Сергей Иванович Зверев - Фоторобот в золоченой раме

Фоторобот в золоченой раме 964K, 164 с.   (скачать) - Сергей Иванович Зверев

Сергей Зверев
Фоторобот в золоченой раме

Автор выражает благодарность участникам событий, послуживших основой данной книги, полковнику полиции Юрию Ковалёву, майору юстиции Никите Семёнову, майору полиции Михаилу Шпагину.


Часть первая
Семейный подряд

Ирина блистала. Она загадочно улыбалась, сыпала ироничными замечаниями. Она обхаживала клиента.

— Посмотрите на игру света, — она водила рукой рядом с полутораметровым пейзажем в тяжёлой резной золотой раме. — А какое ощущение воздуха. В середине девятнадцатого века каноны классицизма уже тянули искусство вниз, тяжеловесные прорисованные линии, предельная чёткость и детализация. Закостенелость.

— Это верно, — важно кивал похожий на крота-бухгалтера из мультфильма «Дюймовочка» олигарх на рынке молочных продуктов.

— А хотелось движения. Воздуха. К этому через несколько десятилетий придут импрессионисты. А русское искусство пришло раньше, ещё в середине девятнадцатого века. Не случайно русская живопись по ценам в десятки раз выше западной того же периода.

— Даже слишком высоко, — олигарх аж причмокнул. — Восемьсот тысяч долларов.

— Для вас семьсот пятьдесят. Нам ещё важно, чтобы картины уходили не к бездушным торговцам, а к людям, которые их будут ценить.

— Семьсот пятьдесят, — олигарх прокручивал что-то в голове. — Мне надо подумать.

В галерее было светло от света ярких ламп. Ирина Левицкая, невысокая миловидная женщина, увлекала клиента от одной картины к другой, а на всё это с какой-то угрюмой надеждой взирал двухметровый нахохлившийся мужчина в очках.

Процесс охмурения проходил в привычном русле. Ирина блестяще владела этим искусством — она могла быть снисходительной, заискивающей, высокомерной. Клиент должен воспринимать арт-дилера как жреца, которому открыто сокрытое для всех, а себя — как посвящаемого.

Проводив клиента до дверей и закрыв за ним дверь, Ирина победно взметнула руку:

— Он наш.

— Ещё неизвестно, — сказал здоровяк Рубен Левицкий, партнёр и по совместительству муж Ирины.

— Видел, как загорелись его глаза, когда он смотрел на «Пейзаж с озером». Это глаза наркомана. Он болен собирательством. Как говорил мой учитель Рубинштейн: «Только шизофреники могут платить такие деньги за старые куски холста, измазанные краской».

— Особенно сомнительного авторства и происхождения, — горько усмехнулся Рубен.

Ирина резко повернулась к нему и обожгла взглядом.

— Чтобы я никогда не слышала от тебя этого!

— Ну а я чего, — стушевался Рубен. — Чего такого сказал?

— Никогда, — настойчиво повторила она, сжав кулаки.

— Да. Ну да. Извини.


* * *

Платов нервно посмотрел на часы. Он опаздывал. Притом опаздывал прилично. А если он опоздает, то… Ой, что будет. Оксана просто его уничтожит — морально, а может быть, и физически.

В этот день шестнадцать лет назад они познакомились. Оксана помнила это прекрасно, тогда как он забывал об этом всё время. И опаздывать в ресторан «Узбекистан» нельзя.

Поэтому стоять в пробке Платов не стал, и его «Жигуль» устремился по окольным улицам и переулкам. Наддал газу — узкая улица была почти пустая.

Бумс. Скрежет. Удар. Звон стекла.

— Ну твою ж мать! — простонал Платов.

Какой-то подколодный гад на синем «ВАЗ-2105», газуя без ума и удержу, вынырнул из переулка справа и, будто специально, пошёл на таран.

Платов, в последний момент краем глаза заметив движение, вывернул руль, поэтому удар получился скользящим. «Вражескую» машину развернуло, она ткнулась бампером в столб и заглохла. Её перекосившаяся дверь вылетела от удара. Наружу вывалился смуглый черноволосый заморыш. Упал на колени. Но тут же вскочил и, пошатываясь, ринулся прочь.

— Стой, зверёк! — Платов, злой как чёрт и внутренне уже созревший для насилия и беспредела, выскочил из салона.

Смуглокожий бегун ковылял, хромая, а вовсе не нёсся горной ланью. Платов легко настиг его. Толчком в спину уложил на асфальт и поинтересовался:

— Далеко бежим?

— Да пишел ты, к-а-а-а-зе-ел! — истерично заорал кавказец и попытался вскочить.

Платов уверенным, отработанным движением заломил руку, потом другую, защёлкнул наручники. И ласково осведомился:

— И кто у нас, такой говорливый, сейчас за козла ответит?

— Да пишёл ты, казёл чумазый! — неожиданно блеснул кавказец, видимо, чем-то дорогим ему словцом.

— О, как запущено всё.

Платов, вздёрнув за куртку, которая треснула по швам, поставил неудачливого водилу на ноги. Кавказец попытался пнуть его ногой и заработал мощный удар ладонью в лоб — бил Платов ладонью, как кувалдой, рука у борца-вольника тяжёлая.

Платов огляделся. Чем-то знакомая была тачка у камикадзе. Обычная синяя «пятёрка». А вот номер… Да его же только что объявили в розыск! Об этом трещала рация в салоне служебного автомобиля. Угон!

Ну что, опер, не зря день прошёл. Вот так вот палки рубят профессионалы. Идёшь, а она сама падает сверху. Красота… Ну, если не считать погнутой дверцы. И ещё — Оксаны… Ну что за засада! Что делать?

Платов обвёл задумчивым взором угонщика, прикидывая — а не отпустить ли его восвояси… Но в мире нет таких причин, которые заставят его отпустить жулика.

Поэтому он горестно вздохнул, взял микрофон автомобильной рации, нажал на тангету и угрюмо произнёс:

— Утёс один. Докладывает оперуполномоченный МУРа Платов. Мною по ориентировке задержан…

В местном ОВД Платову выделили стол в просторном кабинете с зарешеченными окнами, плотно заставленном столами, стульями и сейфами. Там обитал дежурный оперуполномоченный, как и положено человеку при исполнении, расслабленно озабоченный. Тут же был включённый компьютер.

«Начальнику ОВД по району…» — начал довольно быстро барабанить Платов по клавишам.

Когда он оторвался от работы и посмотрел на часы, понял, что пропал. Окончательно и бесповоротно.

Телефон в его кармане истошно завопил: «Пошла эсэмэска. Пошла, пошла. Вот она уже здесь». Старшая дочка установила это безобразие, и гнусный голос теперь пугал коллег, да и самого Платова.

Эсэмэска была короткая:

«Убейся об стену!»

Платов набрал номер. На третий раз Оксана взяла трубку. Холодно сообщила, что она в ресторане, где его не видит. Узнав о ДТП, испугалась, но, услышав, что муж оформляет жулика, отчеканила:

— Всё, Платов, конец тебе…

С бумагами он провозился долго — на улице уже стемнело.

— На двое суток этого Ваху Магомедова закрыли как иногороднего, — сказал молоденький дознаватель. — А потом решать будем, что с ним делать. Статья не тяжкая.

Ну что ж, можно отчаливать. Зверёныш в камере. Больше опера из МУРа он не интересовал — не его уровень. Но что-то в задержанном настораживало.

— Слышь, дружище. Дай-ка переговорить со зверьком, — сказал Платов.

— Да без вопросов, — кивнул дознаватель. — Только без членовредительства.

В тесный дознавательский кабинет завели кавказца и усадили напротив Платова. Задержанного била мелкая дрожь. Он был жалок и запуган.

— Отпустите, — заканючил он и всхлипнул. — Денег дам. Дознаватель не берёт, говорит, вас боится… Брату позвоню. Он много денег привезёт.

— Эх ты, черт нерусский. — Платов потрепал задержанного по щеке, так, что осталось красное пятно. — На тебе условная не снятая судимость. Пакуй чемоданы. Заждалась тебя Колыма.

— Мне нельзя!!! — упрямо повторил Ваха. — Мне в тюрьме смерть! Что делать?

— Колись ещё на пару эпизодов, суд тебе зачтёт чистосердечное раскаяние. Глядишь, колония-поселение нарисуется. А это далеко не зона.

— Нельзя мне никаких поселений! Нельзя. Отпусти!

— Поздняк метаться, орёл горный.

— Я… Я киллера сдам.

— Что?!

— Мой друг. Должен одного лоха завалить. Я эту машину ему должен был подогнать… Я вам друга дарю. Вы мне свободу дарите.

— Расклад понятен. — Платов прикинул варианты. Похоже, парень не врёт. — Когда мочить будете?

— Завтра.

— Что-то ты рановато с тачкой подсуетился.

— Место для отстоя есть. Номера левые есть. А если впритык брать — можно не успеть. Тогда башки лишусь. Аслан строгий…

— Завтра, — Платов задумался. — Ну, до того времени у нас посидишь… Не в камере — в кабинете…


* * *

Машина правосудия начала своё движение. Платов доложил информацию по киллеру начальнику своего отдела, а тот — начальнику МУРа и замначальника главка. Это было уже ночью, но время поджимало, решать надо было быстро.

Большие руководители дали отмашку, распорядились выделить необходимые силы и средства и душегуба «окружать». Исполнителям действовать исходя из ситуации. Вся тяжесть ответственности ложилась на плечи Платова как инициатора и на начальника отдела по заказным убийствам Андрея Рогозина, в чью компетенцию входят такие дела.

Было два варианта. Первый — Ваха выводит оперативников на киллера и того задерживают с оружием. Вот только здесь покушение на убийство, если киллер не расколется и не даст полный расклад, недоказуемо. Останется только незаконное хранение оружия, по нынешним временам статья слабая. И киллер останется на свободе. Вариант второй — проследить за убийцей и, когда он выйдет на цель, аккуратненько принять. Платову второй вариант совсем не нравился — если что-то пойдёт не так, киллер может успеть сделать своё дело. И тогда головы всем снимут. Но начальник убойного отдела закусил удила. Ему до зарезу нужен был задержанный с поличным киллер. И для этого он готов на любой риск.

Утром всё пошло как по маслу. Ваха встретился с киллером на юго-востоке Москвы и передал ключи от машины — той самой злополучной «пятёрки», которой в полицейском гараже наспех поправили дверцу. Платов с Рогозиным, устроившиеся в отдалении в служебном «Форде Фокусе», со своей позиции видеть эту встречу не могли, однако её плотно контролировали разведчики из службы наружного наблюдения.

— Ну вот, обнимаются. По плечам друг друга похлопали, — донёсся в рации комментарий опера из «наружки». — Всё, наш человек отвалил в сторону. Объект садится в машину… Начал движение.

— Третий, ведёшь его, — послышался голос старшего бригады наружного наблюдения.

— Понял.

— Пятый, ведёшь с опережением, если он рвануть решит.

— Принято.

Всё, началась гонка с преследованием. Сегодня гоняли клиента пятью экипажами «наружки» — неприметными иномарками и отечественными легковушками с формированными двигателями. Вели очень аккуратно. Вчера в «пятёрку» вмонтировали радиомаяк и микрофон, так что теперь машина под полным контролем и никуда не денется.

— Идёт в сторону Волгоградки… Чёрт, я его потерял из виду.

— Пятый на связи. Я его перехватил.

— Только не лезь близко.

Фигурант вёл машину аккуратно, соблюдая все правила дорожного движения и скоростной режим. Через четверть часа синяя «пятёрка» въехала во двор, зажатый шестнадцатиэтажными домами.

— Вот оно, место исполнения, — со своей обычной непоколебимой уверенностью выдал Рогозин.

«Пятёрка» остановилась перед элитным домом со стенами, выложенными праздничной разноцветной плиткой, с полукруглыми лоджиями. На стоянке теснились элитные «Мерседесы», «БМВ».

«Форд» выставился достаточно далеко от синей «пятёрки», но вполне удобно — с этой точки была видна часть двора. Платов вытащил массивный армейский бинокль.

Видно было, как вылез из салона «пятёрки» киллер — плотный, с борцовской фигурой, лицом загорелым, обветренным, одет в белую ветровку, потёртые светло-синие джинсы. На плече матерчатая сумка. Он скрылся из виду за машинами и гаражами. Но вскоре опять возник в поле зрения. И начал прогуливаться вдоль элитного дома с видом человека, совершающего утренний моцион.

— Ждёт жертву, хорёк вонючий, — кивнул Платов.

— Дай-ка гляну на голубя сизокрылого. — Рогозин взял бинокль. — Хорош…

Потянулось время ожидания.

— Пятый, не мозоль ему глаза, — слышался в динамике раздражённый голос старшего «наружки». — Куда ты лезешь? Ещё закурить у объекта попроси!.. Четвёртый, не спи!

Тут главное — расставить оперов и спецназовцев так, чтобы клиент не насторожился и вместе с тем чтобы повязать его до того, как он начнёт стрелять.

Минута прошла. Пять. Десять. Четверть часа. Киллер примостился на скамеечке около детской площадки с независимым видом — мол, сижу, курю, никого не трогаю. Но видно, что ожидание тоже давалось ему непросто. Он теребил сумку и время от времени бросал как бы невзначай напряжённые взгляды в сторону первого подъезда элитного дома. Пару раз посмотрел на часы.

К подъезду подкатила красная «Мазда», из неё вылез водитель — приземистый, лысый как колено субъект — и прислонился к капоту, выставив как щит перед собой букет с розами чуть ли не больше его самого.

— Клиент заёрзал, — отметил Платов, снова наведя бинокль на киллера.

Из подъезда вышла высокая женщина и, оглядевшись, направилась к ожидавшей её красной «Мазде» и букету цветов, почти скрывавшему лысого кавалера. Сразу вслед за ней вышел благообразный, высокий, полноватый мужчина, лет пятидесяти-шестидесяти, в длинном, модном и стильном светло-сером плаще. Огляделся, довольно улыбнувшись ласковому апрельскому солнцу. И направился к стоянке машин.

Киллер поднялся со скамейки.

— Внимание, приготовились к приёмке! — резко произнёс в микрофон рации Рогозин.

Киллер направлялся к тому самому подъезду, из которого только что вышли люди. Кто из них цель?

Киллер запустил руку в сумку и начал вытаскивать какую-то компактную стреляющую штуковину типа пистолета-пулемёта.

— Захват! — истошно заорал в рацию Рогозин.

Во двор ворвался фургон с затемнёнными окнами. С двух сторон к киллеру бросились молодые и очень резкие ребята. Один был совсем недалеко от объекта.

— Руки поднял! Полиция!

Внутри у Платова всё оборвалось. Он видел, что ребята не успевают.

По практике — истошный крик и наскок на несколько мгновений парализуют объект, лишают его воли к сопротивлению. Даже прошедшие горячие точки бойцы редко успевают что-то предпринять, когда на захват идёт спецназ.

Но киллер оказался парень не промах.

Вот он отбрасывает сумку прочь. Оборачивается на крик — до ближайшего спецназовца метра три. В руке у киллера компактный автомат с самодельным глушителем.

Платову кажется, что течение времени замедлилось. Старая ковбойская игра — кто первый нажмёт на спусковой крючок.

Грохот выстрела.

Отброшенный пулей, киллер делает два шага назад. Как-то неохотно заваливается на спину. Палец судорожно вжимает спусковой крючок. Хлопает смягчённая глушителем очередь. Но пули уходят куда-то вверх — дай-то бог, чтобы не наделали дел и не пробили кого-нибудь на излёте.

— Готов! — бьёт ладонью по панели Рогозин и заводит машину.

«Форд Фокус» остановился около места стрельбы. Платов выскочил из салона. Спецназовцы склонились над киллером, чьё тело дёрнулось. По нему пробежала судорога. По всему видно — не жилец.

Платов чертыхнулся. Да, пуля дырочку найдёт. Теперь клиента ни одна реанимация не откачает. И допрашивать некого. И, что самое неприятное, про заказчика теперь поведать некому…

Началась привычная суета после боя. Отовсюду как по волшебству материализуются люди. Здесь и оперативники. И разведчики с «наружки» нервно курят в сторонке — они стараются не светиться, но исправно фиксируют всё на видеокамеру для отчётности. И спецназовцы кружатся — плавно, величаво и с достоинством, как хищники, которые настигли добычу. Привычный хаос. Тут же вылезают любопытные, ротозеи, праздношатающиеся — их отгоняют прочь.

Платов подошёл к распростёртому телу. Рядом с ним лежал пистолет-пулемёт «Скорпион». Из сумки вывалился дополнительный магазин. И чуть поодаль валялась фотография.

Нагнувшись, Платов осторожно взял её. На ней был сухощавый мужчина.

Платов огляделся. И наткнулся глазами на высокого мужчину в светло-сером плаще, который недавно выходил из подъезда, его контролируют двое спецназовцев.

— Андрюха, — Платов хлопнул по плечу Рогозина. — Вон наш исполняемый…


* * *

— Как насчёт кофейку? — Рогозин кивнул на тумбочку, где взгромоздился старенький, дышащий на ладан электрический чайник в окружении чёрных от многолетнего употребления чая чашек и банки кофе «Нескафе». В пластмассовой коробочке с надписью «Сардины» лежали кусочки быстрорастворимого сахара. Типичный натюрморт для оперского кабинета.

— Не откажусь, — кивнул Эдуард Алексеевич Кононенко.

Человек в сером плаще на предложение проехаться до ОВД Чертаново Северное и дать показания согласился без каких-либо пререканий и возмущений — надо так надо. Свой неприлично роскошный «Роллс-Ройс» цвета чёрный алмаз стоимостью полмиллиона евро он спокойно оставил на стоянке около отдела.

С Рогозиным и Платовым он беседовал ровно и доброжелательно. Драму со стрельбой и трупом он воспринял на удивление спокойно.

— Не «Ямайка», конечно, но чем богаты. — Рогозин, разлив кофе по чашкам, продемонстрировал знакомство с элементами хорошей жизни — «Ямайка Блю Маунтин» относится к почитаемым знатоками и не слишком известным обывателю сортам элитного кофе.

— И не такое пили. В жизни всяко бывало, — сказал Кононенко.

— Жизнь вообще штука неоднозначная, — философически изрёк Рогозин, прикидывая, применить какой-нибудь ловкий тактический трюк или в лоб спросить о сути вопроса.

Кононенко кивнул понимающе:

— Я знаю, есть формальности. Но не думаю, что от моих показаний будет хоть какая-то польза. Ваши сотрудники больше меня видели.

— А как по-вашему, что там произошло? — спросил Рогозин.

— Задержание вооружённого преступника. И его ликвидация.

— Всё верно. Но есть нюансы. Преступник был наёмным убийцей. Нейтрализован на месте исполнения заказа. И главный вопрос — кому предназначались его пули?

— И кому? — с интересом осведомился Кононенко.

— Вот. — Рогозин извлёк из папки фотографию и положил перед допрашиваемым. — Фотография объекта покушения. Из кармана киллера.

— Но… Но… Это же я!

— Именно.

— Египетская тьма! Я думал, вы меня как свидетеля… — Кононенко поморщился и потёр кончиками пальцев виски. — Получается, он приходил за мной! Но почему?

— Вот это мы и хотим от вас узнать.

Кононенко двумя глотками допил кофе, кажется, не ощутив его вкуса, со стуком поставил чашку на стол. Выпрямился. Замешательство прошло, и опять это был уверенный в себе человек.

— Для меня это, мягко сказать, полная неожиданность, — сказал он.

— Кто вас заказал, Эдуард Алексеевич? — спросил Рогозин, внимательно уставившись в глаза гостю.

— Это какая-то несуразица. У меня серьёзный и достаточно обширный бизнес. Рестораны, недвижимость, турфирмы. И везде всё ровно. Со всеми. Я никогда ни с кем не конфликтую — это вредит делу. Да и отбили у меня в местах не столь отдалённых всякое желание понтить.

— Что, довелось у «хозяина» побывать? — подмигнул по-свойски Рогозин.

— Семирик от звонка до звонка. Дела давние, ещё восьмидесятые годы.

— За что страдали?

— За свободу и демократию, — усмехнулся Кононенко. — Пытался внедрить рыночные механизмы в социалистическую экономику. Про цеховиков слышали? Так я из них. В конце восьмидесятых вышел. И в бизнес провалился с головой, как в полынью. Но выплыл. И теперь плыву уверенно и спокойно.

— Но кто-то вас заказал, — вкрадчиво произнёс Рогозин. — Какие кандидаты? Какой мотив?

Кононенко вздохнул, будто что-то хотел сказать, потом отмахнулся:

— Господа, ну какой серьёзный мотив? Вы просто не представляете, насколько гладко идут мои дела. По бизнесу все вопросы утрясены и решены, никто не посягает на мой кусок пирога — все границы давно очерчены и каждому отмерено своё. Живу достаточно замкнуто. Дом, семья, изредка дружеские посиделки в закрытых клубах. Сегодня главное для меня — моя коллекция.

— Вы коллекционер? — оживился Платов. — Что собираете?

— Всего понемножку. По большей части русская живопись девятнадцатого века. Сначала это было вложением капитала, потом переросло в настоящую страсть.

— С Аксельманом и Каменским не встречались? — назвал Платов имена двух мошенников на антикварном рынке, которых ему в прошлом году удалось отправить в места не столь отдалённые, сколь малонаселённые.

— Встречался. — Кононенко бросил острый взгляд на оперативника. — Вы имеете отношение к их незавидной судьбе?

— Сопровождал это дело.

— Мои поздравления, — Кононенко оживился.

— А с вашим увлечением не может быть связан этот инцидент? — спросил Рогозин.

— Ну что вы. Антикварный мир… Это такая тихая еврейская заводь, где все вопросы решаются без применения силы, даже если на кону огромные деньги. Там не принято нанимать киллеров. Только адвокатов. Тут искать бесполезно.

По окончании разговора, когда дверь за бизнесменом закрылась, Рогозин с раздражением произнёс:

— Вот жучара.

— Он знает куда больше, чем говорит, — кивнул Платов.

— Гладко у него, видите ли, всё и по жизни со всеми ровно. Тогда кто его заказал? Инопланетяне? Его же конкуренты и заказали. А теперь или его добьют, или он сам кого-то закажет. Так что ещё будут трупы, не сомневайся.

— Что планируешь? Надо бы телефон послушать и с «наружкой» поводить.

— Валера, тебе надо, ты «двоечку» с «норой» и заказывай! — взорвался Рогозин. — У меня все лимиты на горячие темы выбраны и точек нет. Ты инициатор. Отдел у тебя по резонансным преступлениям. Работай!

— Э, Андрюша, ты стрелки, что ли, переводишь?!

— Просто хочу, чтобы ты орден получил…


* * *

Платов писал рапорт по мероприятиям и раздумывал, кому бы лучше сплавить это дело, когда на его столе зазвонил служебный телефон.

— Валерий Николаевич, — послышался ровный баритон.

— Он самый. С кем имею честь?

— Полковник Шведов. Из Главного управления по борьбе с экономическими преступлениями.

— Чем обязан? — Платов немного напрягся — он не особо жаловал ушлых ребят из этой полицейской конторы.

— Не телефонный разговор, Валерий Николаевич. Мы могли бы встретиться?

— По поводу?

— По тому киллеру, которого так удачно ликвидировали. Есть кое-какая информация…

Через час они встретились около ресторана «Ти-Бон», располагавшегося на улице Петровка недалеко от здания ГУ МВД по Москве.

Шведов — высокий плотный мужчина с немного узким восточным разрезом глаз, прибыл на «Ауди А6», темно-зелёный металлик. Прикид модный и дорогой — до остроты отглаженные брюки, куртка из мягкой замши, фирменный кожаный портфель «Ундервуд». Да, экономические преступления — это вам не гопота из уголовного розыска.

Оперативники прошли в ресторан и приземлились за свободный столик.

— По стопочке коньяка за знакомство, — предложил с места в карьер Шведов.

— Как говаривает мой начальник — не вижу повода не выпить.

— Давай на «ты», — предложил Шведов. — Иначе трудно общаться. Герман.

— Валера.

— Ну, за знакомство.

Стопка коньяка — то, что нужно. Но не больше. Голова должна быть светлая. Потому что разговор, судя по всему, будет долгий.

— Ладно, не будем ходить вокруг да около, — взял быка за рога Платов. — Будем делиться информацией?

— Обязательно, — кивнул Шведов. — Позволь пару вопросов для затравки. Ты раскручивал группу Аксельмана?

— Было дело, — произнёс Платов, припомнив, что этот же вопрос задавал ему потерпевший.

— Вот и отлично. Я наслышан, что ты прилично углубился в тему мошенничеств на арт-рынке?..

— Не великий специалист, но течения и расклады представляю.

— И твоё авторитетное мнение о рынке подделок?

— Во всём мире денежные люди озабочены тем, чтобы вложить деньги во что-то, не подверженное инфляциям и финансовым катастрофам. Лучший способ — предметы искусства, цена на которые с годами только растёт. Вот и выстраиваются наши нувориши в очередь за Айвазовскими и Шишкиными. С начала двухтысячных вместе с ростом цен на нефть начался дикий рост цен на произведения русских художников. Айвазовского теперь уже по квадратным сантиметрам продают. А цены на художников второго эшелона выросли в десятки раз за десять лет. Люди озолотились, кто в конце девяностых в живопись вкладывался.

— А где на всех зубов найти — как пел Высоцкий.

— Точно. Спрос опережает предложение. Шедевров не хватает. Но рынок же из-за такой безделицы не должен страдать. Нет Репина, так будет. Нарисуем. Нет яиц Фаберже? Сделаем.

— А что такое перелицовка — ты в курсе?

