, сбрасывает остывший расфасованный, как хлебные батоны, чугун в железнодорожные платформы. Из этих чугунных батонов можно сделать все что нужно: гигантские машины, автомобили, патефоны, шпильки для волос, летающие в небе броненосцы, плавающие под водой тапки.

Иван Григорьевич Коробов стоит в стороне — высокий, сильный, светловолосый человек. Он осторожно двумя пальцами разглаживает золотистые усы и с наслаждением смотрит на чугунный поток. Вот он заметил — шлак застрял в канаве. Сорвавшись, он хватает металлический многопудовый лом и бросается на огненную лаву. С искаженным открытым ртом, глотая обожженный воздух, он разгребает чугунный поток, открывая ему ход. Нестерпимая жара обжигает лицо. Кажется, еще немного и его замечательные пышные усы сморщатся, запахнет паленым и лицо осветится желтыми ветками пылающих усов. Защитно выставив локоть, прикрывая лицо, он отскакивает от свободного текущего потока. Оскалив розовые от чугунного отблеска зубы, Коробов зычно кричит на замешкавшегося горнового.

Доменщики похожи на моряков: лоцманские брезентовые шляпы, брюки навыпуск, рубахи без пояса. Чугунные плиты пола — палуба броненосца. Мастер похож на капитана, отдающего приказ при сложном повороте судна. Выпуск чугуна окончен, снова глухие потрясающие удары газомотора.

Звание мастера не приобретается вместе с дипломом. Это звание приходит как результат всей славной трудовой жизни.

Уже с пятнадцати лет Иван Григорьевич Коробов работал дробильщиком руды, потом толкателем, потом газовщиком, потом… да стоит ли перечислять все профессии, которые имеются в доменном производстве. Коробов все прошел. С 1912 года он стал горновым. Товарищи по работе уважали его, требовательного, нетерпеливого человека, знающего себе цену. И не раз, когда выпущенный из домны на сырой литейный песчаный двор чугун, запекаясь, начинал «трепать козла», и не находящий выхода металл грозил прожечь стены домны, Коробов первый самоотверженно бросался с ломом на раскаленные чугунные глыбы и, осыпаемый расплавленными брызгами, разбивал глыбы ломом. На теле его до сих пор остались голубые рубцы ожогов. Жизнь доменщика при примитивной технике производства была постоянно в опасности.

Инженеры со сдержанной завистью относились к Коробову. Математическим расчетом нельзя предусмотреть всех случайностей. Рабочих”! Коробов сам находил поправки на случайность. Он знал каждое звено доменного производства, и всех этих звеньев касались его сильные, внимательные руки. Он любил свой труд и уважал все, что имело хоть отдаленное отношение к его производству.

Намять Коробова хранила истории всех доменных болезней.

Гражданская война. Завод замер в мрачном одичании. Коробов ходит по заводу, испытывая щемящую пустоту, холод, передающийся ему от коченеющих доменных башен. И ему было очень одиноко и сиротливо.

В 1924 году 7 ноября задули первую доменную печь. Плавка дала 3000 тонн. Коробов был мастер этой печи. Он писал, собирая старых товарищей. Он созывал старую гвардию, еле сдерживая счастливую, ликующую радость в этих деловых строках. К 1925 году было задуто еще две домны. Коробов, истосковавшийся, яростный, нетерпеливый, беспощадно требовательный, казалось, всей своей страстью хотел наверстать потерянное время. Но с людьми было трудно. Собравшиеся у горпа люди не имели за собой многолетней трудовой спайки, некоторые пришли на завод с мыслью подзаработать кусок на хозяйство, а потом уйти.

Коробову пришлось пройти самый трудный этап жизни. Ему нужно было воспитать людей, обучить их любви к делу, приучить к непреклонной дисциплине. Мастеру приходилось одновременно бороться за укрепление полуразвалившегося производства, с неукротимой настойчивостью нажххмать на соседние цеха, так как доменное производство зависит целххком от всего агрегата в целом.

И глашхое было — люди. Он беспощадно выгонял с производства озорххых лентяев, кропотливо–отечески возился над неоформившимися, но подающими надежды молодыми производственниками и, бережно дорожа каждым старым кадровиком, делал для них все, чтобы ничего не мешало им так же, как ему, отдаться целиком работе.

Нужно было не только наладить производство, — борьба шла за внедрение новых методов, за новую культуру производства, больше металла при меньшей затрате сырья, — нужно (Шло максимально использовать механизмы и увеличить коэффициент использования доменных печей.

Иван Григорьевич требовал правильной сортировки руды, тщательного приготовления шихты, строгого режима питания домны. Он боролся с пережогом кокса. Он не мог примириться с американскими показателями.

— Ведь у нас за каждую тонну кокса собственными деньгами заплачено, а мы зря жжем, на ветер пускаем, это уголовщина.

Мастер доменного цеха требовал, чтобы в работе между цехами была полная гармония.

— Нет, не вы за себя отвечаете, а мы за все отвечаем перед страной. Меня транспорт подводит, я заставлю транспорт хорошо работать.

И заставлял, В 1932 году народный комиссар тяжелой промышленности тов. Серго Орджоникидзе посетил Макеевский завод имени Кирова. Мастер Иван Коробов и народный комиссар Серго Орджоникидзе ходили по своему заводу. Они разговаривали просто и деловито. И все, что говорил мастер, было важно для наркома, и он внимательно запоминал его слова, и все, что говорил нарком, волновало душу мастера, и каждое слово его входило взволнованной силой в его сердце. Так началась дружба наркома и мастера. При встречах в Москве тов. Орджоникидзе вызывал к себе на квартиру Коробова и там, не отпуская его, выспрашивал о делах производства. Они говорили, наступала ночь, Коробов вынужден был оставаться у Орджоникидзе, и когда просыпался, наркома уже не было, нарком с рассветом уезжал на работу в тот час, когда люди еще только просыпались.

Возле пруда стоял домик со светлыми чистыми окнами. По стене дома вился виноград. Здесь жила семья Коробова.

Производство, связанные с ним события не оставались за порогом коробовской квартиры. Семья жила всеми интересами завода. Воспитывая детей, Коробов руководился опять–таки принципом своей трудовой практики.

Самоотверженная справедливость, честность, взаимопомощь, уважение и любовь друг к другу — словом, все те качества, которые необходимы, чтобы па трудовом поприще стяжать себе славу человеческого достоинства, которое было заключено в нем самом, было в семье Коробова законом.

Павел, старший сын Коробова, работал вместе с отцом в доменном цехе. Отец относился к сыну особенно требовательно, ибо сын был не только рабочим, подчиненным ему, но также человеком, носящим имя Коробова. В 1919 году Павел ушел добровольцем на фронт, потом, вернувшись, работая на заводе, стал готовиться в вуз. В 1921 году Павел уехал в Москву и поступил в Горную академию. Приезжая к отцу на каникулы, он подвергался строгому отцовскому допросу, отец ревниво скрывал от сына боязнь, что знания сына могут быть выше отцовских, и когда он перекрывал сына в споре по какому–нибудь производственному вопросу, Иван Григорьевич, счастливо сияя, говорил:

— Тебе еще до меня 20 лет учиться нужно. — И тащил сына д цех, чтобы показать его товарищам и сдержанно посоветоваться, потому что сын все–таки ученый. Это соревнование отца с сыном осталось и существует до сих пор. Окончив академию, Павел Иванович Коробов работал сменным инженером в Макеевке. Мастер требовал от молодого сменного инженера самой высокой работы и не стеснялся распекать сына в присутствии посторонних. Трудно было понять, кто здесь говорит: отец с сыном или старший мастер с молодым инженером. Хотя ни для того, ни для другого не было ни необходимости, ни желания в этом разграничении функций.

В 1929 году Павел Иванович Коробов работал в Енакиево. Отец выезжал к сыну, помогал ему осваивать производство и бесцеремонно бранился с подчиненными сыну людьми, словно у себя на заводе. Павел Иванович Коробов был назначен начальником доменного цеха в Днепропетровске. Завод оказался в прорыве. Молодой начальник доменного цеха беспощадно разогнал жуликов и лентяев, вызвав из Макеевки несколько старых мастеров. Он принял бой с разрухой и победил. Победил потому, что к коробовской зоркости, непримиримости, настойчивости прибавилась сила высоких знаний. В 1934 году Павел Иванович Коробов был представлен правительством к высшей награде — ордену Ленина. Павел Иванович получил орден в один день вместе с отцом, также представленным правительством к ордену Ленина. Выходя из Кремля, отец и сын, оба взволнованные и потрясенные, не могли удержаться, чтобы задорно не посмотреть друг другу в глаза. И отец, дотрагиваясь до плеча сына, сказал:

— Спасибо, Павел. — Потом, подняв лицо, прошептал: — Вот, значит, какие мы, Коробовы, — и обнял сына.

В 1937 году П. И. Коробов был назначен правительством директором Магнитогорского металлургического комбината, завода, равного которому существуют в мире единицы. Павел Иванович Коробов избран народом в депутаты Верховного Совета СССР.

Второй сын Ивана Григорьевича Коробова — Николай Коробов работал шахтером, потом у отца в доменном цехе. Работая, он одновременно готовился в вуз. В 1930 году Николай Иванович окончил Горную академию и остался в аспирантуре. Разрабатывая научную проблематику доменного дела, получил звание доцента. Николай Иванович Коробов, сын и брат Коробовых, стал ученым–металлургом. Работая, ставя по–новому научно–теоретические основы доменного дела, он часто слышит в кабинете своем нетерпеливый голос отца, требующего скорейшего разрешения сложнейших теоретических задач, чтобы еще шире, еще мощнее хлынули потоки чугуна из его домен. Николай Иванович Коробов работает начальником технического отдела ГУМПа. Отсюда он руководит оснащением производства металла высокой техникой.

Третий сын Коробова — Илья Иванович, самый младший из сыновей Коробова, тоже прошел производственную школу у отца в доменном цехе. Окончив фабзауч, он поехал в Москву и в 1932 году закончил Институт стали.

Все три брата Коробовы сдавали свои зачетные проекты академику Павлову.

Академик Павлов, ставя высокую отметку дипломнику, третьему инженеру Коробову, со вздохом спросил:

— Может, у вас еще кто–нибудь найдется. Знаете, я очень привык к Коробовым, способный народ, замечательный, — сказал академик и, еще раз вздохнув, поставил точку под своей подписью.

Больше семья Коробовых не могла никого предложить из своих членов для академика Павлова. Клава Коробова, самая младшая из поколения, была еще слишком молода и вдобавок в тайном волнении грезила о театре.

И если отец иногда и слушал ее вздрагивающий голос, когда она, приходя к нему в цех, читала, вся дрожа от волнения, стихи, отец с надеждой говорил:

— Может, Клава, из тебя все–таки какой–нибудь техник выйдет, — и с увлечением, с каким дочь его декламировала стихи, начинал рассказывать ей об одной особенно удачной плавке.

После вуза Илья Иванович работал сменным инженером шестой печи. В 1935 году он получил командировку в Америку. И самое большое, что поразило отца из всех американских впечатлений сына, это то, что на американском заводе «Эликвип» на одной домне достигнут расход кокса 0,67 тонны на тонну передельного чугуна. «Это страна!» — сказал с восхищением Иван Григорьевич и тут же, спохватившись, стал подробно расспрашивать сына о деталях режима этой домны.

В 1937 году Илья Иванович Коробов был назначен начальником доменного цеха Криворожского металлургического завода.

Как–то Илья Иванович прислал отцу письмо. Он писал так: «Если б сейчас со мной был такой Чапаев, как ты, отец, больших дел бы мы с тобой здесь натворили».

Но отец никуда не уедет из своей родной Макеевки, и сыновья его продолжают теперь самостоятельно свои большие дела.

Разбросанные по всему Советскому Союзу, Коробовы внимательно следят за делами друг друга. И если замечают что–нибудь не так, то пишут большие деловые письма, похожие не на семейные послания, а скорее на объемистые статьи по обмену производственным опытом. Клава Коробова поехала в Москву поступать в Геологоразведочный институт, но поступила не в Геологоразведочный.

Ивана Григорьевича Коробова спрашивали, что делает его дочь, он отвечал так: студентка…

В 1938 году у себя в Макеевке Иван Григорьевич Коробов смотрел фильм «Ленин в Октябре». Жену рабочего Василия играла его дочь Клавдия Ивановна Коробова. И когда Коробов, взволнованный, выходил из театра, он услышал шепот:

— Вот отец Коробовой идет. — Такое он слышал впер вые. Впервые не сказали: вот сын или дочь Коробова Он понял, что дети его по–новому подымают имя мастера Коробова.


1938 г.


ТВЕРДЫЙ СПЛАВ


ДРАГОЦЕННЫЕ ЧЕРТЫ 

В великую летопись исторического творчества советского народа вписана еще одна новая победа. Ее одержали трудящиеся города Ленина, совершив замечательный патриотический подвиг. Сколько всемогущей энергии воплощено в этой победе и какое изобилие замечательных черт раскрылось в советских людях — ленинградцах!

Вабочий завода «Красный выборжец» Григорий Матвеевич Дубинин стал инициатором и организатором соревнования ленинградских разметчиков. Он побывал на десятках заводов и собрал там все новаторски ценное, что создали выдающиеся мастера этой сложной профессии. В Доме техники Дубинин сделал доклад о новых методах работы разметчиков. Потом в Выборгском доме культуры собрались самые лучшие разметчики города, и каждый обстоятельно рассказал о приемах своего труда. К этому времени Дубинин побывал и в Москве. Он ознакомился с работой столичных разметчиков, поделился ленинградским опытом и уже теперь смог полностью обобщить все лучшее, самое ценное, что создано стахановским творчеством в этой области труда.

Десятки новых приспособлений, совершенных приемов и способов, применявшихся ранее разрозненно на разных заводах, теперь собраны воедино и стали ценным достоянием всех. И ленинградские разметчики начали на основе обобщенного опыта одерживать одну производственную победу за другой.

Разметчик Степанов выполнил шесть годовых норм, Писарев — четыре, Дубинин, Куличкин, Громов, Димитриев — по три нормы.

Разметчики Урала, Латвии, ряда городов Советского Союза, узнав об успехах ленинградских разметчиков, обратились к Дубинину с просьбой поделиться накопленным опытом. Так началась творческая дружба мастеров труда.

Но Дубинин не остановился на этом. Он обратился к профсоюзам с предложением организовать обмен опытом рабочих других сложных и редких профессий. Дубинин говорил:

— Вот смотрите, кузнец Кубарев дал 9 годовых норм, модельщик Козлов — 6, лекальщик Генриков — тоже 6.

Люди чудеса творят. А другие — их товарищи по профессии — не знают, как этого добиться. Нужно, чтобы клубы устраивали встречи рабочих одной профессии — не торжественные, а деловые, чтобы по–семейному поговорить о всех тонкостях дела, чтобы у нас у всех дружба настоящая крепла. А то как ни пройду мимо Дома культуры, все вечера танцев…

Еще одну замечательную инициативу проявил коммунист Дубинин. Участник Отечественной войны, капитан запаса, он высоко дорожит своим офицерским званием. Выполнив двухгодовую норму, Дубинин написал письмо командующему Ленинградским военным округом генерал–полковнику Гусеву, в котором доложил об успехах бывших фронтовиков–разметчиков. Командующий прислал ответное письмо и поблагодарил бывших фронтовиков за то, что они с честью несут свое звание офицеров запаса. И вот Дубинин собрал на заводе офицеров запаса, участников Отечественной войны, зачитал письмо командующего и задал вопрос: все ли бывшие фронтовики на производстве с достоинством оправдывают свое офицерское звание?

Это совещание имело огромное воспитательное значение. Оно сблизило бывших фронтовиков, усилило чувство ответственности за свою офицерскую честь, чувство, которое так высоко проявлялось раньше на фронте. И все это еще более связало людей узами требовательной дружбы.

Недавно Дубинин побывал в Ленинградском доме офицеров и предложил устроить встречу офицеров запаса с кадровиками, чтобы бывшие фронтовики могли рассказать, как в условиях мирного труда они с честью продолжают борьбу за процветание Родины.

Так ленинградский рабочий, коммунист Григорий Матвеевич Дубинин, совершая свои трудовые подвиги, искал и находил новые средства и формы для распространения патриотического движения стахановцев, чтобы выполнить пятилетку до срока.

В борьбе за выполнение слова, данного великой Родине, многие ленинградские рабочие действуют не только как передовики самых совершенных методов труда, но и как смелые преобразователи установившихся технологических процессов.

Вот рабочий завода «Красный Октябрь» коммунист Григорий Михайлович Брюханов… Десятки лет лекальщики работали, как ремесленники, вручную. Труд их хотя и изыскан, но очень медлителен. Брюханов решил применять в своем деле плоскошлифовальные станки. Разработав новую технологию, он добился увеличения производительности в десять раз. Изучая результаты механизированного способа, он в течение четырех лет работал над книгой «Стахановские методы при изготовлении профильных шаблонов». Эта книга вносила переворот в изготовление точнейших измерительных инструментов. Но старые лекальщики, верные своему виртуозному ручному способу, не захотели переходить к машинам. Брюханов обратился к молодежи. Он стал обучать учеников ремесленного училища своему методу. Через два года его ученики уже обгоняли «королей» лекального дела.

Но не так просто было убедить всех в совершенстве и эффективности машинного метода производства. Даже тот человек, который с отеческой заботой обучил когда–то Брюханова таинствам сложной профессии лекальщика, теперь пошел против своего ученика.

Брюханов ни в чем не хотел уступать. Он говорил: «Вы утверждаете, что после машины остается глубокий штрих. Хорошо. Но ведь для того, чтобы на ручной доводке снять глубокий штрих, нужно совсем немного времени…» Он добился, чтобы нормы выработки лекальщиков исчислялись из машинного времени. «Это заставит вас прийти к машине», — говорил Брюханов.

По инициативе Брюханова в Доме культуры была создана школа лекальщиков Выборгского района для передачи методов станочной механизированной обработки. Он твердо решил добиться распространения нового метода не только у себя на заводе, но и на всех заводах Союза.

Выступая в своем цехе в день, когда завод досрочно выполнил годовую программу, Брюханов говорил:

— Мы, ленинградцы, должны не только одержать производственную победу, но и изучить все лучшее, что содействовало нашему успеху, и распространить наш опыт по всем заводам страны. Мы должны отблагодарить советский народ за его любовь, высокое уважение к нашему городу и к нам, ленинградцам.

Чувство патриотизма, гордости за свой героический город присуще не только кадровикам, но и новым рабочим, ставшим совсем недавно ленинградцами.

Воспитать любовь к городу, к его славным традициям у новых рабочих считают своей первейшей обязанностью ленинградские рабочие.

Иван Никанорович Колодкин — знатный токарь завода имени Карла Маркса. В 1945 г. он был награжден орденом Ленина. А своему мастерству он обучился у своего отца, проработавшего на заводе 35 лет и в свое время награжденного орденом Трудового Красного Знамени.

За время Отечественной войны Ивану Колодкину пришлось самому стать учителем. 27 подростков пришли к нему в цех, в большинстве сироты. Было им по 14–15 лет. Колодкин ходил со своими учениками по городу, рассказывал его великую историю. Он рассказывал также о своем отце, участнике Октябрьской революции, о том, с каким достоинством отец носил свое рабочее звание.

— Если вы не поймете, где вы работаете, — говорил Колодкин своим ученикам, — и рабочими какого города хотите стать, из вас ничего не выйдет…

Он обучал их всему тому, чему научил его отец, что он приобрел сам. И в этой преемственности традиций и знаний выращивалось новое поколение рабочих города Ленина.

За 9 месяцев и 18 дней Иван Никанорович Колодкин выполнил три с половиной годовых нормы. А его ученики А. Кириллов, В. Колесов, А. Никитин дали по две годовых нормы. И хотя они давно уже стали самостоятельными рабочими и приобрели высокие разряды, Иван Колодкин продолжал учить их новым, разработанным им методам скоростных способов резки металла и сверхтвердых сплавов. Он хочет, чтобы они полностью овладели его мастерством, и тот, кто первым этого достигнет, будет его сменщиком. Так они договорились.

Чувство большой заботы о государстве присуще Ивану Колодкину. С каким терпением и настойчивостью он занимался нелегким, но таким важным делом, как воспитание нового поколения ленинградских рабочих, способных с честью нести высокое имя и традиции прекрасной и героической истории великого города — колыбели революции…

…Затяжчик фабрики «Скороход» Михаил Игнатьевич Михайловский был награжден за свое мастерство в 1945 году орденом Ленина. В течение двух лет изо дня в день Михайловский дает 500–600 процентов нормы. Пятилетнее задание он закончил уже 8 февраля 1947 года.

Вернувшись с фронта на свою фабрику три года тому назад, Михайловский увидел, как нелегко налаживается производство послевоенной продукции, как трудно людям, тачавшим армейские сапоги, делать модную гражданскую обувь. Нужно было учиться, переучиваться и наращивать темпы.

— Победа требует от нас, — сказал Михайловский, — чтобы наши люди, дошедшие до Берлина, смогли быстро переобуться дома в красивую, прочную обувь.

Он реконструировал свой станок и решил дать максимальную дневную выработку, чтобы проверить себя, все ли он использует в своем труде. И в этот день он дал 583 процента нормы. Это был выдающийся рекорд. Но нужно было закрепить его. Всю ночь он не спал, мысленно воспроизводя все свои движения, всю систему труда, которую он применил для осуществления рекорда.

На следующий день он снова встал к станку и решил не считать количества продукции, а только следить за собой, только за ритмом, за системой работы. После окончания смены он узнал, что выдал 650 процентов, а чувствовал он себя так легко, будто дал обычную норму.

Так изо дня в день он, казалось, воспитывал самого себя. Совершенствуя свой труд, он добился, что рекорд стал для него обычной нормой.

В труде Михайловского воплотились способности советского человека к волевому, целеустремленному напряжению, организованному большевистским сознанием своего трудового долга перед страной.

Драгоценные черты советских людей ярко и сильно проявили ленинградцы в своей новой победе. Героическая партия большевиков — светоч гения нашего народа — воспитывает и растит в советском народе эти черты. Вот почему солнце победы немеркнущим маяком с новой силой горит в нашей стране своим дивным, зовущим светом.


1947 г.


ЭНТУЗИАСТЫ

Об этом заводе можно говорить как о человеке. Ибо советские люди — ленинградцы — одухотворили его своим доблестным героическим трудом.

Этот завод, как славный сын Родины, награжден орденами: Ленина, Трудового Красного Знамени, и следовало бы еще прибавить золотые нашивки за тяжелые ранения воина: 1500 снарядов и 300 авиабомб разорвались на территории завода; 50 рабочих погибли у своих станков, как бойцы; 900 дней завод боролся с врагом, находившимся от него всего в пяти километрах. Труженик и воин, завод сражался и работал в те дни. Не было электроэнергии — люди вручную вращали станки. Не было топлива — рабочие разбирали свои деревянные дома и отапливали ими котельные. Люди слабели от голода, ходили, опираясь о палки, умирали. Но и трудились и умирали они, как герои. Технолог Задорин во время дежурства на вышке МНВО почувствовал себя плохо. Он позвонил и попросил смену. Когда пришли, Задорин был уже мертв. Медленно умирая от голодного истощения, инженер Кожевников продолжал производить расчеты новой машины. Он перестал видеть одним глазом, но продолжал работать и умер со счетной линейкой в руках.

В январе 1942 года завод получил задание восстановить Волховскую гидроэлектростанцию — дать ток Ленинграду. Ослабевших рабочих завода товарищи осторожно усаживали в кузовы грузовиков и отдавали им последние крохи хлеба, чтобы они могли выдержать ледяной путь через Ладожское озеро к Волхову. И Ленинград получил электроэнергию Волхова.

А вскоре в цехах завода началась работа над мощным гидрогенератором. На выпускаемой продукции рядом с маркой завода ставилась надпись: «Изготовлено в Ленинграде в период блокады». Так, в дни величайших испытаний, изнемогая от страданий, приносимых блокадой, ленинградские рабочие гордо и высоко несли боевое знамя своего города.

Это они, люди «Электросилы», воспламененные призывом Владимира Ильича Ленина об электрификации страны, создали первые в стране волховские гидрогенераторы.

Уже в 30‑х годах «Электросила» по качеству выпущенного электрооборудования, по выдающимся конструктивным данным могла поспорить с крупнейшими электротехническими фирмами.

Но это был еще период юности завода.

«Электросила» росла и мужала. В 1937 году завод выпустил величайший в мире генератор мощностью 100 тысяч киловатт. Завод выпускал электродвигатели разных размеров и типов — от самых крупных, способных приводить в движение огромные блюминги, до крохотных стрелок измерительного прибора.

Ротор — наиболее ответственная часть турбогенератора. Поковки его весят до 60 тонн. Они обрабатываются на гигантском фрезерном станке, приводимом в движение Семью моторами. Ротор должен проработать непрерывно десятки лет. Только за 10 лет работы двигающаяся его поверхность проходит путь в 45 миллионов километров. Ротор изготовляется из особо прочной стали. Обработка его требует высокого производственного мастерства. Им владеют люди «Электросилы».

Сейчас, после жесточайших испытаний Великой Отечественной войны, завод с упорством и героизмом неутомимого труженика приумножает то, что составляло его славу, его душу, его силу. Творческая новаторская энергия воплощается в еще более совершенных машинах.

Для того чтобы создавать новые мощные машины, создатели их должны овладеть глубокими техническими знаниями, и инженерный состав завода упорно работает над этим. Среди инженеров — много людей, которые подготовили научные диссертации и защитили их в тяжелые дни войны, десятки научных технических книг написаны инженерами завода. На заводе систематически издаются научно–технические сборники.

«Электросила» — крупный научно–исследовательский центр. Профессора и академики приходят в цехи завода, как в клинику, где практически решаются важные научные проблемы.

В сентябре 1944 года на заводе состоялась научно–техническая конференция, на которую съехались крупнейшие деятели советской электропромышленности. Инженеры «Электросилы» доложили о своих работах над новой техникой в дни блокады, демонстрировали конструкции новых машин.

Дух борцов–новаторов — вот что является типической чертой передовых людей этого завода. Инженер Константин Владимирович Данилов руководит крупнейшим цехом завода. 22 года тому назад он, сын сапожника, пришел на этот завод учеником. Без отрыва от производства Константин Данилов окончил Ленинградский электротехнический институт и стал инженером. Благодаря своим способностям Данилов был выдвинут начальником важнейшего цеха, в котором и монтировал оборудование еще будучи электромонтером. В этом цехе производят обработку, сборку и испытания уникальных машин. Здесь работают нов ысокому классу точности с машинами, детали которых весят более 100 тони. Чтобы руководить рабочими в таком цехе, молодому инженеру приходилось неустанно учиться самому.

В дни блокады, когда нужно было восстанавливать цех, обучать новых людей самым сложным и разнообразным методам производства, Константин Данилов превратился в монтажника, наладчика. Вместе с рабочими и мастерами инженер Данилов совершенствовал станки, внедряя совместные рационализаторские предложения, скоростное фрезерование, обработку деталей одновременно на четырех станках.

Когда во время работы над 100-тысячным генератором выбыл из строя лучший токарь завода Петров, на его место встал ученик Данилова. Люди, одержимые жаждой победы, вели себя в цехе как герои на поле боя.

Это стремление к победе вдохновляет коллектив цеха и сейчас. Он борется за превосходство советской энергетики и добивается блестящих успехов.

Сейчас инженер Константин Владимирович Данилов вместе со своими учениками готовит новые сверхмощные машины, которые умножат энергетическое могущество нашей Родины. Недавно впервые в Советском Союзе коллективом «Электросилы» был построен, смонтирован и, после испытания, сдан в эксплуатацию турбогенератор с водородным охлаждением, мощностью 100 000 киловатт при 3000 оборотах в минуту.

Замечательных людей, подобных Данилову, на заводе немало.

Петр Дмитриевич Пантелеев — токарь. Он обрабатывает самые ответственные детали машин. За 30 лет он воспитал более 100 учеников, которые стали теперь сами воспитателями. Вовемь его новаторских предложений уже осуществлены в новых методах производства. Будучи партгрупоргом механического участка цеха, он учит людей своим примером большевистской настойчивости и преданности трудовому долгу. Он перенес все ужасы блокады, являя образец мужества и трудовой доблести. Это настоящий ленинградец, гордый за свой завод, за его людей.

