Тамаш Краус - Ленин. Социально-теоретическая реконструкция

Ленин. Социально-теоретическая реконструкция [Lenin. Tarsadalomelméleti rekonstrukcio ru] 2M, 759 с. (пер. Филиппов)   (скачать) - Тамаш Краус

Тамаш Краус
Ленин. Социально-теоретическая реконструкция


Предисловие

Владимир Ильич Ленин был первым, кто превратил в практическую цель, в программу знаменитый тезис К. Маркса, выведенный из анализа противоречий «современного общества»: «Бьет час капиталистической частной собственности».[1] Российская революция была первой в истории попыткой создания «безгосударственного» общества («коммунизма»), уничтожения капиталистической организации труда, капиталистического разделения труда и общественных классов. Даже с расстояния в несколько десятилетий она должна считаться историческим достижением Ленина. В то же время в определенном смысле с именем Ленина как основателя советского государства неразрывно связана и семидесятилетняя история СССР, происходившая из «антигосударственного» и антикапиталистического эксперимента социальной революции, не удавшегося по историческим причинам.

Несмотря на то что уже почти два десятилетия в Европе не существует крупных, пользующихся влиянием в своих странах и на международной арене организаций, движений или политических партий, которые провозглашали бы лозунг социальной революции, той или иной («безгосударственной» или «государственной») формы социализма, вокруг Ленина, как на его родине, так и за ее пределами, не утихают политические и научные споры. После 1991 г. стало совершенно ясно, что в области политической практики серьезные коллективистско-социалистические перспективы в мировых масштабах стали крайне туманными. В такие эпохи не только профессиональные историки, но и интеллектуальные и политические группы, размышляющие о возможностях гуманистического преодоления современного буржуазного общества, задумываются о причинах своей маргинализации, о своих традициях, предпосылках, источниках, о корнях, из которых в XX в. развились идея и практика общественного переворота. Это — богатая традиция, в которой, наряду с Плехановым и Мартовым, Каутским и Розой Люксембург, Лукачем и Грамши и многими другими, важнейшее место — и это нельзя оставить без внимания даже в XXI в. — принадлежит В.И. Ленину. В то же время, как известно, в современной исторической науке звезда революционеров-социалистов (то есть людей, которые работали над созданием коллективистско-гуманистической альтернативы капитализму) сияет не слишком ярко. Историки иногда бывают типичными представителями «прислуживающей интеллигенции». У нас есть все основания не терять объективности, которая очень нужна историку, если он не желает поддаваться модным теориям и стремится сохранить критический подход. В наши дни изучение ленинского наследия практически оттеснено на периферию научной литературы, но это, конечно, не означает, что не публикуется множество книг и статей о Ленине и его деятельности.[2] Хотя марксизм служил для Ленина руководящим принципом прежде всего в области политики, политической борьбы, он вместе с тем позволил Ленину достаточно глубоко осмыслить почти все важнейшие проблемы эпохи, переосмысление которых, уже в совершенно других условиях, происходит и в наши дни.

Однако новые подходы несут на себе не только груз давних «пристрастий», но и бремя предрассудков нашего времени. Корни проблемы лежат, конечно, в самой личности Ленина, наследие которого может истолковываться по-разному, ведь в действительности существовало «несколько» Лениных. Несмотря на все «внутреннее единство» деятельности Ленина, он вел непрестанную борьбу и с самим собой. Например, одни требования предъявляли к Ленину сиюминутные нужды рабочего движения, когда он скрывался от преследования Временного правительства, и совсем другие — деятельность теоретика, занимавшегося проблемой освобождения всего человечества; один Ленин предстает перед нами в эпоху гражданской войны, на вершине власти, в обстановке террора, и совсем другой — в 1922 г., когда революционер и теоретик размышляет о будущем, находясь уже во власти тяжелой болезни. Ленин, осенью 1917 г. желавший уничтожить всякую государственную власть (вспомним «Государство и революцию»), находит свое место рядом с политиком и государственным деятелем, который после октября 1917 г. занимался организацией нового, советского государства. Однако тот, кто часто пытается растворить теоретические положения Ленина в его практических политических мерах, причем мерах нередко вынужденных, совершает грубую методологическую ошибку. Подобное искажение может допускаться с разных, больше того, противоположных мировоззренческих позиций. В то же время, несмотря на эту многоликость Ленина, в его жизни прослеживается интеллектуальная эволюция, обеспечивающая единство его деятельности. Таким образом, в этой книге ведется поиск «единства и различий» в образе Ленина.

Тема этой книги не уникальна в венгерской «лениниане», ведь Дёрдь Лукач еще в 1924 г. опубликовал, как он выразился, «исследовательский очерк» о «взаимосвязи идей» Ленина.[3] Конечно, я не могу выступить с таким амбициозным замыслом, ведь написанная 84 года назад работа Дёрдя Лукача является необычайно ценным, оригинальным философским трудом, который жил и живет своей особой жизнью.[4] Цель моей книги в другом, в исторической реконструкции идей, социально-философских, теоретических взглядов Ленина. Может показаться, что современная историческая ситуация не благоприятствует объективному изучению ленинских идей, но на самом деле верно обратное: в настоящее время нет никаких моментов, которые придавали бы данной теме политическую актуальность (в глубинном смысле) и затрудняли бы тем самым задачу ученого-историка.

С другой стороны, есть книги, написание которых кажется «нелогичным» именно потому, что они не актуальны, далеки от «духа эпохи», их тема представляется устаревшей. Во многих случаях, однако, позже выясняется как раз обратное (как уже выяснилось в случае Эрвина Сабо, Троцкого или Бухарина). Правда, если задуматься над историей феномена Ленина, то, думается, вес же можно доказать актуальность его изучения. Мы хорошо помним, что в десятилетия государственного социализма в Венгрии вышло в свет огромное количество книг, брошюр и статей о жизни и деятельности Ленина. Его произведения публиковались в самых разнообразных формах и такими невероятными, по сегодняшним меркам, тиражами, каких удостаивались лишь немногие авторы. Лишь простое перечисление названий ленинских работ, изданных в Венгрии в 1960-е гг., составило отдельную книгу.[5] Конечно, общая, «систематизированная» интерпретация деятельности Ленина, создание «канонического» текста вплоть до 1989 г. оставались советской монополией. Видимо, этим и объясняется то, что в Венгрии за это время не было создано ни одной обобщающей работы о Ленине, если не считать официальных советских биографий Ленина, которые публиковались на всех восточноевропейских (и, конечно, не только восточноевропейских) языках.[6]

Столетняя годовщина со дня рождения Ленина в определенном смысле стала событием большого значения. Даже в Венгрии она казалась своего рода поворотным пунктом, так как праздновалась вскоре после 1968 г., ставшего годом активизации «новых левых» и во многих смыслах означавшего смену эпох. В Венгрии наивысшим интеллектуальным достижением, связанным со столетней годовщиной со дня рождения Ленина, стала художественная биография Ленина «Ленин, Октябрь», написанная писателем Ласло Дюрко и вырвавшая образ вождя революции из оков идеологических штампов, которыми были переполнены скучные пропагандистские издания. Собственно говоря, определенное переосмысление образа Ленина началось уже в 1960-е гг.[7] Первая значительная биография Ленина, носившая научный характер, принадлежала перу американского левого интеллигента Луи Фишера.[8] В этой и поныне интересной книге Л. Фишер не только оспаривал официальную советскую трактовку деятельности Ленина, связанную с именем П. Н. Поспелова, но и, опираясь на обширную литературу, предложил новую интерпретацию образа Ленина. Наряду с другими проблемами на переднем плане в книге находится, конечно, «диктаторская роль» Ленина, а также его отношение к соратникам по революционному движению. Эти темы и в 1960-е гг. считались «табуированными» в СССР (и вообще в Восточной Европе). Книга Л. Фишера была издана в Лондоне и на русском языке,[9] оставила свой след во всей «мировой системе социализма», хотя, конечно, не смогла оказать серьезного влияния на духовную жизнь в СССР.

Несмотря на юбилейные празднества, культ Ленина в СССР не привел к созданию глубоких, серьезных научных работ. Быть может, здесь сыграла роль и своего рода реакция на открытость, характерную для предыдущих, хрущевских лет. Однако и в 70-е гг. на официально ограниченной базе источников и в заданных идеологических рамках создавались необычайно подробные, «позитивистские», иногда очень ценные исследования, посвященные некоторым частным проблемам или отдельным событиям.[10] В середине 1980-х гг. перестройка открыла все сдерживающие шлюзы, что привело к хорошо известным переменам: развалившийся режим государственного социализма и рухнувший СССР погребли под собой культ Ленина, а также свою опиравшуюся на Ленина легитимационную идеологию, «марксизм-ленинизм», вместе с его огромной институциональной системой и культурой, созданной массой ученых для оправдания и поддержания режима.[11] Не удивительно, что в период перестройки историческая наука оказалась политизирована еще сильнее, а в том, что касается ленинской тематики, историческое исследование трансформировалось в политическое предприятие. Новому режиму также была нужна легитимирующая его идеология. Один за другим публиковались касающиеся Ленина документы, ранее неизвестные ученым и не попавшие в «Полное собрание сочинений» по причинам, связанным с требованиями культа. Публикация этих документов и связанный с ней пересмотр всей ленинской проблематики стали походить на своего рода бизнес, началась борьба за право обнародования тех или иных документов и их презентацию в прессе. Сложился «антикульт», превратившийся в «шоу», старые меха наполнились новым, низкопробным вином.

Конечно, нельзя не учитывать изменения международной интеллектуальной атмосферы. Все яснее вырисовываются характерные черты этого явления, а также и связанного с ним политического бизнеса, вовремя замеченные серьезными историками. Безусловно, заметить новые тенденции было не так уж сложно, поскольку в новых формах и с новыми функциями вернулась привычная риторика, логика, привычные мысли времен холодной войны 1950-х гг., хотя, конечно, то, что тогда было драмой, теперь оказалось фарсом. Как подчеркнул Э. Хобсбаум, европейских инициаторов этого поворота можно найти прежде всего во Франции среди бывших марксистов и коммунистов, ставших блестящими историками: «Всемирный конгресс историков 1950 г. привлек молодых марксистов, однако на нем отсутствовали многие прекрасные историки, превратившиеся в конце концов в антикоммунистов. В то время они были молодыми бескомпромиссными активистами Коммунистической партии: Франсуа Фюре, Энни Кригель, Ален Безансон, Ле Руа Ладури. Мне посчастливилось познакомиться с ними только в посткоммунистический период их творчества».[12] Э. Хобсбаум упоминает о похожем повороте, совершенном А. Хеллер,[13] и этот ряд можно было бы продолжить долгим перечислением имен венгерских авторов, если бы их результаты в изучении деятельности Ленина не были бы так постыдно незначительны.

В России сложилась несколько иная ситуация, там образ Ленина получил важную роль и в новой идеологической атмосфере. С некоторым опозданием в России так же, как и на Западе, развернулось «иконоборческое» движение, возглавленное неожиданно «прозревшими» марксистами-ленинистами, бывшими комментаторами текстов «классиков». Классическим примером этого является опубликованная в 1994 г. книга о Ленине бывшего начальника Главного политического управления Советской Армии, ныне уже покойного генерала Д. А. Волкогонова[14] или же менее известная книга А. Г. Латышева («Рассекреченный Ленин»).[15] В то же время появились и качественные работы по истории российской революции и большевизма, содержавшие новые концепции и подходы к теме,[16] конспективный обзор которых дал О. В. Волобуев.[17] С новой точки зрения Ленин как теоретик показан как бы мимоходом, в качестве «марксиста-догматика», а на передний план выдвигается силуэт прагматического политика.

В рамках модного ныне постмодерна, с его разочарованностью в ценностях левых сил и консерватизма с характерным для него духом традиционализма, Ленина размещают в нарративе «терроризма и диктатуры». В настоящее время в Венгрии, видимо, наиболее сильное влияние имеет коренящийся в ситуации холодной войны 50-х гг. образ Ленина, нарисованный Р. Пайпсом; при этом надо отметить почти полное отсутствие в венгерском обществе серьезного, глубокого интереса к ленинской тематике.[18] Пользуясь языком постмодерна, можно сказать, что произошла деконструкция наследия Ленина или, иначе говоря, «ленинский нарратив» был перемещен в исторический «тупик» подобно «терроризму» (под которым понимается любая радикальная оппозиция капитализму). Модная систематизация такого рода в понятийном отношении слабее и путанее, чем любая другая со времени смерти Ленина[19].

Практически полный корпус документов, фальсифицированных или замалчивавшихся в советскую эпоху, содержится в книге В. И. Ленин. Неизвестные документы. 1891–1922 гг.[20] Но, как отмечает автор послесловия В. Т. Логинов, значение этой публикации не следует преувеличивать, так как 422 документа, включенные в книгу, буквально тонут в море 24 тысяч документов, опубликованных в известных во всем мире советских изданиях: «Полном собрании сочинений» в 55 томах, «Ленинских сборниках», «Декретах Советской власти» и «Биографической хронике».[21] С изучением ленинской тематики связан и тот почти невероятный факт, что в указателе литературы к 55 томам «Полного собрания сочинений» Ленина значится более 16 тысяч книг, брошюр, статей, периодических изданий, документов и писем, использованных Лениным при подготовке его трудов. «Среди них источники более чем на 20 различных языках. В личной библиотеке Ленина в Кремле насчитывалось более 10 тыс. книг и журналов, в том числе много произведений художественной литературы».[22]

Конечно, нет сомнений в том, что определенный интерес к объективному освещению ленинской проблематики все-таки сохранился. Однако он, по ряду исторических, политических и психологических причин, которых мы здесь не будем касаться, обычно проявляется в России у людей, находящихся в оборонительной позиции.[23] Антикульт, немедленно сложившийся вокруг основателя советского государства в процессе смены общественного строя, оказался беспомощным перед тем фактом, что, несмотря на изменения, которые смели СССР, положительный образ Ленина глубоко укоренился в широких слоях населения среди традиционных патриотических ценностей. Согласно одному из социологических опросов, даже в момент кульминации «разоблачений» Ленина в 1994 г. он считался второй по популярности исторической личностью (33,6 %) после Петра Великого (40,6 %).[24]

В наши дни как-то остается в тени тот факт, что культ Ленина пустил корни независимо от желания самого Ленина, более того, вопреки ему. Об этом говорят многие документы, прежде всего донесения ГПУ о настроениях населения, свидетельствующие о политическом и социально-психологическом возбуждении, всплеске эмоций, последовавшем за смертью Ленина. Не только охваченных революционным порывом рабочих[25], но и широкие слои сельского населения в определенной степени привлекала «сильная личность» Ленина; в различных документах отражаются и сложные душевные процессы, связанные с боязнью потрясений и неожиданных перемен. В этой обстановке Ленин воспринимался и как «защитник русского народа» от инородцев (прежде всего, конечно, от евреев) подкрепить бы ссылочкой, причем на все эти эмоциональные реакции накладывались и сильные религиозные чувства. Что же касается представителей власти, то они пытались усилить и закрепить революционную легитимацию нового режима с помощью формулы «партия — Ленин, Ленин — партия». Тем временем в противовес культу (и властям) проявилась и неприязнь к Ленину («антикульт»), также питаемая социальными и религиозными источниками.[26] Между прочим, почитание «доброго отца» выразилось и в самом похоронном ритуале, создании мавзолея, бальзамировании тела Ленина и его выставлении для всеобщего обозрения; существует обширная литература по этой теме.[27] Почвой, на которой формировался культ Ленина, были народные убеждения, народные верования. Массы рабочих и крестьян соединяли свои надежды на лучшее будущее с образом вождя, считая, что именно личность вождя является залогом осуществимости на земле общества, основанного на справедливости. Составлявшее большинство «крыло» коммунистов добавило к этим чаяниям «учебно-воспитательную» целенаправленность и свое стремление к сохранению власти, что может считаться цементирующим идеологическим материалом, отвечавшим требованиям времени. «Преданность делу» проявилась уже во время похорон Ленина. Характерно, что начавшееся среди рабочих «соревнование» за возможность в 30-градусный мороз принять участие в церемонии похорон не обязательно организовывалось сверху, а несколько позже в народе уже распространялись частушки о Ленине как народном герое и прорицателе.[28]

Эта вера в будущее воплотилась в том отношении к Ленину, которое определяло душевное настроение молодых героев «Сентиментального романа» В. Пановой во время смерти вождя: «Они стояли на углу, просвистываемые ледяным ветром, выбивали дробь ногами в жиденьких ботинках, зуб на зуб не попадал, — и говорили: каким он был, Ильич. Они его не видели. Югай видел его на Третьем съезде комсомола. Но так громадно много значил Ленин в их жизни. Не только в минувшие годы, но и в предстоящие, и навсегда значил он для них безмерно много. Всегда он будет с ними, что бы ни случилось. Так они чувствовали, и это сбылось. И, соединенные с ним до конца, видя в нем высший образец, они желали знать подробности: как он выглядел, какой у него был голос, походка, что у него было в комнате, как он относился к товарищам, к семье. И все говорили, кто что знал и думал».[29]

На этом искреннем революционном порыве строился официальный культ эпохи сталинского государственного социализма, причем историческая разница между «двумя слоями» ленинского культа не выявилась с полной ясностью. Конечно, нет сомнения в том, что ученые и мыслители, ищущие правильный путь между «культом» и «антикультом», руководствуются не только профессиональными мотивами. Наследие Ленина в такой степени связано с практическим, политическим аспектом «изменения мира», что представители некоторых антикапиталистических движений и ныне актуализируют «ленинское наследие», как это показывает теоретическая инициатива бывшего словенского оппозиционера С. Жижека, а также марксистских теоретиков, оставшихся «новых левых», не говоря уж о разнообразных троцкистских рефлексиях.[30] Гёран Терборн, изучавший различные проявления марксизма, его «нео-» и «постмарксистские» видоизменения, особо подчеркнул, что Жижек страстно защищает разрушающий традиции марксизм от нападок «либералов-конформистов». «Призывая “повторить Ленина”, - пишет Терборн, — Жижек тем самым утверждает, что даже в, казалось бы, безнадежной ситуации, даже после катастрофического поражения все же имеется возможность радикальных социальных перемен, как это произошло в случае Ленина во время Первой мировой войны после распада II Интернационала».[31] Ныне, в совершенно иной исторической ситуации, стоит задуматься над историческими и научными предпосылками такой инициативы. В определенном смысле мнением по этому вопросу является и данная книга.

Таким образом, наследие Ленина снова является неотъемлемой частью духовных и политических поисков, хотя, как может показаться, поисков, имеющих лишь периферийное значение. Их направление, глубина, возможности и перспективы пока с трудом поддаются оценке, однако не вызывает сомнения, что творчество Ленина не может быть оставлено без внимания при изучении истории социализма как духовного и социально-политического движения XX в.

В этой области при создании различных интерпретаций также наблюдаются два крайних методологических подхода. Согласно одному из них, сам социализм как исторический феномен выводится из теоретических взглядов Ленина или, скажем, Маркса, хотя история, как, я надеюсь, выяснится из следующих глав этой книги, само собой разумеется, не является «реализацией» их взглядов. Между прочим, такие подходы приводят к репродукции апологетических интерпретаций деятельности Ленина, только с противоположным знаком.[32] Представители нового течения в американской исторической науке, которые изучают прежде всего «культурные основы» зарождавшегося советского режима, в противовес концепции тоталитаризма, подчеркивают, что «идеи», «мифы», марксизм и марксистские идеологические и политические устремления получили значение постольку, поскольку являлись выражением исторических структур и ментальностей. Иначе говоря, в рамках такого подхода значение марксизма в исторических процессах выводится не из личной преданности делу и не из выдающихся способностей отдельных лиц или их страшного грехопадения, а, например, из «геополитических амбиций России», «чувства особой миссии», особенностей повседневной политической практики и стиля руководства, а также других «культурно-исторических» факторов.[33] Как смогла бы большевистская партия бороться с царской тайной полицией, если бы в какой-то степени не походила на нее в организационном плане? Подход другого типа, который можно считать интеллектуальным «близнецом» тоталитарной системы, выделяется своим традиционным механистическим детерминизмом, согласно которому исторический процесс представляет собой безальтернативный логический ряд событий, «осуществление социализма»; Ленину же при этом всегда удавалось делать правильный выбор и находить соответствующее решение.[34] В Венгрии пример И. Долманёша показывает, что такая трактовка революции и образа Ленина определяется не способностями историка, а атмосферой эпохи.[35]

Вполне очевидно, что наследие Ленина составляет особую главу истории марксизма. Это сложное явление, конечно, может изучаться и интерпретироваться в рамках любой парадигмы или любого «нарратива»,[36] но ключ к его пониманию можно найти лишь с помощью      собственной теоретической «парадигмы» Ленина, марксизма, поскольку лишь в этом понятийном контексте можно правильно уловить движущие пружины, мотивы и результаты его теоретико-политического мышления. Ленин никогда не удовлетворит «чужим» нормативным требованиям, поскольку вся его деятельность была направлена на радикальное изменение существующего положения и вне этого стремления она просто не может быть правильно понята.

В то же время очевидны и опасности имманентного анализа, поскольку падение системы государственного социализма дискредитировало основополагающие понятия марксизма, которые составляли ядро интеллектуального наследия Ленина. К их числу относятся общественный класс, рабочий класс (пролетариат), классовая борьба, классовая теория, классовое сознание, классовое движение и т. д.[37] Правда, отказ от употребления понятия «класс» и связанных с ним терминов сопровождался после 1989 г. появлением множества новых теорий, научная эффективность которых, однако, мягко говоря, весьма относительна. Проблема состоит в том, что те отношения и структуры, которые определяют социальное расслоение в современном обществе, как и в предыдущие два столетия, обусловлены своими классовыми аспектами. Только, конечно, нельзя смешивать понятия класса в себе и класса для себя или отрицать различия между ними (как это, между прочим, делалось и в эпоху государственного социализма!). Такие передержки встречаются так часто, что и не стоит приводить примеров. Среди понятий, предлагаемых вместо «класса» новыми социологическими и политологическими теориями, фигурируют «домашнее хозяйство», «производители и потребители», «антагонизмы», «население», «профессии»» и т. д. (не говоря уже о терминах расистских теорий). В действительности за понятием «класса» и сегодня стоят многосторонне — экономически и социально — обусловленные противоречивые отношения между индивидами и социальными группами. Ведь кто станет отрицать существование противоречий между собственниками и людьми, не имеющими собственности, противоречий, вытекающих из различия мест в иерархии производственного процесса, фактов социальной отверженности? Вообще, человеческие отношения пронизываются системой имущественного неравенства, которая в виде повседневного опыта непосредственно ощущается в отношениях распределения. В конечном счете ставкой в этой осознанной и неосознанной борьбе, связанной с социальными противоречиями и классовыми конфликтами, является социальная эмансипация. Таким образом, историческое развитие общества, даже чисто эмпирически, может быть описано понятиями классовой теории, терминами, отражающими противоречие между трудом и капиталом, ситуацию общественного разделения труда, хотя, конечно, не только ими, если мы не хотим вернуться к вульгарно-социологическому подходу, характерному для домарксового материализма. Но для такого возвращения у нас нет никаких причин.

Эти понятия не догмы, в которые можно втиснуть любое множество исторических фактов. Они составляют всего лишь определенное воззрение. Нельзя утверждать, что изучение культуры и языка как базовых источников и исходной точки интерпретации совершенно неплодотворно. Однако, в то время как языку, словам придается почти магическое, мистическое значение и они абсолютизируются в качестве самостоятельных сущностей, стоящих над общественными отношениями, исторические факты, наоборот, релятивизуются, историческое повествование распадается на нарративы. При таком историческом подходе, когда социальные группы, интересы и цели, социальная и политическая борьба считаются всего лишь «нарративами», успех революционного нарратива, «конструирование» истории, прошлого зависят прежде всего от того, кто говорил на языке, наиболее «понятном» и «убедительном» для населения. Таким образом, в рамках этого подхода сама история сводится к «истории памяти», и становится невозможным единое историческое повествование, изучение внутренних исторических связей. Согласно такому «постмодерновому» подходу, успех большевиков стал возможен потому, что они «эффективно» сформировали тот революционный нарратив, который сохранился в памяти индивидов и социальных групп. Однако при понимании истории как «репрезентации», «мифа» поиски причин социальных действий растворяются в «институционализации» революции, а традиционная (марксистская и немарксистская) историческая наука превращается в отброшенный «нарратив».[38] Конечно, я не подвергаю сомнению право постмодернового подхода на существование, а лишь обращаю внимание на то, что сдача позиций «традиционной», ориентированной на поиск причин исторической наукой чревата большими опасностями для исторической науки вообще.[39]

Конечно, я тоже понимаю «языковую проблему», которую, однако, нельзя решить, выбросив в окно исторически сложившуюся парадигму марксизма ради, например, «модернизационной» парадигмы, поскольку в стремлении механически применить формы западного развития к изучению иных путей исторического развития мы нарушим устоявшиеся правила научно-исторического исследования. Я постараюсь сохранять дистанцию по отношению к языку, «пропагандистским» лозунгам исследуемой эпохи, хотя, учитывая главную цель данной книги, состоящую в исторической контекстуализации ленинского наследия, представляется неизбежной определенная «реконструкция» того «архаичного языка», на котором говорил революционный марксизм. Я был бы разочарован в том случае, если бы мне не удалось «откопать» из-под легитимационной идеологии режима государственного социализма определенные исторические элементы жизнеспособной теоретической культуры.

Как уже было сказано, важнейшая задача историка состоит в том, чтобы вернуть изучаемый ряд исторических событий, процесс, исторический «опыт» в первоначальный исторический контекст. Это стремление особенно важно в том случае, если речь идет о «феномене Ленина». И хотя систематизация и присвоение различными партийно-политическими течениями ленинских взглядов, политического и теоретического наследия Ленина начались сразу после его смерти, больше того, уже в последний период его жизни,[40] понятие «ленинизма» в том или ином смысле употребляется и в наши дни.[41] Конечно, представители различных идеологий и мировоззрений в исторической науке согласны в том, что Ленин создал такой политический и интеллектуальный «продукт», без учета которого нельзя анализировать и понять историю XX века. Не случайно, что серьезные историки избегают применения к Ленину всяких аналогий. Это происходит не потому, что они считают деятельность Ленина уникальной, беспримерной во всемирной истории (хотя, конечно, и поэтому тоже), а потому, что было бы абсурдом говорить о марксистском Робеспьере или марксистском Ататюрке, не говоря уж о еще более абсурдных аналогиях. Надеюсь, что эта относительно пространная книга объяснит, почему бессмысленны такие аналогии.

Автор монографии о Ленине, ставящий перед собой задачу в определенном и относительном смысле проникнуть в суть или, во всяком случае, дать оценку всей деятельности Ленина, сталкивается еще с множеством трудностей, помимо тех, о которых уже говорилось. Прежде всего я имею в виду то, что в ходе исторического анализа те или иные события, проблемы или, например, работы Ленина неизбежно должны рассматриваться в различных главах с различных точек зрения. Эта трудность возникает во всех тех случаях, когда историк вынужден одновременно прибегать к хронологическому и тематическому изложению. Такой «смешанный метод» затрудняет работу историка в процессе изложения, но в случае успеха может укрепить внутреннее единство книги, в данном случае — прояснить внутренние закономерности интеллектуального развития Ленина. В то же время при таком методе реконструкции приходится отказаться от упоминания множества подробностей. С течением времени определенные вопросы, которые, казалось, имеют важное значение, потеряли свою остроту, в то время как другие вопросы, которым ранее практически не придавалось никакого значения, именно в начале XXI века получили особую актуальность. За прошедшие годы не только распалось советское государство, создание которого советские историки и политики считали главным историческим достижением Ленина, но и выяснилось, что было осуществлено нечто совершенно отличное от того, что планировало первое, «ленинское» поколение революционеров. К тому же ныне уже неясно и реальное содержание, а также рамки этого «плана», поскольку новейшая и, быть может, наиболее пространная обобщающая работа, посвященная наследию Ленина, полностью «запутала» этот вопрос. Крайне интересно, что в новой исторической литературе рецепция деятельности Ленина по своему качеству опустилась почти до уровня сталинских времен, поскольку интеллектуально-теоретическое наследие Ленина механически рассматривается лишь в качестве легитимационной идеологии. Важнейший методологический недостаток такого подхода в том, что он приводит к разъединению связанных друг с другом теоретических и практических элементов, теоретических открытий Ленина и его важнейших политических решений. В то же время при таком подходе смешивается существенное и несущественное, на место некритического восхваления приходит стремление «поправить» Ленина: из необыкновенно многословных рассуждений, написанных спустя 70–80 лет после изучаемых событий, можно больше узнать о том, что сделал бы на месте Ленина современный британский профессор и каковы должны были быть теоретические взгляды Ленина на мир, чем о том, что Ленин сделал и что он думал на самом деле.[42] Мне хотелось бы избежать этих ошибок в надежде на то, что в прошлое безвозвратно уйдет и некритическая апология Ленина.

Безусловно, много раздумий потребовал поиск оптимальных пропорций в изложении отдельных проблем. Другие исследователи тоже размышляли над тем, не преувеличили ли они влияние Ленина на различные события, роль и вес его политических решений.[43] Если бы мне пришлось самокритично реагировать на собственную книгу сразу после ее завершения, я бы указал на то, что, хотя у Ленина было постоянное стремление поддерживать органическую связь между теорией и политической практикой, все же в ходе работы над книгой у меня было такое чувство, что в некоторых случаях — именно вследствие постановки вопроса — я непроизвольно преувеличиваю теоретическую обоснованность политических действий Ленина. В то же время я нс думаю, что это «преувеличение» затрагивает внутренние пропорции книги в целом или историческую логику изложения. Необходимо отметить, что автор книги до самого конца работы боролся со своей собственной односторонностью, ни на минуту не переставая надеяться на то, что ему удастся снова сложить «разобранную» мозаику.

                               * * *

Такая объемная работа, каковой является данная книга, не может быть творением одного человека — ее автора. Прежде всего я должен упомянуть своих коллег и друзей, с которыми — независимо от их конкретных замечаний и ценных советов по поводу данной книги — меня связывает многолетнее интеллектуальное общение. Я хочу выразить благодарность Ласло Тютё, Петеру Сигети и всем членам кружка «Эсмелет». Эстер Барта любезно согласилась прочитать пространную рукопись книги и оказала мне помощь, сделав множество редакторских замечаний. Я признателен редактору книги, Гсллерине Марте Лазар, за проделанную ей большую работу, а также своей докторантке, Еве Варге, которая помогла мне достать множество книг и архивных документов. Я искренно признателен всем друзьям и коллегам, которые предварительно прочитал и рукопись данной книги и в рамках научного обсуждения или в личной беседе поддержали меня важными советами и ценными критическими (или одобрительными) замечаниями, в том числе: Петеру Агарди, Сергею Филиппову, Дёрдю Фёльдешу, Тибору Хайду, Ивану Харшани, Яношу Иемницу, Габору Каллаи, Марии Ормош, Палу Притцу, Петеру Шипо-шу, Габору Секею, Ласло Сиклаи, Дюле Сваку и Лайошу Варге. Мои коллеги по кафедре истории Восточной Европы и кафедре русистики Будапештского университета им. Ётвёша Лоранда с самого начала с сочувствием и поддержкой относились к моей работе. Хочу особо упомянуть Ильдико Иван, Юдит Вертеш и Еву Каталин Надь. Я должен поблагодарить своих докторантов, Михая Грубера и Миклоша Митровича, за их работу по подготовке данной книги, прежде всего ее указателей. Мои студенты с терпением относились к неоднократному изложению затронутых в книге проблем на занятиях и своими замечаниями и вопросами способствовали их более глубокому осмыслению.

Здесь нашла отражение и та поддержка, которую оказывала мне в течение прошедших десятилетий Каталина Барат, моя жена, прочитавшая рукопись этой книги.

Наконец, но не в последнюю очередь, я хотел бы выразить искреннюю признательность Дёрдю Фёльдешу и Фонду политической истории за их щедрую помощь. Выражая благодарность за полученную мною поддержку, я хочу подчеркнуть, что ответственность за все возможные недостатки книги ложится, конечно, только на меня.

15 мая 2008 г. Автор


Глава 1 Личность Ленина. Биографический очерк

«Вследствие наших разногласий по существу, он лично резко нападал на меня… Наши разногласия не должны делать нас слепыми к величию усопшего. Он был колоссальной фигурой, каких мало в мировой истории».

Карл Каутский

«Он часто резко выступал против нас… Однако у могилы Ленина молчат все эти разногласия, мы тоже склоняем наши знамена перед гением его воли, перед его революционизирующим весь мир делом».

Отто Бауэр

«В нем, конечно, и Разин, и Болотников, и сам Великий Петр. В грядущих монографиях наши потомки разберутся во всей этой генеалогии… Пройдут годы, сменится нынешнее поколение, и затихнут горькие обиды, страшные личные удары, которые наносил этот фатальный, в ореоле крови над Россией взошедший человек миллионам страдающих и чувствующих русских людей. И умрет личная злоба, и “наступит история”. И тогда уже все навсегда и окончательно поймут, что Лениннаш, что Ленинподлинный сын России, ее национальный герой — рядом с Дмитрием Донским, Петром Великим, Пушкиным и Толстым».

Николай Устрялов


1.1. Семья

Сам Ленин не занимался своей семейной генеалогией, его не интересовали ни «деяния» предков, ни их происхождение, поэтому он плохо знал свою родословную.[44] В то время это не имело значения. Среди сподвижников Ленина по революционной деятельности подавляющее большинство составляли интеллигенты. Если выбрать из них несколько наиболее известных деятелей, окружавших Ленина в разные периоды его жизни, то, например, Г. В. Плеханов и Г. В. Чичерин происходили из дворян, Ф. Э. Дзержинский был выходцем из польских мелких дворян, другие, как Г. Е. Зиновьев и Л. Б. Каменев, происходили из мещанской или, подобно Н. И. Бухарину, который был на 18 лет моложе Ленина, интеллигентской среды. Редко встречались видные революционеры, родители которых, как, например, отец Сталина, занимались физическим трудом или которые, как М. И. Калинин, сами были промышленными рабочими. Тот факт, что среди основателей и руководителей Российской социал-демократической партии было так мало рабочих, является характерным свидетельством хорошо известных особенностей исторического развития России и российской социал-демократии. Бесспорно, множество революционеров были выходцами из разночинной интеллигенции, возвысившейся из низших слоев населения. К числу таких «разночинцев» принадлежал и отец Владимира Ильича Ульянова (Ленина).

По календарю, введенному после 1917 г., Владимир Ильич родился 22 апреля 1870 г. в Симбирске. Этот приволжский город со всеми его особенностями был типичным российским городком — тихим, пыльным, провинциальным многонациональным населенным пунктом с более чем 30 тыс. жителей. Городок был основан в середине XVII в. для защиты «Московии» от набегов кочевников.[45] В конце XIX в. статистика относила 57,5 % городского населения к мещанам, то есть не к рабочим, не к крестьянам, но и не к господствующему классу. Ныне их назвали бы «мелкими предпринимателями», на самом деле они были ремесленниками, мелкими торговцами, лавочниками; многие тогда занимались кустарными промыслами, в исторической литературе говорится главным образом о деревообработке. Симбирск был губернской «столицей», административным и военным центром с характерными чертами торгового городка. В соответствии с этим он делился на три части: дворянскую, торговую и мещанскую. 17 % городских жителей были военными (хотя город давно потерял свое военное значение), 11 % — крестьянами, 8,8 % — дворянами, а 3,2 % — купцами и почетными гражданами. Хранилась память о сопротивлении города крымским татарам, в 70-е гг. XIX в. в Симбирске еще размещался военный гарнизон. Ленин мог знать и о том, что в 1670 г. симбирские крестьяне участвовали в восстании Стеньки Разина, а 100 лет спустя — в бунте Пугачева (1774). Во время пребывания Ленина в Симбирске старики еще помнили дом, в котором охраняли закованного в цепи Пугачева. 88 % городского населения составляли православные (которые не обязательно были русскими), 9 % — мусульмане. В Симбирске жили мордвины, татары, чуваши и около 400 евреев. Большинство городских домов были, конечно, деревянными, в городе функционировали две гимназии, духовное училище и семинария, чувашская школа, татарское медресе, большая Карамзинская библиотека и народная библиотека имени Гончарова.[46]

Семья Ульяновых, поселившаяся в Симбирске в 1869 г., сняла квартиру рядом с тюрьмой. В этой квартире и родился Ленин. Нельзя точно определить, в какой мере повлияли Симбирск и его окрестности на личность и интересы Ленина, но опыт показывает, что «родные места» в значительной степени определяют развитие ребенка. Правда, Ульяновы были в Симбирске только переселенцами, и мать Ленина, Мария Александровна, с ее немецким лютеранским воспитанием и культурой не смогла найти для себя подходящего общества. Да и вообще, было нелегко завязать отношения с мещанским, падким на сплетни, тщеславным «средним классом» провинциального Симбирска, к тому же Мария Александровна, видимо, и не слишком стремилась к этому, занятая многочисленными домашними хлопотами, неизбежными в большой семье.[47]

К северу от Симбирска находился университетский город Казань, к юго-западу крупным городом считалась Пенза, кроме этого Волга связывала родной город Ленина с Сызранью и Саратовом. В итоге она впадала в Каспийское море — там, в устье Волги, находилась Астрахань, уроженцем которой был отец Ленина, Илья Николаевич Ульянов. Генеалогия его семьи также была типично российской, то есть этнически и социально «смешанной». Когда Владимир Ильич родился, его отец стоял в начале многообещающей по тем временам карьеры, правда, молодость уже прошла, ему было более сорока, и у него было уже двое детей. Илью Николаевича знали как необыкновенно работоспособного, инициативного и талантливого человека. В Симбирской губернии он работал инспектором народных училищ, позже стал директором губернских народных училищ, и его авторитет как представителя интеллигенции в Симбирске был очень высок. Илья Николаевич происходил «из бедных мещан города Астрахани»[48]. Его отец, Николай Васильевич Ульянин (позже Ульянов) еще был крепостным крестьянином в Нижегородской губернии. После того как его отпустили в город на оброк, он поселился в Астрахани, овладел портняжным мастерством и в 1808 г. был принят в мещанское сословие города. Его сын, отец Ленина, был поздним ребенком, когда он родился, Николай Васильевичу было уже за шестьдесят, а его жене исполнилось 43 года. Илья Николаевич, сын ставшего портным крепостного крестьянина, добился потомственного дворянства, что считалось редким примером социального возвышения. Это, безусловно, повлияло и на жизнь Владимира Ильича Ульянова-Ленина, который благодаря этому тоже стал дворянином.[49] Бабушка Владимира Ильича с отцовской стороны, Анна Алексеевна Смирнова, была, судя по некоторым источникам, крещеной калмычкой, но о ней сохранилось мало сведений.

Илья Николаевич, окончив с серебряной медалью Астраханскую гимназию, поступил при материальной поддержке старшего брата на физико-математический факультет Казанского университета. Он достиг таких успехов в учебе, что ему было предложено остаться при кафедре, однако в конце концов он выбрал карьеру учителя. Он преподавал в пензенском Дворянском институте и в 1860 г. получил чин титулярного советника. В 1867 г. он стал коллежским советником, а в 1869 г. его назначили инспектором губернских народных училищ.[50] Жена одного из его коллег, Ивана Дмитриевича Веретенникова, Анна Александровна (урожденная Бланк) познакомила Илью Николаевича со своей родственницей, учительницей Марией Александровной Бланк. В 1863 г. состоялась их помолвка, а вскоре и свадьба. В том же году молодожены переехали в Нижний Новгород, торгово-промышленный город на берегу Волги, имевший богатые исторические традиции.

Илья Николаевич, несомненно, был знаком с бунтарскими «призывами» революционного поколения 1860-х годов, А. И. Герцена, Н. Г. Чернышевского, Н. А. Добролюбова и Д. И. Писарева, однако сам он никогда нс занимался оппозиционной деятельностью, направленной на свержение самодержавия, и еще менее был сторонником идеи революционного террора, которая спустя два десятилетия покорит его старшего сына. При этом Илья Николаевич верил в ограничение бюрократического самодержавия и просвещение беднейших слоев населения и России в целом. Вероятно, большое значение имело его разночинное происхождение. Разночинцами называли тех выходцев из низших групп общества, которые сумели возвысится до его высших классов. Многие из них стали оппозиционерами, противниками самодержавия, революционерами. Однако отец Ленина нс был ни оппозиционером, ни революционером, зато, будучи учителем, стремился к тому, чтобы дети, вышедшие из низших слоев населения, также имели возможность получить образование. Старшая сестра Ленина, Анна Ильинична, называла отца «мирным народником». Его любимым поэтом был Некрасов, что свидетельствовало о демократических настроениях Ильи Николаевича.[51] Будучи религиозным человеком, он нс был противником православия, регулярно ходил в церковь, но ни в косм случае нс был святошей или религиозным фанатиком. В его семье соблюдались церковные праздники, детей крестили, но нс принуждали их ходить в церковь. Илья Николаевич принял реформы Александра II и жалел царя, ставшего в 1881 г. жертвой покушения.

Отец Ленина тратил много энергии на воскресные школы, а позже — на народные училища, это дело заполнило всю его жизнь. Неоднократно он неделями нс бывал дома, инспектируя сельские школы, разбросанные на огромной территории. Нередко он сталкивался с предрассудками и сопротивлением консервативного дворянства. В 1862 г. Александр II повелел закрыть воскресные школы, сославшись на то, что некоторые из них распространяют безверие и «вредные учения» о праве собственности.[52]

Илья Николаевич серьезно занимался педагогикой, главным образом методологическими вопросами, у него были и научные публикации. Он упорно работал нс жался сил, его труды были отмечены начальством и высоко оценены колегами.[53] Несмотря на его занятость и частые разъезды, он сохранился в памяти детей как любящий отец. Илья Николаевич имел огромный авторитет в семье, поэтому после его смерти в жизни его детей произошли огромные перемены, в конце концов все они стали революционерами. Старшим ребенком была Анна, родившаяся в 1864 г., за ней последовал Александр, которого ласково звали Сашей (1866), а затем — Владимир, Володя. В 1871 г. родилась рано умершая дочь Ольга, в 1873 г. — сын Николай, проживший всего несколько недель. Дмитрий, получивший позже диплом врача, появился на свет в 1874 г., а младшая сестра Мария — в 1878 г. Дети росли в согласии, семья Ульяновых жила просторно, с удобствами (уборщица и кухарка помогали вести хозяйство, у Володи была няня), но при этом в доме царила пуританская атмосфера. Старшие дети, включая Володю, жили в отдельных маленьких комнатках, а младшие поселились в общей «детской». Чувство солидарности было в семье естественным, но благодаря воспитанию оно распространилось и на внесемейную жизнь. Дети росли отзывчивыми, восприимчивыми к чужой беде. Илья Николаевич часто гулял с ними в лесу и, по воспоминаниям Анны, нередко пел им запрещенные студенческие песни.[54]

На стенах дома Ульяновых не висели дорогие картины, зато в доме был рояль и много научных и художественных книг. Анна Ильинична объясняла простоту обстановки культурной традицией «разночинцев средней руки».[55] Из разночинской традиции происходило и стремление к социальному возвышению, которое, однако, как мы увидим, следовало и из социально-культурного наследия, принесенного в семью матерью. Все дети учились в высших учебных заведениях. Младший брат Владимира Ильича, Дмитрий, стал врачом. Нет сомнения, что огромная роль в этом принадлежала матери, Марии Александровне.

По меркам того времени Мария Александровна, урожденная Бланк, происходила из «лучшего» дома, чем ее муж. Мария родилась в 1835 г. и была пятым ребенком в семье врача А. Д. Бланка. Она рано потеряла мать и несколько раз меняла место жительства вместе со своим отцом, который был известен как бальнеолог, врач, занимающийся лечением минеральными водами. Будучи пионером своей профессии, А. Д. Бланк работал в Смоленской, Пермской и Казанской губерниях. После распада СССР в кругу историков разгорелась острая дискуссия о происхождении деда Ленина Бланка. Если он был евреем, то основатель советского государства тоже оказывается на четверть евреем. В атмосфере современного антисемитизма этот факт «многое» объясняет, что отсылает нас к известной традиции черносотенства. Конечно, эта дискуссия ведется историками уже очень давно. Десятилетиями раньше по этому вопросу «столкнулись» Д. Н. Шуб и Н. Валентинов, последний оспаривал еврейское происхождение деда Ленина по материнской линии.[56]

Происхождение семьи Бланков серьезно исследовалось многими и раньше, сначала двумя сестрами Ленина, позже — М. С. Шагинян, А. Г. Петровым, М. Г. Штейном, В.В. Цаплиным и другими. Анна Ильинична, занимавшаяся по поручению Секретариата ЦК РКП(б) историей семьи Ульяновых, в том числе ее материнской линией, уже в 1932 г. имела ясное, документированное представление о еврейском происхождении деда. 28 декабря 1932 г. она сообщила об этом открытии И. В. Сталину, который распорядился «молчать о нем абсолютно», хотя сама А. И. Ульянова не понимала, «какие могут быть у нас, коммунистов, мотивы для замолчания этого факта». В 1934 г. она снова обратилась к Сталину с просьбой разрешить опубликовать найденные документы, но Сталин остался непреклонен.[57] Сестры и жена Ленина видели в публичном признании обнаруженного факта аргумент против антисемитизма, в то время как Сталин скорее боялся именно негативных последствий этого усиливавшегося явления.[58] Во всяком случае, в СССР изучение истории семьи Ленина в течение десятилетий оставалось «опасным занятием».[59] Только в свете новейших исследований выяснилось, что прадед Ленина, Мойше Ицкович Бланк, не поладив с местной еврейской общиной, в начале XIX в. переселился вместе с семьей в Житомир. Из его письма, адресованного Николаю I, выясняется, что он не только крестился, но вступил в православную церковь антисемитом. Направленное им царю предложение о запрещении еврейской национальной одежды и предписании евреям молиться за царя и императорскую фамилию было реализовано в 1850 (решение об одежде) и 1854 гг. (введение нового текста молитвы за царя). В России были и такие евреи, наибольшую известность получил В. А. Грингмут, один из основателей и руководителей «Союза русского народа» в Москве.

Прадед Ленина «оправославил» своего сына Израиля, который получил имя Александр. Он стал дедом Ленина, умершим как раз в год рождения внука в имении Кокушкино.[60] Александр Дмитриевич женился на Анне Иоганновне (Ивановне) Гроссшопф, происходившей из лютеранской семьи и имевшей предками прибалтийских немцев (Гроссшопов) и шведов (Эстедтов). От этого брака родилась мать Ленина, Мария Александровна. Крестные родители Марии занимали видное место при царском дворе. После смерти Анны Ивановны о Марии заботилась ее сестра, Екатерина Ивановна фон Эссен. Отец Марии, как позже и ее муж, получил потомственное дворянство, в результате чего она и сама стала дворянкой.

В 1848 г. отец Марии купил знаменитое имение Кокушкино (около 500 га земли с водяной мельницей и 39 крепостными крестьянами), куда позже выезжали на лето его внуки. В этом имении 25 августа 1863 г. состоялась и свадьба Марии.[61] Со временем «любекский врач» прижился в этом крае, местные крестьяне нередко обращались к нему с разными болезнями.