— Есть две основные категории поддельщиков по живописи. Одни берут старый холст и даже старые краски, а потом выдают на-гора Шишкина-Поленова или, что гораздо проще в исполнении, авангардистов двадцатых годов. Другие перелицовывают картины. Наши нувориши безумно задрали ценники на русскую живопись девятнадцатого века. Вот и покупают жулики полотно западного пейзажиста, а художник из кружка «шаловливые ручки» убирает подпись чужеземного супостата и выводит закорючку родного русского художника аналогичной школы и периода. И цена автоматом вырастает в десять раз.

— В десять, — хмыкнул Шведов. — А в тридцать не хочешь?

Он пригубил коньяк и продолжил:

— Эдуард Кононенко, бывший цеховик, а ныне прожжённый коммерсант, тот, кого киллер не добил. Он коллекционер живописи. Фанатик русского пейзажа девятнадцатого века. Повадился покупать Киселёва — был такой пейзажист в позапрошлом веке. Покупал много и упорно. Однажды пригласил к себе на Рублёвку известного эксперта. От него и узнал, что Киселёвых в его доме теперь больше, чем в Третьяковской галерее и Русском музее, вместе взятых.

— И все фуфловые, — кивнул Платов.

— Ну да. Эксперт тот залез в каталоги и нарыл, что все до единого эти «Киселёвы» ещё недавно выставлялись на международных аукционах под другими подписями. Кононенко эти шедевры прикупил у супружеской четы. Эта парочка приехала два года назад из Питера и теперь держит здесь «Галерею классического искусства».

— Кто такие?

— Левицкие. Рубен и Ирина.

— Не слышал о них.

— У них ограниченный круг клиентуры. Главным их покупателем был Кононенко. Узнав, что его накормили фуфляками, наш бизнесмен решает, что его друзья-галеристы, такие вежливые и возвышенные, тоже стали жертвами ушлых пройдох. Он двигает к ним: мол, беда стряслась, давайте думать, как быть. В ответ от Ирины Левицкой сначала слышит невнятицу — мол, дополнительные экспертизы надо, то да сё. Ну что ж, экспертизу провести нетрудно. Технологическая экспертиза даёт однозначно — была перелицовка. Мало того что подпись не родная, так ещё части пейзажа, типа мельницы, которые никак не вписываются в пасторальные русские просторы, просто замазаны. Кононенко опять к галеристам: «Надо вопрос решать. Деньги не требую сразу, давайте придём к какому-нибудь взаимовыгодному решению». И длятся эти переговоры пару месяцев. В конечном итоге потерпевшего посылают в пешее сексуальное путешествие в лучших традициях — мол, купил фуфло, теперь оно твоё.

— Так откровенно и послали?

— Открытым текстом. Он пообещал кинуть заявление в полицию, в ответ выслушал от Ирины, что его самого посадят, потому что он уже сидел, ему не впервой. А Кононенко, человек со связями, с одними нашими большими генералами пересёкся, пожаловался на боль душевную. В результате мне этот материал сплавили.

— И что ты выяснил?

— Через Интерпол мы узнали, что перелицованные картины на аукционах скупал некто Омаров Роман Олегович. В арт-бизнесе личность известная. Кличка Носорог, полукриминальный тип, близкий к грузинской диаспоре. Он же ввозил картины в Россию, кстати, под их истинным названием и авторством. То есть перелицовывали их здесь.

— А кто организовывал искусствоведческую экспертизу?

— Пока ещё не выяснили. На твою помощь рассчитываем, как это аккуратненько провернуть.

— Носорог с Левицкими в группе работал?

— Трудно сказать. По слухам, Носорог — профессиональный перелицовщик. На него работают и художники, и эксперты. А Левицкие — обычные барыги. Берут вещь за три копейки и за сто рублей впаривают лоху.

— Обычно так и бывает, — отметил Платов. — У одних есть вещь. У других клиенты. И то и другое — капитал.

— В общем, дальше мы спокойно работаем по материалу. Доказуху потихоньку подтягиваем — и объяснения, и экспертизы, и прослушка. Жулики дёргаются. Понимают, что так просто всё это с рук им не сойдёт. И тут я узнаю, что Кононенко едва не стал жертвой покушения.

— Считаешь, его заказал кто-то из этих жуликов?

— А других вариантов нет. Притом с равным успехом мог заказать и Носорог, и Левицкие. Когда два миллиона долларов на кону.

— В переходе из-за пятидесяти рублей могут финкой пощекотать.

— Понимаешь, Валер, дело это интересное и совершенно для меня новое. В ГУБЭПе я то рыбным хозяйством занимался, то казино, то Чечнёй. А ты специалист. Нужные бумаги на руководство вашего главка организуем. Поработаем?

Платов на секунду задумался, потом с готовностью кивнул:

— Поработаем.

Он представить себе не мог, во что только что ввязался.


* * *

Всероссийский художественный научно-реставрационный центр имени академика Грабаря располагался на улице Радио, прямо напротив Следственного комитета России. Под это учреждение культуры отдали историческое здание бывшего туполевского КБ — оно до сих пор напоминало самолётный ангар. Раньше ВХНРЦ располагался на Большой Ордынке в здании церкви, за которую разгорались нешуточные бои с верующими, в итоге искусствоведов выселили в нынешнее здание, находившееся в аварийном состоянии. За немалые деньги его отреставрировали, а потом лихо спалили, притом с человеческими жертвами. Бывший завхоз умудрился так удачно попилить бюджет на реконструкцию помещений, что объект культуры федерального значения сгорел как спичка, и никакая система противопожарной безопасности не помогла, потому что была дешёвая и бракованная.

Директор ВХНРЦ встретил гостей в просторном кабинете с длинными полками по стенам, заставленными толстыми фолиантами по искусствоведению, а также потрескавшимися иконами. С ним Платов раньше сталкивался — это был старый минкультовский чиновник, хитрый, кручёный, испытывающий не слишком здоровую привязанность к старому доброму коньяку.

— Вне зависимости от целей визита рад вас видеть, — энергично пожал директор руку Платову на правах старого знакомого, потом поздоровался со Шведовым.

— Взаимно, — шаркнул вежливо ножкой Платов, нацепляя дежурную улыбку. — Мы проводим мероприятия по розыску похищенных произведений искусства. Надо посмотреть, какие вещи сдавались на экспертизу.

Шведов тут же положил на директорский стол папку с запросом из МУРа на ознакомление с документами.

— Скрывать нам нечего, — не слишком искренне произнёс директор. — Проверяйте.

Особого беспокойства визит полиции у него не вызвал. Не в первый и не в последний раз. Так издавна сложилось, что, помимо реставрационной деятельности, Центр Грабаря подрабатывает проведением атрибуций (искусствоведческих исследований) для физических и юридических лиц. Экспертиза Грабаря при реализации живописного произведения так же необходима, как гарантийный талон при покупке телевизора. В Москве не так много заведений, дающих экспертизы, — Научно-исследовательский институт реставрации, Третьяковка, Музей имени Пушкина. Поэтому тут постоянно трутся сотрудники правоохранительных органов, пытаясь найти похищенное.

Директор поставил каллиграфическую резолюцию на бумаге. И сухая, строгая заместитель по науке повела их в административную часть, где в огромном гулком помещении три молоденькие девчушки самозабвенно барабанили по клавишам клавиатур.

— Вам за какой период? — спросила миловидная блондинка, прочитав бумагу и сообразив, что от неё требуется.

— За последние два года, — заявил Платов, усаживаясь на жёсткий тяжёлый стул с высокой деревянной спинкой.

— Что-то конкретно ищете?

— Нас интересуют вещи, схожие с похищенными.

Оперативникам отвели огромный стол. Сотрудницы свернули лежащее на нём полутораметровое живописное полотно, стряхнули крошки — судя по всему, стол служил не только для раскладывания картин, но и для чаепитий. И стол быстро начал прогибаться под тяжестью учётных книг, пухлых томов с цветными копиями экспертиз, фотографиями живописных полотен.

— Сколько же в Москве делается экспертиз, — с некоторым удивлением отметил Шведов.

— В Грабаря арт-дилеры со всей России съезжаются. Но всё равно — это свидетельство, что объём продаж только по живописи значителен.

— А налогов с гулькин нос, — проснулся в Шведове борец с экономическими преступлениями.

Найти необходимые документы было делом пары минут. Но тогда сотрудники Грабаря сразу поймут, зачем приходили оперативники. И вполне могут слить информацию жуликам. Поэтому операм надо делать вид, что они действительно ищут ворованное.

Заключение на первую картину Платов нашёл через полчаса. Кто сдавал? Роман Омаров. Носорог! Попался, который кусался!

Через час нашли все картины. Пять сдавал на атрибуцию Носорог. Две — Рубен Левицкий.

Платов заложил обрывками бумажки закладки на трёх десятках экспертных заключений, чтобы нужные им затерялись в общей куче.

— Как бы нам эти листы отксерить, — попросил он блондинку.

Вскоре Шведов втискивал в свой фирменный кожаный портфель целую кипу ксерокопий документов.

— Ну что, круг замкнулся, — торжествующе произнёс Шведов, садясь в машину. Сжав победно кулак, он объявил: — Вот теперь где они у нас.

— Цепочка спаялась, — кивнул Платов, поворачивая ключ в замке зажигания. — Эти трое и картины сами находили. И перелицовывали. И экспертизы заказывали. Если бы цепочку растянули ещё на пару участников, вопрос доказывания был бы сложнее.

— Да как же, возьмут они лишних людей в дело, — усмехнулся Шведов. — Каждое новое звено — это сразу прибыль меньше… Итак, кто покупал, ввозил картины и сдавал на экспертизу — мы знаем. Теперь вопрос вопросов — кто их перелицовывал.

— Да кто угодно. Талантов у нас немало. — Платов поглядел в зеркало заднего вида, намереваясь тронуть машину с места. И тут в его кармане зазвонил телефон.

— Валерочка, ты хочешь моей смерти? — послышался в трубке знакомый журчащий голос.

— Хотел бы — убил бы, — хмыкнул Платов. — Без жалости и сочувствия… Не дуйся, шучу.

— Я тоже тебя люблю. Скупой мужской любовью. Таки мы встретимся или нет?

Иосиф Кац уже третий день просил о срочной встрече, по старой привычке отказываясь говорить по телефону. «Если бы я хотел, чтобы при нашей беседе присутствовал КГБ, я бы их пригласил в гости, но разговор для двоих», — так комментировал свой застарелый комплекс. Платов уже третий день его динамил — не мог найти ни одной свободной секунды.

— Встретимся, Йосик, конечно встретимся. — Платов посмотрел на часы. — Через часик. Где-нибудь в центре.

— Давай в «Экседре» на Китай-городе. Я тебя покормлю. Потому что ты вечно голодный. — Платов бросил телефон на заднее сиденье.

— Срочное что-то? — полюбопытствовал Шведов.

— Да антикварщик один на встречу набивается.

— Тогда расспроси его о наших клиентах.

— Непременно.


* * *

Кац никогда не был агентом или доверенным лицом. Его отношения с Платовым можно скорее назвать как взаимовыгодный симбиоз, когда одни помогали друг другу, исходя из своих резонов. Так, Кац сильно помог при работе по группе Аксельмана, там он являлся потерпевшим.

Судя по перевозбуждённому состоянию, у Йосика в очередной раз возникли какие-то проблемы. Большинство из них обычно сводится к тому, что «мерзкие ползучие насекомые опять зажилили деньги, их надо всех расстрелять по законам военного времени, и ты, Платов, мне обязан в этом помочь». Или он с кем-то хочет посчитаться за обиды. Что-то оживились антикварные деятели в последнее время.

Кац уже расположился за столиком в углу. Он предусмотрительно устроился на диванчике, так как был широк в кости, чрезвычайно дороден и одного стула для его туши в полтора центнера было маловато. Он внимательно изучал меню, что-то сладко нашёптывая себе под нос.

— По пивку? — с места в карьер предложил он, завидев Платова.

— Я за рулём, — ответил тот, присаживаясь.

— Ох, эти законопослушные менты. Ну, тогда по хорошему обеду. И по кофейку вдогонку.

Вызвав официанта, Кац долго тыкал пальцем в различные блюда, дотошно выясняя их качество и количество. Так, рулетики, разносолы…

Сделав обильный заказ, он задумчиво уставился куда-то в стену, думая о чём-то о своём, о потаённом.

Платов вывел его из нирваны:

— Ну и что у тебя за проблемы?

— Да темно, как у негра сам знаешь где, — очнулся Кац. — Знаешь таких Левицких? Муж и жена.

— Что, знакомые? — как можно равнодушнее поинтересовался оперативник.

— Валерик, ты не представляешь, какие это поцы. — Урождённый одессит Кац обладал специфическим говорком и привычкой к вечному зубоскальству. — Грязные фуфломёты!

— Не все же так кристально чисты, как ты, Йосик, — насмешливо произнёс Платов.

— Вот нехорошо меня корить ошибками молодости, Валера.

— Молодости, — хмыкнул Платов. Кацу было уже под шестьдесят, а история, когда он погорел, пытаясь всучить коллекционерам поддельного Сурикова, произошла всего год назад. Он вовремя сумел урегулировать отношения с потерпевшими, потерял деньги, но со статьи соскочил.

— Приехали эти лимитчики в Москву года два назад, — начал повествование Кац. — И за это время поднялись лямов на десять евриков. Теперь у них две квартиры в элитных домах. Галерея. Прикид экстра-люкс. Такое можно сделать честно в нашей стране?

— Чем они тебе не любы?

— Знаешь, они нашли себе дойную корову. Бизнесмен такой есть по кличке Цеховик. Накормили его фуфлом на два миллиона долларов. Когда он им предъяву сделал, они его послали. А он человек непростой. Я бы на их месте его не посылал.

— Почему?

— Потому что кончится всё уголовным делом. Он вполне может написать заяву. И тогда тряхнут всех — мало не покажется.

— Твоя-то забота какая?

— Они Цеховику этюд Поленова продали. Так это мой Поленов. Деньги они мне за него полностью так и не отдали. Но дело не в этом. Если полиция в это дело встрянет, меня тягать начнут.

— Фальшивый Поленов?

— Настоящий! Наверное, единственный подлинник, который Левицкие за всю трудовую жизнь продали. Но я вашу контору знаю. Хоть ты сто раз прав, быстро виноватым станешь.

— От меня что хочешь?

— Если разборка начнётся, поможешь?

Платов пожал плечами и внимательно посмотрел на собеседника. За Кацем был грешок при малейшем дуновении ветра в его сторону впадать в панику с криком «Всё кончено!». Похоже, сейчас был именно такой момент.

— Мне насвистели, что Левицкие в честь Цеховика какую-то большую подляну замутили, — продолжил Кац.

— Что, мочить решили?

— Это слишком радикально, Валера. Даже для этих поцев. Они всё больше по провокациям.

— Какую они провокацию могут устроить?

— Да любую… Ты ешь, Валера, ешь. А то исхудаешь и никогда не будешь таким, как я. — Кац удовлетворённо похлопал себя по объёмному животу.


* * *

Расставшись с Кацем, Платов уселся в свою БМП (боевую машину полицая). Подумал немножко. Набрал номер Шведова. И коротенько пересказал суть состоявшегося разговора.

— Какую Левицкие подляну могут готовить? — непонимающе осведомился Шведов.

— Надо сводки прослушки изучить… Ну и второй вопрос — что это за этюд Поленова Левицкие втюхали потерпевшему?

— Кононенко ничего не говорил об этом.

— Надо бы спросить. Может, что-то интересное.

— Давай-ка завтра с утречка ко мне. Обсудим сводки. Может, что-то и надумаем…

На следующее утро Платов отправился в здание МВД России на улице Житной.

Шведов обитал на восьмом этаже в кабинете со стандартной мебелью, большими окнами, бежевыми стенами. На стенах календари «ФСБ России», «Вневедомственная охрана», несколько бумажек с надписями типа «То, что вы не сидите, это не ваша заслуга, а наша недоработка». Из окна открывался вид на похожее на старинный замок из тёмно-коричневого камня здание французского посольства. Дальше виднелись золотой купол храма Христа Спасителя, ажурная фигура церетелевского памятника Петру, похожего на стартовую конструкцию для космических ракет.

— Располагайся, — кивнул на широкое крутящееся кожаное кресло Шведов.

В кабинете столов было на пятерых, но народ был в разъездах по всей России — шла реализация по незаконному игорному бизнесу.

Шведов соорудил кофе с рижским бальзамом.

— Ты с потерпевшим больше не говорил? — спросил Платов.

— Вчера вечером. Что за подстава в отношении его — не знает. А с Поленовым — в цвет. Кононенко три месяца назад купил у Левицких за тридцать пять тысяч долларов эскиз Поленова «Вид на Кремль» и отдал картину в багетную мастерскую, чтобы рамку покрасивее забацали. А когда началось выяснение отношений, но проходило ещё в парламентских рамках, неожиданно ему звонит Левицкая и объявляет, что хочет показать эту картину эксперту, чтобы по ней не было никаких сомнений, как с Киселёвым. Он позвонил хозяину багетной мастерской и разрешил, чтобы Левицкая на время Поленова забрала. Ну, и с концами — ни денег, ни Поленова.

— Вещь-то хоть настоящая была? Тип, который её продал, тот ещё затейник, — хмыкнул Платов, вспоминая честное лицо Каца.

— Кононенко говорит, настоящая.

— Ха, вот и ещё один эпизод. Сто шестьдесят четвёртая статья — хищение предметов, имеющих особую культурную ценность. Поленов однозначно классик.

Шведов открыл массивный железный ящик, вытащил увесистые папки со сводками ПТП (прослушивание телефонных переговоров):

— Глянь свежим взглядом. Чего не поймёшь, спрашивай. Там и вчерашние сводки, мной не читанные.

Платов отхлебнул кофе. И начал перелистывать плотные листы бумаги, на которых были распечатки телефонных переговоров. Слушали телефоны обоих супругов. Если Рубен переговаривался в основном только со своей супружницей и все разговоры с её стороны носили характер директивный — принеси, подай, отчитайся, то сама Ирина трещала как заведённая с утра до вечера со всей Москвой. В основном вела переговоры по каким-то картинам. По атрибуциям, экспертам, ценам. Судя по всему, сворачивать бизнес Левицкие не собирались, но было заметно, что с клиентами у них напряжёнка.

Так, а этот разговор с каким-то мужчиной по имени Сергей.

«Объект контроля (Левицкая): Да, я слышала, что во дворе, где живёт этот гад, кого-то там убили, да.

Сергей: Кого убили?

Объект: Да не знаю кого, но как-то странно всё. Не удивлюсь, если этого Кононенко убить хотели. И поделом. Такая сволочь. Он на нас клевещет. Жулик. И я это докажу».

Ещё несколько разговоров было, где Левицкая плакалась на тяжёлую жизнь и жаловалась на Кононенко. Она специально людей выводила на эти разговоры.

А вот это интереснее. Вчерашняя сводка. Левицкая разговаривает с неустановленным мужчиной, судя по канве беседы, с каким-то адвокатом.

«Объект: Ну, как там наше дело? Я бы ещё доплатила, если бы побыстрее. Он же бандит. Он меня убьёт!

Н: Мы занимаемся вашей проблемой. Но просто так же всё не делается.

Объект: Но каждый день на счету!

Н: Поймите, что ваш Цеховик… он тоже деньги платить будет. Сколько вы ментам в ЦАО дали? Сто тысяч? А надо двести, чтобы носом землю рыли.

Объект: Но они же, как порядочные люди, должны отработать деньги.

Н: Так и будете деньгами мериться?

Объект: Ну поторопитесь, наконец! Я вся извелась. Я плачу деньги и хочу, чтобы меня не изводили. Я хочу, чтобы…

Н: Извините, я всё понял. У меня сейчас нет времени. До свидания».

Платов протянул сводку Шведову, предварительно очертив жёлтым маркером наиболее интересные места, и спросил:

— Ты понимаешь, что это такое?

— А что не понять. Левицкие занесли сумму в УВД Центрального округа, и наши коллеги теперь готовят провокацию.

— Надо Кононенко звонить.

— Надо. — Шведов взял трубку.

Но было уже поздно…


* * *

— Управление по борьбе с экономическими преступлениями УВД Центрального округа Москвы, — отбарабанил неприлично толстый, с тремя подбородками и легкомысленными усиками субъект, завалившийся в сопровождении бригады из трёх мордоворотов. Выглядела компания весьма представительно — сытые морды, дорогая обувь и одежда. Цепкие глаза профессиональных выбивателей долгов пробежали по обстановке кабинета, оценивая каждый предмет.

— На основании постановления следователя у вас будет произведена выемка предметов и документов, относящихся к уголовному делу.

Кононенко, достаточно спокойно наблюдавший за этим вторжением инфернальных существ в свой уютный уголок, осторожно поинтересовался:

— Что за дело? И какое я отношение имею к нему?

— Ознакомьтесь с постановлением. — Толстый оперативник протянул ему лист с печатью.

Взяв постановление, Кононенко, усевшись за стол, ознакомился с отпечатанным на принтере текстом, и по мере прочтения его глаза расширялись.

Дело возбуждено по статье 159 УК РФ — мошенничество. Основание — заявление гражданки Левицкой о совершении в отношении её мошеннических действий при сделке с недвижимостью — покупке офиса по адресу Большой Власьевский переулок.

— Кто бы ещё объяснил, какое отношение я имею к этому офису, — произнёс Кононенко.

— Кому надо — разъяснят. — Толстый поскрёб пальцем висящий на стене пейзаж кисти Клевера.

— Осторожнее, пожалуйста, она двести тысяч долларов стоит.

— Ух ты. А люди голодают, — хмыкнул оперативник. — Картину Клевера изымаем. Она получена преступным путём. А машина где? «БМВ 535i».

— Внизу. В гараже.

— И машину изымаем. А квартира на Волгоградском проспекте, дом 29?

— На месте. На Волгоградском, 29.

— Шутите? — испытующе посмотрел на Кононенко толстый. — Весело вам? Настроение хорошее?.. Итак, начинаем выемку…

Добычей «абордажной команды» явились картина Клевера, ключи и документы на трехкомнатную квартиру на Волгоградском проспекте, а также документы и ключи на «БМВ 535i».

Заодно «пираты» забрали пленника — Кононенко отправился с ними в УМВД по ЦАО на Средней Калитниковской. Там его в тесном кабинете ждал молодой, с глумливым выражением лица, следователь.

— Признаваться будем? — деловито осведомился он.

— Это ирония?

— Адвоката вызвать? Брать пятьдесят первую статью и отказываться от показаний будете?

— Да мне скрывать нечего. И адвокат — лишняя трата денег. Спрашивайте.

После четырёх часов допроса, угроз и ненавязчивых предложений Кононенко ошалел полностью. Наконец следователь вышел из кабинета и оставил его с оперативником — тем самым толстым.

— Ну, ты понимаешь, что попал по-взрослому? — зловеще выдавил из себя оперативник. — Заява есть? Есть. Так и камера найдётся.

— Обвинение ложное.

— А по жизни самые обоснованные обвинения — это ложные, — объявил радостно оперативник и скривился. — Но мы мирные люди. Давай ты с этой дамой, с которой чего-то там всё не поделишь, заключаешь полюбовный договор. И на этом заканчиваем всю эту неприятную историю. Дело на тормозах спускаем.

— И на каких условиях договариваемся?

— На обоюдно выгодных. Ну, и нас не забудете.

— Надо тогда ФСБ в долю брать. А то неудобно будет.

— Их зачем? — напрягся оперативник. — За красивые глаза?

— Да я по дороге с генералом Радовым беседовал. Из службы «М». Он заинтересовался.

«М» — это служба ФСБ, занимающаяся «контрразведывательным обеспечением» в органах МВД, то есть присматривающая за полицией.

Оперативник недовольно поморщился:

— Значит, упорствуете… Ну что ж, по закону так по закону. Смотрите, Эдуард Алексеевич, по закону больнее бывает…

Кононенко был готов ко всему, в том числе к тому, что его сейчас задержат, отпинают ногами. Но его ещё немного попугали и отпустили на четыре стороны.

Через два часа около кафе «Чайный домик» в узком, плотно заставленном переулке рядом с Арбатом он встретился с Платовым и Шведовым.

— Внушает, — кивнул Шведов на машину с охранниками, которая теперь сопровождала бизнесмена. В ней сидели поджарые, резкие и внимательные ребята.

— Никогда телохранителями не обставлялся, — вздохнул Кононенко. — Чувство омерзительное.

Они прошли в кабинет в чайном домике. Вскоре на столе появилось сложное сооружение из фарфора и стекла для приготовления чая. Наконец сам чай был церемонно разлит всё время кланяющейся официанткой по чашкам.

— Эдуард Алексеевич, — произнёс Шведов. — Что происходит?

— История дурацкая совершенно. — Кононенко заёрзал на стуле. — Когда ещё конфликт в стадию взаимной ненависти не перешёл, Левицкая попросила меня поприсутствовать при сделке с недвижимостью. Мол, она женщина наивная, вокруг одни мошенники, нужен опытный мужчина под рукой, который разбирается в недвижимости. А я разбираюсь.

— Что за недвижимость?

— Она помещение под галерею давно хотела приобрести. Я как идиот еду на эти переговоры. Там бугай такой сидит, с иголочки одетый, вежливый до приторности, а глаза пронзительно-голубые и хитрые. Документы все в порядке. Ну, думаю, она знает, что делает. Потом начинается… Он объявляет цену — полтора миллиона долларов. Левицкая тупит глаза и говорит, что таких денег у неё нет. Оборачивается ко мне — мол, не найдётся лишнего миллиончика? У меня уже зарождались сильные сомнения в её непорочности, я развожу руками — рад бы, но сам с хлеба на воду перебиваюсь. Она заявляет, что готова продать мне свою новую квартиру на Волгоградском проспекте, картину Клевера и новую «БМВ». Я сдуру согласился. Нотариус приехал. Я в банк позвонил — там председатель правления мой знакомый. Привезли несколько мешочков долларов. Она берёт деньги. Отдаёт этому чуду голубоглазому. А дальше как в песне — уехал милый навсегда. Через некоторое время Ирина меня ставит перед фактом — офис, за который она отдала деньги, оформлен на других людей. Документы на него поддельные. И мне, честно говоря, аж стыдно стало. Вот же, думаю, бессердечная я сволочь, у женщины жизнь трещину дала, а я тут со своими претензиями на два миллиона долларов. Успокаиваю её — мол, всё бывает. Претензии, конечно, не снимаю с неё. Но будем решать по совести. Может, совместный бизнес организуем. Её идеи, деньги наши, а делёжка прибылей с учётом долга. Она тоже кивает — мол, ты мой спаситель. Я растаял… Позже узнаю от арт-дилеров, что она ходит по городу и трещит, что это я нашёл ей помещение, подвёл под неё мошенника и её кинули.