Антонина Филипповна Маркова–изолировщица. Это — тонкое мастерство. Она изолирует обмоткой металлические стержни. Малейшая небрежность — и мощный агрегат выйдет из строя.

В дни блокады Маркова бралась за самый тяжелый труд. Она работала в строительных бригадах, искала и заготовляла топливо для завода, под огнем немцев возделывала находившиеся у самого переднего края заводские огороды. По воскресеньям, когда люди приходили на эти огороды, немцы переносили сюда свои огонь. В один из ноябрьских дней 1943 года немцы подвергли завод жестокому артиллерийскому обстрелу. Цех сильно пострадал, но обмотчицы снова восстановили его.

Коммунистка Маркова вдохновляет людей на трудовые подвиги. Когда нужно было выпустить внеплановую машину, работницы работали по три смены подряд. 50 учениц ее работают в цехе. Но не только мастерство свое передает она молодым девушкам. Она учит их жпзнп, воспитывает передовых женщин, настоящих ленинградок. Вот 19-летняя работница Нина Барабанова во время войны взяла на воспитание двух сирот. Она никому не сказала об этом, считая, что просто выполняет свой долг. И только когда ослабела, отдавая свой хлеб сиротам, попросила Маркову ей помочь. Цех стал коллективной матерью детям.

Маркова выполнила свою норму на 353 процента. Но не только это привлекает к ней людей. Работая заместителем председателя цехового комитета, Маркова с материнской заботой вникает во все нужды рабочих. От ее внимательного глаза не ускользает ни одна морщинка заботы и огорчения. Она сочетает в себе высокое трудовое мастерство с глубокой человечностью, справедливой и непреклонной, вечно живой деятельностью ленинградской женщины–коммунистки.

Степан Кондратьевич Черток — старший мастер обмоточного цеха. Ему 60 лет. На заводе он работает с 1914 года. Беспокойный новатор. Только за два года он подал 49 рационализаторских предложений. Он получил звание «Лучший мастер завода». У него 60 учеников. В дни блокады он учил их в специальной мастерской, а когда эту мастерскую разбило снарядом, он оборудовал новую в другом, уцелевшем углу цеха. Его труд артистичен.

Сейчас на заводе инженеры М. Лыспков и Б. Шварцман изобрели намоточно–изолировочный станок, устраняющий ручной труд в ряде изолировочных операций и увеличивающий производительность в десять раз.

Мы спросили Степана Кондратьевича: «Как же теперь будет с вашей профессией?» Он подумал и сказал: «Пока еще нет такого станка, чтобы он мог делать все, что я умею делать. Но такой станок будет. Наши инженеры его придумают. И тогда моя профессия, понятно, больше не будет нужна. Но я пе огорчаюсь. Я горжусь за советского человека. Я ведь не в Америке живу. Меня никаким станком из цеха не вышибешь. Я сам за этим станком стану и буду с наукой по одному пути идти».

Алексей Алексеевич Кашин — конструктор завода. Оригинальный и смелый новатор, вместе с коллективом конструкторского бюро он создает машину нового типа, в которой превосходство советской техники и советского человека — ее создателя — находит свое яркое воплощение. Мастера, стахановцы завода приходят к Кашину со своими предложениями. Из этого потока человеческих дерзаний, глубоких мыслей и требований вырастает новая и смелая конструкция будущей совершенной машины.

Жизнь этого замечательного завода, как жизнь человека нашей страны, полна подвигов, героизма и поисков нового.


1947 г.


ЛЕНИНГРАДЦЫ В БОРЬБЕ ЗА НОВУЮ ПЯТИЛЕТКУ 

Коллектив завода ордена Ленина и ордена Трудового Красного Знамени «Электросила» имени С. М. Кирова в числе пятнадцати ленинградских предприятий обратился с призывом ко всем трудящимся Советского Союза выполнить план второго года послевоенной пятилетки к 7 ноября 1947 года.

На заводе в эти дни все захвачены творческим трудовым подъемом.

Плакаты — «молнии» извещают в конце каждой смены 06 успехах передовиков–стахановцев. На огромных щитах вывешиваются цифры общезаводского плана и цифры его выполнения.

Радиоузел завода ежедневно передает сводки с именами отличившихся героев–тружеников.

Вдохновением борьбы за скорейшее выполнение обязательств проникнут каждый новый день кипучей и напряженной жизни замечательного коллектива.

По норме на изготовление одного ротора требуется 7 часов. Но один из лучших сборщиков завода тов. Окунев в день опубликования обращения ленинградцев собрал и спрессовал шесть роторов. Рекорд Окунева повторил его сменщик Иоганоон. Тогда на следующий день тов. Окунев поставил новый рекорд.

Выдающихся показателей добились десятки других тружеников–героев. Карусельщики Метелкин и Хмелев выполнили за февраль норму выработки на 300 процентов. Слесарь–сборщик Евтеев и машинист Иванов — на 300 процентов. Токарь Владимир Петров, работая на двух станках по обработке валов, выполняет норму на 250 процентов. Недавно демобилизованный из армии токарь Егоров, работая на двух станках, дает в смену четыре ротора вместо одного по норме.

Цех № 4 (начальник цеха тов. Бирин) выпустил в феврале сверх плана 106 машин (машины для угольной и топливной промышленности).

Механический и железосборочный участки этого цеха ежедневно в течение 10 дней марта дают по 5 машин вместо 4 по норме. Карусельщик Волков на обработке коробок контактных колец дает вместо двух штук в день четырнадцать. Сверловщица Воронина на сверловке рымов дает 570 процентов нормы.

В цехе № 7 у каждого рабочего выработка не ниже 150 процентов.

Слесарь цеха № 2 Шубиков 8 марта закончил выполнение полугодовой программы и приступил к работе в счет второго полугодия.

С особым подъемом и воодушевлением соревнуются молодые рабочие–комсомольцы.

Фрезеровщица комсомолка Анастасия Матусова работает в цехе, где выпускается новейшая аппаратура — магнитные станции, предназначенные для управления электрическими двигателями. Она установила рекорд, сделав в смену столько деталей, сколько по норме ей полагалось сделать в течение 9 дней.

Выдающегося успеха тов. Матусова достигла благодаря тому, что объединила две операции в одну.

Комсомолец строгальщик Никита Лейкин пришел на завод, не имея никакой специальности. Старые производственники Серов и Бироков обучили его строгальному делу.

А сейчас Никита Лейкин и сам является одним из лучшх производственников, работает и одновременно учится в электромеханическом техникуме. Свою норму тов. Лейкин выполняет на 400 процентов. Он взял на себя обязательство выполнить к 7 ноября две годовые нормы.

Так труд молодых и старых производственников сливается в единый доблестный трудовой подвиг блистательных мастеров своего дела.

Слава этих людей составляет огромную и крепкую славу известного всей стране, знаменитого предприятия Ленинграда — «Электросилы».

Товарищ М. Анисимов ушел на фронт солдатом, вернулся на завод подполковником, награжденным многими орденами и медалями. Но старой славой не живут. Пришел в цех тов. Анисимов в июле и в тот же месяц завоевал звание лучшего мастера цеха. Сейчас он избран секретарем партийной организации цеха.

Другой большевик, тоже бывший солдат Великой Отечественной войны, моряк Балтийского флота М. Дудин — секретарь парторганизации модельного цеха. Свое трехмесячное задание тов. Дудин выполнил за 20 дней. Он изготовил сложнейшую деталь электроагрегата для угольной промышленности. Сейчас тов. Дудин взял обязательство выполнить за 45 дней другую работу, на которую по норме полагается 95 дней.

За каждой такой цифрой скрыт самоотверженный труд людей, чьи усилия приближают нас к счастью так же, как ратный подвиг в период Отечественной войны приближал нас к победе. И если хотя бы бегло, только в названиях, перечислить продукцию, которую выпустил завод «Электросила» в феврале, для каждого станет ясно, сколько новых богатств прибавилось в могучем силовом хозяйстве страны: турбогенератор мощностью в 50 тысяч киловатт для нефтяников Баку; 9 крупных машин мощностью свыше 1000 киловатт для черной металлургии; 100 машин свыше ста киловатт каждая — для угольной промышленности; 450 машин постоянного тока; 45 магнитных станций; 5 сверхплановых колхозных электростанций. Кроме того, развернута полным ходом работа по созданию нового 100-тысячного генератора для Свпри.

Какой могущественный источник движения и света, какая гигантская энергетическая Волга выльется неудержимым потоком из агрегатов, изготовленных «Электросилой» только за один месяц такого вдохновенного и доблестного труда!

Мы все знаем, как звучит слово «победа», но музыку этого слова слышат по–настоящему только те, кто в борьбе выстрадал его.

В период Отечественной войны Ленинград стяжал себе славу города–героя. Всем известно, какой тяжелый урон потерпела ленинградская промышленность в годы вражеской блокады Ленинграда.

И тем не менее трудящиеся Ленинграда сумели быстро двинуть вперед восстановление промышленности своего славного города. План 1946 года ленинградская промышленность выполнила за три недели до срока, а многие предприятия закончили выполнение плана за месяц до срока…

Таких успехов ленинградцы добились потому, что для них выполнение плана послевоенной пятилетки является кровным, жизненно важным делом.

Об одном из таких людей, обладающем, на наш взгляд, чертами многих настоящих ленинградцев, хочется рассказать подробнее.

Александр Алексеевич Козлов, сын рудокопа Чернохолупицкого поселка, бывший солдат царской армии, дрался на фронтах гражданской войны за родную Советскую власть. Он бился против Колчака у Тагила, Исети и второй раз был тяжело ранен под Тюменью.

Худой, голодный, в оборванной шинели, он пришел в Питер и вместе с другими рабочими, вернувшимися с гражданской войны, начал восстанавливать разрушенный завод «Электросила».

Вятские столяры известны всей России своим топким, нежным и вдумчивым мастерством. До службы в царской армии Козлов столярничал на уральских заводах и даже снискал себе уважение у знаменитых дереворезов.

Забытое дарование и профессия искусного столяра нашли себе новое и очень важное применение. Козлов стал модельщиком.

Он должен был из дерева делать модели частей электромашин, которые потом воплощались в металле.

Модели эти Козлов изготовлял для генераторов первенца советской электрификации — Волховской ГЭС, потом для электроприводов первого блюминга, потом для агрегатов Свирской, Днепровской и многих других гидростанций.

В ленинский призыв Козлов вступил в партию. Он относился к своему труду как к делу, завещанному Лениным, делу, которое приближает народ, страну к коммунизму.

Шесть раз заводские коммунисты избирали его в партийный комитет. В числе лучших большевиков Московской заставы он был избран в Московский райком ВКП(б).

Когда в годы Отечественной войны над городом Ленина нависла смертельная опасность, Козлов ушел в армию рядовым бойцом и взял с собой сына–подростка — 1925 года рождения.

В бою под Красным Бором Козлов был ранен. В этом же бою был ранен и его сын Леонид.

И снова — худой, в армейской шинели — пришел Александр Козлов на свой завод и начал восстанавливать его с неукротимой волей и верой в торжество духа советского человека.

На второй день он уже стоял у своего верстака и совершенными и точными движениями монтировал модель машины.

Нужно сказать, что работа модельщика — это сложное сочетание взыскательного труда краснодеревца с сосредоточенным мышлением конструктора и бесценной смекалкой русского мастерового.

Модельщик, получая чертеж сложнейшего агрегата, должен его выполнить в натуральную и объемную величину будущего механизма.

Кроме того, он должен решить сложнейшую задачу, ибо конфигурация отдельных деталей модели частенько должна иметь обратное расположение, почти такое же, как предмет, изображенный на негативе. От качества обработки модели зависит качество отливки.

Модельщик должен создавать конструкцию модели такой, чтобы она облегчала труд формовщика. Для этого ему нужно в совершенстве знать формовочное и литейное дело.

Каждая новая модель — это новое решение, новое открытие.

В 1946 году Александр Алексеевич Козлов выполнил четыре годовых нормы.

Это значит, что он, Александр Козлов, лично, в пределах своего труда, помогает ускорить восстановление угольной индустрии Донбасса, увеличить добычу нефти, помогает усилить мощность десятков станций в освобожденных районах, ускоряет строительство электростанций Энсо, Рыбинска… Он сокращает трудное время восстановления, приближает огромное счастье расцвета могущества нашей Родины.

Когда нужно было отлить кожух рабочего колеса для Энсо, по расчету конструкторского бюро необходимо было сделать 4 модели. Но Козлов нашел другой выход. Он сделал одну модель и с помощью дополнительных приспособлений произвел всю отливку, ускорив работу в четыре раза и сэкономив несколько вагонов лесоматериалов.

Благодаря новой технологии моделей корпуса электромотора, разработанной Козловым, формовщики в два раза увеличили производительность труда.

Александр Алексеевич Козлов, выдающийся модельщик завода «Электросила», является депутатом Верховного Совета СССР.

В своей депутатской деятельности тов. Козлов проявляет те бесценные черты характера, которые воспитывала и растила в нем партия.

После работы почти ежедневно Александра Алексеевича можно найти в райсовете, где он принимает своих избирателей. Более 1500 писем трудящихся пришло на его имя. Почти в каждом письме — просьбы о внимании, о помощи, о совете. И он сидит, склонившись, до вечера над этими письмами и не успокаивается до тех пор, пока не закончит дело так, как велит ему совесть большевика, старого русского рабочего, ленинградца.


1947 г.


СТАЛЕВАР СЕРГЕЙ МИХАЙЛОВ 

Михайлов бежал по снежному белому полю с гранатой в руке. Навстречу ему бил пулемет.

Ударом плотного горячего воздуха Михайлова бросило на спину. На бурой взъерошенной земле неподвижно лежали многие из тех, с кем он шел в атаку. Боль в теле пришла одновременно с горьким сознанием, что атака немцами отбита, и эта душевная боль была сильнее всякой другой боли. Михайлов полз обратно, и, когда, подымая голову, он видел силуэт родного города, ему казалось, что город смотрит на него сурово, укоризненно. Вглядываясь, он различил очертания своего завода, разыскал глазами свой цех. И то, что представилось его взору, было превыше всего, ибо он увидел победу: все четыре трубы мартеновского цеха его завода «Большевик» дымили в небо.

Цех начал работать в самые тяжелые дни обороны Ленинграда, когда немцы ближе всего подошли к городу и бойцы изнемогали в неравных боях. Враг бил по заводу с такой же яростью, как и по цепям атакующих советских солдат. Но завод, несмотря на тяжелые ранения, продолжал свой воинский труд, и дым из его труб развевался в небе.

В окопе Михайлов стал рассказывать о заводе притихшим, измученным солдатам, и горечь в их сердцах таяла, а глаза зажигались радостным светом, когда Михайлов, простирая руку, указывал на струящийся из труб дым и говорил:

— Наша сталь день и ночь идет на врага. Вы не считайте, сколько нас сейчас в окопе, вы считайте, сколько нас вместе с ним — с заводом.

Пришло время, — сталь и люди, равные ей по стойкости, проломили фронт врага, хлынули на Запад. Михайлов победителем прошел Германию, побывал во многих странах Европы и вернулся на свой завод, в свой цех, озабоченная тоска о котором никогда не переставала томить его сердце. Возвращаясь домой из армии, он видел опустошения, какие произвел враг. И он чувствовал, как родная земля молит о стали, о реках стали, рождающих тракторы, комбайны, машины, мосты, здания.

Михайлов стал у печи, не снимая военного обмундирования. Люди, с которыми он начал работать, не имели опыта, — он стал учить их.

Транспортный цех еще не был восстановлен полностью, — частенько вместе с бригадой Михайлов таскал к печи шихту тоннами. Заваливали печь тоже иногда вручную. Богатырского телосложения, Михайлов мог один поднять многопудовый слиток. Через месяц обмундирование болталось на нем. Он осунулся лицом, но глаза его все больше и больше светлели живым огнем радости: ведь его люди работали с таким же упоением, как он сам. А это — главное.

Каждый раз, выдавая плавку, мысленным взором он представлял себе, как ручей ее впадает в гигантскую, живительную, солнечную реку стали, необыкновенную реку, из которой рождается мощь и сила нашей страны.

Михайлов поставил себе задачу: печь должна давать больше металла. Он начал бороться за каждый градус тепла. В короткие и напряженные минуты выдачи плавки шла битва за секунды и градусы.

Смелая и опасная борьба продолжалась во время плавки, Он вел печь с предельной температурой. Металл как бы искал лазейки, чтобы бешено прогрызть своды печи. Но сталевар зорко держал его на кратчайшем расстоянии от температурного предела и вовремя отбрасывал назад.

Поймать момент готовности плавки — одно из наивысших искусств сталевара. Металл должен быть выдан из печи не перегретым и не холодным и той марки, которой соответствовал заказ. Этот момент нельзя назвать иначе, как рождением металла. Вдохновенны и волнующи мгновения выхода стали, повторяющиеся тысячу раз и каждый раз снова наполняющие сердце восторгом, гордостью выигранной тяжелой битвы. Вот почему сталевары так чтут свой труд, так живут им.

Михайлов самозабвенно любил тех, кто умел отдать себя целиком труду, и он ненавидел, как труса на фронте, того, кто в работе своей не горел так, как он сам. Когда растерявшийся молодой машинист проломил откос печи и вывел ее из строя, Михайлов выбежал из цеха, чтобы сгоряча не сделать чего–нибудь плохого. Когда шихтовые краны однажды оказались неподготовленными, Михайлов разругал человека, ведающего механизацией, и сам стал приводить краны в порядок, не дожидаясь монтеров.

Один из тех, кого он так часто распекал за промахи, предложил кандидатуру Михайлова в члены бюро цеховой партийной организации. Он сказал: «Михайлов горячий человек, но он болеет за дело, живет им, он умеет взять за сердце».

Михайлов сумел так организовать труд в своей бригаде, что три человека у него справляются за пятерых. Не силой, а сноровкой берут они. Виктору Мамаеву около 18 лет, но он может выполнять самостоятельно все операции. Он подражает Михайлову во всем, видя в нем не только замечательного мастера, но и высокий образец человека. Для самого же Михайлова таким духовным образцом служит его брат Иван, погибший на фронте, знаменитый сталевар «Большевика». У печи Ивана Михайлова стал теперь Сергей Михайлов. И здесь, у этой печи, он выучил своего младшего брата Алексея. Командуя теперь соседней печью, Алексей соревнуется с братом Сергеем. И лучшей похвалой для них служит, когда старики сталевары, глядя на их работу, вспоминают Ивана Михайлова. Здесь же в цехе работают Антонина, сестра Сергея, и его жена Мария Осиповна. Эта семья ленинградских рабочих живет жизнью своего завода, как своей собственной. Каждое событие на заводе воспринимается ими, как личная радость или как личное горе.

За время войны Сергей Михайлов был награжден орденом Славы. Он говорит своим помощникам:

— Я этот орден осторожно ношу. У нашего города слава на века вперед, с ней рядом идти не всякий может. Когда я на немцев в атаку шел, в это время стариков сталеваров жены на санях в цех привозили, потому что у них ноги от голода опухли и последние силы свои они для печей берегли. Они сталь нам давали, как свою кровь фронтовику дают. Немец их здесь из орудий бил, а они штатскими считались. Как же достичь высоты их подвига? Вы об этом думаете? За каждую их военную тонну металла мы должны по тысяче выдать. Вот что это значит. Вот сколько с нас причитается, чтобы высокое звание сталеваров оправдать.

И в битве за металл Сергей Михайлович Михайлов, командуя своим подразделением, выигрывает бой за боем, давая скоростные плавки высококачественной стали. В этом наступлении он уже перевалил рубежи, намеченные планом, продолжая развивать свой успех дальше. Он предложил ввести реконструкцию в плавильном пространстве печи. Добился полной взаимозаменяемости профессий в своем боевом расчете. Он сумел вдохновить людей своей трудовой доблестью.

Однажды вечером, после выдачи удачной плавки, Михайлов сказал:

— Знаете, а вот я сейчас самый счастливый человек. Или, может, неловко так говорить. На фронте я много думал и все представлял себе, какое у меня в жизни может быть счастье. Но вот до такого не додумался. А вот пойду сейчас по улице, и приятно будет всем людям в глаза глядеть. На трамвай посмотрю и подумаю: по моей стали катит. Метро строят, остановлюсь, — опять же моя сталь. Газопровод прокладывают, а краны из моей стали. Так иду и думаю. А когда плавка затянулась, не ладилась, — скорей бы только домой попасть, на глаза людям неловко попадаться.

У этого сильного, мужественного, беспокойного русского рабочего душа взволнованного творца. Он видит своим умственным взором страну в борьбе и твердо знает свое место в ней. Он знает: каждая новая тонна выданного им металла — это новые машины, новые механизмы. Вот почему борьба за каждую секунду времени, за каждый градус тепла и лишний килограмм металла — это для него борьба за коммунизм. Вот почему ленинградец сталевар Сергей Михайлов в дни выдачи успешной, скоростной плавки ощущает всю полноту человеческого большого счастья.


1947 г.


ЛЕНИНГРАДКИ

Бессмертен подвиг ленинградских женщин. Матери, жены, сестры и дочери, они в дни войны и в дни мира прославили сияющее имя своего города героическим вдохновенным трудом.

И вся их жизнь, борьба, труд встают перед глазами.

Вот одна из ленинградских работниц Анна Васильевна Лукьянова, депутат Верховного Совета РСФСР, помощник мастера прядильного комбината им. С. М. Кирова.

38 лет тому назад Анна Васильевна пришла на фабрику, которой владел иностранный барон. Во дворе завода на подмостках стоял мастер–англичанин, а вокруг подмостков бесконечным печальным хороводом двигались девушки. Мастер, прежде чем нанять на работу, осматривал их, как лошадей барышник. В день за 12 часов работы Анна Васильевна получала 45 копеек. По субботам бесплатно мыла полы на фабрике, чистила машины. Ее никто не учил, как нужно работать на станке. Мастер–англичанин бил по рукам, штрафовал, кричал «русский дурак», но объяснить ничего не хотел. Даже ее мать, проработавшая на фабрике 35 лет, не знала, как устроен станок, отчего рвется нить, — она умела только быстро связывать нити — и все.

Как–то из Англии приехал новый инспектор. Он собрал работниц и сказал: «Вы — ленивые, глупые, русские твари. Вы не умеете работать. Я научу вас, как надо работать», — и приказал вместо шести станков работать на девяти. Тех, кто не мог справиться, выгоняли с фабрики. Падавших в изнеможении у станков работниц обливали водой и выбрасывали за ворота. За угол для житья Анна Васильевна платила 5 рублей в месяц. В комнате размером в 24 метра жили четыре семьи.

— Так прошла моя молодость, — говорила Анна Васильевна. — Я вспоминаю ее, и, кроме тягостного, постоянного ужаса быть выгнанной, наказанной, оскорбленной, кроме тупого страха перед непонятной машиной, безрадостного труда и беспамятного от усталости сна в душной клетушке под пьяные крики соседей, мне нечего вспомнить. И я так отупела, так привыкла быть ничем, что, когда произошла Великая Октябрьская революция, я сначала не понимала, какое великое освобождение, безмерное счастье принесла она нам. Но мне помогли. Работницы–коммунистки открыли мне глаза на мир, и я много увидела. Я стала заниматься в общеобразовательных кружках, в кружках по техминимуму, где нам преподавали инженеры, потом поступила на курсы подмастерьев. Теперь я уже знала, как устроен станок, почему рвется нить и что нужно сделать, чтобы предотвратить обрывы.

Я стала думать о том, правильно ли я работаю. И увидела, что до сих пор я работала неправильно. Я разработала и придумала ряд новых приемов и методов труда и стала ударницей. И как ударница, я передавала свой опыт другим. И вот я стала помощником мастера в молодежном цехе. Более 500 учениц я выучила за свою жизнь. Но не только мастерству я их обучала. Я хотела, чтобы они дорожили всем тем, что дали нам наша Советская власть и партия, чтобы они всегда помнили, от какой горькой доли спасла их Октябрьская революция. Ведь я же сама была спасена и считаю, что лучше умереть, чем вернуться к той жизни, которой когда–то я жила. Каждый раз, когда мы перевыполняли план всем цехом, я радовалась и говорила девушкам:

— Ну, спасибо вам, дорогие, от имени Советской власти. Ведь каждая лишняя ниточка прибавляет богатства, силы народу, чтобы проклятое прошлое не вернулось.

А они иногда шутили:

— Что это вы, Анна Васильевна, все прошлое вспоминаете, о нем уже забыть пора…

Началась война. Я знала, что хотят с нами сделать немецкие фашисты. И поэтому я в первые же дни пошла на оборонные работы, окопы рыть, и сына Виктора с собой забрала. Когда бомбили, обстреливали, я говорила Виктору:

— Раз они по женщинам стреляют, значит, они хотят напугать, чтобы мы струсили, ослабели. А без этого, выходит, им с нами не справиться. Значит, сил у них недостаточно.

И Виктор говорил мне:

— Правильно, мама.

Остановилась у нас фабрика. С питанием стало плохо. Но я так думала и говорила людям: все мы вместе одинаково недоедаем. Хлеба мало, но мы ведь все–таки изворачиваемся — суп из клея, из ремней варим, из лебеды лепешки печем. Ведь советский народ про нашу хлебную порцию знает. И как челюскинцам помощь оказал, таки нам окажет. Нужно только всем вместе держаться, как те на льдине держались.

Находились и такие слабодушные, которые говорили мне:

— Верно, что — как па льдине, только взял пас тут немец в капкан за горло.

Но я отвечала так:

— Не немец взял нас в капкан за горло, а мы его, ленинградцы, взяли в капкан за горло. Сколько дивизий мы здесь немецких сковали и держим, пошевельнуться не даем, в то время, когда наша армия их в других местах бьет, а мы тут их резервы душим. Вы это понимаете?

Умерли у меня в эти дни муж и сын Павел. Сына Виктора я отправила на фронт воевать. Осталась одна. Работала на оборону, вязала маскировочные сети. И старалась побольше быть на людях, чтобы помогать им.

Стали мы восстанавливать фабрику. Снова я молодежным цехом стала командовать, учить. И теперь я говорила своим ученицам, когда они нормы перевыполняли:

— Спасибо вам, дорогие, от имени Советской власти, ведь каждая ниточка нас к победе приближает.

А про царское прошлое уже не говорила. Немец его заменил — фашист. Молодежь хорошо знала, что это такое, и работала так, как я работала раньше, отбиваясь от проклятого прошлого, чтобы моя страна сильной стала. Два раза Виктор ранен был на фронте. Но свое горе я от людей прятала. В 1945 году мы уже превысили довоенную выработку и потом все время вверх шли.

В этом году лучшая моя ученица Мария Смирнова закончила годовую норму уже в августе. А весь мой цех выполнил свое слово, данное Родине, и до срока закончил годовой план. Советская власть, партия большевиков дважды спасали мою жизнь от гибельной доли, и сейчас вся моя жизнь проходит передо мной, и мне все кажется, что я сделала мало, и хочется сделать больше…

Так говорила советская женщина, ленинградка Анна Васильевна Лукьянова — депутат Верховного Совета, старая ленинградская работница.

Жизненный путь Клавдии Ильиничны Гречицы совсем иной. После окончания семилетки Клавдия пришла на завод «Красная заря» и поступила учиться. Потом стала на конвейер по сборке реле, потом снова начала учиться и получила высокую квалификацию контролера по тренировке малых АТС. Кропотливая, точная работа, требующая обширных знаний, давалась нелегко. Клавдия решила учиться дальше, чтобы стать инженером–электриком. Началась война. На заводе стали делать и ремонтировать поврежденные в боях армейские средства связи. Завод находился под огнем, его бомбили, обстреливали.

— Немцы нарочно обстреливают нас, чтобы срывать фронтовые заказы, — говорила Гречица, — нечего терять время по бомбоубежищам.

И девушки с ней соглашались.

Несколько раз горел цех, и девушки превращались в пожарных. В цехе были выбиты стекла, на полу лежал снег, часто приходилось, прежде чем приступить к работе, убирать цех после разрушений, причиненных бомбами и снарядами. Девушки работали как строители, монтажники, грузчики.

Потом у Гречицы началась цинга, распухли ноги и руки. Она пошла на завод, где изготовляли мины, и поступила туда контролером. Во время приемки мин можно было сидеть, и ноги не так болели, а распухшие руки не сильно мешали, потому что не было такой тонкой работы, как сборка средств связи, где некоторые детали не больше комариной ноги.

Она вернулась на свой завод, когда его начали восстанавливать. Работала как строитель. К 7 ноября 1944 года ее бригада собрала первую автоматическую станцию.