В детстве Володя получил от семьи все, что мог получить в то время в России ребенок, выросший в интеллигентной семье. Его мать, воспитывавшая много детей, всегда уделяла ему большое внимание. Уже в детстве Володя отличался прекрасными способностями, в пятилетием возрасте умел читать и писать. Он мог многому научиться у матери, которая говорила на нескольких языках. Наиболее сильным было, конечно, немецкое лютеранское влияние, нередко дети Ульяновых слушали игру своей матери на пианино. Это воспитывало в Володе любовь к серьезной музыке, необыкновенное уважение к книге, восприимчивость к ценностям мировой культуры.

Почти все биографы Ленина упоминают о том, что в детстве он любил играть в солдатиков, сам вырезал их из картона. Вероятно, не случайно, что Володя уже тогда сочувствовал американским северянам во главе с Линкольном в их борьбе против ненавистных рабовладельцев Юга. Его любимой книгой была «Хижина дяди Тома», которую он прочитал много раз. Мать находила время для занятий с детьми, дети выпускали вместе с ней рукописный семейный журнал, больше того, Мария Александровна сама шила детям одежду на швейной машинке «Зингер». Она учила Володю играть на пианино, он также с удовольствием пел. Его младший брат Дмитрий вспоминал, как Володя пел лирические песенки Гейне и арию Валентина из «Фауста» Гуно.[62] У отца Володя рано научился играть в шахматы, и, согласно многим воспоминаниям, он практически до конца жизни с удовольствием играл в эту игру, хотя, в отличие от младшего брата, не углублялся в теорию шахмат.[63] Конечно, к числу детских развлечений принадлежали не только книги и «городские» игры, но и долгие каникулы, проведенные у родственников. Летом 1877 г., например, семья Ульяновых отдыхала на юге, в Ставрополе, у родни отца, обычно же дети проводили лето в имении Кокушкино или, поначалу, у астраханских родственников, где познакомились с крестьянской жизнью, с деревенским бытом.

1 (13) февраля 1877 г. по просьбе И. Н. Ульянова Симбирская духовная консистория выдала ему метрическое свидетельство о рождении сына Владимира.[64] Возможно, оно было нужно для поступления в школу. Несмотря на обязательное преподавание в школе закона божьего, церковь не оказала серьезного влияния на личность Володи, поскольку значительная часть низшего православного духовенства была неграмотна. В конце XIX в. культурное воздействие церкви на детей, впитывавших в семье культуру вместе с молоком матери, не могло быть глубоким или определяющим. Несмотря на различный культурный багаж отца и матери, в семье Ульяновых сложилась нравственная, интеллектуальная и мировоззренческая гармония. В детстве Владимира Ильича нельзя найти ничего необычного. Воспоминания его старших сестер рисуют нам образ «веселого», «живого», «бойкого», «любопытного» ребенка, который любил сосредоточенно играть в одиночестве, охотно ломал игрушки, «изучал» внутренности кукол, в чем любители вульгарно-психологического подхода усматривают «беспощадность», «жестокость», уже тогда, якобы, проявившиеся в характере Владимира Ильича.

В то же время специалисты подчеркивают и постепенно складывавшуюся у Володи любовь к порядку, аккуратность, успешное продвижение в учебе. Определенную роль в этом сыграл его брат Александр, который часто по праву старшего одергивал расшалившегося младшего брата. Для их родителей были характерны трудолюбие и чувство порядка, больше того, мать отличалась определенной педантичностью, не считавшейся в то время в России привычной чертой семейной жизни. Обломов, герой романа уроженца Симбирска Гончарова, любимого в семье Ульяновых, стал символом иного российского менталитета: лености, беззаботности, слабоволия и бесперспективности. Ленин и позже часто упоминал образ Обломова как символ «российского дворянства». Некоторые авторы считают, что Владимир Ильич уже в детстве, быть может, под влиянием рассказов своего отца, страстно ненавидел «российское дворянство», «образованный класс», за его паразитизм и привилегии, однако эта «фобия» происходила из самой классической литературы, со страниц Гоголя, Тургенева, Чехова, Толстого. И действительно, «российское образованное общество» было неподвижным, нерешительным, праздным, эгоистичным и безответственным.[65]

Освобождение крестьян в 1861 г. несколько сократило отсталость сельских условий, однако в последней трети XIX в. было мало таких сфер жизни, в которых социальные проблемы проявлялись бы в таком концентрированном виде, как в области сельского и уездного городского образования. Поэтому та группа российских «разночинных» интеллигентов, к которой принадлежала и семья Ульяновых, особенно остро чувствовала свою ответственность в деле изменения сельской, крестьянской народной жизни. Это стремление перешло и к детям. Опыт отца делал все более проблематичной возможность приспособления к самодержавному строю, и в этом же направлении влияла и североевропейская (любекская со стороны деда и шведско-немецко-балтийская со стороны бабушки) культурная традиция, переданная детям матерью.

Во многих воспоминаниях упоминается об атмосфере «теплоты» и «солидарности», царившей в семье Ульяновых. Дети самоотверженно помогали друг другу и прежде всего матери, когда отец отправлялся в разъезды по губернии.[66] Анна Ильинична описывала свою мать трудолюбивой, деятельной женщиной с сильной волей, все эти качества унаследовал и старший сын Александр.[67] Мария Александровна обожала Володю и до самой смерти преданно помогала ему в ссылке и эмиграции. Она практически играла роль «домашней учительницы» всех своих детей, хотя и не преподавала в школе, несмотря на полученный ею диплом. Заботы о большой семье нс оставляли времени для учительствования. У Володи с пятилетнего возраста был домашний учитель, который в течение четырех лет, до 1879 г., занимался с ним языками по инструкциям Марии Александровны. 8-14 августа 1879 г. Володя успешно выдержал приемные испытания в Симбирскую классическую гимназию. 2(14) октября по решению педагогического совета гимназии девятилетний Ульянов был освобожден от платы за обучение как сын служащего среднего учебного заведения Министерства народного просвещения, прослужившего более 10 лет. Во втором классе Володя по всем предметам имел пятерки. По воспоминаниям современников, он много читал, охотно помогал другим, но у него было немного настоящих друзей, с которыми он встречался после учебы. Он выделялся среди своих одноклассников необыкновенными способностями и старанием, уже с первых лет гимназии был отличным учеником.[68] Директором гимназии был тогда Ф. М. Керенский, отец А. Ф. Керенского, ставшего спустя 38 лет, в 1917 г., премьер-министром Временного правительства.

Среди братьев и сестёр наибольшее влияние на Володю оказал Александр,[69] которому он даже помогал ставить химические опыты.[70] Они часто играли вместе в саду, играли в шахматы или проводили время на берегу Волги. Л. Фишер отмстил, что хотя Володя, как это обычно бывает, во многом подражал своему старшему брату, однако они не были похожи друг на друга ни характером, ни поведением, ни этическими принципами, ни даже внешностью. Как вспоминала Анна Ильинична, дети дружили соответствующими по возрасту «парами»: Анна — с Сашей, Володя — с Ольгой, а Дмитрий — с Марией.[71]


1.2. Молодые годы-гимназия и университет

В гимназические годы у Владимира Ильича еще нс сложились определенные политические взгляды. В семье от родителей он мог узнать мало конкретных сведений о политических событиях в России. На книжной полке матери он нашел многотомную «Историю Французской революции» Тьера, написанную с позиций буржуазной концепции классовой борьбы. Казнь старшего брата Александра оказала большое и сложное влияние на политическую позицию, интересы и мировоззрение семнадцатилетнего Володи, готовившегося к выпускным экзаменам. Была арестована и старшая сестра Анна, хотя она и нс была членом революционной организации. Добровольная жертва, принесенная Александром, возложила на остальных членов семьи, включая мать, определенный нравственный долг, который они смело взяли на себя. После казни Александра его брат-бунтарь уже не мог пойти на компромисс с самодержавным режимом. Исходным пунктом его политического и интеллектуального развития было не чтение Маркса — вопреки бытующим легендам, Володя только в девятнадцатилетнем возрасте ознакомился с первой главой «Капитала» Маркса. Работа над «Капиталом» шла в течение нескольких лет. Существует документ, свидетельствующий о том, что Ленин и в 1894 г. хотел прочитать III том «Капитала».[72] Изучение произведений Маркса было занятием, характерным для всей его жизни. Характеризуя отношение Ленина к работам Маркса, Н. К. Крупская уже через много лет после смерти мужа вспоминала, что «в самые трудные, переломные моменты революции он брался вновь за перечитывание Маркса», он говорил, что нужно «советоваться с Марксом».[73]

В определенном смысле переломным на жизненном пути Ленина можно считать книгу, к которой он неоднократно возвращался: речь идет о романе Н. Г. Чернышевского «Что делать?», который оказал на него необычайное влияние. Было лето, когда он пять раз перечитал этот роман, один из героев которого, Рахметов, был образцом революционера.[74] Видимо, это было после исключения из Казанского университета, когда Ленин, по его собственному признанию, читал запоем. По другим сведениям, Володя уже в 14 лет прочитал книгу Чернышевского. Н. Валентинов, большевик, «дезертировавший» в 1904 г., в своих знаменитых воспоминаниях привел слова Владимира Ильича о книгах, прочитанных им во время кокушкинской «ссылки»: «Моим любимейшим автором был Чернышевский. Все напечатанное в “Современнике” я прочитал до последней строчки и не один раз. Благодаря Чернышевскому произошло мое первое знакомство с философским материализмом. Он же первый указал мне на роль Гегеля в развитии философской мысли, и от него пришло понятие о диалектическом методе, после чего было уже много легче усвоить диалектику Маркса».[75] По признанию самого Ленина, за всю его жизнь наибольшее влияние на его мышление, наряду с Марксом, Энгельсом и Плехановым, оказал Чернышевский, которому он даже написал письмо в сентябре 1888 г. и очень огорчился, не получив ответа.[76] Есть автор, который приводит убедительные аргументы в пользу того, что «образец Рахметова» имел решающее значение в превращении романтического Володи в революционера. Он находит в Рахметове многие черты Ленина. Конечно, в отношении неподкупности Владимира Ильича, его физической и душевной стойкости «образец Рахметова» представляется неопровержимым. Разница, однако, заключается в том, что, в отличие от Рахметова, Ленин не был аскетом. Он с большим удовольствием укреплял свои физические силы, был настоящим спортсменом, до конца жизни занимался самыми различными видами спорта. В молодые годы он катался на коньках и на лыжах, играл в шахматы, умел хорошо плавать, кататься на велосипеде, делал гимнастические упражнения, стрелял и охотился, интересовался поднятием тяжестей, в эмиграции с удовольствием путешествовал в горах.[77]

Уже задолго до выпускных экзаменов Володя прочитал многие произведения А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, Н. В. Гоголя, И. С. Тургенева, Н. А. Некрасова, М. Е. Салтыкова-Щедрина, Л. Н. Толстого, В. Г. Белинского, А. И. Герцена, Н. А. Добролюбова, Д. И. Писарева, не говоря о классиках иностранной литературы.[78] К книгам этих писателей он часто обращался и впоследствии (больше того, на поздних этапах своей жизни сформулировал о них самостоятельные литературные и политические суждения).[79] В 15–16 лет в жизни Володи произошел первый бунт — разрыв с религией. Получив в мае 1885 г. в списке учеников гимназии характеристику «ученик весьма даровитый, усердный и аккуратный» (в гимназии у него всегда были «пятерки» и по закону божьему), Володя, может быть под влиянием старшего брата, начал в то же время переоценивать официальные ценности самодержавного режима, в частности безусловное подчинение авторитетам. Возможность открыто порвать с религией представилась в конце 1885 г.: его отец пожаловался одному из гостей на то, что дети плохо посещают церковь. Володя не без оснований отнес к себе замечание гостя, что таких детей «сечь, сечь надо». Это известно из свидетельства Н. К. Крупской, которой рассказал об этом случае сам Владимир Ильич примерно 13 лет спустя в сибирской ссылке. Согласно этому рассказу, услышав слова гостя, Володя выбежал во двор, сорвал с шеи крест и бросил его на землю.[80] Это было не проявление бунта против отца, а скорее инстинктивная вспышка детской неприязни к консервативному порядку, в которой, однако, уже присутствовали и элементы сознательности. В январе следующего 1886 г. неожиданно скончался отец от кровоизлияния в мозг, его смерть нарушила семейный покой.

Александр в это время уже учился в университете, где обратил на себя внимание преподавателей своими способностями в области биологии. Однако важнее науки для него было то, что в столице студенчество уже решительно искало альтернативу самодержавию. Нравственная и интеллектуальная смелость Александра проявилась в том, что ради этого дела он без колебаний поставил на карту свою жизнь. В 1887 г., будучи членом террористической организации, он принял участие в подготовке и осуществлении покушения на Александра III. Покушение не удалось, 1(13) марта старший брат Ленина был арестован. Александр до конца оставался верен своим убеждениям и, несмотря на уговоры матери, взошел на эшафот, отказавшись подать царю прошение о помиловании.[81] 8 мая он был казнен.

В мае-июне Владимир Ульянов на «отлично» сдал выпускные экзамены в Симбирской гимназии и как лучший ученик был награжден золотой медалью.[82] Конечно, семья была потрясена казнью Саши.[83] После его смерти семья оказалась в числе отверженных. В жизни Владимира Ильича оставил след тот факт, что члены симбирского либерального, «образованного» общества немедленно отвернулись от семьи Ульяновых — важный жизненный опыт для юноши — и даже не высказали сочувствия матери, оплакивавшей потерю старшего сына. Как позже писал Ленин, они «перебегали на другую сторону улицы».[84] Летом Владимир Ильич покинул родной город, 13 августа он был принят на юридический факультет Казанского университета. 10 (22) августа Ф. М. Керенский дал получившему известность ученику своей гимназии положительную характеристику, даже несмотря на казнь его старшего брата. Владимир был назван в ней «весьма талантливым, постоянно усердным и аккуратным учеником». «Ни в гимназии, — писал Ф. М. Керенский, — ни вне ее не было замечено за Ульяновым ни одного случая, когда бы он словом или делом вызвал в начальствующих и преподавателях гимназии непохвальное о себе мнение».[85] При этом он, несомненно, пользовался авторитетом и среди своих одноклассников.

Едва начав учебу в университете, Владимир Ульянов одним из первых присоединился к студенческому движению против циркуляра, закрывавшего детям «низших сословий» доступ в гимназии. В сентябре он вступил в симбирское землячество, студенческую организацию, участие в которой запрещалось, поскольку при зачислении в университет Владимир дал расписку с обязательством не принимать участия ни в каких сообществах. Однако в это время он уже не ощущал никаких нравственных обязанностей по отношению к самодержавию.[86] Речь шла о формировании новой, революционной морали. Он нашел её после исключения из университета в местных революционных кружках, нелегальных марксистских и народнических организациях, альтернативном общественном мнении. 4 декабря, в день студенческой сходки, Владимир Ульянов был арестован и немедленно исключен из университета. 7 декабря он был выслан в деревню Кокушкино под негласный надзор полиции.[87]

В течение всего периода пребывания в деревне под строгим надзором полиции[88] Владимир занимался чтением, за уже знакомыми авторами последовали новые: Н. А. Добролюбов, Г. И. Успенский, экономисты-народники (например, В. П. Воронцов, Н. К. Михайловский, Николай — он, то есть Н. Ф. Даниельсон, который в 1872 г. перевел на русский язык «Капитал»), известные отечественные и эмигрантские журналы «Колокол», «Современник», «Русское слово», «Отечественные записки», «Вестник Европы», «Русское богатство». Но не менее важными для Владимира были и первые встречи с представителями революционных организаций. В это время он вступил в марксистский кружок, созданный Н: Е. Федосеевым, который был арестован в июле 1889 г. Ленин и после смерти Федосеева с теплотой вспоминал о «первом самарском марксисте». На рубеже 1888-89 гг. Владимир открыл для себя новые интеллектуальные горизонты, начал подробно штудировать первый том «Капитала», потом перешел к изучению теории эволюции Дарвина, а также открыл для себя английскую экономическую науку. Таким образом, эта зима стала переломным моментом в его духовном развитии. Весной семья выехала на хутор близ деревни Алакаевки, приобретенный Марией Александровной в январе-феврале 1889 г. на деньги, полученные от продажи дома в Симбирске.[89]

В эту пору Владимир познакомился с А. П. Скляренко, одним из первых организаторов революционных кружков в Самаре. На квартире Скляренко он встретился с народовольцем М. В. Сабунаевым. У народовольцев он многому научился в отношении «техники» деятельности революционных организаций, «искусства конспирации», поддержания связей между тюрьмой и внешним миром и политической истории народнического движения, что очень пригодилось ему впоследствии. В конце 1889 г. Владимир Ульянов на квартире Скляренко вел с участниками кружка занятия по «Капиталу» К. Маркса. В мае 1890 г. он вместе с членами кружка посетил в приволжском селе Екатериновке дом А. П. Нечаева, где беседовал с отцом знаменитого революционера о расслоении крестьянской общины, о появлении капитализма в сельском хозяйстве и последствиях этого явления.[90] В романтические годы своего революционного становления Володя много слышал о Нечаеве, этом обладавшем неисчерпаемой энергией и необычайной силой влияния, даже на собственных тюремщиков, революционере. Володе было 12 лет, когда Нечаев, руководитель организации «Народная расправа», умер в Петропавловской крепости. Но геройское поведение Нечаева стало символом для целого поколения революционеров конца XIX в., даже несмотря на то, что его авторитет был сильно подорван романом Достоевского «Бесы». Было бы сильным преувеличением считать Нечаева как деятеля революционного подполья и смелого борца движения сопротивления одним из главных вдохновителей Ленина, ведь последний не был революционером-заговорщиком типа Нечаева или Ткачева. Правда, как современные консерваторы-монархисты, так и либералы, ссылаясь на критику нигилизма Достоевским, основанную на принципах этики, пытаются упростить образ Ленина, свести его к нечаево-бланкистскому типу.[91] Так формируется точка зрения, согласно которой ленинская революционная «традиция» восходит не к «неподкупному» революционеру Чернышевского, Рахметову, а к беспринципному и аморальному Раскольникову и искаженному до бесовского обличья Нечаеву.[92] На самом деле духовный, политический и моральный облик Ленина формировался под совместным влиянием множества течений и традиций. Наряду с Чернышевским и Марксом здесь можно упомянуть революционную традицию русских народовольцев и духовное наследие т. н. «революционных демократов», французское Просвещение, французское революционное якобинство, русское якобинство, а также европейскую социалистическую и социал-демократическую экономическую и политическую мысль. Таким образом, Ленин прокладывал себе путь к зарождающемуся, новому социал-демократическому рабочему движению именно через критику российского нигилизма и отказ от терроризма как нецелесообразной формы сопротивления. Ленин был уже не бунтарем, а революционером, причем исторически оригинального типа (уникального и неповторимого в чисто историческом смысле). Для духовного развития Ульянова-Ленина были характерны ранний интерес к науке, восприимчивость по отношению к теоретическому мышлению, а также, уже с юных лет, поначалу почти инстинктивная способность к сочетанию теории с революционной практикой. Уже в 19 лет он предстает перед нами человеком рационального мышления, не поддавшимся никакому сентиментальному, показному морализированию, проповеди христианского смирения.

9 (21) мая 1888 г. Владимир Ульянов подал прошение о разрешении продолжить учебу в Казанском университете, которое было отклонено министром народного просвещения. В тот же день с таким же прошением обратилась в департамент полиции и его мать, но и оно оказалось неудачным.[93] После этого Мария Александровна пыталась добиться принятия сына в какой-либо другой университет, и наконец, два года спустя, эти попытки увенчались успехом: Владимир получил возможность сдать в Петербургском университете экзамены экстерном за весь университетский курс. В конце августа 1890 г. он впервые в жизни приехал в Петербург для сдачи экзаменов на юридическом факультете. С конца марта по 9 мая Владимир жил в Петербурге, готовясь к экзаменам, которые он сдал в апреле с высшей оценкой.[94] В мае семью постигла новая трагедия: в Петербурге от тифа умерла Ольга. После похорон Владимир вместе с матерью уехал в Алакаевку, откуда часто выезжал в Самару. Он много читал, все лето готовился к экзаменам, после успешной сдачи которых, 15 (27) ноября 1891 г. получил на юридическом факультете диплом первой степени.[95]

На мышление Владимира оказал влияние старший, уже хорошо подготовленный марксист П. Н. Скворцов, с которым Владимир познакомился в 1893 г. в Нижнем Новгороде. В декабре 1892 г. под руководством Владимира Ульянова образовался кружок самарских марксистов, членами которого стали А. П. Скляренко, М. И. Семенов, М. И. Лебедева и другие. Этот кружок оказал определенное влияние на молодежь Поволжья. В 1893 г. Владимиру удалось установить контакты с Н. Е. Федосеевым, который также был одним из пионеров марксизма в России. В конце 1892 г. Владимир Ульянов выступил в марксистском кружке с рефератом о книге К. Маркса «Нищета философии». На хуторе близ Алакаевки он часто встречался с А. П. Скляренко и И. X. Лалаянцем[96], эти встречи могут считаться их общей школой теоретической и организационной деятельности.

Первая важная политическая акция, в которой участвовал Ленин, была связана с вопросом всероссийского значения: это была общественная инициатива помощи крестьянам, страдавшим от голода 1891 г. Это событие интересно и с точки зрения того, как ведется в настоящее время фальсификация биографии Ленина. С точки зрения уже упомянутого выше морализирующего подхода к деятельности Ленина, представляется «классической» попытка «доказать» якобы характерную для него с молодых лет «нечеловеческую жестокость», на примере голода 1891 г. продемонстрировать, что Ленин, которому тогда был 21 год, будто бы выступал против кормления голодающих крестьян. В. Водовозов[97], конечно, после смерти Ленина, представил дело так (и некоторые историки приняли это за чистую монету), как будто Ленину были совершенно чужды моральные соображения.[98] Во время голода 1891— 92 гг. Владимир Ильич на самом деле отказался сотрудничать с «представителями образованных классов» в деле «официальной ликвидации» голода, вместо этого он принял участие в деятельности независимых общественных сил. Спустя более 20 лет после этих событий Водовозов, вспоминая разговоры самарской молодежи, писал, что для Владимира Ильича «психологически все эти разговоры о помощи голодающим были не чем иным, как выражением паточной сентиментальности, столь характерной для нашей интеллигенции». По мнению Водовозова, люди интересовали Ленина только с точки зрения их полезности или бесполезности для свержения самодержавия.[99] В Самаре Водовозов, который был на несколько лет старше Ленина, к несчастью для себя вступил с ним в неудачный спор, который, видимо, оставил след в душе мемуариста.[100]

Владимир Ильич считал, что акции, смягчающие угрызения совести, не могут ни вскрыть, ни решить, а, наоборот, способны лишь завуалировать проблему. Конечно, он никогда не сомневался в важности оказания помощи голодающим и подчеркнул это в одной из своих более поздних работ («Проекте программы нашей партии»): «…(3) именно теперь, когда голодание миллионов крестьян становится хроническим, когда правительство, соря миллионами на подарки помещикам и капиталистам, на авантюристскую внешнюю политику, выторговывает гроши от пособий голодающим… социал-демократы нс могут оставаться равнодушными зрителями голодания крестьянства и вымирания его голодной смертью. Насчет необходимости самой широкой помощи голодающим между русскими социал-демократами никогда не было двух мнений».[101] В то время как либералы, пишет В. Логинов, в 1891 г. в Самаре танцевали и устраивали балы и концерты «в пользу голодающих», социал-демократы, в том числе и Ленин, разоблачали это поведение.[102]

В течение некоторого времени после получения диплома, с января 1892 г. по август 1893 г., Владимир Ульянов, не оставляя критики взглядов народничества на теорию и историю экономики, занимался адвокатской практикой.[103] В основном он выигрывал взятые на себя дела. Всего он защитил 24 обвиняемых, одно из этих дел, защита обвиненного в богохульстве портного, получило известность после революции. Во всех случаях ему удавалось добиться смягчения приговоров. Позже он с юмором рассказывал Зиновьеву о своих адвокатских приемах. Однажды он даже за щедрое вознаграждение не согласился защищать богатого купца, в то время как среди клиентов Ульянова было много крестьян, обвинявшихся в краже. Во всяком случае, эти дела расширяли его познания о русской действительности. Защищал он и купцов, больше того, однажды даже мужа, избивавшего свою жену. В последнем случае Владимир в конечном итоге отказался просить о смягчении наказания. К делам своих подзащитных он подходил с принципиальных позиций. Из него не получился бы хороший адвокат, поскольку он руководствовался социальными принципами и соответствующими им нравственными «законами» и уже тогда стремился принимать свои решения с точки зрения интересов жертв экономической эксплуатации, низших слоев населения. В июле 1892 г. он получил разрешение на ведение чужих судебных дел в Самарском суде при сохранении над ним полицейского надзора.[104]

С точки зрения интеллектуального развития Владимира Ульянова было важно то, что его семья имела прочную материальную базу, которая позволяла матери заботиться о всех детях.[105] После смерти мужа М. А. Ульянова получала пенсию в 1200 золотых рублей в год, определенный доход приносило и Кокушкино.[106] Кроме этого, Илья Николаевич оставил после себя 2000 рублей в Симбирском городском банке. Кокушкинское имение было отдано в аренду, не считая получаемых от этого доходов, стоимость унаследованной земли первоначально составляла 3000 рублей. Также Мария Александровна получила определенную сумму в наследство после смерти отца и после смерти его брата, умершего в 1878 г. Конечно, после прекращения адвокатской практики Владимир Ильич не паразитировал на своей семье, как предполагают некоторые современные «исследователи», а «устроился» в качестве независимого интеллигента. Первые публикации не принесли ему много денег, зато за законченную в ссылке книгу «Развитие капитализма в России» он позже получил гонорар около 2000 рублей.[107] Все это не означает, что он смог бы беззаботно жить без постоянной помощи матери. Владимир Ильич никогда не жил на широкую ногу, наоборот, он был очень экономным человеком, с детских лет привыкшим к скромному образу жизни, что доказывается многими письмами, написанными им матери. Наглядным примером может служить следующий отрывок из письма: «Нынче в первый раз в С.-Петербурге вел приходо-расходную книгу, чтобы посмотреть, сколько я в действительности проживаю. Оказалось, что за месяц с 28/VIII по 27/IX израсходовал всего 54 р. 30 коп., не считая платы за вещи (около 10 р.) и расходов по одному судебному делу (тоже около 10 р.)… Правда, из этих 54 р. часть расхода такого, который не каждый месяц повторится (калоши, платье, книги, счеты и т. п.), но и за вычетом его (16 р.) все-таки получается расход чрезмерный… Видимое дело, нерасчетливо жил…».[108]

Летом 1893 г. Владимир Ульянов делал наброски к работе «Кто такие “друзья народа” и как они воюют против социал-демократов?» и параллельно с этим выступал в нелегальных кружках, нападая на народничество, а также делал рефераты о различных произведениях К. Маркса, прежде всего для ссыльных революционеров. В начале года он прочитал рассказ А. П. Чехова «Палата № 6», произведший на него необычайно сильное впечатление. Анна Ильинична вспоминала, что Владимир сказал ей: «Когда я дочитал вчера вечером этот рассказ, мне стало прямо-таки жутко, я не мог оставаться в своей комнате, я встал и вышел. У меня было такое ощущение, точно и я заперт в палате № 6».[109]

Новым поворотом в его жизни стало то, что в августе 1893 г. он покинул Самару и, проездом через Нижний Новгород и Москву, переехал в Петербург. В Петербурге он проводил большую часть своего времени в библиотеках, но вскоре нашел себе серьезное общество в кружке студентов Технологического института. Членами этого марксистского кружка, в который вошел Владимир Ульянов, были революционеры, с которыми была связана практически вся его дальнейшая революционная и политическая деятельность: Г. Б. Красин, С. И. Радченко, Г. М. Кржижановский, В. В. Старков, П. К. Запорожец, А. А. Ванеев, М. А. Сильвин. Первым впечатлением будущих друзей Владимира от встречи с ним была его поразительная эрудиция. Он прекрасно знал экономическую литературу, труды К. Маркса и Ф. Энгельса, большой авторитет придавал ему полемический задор, горячность, страстность и сила убеждения.[110]

В январе 1894 г. Владимир Ильич навестил своих московских родственников и одновременно, по уже сложившейся у него привычке, посетил нелегальные марксистские группы. Его аргументы в споре с народником Воронцовым были с одобрением отмечены даже в донесении агента охранки. Это было первое публичное выступление молодого Ульянова в Москве. Когда он вернулся в Петербург, с ним установили связь и рабочие, теперь уже не только он «приходил к другим», но стали «находить» и его самого.[111] Известность и авторитет Ульянова среди членов революционно настроенных групп быстро росли. В начале февраля он появился и в «салоне» инженера Р. Э. Классона, в котором сходилась для дискуссий марксистская и интересовавшаяся Марксом интеллигенция. Здесь в конце 1894 г. Владимир впервые встретился с Н. К. Крупской, которая позже, во время сибирской ссылки, стала его женой.[112] По воскресеньям он навещал Н. К. Крупскую, которая жила с матерью на Невском проспекте. На квартире Р. Э. Классона Владимир встретился с т. н. легальными марксистами, прежде всего с П. Б. Струве и М. И. Туган-Барановским, с которыми после нескольких лет сотрудничества у него начался долгий спор, потом — политическое противостояние, а еще позже со Струве, который оказался в лагере контрреволюции, на службе у Деникина и Врангеля, — борьба не на жизнь, а на смерть.

Исторический спор между Лениным и Струве[113] был осложнен психологическими мотивами[114], но в 90-е гг. еще казалось, что их отношения развиваются нормально, больше того, в то время они носили даже дружеский характер. Ранее в советской исторической науке дружеская связь между Лениным и Струве отрицалась или замалчивалась.[115] В 1907 г. Ленин упомянул об их первой встрече, снова опубликовав свою критику книги Струве, первоначально являвшуюся рефератом под названием «Отражение марксизма в буржуазной литературе». На обсуждении этого реферата в квартире на берегу Невы собрались социал-демократы, которые — прежде всего группа Мартова и Ленина- год спустя создали революционную организацию «Союз борьбы за освобождение рабочего класса», а также «легальные марксисты», в том числе П. Б. Струве, Потресов и Классон.[116]

Первоначальные дружеские связи между Ульяновым и Струве доказываются тем, что они провели вместе много вечеров, обсуждая в дружеском кругу актуальные экономические и политические вопросы. Таким образом, позднейшее утверждение Струве о возникшей между ними с самого начала «враждебности» не имеет под собой оснований.[117] Владимир Ульянов ценил такие работы Струве, как, например, написанную им программу для I (минского) съезда РСДРП (1898). В этот период времени Струве посылал Владимиру Ильичу множество книг в шушенскую ссылку и организовывал публикацию его работ.[118] Однако несомненно одно. До появления Ульянова Струве считался главным авторитетом среди петербургских марксистов, но Владимир Ильич быстро оттеснил его с пьедестала. Будучи младшим братом того Ульянова, который был казнен за покушение на царя, Владимир Ильич обладал в глазах бунтарской молодежи таким личным авторитетом, которого не могло быть у Струве. К тому же Ульянов яснее излагал свои мысли, был лучшим докладчиком, чем Струве, который и позже, в зрелые годы, не только не мог увлекательно говорить, но был плохим лектором и еще худшим оратором. Наконец, он не мог соперничать с Ульяновым и в отношении организационных способностей. После появления Владимира Ульянова Струве просто перестал быть идеалом студенчества.[119]

Значительную часть лета Владимир провел с семьей под Москвой. Конечно, и это время не прошло без изучения работ К. Маркса и Ф. Энгельса, а кроме этого он работал над подготовкой нового издания «Друзей народа». Эта книга была напечатана и в провинциальных городах и принесла Владимиру Ульянову всероссийскую известность прежде всего в кругах революционной молодежи. Владимир с интересом следил за студенческими волнениями, так, например, в письме от 13 декабря 1894 г. он интересовался у Марии Ильиничны об известной университетской истории с Ключевским, который был освистан студентами, и этот инцидент окончился арестом более пятидесяти студентов и высылкой части из них из Москвы.[120]

В 1895 г. в жизни Владимира Ульянова произошло два важных события. Первым была поездка за границу — в Швейцарию, Германию и Францию. Он покинул Россию 1 мая и вернулся 9 сентября. За время долгой поездки он познакомился с жившими в эмиграции социал-демократами, прежде всего, конечно, с Г. В. Плехановым и членами группы «Освобождение труда». На обратном пути, в Берлине, Ульянов с рекомендательным письмом Плеханова («Рекомендую Вам одного из наших лучших русских друзей…») посетил В. Либкнехта, одного из вождей немецкой социал-демократии. Приехав в Берлин, он, конечно, не позабыл и о библиотеке: «…Берлином пока доволен, — писал он матери. — …Занимаюсь по-прежнему в Königliche Bibliothek, а по вечерам обыкновенно шляюсь по разным местам, изучая берлинские нравы и прислушиваясь к немецкой речи».[121]

Департамент полиции поставил имя Ульянова на первое место в списке лиц, подозреваемых в принадлежности к социал-демократии. Однако, когда Ульянов пересек русскую границу с чемоданом, в двойном дне которого была спрятана нелегальная литература, начальник пограничного отделения доносил, что даже при самом тщательном осмотре багажа не было обнаружено ничего предосудительного.[122] Заграничная поездка не только расширила революционный кругозор Ульянова, но и дала ему возможность установить важные организационные и литературные связи, которые очень пригодятся ему позже.

Другим важным событием, коренным образом изменившим жизнь Ульянова, было то, что в ночь с 8 на 9 декабря Ульянов вместе с его соратниками по «Союзу борьбы за освобождение рабочего класса» был арестован и отправлен в петербургский дом предварительного заключения. Так начались тюремные и ссыльные годы Ульянова. После 14-месячного пребывания в одиночной камере дома предварительного заключения он был приговорен к трем годам сибирской ссылки.[123]


1.3. Характер молодого ленина. Ссылка и эмиграция

Владимир Ильич попал в тюрьму будучи уже марксистом, социал-демократом (в то время эти два слова еще были синонимичны), революционером. Тюремное заключение воспринималось им в качестве естественного атрибута жизни, так сказать, неизбежного этапа на пути к революции… Первичными источниками, свидетельствующими об этом, были письма Ульянова к членам семьи. В ссылке, в тюрьме и в эмиграции переписка становится своего рода формой жизни, единственной возможностью общения с внешним миром. Хотя старшая сестра Владимира А. И. Ульянова-Елизарова в предисловии к публикации в 1931 г. писем Владимира Ильича справедливо подчеркивала, за этими письмами видится «человек дела», уделяющий мало времени личным вопросам,[124] сам жанр переписки служит именно выражению личных чувств. По воле судьбы Ульянов стал активным корреспондентом. Центральной темой его писем обычно были теоретические и научные труды, вообще книги и собственные работы.[125] И, конечно, много внимания уделяется членам семьи, которые делали все возможное для того, чтобы Владимир получал всю ту литературу, которая дозволялась в тюремных условиях. Его письма необычайно интересны и в том смысле, что они помогают раскрыть и понять тайну его личности.[126] Другая, младшая сестра Владимира Ильича, Мария    Ильинична, тоже подчеркивала важное значение семьи в его жизни.[127] Семейным наследием была и его легендарная аккуратность, о которой упоминают все авторы. «Одной из характерных черт Владимира Ильича, — писала М. И. Ульянова, — была большая аккуратность и пунктуальность, а также строгая экономия в расходовании средств вообще, а в частности, лично на себя. Вероятно, эти качества передались Владимиру Ильичу по наследству от матери, на которую он походил во многих чертах характера. А мать наша — по материнской линии — была немка, и указанные черты характера были ей свойственны в большой степени».[128] Более поздний опыт отражен в отзыве В. М. Молотова, который считал, что немецкого в Ленине было мало, «но аккуратность, организованность — чертовская».[129] Эта педантичность, доставшаяся Ленину в наследство по материнской линии, глубоко укоренилась в его характере, не выносившем недоделанной работы. Быть может, именно эта практичность, «организованность» и сыграла роль в том, что Владимир Ильич сохранял способность к творчеству, даже попадая в самые тяжелые условия. Всю жизнь он как бы соревновался со временем, стремясь увидеть конец старой и рождение новой России.

Владимир Ульянов чрезвычайно быстро приспособился к одиночке, к суровым условиям изоляции. Двадцатипятилетний молодой человек сознательно подготовился к возможности тюрьмы и ссылки. Тюремное заключение он воспринял как ситуацию, в которой появляются относительно благоприятные условия для научно-теоретической работы. 12 января 1896 г. он писал из петербургского дома предварительного заключения сестре Анне, которая уже во время процесса своего брата Александра испытала на себе влияние тюремного воздуха: «Все необходимое у меня теперь имеется, и даже сверх необходимого. Здоровье вполне удовлетворительно. Свою минеральную воду я получаю и здесь: мне приносят ее из аптеки в тот же день, как закажу. Сплю я часов по девять в сутки и вижу во сне различные главы будущей своей книги».[130] В этом замечании видны определенная широта натуры, уверенность в себе, способность смотреть на жизнь с юмором, чувство юмора не подводило его и в других случаях.[131] В литературе, посвященной личности Ленина, его описывают жизнерадостным, очень любящим жизнь человеком. Уже в начале жизни в нем проявилась азартность, неспособность заниматься каким-либо делом без увлечения, мимоходом. Все, что было для него важно, он делал азартно. Он был азартным политиком, азартно занимался спортом и азартно спорил, никогда не сдаваясь. Н. Вольский (Валентинов) писал о том, что Ленин не любил бесстрастных, угрюмых людей, зато любил азартных и веселых революционеров. Чаще всего он оказывался в центре общества, так как всегда азартно говорил и умел по-детски смеяться, захлебываясь смехом. Он любил разговаривать с людьми, которые уже завоевали себе авторитет в кругу других людей. Интересно, что, будучи азартным человеком, он все же умел и добродушно признавать свое поражение, хотя проигрывать, естественно, не любил. Он был способен на своего рода самоанализ, поскольку был свободен от всякого тщеславия и просто не имел привычки говорить о себе.[132] Он понимал юмор и умел смеяться и над самим собой.[133]

Уверенность в себе, в своих силах отчасти происходила от того, что в годы учебы он всегда был лучшим или одним из лучших учеников, обладал исключительным талантом анализа и синтеза, замечательная память буквально предопределяла его выдающуюся роль в науке или политике. Владимир Ильич не был боязливым и совершенно не был застенчивым человеком в повседневном значении этого слова. Он был способен естественно и свободно вести себя с любым человеком, ничто не было ему более чуждо, чем притворство, лицемерие и стыдливость. Он одинаково беседовал как с министрами, так и с рабочими, для него важна была лишь тема, политическое или теоретическое значение разговора. В то же время вера в себя дополнялась у него скромностью, характерные примеры которой можно найти в документах и воспоминаниях.[134] В характере молодого Ульянова интересно переплелись «жесткие» и «мягкие» черты. Буквально с детских лет он был способен дойти почти до рукопашной схватки даже в споре с близкими людьми, но в то же время в случае необходимости всегда был готов прийти к ним на помощь. Эти черты его характера особенно отчетливо проявлялись в «замкнутых» коллективах, например в ссылке и эмиграции, которые обильно выпали на его долю с 1897 по 1917 гг.

По словам старшей сестры, заметной чертой характера Владимира Ильича была «прочность его привязанностей…, длительное, ровное отношение к одним и тем же людям в течение долгих лет. Правда, это были близкие родные, но прочность симпатий, ровность и устойчивость характера из этих писем тем не менее вычерчиваются».[135] В то же время у него было мало близких друзей, с которыми он был бы на «ты». К их числу принадлежали Ю. О. Мартов, Г. М. Кржижановский и П. Н. Лепешинский, кроме них он не был на «ты» практически ни с кем. Что касается женщин, то Ленин вступил в близкие отношения с Инессой Арманд. Позже его ближайшими политическими «учениками» стали Л. Б. Каменев и Г. Е. Зиновьев. Мартов представлял собой совершенно «особый» случай. Ульянова привлекала красочная, вибрирующая личность Юлия Цедербаума (Мартова), его интеллигентность.

В письмах, написанных в годы ссылки, Ульянов часто вспоминал своего друга.[136] Общеизвестно, что он с беспокойством интересовался здоровьем Мартова даже в 1922 г., когда они уже в течение двух десятилетий были непримиримыми политическими противниками.[137] В определенном смысле, возможно и под влиянием казни старшего брата, Владимир Ильич стал замкнутым человеком. Но он любил одиночество, чтение и в детские годы, что не мешело ему стать любящим общество человеком. Он всего лишь старался контролировать свою личную жизнь и не желал ни с кем обсуждать ее подробностей. Н. К. Крупская отметила, что «Владимир Ильич ничего так не презирал, как всяческие пересуды, вмешательство в чужую личную жизнь. Он считал такое вмешательство недопустимым». Он был самокритичен, но мучительное самокопание ненавидел.[138]

По поводу характера Владимира Ильича Анна Ильинична однажды заметила, что, хотя у него был темперамент, в котором смешивались черты сангвиника и холерика, он уже в детстве был «разумным мальчиком». К своему тюремному опыту он также отнесся настолько рационально и прагматично, что несколько лет спустя, уже будучи в ссылке, «поучал» попавшего в тюрьму младшего брата, как можно избежать полного физического истощения и болезней. Среди советов, данных Дмитрию в письме Владимира к матери от 7 февраля 1898 г., можно прочитать следующее: «Нехорошо это, что у него уже за 2 с половиной месяца одутловатость какая-то успела появиться. Во-первых, соблюдает ли он диету в тюрьме? Поди нет. А там, по-моему, это необходимо. А во-вторых, занимается ли гимнастикой? Тоже, вероятно, нет. Тоже необходимо. Я по крайней мере по своему опыту скажу, что с большим удовольствием и пользой занимался каждый день на сон грядущий гимнастикой. Разомнешься, бывало, так, что согреешься даже в самые сильные холода, когда камера выстыла вся, и спишь после того куда лучше. Могу порекомендовать ему и довольно удобный гимнастический прием (хотя и смехотворный) — 50 земных поклонов. Я себе как раз такой урок назначал — и не смущался тем, что надзиратель, подсматривая в окошечко, диву дается, откуда это вдруг такая набожность в человеке, который ни разу не пожелал побывать в предварилкинской церкви!»[139] Даже под влиянием казни старшего брата Владимир не превратился в «одержимого» бунтаря. В его мышлении совершенно не было места для мистики. Полицейские преследования не деформировали его личности, он воспринимал их как плохую погоду. Эту уравновешенность он сохранил и в тюрьме.

Ульянов покинул тюрьму 14 февраля 1897 г. и вскоре отправился в путь в далекую Сибирь. Путешествие в Шушенское, место его ссылки, длилось несколько недель. Никаких серьезных жалоб не возникло, больше того, он был очень доволен местом ссылки.[140] 2 марта 1897 г., отдыхая по дороге к месту назначения на железнодорожной станции «Обь», Владимир Ильич пожаловался матери на дороговизну «частной» поездки[141] в Восточную Сибирь: «Ехать все еще остается двое суток. Я переехал сейчас на лошадях через Обь и взял уже билеты до Красноярска…Мне пришлось отдать 10 р. билет + 5 р. багаж за какие-нибудь 700 верст!!.. Теперь же неопределенности гораздо менее, — завершает он свое письмо, — и поэтому я чувствую себя хорошо».[142] Приблизительно через неделю он писал М. И. Ульяновой (Маняше) из Красноярска, что «попал-таки в здешнюю знаменитую библиотеку Юдина», который радушно его встретил. «Читал в газетах, что с весны будут ходить скорые поезда сюда: 8 суток от Парижа до Красноярска, значит, от Москвы около 6 суток. Вот тогда переписываться будет много удобнее».[143]

При изучении писем Ульянова, написанных в это время, однозначно выясняется, что в центре его интересов тогда находились новые места, новые люди, по-прежнему семья и, конечно, книги, главным образом по истории, экономике и статистике. После многих недель пути, приближаясь к месту ссылки, он писал семье: «Я — в село Шушенское… Это — большое село (более полутора тысяч жителей), с волостным правлением, квартирой земского заседателя (чин, соответствующий нашему становому, но с более обширными полномочиями), школой и т. д. Лежит оно на правом берегу Енисея, в 56 верстах к югу от Минусинска». До Минусинска придется ехать пароходом. Друзей Ульянова, Кржижановского с Базилем отправили в другой населенный пункт, в село Тесинское. В другом отношении позже он еще обрадуется тому, что оказался вдалеке от других ссыльных. Окрестности Красноярска напомнили Владимиру Ильичу «не то Жигули, не то виды Швейцарии», и в том же письме он с радостью сообщает семье, что сумел достать книги по статистике для занятий. Далее он шутливо предложил брату Дмитрию приехать в Шушенское, где можно будет вместе поохотиться, «если только Сибири удастся сделать из меня охотника».[144]

Почти в каждом письме Владимир Ильич оповещает родных об интересных прочитанных книгах или о том, какие книги ему непременно нужны. Например, 10 декабря 1897 г. он писал Анюте из Шушенского в Москву: «Читаю я сейчас Labriola, Essais sur la conception materialiste de Vhistoire. Чрезвычайно дельная и интересная вещь… Разумеется, годна для перевода лишь 2-я часть, да и та не целиком… Но выпуски… не отнимут значения у этой чрезвычайно умной защиты «нашей доктрины” (выражение Лабриола)».[145] Конечно, Владимир Ильич старается здесь обмануть цензуру, на самом деле речь идет о защите марксизма. Знакомство с этой книгой пригодилось Ульянову при написании статьи против народнических «бюрократических и фискальных утопий», которая была опубликована год спустя в одном из петербургских сборников.[146]

Уже в самом первом письме из Шушенского (18 мая 1897 г.) Ульянов писал матери и сестре Марии о «художественных красотах» сельских окрестностей, где, «видимо, недурная охота».[147] В его письмах все чаще появляется имя любимой девушки, Надежды Константиновны Крупской, которую арестовали по тому же делу, что и Ульянова, но гораздо позже, 12 августа 1896 г. В письмах из Шуши от 10 и 21 декабря, адресованных матери, Маняше и Анюте, Владимир Ильич, интересуясь возможностью достать книги Сен-Симона, Маркса и Энгельса, сообщил родным, что Надежда Константиновна, может быть, вскоре приедет к нему, так как она попросила заменить ей ссылку в северные губернии на Минусинский округ.[148]

Наконец, в письме от 10 мая 1898 г. он известил мать о прибытии Надежды Константиновны: «Приехали ко мне наконец, дорогая мамочка, и гости. Приехали они седьмого мая вечером, и как раз ухитрился я именно в этот день уехать на охоту, так что они меня не застали дома… Про меня же Елизавета Васильевна сказала: «Эк Вас разнесло!” — отзыв, как видишь, такой, что лучше и не надо!» Сразу же начались и приготовления к свадьбе, поскольку немедленная свадьба была условием данного Н. К. Крупской разрешения отбывать ссылку в Шушенском. Владимир Ильич хотел, чтобы все семья приехала к нему в Сибирь, но это была скорее романтическая мечта: «Да, Анюта спрашивала меня, кого я приглашаю на свадьбу: приглашаю всех вас, только не знаю уж, не по телеграфу ли лучше послать приглашение!! Н.К., как ты знаешь, поставили трагикомическое условие: если не вступит немедленно (sic!) в брак, то назад в Уфу. Я вовсе не расположен допускать сие, и потому мы уже начинаем «хлопоты”…, чтобы успеть обвенчаться до поста (до петровок)… Приглашаю тесинцев (они уже пишут, что ведь свидетелей-то мне надо) — надеюсь, что их пустят».[149] Последнее предложение — указание на уже, можно сказать, старых ссыльных друзей. Из следующего письма, помеченного 7 июня, выясняется, что из-за бюрократических препятствий свадьба откладывается до июля. (Она состоялась 10 июля в шушенской церкви). Владимир Ильич попробовал уговорить мать приехать к нему, но предупредил ее: мать Н. К. Крупской опасается, что многодневная поездка будет чересчур утомительна.[150] В конце концов Марии Александровне было тогда уже 63 года.