— И вы рванулись к ней, требуя сатисфакции?

— Рванулся. Думал, опровергнет мерзкие наговоры и явит мне чистоту помыслов. Но из Дюймовочки вылупилась фурия. Мне объявили, что я уголовник и негодяй, кинул её и должен за всё ответить. Тут я взбесился. Пообещал, что органы во всём разберутся. Она призадумалась на миг. А потом таким взглядом меня ошпарила, что мне аж поплохело.

— Через сколько времени после этого произошло покушение? — спросил Платов.

— Через четыре дня.

— Ответьте прямо — вы считаете, это она заказала?

— Не хочется в это верить. Кидалово кидаловом, но людей убивать — это за пределами моего понимания… Эти её холодные глаза. Ох. — Кононенко вытер рукой пот со лба. — Глаза убийцы.

— У меня ещё один вопрос. Вот какого хрена! — хлопнул ладонью по столу Шведов так, что чайная конструкция подпрыгнула. — Я же с самого начала говорил, что оперу, как доктору, нужно выкладывать всё.

— Виноват, — покаянно произнёс Кононенко.

— Виноваты. И что теперь нам делать?

Кононенко пожал плечами:

— Даже не знаю.

— Мы начинаем процессуальную процедуру. Возбуждаем уголовное дело. Потом мы ситуацию полностью под контроль возьмём. Но сейчас… У вас есть возможность выехать на неделю? Только не на дачу и не к родственникам.

— Под Москвой есть уютное место. Рыбку поужу. Про бытие подумаю.

— Только ни с кем не созваниваться, чтобы никто не знал о вашем местопребывании.

— Будет сделано…


* * *

В узком длинном кабинете, заставленном сейфами и столами, Платова и Шведова встретила анорексичная тётка ростом за метр восемьдесят. На вид ей было лет сорок, по должности она являлась старшим следователем СЧ МВД России.

— Ну да, — недоброжелательно посмотрела на посетителей подполковник юстиции Виктория Лукашкина. — Оперативники.

В её устах это звучало как ругательство.

Со следачихой у Платова вышла «любовь с первого взгляда». Весь её вид выражал презрение к окружающему миру. Судя по всему, людей она ненавидела давно и искренне.

Материалы проверки в двух томах, которые Шведов достал из портфеля и выложил перед ней, она брезгливо листала оттопыренным пальчиком, приговаривая:

— Сыроват материал, сыроват.

— И что, ждать, пока созреет? Или протухнет? — осведомился язвительно Шведов.

— Я бы не взяла, но указание руководства. Будем возбуждать. Однако надо дополнительно опросить экспертов, выявить свидетелей, которые…

Каким-то неживым голосом она надиктовала под запись указаний на месяца четыре работы. По сути, она предлагала оперативникам полностью расследовать уголовное дело, только после чего она, может быть, его возбудит.

— Вы понимаете, что за это время или ишак сдохнет, или эмир, — возмутился Шведов. — На потерпевшего уже было покушение.

Следачиха равнодушно пожала плечами и скучающе произнесла:

— То ли на него, то ли не на него. И за какие дела — неизвестно. И вообще, не мешайте всё в одну кучу. Работайте, и потом посмотрим.

Когда оперативники вышли на свежий воздух, Платов произнёс:

— По-моему, она сволочь.

— Человек специфический, но работать будет, — сказал Шведов. — Она уже направляла дела в суд по нашим материалам. Не худший вариант. Во всяком случае, сразу не побежит продавать материалы жуликам, как некоторые её коллеги. И в чём-то она права. С доказательством умысла у нас проблемы.

Для привлечения по статье о мошенничестве необходимо доказать умысел. То есть что жулики заведомо знали, что продают поддельные полотна. В этом главная трудность. Доказывается этот самый умысел по косвенным уликам, по намёкам, по логике.

— Нет нерешаемых проблем, — отмахнулся Шведов. — Конечно, все её замечания мы не выполним, но необходимые выполнить обязаны. Поехали ко мне, сейчас раскидаем, кто что делать будет…


* * *

Прошли солнечные майские праздники. И маховик событий начал стремительно раскручиваться.

На стол продолжали ложиться сводки ПТП по телефонам Левицких и Носорога.

Разговоры Ирины отличались унылым однообразием. С утра до вечера она звонила антикварам — знакомым, полузнакомым или почти незнакомым — с одинаковой присказкой:

— А вы слышали про Кононенко? Он жулик. Он лишил меня всего. Забрал у меня квартиру, машину, деньги. И хочет посадить.

Большинство её собеседников сочувственно цокали языком, дежурно сетовали на общее падение нравов. Пару раз Левицкая нарывалась на резкие отповеди: «Зачем вы мне это говорите? Мне это неинтересно. Не звоните, пожалуйста, сюда больше».

Ошалевший немножко от вычитывания этих текстов, Платов, расположившийся напротив Шведова в кабинете на Житной, с чувством воскликнул:

— И не лень ей такой фигнёй маяться?

— Почему же фигнёй? — не согласился Шведов. — Это продуманная пиар-акция.

Интереснее дела обстояли с Носорогом. Ирина Левицкая один раз позвонила ему и осведомилась:

— Чего будем делать с Цеховиком?

На что удостоилась ответа:

— Делай что хочешь, ласточка моя. На твоём месте я бы вернул бабосы. Свою долю я готов Цеховику отдать. Ты же знаешь, у приличных людей так положено — попался, так отдай деньги и работай дальше. Но за тебя я платить не собираюсь.

— Ничего я никому не должна! Это мне все должны. Цеховик — негодяй. Он меня обманул. Он…

— Ласточка, избавь меня от лишних подробностей. У меня своих проблем хватает…

Однажды Носорогу позвонил человек, назвавшийся Ашотиком, и нервно выдал:

— Он падла! Его мочить надо. Я ему говорю — ты ж сам всё это сделал. Сам нам говорил и писал. А он — вы все фальшивщики, мошенники.

— Ну, ты аккуратнее, сокол ты наш ясный, — примирительно отвечал Носорог. — Какое мочилово, ты чего, Ашотик, перегрелся?

— Да, перегрелся! От мыслей, на какие бабки у нас попандос! Такие деньги. Ой, такие деньги. Ты понимаешь, что нас растерзают.

Потом Ашотик стал названивать постоянно и призывать к кровной мести, а Носорог, спокойный как танк, пытался его угомонить.

Выяснилось, что в Третьяковке есть эксперт Вячеслав Сурин, светило искусствоведения по русской живописи девятнадцатого века. Его заключение обладало силой официальной печати. Его услугами пользовались все уважающие себя арт-дилеры. Он дал заключение и Носорогу на картину Де ла Кура, которую признал подлинным Киселёвым. Узнав, что картина оказалась перелицованной, эксперт начал копаться в каталогах, в Интернете, выявил ещё несколько перелицованных картин, среди которых были принадлежавшие Носорогу и Ашотику.

— Ты видел этот его список? — спрашивал Носорог.

— Сам список не видел. Но слышал, какие там вещи! — верещал Ашотик.

— Наших там много?

— Рома, их хватит, чтобы нас в асфальт закатали. Грохнуть его надо, пока он этот список не опубликовал!

— Орёл ты наш горный, угомонись. Никого убивать не будем. Будут предъявы, будем думать, как их гасить.

— А предъявят на десять лямов?

— Тогда будем думать. А пока оставь Сурина в покое…

По Москве уже вовсю ходили слухи о списках Сурина. Но пока конкретно никто ничего не знал.

Прошло ещё несколько дней. Потерпевший удил рыбку в Подмосковье. Оперативники уже почти доработали материал.

Просматривая в гостях у Шведова очередную пачку сводок, Платов как на стенку наткнулся на текст. И спросил:

— Герман, ты это читал?..

Носорог говорит неизвестному:

— Мои близкие в погонах сказали — полицаи на меня какой-то материал собирают по подделкам. Эта ворона кладбищенская Левицкая. Никак не разберётся с лохом.

— Упаси господи, если дело возбудят. Хлопот не оберёшься.

— Да ничего не будет. Хрен докажут. Разрулю я всё. Близкие помогут. Они в чинах — их щелчка пальцем достаточно, чтобы в мою сторону менты глядеть зареклись…

Шведов пару раз прочитал выделенный маркером фрагмент.

— Получается, у нас утечка информации, — сделал он напрашивающийся вывод.

— И где течёт? — произнёс Платов безрадостно.

— Ты и я вне подозрений… Или следствие, или прокуратура слили. Как только фигуранты поймут, что за них взялись серьёзно, они или поднимут кипеж, начнут заносить деньги, искать ходы. Или…

— Или свинтят в неизвестном направлении. Имея открытый Шенген, это нетрудно.

— Чувствую, надо их брать. Время сейчас против нас работает. Притом в ближайшие дни. — Шведов пододвинул к себе коричневый, казённого вида телефон и начал настукивать номер своего начальника отдела.


* * *

Следачиха, развалившись в кресле, явно скучала, не в силах найти себе достойного занятия. Но когда оперативники вошли в кабинет, тут же выпрямилась и напустила на лицо маску страшно озабоченного и невероятно делового человека, у которого досужие бездельники-посетители готовятся отнять часть драгоценного рабочего времени.

— Вот, — Шведов протянул ей папку. — Что могли, доработали.

Лукашкина принялась лениво листать материалы, и мина на её лице становилась всё более скучающей.

— Ну что-то сдвинулось, — благосклонно объявила она.

— Так пора возбуждать дело.

— Какие вы реактивные. Не всё ещё сделано.

— Чего ещё не хватает? — устало осведомился Шведов, которого эта игра в «принеси ещё бумажку» начинала утомлять.

— Объяснения с подозреваемых получить. Только после этого возбудимся. А там и вопрос о мере пресечения можно будет решить.

— А вы знаете, как далеко за это время с открытым Шенгеном убежать можно? — прищурился Шведов.

— Таковы требования закона. Для возбуждения дела по мошенничеству прокуратура требует получать объяснения у подозреваемых.

— Где такие требования прописаны? — возмутился Шведов. — Для возбуждения дела должны быть достаточные основания, а не объяснения жуликов.

— Хорошо, — снизошла Лукашкина. — Я с вами не согласна. Но доложу руководству. Пусть они решают…

Между тем накалялась ситуация со «списком Сурина». Полностью список никто не видел, и кого он похоронит стремительно падающим домкратом, было непонятно.

Платов узнал телефон Сурина, но дозвониться никак не мог. В результате решил пойти обходным путём. Созвонился с Кацем и озадачил:

— Мне Сурин нужен. Не могу найти.

— Да он боится — весь на измене. Затихарился и планы коварные плетёт. Список строчит. Потом явится с карающим мечом, как ангел мщения за поруганную культуру. Не одна голова слетит с плеч.

— У тебя с ним отношения гладкие. Отрекомендуй меня ему.

— Попробую…

Вскоре Кац сообщил тайный телефон Сурина. Платов тут же созвонился с экспертом и договорился о рандеву.

Встретились они около Дома художника на Крымском Валу. В парке были рядами расставлены бронзовые и каменные скульптуры, свезённые со всей Москвы, в том числе и снесённый с постамента на Лубянке памятник Дзержинскому.

Сурин оказался полноватым, невысоким, с бородой лопатой и в сильных очках мужчиной лет пятидесяти. На расстоянии держался дюжий телохранитель, предоставленный эксперту его приятелем-олигархом, когда началась история со списком.

Присели на лавочку. Платов объявил, что ведёт дело Левицких и на две поддельные картины Сурин давал положительное заключение.

— Да, видел я эти картины. Подобраны на редкость профессионально. У этих мошенников великолепный консультант. Понимаете, тот период — это очень похожие художники. Де ла Кур, Киселёв, Шишкин, германские живописцы — это одна школа, схожая манера исполнения. Порой разнятся только подписи. А в арт-бизнесе цена подписи — как в чековой книжке. Я закурю? — Сурин вынул потёртую старую трубку и тщательно раскурил её.

Потом продолжил:

— Я консультант по русской живописи большинства музеев. И дал за свою жизнь тысячи заключений. Я никому не отказываю посмотреть картину — это как глаз у снайпера, постоянно в тренировке нуждается. И деньги я всегда по минимуму брал, а за некоторые экспертизы ничего не получал — тут спортивный интерес. Но я всех владельцев картин предупреждаю, что оцениваю только манеру живописи. У меня нет рентгена, я не провожу технологические исследования.

— То есть гарантии вы не даёте. — Платов слегка улыбнулся, вспомнив анекдот: «А у вас есть гарантия, что это подлинный Шишкин?» — «Есть. Аж на три года».

— Не даю… Когда произошёл этот прискорбный случай, я осознал всю запущенность этой проблемы. Все картины, на которые даю заключение, я фотографирую. Поднял эти фотографии и сравнил их с изображениями вещей, которые выставлялись на торги на западных аукционах. Ну и…

— И увидели поразительное сходство, — хмыкнул Платов.

— Да. Многие вещи были теми же самыми, только подписи разнились.

— Много?

Сурин потупился и произнёс:

— Пока около двухсот.

— Диапазон цен?

— Самые скромные — пятьдесят-сто тысяч долларов. Те, что получше, — до миллиона-двух… Понимаете, это же международная мафия! Сюда все втянуты — аукционы, контрабандисты, дилеры. Они опасны. Они уничтожают целые пласты западной культуры и пишут несуществующую историю искусства. Это вандалы!

— Кто этим занимается?

— Кто подделывает — не знаю. А продавцы — это Акопов, Омаров, ещё тьма народу. Они все друг друга знают, общаются. Вандалы, говорю вам. Варвары.

— Можно ознакомиться с результатами ваших изысканий?

— Для вас сделал, — Сурин протянул флеш-карту.

Платов кинул флешку в портфель, и у него было странное ощущение, будто тот потяжелел. Оно и неудивительно. В портфеле теперь лежала бомба. Бомба, которая испарит десятки миллионов долларов…


* * *

Наконец свершилось. Карточка выставлена, дело «по факту мошеннических действий в отношении гражданина Кононенко Э. А., причинивших ущерб в особо крупном размере, то есть по признакам преступления, предусмотренного ч. 4 ст. 159 УК РФ», возбуждено. Но до реализации пока далеко. Следачиха возилась с санкциями на обыск по местам жительства фигурантов. Процедура эта долгая, нудная и волокитная.

Перед самой реализацией посыпались сюрпризы. Носорог съехал с городской квартиры. Пришлось разведчикам тянуть его от работы до адреса — теперь он обитал в крутом коттеджном посёлке в ближнем Подмосковье.

— У нас нет времени выписывать туда обыск, — объяснила Лукашкина на очередном совещании следственно-оперативной группы.

— То есть в коттедж мы не войдём? — нахмурился Шведов.

— Конечно, могу попытаться получить постановление, — затянула Лукашкина с таким видом, что стало ясно — ничего она не сделает. — На неотложный обыск не надейтесь. Нам их запретили проводить…

Градус нервозности повышался. В четверг Платову, развалившемуся в своём уютном кожаном кресле в кабинете на Петровке, позвонил Шведов и сообщил:

— Левицкие куда-то делись…

— Это как?

— Слиняли. Свинтили. Лыжи навострили. В общем — исчезли в неизвестном направлении, растаяли, как утренний туман.

Выяснилось, что Левицкие обрубили все телефоны. По месту жительства и в галерее на Остоженке не появлялись. Платов отправился на Житную.

— Вот же стручки, — покачал головой Шведов, пожимая руку своему товарищу. — Сейчас со своей шенгенской мультивизой возьмут билет до городу Парижу — и ищи ветра в поле.

По базе данных «Розыск-Магистраль» билетов фигуранты не брали, но база неполная. Получить от погранцов информацию не удалось.

Мобильные телефоны Левицких молчали уже третий день. Стационарные телефоны в галерее и на квартире тоже молчали. В общем, были полные непонятки. Зато Носорог был на месте и с утра до ночи трещал по телефону о «списках Сурина».

Антикварная среда кипела. «Список Сурина» ждали, как Откровение Иоанна Богослова, описывающее конец света. Антикварные дилеры справедливо полагали, что его опубликование будет для них локальным армагеддоном.

Между тем стали появляться отдельные картины из этого списка. Ходили по рукам ксерокопированные бумаги. Каким путём попадали к антикварам — неизвестно, но они были. И страсти начали переходить уже в конкретные дела.

В час ночи, когда вся семья уже спокойно спала, Платова разбудил телефонный звонок.

— Кому не спится в ночь глухую? — пробурчал Платов, хватая телефон.

— Это я, друг мой, твоя совесть, — донёсся возбуждённый голос Каца.

— Йосик, ты садист или диверсант? Не слышал, что будить людей среди ночи опасно?

— Какая ночь? Такие дела творятся! Этот список Шиндлера… То есть Сурина. Ну, в общем…

— Короче, ты влетел… Отлично, Йосик. Я в тебя верил. На большие бабки опустился?

— Да картинка там меленькая, дрянненькая. Кисти Сарьяна. И по ней мне только что предъяву сделали. Мол, «перелицовка». Кому такое дерьмо перелицовывать надо?

— Цена вопроса?

— Пятьдесят тысяч. Вечнозелёных…

— Мой тебе авторитетный совет. Отдай деньги и не отсвечивай. Пока не поздно.

— Пятьдесят тысяч. Отдать! Ох, грехи мои тяжкие!

— Ты мне лучше скажи, где Левицкие? Телефоны скинули. Они не смылись в Южную Америку?

— Да ладно тебе. Просто взяли тайм-аут. Легли на дно где-то в Подмосковье.

— Ты уверен?

— У них сделка наклёвывается. А они за копейку удавятся. Появятся скоро…


* * *

Пока ситуация с реализацией затягивалась, в отделе Платова подоспели мероприятия по пресечению деятельности одной сильно продвинутой мошеннической группы.

Мошенники — народ сметливый и креативный. Благодаря СМИ срок годности мошеннических ноу-хау с каждым годом становится всё короче. Напёрстки продержались лет семь-восемь, лохотроны — лет пять. А сегодня приходится уже чуть ли не каждый месяц ломать голову над новыми разводками.

И вот додумались. В газете появляется объявление — предлагается новое чудо-лекарство. Пенсионер покупает, пьёт его по инструкции. А через месяц ему звонят и говорят, что ему продали бракованное токсичное лекарство и пришёл каюк. Хотя есть выход — нужен антидот. Он денег стоит, но отдадут его практически по себестоимости. За каких-то двести тысяч рублей.

Удивительно, но на эту наживку народу повелось немало. Оперативники потратили уйму времени и сил, наконец удалось выявить всех членов группы, локализовать их местонахождение. Сначала установили двух студентов пищевого института, которые непосредственно изымали деньги. Их приняли первыми. Потом в Подольске на квартире задержали организатора, имевшего уже две судимости за мошенничество, и доставили на Петровку.

Студенты поплыли сразу, стали искренне каяться и вымаливать прощение. Организатор ушёл в глухой отказ.

— Признаваться не в чем. — Мошенник, худосочный, с наглой мордой и татуированными перстнями на пальцах, сидел вальяжно, нога на ногу. — Можете — докажите. Я денег не брал. Никого не кидал.

— Да ладно стесняться-то, — улыбнулся Платов. — Молодец, хорошую разводку изобрёл. Можешь преподавателем работать. В институте Воровского местечко есть, факультет карманной тяги.

— Не, по карманам не наше.

— Ну, тогда кафедра театральных постановок. Как понты держать. Тут ты мастер.

— Я не волшебник, а только учусь, — хмыкнул мошенник.

— Ты скажи без протокола — не совестно старых людей обувать? У тебя родители ведь есть.

— Да я бы и их обул. Такие твари, я тебе скажу. Будь их воля, они б меня на внутренние органы продали.

— О муках совести тебе неизвестно.

— Какая совесть? Почему я кого-то жалеть должен? Меня кто жалел когда?

— Старики твою разводку как смертный приговор принимали. В таком возрасте такие стрессы можно и не пережить.

— Значит, судьба у них такая. — Мошенник заулыбался, настроение у него было далеко не удручённое. — Пожили — пускай другим дадут пожить. А мне деньги нужны.

— Молодец.

— Человек человеку лох… Ну чего ты меня так глазками буравишь? Мол, насквозь видишь, да?.. Ха, а встреться мы на воле — так ты тоже бы лохом для меня стал. И гулял бы я на твои деньги, опер. Прикинь, на ментовские деньги в «Метелице» заклубился бы с травкой и коксом!

— Вряд ли. Лекарства дорого стоят, а тебе бы на них всю оставшуюся жизнь пришлось работать.

— Ну а хамить не надо, — нахмурился мошенник. — Я этого не люблю.

От такой наглости Платов на миг оторопел, а потом залепил ему ладонью в лоб. Основательно так, но без телесных повреждений — как учили. И с удовлетворением услышал от распростёршегося на полу мерзавца жалобный скулёж типа «дяденька, не бейте».

— Пустить бы тебя в расход, падлу. — Платов вздёрнул за шиворот тщедушного мошенника и кинул на стул. — Рука бы не дрогнула.

На работу по этой группе убили пару дней. С утра, вместо того чтобы воспользоваться законным «отсыпным днём», положенным по всем правилам после такой работы, Платов отправился на Житную.

Там Шведов сообщил ему новости:

— По Левицким. Машину их система «Поток» зафиксировала на Рублёвке пару раз. Мы посмотрели по детализации мобилы за последние месяцы — получается, у них там притяжение, к этой Рублёвке.

— И сколько мы ещё ждать можем? — спросил Платов. — День-два, неделю?

— Труба дело, — вздохнул Шведов. — Потерпевший в подмосковных лесах прячется, уже нервничать начинает. Руководство тоже нервничает — вроде уже всё спланировано, а реализация оттягивается. Чего предлагаешь?

— Пока мы только до Носорога дотянуться можем. На него доказухи выше крыши. Он возил. Перелицовывал. И под рукой.

— Кстати, он уже отлично знает, что под них копают. — Шведов открыл сейф и протянул сводку своему напарнику: — Глянь, до чего он договорился.

Платов наспех просмотрел отмеченные маркером абзацы. Похоже, Носорог беседовал с кем-то ушлым в юридических вопросах, возможно, с адвокатом.

«— Ну и пускай хоть Интерпол, хоть ФБР привлекают, — говорил Носорог.

— Картины-то правда фуфельные, — в ответ резонно замечал собеседник.

— Да ладно тебе. Какие фуфельные!

— Ой, ну со мной вот не надо этого… Я же знаю, что ты мазню эту покупал. И переделывал.

— Слушай моё веское слово. Купил я пейзажи этого Де ла Кура. Показал знающим людям. Они сказали, что это Киселёв. Неизвестный. Открытие, можно сказать. Знаешь, при советской власти западные художники стоили дороже, чем русские. Дипломаты тогда скупали русские картины, вывозили на Запад, там замазывали русские подписи и делали подписи своих художников. Мне оставалось только отмыть картины.

— И засияли подписи русских классиков! Уверен, что тебе поверят?

— А как же. Я прав. И ничего не боюсь».

Платов отодвинул сводки.

— Что значит — отмыл картины? — возмутился Шведов. — В ванной, шампунем и мочалкой?

— «Отмыть» у реставраторов — это убрать наносные слои и обнажить более ранние, подлинные. Но это всё бред. Экспертиза ясно даёт, что надпись Киселёва более поздняя. А вытравленная Де ла Кура — родная. Даже не парься.

Послышался звонок мобильного. Шведов взял трубку.

— Да, я, — закивал он. — Когда?.. Откуда звонили? Значит, здесь… Держите меня в курсе. Звоните в любое время.

Он со стуком положил телефон на стол, победно улыбнулся и сообщил:

— Группа контроля по «двоечке». Прослушка наша родная. Левицкая снова в эфире. Говорила с каким-то реставратором. Обещала в четырнадцать часов завтра на улицу Стасевича подвезти на реставрацию этюд Саврасова.

— Отлично!

— Ждём её там. Принимаем под наблюдение и укладываем в адрес. — Шведов отстучал на телефоне номер. — Григорич. Это Шведов… Помнишь, тему по антикварным барыгам. Надо завтра поработать. В адрес уложить… Я понимаю, что заказов полно и ты по террористам сейчас работаешь. Но у нас реализация срывается. Мы их приёмку готовим. А они у нас неизвестно где дохнут… Ладно. Конечно… Понял…

Положив трубку, Шведов вытер пот со лба:

— Уф, договорился. Волшебное слово для «наружки» — под реализацию.

— Реализация, — покачал головой Платов. — Уж не верится, что она будет.

— А куда мы денемся с подводной лодки! Будет…


* * *

Дом был огромный, сталинских времён, с архитектурными излишествами, и раскинулся на целый квартал. Одних подъездов была пара десятков, и в каждом строгие вахтёры.

Здесь располагался какой-то закрытый научно-исследовательский институт. И в этом секретном почтовом ящике на вполне законных основаниях расположились сотни офисов.

Оперативники появились там загодя. День был душный, похоже, что начинающееся лето будет жарким. На месте их ждали сотрудники оперативно-поискового бюро МВД России.

— Главная задача — засечь фигурантов, — сказал Шведов. — Провожаем до адреса. Неплохо узнать, к кому они здесь приедут.