На завод пришли новые люди, их нужно было учить. Она стала бригадиром–инструктором и решила обучать фронтовиков–инвалидов Отечественной войны сложной специальности регулировщиков реле. Было очень трудно и им, и ей. Но она терпеливо, заботливо учила их. Она понимала, что дело не только в том, чтобы передать им знания: нужно внушить им веру в свои силы, в свою человеческую полноценность. Это была борьба не столько за то, чтобы человек овладел техникой, сколько за самого человека. Все свои душевные силы она отдавала этому большому делу. А. Русаков и Р. Кутьин стали лучшими регулировщиками цеха. К 10 сентября цех закончил годовую программу.

Вот что сказал один из бывших фронтовиков о своей молодой учительнице:

— Таких, как она, девушек в Ленинграде много. И они так же хорошо работали во время войны, как хорошо они работают и сейчас. Но укажите мне другую такую страну, такое государство, где есть хоть одна такая девушка, каких у нас в Ленинграде тысячи, — чтобы она оказалась способной пройти подобные испытания, которые прошли наши ленинградки. Дважды мою аппаратуру разбивало на фронте, и дважды я получал ее с завода отремонтированной с записочкой неизвестному бойцу от товарища Гречицы: с просьбой сообщить о качестве ремонта аппаратуры. И, когда я однажды приехал сюда на завод с фронта и началась бомбежка, я пошел искать бригадира по бомбоубежищам, потратил на это много времени и, только когда тревога кончилась, я нашел Клавдию Гречицу, спросил ее, где она так спряталась, что ее невозможно было найти. А она сказала мне:

— Мы не прятались, мы работали.

Вот эти слова и являются частицей ее биографии. И эти слова можно полностью отнести к нашим матерям, женам, сестрам и дочерям — ленинградкам. Я должен вам сказать, что нет такой меры, чтоб измерить душу народа, у которого женщины так прекрасны, так героичны и так могут любить Родину и нас всех с вами, не жалея своей жизни, сил!

Так сказал о Клавдии Гречице, о женщинах Ленинграда, о всех советских женщинах офицер, участник Отечественной войны, тяжело раненный на войне, но с помощью ленинградской скромной работницы снова вернувшийся в боевой строй строителей великого настоящего и будущего — строителей коммунизма.


1947 г.


УМЕНИЕ ПОБЕЖДАТЬ 

Работницы ленинградской прядильно–ткацкой фабрики «Рабочий» дали обязательство к 7 ноября 1947 года закончить годовую программу и выработать сверх плана 6 миллионов метров ткани.

Это значит, что 1 миллион 200 тысяч женщин нашей страны смогут сшить себе новые платья только из одной сверхплановой продукции этой фабрики.

Фабрика дает вольту, батист, ленинградскую вуаль, шифон, тончайший сатин вместо бязи, марли, перкаля, плащ–палаток, выпускавшихся в дни войны.

За два месяца и семь дней 1947 года фабрика уже дала сверх плана 308 тысяч метров ткани.

Рабочий коллектив фабрики — 86 процентов женщин.

Замечательные ленинградки борются с трудностями послевоенного периода, торопя время грандиозного расцвета нашей Родины.

Мария Шебина за год закончила трехгодовую программу, Анна Лазарева за 13 месяцев — двухгодовую программу. За год закончила двухгодичную программу Антонина Лапенкова. И подруги написали по этому случаю шуточные стихи:


Ей все дано: огонь задора
Да страсть к работе и старанье,
Она же хочет очень скоро
Всю землю опоясать тканью.

На этой фабрике работает известная ткачиха, одна из инициаторов стахановского движения текстильщиков Ленинграда, Елизавета Васильевна Чепортузова. В 1928 году она пришла на фабрику ученицей к своей матери ткачихе. А в 1930 году во всесоюзном соревновании на лучшую ткачиху и подмастера она уже занимает второе место. В 1934 году на областном конкурсе за лучшее качество продукции она занимает первое место.

Природные дарования, взыскательная школа матери, чувство долга перед Родиной помогли ей выйти победительницей в трудном и большом состязании.

Чепортузова, легко и безукоризненно работавшая на 4 станках, поняла, что этого мало. Она перешла сначала на 6, потом на 8, а потом и на 12 станков.

Зоркие глаза народа заметили ее инициативу.

В 1939 году Чепортузова была награждена орденом Ленина. В этом же году она была принята в члены ВКП(б). В ознаменование великого дня своей жизни Чепортузова перешла на 16 станков.

Методам ее работы обучали в стахановских школах. Приезжие из братских республик в Ленинград изучали метод Чепортузовой. Она обучала своим совершенным приемам, скрупулезно обдуманным правилам дисциплины маршрута, Тонким движениям, из которых состоит виртуозный труд передовой ткачихи. Ее труд был великолепным творчеством.

Страдания, муки Ленинграда, стиснутого черным кольцом блокады, известны всему миру. Гибнет муж на фронте. Умирает мать, умирает ребенок. Но Елизавета Чепортузова — ленинградская коммунистка. Она находит в себе силы и побеждает.

После восстановления фабрики она снова у своих станков. Ее почин подхватывают другие ткачихи.

Чепортузова взяла обязательство дать к 7 ноября 1947 года сверх плана 38 540 метров первоклассного сатина «экстра».

Стоит вспомнить недавнее прошлое, как работали и жили в дни блокады эти ленинградские героини–труженицы. В первые же дни войны более полутора тысяч работниц фабрики ушли на строительство оборонительных укреплений вокруг Ленинграда. Более 100 «зажигалок» упало на фабрику. Женщины погасили их. Фугаски разрушили кровлю цеха. Женщины починили ее.

Из–за отсутствия топлива пришлось остановить электростанцию, питающую фабрику током. Фабрика встала на консервацию. Бережно женщины покрывали свои станки густой смазкой, чтобы сырость, ржавчина не повредили их. Это был печальный, горький и тоскливый труд.

Шесть месяцев фабрика стояла, пронизываемая стужей, пустая, безмолвная. Работницы ушли на 5‑ю электростанцию работать на разгрузке дров. Очень тяжелый труд в пургу, в метель, когда слабое от голода тело смертельно каменеет от мороза и простое деревянное полено кажется таким тяжелым, будто оно вылито из чугуна. Но ток — это жизнь, и нужно было бороться за него в погруженном в грозную темноту гордом городе.

5 июня 1942 г. по предложению райкома партии решено было «разморозить» фабрику и снова пустить ее в ход. Все мужчины — мастера, наладчики — были на фронте. В цех пришли старики, старая гвардия текстильщиков. 72-летний наладчик Егорушков Петр Ефимович, Байков Василий Алексеевич, проработавший 50 лет, Терентьева Прасковья Тимофеевна, проработавшая 40 лет, Соколова Пелагея Федоровна, отдавшая 34 года фабрике, Новикова Зоя Георгиевна…

Люди настолько ослабели, что часто наладчик, устра–нив неполадки в станке, не мог без помощи вылезть из–под него.

Для наиболее слабых при фабрике организовали стационар, где буквально была спасена жизнь десятков лучших стахановцев. Девушки носили с фабрики «Вена» в огромных бутылях сосновый витаминный экстракт.

В тяжелых условиях коллектив фабрики за июль — декабрь 1942 года выработал 3367 тысяч метров тканей. И сорт новой ткани они назвали «Победа».

Да, это была великая победа человеческого духа.

Не хватало топлива. Тогда в Ленинграде развернулось движение, для оценки благородства которого нет слов. Старые ткачихи фабрики стали жертвовать свои жилища, свои деревянные дома на топливо, на дрова. Сотни ткачих фабрики отдали свои дома на слом. Они отдавали их просто, без громких слов.

На вечерах встречи с фронтовиками, происходивших на фабрике, плакали не женщины, слушая рассказы фронтовиков, а плакали фронтовики, слушая скупые рассказы ткачих о работе, о цене каждого добытого ими метра ткани.

И в этих тяжелых, нечеловеческих условиях вырастало и закалялось новое пополнение ткачих.

15-летнюю Катю Суханову мать привела к себе в цех потому, что у них больше не было дома. Через два месяца Катя уже работала самостоятельно, и теперь она передовая ткачиха, прекрасно знающая технику своего дела. Суханова работает на 9 станках, вырабатывая батист. До войны не было случая, чтобы ткачиха, работавшая на батисте, управлялась больше чем с шестью станками.

Когда после долгого перерыва в Ленинграде под звуки «Интернационала» пошел первый трамвай, старая ткачиха Евдокимова озабоченно заявила:

— А не пора ли нам, девчата, подумать о выработке тонких сортов? Видать, скоро мы немцев одолеем. Нужно будет для встречи мужей женщинам красивые платья сшить.

…А сейчас эти женщины воодушевлены великой целью приблизить победу послевоенной пятилетки. В цехах созданы специальные комиссии, возглавляемые мастерами, для изучения труда каждой работницы и устранения всех помех, мешающих высокой производительности. Знатная ткачиха Елизавета Чепортузова обучает молодых ткачей, десятками переходящих на многостаночное обслуживание. В специальной школе обучаются 300 новых ткачих, из которых будет скомплектована третья смена. Мастер Зоя Георгиевна Новикова недавно досконально разработала смелый план новаторских мероприятий, который должен дать значительное повышение производительности труда. Этот план будет на днях обсуждаться на конференции текстильщиков Ленинграда.

Кипением творческого трудового подъема захвачен весь коллектив фабрики.

Ленинградские ткачихи в этом великом соревновании — мы верим — одержат новую трудовую победу!


1947 г.


НЕПРЕКЛОННЫЙ ЧЕЛОВЕК 

В пятьдесят лет начать заново жизнь, когда тяжкое ранение лишило человека одной pj/ки ц искалечило другую, — трудно.

Ну, а если этот человек озабочен не только своей личной судьбой, а горящее сердце большевика жжет его, наполняя все существо неутолимой жаждой служить своей Родине, своему народу, и без этого священного служения человек не видит смысла в своем существовании? Как быть тогда?

— Нужно собрать все свои силы и отдать их каплю за каплей тому, чему ты служил всю свою жизнь, — так решил Кирилл Прокофьевич Орловский, начиная заново свою жизнь в пятьдесят лет, человек, у которого в тяжелом ранении были искалечены обе руки.

Впрочем, неверно так говорить, что он начал заново свою жизнь.

С 1918 года Кирилл Прокофьевич Орловский — член партии. Еще до войны он был награжден орденами Ленина и Трудового Красного Знамени. Он искал себе места на тех участках нашей героической борьбы, где труднее, где качество советского человека подвергается наивысшему испытанию.

Словом, он вел себя так, как должен вести себя член большевистской партии.

И когда началась Великая Отечественная война, Орлов–скин, неся за плечами опыт солдата гражданской войны и офицера Советской Армии, отправился в тыл врага в качестве командира партизанского отряда.

Он дрался с немцами на земле своей родной Белоруссии, и эту непокоримую землю он превратил в огненный ад для врага.

Кирилл Орловский со своими подрывниками сделал железные дороги для немцев непроезжими, а шоссейные — непроходимыми. Когда не хватало тола, партизаны вытапливали его из вражеских авиабомб. Они свято выполняли свой долг.

Однажды Орловский организовал партизанскую засаду. Он задумал уничтожить руководителей гитлеровского командования в Белоруссии.

Партизаны лежали, зарывшись в снегу во время жестокой стужи возле дороги, по которой должен был проехать гитлеровский кортеж. Тяжелые, трудные часы ожидания. А потом возник бой жестокий, стремительный. Кирилл Орловский подскочил к саням, где в собачьей дохе сидел один из главных фашистских чиновников. Орловский замахнулся пакетом тола, чтобы метнуть его в ненавистного палача белорусского народа. Но случайная пуля немцев попала в пакет, который был в руках Орловского. II тол взорвался. Обожженный, тяжело раненный, Орловский лежал в нескольких метрах от места взрыва. Он лежал на снегу, и замерзающая кровь красной глыбой впаялась в его плечи. Но когда товарищи хотели оказать помощь Орловскому, он крикнул им, крикнул, как человек, который умеет приказывать:

— Сначала кончайте с врагами! Потом подойдете ко мне.

Студеной ночью по лесу, по кривым дорогам, проваливаясь в снегу, везли в санях Орловского в соседний партизанский отряд, который находился за много километров от места боя, везли его туда, потому что там был врач.

А когда привезли Орловского, оказалось, что у врача нет наркоза, нет инструмента, чтобы произвести операцию. Орловский сказал: «Делайте без наркоза, чтобы жить, я все вытерплю». Врач объяснил партизану: для ампутации нужна пила. Партизаны принесли обыкновенную пилу–ножовку, ее наточили, выварили в кипятке. Но в землянке — темно, в ней нельзя оперировать. Тогда в снег вбили колья, на них положили лыжи, и это сооружение стало хирургическим столом.

Врачу не удалось закончить операцию. Немцы напали на отряд, завязался бой. Раненого снова положили в сани, полуобнаженного, замотанного бинтами, забросали полушубками и повезли тайными тропами в безопасное место. II только там была закончена ампутация. Все время Орловский находился в сознании. Во время боя, лежа в санях, он давал указания пулеметчикам. Он выдержал все.

Сколько же нужно человеческой воли, чтобы вытерпеть все эти муки, чтобы в этих муках не уронить достоинства командира?! И Кирилл Орловский вытерпел. Он все время оставался командиром. Он был большевиком. Он сумел победить страдания, как большевик.

Через три месяца Кирилл Прокофьевич Орловский встал на ноги, но он был безрукий.

Кому нужеп партизан без рук, как он будет драться?

Но есть у человека то, что ценнее всего на свете, если он настоящий человек. Это ум и сердце большевика.

Кирилл Орловский стал снова командовать своим партизанским отрядом. И командовал он этим отрядом так, что слава об отряде гордо шумела по всем лесам Белоруссии.

Некоторые думали, что «безрукий» — это фамилия замечательного командира героического отряда.

И вот пришло время, когда Кирилл Прокофьевич Орловский, бывший партизан, Герой Советского Союза вернулся к себе домой, в Москву. Он даже не мог обнять жену, детей — ему нечем было обнять.

Но этот человек не привык сдаваться, не привык уступать никаким обстоятельствам. И Кирилл Прокофьевич Орловский начал новую борьбу за жизнь, за такую свою жизнь, чтобы она была снова полезна его Родине.

Дни и ночи Кирилл Прокофьевич Орловский учился. Он изучал все, что имело отношение к агрономической науке, он встречался с агрономами, профессорами, академиками, он учился и мечтал. Он мечтал о своем родном селе Мышковичи в Кировском районе Бобруйской области, где лежал его родной, разоренный немцами колхоз «Рассвет». Мечтая, он работал, ездил в лучшие колхозы и совхозы страны, просматривал материалы сельскохозяйственной выставки. Он решил написать письмо в Центральный Комитет партии. И прежде чем написать это письмо, он долго обдумывал его.

Кирилл Прокофьевич просил ЦК доверить ему организацию образцового хозяйства в колхозе «Рассвет». Он дал обязательство до 1950 года добиться следующих показателей: от 100 фуражных коров достигнуть годового удоя молока не меньше 8 тысяч килограммов на каждую корову;

сеять не меньше 70 гектаров льна и в 1950 году получить не меньше 20 центнеров льна–волокна с каждого гектара;

сеять 160 гектаров зерновых культур и в 1950 году получить не меньше 60 центнеров с гектара;

в 1948 году на территории колхоза создать 3 снегозадержательных полосы, на которых будет посажено не меньше 30 тысяч деревьев;

посадить на 100 гектарах плодовый сад;

силами колхозников построить поселок на 200 квартир.

По расчету Орловского, валовой доход колхоза в 1940 году составлял только 167 тысяч рублей. Он давал обязательство, что в 1950 году колхоз добьется дохода не менее 3 миллионов рублей.

Кирилла Прокофьевича Орловского принял Андрей Андреевич Андреев. Орловскому была оказана помощь.

В колхоз «Рассвет» Орловский приехал спустя несколько дней после освобождения села. Первые дни были самыми тяжелыми. Обугленные развалины, вырубленные сады… Вдовы, сироты, горе людское… Родную сестру и многих друзей юности убили немцы. Нужно было начинать делать жизнь.

Началась борьба за новую колхозную пятилетку, борьба, возвышающая советского человека над всеми трудностями.

В первый же год в колхозе «Рассвет» были построены электростанция, мельница, лесопилка, скотный двор, амбары, гараж, построены хаты, заготовлены тысячи тонн торфа для удобрения почвы. Это были первые победы мирного труда. Но как воодушевили они людей, истосковавшихся по счастливому и героическому труду на своей освобожденной от оккупантов земле!

Все силы, всю свою страсть, всего себя Кирилл Прокофьевич Орловский отдает борьбе за человеческое счастье.


1917 г.


СЛОВО, ДАННОЕ РОДИНЕ

Четвертого января на трибуну предвыборного совещания представителей трудящихся одного из избирательных округов города Москвы поднялась молодая женщина, тонкая, хрупкая, гладко причесанная. В углах серых блестящих глаз ее лежали утомленные светлые морщинки, какие во время войны приходилось видеть у летчиков или снайперов. Сосредоточенным, ушедшим вглубь взглядом она обвела собравшихся и сказала медленно, не в силах побороть звенящего волнения в голосе:

— Когда все мы собрались обсудить вопрос о выдвижении кандидата в депутаты Верховного Совета РСФСР, мы почувствовали, что у нас у всех одна общая дума и словно одно сердце.

Я работница Измайловской прядильно–ткацкой фабрики. Воспитанницей детского дома пришла в 1933 году на фабрику и стала работать на автоматических ткацких станках…

Здесь нам хочется прервать Клавдию Алексеевну Шишкову и несколько вернуться назад…

До Отечественной войны Клавдия Шишкова ничем не выделялась в цехе. Она ни разу не то что не перевыполняла нормы выработки, но даже как будто не пыталась этого делать. И если после работы и посещала курсы повышения квалификации, то делала это не столько для себя, сколько из душевной привязанности к своей подруге, энергичной, самостоятельной и нетерпеливой Лизе Морозовой, которая мечтала стать инструктором.

Но в тяжелые годы войны, когда было трудно жить, трудно работать, когда стены цеха промерзали насквозь, когда отсутствовали запасные части к станкам, а механические мастерские вместо того, чтобы ремонтировать изношенные детали, изготовляли боеприпасы, когда из–за трудностей снизилась выработка, вдруг со всей яркостью раскрылась сильная, непреклонная воля, дремавшая до сих пор в этой маленькой женщине.

Клавдия Шишкова поняла вдруг всю связь своего труда с тем гигантским усилием, которое делала вся страна для того, чтобы отразить удары, наносимые врагом.

Вот это ощущение живой своей связи в минуту опасности, нависшей над Родиной, со всей страной, со всеми советскими людьми и своей ответственности в эти грозные дни и было источником рождения новой личности.

В октябре 1941 года Клавдия Шишкова выполняет норму на 130 процентов, и потом из месяца в месяц в течение всей войны она с достоинством держит звание лучшей ткачихи фабрики.

Это было подвигом. Она свободно и настойчиво совершала этот подвиг, видя впереди великую и всеобщую цель. Но она не смогла бы сделать свой труд равным подвигу, если бы не было еще некоторых обстоятельств…

В цехе вместо мужчин–наладчиков остались одни неопытные женщины. Шишковой пригодились все ее знания, приобретенные на курсах повышения квалификации. Помощи ждать было не от кого. II от этого обостренного чувства личной ответственности появилась сознательная, настойчивая потребность в расширении объема своих технических познаний.

После работы Шишкова училась ожесточенно, жадно. II эта учеба, новые знания раскрыли ей иной взгляд на труд.

С помощью технических знаний она, продумывая свой труд заново, стала по–новому осмысливать каждую свою операцию, стремясь найти наиболее разумный, рациональный, экономный метод.

Это творчество ума породило иное отношение к труду и иные результаты его.

Она разработала свой маршрут, сократив его до 4680 метров. Разработка этого маршрута требовала точного знания капризов каждого своего станка, воли и выдержки. Нужно понять, что такое маршрут для ткачихи, когда за смену женщине приходится проходить по 10 километров между станками.

Шишкова, достигнув виртуозного мастерства, тратила на ликвидацию обрыва почти в два раза меньше времени, чем другие ткачихи.

1950 нитей напряженно трепещут в каждом станке. Сначала Шишкова работала на 25 ткацких автоматических станках, потом перешла на тридцать, потом — на сорок и ныне работает на пятидесяти.

Вы представляете эти десятки тысяч нитей, каждая из которых требует к себе внимания, каждая может порваться и к каждой нужно склониться, чтобы поправить, если она просит о помощи!

Вы понимаете, что это такое по сумме человеческого напряжения и внимания! Ткачиха должна различать звучание голоса каждого станка — в этом слитном грохоте, когда голос человека гаснет, как свеча на ветру, — а уход за основой, а контроль за качеством ткани, пуск станков, автоматически останавливающихся в случае обрывов нити, и т. д. и т. и.

Сколько же нужно внутренней, сознательной убежденности в высокой важности своего труда, чтобы ни на секунду не выходить из состояния собранности, волевого, зоркого напряжения, в котором находится ткачиха всю смену! Вот поэтому у Клавдии Шишковой в углах глаз — тонкие усталые морщинки, такие благородные, как в дни войны они были у летчиков или снайперов.

Вот эта высокая духовная дисциплина, внимание, целеустремленность остро и сильно выработаны усилием долго тренированной воли.

И все это: высокая способность ума к длительному волевому напряжению, зрение, слух, виртуозные движения пальцев, сращивающих нити, окрыляющее сознание значительности своего труда, любовь к нему — и составляет то, что только в нашей стране называют проникновенным словом — талантом, дарованием, овеянным трудовым гением народа.

Да, в Клавдии Шишковой в тот момент, когда она осознала значение своего труда, единство своего трудового усилия со всем гигантским напряжением страны, и раскрылось дарование — талант выдающейся ткачихи.

И этим стоило гордиться, ибо в нашей стране трудовая доблесть равна всем другим высоким способностям человека.

И когда Клавдия Шишкова, стоя на трибуне, с нескрываемой гордостью сказала: «В 1946 году я соткала сверх нормы 32 тысячи метров ткани, свою годовую норму я закончила 29 октября… На 40 станках я свою декабрьскую норму выполнила на 134 процента», — голос ее потонул в шуме восторженных аплодисментов. А она стояла, опираясь руками о трибуну, и глаза ее светились от гордости, от ощущения безмерного счастья.

И все понимали, что эта женщина сделала все, что могла, для приближения счастья другим людям. Она торопила время, побеждая его! 32 тысячи метров ткани сверх плана соткали ее руки, и если бы все работали с таким умением, разве трудности послевоенного времени не сократились бы с облегчающей быстротой?!

Но вернемея к вопросу о гордости, самолюбии и трудовой славе. Поговорим о духовной чистоте советского человека, об особенностях его души, о силах его, о любви к славе. Словом, о том, что называем мы чувством или сознанием своего личного «я» и общественного «мы».

Ткачихи шутя говорят: «Найти хорошего мужа легче, чем хорошую сменщицу». От выбора сменщицы действительно зависит очень многое в трудовой жизни ткачихи. Когда знаменитой ткачихе Клавдии Шишковой нужно было найти сменщицу, вся фабрика была взволнована в поисках кандидатуры. Назывались имена самых опытных, квалифицированных ткачих. Все понимали, что от качества сменщицы будет зависеть вся дальнейшая работа Шишковой. Неопытная, нерасторопная ткачиха может нарушить всю гармоническую настройку станков и, сдавая на ходу смену, может заставить Шишкову тратить много времени на приведение станков в порядок. Поэтому понятно, как остро обсуждался вопрос о сменщице.

А Шишкова выбрала себе в сменщицы молодую девушку, только что окончившую школу ФЗО, Дусю Самойлову. Шишковой говорили, что она себя загубит. И действительно, Шишкова, принимая станки после Самойловой, мучилась, чтобы привести их в надлежащий порядок, и от этого даже выработка несколько снизилась.

Но Шишкова упорствовала и не расставалась со своей неопытной сменщицей. И вот почему. Острым, проницательным глазом она подметила в Самойловой то, что раскрылось в ней самой сейчас со всей зрелостью, — особые приметы таланта, дарования ткачихи. И она решила вырастить из этого подростка сильного и самостоятельного, высокоодаренного мастера, виртуоза. Это был риск. И она платилась за него. Но, оставаясь после своей смены, настойчиво учила Самойлову тонкостям ткацкого искусства. Способности Самойловой под опытными руками Шишковой начали раскрываться, и вскоре она стала приближаться к показателям своей учительницы. Юная слава соревновалась со славой знаменитой ткачихи Клавдии Шишковой.

Но когда Клавдия Шишкова решила перейти на обслуживание 40 станков, Дуся Самойлова расплакалась. Она испугалась такого числа станков — ведь каждый дополнительный станок требует нового внимания, заботы, знаний, напряжения.

И тут бы, казалось, Шишкова могла недосягаемо опередить свою талантливую ученицу, сохранив от всяких посягательств знамя своей трудовой славы. Но Шишкова думала не о себе, не о своей личной славе, она думала о славе ткацкого подвига. II снова Шишкова остается после своей смены и учит Дусю Самойлову всему тому, чего достигла сама. Дуся Самойлова идет снова почти рядом со своей наставницей. И уже некоторые поговаривают о том, что счастье славы непрочно. А как тяжело добывалась эта слава Шишковой, вы уже знаете.

Стоя на трибуне, Клавдия Шишкова говорила:

— Товарищи! Это далось мне не легко, пришлось потрудиться немало. Но ведь перед нами поставлена великая задача — сделать нашу Родину еще сильнее, поднять наше хозяйство еще выше, дать народу больше товаров широкого потребления. Вот я и решила на своем посту всеми силами помочь нашей стране выполнять эту задачу. С первого дня второго года пятилетки я перешла на обслуживание 50 станков.

И, подняв глаза, словно видя что–то очень большое, она сказала тихо, проникновенно, как говорят, обращаясь только к одному человеку:

— Я даю здесь обещание справиться и с пятьюдесятью станками и ко дню выборов соткать не меньше 28 тысяч метров ткани.

Обращаясь к сидевшим в зале людям, она объяснила:

— Я, товарищи, беспартийная работница, но я считаю себя ученицей партии и, как советская работница–стахановка, уверенно говорю: дело, за которое взялся советский народ, будет выполнено!

В цехе, на том участке, где работают Клавдия Шишкова и Дуся Самойлова, висит сейчас красный транспарант: «Здесь на 50 станках работают лучшие ткачихи цеха Клавдия Шишкова и Дуся Самойлова. Слава передовым стахановкам!»

В ночь на третье февраля Клавдия Алексеевна Шишкова сдала до срока 28‑ю тысячу метров ткани.

Свое слово Родине она сдержала с честью.


1947 г.


НОВАТОРЫ И КОНСЕРВАТОРЫ

22 года назад на одну пз шахт Боково–Хрустальского рудника привезли новую американскую врубовую машину, которая за океаном получила всеобщее признание, как последнее достижение мировой горной техники.

Александр Сердюк, молодой русских! горняк, работавший помощником механика рудоуправления, с большим вниманием отнесся к заморской новинке.

Он с уважением, но взыскательно изучил машину и пришел к выводу, что она далеко не отвечает требованиям советскшг социалистической каменноугольнох! промышленности.

Американская врубовка подрезала уголь только от почвы пласта. Для того же, чтобы уголь отделить от массива и раздробить, нужно было проводить по старинке взрывные и ручные работы.

Пять лет Сердюк работал и создал такую машину, какой еще не было ни в Америке, ни в других странах.

Машина Сердюка не только подрезала уголь от почвы пласта, но и отрезала от массива. Это достигалось заменой на врубовой машине плоского бара изогнутым.

Развивая дальше свою идею, Сердюк пришел к конструкции угольного комбайна с кольцевым баром. Эта машина вырезала в пласте саморазваливающегося угля глыбу, которая, дробясь при своем падении, скатывалась вдоль забоя к месту погрузки.

Понятно, какое революционное значение имели этй машины в угольном деле. Они отвечали не только самым существенным интересам нашей экономики, но и в своем принципе соответствовали стремлению советского государства максимально облегчить труд рабочих под землей.

Но есть у нас новаторы и есть консерваторы. Последние приветливо сгибают свои, как говорили в старину, выи при виде всякого заграничного изделия и падменно задирают носы, когда их ставят перед оригинальным советским изобретением.