В переписке Ульянова даже бытовые проблемы оказываются связаны друг с другом. Поднимая тот или иной вопрос, описывая матери или сестрам свои повседневные заботы, он умел одновременно многое сказать об атмосфере и обычаях того времени. Найдя подходящего собеседника, Ульянов мог обмениваться мыслями по любым жизненным проблемам. Это была странная способность, которая, однако, свидетельствовала о том, что для него было характерно свободное, не обремененное никакими «комплексами» духовное общение. Его интересовали «все мелочи жизни» от жалования домашней прислуги в Швейцарии до жилищных условий, от охоты до привычек друзей.[151]

По свидетельству мемуаристов, самой большой трудностью в жизни ссыльных была монотонность жизни. Стараясь преодолеть ее, Ульянов завел себе собаку.[152] Общеизвестно, что он очень любил и кошек, это запечатлено на фотографии и даже на карикатуре. Это было частью его любви к природе. Монотонность жизни нарушалась и игрой в шахматы, Ульянов с увлечением писал о любимой игре. В декабрьских письмах 1898 г. из Шушенского и Минусинска он и Н. К. Крупская сообщили находившейся в Подольске матери и всей семье о том, что на новогодние праздники в Минусинске собралась большая компания.[153] Ульянов любил петь, главным образом революционные песни, но и оперные арии, хотя у него, в отличие от Кржижановского, не было хорошего слуха. Конечно, в письмах встречаются и известия о грустных событиях, по всей вероятности, больше всего огорчений доставил случай, произошедший с Н. Е. Федосеевым. Владимир Ильич не случайно жил в «Шуше» без товарищей, только с женой и тещей. Он не переносил долгого вынужденного пребывания в компании интеллигентов. У него и в этом случае не было предрассудков, однако он не любил постоянных «разговоров по душам». Понятие «интеллигент» является здесь синонимом излишней сентиментальности, рисовки, зависти по отношению к товарищам, гнусной клеветы на «конкурентов». Судьба Федосеева полностью подтвердила осторожность Ульянова, оберегавшего неприкосновенность своей личной жизни. Как он сообщил семье через Анюту, его старейшего товарища оклеветали (утверждали, что он присвоил деньги ссыльных): «Н.Е.Ф. мне не пишет, не отвечает даже, хотя я послал ему 2 письма… Об «истории” в Верхоленске я слыхал: отвратительный нашелся какой-то скандалист, напавший на Н.Е. Нет, уж лучше не желай мне товарищей в Шушу из интеллигентов! С приездом Н.К. и то целая колония будет».[154] В письме А. И. Ульяновой-Елизаровой от 15 июля 1898 г. Владимир Ильич сообщал о самоубийстве Н. Е. Федосеева: «О Н.Е. получил вчера письмо доктора. Н.Е. покончил с собой выстрелом из револьвера. 23.VI его похоронили. Оставил письмо Глебу и ему же рукописи, а мне, дескать, велел передать, что умирает «с полной беззаветной верой в жизнь, а не от разочарования”».[155] Несколько недель спустя Владимир Ильич снова вернулся к этому потрясшему его случаю, отметив его «объективные» причины: «Хуже всего в ссылке эти «ссыльные истории”, но я никогда не думал, чтобы они могли доходить до таких размеров! Клеветник давно был открыто и решительно осужден всеми товарищами, и я никак не думал, что Н.Е. (обладавший некоторым опытом по части ссыльных историй) берет все это так ужасно близко к сердцу». Позже он особо известил семью о начавшемся среди ссыльных сборе средств на памятник Н.Е. Федосееву.[156] Считая личную жизнь святой и неприкосновенной, Ульянов тем не менее никогда не проявлял симпатии к тем революционерам, которые примкнули к революционному движению, руководствуясь стремлением к неограниченной свободе личности. Свобода личности рассматривалась им в контексте принадлежности к какому-либо «коллективу» (партии, организации, движению). По его мнению, дисциплина («подчинение меньшинства большинству»), чувство солидарности также принадлежат, точнее должны принадлежать, к внутренней сущности личности.

С приближением конца срока ссылки снова возникла печальная возможность разлуки молодоженов, поскольку срок ссылки Надежды Константиновны еще не истек. Молодые супруги жили хорошо, значительную роль в этом сыграла помощь тещи, которая взяла на себя заботы по ведению домашнего хозяйства. Обычно в литературе подчеркивается, что Надежда Константиновна было плохой хозяйкой. Не любила готовить, заниматься домашними делами, вела образ жизни, типичный для интеллигенции. Если Елизавета Васильевна не могла помочь, Владимиру Ильичу приходилось самому пришивать оторвавшиеся пуговицы. Позже, в эмиграции, Надежда Константиновна тоже не проявляла большого желания устраивать «приемы» и вообще вести «светскую» жизнь. Однако все это верно лишь наполовину, поскольку Надежда Константиновна хотя и не любила работы по хозяйству, но уже с молодых лет многое делала сама. Например, в письме М. И. Ульяновой от 11 сентября 1898 г. она писала, что муж уехал на неделю в Красноярск. «За Володино отсутствие я собираюсь: 1) произвести окончательный ремонт его костюмов, 2) выучиться читать по-английски…». По правде говоря, Владимир Ильич и сам не требовал от жены больших талантов в хозяйственных делах, ему нужна была жена, разбирающаяся в идейных и организационных вопросах.[157] По чисто материальным побуждениям они вместе перевели книгу Сиднея и Беатрисы Вебб «Теория и практика английского тред-юнионизма». Владимир Ильич не любил заниматься такой работой, потому что она отвлекала его от публикации экономических и политических статей. До конца жизни Владимир Ильич и Надежда Константиновна относились друг к другу с большим вниманием, которое сохранилось и тогда, когда нежные чувства связывали Ленина с Инессой Арманд, о чем пойдет речь ниже. Кроме любви супругов связывало общее дело, прочность общих интересов, это выковало у них чувство солидарности, которое особенно проявлялось, например, во время болезней. Поначалу Владимир Ильич болел редко, он был невысоким, крепким молодым человеком спортивного телосложения. Надежда была очень красивой девушкой, но в результате расстройства функции щитовидной железы (Базедова болезнь) с молодых лет и до конца жизни страдала тяжелым заболеванием глаз. Она одевалась просто и чисто, избегала вызывающей моды.

Когда в феврале 1900 г. истек срок ссылки, Ульянов безуспешно обратился с прошением, подписанным им как «потомственным дворянином», о разрешении жене отбывать оставшиеся месяцы ссылки вместе с ним в Пскове, а не в Уфимской губернии.[158] По дороге в Псков, назначенный ему в качестве места жительства, он наконец-то встретился с семьей.

Частые провалы российских социал-демократов побудили уже тридцатилетнего революционера попытаться сплотить социал-демократические течений из эмиграции, для начала вокруг какого-либо печатного органа (хотя формально РСДРП существовала уже с 1898 г.). Принципиальное руководство должно было осуществляться Г. В. Плехановым, стоявшим во главе группы «Освобождение труда». Для реализации этого плана Ульянов, Мартов и Потресов выехали за границу. Власти могли только радоваться этому событию, которое освобождало их от забот по наблюдению за уехавшими в России, однако по дороге из Пскова в Петербург Ульянов и Мартов были арестованы на три недели. Основание газеты требовало огромной кропотливой организаторской работы. Ей, в основном, и посвящены письма Ульянова в первые месяцы после окончания ссылки. Однако в то же время он с радостью сообщил матери о скором приезде Нади и о своих первых благоприятных впечатлениях от культурной жизни Мюнхена, а также интересовался культурными событиями в Москве.[159]

Несмотря на свой «интеллигентный» язык, «Искра» стала серьезной газетой, пользовавшейся влиянием среди российских революционеров, и сыграла важную роль на II съезде партии, который вызвал решающий перелом и в жизни Ленина.[160] О том, что период «Искры» привел к крупным переменам в жизни Ульянова, свидетельствует такой личный момент, как перемена имени. Между 22 мая и 1 июня 1901 г. в типографию нелегальной «Искры» поступило местное письмо, содержавшее опубликованные позже материалы. Под письмом стояла никому тогда не известная фамилия — Ленин. Вслед за этим письмом он подписал новым псевдонимом 24 мая 1901 г. письмо Г. Д. Лейтейзену и два письма — 21 октября и 11 ноября 1901 г. — Г. В. Плеханову. Однако настоящую известность псевдоним Ленин получил тогда, когда во № 2–3 журнала «Заря» (который вышел 8 или 9 декабря 1901 г. в Штутгарте) были опубликованы три статьи Владимира Ильича («Гонители земства и Аннибалы либерализма», «Внутреннее обозрение» и «Г. г. критики в аграрном вопросе. Очерк первый»),[161] третья из которых была подписана новым псевдонимом Н. Ленин. До сих пор самые старательные попытки выяснить его происхождение оказались безуспешными.[162] Даже Н. К. Крупская утверждала, что не знает, откуда произошел этот псевдоним. Хотя Ульянов использовал за свою жизнь более 150 псевдонимов, сохранился именно этот. Л. Д. Троцкий также стал известен под именем, заимствованным им у тюремного надзирателя, хотя во времена «Искры» и он пользовался несколькими псевдонимами, самым известным из которых, пожалуй, было вымышленное имя Перо. Псевдонимами были и такие имена, как Каменев, Зиновьев или Сталин.

На смену медленной, размеренной жизни ссыльного пришли кипучие, увлекательные эмигрантские будни профессионального революционера, сосредоточенные вокруг библиотек крупных городов, работы по организации партии, а также связанными с ней встречами, собраниями и конференциями. Привыкание к эмигрантской жизни с ее частыми переселениями и поездками по партийным и политическим делам всегда несло в себе элемент неопределенности для молодой супружеской пары. В 1902 г. из-за слежки полиции редакции «Искры» пришлось переехать сначала из Швейцарии в Мюнхен (с Потресовым и Верой Засулич), а потом из Мюнхена в Лондон. Письма Ленина свидетельствуют, что в это время его очень занимало сопоставление особенностей развития городов и аграрного развития в Западной Европе и в России, но его внимание привлекали и интересные бытовые различия.[163] Интерес Ленина к этим вопросам сохранился и во время второй эмиграции и был неотделим от определенных эмоциональных мотивов. Хотя Ленин и не был сентиментальным человеком, им часто овладевала тоска по родине, что также хорошо видно по его переписке с семьей.[164] Но в общем покой был Ленину обеспечен, он старался жить тихо, скромно, но не без развлечений, среди которых были театр, музыка и, в первую очередь, библиотека.[165] Однако это относительное спокойствие продолжалось только до II съезда партии в 1903 г. и ее раскола на большевиков и меньшевиков. На партийное строительство, на создание нелегальной партии профессиональных революционеров была направлена и литературная деятельность Ленина (см. известную книгу «Что делать?», на которой я подробнее остановлюсь в третьей главе). После съезда, под влиянием острых дискуссий и партийного раскола, Ленин почувствовал сильное утомление, что бывало с ним и позже после крупных споров. Например, гораздо позже, в марте 1912 г., когда после январской партийной конференции, на которой был избран первый большевистский ЦК, снова разгорелась фракционная борьба, он жаловался сестре: «Впрочем, среди наших идет здесь грызня и поливание грязью, какой давно не было, да едва ли когда и было. Все группы, подгруппы ополчились против последней конференции и ее устроителей, так что дело буквально до драки доходило на здешних собраниях. Словом, так мало здесь не только интересного, но и вообще хорошего, что не стоит и писать».[166] Ленин не мог участвовать в политической, партийной борьбе «вполсилы», политика была для него страстью, как и все, за что он брался. Если дело переставало его увлекать, он просто оставлял его. Даже грибы он собирал «с азартом».[167] Ленин увлеченно спорил и почти всегда «перегружал» изложение своей точки зрения, прибавляя к нему определения и метафоры, разящие взгляды противника, подчеркивающие слабые места его аргументации. Выражения «дурак», «идиот», «кретин», «ублюдок» встречаются в «Полном собрании сочинений» Ленина не менее ста раз.[168] Во многих источниках, мемуарах говорится о том, что под влиянием резких споров Ленин иногда почти впадал в экстаз, в определенном смысле «выходил из себя», о чем упоминала и Анна Ильинична.

Многие, совершая серьезную ошибку, неправильно понимают природу влияния, которое оказывал Ленин на людей. Его поведение, выступления в дискуссиях и партийной борьбе они объясняют своего рода маниакальным стремлением захватить или удержать власть, а также другими причинами такого рода. Конечно, властные мотивы неизбежно присутствуют в любой серьезной политической дискуссии. Однако в случае Ленина мелочные властные соображения ни в коем случае не могут считаться решающими. Он руководствовался страстной убежденностью. Этот маленький человек был харизматической личностью. После смерти Ленина даже его бывший друг и соратник по социал-демократическому движению Потресов, уже будучи его заклятым врагом, признал его «гипнотическое» воздействие на людей. Мнение Потресова противостоит таким искаженным представлениям о Ленине, которые были характерны, например, для Струве, считавшего Ленина «человеконенавистником», для которого ценность человека определялась сиюминутными политическими целями. Струве считал, что Ленин презирал людей, был холоден и жесток и обладал «неукротимым властолюбием», одним словом, Струве попытался задним числом отомстить своему бывшему сопернику, представив его злобствующим человеком, лишенным духа компромисса.[169] Из часто цитируемых воспоминаний Потресова, однако, вырисовывается отнюдь не образ холодного и расчетливого политика. Говоря о воздействии Ленина на людей, Потресов также подчеркивает важность убежденности и внутренней веры: «Ни Плеханов, ни Мартов, ни кто-либо другой не обладали секретом излучавшегося Лениным прямо-таки гипнотического воздействия на людей, я бы сказал, господства над ними. Плеханова- почитали, Мартова — любили. Но только за Лениным беспрекословно шли, как за единственным, бесспорным вождем. Ибо только Ленин представлял собою, в особенности в России, редкостное явление человека железной воли, неукротимой энергии, сливающего фанатичную веру в движение, в дело, с не меньшей верой в себя. Эта своего рода волевая избранность Ленина производила когда-то и на меня впечатление».[170] В 1907 г. примерно такое же наблюдение сделала и Роза Люксембург. По воспоминаниям Клары Цеткин, на одной международной конференции «Роза Люксембург, отличавшаяся метким глазом художника, подмечавшим всё характерное, указала мне тогда на Ленина со словами: “Взгляни хорошенько на этого человека. Это — Ленин. Обрати внимание на его упрямый, своевольный череп. Настоящий русский крестьянский череп с несколькими немного азиатскими чертами. Этот череп хочет свалить стены. Может быть, он будет разбит, но никогда не уступит”».[171]

После больших, утомительных дискуссий Ленин нуждался в длительном отдыхе, прогулках, обособлении от внешнего мира. Но, быстро восстановив силы, он продолжал борьбу с прежней энергией. После съезда, на котором произошел разрыв с прежними друзьями, Ленин остался в одиночестве. Даже Г. В. Плеханов, в которого Ленин был буквально «влюблен» несколько лет назад,[172] в 1904 г. встал на сторону меньшевиков. В Плеханове, своем «великом учителе», Ленин разочаровался не в первый и не в последний раз. В период создания «Искры» его удивило и эмоционально отдалило от Плеханова барское поведение и властность последнего. В то же время, под влиянием встреч с Плехановым Ленин говорил о его «сильнейшем уме», который ощущается «как физическая сила». Ленин крайне болезненно переживал разрыв с Плехановым. Несмотря ни на что, он уважал Плеханова и Мартова и после их смерти. Утверждение, что Ленин был «холодным и расчетливым» человеком или «маниакальным раскольником», противоречит известным нам историческим данным.[173] Однако Ленин, несомненно, был человеком, не сходившим с революционного пути, каким он представлял его в соответствии со своими убеждениями. После ухода Ленина из «Искры» большевики в 1904 г. создали газету «Вперед», а в 1905 г. — «Новую жизнь», которые пользовались популярностью в российских социал-демократических организациях.

1904 год стал черным годом в истории семьи Ульяновых: проживавшая в Киеве Мария Александровна практически осталась в одиночестве, так как все трое живших с ней детей были арестованы.


1.4. Революция и вторая эмиграция

Революция открыла новую страницу и в жизни Владимира Ильича. Она стала для него репетицией точно так же, как он позже неоднократно называл 1905 год репетицией 1917 года. Ленин расширил свои связи. Он, например, завязал дружбу с присоединившимся к большевикам А. А. Богдановым, который за несколько лет до этого привлек к себе внимание как философ и экономист. Углубились и связи Ленина с Горьким[174] и Луначарским, если упомянуть только о наиболее известных интеллигентах, имена которых сохранились в памяти лучше, чем, например, имя рано умершего И. В. Бабушкина, с которым Ленин еще в 90-е гг. вместе работал в петербургских кружках. Итак, после начала революции 1905 г. жизнь Ленина забурлила, весна «промчалась» в подготовке и проведении III съезда партии, на котором Ленин впервые поставил во всей полноте проблему вооруженного восстания. Предварительно он долго изучал весь комплекс связанных с ней теоретических и практических вопросов.[175] Узнав о начале революции, Ленин не вернулся тотчас в Россию (о причинах этого можно только гадать, быть может, он почувствовал, что это еще не «его» революция?), но вел огромную литературную работу, его статьи одна за другой публиковались в России. 2 ноября, после обнародования царского манифеста 17 октября, отразившего определенную «либерализацию» самодержавия, Ленин выехал из Женевы через Стокгольм в Россию, в Петербург, куда 10 дней спустя за ним последовала и его жена. Времени на личную жизнь было мало, поскольку в Петербурге Ленин погрузился в редакторскую и организационную работу. Некоторое время Ленин и Крупская жили на Невском проспекте,[176] им приходилось постоянно менять место жительства, проявляя осторожность в условиях нелегальной деятельности. В середине ноября Ленин через М. Н. Лядового обратился к руководителям немецких социал-демократов, К. Каутскому, Р. Люксембург, К. Либкнехту, с просьбой принять участие в газете «Новая жизнь».[177] Между тем Ленин и Крупская, естественно, продолжали оставаться на нелегальном положении. 23 ноября Петербургский цензурный комитет принял решение о привлечении к судебной ответственности редактора-издателя газеты «Новая жизнь» Н. М. Минского за напечатание в номере газеты от 23 ноября статьи Ленина «Умирающее самодержавие и новые органы народной власти».

Конец 1905 — начало 1906 г. оказались периодом революционного подъема и быстрого упадка. Декабрьское вооруженное восстание в Москве, с одной стороны, открыло новые перспективы для осмысления происходящего, но, с другой стороны, привело к быстрому сужению возможностей практических действий. Почти одновременно с подавлением восстания был отдан приказ об аресте Ленина за брошюру «Задачи русских социал-демократов», а позже и за другие его работы, которые конфисковывались полицией при производимых во многих городах арестах. В начале января 1906 г. Владимир Ильич прибыл из Петербурга в Москву для непосредственного ознакомления с последствиями вооруженного восстания и совещания с представителями местных большевистских организаций, а 23 января встретился с Горьким в Гельсингфорсе, на квартире В. М. Смирнова.[178] Об этой встрече стоит упомянуть потому, что «рабочий писатель» с течением времени занял важное место в жизни Ленина, поскольку олицетворял его главную связь с революционной литературой, новым русским искусством.

Власти одну за другой конфисковывали статьи и брошюры Ленина. В феврале полиция начала разыскивать его и в Финляндии, в то время как он вел активнейшую партийную работу в Петербурге, выступая на десятках партийных собраний. Переселившись в Куоккала, он часто приезжал оттуда в Петербург. В первой половине марта Ленин вернулся в Москву, затем принял участие в подготовке IV съезда партии и в начале апреля прибыл в Стокгольм, на место проведения «объединительного» съезда, который привел не к объединению партии, а, скорее, к еще большему разъединению.

День 9 мая 1906 г., несомненно, стал своего рода поворотным пунктом в деятельности Ленина. Ему впервые представилась возможность выступить на настоящем массовом собрании в присутствии трех тысяч человек, в том числе множества рабочих, и к тому же в Петербурге (в Народном доме Паниной). Поначалу председатель митинга затруднился предоставить слово какому-то совершенно неизвестному человеку, но, узнав, что речь идет о виднейшем руководителе большевиков, он в конце концов согласился. Это было единственное выступление Ленина на массовом митинге до 1917 г. Крупская волновалась вместе с ним, стоя в толпе.[179] «Неизвестный» оратор, выступавший под псевдонимом Карпов, побледнев, поднялся на трибуну и заговорил, волнуясь, слегка картавя и «много двигаясь». Благодаря большой силе убеждения он дебютировал успешно, удачно разоблачил политику либералов, которые не только не стояли на стороне революции, но и сотрудничали с правительством, а также заклеймил «царских палачей», расправившихся с участниками революционного движения. Вообще, Ленин говорил увлеченно, жестикулируя, буквально всем телом передавая содержание своей речи. Он верил в то, что говорил, проникался значением своих слов, любил, когда его слушают, не прерывая вставными вопросами, правда, и сам он охотно слушал своих оппонентов. Во время речи или беседы он был всегда готов к реплике, непрерывно двигался, делал шаги вперед и назад, иногда совсем близко придвигался к собеседнику. Если он обращался к массам, то смотрел несколько поверх, видимо для того, чтобы его не отвлекали замечания или выражения лиц слушателей.[180] Все это подтверждается и киноматериалами того времени. Из Ленина не получился великий оратор, но он умел передавать другим свою внутреннюю веру.

В июле Ленин отдыхал у матери в пригороде Петербурга Саблино, но отдых был прерван роспуском I Государственной думы. Летом в Куоккала он встречался с людьми, которые сыграют важную роль в будущем, Р. Люксембург, Ф. Э. Дзержинским, В. Д. Бонч-Бруевичем, а в свободное время читал книгу А. А. Богданова «Эмпириомонизм», подаренную ему автором, с которым он вскоре «съедется» в Куоккала по дороге во вторую эмиграцию.[181] (Уже тогда закладывались основы т. н. левого большевизма. В январе 1906 г. Ленин еще призывал к бойкоту Государственной думы, но позже переменил это мнение, вызвав гнев многих своих товарищей).

У Ленина, выполнявшего громадную литературную и организационную работу, редко было время для отдыха. В конце апреля 1907 г. он освободился от давления российских забот и выехал в Лондон, естественно, по партийным делам (на V съезд РСДРП). По дороге он остановился в Берлине, где встретился с Р. Люксембург, К. Каутским и М. Горьким. Вместе с Горьким он отправился на лондонский съезд, прочитав рукопись повести «Мать», которая углубила его дружеские чувства по отношению к писателю. В Лондоне Ленин позаботился об устройстве Горького и, вопреки намерениям меньшевиков, добился того, чтобы Горький был приглашен на съезд «с совещательным голосом».[182]

В июне департамент полиции возбудил вопрос о выдаче Ленина из Финляндии. Приняв в июле-августе участие в работе Международного социалистического конгресса в Штутгарте, Ленин в разговоре с Луначарским говорил о том, что в России на 3–4 года установится реакция, поэтому он намеревается жить в Финляндии, вблизи Петербурга. Он предложил Луначарскому стать постоянным сотрудником Центрального Органа, газеты «Пролетарий».[183] Последующий период будет сильно отягощен организационными и финансовыми спорами, связанными с этой газетой, однако в конце 1907 г. эти конфликты еще не предвиделись, все силы затрачивались на подготовку новой эмиграции.

Усиливающиеся преследования царской полиции заставили Ленина окончательно покинуть Россию. Его произведения конфисковывались и уничтожались по всей стране, а сам он вместе с А. А. Богдановым и И. Ф. Дубровинским 8 декабря получил от Большевистского центра поручение выехать за границу и организовать там издание «Пролетария».[184] Отъезд в Швецию стал дерзким, опасным для жизни, наполненным приключениями предприятием, в ходе которого Ленин в сопровождении финских крестьян перебрался по едва замерзшему льду пролива на остров Нагу (Науво). На этот раз ему повезло. 3 января 1908 г. по новому стилю Ленин и Крупская выехали из Стокгольма и 7 января прибыли в Женеву.[185]

Началась вторая эмиграция, которая оказалась гораздо более гнетущей, чем первая. Конечно, многое можно было предвидеть уже после победы контрреволюции в 1907 г. Сестра Владимира Ильича в своей биографии Ленина так описывала эту эпоху: «Эта вторая эмиграция после освобождения 1905–1906 годов была труднее первой. Утомление и пассивность владели широкими слоями молодежи, рабочих и интеллигенции. Место общественных проблем занимали личные: секс, мистицизм, уход в религию».[186] Все больше соратников Владимира Ильича по партии отворачивались от политики, его энергия уходила на необычайно острые и горячие споры с лучшими товарищами. В то же время философские и организационные дискуссии, полемика по экономическим, а после смерти Л. Н. Толстого и по литературным вопросам шлифовали способности Ленина как политика, формировали его облик мыслителя.

Тяжелейшим временем в жизни Ленина и его семьи был период Первой мировой войны, в военные годы их быт был обременен материальными трудностями. Однако в этот период на долю Ленина выпало и немало хороших впечатлений и успехов. Эмоциональным даром на всю жизнь оказалась его дружеская, более того, любовная связь с Инессой Арманд.[187] Эта связь, несомненно, оказала положительное влияние на политическую деятельность Ленина. Летом 1911 г. в Лонжюмо под Парижем он организовал партийную школу для рабочих, приехавших из России, и в то же время прилагал огромные усилия для создания легальных и нелегальных печатных органов для рабочих. В 1912 г. Ленин был избран в Международное социалистическое бюро. В мае того же года вышел первый номер основанной им большевистской газеты «Правда», а еще раньше, в январе, в Праге был организован самостоятельный большевистский Центральный Комитет РСДРП. В Европе имя Ленина стало известно многим как имя одного из главных организаторов международного антивоенного движения. Результаты международного значения были получены им и в ходе его теоретической деятельности. До сих пор идут споры о его взглядах на историческое развитие России, на структуру и неравномерное развитие мировой системы капитализма, о его теории империализма и философских соображениях, высказанных в защиту марксистской диалектики против неокантианского махизма.

Эта гнетущая эпоха непосредственно подготовила «главное дело» Ленина, ту роль, которую он сыграл в революции 1917 г. и создании СССР. В этот период его жизни общее настроение в значительной степени зависело от хода фракционной борьбы, которая, повторяю, требовала от него крайнего нервного напряжения; к счастью, в этом отношении он мог всегда рассчитывать на поддержку Надежды Константиновны. Видимо, Ленина угнетало чувство политического одиночества, ведь уже в 1908 г. и в его фракции обострились споры и распри, которые, вопреки предположению некоторых современных авторов, имели отнюдь не малое политическое, организационное и теоретическое значение. Но в этом читателя должны убедить следующие главы книги. Вряд ли будет большим преувеличением сказать, что у Ленина не было повседневной связи ни с кем из большевиков, кроме Каменева и Зиновьева. В это время, как и ранее, он испытывал сильную привязанность к старым друзьям, так, например, он сделал все возможное, чтобы даже во время острейших дискуссий сохранить симпатию Горького. Желая, подобно другим руководителям, объединить различные фракции и течения под знаменем социал-демократии, Ленин был неспособен на такие принципиальные уступки, которые грозили успеху «дела». Конечно, такой последовательный и упорный боец не может рассчитывать на понимание со стороны противников, в этом отношении достаточно вспомнить его непримиримый спор с Троцким. Эти новые эмигрантские конфликты лучше всего демонстрируют тот факт, что Владимир Ильич стал сложной личностью. Политически и организационно порывая с человеком, он разрывал с ним и личные отношения. Об этом могли бы многое рассказать все руководители большевистской партии. Н. К. Крупская обратила внимание на интересное противоречие: «Личная привязанность к людям, — писала она, — никогда не влияла на политическую позицию Владимира Ильича. Как он ни любил Плеханова или Мартова, он политически порвал с ними». Однако именно эта личная привязанность «делала для Владимира Ильича расколы неимоверно тяжелыми».[188]

Эти разрывы почти никогда не мотивировались личными причинами, месть или личная ненависть были настолько чужды Ленину, что при политическом сближении он «все прощал» своим противникам. И в этом отношении примером могут служить его отношения с Троцким. Даже в период самых горячих споров Ленина не оставляла порой трудно объяснимая отзывчивость. Однажды, во время сильного ухудшения отношений Ленина с Л. Д. Троцким, Л. Б. Каменев, состоявший со Львом Давидовичем в родственных отношениях, показал Ленину письмо, в котором «Иудушка Троцкий» просил большевиков выдать ему денежное пособие. Ленин дал согласие на выдачу денег.[189]

В такой напряженной обстановке Ленина не удовлетворяло и пребывание в Женеве. Уже 14 января 1908 г. он писал младшей сестре: «Мы уже несколько дней торчим в этой проклятой Женеве… Гнусная дыра, но ничего не поделаешь. Приспособимся».[190] Конечно, могло сыграть роль и сиюминутное настроение, ведь когда за четыре года до этого Ленин прибыл «на жительство» в Женеву, он описывал матери «швейцарские виды» в несколько других тонах: «Внизу везде в Женеве туман, сумрачно, а на горе… — роскошное солнце, снег, салазки, совсем русский хороший зимний денек».[191] В письме от 22 января 1908 г. Ленин сообщал матери о том, что жизнь понемногу налаживается: «Мы устраиваемся здесь понемногу и устроимся, конечно, не хуже прежнего. Неприятен был только самый момент переезда, как переход от лучшего к худшему… Насчет Капри я сразу по приезде застал письмо Горького, усиленно зовущего меня туда. Мы непременно намерены с Надей принять это предложение и прокатиться в Италию…» Видимо, виновата была не Женева, ведь Ленин не чувствовал себя лучше и в Париже, куда он с женой переехал в конце 1908 г.[192] Но еще до этого, во второй половине апреля 1908 г., он, посетив Горького, побывал в Южной Италии, осмотрел Неаполь и его окрестности, Помпею, поднялся на Везувий. В мае он уже прибыл в Лондон, где в течение нескольких недель работал в библиотеке Британского музея над книгой «Материализм и эмпириокритицизм». Переехав в декабре 1908 г. в Париж, Ленин погрузился в теоретическую и политическую работу. Однако даже в условиях обострения фракционной борьбы (Ленин пытался создать альтернативную «партшколу» в противовес богдановской партийной школе на Капри), постоянно выступая с лекциями и участвуя в конференциях, он находил время и для того, чтобы познакомиться с культурной жизнью Парижа. Во всяком случае, в Париже Ленин и Крупская сняли более удобную, трехкомнатную квартиру, в одной из комнат которой поселилась и приехавшая в Париж М. И. Ульянова. В Париж было переведено и издание газеты «Пролетарий».[193] Во французской столице Ленин, встретившись с А. А. Богдановым, смог удовлетворить свою страсть к шахматам. Во время этой встречи произошло знаменитое, запечатленное на фотографии шахматное сражение, которое, к досаде Ленина, закончилось победой Богданова.

И все же этот период жизни очень тяжело отразился на состоянии Владимира Ильича. К тому же ни в России, ни в эмиграции не было видно признаков революционного подъема, разочарование Ленина непрерывно усиливалось. В феврале 1910 г. он писал: «Париж — дыра скверная во многом… Приспособиться вполне к Парижу я до сих пор (через год после поселения здесь!) не мог, но все же чувствую, что назад в Женеву меня теперь только разве особые обстоятельства загонят!»[194] Типичный эмигрантский синдром: «везде хорошо, где нас нет». Почти во все своих частных письмах Ленин жаловался на фракционную борьбу. Кроме этого, он снова и снова возвращается к проблеме, состоявшей в том, что многие русские эмигранты едва сводили концы с концами. По поводу бедственного положения М. Ф. Владимирского Ленин писал: «Бедует здесь эмиграция чертовски. Занятия у меня идут из рук вон плохо. Авось перебьюсь время сугубой склоки…». В данном случае Ленин ссылался на т. н. «объединительный» пленум ЦК РСДРП 1910 г., на котором обострились внутрипартийные противоречия.[195]

Самой большой проблемой, с которой семья Ленина столкнулась в Париже, была чрезмерная городская суета, сильное движение, большие расстояния, требовавшие много времени на поездки по городу. Обычно Владимир Ильич ездил в библиотеки на велосипеде. И он, и его жена любили велосипедную езду. «Мы все ездим с Надей на велосипедах кататься», — писал Ленин матери в августе 1909 г. Но и тут не удалось избежать неприятностей. Однажды у него украли велосипед, а в другой раз едва не пострадал в дорожной аварии. После веселой встречи Нового года[196] январь 1910 года начался неудачно: «Ехал я из Жювизи, — писал Ленин сестре, — и автомобиль раздавил мой велосипед (я успел соскочить)». Ленин, интересовавшийся авиацией, ездил на аэродром, расположенный в 20 км от Парижа, смотреть на полеты аэропланов. Не будет большим преувеличением сказать, что он вообще восторгался техническими новшествами, развитием техники.[197] Хотя Ленин не пострадал в аварии, в течение нескольких дней он чувствовал «обычное» в таких случаях утомление. Правда, позже ему удалось выиграть судебное дело о возмещении убытков и хотя бы получить деньги с хозяина автомобиля.[198]

По-прежнему соблюдая строгую экономию в быту, Ленин все же помогал своей младшей сестре, которая перенесла операцию по удалению аппендицита. Хватало денег и на театр и концерты. Об этом Ленин упомянул в адресованном сестре письме: «Я стал налегать на театры: видел новую пьесу Бурже “La barricade”. Реакционно, но интересно».[199] Прежде всего, конечно, Ленин и его жена ищут русские пьесы. В их письмах, если речь заходит о путешествиях, особенно удачных, мерилом сравнений обычно становятся Россия, Волга.[200] Летом 1910 г. Ленин и его семья отдыхали на берегу Бискайского залива в местечке Порник. После отдыха Ленин выехал в Копенгаген на конгресс II Интернационала, на котором одной из главных была неизбежная с точки зрения перспектив социализма проблема кооперативов. Однако в то время Ленин углубился в вопросы столыпинского режима, развития российского государства, российских аграрных отношений.

После конгресса 4 сентября Ленин уехал отдыхать в Стокгольм, где, наконец, встретился с 75-летней матерью. Это была их последняя встреча. Мария Ильинична вспоминала о ней так: «В Стокгольме М. А. Ульяновой довелось в первый и последний раз слышать выступление Владимира Ильича на собрании рабочих-эмигрантов. Когда мы уезжали, Владимир Ильич проводил нас до пристани — на пароход он не мог войти, так как этот пароход принадлежал русской компании и Владимира Ильича могли там арестовать, — и я до сих пор помню выражение его лица, когда он, стоя там, смотрел на мать. Сколько боли было тогда в его лице! Точно он предчувствовал, что это было его последнее свидание с матерью. Так оно и вышло на деле. Больше повидаться с родными до приезда в Россию, после Февральской революции, Владимиру Ильичу не удалось, а мать умерла незадолго до нее, в июле 1916 г.»[201]

Как большое горе переживалась в России смерть Л. Н. Толстого, последовавшая осенью 1910 г., представители всех духовных и политических направлений откликнулись на это событие. В глазах Ленина Толстой, несомненно, был гениальнейшим среди всех любимых им русских писателей. Ведь в действительности Толстой был не только писателем, но и целым «институтом», выступившим против официальной церкви, раздававшим крестьянам свои земли, положившим начало анархо-коллективистской традиции. Толстой, безусловно, располагал личным мужеством, вступил в конфликт с властью и был отлучен от православной церкви. Отношение Ленина к Толстому определялось общим отношением Владимира Ильича к литературе. Ленинские оценки не мотивировались сугубо эстетическими соображениями, хотя почти все его любимые писатели были художниками мирового масштаба. В эмиграции его привязанность к русской литературе даже углубилась, что, очевидно, отчасти объясняется тоской по родине, мучившей его за границей. Позже, в ноябре 1913 г.,[202] в письме из Кракова, адресованном в Вологду матери Владимира Ильича, Н. К. Крупская описала это устойчивое настроение по поводу посещения концерта музыки Бетховена: «…На нас почему-то концерт страшную скуку нагнал, хотя одна наша знакомая (речь идет об Инессе Арманд — Т. К.) — великолепная музыкантша, была в восторге… Без чего мы тут прямо голодаем — это без беллетристики. Володя чуть не наизусть выучил Надсона и Некрасова, разрозненный томик Анны Карениной перечитывается в сотый раз… Тут негде достать русской книжки. Иногда с завистью читаем объявления букинистов о 28 томах Успенского, 10 томах Пушкина и пр. и пр.

Володя что-то стал, как нарочно, большим “беллетристом”. И националист отчаянный. На польских художников его калачом не заманишь, а подобрал, напр., у знакомых выброшенный ими каталог Третьяковской галереи и погружался в него неоднократно».[203]

Ленин и художественные произведения оценивал прежде всего с точки зрения их социального и политического воздействия, однако он никогда не популяризировал плохих писателей, что указывает на наличие у него хорошего вкуса. Он не читал книги писателей, безразличных к проблемам улучшения социального положения трудящихся классов. К литературе он также подходил с классовой точки зрения. Ленин обычно распознавал писательский талант, однако его не интересовали художники, талант которых обращался на эстетизацию контрреволюции или которые замыкались в литературе как в башне из слоновой кости. В своих работах Ленин, быть может, ни разу не упомянул имен таких известных писателей и поэтов, как И. А. Бунин, Н. С. Гумилев, А. А. Ахматова, 3. Н. Гиппиус, Б. Л. Пастернак или М. И. Цветаева. Не считая себя философом, о чем Ленин писал, например, в письме Горькому в начале 1908 г., он отнюдь не считал себя и оракулом в литературных или эстетических вопросах. Больше того, он обычно и не касался эстетических проблем. Как правило, Ленин защищал классические литературные и живописные произведения, традиции, прежде всего социальные позиции живописи, откуда бы — слева или справа — на них ни нападали. Авангардистское отрицание казалось ему «недиалектическим», бесчувственным по отношению к исторической преемственности, поэтому он чаще всего критиковал это течение в соответствии со своими «агитационными» воззрениями. Произведения, политические статьи и речи Ленина насыщены ссылками на книги русских писателей и их персонажи. В качестве примера можно отметить, что в своих работах он упомянул — кто знает, сколько раз! — 29 басен Крылова и 24 персонажа Гоголя. Некоторые биографы подчеркивают, что писателем, чаще всего цитируемым Лениным, был Салтыков-Щедрин, но в его трудах появляется множество превратившихся в символы образов из произведений русских писателей от Пушкина до Некрасова и Чехова, а также таких представителей всемирной литературы, как Шекспир, Мольер или Шиллер.[204]

В трудах Ленина можно найти бесчисленное количество литературных цитат, однако Л. Н. Толстой был единственным писателем, которым он занимался и с теоретической точки зрения. С ноября 1910 по февраль 1911 г. он написал 4 статьи, посвященные творчеству писателя, его заслугам и ошибкам. Конечно, он видел необычайный талант и в Достоевском, однако очень не любил его, считая реакционным, вернувшимся после каторги к православию писателем, приукрашивавшим «восточные» черты развития России и в конечном счете поставившим свой талант на службу монархии. Можно спорить о том, правильна или ошибочна была такая оценка Достоевского (добавим, что он мог бы и кое-что использовать из критики капитализма в его романах), но о Толстом он всегда говорил с воодушевлением, даже несмотря на то, что не принимал его политической философии. Ядром ленинской критики, питавшейся и опытом европейской эмиграции, было мнение, что «толстовщина», в определенном смысле в противовес «западничеству», является «идеологией восточного строя, азиатского строя… Отсюда и аскетизм и непротивление злу насилием, и глубокие нотки пессимизма… Толстой верен этой идеологии и в “Крейцеровой сонате”, когда он говорит: “эмансипация женщины не на курсах и не в палатах, а в спальне…”».[205] Свидетельством эволюции ленинского характера является то, как Владимир Ильич в написанном им некрологе «интегрировал» отвергнутое в философском плане творчество Толстого в прошлое и настоящее российской революции, мировое значение которой оно отразило. По мнению Ленина, в «гениальном освещении» Толстого воплотилась в художественную форму эпоха подготовки революции. В оценке Ленина можно заметить и отцовское «просветительское» наследие. Произведения Толстого, считал Ленин, должны стать всеобщим достоянием, поскольку писатель выступал против «такого общественного строя, который осудил миллионы и десятки миллионов на темноту, забитость, каторжный труд и нищету… Толстой… сумел с замечательной силой передать настроение широких масс, угнетенных современным порядком, обрисовать их положение, выразить их стихийное чувство протеста и негодования… В произведениях Толстого выразились и сила и слабость, и мощь и ограниченность именно крестьянского массового движения». Как ни выступал Ленин против анархизма Толстого, он все же торжественно приветствовал толстовское описание бюрократического полицейского государства и его отрицание частной поземельной собственности, хотя при этом отмежевался от отрицающего политику сопротивления, носящего чисто моральный характер.[206]

В конечном итоге взгляды Ленина вытекали из революционных социалистических убеждений. Владимира Ильича прежде всего интересовало, поймут ли рабочие литературу и искусство, будут ли читать и ходить в музеи. Ленин далеко не всегда безошибочно разбирался в людях, он мог «увлекаться» людьми лишь потому, что склонен был видеть в них воображаемые им качества «революционного пролетария». Он с определенной наивностью относился к пролетариям до тех пор, пока его партия не пришла к власти. Так он относился к рабочему Р. В. Малиновскому, «сделав» из него члена ЦК и депутата Государственной Думы, в то время как Малиновский на самом деле был одним из лучших агентов царского охранного отделения. Конечно, Ленину пришлось разочароваться не во всех «личных» отношениях. Именно в 1910-е гг. сложилась одна из важнейших в его жизни связей с уже упомянутой выше Инессой Арманд, с которой он познакомился в 1909 г.[207] Надежда Константиновна так писала о знакомстве с Арманд в своих воспоминаниях: «В 1910 г. в Париж приехала из Брюсселя Инесса Арманд и сразу же стала одним из активных членов нашей Парижской группы. Вместе с Семашко и Бритманом (Казаковым) она вошла в президиум группы и повела обширную переписку с другими заграничными группами. Она жила с семьей, двумя девочками и сынишкой. Была горячей большевичкой и очень быстро около нее стала группироваться наша парижская публика».[208]

Романтическая, любовная сторона отношений между Лениным и Арманд в такой степени замалчивалась в советской исторической науке, что в издании полного собрания сочинений Ленина его письма были урезаны по форме и по содержанию. Главным образом подверглись цензуре те части писем, в которых корреспонденты писали о своих нежных чувствах.[209] Это на десятилетия повысило ценность мемуаров Н. К. Крупской как источника. Из них мы узнаем, как Инесса Арманд купила в Лонжюмо тот дом, в котором жили ученики ленинской партийной школы, как она открыла там столовую, в которой питались и Ленин с Крупской. После переезда Ленина в Краков[210] Инесса Арманд по его поручению выехала в Россию, где вскоре была арестована,[211] но стараниями бывшего мужа, внесшего за нее залог, через полгода выпущена на свободу. В результате она смогла до суда бежать за границу и приехала к Ленину в Поронино.

«…В Кракове, — вспоминала Н. К. Крупская, — жили небольшим товарищеским замкнутым кружком. Инесса наняла комнату у той же хозяйки, где жил Каменев. К Инессе очень привязалась моя мать, к которой Инесса заходила часто поговорить, посидеть с ней, покурить. Уютнее, веселее становилось, когда приходила Инесса. Вся наша жизнь была заполнена партийными заботами и делами, больше походила на студенческую, чем на семейную жизнь, и мы были рады Инессе. Она много рассказывала мне в этот период о своей жизни, о своих детях, показывала их письма, и каким-то теплом веяло от ее рассказов. Мы с Ильичом и Инессой много ходили гулять. Зиновьев и Каменев прозвали нас “партией прогулистов”. Ходили на край города, на луг (луг по-польски — “блонь”). Инесса была хорошая музыкантша, сагитировала сходить всех на концерты Бетховена, сама очень хорошо играла многие вещи Бетховена. Ильич особенно любил Sonate Pathetique, просил ее постоянно играть».[212]

Н. К. Крупская была права, когда писала, что Владимир Ильич «никогда не мог бы… полюбить женщину, с которой бы он расходился во взглядах, которая не была бы товарищем по работе».[213] Взаимное чувство любви, однозначно проявляющееся в сохранившихся письмах, окрепло благодаря общности мировоззрения, на благоприятном «организационном и культурном» фоне. «Я уверен, — писал Ленин Инессе Арманд в июле 1914 г., - что ты из числа тех людей, кои развертываются, крепнут, становятся сильнее и смелее, когда они одни на ответственном посту…»[214] Арманд прекрасно говорила на пяти иностранных языках, поэтому Ленин часто просил ее сопровождать его на международные конгрессы и конференции.[215] Все же в конце концов Ленин остался с Н. К. Крупской, не желая перевернуть вверх дном всю свою жизнь, неотделимую от дела партии, революции. Частью этой жизни была и сама Надежда Константиновна. Трудно сказать, как поступил бы на месте Ленина другой человек, но для Ленина на первом месте всегда стояло дело революции.

После начала первой мировой войны (28 июля 1914 г.) Ленин с семьей вынужден был покинуть Поронино, хотя это было отнюдь не просто, поскольку война началась для Ленина с ареста. 7 августа 1914 г. в квартире Ленина, проживавшего на территории Австро-Венгрии, был произведен обыск, во время которого был найден браунинг. 8 августа Ленин был арестован. Известный руководитель австрийской социал-демократии Виктор Адлер обратился к министру внутренних дел с просьбой освободить Ленина как заклятого врага царского режима, после чего Ленин был выпущен на свободу, просидев в тюрьме 12 дней. Между тем 4 августа немецкие социал-демократы проголосовали за военные кредиты. Ленин никак не мог поверить известию об этом событии, на которое Роза Люксембург откликнулась, назвав немецкую социал-демократию «смердящим трупом».

В июне 1914 г. Ленин оставался в Поронино, в то время как Н. К. Крупской в Берне была сделана операция на глазах. В конце концов 5 сентября они оба поселились в Швейцарии, в Берне.[216] Однако местная большевистская группа практически не имела денег, осенью 1914 г. в партийной кассе было всего 160 франков.[217] Между тем в России были арестованы и сосланы большевистские делегаты Государственной Думы (А. Е. Бадаев, Н. Р. Шагов, М. К. Муранов, Г. И. Петровский, Ф. Н. Самойлов), которые придерживались ленинских принципов и выступили против участия России в войне. В Швейцарии Ленин погрузился в теоретические исследования прежде всего в области экономики и философии. На международных социалистических конференциях в Циммервальде и Кинтале Ленину и его единомышленникам удалось изложить свою позицию в связи с мировой войной.