— Ты говорил, они к реставратору какому-то идут, — заметил Алексей, старший «наружки», по виду — типичный работяга, совершенно неприметный. — Внутрь нас не пустят. Нам запрещено в почтовых ящиках работать. И засечь фигурантов тоже непросто — смотри, сколько подъездов здесь. И народу как на Красной площади в первомайскую демонстрацию.

— Леха, очень надо. Мы их принимать на днях будем. И не знаем, где шхерятся.

— Да я всё понимаю. Что можем, сделаем… На связи по мобиле. «Двойка» если информацию по телефонным переговорам объекта передаст, сразу мне сообщай. Как мы их засечём, я тебе звякну. — Алексей растворился во дворах, как будто и не было.

Потянулось время ожидания. Оперативники устроились на лавочке во дворе, откуда просматривалась часть фасада здания.

— Четырнадцать часов пять минут, — продемонстрировал Шведов мобилу.

— Сучьи дети, неужели не приедут?

Не появились Левицкие и в пятнадцать минут третьего. И в двадцать. И в половину.

Ещё через десять минут у Шведова завибрировал мобильник.

— Понял… Отлично… Держите меня в курсе. — Шведов сложил «раскладушку» и кивнул Платову: — «Двойка» сообщает, Ирина звонила реставратору. Сказала, что получает пропуск и поднимается с мужем.

— «Наружка» прошляпила.

— Получается. — Шведов отзвонился старшему группы: — Леха, по «двойке» прошло — они в здании. Попытайтесь их хотя бы на выходе срисовать. Они, скорее всего, будут с картиной.

— Какой подъезд?

— Без понятия!

В томительном ожидании прошло ещё полчаса. Оперативникам надоело скучать на лавочке, они вышли из скверика. Платов неожиданно остановился.

— Чёрт, вон они!

— Где?

— Второй подъезд. На ступенях.

Шведов кинул быстрый взгляд в ту сторону. На гранитных ступенях НИИ стояли двухметровый массивный верзила с упакованной в жёлтую бумагу картиной под мышкой и худая маленькая женщина, чуть ли не на две головы ниже его.

— Только не пялься на них, — сказал Платов.

Шведов набрал номер старшего группы:

— Лёша, они из второго подъезда вышли. Пересекают улицу и углубляются во дворы… Чёрт, сейчас исчезнут! Похоже, где-то там машину кинули.

— Не мельтеши, главное, — спокойно произнёс старший. — Мы их приняли. Не спрыгнут.

Оперативникам оставалось только полностью положиться на искусство разведчиков.

Прошло несколько минут напряжённого ожидания. Потом Алексей сообщил по телефону:

— Мы их ведём. Они на чёрной «Ауди».

— Леха, за мной коньяк! — воскликнул Шведов.

— Ловлю на слове… Только бы в пробках их не потерять.

— Лёша! Две бутылки коньяка… Три! Помни об этом!..


* * *

С обысками следачиха что-то напутала — налепила в постановлениях технических ошибок, так что из Генпрокуратуры ей бумаги завернули. Когда она со второго захода подписала их у прокурорских, документы завернули уже из Мосгорсуда, потому что она в очередной раз что-то напортачила. Так что на сегодняшний день судейской санкции на обыск не было.

— Ты уверен, что она не стажёр-дознаватель из поселкового отделения? Она вообще дела расследовала?

— Достала! — воскликнул Платов, когда они вышли с очередного совещания в Следственном департаменте. — Камбала сушёная. Как думаешь, умышленно она тянет? — спросил Платов. — Или на самом деле такая дура, что бумаги подписать не может. Может, ведёт за нашими спинами переговоры о том, чтобы дело продать.

— Все может быть, — кивнул Шведов. — Я и не такое видел. Но пока явных признаков сдачи позиций не наблюдается.

— А Носорога разговор вспомни.

Платову не давала покоя сводка ПТП недельной давности. Носорог тогда сказал своему приятелю: «Я узнал. На нас вроде в СД роют. В СД МВД, да… Следователь там такая есть. То ли Лукошкина, то ли Лукашина. Якобы у неё материал».

После этого разговора Носорог никаких признаков беспокойства не проявлял. Продолжал жить и готовиться к ежегодному всероссийскому антикварному салону в Центральном доме художника, который должен был состояться через несколько дней.

К антикварному салону готовились и Левицкие. В тот день «наружка» сумела их удержать и проводить до места обитания. К удивлению оперативников, беглые антиквары спокойно вернулись в адрес прописки. С утра направлялись к себе в галерею. Туда упаковывали картины, которые планировали выставить на Крымском Валу.

Кац нашептал, что Левицкие готовят массовый вброс фальшивок. На своём стенде в салоне они хотели разместить несколько картин и большую коллекцию фарфора и бронзы.

«Наружка» висела на хвосте Левицких ещё пару дней. Никаких важных контактов не выявили. Зато оперативное дело пополнилось забавными жанровыми сценами.

— Дорогой, я тебя не вижу, — ворковала Левицкая. — Тебя загородил какой-то противный самосвал.

— Дорогая, я тут, — отвечал её муж.

— Вот теперь вижу нашу милую машинку. Подъезжай поближе, дорогой. Я уже допиваю кофе.

— Жду, любимая.

Оказывается, у Левицкой в порядке вещей было на ужин найти ресторан пошикарнее, заказать там что-нибудь, в то время как одинокий муж, как водитель загулявшего начальника, терпеливо ждал её за рулём, меланхолически пережёвывая хот-дог.

— Он у неё как раб, — сказал Платов, вычитав очередную сводку. — Носильщик, телохранитель, пробивная сила и безвольная тварь.

— Удивительно. Как бабы умеют подавлять мужиков…

Неожиданно грянул гром среди ясного неба. На северо-западе Москвы террористка-смертница взорвалась, унеся с собой одиннадцать жизней ни в чём не повинных людей. Полицию привычно перевели на усиленный режим работы.

Тем временем в телефонных переговорах Левицкой начали звучать тревожные нотки. Она разговаривала со своим адвокатом, который консультировал и улаживал отношения с правоохранительными органами.

— Твои знакомые из полиции ничего не делают, — возмущалась Ирина.

— Они вернули тебе машину, картину и квартиру. Этого мало?

— Но Кононенко на свободе. Тут слухи доходят, что Цеховик решил в полицию обратиться.

— И бог с ним. Когда пишут друг на друга заявления, правым оказывается тот, кто успел написать раньше.

— Я нервничаю, понимаешь. Эта мерзкая тварь портит мою деловую репутацию. Антикварный салон на носу. И я должна поправить свои финансовые дела. Твои полицейские дорого берут.

— А может, проще отдать Цеховику деньги и разойтись?

— Деньги? Отдать? Никогда! — Это было сказано с фанатичной решимостью.

На следующий день Левицкие опять пропали из эфира. Один разговор у Ирины был, да и тот странный. Звонил её деловой партнёр. Она сказала, что не может сейчас говорить и все вопросы позже.

— Опять в подполье решили уйти? — раздосадованно произнёс Шведов, разукрашивая маркером очередную сводку ПТП из толстой пачки, разложенной на его столе. — Если Камбала не подготовит все документы в течение ближайших дней, я пищу рапорт на руководство министерства. Пускай проводят служебное расследование.

— Давно пора, — кивнул Платов.

У Шведова на столе затрезвонил городской телефон. Женский голос произнёс:

— Вас беспокоят из Главного управления на транспорте. Вы ставили на сторожевой контроль перемещения Левицких?

— Было такое. — Шведов писал транспортникам письмо с целью отслеживания передвижения фигурантов по железной дороге и авиатранспортом.

— Фигуранты на завтра взяли билет до Минска на 131-й поезд Москва — Брест. Отправление в двадцать три тридцать с Белорусского вокзала.

— Новость, однако… Вы нам очень помогли. — Шведов положил трубку и произнёс: — Всё-таки валить решили.

— Ну вот, началось в деревне утро!.. Значит, информация утекла, — скривился Платов.

— Да она вечно течёт, — сказал Шведов и витиевато выругался. — Не контора, а дуршлаг какой-то.

— Кто слил-то, интересно.

— Что не мы с тобой — факт. Скорее всего, со следствия или из прокуратуры. Если они сейчас разбегутся, дело, считай, загублено. Будешь по всему миру их искать. Надо их принимать. Сейчас докладываю начальству и едем в следствие.

Через полтора часа они были в Газетном переулке, в так хорошо знакомом тесном кабинете.

— Рано их задерживать, — скривилась Лукашкина. — У меня ещё обыски на подмосковный дом Омарова не готовы.

— Это уже не важно, — отмахнулся Шведов.

— Ну ладно, — нехотя согласилась следачиха. Похоже, ей было лениво сейчас участвовать в обысках, допросах, задержаниях. — Кто будет принимать участие в следственных действиях?

Обыскивать предстояло две галереи, две квартиры, реставрационный Центр Грабаря. Работы непочатый край. По тревоге подняли весь отдел ГУБЭПа МВД РФ, в котором работал Шведов. Платов задействовал пару оперов со своей конторы. Договорились с Минкультом о складе для хранения изъятых картин. Непосредственный руководитель Шведова сообщил, что коммерсанты обещали подогнать понятых и пару «Газелей» для перевозки изъятого.

Под штаб операции выделили актовый зал в Следственном департаменте в Газетном переулке. Там воцарилась многолюдная суета, звонки, толкотня.

Шведов, сидящий за длинном столом, набрал номер начальника отдела скрытого наблюдения:

— Георгич, мы наших клиентов завтра ранним утром под приёмку готовим.

— Герман, ты чего?! — послышался в ответ возмущённый голос. — Ни одного экипажа нет! Мы сейчас все по терроризму работаем и экстремистам. Указание с самого верха.

— Георгич, хочешь, на колени встану? Нам их нужно завтра утром взять! Они валить готовятся.

— Вот чёрт. — Георгич задумался. — Хорошо. Пожалуй, смогу перекинуть с других объектов. И получу по шапке.

— Я тебе памятник возведу! Нерукотворный!

— Подожди радоваться. Одну бригаду могу круглосуточно. Вторую придётся на ночь снимать. У меня люди несколько суток без сна. За кем как выставляемся?

— Круглосуточно будем контролировать Левицких. Они валить решили. А Носорог ровно дышит. Никуда он не денется.

— Решили, — начальник отдела разведки дал отбой.

Через час одна бригада «наружки» выставилась около «Галереи классического искусства» на Остоженке. Другая отправилась к метро «Таганская» к гламурному ресторану «Гусятникоff», где, как следовало из прослушки, Носорог назначил деловую встречу. Остаётся только зацепить фигурантов. Этот вопрос был решён, и на листке плана Шведов поставил соответствующую отметку.

— Вот ещё, — сказал он. — Левицкий — здоровый, как бык. Нужно спецназ брать.

— Да ладно, — отмахнулся Платов. — И не таких брали.

— Тебе гладиаторские бои нужны? — возразил Шведов. — Пускай ласты клиентам крутят те, кому по службе положено. Тем более у Левицкого травматический пистолет есть и газовик. Может, и настоящий ствол заныкал.

— Хорошо, — поморщился Платов.

Ожидалась бессонная ночь. А может быть, и не одна. Реализация — это как чемпионат. Год тренируешься, а потом в одном броске должен выложиться и получить медаль.

В восемнадцать часов служба наружного наблюдения сообщила, что приняла Левицких, которые вышли из галереи и уселись в машину. Ещё через два часа из «Гусятникоffa» вылез поддатый Носорог.

В девять вечера в актовом зале собрали толпу оперов и следователей. Шведов, Платов и следачиха расположились за столом президиума.

Людей поделили по экипажам, старшим передали конверты с инструкциями и постановлениями.

— На телефоне в штабе остаётся группа — следователь и два оперативника, — завершил свою речь Платов. — На случай каких-либо непредвиденных ситуаций и для координации. Порядок сбора определяют старшие групп. Начинаем по сигналу. Ну что, с богом, ребята…


* * *

Чем хорошо ехать ранним утром — нет пробок. Редкие машины колесят по Москве, из них половина — полицейские.

Добрался Платов до точки рандеву быстро. И увидел припаркованную у «Макдоналдса» «Ауди». Поздоровался со Шведовым и следователем. Потом подкатили два оперативника из ГУБЭПа, на ярко-красном «Ниссан Патрол».

— Ну что, боевая группа в сборе, — сказал Шведов. И, набрав номер старшего группы наружного наблюдения, осведомился: — Лёша, клиенты на адресе?

— Там, — сообщил Алексей. — В десять вечера приехали, да так и не вылезали.

— До встречи. Скоро будем.

Было уже полседьмого. А в семь оперативники выставились около адреса Левицких, рассредоточившись, чтобы не мозолить глаза.

— Может, раньше войдём? — предложил следователь, который вместе с Платовым и Шведовым устроился в просторном салоне «аудюхи».

— Нельзя, — возразил Шведов. — План по минутам рассчитан.

В семь десять позвонил старший группы «наружки», которая пасла подмосковный дом Носорога.

— Мы на выезде из посёлка, — сообщил он. — Мимо нас не проскочит.

— На вас вся надежда, — сказал Шведов и сложил мобильник.

— Ну, теперь остаётся ждать. — Платов поудобнее устроился на заднем сиденье и прикрыл глаза. Можно и расслабиться. Работы сегодня предстоит много. А пока не их время. За адресом присматривает «наружка». А оперативникам пока заняться нечем.

На Платова навалилась лёгкая дремота, перешедшая в сон. Ему было уютно и тепло. И совершенно не хотелось просыпаться.

Тут, как и полагается при проведении приличной операции, подошёл момент, когда первоначальные планы летят к чертям.

Встряхнул ситуацию звонок от группы контроля по телефону Носорога. Девушка с мелодичным голосом сообщила:

— Объект пятнадцать минут назад выходил на связь. Созванивался с телефоном 788-90-07. Сказал дословно «я сваливаю на просторы».

— Откуда территориально был звонок?

— Мы не определяем базовые станции. Это вам в другую службу нужно.

Шведов потряс Платова за плечо:

— Валер, проснись и пой. Враг у ворот. У нас балаган начинается.

Въехав в ситуацию, Платов угрюмо кивнул:

— Похоже, Носорог всё знает. Его кто-то предупредил.

— Сейчас главный вопрос — куда он валить будет.

— Со своей мультивизой сядет на любой самолёт до Европы. И пишите письма мелким почерком…

Один из главных штампов детективов — преступник скрывается, даётся приказ перекрыть все аэропорты, автовокзалы. Теперь предстояло выяснить, как это делается на практике.

Перво-наперво Шведов позвонил оперативнику, скучающему в штабе в Газетном переулке. Тот заявил, что понятия не имеет, кому и как звонить, и вообще он простой опер, по званию капитан, и никто его не поймёт, если он будет везде названивать.

Следующая попытка — звонок дежурному по МВД России.

— Да не могу я этого сделать! — Сидящий в дежурке полковник был не простым опером, но включил ту же музыку — мол, человек маленький, кто его слушать будет. — Бумагу пишите, тогда мы сможем что-то предпринять.

— Какую бумагу? Я в машине сижу, преступников готовлюсь задерживать.

— А без письма мы что можем сделать?

Ещё полчаса Шведов поразвлекался, названивая разным должностным лицам и дежурным по различным учреждениям. Метался по заколдованному кругу. Погранцам тоже нужна бумага, да ещё с высочайшей подписью. Управление внутренних дел на транспорте готово поработать, естественно, тоже при наличии соответствующей бумаги, потому что снять с поезда или самолёта человека без основания прав у них нет. Но для начала надо найти, откуда он улетает. По системе «Розыск-Магистраль» не видно, что Омаров покупал куда-то билеты, так что, скорее всего, тревога эта ложная.

Под конец Шведов, захлопнув телефон, в сердцах выдал:

— Система ниппель. Хрен кого заставишь работать.

— Бог с ним, с Носорогом. — Платов похлопал по циферблату командирских наручных часов — они показывали уже восемь утра. — Пора Левицких брать.

Левицкие уже выспались, готовы для разговора с правоохранительными органами. Пора начинать…

Просачивались сотрудники полиции в подъезд по одному — чтобы клиенты не заметили суеты. В результате на лестничной площадке скопилась целая толпа. Только бы тут не было замаскированной видеокамеры.

Спецназовцы были в гражданских куртках, но, как положено, в бронежилетах, с автоматами, средствами проникновения в помещение.

Платов, прислонив ухо к двери, прислушался и сообщил:

— Там они. Телевизор работает. Вода льётся. Как заходить будем?

— Отключим электричество — сами выскочат. А не поможет — дверь вынесем, — Шведов кивнул на скучающего в обнимку с кувалдой спецназовца.

Дверь была деревянная, и кувалда вполне подходила в роли отмычки.

Шведов щёлкнул выключателем на распределительном щите, и телевизор за дверью заткнулся.

Минуты две была тишина. Спецназовцы и оперативники, затаив дыхание, прижались к стенкам… Защёлкали замки. Нижний, верхний. Щеколда.

Дверь стала приоткрываться.

Спецназовцы рванули вперёд.

— Полиция! — самурайский крик во всю глотку, рассчитанный на то, чтобы у противника душа в пятки рухнула, а вместе с ней и способность к сопротивлению.

Подножкой Левицкого завалили на один вдох. Тот не успел понять, что происходит, а уже лежал с завёрнутыми руками, на запястьях — наручники. Рядом валялся газовик — всё-таки побоялся открывать дверь просто так.

Второй спецназовец ворвался в комнату. И увидел, как поднимается женская тонкая рука и чёрным зрачком целится в него ствол. Травматический четырёхствольный пистолет «Оса» — это не игрушка, если хорошо долбанёт, легко можно и с жизнью расстаться. Тонкий женский палец начал вдавливать спусковой крючок.

Вбитые годами рефлексы — видишь ствол, стреляй. Палец на спусковом крючке спецназовского пистолета-пулемёта «Кедр» напрягся.

Короткая очередь — и изрешечённое женское тело упокоится на красном ковре. Изломанное очередью девятимиллиметровых пуль…

Вот так всегда и бывает — по-дурацки. Доля секунды обретает вес приговора, который не подлежит обжалованию.

Грохает выстрел. «Оса» дёргается в женской руке.

Вскрик. Стук падающего тела и громовой голос:

— Вот сучка!..

Спецназовец был слишком опытен. В голове его работала счётная машина, выдающая единственно правильное решение. Он ушёл с линии выстрела, и резиновая пуля учинила разор в серванте, среди хрусталя и фаянсовых сервизов. Спецназовец хлёстко ударил по женской руке, «Оса» отлетела и стукнулась о стену. Потом дёрнул Ирину Левицкую и угомонил на полу. Он был в боевой ярости, готовый крушить и рвать всё и всех на куски.

Платов, шедший следом, вытер рукавом выступивший на лбу холодный пот. Руки тряслись. Ну и в историю они только что чуть не вляпались. Так и виделись заголовки в газетах: «Спецназ при задержании расстрелял галеристку, кандидата искусствоведческих наук».

Следователь зашёл следом, глядя на Левицких, сидящих на полу плечом к плечу, прислонившись спиной к стене, и скучным протокольным голосом завёл свою песню:

— Граждане Левицкие, по адресу вашей регистрации и фактического проживания на основании постановления, санкционированного судьёй Мосгорсуда Левашовой Т. Н. от 28 мая текущего года, будет проведён обыск.

— Это провокация! — завопил Левицкий. — Вы гнусные продажные провокаторы!


* * *

Вторая оперативная группа вошла в открывшийся магазин «Раритеты на Никитской», где сотрудники насмерть перепугали двух ангелоподобных девчонок-сотрудниц. Сам Носорог там так и не появился. Телефон его молчал. Усилия по установлению его местопребывания ни к чему не привели.

Щведов с Платовым оставили на адресе у Левицких следователя и двух оперативников, а сами взяли с собой спецназовцев и поехали брать штурмом реставрационный центр имени академика Грабаря.

Ошарашенные посетители ВХНРЦ, наверное, впервые увидели такое кощунственное зрелище. Храм культуры подвергся атаке обезумевших варваров.

У дверей выставили по вооружённому до зубов спецназовцу, отбивая всякое желание у кого бы то ни было пытаться проникнуть внутрь. А оперативники отправились к директору.

— Опять мы к вам, — сказал ему Платов, заходя в знакомый кабинет.

— Это ваши там, с автоматами? — осведомился директор.

— Ну да. Знаете, лучше себя чувствуешь с вооружёнными друзьями. Времена неспокойные. Вот постановление о выемке документов. Надеюсь, препятствовать не будете.

— Да какой препятствовать. Вы же танки пришлёте, — директор развёл руками, демонстрируя готовность к капитуляции. — Кого хоть ловите?

— Лиц, торгующих поддельными произведениями искусства.

— И что, наши эксперты дали подложные заключения? — в голосе директора появились нотки скорби. — Мерзавцы. Постоянно предупреждаю их — не надо кусочничать. Рано или поздно всё вылезет на свет божий.

И из Грабаря возвращались с добычей — ящиками с документацией, под которые едва хватило «Газели»…

Оперативники забросили добычу в Следственный департамент и отправились в магазин «Раритеты на Никитской» — там царствовала, излучая величие и неприступность, майор юстиции Лукашкина. С ней были ещё один следователь, эксперт из Минкультуры, оперативники. Вещей было дикое количество — картины, бронза, нумизматика, фалеристика, всё, что душе угодно. Работа кипела. Следователь барабанил на ноутбуке, эксперт диктовал описание изымаемого, оперативники упаковывали в целлофан изъятые предметы.

Лукашкина в кабинете директора с интересом рылась в личных вещах Носорога. Её привлекло изобилие музыкальных дисков, которые она, как заправская меломанка, втихаря кидала в сумку.

— Компьютер не хотите изъять? — полюбопытствовал Шведов.

— Разберёмся, — сухо произнесла Лукашкина, обвела присутствующих непримиримым взором исламского фанатика и выдала: — А что тут оперативники делают? Лицам, не включённым в протокол обыска в качестве участников, покинуть помещение. Не мешайте работать.

— Мешать работать? Да ни в жисть, — всплеснул руками Шведов.

На улице, в тесном московском дворике, Шведов достал телефон и соединился со старшим группы «наружки»:

— Вы там живые?

— На дороге стоим, на въезде в посёлок, — сообщил разведчик. — Движухи пока что никакой. Проникли на территорию посёлка, издалека присмотрелись. У клиента забор трёхметровый. И не видно, есть ли за ним какая жизнь.

— Мы сейчас будем. — Шведов отключил мобильный телефон и сказал Платову: — Вся надежда, что тревога ложная, мы Носорога просто неправильно поняли, и он сейчас прячется у себя в имении. Надо двигать в эти Ручейки.

— Собака страшная эта Лукашкина, — покачал головой Платов. — Не могла обыск выписать. Мы бы сейчас со спецами забор снесли и вошли.

— Чего теперь. Поздно пить боржоми, когда почки отвалились… На месте разберёмся.

Платов оставил свою машину в центре. Двигать решила на «аудюхе» Шведова — с ветерком и комфортом. За ними пристроился «Форд» с тремя спецназовцами — здесь им делать нечего, а в посёлке могут и пригодиться.

В Ручейки добрались, уже когда солнце клонилось за горизонт. Фургончик-«Форд» оперативно-поискового управления скрывался за кустами рядом с забором. Ещё пара легковых машин «наружки» застыли по обе стороны дороги, в отдалении, так, чтобы стопроцентно перехватить объект, куда бы он ни двинул.

— Угощайтесь, мужики. — Шведов передал в салон фургона два объёмистых пакета с продуктами — сок, колбаса, кефир и прочие радости, которые только что прикупил в придорожном магазине.

— Спасибо, уважил, — послышались голоса.

Сотрудники службы наружного наблюдения, привязанные к объекту по много часов, просто не имеют возможности даже сгонять за продуктами. Поэтому сложилась традиция — хоть пару бутербродов союзникам опер должен привезти.

— Так и не было движухи? — спросил Шведов, пролезая на сиденье фургона. За тонированными стёклами открывался вид на КПП огороженного высоким забором посёлка. Дышалось легко. Лёгкий дождик смыл пыль и жару, и сосновый бор вокруг наполнился волшебными ароматами леса.

— Даже не можем понять, на месте ли его тачка, — сказал старший. — Забор там — ничего за ним не видно.

— Давай так. Мы сейчас туда с твоим опером пройдёмся, он нам дом покажет. А потом прикинем, что делать.

— Я сам вас провожу.

На КПП дюжий охранник в чёрном камуфляже, вооружённый резиновой дубинкой и газовиком, осведомился:

— Вы куда?

— Полиция, — Платов махнул удостоверением. — Миграционная служба Московской области. Злобных гастарбайтеров ищем.

— Я должен начальству сообщить.

— Должен, так сообщай. — Платов обошёл его, как столб. — А мы пока осмотримся.

— Но ведь нельзя без начальства.

— Нам всё можно.

Идиллия. Лес рядом. Ухоженные домики. Хвойный воздух.

— Праздник жизни, — заценил обстановку Шведов.

— На котором мы чужие, — поддакнул Платов.

Разведчик кивнул на громадный дом с острой крышей и башенками за высоким забором. Зрачки видеокамер на подходе бдительно озирали окрестности.

— Замок гоблинов. Хрен что увидишь, — поморщился Платов. — Сейчас устроим колхозную самодеятельность. Смотрите и учитесь, как людям по ушам ездить.

Они вернулись на КПП, где их уже ждал плотный, лет шестидесяти, мужчина с красным, обветренным лицом.

— Я тут старший в посёлке, — с некоторой насторожённостью, готовой перейти во враждебность, заявил он.

— Проверяем соблюдение миграционного законодательства, — строго произнёс Платов.

— А удостоверение?