Вместо того чтобы дать возможность Сердюку широко испытать эту машину в производственных условиях, тау кие консерваторы, надев личину добрых нянек, решили не выпускать нелюбезное их сердцу детище из лабораторных яслей.

Все же была выпущена серия кольцевых и изогнутых баров Сердюка, но они были выпущены на базе маломощных врубовых машнп ГТК‑3, предназначенных для прямого бара. Это не позволило широко применять изогнутые бары в промышленности. Их удалось использовать только в тех шахтах с крутопадающими пластами, где был непрочный уголь. И даже в этих условиях из–за недостаточной мощности врубовки приходилось применять укороченный но сравнению с прямым изогнутый бар, что снижало его промышленный эффект.

Даже с этими недостатками комбайны Сердюка, проходя испытание в шахтах 2/12, имени Феликса Кона и в Ново–Мушкетове, дали выдающиеся результаты.

Месячная производительность забоя, где они применялись, была повышена в среднем с 3500 тонн до 5000 тонн.

Война прервала испытание комбайна в тот момент, когда он уже получил признание угольщиков.

В 1941 году в немецком горнотехническом журнале «Глюкауф» появилась статья, анализирующая состояние механизации угольной промышленности в Советском Союзе. В этой статье, разжигавшей бандитские аппетиты немецких промышленников, описывался быстрый рост угледобычи в Советском Союзе после первой мировой войны, а также развитие подземной механизации и в особенности в очистных работах. Говорнлось в статье и о том, что в русской горнорудной промышленности создано «определенное число собственных конструкций, часть которых представляет замечательное и оригинальное решение». Среди ряда советских горнорудных машин описывался комбайн Сердюка.

Эта статья служила директивным указанием немецкому военному командованию о методах грабежа ценностей первоочередной важности для немецкой промышленности.

В 1944 году в том же журнале «Глюкауф» был опубликован отчет об использовании украденной в Советском Союзе конструкции Сердюка в немецкой угольной промышленности. Говоря о применении комбайна Сердюка на немецких шахтах, в отчете указывалось: «В последующие месяцы кривая производительности поднялась еще выше, и в декабре 1943 года экономия на задолженных сменах составляла кругло 5 смен на 109 тонн добычи но сравнению с нормальной системой разработок».

Эта история имеет свое продолжение. Похищенная немцами конструкция Сердюка попала в качестве… германского технического патента. Но нас интересует сейчас другое.

А. Сердюк после войны решил отдать все творческие силы дальнейшему совершенствованию своего открытия. Но тут он столкнулся с утверждениями, что изогнутые бары себя не оправдали. Не желая утруждать себя анализом работы изогнутого бара, бюрократы спрятались за эту отговорку.

Материалы о работе машин Сердюка лежали без движения в архивах Министерства угольной промышленности около шести лет, никем не обработанные, не изученные. А. Сердюк вынужден был сам обработать и изучить эти материалы с группой своих конструкторов, и после двухмесячного труда выяснилось, что производительность труда забойщика на крутых пластах, где эти машины применялись, увеличилась почти в пять раз по сравнению с производительностью забойщика, вооруженного отбойным молотком.

Цифры разительные.


1947 г.


СКОРОСТНИКИ

…Киев! Да разве можно не любить его красоту. Подымитесь на Владимирскую горку и гляньте. Днепр. Это же не река, это же нежнейшее море. А пространство! Край земли видно. Хлопцы, которые с войны вернулись, говорили: есть за границей города, получше Конотопа есть, но прекраснее Киева нет.

Сколько веков народ наилучшее место на земле искал—и нашел! И вот здесь город поставил… Киев!

Подождите, скоро он еще лучше будет. Смотрели, как по Крещатику люди гуляют? А ведь его сильно порушили немцы. Но думаете, люди только на разбитый горький камень смотрят? Нет, они новый Крещатик видят. Они дивные его будущие здания всем сердцем чуют. Вот приезжайте снова и скоро увидите.

Может быть, я слишком патриотично о своем городе говорю, а?

Что я скажу тогда про Ленинград? Ну, это же великая героическая академия рабочего класса. Вот что это такое. По его улицам с непокрытой головой надо ходить. Его ни умом, ни взором не охватишь.

Ездил я в Ленинград для обмена опытом к знаменитому токарю–скоростнику товарищу Борткевичу. Вот, скажу вам, человек! Мастер — золотые руки. Образованный, культурный, в своем деле профессор, настоящий ленинградец. Восемьсот чертежей он мне дал новых приспособлений, инструмента, различных режимов обработки металла, новых станков для резки металла и заточки инструмента.

Пришел я там на один завод, стоит станок, ну, волшебство рук человеческих, умница, сам себя полностью обслуживает, только говорить не умеет, но когда операцию заканчивает, — звонком предупреждает. И такой станок критикуют. За что, спрашиваю. А за то, говорят, что конструктор не предусмотрел тех новых скоростей, на которых в 1950 году будут наши скоростники работать. Видите, на кого технику равняют, хоть она и волшебная.

В Ленинграде я заключил договор на социалистическое соревнование с токарем Козыревым. Взял я обязательство выполнять ежемесячно не меньше 500 процентов нормы. Дать в течение года рационализаторских предложений, экономящих не менее 100 тысяч рублей. Еще ряд других обязательств взял, но самое трудное — книгу я обещал написать о методах скоростного точения. Не литератор я, не ученый. На завод пришел 25 Лет назад неграмотным, чернорабочим был, окончил, правда, вечернюю школу рабочей молодежи, потом на вечернем рабфаке учился, прошел курсы по теории резания металла, Курсы мастеров, дома занимался, до войны библиотечку себе собрал в 300 книг по холодной обработке металла.

К книге величайшее уважение и любовь имею. Но самому написать — строго, ясно, доходчиво — это ж так трудно.

Я очень люблю свое дело, увлекательная эта профессия — токарь. Много мыслей всяких, да не все в строку. Вот, например, сноровка, опыт, все это очень хорошо, а вместе с тем очень мало. Теперь настоящий токарь должен быть образованным, мыслящим человеком; Сложнейшие машины, особые качественные металлы, новый режим резания, новая технология. Вот получили мы заказ на экскаватор, каких мы еще не делали, пускать в производство должны были через два месяца. Пошел я в конструкторское бюро, ознакомился с проектом, выписал для себя чертежи тех деталей, которые, возможно, мне придется обрабатывать, посоветовался с инженером–металлургом, какие стали будут идти на них, а после работы, когда домой приходил, расчеты режима прикидывал. Два месяца готовился. И когда детали поступили в цех, у меня уже вся технология была разработана.

Специальную резцодержательную головку придумал, приладил индикаторные приспособления для настройки резцов на размер и благодаря всему этому сразу дал увеличение нормы в семь раз. Как видите, только на одной сноровке и опыте далеко не уедешь.

Или вот: точили мы тонкие валы для экскаваторов. Операция несложная, но крайне медлительная. Нельзя было применять резцы с победитом, крошились они, а обыкновенные быстро тупились. После работы остался я и экспериментировал, испортил резцов кучу, а причины понять не мог. Ночи пе спал, думал и, наконец, понял — вибрация. Вибрирует вал во время обработки и разрушает победит, вот в чем дело. Значит, надо устранить вибрацию. Два месяца, как шальной, перепробовал все способы крепления, и ни один не давал результата. Наконец, сконструировал я жесткое крепление. Стал испытывать его — нет вибрации, держится победитовый резец. Но тут решил я подвергнуть свое приспособление самому рискованному испытанию. Переменил шестерни у станка, чтобы увеличить обороты, запустил его на таких высоких оборотах, на каких не только валы не обрабатывают, но вообще в токарном деле у нас не применяли. Решил, пусть несколько минут станок на таком режиме идет только для испытания крепления. Душа, конечно, замерла. Вдруг, думаю, крепление не выдержит, и все к чертям разлетится.

Работаю час, два, уже светает, а станок, как часы.

Трудно передать, что я тогда чувствовал. Но не оттого я полноту счастья узнал, что приспособление мое испытание выдержало. Другое меня поразило. Скорость. Значит, может станок на высоких оборотах работать, и такой режим может быть постоянным. Понимаете, как меня всего перевернуло от этой мысли! Думаете, я от своей гордости был взволнован? Нет. Я волновался оттого, что ведь так мы уже работали во время войны, но я не отдал себе после отчета, не продумал всего того нового, что во время войны в технике родилось.

В Сибирн мы тогда как работали! Темпы, скорости — все тогда решало, и мыслили мы скоростями. Я тогда тысячником был, свыше тысячи процентов нормы выполнял. И вдруг, когда пришло радостное время нашей победы, вернулся я в свой родной Киев и все как будто это забыл. Вот какие мысли меня тогда волновали.

Написал я в партийный комитет заявление, что беру обязательство: теперь в каждый послевоенный год выполнять пятилетнюю норму. II вызвал на соревнование киевских токарей.

Понимал я всю ответственность этого вызова. Дело было не только в том, выполню я, Семияский, свое слово или нет. Дело было серьезное. Должен был я, как большевик, раскрыть на своем примере все общественное значение скоростного метода. Ведь нельзя было его ограничивать только одной нашей профессией — токарей, нужно было у людей вкус к высоким темпам вызвать, увлечь их.

Как вам уже говорил, изучил я предварительно все технологические данные, детали, которые мне придется обрабатывать, разработал режимы, одновременно станок себе приглядывал, обдумывал. Остановил я свой выбор на револьверном станке.

Высококвалифицированные токари револьверный станок не уважают: операционио он очень ограничен. Но я его переделал полностью. Я на нем мог теперь производить все те операции, как на токарпом станке. Поставил сильный мотор, укрепил фундамепт станка, забетонировал его так, что всякие вибрации полностью исключались. Много дополнительных приспособлений сделал. И приступил. Ну, как я работал — знаете. Сдержал свое слово: каждый год выполняю пятилетнюю норму. Но вот как–то в один, как говорится, прекрасный день разворачиваю я газету «Правду» и читаю там статью о ленинградском токаре–скоростиике товарище Борткевиче. Читал — это, конечно, слабо сказано: мне каждая строчка той статьи в сердце входила. Бесценные были для меня те строчки. Я их и сейчас наизусть помню, там, где говорилось о геометрии резцов, которые применял Борткевич, — резцы с отрицательным углом! Вы, понимаете, что это для меня тогда было, что это значило. Открытие!

Сделал и я такие резцы. Я не знал, конечно, всех условий режима, но я его разработал. И к началу этого года достиг тех скоростей, которые рекомендовал товарищ Борткевич при работе с этими резцами.

Ну, тут стал я пропагандистом. Где только можно, выступал, рассказывал о скоростных методах обработки металла. На соседние заводы ходил, там агитировал, показывал, на городском партийном активе Киева говорил. Подхватили киевские токари этот метод. Но у меня мысль о большем была: увлечь людей других профессий, чтобы и у них загорелся огонек в сердце.

И вот приходит ко мне наш замечательный строгальщик Цибенко и говорит: мне твой технологический метод скоростного резания не подходит, я строгальщик, но хочу по своему делу тоже скоростником быть, мотор я себе уже сменил, темпы увеличил; значит, выходит, что я теперь тоже скоростник, только по другой специальности. Кузнец Куровский придумал десять приспособлений, увеличил мощность парового молота и тоже в наше движение скоростников включился. Монтажники заявление сделали.

Вот тогда я полное счастье и испытал. И было оно выше той радости, которая у меня была тогда, когда я придумал жесткое крепление тонких валов, изобретателем себя почувствовал.

Почему это — полное счастье, а изобретение — только радость? Так ведь техника для человека предназначена, и новое в технике не только продукцию дает, оно в человеке новое, хорошее будит, а для меня, коммуниста, это и есть высшее счастье, в людях хорошее размножить, увлечь их хорошим.

Если по–настоящему кто бы взялся историю стахановского движения написать, так ведь надо говорить, как души у людей росли, расцветали. Всю силу нашей советской техники может полностью понять только тот, у кого сознание высокое, сердце пламенное, мысли просторные, чистые, возвышенные. Она же вечно живая, по ней сразу понять можно, чем страна дышит.

Мы сейчас у себя на заводе экскаваторы делаем, и каждый заказ словно картина будущего. Ими же новые города будут строить, заводы, и если они в несколько раз мощнее, сильнее прежних, значит, и строить все это будут быстрее, чем раньше, лучше.

Всем хочется это вот будущее наше скорее увидеть, пожить в нем, а для этого организуй скорости, которые от тебя зависят, распространяй их.

Вот почему я так о счастье сказал, когда движение скоростншшв вширь пошло, по другим профессиям. Дело не только в методе скоростного резания, дело в социалистической душе его.

А вот такие мысли у меня в книге не получились, постеснялся их писать. Расчеты, таблицы, чертежи приложил, технологию обстоятельно описал, невредная книжка для токарей получилась, а самую суть изложить не смог, голая техника заела. А надо было б написать, с сердцем написать.

После приезда из Ленинграда занялся я у себя на заводе использованием того богатства, которое привез, изготовлял новые резцы, различные приспособления для скоростной резки. Еще больше загорелся идеей скоростной обработки. Ходил по всем киевским заводам, собирал людей, показывал, как применять на различных операциях скоростное резание. Появились на других заводах агитаторы и пропагандисты скоростных методов. Организовал кружок из лучших токарей, чтобы они, в совершенстве овладев новым методом, могли выступать в качестве инструкторов на других заводах.

Но Ленинград у меня из головы не выходит. Заводы его, высокий стиль, каким там работают, такой строгий, умный, зоркий; где что новое, сейчас подхватывают, изучают. Надо бы в Киеве у себя тоже свой Дом техники открыть, как в Ленинграде, чтобы там с лучшими учеными нашими встречаться. Стахановское движение — ведь это массовое, народное творчество. Но для того чтобы оно к самым вершинам науки поднялось, нам падо плечом к плечу с учеными действовать, в одной цепочке, как люди на гору поднимаются. Так вот…

* * *

Недавно научное инженерно–техническое общество машиностроителей утвердило своими членами пятьсот мастеров и рабочих–стахановцев. Наряду с такими выдающимися новаторами, как лауреат Государственной премии Н. Российский и ленинградский токарь–скоростник Г. Борткевич, в члены общества был принят также токарь киевского завода «Красный экскаватор» В. Семинский.

С начала послевоенной пятилетки Семинский выпол–пил 15 годовых порм. За 11 месяцев текущего года он дал сверхплановой продукции на 100 тысяч рублей. На заводе осуществлено более двухсот его рационализаторских предложений. Только 14 предложений, внесенных им в этом году, дали экономию на 84 тысячи рублей.

Я познакомился с Виталием Куприяповпчем Семинским и записал его откровенный рассказ.

Есть люди, которые сосредоточенно, со всей страстью и нежностью души самозабвенно любят свою профессию, свое дело и подымаются до таких высот тончайших вдохновенных знаний, что, слушая их, невольно начинаешь думать, что их профессия это и есть самая увлекательная на свете.

Передовые советские люди, отдавая себя целиком своему делу, видят постоянно и зорко в нем часть того великого дела, которое вершит в своем историческом творчестве наша партия, весь советский народ. Так смотрит на свой труд и коммунист Семинский.


1948 г.


КОРАБЛЬ

В Ленинграде на судостроительном заводе мне привелось присутствовать при спуске нового товаро–пассажирского корабля на воду.

Стоящий на стапелях, как на постаменте, стремительно вытянутый наподобие стального гигантского лезвия, гордо вознесенный ввысь, корабль напоминал собой изваяние, полное жизненной силы, торжества, ликования.

Балтийское небо, холодное и глубокое, бесшумно текло навстречу кораблю, и казалось, он уже совершает свое плавание.

В изящном узком корпусе корабля размещалось столько машин, что их хватило бы для полного оборудования большого завода. Мощность его механизмов равнялась мощности крупнейшей электростанции, питающей током сотни предприятий. Здесь была сосредоточена многообразная, самая совершенная и высокая техппка. Почти не было такой отрасли промышленности нашей страны, которая не участвовала бы в создании корабля. Он как бы воплощал в себе индустриальную душу нашей Родины. Сколько законченной, могущественной красоты было заключено в его великолепных очертаниях!

Этот корабль, стоявший пока на суше, выглядел как выразительный и правдивый памятник великому городу Ленина, как правдивое его олицетворение, как яркое выражение его творческой трудовой устремленности, героизма, духовной красоты.

Да, это был живой символ города. Это стальное здание — стальной дворец гармонически сливался со всем архитектурным ансамблем красивейшего города в мире.

Отсюда, со стапелей, открывался вид на город. Широко и свободно были раскинуты его каменные плечи, гордо поднятые вершины, омытые ветром, небо просторно вливалось в широкие, ровные, как палубы, проспекты. И думалось, что город этот не неподвижно стоит на земле, а как гигантский корабль плывет в океане. Он был весь словно легендарный крейсер «Аврора», провозгласивший миру начало новой эры человечества. Его нельзя не любить — этот город — величайшее творение русского народа. Совершенна, строга, мужественна его красота. Он весь — гигантская сокровищница великого искусства.

Великими именами, великими подвигами одухотворены твердыни города Ленина.

Творческая мощь, энергия бесконечного созидания, преображающая сила заключены в его могучем поясе заводов, осененных бессмертной славой. Заводы–герои, люди–герои. Это опи построили этот корабль, в котором с такой силой воплотилась мужественная душа героического города.

И когда корабль медленно и плавно под звуки гимна стал сходить со стапелей на воду, на мгновение показалось, что это город начал свое чудесное плавание. Да ведь это правда: стальная частица Ленинграда теперь будет бороздить воды океанов и морей, и имени этого корабля, его пламенному флагу будут с благоговением и любовью рукоплескать миллионы людей. И корабли других стран — одни, как братья, другие — хотят они этого или не хотят, — а будут салютовать ему, и, может, не из вежливости, а из разумной почтительности, но будут.

Можно было б рассказать много интересного о том, как строился этот корабль, который будет возить драгоценные грузы и пассажиров по морям и океанам, омывающим землю нашей страны, о людях, созидавших его, вложивших в него свою душу, одухотворивших его, об удивительных подвигах этих людей, об их самоотверженном и трудовом героизме.

Но вот простой рассказ человека, пе совершившего, по его свидетельству, ничего особенного, а просто честно работавшего, как и все. Этот рассказ дословно записан нами со слов клепальщика Георгия Полякова.

— Когда комсомол взял шефство над морским флотом, мне не повезло. Меня не взяли на флот по здоровью. Тогда я поступил на завод клепальщиком, чтобы строить корабли для других. В это время на завод из Америки приехал брат одного нашего рабочего — тоже клепальщик. Он работал в Детройте, но, видно, жилось ему там неважно. Он привез с собой заграничный инструмент и хвастался, что научит нас работать по–американски. Я организовал комсомольскую бригаду ДИП [2] и вступил в соревнование. Первый раз я не смог его обогнать и был этим очень огорчен. Но когда начали принимать нашу работу, заполнив отсеки, которые мы клепали, водой, сорок шесть заклепок «американца» пустили слезу — это был брак. А у меня ни одна заклепка не слезилась. С тех пор мы стали называть слезливые заклепки «американскими глазками». Когда начали строить мощный ледокол, я предложил новый, двусторонний метод клепки. От этого увеличилась производительность втрое. Во время сбор–ки внутреннего набора одного корабля детали его так тесно были расположены друг к другу, что пневматический молоток между ними не проходил. Я отрезал ручку у своего молотка и приварил ее сбоку. Молоток стал короче, и я клепал там, где раньше невозможно было клепать механическим способом. Меня вызвали в Москву. Я сделал доклад в Доме инженеров и техников о своем укороченном молотке, о методах работы с ним. Завод «Пневматик» выпустил по моим чертежам серию таких молотков.

Я решил учиться, чтобы стать инженером. Началась война. Когда враг стал подходить к нашему городу, вместе со своей бригадой я собирал и устанавливал на оборонительных рубежах броневые щиты и колпаки для дотов. Во время отхода частей мы разбирали и эвакуировали броню на новые рубежи. Все это делали под огнем. Зиму я работал по ремонту поврежденных кораблей. Завод бомбили и обстреливали. Работая, я накрывался брезентом, маскируя огонь горна. Пробоины поврежденных кораблей были часто залиты слоем цемента в метр толщиной. Цемент служил им пластырем, но если бы вы знали, как тяжело было вырубать этот цемент, чтобы потом наложить на корпус стальную заплату! Я выезжал со своей бригадой на корабли; чинили их во время боевых действий. Бывало, возвращались обратно не все. У одного корабля был разрушен начисто нос. Мы стали делать новый. По военному времени нам дали срок только семь месяцев, мы закончили за два с половиной. Разорвало пополам другой корабль, одна половина его затонула. Мы сделали эту половину заново и соединили ее с оставшейся на плаву, но продолжавшей вести огонь по немцам все месяцы, пока мы строили недостающую половину.

Нам приходилось работать больше вручную и на воздухе, и если б не горны, возле которых мы грелись, было бы совсем трудно. Отмороженные руки теряли чувствительность, и, когда их отогреваешь, нужно внимательно следить, чтобы не обжечь. Самое интересное, что мы никак не могли установить для себя норму. Каждый раз условия работы были такие разные, — просто непонятно, на чем было основываться. Техника безопасности, как вы сами понимаете, отсутствовала. Потом транспортировка материала. Везут ребята на санях стальные листы, а по дороге два человека свалятся, и их приходится класть на сани; пока эти отлеживались, другие падали. Поэтому мы решили, в общем, придерживаться норм мирного времени, и никакие обстоятельства во внимание не принимать, как будто все нормально.

В армии я участвовал в девяти боях, ранен под Кенигсбергом. Вернувшись на завод, я сначала работал по ремонту кораблей, а потом мы стали строить новые. И хотя бригада моя была вдвое меньше, чем до войны, нормы мы выполняли на 300–400 процентов. Почему? Перед самим собой неловко иначе работать. Ведь вы подумайте: если я голодный, под огнем, в самых неловких условиях мог не потерять мирные нормы, то как же теперь с меня причитается, если я полный комфорт в работе имею. Вот корабль мы сейчас па воду новый спустили. Конечно, очень радостно. Но я перед своей бригадой выступил и сказал: ничего такого особенного в этом нет — в нормальyых условиях приличные корабли строить. Вы больше думайте о том, какие неполадки были в работе. Потому что раньше в неполадках немец виноват был, и это понятно, а теперь мы только сами можем быть виноваты, и это непонятно и недопустимо.

Война приучила советского человека много с себя спрашивать. Сейчас мы высоко вознеслись и обязаны еще выше подняться. Недавно я своих учеников на экскурсию водил — американское суденышко им доказывал. Постройка военного времени. Корпус на живую нитку сшит. Халтура. Не корабль, а тара, плавучий сарай. А потом на тот корабль пошли, которому мы полкорпуса во время блокады отстроили. Главный механик корабля высокую оценку этому полкорпусу дал. До сих пор никакого ремонта не требуется, хотя мина корабль очень сильно в сорок пятом году тряхнула, а ни один шов не разошелся. Очень полезной была эта экскурсия для моих ребят, с точки зрения пополнения политических знаний. Сейчас мои ученики самостоятельно работают — на одну заклепку меньше минуты. И если хоть одна заклепка на испытаниях «заплачет», — это как ЧП, чрезвычайное происшествие. Замечательные мастера растут, настоящие ленинградцы.

А дел впереди много — двенадцать морей и три океана берега нашей страны омывают. Нам, ленинградцам, корабельщикам и судостроителям, эти дела по сердцу приходятся.

1948 г.


ЗЕЛЕНЫЙ ОКЕАН

Самолет держал курс все дальше на север. Он летел над беспредельной зеленой пучиной лесного океана, и когда попадались навстречу горы, они вздымались, как гигантские зеленые волны этого океана.

Наш пилот–лесообъездчик изо дня в день подымает свою машину в воздух, а грандиозная работа по созданию аэрофотосъемной карты лесного океана еще далека от завершения. Над созданием этой карты трудились пилоты Карелин, Архангельска, Нарьян–Мара, Игарки, Якутска, Верхоянска, Анадыря и многих других городов Севера.

На этой карте с поразительной точностью запечатлевались гигантские запасы зеленого золота в нашей стране — лесные богатства, равных которым пет в мире.

В карельских лесах сама природа и человек пошли навстречу друг другу. Бесчисленные реки устремлены своим течением, своими водными конвейерами к главным железнодорожным магистралям и к Великому водному пути, проложенному Беломорско–Балтийским каналом.

Карелия — поставщик отличнейшего леса, ибо твердая, мелкослойная древесина могучих карельских сосен и елей является самой лучшей но своим качествам древесиной в мире.

Наша страна, создавая великие стройки коммунизма на Волге и Днепре, в Крыму и Туркмении, грандиозные сооружения нашей эпохи, поставила перед лесной промышленностью Карело–Финской ССР задачу непрерывно увеличивать заготовку древесины, поставлять ее на стройки во все возрастающих размерах.

И вот мы в дремучих дебрях Карелии. Вековые сосны и ели стоят, как зеленые башни, сплошной стеной. Огромные валуны, поросшие мхом, лежат нетленными останками истаявших ледников.

И в эту первозданность дерзко и деловито вторглись советские люди, вооруженные первоклассной мощной техникой.

Мы находимся на участке мастера лесопункта Фомы Лангопена. Не ищите здесь дровосека с простой пилой и топором–колуном. Электропильщики, трактористы, электромеханики — вот кем стали ныне лесорубы. Лучковую пилу, топор и коня заменили многообразные механизмы.

Заготовка леса осуществляется поточными линиями.

В голове потока вальщики деревьев. Высокочастотные мощные электропилы не перегрызают, а почти мгновенно, пропылив горячими опилками, пересекают мощные корни деревьев, и тридцати–сорокаметровая зеленая сосновая башня рушится на землю.

Совсем недавно электропилы были новинкой. И вот уже пришли новые, высокочастотные, более мощные, более удобные. С ней теперь управляются не два человека, а один.

Электропильщик Саукка Вайне говорит нам, бережно обдувая древесную пыль с механизма:

— Раньше я работал в одну свою человеческую силу, а теперь, — и он показывает рукой на свою блещущую пилу, — мне как бы помогают сотни людей, потому что в этой машине заключены мощные силы.

Сваленные стволы деревьев, схваченные чекарами, уползают, как гигантские пресмыкающиеся из лесной чащи к просеке, где стоит лесной танк — трелевочный трактор, упираясь о землю опущенным броневым щитом. И когда хлысты, извиваясь, словно живые, приползают к трактору, мощным усилием щита трактор взваливает себе на спину связку стволов деревьев й везет их к эстакаде.

Дорога, по которой идет трактор, покрыта клочьями желтой ваты. Но это не вата. Это — измочаленные, истертые в пух траками мощной машины ветви и корни сосен и елей.

Привезенные на эстакаду стволы деревьев мгновенно разделываются электропильщиками, сортируются, погружаются автодерриками на платформу узкоколейной железной дороги и вывозятся на нижнюю биржу.

Ощущение такое, будто ты находишься не в лесной чащобе, а где–нибудь в цехе огромного завода, где гигантский конвейер направляет линию поточного производства.

Мы видели трелевку древесины с помощью лебедки. Мы видели, как мощные, коренастые бульдозеры своими стальными лемехами выворачивали из земли и скатывали в сторону огромные валуны, тысячи лет тому назад занесенные сюда ледниками. Мы видели, как работает сплавной универсальный агрегат.

Мастерский пункт Фомы Лангонена дает за сезон 25 тысяч кубометров при норме 18 тысяч. Здесь люди овладели и овладевают техникой. Секретарь комсомольской организации тракторист Иван Котов выполняет норму на 200 процентов. Из 33 комсомольцев 12 учатся на курсах. Но не всюду в лесной промышленности Карело–Финской ССР люди овладели техникой так, как овладели ею на этом мастерском пункте. Вопрос о подготовке руководящих кадров, о создании постоянных, несезонных, квалифицированных кадров рабочих является сейчас главным для лесной промышленности. Леспромхоз сегодня — индустриальное предприятие, основанное на широком применении передовой техники и во всех решающих фазах производства имеющее свою современную технологию производства. Для того чтобы создать постоянные кадры, лесной промышленности нужно в первую очередь создать жилищно–бытовые условия для этих кадров.

Мы были в поселке, расположенном в лесу у черноводной, чудесной лесной реки Челна. Мы увидели семилетюю школу, больницу, ясли, клуб, детский сад и даже танцевальную площадку. Шеренги добротных домов, широкие улицы, уже получившие свои названия, — да это был уже целый городок со своим вокзалом, со своей стационарной электрической станцией, со своим радиоузлом и, главное, с прочным индустриальным будущим.