В годы войны, уже после «расставания», произошедшего по инициативе Ленина, его переписка с Инессой Арманд продолжалась с большой интенсивностью.[218] Летом и осенью 1915 г. Ленин, Крупская и Арманд несколько месяцев жили втроем в санатории горной деревушки Зеренберг недалеко от Берна. Еще до этого, весной, в Берне состоялась международная женская конференция, в этот период между Лениным и Арманд состоялся теоретический спор по вопросу о «свободе любви». Спор был вызван планом брошюры о женском вопросе, который Арманд послала Ленину. В письме, помеченном 17 января 1915 г., Ленин назвал требование «свободы любви» «не пролетарским, а буржуазным», поскольку, по его мнению, важно не то, что субъективно понимает Арманд под «свободой любви». Ленин писал о реализации «объективной логики классовых отношений в делах любви»,[219] что привело к смешению различных проблем. Ленин ясно и определенно поддерживал аргументы Арманд в том, что, пока любовь не свободна от материальных, денежных соображений, о свободе любви можно говорить лишь в пошлом, буржуазном смысле. Таким образом, Арманд принципиально отвергала отождествление «свободы любви» со свободой адюльтера. Тезис Ленина: «буржуазки» понимают под свободой любви свободу от «серьезного в любви», «от деторождения», свободу адюльтера. Цитируя Арманд, Ленин полемизировал с ней: «Даже мимолетная страсть и связь “поэтичнее и чище”, чем “поцелуи без любви” (пошлых и пошленьких) супругов. Так Вы пишете. И так собираетесь писать в брошюре. Прекрасно. Логичное ли противопоставление? Поцелуи без любви у пошлых супругов грязны. Согласен. Им надо противопоставить… что?… Казалось бы: поцелуи с любовью? А Вы противопоставляете “мимолетную” (почему мимолетную) “страсть” (почему не любовь?) — выходит, по логике, будто поцелуи без любви (мимолетные) противопоставляются поцелуям без любви супружеским… Странно. Для популярной брошюры не лучше ли противопоставить мещански-интеллигентски-крестьянский… пошлый и грязный брак без любви — пролетарскому гражданскому браку с любовью (с добавлением, если уж непременно хотите, что и мимолетная связь — страсть может быть грязная, может быть и чистая)??»[220]

Проблема применения классовой теории к личной сфере любовных отношений вызвала уже много споров, однако упомянутый выше спор между Лениным и Арманд, видимо, может свидетельствовать и об их сохранившейся любви.

В 1916 г., даже живя вместе с женой в наибольшей со времени выезда в эмиграцию материальной нужде, Ленин во многих письмах старался поддержать своего товарища и подругу. Так, например, в письме от 7 апреля, написанном из небольшого горного санатория под Цюрихом, где Ленин отдыхал с женой, он писал Инессе Арманд, собиравшейся вернуться из Парижа в Швейцарию: «Дорогой друг! Удивляемся и беспокоимся по случаю отсутствия вестей от Вас. 25/III посланы Вам деньги, а также и книга. От Вас, вопреки обыкновению, ни звука. Разве под конец чересчур усердно работаете над диссертацией? Желаю от души успеха, но все же не надо зарабатываться до переутомления. Черкните пару слов. Лучшие приветы и пожелания от обоих. Ваш Ленин».[221] Ленин постоянно интересовался здоровьем Арманд. Например, 25 июля 1916 г. он писал: «Жму руку и советую и прошу лечиться, чтобы к зиме быть вполне здоровой. Поезжайте на юг, на солнце!!»[222] Ленин до конца жизни сохранял привязанность к Инессе Арманд и заботился о ее детях, после его смерти эту роль взяла на себя Надежда Константиновна.


1.5. У власти

Узнав о Февральской революции, Ленин приступил к организации возвращения на родину. В итоге 32 большевика выехали в Россию через Германию в знаменитом «пломбированном вагоне».[223] При их отъезде из Цюриха небольшая группа меньшевиков и эсеров устроила Ленину нечто вроде враждебной демонстрации.[224] Между прочим, по приезде в Россию И. Арманд обосновалась в Москве, а Владимир Ильич — в Петрограде. В биографии Ленина истинная история 1917 г. была не сказочным взлетом на вершину власти, а хроникой испытаний, сама жизнь Ленина неоднократно висела на волоске. По-настоящему сказочными событиями были его возвращение в Россию и победа Октябрьской революции.[225] 3 апреля, после получения известия о том, что Владимир Ильич вечером возвращается на родину после 12-летней эмиграции, в рабочих районах Петрограда и в Петроградском Совете начались приготовления к встрече. Тысячи рабочих и солдат ждали поезд, прибывший на Финляндский вокзал около полуночи, и прежде всего, конечно, прибывшего на нем Ленина. Ленин, превратившийся тогда в настоящего народного вождя, произносил речи, встречавшиеся с бурным ликованием, его приняли пением «Марсельезы», а в городе его уже сопровождали звуки «Интернационала». Речь Ленина на вокзале кончилась возгласом: «Да здравствует социалистическая революция!», который показал, что Ленин и официальные руководители Совета (больше того, некоторое время и вожди самой ленинской партии) по-разному оценивали ситуацию и грядущую перспективу. Легендарный броневик доставил Ленина во дворец Кшесинской, где обосновался большевистский Центральный Комитет и Петроградский комитет партии. Ленин и Крупская поселились на квартире старшей сестры Владимира Ильича и ее мужа, Марка Елизарова (сегодня — улица Ленина, д. 52), где ночевали вплоть до «июльских дней».

Когда демонстрации, состоявшиеся третьего июля, чуть не привели к преждевременному началу революции, власть прибегла к обычной в таких случаях мере: объявила вне закона «крайних революционеров», в данном случае партию большевиков. Ленину пришлось уйти в подполье, хотя даже некоторые руководители партии считали, что ему следовало бы предстать перед судом. Сталин высказал мнение, что Ленин не должен явиться в суд, поскольку кадеты растерзали бы его еще до судебного разбирательства. Владимир Ильич сначала постоянно менял местопребывание в Петрограде, а позже покинул город и через Сестрорецк выехал в Финляндию. Сначала он вместе с Зиновьевым поселился недалеко от Петрограда, в шалаше на станции Разлив, где его посетили Орджоникидзе, Сталин, Свердлов и Дзержинский. Это место стало известно тем, что, по существу, именно там Ленин написал свою книгу «Государство и революция». Награда, обещанная за поимку Ленина, сделала свое дело, и в окрестностях Разлива появились агенты властей. В конце концов 8 августа Ленин в сопровождении рабочих Шотмана, Рахья и Емельянова оставил шалаш и покинул Россию, переодевшись кочегаром. «Синюю тетрадь» некоторое время хранил Шотман, на случай провала Ленин поручил ему передать ее в Центральный Комитет. В конце концов Шотман поместил Владимира Ильича в Гельсингфорсе, в квартире финского социал-демократа, который в то время исполнял обязанности начальника гельсингфорсской полиции, что было наилучшим решением с точки зрения конспирации.[226] Но и в финском городе Ленин менял место жительства. В эти дни он также непрерывно работал, много писал, сложными конспиративными путями получал газеты и сохранял связь со столицей. В этих условиях были написаны знаменитые письма Ленина о возможности и необходимости восстания и захвата государственной власти. Ленин чувствовал, что главное дело его жизни близко к осуществлению, страна на пороге пролетарской революции. Когда в сентябре ЦИК Советов созвал «Демократическое совещание», на котором был избран «предпарламент», стало ясно, что вопрос о власти очень скоро так или иначе станет предметом острой, быть может, вооруженной борьбы, поляризация сил (от ограничения демократии до корниловского мятежа) безостановочно усиливалась, показывая альтернативы, которые были видны Ленину уже в апреле («Апрельские тезисы»). Пришло время возвращаться в Россию. Описание приключенческого возвращения Ленина, которое несколько десятилетий назад можно было найти практически во всех книгах и учебниках по истории, по сути дела соответствовало исторической действительности.[227]

В октябре Ленин, по-прежнему остававшийся на нелегальном положении, появился в Петрограде и 10 октября принял участие в действительно судьбоносном заседании Центрального Комитета, на котором было принято решение о вооруженном восстании. Заседание состоялось на квартире интеллигента-меньшевика Суханова, жена которого поддерживала большевиков. Против вооруженного восстания выступили только Каменев и Зиновьев, ближайшие политические сподвижники и ученики Ленина, которые в конце концов «проболтались» о восстании в прессе. Это настолько потрясло Ленина, что он даже годами позже вспоминал об этом. Зато в благоприятную сторону изменились, например, его отношения с Троцким, который в августе 1917 г. примкнул к большевистской партии. Ленин высоко ценил роль Троцкого в революции. В то время Ленина, еще не имевшего никаких выборных функций, все уже считали руководителем пролетарской революции.

Без споров и несмотря на его протесты Ленин был избран председателем Совета Народных Комиссаров (советского правительства). Вокруг него не существовало официального «культа», с первых минут — и буквально до смерти — он был вынужден практически постоянно вести полемику со своими товарищами и коллегами по самым разным, в том числе и важнейшим вопросам.[228] Нередко ему приходилось уступать в этих спорах. В октябре, как и раньше, Ленин не был официальным «вождем» партии, он был одним из членов Центрального Комитета, а позже вошел в состав Политбюро, более узкого руководящего органа, созданного в 1919 г. Харизматических народных вождей поначалу не выбирают и не назначают, их возвышают массы и непосредственное политическое окружение. Кажется, это и называется народной легитимацией. В 1919 г. Ленин был главным организатором Коммунистического Интернационала, а также играл важнейшую инициаторскую и организаторскую роль в создании СССР. Он совмещал в себе революционера, политика и государственного деятеля. При этом он сохранил свой стиль общения, непосредственную связь с людьми, мог заговорить с любым заинтересовавшим его человеком. Опыт, полученный во время таких разговоров, часто использовался Лениным в его выступлениях.

Ленин воплощал в российской революции все то, что было необходимо для ее победы: организаторскую энергию, сосредотачиваемую на главные цели, умение вдохновлять массы, большую политическую гибкость, бескомпромиссную преданность интересам масс и интернационалистским убеждениям, выдержку и самоотверженность. Уже после смерти Ленина один из его официальных биографов точно отметил, что Ленин ни во время революции, ни позже, даже в самые тяжелые времена, не проявлял никаких признаков отчаяния или паники, хотя в тесном семейном и дружеском кругу, а под конец жизни и в некоторых своих статьях он выражал сомнения в скором осуществлении важнейших целей революции. Его неслыханная энергия и сила воли передавались его окружению, больше того, служили своего рода стимулом для широких рабочих масс, что давало возможность партии или советскому правительству в случае необходимости совершать неожиданные повороты в своей политике.[229]

Ленину пришлось вести долгую борьбу за заключение Брест-Литовского мира с Германией, подписанного в марте 1918 г. Этот мир предоставил Советской власти необходимую «передышку». Неожиданным поворотом было введение военного коммунизма или переход к политике НЭПа.

После революции личная жизнь Ленина, собственно говоря, была неразрывно связана с политической историей Советской власти. Его жена и после 1917 г. занималась педагогикой, делом народного образования и работала в Наркомате просвещения, возглавлявшимся А. В. Луначарским. Образ жизни брата и сестер Ленина, тоже старых революционеров, едва отличался от образа жизни самого Ленина: 24 часа в сутки они посвящали революции.

Октябрь не внес изменений в жизнь Ленина и в том смысле, что она по-прежнему каждодневно подвергалась опасности, ведь судьба революции, а следовательно, и жизнь ее руководителя все время висели на волоске. Занимаясь днем и ночью поиском возможностей спасения революции, лавируя между гениальными политическими ходами и банальными ошибками, Ленин и его соратники укрепляли Советскую власть, пока летом 1918 г. не вспыхнула гражданская война и не начался новый этап борьбы не на жизнь, а на смерть. Ленин быстро приспосабливался к новым ситуациям, хотя ему и не хватало информации, касавшейся положения в стране.

Важным вопросом было простое физическое поддержание жизни. Питание Ленина было таким же скромным, как и питание любого советского гражданина, работавшего на заводе или в учреждении. Обычное дневное меню составляли суп, хлеб, рыба, чай. Продовольственные подарки, полученные от рабочих и крестьян, Ленин отдавал детским домам и больницам. Скромный образ жизни проистекал не из какого-либо фарисейского лицемерия, а из плебейского отношения к жизни и революционного политического кредо: он не мог есть, если другие голодали. Близкие Ленина, заботившиеся о его выздоровлении после покушения, незаметно клали в ящик его стола кусок хлеба, который он съедал, не подозревая, что это сверх обычного пайка.[230]

Эти качества Ленина упоминаются в массе воспоминаний, в том числе и в работах авторов, не симпатизировавших Ленину. Конечно, Ленин сохранил многое из своих дооктябрьских идей и стремлений, прежде всего намерение обеспечить просвещение, школьное обучение народных масс, создать библиотеки для народа.[231] Так как поначалу Ленин считал не слишком вероятным сохранение революции в условиях мировой системы капитализма, он хотел как можно скорее запечатлеть в символах память о рабоче-крестьянской советской республике, о культурных и политических целях революции. Частью этого плана должны были стать памятники Марксу и Энгельсу, революционерам, «цареубийцам» (Перовской, Желябову и их товарищам, но не своему старшему брату), великим писателям и художникам (Гоголю, Достоевскому, Толстому, Салтыкову-Щедрину и, конечно, Чернышевскому). И хотя Ленин никогда не высказывался по вопросам искусства в качестве «эксперта» и не желал официально выразить свое неприятие авангардизма, он все же неоднократно говорил об общественном значении классического искусства, о его гуманистической, «цивилизаторской» функции.

Ленин с самого начала рассматривался в качестве главного врага представителями самых различных политических сил. После того как поздней весной 1918 г. левые эсеры, коалиционный партнер, вошедший в советское правительство, также выступили против большевиков, Ленин стал главной мишенью терроризма нового типа. Казалось бы, на его жизнь должны были серьезно повлиять три совершенные на него покушения. Тот, кто желает понять жизнь и мышление Ленина, обязательно должен отдавать себе отчет в том, что для Владимира Ильича и после октября в «центре» жизни оставалась революционная деятельность. В этом он не отличался от других революционных вождей всемирной истории. Ленин не видел смысла жизни вне революции. Это стало ясно уже раньше, когда 20 ноября (3 декабря) 1911 г. Ленин произнес от имени РСДРП речь на похоронах дочери К. Маркса и ее мужа, Поля и Лауры Лафарг.[232] Они покончили с собой, чувствуя, что в старости стали бесполезными для революционного движения, вследствие чего их жизнь потеряла для них смысл. Видимо, это чувство возникло и у Ленина 11 лет спустя, в декабре 1922 г., когда он частично утратил способность двигаться и работать. Из воспоминаний Н. К. Крупской и В. М. Молотова известно, что Ленин тоже хотел расстаться с жизнью и просил у Сталина яд (цианистый калий, которым воспользовались и супруги Лафарг), чтобы положить конец своим прежде всего душевным страданиям, испытываемым в одиночестве во время пребывания в Горках. Сталин, дважды пообещав исполнить его просьбу, на заседании Политбюро 30 мая 1923 г. все же отказался от этой «миссии», и в конце концов никто не решился взять ее на себя.[233]

Не существовало никакой специальной организации для защиты жизни Ленина. Думается, это не было следствием обычного «русского неряшества», хотя и оно могло быть причиной многого. Настоящую причину нужно искать в том, что, учитывая военную, социальную и институциональную стихийность революции, Ленин тогда еще не думал о подобной бюрократизации революции, это станет типичной проблемой более поздней эпохи, но уже без Ленина. Для Ленина было характерно коллективистское мышление, оперировавшее понятиями общественных классов и социальных противоречий. Действия классового характера он видел и в направленных против него покушениях, не придавая при этом особого значения собственной личности. К тому же в то время такие индивидуалистические меры, как создание личной охраны, были несовместимы с духом революции. После того, как весной 1918 г. советское правительство переехало в Москву, Ленин и Крупская поселились в Кремле, но и там сохранили простой и естественный образ жизни. В декабре 1917 г. в кабинет Ленина в Смольном зашел, как выяснилось позже, психически больной студент, не решившийся застрелить Ленина. Покинув кабинет, он позже начал добиваться повторного свидания с Лениным, и, когда охрана выдворила студента на улицу, у него в кармане случайно выстрелил заранее приготовленный заряженный пистолет. Ленину везло и при других покушениях. Первое настоящее покушение на него было совершено 1 января 1918 г. на Семеновском мосту через Фонтанку, когда он возвращался с митинга. Автомобиль «Делоне-Белльвиль», в котором он ехал, был обстрелян, пули пробили кузов, задние крылья и смотровое стекло. От ранения председателя советского правительства спас швейцарский социалист Фриц Платтен, пригнувший голову Ленина рукой, которую оцарапала одна из выпущенных по автомобилю пуль. Ленин даже не считал нужным начинать следствие по поводу этого покушения. Согласно воспоминаниям Ф. Платтена, «Ленин заявил, что в настоящее время ни один большевик России не может уклониться от опасности».[234]

Самое опасное покушение на Ленина было совершено Дорой (Фанни) Каплан. После того как утром 30 августа 1918 г. Ленину сообщили, что террористом застрелен председатель Петроградской ЧК М. С. Урицкий, он немедленно послал в Петроград для ведения следствия Ф. Э. Дзержинского. Сам Ленин, несмотря на настоятельные советы сестры не выступать в тот день на митингах, выехал на многотысячный митинг, состоявшийся на заводе Михельсона. В своем выступлении он обратил внимание рабочих на важность ликвидации нового фронта, открытого чехословацким корпусом. После митинга в Ленина было сделано три выстрела с близкого расстояния. Одной из пуль, пробившей легкое и прошедшей через шею, не хватило лишь миллиметра, чтобы жизнь Ленина оборвалась. Владимир Ильич, несмотря на тяжелые ранения, призвал окружавших его рабочих к спокойствию и организованности. По прибытии в Кремль Ленин отказался от предложения шофера С. К. Гиля внести его в квартиру на носилках и, только попросив взять у него пальто и пиджак, поднялся, опираясь на товарищей, по лестнице на третий этаж в свою квартиру.[235]

Менее чем через год, уже в голодные дни военного коммунизма Ленин подвергся покушению иного рода. 19 января 1919 г. он выступил с балкона Моссовета со знаменитой речью, в которой протестовал против убийства в Берлине Розы Люксембург и Карла Либкнехта. Во второй половине дня он вместе с М. И. Ульяновой поехал в лесную школу в Сокольники на детский рождественский праздник. Ленин с удовольствием проводил время в обществе детей, может быть и потому, что у него детей быть не могло из-за автоиммунной болезни жены (Базедовой болезни, характеризующейся повышением функции щитовидной железы). Однако поездка была прервана странным инцидентом, характерным для состояния безопасности в столице в годы гражданской войны. На автомобиль напали бандиты, которые, угрожая оружием, вынудили Ленина и его спутников отдать им машину, ценности и документы.[236] Ленин пошел на «компромисс» и даже вынужден был отдать свой заряженный пистолет. После ограбления Ленин вместе со своими спутниками пешком дошел до Сокольнического райсовета и оттуда сообщил по телефону одному из руководителей ЧК, Я. X. Петерсу, о случившемся. К счастью для Ленина, бандиты не поняли, кто он. Однако этот случай попал в его знаменитую брошюру «Детская болезнь “левизны” в коммунизме», в главу о компромиссах. Что считается в ту или иную эпоху храбрым поступком? Ради чего стоит приносить жертвы? Стоит ли жертвовать собой и другими ради недостижимых целей? Посредством таких вопросов драма из личной жизни перешла в область политики, в мир политической идеологии.

Тем временем Ленин был вынужден отказаться от спортивной деятельности, после 1917 г. он уже не имел возможности играть в шахматы, эта игра потребовала бы слишком больших затрат духовных сил. Местом отдыха Ленина стали подмосковные Горки, где он иногда охотился и совершал прогулки, хотя и не в горах, которые остались для него лишь приятным воспоминанием. Большую часть свободного времени Ленин проводил за чтением, и, хотя в Кремле имелась библиотека в 10 тысяч томов, он регулярно брал на дом книги и журналы из московских библиотек, прежде всего его интересовали материалы, прибывавшие из-за границы. В первой половине 1923 г. Ленин получил множество книг и журналов из Берлина, в том числе художественные произведения и работы по экономике В. Шкловского, И. Эренбурга, С. Прокоповича и Г. Ландау. В феврале 1923 г. здоровье Ленина неожиданно значительно улучшилось после перенесенного ранее паралича, он снова занялся серьезной политической и теоретической деятельностью. 19 октября он отбирает в своей библиотеке в Кремле три тома сочинений Гегеля и произведения Плеханова. Это произошло в тот день, когда он последний раз приехал в Кремль, чтобы «попрощаться» со своим кабинетом.[237]

В своих вкусах, в вопросах искусства и одежды Ленин одновременно был современен и консервативен. Характерный для него революционный настрой сочетался в нем с пристрастием к классической культуре, он питал отвращение к поверхностности и снобизму «все отрицающих» революционеров. Классическая традиция определяла литературные и музыкальные вкусы Ленина, его манеру одеваться. Его постоянными спутниками были потертый, но очень чистый костюм, жилет, пальто, галстук и знаменитая кепка. Но в этом отношении от него не отличалась и его жена с ее поношенной кацавейкой и туфлями со стоптанными каблуками… Простую одежду Ленина до сих пор можно увидеть в Горках. В то же время Владимир Ильич выступал за свободу выбора образа жизни, о чем свидетельствует и подписанный им декрет, который впервые в мире отменил в Советской России судебные наказания за гомосексуализм, за однополую любовь. В Великобритании такой закон был принят только в 1967 г. Нарком иностранных дел Г. В. Чичерин не скрывал своего влечения к мужчинам, да и многие другие не отрицали своей необычной половой ориентации. Другое дело, что при Сталине с марта 1934 г. гомосексуализм начали рассматривать болезнью и преступлением.[238]

Недуг долго не мог сломить сопротивление организма Владимира Ильича. До тяжелой болезни Ленину было неизвестно понятие «физического переутомления». В течение ста дней, предшествовавших октябрьской революции, во время непрерывных переездов и на нелегальном положении, в шалаше и в помещении для стирки белья Ленин писал в среднем по 5–6 печатных листов (прибл. по 2800 печатных знаков на лист) текста (естественно, от руки) о судьбоносных политических и теоретических проблемах революции. Среди написанного была и брошюра «Государство и революция». Это было потрясающим достижением даже в физическом отношении, однако Ленин превзошел и это достижение, занимаясь делами государства, партии, Коминтерна и других организаций. До потери способности писать и говорить, то есть за пять лет, он написал 10 томов теоретических работ, политической публицистики, документов, писем, записок и т. д.

Ленин читал на нескольких языках, в том числе на немецком, французском, английском и, конечно, нескольких славянских. Он до конца жизни занимался языками, последним языком, к изучению которого он приступил, был болгарский. Последней книгой, которую он держал перед смертью на ночном столике и которую читала ему жена, был томик Джека Лондона. Ленин интересовался произведениями советской литературы начального периода. Он не любил кричащей революционной риторики, в конце жизни примирился с Маяковским, но не из-за его революционной романтики, а благодаря стихам, бичевавшим «прозаседавшихся», новую советскую бюрократию. Ленин неохотно делился своими литературными впечатлениями, читал для собственного удовольствия, ему и в голову не приходило навязывать другим свой вкус. Внимание Ленина привлекало все новое, от кинематографа до живописи и музыки. В то же время он остался человеком пуританских правил, в 1921 г. из-за нехватки средств он даже предложил закрыть Большой театр, однако остальные наркомы во главе с Луначарским проголосовали против этой странной идеи.

Здоровье Ленина испортилось не вдруг, в конце 1922 г. Уже гораздо раньше у него бывали сильные, часто мучительные головные боли, бессонница. Позже врачи регистрировали и неблагоприятную наследственность со стороны отца. Илья Николаевич Ульянов (1832–1886) также прожил недолгую жизнь, за несколько месяцев до смерти ему исполнилось всего 54 года. Его сын прожил на 9 месяцев меньше. Владимир Ильич походил на своего отца, был таким же эмоциональным, энергичным, рано созревшим мужчиной. Оба они имели склонность к раннему атеросклерозу, часто сопровождающемуся кровоизлиянием в мозг.[239] Ленинский организм справлялся с огромной физической и душевной нагрузкой до марта 1922 г. 8 июля 1921 г. Ленин уже попросил месячный отпуск, в августе он из Горок жаловался Горькому на усталость, а позже, в декабре, он оправдывался усталостью и частой бессонницей перед Луначарским. В феврале 1922 г., после III конгресса Коминтерна, снова встал вопрос о том, сможет ли Ленин по-прежнему принимать участие в работе. 23 апреля была сделана операция по извлечению пули, оставшейся после покушения Каплан. Однако это не помогло. Благодаря крепкому организму Ленин за несколько дней оправился после операции, но 26 мая он слег в результате первого удара на почве атеросклероза мозга.[240] В октябре 1922 г., продемонстрировав неслыханную силу воли, Ленин еще выступил с речью в Большом театре на очередном всероссийском съезде Советов, но это был уже не прежний Ленин, иногда его предложения были невразумительными. 13 декабря у Ленина произошло два приступа болезни, в ночь с 15 на 16 декабря в результате нового приступа у него перестали действовать правая рука и правая нога. И хотя время от времени его состояние улучшалось, это уже действительно было началом конца. Правда, он еще продиктовал секретарше свое мнение о перспективах на будущее и о своих возможных преемниках. Это было как бы подготовкой к съезду партии, в работе которого Ленин, однако, уже не смог участвовать.[241] В результате болезни Ленина возросли политические амбиции Сталина, их личные отношения обострились из-за одного странного эпизода. 23 декабря Н. К. Крупская пожаловалась Л. Б. Каменеву, который ранее предложил кандидатуру Сталина на пост генсека: «Лев Бори-сыч, по поводу коротенького письма, написанного мною под диктовку Влад.

Ильича с разрешения врачей, Сталин позволил вчера по отношению ко мне грубейшую выходку. Я в партии не один день. За все тридцать лет я не слышала ни от одного товарища ни одного грубого слова, интересы партии и Ильича мне не менее дороги, чем Сталину». Далее Крупская просила Каменева оградить ее «от грубого вмешательства в личную жизнь, недостойной брани и угроз. В единогласном решении контрольной комиссии, которой позволяет себе грозить Сталин, я не сомневаюсь, но у меня нет ни сил, ни времени, которые я могла бы тратить на эту глупую склоку».[242] Позже Надежда Константиновна рассказала о случившемся Ленину, который сильно рассердился и 5 марта 1923 г. написал Сталину «строго секретное» письмо, послав копии Каменеву и Зиновьеву. Письмо было практически документом о разрыве отношений и отражало мнение Ленина о том, что выдвижение Сталина на пост генсека было «плохим выбором», о чем уже говорилось в продиктованной Лениным 4 января 1923 г. и многократно цитированной записке, в которой он дал характеристику Сталину.[243] Предложив снять Сталина с его поста («Сталин слишком      груб, и этот недостаток, вполне терпимый в среде и в общениях между нами, коммунистами, становится нетерпимым в должности генсека. Поэтому я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места и назначить на это место другого человека…»), Ленин не назвал какого-либо конкретного преемника, больше того, скорее подчеркнул отрицательные черты охарактеризованных им революционеров.[244]

О том, что его прежнее благоприятное мнение о Сталине однозначно изменилось, свидетельствует упомянутое выше письмо от 5 марта 1923 г., в котором он потребовал, чтобы Сталин немедленно извинился перед Н. К. Крупской, пригрозив в противном случае разрывом всяких отношений.[245] Последние дни жизни Ленина, не говоря о физических страданиях, прошли в тяжелых душевных переживаниях. Тяжелейшей душевной проблемой для него стало даже не расставание с жизнью, а постепенное отдаление от политики, составлявшей смысл его жизни, потеря влияния на государственные дела именно в тот момент, когда он стал все глубже осознавать трудности, вытекавшие из внутренних противоречий нового режима. Пожалуй, наибольшая из этих трудностей возникла как раз в области национального вопроса. Через день после написания письма Сталину с требованием извинения Ленин обратился по т. н. грузинскому вопросу к руководству грузинской компартии, предложив свою помощь против Сталина, Орджоникидзе и Дзержинского: «Всей душой слежу за вашим делом. Возмущен грубостью Орджоникидзе и потачками Сталина и Дзержинского. Готовлю для вас записки и речь».[246]

До конца своей жизни Ленин вел, можно сказать, «борьбу на два фронта» за спасение советского государства: с одной стороны, он старался освободиться от буржуазной интеллигенции, связанной со старым режимом, и «обуздать» церковь, а с другой стороны, менее успешно, всячески критиковал и боролся с коммунистическими националистами и бюрократами. Безуспешность этой борьбы действовала на него удручающе.

За два дня до смерти Ленин в инвалидной коляске в последний раз был на охоте, он любил смотреть, как охотятся на зайцев, хотя сам, конечно, уже не мог держать в руках оружие. Видимо, он понимал, что прощается с жизнью, от которой получил самое главное — революцию. И все же перед смертью им владело разочарование, поскольку он не мог не видеть того, что его дело осталось незавершенным.

Ленин еще не умер, когда между его соратниками, ведущими руководителями партии, началась борьба за его интеллектуальное и политическое наследие. Когда в октябре 1923 г. сложилась левая оппозиция во главе с Троцким, Ленин не мог не видеть неизбежных последствий этого явления. За день до его смерти, когда Н. К. Крупская читала ему осуждающие Троцкого решения XIII партконференции, Ленин так сильно разволновался, что жена решила сказать ему неправду, сообщив, что «резолюции приняты единогласно».[247] Незадолго до смерти Владимира Ильича жена прочитала ему статью Троцкого, в которой Лев Давидович приравнил Ленина к Марксу. 21 января 1924 г. в 17 часов Ленину стало плохо, у него поднялась температура. В 18 часов 50 минут Ленин скончался в результате паралича дыхательного центра. В 19 часов Мария Ильинична сообщила по телефону в Москву членам Политбюро о смерти Ленина.[248] На следующий день Центральный Комитет РКП(б) принял обращение к членам партии, в котором говорилось: «Никогда еще после Маркса история великого освободительного движения пролетариата не выдвигала такой гигантской фигуры, как наш покойный вождь, учитель, друг».[249]

Как отметила в свое время Н. К. Крупская, бальзамирование тела и его помещение в Мавзолее были несовместимы с духовным обликом самого Ленина, но не были несовместимы с теми историческими условиями, которые в конечном итоге затормозили «ленинский эксперимент». Мы не знаем ни одного официального документа, в котором говорилось бы о том, что кто-либо из руководителей партии или государства выступил против помещения в Мавзолее забальзамированного тела Ленина, о чем было официально объявлено 25 марта 1924 г. Тем самым официальным стал и культ Ленина.[250]


Глава 2 Российский капитализм и революция

Задача буржуазного профессора состоит не в раскрытии всей механики, не в разоблачении всех проделок банковых монополистов, а в прикрашивании их.

В. И. Ленин «Империализм как высшая стадия капитализма»

На рубеже XIX–XX вв. 82 % населения империи, огромное большинство которого составляло крестьянство, размещалось в губерниях Европейской России. Лишь 13,4 % из 125,7 млн. жителей страны были горожанами, для России был характерен высокий уровень рождаемости, около четверти населения составляли дети в возрасте до 9 лет. Несмотря на быстрое развитие капитализма и промышленности, аграрная перенаселенность в стране не сокращалась, хотя к 1914 г. доля городского населения значительно возросла.[251] До сего времени историки спорят о том, каков был характер развития капитализма в огромной империи, раскинувшейся на территории размером в добрый континент и объединявшей около 140 народов, и насколько глубок был этот процесс. Быть может, нам удастся подойти ближе к пониманию этой проблемы, если мы рассмотрим наблюдавшиеся в то время идейные последствия экономического развития, без которых невозможен анализ российских революций.

Всем, кто интересуется данной тематикой, известно, что, начиная с последней трети XIX в., примерно со времени крестьянской реформы 1861 г., основополагающее направление российской общественной мысли все сильнее определялось дискуссиями о природе развернувшегося и поддерживаемого самодержавием капиталистического развития.[252] Эмигрантские и отечественные (а отчасти и иностранные) авторы, от Герцена до Достоевского, от Ковалевского до Ключевского, от Маркса до молодого Ленина, ломали голову над особенностями новейшего развития России, каждый из них делал собственные политические выводы, соответствующие его убеждениям. С 1890-х гг. до первой российской революции главный вопрос состоял в том, каково содержание развернувшегося с помощью непосредственных иностранных капиталовложений капиталистического развития, включающего в себя и утверждение «аграрного капитализма». Приносивший крупные прибыли рост тяжелой промышленности, наблюдавшийся в основном в районах двух столиц и горнодобывающих областях, так или иначе заставил интеллигенцию задуматься о перспективах развития новой системы. Ведь ослабли все скрепы, связывавшие многонациональную империю; конечно, необходимую роль в этом процессе играли и пробуждавшиеся национальные движения. Материал для различных выводов давали и явления, которые были естественными спутниками развития: городская нищета, появление новой бедноты, медленная капиталистическая перестройка сельского хозяйства, экономическое и социальное расслоение деревни, рост безработицы, проституции, преступности. Обострение социальных противоречий ясно отразилось в первой российской революции с ее буржуазно-демократическими целями и половинчатыми результатами: появлением легальных политических партий, «царской конституцией», Государственной думой, жаждавшим земли крестьянством, а также дворянством и крупнопоместной аристократией, страшившимися потери своих позиций. Все это означало кризис самодержавия: с формированием класса буржуазии и складыванием революционного рабочего движения появилось множество новых проблем, требовавших своего решения. Первая российская революция «обобщила» важнейшие противоречия новейшего развития: провал империалистической политики, унизительное поражение в русско-японской войне (которое показало военную слабость империи) и обостряющиеся социальные проблемы, угрожавшие внутреннему единству государства. Уже в ходе первой революции наблюдалась определенная динамика событий: за голодными бунтами последовали традиционные формы сопротивления, захваты земель крестьянами и забастовки, однако наряду с этим возникли Советы и вспыхнуло вооруженное восстание (декабрь 1905 г.). С ослаблением самодержавия некоторые течения социал-демократии уже задумывалась над продолжением революции. Таким образом, уже в то время можно было наблюдать радикализацию революции по мере приближения перспективы преодоления капиталистической системы в целом.

После поражения революции основные противоречия в России сгруппировались вокруг трех главных вопросов: 1) сути и направления развития самодержавия; 2) столыпинских аграрных реформ и альтернатив экономического развития России; и, наконец, 3) возможностей политического разрешения противоречий (раздел земли или крупное землевладение, повторение рабоче-крестьянской революции или «органическое» капиталистическое развитие с восстановлением российской великодержавности). Последний комплекс проблем определил содержание внутренних конфликтов в революционном рабочем движении. Интеллектуальная и политическая борьба различных течений этого движения с необычайным многообразием отражала возникшие альтернативы. Хотя полное поражение революционных целей в 1907 г. сделало вероятным для «образованного общества» «конституционно-монархический» характер буржуазной эволюции, среди русской интеллигенции не было согласия относительно того, в какой форме можно представить подобное «сожительство». Интеллигенты, вернувшиеся в лоно самодержавия, в том числе «консервативные либералы», сплотившиеся вокруг сборника «Вехи» (Н. А. Бердяев, П. Б. Струве, С. Н. Булгаков, С. Л. Франк и другие), попытались под личиной религиозной философии примирить буржуазное развитие с «российской государственностью», великодержавностью, православием и монархией, в то время как либералы-западники из партии кадетов П. Н. Милюкова мечтали о конституционной монархии. Черносотенные крайние правые с взглядом, устремленным в прошлое, желали монархического «обновления» с опорой на террор и насилие (что означало мобилизацию масс с помощью ранее неизвестных средств, характерных для современных массовых движений, а также полное «искоренение» социал-демократии), в то время как т. н. октябристы, консервативные буржуазные крайние правые силы, выражая важнейшее своеобразие российской буржуазии, не собирались отказываться от тесного «союза» с царем и крупнопоместной аристократией. Крестьянская партия, эсеры, тоже содержала различные течения — от сторонников российского буржуазного развития до террористов-антимонархистов.

Все эти события, дискуссии и столкновения отразились и в спорах социал-демократов с различными политическими течениями, которые вели борьбу и друг с другом. Определяющую роль в этих спорах играл В. И. Ленин, теоретические изыскания которого, продолжавшиеся с начала 1890-х гг. до 1917 г., послужили основой для его практической политической деятельности. В центре этих теоретических поисков стоял основополагающий, постоянно уточнявшийся Лениным вывод о том, что Россия неизбежно и «закономерно» движется к революциям, которые окажут воздействие на всю всемирную историю.

Конечно, выполненный Лениным анализ состоял из многих элементов, однако его рассуждения, исторические изыскания, выступления в теоретических дискуссиях и другие работы, связанные с капитализмом, точнее, российским капитализмом, обладают внутренней методологической цельностью, даже несмотря на то, что процесс теоретического изучения был пронизан политическими соображениями и устремлениями. Непосредственные политические соображения иногда не снижают, а даже повышают уровень и плодотворность теоретического исследования. С точки зрения истории идей исследовательская работа Ленина и сегодня поражает своей теоретической и методологической последовательностью. Ленин еще не завершил университета, когда впервые познакомился с произведениями К. Маркса, и практически тогда же, в 1891–1892 гг., начал систематическое изучение победного шествия капиталистической системы в России.

Что есть капитал, в чем суть капиталистической системы, есть ли разумная альтернатива этой системе, существует ли какой-либо путь назад, в сторону реставрации традиционного общества? Эти и похожие вопросы приходилось ставить в то время в борьбе с народниками и другими оппозиционными течениями, которые видели в капитализме нечто чуждое русской народной душе, российским историческим условиям и чувствовали ностальгию по еще отнюдь не исчезнувшим реликвиям исторического прошлого. В это время в Россию проник марксизм, совершивший «Коперников переворот» в истории российской научной мысли, прежде всего, конечно, в мышлении молодой интеллигенции, поколения, взбунтовавшегося против самодержавия.

Политические, теоретические и организационные воззрения Ленина, касавшиеся революции, непосредственно и органически сложились в ходе исторического, экономического, теоретического и политического изучения капиталистической системы и, конкретно, российского капитализма. Из этого изучения выросло осознание значения нового массового движения пролетарского характера, постановка фундаментальных проблем будущей революции.

Но в чем же суть этой новой системы? В 90-е гг. XIX в. ответ на этот вопрос был еще далеко не очевиден. Как раз наоборот. На основании анализа системы    был сделан вывод, что врагом является не царь и не отдельные капиталистические собственники, а именно царизм как система, капитализм с его «безличным» социальным устройством, различными, находящимися в сложном взаимодействии друг с другом социально-экономическими структурами, совокупностью разнообразных отношений.[253] Из этого был сделан практический вывод о важности рабочего движения и неприемлемости традиции терроризма.

В голове 20-летнего молодого человека уже возник вопрос: как же можно вести успешную борьбу с капиталистической системой, не раскрыв ее характерных черт, закономерностей, не поняв и не обсудив их публично. Ленин принял на вооружение мысль Гегеля о том, что рабы, осознав свое положение, уже, собственно говоря, перестают быть рабами.


2.1. Разрыв с народничеством

Ленину еще не было и 23 лет, когда он набросал свои первые мысли о развитии российского капитализма.[254] Это были его самые ранние статьи, рецензии и лекции, в том числе напечатанная в 1894 г. известная брошюра «Что такое “друзья народа” и как они воюют против социал-демократов?», которая нанесла решающий удар по экономическим и политическим взглядам народников.[255] Как заметил позже сам Ленин, эти первые работы были подготовкой к написанию его главного труда по экономической истории — «Развития капитализма в России», единственной исторической работы Ленина, написанной по всем правилам научного исследования.[256] Эта книга содержит важную информацию и для специалистов наших дней.[257] Научные исследования играли исключительно важную роль в складывании теоретических и политических взглядов Ленина, значение этого факта иногда не оценивается по достоинству. Вспомним, что написание упомянутой книги настолько занимало Ленина в тюрьме, что во время одиночного заключения ему виделись целые ее главы, а попав в ссылку, он первым делом просил родственников прислать ему необходимую специальную литературу.[258]

Хотя Владимир Ильич Ульянов получил диплом юриста, он «попутно» серьезно занимался аграрной историей и статистикой, а также приобрел основательные познания в области экономики и истории, а также методологии этих наук. Наряду с книгами по аграрной истории и статистике он критически использовал в ходе собственных изысканий новейшие результаты отечественных исследований по изучаемой тематике. В ходе исследовательской работы он сознательно сочетал научные методы и знания с экономическим и философским методом и теорией К. Маркса. Опираясь на теорию К. Маркса, В. И. Ульянов отошел от старого, позитивистского подхода к истории и науке вообще, от социологии и почувствовал, что находится на пороге совершенно нового научного периода. С этих позиций он критиковал ограниченность некоторых современных ему исследователей, а также те отличавшиеся узким горизонтом, отгородившиеся от других наук и от теории эмпирические научные подходы, которые не учитывали значение всей системы в целом, абсолютизируя «единичное» и «частное».

Марксистское мировоззрение проявилось уже в ранних заметках Ленина о книге В. Е. Постникова по аграрной истории России. Ленин почувствовал, что «искусственный» отрыв одного определенного вопроса, вопроса крестьянского, от совокупности многообразных отношений в целом приводит к тому, что «цельность представления теряется». Поэтому, признавая профессиональные заслуги Постникова и учась у него, Ленин «дополнил» его историко-экономическое исследование общетеоретическими соображениями политико-экономического характера, что позволяло поместить проблему природы и совокупности связей крестьянского хозяйствования в общие рамки разворачивающейся капиталистической системы и дать понятийную характеристику сущности капитализма.[259] Ленин сознательно стремился перенести исследуемые вопросы в их реальный исторический и социологический контекст. Раннее понятие капитализма, которым тогда пользовался Ленин, также исходило из определенных, исторических форм товарного производства и лежавшего в его основе своеобразно дифференцированного разделения труда. Ленин понимал капитализм как общественную систему, «общественное хозяйство», где господствуют капиталистические отношения, производство прибавочной стоимости, максимализация прибыли, накопление капиталов. Основополагающее своеобразие капитализма он видел в том, что рыночная конкуренция все превращает в обычный товар, в том числе и самого человека, а также его рабочую силу («наемный рабочий»). Он писал именно о конкретных исторических формах этой системы, которую уже в молодые годы считал мировой.[260]

В наследии К. Маркса Ленин обнаружил контуры общей социально-экономической теории, с помощью понятийного аппарата которой ему удалось интерпретировать основные факты современного буржуазного общества и тенденции его всемирного развития.[261] Эту теорию можно было целенаправленно использовать в борьбе с народническим мировоззрением, которое в течение долгих десятилетий господствовало в российском оппозиционном движении. Конечно, не только Ленин, но и многие другие революционные мыслители занимались этой проблемой. Характерно, что арестованный вместе с Лениным Мартов также приступил к систематической критике народничества в тюрьме в 1896 г. В следующем году он опубликовал свои критические замечания в первом легальном марксистском журнале «Новое слово».[262] Позже Мартов видел важнейшее идеологическое различие между своим и ленинским подходом в том, что, в то время как Ленин противопоставил «упадочное народничество 90-х годов» революционному народничеству 70-х годов, сам Мартов «внимательно проследил всю эволюцию легального народничества» и рассмотрел «заключенные в нем с самого начала противоречия между его революционно-утопической враждой к всякой “буржуазности”, ко всему укладу капитализма, и реформистски-приспособленческим оппортунизмом, вытекающим из стремления обойти путь классовой борьбы».[263] Однако тематическая разница между двумя авторами состояла скорее в том, что Ленина интересовали прежде всего экономические взгляды народников.

Книга «Что такое “друзья народа”?» вызвала множество откликов, и не только из-за своей политической пикантности. Споря с позитивистскими социологами, Ленин подчеркивал,[264] что одно «накопление материалов», «простое описание явлений» относится к наихудшему наследию прежнего научного подхода (хотя сам Ленин был педантичным исследователем, умевшим анализировать источники). В понимании Ленина, для нового научного подхода центральным является вопрос о том, как развивается товарная организация общественного хозяйства, как она превращается в капиталистическую организацию и как подчиняется российское сельское хозяйство капиталистическому рынку.

В книге Ленина необыкновенно интересной была уже сама постановка вопроса: почему Маркс говорит о «современном (modern) обществе», когда все экономисты до него говорили об обществе вообще? В каком смысле он употреблял понятие «современный», по каким признакам выделяет это современное общество? Ленин перечислил основные понятия марксовой общественной теории (общественная формация, способ производства, производственные отношения и т. д.), подчеркивая экономическую обусловленность структуры общества.[265] Наряду с общими особенностями капитализма Ленина интересовало и конкретно превращение традиционного общества в капиталистическое, а особенно — товарная организация российской капиталистической экономики. В противовес народникам Ульянов доказывал, что «Россия вступила на капиталистический путь»,[266] но практически одновременно открыл и «второй фронт» против тогда еще выступавшего в оболочке народничества либерального подхода (главным образом против Михайловского), представители которого провозглашали, что в России «нет пролетариата» и зарождается некий своеобразный    строй.[267]

Важнейшую экономическую и социальную проблему Ленин видел в экономической и социальной дифференциации крестьянства, которая находилась в непосредственной связи с распространявшимся в деревне наемным трудом. Ленин обратил внимание на то, что русские крестьяне важных сельскохозяйственных районов очень часто не пользовались надельной землей («собственной землей», которой они владели в рамках общины), а за неимением средств отдавали ее в аренду или отчуждали в какой-либо иной форме. Причину сильной дифференциации крестьянства Ленин искал в капиталистической кредитной политике, конкуренции и распространении машин в крестьянских хозяйствах: «…появление массы бесхозяйных дворов и увеличение числа их определяется борьбою экономических интересов в крестьянстве». Главным средством в этой борьбе является уменьшение издержек производства, идущее вслед за увеличением размера хозяйства.[268] Исследуя причины дифференциации крестьянства, Ленин пришел к вопросу о рынке, рыночной экономике: «Основная причина возникновения в крестьянстве борьбы экономических интересов — существование таких порядков, при которых регулятором общественного производства является рынок».[269] Он связал проблему дифференциации крестьян с возникновением рынка (рыночной экономики) в своей второй дошедшей до нас работе под названием «По поводу так называемого вопроса о рынках».[270]

В ней Ленин, воспользовавшись диалектикой общего и особенного, впервые сформулировал основные признаки капитализма вообще и особенные признаки капитализма российского. Вопрос был поставлен им так: «может ли в России развиться капитализм»? За этим вопросом стояло убеждение Ленина, что народничество окончательно потеряло историческую почву под ногами, что народники неспособны понять, почему их предполагаемая социальная база, российское крестьянство, несмотря на свое бедственное положение, остается «немым» и не откликается на идеи «проповедников», взявших на себя миссию по спасению нации. С научной и политической точки зрения Ленин считал наиболее вредным и наивным предрассудком народников то, что они противопоставляли обеднение крестьянства способу функционирования капитализма.[271] Политическое значение этой научно-теоретической проблемы очевидно. Ведь если капитализм не имеет под собой почвы в царской империи, тогда работы Маркса, марксизм, социал-демократия неприменимы к России. Научная деятельность Ленина была направлена именно на опровержение этого тезиса. Народники смотрели на Россию так, как будто прежняя система натурального хозяйства еще была в ней реальной альтернативой капитализму. Ленин считал главной ошибкой народников и первых русских марксистов то, что они смотрели на капитализм и его сущностный аспект, обмен, как «на какую-то случайность, а не как на известную систему хозяйства».[272]

Таким образом, по ленинским представлениям, бедность, которую народники считали подлежащей устранению «случайностью», не была устранимой аномалией системы. Рыночная экономика, накопления капитала, концентрация, всепроникающая рыночная конкуренция, техническое развитие и т. д. постоянно обновляют стареющую структуру капиталистического разделения труда. При этом и наряду с этим капиталистическая система, не в последнюю очередь с целью максимализации прибылей, время от времени подрывает (во время кризисов) жизненные условия миллионов людей, привязанных к преодоленной структуре разделения труда. Поэтому, переводя проблематику рынка в плоскость морали, народники отвлекают внимание от реальных вопросов капиталистической системы и перспектив на будущее. В противовес этому Ленин сосредоточил внимание на реструктуризации, на пролетаризации широких масс общества, социальной предпосылкой которой являлся распад единого класса крестьянства, распад общины.