Платов продемонстрировал удостоверение. Начальник стал добросовестно переписывать данные. Немного удивился, когда дошёл до звания, — какого чёрта подполковнику самому честных узбекских тружеников гонять. На должности — старший опер по ОВД — даже не споткнулся, видимо, в тонкостях не шарил.

— На каком основании у вас работают гастарбайтеры? — строго сдвинул брови Платов.

— Где? — делано удивился тот.

— Мимо трёх домом прошли — и везде дети гор и пустынь чего-то там пилят и куют.

— Это я ни при чём. Это вы с хозяевами. У нас тут люди уважаемые. Вон бывший замминистра обороны. И бывший замминистра внутренних дел.

— Действующих хоть нет?

— Нет.

— Ну, тогда не страшно. Можно спецназ вызывать и зачистку устраивать.

— Тут приличное место. Зачем так уж сразу?

— А что делать? Работа такая. — Платов вспомнил, что дома у Носорога идёт ремонт, произнёс: — Вон дом двенадцатый, там, по поступившему к нам сигналу общественности, какой-то обезьяний питомник. Кто там живёт?

— Да такой бирюк. Бизнесмен какой-то.

— А можете узнать, дома он или нет? Мы стучались — никто не откликается.

— Ну не знаю… Такой жлоб, ни с кем не общается. Его тут недолюбливают.

— А он уезжал утром?

— Даже не знаю, — глава повернулся к охраннику: — Не видел?

— Я в девять утра заступил. Не видел.

— Ну так как насчёт него? — напирал Платов. — Не можете помочь выведать, дома ли он? А то других трясти придётся. Бывших замминистров.

Тут в сторожку заскочил старший группы «наружки» и негромко произнёс:

— Машина проехала. Там человек, кажется, он.

— Извините, потом договорим, — крикнул на ходу Платов, выбегая из сторожки.

Старший тем временем негромко говорил в бусинку микрофона, прикреплённого к куртке:

— «Бэха» прошла. Там двое. Один из них, кажется, объект.

— Мы его видим, — сообщили разведчики. — На хвост сели. Ведём.

— Мы за вами.


* * *

Было уже темно. Древняя автомашина «БМВ-520» маячила впереди.

Мимо пролетали леса, возникали небольшие посёлки с девятиэтажными домами и пятиэтажками.

— Ты уверен, что это он? — крутя баранку, спросил Шведов старшего группы «наружки», устроившегося в их машине.

— Здоровый. Лысый, — перечислял старший. — Один к одному. Не может быть такого совпадения.

— Тогда принимаем его, как он остановится.

Платов взял рацию, спецназовцы были на волне.

— Тяжёлые. Готовность номер один. Как объект тормозит — берём его.

— Понял, — сквозь шорох эфира послышался голос спецназовца.

Ещё минут пятнадцать растянувшаяся колонна хвостом кружила за старой «бээмвухой» по извилистым подмосковным дорогам. И вот возник очередной посёлок, состоявший из пятиэтажных домов, гастронома, стеклянных павильончиков.

— Третий на связи. Объект крутится между дворами, — зашелестело в эфире. — Видите его?

— Вижу, — ответил Платов в рацию, увидев вдалеке зелёный «БМВ».

— Похоже, он здесь на прикол встанет.

— Сближаемся.

Когда полицейские машины въехали во двор, зелёный «БМВ» уже припарковалась.

— Берём! — крикнул в рацию Платов.

Спецназовская машина тормознула за «БМВ».

Спецназ работал в лучших традициях борьбы с незаконными вооружёнными формированиями.

— Полиция! Замерли!

Лысый детина только приоткрыл дверь, когда его выдернули и морду сплющили на капоте — руки за спиной, не шевельнёшься.

Чернявый невысокий пассажир к тому времени успел выбраться из салона и даже пытался выдать какое-то движение, оттолкнуть налетевшего спецназовца. Дел на секунду: подсечка — и он уже на земле, в позвоночник вдавилось железобетонное колено.

— Вы что творите! — фальцетом завопил сбитый с ног чернявый, когда его поставили в вертикальное положение — ноги шире плеч, ладони на капоте. — Вы кто?

— Полиция!

— Вы ответите! — стал кипятиться чернявый.

— Ответим. — В голосе спецназовца ощущалась угроза хищника, уже изготовившегося к тому, чтобы порвать жертву на куски.

— Я помощник депутата Госдумы! Я вас уничтожу!

— А я тебя сейчас урою! — прохрипел спецназовец. — Заткнулся, быстро!

— Я министру вашему запрос депутатский. Я генеральному прокурору!..

Платов подошёл к лысому, взял его за плечо. Повернул к себе. И обомлел — может, этот тип и был похож на Носорога. Но он определённо никогда не был Носорогом.

Между тем чернявый всё угрожал «оборотням в погонах» всеми мыслимыми и немыслимыми карами. А спецназовцы уже созрели, чтобы вылечить его от наглости на всю оставшуюся жизнь, и сдерживались из последних сил.

А ведь скандал может действительно выйти первостатейным. И надо было как-то разводить ситуацию… А, была не была!

Платов подскочил к разорявшемуся помощнику депутата и заорал на него, нарочито добавив истеричности в голос:

— Куда ствол скинул, мокрушник хренов?!

Чернявый ошарашенно уставился на него и тоном куда ниже воскликнул:

— Какой ствол?!

— Только что у Кольцевой Ваху Тбилисского грохнули. Там вашу машину видели. Где ствол?

Ситуация для этих двоих приобретала зловещий оборот. На глазах им начинала вырисовываться сто пятая статья — умышленное убийство, а это такая дрянь, что даже когда не виновен, то невиновность свою приходится доказывать долго и порой с вредом для здоровья.

— Я никакого Ваху не знаю. Мужики. Парни. Ребята. Не валил я никого! — заскулил чернявый.

— Это ты прокурору объяснишь! Или корешам Вахи!

— Но я…

Тут в игру включился Шведов. Демонстративно взял телефон и деловито осведомился:

— Что? Как? Какой номер? Понял.

Он спрятал телефон в карман и трагично произнёс:

— Ложный след, — и сделал царский жест спецназовцам: — Отпустите.

Те послушно отступили.

— Извините, граждане, — произнёс официальным тоном Шведов. — Ошибка вышла. Но сами понимаете — убийство. Жизнь человеческая.

— Ошиблись? — не веря ушам, спросил чернявый.

— Не мы ошиблись. Свидетели ошиблись. Но это дело такое. Думали, вооружённых преступников берём.

— Да мы понимаем.

— Надеюсь, извините нас. Всё-таки для спокойствия людей работаем.

— Конечно, — закивал помощник депутата с явным облегчением.

Лысый, тоже вернувшийся к жизни, подпевал:

— Понимаем, работа. Если чего — так в гости заходите. Бутылочка хорошего вина есть. Из Абхазии. Ужином покормим. Дело служивое.

— Нам ещё работать, — заулыбался Шведов добродушно. — Но всё равно спасибо.

Расстались почти друзьями. Мужики, в общем, оказались неплохими, с понятиями. Проблему маленькую сняли. А большая осталась — где Носорог? И стоит ли дальше его выпасать в посёлке Ручейки.

Когда подъезжали к посёлку, позвонил оперативник из штабной группы и объявил:

— Установили. Омаров в девять часов утра улетел в Брюссель.

— Вот тебе и перекрыть аэропорты и вокзалы, — выдал Шведов с чувством. — Всё, разворачиваемся на Москву…

Расставшись с раздосадованной пустым мероприятием «наружкой», оперативники отправились в «Раритеты на Никитской».

Застали процесс примерно в том же состоянии, как и оставили днём. Всё так же Лукашкина вальяжно расхаживала по помещениям, всё так же несчастный парнишка следователь, скрючившись, как дьячок в избе, продолжал барабанить по клавиатуре ноутбука.

— Картина, размер метр двадцать на метр пятьдесят. Изображён сельский пейзаж, — всё так же монотонно диктовал эксперт Министерства культуры.

Казалось, участники обыска попали во временну́ю петлю и будут в ней вращаться до конца времён.

Хотя нет. Некоторый прогресс наличествовал — в ряд по стенкам выстроилась пара десятков упакованных в целлофан картин различных размеров. На старинном диване в стиле ампир сидели ошалелые понятые — водители «Газелей», которые весь день возили по Москве изъятый антиквариат.

Лукашкина опять начала что-то гундеть о посторонних на месте производства следственных действий.

— Это ещё неизвестно, кто сторонний и кто посторонний, — буркнул Шведов. — Пыл уймите, от излишней ретивости цвет лица портится.

Действительно, с цветом лица у Лукашкиной в тот же миг стало совсем неважно — от злости на нём выступил нездоровый румянец.

— Мы поехали, — сказал Шведов. — А вы не забудьте нас включить в списки имеющих доступ к подозреваемым в ИВС. Кстати, Омаров вам привет прислал.

— Что? — посмотрела на него следачиха.

— Из Бельгии. Он уже там.

Лукашкина пожала плечами, на лице не отразилось никаких эмоций по поводу этого заявления. Только сказала:

— Упустили.

Оперативники вышли из магазина, постояли на крыльце. Шведов вытащил сигарету и произнёс:

— Что-то подустал я. Старость не радость… Поехали-ка по домам. Завтра отсыпаемся. Часа в два встречаемся. И едем с Левицкими беседовать.

Из помещения вышел оперативник из ГУБЭПа и спросил с некоторой завистью:

— Отчаливаете?

— Дипломатично удаляемся, — сказал Шведов.

— Везёт. А тут с этой дурой, чувствую, до утра торчать… Кстати, знаете, что мы на хате у Левицких надыбали? Сводки наружного наблюдения. Объект вышел. Объект вошёл. Чем-то похожие на те, которые делает МВД, но несколько в иной стилистике. Какая-то частная сыскная фирмочка работала.

— За кем ходили?

— За потерпевшим.

Платов сразу вспомнил фотографию у киллера, по которой он должен был исполнить Кононенко. Она похожа на те, которые делает «наружка».

— Вот, значит, как, — задумчиво протянул он. — Ну что ж, есть тема для разговора с Левицкими. По поводу мокрухи…


* * *

Лукашкина не обманула — она включила оперативников в список на допуск к обвиняемым, так что теперь они имели удовольствие вплотную пообщаться с задержанными.

Выводной ввёл Левицкую в комнату для допросов с привинченной к полу мебелью. Ирина уже уверенно держала руки за спиной, выглядела неважно — под глазами мешки, бледная и всклокоченная.

— Что вы от меня хотите услышать, господа? — произнесла высокомерно, будто снисходя до неразумных детей. От её пустого, будто безжизненного взгляда Платов даже поёжился.

— Явку с повинной мы хотим, — сказал Шведов. — Лучше подробную. Как вы совершили мошеннические действия. Кто это выдумал. Роли каждого.

— Вы смеётесь? Что за абсурд. Я вообще не понимаю, о чём идёт речь.

— Подделки — больше ничего. Которые вы продали гражданину Кононенко.

— Я? Продала? — искренне удивилась Левицкая. — О чём вы? Я вообще не торгую картинами.

Шведов с интересом посмотрел на неё:

— Вы официально заявляете, что не торгуете антиквариатом?

— Я не торгую антиквариатом. И ничего не продавала Кононенко.

— А для чего вам «Галерея классического искусства» и столько антиквариата? Не для торговли?

— Я их просто выставляла. В картинной галерее выставляются картины. А торгуют ими в магазинах. Я помогаю банкам и коллекционерам. Даю советы по поводу приобретения коллекций.

— Ценные советы, наверное. Весьма щедро оплачиваемые. На две квартиры в Москве насоветовали.

— Это нормальная практика. Консультанты получают очень много. Есть люди, которые не жалеют денег на хороших консультантов.

Шведов даже не нашёлся, что сказать на такую наглость. Он прекрасно знал, что не платят столько денег за искусствоведческие советы.

— Ваша позиция называется глухим отказом, — объявил Платов. — А значит, не стоит ждать никакого снисхождения со стороны следствия и суда.

— Какой суд? — искренне изумилась Левицкая. — Не будет никакого суда. Я не виновата ни в чём… Господа, давайте разойдёмся. Все будут довольны. И ваш заявитель. И вы.

— Кто вас познакомил с Кононенко? — спросил Платов.

— Арт-дилер Хачинский.

— Когда вы познакомились?

— Два года назад.

— Омарова Романа Олеговича знаете?

— Нет.

Платов задавал вопросы быстро, не давая раздумывать над ответами.

— А кто Кононенко заказал?

— Не знаю, — пожала она плечами и уставилась на Платова: — В каком смысле заказал?

— Кто слежку за ним организовал?

— О чём вы?

— У вас при обыске обнаружили отчёты наружного наблюдения. Откуда?

— Не знаю! — Левицкая начала нервничать. — Когда меня выпустят? У меня без присмотра галерея.

— Об этом забудьте, — встрял Шведов. — Вас арестуют.

— Так за сколько вы заказали убийство Кононенко? — невинно поинтересовался Платов.

— Никого я не заказывала! Я не хочу с вами больше разговаривать.

Платов уже с начала допроса понял, что колоть её бесполезно. Есть такой тип людей — если упрутся, нет такого трактора, который сдвинет их.

Когда её увели, Шведов покачал головой:

— Ну и упёртая баба.

— Стена, её тараном не пробить, — отметил Платов. — Давай с Рубеном попробуем.

Вскоре привели Левицкого. Здоровенный, килограммов на сто пятьдесят живого веса, в очках, с наивным детским лицом, он производил странное впечатление — походил на быка-производителя, в душе уже согласившегося, что его судьба — пойти на колбасу.

— Вы хуже палачей из НКВД! — голос у Левицкого был тонкий, в нём чувствовалось праведное возмущение. — Невиновных людей в камеру!

— Картины продавали?

— Ничего я не продавал.

— В молчанку играть будете?

— А что Ирина сказала?

— Пишет признательные показания. Как с Носорогом вошла в сговор и гнала лоху фуфло. Понятно изъясняюсь?

— Вы у неё спросите, как всё было. Как скажет — так и было.

Через некоторое время стало ясно, что и Рубен упёрся не хуже своей жены и ничего полезного не скажет.

— Вы кто по профессии? — спросил Платов.

— Социолог. Был профессором кафедры в Петербурге. Имею научные работы.

— А вам не приходило в голову, что вы, человек в целом безобидный и интеллигентный, сейчас кукуете на нарах из-за Ирины? — Платов внимательно посмотрел на Левицкого. — Она инициатор аферы.

— Вы ничего не понимаете. Она очень хорошая женщина. — Глаза Левицкого затуманились. — Она подарила компьютер моему ребёнку от первого брака. И одежду ему покупала. Она очень тонкий и ранимый человек. У неё нелёгкая судьба. Она вырвалась с периферии. У неё очень сложная личная жизнь.

— Что в ней сложного?

— Ей никогда не везло. Первый муж был горьким пьяницей, и она его бросила. Второй — безумный ревнивец и подлец. Он… Он её бил.

— За сколько Ирина заказала убийство Кононенко?

— Ирина? Убийство? Вы что-то недопонимаете? Она святая женщина.

— Да вы все святые. Только организовали наружное наблюдение за Кононенко. Сыщики его сфоткали. И эту фотографию получил наёмный убийца.

— Ирина никого не могла заказать. Она добрый и нежный цветок, поймите же вы это! — В глазах Левицкого появились слёзы.

Жалость всегда начинала душить Платова в самые неподходящие моменты. И сейчас ему было жалко этого здоровенного и бестолкового балбеса, по своему безволию попавшего на нары.

— Ещё увидимся, — сказал Шведов, нажимая на кнопку вызова выводного.


Часть вторая
Бег по заколдованному кругу

— Чтоб у тебя рог вырос! Чтоб твоя жена негра родила! — Цыганка Махлакова долго перечисляла кары, которых достоин Платов и вся его семья до третьего колена.

Эту цыганскую группу отдел Платова разрабатывал давно. Крашенные в блондинок цыганки ходили по квартирам ветеранов, представляясь то работниками собеса, то журналистами. Забалтывали хозяев и выметали деньги, драгоценности и государственные награды.

Разведчики плотно сопровождали их несколько дней. И засекли, что две цыганки занырнули в квартиру и вскоре вышли очень довольные. Пока они садились в машину, оперативники умудрились обежать полподъезда. И наткнулись на обалдевшую старушку, которая хватилась только что исчезнувших денег и орденов.

— Нашли потерпевших. Можно работать! — крикнул оперативник в рацию.

Машина-такси с шашечками, на которой цыгане притащились аж из Орехово-Зуева, покрутилась меж домов и въехала в московский двор, зажатый пятиэтажками, — видимо, воровки решили продолжить работу.

— Приёмка! — крикнул Платов и вдавил педаль газа.

Его «жигуль» затормозил прямо перед такси, сзади остановилась машина «наружки», отрезая путь назад, — классическая коробочка. Служба наружного наблюдения не имеет права никого задерживать. Но это правило всегда нарушается, потому что постоянно не хватает оперативников, чтобы надёжно блокировать задерживаемых.

Беспокойную шайку запихали в оперативные машины и повезли в отдел района Лианозово. Туда же привезли потерпевшую старушку, которая, негодуя на «подлых воровок», дала исчерпывающие показания и уверенно опознала преступниц. Похищенные ордена, медали и деньги были при личном обыске цыганок извлечены из разных карманов, карманчиков и узелков.

Платов разговаривал со старой воровкой. Ей было под шестьдесят.

— Пора собирать котомку, Лилия Михайловна.

— Оговаривают меня.

— Вас потерпевшая опознала.

— Ой, испугал! Старая манда меня опознала. Ох, какое доказательство… Ну а если и докажете — я женщина пожилая, кто мне что сделает?

— Вот здесь ты ошибаешься, голубушка, — улыбнулся Платов. — Расскажи-ка лучше, как у адмирала Егорова геройскую звезду и ордена тиснула.

— О чём говоришь? Молодой, красивый — и такой фантазёр. Девушки любить не будут.

— Явку с повинной накатаешь, может, не арестуем.

— Шёл бы ты лесом вдоль забора, пёс цепной.

Адреса, места обитания, телефоны воровок — всё было установлено. Следователь выписал неотложные обыски. Оперативники взяли спецназ с Петровки и двинули в Орехово-Зуево. Добрались туда уже затемно. Ворвались в двухэтажный, красного кирпича дом, выбив кувалдой дверь, поскольку открывать хозяева наотрез отказались.

— Почему не открывали? — спросил Платов, нагнувшись над разложенным на полу цыганом, рёбра которого подровняли спецназовские башмаки.

— Думал, бандиты, да, — захрипел цыган.

В доме были ещё два цыгана, один из них явно «вмазанный» дозой героина, и цыганка, замешанная в краже на Фрунзенской.

Ковры, старинная мебель, посуда, керамические вазы, хрусталь, огромный круглый стол, расписанный пасторальными картинками потолок — в зале всё было аляповато и безвкусно, как и положено в цыганском доме.

Под утро в подвале и в саду за домом нашли два тайника. В одном — полкило героина. В другом — ордена адмирала Егорова.

— Признаваться будем? — спросил Платов молодую цыганку. — Ордена с Фрунзенской.

— Эй, горячий какой! Ты плохую траву куришь, вот и глюк ловишь. Попроси — я тебе хорошую достану, чуйскую, — засмеялась ему в лицо цыганка.

— Никто не неволит. Иди в глухой отказ. Десятку получишь. На видеозаписи в подъезде твоя наглая харя хорошо видна.

— Ха! Это не я.

— А кто?

— Двойник. У каждого человека есть двойник. Двойник крал. Я не крала. Я честная. А на тебя сейчас порчу наведу, у меня глаз тяжёлый…

Домой Платов вернулся вымотанным. Но довольным — от хорошо сделанного дела. Завтра — отсыпной день.

Но поспать не дали — рано утром затрезвонил звонок мобилы.

— Привет. Как насчёт встречи в уютном кабачке? — послышался голос Шведова. — Переговорить надо. И Кононенко подтянется. Ему есть что сказать.

— Ладно, — нехотя кивнул Платов.

Последние дни Платова на работе одолела текучка, и, занявшись вплотную цыганами, он немножко отстранился от дела «перелицовщиков». На него свалили легализацию результатов прослушивания телефонных переговоров, а дело это муторное. Его же в первую очередь интересовала причастность фигурантов к организации убийства Кононенко. И то, что при обыске нашли сводки наружного наблюдения, говорило в пользу причастности Ирины Левицкой к организации заказного убийства. Но колоться она не собиралась. И Платов отрабатывал связи, выявленные по детализации переговоров с мобильных телефонов. Но пока ничего ценного не нашёл.

Встретились в ресторане «Дурдинъ» на Большой Полянке, между зданием МВД на Житной и метро «Полянка». Поднявшись на второй этаж, Платов застал меланхолически потягивающего коньяк Шведова.

Платов пожал руку товарищу, присел на диванчик и осведомился:

— Ну чего там?

— Рассказать — не поверишь. Сумасшедший дом. У Носорога, помнишь, галерею обыскивали.

— Камбала, помню, там блистала.

— Когда мы уехали, они до утра там груши пинали. А под конец обнаружили, что в стене в сортире спрятан сейф. Покрутились вокруг него, пооблизывались. Время уже к утру. И Лукашкина приняла волевое решение — сейф не вскрывать и о нём забыть.

— Святые угодники. Какая же феерическая дура!

При обысках первое правило — искать тайники, скрытые сейфы, потому что в них самое интересное. И чтобы развернуться и уйти — это нечто из ряда вон выходящее.

— Через пару часов после их ухода в магазин приехала Леночка — жена Носорога. Забрала из сейфа деньги, драгоценности и какие-то бумаги. И перепрятала их, — вздохнул Шведов.

— Потрясающе.

— И ещё. Мне кажется, Лукашкина начинает нас отодвигать от дела.

— Смысл?

— По-моему, сейчас в Следственном департаменте высчитывают, что им выгоднее — продать дело и угробить его или направить в суд. Ситуация какая-то мутная. И потерпевший наверняка сейчас нас чем-то порадует.

Кононенко появился минут через пятнадцать. Себе заказал обильный обед и красного кабинетного пива на всех. И объявил:

— Я обещал вас информировать обо всех движениях по этому делу. Без утайки и честно. Вот и сообщаю.

Сейчас при посредничестве прокурорских и ваших начальников ведутся переговоры с Левицкими. Может, удастся подтянуть и Носорога.

— О чём?

— О возмещении ущерба. Ну и, понятно, о некоторых компенсациях морального ущерба.

— Ничего себе новости, — присвистнул Шведов. — И какие условия?

— Мошенники отдают деньги мне. Потом расплачиваются с вашими коллегами. Мера пресечения им меняется, дело волокитится, постепенно сходит на нет. В итоге прекращается. Все остаются при своих. Ни у кого ни к кому никаких претензий.

— Хорошие дела! — возмутился Платов. — И вся наша работа насмарку.

— Поверьте, лучше всем будет, если ситуация разрешится таким образом, — успокоительно произнёс Кононенко. — Иначе история затянется надолго. Следователь — женщина, как я понял, далеко не умная и жадная. С доказательствами тоже могут быть проблемы. А я в долгу не останусь. Понимаю, что в какой-то мере виноват перед вами. Поэтому вы всегда можете просить от меня любую помощь в любых делах.

— Вот из-за чего дела по мошенничествам ненавижу, — угрюмо произнёс Платов. — Ночи не спишь, доказательства по крупицам собираешь. А потом идёт возврат, все милуются, держатся дружески за руки. И только опер, идиот идиотом, нервно курит в сторонке, глядя на эту идиллию.

Настроение после этой встречи у Платова было пасмурным. Хотя за свою долгую карьеру он должен был привыкнуть к тому, что уголовные дела, где завязаны большие деньги и большие люди, имеют обыкновение разваливаться самым невероятным образом…


* * *

На рабочем столе Платова запрыгал мобильный телефон. И в трубке заплескался живой журчащий голосок антикварщика и источника оперативной информации Иосика Каца.

— Приехал из Лондона и Вены, — как-то виновато сообщил Кац. — У меня к тебе разговор не телефонный. Давай встретимся где-нибудь в центре. У памятника Пушкина где-нибудь припаркуюсь.

— Хорошо, — кивнул Платов.

Через сорок минут он устроился в огромном джипе «Линкольн». Маленький Кац за рулём этого автомобильного чудовища смотрелся несколько комично.

— Как Лондон?

— Как всегда. Помойка. Одни негры и индусы на улицах. Англичане — голубые. Англичанки — страшные. Цивилизация, называется.

— А Вена?

— Помойка. Одни чурки на улицах. И гансы пиво гектолитрами глушат. Европа — дерьмо. Весь мир — дерьмо. И кругом одни говнюки.

— Что-то ты в печали. Бизнес не заладился?

— Есть проблемы. Но не по твоему ведомству. — Кац побарабанил пальцами по панели управления, потом неожиданно резко осведомился: — Как там Ирина со своим зомбаком?

— Ты Рубена Николаевича имеешь в виду?

— Его.

— Отлично. С ИВС на СИЗО прописку сменили. Жалобы в Генеральную прокуратуру и президенту о произволе правоохранительных органов как на швейной машинке «Зингер» строчат.

— То ли ещё будет. Вон в «Аргументах и фактах», в «МК», на телевидении — уже штук пятьдесят материалов про это дело. В Лондоне в газетах и то пишут. Прославились!

— Писать им больше не о чем, — скривился Платов, которого шумиха вокруг дела «перелицовщиков» начинала утомлять и тревожить.

— Антиквариат вообще любимая тема криминальной хроники. А дел по поддельщикам давно не было — тут уж нездоровый ажиотаж обеспечен. Сенсация… Ты даже не представляешь, что вы натворили! Какое осиное гнездо разворошили.

— И какое?

— Всё тихо было. Олигархи покупали полотна для себя и для друзей. Знаешь, что львиная доля взяток даётся произведениями искусства. И всё тихо, спокойно, все довольны. И тут вы со своими разоблачениями. И тут у уважаемых людей возникают вопросы — а настоящий ли Шишкин за лимон грина у них на стене. Или это Вася Шишкин из соседнего подъезда за десять рублей.