Мы были в гостях у мастера Лаури Кивипелта. Когда–то он был канадским лесорубом. Он уехал из Финляндии в Канаду в поисках работы. Он рассказал нам о своей жизни в этой капиталистической стране. По договору с хозяином он должен был в течение пяти лет разделать один, своим инструментом, участок земли в 50 гектаров. За это ему разрешалось самому построить себе дом на разделанном участке и оставить 25 квадратных метров земли под огород. Это был каторжных! труд. Тех, кто не мог его выполнить и пытался бежать, хватала полиция и сажала в тюрьму. Те же, кому удавалось выполнять договор и нечеловеческими усилиями построить жилище, умирали с голоду, потому что вскоре оказывались жителями пустыни, оторванными от людей, брошенными на произвол судьбы. Кивипелта вырубил 50 гектаров, расчистил землю, но у него не хватило сил построить жилище. И он несколько лет скитался по Канаде в поисках работы. Но ее предоставляли только рабочим английского происхождения. Он уехал в Советский Союз, где и обрел себе родину. На советском пароходе его кормили бесплатно, ему нечем было заплатить за еду. Он спустился на берег, одетый, как нищий, с ощущением того, что жизнь кончена, — так каторжная работа, голод обессилили его.

Жизнь, силы и счастье он обрел здесь, в лесах Карелии. Сейчас коммунист Лаури Кивипелта — один из лучших мастеров леспромхоза. Старшая дочь его учится в городе в восьмом классе, младшая — в школе поселка. Он живет в новом доме, вокруг которого вырастил сад. Усмехаясь, он говорит нам:

— Такой дом, какой есть у меня, я видел в Канаде только на рекламных плакатах. Но даже в рекламных плакатах канадские лжецы не решались врать, что в таких домах могут жить американские лесорубы.

В 1951 году рабочие лесной промышленности Карело–Финской ССР получат 130 тысяч квадратных метров такой жилой площади.

В поселке на Челне каждый вечер собираются па учебу будущие электромеханики, трактористы, лебедчики, крановщики, мотористы электропил, машинисты и помощники машинистов паровозов. Проходят семинары директоров леспромхозов, главных инженеров и мастеров.

Страна дала мощное техническое оснащение лесной промышленности, и она требует незамедлительного высокого овладения этой техникой.

Советские люди всегда думают о будущем, потому что они хозяева своего будущего.

Лесоразработки в карельских лесах идут по методу так называемого равномерно–приросной лесосеки с уравнением запасов. Рубка деревьев производится в шахматном порядке с тем, чтобы остающиеся деревья обсеменяли места вырубок. Эта забота о восстановлении лесного богатства на век вперед пронизывает работу и тракториста трелевочного трактора, бережно объезжающего молодую поросль, и вальщика, тщательно продумывающего, куда свалить спелое дерево, чтобы не поломать окружающие юные деревья.

Десятки миллионов кубометров ежегодного прироста должны давать леса республики.

Но есть одна отрасль промышленности, которая здесь еще не получила доляжого хозяйственного разрешения. Бесчисленное количество порубочных остатков древесины валяется в лесу и сжигается в огромных кострах. Лесохимия не вторглась еще сюда по–настоящему. Между тем путем рационального использования этой бросовой древесины страна могла бы получать в огромном количестве уксусную кислоту и вырабатываемые вместе с ней метиловый спирт и другие очень ценные химические продукты, имеющие большое народнохозяйственное значение. Профессор А. К. Славянский разработал форпиролизные передвижные установки, которые по своим габаритам не превосходят габариты трактора и вырабатывают, кроме химических продуктов, силовой газ. Но мы не обнаружили этих установок в карельских лесах. А следовало бы знать, что стоимость продукции, получаемой при форпиролизе отходов лесозаготовок почти равна стоимости продукции основного производства.

Мы были также в цехах комбината стандартного домостроения, расположенного на берегу Онежского озера.

185 тысяч кубометров древесины предприятие перерабатывает в год, 110 тысяч из них уходят в отходы. Между тем комбинат может перерабатывать все отходы до последней щепки. При комбинате запланирован завод по производству древесно–волокнистых теплоизоляционных облицовочных плит. Уже пришло оборудование, по здание завода вовремя не успелп запроектировать. Можно было бы давно наладить производство ксилолитовых плит из прессованных опилок, есть оборудование, по нет проекта цеха, нет утвержденной сметы. Год тянулась переписка по поводу производства гипсового и цементного фибролита из древесной стружки, для производства которого давно было получено оборудование.

Да, на комбинате изготовляются очень хорошие дома, красивые, со всеми удобствами, и будут в них жить хорошие советские люди на Украине, на Урале, на великих стройках нашей страны. Комбинат уже сейчас оснащен великолепным станочным парком, производство домов в нем будет осуществляться конвейерным методом, но мы, советские люди, не только отличаемся богатырским размахом своих дел, но и великой хозяйской прозорливостью и большевистской деловитостью. Да, мы привыкли считать на миллиарды, но мы приучены с суровой тщательность!* находить миллионы там, где ленивые души видят только копейки.

На эстакаду, освещенную электрическим светом, собрались рабочие мастерского пункта.

Говорил старый лесоруб Василий Мальцев:

— Страна дала нам замечательные машины, мы стали механиками, машинистами, мы стали людьми индустриальных профессий. Мы не просто заготовители леса. Великие стройки нашей эпохи здесь, у нас, в карельских лесах. И по их спросу мы должны давать теперь лес. По их размаху вести разработки. И вместе со всеми чувствовать единым сердцем свой ответ за свой труд перед Родиной. Я давал две с половиной нормы, буду давать четыре.

Один за одним подымались трактористы, электрики, диррикисты, электропильщики и отмеривали новые высокие меры для своего труда.

Мы возвращались из лесопункта по узкоколейной железной дороге. Сквозь лесную чащу мелькали электрические огни освещенных эстакад. На станции Челна из вагонов, прибывших из глубины страны, стальные краны при свете прожекторов выгружали новые трелевочные тракторы, передвижные электростанции на мощных резиновых скатах. Это страна давала дополнительную технику рабочим лесной промышленности.

И я думал о лесном океане, о безграничном многообразном богатстве его, столь властно приобщаемом сейчас советским творческим человеком к всенародным сооружениям нашей эпохи. И думал я еще о том, как великая наша цель — коммунизм рождает в наших людях беспредельную творческую энергию, и эта энергия, воплощенная в великие деяния, победит все, ибо нет ничего на свете такого, чего не могли преодолеть советские люди, воодушевленные жаждой творчества и несокрушимой верой в свои силы, в свое трудовое всемогущество.


1950 г.


НАЧАЛО ВЕЛИКИХ РАБОТ

Реку покрывает сейчас метровая ледяная кровля. Сколько же машин уже прошло здесь, если продавлены такие глубокие колеи в этом ледяном настиле? Какие тяжести надломили его? Местами зияют трещины, из которых бурно хлещет вода, дымящаяся на стуже.

Гусеничный трактор волочит исполинских размеров сани, сделанные из цельных стволов деревьев.

— Эй, друг, ты тут шоссе поломал?

Тракторист высовывается из кабины и озорно кричит:

— Нет, мой груз легкий, река его еще держит. По ней другой механизм на тот берег переправлялся, вот уж под ним она похрустела.

Тесно на ледяном тракте: бесконечные караваны машин везут грузы — строительные материалы, гигантские части каких–то механизмов.

А левее нас на льду лес буровых вышек. Значит, вот оно, близко, заветное, волнующее…

Вереница стальных самосвалов, вздымая поочередно кузова, ссыпает в проруби грохочущий щебень, и мы видим, как кипит, как выбрасывается вверх волжская вода.

— Банкетку насыпаем, — объясняет шофер, — вроде барьера для будущей плотины, чтобы на нее Волга–матушка не очень напирала.

И, бросив небрежно окурок в прорубь, картинно протянув руку, он сказал:

— Глядите, уже вода вспять пошла. Видите, куда он поплыл? То–то же.

Да, здесь течение Волги, натыкаясь на насыпаемую каменную преграду, откатывалось назад и огибало ее. Повторяя опыт шофера, мы бросали в воду из наших карманов все, что могло плавать, все, что могло служить поплавком, свидетелем начавшейся победы.

У подножия забеленных снегом Жигулевских гор, на побережье, мы увидели окруженное стрельчатыми кранами стальное сборище могучих экскаваторов; тяжкие их узлы висели на тросах кранов, плыли в воздухе, медленно и тщательно примерялись, прежде чем одеться доспехами. Стальные зубастые шлемы их, способные вместить трактор, лежали еще на земле.

— Снаряжаются наши землекопы. Но это еще так, средневесы. Скоро сюда шагающие пришагают, — ну, те; богатыри.

— Но как же вы их на холоде монтируете, ведь железо к рукам липнет?

— А у нас здесь весна, товарищ, — смеется монтажник, — мы уже весенний план перевыполнили.

Коммунисты возглавили соревнование. Экскаваторщики Воронович, Игнатов, Колобаев, Зинкевич досрочно смонтировали свои машины.

Обратные склоны Жигулевских гор у будущей плотины уже изрезаны каменными карьерами. Уже обнажена первозданная слоистая порода гор, сложенная будто из циклопических плит. В горах выдолблены каменные пещеры, колодцы штолен, куда подрывники укладывают тонны аммонита.

Земля колеблется под ногами. Взрыв. И расшибленные взрывом каменные пласты трещат, лопаются, грохочут, рушатся вниз оползнем, и вековая сосна, стиснув в своих корнях гигантскую каменную глыбу, словно орлиная пернатая нога с добычей, летит вниз.

Машинист экскаватора, скрываясь в кабине, двумя взмахами ковша доверху, наполняет стальной кузов самосвала хрустящей щебенкой.

Отсюда, с высоты Жигулевских гор, мы смотрим на Волгу — огромную, недвижимую, и видим лес буровых вышек, сверкающую в прорубях черную воду, сотни машин, идущих бесконечной вереницей, — здесь возникнет великое сооружение нашего временп.

Здесь дивным изваянием из стали, гранита, бетона, из чудодейственно спаянных сотен миллионов тонн возвысится величайшая в мире плотина самой мощной на всей планете гидроэлектростанции.

Здесь воды будут подняты на большую высоту и бережно разлиты по каналам, чтобы оросить сотни тысяч гектаров земли.

Отсюда Волга ринется в гидротурбины, и мощь ее потечет по проводам.

Миллионы машин будет питать она, даст миллионы вещей, предметов, сработанных силой' самой дешевой энергии. Миллионы пудов хлеба, технических культур, злаков, взращенных на полях, где будут работать электроплуги и электрокомбайны, одарят изобилием советских людей, творцов и тружеников, смелых преобразователей природы.

Все мы поднимемся на новую ступень на пути к сияющим высотам коммунизма…

— Я сюда не по вызову приехал, по личному влечению. Хорошую квартиру в Смоленске бросил. Объяснил жене: пойми, говорю, мы стройками социализма — Магниткой, Кузнецком, Комсомольском — и другими своими делами в ответственный для всего человечества момент весь мир спасли. А теперь мы коммунизм воздвигаем!..

— Неправильно говоришь, Сидорин: как это не по вызову ты приехал? Каждый из нас, кто настоящий, всегда в сердце своем повестку носит на всенародное дело идти!

Да, точно выразил машинист экскаватора Михаил Тимофеевич Калатурин те чувства, которыми наполнены ныне сердца советских людей.

Семнадцать тысяч писем получено отделом кадров Куйбышевского гидростроя от советских патриотов, жаждущих принять участие в коммунистической стройке.

Мы читали эти письма. И столько в них безмерной любви к Родине, готовности к самоотверженному труду, что нельзя их все назвать иначе, как голосом сердца народа.

Я хочу привести трогательное письмо учителя Якушкинской средней школы Октябрьского района Татарской АССР Василия Прохоровича Орлова.

«Эти стройки, — пишет старый учитель, — окрылили советских людей, влили новые силы в миллионы сердец. Каждый советский гражданин выражает глубокое чувство благодарности партии, каждый хочет принимать активное участие в строительстве новых сооружений, каждый хочет внести свою лепту в эти величайшие памятники техники и могущества страны социализма.

Мон чувства, чувства простого советского гражданина, — чувства сотен миллионов трудящихся Родины. Сплотим еще теснее ряды в борьбе за мир, в строительстве мира, в строительстве коммунизма!»

Старший механик экскаваторного парка Николай Федорович Пантази рассказал нам, как экскаваторщики сами разгружали с самоходных барж многотонные машины и нетерпеливо собирали их еще до прибытия кранов. С каким самоотверженным упорством — в буран, вьюгу и стужу — работали люди, опережая все самые кратчайшие сроки!

Михаил Калатурин на своем экскаваторе перевыполняет сейчас нормы в четыре раза.

150 миллионов кубических метров земли должны будут вынуть куйбышевские строителн.

Да, этим людям поистине предстоит поднять горы земли.

А вот как работают на каменных карьерах. Проходчик комсомолец Семен Петров в десять раз перевыполняет нормы. Не отстает от него бывший моряк, ныне проходчик Николай Горшков. Во много раз перевыполняет нормы бывший минер, ныне взрывник Владимир Иванов. Мы слышали, как Иванов, держа в руках записную книжку, говорил своим товарищам по работе:

— Если мы взялись сдать нашу Куйбышевскую, в ее полную мощность, в 1955 году, — значит пообещались мы всему нашему народу, партии и правительству работать вдохновенно и высокопроизводительно, в совершенстве овладевать новой техникой, использовать ее до дна. Так скажите мне после этого: кто из нас? сможет спокойно на норме сидеть? Вы смотрите, сколько нам страна техники прислала! С ней можно не только котлован, а всю землю насквозь пройти.

Да, действительно: в первые же месяцы после решения правительства страна направила мощные потоки грузов на адрес Куйбышевской гидростанции.

150 тысяч тонн материалов лежат здесь, на берегу Волги, с прошлой навигации. Только одной лесобиржейна левом берегу приняты сотни тысяч кубометров древесины.

Да, гигантское, бесценное техническое вооружение дала страна для великого наступления по всему плацдарму строительства.

Какого же могущества достигла наша промышленность, чтобы создать такие огромные резервы на самом переднем крае только что начатой битвы за изобилие электрической энергии в стране!

Но для того чтобы прийти сюда мощной и разнообразной технике — сквозь девственные чащобы леса, овраги и балки, сквозь снежные завалы и лютые вьюги, — ей нужны были дороги.

И здесь колхозники Куйбышевской области, движимые высоким патриотическим чувством, проявили подлинный героизм. В дождь со снегом, в буран и метели тысячи колхозников вышли на строительство подъездных путей. Это была битва, полная самоотверженности, энтузиазма.

Да, можно восхищаться мощностью машины, одним взмахом ковша вздымающей ввысь вагон грунта. Но какого же восхищения заслуживают люди, пробивавшие путь этим машинам ночью, при свете костров, гаснущих от непогоды. 700 тысяч кубометров грунта вынули они, чтобы открыть путь механизмам.

О чем же говорили они в короткие перерывы этого штурма?

150 человек — трактористов, шоферов, механиков — дали великой стройке только одни ставропольцы. В этом наглядное свидетельство высокого культурно–технического развития современной деревни, способной без ущерба снабжать квалифицированными кадрами стройки коммунизма. У ставропольцев уже открыты при МТС курсы электромашинистов и электрокомбайнеров. Для снабжения строителей отводится 1500 гектаров под овощно–бахчевые культуры. Намечается строительство птицефермы на 15 тысяч птиц. Строится инкубаторная станция емкостью в 100 тысяч яиц. Широко развернулось производство кирпича, черепицы.

Но здесь — при свете гаснущих от снежной бури костров — колхозники мечтали о том, какой будет их земля, преображенная водой! Каким станет их труд, оснащенный могучей электрической энергией.

На строительстве открыт учебный комбинат. Подготовляется открытие вечернего техникума и филиала вечернего Куйбышевского инженерно–строительного института. Организовано отделение Всесоюзного научного инженерно–технического общества. На стройку приезжают крупнейшие ученые страны.

Великие стройки коммунизма вбирают в себя все высшие достижения науки и техники и в свою очередь дают мощный толчок дальнейшему развитию советской науки и техники.

Партийные организации стройки, направляя деятельность коммунистов, мобилизуют их на успешное завершение строительства в 1955 году.

На собрании первичных партийных организаций были обсуждены вопросы о социалистическом соревновании, о ходе жилищного строительства, об использовании механизмов, о состоянии партийной учебы. Коммунисты, выполняя решение партийной организации стройки, показывают образцы высокой производительности труда, вдохновляют строителей на стахановский труд.

На левом берегу, в сосновом бору, уже высятся здания нового поселка. В новых домах живут советские люди, которые уже считают себя здесь коренными жителями, они с гордостью говорят: «Наш город».

Города, собственно, как такового, еще нет. Но он будет, мы это знаем. Потому что мы строили Магнитогорск, город юности Комсомольск и сквозь толщу времени безошибочно угадывали их такими, какими они стали. И на карту мира будет очень скоро нанесен и этот город, которого еще нет, но который будет.

И вот, в воскресный день 18 февраля, в торжественный день выборов в Верховный Совет РСФСР, мощные электроэкскаваторы подошли к Волге, и машинист Владимир Колобаев первым зачерпнул гигантским ковшом землю. Так началась выемка грунта для котлована под фундамент гидроэлектростанции.

Многотонные дизельные самосвалы Минского автозавода подставили свои стальные кузовы под многокубовые ковши. Начался новый этап работы. И в эти мгновения, как гигантский салют, прогремел взрыв.

Сотни тысяч тонн камня рухнули на Могутовой горе. От мощного дуновения поднялись в воздух миллиарды блистающих снежинок. И тысячи людей сняли шапки и несколько секунд стояли молча. Так они стояли в сверкающей метели снежных искр, и в эти мгновения у каждого на сердце было одно великое, общее — скорее, скорее бы осуществить то, чего ждет от них советский народ, — построить гигантскую гидроэлектростанцию на Волге.


1951 г.


ВЕСНА СТРОИТЕЛЕЙ

Мы ехали по дороге, пробитой в зыбучих снегах. Дорога походила на бесконечную гигантскую траншею; высота ее обледеневшего бруствера достигала крыши машины.

В открытых местах, где ледяной бруствер не защищал дороги, недавно бушевавший буран нагромоздил снежные сопки. И они могли бы стать непреодолимой преградой, если бы бульдозеры со слоновым упорством не вспарывали их гигантскими изогнутыми лемехами, а идущие вслед грейдеры не сдвигали обломки снежных гор в сторону.

Мы ехали на Куйбышевгидрострой. Сотни многотонных машин шли непрерывным потоком, вздымая черную пыль — частицы истертой тысячью колес чугунно–твердой промерзшей земли. Гусеничные тракторы волокли прямо по целине, на санях, сколоченных из огромных бревен, силовые установки, по величине и тяжести своей, пожалуй, не уступающие локомотиву. Казалось, мы видим шествие перемещающегося завода.

Бронзовая колоннада столетних сосен стояла навытяжку, роняя пуховые хлопья с широких, как орлиные крылья, ветвей, сотрясающихся от могучего движения машин. Вчерашний буран сменился поземкой, тонкое снежное течение ее с сухим шорохом мчалось сейчас по снежному насту…

Царев курган! Кто не слышал об этой древней остроконечной возвышенности, далеко отступившей на левый берег Волги от гряды Жигулевских гор? Кто видел ее, тот теперь не узнает. Взобравшийся на холм экскаватор разобрал его почти до половины, словно старательный плотник старую хату. Переработанную в дробленый щебень гору развозят в стальных кузовах самосвалы, чтобы воплотить в бетон…

Советское правительство поставило задачу: начать в этом году строительство величайшей на планете Куйбышевской гидроэлектростанции и ввести ее в действие на полную мощность в 1955 году.

Куйбышевская плотина создает самое большое на всем земном шаре искусственное водохранилище.

История человечества не знала строительств подобных темпов и масштабов.

Американцы строили Панамский канал 35 лет. Тысячи рабочих погибли во время работы на канале.

Одна из крупнейших американских гидростанций на реке Колумбия строится уже почти 20 лет, а ее мощность — 972 тысячи киловатт.

Мощность Куйбышевской гидроэлектростанции — около двух миллионов киловатт.

Широко разрекламированная Ниагара, по признанию самих американцев, имеет гидростанции «вроде водяных мельниц», настолько они слабосильны и технически устарели.

Строительство Куйбышевского гидроузла является только частью великого плана преобразования природы, сотворения нового мира на земле.

Ученые и изыскатели, определяя место будущей плотины, руководствовались требованиями сложнейшего научно–технического комплекса, в который входило все, за исключением, быть может, пожеланий о красоте пейзажа. Но такова, видно, сама душа советского строительного искусства, что оно всегда чудесно сопутствует красоте природы, бережно сохраняя ее или грандиозно воссоздавая заново.

Место, выбранное для будущей плотины, ошеломляюще красиво.

В этот предвечерний час отчетливо видны гряды Жигулевских гор, покрытые почти фаянсовой твердости скорлупой снега. Они возвышаются рядами округлых вершин, роняя гигантскую тень на белую равнину прижавшейся к их подножиям Волги. Стройные стволы сосен мерцают теплым оранжевым светом. Красное, как остывающий металл, солнце исполинским полудиском стоит на вершине Могутовой горы…

Мы смотрим на Волгу: словно бакинский пейзаж — целой чащей буровых вышек покрыта она. Волжское ложе, исследованное геологами, дало показания, что оно готово принять и выдержать на себе величайшее творение советской техники.

Непрерывным потоком самосвалы сбрасывают в широкие проруби тысячи тонн щебня. Каменная насыпь, поднявшись со дна, даст возможность намыть земляную перемычку, которая оградит ложе реки для рытья котлована. Намывку перемычки будут производить землесосы производительностью до тысячи кубометров грунта в один час.

Жигулевские горы — эти идеальные, с инженерной точки зрения, склады минеральных строительных материалов — совершают путешествие в стальных кузовах самосвалов на дно Волги.

Для того чтобы сберечь красоту их склонов, обращенных к Волге, площадки для каменных карьеров отведены на обратной стороне гор. Может быть, было и дешевле брать камень ближе к реке, но советские люди, ревностно борющиеся за экономию каждого государственного рубля, умеют становиться щедрыми во имя красоты, потому что прекрасное всегда сопутствует их замыслам, их творческому труду.

Я слышал, как подрывник, после того как в штольню было заложено 70 тонн аммонита, озабоченно спрашивал, указывая рукой на синеющие вдали чащи лесного заповедника:

— Перепугаются там небось лоси от грохота, еще убегут куда–нибудь? — И, застенчиво улыбнувшись, пояснил: — Вот выстроим город — какая радость будет школьникам такого красивого зверя в натуре наблюдать. Места тут необыкновенные!

Скоро здесь, возле карьеров, вырастет камнедробильный завод, который будет давать не меньше десяти тысяч кубометров щебня в сутки. Он удовлетворит не только потребность Куйбышевского строительства — в навигационный период завод сможет снабжать щебнем и строительство ВолгоградГЭС. Так части Жигулевских гор суждено перевоплотиться в новые твердыни, созданные волей и творчеством советского человека.

На правом берегу Волги началась выемка грунта под фундамент гидроэлектростанции. Здесь работают мощные электроэкскаваторы. Движения этих машин почти бесшумны: слышен только звон ломающихся глыб промерзшей каменно–твердой земли, блещущей в изломах ледяными кристаллами, словно куски гранита. Когда же ковш погружается в непромерзший грунт, слышно только одно податливое сопение почвы и под ногами ощущается ее колебание.

150 миллионов кубометров земли предстоит переместить строителям Куйбышевской ГЭС — в двадцать пять раз больше, чем при строительстве Днепровской станции.

И я вспоминал Днепрострой вот в такие же дни начала его созидания. Сколько людей тогда кишело на дне котлована с тачками, с лопатами в руках! И с каким восхищением я тогда глядел на экскаватор, наполняющий кузов полуторатонной машины несколькими взмахами ковша!

А здесь в котловане почти такое же безлюдье, как в цехе нового завода. Электроэкскаватор сразу подымает ввысь вагонетку грунта, и все–таки несколько взмахов сделает он прежде, чем наполнится доверху стальной кузов минского богатыря–тяжеловоза.

Я думаю: пройдет еще немного времени, и мы так же будем стоять на берегу другой нашей могучей реки, и будем вспоминать Куйбышевский гидрострой, и будем испытывать чувства, подобные тем, какие испытываем сейчас.

* * *

Строительство — это сражение, и как бы ни был тщательно, дальновидно и мудро разработан план его, какой бы могущественной техникой ни была вооружена армия строителей, — битва с природой требует от человека мужества и самоотверженности.

Буран, с огромной скоростью передвигавший по приволжским степям миллионы тонн снега, обрушился на строителей подъездного железнодорожного пути.

Мощный снегоочиститель не мог одолеть снежные громады. Иссякло топливо, не хватало уже продуктов питания. И все же куйбышевские колхозники и рабочие–путейцы не прекратили работы. На помощь им пришли летчики. Сбросили с самолета продукты и топливо. В своем рапорте начальнику гидроузла строители дороги с гордостью доложили, что, «несмотря на неблагоприятные условия погоды, механический путеукладчик, экскаваторы, большегрузные скреперы, бульдозеры, грейдеры и другие механизмы отечественного производства показали себя с самой отличной стороны».

О себе они ничего не сказали, справедливо считая, что стойкость и мужество — сами собой разумеющиеся качества советского человека.

У строителей Куйбышевского гидроузла есть уже своя история завершенных трудовых подвигов.

Коллектив инженерно–геологической экспедиции Гидропроекта должен был в кратчайший срок выполнить изыскания, определяющие выбор створа сооружений, их компановку и типы, исследовать устойчивость грунтов.

Страна вооружила геологов сложнейшей техникой. Сейсмическая, электрометрическая разведка позволяет им проникнуть в тайны земной коры, не вскрывая ее оболочки. Но самые точные данные добывают путем бурения почвы.

Плацдарм, где ляжет величайшее гидросооружение земного шара, должен быть исследован с абсолютной точностью. И вот, как только Волга встала, на еще зыбкий лед вышли геологоразведчики и с ледяной крыши начали вручную бурить ее ложе. По мере того как крепла ледяная кровля, сюда перевозили механические буровые установки. Много было машин, оборудования, но не хватало людей. К геологам пришла колхозная молодежь. Ребята не имели представления о буровом деле, но быстро овладели им, потому что это были грамотные люди, получившие в школе знания основ физики, химии.

Были дни, когда человеческий голос терялся в реве снежного урагана; буровые вышки, сотрясаясь, гудели, как струны, готовые лопнуть от напряжения. Тяжелую доску, сорванную с вышки, ветер уносил на сотни метров. Но бригады геологоразведчиков не только выдержали штурм непогоды. Они вдвое, втрое перевыполнили свои нормы.

Комсомолец Сергей Иванов, когда трактор не смог преодолеть снежные заносы, отправился пешком с кернами особо важных горизонтов грунта, закутав их в свой полушубок: если бы керны замерзли, нельзя было бы произвести полноценное исследование.

Это боевые будни строителей.

* * *

В отделе кадров строительства мы встретились с группой комсомольцев.

— Поймите, дорогие, нельзя так стихийно, — убеждал их сотрудник отдела, видно, переживший за сегодняшний день немало таких «вторжений», — нам нужны только квалифицированные товарищи. Это раньше, на Магнитострое каждая пара рабочих рук в дело шла. А у нас здесь машины, механизмы. Вы думаете, в строители так просто попасть? Учиться надо.

— А мы готовы учиться.

— Вот и выходит, вас сначала надо на курсы, в учебный комбинат посылать. Вы же слова сказать не даете — «работать, работать»… Я сам без спроса в Комсомольск уехал. Но ведь это когда было!

Выписав путевки в учебный комбинат, сотрудник вздохнул:

— Это еще ничего народ — дисциплинированный. Тут у меня одна девушка из Алма–Аты приехала. «Я, — говорит, — в первую пятилетку маленькой была, во время войны из–за молодости на фронт не взялп, а теперь вы мне отказываете? Где я жизненную закалку получу?» А специальность у нее — фармацевт.

— И что же, вы ей отказали?

— Нет, уговорил в нашу аптеку пойти. А она на экскаватор просилась!

Учебный комбинат Гидростроя выпустил уже 500 плотников, 100 печников, 200 каменщиков, 140 мостовщиков.