В то же время уже в своих первых работах Ленин ощущал присутствие «чуждых» капитализму докапиталистических элементов хозяйствования, наслоение друг на друга разнообразных способов производства, многоукладность», которую он позже также будет считать основополагающей проблемой российской экономики. В книге «Что такое “друзья народа”?», написанной главным образом с политической целью, он уже явно стремился специфицировать исторические особенности российского капитализма. Позже, во втором пункте третьей главы «Развития капитализма в России», Ленин уже вполне зрело анализировал процесс соединения барщинной системы хозяйства с капиталистической после реформы 1861 г. В самом названии книги он указал на то, что с расширением внутреннего рынка промышленность уничтожит изоляцию русской докапиталистической провинции.[273] Своеобразным элементом этого процесса было то, что крестьяне, практически оставшиеся без земли в результате реформы 1861 г., превратились в пролетариев, оставшись при этом в сельском хозяйстве.[274] Это действительно оказалось спецификой развития России, имевшей далеко идущие социальные и политические последствия. Однако уточнению позиции Ленина серьезно способствовала развернувшаяся полемика с либералами. Первые союзники либерализма, имевшего славянофильско-народнические или западнические истоки, появились в кругу «легальных марксистов».


2.2. Разрыв с либералами

В биографической главе мы уже видели, что встреча В. И. Ульянова с П. Б. Струве, состоявшаяся в 1894 г., и полемика с ним положили начало спору Ленина с либералами, продолжавшемуся почти три десятилетия. Правда, либеральное направление тогда еще «созревало» в рамках «легального марксизма»,[275] из которого отчасти и выросло позднее. В то время, однако, преобладало единомыслие в борьбе с народничеством. Основной теоретической и политической проблемой было отношение к новой, капиталистической системе и, отчасти, критическая оценка отношения народников к капитализму.[276] В. Ульянов делал различия и между различными видами немарксистской критики капитализма, так, например, находясь в ссылке (в апреле 1899 г.), он написал одобрительную рецензию на книгу Гобсона «Эволюция современного капитализма», опубликованную в Санкт-Петербурге в 1898 г. (позже Гобсон окажет влияние на ленинскую теорию империализма). Ленин указал на ценность критического описания капитализма Гобсоном, особенно его статистических изысканий (например, он понял важное значение женского труда в современной промышленности и необходимость его изучения), однако, с сожалением писал Ленин, Гобсон слаб в общетеоретических вопросах и не разбирается в основных понятиях современного капитализма, например, не понимает, что такое «капитал» и какова роль «сбережения», поскольку не знает теории К. Маркса. В то же время Ленин надеялся на то, что эмпирические исследования Гобсона в итоге приведут его к Марксу.[277] Итак, если «реформизм» Гобсона Ленин оценивал как приближение к марксизму, то складывающееся «бернштейнианство» Струве он, наоборот, считал отдалением от марксизма. В то время бернштейнианство по существу означало отказ от революционного свержения капиталистической системы, разделение политической и экономической борьбы рабочего класса, сведение «классовой борьбы» к экономическим выступлениям.

Дружеские жесты в общем не влияли на высказывания Ленина по поводу взглядов Струве, хотя, конечно, Ленин не обострял споров и стремился не наносить обид своему оппоненту.[278] Правда и то, что он неоднократно писал о публицистическом таланте Струве. Их сотрудничество на короткое время распространялось и на период «Искры», оно продолжалось примерно до рубежа 1900–1901 г., когда Струве приступил к созданию либерального эмигрантского издания «Освобождение»[279]; в какой-то момент могло показаться, что их антимонархический союз может воплотиться в жизнь, однако в то время Ленин в частной переписке уже называл П. Б. Струве, отвернувшегося от социал-демократии, «предателем» и «Иудой».[280]

Ленин и Струве долгое время были согласны в том, что капитализм прокладывает себе дорогу в любых условиях, однако чем меньше он сталкивается с сопротивлением старых форм, чем сильнее разрушает их, тем благоприятнее те условия, которые он создает для рабочего движения. Однако в этом пункте Ленин немедленно отверг такую постановку вопроса, которая исходит не из регионально-исторических предпосылок, а из неисторичного противопоставления «хорошего (западного) и плохого (восточного, российского) капитализма», потому что такая точка зрения открывает путь к морализирующему оправданию системы, противостоящему научному подходу. Ленин высмеивал выступавшего от имени российской буржуазии Струве за то, что он приписывал российской буржуазии миссию, наделял ее такими чертами, которых у нее нет.

Похожая критика вырисовывается и в замечаниях Ленина на опубликованную в 1900 г. книгу С. Булгакова «Капитализм и земледелие», хотя Булгаков «грешен» скорее ошибками «народнического типа». Ленин главным образом критиковал иллюзии Булгакова, связанные с мелкими крестьянскими хозяйствами, поскольку Булгаков представлял дело так, будто бы развитие российского сельского хозяйства могло «миновать» капитализм, а переживавшие кризис мелкие крестьянские хозяйства могли быть «восстановлены».[281] Однако важнейшей книгой, оказавшей серьезное влияние на интеллектуальное развитие Ленина, была работа К. Каутского «Аграрный вопрос»,[282] которую он изучал и конспектировал в феврале-марте в Шушенском. То время было не слишком богато марксистской литературой по аграрному вопросу, зато вызывали интерес научные изыскания «катедер-социалистов».[283] В книге К. Каутского изучалось множество важных вопросов аграрного капитализма от земельной ренты до господства крупного землевладения над мелким. Однако, учитывая влияние этой книги на Ленина, интересно отметить существовавшие уже тогда расхождения в подходе к аграрному вопросу Каутского и Ленина. В отличие от Каутского у Ленина уже появилась мысль о вовлечении в борьбу против существующей системы жертв развития капитализма в деревне, крестьянской бедноты. Кроме этого, Ленин уже тогда имел другое мнение относительно возможностей национализации земли, поскольку не соглашался с тем, что государство будет менее эффективно пользоваться землей, чем частный капитал. Ленин не разделял мысли Каутского о том, что национализация невыгодна рабочему классу, поскольку она привела бы к укреплению буржуазного государства.[284] Далее, в отличие от Ленина, Каутский не намечал перспективы коммунистической революции и диктатуры пролетариата, хотя вполне приемлемо для Ленина показал характерные черты наемного труда в сельском хозяйстве, а также значение борьбы крестьянства и мелких собственников вообще за защиту своих интересов. При этом Каутский считал, что рабочий класс должен занять «нейтральную» позицию в крестьянском вопросе. Антиутопическая книга Каутского, замечательная как с профессионально-научной, так и с теоретической точек зрения, сильно помогла Ленину показать российские и восточноевропейские особенности распространения капитализма. В то же время она побудила Ленина выявить российские иллюзии, связанные с мелким крестьянским производством, а также обратить внимание на уязвимые места народничества и либерализма.

Ленин чувствовал, что по крайней мере в одном пункте аргументация народников и Струве совпадает: народник, г. В. В. (В. П. Воронцов), и «антинародник», Струве, сравнивали российские порядки «с какой-нибудь “английской формой” капитализма, а не с основными его чертами, изменяющими свою физиономию в каждой стране». У Струве российские особенности были показаны так, как будто они воплощаются в уклонении от капитализма или в его искажении. В противовес этому Ленин подчеркнул, что существует общетеоретическое понятие капитализма, которое отсутствует как во взглядах народников, так и во взглядах «либеральничающих» авторов. Струве также указывал лишь на «господство менового хозяйства», но не учитывал другого признака капитализма — присвоения прибавочной стоимости владельцем денег.[285] Эта народническо-либеральная утопия имела для Ленина столь большое значение потому, что, по его мнению, Струве смотрел на российский капитализм «как на нечто будущее,[286] а не настоящее, вполне уже и окончательно сложившееся», как будто «благосостояние является признаком капитализма; а между тем различным теоретическим подходам соответствуют различные политические импликации».[287]

Таким образом, некоторые элементы романтического, ориентированного на прошлое взгляда народников на капиталистическую систему проявились и в другой ошибочной позиции, в «либеральном уклоне». Ленин обнаружил это в заявлениях Струве о государстве. По мнению Ленина, совершенно заблуждаются те, кто исходит из представления о государстве как «организации порядка», поскольку, как в свое время подчеркивал Ф. Энгельс, «существенный признак государства состоит в публичной власти, отделенной от массы народа», — власти, которая в конечном итоге стала средством поддержания капиталистической системы. «Итак, — конкретизирует Ленин, — признак государства — наличность особого класса лиц, в руках которого сосредоточивается власть». Ленин считал, что, по теории Маркса, современное государство воплощается в бюрократии: «Тот особый слой, в руках которого находится власть в современном обществе, это — бюрократия. Непосредственная и теснейшая связь этого органа с господствующим в современном обществе классом буржуазии явствует и из истории…»[288] Ленин уже в конце 1903 г., критикуя аграрную программу          либералов, видел одну из основных черт «оппозиционного» поведения российской буржуазии и ее идеологических и политических представителей в том, что национальная буржуазия стремилась продемонстрировать свою «смелость» и привязанность к «национальной почве» «дополнив» либерализм народничеством. «Русская буржуазия, — писал Ленин, — играет в народничество (и искренно иногда играет) именно потому, что она находится в оппозиции, а не стоит еще у кормила власти». «Бернштейнианское объединение» либерализма и социализма, как и основные течения народничества, Ленин оценивал как проявление политической «оппозиционности», как средство идеологического вытеснения революционной социал-демократии, оппозиции, выступающей против самой системы в целом.[289]

Настоящий и необратимый разрыв между марксизмом и либерализмом на практике (а не в деятельности Ленина) наступил во время революции 1905 г., которая поставила перед российским обществом следующие основополагающие вопросы: как должно произойти преобразование самодержавия, как может быть создана демократическая республика и каково должно быть ее содержание (демократические свободы, Учредительное собрание, 8-часовой рабочий день)? По мере радикализации революции появилась проблема перехода «от демократической революции к социалистической» (перманентная революция), и необходимо было найти решение таких тяжелых социально-политических вопросов, как земельный вопрос, конфискация и раздел помещичьих земель, социальное и правовое равенство. В то же время возникла и дилемма далекого будущего, которая формулировалась так: самоуправление или революционная диктатура?[290]

В свете этих проблем нужно изучать взаимоотношения политических сил, союзнические группировки, роль партий в революции, складывание социал-демократии и «левого блока» («союза рабочих и крестьян»). На политическом языке того времени вопрос о создании этого последнего союза формулировался так: с кем пойдет социал-демократия в борьбе против самодержавия — с буржуазией или с бедным крестьянством? Этот вопрос уже содержал в себе и раскол внутри социал-демократии. Таким образом, первый такой «раскол» произошел на рубеже веков между Лениным и Струве, то есть между марксистами и растворившимися в либерализме т. н. легальными марксистами.[291]


2.2.1. Российское своеобразие и мировая система

Ленин уже в книге «Развитие капитализма в России» раскрыл своеобразие российского развития, состоявшее в том, что интеграция России в мировую экономику, или, как сказали бы сегодня, ее «полупериферийная интеграция», протекала при сохранении островков докапиталистических форм, что усиливало подчиненность страны интересам западного капитала. Иначе говоря, капиталистическая форма в сельском хозяйстве, но и не только в нем, превратила докапиталистические формы в свои собственные функции. Ленин органически связал смешение, «соединение» докапиталистических и капиталистических форм с понятием «внутренней колонизации», с поглощением русским «центром» различных периферийных регионов, с формированием всероссийского рынка. Таким образом, в свете фактов «внутренней колонизации» (в пореформенный период степные окраины превратились в «колонии» центральных, давно заселенных территорий Европейской России) можно говорить о возникновении своеобразных отношений типа «центр-периферия»:[292] эти колонии состояли в тесной экономической связи, «с одной стороны, с центральной Россией, с другой стороны — с европейскими странами, ввозящими зерно. Развитие промышленности в центральной России и развитие торгового земледелия на окраинах стоят в неразрывной связи, создают взаимно рынок одно для другого».[293] Таким образом, капитал скупил зерновой и молочный рынок, подчинив тем самым себе все российское сельское хозяйство, которое Ленин, несколько забежав вперед и преувеличивая развитость и степень распространения капитализма, отождествлял с Россией в целом. Завершился тот процесс или еще шел, но в конечном итоге традиционное общество капитулировало перед обществом современным: «Даже отработочная система, — которая прежде обеспечивала Обломову верный доход без всякого риска с его стороны, без всякой затраты капитала, без всяких изменений в исконной рутине производства, — оказалась теперь не в силах спасти его от конкуренции американского фермера».[294]

Ленин очень рано показал, — и это позже станет одним из элементов его теории империализма, — что доходящая до насилия грызня, беспощадная борьба за внешние рынки, «которая ведется при поддержке государства и с применением государственного насилия, привела к наступлению эпохи империализма и является одной (хотя и не единственной) из характерных черт империализма».[295] Вернувшись к этой теме в статье «Еще к вопросу о теории реализации», Ленин рассматривает проблему реализации рынка в качестве проблемы мировой экономики, мировой системы, призывая «не останавливаться, при разборе вопроса о капитализме, перед традиционным разделением внутреннего и внешнего рынков. Несостоятельное в строго теоретическом отношении, это разделение особенно мало пригодно для таких стран, как Россия».[296]

Спустя много лет Ленин снова обратился к этому вопросу. В 1913 г. в Поронино он крайне основательно законспектировал вышедшую в январе этого года книгу Розы Люксембург «Накопление капитала» и сделал к ней замечания.[297] В теории накопления Р. Люксембург была оригинально поставлена проблема реализации прибавочной стоимости на новом этапе развития капитализма, но Ленин уделил особое внимание вопросу капитализации реализованной прибавочной стоимости, поскольку этот вопрос глубоко связан «с центральной проблематикой международной эксплуатации в мировой империалистической системе».[298] Поскольку при «чистом» капитализме произведенный товар всегда предназначен на мировой рынок, то есть процесс производства всегда скрывает в себе проблему рынка, накопление капитала, экспорт товаров и капитала представляет собой единый процесс, неотрывный от того, что привязывает т. н. отсталые страны к развитым капиталистическим государствам центра. В этом пункте Ленин и Люксембург уже одинаково видели, что индустриализация «отсталых стран и регионов» «посредством» роста долгов[299] «подчиняет», «колонизирует» эти территории, хотя, как мы увидим ниже, из теоретических разногласий вытекают различные политические решения, так как Ленин не разделял «теории катастроф».[300]

В конечном итоге Ленин очень рано связал разрушение российской и индийской формы традиционных сельских общин с мировым рынком, с тем, что мы сегодня назвали бы процессом глобализации. В качестве примера он сослался на Ф. Энгельса, писавшего о том, что североамериканские прерии и аргентинские степи завалили мировой рынок дешевым хлебом. Индийские и российские крестьяне оказались бессильными перед лицом этой конкуренции, таким образом, «фабричное производство хлеба» вытеснило патриархальное сельское хозяйство с новых значительных территорий.[301] Важнейший политический вывод из сделанного Лениным анализа состоял в том, что преодоление остатков патриархальных и рабовладельческих отношений уже само по себе «оправдывает» распространение капитализма; и хотя в истории действует «закономерность», делающая невозможным возвращение к какой-либо форме традиционного общества, устойчивые остатки отживших форм часто встраиваются в новую систему.

Осознание такого переплетения различных форм производства и исторических структур укрепило убеждение Ленина в том, что Россия является регионом «сверхдетерминированных противоречий», которые могут быть разрешены только революционным путем. В результате более чем десятилетних научных исследований и политической борьбы Ленин обнаружил ту сеть причинно-следственных связей, в которой местное своеобразие капитализма оказалось в соответствии со своеобразием условий возможного свержения царской монархии.[302] Эти исследования привели позже к открытию, имевшему неоценимое практико-политическое значение и обобщенному в тезисе о России как «слабом звене империалистической цепи».[303]

Поначалу речь шла о вопросах, связанных с общиной и государством. Уже в «Друзьях народа» (1894) Ленин, вслед за Плехановым, писал о необратимости разложения общины и тем самым отказался от предположения Маркса, допускавшего, что в условиях европейской революции община может выполнить прогрессивную функцию как одна из структур коммунистического общества. С этой мыслью Маркса кокетничали и народники, приспособившие ее к своему мировоззрению. Однако на практике, во время хождения в народ, им «пришлось убедиться в наивности представления о коммунистических инстинктах мужика».[304]

В связи с наслоением старых и новых форм эксплуатации Ленин писал о преимуществах буржуазного развития, которое предоставляет более благоприятные условия для политической борьбы социал-демократов, большую свободу организационной деятельности. Однако он уже тогда пришел к мысли, что в России нет сколько-нибудь значительной социальной базы для буржуазной демократии. Понимая важнейшие особенности российской социальной структуры, Ленин при определении перспектив революции исходил из будущей определяющей роли малочисленного рабочего класса, которая объяснялась уже упомянутым «нагромождением» различных форм экономического и политического развития в России, бунтарской, революционной психологией российских рабочих, полным отсутствием западной бюрократической организованности. С этой точки зрения важно и то, что, изучая историческое значение «мелкого капитализма», он сумел принять во внимание его воздействие на мышление угнетенных слоев общества, которое сыграло свою роль в формировании «рабочего социализма», пришедшего на смену народническому «крестьянскому социализму» в России начала XX в.:

«Разложение, раскрестьянивание наших крестьян и кустарей… дает фактическое доказательство верности именно социал-демократического понимания русской действительности, по которому крестьянин и кустарь представляют из себя мелкого производителя в “категорическом” значении этого слова, т. е. мелкого буржуа. Это положение можно назвать центральным пунктом теории РАБОЧЕГО СОЦИАЛИЗМА по отношению к старому крестьянскому социализму, который не понимал ни той обстановки товарного хозяйства, в которой живет этот мелкий производитель, ни капиталистического разложения его на этой почве…

Эта масса мелких деревенских эксплуататоров (“торгашей” — Т. К.) представляет страшную силу, страшную особенно тем, что они давят на трудящегося враздробь, поодиночке, что они приковывают его к себе и отнимают всякую надежду на избавление, страшную тем, что эта эксплуатация при дикости деревни, порождаемой свойственными описываемой системе низкою производительностью труда и отсутствием сношений, представляет из себя не один грабеж труда, а еще и азиатское надругательство над личностью, которое постоянно встречается в деревне. Вот если вы станете сравнивать эту действительную деревню с нашим капитализмом, — вы поймете тогда, почему социал-демократы считают прогрессивной работу нашего капитализма, когда он стягивает эти мелкие раздробленные рынки в один всероссийский рынок, когда он создает на место бездны мелких благонамеренных живоглотов кучку крупных “столпов отечества”, когда он обобществляет труд и повышает его производительность, когда он разрывает это подчинение трудящегося местным кровопийцам и создает подчинение крупному капиталу. Это подчинение является прогрессивным по сравнению с тем — несмотря на все ужасы угнетения труда, вымирания, одичания, калечения женских и детских организмов и т. д. — потому, что оно БУДИТ МЫСЛЬ РАБОЧЕГО, превращает глухое и неясное недовольство в сознательный протест, превращает раздробленный, мелкий, бессмысленный бунт в организованную классовую борьбу за освобождение всего трудящегося люда, борьбу, которая черпает свою силу из самых условий существования этого крупного капитализма и потому может безусловно рассчитывать на ВЕРНЫЙ УСПЕХ».[305]

Уже тогда Ленин связывал неизбежное утверждение «русского социализма» с Марксовым представлением о «мировой революции», изменив, однако, это представление и предположив, что возможная российская революция станет первотолчком международной революции.[306] С одной стороны, он теоретически, интеллектуально «подготовил» новою волну революций, поднявшуюся в 1905 г., а с другой стороны, как видится теперь, несомненно преувеличил всеобщий характер и глубину революционного движения, ранимость капитализма в странах центра и слабые стороны его интеграционного потенциала. Если учесть, что за полвека до этого Маркс совершил ту же «ошибку» также в чреватую революциями эпоху (названную Э. Хобсбаумом в книге «Эпоха революций» первой европейской революцией), то можно думать, что Маркс считал капиталистическую систему как таковую, с ее культурной и технической базой, пригодной для осуществления коллективистского общества. Эта «традиционная» установка побудила Ленина в «полупериферийной» России более конкретно рассмотреть те социально-политические силы и интересы, которые приводят к революционным и контрреволюционным толчкам в период революции.

В годы, последовавшие за поражением первой российской революции, Ленин еще сильнее подчеркивал своеобразие развития российского капитализма.[307] Поражение революции побудило его еще более основательно изучить изменение роли и характера (самодержавного) государства, его относительную самостоятельность, «бонапартистское» отделение от господствующих классов (что, по мнению Ленина, сделало невозможным для рабочего класса любое серьезное сотрудничество с буржуазией), сильную концентрацию промышленного капитализма, сопровождавшуюся концентрацией основных политических сил, а также возможные альтернативы аграрного развития. В 1909–1911 гг. Ленин и в споре со своими идейными единомышленниками подчеркивал, что царская монархия добилась определенной самостоятельности по отношению к господствующим классам, и хотя под влиянием событий 1905 г. царизм сделал шаг вперед в сторону превращения в буржуазную монархию, бюрократический аппарат сохранил собственную систему интересов, относительно независимую от интересов крупнопоместной аристократии и — в еще большей степени — буржуазии. В 1905 г. царизм, который в начале XX в. попытался продлить свое существование и сохранить конкурентоспособность на международной арене путем «заманивая» в страну иностранных капиталов, вынужден был принять во внимание тот факт, что он потерял свою социальную базу, крестьянство, и должен вести борьбу с порожденным российскими условиями бунтарским, не поддающимся интеграции промышленным и, главным образом, сельскохозяйственным пролетариатом, которому действительно «нечего терять, кроме своих цепей».[308]

В мышлении Ленина понятие своеобразия было итогом сопоставления России не только с Востоком, но и с Западом. Теоретическое осмысление Лениным отношений между центром и периферией (между передовыми и отсталыми капиталистическими странами) имело свои предпосылки. Первый вариант такого осмысления был намечен в 1899 г. в предисловии к «Развитию капитализма в России», в котором подчеркивалась тождественность основных черт капиталистического развития в Западной Европе и в России, «несмотря на громадные особенности последней как в экономическом, так и во внеэкономическом отношении».[309] Ленин ссылался здесь на распространение наемной работы в сельском хозяйстве и других областях экономики, на употребление машин и прогрессирующее разделение труда, что не противоречило упомянутому своеобразию российского развития, а лишь намечало мировую систему координат этого своеобразия. В то же время «разделение» экономического и социального развития в литературе того времени оказывало дезориентирующее влияние на выработку политической стратегии, достаточно вспомнить, насколько неверно понимали природу революционного процесса представители определенных течений меньшевизма и либералы, интерпретировавшие экономическое развитие России по западноевропейской схеме.[310]

Гораздо позже, в 1915–1916 гг., после начала Первой мировой войны, Ленин в своей знаменитой книге об империализме вернулся к систематическому исследованию мировой системы капитализма,[311] о некоторых аспектах которого, несколько забегая вперед, здесь нужно кратко упомянуть. Ленин еще до войны обратил внимание на ряд впечатляющих моментов «нового капитализма», «империализма», о которых он обобщенно писал в статье «Система Тейлора — порабощение человека машиной».[312]

Во время первой мировой войны, когда Ленин разработал свою теорию империализма,[313] он в некоторых аспектах предвосхитил сформулированные позже вопросы иерархизации мировой системы, поставив в центр своего исследования ее экономические и политические характеристики.[314] В эпоху слияния банкового капитала с промышленным Ленин подчеркнул значение вывоза капитала в отличие от вывоза товаров, поскольку вывоз капитала именно в силу неравномерного развития сделал возможным накопление сверхприбыли в западных странах или, как мы сказали бы сегодня, в странах центра. Ленин указал на систему зависимости, опирающуюся на существование государств-должников, когда Великобританию, которая, например, «дает взаймы Египту, Японии, Китаю, Южной Америке», оберегает «от возмущения должников» ее военно-политическая мощь, больше того, «ее военный флот играет роль, в случае крайности, судебного пристава».[315] При этом он пришел к важной для его представлений о революции идее, что на новом уровне концентрации капитала всемирное распространение финансового капитала охватывает все экономические и политические институты современного буржуазного общества густой сетью отношений зависимости.[316] Это явление выражалось и в монополизации колониальной политики.[317] В конце концов особенности империализма как экономической и политической мировой системы однозначно проявились во всех отношениях во время Первой мировой войны. Основополагающее значение для оценки перспектив революции 1905 г. и революции вообще имело то, что Ленин осознал необычайно возросшую экономическую роль государства и значение его сращивания с частным, конкретнее, с финансовым капиталом, которое приобрело необычайную важность в процессе иерархизации мировой системы капитализма и глобальной борьбе за колониальную периферию.[318] По его мнению, там, где усиливается финансовый капитал, усиливается и государство. Рассматривая количество ценных бумаг, которыми владели разные страны, Ленин увидел иерархию, породившую цепь взаимной зависимости: по сравнению с Англией, США, Францией и Германией (Ленин изучал данные за 1910 г.) «почти весь остальной мир, так или иначе, играет роль должника и данника… Особенно следует остановиться на той роли, которую играет в создании международной сети зависимостей и связей финансового капитала вывоз капитала».[319] В своей статье «Капитализм и иммиграция рабочих», опубликованной в октябре 1913 г., Ленин обратил внимание на явление эмиграции, глобального переселения рабочей силы, которое изображалось им в качестве новой формы эксплуатации. Опираясь прежде всего на американские источники, он обрисовал основные особенности растущей «эмиграции» или, как говорят ныне, международной миграции. В центре этого явления находилась Америка, куда в 1905–1909 гг. прибывало ежегодно более миллиона человек, но это пополнение рабочей силы поступало уже не из крупных европейских стран, а прежде всего из России. Российские иммигранты (немалую часть которых составляли евреи), «пережившие всякие стачки в России, внесли и в Америку дух более смелых, наступательных, массовых стачек». Ленин уже тогда по существу видел в этом процессе главное стремление капитала к снижению, минимализации стоимости рабочей силы в странах периферии и «перекачиванию» рабочей силы в центр: «Капитализм создал особый вид переселения народов. Быстро развивающиеся в промышленном отношении страны, вводя больше машин, вытесняя отсталые страны с мирового рынка, поднимают заработную плату выше среднего и привлекают наемных рабочих из отсталых стран». Тем самым обострялась конкуренция между наемными рабочими в различных регионах мировой системы («классические» проявления которой очень хорошо видны на нынешней степени глобализации). В то же время в этом процессе вынужденного оставления родной земли, сопровождавшимся страданиями миллионов людей, Ленин разглядел и нечто обнадеживающее, он придавал «новому переселению народов» определенное «прогрессивное значение»: «Избавления от гнета капитала нет и быть не может вне дальнейшего развития капитализма, вне классовой борьбы на почве его. А к этой борьбе именно и привлекает капитализм трудящиеся массы всего мира, ломая затхлость и заскорузлость местной жизни, разрушая национальные перегородки и предрассудки, соединяя вместе рабочих всех стран на крупнейших фабриках и рудниках Америки, Германии и т. д. Америка стоит во главе стран, ввозящих рабочих».[320]

Смотря на этот вопрос с сегодняшней точки зрения, можно сказать, что Ленин, несомненно, механически вывел из глобализации капитала международное объединение труда, однако уже в написанной в начале войны, в 1915 г., и опубликованной в 1917 г. брошюре «Новые данные о законах развития капитализма в земледелии» он с удивительной прозорливостью почувствовал, что мотором мирового развития и в XX в. могут стать Соединенные Штаты. К этому выводу он пришел не только посредством «имманентного» анализа, но и на основании исторического сопоставления развития США с развитием Европы и России: «Соединенные Штаты не имеют равного себе соперника ни по быстроте развития капитализма в конце XIX и начале XX века, ни по достигнутой уже ими наибольшей высоте его развития, ни по громадности площади, на которой применяется по последнему слову науки оборудованная техника, учитывающая замечательное разнообразие естественно-исторических условий, ни по политической свободе и культурному уровню массы населения. Эта страна — во многих отношениях образец и идеал нашей буржуазной цивилизации».[321]

Существенное значение для понимания функционирования мировой системы капитализма имело и то, что Ленин верно заметил: интеграция колоний в мировую политику изменит характер самой мировой системы. В современную эпоху в глубине этого процесса всегда действует всеобщий механизм капиталистического производства, который неизбежно «интегрирует» покоренные народы. Несколько забегая вперед, укажем, что Ленин, быть может, первым из марксистов теоретически ясно показал, что в эпоху традиционного капитализма, основанного на свободной конкуренции, колонии «втягивались в обмен товаров, но еще не в капиталистическое производство. Империализм это изменил. Империализм есть, между прочим, вывоз капитала. Капиталистическое производство все более и более ускоренно пересаживается в колонии. Вырвать их из зависимости от европейского финансового капитала нельзя. С военной точки зрения, как и с точки зрения экспансии (расширения), отделение колонии осуществимо, по общему правилу, лишь с социализмом, а при капитализме или в виде исключения, или ценой ряда революций и восстаний как в колонии, так и в метрополии».[322]

В другом месте мы коснемся и ленинской мысли о том, что «жертвы» колонизации создали самостоятельные национальные движения, занявшие место рядом с рабочим движением, тем самым национальный вопрос получил всемирное значение, далеко выходящее за пределы Европы (отметим, что Россия и в этом отношении находилась в «промежуточном» историческом состоянии). Но, придавая большое значение иерархическому строению мировой системы в объединении рабочих всего мира капиталом, Ленин, тем не менее, недооценил силу розни, культурные и языковые препятствия, психологические и политические преграды, стоявшие на пути этого объединения, недооценил, как я уже подчеркивал, экономический и социальный потенциал и перспективы капитализма стран центра.


2.2.2. Политические условия российского капитализма — 1905 г

Ленин с 1901 г. понимал или, по крайней мере, предчувствовал, что «руководящим классом» российской буржуазно-демократической революции станет пролетариат.[323] Причина этого состояла прежде всего в политической незначительности буржуазии, ее зависимости от царизма («несамостоятельности как по отношению к царизму, так и по отношению к иностранному капиталу), в результате чего союзниками рабочего класса — именно в противовес буржуазии (и крупным землевладельцам) — стали те слои крестьянства, которые в результате развития капитализма потеряли экономическую основу своего существования (политика «левого блока»).[324] Эта была оригинальная мысль, соответствовавшая российским условиям, хотя многие, даже в среде западных марксистов, видели в ней своего рода «ленинскую ересь», как будто крестьянство составляло в России «реакционную массу». С этим связано и то, что Ленин считал интересы крестьян, наделение крестьян землей одновременно политическим и экономическим вопросом. Он отверг предложение меньшевиков о возможности решения земельного вопроса путем «муниципализации», то есть передачи земли в собственность органов местного самоуправления, в то время как Ленин и большевики выдвигали перспективу национализации крупного землевладения, поскольку, по их мнению, она являлась наилучшим средством конфискации крупного землевладения и свержения монархии.[325] Непосредственное политическое содержание этого спора состояло в том, кто получит земельную ренту: органы дворянского самоуправления или государство. После поражения революции 1905 г. Ленин прямо писал в связи с аграрной программой, что «теоретически национализация представляет из себя “идеальное” чистое развитие капитализма в земледелии. Другое дело — вопрос о том, часто ли осуществимы в истории такие сочетания условий и такое соотношение сил, которые допускают национализацию в капиталистическом обществе».[326]

Неприятие мелкой частной собственности мотивировалось не неким социал-демократическим доктринерством, а историческим аргументом, свидетельствовавшим о том, что прусский путь развития сельского хозяйства вследствие своих особенностей не дает простора для мелкой собственности. (Другой вопрос, что социал-демократы выступали за кооперативное сельское хозяйство и добровольную кооперацию, рассматриваемые в качестве единственной альтернативы капиталистическому аграрному развитию.) Однако опыт 1905 г. усложнил картину, поскольку выяснилось, что крестьянство стояло на позициях раздела земли. Под влиянием крестьянских восстаний 1902–1903 г. и революционных аграрных выступлений 1905–1907 гг. царские правительства (от Витте до Столыпина) стремились ускорить распад общин, создав на почве частной собственности на землю слой богатого крестьянства. По инициативе Столыпина царь уже 9 ноября 1906 г. издал указ о том, что каждый домохозяин, владеющий надельной землей на общинном праве, мог получить причитающуюся ему землю в личную собственность с правом свободного выхода из общины.

Позже, уже после поражения революции, Ленин подготовил пространную работу «Аграрная программа социал-демократии в первой русской революции 1905–1907 годов», в которой в качестве прекрасного знатока аграрных отношений высказал свое мнение по основным политическим вопросам.[327]

В ней он пришел к важным выводам с точки зрения будущего. Опять-таки интересно, какую проблему Ленин считал основополагающей, служащей исходной точкой для анализа других вопросов. Таким «важнейшим звеном» было явление, определявшее жизнь русской деревни, — борьба крестьян за землю: «У десяти миллионов крестьянских дворов 73 млн. дес. земли. У двадцати восьми тысяч благородных и чумазых лендлордов — 62 млн. десятин. Таков основной фон того поля, на котором развертывается крестьянская борьба за землю. На этом основном фоне неизбежна поразительная отсталость техники, заброшенное состояние земледелия, придавленность и забитость крестьянской массы, бесконечно разнообразные формы крепостнической, барщинной эксплуатации… Размеры земельных владений, очерченные нами, ни в каком случае не соответствуют размерам хозяйств. Крупное капиталистическое земледелие стоит в чисто русских губерниях безусловно на заднем плане. Преобладает мелкая культура на крупных латифундиях… Задавленная крепостнической эксплуатацией крестьянская масса разоряется и частью сама сдает в аренду свои наделы “исправным” хозяевам».[328]

Исходя из этого «средневекового» состояния сельских условий, Ленин, в отличие от всех остальных политических направлений, утверждал, что в российской деревне основное противоречие пролегает между большими массами крестьянства и поддерживаемыми царизмом крупными землевладельцами и что это противоречие будет разрешено лишь тогда, когда крестьянство наконец отберет помещичьи земли (конфискация помещичьих земель). Ленина обвиняли в том, что он выступает за раздел земли, на что он отвечал своим критикам: «В моей картине… условия перехода земли к крестьянам совершенно не затронуты… У меня взят только переход земли вообще к мелкому крестьянству, — а в такой тенденции нашей аграрной борьбы сомневаться непозволительно».[329] В другом месте, именно в споре со своими товарищами, выступавшими за раздел земли, Ленин доказывал, что в данный момент раздел земли не стоит на повестке дня исторического развития, выдвижение этого требования было бы ошибочным, поскольку в глазах бедного крестьянства оно может выглядеть как защита интересов богатеев, капиталистов; иначе говоря, еще не сложились политические и классовые отношения, необходимые для столь конкретной постановки этого вопроса.[330] Далее Ленин подробно писал о том, при каких условиях национализация может привести к разделу земли и в какой степени она может «разжечь аппетит» «к социализации всего общественного производства».[331]

Таким образом, Ленин уже тогда писал о том, что в будущем раздел земли неизбежен, хотя и не как «раздел в собственность», а как «раздел в хозяйственное пользование».[332] А это уже предвещало декрет о земле октября

1917 г., содержание которого было, собственно говоря, заимствовано у эсеров и который осуществил раздел земли посредством ее национализации.

Ленин учитывал две возможности буржуазного развития: капиталистическое преобразование помещичьих хозяйств, «постепенно заменяющих крепостнические приемы эксплуатации буржуазными», или более радикальное, действительно революционное преобразование, которое, открывая путь мелким крестьянским хозяйствам, приведет к свободному развитию «по пути капиталистического фермерства» без крепостнических латифундий.[333] В последнем случае «патриархальный крестьянин» перерастает «в капиталистического фермера», что не вытекало из реформы 1861 г., но не было исключено в случае революционной перестройки сельского хозяйства, предусматривавшего «конфискацию и раздробление феодального поместья». С точки зрения освобождения от оков феодализма и развития капитализма Ленин считал «прогрессивными» даже аграрные реформы Столыпина, но, в отличие от Плеханова и меньшевиков, отвергал всякую поддержку этих реформ, всякую возможность сотрудничества с буржуазией, не говоря уже о том, что, по его мнению, которое оказалось правильным, кровавый Столыпин был не противником, а всего лишь «модернизатором» самодержавия, его защитником, стоявшим на позиции «рыночной экономики».

Дискуссию с меньшевиками по этим вопросам политики, тактики и стратегии Ленин вел еще раньше, в период нарастания революции, в работе «Две тактики социал-демократии в демократической революции», напечатанной летом 1905 г. в Женеве. Большевики подчеркивали рабочий характер буржуазно-демократической по своим целям революции и целесообразность участия социал-демократов во временном правительстве, в то время как меньшевики предназначали рабочему классу роль «крайней оппозиции». Ленин считал, что победоносная революция создаст режим «демократической диктатуры пролетариата и крестьянства». Это была бы «диктатура», которая при благоприятных внутренних и внешних условиях могла бы перевести революцию на новую, «социалистическую стадию», подавляя силы, желающие реставрации самодержавия.[334] Ленин поставил вопрос так: «Ведь мы же все противополагаем буржуазную революцию и социалистическую, мы все безусловно настаиваем на необходимости строжайшего различения их, а разве можно отрицать, что в истории отдельные, частные элементы того и другого переворота переплетаются?»[335]

Однако русская буржуазия не была заинтересована в радикализации, продолжении революции, а скорее надеялась на ее усмирение. Не случайно, что во время революции 1905 г. и особенно после ее усмирения Ленин бичевал либералов, «предавших» важнейшие цели революции: «После октября 1905 года либералы только и делали, что позорно предавали дело народной свободы… Революция замечательно быстро разоблачила либерализм и показала на деле его контрреволюционную природу…. Упования насчет того, что можно соединить самодержавие с действительным представительством сколько-нибудь широких масс народа, были не только у темных и забитых обитателей разных захолустий. Этим упованиям не чужды были и правящие сферы самодержавия».[336]

Позже, в январе 1917 г., вспоминая о 1905 годе в канун новой революции, Ленин объяснил швейцарской рабочей молодежи политическую незначительность русской буржуазии, ее зависимость от царя и, в значительной степени, от европейской буржуазии. Он считал, что западноевропейское «образованное общество» мыслит, используя неверные параллели. На этот раз он вступил в спор о характере революции с Максом Вебером: «Буржуазия, даже самых свободных, даже республиканских стран Западной Европы, умеет великолепно сочетать свои лицемерные фразы о “русских зверствах” с самыми бесстыдными денежными сделками,[337] особенно с финансовой поддержкой царизма и империалистической эксплуатацией России посредством экспорта капитала и т. п…. Буржуазия любит называть московское восстание чем-то искусственным и насмехаться над ним. Напр., в немецкой так называемой “научной” литературе господин профессор Макс Вебер в своей большой работе о политическом развитии России назвал московское восстание “путчем”. “Ленинская группа, — пишет этот “высокоученый” господин профессор, — и часть эсеров давно уже подготовляла это бессмысленное восстание”… В действительности все развитие русской революции с неизбежностью толкало к вооруженному решающему бою…»[338]

В то же время Ленин полемизировал и с товарищами по партии, многие из которых, имея в виду борьбу против существующей системы, считали бессмысленным само выдвижение буржуазно-демократических требований, поскольку их все равно нельзя реализовать в условиях капитализма. Однако Ленин настаивал на важности выдвижения буржуазно-демократических требований именно в условиях российского капитализма. Не потому, что они могут быть осуществлены на «периферии» капиталистической системы, а именно потому, что они разрушают рамки этой системы. Сам он ясно понимал и подчеркивал, что демократическая республика «по логике» противоречит капитализму, поскольку «официально» ставит на один уровень богатых и бедных, причем равноправие только скрывает существующие в действительности антагонистические экономические противоречия. (Ленин потому и считал важным лозунг создания буржуазной республики в социал-демократической пропаганде, что понятие равенства можно расширить и в социальном направлении.) Это противоречие между экономическим порядком и политической надстройкой в эпоху империализма, когда на смену свободной конкуренции пришло господство монополий, еще более затрудняет реализацию всех демократических свобод. «Как же совмещается капитализм с демократией? Посредством косвенного проведения в жизнь всевластия капитала! Экономических средств для этого два: 1) подкуп прямой; 2) союз правительства с биржей. (В наших тезисах это выражено словами, что финансовый капитал “свободно купит и подкупит любое правительство и чиновников” при буржуазном строе.)».[339]

Хотя Ленин считал, что «богатство» посредством подкупа и биржи может осуществить «господство над любой демократической республикой», в том числе и над политически независимой республикой, он не делал отсюда вывода о том, что, ссылаясь на социализм, нужно отказаться от борьбы за демократию. В политическом мышлении Ленина необходимой предпосылкой любого успешного наступления на капитал выступало создание максимально широкой массовой базы (уже упомянутого «левого блока», то есть «союза рабочего класса и безземельного бедного крестьянства»). Ленин на многих страницах доказывал важность борьбы за демократию, эта мысль еще сильнее укрепилась в нем под влиянием опыта 1905 года. Казалась возможной и рабочая революция как предпосылка социалистического строя в одной стране, однако, по мнению Ленина, социалистический строй не мог возникнуть исключительно «на русской почве». Его дискуссия с Парвусом и Троцким о перманентной революции в значительной степени затрагивала и эту проблему, поскольку спорящие стороны по-разному оценивали вопрос «перехода» между двумя революциями.[340]

В то же время Ленин фактами доказал, что революция 1905 г. имела всемирно-историческое значение.[341] Наряду с Розой Люксембург он первым понял, что в 1905 г. произошла невиданная ранее революция нового типа, «пролетарская по своему характеру и средствам борьбы» (массовая политическая стачка, вооруженное восстание) и буржуазно-демократическая по своим целям, но одновременно «открытая» по отношению к пролетарской революции. Ленин ясно видел и ограниченность революции, которая наиболее очевидно проявилась именно в «слабости» ее социальных «носителей»: в «Кровавое воскресенье» «тысячи… верующих, верноподданных людей стекались под предводительством священника Гапона» к царю. Правда, наивные, неграмотные российские массы крайне быстро извлекали опыт из происходивших событий, «необразованные русские рабочие дореволюционной России доказали делом, что они — прямые люди, впервые пробудившиеся к политическому сознанию».[342] Однако радикальной политической революционности «обреченного» на революцию российского крестьянства и рабочего класса оказалось недостаточно для сохранения самоуправленческих структур (стачечных комитетов, советов, рабочих комитетов и т. д.). Вместе с тем 1905 год, год революции «нового типа», окончательно вывел Россию на сцену «современной» истории; по словам Ленина, «дремлющая Россия превратилась в Россию революционного пролетариата и революционного народа». В этой революции в определенной степени переплелись захват земли крестьянами, бунтовавшими против патриархальных отношений, революционное движение рабочего класса и национально-освободительные движения угнетенных народов России, которые развернулись во всей полноте лишь в 1917 г., вследствие чего у революционеров еще не было соответствующего опыта, связанного с глубиной противоречий, таившихся в этих движениях. В то же время очевидно, что Ленин смог сформулировать тезис об актуальности революции для Западной Европы лишь в виде логической гипотезы, не обоснованной таким глубоким анализом, который был осуществлен им в связи с перспективами развития России.


2.3. Исторический спор: природа самодержавного государства

Ко времени революции 1905 г. российская социал-демократия уже имела за плечами опыт кажущихся сегодня особенно глубокими теоретических и научных дискуссий, в ходе которых были осознаны важнейшие особенности исторического развития России, обусловившие не только многие моменты, возможности и рамки политической классовой борьбы того времени, но и основные тенденции развития революции. Дискуссия о самодержавии прошла несколько этапов. Ее истоки можно обнаружить в рассуждениях славянофилов первой половины XIX века о «русской исключительности», о «негосударственное™» русского народа или именно о «всемогуществе государства» и «хранящей традиционные ценности русской общине».[343] Выступившие против них «западники» вскоре стали рассматривать «русское своеобразие» проявлением отсталости    от Запада. Этот спор вступил в новую стадию лишь в конце XIX в., в конечном итоге превратившись, подобно другим историческим разногласиям, в полемику между либералами и марксистами, больше того, в начале XX в., после первой российской революции, острая борьба развернулась и между различными течениями социал-демократии, по-разному смотревшими на самодержавие. Политическая ставка исторической оценки самодержавной власти была столь велика, что и в среде большевиков вспыхнул нарушавший их единство спор о характере самодержавного государства и вытекающих из него теоретических и политических следствиях.

К тому времени, когда Ленин включился в этот спор, Плеханов — на основе работ Гегеля, Маркса и Энгельса,[344] а также русских историков М. М. Ковалевского и В. О. Ключевского — уже сформулировал марксистскую точку зрения по вопросам самодержавного государства и общины, полемизировавшую с историческим подходом либералов, прежде всего Милюкова, находившегося в основном под влиянием Конта и Спенсера и т. н. государственной школы.[345]Эта проблематика стала предметом серьезных дискуссий среди социал-демократов в период первой русской революции, когда перед ними встала необходимость определить свое отношение к либеральной буржуазии и крестьянству. Большевики выработали свою позицию по этим вопросам на III съезде в апреле 1905 г., а меньшевики — на женевской конференции, после чего и те и другие совместно обсудили свои взгляды на IV, а затем на V, лондонском, съезде партии 1907 г. За это время было написано множество исторических работ по данной теме.

В ходе дискуссии по аграрному вопросу Плеханов, полемизируя с Лениным, снова подчеркнул, что, по его мнению, в развитии русского крестьянства определяющую роль играл «азиатский застой», «китайщина». Он утверждал, что Ленин не понимал сущности этой исторической аналогии, сравнения России XX века с Китаем XVI века, того, что «аграрная история России более похожа на историю Индии, Египта, Китая и других восточных деспотий, чем на историю Западной Европы».[346] В определенной степени Плеханов сделал шаг назад по сравнению со своей собственной, сформулированной в работе «Наши разногласия» (1884) позицией, согласно которой вопрос общины должен изучаться не только в рамках сопоставления России и Востока. Тогда Плеханов видел основную характерную черту своеобразного развития России в его «колебаниях» между Западом и Востоком и подчеркивал разрушительное влияние западного развития на русское крепостничество.[347]На съезде Ленин напомнил Плеханову о том, что поскольку в Московской Руси была национализация земли, то в ее экономических отношениях преобладал азиатский способ производства, а между тем в отношении России XX века, когда доминирующим стал капиталистический способ производства, от доводов Плеханова практически ничего не остается. Плеханов смешал два вида национализации, что Ленин не без основания назвал «анекдотической» ошибкой[348]; он смотрел на «азиатский момент» как подчиненный элемент капиталистического способа производства. Не нужно и говорить, что политической ставкой этой дискуссии, связанной с формационной теорией, был выбор между большевистской концепцией национализации земли и меньшевистской концепцией «муниципализации». Историческая оценка российского государства складывалась в рамках политических споров, возникших в связи с революцией и ее поражением.