— Стрессовая ситуация.

— Вот именно. И ещё список Сурина… Добились вы того, что множество людей сон потеряли. Сейчас возвраты пойдут на астрономические суммы. Теперь уже на каждое полотно по три независимых экспертных заключения требуют.

— И фуфло не толкнёшь.

— Вот именно! А куда без фуфляков? На всех классиков не хватит. В общем, рынок вы обрушили. Да и Левицкие тоже не лыком шиты. Борьба будет. И в этой борьбе у них много союзников. Мамаша Левицкой, старая прожжённая ведьма, ходит по антикварам в Питере и в Москве и выцыганивает деньги на выкуп из узилища дочурки.

— Первый раз слышу. — Платов удивился от такой наглости. — И дают?

— Дают. Потому что она сопровождает свои просьбы заявлениями — если Ирочка не выйдет в ближайшее время, она про вас, негодяев, всё расскажет. А знает она немало. Набрала несколько десятков тысяч долларов.

— И выводы? — пристально посмотрел на Каца Платов.

— Да лучше было бы развести всю ситуацию. И вернуться на исходные.

— Дело будет расследовано, — хлопнул Платов ладонью по колену. — И направлено в суд.

— Тут ещё один момент. Участники всей этой истории на взводе и готовы на самые безрассудные поступки.

— Какие? Грохнуть потерпевшего? Или всю следственную группу?

— Уже не поможет… В общем, с тобой хотел поговорить один парень. — Кац замялся.

— Чего ещё за парень? Йосик, не ходи кругами.

— Носорог.

— Он что, в России?

— Не смеши мои подмётки. Какая Россия? Он в Словакии… Просто хочет потрещать с тобой по телефону.

Платов прикинул ситуацию и нехотя произнёс:

— Что с тобой поделаешь, Красная Шапочка. Согласен его выслушать.

— Вот и отлично.

Кац залез в кожаную сумку, вытащил оттуда три мобильных телефона, выбрал красненький, нашёл в памяти номер, нажал на соединение. И радостно завопил:

— Ромочка, дружок мой ситный, как ты там на чужбине? Сны о русских берёзах не донимают?.. Я что делаю? С Платовым в машине кукую. Поминаем из фляжки русский антикварный бизнес, погубленный твоими руками. Будешь говорить с товарищем подполковником? Он согласен выслушать твои жалкие оправдания… Передаю трубку.

Платов взял мобильник.

Голос был густой, Носорог приблатнённо растягивал слова — сказывались бурная молодость и широкое общение с контингентом.

— Валерий Николаевич, очень приятно вас слышать. Я не слишком надеюсь на то, что этот разговор мне чем-то поможет. Просто хочу кое-чего прояснить.

— Я весь внимание.

— Я в этой истории вообще потерпевшая сторона. У меня опечатали галерею. Изъяли вещи. Я вынужден скрываться. И всё это почему?

— Потому что торговали поддельными картинами!

— Я не знал, что они поддельные.

— Ой, Роман Олегович, мы же взрослые люди. И нам обоим всё понятно.

— Ну, допустим, знал. Ну и что? Всем было хорошо. Покупатели счастливы, что у них шедевры. Продавцы счастливы, что у них деньги. Картина становится шедевром не когда её написали, а когда появилось искусствоведческое заключение, что это шедевр… Я с самого начала был за то, чтобы с Цеховиком решить вопрос мирно. А Ирка, эта лимита потасканная, закусила удила — мол, никому и ничего. Я готов был отдать свой тридцатник зелени, который за каждую картину получил. Но по сто пятьдесят платить — это выше моих возможностей.

— И что вы предлагаете?

— Как-то погасить ущерб и заглушить дело. Но опять всё упирается в то, что Левицкие отказываются платить. Один я такую сумму не потяну — два миллиона долларов. И ещё компенсация прокурорским и следователям. Они свои потраченные усилия ценят очень дорого.

— И чем могу помочь?

— Даже не знаю. Ну попытайтесь вы на неё со своей стороны надавить — я же знаю, у оперативников есть свои способы сделать жизнь человека на нарах непереносимой. Пресс-хаты там всякие. Я в долгу не останусь.

— Что я могу сказать на это, Роман Олегович. Приезжайте в Москву, приходите ко мне или в следствие. Там эти вопросы все и порешаем.

— И сразу на нары? — Носорог задумался. Судя по его голосу, ему совершенно не улыбалось прятаться от правосудия, пусть даже в комфортабельной Европе. — Вы можете дать гарантию, что меня не арестуют? У меня астма в тяжёлой форме. Я в тюрьме просто умру.

Платова так и подмывало сказать: какие вопросы, братишка. Прилетай сейчас же. Никто тебя не тронет. И прямо в аэропорту торжественный приём с шампанским и наручниками. Но у него была заслуженная репутация опера, который держит своё слово. Поэтому скрепя сердце сказал:

— Не могу я это гарантировать.

— Вот чёрт. Бизнеса нет. Семьи, считай, тоже нет — жена за тридевять земель. Здоровья нет… Вы знаете, что у меня жену на днях ограбили. Подруга у неё в гостях была. Насоветовала Эльке вывезти драгоценности из квартиры — мол, полиция всё изымет. Моя дурочка собрала всё и пошла к машине. А шины проколоты. Вышла на дорогу, тачку ловить. Тут «БМВ» подъехал, быки там. Ударили по лицу. Забрали сумку… Подружка это всё устроила.

— Это когда было? — латиноамериканский сериал из жизни мошенников закручивался всё круче.

— На следующий день после того, как вы мой офис шмонали… Драгоценностей миллиона на полтора долларов.

— Это из сейфа на Малой Никитской?

— Да.

— Заявление писала? Нет? Пускай пишет. И приходит ко мне. Я готов найти этих жуликов.

— Я подумаю, — без особого энтузиазма произнёс Носорог. — Чёрт, надо было с самого начала решать вопрос. Кардинально.

— Кардинально? — заинтересовался Платов. — Завалив Цеховика?

— Валерий Николаевич, как вам такое в голову пришло? Насилие в нашем бизнесе неприемлемо, — твёрдо, но как-то неискренне произнёс Носорог.

На этом разговор закончился.

— Не договорились, — мрачно отметил Кац.

— Не договорились, — кивнул Платов. — Иосиф, а Носорог мог заказать Кононенко?

— Не похож он на душегуба. Но чужая душа потёмки. Он в девяностые годы активно с бандитами общался.

— А Левицкая?

— Эта шалава… Она работала лет десять назад в галерее «Невская находка» в Питере. Так за хозяина на стрелки с братвой ездила. Её даже питерские отморозки отмороженной считали.

— А муж её?

— Этот вообще ничего не может. Она его вылечила от алкоголизма. А вот с Ириной вообще не так просто. Она с братвой общалась ещё в её родном Нижнем Новгороде. У неё брат двоюродный там погиб в бандитских разборках. И она когда из Нижнего Новгорода валила, то был конфликт с мужем. Он вроде бы дал ей в глаз. Она собрала чемоданы и укатила. Он следом поехал. Ну и…

— Что?

— Подними розыскное дело… Муженёк её с того времени пропавшим без вести числится.

На Платова будто дохнуло ледяным смертельным холодом.


* * *

Бронзовая собака, приютившаяся на столе, взирала на посетителей грустными глазами. Стены украшала парочка картин в тяжёлых рамах. Повсюду антикварные безделушки. Все эти трофеи появились в кабинете в следственном комитете после обыска в «Галерее классического искусства» и «Раритете на Никитской», в результате чего кабинет вовсе не приобрёл, как предполагалось, респектабельный вид, а стал походить на лавку старьёвщика.

Платов и Шведов появились там с утра, чтобы обсудить с Лукашкиной, куда рулить по делу. Следачихи не было, был её главный помощник — тридцатилетний следователь Вова из Архангельска, прикомандированный к СД. Фальшиво улыбаясь, он предложил:

— А не хотите ли кофейку?

Оперативники хотели.

Фыркнул кофейный автомат, выдавливая кофе эспрессо — достаточно ароматный и крепкий.

Платов пытался вспомнить, где он видел аппарат с такой же наклейкой на корпусе. И вспомнил — в галерее у Носорога. Выходит, следственная группа знатно поживилась там.

— Давай, Вовчик, говори честно, как на исповеди в парткоме, что тут происходит, — предложил Шведов, отхлебнув кофе.

— Левицкие в глухом отказе. Вообще не признают, что продавали картины. Но объективная сторона доказана на двести процентов. Теперь нужно доказывать субъективную. Что они в момент совершения преступления знали, что картины поддельные, всей душой мечтали обмануть потерпевшего и завладеть его деньгами. Эксперт, выдававшая заключения на Киселёва и Орловского, не колется — говорит, была уверена, что картины подлинные. Сидеть ей не хочется. Поэтому включила дурочку, разводит руками и твердит упрямо — вот такой я хреновый эксперт.

— И что вы с ней делать собираетесь?

— Думали над этим. Можно, конечно, попытаться её под суд отдать. Но мы утонем в искусствоведческих спорах, всё только во вред делу пойдёт. Поэтому решили из неё сделать крепкого свидетеля.

— Ты скажи, что вам нужно, чтобы умысел сросся и дело в суд затолкать? — спросил Шведов.

— Во-первых, найти тот злосчастный этюд Поленова, который Левицкая забрала в багетной мастерской. Там чистое хищение.

Платов вспомнил ту историю, когда Левицкая забрала из багетной мастерской уже проданный Кононенко этюд Поленова «Вид на Кремль».

— Во-вторых, — перечислял следователь, — желательно, чтобы нашёлся человек, с которым Ирина делилась опытом торговли поддельными картинами. И надо найти художника, который подделывал подписи.

— А Носорог?

— А что Носорог? Он в бегах. Его вина доказана на тысячу процентов. Его только в розыск международный объявлять. Сможете его найти за рубежом?

— Сможем…

Через полчаса появилась чем-то вечно озабоченная Лукашкина. Недружелюбно посмотрела на гостей. В качестве приветствия процедила нечто среднее между «здрасте» и «пошли на хрен». Неодобрительно посмотрела на опустевшие чашки — мол, неча на всяких смердов кофе переводить. И сухо осведомилась:

— Что сделали? Факты преступной деятельности, свидетели — что-нибудь нашли?

— Да как-то не особенно, — ответил Шведов.

— Я для сопровождения взяла из Москвы двух оперативников. Понимаю, что вы люди занятые, — с некоторой издёвкой произнесла она.

— Вы даже не представляете насколько, — кивнул Шведов. — Но ничего не помешает нам разбиться в лепёшку и сделать всё возможное, чтобы довести дело до суда. Несмотря ни на что.

Лукашкина насупилась. Стало понятно, что она в курсе ведущихся переговоров об уничтожении уголовного дела.

— Что с Носорогом? — спросил Шведов.

— С Омаровым? А что с ним?.. Вообще, я уверена, что его предупредили о готовящемся задержании. — Лукашкина пронзительным — как ей казалось, убийственным — взором посмотрела на оперативников.

Шведову этот вызывающий взгляд совершенно не понравился. Поэтому он, сдерживая рвущиеся наружу матерные слова, спокойно произнёс:

— Это мы разберёмся, кто слил ему информацию о готовящемся задержании. Кстати, он в Европе. Мы его можем найти. Объявляете его в розыск через Интерпол. И мы его привозим в браслетах.

— Мы работаем над этим, — объявила Лукашкина без каких-либо намёков на энтузиазм.

Когда вышли из здания, Платов сказал:

— А не хило они галерею распотрошили. Мародёры натуральные.

— Не удивлюсь, если половину вещей в протокол не включили, — поддакнул Шведов.

— Что с ПТП делать? Передавать ей?

— Для доказухи там ничего особенного нет. Так, общий трёп. А компра некоторая на следаков и прокурорских имеется. Я бы повременил. И не стал бы все карты открывать. Так у нас на них хоть какие-то методы воздействия имеются…

— А убрать Камбалу никак нельзя от дела?

— Нереально. У СД своя гордость.

— А как тебе понравилось, что она оперов со стороны привела? — покачал головой Платов. — Это как ландскнехтов раньше нанимали.

— Секретиться начинают. Значит, есть что скрывать.

Вернувшись в свой кабинет на Петровку, Платов не застал там никого — все были на мероприятиях. Так что можно было в тишине и одиночестве анализировать детализацию с телефонов Левицких. Жалко, в интересующий период ещё ПТП не проводилось.

Он хотел выяснить, что за частные сыщики вели наблюдение за потерпевшим. Время, когда за Кононенко следили, известно из изъятых сводок скрытого наблюдения. В этот период Левицкие наверняка переговаривались с частными сыщиками, и тут нарисовалось несколько десятков телефонов. Половина из них числилась за какими-то совершенно левыми людьми, часть уже была отключена. Скорее всего, среди них и были телефоны частных сыщиков. У них профессиональная привычка — никогда не регистрировать телефоны на себя. Теперь надо было думать, как установить хозяев телефонов.

Когда Платов колдовал над распечатками, в кабинете появился вечно сияющий, как медная пряжка новобранца, старший опер Серёга Пущин, местный балагур и пересмешник. Увидев своего коллегу в скрюченной позе, воскликнул:

— О чём задумался, детина?

— Да по тому киллеру пытаюсь следы найти. Анализирую телефоны возможных заказчиков. Половина номеров левые. Затрахаешься владельцев устанавливать.

— И что за зверя надеешься выследить?

— Частных сыщиков, которые за потерпевшим ходили.

— Дай посмотреть.

Платов протянул ему листок. Пущин внимательно ознакомился с ним и торжествующе изрёк:

— Ну всё, попался, который кусался. Знаю я этот номер, — Пущин ткнул в один из номеров. — Отлично знаю!


* * *

Иван Руденко двадцать лет отдал службе в угрозыске, из них десять в кражном отделе МУРа. В девяностые, на которые пришлась самая горячая работа, бывало разное. И заточкой ему в бок тыкали, и в перестрелках участвовал.

До мельчайших подробностей Руденко помнил тот проклятый жаркий день на окраине Москвы. Истекающий кровью, умирающий оперативник. Разложенные на земле в ряд трое бандитов, сыплющих проклятиями: «Выйдем — всех положим, сук ментовских». Это был момент истины — позволят ли опера убивать себя и своих боевых товарищей. И он нажал на спусковой крючок. Рядом грохнул пистолет его напарника. Расстрелянных ублюдков засунули в их машину. Прибывшей опергруппе скормили версию, что при попытке задержания бандиты застрелили сотрудника, пытались скрыться на автомашине «Мицубиси Паджеро». Правда, прокурорский следак поинтересовался: если убитые были в машине, то где пулевые пробоины в корпусе. Но тогда шла война с преступностью, прокурорские были в большинстве своём на стороне правого дела и на такие оперские вольности закрывали глаза. Это уже потом основным занятием они избрали защиту преступного элемента за долю малую.

И Руденко чётко помнил ещё одну картинку — это было два года назад.

— Вы понимаете, что совершили должностное преступление и вас надо арестовывать? — долдонил тогда прокурорский. Это был человек иной исторической формации — в костюме от «Версаче», с часами стоимостью двадцать тысяч долларов, жеманный, похожий на голубого.

Муровцы приняли очередную грузинскую воровскую группу. Когда проникали на их блатхату, главарь по имени Гурам пытался отстреливаться, за что был нещадно бит. Обычное дело. Но за вора подписались важные люди.

— Вот заявление, — гундел прокурорский. — Избили. Подбросили сто граммов кокаина и пистолет.

Наконец Руденко не выдержал:

— Ты знаешь, крыса прокурорская, мне ведь до лампады, что со мной будет. Терять мне нечего, у меня даже семьи нет. А ты привык хорошо жить. И деньги ты за наезд на нас схавал. Но учти, на беспредел беспределом отвечают.

Руденко в тот момент готов был выполнить всё, что обещал. Рассчитаться по всем счетам. А дальше — будь что будет.

Зашло тогда всё достаточно далеко. Прокурорские носом землю рыли, отрабатывая воровские деньги. Руденко же видел, что большое начальство подписываться за него не собирается, — мол, твои личные проблемы. Помог ему тогда начальник его отдела, у которого родственник был заместителем генерального прокурора. Ситуацию спустили на тормозах.

После этой истории Руденко написал рапорт на увольнение.

— Я выдохся, — сказал он начальнику отдела. — Нас скоро продадут всех. Оптом.

— Вообще, окоп в бою не оставляют, — нахмурился начальник.

— А если твоё командование подписало капитуляцию? Всё, не могу…

Руденко распрощался с родным ведомством. Ушёл в жуткий запой в своей пустой гулкой однокомнатной квартире в Медведкове. Подошёл к самому краю. Потом очухался. И стал искать, куда приложить свои ещё немалые силы.

Бывшие сослуживцы держали частное сыскное агентство «Щитоносец». Там Руденко и стал работать — сперва простым «топтуном», потом руководителем службы скрытого наблюдения.

Его бесило, что приходится следить за неверными супругами, за бизнесменами по заказу конкурентов. В этом было что-то мерзостное, но это мельтешение приносило основные доходы. Хотя иногда приходилось работать по настоящим преступникам, дорабатывать, что не сделала полиция, и тогда он чувствовал себя вновь опером.

Часто приходилось ходить по проволоке, балансируя на грани закона, подставляя голову. В любой момент могли прийти бывшие коллеги и начать задавать неприятные вопросы. Эта угроза висела как дамоклов меч над любым частным сыщиком.

И вот однажды это произошло. Появился бывший коллега из МУРа. И вопросы у него были неприятные…

Руденко с Платовым встретились в кофейне «Кофе-Хаус» на Мясницкой. Они работали некоторое время вместе в кражном отделе, никогда не были близкими приятелями, но уважали друг друга. И ещё их роднил один факт в биографии. В тот самый жаркий день, когда Руденко расстреливал тех грузинских бандитов, пистолет Платова грохотал рядом.

— Иван, мы не первый год друг друга знаем, — сказал Платов, отпив глоток крепчайшего кофе. — Поэтому не буду ходить вокруг да около.

— Спрашивай. Отвечу, что могу. В пределах разумного, конечно.

— Твоя работа? — Платов вытащил из нагрудного кармана ксерокопию фотографии Кононенко, которая была в кармане у киллера.

Руденко внимательно посмотрел на фотографию и вздохнул:

— Моя… У меня клиент был пару лет назад. Там какие-то подмосковные земли делили. Его реально могли заказать. Мы ситуацию развели. А недавно звонит он мне и говорит, что есть заказ. Проследить за объектом.

— Кто заказчик? Надеюсь, это не коммерческая тайна.

— Коммерческая тайна. Но мы-то знаем, что тайны в этом мире не стоят ничего. Омаров это.

— Рома Носорог.

— Он самый. Но заказ был для его знакомых. Им я передавал всю информацию.

— Что за люди?

— Фамилия какая-то… Ирина её зовут.

— Левицкая?

— Во-во… Носорог условие поставил — чтобы я ему сводки наблюдения втихаря дублировал. У него там тоже какой-то интерес.

— Тебя в курс дела ввели?

— Вроде бы объект прокинул Левицких с недвижимостью. Я видел их заяву в ЦАО. Расклад мне казался чётким — бандиты грабят честных антикваров. Мой гражданский долг это безобразие пресечь.

— И как? Пресёк?

— Отработал несколько дней. — Руденко вытащил пачку «Мальборо», закурил, глубоко затянулся. — Сводки отдавал обоим заказчикам. А потом послал их всех.

— Почему?

— Эта Ирина в визг изошлась, какая она несчастная жертва и как подлый Кощей её ограбил, обесчестил. И чем больше говорила, тем меньше я ей верил. А потом увидел…

— Что?

— Я читал её заявление в ЦАО. А когда ждал её в галерее, то увидел на столе заяву с тем же текстом, но на имя «Господина Кушакова». И резюме «прошу разобраться по существу вопроса в соответствии с действующими понятиями».

— Кушаков. Что-то знакомое.

— Да это один из главных авторитетов нижегородских. Погоняло Куш. — Руденко стряхнул пепел в пустую чашку из-под кофе. — Удовлетворил твоё любопытство?

— Почти.

— А теперь твоя очередь.

— Киллера мы грохнули при задержании. У него фотография, которую ты делал, в кармане была. А было всё это на Северской улице. Ничего адрес не говорит?

— Там Кононенко живёт. Это что же получается, я под киллера клиента готовил… Вот подстава! Чувствовал же.

— Да ладно, не кипежись.

— Вот смотришь ты на меня, Валера, и наверняка прицениваешься — имею ли я к этому отношение или меня как дурачка втёмную использовали.

— Я не прицениваюсь. Я знаю, что ты не при делах. Помнишь девяносто четвёртый, когда мы тех бандосов завалили?

— Такое не забыть.

— Мы ведь тогда навсегда решили, кто на какой стороне стоит.

— Людям свойственно меняться, — горько произнёс Руденко.

— Но это не про тебя, Вань.

— Прав ты… Ну и что делать? Мне что, соучастие катит?

— Да какое, к хренам, соучастие?! Я пытаюсь понять, кто заказчик. Пока получается две кандидатуры.

— Носорог и Левицкие?

— Точно. Ты обоих знаешь. Кто?

— Носорог мог спокойно. Тихий, но своё дело знает. С грузинскими авторитетами якшается. И Левицкая могла, с её нижегородскими связями. Она вовсе не та Русалочка, какой хочет выглядеть. А скорее рыба барракуда.

— Понятно.

— Не знаю, к делу относится или нет. Но где-то года полтора назад Носорог мне звонил. Предлагал несложный заказ. Чтобы потаскал какого-то кренделя пяток деньков. У меня работы было много. Но Носорог ждать не мог. Поэтому, мне кажется, подписал кого-то ещё на эту работу.

— Интересно, кого?

— Я не в курсах. Но могу попытаться узнать.

— Попытайся, Ваня. Очень нужно.

— Сделаю…


* * *

На отдел свалилась комиссия с участием сотрудником ФСБ по проверке режима секретности. Можно быть Героем России, закрыть грудью амбразуру, быть уникальным специалистом, но всё равно, если в сейфе найдут не вписанную в опись бумажку с грифом «секретно», огребёшь выговор и на год лишишься всех премий и надбавок. Так что пришлось целую ночь шить дела, сверять номера секретных документов.

Проверка прошла спокойно. Но Платов ощущал себя заезженной лошадью. Он собрался было двигать в столовку, но тут один из коллег включил телевизор в углу кабинета. И Платов обомлел. По московскому каналу шёл повтор вчерашнего документального фильма «Фальшивки на миллионы».

Когда пошли титры, позвонил взбудораженный Кац и потребовал срочной встречи.

Они встретились в Китай-городе, в ресторане «Экседра». Время бизнес-ланча, народу было полно, стоял галдёж, метались взмыленные официанты.

— Валера, ну ты это видел? — возмущался Кац, ожесточённо перепиливая ножом свиную отбивную. — Ты это видел? Какая фильма, как говорили до революции!

Возбудил его тот самый фильм «Фальшивки на миллионы», посвящённый подделкам предметов живописи. Информационным поводом для фильма явилось «дело антикваров» — так теперь в СМИ называли уголовное дело по Левицким.

— Правильный фильм, — отметил Платов. — Всё по делу.

— Да по делу или не по делу — вопрос спорный. Катастрофа в другом. Бизнес рушится! Рушится бизнес, Валера. Я возмущён, Валера. До глубины души.

Кац брезгливо отодвинул от себя тарелку, подозвал официанта, объявив:

— Забирайте! Это для акульих зубов.

Потом полез в портфель.

— Смотри, Валера! И не говори потом, что не видел!

На стол лёг толстый синий буклет. На нём красными буквами было написано: «Каталог подделок».

— Список Сурина! — объявил трагически Кац.

Действительно, эти картины были на диске, который передал Платову злосчастный эксперт Сурин.

— Как это появилось на свет? — спросил Платов.

— Убедил одного олигарха, что мировая культура в опасности и необходимо незамедлительно открыть глаза мировому сообществу. Олигарх тот и спонсировал этот пасквиль. И время подгадал — прямо перед антикварным салоном на Крымском Валу. Там будут продавать каталоги. Посыл понятен — ничего не покупайте, вас обманывают.

— Нормально, — Платов улыбнулся. В этой карусели было какое-то извращённое очарование.

— Прикинь, Сурин такую бомбу на салоне взорвал. Он же террорист!

— Свои картины узнал? — Платов положил руку на каталог.

Кац не ответил, но, судя по его кислой мине и отсутствию аппетита, кое-что узнал.

— Вот жил бы ты, Йосик, честно, — произнёс Платов и сам удивился тому, что сказал.

— И сдох бы с голоду. Ещё классик вопрошал — что наша жизнь?

— Игра?

— Нет. Кидалово.

Он опрокинул в себя большую рюмку коньяку и застонал:

— Ты не представляешь, как сейчас все ненавидят Левицких. Ох, порвал бы Ирину и её зомбака. Суки.

— А деньги мамаша Ирины продолжает собирать?

— Продолжает. Занесла тридцать тысяч евриков в Госдуму за депутатский запрос. И с прокуратурой торгуется, дочурку выкупает.

— Не выкупит.

— Вот не знаю. — Кац налил ещё рюмку коньяка и ещё горестнее вздохнул: — Валера. За что они нас так? Кому лучше будет, если антикварщики умрут с голода?

— Эх, всем бы так голодать, — хмыкнул Платов…

На работе Платова ждал толстый пакет. В нём были ксерокопии материалов из розыскного дела, заведённого по факту безвестного исчезновения гражданина Гранина Андрея Николаевича, второго мужа Левицкой.

Фотографии, опознавательные карты, переписка. Изучив всё это, он созвонился с розыскником в Нижнем Новгороде, который вёл розыск, и представился:

— Платов, МУР.