В разных городах страны открыты курсы, на которых обучаются дизелисты, экскаваторщики, десятники, бухгалтеры для Куйбышевского строительства. Учебный комбинат в Калаче выпустил около ста экскаваторщиков и тридцать десятников. Курсы шоферов в Куйбышеве дали строительству сто водителей.

Когда мы выходим из управления, уже ночь.

Ледяная кровля Волги, освещенная прожекторами, сияет, словно лунный слиток. В огромных прорубях кипит ее черная вода, теснимая каменной перемычкой. Сквозь темные чащи леса мелькают движущиеся всполохи света — это по дорогам идут сюда колонны машин с драгоценными грузами. На стрелах экскаваторов и кранов, словно на мачтах кораблей, горят фонари. В окнах недавно выстроенного городка теплятся, точно диковинные цветы, разноцветные абажуры. И отсюда в недвижимое от стужи пространство плывут звуки музыки. В небе горят звезды такой голубизны и яркости, что кажется, это они зажигают в снегу бесчисленные синие огоньки.

— Как здесь будет красиво, и очень скоро, — говорит нам молодой машинист экскаватора, недавно прибывший сюда из Москвы, со строительства университета. — Вот думалось мне, что нет ничего прекраснее той моей стройки, и оторвался от нее с болью в сердце. Но там я научился в будущее глядеть. И как быстро, словно каким–то чудом, выросло то здание красоты необыкновенной. А это строительство на Волге всю душу у человека захватывает, оно его на такую высоту поднимает, что просто сам себе завидуешь!

— Я сегодня три нормы выполнил, а Михаил Калатурин — четыре. И теперь не могу идти домой спокойно — хожу и думаю. Ко мне сегодня на машину девушка приходила, говорит, из Алма–Аты приехала, чтобы на экскаваторе работать. Тоненькая такая, в резиновых ботиках. Я ехг объясняю: «Идите, а то замерзнете, простудитесь», а она требует — учи. А вот на мне и полушубок и валенки, так я вместо того, чтобы постоять да посмотреть, как Калатурин свои четыре нормы берет, вчера в клуб ушел, кино смотреть. Вот и взял только три нормы, а теперь хожу и мучаюсь.

Становилось все холоднее. Воздух делался прозрачнее и суше. Над чистым от снега, сверкающим ледяным полем реки подымался легкий голубой' столб отраженного звездного света.

И вдруг прошло еле ощутимое дуновение, словно от теплого крыла медленно пролетевшей над головой какой–то огромной птицы, и тонкий привкус горечи набухающих березовых почек остался на губах. Механик экскаватора настороженно поднял голову, вздохнул полной грудью и торжествующе произнес:

— Слышите, весной потянуло. Первая у нас здесь весна будет. Ух, и развернемся мы тут…

И где–то внизу, на самом берегу Волги, послышались лязганье металла, шум падающих глыб земли. Уже не было больше тишины ночи: она наполнилась мерным дыханием машин — это приступила к работе новая смена. Колонны многотонных минских самосвалов снова с грохотом валили в кипящую черную воду камень, и вода выбрасывалась на лед, билась на нем и медленно замерзала.


1951 г.


СВЕТ НАД ВОЛГОЙ

Золотом осеннего красного леса жарко светятся Жигулевские горы сквозь дымно–голубую пелену утреннего тумана.

Глядишь с высоты на этот жемчужно–влажный океан, и дух захватывает от его беспредельности! И не знаешь, то ли это солнце тускло просвечивает, поднимаясь над землей, то ли это вершина горы, обросшая дубравой, пылает красной листвой!

— А вот если с полчасика тут посидите, спадет туман вон до той скалы, и тогда вполне сможете себе представить, как оно будет выглядеть, наше море, какие пространства оно охватит…

И, сказав это, старик с веселыми глазами волжского рыбака представился:

— Я тут сторожем при складе нахожусь. Должность небольшая, тихая. Но и то хорошо примечаю, как здесь на нашей стройке каждый норовит душу свою с лучшей стороны показать. Вот видите, на горе, на самой ее макушке, мачта под самые облака торчит, с нее на ту сторону ток перебрасывают. Сторожил я при ней инструмент кое–какой, а непогода была, сосны, как хворостины, качало. Приходит ко мне на пост вечером паренек, ну, такой, какие на улице футбол гоняют, а лицо у него тревожное, прямо сказать, расстроен чем–то.

Не успел я его по душам спросить, чего над ним стряслось. Смотрю, а он уже на мачту полез. Я его по старости достигнуть не смог. Очень шибко полез. А ветер, я вам говорю, штормовой, чайкам такой крыло вывихнуть может, а человеку совсем плохо, если он на высоте находится. Ну, думаю, сбросит парня. А с этой мачты до берега метров триста, а то побольше падать. Заледенело сердце; кричать — все равно, что спички на таком ветру жечь. Не могу сказать, сколько он по мачте лазил. Только, когда он обратно спустился, смотрю я на него: пальто ватного на нем нету, видать, скинул на высоте для облегчения, сам побледнел, а глаза, как фонарики, радостные. Я на него кричать стал: зачем, мол, лазил туда, я тебя в милицию за такие дела, и все прочее.

А он меня просит: «Вы, дедушка, не шумите, я вам все расскажу. Я ведь почти не спал, мучился, мне казаться стало, что я крепление неправильно сделал. Когда на высоте работал, страшновато было, и я потом не мог нпкак вспомнить, так ли все сделал. Ну и стал мучиться, и вот теперь себя проверил. И, оказывается, все в порядке».

Вот видите, какие люди по этой земле ходят…

В тающем тумане текучей, холодной, гибкой статью просвечивает Волга, проторившая себе здесь путь сквозь камень гор, истертых в песок ее непреоборимой силой.

Отсюда хорошо видно, как красота древней русской реки, уже преображенная гигантской стройкой, обретает новые черты своего дивного величия.

I

Всего несколько месяцев назад, я был здесь. Но как неузнаваемо все изменилось вокруг.

Вон там, на берегу Волги, будто в результате огромного внезапного геологического изменения, образовалась глубокая впадина. О глубине ее можно судить по стрелам шагающих экскаваторов, поднимающихся над краями котлована, будто стальные мачты затонувших кораблей. Желтые глинистые хребты выросли там,, где прежде к самой воде сползали песчаные белые отмели.

Каменным сухим позвоночником поднялась из воды насыпь банкета. По обе стороны его проложены огромные стальные трубы, из которых непрерывно извергаются два мутных водопада, наращивая снежно–белую песчаную перемычку, длина которой составит более полутора километров.

Гигантские остовы стальных заборов, шпунтовых перегородок вонзаются в дно реки. Плавучие копры, механические молотобойцы звенят тяжкими торопливыми ударами, от которых по — тиховодью проходит зыбь, словно от подземных колебаний почвы.

Перемычка уже стиснула Волгу. Кидаясь в образовавшуюся узость, река напрягается, чтобы протолкнуть свое огромное могущественное тело, и видно, как струи ее, словно прозрачные мускулы, извиваются и двигаются в бешеном, судорожном упорстве.

Буксирные пароходы, волокущие караваны барж, огромные, словно плавучие острова, плоты, важно шествовавшие по всей голубой дороге, в этом месте, будто поскользнувшись, устремляются вперед и быстро проскакивают узкую горловину.

Приткнувшись к отмели Телячьего острова, земснаряд № 319 перекачивает его берега на другую сторону Волги. Огромный механизм работает бесшумно. Багермейстер управляет им из стеклянной будки, нажимая разноцветные выпуклые пластмассовые кнопки, вделанные в покатый, как парта, пульт. Экипаж земснаряда за сутки подает на перемычку песка почти вдвое больше, чем предусмотрено нормой.

Скоро здесь будет введен в действие новый, недавно прибывший из Волгограда сверхмощный землесосный снаряд «1000–80». Эти цифры, которыми обозначается тип земснаряда, показывают, что он по своей проектной мощности способен вынуть за час тысячу кубометров грунта и поднять его на высоту до 80 зиетров. Проектная производительность этого земснаряда — десять тысяч кубометров пульпы в час. Но уже при заводских испытаниях он перекачал за час тринадцать тысяч кубометров пульпы. Это самый мощный в мире электроземлесосный снаряд. Он потребляет столько электроэнергии, сколько ее необходимо для нужд среднего областного города.

Сейчас от Куйбышева, от Сызрани и до самой великой стройки высятся огромные темные мачты. Они несут на себе провода, по которым невидимо мчится электрическая энергия к мощным машинам, работающим на строительстве.

Пройдет всего каких–нибудь четыре года, и электроэнергия Куйбышевской гидростанции хлынет по металлическим руслам электролиний мощным потоком в обратном направлении. Какие же тогда чудодейственные машины будет питать она? Какие великие свершения будет творить наш народ, обретя новые энергетические источники для своего великого, могучего творчества?

Да, в нашем сегодняшнем дне ясно видны черты коммунистического будущего. Прокладывая дорогу в будущее, советский человек борется за осуществление программы великих строек коммунизма и в этой борьбе обретает новые драгоценные черты творца, созидателя.

На отмели идут работы по прокладке новой линии дюкера. Волга, сдавленная перемычкой, ставит перед строителями серьезные трудности. Наваливаясь всей своей тяжестью, всей своей скоростью, она отгибает стальную трубу, как хлыст, и, прежде чем линия успевает плавно опуститься на дно, река успевает оторвать секцию, унести ее вниз по течению и поспешно забросать песком.

Водолазы Василий Журкнн, Николах! Алексеенко, Федор Король, работая на дне, борются с водой, накладывают заплаты на пробоины, оплетают трубы стальными тросами, чтобы снова повторить попытки и уложить наконец поперек реки дюкер почти метрового диаметра, по которому будет перемещаться грунт с левого берега на правый.

Мощные тракторы с висящими на крюках гроздьями полиспастов ватагой толпятся на отмели, ожидая сигнала, когда нужно будет им снова тянуть, толкать тяжесть стального пустотелого столба.

Идет напряженная борьба с рекой. А на маленькой водолазной барке собрались сейчас те люди, которые ведут эту борьбу. Василий Журкин стоит в своем резиновом снаряжении и держит в руках медный шлем. Лицо его усеяно крупными каплями пота, но глаза светятся упрямым задором. И говорит он спокойно, будто не его сейчас швыряла на дне река:

— За нас, подводников, вы не беспокойтесь! Мы свое дело сделаем, мы ее все равно переборем.

На правом берегу в котловане идет такая же напряженная борьба, но не с водой — с землей.

Экскаваторщики на своих могучих электрических машинах, перевыполняя нормы, вошли во второй ярус котлована и достигли мягких грунтов. Пошла глина, тяжелая, как медь, и вязкая, как замазка. Трехкубовые ковши беспрестанно запрессовываются глиной, приходится лопатами счищать ее с затворов ковшей, чтобы они могли захлопываться. Машины весом в 165 тонн размалывают в щепы деревянные маты, сколоченные из сосновых бревен, скользят на желтой глине и оседают. Чтобы выровнять экскаватор, приходится стальными тросами подтягивать под гусеницы связки бревен. Экскаваторщики знают: скоро здесь будут установлены иглофильтры, осушающие почву, во влажных забоях начнут работать более легкие машины, появятся новые приспособления. Но сейчас люди, опережая время, борются за каждую минуту, за каждый кубометр грунта.

И в этой борьбе накапливается новый опыт работы в забоях на вязких грунтах, рождаются новаторские идеи.

II

Новаторские начинания и предложения стахановцев подробно обсуждались недавно на заседании партийного бюро строительного района. Партийные руководители внимательно и по–деловому рассматривали вопрос о том, следует ли принять предложение о создании на экскаваторном участке резервной группы в пять автомашин, которые могли бы быть приданы самым передовым экскаваторщикам. Решено было обсудить совместно с инженерно–техническим составом предложение комсомольца Коваленко о возможности постройки уральским заводом экспериментального пятитонного ковша для экскаватора с тем, чтобы можно было сразу наполнять пятитонный минский автосамосвал. Говорили о предложении Василия Лямина изготовить вместо деревянных матов для экскаватора, работающего во влажных забоях, металлические маты.

Бригадир комплексной бригады Илья Костенко, работая на минском самосвале, сконструировал и сделал сам в мастерских нож–скребок, с помощью которого можно освобождать прилипший к кузову самосвала грунт. При сбрасывании грунта нож Костенко действует хорошо, но обратно не заходит в кузов. Нужно оказать помощь Костенко, привлечь ему на помощь снерщалистов–инженеров.

Важно также обсудить возможность создания таких приспособлений, с помощью которых можно было бы устранить прилипание грунта к экскаваторным ковшам. Группа инженеров уже работает над этой проблемой. Одни из них предлагают установить вибратор, другие — применить электрический ток, третьи — шлифовать внутренность козша. Нельзя ли заинтересовать всеми этими предложениями научно–исследовательский институт или организовать дискуссию в научно–инженерном обществе строительства?

Заседание партийного бюро рассмотрело намеченные вопросы и давно закончилось, но коммунисты не расходятся. В комнате появляются все новые люди и, присаживаясь, принимают участие в беседе.

Секретарь партбюро Петр Дмитриевич Иванов говорит:

— Главное, товарищи, помнить, что на великой стройке у каждого человека можно зажечь в сердце огонек, увлечь его и сделать передовиком. Но для этого нужно знать каждого человека, завоевать доверие, уважение, открыть путь для его роста. Ведь мы не только все вместе отвечаем за ход строительства. Мы несем ответственность за людей, которые должны по окончании стройки коммунизма стать еще лучше, подняться на новую, еще более высокую ступень в своем духовном развитии.

Мы, коммунисты, несем величайшую ответственность перед партией в самом сложном, в самом жизненно важном деле, в деле коммунистического воспитания советского человека.

Вы только подумайте, что через какие–нибудь пять лет здесь не будет ни строителей, ни пейзажа стройки. Зашумит жизнь в новом красавце городе, на полную мощность заработает энергогигант, появится миллион гектаров орошаемой земли. И все это станет уже не стройкой коммунизма, а городом, гидроэлектростанцией и полями. Черты коммунизма воплотятся не только в камне, стали, в машинах, но прежде всего в духовном облике человека. Эти черты куются сейчас всеми нами в борьбе с трудностями, в работе по воспитанию людей.

III

Людьми гордятся большевики великой стройки.

Вот коммунист Михаил Евец. Механик, за плечами которого огромный опыт, целая сокровищница знаний и мастерства. Мужественный, терпеливый, спокойный, вдумчивый, он одним из первых вместе со всей своей бригадой стал давать в месяц на трехкубовом экскаваторе по сто тысяч кубометров грунта. Но, добившись рекордной выработки в летние месяцы, он готовил свою бригаду к трудностям осеннего периода. Беседовал с геологами, чтобы определить, с какого характера грунтами ему придется иметь дело в самую трудную пору. Заботясь о сохранности машины, он разработал целую систему технической профилактики. Его бережливость выходит за рамки принятых обязательств. Первый ковш, который он подает на самосвал, всегда неполный. Только второй — полный. Почему? А потому, что он рассчитал: если наваливать первый полный ковш в машину, рессоры ее получают сразу резкую нагрузку и, значит, быстрее изнашиваются. Строго по чертежу он размерил рабочую площадку и, чтобы меньше расходовать электроэнергии, не желая лишнего поворота экскаватора, точно определил и обозначил место для остановки самосвала под нагрузку.

Это он посоветовал инженеру, предлагавшему отполировать внутренность ковшей и тем самым устранить прилипание грунта, использовать экскаваторы сначала на скальных работах, после которых ковши приобретают действительно зеркальную поверхность. Осторожно и внимательно он воспитывает комсомольца Василия Лямина, горячего, нетерпеливого, страстного, упоенного первыми производственнымп успехами.

Вобрав все советы своего учителя, Лямин виртуозно работает на машине, сократив время операционного цикла с 45 секунд до 25. Но если бы не Евец, он, может быть, еще долго не знал бы, что для того, чтобы не держать лишнее время самосвал под нагрузкой, нужно брать первый ковш с дальнего угла забоя, а второй — с ближнего, что удобнее всего высыпать землю из ковша, если самосвал стоит выше уровня экскаватора на полтора метра и в семи метрах от осевого центра машины.

Зато Лямин всегда первым вносит самые радикальные технические предложения. Замечательный уральский экскаватор с трехкубовым ковшом не удовлетворяет его. Это он больше всех волнуется, чтобы создать облегченный пятикубовый ковш для мягких грунтов, и ведет переписку с уральцами. Лямин выписывает из куйбышевской библиотеки кипы технической литературы. Он грезит о новых сверхмощных машинах. И никак не может согласиться с утверждением, что тяжелые машины не смогут хорошо работать на мягких грунтах. Он предлагает установить металлические маты, этакие широкие стальные плоты, на которых в забое с мягким грунтом могли бы безукоризненно работать самые тяжелые машины. Но когда его машина села на грунт, Лямин готов был перевернуть весь свет, чтобы только скорее ее вызволить. Из этого урока он хорошо понял, что надо заранее припасать необходимые приспособления, что главное для механика — предвидеть все неожиданности и, если их ждать и готовиться к ним, они никогда не застигнут врасплох. Рекордная выработка грунта — это результаты предварительного большого труда, обдумывания. И если, давая рекорд, знаешь, что не все еще достиг и почему не все достиг, значит, тогда сможешь его превысить.

Лямин приехал на стройку вместе со своим другом Евгением Камаевым, бывшим полеводом. Камаев работает на одной машине с Ляминым, и в летний месяц, когда Лямин дал за смену две тысячи кубометров, Камаев вскоре довел выработку до двух тысяч шестисот кубометров. Соревнуясь со своим другом, Лямин снова вышел вперед и вынул за смену две тысячи девятьсот кубометров грунта. Они живут вместе, в одной комнате, два друга, два очень хороших экскаваторщика.

* * *

Была уже ночь, когда мы снова спустились на берег Волги. В том месте, где в котловане работали экскаваторы, в небо вздымалось огромное белое зарево. Словно звезды, мелькали огни на вершинах двигающихся стрел экскаваторов. Самих машин не было видно. Они работали на дне котлована, углубляясь все ниже и ниже-. Им предстоит опуститься на сорок метров, на ту глубину, на которую ляжет фундамент здания гидростанции. Перемычка, освещенная прожекторами, светлой дорогой лежит в темных водах реки. А на той стороне, светясь, словно цех завода, неслышно глотая песчаную отмель, стоят земснаряды. Их огни сливаются с огнями левобережья, где вырос новый город, созвездия которого несколько месяцев тому назад не знало надволжское небо.

Башни копров, унизанные гирляндами ламп, возвышаются громадной торжественной колоннадой посреди Волги, и будто в гигантской кузнице стучат их мощные молоты. А там, где перемычка сдавила Волгу, воды ее кажутся выпуклыми, смятыми в складки от высоких волн, стремительно бегущих одна за другой сквозь узкую горловину. На надземном копре, во всю высоту его, освещенную снизу и сверху голубыми потоками прожекторов — надпись: «Слава Родине!»

Во славу любимой социалистической Родины самоотверженно трудятся строители грандиозного гидротехнического сооружения на великой русской реке Волге.


1951 г.


ВО ИМЯ СЧАСТЬЯ РОДИНЫ

От имени всех стран, всех народов мира, от имени павших на воине и злодейски умерщвленных фашизмом, от имени сотен миллионов жаждущих мира выступали посланцы народов с трибуны Второго Всемирного конгресса сторонников мира.

Голосом мужественной правды их слова звучали на весь мир.

Присутствовавшая на конгрессе в качестве гостя советская девушка Лидия Корабелышкова глубоко переживала все происходившее. Она сидела, застенчиво опустив руки, взволнованная той безмерной любовью, с которой обращались посланцы народов к ее Отчизне. Она думала о своей жизни, о жизни миллионов своих сверстников и сверстниц.

…Во время Великой Отечественной войны ее отец и два брата ушли на фронт. Чтобы помочь фронту, она поступила работать на обувную фабрику «Парижская Коммуна». Здесь она шила ботинки для рабочих горячих металлургических цехов. Металлурги плавят чугун, сталь. Металл был нужен фронту. Когда изготовляла несколько пар ботинок сверх плана, испытывала большую радость.

Кончилась война. На фабрике открыли цех детской обуви. Он был оборудован новыми, совершенными машинами. Сложные машины требовали новой учебы, новых приемов и навыков. Сначала цех не выполнял плана, давал много брака. В каждой бригаде работали две «починщицы», которые были заняты только тем, что исправляли брак.

Лидия Корабелышкова стала присматриваться, на каких операциях больше всего возникает брака, выяснять его причины. Очень помогла стахановская школа, где изучались приемы труда лучших рабочих. Дело было не только в том, чтобы овладеть машинами, приемами мастерства, — нужно было, чтобы каждый проникся сознанием того, что нельзя сейчас терпеть поражение, когда весь народ одержал такую победу. Об этом Лидия много говорила с теми, кто отставал, помогала им, учила их, просила лучших мастеров фабрики помочь им.

Ввели систему индивидуального учета. Теперь каждая заготовка снабжалась особой биркой с номером, и можно было легко установить, кто допустил брак. Вместо «починщиц» брак устранял сам виновник. Тем, кто работал лучше других, посвящали листовки.

За несколько месяцев ее бригада добилась увеличения выпуска обуви на сорок процентов.

Однажды она услышала, как инженер сказал: если срок носки каждой пары обуви, выпускаемой фабрикой, продлить на одну неделю, — это было бы равноценно дополнительному выпуску нескольких миллионов пар, но для этого необходимо поднять качество продукции.

Помня эти слова, она старалась добиться самого высокого качества. И как обидно было, когда кто–нибудь, совершив небрежность, снижал качество изделия. Когда она прочла в газетах о том, что ткач Александр Чутких на своем участке выпускает всю продукцию первым сортом, она собрала бригаду и обратилась с призывом добиться выпуска только первосортной обуви. Она рассказала о всех 45 возможных дефектах обуви и о причинах, которые вызывают их, и предложила, чтобы все члены бригады оказали взаимную помощь друг другу для выявления дефектов, чтобы каждый проверял предыдущую операцию соседа по конвейеру, прежде чем приступить к своей операции. Метод взаимного контроля дал самые высокие результаты. Бригада стала выпускать 96 процентов первосортных ботинок.

Но вот что обнаружила Корабельникова, изучая работу своей бригады теперь, когда она добилась звания бригады отличного качества. У многих, особенно у тех, кто лучше всех работал и производил только отличную продукцию, стали оставаться излишки материалов, а у тех, кто еще не научился выпускать только отличную продукцию, материалов хватало в обрез.

Значит, отличное качество работы находилось в какой–то взаимосвязи с экономией материала. И если борьба за отличное качество работы породила экономию материалов, то нельзя ли начать борьбу за экономию материала с тем, чтобы выше поднять качество продукции? И главное: на этом так легко выявить отстающих, недостаточно радивых членов бригады и подтянуть их до уровня передовых.

Если начать соревнование за экономию материалов так, чтобы каждый экономил свой материал, как воодушевит всех эта увлекательная борьба за новые производственные успехи! Но что должно быть показателем? Ведь почти каждый член бригады имеет дело со своим особым видом материала. Определить для каждого его собственный показатель? Нет, нужен один, такой, чтобы он охватил все операции…

Соревнуясь в честь выборов в Верховный Совет СССР, бригада выпустила 2313 пар обуви сверх плана. В тот же день, когда подводились итоги соревнования, из цеховой конторы сообщили, что из сэкономленных бригадой материалов можно было бы сшить еще 1800 пар обуви.

Эта цифра изумила ее и потрясла. Значит, можно экономить так, чтобы давать стране столько лишних пар обуви…

Взволнованная, воодушевленная, она рассказала бригаде об этом. Было вынесено решение: работать так, чтобы добиться экономии по всем видам материалов и сэкономить их столько, чтобы один день в месяц работать полностью на сэкономленном материале. И этот день будет подарком Родине.

Партийная организация фабрики одобрила и поддержала инициативу Лидии Корабельнпковой. Бригада Корабельниковой обратилась ко всем обувщикам страны с призывом начать соревнованпе по комплексной экономии материалов.

В это соревнование включились не только обувщики. Текстильщики, металлурги, станкостроители, метростроевцы, железнодорожники, строители тоже приняли вызов.

…И Корабельникова вспоминала теперь, как готовились к этому дню.

Вот, заканчивая строчку ранта, низко склоняется работница к машине, озабоченная тем, чтобы оборвать нить у самого основания изделия, экономя сантиметры нити, сотые доли государственной копейки.

На швейной машине промасленная катушка ниток вращается в самодельной жестяной баночке. Сюда, в эту баночку, собирается масло с катушки ниток, в день несколько граммов.

Они боролись за каждый грамм, за каждый сантиметр материала. В конце месяца цех сэкономил 900 катушек ниток, 84 килограмма клея, 18 килограммов пряжи. Была достигнута экономия по всем видам материалов.

И вот, наконец, наступил этот день. Все пришли на работу празднично одетые. Да, никогда они не испытывали такую полноту счастья, радости от своего труда, как в тот день.

Работая полностью на сэкономленных материалах, бригада изготовила 730 пар обуви.

Потом на полностью сэкономленных материалах работал весь цех, вся фабрика. Тысячи поздравительных писем получала Лидия со всех концов Советского Союза.

Идея комплексной экономии материалов распространялась по всей стране. Миллионы тружеников самых разнообразных профессий стали выискивать в своем производстве новые возможности.

И она была счастлива оттого, что вместе со всеми советскими людьми из сбереженных, сэкономленных капель, миллиметров, граммов добывала дополнительные миллионы тонн материалов, миллиарды рублей родному государству.

Она вспомнила слова Ленина:

«Коммунизм начинается там, где появляется самоотверженная, преодолевающая тяжелый труд, забота рядовых рабочих об увеличении производительности труда, об охране каждого пуда хлеба, угля, железа и других продуктов, достающихся не работающим лично и не их «ближним», а «дальним», т. е. всему обществу в целом, десяткам и сотням миллионов людей…»

И когда она думала о значении этих ленинских слов, ее охватывало ликующее чувство: ведь это все у нас уже есть! Ведь правда есть! Значит, мы уже входим в коммунизм! И та радость, которую мы испытываем, это и есть радость коммунистического труда!

…И вот сейчас, сидя здесь, на конгрессе сторонников мира, она чувствовала, что и ее труд является вкладом в великое дело борьбы миллионов людей за мир.

В вестибюле во время перерыва между заседаниями делегатов окружили сотни людей. Лидия Корабельникова была только гостьей конгресса, она хотела побыть сейчас одна, чтобы глубже вошли в сердце слова, чувства, обуревавшие ее. Но к ней подходят люди, называют ее по имени, улыбаются, протягивают ей руки, говоря, что хорошо знают ее. Юноша в синей снецовке обращается к ней:

— Вы — Корабельникова, а я корабельниковец… Прошу, познакомьтесь: эта девушка тоже носит ваше имя. Вон стоят ребята, они стесняются подойти, но они также корабельниковцы. Нас здесь, в Варшаве, уже тысячи.

Подходят еще люди: ее знакомят с чехами, болгарами, румынами — они тоже жмут ей руку и говорят, что знают ее, что в их странах на сотнях предприятий есть дни, которые названы ее именем, и что ее почин подхвачен тысячами рабочих.

Подходит еще один человек. Не улыбаясь, опустив глаза, глухо говорит, и кто–то переводит: это английский делегат, он просит передать, что тоже знает ее, но он говорит, что «день Корабельнпковой» в Англии невозможен. И он был бы очень счастлив, если бы в Англии был «день Корабельнпковой», но для этого необходимы, как он понимает, некоторые условия, которые несовместимы с существующим сейчас в Англин общественным устройством.

Подобные слова она слышала от одного молодого немецкого рабочего из западной зоны Берлина. Она приехала в Берлин на Всегерманский слет молодежи в составе советской делегации. Тысячи юношей и девушек вышли им навстречу с цветами в руках.

Она никогда не забудет улиц Берлина. Словно живые реки: столько людей вышло приветствовать советских делегатов. Но она также никогда не забудет границы Западного Берлина, откуда на семьсот тысяч немецкой молодежи, ликующей и праздничной, были угрожающе нацелены пулеметы и бронеавтомобили американских и английских оккупационных властей.

Американские и английские оккупанты жестоко избивали и увечили немецких юношей и девушек, пытаясь не пустить в восточную зону Берлина. Но, несмотря на все преграды, тысячи представителей германской молодежи пришли пешком в Берлин из самых далеких городов и земель западной зоны Германии.