Столыпинские аграрные реформы, стимулировавшие распространение капиталистической частной собственности в деревне, указывали на изменение в политике, больше того, в самой природе самодержавия. Пользуясь словами Ленина, можно сказать, что самодержавие сделало решительные шаги «по пути превращения в буржуазную монархию». В этой связи возникло три спорных вопроса. Первый из них был представлен неославянофильскими и этатистскими идеями авторов сборника «Вехи», которые в религиозно-философском обличье служили делу защиты самодержавия. Идеологической задачей сборника было «спасение российского государства» от революции, от «вероотступничества интеллигенции».[349] Сформулированный Струве новый государственный национализм    одновременно оправдывал внешнеполитические устремления самодержавия и патриотическую мобилизацию интеллигенции на защиту российского государства,[350] став тем самым предвестником концепции, обязывавшей интеллигенцию поддерживать участие России в мировой войне. Милюковское направление либерализма в научном отношении противодействовало религиозно-философской экспансии вехизма, однако при этом не принимало революционных выводов, не разделяло требование свержения самодержавия. Российские марксисты видели в вехизме усиление «русского Бисмарка»,[351] а в милюковщине — своего рода западническую эволюцию самодержавия. Взгляды российских марксистов отличали от позиции либералов прежде всего два основных момента. Первым из них было, конечно, распространение теории классовой борьбы на историческое изучение российского государства. Марксисты говорили не о российском государстве вообще, а исследовали изменение его исторических форм и классовый характер. Во-вторых, они связали развитие российского государства с экономическими факторами, прежде всего с особенностями распространения капитализма в России. Как большевики, так и меньшевики сознательно стремились к самостоятельному анализу исторического развития России, соответствующему их собственным политическим концепциям.[352]

Троцкий пришел к выводу, что в России, в отличие от Запада, где сложилось равновесие экономически господствующих классов, именно «их социальная слабость и политическое ничтожество создали из бюрократического самодержавия самодовлеющую организацию». В этом смысле Троцкий после 1907 г. определил место царизма между европейским абсолютизмом и азиатским деспотизмом. Тем самым он получил и ключ к пониманию эволюции царского самодержавного государства, подчеркнув его роль демиурга в экономике (и одновременно «предсказал» колоссальную роль государственной власти и в случае социалистического политического переворота).[353] Ведущий экономист меньшевиков П. П. Маслов, собственно говоря, как и Ленин, видел главное препятствие «модернизации» в том, что крупноземлевладельческая аристократия препятствует реформам Столыпина, и к тому же значительная часть иностранных капиталов, поступивших в форме государственных займов, была употреблена не на модернизацию производства, поскольку капитал не был заинтересован в развитии отраслей, работающих на массовое потребление.[354]

В среде меньшевиков не хватало понимания того, что в России экономическая роль государства начала расти тогда, когда началось стремительное развитие капитализма. Это своеобразное противоречие нашло буквально парадигматическое отражение в самодержавной форме государства. Коллизия архаичного и современного выразилась в значительной самостоятельности государства, а также в политической слабости и неоформленности стоящих за ним общественных сил. В 1910 г. получивший известность после революции историк-большевик М. С. Ольминский (М. Александров),[355] близкий соратник Ленина по работе в «Правде» и других большевистских изданиях, вместе с самым знаменитым большевистским историком М. Н. Покровским, опираясь на вульгаризованную интерпретацию марксизма, «перенесли» анализ исторической роли и функций российского государства в контекст теории классовой борьбы.[356] Для Ольминского-Александрова главным противником было либеральное понимание государства. В борьбе с ним он пытался доказать, что российское государство, российский абсолютизм означает политическую власть дворянства, и это самодержавное государство непосредственно служит экономическим интересам дворян-помещиков. Поэтому все взгляды, касающиеся противоречий между государством и дворянством, историк считал простыми предрассудками, проявлением либерально-милюковской доктрины надклассового государства.[357] В связи с этим он выступал даже против работы К. Каутского «Движущие силы и перспективы русской революции», прежде всего потому, что, как он считал, Каутский «недооценил силу народных масс» и понимал историю как историю правителей, а не народов.[358] Ольминский поставил на один уровень такие исторические формы государства, как абсолютизм, конституционную монархию и демократическую республику, поскольку все они были «политическими организациями какого-либо класса или классов». Важнейший недостаток этого сильно вульгаризованного понимания государства и классовой борьбы состоял не в его упрощенности и ненаучности, а в том, что на нем нельзя было построить сколько-нибудь стройной революционной политики. Ленину пришлось выступить с критикой этой точки зрения и вытекающими из нее политическими выводами, хотя он сделал это неохотно, поскольку в организационном плане Ольминский принадлежал к большевикам.

Для понимания исторических обстоятельств необходимо знать, что полемика с либеральными концепциями истории велась некоторыми историками, пытавшимися любой ценой доказать, что капитализм в России уже в течение столетий развивается по западной схеме, с таким пылом, что и сам Маркс был «уличен» ими в «либеральном уклоне». В конце 1908 г. Д. Рязанов опубликовал сокращенный перевод знаменитой (и долго замалчивавшейся) работы Маркса «История тайной дипломатии XVIII века» и своего рода критический разбор взглядов Маркса на немецком (а в 1918 г. — и на русском) языке. Рязанову не понравилось, что Маркс искал «колыбель Московии» в «кровавом болоте монгольского рабства», потому что это противоречило тезису о капиталистическом прошлом России, и, по предположению Рязанова, этим можно было доказать представление либералов о российском государстве как «демиурге» российской истории.[359] Конечно, изображение Маркса «наивным демократом    или либералом» не могло вызвать согласия Ленина.

За теоретическими и историческими ошибками некоторых большевистских идеологов и историков Ленин обнаружил «левацкий» отзовизм, возникший в его собственной партийной фракции и недооценивавший значение думской социал-демократической пропаганды, больше того, выступавший за отзыв депутатов из Думы. Позиция Ольминского, со всей ее теоретической и методологической слабостью, делала невозможной выработку в сфере политики промежуточных требований, переходных этапов, ведущих к конечной революционной цели. Эта позиция поставила под сомнение весь смысл политической борьбы за республику и демократические свободы. По сходным причинам Ленин полемизировал в то время и с появившейся в «Правде» Троцкого платформой, которая противостояла декабрьскому постановлению РСДРП 1908 г. В первом тезисе этой платформы, в согласии с позицией Ольминского, о повороте 1907 года говорилось следующее: «…3-июньский режим есть “фактическое неограниченное господство дворян-помещиков феодального типа,” причем дальше указывается, что они “прикрывают самодержавно-бюрократический характер своего господства лжеконституционной маской фактически бесправной Гос. думы”. Если помещичья Дума “фактически бесправна” — а это справедливо — то как же может быть “неограниченным” господство помещиков? Авторы забывают, что классовый характер царской монархии нисколько не устраняет громадной независимости и самостоятельности царской власти и “бюрократии”, от Николая II до любого урядника. Эту ошибку — забвение самодержавия и монархии, сведение ее непосредственно к “чистому” господству верхних классов — делали отзовисты в 1908–1909 году… делал Ларин в 1910 году, делают некоторые отдельные писатели (например, М. Александров), делает ушедший к ликвидаторам Н. Р-ков (Н. Рожков, историк. — Т К.)».[360]

Сам Ленин уже в декабре 1908 г. в заметке «Проект резолюции о современном моменте и задачах партии» определил третьеиюньский режим как изменение характера самодержавия в интересах сплотившихся вокруг него, но ведущих между собой борьбу господствующих групп. Этот вывод по существу остается верным и ныне: «Открыто закреплен и признан государственным переворотом 3-го июня и учреждением III Думы союз царизма с черносотенными помещиками и верхами торгово-промышленной буржуазии. Став по необходимости окончательно на путь капиталистического развития России и стремясь отстоять именно такой путь, который сохранил бы за крепостника-ми-землевладельцами их власть и их доходы, самодержавие лавирует между этим классом и представителями капитала. Их мелкие раздоры используются для поддержания абсолютизма…»[361]

Осознав «относительную самостоятельность» государственной власти, самодержавия, Ленин уже в начале ноября 1908 г. указал на бонапартистские черты «нового» режима, на «аграрный бонапартизм» Столыпина. В статье «Об оценке текущего момента» он предсказал неизбежность аграрной революции, «конфискации всех помещичьих земель» в том случае, если сложившийся режим и реформы Столыпина, нацеленные на передачу общинных земель в частную собственность, столкнутся с сопротивлением антагонистических групп. Ни крестьянство, ни помещичья аристократия не были удовлетворены этими реформами, и интересы последней обусловили покушение, оборвавшее в 1911 г. жизнь Столыпина. Все эти социальные и политические конфликты послужили опорой для бонапартистского механизма власти.[362] Ленин удачно предсказывал, что «успехи» Столыпина в лучшем случае могут привести «к выделению слоя сознательно контрреволюционных, октябристских крестьян», в то время как основные массы крестьянства останутся в «лагере революции». Это соотношение сил не могло проявиться в Думе, однако «подделанное большинство черносотенцов плюс октябристов», обусловленное избирательным законом, на котором видны черты бонапартизма, не могло прикрыть все более очевидное «противоречие между фактически всецело господствующим черносотенным самодержавием и показной внешностью буржуазной “конституции”».[363]

В споре со своими оппонентами Ленин уточнил свою позицию в двух отношениях: с одной стороны, по вопросу бонапартизма и изменения социального характера монархии, а с другой стороны, в связи с определением направлений аграрного развития России. В одной из своих статей, опубликованной в конце 1911 г., он охарактеризовал социально-политический строй, сложившийся после революции, и осветил соотношение «старых и новых» моментов развития. Он указал на роль столыпинских реформ в эволюции монархии и подчеркнул важность связи государственной бюрократии с торгово-промышленной буржуазией: «…отрицать буржуазный характер современной аграрной политики, отрицать вообще “шаг по пути превращения в буржуазную монархию” могут только люди, совершенно не вдумывающиеся в то новое, что принесено первым десятилетием XX века, совершенно не понимающие взаимозависимости экономических и политических отношений в России и значения III Думы… “Почерпая силы” от поддержки верхов буржуазии, бюрократия рекрутируется не из них, а из старого, совсем старого… поместного и служилого дворянства».[364]

Ленин подчеркивал и особенности буржуазной деятельности царской бюрократии, которая придавала этой деятельности исключительно крепостнический характер: «Ибо, если есть разница между буржуазностью прусского юнкера и американского фермера (хотя оба они, несомненно, буржуа), то не менее очевидна и не менее велика разница между буржуазностью прусского юнкера и “буржуазностью” Маркова и Пуришкевича. По сравнению с этими последними прусский юнкер прямо-таки “европеец”!»[365]

Взвешенные взгляды Ленина на эволюцию российской монархии могут вызвать удивление прежде всего у тех, кто склонен придавать второстепенное значение историческим аргументам, историческому обоснованию политических работ Ленина и, тем самым, сознательно или несознательно не учитывает связи между ленинскими политическими оценками и историкотеоретическими высказываниями. Между тем Ленин еще в 1902 г. отмечал, что за своеобразным развитием самодержавия как «до некоторой степени самостоятельно организованной политической силы» стоят особые интересы «могущественных чиновников», и как тогда, так и позже указывал на многовековые корни этого явления, к которым, наряду с восточным деспотизмом, принадлежали в начале XX в. и определенные черты новейшей европейской цивилизации. Размышляя о развитии российского капитализма, Ленин, наряду с многоукладностью, то есть сосуществованием различных общественно-производственных форм, писал о «восточной», торгово-ростовщической эксплуатации, о значительной роли «черносотенно-октябристского» капитализма.[366] В «смешанном развитии» видел Ленин и своеобразие аграрных отношений, для которых было характерно, с одной стороны, появление элементов «американского пути», а с другой стороны, даже после реформ Столыпина, сохранение «азиатских», «турецких» черт. В целом Ленин считал современный русский капитализм «средневековой» «военно-бюрократической» формой империализма, включающей в себя основное противоречие между «прогрессивным промышленным и финансовым капитализмом», с одной стороны, и «самой дикой» деревней — с другой.[367]

В этот период времени Ленин подверг критике и исторические воззрения одного из меньшевистских течений, т. н. ликвидаторства (выступавшего за ликвидацию нелегальных партийных структур и создание легальной партии). Несколько упрощая, можно сказать, что ликвидаторы были «заинтересованы» в преувеличении «европейских» черт российского развития, поскольку рассчитывали на то, что западная схема развития «с опозданием» повторится и в России. (Сегодня мы сказали бы, что речь шла о появлении в российской социал-демократии более или менее продуманной «модернизационной парадигмы»). Ведущий идеолог меньшевиков Г. В. Плеханов, отвергая «ликвидаторство» и вступив в борьбу против либерального понимания истории, тем не менее, в основном заимствовал историческую концепцию русского государственного развития П. Н. Милюкова. Плеханов был вынужден приспосабливать свою историческую аргументацию к убеждению меньшевиков, что российский капитализм способен следовать «европейскому образцу», однако этому противоречили утверждения Плеханова о присутствии в России азиатского способа производства, которые означали, что Плеханов, именно в отличие от Ленина, сильно преувеличил роль «некапиталистических» форм в развитии России.[368] Уже во время дискуссии о первой программе партии (1902 г.) Ленин указал на это вопиющее противоречие, содержавшееся и в плехановском проекте программы: «Плеханов говорил о капитализме вообще» и затемнил вопрос о «специально-русском капитализме», а между тем программа партии «должна дать свод и руководство для агитации против русского капитализма», необходимо выступить «с прямым объявлением войны именно русскому капитализму», соединив таким образом теорию с практикой.[369] Как мы видели, ранние методологические и теоретические разногласия между Плехановым и Лениным отражались в оценке проблемы азиатского способа производства. Плеханов и позже не отказался от своей ранней концепции борьбы «азиатского» и «европейского» в российской истории, в этой схеме он рассматривал и события февраля и октября 1917 г. Такая интерпретация имеет приверженцев и сегодня. В отличие от Ленина или Троцкого, Плеханов исходил не из своеобразной комбинации, совмещения двух тенденций развития, а жестко противопоставлял исторические категории, абсолютизируя их в их чистых формах. Собственно говоря, именно от Плеханова исходит та снова «вошедшая в моду» после распада СССР мысль, что февральская революция укладывалась в процесс политической «европеизации» России, в то время как октябрьская, наоборот, привела к восстановлению «российского своеобразия», «восточных», «азиатских» черт развития. [370]

На основании своих ранних занятий историей Ленин понял, что не следует недооценивать противоречивые интересы и политические противоречия внутри господствующих классов и группировок, поскольку, как показали события 1905 г. (и с еще большей очевидностью — 1917 г.), отчасти именно этими противоречиями был вымощен путь к революции. Ленин выделял внутри «помещичьего лагеря» два течения, которые позже были определены в исторической науке как «бонапартистское» и «легитимистское».[371] «Бонапартистское течение» учло некоторые результаты революции, в том числе реформы Столыпина, а также склонялось к уступкам консервативной буржуазии и развивающемуся капитализму. Для помещичьего «легитимизма» была характерна приверженность старой монархии и защита самодержавия даже от самой монархии, как это выражалось в деятельности черносотенца Пуришкевича или Маркова. Ленин не считал направленным против существующего строя присоединение либералов к «либеральной» экономической политике Столыпина, то есть к попытке дальнейшего распространения капитализма в деревне. Ссылаясь на опыт, извлеченный Марксом и Энгельсом из истории французского бонапартизма, он высказал мнение, что защита собственнических классов от пролетариата не сходит с повестки дня и тогда, когда буржуазия оказывает давление на дворянство. Абсолютная монархия перерастает в буржуазную монархию, что является последней стадией буржуазной революции. Для защиты своих экономических интересов буржуазия отказывается от значительной части политической власти в пользу крупнопоместной аристократии, царской бюрократии и т. д. В конце 1911 — начале 1912 г. Ленин писал в журнале «Просвещение», что либералы охотнее поделятся властью с черносотенцами, чем пойдут на сотрудничество с демократическими силами. «Буржуазия Вехов, Струве и Милюкова» выберет Пуришкевича в противовес массовым демократическим движениям: «Задача либерала — “попугать” Пуришкевича так, чтобы он “потеснился”, побольше места уступил либерализму, но так, чтобы отнюдь не могли при этом вовсе устранить с лица земли все экономические и политические основы пуришкевичевщины».[372]

Суть бисмарковско-столыпинского бонапартизма состояла не просто в лавировании между буржуазией и помещиками, а в том, что монархия принимает буржуазные черты, приспосабливается к требованиям капиталистического развития. [373] В то же время Ленин ясно видел, что российское самодержавие, царизм, который, в отличие от бисмарковского режима, «оставался бессильным на почве мировой конкуренции современных капиталистических государств и был оттесняем все более на задний план в Европе», вступил в союз с самыми реакционными политическими силами и «в союзе с черносотенным дворянством и крепнущей промышленной буржуазией пытается ныне удовлетворить свои хищнические интересы путем грубо-“националистической” политики, направленной против окраин, против всех угнетенных национальностей… в частности и путем колониальных захватов, направленных против ведущих революционную борьбу за свободу народов Азии (Персия, Китай)».[374]

Таким образом, осуществленный Лениным анализ российского капитализма сочетался с изучением структуры мировой системы капитализма и определением места российского капитализма в этой системе (к этому вопросу нам еще придется вернуться позже). В конечном итоге этот анализ очертил интеллектуальные рамки политической деятельности Ленина и по существу обусловил другие аспекты его теоретической деятельности.


Глава 3 Организация и революция

«…“стихийный элемент” представляет из себя, в сущности, не что иное, как зачаточную    форму сознательности. И примитивные бунты выражали уже собой некоторое пробуждение сознательности: рабочие теряли исконную веру в незыблемость давящих их порядков…

…социал-демократического сознания у рабочих и не могло быть. Оно могло быть привнесено только извне. История всех стран свидетельствует, что исключительно своими собственными силами рабочий класс в состоянии выработать лишь сознание тред-юнионистское, т. е. убеждение в необходимости объединяться в союзы, вести борьбу с хозяевами… Учение же социализма выросло из тех философских, исторических, экономических теорий, которые разрабатывались образованными представителями имущих классов, интеллигенцией».

В. И. Ленин «Что делать?»


3.1. Большевизм ленина: политика и теория[375]

Теоретические и научные интересы Ленина всегда имели подчеркнуто практическую цель. В этом смысле настоящая глава относится к «контексту» вышеописанного ленинского анализа капитализма. Ленин унаследовал от Маркса проблему «свержения капитализма революционным путем». Как мы уже видели в биографической главе, Ленина уже с начала 1890-х гг. волновал вопрос, каким образом, какими средствами и с помощью каких организационных форм может быть свергнут капиталистический строй. Таким образом, в настоящей главе речь пойдет о взглядах Ленина на «захват власти», «организацию масс», на партию. То, что эта проблема сильно волновала Ленина, и то, как он «связал» теоретический анализ с практическими организационными инициативами, выясняется из простого факта: обобщение первого опыта организации рабочего класса и революционного движения в целом частично произошло тогда, когда Ленин был отправлен в ссылку.


3.1.1. «Что делать?» Партия и классовое самосознание

Через шесть месяцев после того, как 29 января (10 февраля) 1900 г. окончился срок ссылки, Ленин выехал за границу. В июле в Швейцарии он наконец встретился с «отцом» русского марксизма Г. В. Плехановым и своими будущими соредакторами Потресовым, Аксельродом и тоже освободившимся из ссылки Мартовым, вместе с которыми Ленин в 1900 г. начал издание знаменитой «Искры».[376] Как представители русского марксизма, все они рассматривали это газету в качестве интеллектуального источника и организационного центра революционной и, конечно, в соответствии с существующими условиями, нелегальной социал-демократической партии.[377] В принципе партия была создана еще в 1898 г. на I съезде в Минске, однако, как известно, реальное создание партии произошло в 1903 г. на II съезде в Брюсселе и Лондоне, где были приняты программа и устав партии.[378]

В. И. Ульянов в середине 1890-х гг. понял, что «интеллектуальные» кружочки и революционные группки, то есть организации, работающие «кустарными» методами, подобно ручью в пустыне, обречены на иссыхание, растворение в условиях складывающегося капиталистического строя, станут добычей охранки и не являются серьезным противовесом существующему режиму. В то же время Ульянов и его соратники хорошо ощущали социальные последствия стремительного распространения капитализма, прежде всего бурное развитие рабочего движения. Различные революционные кружки и группировки уже в 1895 г. приступили к созданию социал-демократической организации, и в декабре это стремление воплотилось в нелегальной организации «Союз борьбы за освобождение рабочего класса». В ходе ее создания молодые марксисты осторожно относились к старым идейным традициям революционного народничества, воздерживались от всякой непосредственной идейной полемики, а народовольцы отказались от пропаганды террора и своих взглядов на экономическое развитие России.[379] Еще до трехлетней ссылки, в которую В. Ульянов был отправлен именно за участие в основании «Союза», его деятельность по расширению петербургского рабочего движения заслужила высокую оценку Плеханова и Аксельрода. Из ответа Ленина выясняется, что он уже тогда ясно знал и понимал, что утверждение социал-демократии в России зависит от того, сумеет ли марксистская интеллигенция вступить в тесную связь с разворачивающимся спонтанным рабочим движением, представители которого и сами искали связи с молодыми революционными интеллигентами.[380] Как мы уже видели, в ссылке Ленин изучал экономическую      историю России. После ссылки, создавая «Искру» и став ее редактором и автором, он в первую очередь выступал как деятель рабочего движения, «организатор партии».

Поселившись за границей, он практически немедленно приступил к изложению тех причин и процессов, которые должны были «неизбежно» привести к созданию всероссийской организации, основанной на принципах централизации и конспирации, к основанию настоящей социал-демократической партии в условиях господства самодержавия в России. В знаменитой полемической книге «Что делать?» Ленин выступил прежде всего против «русских бернштейнианцев», сплотившихся вокруг журнала «Рабочее дело» (органа «Союза русских социал-демократов за границей»), а конкретно — против течения «экономизма». Эта книга была опубликована в 1902 г. в Штутгарте в издательстве Дитца.

У современного читателя эта книга, в течение многих десятилетий считавшаяся одним из важнейших документов коммунистической партии, несомненно, вызывает сильное разочарование, причем не только из-за необыкновенно подробного и скучного описания газетной полемики и архаичной манеры изложения, но из-за того, что в ней нет «политологически» разработанной, систематизированной общей «теории партии». Эта книга «всего лишь» заложила идеологические и теоретические основы тогда еще не существовавшей социал-демократической партии.[381] Конечно, она вызвала споры в узком кругу марксистов того времени, ведь уже ее название одновременно указ как на продолжение традиций народничества (Н. Г. Чернышевский «Что делать?»), так и на разрыв с ними.[382] Редакторы «Искры» по существу согласились с основными     положениями книги, в которых описывались рамки функционирования и организационная структура партии. Ленин, конечно, не виноват в том, что в сталинскую эпоху это произведение было оторвано от его первоначального содержания и идеологически «канонизировано», а практически фальсифицировано в интересах «утверждения ведущей роли партии» и «укрепления партийной дисциплины». Споры об этой книге продолжаются и ныне, поскольку всякая практическая и теоретическая деятельность в рабочем движении обязательно обращается к ней как к важной части «традиции». Один из наиболее компетентных исследователей этой проблематики Ларе Лих раскрыл важнейшие причины этой актуальности.[383] В его интерпретации Ленин предстает как современный миссионер, религиозный проповедник, провозглашающий «Великое воскресение», «Прозрение», верящий в силу слова и способный, сломив любые границы, внушить свою веру, «обратить» в нее всех рабочих. Авторы, утверждающие, что этот «современный миссионер» был всего лишь обуянным «манией власти» интеллигентом, не опираются на конкретный исторический анализ и, в отличие от Лиха, не помещают деятельность Ленина в соответствующий исторический контекст. В свою очередь, Лих показывает те исторические предпосылки, обусловившие усиление сознательного рабочего класса (как класса-для-себя), который, как это понял Ленин, в силу своей активности мог претендовать на «гегемонию» среди всех наемных рабочих.[384] Однако эта аналогия должна включать в себя и тот факт, что этот современный «проповедник» использовал все новейшие научные достижения и был знаком со всем арсеналом новейших организационных средств: в личности Ленина объединились качества миссионера, проповедника, ученого, самостоятельного организатора, солдата-добровольца, партизана и бунтаря.

Главная идея Ленина, сформулированная в книге «Что делать?», была совершенно конкретна и исторична. Это была идея создания способной руководить революционным восстанием, основанной на принципе полной добровольности нелегальной партии, которая могла быть только партией «профессиональных революционеров», знакомых с правилами конспирации, историей и «логикой», а также средствами политической и вооруженной борьбы. Социализм может быть лишь конечной целью партии как организации (отмечаю это во избежание недоразумений), а ее непосредственной политической и экономической целью должно стать достижение подготовляющего социализм исторического этапа, пользуясь терминологией Маркса, «диктатуры пролетариата» или переходного периода, к проблеме которого мы еще вернемся. В своих представлениях и политической деятельности Ленин отводил партии роль закваски и руководителя уже существующего движения, воплощающего революционное течение и придающего форму русскому революционному рабочему движению.

Как мы уже подчеркивали, книга «Что делать?» рождалась в ходе борьбы с экономистами, которые (прежде всего, Е. Д. Кускова и С. Н. Прокопович) в документе, получившем известность под названием «Credo»[385], подчеркивали роль экономической борьбы рабочего класса и выступили против необходимости повседневной политической борьбы, «импортировав» тем самым в Россию «бернштейнианский ревизионизм», «экономизм».

При этом основная постановка проблемы практически «сама собой» привела к вопросу о революционности рабочего класса: с 1902 г. важнейшей целью Ленина — как мы видели, не без определенных предпосылок — было определение «роли социал-демократии по отношению к стихийному массовому движению».[386] Иначе говоря: каким образом рабочие массы смогут достигнуть «зрелости», которая сделает их способными свергнуть царское самодержавие? Ленин реагировал прежде всего на положения вульгарных экономистов, противопоставлявших экономическую борьбу рабочего класса политическим требованиям. Ссылаясь на спонтанность, на «саморазвитие» рабочих, они подчеркивали их профсоюзную борьбу, видели у них только «тред-юнионистское сознание». Защищая свои взгляды, русские экономисты, как и ранее Струве, ссылались на новое течение в немецкой социал-демократии, на идеи Эдуарда Бернштейна. Ленин, для которого социал-демократия была партией социальной революции, видел суть бернштейнианства именно в том, что «социал-демократия должна из партии социальной революции превратиться в демократическую партию социальных реформ». Именно в подтверждение этой идеи Бернштейн отрицал «возможность научно обосновать социализм» и тем самым снимал с повестки дня и ведущую к нему «социалистическую революцию». Как известно, этот тезис Бернштейна до сих пор является основополагающим для современной социал-демократии.

В «Что делать?» появилась важная мысль о том, что за столкновением «революционной» и «реформистской» партий стоит различное отношение к государству и революции, к буржуазии и капитализму. В «государственном социализме» Бернштейна (или, например, Фольмара) возможность парламентского правления социал-демократии отождествлялась с «конечной целью» и, собственно говоря, ставилась на место цели достижения социализма, осуществления социалистической революции, что противоречило взглядам Маркса, который ранее и сам критиковал фольмарову концепцию государственного социализма.[387] Русские экономисты также пытались исключить революционный    переход к социализму. Таким образом, в глубине политического конфликта таился тот факт, что Бернштейном «отрицалась принципиальная противоположность либерализма и социализма; отрицалась теория классовой борьбы».[388] В центре ленинских тезисов, касающихся «партийного строительства», стоял вопрос о том, каким образом рабочий класс может прийти к революционному классовому сознанию. По его мнению, в буржуазном обществе рабочий класс не только в общем, но и конкретно находится в подчиненном положении, поскольку все предрассудки, связанные с капиталистической системой, «проникают» в самые глубинные слои его сознания, вследствие чего он не может самостоятельно освободиться от этих предрассудков. В первые годы своей западноевропейской эмиграции Ленин мог лично убедиться в том, что сам капиталистический режим (с помощью прессы и т. д.) привносит извне в сознание рабочих взгляды, культурные образцы и обычаи, обеспечивающие сохранение капитализма (таким образом, этот тезис был не просто заимствован Лениным у Каутского). Этот повседневный опыт помог Ленину сделать вывод, что «без революционной теории не может быть и революционного движения». Под этим нужно понимать и теоретическое обоснование повседневной революционной агитации и пропаганды с учетом национального, местного своеобразия. Ленин совершенно ясно понимал, что «национальные задачи русской социал-демократии таковы, каких не было еще ни перед одной социалистической партией в мире».[389]

В отношении соединения «стихийности масс» и «социал-демократической сознательности» Ленин и (тогда еще) большевистский философ Богданов осознали особую важность более или менее протяженных периодов подготовки к революции, когда рабочий класс «приобретает способность» возглавить будущую революцию. Легко поддерживать революционную теорию в революционный период, однако нельзя стихийно «изучить» «логику» политической борьбы и природу участвующих в ней сил. В результате своих рассуждений Ленин пришел к выводу, что при буржуазном строе, как правило, «у рабочих и не может быть социал-демократического сознания» (конечно, под социал-демократией всегда нужно понимать марксистскую социал-демократию). Позже, в 1907 г., под влиянием опыта революции он отказался от этого тезиса, более того, признал, что в новой ситуации в партию, наряду с «профессиональными революционерами», могут вступать и массы пролетариев.

О том, что ленинско-искровская концепция РСДРП была «придумана» именно для рабочего движения, однозначно свидетельствует замечание Ленина в брошюре «Шаг вперед, два шага назад», опровергавшее обвинение в том, что он отождествляет социал-демократию с заговорщической организацией. Приведя цитаты из своих прежних работ, Ленин писал: «Из этой справки видно, как некстати напоминал мне тов. Мартов, что организацию революционеров должны облекать широкие рабочие организации. Я указывал на это еще в “Что делать?”, а в “Письме к товарищу” развивал эту идею конкретнее… Каждый завод должен быть нашей крепостью…».[390] Ленин наметил целую цепь легальных и нелегальных организаций, которые должны сплачивать рабочих вокруг социал-демократии. «Заговор», естественно, являлся не фундаментальным принципом партии, а лишь специальным методом действий в определенных условиях.[391] Таким образом, деятельность легальных организаций открывала новые возможности. Конечно, важнейшим замыслом Ленина было создание целой сети организаций, которая способствовала бы установлению связей между различными группами угнетенного общества в стране, где не существовало даже элементов гражданского общества.[392] Другой вопрос, что в западной литературе даже авторы взвешенных работ в течение многих десятилетий выводили из «Что делать?» всю ленинскую концепцию социализма и организации общества.[393]

Несомненно, что Ленин до конца жизни сохранил свои взгляды на важность просвещения и воспитания, хотя никогда не отрицал, что «самовоспитательное» влияние повседневной борьбы играет по крайней мере такую же роль, как и «обучение». Это «теоретическое сознание» или, как позже сформулировал Лукач в «Истории и классовом сознании», «вмененное сознание» в «Что делать?» представлено не стерильным пролетариатом (как у Лукача), а «историческим опытом всех стран». Поскольку это сознание могло быть привнесено только извне («рабочий класс собственными силами может развить исключительно тред-юнионистское сознание»), неудивительно, что Ленин придавал огромное значение революционной интеллигенции; однако это в большей степени свидетельствует не о влиянии народничества, а о специфичности положения в России, о своеобразных противоречиях спонтанного революционизирования рабочего класса и его культурной отсталости. То, что Лукач в 1922 г. считал преимуществом, у Ленина выступало как проблема. Ленин очень точно чувствовал, что «в России теоретическое учение социал-демократии возникло совершенно независимо от стихийного роста рабочего движения, возникло как естественный и неизбежный результат развития мысли у революционно-социалистической интеллигенции».[394] Это еще раз подтверждает, что в «строительстве» партии Ленин исходил из конкретного опыта российского рабочего движения, непосредственным результатом этого конкретного опыта, конкретной ситуации стали требования централизации и конспирации. Как мы уже видели в предыдущей главе, выступая за отказ от сектантских настроений и участие в политике широких масс, Ленин понимал и «негативные последствия» этой ситуации, ее «восточные черты».[395] К вопросу о взаимоотношениях между «профессиональными революционерами и чисто рабочим движением» он подходил с точки зрения организации массовых стачек как точки «встречи» партии и рабочего движения и одного из важнейших достижений рабочего движения. Массовая стачка не была для него «тайной» акцией, хотя, по его мнению, для «технической» подготовки выступления многотысячной массы людей необходимо ограниченное число «профессиональных» организаторов, а борьбу против «политической полиции» «должны организовать “по всем правилам искусства” люди, профессионально занятые революционной деятельностью». Таким образом, Ленин связал воедино несколько элементов рабочего движения: его широкую профсоюзную базу, профессиональную организованность и конспирацию, а также ясную идеологическо-политическую позицию под знаком нового революционного учения, марксизма.[396]

Имея в виду необходимость «профессиональной подготовки», Ленин еще в 1901 г. подверг политической и идеологической критике два старых революционных течения, народничество и анархизм, не сумевшие дать ответы на новые вызовы со стороны современного буржуазного общества. Как уже говорилось, его главное возражение заключалось в том, что народники не понимают характерных черт российского капитализма и поэтому пытаются изменить существующий строй посредством отживших, романтических акций (терроризма, насильственных действий революционного меньшинства и т. д.), что, по мнению Ленина, не могло привести ни к каким положительным результатам. Что же касается «отрицавшего политику» анархизма, то ему недоставало «понимания развития общества, ведущего к социализму», «причин эксплуатации», «классовой борьбы как творческой силы осуществления социализма». На основании исторического опыта Ленин считал, что эти, как сказали бы в наши дни, «досовременные» течения не принесли никаких серьезных результатов в деле организации трудящихся. Он назвал ошибкой анархистов «нелепое отрицание политики в буржуазном обществе», которое приводит к «подчинению рабочего класса буржуазной политике под видом отрицания политики».[397]

На вопрос «что общего между экономизмом и терроризмом?» Ленин отвечал, что оба они означают «преклонение перед стихийностью». По его мнению, того, кто равнодушен даже к русскому произволу, не возбудит и «единоборство правительства с горсткой террористов».[398] В «Что делать?» он подробно разбирает «структуру функционирования классового сознания». В его понимании участие рабочего класса в повседневной политике прежде всего зависит от понимания эволюции соотношения классовых сил, без чего пролетариат всегда будет оставаться лишь орудием капитала.[399] Несомненно, Ленин преувеличил роль «понимания» теоретической и научной истины в истории и политике, уделив меньше внимания изучению сложной цепи различных интересов. Причиной этого было, кроме всего прочего, и его мнение, что «погружение в частности» может стать препятствием революционной организационной деятельности, «смертью действия». Взгляды Ленина на революционную организацию отражали и его убеждение в том, что истиной должно овладеть прежде всего «революционное ядро», в то время как рабочие озабочены не теоретическими проблемами, их побуждают к революционным действиям тяготы повседневной жизни. Как мы увидим, Ленин и позже сохранил свое резко критическое отношение к анархистскому движению, причем не из-за организационной конкуренции (хотя и это не исключено!), а по принципиальным, тактическим и теоретическим, соображениям.

Таким образом, в «Что делать?» Ленин писал о подпольной революционной организации, объединяющей «людей, которых профессия состоит из революционной деятельности (поэтому я и говорю об организации революционеров, имея в виду революционеров-социал-демократов)». Конечно, в этом нет ничего удивительного, поскольку в данном случае речь поминутно шла о жизни людей. При самодержавном строе успеха могли добиться только специалисты (да и те нечасто). Партия, революционная организация, если она приступала к действиям с надеждой на успех, должна была быть не только «возможно более конспиративной», но в определенном смысле «альтернативой» тайной полиции.[400] Профессионализм, от которого зависела жизнь рабочих и профессиональных революционеров, естественно, не допускал наивности и благодушного дилетантизма.[401] Именно имея в виду «профессионализм», Ленин писал, что «по своей форме такая крепкая революционная организация в самодержавной стране может быть названа и “заговорщической” организацией».[402] Такую организацию он рассматривал важнейшим орудием революционного восстания против царизма; она должна «подготовить» революционную перестройку и разработать стратегию «перехода» от повседневной экономической и политической борьбы к конечной цели революции. В этом смысле Ленин писал об «отрицании немедленного призыва к штурму» и о партии как важнейшем организационном средстве в руках рабочего класса для осуществления такого «перехода».[403]

В другой связи уже говорилось о том, что Ленин видел организационные предпосылки широкой социальной базы и осуществления целей партии в «сети агентов», соединении различных форм рабочего движения, без чего невозможна и подготовка восстания.[404] Он писал об упорной и непрерывной организационной деятельности, которая, «наконец, приучала бы все революционные организации во всех концах России вести самые постоянные и в то же время самые конспиративные сношения, создающие фактическое единство партии, — а без таких сношений невозможно коллективно обсудить план восстания и принять те необходимые подготовительные меры накануне его, которые должны быть сохранены в строжайшей тайне». Таким образом, Ленин все подчинил главной цели, подготовке, выбору момента и осуществлению «всенародного вооруженного восстания». Не случайно, что для него и план «Искры», «“план общерусской политической газеты” не только не представлял из себя плод кабинетной работы лиц, зараженных доктринерством и литературщиной», а являлся «самым практическим планом начать со всех сторон и сейчас же готовиться к восстанию».[405]

Уже во время дискуссий на партийном съезде выяснилось, что такие принципы, как демократический централизм или авангард, являющиеся в глазах потомков лишь «политологическими» понятиями, могут оправдать себя исключительно на практике рабочего движения. Революция 1905 г. неожиданно превратила «заговорщицкую», опирающуюся на конспирацию партию в настоящую массовую партию, которая вскоре насчитывала более 160 тысяч членов.

Демократический централизм как бюрократический «закон» функционирования партии является продуктом позднейшей исторической эпохи, комбинацией властной практичности и мессианских «надежд на будущее». Правда, сам принцип «демократического централизма» определяется просто: это демократия при принятии решений и единство при их выполнении. Отвлекаясь от других проблем, например, от судьбы позиции меньшинства, можно сказать, что трудность «лишь» в том, как можно применить этот принцип к мелким пропагандистским группам, которые по-настоящему не имеют связи с рабочим классом, члены которых вышли не из руководителей и наиболее сознательных членов этого класса, избранных в ходе реальной борьбы.[406] РСДРП и позже партия большевиков располагали настоящей обратной связью благодаря их органическим контактам со своим классом. РСДРП уже с момента своего основания потенциально была настоящей массовой партией (по своей идеологии, организационному уставу и т. д.), которую в 1905 (и 1917) г. признали выразителем своих политических интересов наиболее сознательные массы рабочего класса. Однако эта «сознательность» вскоре могла обернуться против официальных решений партии под знаком конкретно невыполнимого требования «самоосвобождения». Однако в связи с этим в «Что делать?» не могло быть никаких «указаний», поскольку автор этой книги в то время, конечно, не мыслил категориями партии-государства.

Авангардная роль партии означала у Ленина всего лишь то, что партийная организация является частью класса и вбирает в себя все прогрессивные и революционные элементы («которые первыми пойдут на баррикады»), как об этом говорится в «Манифесте Коммунистической партии». Конечно, это не имеет ничего общего со структурой, сложившейся в иную эпоху, с бюрократической «сталинской партией-государством», хотя эта партия, ссылаясь на Ленина, возводила свои истоки к 1903 г., считая с этого года существование большевизма как политического и идейного течения.

Делегаты II съезда РСДРП руководствовались общим убеждением, что задачей съезда является создание социал-демократической партии, способной осуществлять единое руководство российским рабочим движением, обладающей общей программой и единой организацией, обеспечивающей единодушную точку зрения по тактическим вопросам. Под знаком этого общего намерения Организационный комитет выработал, провел по всем комитетам и наконец утвердил устав съезда. Восемнадцатый параграф этого устава гласил: «“Все постановления съезда и все произведенные им выборы являются решением партии, обязательным для всех организаций партии. Они никем и ни под каким предлогом не могут быть опротестованы и могут быть отменены или изменены только следующим съездом партии”… Это постановление выражало собою именно добрую волю всех революционеров… Оно равнялось взаимному честному слову, которые дали все русские социал-демократы».[407] Однако все оказалось не так просто. Личная властная борьба часто изменяет и содержание честного слова.


3.1.2. Раскол партии: миф и действительность

В дискуссиях на II съезде Российской социал-демократической рабочей партии Ленин неизменно исходил из того, что по своей функции «партия пролетариата» должна стоять на почве «всеобщих интересов», чтобы суметь преодолеть чрезмерное разрастание всякой партикулярности, различных частных интересов. Можно сказать, что, в то время как государство выражает общие интересы класса капиталистов в противовес частным интересам капиталистов, призвание революционной партии, имеющей целью уничтожение всех различий классового характера, состоит в воплощении организационных интересов «целого», «всего рабочего движения». Далее, в ходе организационной дискуссии 1903 г. было впервые однозначно выражено, что члены партии, ориентированной на конечную цель («диктатуру пролетариата»), должны стоять только на почве классовой сознательности. Плеханов и Ленин совместно внесли эту цель в проект программы партии. (Позже Лукач будет понимать эту сознательность так, как будто она является просто организационной формой теоретической сознательности, что само по себе предполагает идеализацию членов партии, не говоря уж об «идеалистических» тенденциях).[408]

Особую позицию занимал Парвус (настоящая фамилия: Гельфанд). Важнейшим спорным пунктом в дискуссии с меньшевиками была не оценка конспирации. И все же Парвус, оказавшийся на периферии меньшевиков, позже выдвинул этот вопрос на передний план разногласий с Лениным[409], хотя все течения на II съезде, конечно, выступали за нелегальную партию. Парвус, назвавший Ленина «писателем прямолинейным, не знающим оттенков», который «превратился в политического анти-Струве» и «знает только одно движение: вперед»,[410] создал такую якобы всеобъясняющую теорию перманентной революции, с которой до сих пор связывают его имя (мало того, он больше известен именно этой своей теорией, чем торговыми махинациями, которыми он занимался во время Первой мировой войны). Пытаясь применить к России теорию перманентной революции, поверхностно заимствованную у Маркса, Парвус видел перед собой образец Западной Европы. Его идея, созревшая в 1904–1905 гг., на самом деле оказалась не применимой к российской действительности, поскольку он глубоко недооценил те тактические соображения, без учета которых было невозможно установить связь между теорией и практикой: «Ленин рассматривает тактику с точки зрения свержения самодержавия и непосредственной победы революции — я ее рассматриваю с точки зрения организации социально-революционной армии пролетариата, которая бы сделала революцию беспрерывной».[411]

Абстрактность мышления Парвуса проявилась еще сильнее в открытом письме к Ленину от 2 декабря 1904 г. С одной стороны, он упрекал Ленина за то, что тот в интересах свержения самодержавия считал возможным тактический компромисс с либералами. Сам же Парвус боялся того, что революционные массы могут попасть под влияние либералов и окажутся неспособными к продолжению революции в духе перманентной революции. С другой стороны, он после этого поставил в вину Ленину разрыв с меньшевиками.[412]

Не желая прийти к апологетическому выводу, что Ленин был прав во всех политических дискуссиях, спешу заметить, что его неслыханная горячность во всех партийных спорах скорее приводила к обострению и поляризации позиций со всеми вытекающими отсюда последствиями. Однако практически во всех случаях в его пользу говорило то, что он не переносил понятийно, политически и организационно непродуманных, непоследовательных, туманных, неоднозначных, отягощенных двусмысленностями мнений, он стремился рассматривать все важные вопросы одновременно в их теоретическом, организационном и политическом аспектах. Парвус был другим человеком, в течение короткого времени он оказывал влияние на Троцкого.

Через год после судьбоносного съезда родилась «ретроспективная» брошюра Ленина «Шаг вперед, два шага назад», опубликованная в Женеве.[413] В свете этого нужно, наконец, отказаться от старого мнения, что в 1903 г. произошел раскол между большевиками и меньшевиками. На самом деле раскол был еще только трещиной, речь шла о первой стадии длительного процесса, в результате которого раскол стал окончательным и самостоятельное изучение которого было очень рано предложено и осуществлено Лениным. Организационный вопрос, а следовательно, и сам «партийный раскол» был «лишь» одним, хотя и важным, моментом того политического процесса, в ходе которого складывались политические направления, все сильнее отличавшиеся друг от друга. Когда Ленин писал о возникновении большевизма «как политического и идейного течения», он не случайно не употребил слово «организационного».[414]

Получившая известность дискуссия по поводу первого параграфа устава об условиях членства в партии, которая состоялась на съезде между сторонниками Мартова и Ленина, на самом деле, как уже говорилось, не получила решающего значения. Общеизвестно, что Ленин ставил более строгие условия, связав членство в партии с активным участием в осуществлении программы партии. (Затрагивая организационные вопросы, можно сказать, что гораздо более важной казалась и, наверное, была полемика на съезде вокруг организационной самостоятельности Бунда, Всеобщего еврейского рабочего союза). Даже и ныне не все знают, что на самом деле «раскол» произошел во время выборов Центрального Комитета, при решении персональных вопросов,[415] когда в Центральный Комитет большинством голосов прошли единомышленники Ленина — Г. М. Кржижановский, Ф. Б. Ленгник и В. А. Носков.[416] Из-за этого Мартов в такой степени потерял «равновесие», что вернул свой «мандат» одного из членов тройки (Плеханов, Ленин, Мартов), избранной в редакцию «Искры».