— Пучков, отдел реабилитации олигофренов, — усмехнулись на том конце провода.

— Что?

— ОРО, оперативно-розыскной отдел наш родной так величают. Не слышал?

— Слышал… Ты начинал дело по дизайнеру, — сказал Платов. — Почему по убою не возбудились?

— Прокурорские у нас такого блуда не любят. Смотри, Гранин, хороший дизайнер, собирался уезжать из города в поисках высокооплачиваемой работы, о чём неоднократно заявлял знакомым. Поехал к жене в Питер. Отношения у них не ладились. Может, нашёл другую жену и не подаёт весточку. А ты сразу — убийство, сто пятая.

— И что, версию убийства никто полноценно не отрабатывал?

— Ты нас совсем за упырей не держи. Мы тоже с понятиями. Пытались что-то делать. Окружающих опрашивали. Маршрут отслеживали. По мобиле работали. И ничего.

— Отрабатывали версию, что его жена заказала?

— Да. Хотя, положа руку на сердце, это крайне маловероятно. Жена не алкашка и не бизнесвумен какая. Человек искусства.

— Вот только мы эту принцессу в изгнании закрыли.

— За что? — оперативник искренне удивился.

— За кидалово на арт-рынке.

— Чужая душа — потёмки. Левицкие — известная семья. Отец — тренер по классической борьбе. Почётный гражданин города.

— Борец? Значит, всех бандитов знает.

— Ну да. Через папашины связи этого дизайнера ничего не стоило заказать…

Потом Платов созвонился со своим старым знакомым — начальником отдела по ворам в законе ГУ МВД по Нижегородской области. Объяснил ситуацию. Рассказал, что Левицкая написала телегу нижегородскому авторитету Кушу, чтобы тот к потерпевшему «принял меры в соответствии с действующими понятиями».

— Повтори ещё раз, — восхитился начальник отдела. — Во, записал! Я такие каламбуры собираю. Порадовал старика… А по поводу Куша — бригада у него хоть и потрёпанная после разборок и наших атак, но ещё крепкая. И полностью славянская, с Кавказом в контрах, за что их «зверобоями» кличут. Они никакого Аслана Мирзоева даже ботинки чистить не подпустили бы.

— Куш мог найти этого киллера Аслана на стороне.

— Мог, — согласился начальник отдела. — Я пробью ситуацию.

— И может, через Куша Левицкая заказывала не только нашего потерпевшего, но и своего второго мужа. Гранин, дизайнер… Поспрошай своих людей, не закатывали ли эти ребята в асфальт какого-нибудь ботаника. Время уже прошло, информация могла просочиться.

— Ну, ты на многое не рассчитывай. Я не чудотворец. Но попытаюсь…


* * *

Добравшись в Печатники до женского СИЗО № 6, в комнате для допросов Платов попытался аккуратно прощупать позицию Левицкой.

— Ирина Георгиевна, забудем о всяких низких материях — картины, подделки.

Арестованная осведомилась холодно:

— И о чём вы хотите поговорить?

— О материях высоких. О любви.

Левицкая посмотрела на него удивлённо:

— О какой любви? Вы с ума сошли?

— Хочу узнать у вас, Ирина Георгиевна, куда вы своего горячо любимого второго мужа дели?

На миг какой-то потусторонний огонёк зажёгся в её глазах и тут же потух.

— Какое вам дело до моего мужа?

— Хочу понять, кто вам помог от Андрея Гранина избавиться.

— Что за глупость? У нас испортились отношения. Мы официально разошлись. Я уехала. Всё.

— Перед этим он избил вас. Сцены ревности? Вернись, я всё прощу?

— Не говорите то, о чём не знаете.

— Я главное знаю — вы его заказали.

— Проспитесь, — зло выдавила Левицкая. — Или опохмелитесь.

— Я же всё равно докопаюсь до сути.

— Флаг вам в руки.

— И полковой барабан в придачу… «БМВ» отдайте.

— Какой «БМВ»?

— Который сотрудники ЦАО незаконно изъяли у Кононенко. И передали вам.

— Это мой автомобиль. Никому я ничего не отдам!

В очередной раз Платов убедился, что беседовать с ней бесполезно. И отправился в следующий СИЗО — в Бутырку.

Там в комнату для допросов ему привели Рубена Левицкого. Тот выглядел вполне бодро и объявил, что занят в тишине и покое осмыслением сущности и содержания антикварной деятельности, значения её для истории человечества.

— А ваша роль на этом рынке? — спросил Платов.

— Мы с Ириной активные субъекты формирования социокультурного слоя.

— Путём мошенничества.

— Мы никого не обманывали. Это заказ и поклёп. Мы же терпилы, а не воры. Это Кононенко кидальщик. И развёл нас как детей. И вот она, шконка…

— Как лохов, — поправил Платов с усмешкой — уголовный сленг лип к социологу и интеллигенту Левицкому, как репей к брюкам. — Где «БМВ», который вам на ответственное хранение передали?

— Ирина что говорит?

— Ничего.

— Ну и я ничего не знаю.

— Убедительно. Ладно, давайте сменим тему. Вы ведь ещё в Нижнем Новгороде знали Ирину.

— Да, мы с ней знакомы уже семь лет.

— С мужем что у неё было?

— Я же уже рассказывал. Он издевался над ней. И пропал.

— А вам не приходило в голову, что она его грохнула?

— Она? Грохнула? О чём вы?! Она не может. Она добрая.

— И от её доброты вы здесь сидите. Вы для неё — орудие производства. Она вас разотрёт и выбросит… Смешно же. Она деликатесы в японском ресторане лопает, а вы гамбургеры в машине.

— Нет, ну вы не правы. По-разному бывало.

— Ну да. Давно передачку вам приносили? А она жрёт ложками красную икру.

— Вы несправедливы. Она хорошая. Я… Я жизнь за неё готов отдать…

Платов вышел из старинного, с толстенными стенами, с башенкой, здания СИЗО, около которого толпились с передачками или в ожидании свиданий родственники, знакомые, кореша разных цветов кожи и национальностей. С самыми большими сумками стояла толстая негритянка, ожидавшая своей очереди. Удивительное место Бутырка. Когда-то здесь был железный порядок. Потом пошли бунты. А апофеозом стала воровская сходка, которую сидящие и находящиеся в камерах воры устроили на этой территории. Космический бардак и хаос не обошли стороной это заведение.

Платов уселся в машину, припаркованную у кирпичного здания ГСУ Москвы, располагавшегося как раз впритык с СИЗО. Повернул ключ в замке зажигания. И тут зазвонил телефон.

— Газеты читаешь? — спросил Шведов. — Купи «Секретные расследования» за сегодня.

— А что там?

— Почитай. На первой полосе.

Платов остановился у газетного развала рядом с метро «Менделеевская». Купил газету-толстушку на тридцати двух полосах. На первой полосе бил по глазам аршинный заголовок: «Рейдеры на антикварном рынке».

Вернувшись в салон машины, Платов развернул газету.

«Почему сотрудники полиции участвуют в захвате антикварного рынка? Одна трагическая история из жизни искусствоведов».


* * *

Платов щёлкнул два раза мышкой на значке «Закл», и текстовый редактор «Word» вывел на экран документ с заголовком «Заключение № 4».

За последние три недели это было уже четвёртое «Заключение служебной проверки в отношении подполковника полиции В.Н. Платова».

Вслед за статьёй в «Секретных расследованиях» появилось ещё две передовицы в разных газетах. И везде: «Рейдерство на антикварном рынке».

Из этих опусов следовало, что в Москве действует организованная преступная группа под предводительством рецидивиста Кононенко, кличка Цеховик, в неё входят сотрудники следственных органов, прокуратуры, ГУБЭПа и МУРа. По сфальсифицированным обвинениям они бросают в застенки честных арт-дилеров, а потом захватывают их бизнес, галереи, недвижимость. Ну а дальше шла различной слезливой насыщенности печальная история влюблённых в русское искусство кандидата искусствоведения и простого русского социолога, которые не жалели жизни и здоровья, служа искусству, наполняя частные коллекции шедеврами.

Но это была лишь острая подливка. Основное блюдо — это массированный вброс жалоб и обращения, начиная от Администрации Президента и кончая Генеральной прокуратурой, МВД, ФСБ.

«Произвол… Фальсификация доказательств… Незаконные задержания и обыски… Коррупционные связи с преступным миром». Абсурдность обвинений зашкаливала. Но это не мешало назначать служебные проверки и отписываться по каждому пункту.

Пока удавалось отбиваться. Но если Левицкие найдут достаточно денег на взятки, тогда разговор будет гораздо жёстче. Очень трудно бороться против больших денег в государстве, где взятки берут так же легко, как дышат, притом взять мзду может с одинаковой лёгкостью и районный врач, и заместитель генерального прокурора, и вице-президент Академии наук.

Платов по опыту знал, что такими подмётными письмами при определённых условиях можно парализовать работу следственно-оперативной группы и похоронить дело.

Закончив отписываться по жалобе, Платов вышел и отправился в парк «Эрмитаж», где среди праздношатающихся граждан прогуливался Шведов.

— Тоже отписываешься, что ты не рейдер? — с сочувствием поинтересовался Платов.

— Ещё как! Но это не страшно. Ты просто не привык к таким раскладам. Работаешь с безответными разбойниками и убийцами. А я всю жизнь отписываюсь по жалобам акул бизнеса, что я не коррупционер, не маньяк. Там, где большие деньги и хорошие адвокаты, там всегда вонь, как из помойки.

— Смотри, в статьях в прессе нас бьют очень эффектно по кидалову с офисом, на который ЦАО возбуждался. Мол, Ирина потерпевшая, у неё Цеховик всё отнял. И чтобы отбиться, надо искать, кто это кидалово заделал.

— УВД по ЦАО искало, — поморщился Шведов.

— Сам знаешь, что они искали. Нам надо с делом ознакомиться. И прикинуть, что к чему, — предложил Платов, который знал, что дело по тому мошенничеству забрала себе в производство Лукашкина.

Шведов вынул телефон. Созвонился с Лукашкиной. Коротко переговорил с ней. И кивнул:

— В два часа она нас ждёт.

В назначенное время они прибыли в Газетный переулок.

— Только не собачься с ней, — предупредил Шведов, когда они поднимались по ступеням. — У меня нейтралитет сложился.

— Попытаюсь.

Лукашкина встретила оперативников в целом толерантно. Правда, Платова, которого невзлюбила с первого взгляда, старалась не замечать.

Она выложила на стол в углу комнаты два тома дела по мошенничеству с офисом. Со слов потерпевших и свидетелей был составлен фоторобот мошенника в лучших розыскных традициях — по нему можно задержать треть мужского населения Москвы. Зацепок никаких. Ни адреса электронной почты, ни телефоны, которые давал мошенник, ничего не дали. Всё было сделано под один кидок.

Оперативники часа три внимательно изучали материалы, делая выписки. В это время совсем размякшую Камбалу потянуло на откровенность. Она начала жаловаться на трудности жизни и работы в следствии, а потом брякнула:

— Ну даже и не знаю, какие перспективы у дела.

Платов насторожился:

— А что не так с перспективами?

Она поджала губы — мол, чего с быдлом из УГРО объясняться. Но снизошла:

— Умысел не доказывается.

— А вы его доказывали? Это анализом материалов делается. Левицкие покупают картины за 10–20 тысяч долларов, которые стоят сто пятьдесят. То есть должны были осознавать, что это подделки, реальную вещь никто за бесценок не отдаст. Рубен Левицкий контактировал с Центром Грабаря по двум картинам, выправлял заключение. Об умысле свидетельствует и поведение обвиняемых после того, как вскрылись факты подделок, — они стали предпринимать меры по тому, чтобы не возвращать деньги. Пытались вступить в коррупционные связи с сотрудниками ЦАО, чтобы обуздать потерпевшего. Вели наблюдение за Кононенко. Привлекали к разборке бандитов. Мало?

— Всё это косвенные доказательства.

— А что Левицкая вообще отказывается от факта сделки, не признает, что продавала картины, что опровергается доказательствами?

— Тоже косвенные.

— Все мошенничества доказываются на косвенных… Вы что, их собираетесь выпускать?

— Нет, ну что вы, — глаза Камбалы воровато забегали.

Платову этот её блудливый взгляд сразу не понравился.

— Ещё одна проблема, — она перескочила на другую тему. — То, что Левицкие отняли у Кононенко «БМВ». Нужно его искать. И возвращать.

— Пишите запрос о предоставлении информации. И найдём «БМВ» без проблем.

Платов объяснил суть ситуации и продиктовал формулировку документа и данные адресата.

Следачиха без возражений сделала запрос и отдала его операм. Что-то сегодня она покладистая, и это Платова настораживало.

Ознакомившись с материалами, оперативники выбрались на улицу. Погода стояла изумительная. Лёгкий ветер, солнце.

— Как тебе эти её заходы об умысле? — сказал Платов. — Они что, решили дело на тормозах спустить?

— Трудно сказать, — пожал плечами Шведов. — Левицким срок содержания под стражей продлили на два месяца… Что по кидалову с офисом делать?

— В деле ничего особо ценного. Но есть поисково-значимые приметы. У мошенника шрам на руке. И лицо немного подёргивается, правая половина. Тик какой-то редкий.

— Считаешь, этого достаточно?

— Посмотрим.


* * *

Ещё при планировании культпохода на Российский антикварный салон Шведов предложил сгоряча:

— А давай возьмём эксперта и поизымаем на фиг все фуфляки.

— Ты там голые стены и опустевшие витрины оставить хочешь? — усмехнулся Платов. — Представляешь, какие экспертизы нужны, чтобы доказать факт подделок. И для покушения на мошенничество хотя бы потерпевший должен быть. Контрольную закупку устроишь? А тебе арт-дилер скажет, что его жестоко обманули, он знать не знал, что Фаберже поддельный и что Айвазовский не рисовал воздушные шары.

В итоге решили взять в компанию Бардину — пожилую экспертшу из Третьяковки, имевшую отличный глаз, и с ней побродить по салону, сфотографировать явно поддельные предметы, по которым потом могут быть заявления.

Шведов, Платов и Бардина заявились на салон в день открытия. Народу в огромном бетонном белокаменном здании Центрального дома художника на Крымском Валу набилось, как пассажиров в автобусе в час пик. Два этажа были разбиты на небольшие, от пяти до тридцати квадратных метров, закутки, где антикварные магазины и частные дилеры Москвы, Питера, других городов выставляли свои богатства. Местами это походило на лавки старьёвщиков — выставлялись какие-то патефоны, ложки, плошки, поварёшки. Некоторые экспозиции отличались величавостью и обилием позолоты — там были представлены изделия фирмы — поставщика двора Ея Величества Фаберже, картины русских художников, императорские фарфоровые вазы, консольные зеркала с мрамором, каминные часы.

Цены? Как всегда, зашкаливали. Они и так не маленькие, а на антикварных салонах ещё и завышены раза в два. Но зато есть предмет для торговли.

Антикварщики сидят за столиками, что-то обсуждают. Фрукты, коньячок. Это как деревня — все друг друга знают. И Платов знает многих — с ним здороваются, иногда с опаской, иногда заискивающе, иногда презрительно.

— Добрый день, вы опять к нам? — радушно улыбается хозяин салона «Психея», который Платов обыскивал раз пять, ища краденое.

— На этот раз я не с обыском, — приторно улыбается Платов в ответ.

А рядом знакомые оперативники из Главного управления уголовного розыска МВД России и угрозыска Ярославской области описывают полутораметровый лик Христа, похищенный из храма в Ростове Великом и выставленный тут на продажу за двести тысяч евро.

Культпоход вышел познавательным. Эксперт пытливо смотрела на экспозицию, отходила и говорила — та и та картины поддельные. После чего Платов и Шведов фотографировали эти шедевры и, прикидываясь покупателями, торговались, просили показать экспертные заключения.

После фиксации очередной подделки Шведов посетовал на несовершенство мира. Выходило, что по живописи процентов двадцать выставленных работ были явной подделкой, а ещё процентов двадцать вызывали большие сомнения.

— Хороший Айвазовский. С историей, — вцепился в одетого, как богатый коммерсант, Шведова старый еврей, гордо демонстрируя крошечный этюд Айвазовского, от которого на километр пахло новоделом. — И недорого. Всего сто тысяч евро.

— Я обязательно подумаю. — Шведов взял визитку. Если бы антикварщик знал, кому он её даёт, то обязательно замазал бы чернилами в ней фамилию, телефон и название магазина.

Около одного из стендов встретили Кононенко, который затуманенным взором смотрел на пейзаж Левитана за полмиллиона долларов.

— Приглянулся? — спросил Платов.

— Хорошая вещь, — зачарованно произнёс Кононенко.

Платов обернулся к экспертше:

— Как оцениваете?

— Не думаю, что это хорошее вложение капитала, — усмехнулась Бардина.

Кононенко знал Бардину, доверял ей и осознал, что его мечта о Левитане вмиг потускнела. Вздохнув и заявив, что это ещё одна капля в чаше его разочарований, он предложил плюнуть на всё это гламурное кидалово и пойти нормально поужинать. Экспертша отказалась, а оперативники были не против — у них накопилось достаточно вопросов.

Через несколько минут они уже устроились на красных кожаных диванчиках на втором этаже ресторана «Пикадилли» на Октябрьской площади.

Кононенко выудил из потёртого портфеля свежий номер популярной газеты «Факты и аналитика» с объёмным материалом про подделки произведений искусства. Там обсуждалась история Левицких, потом обсасывались различные сплетни из антикварной среды, упоминался каталог подделок. Намекалось, что в коллекциях первых лиц государства обнаружились фальшаки. Вывод из всего следовал несколько странный, но в стиле российской прессы: то ли правильно, то ли неправильно Левицких посадили, науке это неизвестно, но поскольку все полицейские — оборотни, значит, скорее всего, неправильно.

— Сейчас Левицкие бьются, чтобы изменить меру пресечения, — пояснил Кононенко. — Формируют общественное мнение. И мамаша Ирины исправно платит журналистам, сенаторам и прокурорским.

— И как с прокурорскими — сошлись в цене?

— На прекращение дела — не сошлись. А вот на меру пресечения Левицкие могут наскрести. И наступление ведут по всем фронтам. Включая информационный, — хмыкнул Кононенко. — Я вам не рассказывал, как ко мне Сладковская из «Секретных расследований» приходила?

— Это которая статью пасквильную накатала? С её поганого жёлтого листка всё началось.

— Она самая. Эта пламенная дама заявилась ко мне в офис. Объявила, что я потерпевший по делу века. И что она просто мечтает об этом написать. И что её трудозатраты стоят самую малость. Всего семь тысяч долларов.

— А вы?

— А я сглупил. Надо было дать ей эти семь тысяч, чтобы подавилась. А во мне взыграло чувство справедливости. Меня обокрали, пытались посадить, убить. И я ещё этой журнашлюшке должен деньги, чтобы она написала, что я пострадавший. Ответил ей в стиле «Бог подаст». А обиженная женщина сродни фугасу. Обещала устроить мне кузькину мать. И отправилась к матери Левицкой.

— А та нашла семь тысяч?

— Даже с запасом. Потому что Сладковская разродилась аж на три номера гневными, лживыми и тупыми статьями в наш адрес. Судя по всему, Левицкая продолжает платить журналистам, а те продолжают куражиться над нами, — произнёс Кононенко. — Знаете, я не бедный человек. И на доброе дело всегда готов деньги выделить. Но этой продажной своре платить… Вообще, ощущение, что все только и мечтают, как слупить с меня копеечку. Вон следователь Лукашкина недавно вызывает меня и с улыбкой спрашивает: машину хотите получить, которую ЦАО изъяло?

— «БМВ 535i», пятой серии? — уточнил Платов.

— Точно так. И этот подарок она мне готова сделать за какие-то десять тысяч долларов.

— Так напрямую цифру и объявила? — не поверил своим ушам Шведов.

— Сумму озвучила моему адвокату. Мол, бесплатно работать никто не будет. Опера искать будут, а они, алчные мерзавцы, задарма задницу от стула не оторвут.

— Это она про нас? — возмутится Платов.

— А про кого же ещё, — улыбнулся Кононенко. — Она не знает, что мы общаемся. И всё паскудство на вас списывает — я, мол, пушистая, а они сволочи.

— И что вы?

— Я на её руководство вышел. Там всё на отношениях, а не на деньгах. Обещали помочь.

— Лукашкина нас озадачила эту тачку искать.

— Найдёте?

— Найдём, — заверил Платов. — Я знаю, как это сделать. А вы помогите найти жулика, который по офису Ирину кинул.

— Пытался. Никто этого хрена моржового не знает, — вздохнул Кононенко.

— А он нам нужен… Вы в курсе, что Левицкая на вас заяву писала нижегородским бандитам? — спросил Платов.

Кононенко, отхлебнув красного вина, покаянно произнёс:

— Было дело. Левицкая Кушу на меня телегу написала…

— И вы молчали! Она не через этого Куша вас заказала?!

— Нет. Куш бугор правильный. Когда она ему бумагу на меня прислала, тот насчёт меня справки навел. Меня отрекомендовали, что я к братве не отношусь, но по жизни человек с понятиями, с биографией. И людям помогаю, в том числе материально. И от меня отстали.

— Но где-то она, Ирина, этого киллера наняла?

— Этот Аслан Мирзоев с какой-то смоленской бригадой работал. Не очень известной, но агрессивной.

— Чья бригада?

— Какой-то синяк… А вот кто — не знаю. Вроде авторитетный.

— Как бы они не повторили попытку.

— Я стараюсь, чтобы этого не было, — произнёс Кононенко, и в его голосе прозвучал металл.


* * *

— Здравствуйте. Мы из Следственного департамента. Кто хозяин? — В магазин «Старые города» вошла группа молодых людей, крайне целеустремлённых и довольно мрачных.

Выскочил хозяин — прожжённый, суетливый, похожий на гнома, в растянутом синем свитере и растоптанных туфлях.

— Чем могу быть полезен? — Многолетняя практика общения с правоохранительными органами подсказывала ему, что это за люди.

— Следственная группа СД при МВД России, — отчеканил широкоплечий бугай, продемонстрировав удостоверение. — Вот постановление. У вас будет проведён обыск. Будут изъяты все предметы, имеющие значение для дела и исключённые из гражданского оборота.

— Это что за предметы? — «гном» преданно взирал на следователя.

— Наркотики, оружие.

— Ох, боже ж мой. Какое оружие? У меня? У старого еврея? Моё оружие — честное ведение бизнеса. И уплата налогов, — подумав секунду, с неподдельной искренностью добавил он.

— Мы будем просто счастливы, если это так, — саркастически произнёс следователь.

Пригласили понятых. И начался обыск. Сотрудники полиции вытряхнули сейф. Начали складывать в стопку заинтересовавшие их документы.

— А это зачем? — «гном» осторожно показал на стопку бумаг. — Вообще с трудом понимаю, как вы всё-таки здесь оказались.

— С Левицкой имели дело? Не отпирайтесь — это подтверждено документально.

— Не отпираюсь. Ирина сдавала как-то на реализацию пару вещей. У меня таких деловых партнёров сотни.

— И все мошенники?

— Ну, зачем так передёргивать?

— Так, опечатываем, — следователь указал на компьютер, папки с документами, экспертизами.

— Но я же не смогу работать! — возопил «гном».

— Живописные произведения мы тоже изымаем, — следователь широким жестом указал на стены, плотно завешанные картинами. — Несомненно, они вам будут возвращены. Кроме тех, что будут признаны поддельными.

— Да вы что! У меня же комиссионный магазин. Эти вещички люди сдают. Я перед ними ответственен.

— Мы работаем в рамках закона…

— Ну, рамки-то это не догма, — «гном» ласково взял следователя под локоток и повлёк в свой кабинет.

— Тридцать, — негромко шепнул следователь, когда они остались одни.

— Чего? — скривился как от зубной боли хозяин магазина.

— Вечнозелёных.

Еврей схватился за сердце. И со словами «мне надо посоветоваться» вышел из кабинета на крыльцо. Позвонил своей крыше — одному из руководителей УВД по ЦАО и заверещал, будто ему поджаривали пятки:

— Чего делать? Наехали. Тридцатник просят!

— Постановление об обыске есть? — осведомился собеседник.

— Да. Они из СД. Я проверял… Боже мой, СД, СС, гестапо! Холокост какой-то!

— Контора серьёзная, я тебя не отобью. Даже если в ФСБ пожаловаться, то к тебе через месяц снова придут. А у тебя что, бизнес прозрачный?.. Плати, Гоша. Не обеднеешь. Иначе дороже встанет.

Понурый хозяин магазина полез в тайник в кабинете. И вскоре положил перед следователем конверт.

Ощупав конверт, следователь решил, что это единственная вещь, которую стоит изымать в этом магазине.

С добычей следователь и прикомандированные из УБЭП Москвы опера двинули дальше по адресам. Операция «Старьёвщик» была запланирована широкомасштабная. Этих самых постановлений у следователя была целая папка.

В магазине «Бремя веков» на Тверской они с ходу срубили двадцатник — тамошний директор воспринял это как должное. Постановление СД многого стоило.

На Арбате вышел облом. Хозяин встретил следственную группу радушно. Пообещал сделать для родных правоохранительных органов всё, что в его силах. Но через час заявились вежливые молодые люди со служебными удостоверениями ФСБ России и намекнули, что ничего здесь не обломится. Ну что ж, облом и облом. Адресов ещё немало…

За три дня общак следственно-оперативной группы пополнился на двести пятьдесят тысяч долларов.

Платов и Шведов были чужими на этом празднике жизни. Пока прихвостни Лукашкиной разводили антикварщиков на деньги, два опера неприкаянно бродили по территории бывшего электромеханического завода, тщетно пытаясь найти офис фирмы «Компас-А».

Наконец им это удалось. Их встретил пожилой, плотный, усатый, похожий на запорожского казака заместитель директора по безопасности.