К ней подошел молодой рабочий из западной зоны. Он тоже не улыбался ей, как и этот англичанин. Но он не улыбался потому, что лицо его было разбито прикладом американского автомата. Он показал ей свою записную книжку и сказал, с трудом двигая опухшими губами:

— Я записал все, что вы говорили. Но для того чтобы провести такой день на предприятии в западной зоне, где я работаю, для этого необходимо, чтобы у нас там была не черная фашистская ночь, а было, как здесь… Но я клянусь вам: мы этого добьемся!

Здесь, в Польше, Корабельникова встретилась с тысячами своих последователей. Она встретилась с ними во Блохах, на заводе измерительных приборов, на строительстве в Щецине, на предприятиях Вроцлава, на заводе железнодорожных сигналов в Кракове, на обувной фабрике в Хелмно. Патриотическое движение корабельниковцев принесло Польской Народной Республике миллионы сэкономленных злотых. Это вклад народа в социалистическое строительство Польши.

И когда старый рабочий в Жирардове спросил Корабельникову: «Скажите мне, старому человеку, по–простому, по–рабочему: что такое коммунизм?» — она ответила ему так, как думала, как было у нее на сердце: коммунизм — это счастье всех людей, и труд — постоянная высокая радость для человека. И, помедлив, она произнесла с гордостью и волнением:

— И нет ничего на свете прекрасней этого.

Стахановский труд стал коммунистическим методом строительства социализма. Великие созидательные победы он одержал и одерживает в нашей стране и во всех странах народной демократии.

Сейчас бригада Корабельниковой уже два дня в месяц работает полностью на сэкономленных материалах. Комплексная экономия дала бригаде возможность сшить за год дополнительно 13 тысяч пар обуви.


1951 г.


ХОЗЯЕВА МАШИН

Во время войны мне довелось познакомиться с американским инженером Биллом Хаусом, прибывшим в Мурманск в составе каравана на корабле типа «Либерти» в качестве судового механика. Низкорослый, неряшливо одетый в какое–то подобие овчинного тулупа, он водил меня по грязному машинному отделению и, тыча рукой в сторону механизмов, раздраженно говорил с каким–то нарочитым высокомерием:

— Вы видите здесь окончательное выражение американской технической идеи: управление всеми механизмами рассчитано на дурака.

Ему не надо думать, только следить за сигналами. На сигнальных фонарях надписи, что надо делать. Если дурак утомится и вовремя не будет реагировать на световые надписи, вступает звуковой сигнал. Если же дурак не будет реагировать и на звук, подойдет старший по вахте и набьет ему морду. Я до снх пор не могу запомнить никого, кто стоит у этих механизмов. Мне нет надобности в этом. Поставить сюда дрессированных обезьян — результат был бы тот же. Этот принцип, осуществленный в нашей промышленности, упраздняет зависимость от квалифицированных рабочих, от их дорогостоящего обучения, и если профсоюзы моряков начинают зажимать компанию, всегда можно найти тысячи среди безработных, чтобы нанять на рейс две сотни наиболее голодных и, значит, наименее требовательных. Вы видели наш корабль? Снаружи он выглядит внушительно, но по существу это жестяная тара — и только! Мы сколачиваем их по дешевке. Премию получил конструктор именно за это. Выгоднее выпускать много кораблей, рассчитанных на малый срок плаванья, чем выпускать мало кораблей, рассчитанных па длительный срок плаванья. Страховые премии перекрывают расходы фирмы по траурным объявлениям, которые она дает на свои счет в тех случаях, когда эти посудины идут на дно. Кстати, если б можно было вернуться обратно в Америку не на этом суденышке, я готов был бы заплатить за проезд все, что заработал за рейс. Механизм в скверном состоянии, сварные швы обшивки сдали и текут. Я докладывал об этом капитану, но он показал мне технический паспорт корабля, там сказано, что фирма гарантирует годовой срок безремонтного плаванья. К тому же мы и не можем производить ремонт своими силами, никто ни черта не понимает у нас в этих механизмах. Они хороши, пока в порядке… Но не всегда этот расчет может сохранить жизнь. Будь оно все проклято!..

Я не знаю, удалось ли Биллу Хаусу благополучно вернуться на родину, но горькие слова его о торжестве принципов американской техники, рассчитанной на дурака, остались в моей памяти, как свидетельство величайшего уродства и варварского одичания капитализма.

* * *

Получив в свои руки миллионы самых сложных, самых совершенных машин, советские рабочие подчинили их своей воле, талантливо используют свои знания, преодолевая рубежи норм, выдвигая идеи нового, еще более совершенного трудового творчества.

Новые трудовые подвиги, новые вдохновенные трудовые примеры, приближающие к заветному бытию, к коммунизму, мгновенно распространяются по стране, обнимая собой все отрасли созидания и ставя новые дерзновенные задачи.

Так творческий почин Лидии Корабельниковой, давший стране миллиарды рублей на экономии материалов, ныне блестяще продолжен стахановцами фабрики «Буревестник» Марией Левченко и Григорием Мухановым.

Они явились инициаторами соревнования за снижение себестоимости на каждой операции. Только за первый месяц работы по–новому коллектив «Буревестника» сэкономил по операции 768 430 рублей государственных средств. Вскоре опыт коллектива фабрики был перенесен на другие предприятия и стал всенародным достоянием.

Но этим дело, начатое на «Буревестнике», не ограничилось. Недавно инициативу Левченко и Муханова дополнили стахановцы Люблинского литейно–механического завода Антонина Жандарова, Ольга Агафонова и другие. Они начали социалистическое соревнование за отличное выполнение каждой производственной операции. Подсчитано, что это даст заводу в год за счет улучшения качества продукции экономию до трех миллионов рублей. Прошло немного времени, а уже и этот почин подхвачен широкими массами.

Со всех концов Союза идут сообщения о рождении новых смелых починов: из Люблино — о соревновании за совершенствование и рационализацию каждой операции, из Горького — о борьбе за пооперационное снижение трудоемкости работ, из Ленинграда — о скоростной обработке деталей на всех операциях. Жизнь показывает, что решение больших общенародных задач повсеместно на каждой производственной операции приводит повсюду к новому подъему научно–технической мысли стахановцев, к новаторству их за каждым станком.

Это полностью подтверждается стахановской практикой. Работница Левченко и рабочий Муханов учатся в вечернем техникуме обувной и кожевенной промышленности. Овладевая техническими знаниями, они аналитически подошли к самому существу производственного процесса и предложили новую форму соревнования, раскрывающую рабочему самые сокровенные тонкости его профессии, новые вдохновляющие перспективы для новаторских поисков.

Каждый рабочий, следуя примеру Левченко и Муханова, изучает теперь, из каких элементов стоимости складывается его операция, как его труд определяет общее снижение себестоимости продукции.

По лицевому счету стахановца теперь можно определить его сильные и слабые стороны.

Все это — свидетельство нового наступления рабочего класса в борьбе за овладение глубинами мастерства.

В предпраздничные ноябрьские дни на «Буревестнике» побывали представители четырехсот шестидесяти различных предприятий страны для изучения опыта Левченко и Муханова.

Дирекция фабрики была вынуждена выделить специального инженера для чтения «лекций» по внедрению нового метода. Я видел здесь депутатов Верховного Совета, секретарей областных комитетов партии, директоров заводов, знатных шахтеров, машинистов, металлургов, приехавших со всех концов страны ко дню великого праздника. Украинцы, грузины, казахи — все эти люди, сидя за столом, записывали в свои блокноты то, что необходимо было им знать для того, чтобы потом у себя помочь распространению нового замечательного рабочего почина.

Я слышал, как шахтер из Караганды советовался здесь с экономистом из Донбасса о том, как лучше перенести методы снижения себестоимости в угольную промышленность; сталевар из Магнитки предложил им собраться у него в гостинице вечерком всем вместе, чтобы подробней потолковать. И лица у всех были радостные, счастливые, взволнованные, и каждый говорил о том, что даст этот метод той отрасли промышленности, которую он представлял.

Сюда пришел московский профессор, побывавший в Болгарии. Болгарские друзья обратились к нему с просьбой рассказать им в письме о сущности метода Левченко и Муханова, и все присутствовавшие объясняли профессору, в чем существо этого метода, и для верности стахановец из Ленинграда взял у него адрес болгарских друзей, чтобы, как он выразился, не произошло какой–нибудь путаницы в терминах и чтобы лично от себя передать им привет.

Всех этих людей объединяло одно чувство, одно желание — помочь Родине в ее великих коммунистических осуществлениях и поскорее дать стране свои патриотические вклады, которые будут рождены в результате нового почина в борьбе за снижение себестоимости. Когда собравшиеся спросили Марию Левченко, что натолкнуло ее па идею снижения себестоимости на каждой операции, она улыбнулась и сказала:

— Мне очень хочется, чтобы скорее у нас был коммунизм. Коммунизм — это изобилие. А изобилие рождается трудом самым производительным. Я все время думала о том, как сделать свой труд еще более производительным. И однажды вместе с Мухановым пришла к выводу о том, что снижать себестоимость можно успешнее, когда рабочий хорошо знает, из чего складывается себестоимость на каждой операции, когда он начнет глубже вникать в экономику производства.

3429 рабочих включились в это соревнование, а ведь участвовать в нем могут только те, кто перевыполняет нормы.

Комсомолец Григорий Муханов выдает сейчас продукцию в счет 1953 года. В этом году он оканчивает кожевенно–обувной техникум. С огромным уважением он говорит о своем соавторе — Марии Левченко.

— Левченко всегда была для меня образцом замечательного мастера своего дела. Я делился с ней своими мыслями, как со старшим товарищем, как с коммунисткой. Мы узнали о том, что снижение себестоимости продукции лишь на один процент позволит предприятиям легкой промышленности сэкономить для народного хозяйства сотни миллионов рублей. Какие огромные деньги! И мы стали думать о том, что вот четыре раза наше государство проводило снижение цен и сколько радости принесло это всему нашему народу и какое счастье помогать государству приносить людям эту радость. Мы стали думать, как найти такой метод, при котором каждый рабочий мог бы знать, какой он лично делает вклад в борьбу за снижение себестоимости…

— Может, это к делу прямо не относится, — продолжал Муханов, — но как–то с ребятами я попал на лекцию о Леонардо да Винчи. Лектор рассказывал о том, как этот великий художник с титаническим терпением отрабатывал отдельные приемы мастерства. Как он страдал, когда в созданной им картине никто не мог указать ему на отдельные ее недостатки. Он страдал потому, что хотел достичь величайшего совершенства, и потому искал в своей работе слабые стороны, чтобы трудом их преодолеть. Я слушал о Леонардо да Винчи, а думал о нас всех. Вот если бы мы как следует изучили каждый этап своей операции и выявили все свои слабые стороны, чтобы потом отработать их, какого высокого мастерства можно было бы достигнуть! И если бы вы посмотрели, как виртуозно сейчас работает Левченко (раньше она экономила 5000 дециметров кожи, а сейчас 7800), вы бы поняли, из каких тончайших отработанных приемов мастерства сложились эти показатели. 3 тысячи пар обуви было пошито в этом году из кожи, сэкономленной Левченко.

* * *

Фабрика «Буревестник» оснащена сложнейшими станками. Движение рабочей части некоторых станков в своей сумме напоминает живое действие человеческих рук. И над этими совершенными машинами стоят требовательные мастера, которые талантливо и смело вносят новые идеи, вмешиваясь в работу этих механизмов, оснащая их новыми приспособлениями, увеличивающими их производительность.

Невиданная, совершенная техника страны, строящей коммунизм, управляется грамотными, мыслящими людьми, для которых труд — творчество. Они заставляют механизмы удваивать, удесятерять свою мощь. Такие люди на фабрике «Буревестник» за второе полугодие 1951 года сделали сверх плана из сэкономленного материала 247 тысяч пар обуви. К началу декабря 1951 года участники соревнования уже дали государству на пооперационном снижении себестоимости около двух с половиной миллионов рублей сверхплановой прибыли.

Замечательная творческая инициатива Марии Левченко и Григория Муханова подхвачена уже тысячами предприятий страны. Новые плоды производственных побед приносит Отчизне почин стахановцев «Буревестника». Трудовой гений рабочего народа открывает все новые источники могучей стахановской активности, чтобы приблизить время торжествующего изобилия, время коммунизма.

Что же касается техники, рассчитанной на раба, то на ней далеко не уйдешь, и я до сих пор не знаю, удалось ли благополучно достигнуть берегов Америки Биллу Хаусу.


1952 г.


АДРЕС ИЗВЕСТЕН

С непреоборимым действием физического закона поверхностного натяжения впервые горестно столкнулся в Саланрских рудниках Кузбасса медик Арон Филиппович Найман, когда он приехал туда восемь лет назад, начав свою борьбу с силикозом.

Силикоз — профессиональное заболевание шахтеров, вызываемое пылью пород, содержащих в себе двуокиси силиция.

Томский медицинский институт, где профессор Найман заведует кафедрой гигиены труда, включил в план научных работ тему исследования силикозных заболеваний, для чего в клинике отвели несколько коек.

Но, имея собственное представление о долге ученого, не питая никаких иллюзий, что с силикозом можно покончить только одними медицинскими средствами, Арон Филиппович решил в счет отпуска поехать на рудники и на месте изучить то, что является причиной заболевания.

Десятки лет ученые всего мира искали наиболее надежные технические средства для борьбы с источником этой болезни — силициевой пылью. Больше всего этой пыли возникает при буровых работах.

Советские инженеры применили мокрое бурение, для чего соединили бур со шлангом, из которого в шпур непрерывно поступает вода. Количество пыли при этом сократилось. Но все–таки ее было значительно выше санитарной нормы.

Почему же не удалось уничтожить пыль с помощью воды? Да потому, что вступал в силу этот самый непреоборимый физический закон поверхностного натяжения.

Самые мельчайшие частицы пыли, а значит, самые летучие, не желали вступать в соприкосновение с водой, смачиваться ею, тончайшим порошком они лежали на упругой поверхности, оставаясь сухими, не обезвреженными. Водяные брызги раскатывались в пыли словно ртутные шарики. Тончайшую пыль можно было сдувать с воды словно пудру.

Академик Ребиндер разработал состав химически активных веществ, которые при введении в воду ослабляли ее поверхностное натяжение вместо 72 эргов до 30. Это значительно увеличило смачиваемость пыли и приблизило ее количество к санитарной норме. Но и эта мера в наиболее запыленных забоях не была радикальной. Закон поверхностного натяжения продолжал действовать, хотя силы его и были ослаблены.

Ежедневно, по две смены подряд, профессор Найман находился в самых запыленных забоях, собирая пробы воздуха в пробирки, в ватные фильтры. Потом, до глубокой ночи он просиживал в лаборатории, производя анализы содержания пыли в воздухе. Он подсчитывал количество частиц, изучил их поведение при применении различных средств обеспыливания забоев.

Анализы были мало утешительными.

Правда, Найман собрал богатейшие статистические данные в результате своих исследований, которые представляли несомненный интерес для науки и могли бы войти в какой–нибудь сборник, как свидетельство кропотливой работы ученого, подтверждающее всю необходимость борьбы с причинами заболевания силикозом.

Возможно, это позволило бы медицинским работникам бросить суровый упрек физикам, химикам, техникам, не пашедшим решающих способов преодолеть силы закона поверхностного натяжения.

Ведь не может же медик искать вне сферы своей науки способы борьбы с предотвращениями заболеваний силикозом?! Разве можно от ученого требовать, чтобы он начал вдруг работать в неведомой ему области техники или физики? Нет, такого от ученого никто требовать не может! Но ученый может предъявить самому себе такое требование и самого себя тайно усадить на студенческую скамью, если его побуждает на это высокая и благородная цель.

И вот Найман начал заниматься изучением законов физики, химии, механики. Из профессора он превратился в студента. За все годы своего ученичества профессор не сделал никаких открытий в области новых для него наук.

Но он искал в существующем то, что могло быть применено в борьбе с законом поверхностного натяжения. Ход его мыслей сложился примерно так. Вода применяется в борьбе с пылью. Путь борьбы шел по изменению химического состава роды, что давало уменьшение поверхностного натяжения! А если идти еще дальше. Если не менять химический состав воды, а превратить ее в пар? Какими же качествами химическими и физическими он обладает? Вот собраны пары дистиллированной воды в химически чистом сосуде. Пар остается в сосуде физически неизменным. Но достаточно бросить в сосуд мельчайшие частицы какого–нибудь твердого вещества, и мгновенно они превращаются в ядро, вокруг которого образуется водяная капля. Собственно, на этом же принципе основано образование искусственного дождевания из облаков.

Значит, вода, превращенная в пар, превращается снова в воду, при соприкосновении даже с самыми мельчайшими твердыми частицами, не превышающими по своим размерам газовых частиц! Значит, нар, вступая в контакт с самыми микроскопическими частицами твердых тел, не столь подчинен закону поверхностного натяжения, как вода! Но когда пар, обволакивая твердые частицы, конденсируется, превращается в воду, капли ее цепко держат внутри себя эти частицы и, увлажняя, утяжеляя их, низвергают их вниз. Значит, в шланги, подведенные к бурам, надо подавать не воду, а пар. Да, пар!

Конечно, «открытие» профессора Наймана ничего нового не вносило в великую науку физики и химии. Но профессор вовсе и не покушался устанавливать какое–либо родственное отношение с этими науками. Он испытывал только радость от плодов кратковременного знакомства.

Ведь его открытие в своей основе так просто, что удивительно, как это до сих пор оно никому не пришло в голову.

Приехав снова на Салапрский рудник, который он теперь посещает из года в год, Арон Филиппович начал свой разговор с главным инженером рудоуправления А. М. Руденко вышесказанными словами.

Но идеи нуждаются в материализации. А для этого нужны средства. Никаких средств у товарища Руденко для проведения научно–исследовательских работ в распоряжении не было.

Но идея была настолько ясна, проста и убедительна, что главный инженер на свой страх и риск выдал семьсот метров остродефицитных труб, чтобы провести паропровод в забой. А рабочие, выслушав буквально десятпминутную лекцию профессора о его предложении, согласились бесплатно провести все необходимые работы.

Теперь профессор по суткам не вылезал из забоя и по отходил ни на шаг от слесарей, устанавливающих паропровод.

Однажды он заблудился в старых штольных, заложенных еще при Екатерине Второй, когда разыскивал механика. Другой раз заснул в забое и не услышал сигнала, предупреждающего о том, чтобы все покинули зону, так как должна была производиться отпалка. Шахтеры бережно следили за «своим профессором» и унесли его в самую последнюю минуту. Профессору немало лет, а шахта это не самое лучшее место для научной работы.

Но вот пар был включен в паропровод и по шлангу, прикрепленному к буру, зашипел в шпуре. Снова профессор собирал в стеклянные трубки и на ватные фильтры пробы воздуха и еженочно взвешивал и подсчитывал количество твердых частиц.

Полученные данные оказались поразительными. Применение пара сократило количество пыли в воздухе забоя в четыре раза ниже санитарной нормы.

Но что скрывать, эта первая радость была все–такн омрачена.

Среди горняков нашлись люди практически мыслящие и значительно более сведущие в вопросах техники и экономики, чем профессор–медик.

Проводить паропровод в каждый забой оказалось делом сложным и дорогостоящим.

Конечно, на это профессор мог ответить так: «Уважаемые товарищи, адресуйте эти требования к себе. Я вам не инженер. Теперь сами решайте наиболее приемлемые способы осуществления моей идеи. Как ученый, я уже и так перешагнул рубежи собственной моей науки».

Но так сказать профессор не захотел, хотя и имел на это право. Как коммунист, он не мог произнести таких слов. Тридцать семь лет он в партии. Во время гражданской войны был комиссаром партизанского отряда, командовал отрядом прикрытия знаменитого бронепоезда имени Николая Руднева. Был секретарем уездного комитета партии, когда бандиты охотились за каждым сельским активистом. Он прошел не легкую жизнь. Бывший рабочий, он стал профессором не для того, чтобы с приятностью носить это почетное ученое звание.

Вернувшись в Томск, он вместе со своим сыном, старшим инженером Научно–исследовательского института, стал разрабатывать конструкцию переносного портативного электро–парообразователя.

В течение года конструкция была создана и рабочие одного завода в порядке частного заказа изготовили ее.

Профессор приехал на рудник прямо с поезда с упакованным в одеяло парообразователем.

Начались длительные и тщательные испытания в забоях с различной степенью запыленности.

Во время отпалки профессору приходилось отсиживаться в штреках в ожидании, когда после взрывов рассеются вредные газы.

В тупиковых забоях на дегазацию уходило до трех часов, и то для этого приходилось применять сжатый воздух, килограмм которого обходится до 28 копеек. От всего цикла рабочего времени по руднику непроизводительно тратилось 25% времени на ожидание дегазации.

Сидя в штреке, профессор думал с раздражением о том, как никчемно расходуется на это ожидание рабочее время шахтеров. И тут ему пришла мысль применить пар для дегазации забоев.

Проведя лабораторные испытания, он убедился в правильности своей мысли.

Применение пара для дегазации забоев дало блестящие результаты.

Профессор заканчивал свои исследовательские работы с применением парообразователя в Салаирских рудниках в декабре 1955 года. Семь лет он был связан с этим рудником, вступив в борьбу с силикозом.

Да, с силикозом теперь будет покончено, побеждена та причина, которая служила источником заболевания.

Но здоровье самого профессора находилось не в лучшем состоянии. Профессор давно уже страдал эретодермией. От общего отека у него распухали руки и ноги. Перед каждым спуском в шахту он заходил в здравпункт, где фельдшер делал ему внутривенное вливание хлористого кальция. Фельдшер знал, что профессор находится в тяжелом состоянии. Но разве мог он приказать профессору, как больному, лечь в постель? У медиков, как и у военных, тоже существует своеобразная субординация.

И все–таки болезнь сломила профессора. Он лежал в постели, когда ему принесли официальный акт с двенадцатью авторитетными подписями, из которого следовало, что все испытания применения пара для борьбы с пылью и дегазации забоев дали самые высокие результаты.

В акте свидетельствовалось, что при санитарной норме 2 миллиграмма ныли на кубометр воздуха применение пара дало снижение до 0,42 мг.

При применении пара для дегазации в забоях в течение 10 минут происходит ликвидация окиси углерода, а концентрация окислов азота становится в пять раз меньше санитарной нормы.

Так уничтожается ныне причина, порождающая силикоз. Так был преодолен закон поверхностного натяжения.


1952 г.


ТРАССА

Чем дальше на север уходит трасса магистрального газопровода, тем гуще, сумрачней леса и все дальше тянутся бурые торфяники с ярко–рыжей, стеклянно–прозрачной, незастывающей водой в мочажинах.

Сотни километров стальной трубы уложены в землю. Протащены дюкеры через водные преграды. Но впереди еще много трудных переходов. Строители питали надежду на то, что стужа проморозит самые гиблые болота. А зима выдалась мягкая…

Строительная колонна своим моторным могуществом подобна танковой части. Болотная пучина боролась дряблой податливостью. Торфяной покров колыхался, словно плавучий остров, и гнилостно лопался под тяжестью машин. Бульдозеры отдирали толстые пласты земли, сочащиеся коричневой жижей. Выдавленная из недр черная трясина обдавала потоками черной грязи. Смерзаясь, она обретала каменную твердость лавы.

По просеке, которую проскребали бульдозеры, двигались долговязые экскаваторы, подталкивая ковшами себе под гусеницы связки бревен. Стальная бесконечная нитка газопровода приподнята на коротких стрелах трубоукладчиков.

Очистные машины, оседлав трубу, шлифуют ее до блеска металлическими щетками. Вслед ползет агрегат, с медицинской тщательностью бинтующий ствол трубы широкими полосами изоляции.

И вся эта колонна машин работает в болоте слаженно, словно завод, а уходящая на сотни километров просека подобна бесконечно вытянувшемуся цеху этого завода.

Но зияющие черные ямы там, где увязали машины, с плавающими на поверхности обломками бревен, обрывки скорченных стальных тросов, поверженные, вдавленные, измочаленные стволы деревьев, жирные лужи машинного масла свидетельствуют, что труд строителя здесь по своему напряжению равен бою.

В такую пору еще короток день на севере. Скоро ночная мгла плотно припала к земле. На машинах зажглись фары. Световые столбы упорно толклись в темноте.

Когда прожекторный луч падал в заросли, пронзительно вспыхивали хрустальными фонтанами обледенелые деревья. Когда голубой луч утыкался в землю, белый дым болотной испарины клубился в нем, будто в стеклянной трубе.

К заболоченной низине подъехал грузовик–фургон, в котором развозят рабочих колонны на ночлег по домам. Шофер крикнул:

— Эй, механики, такси подано!

Но никто не откликнулся на призывный возглас.

На болотной кочке лежала старая автомобильная покрышка и чадила жирным пламенем.

Тракторист Елкин, человек среднего возраста, но уже солидный, знающий себе цену, сидя на земле, переобувался.

— По статистике у нас здесь на каждую человеко–единицу по семьдесят лошадиных сил приходится. Но до полной механизации нам жердей не хватает, чтобы из них ходули сколотить. — Пожимая полными плечами, заявил: — Просто удивляюсь. Ноги промачиваю, а грипп меня почему–то достигнуть не может.

Пожилой сварщик Лопухов, сушивший у костра пачку электродов, отозвался иронически:

— Может, тебе амфибию заказать или лучше всего вертолет? Будешь сидеть на воздухе в чистоте и аккуратности. А то верно: какое безобразие, человек на работе ноги промочил, а он желает в коммунизм на сухих ногах шагать.

Елшгн обиделся. Полное лицо его набрякло. Топчась босыми ногами по снегу, крикнул:

— Ты, Лопухов, меня не задевай. Я в танке два раза подряд горел и в Берлин на танке въехал.

Лопухов плюнул на палец, потрогал горячие электроды, скосив глаза, осведомился:

— Ты чего кипятишься? Трактор твой в болоте вязнет? А отчего он вязнет? Траки узкие, на них и жалуйся. — Усмехнулся, приподнялся и, показав рукой на железные плиты, обвязанные проволокой, на которых он сидел до этого, заявил:

— Ладно, сберегу я тебе твои нервы, приварю к тракам эти дощечки, и получится, как ты даже об этом во сне не мечтал.

Елкин пытливо взглянул в глаза Лопухову, нагнулся, поднял тяжелую железную плиту, долго недоверчиво разглядывал. Но постепенно его пухлое лицо стало расплываться в широкую улыбку:

— С высокой вышки ты, Лопухов, дело понял. Я прямо заявляю: с высокой вышки.

К костру подбежал, зажац под мышками озябшпе ладони, худенький молоденький бульдозерист, весь до плеч заляпанный заледеневшей болотной грязью. Сунув прямо в огонь сизые, опухшие, в ссадинах руки, звонко пожаловался:

— Четвертый раз Пеклеванного вытягиваю. Увязнет, одна стрела торчит — тяну, тросы лопаются. Завяжу бантом. Та же музыкальная история. Трах — и нет струны.

Взглянув на Лопухова, сказал извиняющимся голосом:

— Решил передохнуть маленько, морозом грунт крепче схватит, и за ночь, пожалуй, проскребу всю болотину.

Лопухов сощурился:

— Всему советскому народу порешили рабочий день сократить. Только один наш Ваня не согласный. У него свое мнение.

— Так, Василий Егорович, — взволновался бульдозерист, — я ведь почему так… Днем грунт некрепкий, приходится лежневку класть, сколько кубометров леса зря в грязь утаптывать. А ночью землю смороженную задаром пройти можно. Значит, сколько тысяч рублей сберечь можно.

— Хороший ты паренек, Ваня, это я тебе официально говорю, — без улыбки произнес Лопухов.

Подошла изолировщица Зина Пеночкина. Поверх пальто цвета беж она была обвязана большой, как одеяло, шалыо.

Бульдозерист, глядя на девушку, сказал мечтательно:

— А на Кубани летом ты, Зиночка, как русалка, в купальнике работала. — Обернулся к Лопухову, сообщил радостно: — В Бухаре под землей целый океан газа обнаружили, будем оттуда нитку тянуть. — И, кивнув на Зиночку, добавил заботливо: — Там ей тепло будет, даже жарко.

— Нам, газовщикам, правительство на семь лет расписание составило, насквозь всю землю трубопроводами прошьем, везде побываем, — заметил Лопухов.

Зиночка дернула плечом и сказала вызывающе:

— Во–первых, бухарский газ мы будем тянуть на Урал, а там климат континентальный.