Организационный распад партии имел свои социологические и психологические причины, которые постарался учесть Ленин. Рассмотрев в цитированной выше брошюре обстоятельства возникновения большевизма и меньшевизма, он особо остановился на значении интеллигентского менталитета. По его мнению, этот менталитет будет затруднять укрепление партийной организации до тех пор, пока партией не «овладеют» рабочие, но при этом он не объяснял лишь психологическими причинами неспособность меньшинства примириться с результатами голосования: «Меньшинство составили наименее устойчивые теоретически, наименее выдержанные принципиально элементы партии. Меньшинство образовалось именно из правого крыла партии. Разделение на большинство и меньшинство есть прямое и неизбежное продолжение того разделения социал-демократии на революционную и оппортунистическую…, которое не вчера только появилось не в одной только русской рабочей партии и которое, наверное, не завтра исчезнет… Да, господа, ошибка тов. Мартова на съезде была невелика (и я еще на съезде, в пылу борьбы, отметил это), но из этой маленькой ошибки могло получиться (и получилось) много вреда в силу того, что тов. Мартова перетянули на свою сторону делегаты, сделавшие целый ряд ошибок, проявившие на целом ряде вопросов тяготение к оппортунизму…».[417]

К чему мог привести вызванный личными причинами союз Мартова с экономистами, с которыми у него ранее тоже были серьезные разногласия? В работе съезда приняли участие противники направления «Искры», и представители этой группировки (В. П. Акимов (Махновец), Д. Б. Рязанов, представители Бунда) действительно не могли стать стабильными союзниками «искровца» Мартова.[418] Но именно ориентировавшийся на реформизм В. П. Акимов в цитированной брошюре верно указал на то, что позиции по организационному вопросу Плеханова и Ленина, полностью солидарных друг с другом на съезде, отличаются друг от друга.[419]

«Личная» реакция Мартова, «отказ Мартова с коллегами от должности после одного только неутверждения старого кружка» заставил Ленина задуматься о «бесхребетности интеллектуалов», о партийной «грызне». Воспользовавшись статьей К. Каутского о Ф. Меринге, он противопоставил «типичную интеллигентскую психологию» психологии пролетария, сформированную и «отрегулированную» крупной промышленностью.[420] Под «обыкновенным интеллигентом» Каутский понимал интеллигента, «стоящего на почве буржуазного общества» и «находящегося в известном антагонизме    к пролетариату». Однако этот антагонизм — «иного рода, чем антагонизм между трудом и капиталом», не экономический, а антагонизм «в настроении и мышлении», источником которого является разница в условиях труда. В результате «пролетарий — ничто, пока он остается изолированным индивидуумом… Он чувствует себя великим и сильным, когда он составляет часть великого и сильного организма… Пролетарий ведет свою борьбу с величайшим самопожертвованием… без видов на личную выгоды». «Совсем иначе обстоит дело с интеллигентом», условия труда которого порождают индивидуализм: «Полная свобода проявления своей личности представляется ему… первым условием успешной работы. Лишь с трудом подчиняется он известному целому в качестве служебной части этого целого, подчиняется по необходимости, а не по собственному побуждению. Необходимость дисциплины признает он лишь для массы, а не для избранных душ. Себя же самого он, разумеется, причисляет к избранным душам… Философия Ницше, с ее культом сверхчеловека, для которого все дело в том, чтобы обеспечить полное развитие своей собственной личности, которому всякое подчинение его персоны какой-либо великой общественной цели кажется пошлым и презренным, эта философия есть настоящее миросозерцание интеллигента, она делает его совершенно негодным к участию в классовой борьбе пролетариата… Идеальным образчиком такого интеллигента, какие нужны социалистическому движению, был Либкнехт».[421]

Брошюра Ленина «Шаг вперед, два шага назад» побудила Троцкого надписать полемическую работу,[422] на которую поныне ссылаются в антиленинской литературе.            Если очистить аргументацию Троцкого от полемических «клише» и преувеличений, то выясняется, что «проблема» в том, что Ленин видит в партии структурированный политический институт, «военно-бюрократически» организованную структуру, в то время как Троцкий поставил во главу угла абстрактную «пролетарскую самодеятельность», идею и идеал воинствующего материализма. В то же время Троцкий хорошо чувствовал опасности ленинского «просветительского запала», которые проявились в «подходящих» исторических условиях, в октябре 1917 г., другое дело, что тогда Троцкий был уже вторым после Ленина человеком в большевистской партии. Однако в 1904 г. Троцкий был еще Савлом в вопросе о партии. Однако отрыв рабочей партии от конкретной структуры производственного разделения труда в конечном итоге направляет как мышление, так и саму партийную организацию именно в сторону индивидуалистических представлений.

Позже Ленин уже не будет возвращаться к опыту съезда с указанной выше «психологической» точки зрения (основывавшейся на социологических предпосылках душевных процессов). Это объяснимо тем, что с течением времени и с накоплением опыта революции и ее поражения все более резко вырисовывались политические аспекты противоречий. Согласно оценке, данной Лениным в сентябре 1907 г.,[423] меньшевизм превратился во фракцию, «которая провела в течение первого периода русской революции (1905–1907 годы) особую политику, на деле подчинявшую пролетариат буржуазному либерализму».[424] Ленин отвергал сотрудничество с буржуазными либералами              именно в интересах обретения рабочим движением самостоятельности и «доведения до конца» революции, поскольку либералы стремились к соглашению с царизмом.[425] При этом он пустился в явные преувеличения по отношению к меньшевикам.[426] Как уже говорилось, на лондонском съезде партии РСДРП взяла на вооружение большевистский, никогда не принятый большинством меньшевиков тезис о политике «левого блока» с бедным крестьянством, которая должна заменить сотрудничество с либералами. Поэтому, как было показано в предыдущей главе, с этим съездом можно связать «второй», окончательный раскол партии. Хотя Ленин и меньшевик Плеханов будут еще взаимно искать организационную связь, большевики и меньшевики больше никогда не «объединятся» на совместном съезде. Как мы видели, события 1905–1907 гг. окончательно «развели» эти два направления в разные стороны.

Попутно отмечу, что в ноябре-декабре 1905 г. Ленин в дискуссии с анархистами подчеркивал то политическое условие организационного сотрудничества, согласно которому в боевой организации можно сотрудничать только с теми, кто разделяет цели данной организации, иначе она неизбежно развалится. Ленин прокомментировал решение Исполнительного комитета Совета рабочих депутатов от 23 ноября 1905 г., отклонившее просьбу анархистов о допущении их представителей в Совет, поскольку анархисты «не признают политической борьбы в качестве средства для достижения своих идеалов». Ленин видел в Совете рабочих депутатов политическую, боевую организацию для подготовки восстания, революции, каковым он и являлся, органом революционной власти и соглашался с недопущением анархистов в Совет, поскольку это был «не рабочий парламент и не орган пролетарского самоуправления», из которых нельзя бы было исключить анархистов.[427] Советы и сходные с ними народные организации (стачечные комитеты, советы солдатских депутатов, комитеты железнодорожников и т. д.) являются продуктами стихийной самоорганизации рабочих: «Не теория какая-нибудь, не призывы чьи бы то ни было, не тактика, кем-либо придуманная, не партийная доктрина, а сила вещей привела эти беспартийные, массовые органы к необходимости восстания и сделала их органами восстания», — писал Ленин, рассматривая опыт декабрьского восстания 1905 г.[428]

С этим тезисом Ленина была связана и борьба течений внутри РСДРП. Только вступившие в борьбу стороны относили утверждение, что «в боевом союзе место только тем, кто борется за цель этого союза», друг к другу. Таким образом, организационный вопрос никогда не отделялся от политических вопросов и мнений, даже после поражения революции, когда РСДРП распалась и, казалось, погрузилась во фракционную борьбу. История РСДРП в 1907–1917 гг. была историей попыток объединения и распада на фракции. Уже в 1906 г. на стокгольмском съезде было декларировано желаемое, но отнюдь не стабильное объединение, за которым на лондонском съезде последовал указанный выше «второй» раскол. О распаде партии свидетельствовало то, что меньшевики разделились на т. н. ликвидаторов, абсолютизировавших легальную деятельность, и руководимых Плехановым «партийцев».[429] Разделились на фракции и большевики: против Ленина выступили т. н. отзовисты (группировка под руководством Богданова, требовавшая отзыва делегатов Думы и придерживавшаяся тактики бойкота выборов). Попытки объединения и отделения предпринимались и позже.[430] (Такого рода сектантство, организационная замкнутость были своего рода «защитной реакцией» на контрреволюцию, а не «российским своеобразием»).

Интересно, что в начале 1908 г. К. Каутский, которым тогда еще восхищался Ленин, в работе «Карл Маркс и его историческое значение»[431] в соответствии с марксистской традицией поставил вопрос о соединении рабочего движения с социализмом как вопрос о создании «единства теории и практики» (являющегося для пролетариата предпосылкой для революционного свержения капитализма и, как результат этого, упразднения себя как класса). Каутский и в этой области является ключом для понимания Ленина. Он указал на то, что и до Маркса выдвигались революционные цели, «однако лишь создавались секты, и пролетариат был раздроблен, поскольку все социалисты делали упор на тот особый способ решения социального вопроса, который изобрели они сами. Сколько способов, столько и сект».[432] Подобный упадок наблюдался и после 1907 г. Однако «дезорганизация» российской социал-демократии имела и положительные последствия, началось расширение «базы партии» в сторону профессиональных организаций, которые после ликвидации советов контрреволюцией остались единственным корнем партии в пролетарских массах. Российские события подтвердили мнение Каутского и в другом отношении. К распаду российской социал-демократии на фракции привели не теоретические причины, хотя позже теоретико-идеологический фон окончательных расколов выявился очень четко: «Едва ли когда-либо были такие марксисты или марксистские группы, которые вызвали бы раскол из-за чисто теоретических расхождений. Там, где происходил раскол, он всегда причинялся практическими и теоретическими, тактическими или организационными противоречиями, и теория была лишь козлом отпущения, на которого сваливались все совершенные ошибки».[433]

Одной из интереснейших и наименее известных страниц этой фракционной борьбы был раскол большевистской фракции, дискуссия между Лениным и Богдановым, которая со многих сторон освещает отношение Ленина к политике и теории.[434] Вообще, встает вопрос, что происходит с партией и в партии, если движение идет на убыль?


3.2. Ленин и Богданов


3.2.1. Организационно-политический конфликт

За поражением революции 1905 г. последовало «предательство» (страх, паника) интеллигенции, переход на сторону нового контрреволюционного режима, подчинение властям. Классическим примером этого процесса стали «вехисты», в прошлом левые, «легальные марксистские» интеллектуалы. Множество представителей интеллигенции покидали казавшийся тонущим корабль революции, возвращались в «личную жизнь», в маленькие кружки и общества, отворачивались от политики, приспосабливались к возможностям, которые предлагала им контрреволюция. Этот процесс, несомненно, выразился в установлении философской моды на махизм, эмпириокритицизм, в «объединении» марксизма и идеализма, в богоискательстве и «богостроительстве», привлекавших к себе товарищей Ленина по фракции.

В ходе распада социал-демократических организаций в большевистской фракции с Лениным и его сторонниками «порвали» те, кто стоял «слева» от него, хотя этот разрыв может толковаться и наоборот: Ленин порвал со стоявшими слева от него группой или группами (отзовистами и ультиматистами), поддавшимися новой философской моде. Быть может, в результате определенной психологической реакции на поражение революции в среде большевиков, например у А. А. Богданова, А. В. Луначарского, В. А. Базарова, А. М. Горького и др., укрепилась приверженность к конечным целям, в то время как для других социал-демократических направлений под влиянием определенных возможностей, открывавшихся в условиях легальности, стал характерным отказ от всяких конечных революционных целей. Психологическая увлеченность конечной целью, с одной стороны, сопровождалась уходом от действительности, а с другой стороны, выражалась в трансцендентных философских экспериментах. Такая реакция нередка в среде революционеров, переживших неожиданный спад революционных настроений, к тому же она осложнялась т. н. эмигрантской болезнью, которая в условиях изоляции способствует раздорам, самооправданиям и склокам.

Возвратившись в эмиграцию, Ленин принял во внимание новые реалии и обратился к миру парламентской борьбы, в котором социал-демократы, участвовавшие в работе Думы, должны были в ожидании новой революционной волны пропагандировать революционную тактику и стратегию. Другое крыло большевиков, наиболее известным представителем которого был претендовавший на «лавры» философа Богданов, отвергало «растворение» революционной политики в парламентской деятельности. Богданов и его сторонники руководствовались не «ультралевым» политическим стремлением немедленно провозгласить лозунг социалистической революции, а скорее желанием сохранить в данных историко-политических условиях «чистую» революционную перспективу, которую они не хотели загрязнить позором реальной политики.[435] Смотря с высоты философии истории, они считали мелочные споры различных социал-демократических группировок о Думе и своем организационном распаде достойной сожаления, разочаровывающей реакцией на наступление контрреволюционной эпохи. Политическая деятельность равнялась для них потере настоящей индивидуальности и коллективизма, а сохранение чистоты означало исключительно подготовку к будущему в настоящем.

Эти две установки внутри большевизма проявились еще до революции. Внутреннее разделение большевиков на «ленинцев» и группу «Вперед», по существу состоявшую из Богданова и его приверженцев, в определенном смысле условно наметилось еще в августе 1904 г. на т. н. совещании 22 большевиков.[436] Однако в 1904 г., в породивший единство движения революционный период, большевистская газета «Вперед» не казалась фактором возникновения особого направления внутри большевистской фракции. Реконструкцию истории раскола все же нужно начать с 1904 г., когда в кругу большевиков, видимо, уже наблюдалось разное отношение к политике. Почти десять лет спустя Ленин в короткой статье, касавшейся истории большевизма, следующим образом описал организационную эволюцию российской социал-демократии, большевизма и меньшевизма: «Главные расхождения обоих течений на практике — осень 1905 г.: большевики за бойкот булыгинской Думы, меньшевики за участие. Весна 1906 г. — то же относительно виттевской Думы. I Дума: меньшевики за поддержку лозунга — думское (кадетское) министерство, большевики за лозунг — исполнительный комитет левых (с.-д. и трудовиков) для организации непосредственной борьбы масс и т. д… На Стокгольмском съезде (1906 г.) победили меньшевики, на Лондонском (1907 г.) — большевики. В 1908–1909 гг. от большевиков откололись “впередовцы” (махизм в философии и “отзовизм” или бойкот III Думы в политике: Богданов, Алексинский, Луначарский и др.). В 1909–1911 гг., ведя борьбу с ними (сравни В. Ильин “Материализм и эмпириокритицизм”, Москва, 1909 г.), а также с ликвидаторами (меньшевики, отрицавшие нелегальную партию), большевизм сблизился с партийными меньшевиками (Плеханов и др.), которые объявили решительную борьбу ликвидаторству».[437]

На самом деле раскол между двумя направлениями большевизма произошел по более глубокому мировоззренческому и в то же время очень даже практическому вопросу. Богданов и его группа отрицали всякое участие в парламентской, «буржуазной» политике. Ленин же поставил партии главную задачу бороться за политическую власть и считал проблемы «воспитания» элементами этой борьбы. Он занимался не созданием картин социалистического будущего (эту задачу он относил к тому периоду времени, который наступит после социалистической революции), а организационной, политической и интеллектуальной подготовкой революции, способной свергнуть царизм. Это общее различие во взглядах проявилось и во многих тактических разногласиях.

В намеченных Лениным исторических рамках не видно с полной ясностью, что не Богданов, а он сам порвал с «прежним большевизмом» и его «бойкотистской» тактикой, чего не приняли Богданов и его сторонники, требовавшие отзыва думских делегатов. «Антибойкотистский» поворот был осуществлен Лениным в апреле 1906 г. на Стокгольмском объединительном съезде, где он и 16 других большевиков проголосовали за участие в выборах в Думу. Это стало первым примером, пользуясь богдановским выражением, большевистского «центризма», поскольку на Таммерфорсской конференции в декабре 1905 г. большевики во главе с Лениным еще выступали против выборов, придерживаясь политики бойкота. Конфликт между «парламентаристской» и «революционной» политическими тенденциями продолжался и на Лондонском съезде. Роспуск II Думы в июне 1907 г., арест 16 членов думской фракции РСДРП и ограничение права участвовать в выборах обострили конфликт. На общероссийской конференции, проходившей в Котке (Выборг) 21–23 июля (3–5 августа) 1907 г., партия произвела пересмотр своей думской политики, причем Ленин и Богданов проводили совершенно разные тактические линии. Ленин считал тактику бойкота политикой революционного подъема, искал связь между политической реальностью и отдаленными конечными целями.[438] В нереволюционной ситуации нужна была иная политика.

В то время Богданов считал, что Плеханов, Аксельрод и Ленин виновны в проведении линии «сотрудничества классов», которое автоматически вытекает из повседневной парламентской деятельности. В 1909 г. Ленин снова вступил в организационное сотрудничество с Плехановым. Справа ликвидаторы, а слева отзовисты выступили против ленинских политических и стратегических планов, направленных на укрепление такого социал-демократического направления, которое одновременно включало бы парламентскую деятельность, со всем ее арсеналом средств, и революционную пропаганду, сохранение революционных перспектив. После того как в декабре 1908 г. Плеханов вышел из редакции меньшевистской газеты «Голос социал-демократа», снова возникла реальная возможность для его сотрудничества с группой Ленина.

Несомненно, что важным фактором в благоприятном для Ленина изменении соотношения сил была находившаяся в его руках большевистская газета «Пролетарий». Однако в глазах Богданова любая форма сближения с Плехановым становилась «предательством», в то время как Ленин однозначно считал неприемлемым «фракционерством» стремление Богданова сделать из «левых большевиков» самостоятельную организационно-политическую силу. К тому же принципиальные политические дискуссии осложнялись финансовыми разногласиями, которые в эмиграции всегда приводят к мелочным спорам. Хотя цитированный автор прав в том, что в 1907–1909 гг. две группировки большевиков вели борьбу за денежные средства фракции[439] и газету «Пролетарий», было бы неверно преувеличивать значение денежных проблем в расколе большевистской фракции. Еще на Лондонском съезде 1907 г. был создан Большевистский центр (БЦ), в рамках которого возникла «финансово-техническая группа» в составе Богданова, Красина и Ленина, державшая в руках финансовый контроль.[440] 13 (25) июня 1907 г. была осуществлена печально известная операция, в ходе которой закавказские боевики под руководством Камо и при участии Сталина захватили в тифлисском банке 241 тысячу рублей. В июле-августе 1907 г. Камо передал Красину в Куоккале 218 тысяч рублей. В связи с этой «противозаконной» операцией Биггарт поставил вопрос, что было бы, если бы Ленин не получил доступа к альтернативному источнику финансирования, поскольку лишь финансовая независимость позволила ему порвать с его прежними товарищами.[441] Однако на самом деле речь шла о другом.

Когда Ленин с конца 1907 г. «подчинил» газету «Пролетарий» интересам думской фракции и объединился с Дубровинским против Богданова, уже ясно обозначились принципиальные идеологические и политические разногласия. Однако Ленин считал открытый разрыв несвоевременным, подчинив философскую дискуссию политической целесообразности. Об этом не стоит морализировать, как не стоит морализировать и о том, что Богданов поставил на службу своим фракционным интересам известные партийные школы на Капри и в Болонье,[442] где в центре обучения находились вопросы «культурного развития рабочего класса». Хотя редакция «Пролетария» решила придерживаться нейтралитета в философских спорах, в апреле выяснилось, что сблизить точки зрения сторон невозможно. Обе стороны стремились укрепить свою позицию, и не стоит говорить о моральном преимуществе какой-либо из них.[443]

Под воздействием опубликованной в сборнике «Карл Маркс» статьи Ленина «Марксизм и ревизионизм», заключавшей в себе нападки на эмпириомонизм, идеологическая и политическая дискуссия приняла такую остроту, что Богданов покинул редакционную коллегию «Пролетария», считая, что эмпириомонизм не противоречит теоретическим основам большевистской фракции. Со своей стороны, Ленин, Дубровинский и другие оценили ситуацию как попытку Богданова «образовать официальную оппозицию».[444] В июне 1909 г. ленинцы исключили Богданова из Большевистского центра. В ответ на это «левые большевики» создали в декабре 1909 г. на Капри группу «Вперед», с некоторой ностальгией ссылаясь на одноименную большевистскую газету 1904 г. и одновременно считая себя хранителями истинно большевистских традиций.[445]


3.2.2. Философский фон политической дискуссии

Ленин не любил смешивать философско-идеологические дискуссии с политическими и тактическими разногласиями, больше того, часто критиковал такое смешение с принципиальной и методологической точек зрения. Это свое мнение он сохранял и в феврале-марте 1908 г. Об этом свидетельствуют его письма к А. М. Горькому. 25 февраля он писал: «Мешать делу проведения в рабочей партии тактики революционной социал-демократии ради споров о том, материализм или махизм, было бы, по-моему, непростительной глупостью. Мы должны подраться из-за философии так, чтобы «Пролетарий» и беки, как фракция партии, не были этим задеты».[446]

Однако тем временем Ленин был вынужден прочитать много материалов по этой теме, поскольку фракционная борьба обострялась, что вскоре принудило и самого Ленина совершить ту «глупость», о которой он писал Горькому. Философское значение дискуссии было сформулировано им с характерной для него ясностью: Маркс не может быть дополнен Кантом, так как философская концепция Маркса не имеет кантианских, «агностических» корней. Позднейшее обращение Ленина к Гегелю, происшедшее в 1914 г., объясняет его точку зрения 1908 г., согласно которой кантианская «добавка» всегда воплощала в себе философскую и теоретическую ревизию марксизма, как это показала, начиная с 80-х гг., борьба против народников и, в конечном итоге, против Бернштейна.[447] Значение гегелевских посылок в философии Маркса состояло именно в применении диалектического метода, однако философская проблематика диалектики оставалась «в тени» во время полемики Ленина против «эмпириомонизма» и «религиозного атеизма» Луначарского и его единомышленников. Как оказалось, Плеханов, а вслед за ним и Ленин еще в 1903–1904 гг. обратили внимание на философские разногласия с Богдановым и его единомышленниками, что нашло свое выражение и во время личной встречи с Богдановым.[448]

Постепенно тактическая и фракционная борьба в партии настолько пропиталась философскими вопросами,[449] что Ленин решил разом убить двух зайцев и защитить позиции материалистической философии, одновременно осуществив или, по крайней мере, углубив политическую и организационную критику фракции, возникшей внутри партии. В этом его поддержал и Плеханов, ведь речь шла о защите традиционного, «буржуазного материализма» против махизма.[450] Практический материализм Маркса и Энгельса, связавший философию с революционной практикой, соединивший диалектику с гносеологической и онтологической точкой зрения и — путем сочленения философии с рабочим движением — в конечном итоге превративший философию в теорию, не мог получить существенной роли в теоретической борьбе вокруг махизма.[451] Ставка в этой дискуссии была иная. Для того, чтобы защитить позиции «буржуазного материализма», Ленин отказался от невмешательства в философские споры, хотя, как мы уже видели, отнюдь не считал себя специалистом по этой отрасли науки. В «Эмпириокритицизме» он мобилизовал не столько Марксову, сколько плехановскую философскую традицию, в которой материалистическая точка зрения формулируется в рамках монистической теории отражения. В этом произведении историческая диалектика оттеснена на задний план своего рода «естественнонаучной закономерностью», что отчасти объясняется политической природой философской дискуссии.[452] Позже шли споры по поводу философского толкования этой работы, в ходе которых особо выделялись аутентичное толкование Грамши и «социологизированная» критика Паннекука. Грамши уже при определении понятия материи полемизировал со специально-научной ограниченностью и философствованием, оторванным от общественных отношений: «…Философия практики не может воспринимать “материю” ни в том смысле, как ее понимают естественные науки… ни в том, как она интерпретируется в различных вариантах материалистической метафизики… Таким образом, материю надо рассматривать не саму по себе, а как социально и исторически организованную для производства, а естественные науки, следовательно, надо считать по существу исторической категорией, выражением отношений между людьми».[453]

В книге «Материализм и эмпириокритицизм. Критические заметки об одной реакционной философии», выпущенной между 29 апреля и 4 мая 1909 г. издательством «Звено», как и во всей дискуссии между Лениным и Богдановым, трудно провести границу между философским и политическим спором. По существу, Ленин написал не философское произведение, да у него и не было такого намерения. В его книге велся реальный спор о том, что такое марксистская философия и какова ее функция, но, как правило, этот спор оставался в рамках идеологической полемики. Об этой идеологической нацеленности Ленин писал в письме от 9 марта 1909 г., посланном из Парижа А. И. Ульяновой-Елизаровой.[454]

Во всяком случае ясно, что возглавляемые Богдановым большевики, намеревавшиеся порвать с «традиционной» парламентской политикой, пытались создать партийные школы, которые функционировали бы в качестве своего рода организационных центров, бросающих вызов большевикам, сплотившимся вокруг Ленина. В конце концов это привело к «отлучению» Богданова.[455] Политическим и философским замыслом Богданова было создание иной «культуры», иной «школы политики» для социал-демократов вообще, а особенно для своих товарищей по фракции, большевиков. В связи с их политикой чаще всего употребляются понятия отзовизма, ультиматизма, а их теоретико-философские устремления отмечаются понятиями пролетарской культуры, пролетарской науки, пролетарского искусства, которые у самого Луначарского, интересовавшегося эстетикой, имели отчасти синдикалистско-сорелистские корни. Опираясь на эти сорелистско-анархо-синдикалистские посылки, Луначарский приступил к действительно оригинальному философскому эксперименту, выразившемуся в концепции «богостроительства». Уже в одной из своих статей, написанной в 1907 г., он рассуждал о «научном социализме как… новой, высшей форме религии», своим «религиозным атеизмом» он стремился учить пролетариев добру, вере в счастье. С точки зрения этого ссылавшегося на социалистическую культуру «богостроительства», Ленин с его ориентацией на мир политики представлялся «узко практичным» воплощением II Интернационала. Луначарский, Горький и отчасти Богданов с их ориентированным лишь на будущее, гипертрофированным «революционным сознанием» провозглашали «коллективизм» нового типа. Их «философия коллективистского активизма», как мы видели, направляла сознание пролетариата в сторону утопического мессианского социализма.[456] В теоретической конструкции «пролетарской культуры» по существу скрывалась своего рода «философия надежды», «богостроительство» выражало тоску по гармонии, а социализм превращался в своего рода религию. Конечно, Ленин преувеличивал, подозревая наличие у Луначарского некой «догматической религии», на самом деле речь шла лишь об идеологическом использовании, преувеличенном употреблении эмоций, эстетических «переживаний» с целью мобилизации идеи социализма.

Ленин оценивал политическое и практическое значение религии более взвешенно, чем можно предположить на основании позднейшей вульгарной антирелигиозной пропаганды, не говоря уж об интерпретации антиленинских «теологов». В статье «Социализм и религия», написанной в начале декабря 1905 г., Ленин как раз выступал против прямолинейного понимания и толкования отношения пролетариата к религии. Рассмотрев вопросы происхождения религии, ее роль в обществе и возможности сотрудничества с духовенством, Ленин предлагал сотрудничать с теми представителями духовенства, которые не выступали против целей рабочего движения с «позиций христианства». При этом он приводил следующие доводы: «Бессилие эксплуатируемых классов в борьбе с эксплуататорами так же неизбежно порождает веру в лучшую загробную жизнь, как бессилие дикаря в борьбе с природой порождает веру в богов, чертей, в чудеса и т. п… Религия есть опиум народа».[457] Отделение церкви от государства означало для Ленина полный отказ государства от материальной поддержки церкви и от упоминания вероисповедания граждан в официальных документах. По его мнению, социал-демократическая партия должна с позиций атеизма бороться против «религиозного одурачения рабочих», однако, подчеркивая важность научного просвещения верующих рабочих, он сделал еще два и поныне важных утверждения, которые были «преданы забвению» в научной литературе, посвященной анализу ленинского понимания религии. Во-первых, Ленин считал нелепостью представление о том, что религиозные предрассудки могут быть рассеяны чисто просветительским путем, поскольку они могут быть ликвидированы только после уничтожения системы экономического гнета. Во-вторых, для Ленина единство в практической политической борьбе рабочего класса было важнее любых идеологических, атеистических деклараций. Провозглашения атеизма не было и в партийной программе социал-демократов. В глазах Ленина вопрос о религии был «третьестепенным»: «Единство в этой действительно революционной борьбе угнетенного класса за создание рая на земле важнее для нас, чем единство мнений пролетариев о рае на небе. Вот почему мы не заявляем и не должны заявлять в нашей программе о нашем атеизме; вот почему мы не запрещаем и не должны запрещать пролетариям, сохранившим те или иные остатки старых предрассудков, сближение с нашей партией. (…) Реакционная буржуазия везде заботилась и у нас начинает теперь заботиться о том, чтобы разжечь религиозную вражду, чтобы отвлечь в эту сторону внимание масс от действительно важных и коренных экономических и политических вопросов…».[458]

В то же время Ленин вел дискуссию с «богостроительством» отнюдь не только по причинам организационного характера и фракционным соображениям. В личном письме Горькому, написанном в ноябре 1913 г., вырисовываются контуры насыщенного эмоциональными формулировками анализа онтологических, гносеологических, властно-технических, политических и пропагандистских характеристик религии. Ленин упрекал Горького и остальных «богостроителей» прежде всего в том, что они «интегрируют» в рабочее движение, в социал-демократию наиболее эффективную, а именно поэтому и наиболее вредную с точки зрения социалистического движения и вообще развития человечества конкурентную идеологию, религию, идею бога, которая является важнейшим средством отупления народа даже в таких буржуазно-демократических странах, как Швейцария и Америка: «В самых свободных странах… народ и рабочих отупляют особенно усердно именно идеей чистенького, духовного, построяемого боженьки. Именно потому, что всякая религиозная идея, всякая идея о всяком боженьке, всякое кокетничанье даже с боженькой есть невыразимейшая мерзость, особенно терпимо (а часто даже доброжелательно) встречаемая демократической буржуазией, — именно поэтому это — самая опасная мерзость, самая гнусная “зараза”».[459] Ленин оценивал влияние религии на сознание рабочих прежде всего с точки зрения социалистической пропаганды и всемирного просвещения, видя в ней важнейшее идеологическое средство поддержания самодержавия и классового господства.[460]

С социологической точки зрения Ленин выводил «богостроительство» прежде всего из условий существования мелкобуржуазных слоев населения: «С точки зрения не личной, а общественной, всякое богостроительство есть именно любовное самосозерцание тупого мещанства», которое везде одинаково, не составляет российской специфики, «ибо еврейская, итальянская, английская — все один черт, везде паршивое мещанство одинаково гнусно». При этом Ленин многократно подчеркнул, что Горький своими средствами с помощью «богостроительства» «подслащивает», «приукрашивает» это тошнотворное духовное состояние.[461] В другом письме, также написанном в ноябре 1913 г., Горький был раскритикован еще сильнее, из этого письма мы получаем еще более ясное представление о взглядах Ленина на религию. Ленин откликнулся на мысль Горького о том, что «бог есть комплекс тех выработанных племенем, нацией, человечеством идей, которые будят и организуют социальные чувства, имея целью связать личность с обществом, обуздать зоологический индивидуализм». Ленин сравнил эту мысль с христианским социализмом, «худшим видом “социализма”», и считал, что Горький, «несмотря на свои наилучшие намерения», дошел до повторения «фокуса-покуса поповщины», так как «из идеи бога убирается прочь то, что исторически и житейски в ней есть (нечисть, предрассудки, освящение темноты и забитости, с одной стороны, крепостничества и монархии — с другой), причем вместо исторической и житейской реальности в идею бога вкладывается добренькая мещанская фраза (бог = “идеи, будящие и организующие социальные чувства”)».[462] Следовательно, Ленин, с одной стороны, утверждал, что «тупая придавленность человека и внешней природой и классовым гнетом» снова и снова порождает идею бога, и выступал против людей, «закрепляющих эту придавленность, усыпляющих классовую борьбу». Ведь в глазах Ленина для марксиста практически не могло быть большего греха. С другой стороны, по его мнению, идея бога не связывала личность с обществом, а «всегда связывала угнетенные классы верой в божественность угнетателей». Таким образом, Ленин рассматривал любую «народную форму» религии в рамках таких понятий, как «тупость», «темнота», «забитость», «классовое угнетение», манипуляция.[463] Утверждение Горького, что философский идеализм «всегда имеет в виду интересы личности», было отвергнуто Лениным и с философской точки зрения. «У Декарта, — возражал он, — по сравнению с Гассенди больше имелись в виду интересы личности? Или у Фихте и Гегеля против Фейербаха?» Особый упрек Горький получил за то, что его соображения не удовлетворяли элементарным методологическим требованиям: «Буржуазно Ваше определение (и ненаучно, неисторично), ибо оно оперирует огульными, общими, “робинзоновскими” понятиями вообще — а не определенными к л а с с а м и определенной исторической эпохи». Таким образом, «социология» и «теология» Горького выводила Ленина из себя не просто по соображениям фракционной борьбы, наоборот, он ощущал, что в его собственном окружении происходит искажение классового сознания.[464] Если считать, что в задачи партии входит защита этого классового сознания, то становится понятной теоретическая «острота» полемики Ленина, поскольку он понимал, что теоретическая и идеологическая дискуссия имеет вполне практическое значение.

Это искавшее дорогу к народу, к рабочему классу чистое, «стерильное», почти эстетизированное сознание, пронизывавшее и горьковскую «идею бога», нашло свое наиболее полное понятийное выражение в трудах Богданова, хотя философские построения последнего часто не выдерживали (марксистской) философской критики. Его «Тектология», а также написанная в 1914 г. и недавно опубликованная работа «Десятилетие отлучения от марксизма», честно говоря, содержат и дилентантские решения. Особенно проблематично теоретическое обоснование «пролетарской науки».[465] «Эмпириомонизм» вызвал гнев Ленина прежде всего потому, что отбросил «обязательный» для марксистов философский вопрос, необходимость выбора между материализмом и идеализмом. Богданов в качестве решения предлагал свою организационную науку, которую, несмотря на всю свою оригинальность и интересную постановку проблем, трудно ввести в историю марксистской философии.

Многие письма Богданова доказывают, что и сам он воспринимал направленные против него философские нападки в первую очередь как политические выпады.[466] Даже и в письме в редакцию «Пролетария», написанном в начале апреля 1909 г., он еще с возмущением протестовал против того, что эта редакция, располагавшая значительными материальными средствами, с нетерпимостью относится к «не вполне согласным с нею мыслящим оттенкам». При этом Богданов не без оснований обвинял Ленина и его единомышленников в том, что они бюрократическими средствами препятствуют открытию партийной школы, видя в ней конкуренцию.[467]

В августе — декабре 1909 г. и ноябре 1910 г. — марте 1911 г. партийные школы на Капри и в Болонье оказались отчасти удачным экспериментом (пока на них были деньги!) в том смысле, что Богданов и его сторонники передали рабочим-активистам свои идеи о перспективах российского рабочего движения. Однако организационная борьба между конкурирующими направлениями продолжалась. В январе 1910 г., когда Богданов лишился своего поста в ЦК, группа «Вперед» была признана в качестве «литературно-издательской группы» внутри партии. Ленин с некоторой завистью писал Рыкову о том, как сильны «впередовцы», располагавшие партшколой, 80 тыс. рублей и т. д. В организационном отношении Ленин мог опереться на то, что взаимоотношения Горького с Богдановым и Луначарским вскоре ухудшились. Горький отказался участвовать в партийной школе в Болонье и перестал публиковаться в газете «Вперед». В 1910 г. прежние сторонники Богданова: Алексинский, Покровский и В. Менжинский — объединились против «культурного марксизма» Богданова и Луначарского и опубликовали в газете «Вперед» статью, в которой теория «пролетарской культуры и науки» была названа ревизионистской. Покровский, устав от безрезультатных споров, вышел из группы «Вперед», а позже, в январе 1911 г., за ним последовал и Богданов. Практически вся богдановская фракция была разрушена идеологическими и организационно-политическими разногласиями.[468]

Однако, как мы уже видели в связи с вопросом о религии, было бы ошибкой думать, что идеологическая дискуссия служила для Ленина лишь средством политического и организационного вытеснения оппонента. Организационная борьба не могла заслонить другие глубинные причины раскола большевистской фракции. Как бы твердо и упорно ни боролся Ленин с Богдановым (а Богданов с Лениным), Богданов все же прекратил эту борьбу «по собственной воле», признав, что неспособен приспосабливаться к нуждам повседневной политической борьбы, реализовать свои философские взгляды в рамках рабочего движения. В марте 1912 г. Женевский кружок напрасно звал Богданова обратно в группу «Вперед», в ответ на этот зов Богданов писал: «…За последнее время со все большей ясностью для меня выступила, в прямом опыте работы, огромная важность революционно-культурной задачи. И я решил посвятить ей себя. Когда настанет момент, когда будут люди и средства, я употреблю все усилия к организации “Союза социалистической культуры”, который, как я полагаю, не будет партийной фракцией и не будет конкурировать с собственно политическими организациями».[469]

Почти два года спустя, 17 января 1914 г., Богданов в своем письме редакции «Новой рабочей газеты» писал о своем возможном отказе от публицистической работы и желании «посвятить себя научно-просветительской задаче», что, конечно, не помешало ему резко критиковать в опубликованных в 1913 г. философских работах материализм Плеханова, Ленина и Аксельрод.[470] Пространные труды Богданова о Марксе и об организационной науке (тектологии) стали идейными экспериментами, осуществление которых на практике оказалось невозможным. Таким образом, не случайно, что он никогда не возвращался к партийно-политической деятельности. Итак, во фракционные дискуссии вторглись теоретико-стратегические идеи и концепции. Ленин прежде всего оказывал теоретико-идеологическую поддержку непосредственной организации политических боевых групп. Богданов обобщил свои взгляды в рамках вопроса о «культурной гегемонии рабочего класса». Как мы уже указывали выше, он считал, что уже в самодержавный период непосредственной задачей большевиков является создание пролетарской культуры, более свободной и творчески активной, чем буржуазная культура. Без этого культурного освобождения он не представлял себе социализма, за который стоило бы бороться. Уже по этим соображениям Богданов выступал против сближения Ленина с Плехановым, опасаясь того, что это сближение будет сопровождаться уступками меньшевистскому оппортунизму. Можно предположить, что и группа «Вперед» была создана с целью воспрепятствовать этому сближению.[471]

В то же время «традиционные» конечные политико-стратегические выводы Ленина и Богданова, собственно говоря, совпадали, ведь оба они имели в виду перспективу революционного вооруженного восстания, хотя явно отличались друг от друга по совокупности идеологических и политических средств и по своим тактическим соображениям. По сравнению с Лениным, Богданов придавал более важное значение чисто социалистическому классовому самосознанию. В свою очередь, Ленин скорее подчеркивал практическо-«технические» аспекты антикапиталистического и антисамодержавного мышления, направленного на достижение политической революции. Как мы видели, Богданов отстаивал значение стерильной социалистической картины будущего, в центре которой стояла бы пролетарская культура. В противовес этому Ленин отвергал возможность самостоятельной пролетарской культуры, считая (так он думал и после октября 1917 г.), что первичной задачей является усвоение «соответствующих» достижений буржуазной цивилизации. Еще до того, как пролетариат будет иметь свою аутентичную классовую культуру, он уже перестанет существовать как класс, ведь целью является именно уничтожение классового общества. «Антиполитическая» аргументация Богданова, независимо от принципиальных соображений, казалось Ленину в тот момент совершенно бесполезной.

Могло показаться, что Богданов размышляет о будущем российского рабочего класса, имея в виду некое его интеллектуальное спасение. Во всяком случае, нечто подобное вырисовывается в «Отчете товарищам-большевикам», написанном Богдановым еще в июле 1909 г.: «…Социалистические основы классового сознания усваивались неглубоко и непрочно, социализм, как мировоззрение, распространялся сравнительно мало». Внимание массы концентрировалось на лозунгах дня, которые, естественно, имели больше успеха в ее сознании, поскольку «ближе выражали ее собственное настроение». Богданов сожалел о том, что «среди самого пролетариата не успело сложиться достаточно сильное и влиятельное ядро из таких элементов, которые обладали бы полным и цельным социалистическим воспитанием и могли бы внести наибольшую сознательность в каждый акт переживаемой рабочими массами борьбы».[472]

Из этого тезиса вытекает организационный вывод, сделанный Богдановым: «Надо выработать новый тип партийной школы, которая, завершая партийное воспитание работника…. приготовляла бы надежных и сознательных руководителей для всех форм пролетарской борьбы». Даже продолжение тактики бойкота объясняется Богдановым не чисто политической рациональностью, а с точки зрения интеллектуальной выработки социалистической перспективы: «бойкот… является необходимой борьбою за удержание массового движения на чисто революционной почве».[473] Позже Богданов неоднократно возвращался к анализу «феномена Ленина». В письме от 23 июня 1912 г., адресованном членам женевского идейного кружка «Вперед», он, чувствуя растущее сочувствие взглядам Ленина, собственно говоря, с сожалением писал, что «Ленин ставит эти лозунги (“демократической республики”, “конфискации”. - Т. К.), как политикан, желая поднять свою революционную репутацию, и в то же время, не сомневаюсь, что ленинские кандидаты (на выборах в Думу. — Т. К.) спрячут их в карман на время кампании». По мнению Богданова, так же поступают и впередовцы, но без ясного понимания проблемы: «Избирательная же кампания пройдет, при таком отношении к делу, всюду на чисто меньшевистский манер». (Богданов с таким презрением пишет о политике, как будто она сильнее всего запачкивает чистоту революции).[474]

Интересно, что в письме от 11 декабря 1912 г. Богданов считал, что именно из-за столь презираемого им «политиканства» в России неизбежно должно будет произойти объединение социал-демократической интеллигенции с «ленинцами». «…О “радикализме” нашей с.-д. интеллигенции в ее массе и говорить, я думаю, не стоит, — писал он. — Не подумайте, что это пессимизм». Это «увлечение» политикой Богданов отождествлял с социал-демократическим оппортунизмом, означавшим «господство буржуазно-выработанных способов мышления над пролетарским опытом, буржуазно-выработанных методов политической борьбы и работы над защитой пролетарских интересов».[475] Он объяснял свой отказ сотрудничать во «впередовских» изданиях тем, что «не хотел бесполезно тратить сил», поскольку не так наивен, чтобы надеяться на свободное изложение своих мыслей, ведь в группе «Вперед» «3/4 против пролетарской культуры». «Я не могу допустить, — писал Богданов, — чтобы группа, окончательно изменившая платформе “Вперед” и всецело сведшая свои перспективы к дипломатическим комбинациям сначала с Плехановым, затем с Троцким, затем с меньшевиками, затем — не знаю с кем, — чтобы такая группа выступала как официальная представительница левого большевизма, а своим участием я подал бы повод думать, что допускаю это».[476]

В письме от 9 июня 1913 г. Богданов пошел еще дальше и описал содержание понятия «ленинство». Он писал о сочетании «впередовцев и левых ленинцев» и дал следующее уточнение: «Под ленинством я здесь пониманию не связь с Лениным лично, а ту общую концепцию политики и политических методов, которую он лучше, чем кто-либо, выражает. Для впередовца политика социал-демократии есть выражение организационного процесса, происходящего в рабочем классе, комбинирующего и координирующего силы против классовых врагов. Для ленинца, хотя бы и самого левого (каковы были, например, многие отзовисты), политика есть специальное занятие, подчиненное своим специальным законам и способное развиваться более или менее независимо от общеклассового организационного процесса. Для впередовца политика рабочего класса есть органическая составная часть его революционной культуры, развернувшаяся, по историческим условиям, раньше и шире других сторон этой культуры; поэтому для впередовца политика… по своему смыслу всегда остается в классовом масштабе. Для ленинца политика есть политика, она с успехом может быть групповой, кружковой и даже личной; искусство же политики есть искусство хорошего шахматиста, вовремя передвигающего подходящие фигуры на подходящие места, чтобы выиграть партию».[477] На этом основании Богданов нападал на сближение Ленина с Плехановым, как бы они ни размежевывались слева и справа, и приветствовал разрыв впередовцев с ленинцами, поскольку считал, что их мышление несовместимо.[478]

Обязательно следует указать на своеобразное противоречие в мышлении Богданова. Отвергая «политику как занятие», политику менее, чем «в классовом масштабе», а также людей, которые профессионально занимаются ей, он обходил молчанием именно «техническо-организационные» вопросы движения. Иначе говоря, он не реагировал на то проблематичное обстоятельство, что те, кто разделял его понимание политики, в повседневной борьбе «отрекались» именно от революции (которая в то время была отчасти тождественна вооруженному восстанию) как практического действия. Ведь при «профессиональной подготовке» революции, восстания нельзя пренебрегать институтами «массовой политики», включая парламент, как средствами просвещения масс, не следует отказываться от возможностей создания благоприятной ситуации, необходимой для успеха вооруженного восстания. В качестве «основателя организационной науки» Богданов — как кажется сегодня, несколько наивно — не задавался вопросом: как можно обеспечить присутствие большевизма в России, если посредничество, связь между повседневными рефлексами, интересами рабочих и перспективной целью социализма осуществляется только с помощью митингов и партийных школ? Именно ленинская «организационная» концепция влияния на массы привлекла внимание к проблемам, которые нельзя было обойти стороной.

Взгляды Богданова на соединение теории с практикой вызывают непроизвольные ассоциации с такими тезисами Дёрдя Лукача, как «тождественность объекта и субъекта» и «вмененное классовое сознание», которые становятся «актуальными» только в редкие моменты, в короткие периоды революций. Ленин с характерным для него просветительским запалом во имя «дела» сознательно примирился с той односторонностью, которая вытекала из того факта, что в буржуазной политике авангардный отряд имеет право представлять весь рабочий класс, — а позже революция все устроит. Таким образом, уже тогда настоящей проблемой было не отношение к «профессионализму» и не «участие в буржуазной политике», так как «в глубине» уже вырисовывалось оказавшееся в будущем непреодолимым противоречие, состоявшее в господстве «профессиональных аппаратов» над рабочим движением. В свете этого ни ленинский «Материализм и эмпириокритицизм», ни философия Богданова, ни вся «философская дискуссия» не внесли ничего полезного в развитие марксистской теории и политики.

В 1912 г. меньшевики с немалой завистью поставили вопрос: в чем причина того, что интеллектуальная и политико-организационная сила Ленина и шедших за ним большевиков проявилась и в сердце России, Петербурге? Мартов лишь позже понял, что Ленин и его последователи контролировали в это время множество социал-демократических структур и организаций в России,[479] не говоря уж о «Правде». В апреле 1912 г. было продано 29 000 экземпляров «Звезды», меньшевики смогли «наладить» лишь постоянный выпуск еженедельника («Живого дела»), хотя в мае выпускали и газету «Невский голос». Однако в 1913–1914 гг. было продано вдвое больше экземпляров «Правды», чем меньшевистского еженедельника. В конце 1912 г. рабочие избиратели выбрали в Думу шесть большевиков и ни одного меньшевика. Позже Мартов в письме Потресову заметил, что поражение меньшевиков в рабочей курии еще раз показало, что меньшевики поздно осознали растущую опасность ленинизма и преувеличили значение его временного исчезновения.[480] В 1913 г. серия поражений меньшевиков продолжалась на выборах в петербургском профсоюзе сталелитейщиков, где большинство получили большевики. Однако в действительности залогом успехов большевиков были не только их организационные результаты, но и то, что они стремились связать отдельные, повседневные требования рабочих с «перспективой пролетарской революции», «критикой режима», что основывалось на сочетании легальной «работы в массах» и нелегальной деятельности.

Новый подъем рабочего движения был прерван началом мировой войны и волной национализма, которая с 1916 г. почти незаметно «реабилитировала» большевизм Ленина. Февраль 1917 г., анализ его последствий и подтверждение сложившихся организационных принципов проявились в ходе октябрьской революции. «Интеллигентские дискуссионные клубы» Богданова не смогли сыграть своей исторической роли именно тогда, когда в принципе имели для этого больше всего возможностей.[481]


3.2.3. Конец «идеологического спасения»

Как только произошел партийный раскол 1903 г., Троцкий захотел уже с 1904 г. «снова объединить» партию.[482] Однако, несмотря на все его усилия, это не удалось ему даже в течение десятилетия. Там, где все хотят объединять, это обычно никому не удается. Быть может, Ленин первым понял, что РСДРП не может быть восстановлена в первоначальном виде. В 1908 г. Троцкий создал печатный орган украинского социал-демократического союза «Спилка» — газету «Правда» (которая так хорошо редактировалась, что, позавидовав ее успеху, Ленин позже назвал «Правдой» и газету большевиков). Почувствовав важную особенность развития социал-демократического движения в России, а именно его интеллигентский характер, перевес интеллигенции в его руководстве, Троцкий провозгласил, что «рабочие должны взять в руки собственную партию. Рабочие делегаты от Советов и особенно от профсоюзов, потому что они собрали очень важный опыт рабочей самоорганизации».[483] Позже в той же газете можно было прочесть, что «массам непонятна дискуссия меньшевиков и большевиков, уже не говоря о расколе».[484]

Конечно, Ленин был готов к согласованию различных направлений только в том случае, если инициатива и определяющие силы оставались на его стороне. (Нужно заметить, что в ходе этих дискуссий Ленин получил значительную политическую и литературную поддержку в первую очередь от Каменева и Зиновьева, о которой здесь нет возможности писать подробнее).[485] Троцкий по существу интерпретировал намерения Ленина в контексте «диктаторских» целей и личных мотивов, так он воспринял и январскую партийную конференцию 1912 г., а также созданный на ней первый самостоятельный большевистский Центральный Комитет, который был оценен им как первый шаг к созданию «сверху» новой партии. В материалах организованной им, но провалившейся «августовской конференции» (августовский блок), опубликованных в 1912 г., Троцкий оценил создание этого органа как «партийный раскол».[486]

В марте 1912 г. в «Правде» Троцкого было опубликовано сообщение о создании «Организационного комитета РСДРП», вокруг которого могут собраться «все жизнеспособные социал-демократические группировки».[487] Лишь фракция Ленина, организовавшая в январе собственную конференцию, была названа как препятствующая объединительному процессу.[488] Занять позицию над фракциями было невозможно и раньше. Существовало так много разных направлений, от впередовцев до ликвидаторов, что из них можно было создать по крайней мере три партии. В «Извещении о конференции» Троцкий так писал об этом: «Не имея возможности опереться на партийные низы, Центральный комитет распался вследствие внутренних трений, причем ленинская группа выкинула знамя “двух партий” и под этим знаменем мобилизовала наиболее непримиримые и раскольнически настроенные элементы прежней большевистской фракции».[489] Тем самым он почти признал тот факт, что ему не удалось оставить после себя значительных организационных «достижений», в то время как считавшаяся малозначительной ленинская конференция оказалась историческим шагом. Это лучше всего подтверждается тем, что пять лет спустя к Ленину — в противоположность большинству руководителей меньшевиков, «остановившихся» на лозунге буржуазно-демократической республики, — присоединился и сам Троцкий.