— Вот что значит полное среднее образование, — громко рассмеялся бульдозерист. — Все знает.

Девушка обидчиво и гордо вскинула голову.

— Считаю твой смех неуместным, — нервно засовывая выпавшие из–под платка каштановые пряди, заявила она вздрагивающим голосом. — И вообще, если ты снова не будешь заниматься в школе рабочей молодежи, тебе не быть членом бригады коммунистического труда. Я тебя, Иван, об этом решительно предупреждаю.

— Ух ты, какая строгая! — заступился за паренька Лопухов. — А то, что он всю ночь работать по своей воле на трассе будет, это тебе что — не коммунистический показатель?

Девушка сияющими глазами быстро взглянула на бульдозериста, но тут же потупилась и сказала служебным тоном:

— Это только один показатель, а мы должны взять на себя целый комплекс.

— Выходит, ты неполноценный? — Лопухов уставился на паренька. — Или отлыниваешь от чего? — И потребовал строго: — А ну, доложи пожилому человеку, из чего ты состоять должен.

Паренек, шаркая по земле ногой, проговорил сипло:

— Ну, значит, давать самую высокую производительность по своей части…

— Ну и как? — осведомился Лопухов. — Получается? — И, не дожидаясь ответа, заявил: — Я, ребята, не для хвастовства, а в порядке информации: всегда больше чем две нормы. С этой точки я для вас подхожу?

— Вы, Василий Егорович, — вежливо сказал паренек, — автоматами пренебрегаете, набили руку на ручной, а о дальнейшей своей перспективе ие думаете.

— Значит, не подхожу?

Паренек вопросительно посмотрел на Пеночкпну. Не получив от нее помощи, кашлянул, пробормотал сконфуженно:

— Значит, пока нет.

— Формалист ты!

— Я, Василий Егорович, просто очень высоко думаю о тех, кто в такой бригаде состоять будет, — тихо произнес паренек.

— А себя небось зачислишь?

— Вовсе нет, во мне пятно есть.

— Это какое же такое пятно?

Паренек махнул рукой, попросил Зину:

— Скажи. — Видя, что девушка колеблется, повторил повелительно: — Говорю, скажи. Я своих пятен не боюсь.

— Он бульдозером столб телефонный своротил, никому не сказал, сам его на место ставил, провода соединял. А из–за того, что он один со столбом возился, люди сколько время без связи были.

— Что ж ты так?

— Я испугался.

— Испугался? Бульдозерист, он, все равно что танкист, должен быть смелым.

— Я смерти не боюсь.

— А прораба, выходит, больше смерти испугался.

— Вы его, пожалуйста, больше не критикуйте, — попросила девушка, — мы его и так сильно критиковали. И он ужасно все сильно переживал.

Лопухов положил руку на плечо пареньку, сказал озабоченно, ласково:

— Это хорошо, что ты так расстроился. Нам люди–деревяшки вовсе не требуются. Нам люди очень душевные нужны. И с этого главная красота жизни будет. — Задумался, проговорил наставительно: — И правильно, ребята, что вы так высоко мерку под свою бригаду держать хотите. Только я так полагаю: выше темени ее задирать не к чему. Дерево кверху растет не оттого, что его кто–то для этого дергает. Подтягивать друг дружку можно, а вот дергать — это не обязательно.

— А я хочу, чтобы он во всем был хороший, — решительно заявила девушка, — и буду его дергать, как вы выражаетесь.

— А в кино ты с ним хоть раз ходила? — осведомился Лопухов.

— Ходила, — шепотом сказала девушка.

— Ну, тогда порядок. Тогда, значит, все правильно.

Бережно завернув просушенные электроды в кусок брезента, Лопухов встал, потоптался на месте, будто не решаясь сразу уйти от тепла костра.

— Вот товарищ Ленин мечтал еще задолго до революции о том, какое облегчение даст горючий газ людям. А теперь мы его мечту исполняем в полном масштабе. Такая, значит, картина получается.

Лопухов вздохнул и, переведя взгляд на девушку, продолжал строго:

— Ты его воспитывать — воспитывай, но зря пилить брось. Я‑то вижу, с чего вы друг дружку задеваете. — Подмигнул и пошел к трактору, с которого Елкин уже успел снять гусеницы и расстелил их на земле, приготовив к сварным работам.

Ушли и другие рабочие.

У костра остались бульдозерист и девушка. Высокое пламя отгораживало их друг от друга. Бульдозерист последний раз протянул к огню опухшие, в ссадинах руки, потом туго натянул нарядную, из серого каракуля ушанку, произнес неуверенно:

— Ну, я пошел. — И, словно оправдываясь, объяснил: — А то мотор застынет.

— Мы сегодняшнее твое обязательство обсудим и учтем, — пообещала девушка.

— Ладно, учитывайте. — Ссутулясь, он пошел, хлюпая по черным лужам, натекшим от костра.

— Ваня! — жалобно крикнула девушка.

Бульдозерист остановился.

— Ваня, — сказала девушка, — ты постарайся.

Растерянная улыбка блуждала по ее лицу, до этого такому самоуверенному и даже надменному.

— Ты понимаешь, я, как комсорг, должна подходить к тебе строго принципиально.

— Я понимаю.

— Но мне лично, понимаешь, лично надо, чтобы ты был вовсем самым хорошим, слышишь: мне лично. — Все это она проговорила быстро, задыхаясь, высоким, срывающимся голосом.

— Самым лучшим я все равно не буду, — мрачно сказал паренек.

— Почему? Ведь ты можешь?

— Пеклеванный — бывший танкист. Он на бульдозере вокруг столбов восьмерки делает. А я сшиб. — И признался уныло: — Нет, мне еще далеко до Пеклеванного. Тут у меня не получится.

Девушка смотрела вслед бульдозеристу. Лицо у нее было расстроенное и взволнованное. Снежинки, падая, таялп на щеках и, не тая, повисали на бровях и ресницах.

Вспыхнули фары на бульдозере, и тяжелая машина, дробя гусеницамп черный болотный лед, низко опустив нож, вспахивая широкие пласты застывшей торфяной почвы, стала прокладывать просеку в болотных зарослях.

Белая луна пылала холодным огнем.


1959 г.


ТВЕРДЫЙ СПЛАВ

Творчество нового — всегда подвиг.

…Шел суровый 1941 год. Гитлеровские полчища навалились на нашу землю танковыми армадами. Броня их долго и тщательно испытывалась на полигонах, и бронебойные снаряды крупповской стали оказались бессильными пробить ее. Немецкие металлурги в ту пору сильно преуспели в производстве высокопрочной стали. Они были убеждены, что нет на свете металла, который способен пробить их металл.

Но оказалось, есть такой сплав! Мы расколачивали немецкую броню, от которой отскакивали снаряды США, Англии и даже самой крупповской алхимии. Этот сплав делали в. Москве, на предприятии, которое называется теперь Комбинатом твердых сплавов.

Об этом подвиге в труде рассказывает самая дорогая заводская реликвия: на стене под стеклом, на алом шелку прикреплен орден Трудового Красного Знамени — награда за героический труд в годы войны.

А сейчас весь коллектив комбината борется за звание предприятия коммунистического труда. Право на соревнование за это высокое звание твердосплавцы обрели всеми своими подвигами в минувшем и в сегодняшнем, обрели тем, что отчетливо видят они себя в завтрашнем дне.

Сначала о сегодняшнем.

Вот цех № 2, где хранится орден Трудового Красного Знамени. По сравнению с 1952 годом цех в три с лишним раза увеличил производство изделий ювелирной точности, приближающихся по шкале твердости к алмазу. Но не только на тонны мера изделиям. В два с половиной раза улучшились их режущие свойства. Это был качественны и скачок, свидетельство творческого, новаторского духа коллектива.

Теперь о завтрашнем дне.

Комбинат твердых сплавов — в числе тех тридцати двух предприятий, которые должны в будущем году полностью осуществить механизацию и автоматизацию производства.

На комбинате, в отделе механизации и автоматизации, работают шестьдесят инженеров–конструкторов в содружестве с научно–исследовательскими институтами. Их задача — технику будущего воплощать в график плана сегодняшнего преображения предприятия.

Здесь завтрашнее переплетается с сегодняшним, будущее вторгается в настоящее.

Бригадир бригады коммунистического труда Евдокия Черняева рассказывает:

— Вы находитесь сейчас в цехе, которого здесь больше не будет. Нам дают новый цех, с новой техникой.

— А эта уже устарела?

— Видите, двухзонная печь–полуавтомат. Раньше приходилось вручную пользоваться двумя печами. В одной — ниже температура, в другой — выше. Представляете, какая канитель с ними была. Теперь одна печь заменяет две, но и она уже отживает свой век. Пока это полуавтомат, а его сделают полным автоматом. Иначе нельзя!

Бригада Черняевой не знает брака, из месяца в месяц перевыполняет план. Их четыре женщины, управляющих всем печным хозяйством цеха: бригадир, Татьяна Поддубная, Татьяна Тимошина, Антонина Зимина. В цехе у них чисто, как в лаборатории. А ведь шихта, с которой они работают, — это мельчайшая тяжеловесная пыль из редких металлов. Очень дорогая пыль.

— Помните, у Бальзака, золотых дел мастера, умершего в нищете? А из мельчайших частиц золотой пыли, падавшей годами на доски пола его лачуги, можно было бы выплавить потом слиток золота.

— Ну, после нас не разживешься! — смеется Черняева. — Мы за каждой пылинкой охотимся.

Положила ладонь на округлый бок электропечи.

— Вот наша кухня какая. Такие, значит, мы в ней пироги печем. Без них ни станка, ни машины не построишь. В экономическую школу всей бригадой ходим. Да и вообще всегда вместе. Мужей своих тоже сдружили в одну компанию. Беречь материал — это, конечно, показатель. А вот друг друга беречь — тоже что–то значит. Таня Поддубная захворала, мы ее заботы по дому на себя все взяли. Когда работать и жить помогают, знаете, как счастливо, спокойно человеку? И нет тогда различия — дом, производство — все родное, и там ы тут, всюду тебе люди самые близкие.

— Что ж, получается вроде сплава личного с общественным?

— Ну, конечно, коммунистическая мерка. Она нам и светит. А про новую технику я так думаю. Если на ней один человек может дать продукции столько, сколько на старой десять давали, значит, совсем близко время, когда в коммунизм войдем. И тогда полностью обнажится капитализм. Все увидят, что при нем совсем невозможно жить человеку. А то до какой дикой дурости американцы дошли: за нами с неба шпионить! Дали им ракетой прикурить, скосоротились они, сорвали переговоры. Я женщина не военная, а понимаю, какую продукцию могут наши ракеты таскать по любому адресу. Наука и техника у нас сейчас очень серьезные…

По тому, с каким спокойствием Евдокия Васильевна и ее подруги управляют сложнейшими агрегатами, видно, как далеко шагнул в будущее советский рабочий человек. И как незыблемо прочно он уже стоит в этом будущем своим сознанием, как своим трудом приближает он это будущее сегодня.

Начальник второго цеха Анна Андреевна Судакова и технорук цеха Вера Васильевна Бажукова, когда начали рассказывать о людях цеха, проявили поразительную осведомленность не только во всех черточках их характеров, но и в подробностях их домашней жпзнп, хороших и печальных событиях в ней.

Откуда это?!

— Так ведь мы посещаем своих рабочих дома. Беседуем с их женами или мужьями. Интересуемся, как они учатся в школе взрослых, как налажен быт, в чем можем помочь. Советуемся. Знаете, в семье всякое бывает. Вот мы и хотим, чтобы не только в цехе помогать человеку лучше работать, но и дома жить лучше.

Эта сторона деятельности руководителей производства показалась мне не менее значительной, чем внедрение новаторского агрегата для сушки изделий при помощи инфракрасных лучей, который они только что показывали.

Теплота человеческого сердца — это чудесное излучение — обогащает души людей, помогает им жить лучше и работать лучше. И я отношу ее, эту заботу человеческих сердец, к одному из серьезных показателей производственных успехов твердосплавцев.

Молодой коммунист, слесарь второго цеха Анатолий Хохлов — ударник коммунистического труда. Раньше в цехе было восемь прессов, и случались простои, задержки в ремонте. Теперь тринадцать прессов, и ни одного случая выхода из строя. Хохлов в совершенстве знает свое дело. Учится в вечернем техникуме, чтобы знать больше, чем требует сегодняшнее его дело, знать то, что будет необходимо для механизмов завтрашнего дня.

Жена Хохлова — Муся работает здесь же техником–конструктором, получает 900 рублей. А Анатолий зарабатывает 1100 в среднем.

— Стоит ли вам пять лет учиться и получать потом столько же, сколько ваша супруга?

Хохлов смотрит на меня изумленно:

— Да мне же будет интересней жить на свете. И работать легче.

И, как бы поясняя свою мысль, добавил:

— Очень я, знаете, люблю технику, и личная жизнь у меня очень украшена тем, что Муся — техник. Эго очень хорошо, когда жену любят не просто так, а еще за то, что она любит то, что ты любишь. И мы с ней, когда о заводе говорим, придумываем, мечтаем. Ну, по своей технической линии… Чем техника у нас будет совершеннее, тем человек станет тоже совершеннее. Видел я в кино атомную электростанцию и как там манипулятор работает. Смотрел как зачарованный. В сущности это и есть коммунизм, когда самая могучая энергия человеку служит.

В первые годы революции скульпторы изображали символический образ рабочего, наделяя его мускулатурой Геркулеса, и заставляли опираться на тяжкий молот. Им не приходило тогда в голову, что этот рабочий станет у механизмов — изящных и сложных, но выполняющих самую тяжелую работу. А на долю человека останется только должность мудрого властелина над ними. Это время наступает. Время величия человека, время коммунизма…

Степан Порфнльевич Соловьев, директор комбината твердых сплавов, вспоминает:

— Когда я впервые пришел сюда семь лег назад, мне понадобились защитные очки от пыли и резиновые сапоги. А теперь, глядите, во дворе завода цветут вишни, и только цветочная пыльца на белых венчиках… Да, люди работали в тяжелых условиях. Много было ручного труда. Изматывала штурмовщина. Но это сильный, сплоченный коллектив. Мы сделали усилие, и вот уже два года у нас семичасовой рабочий день при многократном увеличении выпуска продукции за счет механизации, автоматики. А душа всего — люди. Если добираться до сути дела, то вся наша техническая реконструкция — это по существу не что иное, как возвеличение человека. Сейчас у нас на тысячу стало меньше рабочих — тысячу рабочих мы передали другим предприятиям. Возьмите хотя бы второй цех. Он почти в четыре раза поднял выпуск продукции, резко улучшив ее качество. Все это стало для нас подступом к тому, чтобы бороться за звание предприятия коммунистического труда. Коммунистического труда! Труда, когда человек ставит перед собой задачу не только работать лучше, но самому стать лучше, воспитать в себе самые высокие душевные качества.

Чем полнее и совершеннее механизация и автоматизация производства, тем сильнее и явственнее проступают все особенности сегодняшнего рабочего, словно в многократном увеличении. И я скажу: чем лучше он, как человек, тем выше, производительнее его труд. Отсюда главное: борьба за нового человека и совершенствование техники — вот путь к коммунизму. Техника только тогда всемогуща, когда человек чувствует себя ее властелином.

* * *

Комбинат твердых сплавов по уровню техники, по организации производства завтра будет не таким, какой он сегодня. Также и люди этого комбината, борющиеся за звание коллектива коммунистического труда: они тоже завтра будут иными, чем сегодня.

И нет ничего надежней этого человеческого сплава, прорезывающего путь в грядущее своим трудом, героическим дерзновением, новаторским, как сама наша жизнь.


1960 г.


ВЕЩИ И НАСТРОЕНИЕ

Несколько лет назад в журнале «Знамя» была опубликована статья крупнейшего украинского авиаконструктора Олега Антонова. Мысли автора, его анализ нашей экономики и планирования надолго запали в память. Прошло несколько лет, но если статью вновь поставить сейчас в любой из номеров газеты или журнала, читатель скажет: «Статья написана сегодня», «Статья — отклик на почин москвичей и ленинградцев, решивших выпускать продукцию, не уступающую по качеству лучшим мировым стандартам».

Олег Антонов утверждал, что качество должно стать краеугольным камнем нашего народного хозяйства, что проблема качества — это не только проблема материальная, но и нравственная, моральная. И с ним нельзя не согласиться.

Почин москвичей и ленинградцев внутренне подготовлен всей нашей жизнью, всем сознанием советского человека. Могут спросить, почему именно сейчас этот вопрос стал столь остро? Пожалуй, такая постановка вопроса будет не совсем правомерна. Борьба за качество у нас была всегда, даже тогда, когда в силу исторических условий в капиталистическом окружении мы были лишены возможности широко изучать уровень мировых стандартов. Однако гений народа преодолевал трудности. Массовое движение рационализаторов, изобретателей, усилия советской инженерно–технической интеллигенции выдвинули нашу страну в число ведущих мировых держав.

Своп писательский путь я начинал с непосредственного участия в создании нашей промышленности, в годы первых пятилеток. Стройки Кузнецка, Краматорска определили и мой дальнейший путь. Тема промышленности стала навсегда главной в моем творчестве. Мне приходилось встречагься с сотнями хозяйственников, если можно так сказать — офицерским корпусом нашей промышленности. И я пришел к глубокому убеждению, что этот «офицерский корпус» в общем–то отвечает всем требованиям современного уровня индустрии. Среди хозяйственников у нас широко распространен тип людей, которые живут ленинскими предначертаниями: во всем служить советскому человеку. Образом Балуева мне хотелось доказать именно это. Но есть хозяйственники иного рода. Сгиль их работы можно выразить кратко: нужды людей их не волнуют. Мне так и кажется, что в идеале они хотели бы видеть стандартного малогабаритного человека. В этом случае они добивались бы без усилия экономии материалов, Средств и… мыслей. Что такое план в нашем понимании? Он спускается сверху и в первоначальном состоянии носит стратегический характер. Но известно, что тактическая разработка его требует тщательного изучения запросов людей, конкретного знания того, что человеку нужно, гребует энергии, устремленности в едином направлении — удовлетворить его нужды. Станет ли заниматься этим хозяйственник, чья заповедь гласит: люди для продукции, а не продукция для людей. Конечно, нет. Таким образом, его труд, а точнее — увиливание от труда, уже переходит в нравственную категорию. И здесь слово за нами, писателями, если так можно сказать, конструирующими человеческие души. Как видно, вопрос качества перерастает рамки только материальной среды.

Качество изделий, выпускаемых нашей промышленностью, нельзя рассматривать односторонне. Нужно этим изделиям еще и обеспечить долгую жизнь. В той же статье Антонова, с которой начался разговор, приводились любопытные данные. Я не могу оперировать цифрами, поскольку их не помню, но не могу не передать мысли автора о долголетии продукции. Пусть наши изделия будут несколько дороже, но, дорожая при своем рождении, они потом дадут' такую экономию, которая в десятки раз перекроет первоначальные затраты. Возьмем житейский пример. Отличная обувь, долгое время не требующая ремонта, — это и экономия зарплаты нашего рабочего человека, это и отличное настроение, это и резерв времени для фабрики. А вот другой пример. Я хорошо знаю строительство трубопроводов, этих топливных артерий нашей страны. Строительство их потребовало миллионных затрат. Что такое трубопровод? Он испытывает на себе десятки атак со стороны природы. Это и щелочные и кислотные коррозии, и блуждающие токи, и другие враги металла. Чтобы создать какой–то защитный барьер, мы обычно покрываем трубопроводы битумом. Мне как–то говорили, что наши чехословацкие друзья используют для покрытия труб стекло. Вероятно, это дороже, но во сто крат выгоднее. Ремонт трубопровода обходится в огромные суммы. Он требует тяжелого труда, Я уже не говорю о тех убытках, которые возникают в результате пусть даже временного бездействия трубопровода. Так, если покрытие из стекла обеспечивает ему более долгую жизнь, то нужно ли считаться с тем, что оно несколько дороже?

У нас невиданное по размаху жилищное строительство. Но как часто еще наши дома не выдерживают испытания временем, отравляют нам жизнь недоделками, портят настроение! С плохим настроением и хуже работаешь, а значит, в свою очередь создаешь недоброкачественную продукцию.

Качество — как будто безъязычная категория, и все–таки оно в строгой определенности являет нам характеры людей и честных, и недобросовестных, и добрых, и злых. Плохая продукция оскорбляет нашу историческую память, потому что знак сработанной вещи — знак времени. Мы мирились в годы войны со скороспелыми постройками. Мы мирились с тем, что наша одежда, обувь были грубыми, некрасивыми. В них была большая нужда, и не было условий, времени для их отличной выработки. Но допускать это сейчас, я еще раз подчеркиваю, — значит оскорблять нашу историческую память. И здесь вопросы материального качества переходят в духовную сферу. Не случайно партия говорит, что качество — это величайший резерв нашего общества. Наш труд, наша овеществленная психология могут быть и стимуляторами нашей жизни, и тормозами. Уж нам, писателям, это отлично известно.


1965 г.


ГОРОД БРАТСТВА

В столь повелительно короткие сроки мировая строительная практика еще не решала задач такого масштаба и сложности, какие решает ныне советский интернационал строителен в Ташкенте.

Землетрясение лишило город почти двух миллионов квадратных метров жилой площади. Здания современной постройки выдержали, но тесные кварталы домов из сырцового кирпича — скудное наследие дореволюционного Ташкента — разрушены или приведены в аварийное состояние. Ташкентцы мужественно шутят: «Землетрясение тряхнуло стариной».

До сих пор градостроительство в Ташкенте развивалось главным образом по периферии — микрорайонами. Мне довелось беседовать с многими людьми, лишенными крова. И я пришел к убеждению: их заботит не только то, когда они получат новые жилища, но и то, какой будет архитектурный облик нового Ташкента. В печати и на собраниях ташкентцы оживленно обсуждают будущее своего родного города. Утверждается принцип: союз прочности, удобства и красоты.

Те здания, у которых будет велика площадь глухих стен, предлагается украсить керамикой, художественной майоликой, настенной мозаикой. Многие узбекские художники, не ожидая заказа, работают в своих палаточных студиях над созданием панно. При этом их вдохновение питается великими образцами творений древних мастеров. Инженеры, знакомые с зарубежным опытом строительства в жарких климатических условиях, приносят эскизы зданий, которые удачно решают проблемы солнцезащиты. Искусные старые самаркандские мастера керамики изъявили желание дать Ташкенту для украшения его новых зданий свои редкостные изделия.

Рациональное применение прогрессивных конструкций и материалов для постройки экономически выгодных и удобных в эксплуатации красивых зданий должно быть тесно увязано с традициями города–сада. Новые дома надо расположить так, чтобы открылся простор растительности, которая создает не только «зону тени», но и зону радости, отдыха. Усилия строителей из всех братских республик объединены единой творческой мыслью генерального плана Ташкента: районы новой застройка составят вместе целостный городской ансамбль.

Как бы ни был труден сегодня быт ташкентцев, мысли и дела их устремлены к будущему города. В его очертаниях они видят воплощение разума, красоты и подвига его строителей. И во имя того, чтобы новый Ташкент не был просто отстроенным на скорую руку безликим скопищем жилплощади, они терпеливо сносят невзгоды. Стены тех домов, которые могут еще выстоять зиму, укрепляются опорами. Жители новых районов теснятся, чтобы уступить место у себя в доме тем, кто лишен крова. Многие выезжают в другие города республики на временное житье. Люди являют высокие примеры мужества, спокойной выдержки. Они твердо уверены в том, что все это будет вознаграждено в ближайшем будущем, когда Ташкент станет одним из красивейших и благоустроенных городов страны.

В эти дни бригады строителей с помощью мощной техники ведут неистовую разрушительную работу, расчищая площадки от развалин. Тысячи новеньких самосвалов с номерными знаками многих республик вывозят остатки старых строений за город, сваливают их в балки и овраги. Проектные институты Москвы, Ленинграда, Киева, открыв в Ташкенте свои филиалы, разрабатывают коренные градостроительные решения. Документация готовится в кратчайшие сроки с учетом новейших достижений зодческого искусства.

Город запечатлеет в камне и бетоне братство народов, воплотит в себе подвиг созидания и самоотверженного товарищества, ибо каждая республика вносит в Ташкент свою долю жилой площади, отрывая ее по–братски от своих нужд. На столе председателя правительственной комиссии по ликвидации последствий землетрясения в Ташкенте, заместителя Председателя Совета Министров СССР И. Т. Новикова лежат обязательства помощи городу: Российская Федерация построит 330 тысяч квадратных метров жилья, Москва — 230, Ленинград — 100, Украина — 160, Белоруссия — 25, Казахстан — 28, Грузия — 22,5, Азербайджан — 35, Литва — 10, Молдавия — 6, Латвия — 7,5, Киргизия — 11,5, Таджикистан — 8, Армения — 15, Туркмения — 9, Эстония — 5,4. Уже в этом году таджикские и туркменские строители выполнят обязательства, используя свой опыт сооружения сейсмически устойчивых зданий.

Тысячи писем со всех концов страны приходят в адрес ЦК Коммунистической партии Узбекистана. Люди зовут ташкентцев в свои жилища, шлют деньги в фонд восстановления города, предлагают свой труд на строительстве — безвозмездно, во время отпуска. Ежедневно в город прибывают новые эшелоны с техникой, материалами. Площадки подъездных железнодорожных путей расширяются, не вмещая потоков строительных грузов.

Строительные подразделения Советских Вооруженных Сил пяти военных округов страны возводят сейчас на окраине Ташкента город–спутник на 150 тысяч квадратных метров жилой площади. Он будет сдан ташкентцам в январе нынешнего года. Не знаю, известны ли где–либо в мире подобные скоростные темпы, но они оказались по плечу советским воинам. На площади в 180 га, еще весной засеянной кукурузой, воины–строители ставят город, соревнуясь каждый за честь своего округа в мастерстве созидания.

Строительный отряд дважды Краснознаменного Балтийского флота тоже участвует в трудовом сражении на суше, возводя будущий Ленинградский проспект города–спутника. Кроме того, каждый из военных округов обязался возвести в самом Ташкенте по два стоквартирных дома. Атакующий стиль труда строителей–армейцев надолго останется в моей памяти своей яростной сноровкой, победоносной жаждой опередить положенные сроки. Сущность советской народной армии, ее всеумелость и преданность воинскому долгу нашли выражение в трудовом подвиге на площадке будущего города–спутника.

Усилиями интернационала советских строителей к Октябрьской годовщине ташкентцы получат девять тысяч новых квартир в зданиях, построенных на средства и силами всей страны.

Но как бы ни были огромны масштабы и темпы строительных работ, дать кров всем потерпевшим невозможно в столь короткое время. Известно, что жители Ташкента в годы Великой Отечественной войны приняли и разместили в своих домах около одного миллиона советских людей, эвакуированных из районов, захваченных гитлеровцами. Эта великая и благородная отзывчивость вновь проявилась во всей широте в критические моменты бедствия, постигшего город. Только один Октябрьский район столицы Узбекистана взял под свой кров 14 тысяч человек. Этот район, славный своими традициями времен Октябрьской революции, именем которой он назван, принял в годы войны в свою семью 20 тысяч детей–сирот, отцы которых пали на поле битвы с немецкими фашистами. Вот и теперь этот район распахнул двери своих домов для тех, кто их утратил.

Известно, что в критические моменты с наибольшей силой выявляется характер человеческой личности, как и всего общества в целом. Коммунистический принцип — человек человеку друг, товарищ и брат — сегодня стал сущностью бытия и сознания сотен тысяч ташкентцев.

В те дни, когда сейсмическая станция Ташкента начала счет четвертой сотни подземных толчков и невозможно было предугадать, какой из них разразится с новой сокрушительной силой, в городе собрался объединенный пленум творческих союзов республики, посвященный решениям XXIII съезда Коммунистической партии Советского Союза. Деятели искусств говорили о тех высоких задачах, какие ставит перед ними партия. И самая главная из них — запечатлеть образ нашего современника — творца истории, его духовную, идейную стойкость. На пленуме выступил кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС, первый секретарь ЦК Компартии Узбекистана Шараф Рашидов. Он говорил о великой преобразующей силе искусства: оно не только человековедение, но и человековедение светлого будущего. Нет никакого сомнения в том, что деятели искусств Узбекистана выполнят свою высокую миссию, глубоко раскроют то прекрасное и великое, что так зримо воплощено сегодня в братской помощи народов нашей страны.

Многие писатели Ташкента утратили жилища, или же дома их нахо