Изучение архивных источников подводит историка к выводу, что в условиях нелегальной деятельности важнейшим для Ленина было функционирование под его руководством такой нелегальной организации, политической целью которой было бы сохранение теоретически выработанных перспектив демократической и пролетарской революции. Такая нелегальная партия стала точкой кристаллизации российского рабочего движения, позволившей в конечном итоге, когда существующий режим оказался в кризисе и рухнул, интегрировать революционные направления в одну крупную организацию.

Характерно, что в августе 1917 г. дорогу в большевистскую партию нашла и организация т. н. «межрайонцев», символизировав тем самым, что новая революция породила и новую массовую партию.

Но настоящая «критика» «партийной концепции» Ленина и большевиков была осуществлена в ходе революционного подъема в Европе, когда оказалось, что «партии нового типа» не смогли прочно овладеть властью на Западе. Революционеры, в том числе, конечно, и Ленин, с разочарованием приняли к сведению, что революционизация пролетариата не удалась или же удалась только отчасти, что сделало невозможными успешные революции на Западе. Изучая «причины неожиданного идеологического кризиса» (выделено мной. — Т. К.) пролетариата, молодой Лукач в «Истории и классовом сознании» пришел к конечному выводу, что подчеркиванием «меньшевизма», «экономизма» рабочего класса, его «омещанивания» или роли «рабочей аристократии», вероятно, не «вполне охватывается тотальность, и, тем самым, суть нашего вопроса». Сетуя на «границы революционной стихийности», он нашел выход в повышении «решающей, даже предрешающей исход роли» коммунистической партии, ленинской организации.[490] С 1902 по 1922 г. основная проблема так или иначе, в той или иной форме состояла в том, где пределы этой «решающей роли» партии. Прозрение наступило позже, после сталинской эпохи. Престарелый Лукач уже искал «слабый пункт» ленинской (и своей прежней) позиции.[491] Теперь уже пожилой философ видел основную проблему не в «идеологической отсталости пролетариата» и вместо этого обратил внимание на изменения в характере капиталистической экономики, их духовно-психологическое влияние: «Единственно значительная — своевременно не обнаруженная и потому неверно критикуемая — слабость этой грандиозной концепции Ленина, в которой Маркс действительно революционным образом вписывается в современность, — это то, что она сосредоточена исключительно и безусловно на преобразовании идеологии (выделено мной. — Т. К.) и потому недостаточно конкретно показывает связь этого преобразования с изменением объекта, подлежащего переделке, то есть капиталистической экономики».[492] Не выясняется, какие экономические тенденции порождают тред-юнионистское сознание, а какие — революционно-политическое классовое сознание пролетариата, разница между ними остается скрытой. Казалось, что концом «идеологического спасения» стала сама революция. Однако несостоявшаяся европейская революция и изоляция российской революции перевели «идеологическое спасение» рабочего класса в новую историческую позицию.


Глава 4 Война и национальный вопрос

«Социальная революция не может произойти иначе, как в виде эпохи, соединяющей гражданскую войну пролетариата с буржуазией в передовых странах и целый ряд демократических и революционных, в том числе национально-освободительных, движений в неразвитых, отсталых и угнетенных нациях. Почему? Потому, что капитализм развивается неравномерно, и объективная действительность показывает нам, наряду с высокоразвитыми капиталистическими нациями, целый ряд наций очень слабо и совсем неразвитых экономически».

Ленин В. И. О карикатуре на марксизм и об «империалистическом экономизме»


4.1. Гибель капитализма и диалектика

В 1907 г., несмотря на поражение революции, Ленин на основании практического опыта пришел к важному выводу, что самодержавный режим может быть поколеблен революционным и только революционным путем. Убежденность в возможности новой революции пронизывала и экономическо-теоретическое обоснование конца, «гибели» капитализма. Эта кажущаяся на первый взгляд детерминистской теория была сформулирована на очень высоком теоретическом уровне в известной книге Розы Люксембург «Накопление капитала», опубликованной в 1913 г. Одна из ее главных идей заключалась в том, что в результате сужения некапиталистического окружения глобальное распространение капитала, накопление капитала наталкиваются на такие препятствия, которые приводят к его гибели. Люксембург предположила, что в процессе гибели капитала «революционный пролетариат» в основном стихийным и спонтанным образом осознает свои интересы, что проявится в возрождении «интернациональной солидарности», в революции. Мировая война, несомненно, актуализировала эту проблему, независимо от степени ошибочности исходного тезиса, ведь во время войны «гибель» была повседневным опытом. Однако в ходе своего состоявшегося ранее спора с Бернштейном Р. Люксембург придала этой проблеме слишком большое значение и, преувеличив выработанную Марксом теорию кризисов, видела «разрешение» проблемы взаимозависимости развития международной капиталистической кредитной системы и кризисов в неизбежной гибели самой капиталистической системы. «Кредит, — писала она, — воспроизводит все кардинальные противоречия капиталистического мира, обостряет их до предела и ускоряет процесс движения капиталистического мира к самоуничтожению, к гибели».[493]

Люксембург недооценила мнение Бернштейна о том, что государство может по крайней мере ограничить масштабы кризиса.

Ленин с самого начала оспаривал представление Люксембург о «гибели» капитализма. В январе 1913 г., еще до прочтения книги, он обратился в письме в редакцию «Bremer Bürger-Zeitung» с просьбой направить ему в Краков напечатанную в газете рецензию на работу Р. Люксембург. При этом он выразил свою радость в связи с тем, что газета разделяла его мнение о необязательности некапиталистической среды для реализации прибавочной стоимости.[494] В марксистских кругах и в начале 1920-х гг. еще спорили о том, существует ли такая предельная точка развития, за которой капитализм должен неизбежно, «автоматически» погибнуть.[495] Вслед за Р. Люксембург многие считали, что возможности накопления капитала можно объяснить капиталистической экспансией и ее пределами. Эта теоретическая посылка породила односторонность и в сфере политики. Эта односторонность проявилась в том, что одновременно с завершением «экспансии» и сужением возможностей накопления ожидалось спонтанное выступление антисистемных сил во всем мире. В свою очередь, из ленинской теории империализма следовало, что капиталистическое накопление в принципе не имеет пределов, в соответствии со своей деструктивной сущностью капитал всегда создает условия для очередного цикла накопления (войны, технические, технологические перевороты и т. д.). Казалось, что те, кто исходил из теории накопления Розы Люксембург, в расчете на неизбежную «гибель» капитализма обычно недооценивали роль организованности и ее неотъемлемого элемента — классового сознания. Ленин почти никогда не говорил о «гибели» капитализма, а лишь о его «свержении», подчеркивая активно-сознательный момент этого процесса.[496] В своей теории империализма он исходил из того, что из новых черт капиталистического развития, из все более организованного функционирования капитализма вытекает еще более конкретная и глубокая постановка вопроса о классовом сознании. Как мы уже писали, основной идеей брошюры Дёрдя Лукача о Ленине, опубликованной в 1924 г., также является утверждение, что экономический фон капитализма выражает теория гибели, а не теория империализма. А между тем последняя лучше объясняет то, что в эпоху империализма вся проблематика «оппортунизма», помимо прочего, была связана именно с вопросом о «революционной сознательности».[497]

Изучение Лениным «организационного вопроса» и вся его теоретическая деятельность до Первой российской революции, больше того, по мнению некоторых исследователей, до 1917 г., имела определенный «привкус книжности», сохраняла «академический» характер.[498] В действительности этот «книжный» марксизм получит практическое значение и оправдание позже, во время Первой российской революции, а затем Первой мировой войны.

Как мы уже видели, революция 1905 г. действительно вызвала определенные перемены в мышлении и деятельности Ленина, прежде всего потому, что он вступил в непосредственный контакт с реальным рабочим, революционным массовым движением. Несмотря на то что в работах Ленина и тогда еще можно обнаружить своего рода педантичную теоретизацию реальных процессов, как об этом свидетельствует, например, ленинская конструкция (правда, небессодержательная), касающаяся «рабоче-крестьянской демократической диктатуры», в 1914 г. Ленин все же первым откликнулся с точки зрения революционной практики на наступавший новый период, связанный с началом войны.[499] Этот марксизм с «привкусом книжности» послужил теоретической и практической предпосылкой, позволившей большевикам овладеть руководством революцией 1917 г. В предвоенный период и непосредственно после начала войны Ленин дал прекрасный анализ новых черт развития капитализма, национального вопроса, проблематики государства и политики. Этот анализ был неразрывно связан с его философскими интересами.

В ходе продолжавшегося в течение десятилетий после смерти Ленина расчленения его наследия по «научным дисциплинам», а также периодического переосмысления этого наследия в соответствии с различными политическими тенденциями, о которых уже говорилось, был упущен из виду и т. н. «гегельянский поворот» в мышлении Ленина, начало которого наблюдается в ленинском конспекте «Науки логики» Гегеля, который был сделан в 1914–1915 гг.[500]

Как бы мы ни оценивали эту проблему, — а марксисты и немарксисты до сих пор спорят о качестве, глубине этого «поворота», о том, имел ли он вообще место, — несомненно одно: этот поворот, вызревавший в течение многих лет в событиях мировой политики, в том числе в развитии социал-демократии, а также в самом Ленине как политике и мыслителе, концентрированно проявился во время мировой войны. Хотя всякая искусственная «периодизация» творчества и политической деятельности Ленина представляется педантством, нет сомнений в том, что Ленин был первым марксистом в среде социалистических и социал-демократических политиков-революционеров, осознавшим практическое значение методологии в теоретическом наследии Маркса и поставившим ее на службу практической деятельности.[501]

В социал-демократическом движении также произошел несомненный поворот, выразившийся в том, что начало мировой войны привело к распространению в Интернационале отошедшего от идей Маркса, рано опознанного и «описанного» Лениным бернштейнианства, причем одновременно была «разоблачена» и нереволюционная политическая стратегия и эволюционное мировидение немецкого «кумира» Ленина — Карла Каутского. Здесь нужно иметь в виду не только голосование социал-демократов за военные кредиты и поддержку ими войны, но и весь путь, который привел их к этому и который, по крайней мере в случае Каутского, долгое время «не замечался» Лениным. С одной стороны, Ленин не хотел начинать политической борьбы на международной арене, ведь авторитет Каутского во многих случаях мог быть обращен на пользу большевикам, с другой стороны, он тогда еще не видел в Интернационале своих союзников, хотя Роза Люксембург, Карл Радек и Антон Паннекук еще раньше заметили и критиковали отход Каутского от революционной стратегии, на что позже указывал и сам Ленин в «Государстве и революции».[502] Отношение Каутского к войне совершенно ясно показало Ленину, что «папа» социал-демократии безвозвратно потерян для революционной политики. Политика Интернационала в связи с войной сделала неизбежным «сведение счетов» с Каутским.

Это «сведение счетов», а также вообще «окончательный разрыв» с бернштейнианством и «оппортунистическим» Интернационалом стимулировался у Ленина тем, что в специальной литературе часто называют «новым открытием Гегеля».[503] Как выясняется и из философских заметок Ленина, сам отход бернштейнианцев от Маркса на рубеже столетий переплетался в философском отношении с обращением к кантианству-неокантианству.[504] Бернштейнианство, отдалившись от «великой революционной теории», обратилось к более «эмпирической» картине мира. В свою очередь, «реабилитация Гегеля» была частью революционного отхода от II Интернационала: в соответствии с новой ситуацией прочтение Лениным Гегеля основывалось на теоретической и политической «динамизации» наследия Маркса в интересах диалектического обоснования революционных выводов. С этой точки зрения надо рассматривать и спор с Плехановым, в ходе которого выяснилось, что плехановская гносеологическая критика гегелевского идеализма повлекла за собой недооценку значения диалектики, этот «буржуазный (“механический”, “созерцательный”) материализм» и мог стать философским связующим звеном между Бернштейном и Плехановым.

Обо всем этом мало говорилось в СССР, в течение десятилетий Ленин изображался как «эволюционирующий» мыслитель, никогда не получавший «сюрпризов» от истории, тождественный ей. Лишь после 1968 г., прежде всего в Западной Европе, появился более сложный образ Ленина, который правда был достаточно противоречивым, отражал новый, редукционистский подход к наследию Ленина.[505] Проблематика «дегегельянизации vs. гегельянизации» Ленина легла в основу одной из возможных интерпретаций теоретического наследия Ленина гораздо позже, накануне и после смены общественного строя в странах Восточной Европы. Другие изображения Ленина, появившиеся после завершения смены общественного строя, показывают его прагматичным, «свободным от теорий» политиком, что, возможно, объясняется сознательным спором с теми марксистскими авторами, которые подчеркивали именно значение «гегельянского поворота», теоретического наследия Ленина.[506] Другими словами и несколько упрощая ситуацию, можно сказать, что, с одной стороны, получился образ Ленина, который, исходя из волюнтаристских, абстрактных принципов, стал диалектическим теоретиком и тактиком революционного «прыжка»; а с другой стороны, был нарисован противоположный этому образ «градуалистско-эволюционистского» мыслителя и политика.[507] Есть авторы, считающие Ленина догматиком и сектантом,        а также одновременно и прагматиком, нацеленным на власть.[508] Где бы ни скрывалась «философская» истина, в конце концов в ходе дискуссии именно «гегельянец» Кевин Андерсон определил, в чем состоит историческое значение теоретикофилософского «поворота» в деятельности Ленина: «Мы должны приветствовать тот факт, что главный руководитель русской революции, Ленин, был первым после Маркса марксистом, вернувшим диалектику туда, где ей надлежит быть, — в центр марксистской теории».[509] Таким образом, в конечном итоге «раздумья» о том, вывел ли Ленин догматическим образом свою политику из абстрактных философских принципов или, наоборот, «создал» философское обоснование для своих прагматических политических шагов, являются результатом установок, напоминающих прежние схематичные подходы.[510]

Роберт Майер обратил внимание на тот факт, что для Ленина существовал лишь один неизменный тактический принцип (который, добавим сразу, определял все его стратегическое мышление) — интересы рабочего класса. Это подчеркивал и сам Ленин в своей знаменитой статье о Марксе, написанной к тридцатилетней годовщине смерти Маркса. Эта статья под названием «Исторические судьбы учения Карла Маркса» была опубликована в «Правде» 1 марта 1913 г. В этой связи понятие пролетариата у Ленина кажется слишком гомогенным. Размышляя о методологическом значении диалектики, он мало изучал сложную структуру «интересов пролетариата» Западной Европы, что объясняется не просто пренебрежением буржуазной социологией, но и тем, что он не слишком глубоко проник в суть этой проблематики и с помощью своих, марксистских средств анализа. Возможно, одной из главных причин этого было именно стремление Ленина подчеркнуть «антикапиталистическое единство пролетариата», поэтому он, очевидно, искал аргументы для подтверждения этого тезиса и отнюдь не стремился показать множество противоречивых интересов, вытекающих из внутреннего расслоения рабочего класса. С другой стороны, верно и то, что в то время и социологи мало занимались социальными и психологическими особенностями, менталитетом рабочих. Говоря о рабочем классе, Ленин обычно имел в виду квалифицированных рабочих, политически наиболее опытный и наиболее образованный слой рабочего класса, хотя он, конечно, знал, что в России значительные массы рабочих даже еще не оторвались полностью от земли. Суть «марксистского учения», которую можно считать и руководящим принципом его собственной деятельности, Ленин сформулировал уже в первом предложении своей статьи: «Главное в учении Маркса, это — выяснение всемирно-исторической роли пролетариата как созидателя социалистического общества».[511] Тем самым он отмежевался и от народнического, обращенного в прошлое, национального «социализма» и одновременно от буржуазного либерализма.

Сторонники «народнического социализма» не понимали «материалистической основы исторического движения», не умели «выделить роль и значение каждого класса капиталистического общества», прикрывали «буржуазную сущность демократических преобразований разными якобы социалистическими фразами о “народе”, “справедливости”, “праве” и т. п.». Перейдя от политических сил, неспособных оторваться от прошлого, к проникающему в ряды социал-демократии либерализму, Ленин определяет его как течение, которое под знаком «социального мира» проповедует «отречение от классовой борьбы», политику «мира с рабовладением»: «Внутренне сгнивший либерализм пробует оживить себя в форме социалистического оппортунизма», — пишет Ленин. В то же время он подчеркивает, что нелегко разглядеть истинную суть этого оппортунистического направления, поскольку оно не идет на открытый разрыв с марксизмом, который был бы однозначен явному отрицанию «интересов пролетариата».[512] Не следует забывать той «банальной» истины, что в то время в России ортодоксальными марксистами считали себя меньшевики. Аргументация Ленина несколько ослабляется тем, что он часто не делал различия между правым крылом социал-демократии («бернштейнианским оппортунизмом») и либерализмом или размывал границы между ними.

Ленин стремился «привить» диалектику как методологию действия организационным и политическим акциям «повседневной массовой борьбы», что позволило бы избежать судьбы тех бунтарских группировок, которые не подготовились к этой борьбе и из-за отсутствия опыта массовой борьбы дошли «до отчаяния и до анархизма». Таким образом, Ленин «вернул» в марксизм «единство и взаимосвязь» теории и политической практики. В теоретическом плане он понимал диалектику как философско-теоретическое и практическое средство, метод преодоления в историческом и социальном смысле капиталистической системы.

В том же 1913 году была написана получившая позже известность статья «Три источника и три составных части марксизма»,[513] напечатанная в третьем номере большевистского журнала «Просвещение». В этой статье Ленин писал не о практическом, политическом, а в первую очередь о научном значении диалектики. Упомянув о послужившей источником системе Гегеля, Ленин определил историко-философскую заслугу Маркса в том, что последний разработал материалистическую диалектику, «т. е. учение о развитии в его наиболее полном, глубоком и свободном от односторонности виде, учение об относительности человеческого знания, дающего нам отражение вечно развивающейся материи». Другим достижением Маркса в этой области он считал исторический материализм: «Хаос и произвол, царившие до сих пор во взглядах на историю и на политику, сменились поразительно цельной и стройной научной теорией, показывающей, как из одного уклада общественной жизни развивается, вследствие роста производительных сил, другой, более высокий…».[514]

И обобщив в ясной и популярной форме социально-философскую и экономическую суть марксизма, практические политические следствия теории прибавочной стоимости, а также «учение о классовой борьбе», Ленин писал: «Только философский материализм Маркса указал пролетариату выход из духовного рабства, в котором прозябали доныне все угнетенные классы. Только экономическая теория Маркса разъяснила действительное положение пролетариата в общем строе капитализма».[515]

Таким образом, Ленин считал марксизм продуктом истории, который, по его оценке, стал настоящей революцией в истории мысли XIX в., обобщив все ее важнейшие достижения: немецкую философию, английскую политическую экономию и французский социализм. В этом смысле он считал марксизм «высшим достижением цивилизации». Ленин одним из первых понял, что марксизм станет одним из главнейших направлений развития научной мысли XX в.

В это же время, в 1913 г., Ленин изучал переписку Маркса и Энгельса. Четырехтомная публикация их писем на немецком языке с научной точки зрения оставляла желать много лучшего, поскольку ее редакторы, прежде всего Эдуард Бернштейн, преследовали актуальные политические цели и не считали научную точность своей главной задачей. 1386 писем, включенные в издание, во многих случаях были сокращены и не снабжены научным аппаратом. Ленин законспектировал около 300 писем. Свои впечатления он обобщил в пространной статье, написанной поздней осенью 1913 г., но опубликованной в «Правде» только в ноябре 1920 г. В качестве главного вывода, извлеченного на основе изучения переписки, Ленин снова обратил внимание на диалектику: «Если попытаться одним словом определить, так сказать, фокус всей переписки, — тот центральный пункт, к которому сходится вся сеть высказываемых и обсуждаемых идей, то это слово будет диалектика. Применение материалистической диалектики к переработке всей политической экономии, с основания ее, — к истории, к естествознанию, к философии, к политике и тактике рабочего класса, — вот что более всего интересует Маркса и Энгельса, вот в чем они вносят наиболее существенное и наиболее новое, вот в чем их гениальный шаг вперед в истории революционной мысли».[516]

Очевидно, что в соответствии с задачами данной статьи в ней, в отличие от «Эмпириокритицизма», Ленин выдвинул на передний план преимущество диалектического материализма по сравнению с механистическим, «эволюционистским» мышлением. Эта работа de facto стала одной из интеллектуальных предпосылок того интереса, с которым Ленин приступил к изучению диалектики Гегеля. В то же время это свидетельствует о том, что при изучении развития ленинской мысли нельзя проводить механических границ.

Вся эта проблематика получит надлежащее историческое освещение лишь в том случае, если в интересе Ленина к диалектике мы будем считать определяющей тенденцией преемственность. Нет резких переломов, но существуют заметные смещения акцентов, наблюдается выдвижение определенных проблем на передний план, и значения этого нельзя недооценивать. Все это очень важно, если мы хотим точно понять теоретическую и политическую деятельность Ленина в годы войны. Уже много лет назад в исторических и теоретических трудах советских авторов было однозначно документировано, что Ленин еще с начала 1890-х гг. сознательно стремился усвоить «диалектический метод». Интересно лишь то, что спустя сто лет, начиная с 1990-х гг., спор снова возобновился. Как мы видели, конкретная историческая дискуссия снова, как и несколько десятилетий раньше, посвящена отношению Ленина к Гегелю. Однако Ленин усвоил и интерпретировал диалектику не только через посредство Маркса. В суровых «русских условиях» он в определенной степени «воспитывался» на работах Чернышевского и в еще большей степени — Плеханова, которые по-своему толковали вопросы диалектики, но никогда не придавали ей такого теоретического и практического значения, как Ленин, который видел в диалектике не просто средство «научного созерцания», но все более сознательно считал ее органической частью деятельности по «изменению мира». Комментируя в «Философских тетрадях» философские идеи Плеханова, в частности своеобразную плехановскую критику кантианства, Ленин отнес ее к «вульгарно-материалистическому» направлению, которое придерживалось скорее фейербаховской, чем марксистской, диалектически-материалистической линии: «1. Плеханов критикует кантианство (и агностицизм вообще) более с вульгарно-материалистической, чем с диалектически-материалистической точки зрения, поскольку он лишь a limine (с порога — Т. К.) отвергает их рассуждения, а не исправляет (как Гегель исправлял Канта) эти рассуждения, углубляя, обобщая, расширяя их, показывая связь и переходы всех и всяких понятий. 2. Марксисты критиковали (в начале XX века) кантианцев и юмистов более по-фейербаховски, чем по-гегелевски».[517]

А между тем отечественная, «русская революционная традиция», правда отягощенная интеллигентской склонностью к сектантству и, мягко говоря, не отличавшаяся утонченной теоретической сознательностью, руководствовалась именно практическими мотивами, нуждами движения. Например, в России рубежа XIX–XX вв. практически нельзя найти крупного марксистского мыслителя, философа, за исключением Плеханова, что, несколько упрощая ситуацию, вытекало из своеобразия данного исторического региона. (Зато здесь можно найти много выдающихся революционных организаторов, историков-идеологов, социологов и даже экономистов, которые «поставляли» революционную идеологию. Достаточно вспомнить Мартова и Маслова, Сталина и Ярославского, Мартынова и Богданова, Покровского и Ольминского, Троцкого и Радека, Преображенского и Бухарина и т. д.). Ранний интерес Ленина к диалектике тоже объясняется в основном теоретическими причинами и одновременно нуждами рабочего движения, поскольку он не нашел в то время «готового» научно приемлемого решения, которое можно было бы противопоставить обремененной ностальгией, морализирующей и социологизирующей «критике режима», характерной для различных направлений народничества. Ленин уже и тогда решительно отвергал господство философских и моральных законов над практикой. Его отношение к философии лучше всего выражало одно из утверждений Маркса, содержащееся в «Тезисах о Фейербахе»: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его». Диалектика стала «репликой» к вопросу об «изменении мира». Во всех случаях, когда подобные теоретико-методологические проблемы выходили в творчестве Ленина на передний план, происходил какой-либо значительный исторический поворот. Именно в таких ситуациях Ленину приходилось с особой силой сталкиваться, с одной стороны, с абстрактными конечными целями, конечными ценностями, верой в «спасение», а с другой стороны — с «эмпиризмом» и тактической поверхностностью, отрекающейся от конечных целей, активно искать практические шаги, переходные, промежуточные меры и практические альтернативы, ведущие к конечной цели, к «социалистической революции».

Как мы уже видели ранее, Ленин, например, считал политикой, выведенной из абстрактных принципов, теорию перманентной революции Парвуса и Троцкого, а также неограниченную привязанность анархистов к конечным целям. Защищая диалектику, он с переменной интенсивностью, в борьбе с разными противниками неизменно критиковал те теории, которые ограничивали или парализовывали деятельность революционного движения, стимулировали авантюристические выступления, усиливавшие изоляцию рабочего движения. Именно поэтому он отвергал политику терроризма, а также независимую от конкретных ситуаций абстрактную революционность, сторонники которой действовали под отвлеченным девизом «будь всегда и во всех случаях революционнее других».

Таким образом, в сентябре 1914 г. Ленин, вернувшись из Поронино в Берн, не случайно обратился к книге Гегеля «Наука логики»,[518] которую он прочитал в городской университетской библиотеке. Чтение книги закончилось 17 декабря, почти за четыре месяца работы над книгой Ленин сделал столько выписок и замечаний, сколько никогда не делал при чтении других книг. Эти выписки и замечания были записаны Лениным в трех тетрадях с общей нумерацией страниц (1-115).[519]

Ленину было что осмыслить теоретически, ведь, как мы уже подчеркнули, мировая война стала катастрофическим поворотом во всей истории XX века.[520] Таким образом, «гегельянский экскурс» Ленина может рассматриваться своего рода подготовкой к этому повороту и вытекавшим из него практическим политическим задачам. Как свидетельствуют сделанные Лениным конспекты, «Логика» Гегеля, несомненно, дала ему стимул для анализа, понятийного осмысления новой исторической ситуации, «нового качества», для приспособления политики к новым условиям. Если в мышлении Ленина произошел перелом, то он выразился прежде всего в том, что наряду с гносеологическим подходом, а отчасти и в противовес ему на передний план выдвинулся важный с точки зрения политики и рабочего движения исторический, онтологический, «функциональный» подход к проблемам, который позже окажется особенно плодотворным при анализе национального вопроса.[521] В годы войны одна за другой были написаны получившие с тех пор известность и многократно цитированные работы Ленина об отношении левых социалистов к войне, о национальном вопросе, о национальных движениях и рабочем движении, об отношении социал-демократии к праву наций на самоопределение и, конечно, частично уже рассмотренные выше книги об империализме, а также о государстве и революции.

На основании философских работ и замечаний Ленина о практическом значении диалектики можно сделать вполне определенный конечный вывод: в отличие от большинства позднейших марксистско-ленинских интерпретаторов, сам Ленин никогда не рассматривал диалектику в качестве «коллекции вечных абстрактных законов и принципов». Диалектика была для него «критикой абстрактного reason», служила источником практической мудрости в области политических отношений, и именно в этом смысле Ленин ранее обратился к Аристотелю, который, быть может, оказал на его мышление даже большее влияние, чем Гегель.[522] Все это имело два необычайно важных методологических следствия для ленинского мышления: с одной стороны, изучение диалектики объективного и субъективного сделало возможным более точный анализ политических отношений, а с другой стороны, как я уже подчеркивал, гносеологический подход был дополнен онтологической точкой зрения.[523] Написанная в то время известная статья о Карле Марксе показывает, что, наряду с творчеством Лабриолы, Ленин считал «достойной внимания» книгу «идеалиста гегельянца Giov[anni] Gentile: “La filosofi a di Marx”… — автор отмечает некоторые важные стороны материалистической диалектики Маркса, обычно ускользающие от внимания кантианцев, позитивистов и т. и.».[524]

Касаясь диалектической реконструкции «взаимозависимости теории и практики» у Ленина, Антонио Грамши писал, что «отождествление теории и практики является критическим актом». Этот «акт» Грамши считал важнейшим вкладом Ленина в философию, так как «он способствовал развитию политического учения и практики… Реализация гегемонистского аппарата означало появление нового идеологического пространства».[525] В годы мировой войны шло «незаметное» выверение, уточнение, кристаллизация этой новой, готовившейся к гегемонии революционной морали, нового мировидения. Практическая и тактическая гибкость Ленина проявилась в знаменитых дискуссиях, которые он вел с Розой Люксембург, Бухариным и Пятаковым главным образом о национальном вопросе или о революционной тактике, о союзнической политике социал-демократии (об этих дискуссиях будет сказано ниже). Если разместить теоретическое наследие Ленина в историческом контексте XX в., то в итоге можно сказать, что позже к этому наследию возвращались в ходе всех критических поворотов и экспериментов в истории государственного социализма (во время XX и XXII съездов и перестройки; другое дело, что затем эти «возвращения» не имели продолжения или кончались «предательством»), причем не просто с целью легитимации.

Вспомним о том, что спустя полвека после Первой мировой войны под знаком возрождения ленинского метода мышления начинались «60-е годы»! В конце 60-х гг. — в противоречивой связи с маем 1968 г., вступлением советских войск в Прагу, венгерскими экономическими реформами и столетней годовщиной рождения Ленина — марксистских философов и теоретиков во всем мире начали занимать мировоззренческие и методологические вопросы «революционных изменений» в творчестве Ленина. На попытки исторической и теоретической «реконструкции» ленинской диалектики оказали влияние теоретико-философские работы Дёрдя Лукача 1920-х и 1960-х годов, особенно помещение в центр рефлексии категории тотальности. В 1971 г. (в год смерти Лукача) Иштван Херманн сделал попытку, следуя «инструкциям» Лукача, предложить читателям антисталинистское прочтение Ленина, которое не ограничивалось бы характерной для той эпохи скучной апологетикой режима (хотя сам Херманн был несогласен с позицией своего «учителя», осудившего советское вторжение в Чехословакию). Не случайно, что ныне уже хорошо известная работа Лукача «Demokratisierung Heute und Morgen» (1968) была опубликована в Венгрии только в 1988 г. Иштван Херманн аутентично интерпретировал определенную связь между мышлением Гегеля и Ленина: «Гегелевская категория “возвышающегося (истинно-всеобщего)”, если перенести ее в область практики, — не что иное, как теоретическое выражение ленинской категории следующего звена[526] Далее, в своем мышлении, в своей теоретической и политической деятельности Ленин, по всей видимости, под влиянием Гегеля концентрировался на ЦЕЛОМ, на ТОТАЛЬНОСТИ, соединив идею и практику изменения сознания и мира».[527]

Ленин действительно полностью продумал историческую возможность преодоления капитализма, освобождения человечества в целом. Отчасти с этим было связано то, что его считали «теоретиком активности», именно он вслед за Марксом «снова поместил в центр практику», однако «при этом он не отрывал практики ни от исторического процесса в целом, ни от накопления человеческих ценностей, от автономии человека, от сферы этики… Речь идет просто о том, заинтересован ли рабочий класс в усвоении высочайшей культуры, или он черпает свое самосознание в самом себе, в опыте своего движения. Революционной практики нет и не может быть без учета историчности и человеческих ценностей и их накопления».[528]

Иначе говоря, «ленинская практика», как бы мы ее ни истолковывали, сложилась отнюдь не в результате некоего озарения, как это утверждали многие идеологи, воспитанные советской эпохой или буржуазным миром и стоявшие на позициях абстрактного историзма или морализирующего, нормативного подхода.


4.2. Отношение к войне

Ключ к исторической и теоретической оценке отношения Ленина к войне, собственно говоря, был дан самим Лениным. Он оценивал события в контексте такой сложной системы взаимосвязей, которая не может быть разложена на отдельные части без серьезного нарушения требований научного подхода. Как мы уже неоднократно упоминали, в политическом отношении исходной точкой для Ленина было изучение возможности революции. В его глазах мировая война была всеобщим и одновременным воплощением «ужаса без конца» и потрясения существующего общественного строя. По оценке Ленина, эта редкая всемирно-историческая ситуация была «благоприятной» для революции, так как он был убежден в том, что война может непосредственно привести к революции в Европе и прежде всего в России, к свержению царского самодержавия. Конечно, другой вопрос, что война, вопреки практическим «предсказаниям» Ленина, но в согласии с его теоретическим открытием, принесла с собой «неравномерную» революционизацию. Однако его предположение, что революционизирующее влияние войны находится в непосредственной связи со степенью «зрелости» европейского пролетариата, его «подготовленностью» к «мировой революции», так и осталось недоказанным. (Несомненно, что в 1918 г. он отказался от этого убеждения в его категорической форме).

У историков возникает сомнение, можно ли было вообще говорить о революционной ситуации в начале войны, когда солдаты с песнями шли на фронт «защитить свой народ».[529] Однако в данном случае дело не только в том, что гениальность, «предчувствие» Ленина (у которого, между прочим, были и моменты сомнения, например в декабре 1916 г.) позволило ему предсказать революцию. Среди обладавших «предчувствием» людей был и бывший царский министр внутренних дел П. Н. Дурново, который в записке, поданной царю в феврале 1914 г., предсказал, что участие России в будущей войне неизбежно приведет к падению, революционному свержению монархии.[530]

Главной мишенью нападок на Ленина (вплоть до наших дней) было и остается то, что руководитель большевиков в определенной степени связывал победу революции в России с военной победой Германии Вильгельма II.[531] Хотя в конечном итоге Ленин оказался прав, в тот момент выдвижение на повестку дня революционной политики и задачи свержения царизма, еще даже ив 1916 г. казавшееся «фантасмагорией сумасшедшего», было нереальным с точки зрения традиционной реальной политики. Однако Ленин изложил свою позицию именно в противовес этой точке зрения.

Уже в начале войны, на ее первом этапе, он сформулировал те позже многократно цитировавшиеся и искажавшиеся конкретные лозунги, которых затем придерживался вплоть до победы Октябрьской революции («о необходимости социалистической революции», а также о том, что солдаты, рабочие и крестьяне должны «направить оружие не против своих братьев, наемных рабов других стран, а против реакционных и буржуазных правительств и партий всех стран»).[532] Что касается России, то Ленин считал прочной свою организационную базу в большевистской партии, хотя, как он подчеркивал, «порядочные социалисты» были и в Европе, например сербы, которые практически сохранили свою верность антивоенной линии. Конечно, антивоенные группировки были и в других социалистических и социал-демократических партиях, но наиболее влиятельной из таких группировок, несомненно, была большевистская фракция в Думе. Уже в ее первом заявлении говорилось о «грабительской войне» и о том, что эта война окончится революцией. Выбравшись из Польши в Швейцарию в начале сентября 1914 г., Ленин провозгласил возвращение к революционной перспективе в духе своего знаменитого тезиса: «Превращение современной империалистической войны в гражданскую войну есть единственно правильный пролетарский лозунг…»[533]

Ленин снова и снова пытался доказать две мысли. Во-первых, противоречия, раздирающие царскую монархию, под влиянием военных поражений должны привести к революционному взрыву; русская революция может стать и станет предпосылкой революции, революционного подъема в Европе. Таков был ход мысли Ленина в неопубликованной в то время статье «Поражение России и революционный кризис» (начало сентября 1915 г.). Сложилось почти такое же положение, писал он, «как летом 1905 года перед булыгинской Думой или как летом 1906 года после разгона I Думы. Однако на деле громадной разницей является то, что война охватила теперь всю Европу, все передовые страны с массовым и могучим социалистическим движением. Империалистическая война связала (выделено В. И. Лениным — Т. К.) революционный кризис в России, кризис на почве буржуазно-демократической революции, с растущим кризисом пролетарской, социалистической революции на Западе… Буржуазно-демократическая революция в России теперь уже не только пролог, а неразрывная составная часть социалистической революции на Западе (выделено мной — Т. К.)».[534]

Во-вторых, важным моментом было то, что противостоявшие друг другу военные блоки вели не «оборонительную войну», поэтому идеология «защиты отечества» была простым оправданием империалистической войны.[535] В статье «О двух линиях революции», опубликованной 20 ноября 1915 г. в газете «Социал-демократ», Ленин, выводя позиции меньшевиков и большевиков из революции 1905 г., указал на окончательное освобождение подавляющего большинства крестьянства от духовного влияния монархии. В то же время он поставил ускоренное революционизирование страны в зависимость от того, сумеют ли социал-демократы нейтрализовать психологическое и политическое воздействие военного шовинизма.[536]

На этой политической основе Ленин в первые недели войны, после голосования за военные кредиты, и в организационном отношении порвал с «социал-шовинистским» и «центристским» направлениями в социал-демократии. В этом вопросе он занял вполне последовательную позицию, теоретически и политически обосновав организационный разрыв с официальной социал-демократией. Он был твердо убежден в том, что не может быть никаких компромиссов с теми, кто поддержал войну. Как мы уже видели, с самого начала войны вся революционная стратегия Ленина строилась на неприятии компромиссов со сторонниками войны и «половинчатыми пацифистскими решениями», поскольку он был уверен в том, что социал-демократическое рабочее движение во всей Европе должно быть полностью реорганизовано на революционной основе. Поскольку «официальная» социал-демократия оказалась совершенно глуха к этому замыслу, Ленин неоднократно адресовал свои мысли непосредственно солдатским массам, которые использовались на войне в качестве пушечного мяса и интересы которых он старался выразить. К этим своим работам, близким по жанру к воззваниям, Ленин относился как к составной части субъективной подготовки революционной ситуации. Организационный разрыв с «центристами» и призыв к созданию нового Интернационала были новыми и важными элементами этой (организационной) политики. В марксистской философской литературе (Андерсон, Херман и др.) эта политическая позиция описывается в том смысле, что на начальном этапе войны Ленин, опираясь на работы Гегеля, развил радикальную концепцию субъективности. Под этим следует понимать то, что после начала войны Ленин сумел разглядеть историческую ситуацию, в которой могло произойти пробуждение самосознания личности и масс, позволяющее «построить» на нем революционную политику. Иначе говоря, Ленин дал теоретическое и практическое выражение своему убеждению, что объективное положение вещей может быть изменено, что против войны может выступить даже лишь десять человек, поскольку в сложившейся ситуации кроется возможность присоединения к ним миллионов людей.

Частью этого поворота было появление в сентябре 1915 г. Циммервальдской левой, а также замысел будущего III Интернационала. Несмотря на то что революционная левая группировка была в меньшинстве по сравнению с «центристами», на циммервальдской конференции она добилась определения кровопролития, требовавшего миллионов человеческих жизней, как империалистической войны, прояснив тем самым ее важнейшие причины и цели. Создание Интернациональной социалистической комиссии свидетельствовало о подготовке общеевропейской альтернативы социал-шовинистам, господствовавшим в Интернационале, а также, собственно говоря, и самому Интернационалу.[537] В то же время нельзя забывать и о том, что в то время за «разрыв» пришлось заплатить высокую цену, ведь он ослабил пацифистские силы действующего Интернационала. В результате этого организационный разрыв казался (а часто и сейчас кажется историкам) результатом «сектантской» позиции. Многие не понимают, почему Ленин встал на эту «непримиримую» позицию.[538] Помимо уже указанных выше соображений, он во многих работах писал о том, что после начала войны уже нет смысла следовать «военной» или пацифистской логике традиционных социал-демократических политических партий или их крупных или мелких фракций, поскольку эта логика не указывает пути к прекращению войны. Этому отсутствию перспективы противостоит только революционная политическая стратегия, основным вопросом которой станет «привлечение», «покорение» вооруженных рабочих, крестьянских и солдатских масс. Старая социал-демократия была неспособна решить эту задачу, и Ленин считал, что настало время для международной подготовки революции. Как мы уже видели, основную предпосылку такой подготовки он видел в создании необходимых для нее новых политических и организационных рамок вплоть до выработки конкретных лозунгов. Другая предпосылка виделась ему в создании центра практической организационной работы, вокруг которого сложится общеевропейское революционное интернационалистическое направление. В своей статье, посвященной оценке циммервальдской конференции,[539] Ленин ясно дал понять, что необходимо организационно оформить то направление в социал-демократии, которое твердо убеждено в том, что «война создает в Европе революционную ситуацию, что вся экономическая и социально-политическая обстановка империалистической эпохи ведет к революции пролетариата». Таким образом, Ленин считал «просвещение» и «прозрение» пролетариата составной частью складывания революционной ситуации. Ссылаясь на революцию 1905 г. и «предвидение» этой революции, он отметил, что «предвидение» революции является частью ее предыстории: «Революционеры до наступления революции предвидят ее, сознают ее неизбежность, учат массы ее необходимости, разъясняют массам пути и способы ее».[540] (На значение проблемы предвидения указал Антонио Грамши в своих написанных в тюрьме Муссолини работах, посвященных наследию Ленина).[541]

Собственно говоря, на все эти моменты Ленин ссылался осенью 1915 г. в полемике с Каутским, Мартовым и Аксельродом. На словах, — писал Ленин, — Мартов или Аксельрод могли бы быть представителями интернационализма, однако «настоящий», «базельский» интернационализм предусматривал на случай войны ориентацию на пролетарскую революцию, в то время как «центристы» не продумали до конца именно организационно-политических аспектов этого вопроса. Иначе говоря, не произошло разрыва со II Интернационалом.[542] Ленин еще в 1914 г. оценивал само начало войны как крах всех форм оппортунизма.[543] Он сформулировал свой тезис о превращении империалистической                      войны в гражданскую войну таким образом, чтобы он соответствовал и постановлению Базельского конгресса. В позицию Ленина и позже не вмещались аргументы реальной политики. Меньшевики часто упрекали его в том, что он не учитывает реальных настроений западноевропейских рабочих, «их веру в победу в войне».[544]

По мнению Ленина, рыхлое сплочение антивоенно-пацифистских сил не могло иметь никакого прогрессивного содержания, поскольку его «не поняли бы» представители действительно антивоенных, революционных сил. Альтернативой для Ленина могло быть только одно: старый Интернационал мертв (как сказала после голосования за военные кредиты Роза Люксембург, «немецкая социал-демократия — смердящий труп»), следовательно, началось сплочение революционных сил. Поэтому уход от этих кардинальных вопросов был в глазах Ленина тяжелейшим грехом, быть может, даже более тяжелым, чем открытый переход на сторону социал-шовинизма. В одной из своих статей, написанной летом 1915 г., но тогда не опубликованной, Ленин «классически» сформулировал это в полемике с Вл. Косовским, писавшим в бундовской газете о восстановлении старого Интернационала. Ленин не хотел и слышать о подобном «неорганичном» сплочении международных сил, указав на то, «каково развитие оппортунизма в Европе за последние десятилетия».[545] Эта твердая, идеологически обоснованная точка зрения Ленина, вытекавшая из всей истории марксизма, а особенно русского марксизма, в данной исторической ситуации превратилась в очень важную позицию, способствовавшую поступательному развитию событий.

Сам Ленин, как мы видели, уже задолго до мировой войны предполагал возможность катаклизма, тем не менее август 1914 г. застал его, как и весь мир, включая все рабочее движение, врасплох. Но еще большим сюрпризом и разочарованием стало для Ленина то, что после начала войны ведущие группировки социал-демократии — от Вандервельде до Плеханова — покорились интересам военной политики. «Военные настроения» охватили даже и анархистов, ведь на службу войны против немцев встали такие известные теоретики, как Кропоткин, Корнелиссен или Малато.[546] Конечно, «национал-шовинистическое падение» многих социалистических группировок лишь на первый взгляд было неподготовленным и «необоснованным». Достаточно вспомнить, например, Пилсудского или Муссолини, которые очень наглядно иллюстрируют процесс смены рабочей политики и интернационалистической солидарности на националистическую идеологию защиты отечества, происходивший под влиянием национально-государственных устремлений. Таким образом, политической целью Ленина было именно обострение противоречий, которое дало бы возможность новому революционному направлению показать себя в самом чистом виде.

Ленин считал наиболее важным изучение скрывавшегося за идеологиями «функционирования» противоречивых экономических интересов, прежде всего столкновения «глобального» и «национального», поскольку без этого была бы невозможной оценка характера и перспектив войны. В контекст анализа этой проблематики укладывались все важнейшие идеологические и политические тезисы Ленина. Хотя в другой связи об этом уже говорилось в предыдущих главах книги, с рассматриваемой точки зрения также интересно, что в предисловии к брошюре Бухарина «Мировое хозяйство и империализм» Ленин подробно остановился на теории ультраимпериализма Каутского, изложившего в теоретических категориях перспективу империализма, что ослабляло революционную альтернативу. Известно, что Каутский нарисовал перспективу объединения крупных капиталистических концернов, крупных монополий финансового капитала в единый всемирный трест. Ленин обнаружил в этом вывод, аналогичный апологетическому выводу «струвистов» и «экономистов» 90-х годов XIX в., которые «преклонялись перед капитализмом, примирились с ним». Ультраимпериализм Каутского, то есть интернациональное объединение «государственно-обособленных империализмов», которое «могло бы» устранить войны и острые политические конфликты, Ленин относил к числу наивных утопий, в осуществимости которых, конечно, не мог быть убежден и сам Каутский, ведь в то время как раз шла мировая война. В толковании Ленина, смысл этой теории состоял в том, чтобы «утешить» всех тех, кто мечтал о возможности «мирного капитализма». Каутский действительно считал, что империализм может быть «исправлен» и ему может быть придана «мирная форма».[547] Однако, по мнению Ленина, эта «оторванная от действительности» теория не относится к числу осуществимых предсказаний, поскольку в определенные периоды времени капитализм разламывается под тяжестью собственных внутренних противоречий, что классически доказывалось мировой войной. Ленин резко критиковал понятие империализма у Каутского, который понимал под ним лишь своего рода экспансионистскую политику. Ленин же, как мы видели, считал империализмом системную разновидность современного капиталистического хозяйства, общества и политики. По словам Ленина, теория Каутского представляет собой «мелкобуржуазное уговаривание финансистов не делать зла».[548] Следовательно, в глазах Ленина война была важным этапом на пути к крушению капитализма.