— Ба, знакомые всё лица! — всплеснул руками Платов.

— Валера, какими судьбами? — широко улыбнулся бывший начальник розыска одного из окружных УВД, а до этого опер в автомобильном отделе Московского розыска.

— Прибило попутным ветром, — хмыкнул Платов и протянул постановление следователя.

— Пошли. — Безопасник проводил посетителей в просторный кабинет исполнительного директора компании — приветливого парня лет тридцати.

Безопасник сказал:

— Бумаги все в порядке. Мы должны содействовать.

— Сейчас я попрошу выяснить. — Исполнительный директор нажал на кнопку селекторной связи и попросил секретаршу: — Из регистрационного отдела кого-нибудь пришлите.

Сперва появилась секретарша с кофе и чаем. А потом возник молодой человек, на вид студент студентом, из ботаников.

— Посмотри, машина под номером А436МН177, «БМВ», пятёрка, договор заключали, скорее всего, Левицкие.

«Студент» всё записал и удалился.

Эта организация специализировалась на установлении спутниковых систем на дорогие автомашины. В случае угона по сигналу со спутника могли заблокировать агрегаты машины; кроме того, можно было считать её местоположение со спутника.

— И что, не крадут оснащённые машины? — задал Платов каверзный вопрос.

— Красть крадут, — признал исполнительный директор. — Где-то шестьдесят процентов краденого транспорта удаётся ещё в процессе угона блокировать. Совместно с ГАИ проводим учения. И задерживаем.

— А остальные?

— Уходят с концами. Воры чудеса смекалки и технической подготовки порой проявляют. Но таких мало.

Через десять минут появился «студент» с ксерокопиями документов и поведал:

— Была такая машина. Номера и имена клиента совпадают. Сейчас её обслуживаем.

— Ну что ж, — подытожил исполнительный директор. — Тогда мы вам поможем. — Раз в два дня система автоматически сбрасывает информацию по своему местоположению. Лишь бы источник питания не сел.

— С какой точностью?

— Ну, метров до двухсот. — Директор сказал «студенту», стоящему в дверях по стойке «смирно»: — Посмотрите, где этот «БМВ».

Через несколько минут «студент» появился вновь и объявил:

— Вчера был сигнал. Источник около Подольска. Адрес… — «Студент» зачитал с бумажки адрес, около которого была машина.

— Спасибо, — кивнул Шведов. — Завтра мы планируем мероприятия по изъятию машины. Если вопросы возникнут, поможете нам точнее её локализовать?

— Поможем. Мои телефоны, — «безопасник» протянул визитную карточку. — Ну и вообще заходите. Приятно всегда с коллегами пообщаться.


* * *

Точку рандеву определили у станции метро «Выхино», рядом со стоянкой подмосковных автобусов. Шведов был на своей шикарной «Ауди», Платов и следователь Саша прибыли на своих двоих.

— Уф, замордовались мы, — сообщил следователь Саша, усаживаясь в машину. — Обысков за три дня штук пятнадцать вымутили. Антикварные магазины чистили.

— Чего вас туда занесло? — с подозрением спросил Шведов.

— Вещдоки искали. Партнёров Левицких обыскивали.

— И что же вы там изъяли? — не отставал Шведов, прекрасно знавший, зачем проводятся такие масштабные обыски.

— Документы. — Следак заёрзал на сиденье.

— Молодцы, — улыбнулся Шведов. — Хоть не продешевили?

— Да ладно нагнетать-то. — Следователь уже явно желал побыстрее соскочить с затронутой по недомыслию темы. — Поехали, чего стоим!

Через час «Ауди» припарковалась на небольшой замусоренной бетонной стоянке около рядов гаражей, прямо рядом с двумя брошенными «Газелями» с выдавленными стёклами и лопнувшими шинами.

Выйдя из машины, Шведов окинул окрестности соколиным взором.

— Ну и где тут что искать?

— Двести метров. — Платов вытащил из кармана распечатанную схему местности, которую им дали в «Компасе-А», разложил её на капоте. — Вот здесь мы, — отметил гелиевой ручкой местоположение. — Вон где-то там, на севере, должна быть машина.

«Где-то там, на севере» шли рядами гаражи и серые, все в каких-то потёках, пятиэтажки, дальше простирался забор, огораживающий промышленную зону.

Оптимизма картина не внушала. Особенно беспокоили ряды гаражей. Если машина спрятана в одном из боксов, придётся повозиться, прежде чем найдёшь её. Вскрывать все гаражи подряд не станешь.

— Ну, пошли, — махнул рукой Платов.

И вся группа бодрым шагом направилась к гаражному кооперативу. Гаражей там было штук пятьдесят. В просторной будке около ворот скучал унылый охранник.

— Полиция, — заходя в будку, предъявил удостоверение Платов, а потом объяснил, что они ищут. — Есть список машин в гаражах?

— Как не быть, — лениво протянул охранник, полез в амбарную книгу, лежащую перед ним на письменном столе, и стал искать машину с номером, который ему назвали. — Нет тут такой.

— Сто процентов?

— На, сам читай. Тут все машины, которые в гаражи въезжают-выезжают.

Платов пролистнул амбарную книгу. Нужной машины не обнаружил.

— Плохо, — кивнул он. — А где ещё может быть? Много вокруг стоянок, гаражей?

— Да тут только и есть, что стоянки да гаражи, — буркнул охранник. — Место такое.

— Небось тачки левые на запчасти разбирают, — сказал Платов.

— Наверное, не без этого. Но мне по барабану.

Полицейские отправились дальше, дошли до жилмассива. Там улицы извивались, рассекались переулками, выводили на новые гаражи.

— Хрен мы тут чего найдём. Давай по-другому поступим. — Шведов вытащил мобильный телефон и прозвонил «безопаснику» «Компас-А». — Можешь чем помочь? Никак мы тут эту машину не найдём.

— Попробуем, — сказал «безопасник». — Сейчас с пульта звуковой сигнал активируем. Сирена завоет, как у противоугонок.

Через минуту действительно где-то справа взвыла сирена — низкий, вибрирующий звук. Вскоре полицейские добрались до бетонного забора.

— Кажись, здесь, — отметил Шведов.

За забором раскинулся «Автокомбинат № 5», как гласила вывеска на контрольно-пропускном пункте. На территории располагались боксы, навесы, шныряли мусороуборочные машины, экскаваторы, техника непонятного назначения.

— Смотри, куда жулики тачку загнали, — с уважением произнёс Платов.

Подойдя к шлагбауму, он махнул удостоверением и потребовал у охранника:

— Зови старшего охраны.

Старший в чёрной форме с эмблемой охранного агентства «Тигр» появился через минуту.

— Где тут «темно-синий» «БМВ»? — спросил Платов.

— «БМВ»? — очумело спросил старший. — Если трактор — так это к нам. А «БМВ»…

— Ладно, сами посмотрим. — Платов шагнул за шлагбаум.

Отчаянный визг сирены всё приближался, но его источника пока ещё не было видно, он был где-то в глубине боксов и ангаров. У Платова азартно кипела кровь в жилах — вот сейчас за тем боксом увидят заливающийся трелью синй «БМВ 535i».

Вот и нужный поворот.

— Ёрш твою медь! — только и выдал Платов.

Перед ними медленно по кругу катался источник отчаянного звука — это был какой-то оранжевый гибрид самоката, бульдозера и совковой лопаты, на его крыше переливалась оранжевая мигалка.

— Это чего? — изумился Шведов.

— Это значит, надо поторапливаться, — сказал Платов. — У «БМВ» сейчас аккумулятор сядет.

Они быстрым шагом направились на выход.

— Ну что, нашли ваш «Роллс-Ройс»? — глумливо осведомился старший охранник, и Платов лишь досадливо махнул рукой.

Выйдя за КПП, полицейские остановились.

— Вроде там воет, — следователь махнул рукой направо.

— Слух у тебя тонкий, — хмыкнул Шведов. — Пошли.

Бегом ринулись в направлении приглушённого звука сирены, который с каждым шагом крепчал. За поворотом был ещё один забор с колючей проволокой, за которым скрывалась автомобильная стоянка.

Прошли мимо очередного охранника, отмахавшись удостоверением. Под длинными навесами стояло несколько рядов машин, вполне себе приличных и с виду и по цене — джипы, «Форды», «БМВ». Но королём тут был, конечно, роскошный, похожий на опасного хищника своим кошачьим силуэтом, темно-синий «БМВ», жалобно подвывавший и грустно перемигивающийся фарами, чем-то напоминавший оставленного около магазина на поводке одинокого пса.

— Вот ты где, — удовлетворённо отметил Шведов, выуживая из кармана дополнительный комплект ключей, которые получил у Кононенко.

Началась стандартная процедура. Понятые. Предъявление постановления хозяину стоянки. Составление протокола.

Мероприятия подходили к концу, когда на автостоянку зарулили ярко-жёлтая «Тойота Камри» с тонированными стёклами и фиолетово-серый «Мицубиси Галант». Они перекрыли «БМВ» выезд.

Обалдевший от такой наглости Платов потянулся было к подмышечной кобуре, ожидая, что из тонированной машины сейчас полезут толпой братки с битами и помповыми ружьями.

Дверца «Тойоты» открылась. Платов коснулся рукоятки ПМ.

Из машины выскочила хорошо одетая, длинноногая, лет двадцати пяти разъярённая фурия и накинулась на следователя:

— Это что за беспредел?! Это наша машина.

— Чья это ваша? — приблизился к фурии Шведов.

— Это моя машина!

— Так, получается, вы её украли? Она ворованная.

— Да пошёл ты! Это моя машина!

Из второй, «Мицубиси», вышел молодой человек, атлетически сложённый, но какой-то растерянный. Ему хотелось выглядеть перед своей дамой джентльменом, готовым до последней капли крови защищать её честь и достоинство. С другой стороны, он видел, что творится что-то экстраординарное.

Платов подошёл к парню, крепко взял под локоть:

— Слышь, доблестный рыцарь Айвенго. Полиция. Если сейчас же не уберёшь свою жестянку, заработаешь уголовную статью.

— Да ладно пуржить, — выпятил нижнюю губу «рыцарь».

— Тебе две минуты. После чего я тебя уложу мордой в асфальт, а машину снесу бульдозером. Будешь сопротивляться, прострелю ноги.

Пацан побледнел. Он оказался сообразительным и счёл за лучшее не быковать. Взревел мотор, и прекрасная дама осталась в одиночестве, но прыти ей это не поубавило. Прошипев вслед своему ухажёру «предатель», она решила биться до конца. Орала всё так же истошно, то и дело звучало: «менты поганые», «на хер вас», «полицаи».

— Сейчас докричишься. На пятнадцать суток заедешь! — яростно рыкнул Платов.

— Я… Я… — на миг фурия сбилась, но тут же вытащила из сумочки гламурный розовый, весь в блёстках, телефон и начала набирать номер.

Воспользовавшись заминкой, Шведов отвёл Платова в сторону и сообщил:

— Как я понял, это дочка Лузина, адвоката Левицких. Слушок прошёл, что ему за работу эту машину обещали. И отдали с ключами и документами. Только не оформили.

— Этот «БМВ» как неразменный пятак. Ирина его всем обещает. И Лузину этому. И нижегородской братве.

Тем временем адвокатова дочурка дозвонилась наконец до отца.

— Папа, я на стоянке! Они нашу машину забирают… С какого-то Следственного департамента… Такое хамьё!.. Постановление? Да. Показали. Что? Да… Но… Но как же… А машина? Папа-а-а!

Прислушивавшийся к разговору Платов услышал что-то краем уха — то ли «уматывай оттуда», то ли то же самое, но гораздо грубее.

Девчонка выпрямилась, гордо вздёрнула носик.

— Вам это так не пройдёт, — и направилась к своей «Тойоте».

Села в машину и исчезла, как утренний туман…


Часть третья
Бюро добрых правоохранительных услуг

Платов стоял у двери и прислушивался. В квартире теплилась какая-то жизнь, слышались разговоры, работал телевизор. Гиви там жил со своей девахой.

Как войти в квартиру и не дать уничтожить вещдоки? Гиви по своей воле не откроет. Есть одна мысль…

На улице отчаянно заверещала противоугонка. И оттуда же донёсся забористый мат. Всё шло по плану. Оперативный «жигуль» ткнулся легонько в бок только что купленного Гиви «Хёндай Аванте», с которого хозяин сдувал пылинки, и оперативник начал на весь двор возмущаться в стиле «понаставили тут машин, хрен проедешь».

— Ай, педерасты! — донёсся из-за двери блатхаты рёв раненого зверя.

Замки щёлкнули. Возмущённый Гиви с телескопической дубинкой ступил за порог. Но дальше его гордый полёт был остановлен. Платов развернул его, втолкнул в квартиру, одновременно выбивая дубинку. Приплющил его морду о стену с криком:

— Полиция! Замер! Убью, гнида!

Двое оперативников ворвались и сквозняком прошуршали по квартире. Воровская подстилка — мелкая, закутанная в халат девчонка лет двадцати — испуганно завизжала. Её кинули на диван, чтобы не отсвечивала, велев заткнуться.

Щёлкнули наручники. Гиви усадили на табуретку на кухне. Платов прошёл по квартире и остался доволен увиденным. Вещдоки были на месте — ноутбук и дорогая видеокамера с предпоследней кражи.

— Признаваться будем? — Платов взял стул и уселся напротив задержанного.

— В чём? — Гиви трясся как осиновый лист.

— В квартирных кражах.

Воришка был совершенно деморализован. Он запричитал, что не хочет сидеть и вообще он молодой и красивый, тюрьма ему противопоказана. В результате он сначала поплыл, потом раскололся конкретно, в итоге пообещал сдать главаря группы — Зураба Зугдидского.

— Я кто? Мелочь! А он волк. Настоящий профессионал.

В результате, закончив обыск, оперативники усадили Гиви в машину и отправились по адресу, где отлёживается Зураб. Этого типа оперативники хорошо знали — он разыскивался за совершение ряда краж.

Гиви не уставал причитать, как ему не хочется сидеть.

— На проспекте Вернадского вы на хате депутата двести тысяч евро взяли, — прервал его стоны Платов, сидевший рядом с ним на заднем сиденье оперативного «Форда».

— Да. Двести двадцать, — важно кивнул Гиви.

— А куда ювелирку дели?

— Какую ювелирку?

— Там ещё ювелирка была. На триста тысяч евро.

— Триста тысяч?! Скрысили, падлы! — Гиви аж подпрыгнул. Сам он служил шофёром, стоял на стрёме, поэтому был не в курсе, что именно брали на квартире депутата.

На адресе проживала старшая сестра Зураба. Тут подъехал оперативник с вынесенным следователем постановлением о неотложном обыске.

Платов с оперативником поднялся на восьмой этаж. Они натолкнулись на дверь, перекрывавшую коридорчик на лестничной площадке. Пока судили-рядили, как туда проникнуть, остановился лифт. Из него вышла высокая, лет пятидесяти, женщина. Платов сразу узнал её по описаниям — сестра Зураба.

Она подошла к двери предбанника. Платов хотел сразу рвануть к ней, но потом решил зайти за ней в коридорчик. Она мазнула по ним острым взором, резко рванула на себя дверь, юркнула за неё и захлопнула перед носом оперативника. Хитрая змея поняла всё и теперь забаррикадировалась в квартире. Значит, скорее всего, Зураб там.

Шифроваться уже не имело смысла. Поэтому, проникнув в коридор, оперативники начали названивать в квартиру.

— Откройте, полиция. У нас постановление об обыске. Мы взломаем дверь, — барабаня по металлу двери ногой, прокричал Платов.

Ноль эффекта.

Платов прозвонил в МЧС. Вскоре приехали добры молодцы в синей форме — двое из ларца, одинаковы с лица. При них были ящики с оборудованием — устрашающего вида пилы, клещи. С каким-то злобным азартом и садистским удовлетворением они начали кромсать дверь.

Дверь Зураб делал для себя, чтобы ни один конкурент не вскрыл. Держалась она долго, но всё-таки рухнула под молодецким напором.

На кухне съёжилась ошарашенная и перепуганная сестра Зураба. Но самого воровского пахана здесь не было.

— Почему не открывали? Не верили, что полиция?

— Верила.

— Так почему?!

— Я боялась.

В итоге вся бригада, кроме Зураба, прописалась в Бутырке. Ей вменили восемь эпизодов квартирных краж…

Через неделю у Платова подошла новая реализация. Приняли бригаду разбойников из Тверской области. Они распотрошили инкассаторский фургон, перекрыв ему дорогу асфальтоукладчиком. Все преступники оказались людьми мирных профессий — дорожные рабочие и бульдозеристы. Ни одного ранее судимого. Умудрились разработать, как им казалось, идеальный план преступления с использованием знакомого инструмента — дорожно-строительной техники.

Потом было затишье на месяц. Иссякло жаркое, как в Африке, лето. Подошла осень, и прохлада воспринималась как избавление от адских мук.

В середине сентября оперативникам улыбнулась удача. По наводке в Митине приняли Зураба.

Профессиональный вор успел сколотить новую бригаду. И взяли его с братвой на пороге очередной обворованной квартиры, из которой вытаскивал сумки с дублёнками, иконами и столовым серебром.

— Ну что, на зону? — спросил Платов в кабинете местного отдела.

— Тюрьма уже знакома, — усмехнулся Зураб.

Платов пролистал записную книжку, изъятую у вора. И вдруг наткнулся на знакомый номер — того самого киллера, который покушался на Цеховика и был убит!

— Чей это номер?

— Не помню, — бегло кинув взгляд, произнёс Зураб. — Что-то с памятью моей стало.

— А если по почкам пройтись — улучшится?

— Превышение власти, товарищ подполковник.

— Я тебе напомню. Это номер Аслана Мирзоева. Твой близкий?

— Не помню такого.

— В курсе, что он по заказным мокрухам умелец? Значит, имеешь отношение к киллерской бригаде.

Насколько Платов знал Зураба, с такими отморозками тот никогда бы не связался. Но попугать его стоило.

— Чего гонишь? — возмутился Зураб. — Ты же знаешь, у меня другая масть!

— Масти ныне меняют как перчатки. Так что отдам я тебя убойному отделу на перевоспитание. Им несколько висяков скинуть надо.

Зураб побледнел. Он знал, как работают убойщики с подозреваемыми. Поэтому, помолчав немного, выдал:

— Аслан недолго у меня водителем отработал. Обычно Северный Кавказ не берём, у них понтов много. Но он в доверие втёрся. Потом подался прочь, спутался с каким-то авторитетным дядей. Кажется, Бобон погоняло. Или Бубон. Не из Москвы.

— Ладно. Живи… Скажи только как на духу, сколько ты, как честный человек, на себя ещё краж возьмёшь?

— Все, что докажете, — мои. Нет доказухи и вещдоков — нет признанки…

Бобонов и Бубонов, по данным главного информцентра МВД, было как собак нерезаных. Платов разбросал запросы по регионам.

От дела Левицких он немножко отошёл в сторону. Расследование вошло в стадию, когда выполняются стандартные мероприятия — допросы, осмотры, экспертизы. Этот процесс тягостный, требует усидчивости и дотошности от следователя.

Лукашкина вроде взялась за ум. Исправно продлевала срок следствия и содержания под стражей. И собиралась в командировку в Бельгию и Лондон для проведения следственных действий на аукционах…

В конце октября пошёл первый снег. В этот знаменательный день около супермаркета в Алтуфьеве Платов и оперативники приняли на факте троих разбойников.

Эта организованная преступная группа специализировалась на том, что захватывала выходящих из магазина женщин в заложники. Потерпевших заталкивали в их же собственные авто, а потом выбрасывали за Кольцевой дорогой без денег и документов.

После достаточно грубого задержания бандиты были возмущены бесчувственным к себе отношением. Главарь, весь татуированный, с классической внешностью питекантропа, размазывая кровавые сопли, гундел:

— Ещё жалуются, шмары! Мы могли их кончить, и заяв бы не было! А мы по-человечески. По понятиям…

«По-человечески» они отметелили шесть женщин и спустили на запчасти пять дорогих машин.

— Последнее, что ли, брали? — возмущался главарь. — Биксы эти напудренные — да они сами первые шлюхи и воровки. На честно заработанные лавандосы такие тачилы не купишь.

Разделались с бандитами к утру. Платов собирался ехать домой, но тут позвонил Шведов и попросил о встрече.

— Это становится доброй традицией, — хмыкнул Платов. — Ты звонишь, когда я после реализации, бессонных ночей. И объявляешь мне, что отдых отменяется.

— Левицких завтра выпускают!..


* * *

Они встретились в достаточно претенциозном китайском ресторане «Храм дракона» на Ленинском проспекте с косящими под китайцев среднеазиатскими официантами в национальной одежде.

— Никогда столько по кабакам не ходил до той поры, как в это дело влез, — усмехнулся Платов. — Ну, рассказывай, что у нас плохого.

— Я тут тоже отошёл немного от темы. А вчера в Следственном департаменте побывал. Разведопрос провёл. Камбала по делу почти ничего не сделала. Ни международные мероприятия. Ни экспертизы.

— А Носорог? Меры по его розыску приняли?

— Да ты что? Какие такие меры? Они его даже в международный розыск не объявили. Камбала мне заявила, что не знает, как это делается.

— Что?! Следователь МВД России не знает?

— Похоже, ей любознательность отбили. За Носорога кто-то из больших людей подписался — чтобы его не слишком искали. Да ещё однажды к Лукашкиной заглянула на огонёк Элла.

— Жена Носорога?

— Она, родимая. Пришла вся такая скромная, плачет, что мужа вовлекли в аферу, а он ни в чём не виноват. И в конце преподнесла следачихе в подарок тоновый крем. После этого вопрос с международным розыском был снят.

— За флакон крема?

— В коробочке двадцать тысяч баксов было. Лукашкина схавала и не поморщилась.

— Ты откуда знаешь?

— Она поведала одним знакомым, а те другим. Ну, знаешь, как бывает.

— Феерично! А сейчас что за шухер?

— Лукашкина посоветовалась с начальством, и они решили, что не доказана осведомлённость Левицкой о том, что она торгует подделками. И в суд дело не направишь.

— А они пытались это установить?

— Да им до фонаря всё. В Следственном департаменте какое-то сонное царство. На следственно-оперативную группу из пяти человек одно дело, по которому несколько месяцев не делается ничего.

— Вот чёрт. Неужели сгорит дело?

— Как спичка.

— Это несправедливо. Левицкая профессиональная мошенница. И я уверен, что Кононенко она киллеру заказала.

— Доказательства? Нет? Тогда чего хорохориться, Валера.

— Когда выпускают?

— Как только, так сразу. — Шведов посмотрел на часы. — Чего-то Кононенко запаздывает.

Потерпевший появился через пять минут. В строгом смокинге с бабочкой он чувствовал себя как рыцарь в броне — вроде и красиво, но везде давит, и не вздохнёшь полной грудью, не раззудишь плечо.

— Благотворительный концерт в мэрии будет, я от вас сразу туда, — пояснил Кононенко.

— Благотворительность — дело богоугодное, — хмыкнул Шведов.

— Нет лучше способа украсть деньги, чем затеять благотворительность. Но приходится платить, иначе нельзя.

Кононенко заказал себе китайский десерт с непроизносимым названием и гранатовый сок.

— Последняя информация, — произнёс он. — Занесла Левицкая-старшая через московских арт-дилеров в Генеральную прокуратуру три сотни тысяч долларов.

— За прекращение дела? — удивился Шведов.

— Ну что вы, кто прекратит дело за такие смешные деньги? За меру пресечения. А дальше начнётся торг в разрезе окончательного решения вопроса.

— А кто цифру в Генералке всосал? — поинтересовался Шведов.

— Есть там один прохвост. Большая шишка. Генерал Борис Руфимов.

— Известная личность, — кивнул Шведов. — Несколько раз впрягался за крупных воров.

— У нас есть возможность эту ситуацию перебить? — спросил Платов.

— Будем бороться, — твёрдо произнёс Кононенко. — Знаете, друзья мои, с каждым месяцем мне эта история обходится всё дороже. Я забросил бизнес. Хожу по прокурорам, судьям. На допросы. Делаю за свой счёт экспертизы. Доказываю, что я не верблюд. И пути назад мне нет. Если сейчас прекращается дело, то получается — эти жулики правы. И это я кинул Левицких, а не они меня… У меня репутация. Все знают, что со мной можно иметь дело. И тут грязная история, в которой то ли меня обокрали, то ли я обокрал.

— Ну и как будем отбиваться?

— Я договорился встретиться с Руфимовым… Ну, вращаюсь я в кругах, — улыбнулся Кононенко. — Дачи, фуршеты, пьянки. Деньги тянутся к власти. Есть возможность встретиться с ним.

— Думаете, сможете отыграть назад ситуацию?

— Посмотрим. Я включил все рычаги. А что будет… — Кононенко повёл рукой неопределённо, будто отмахиваясь от невидимого эфирного существа…


* * *

Утром на работу Платову позвонил Иван Руденко — бывший коллега, а ныне частный сыщик, и объявил, что надо встретиться, есть информация по Левицким.

Встретились они в торговом центре на «Белорусской», пристроились в «Шоколаднице».

— Помнишь, я тебе говорил, что Носорог заказывал скрытое наблюдение, но я заказ не взял, и он поручил его другим, — произнёс Руденко. — Не представляешь, чего мне это стоило. Но я нашёл ребят, которые по тому заказу работали.

— Кто объект?

— Странный человек, явно высокохудожественного неопрятного вида, с бородой. Таскался везде с папками, мольбертами. Похоже, художник.

— И что они там вымутили?

— Проверили связи. Какие-то там галереи и прочее. Но все эти материалы передали Носорогу.

— А данные на человека?

— Записывай. Гурский Леонтий Нестерович.

Платов записал данные в толстый ежедневник и сказал:

— Ну что, спасибо, Вань. С меня причитается.

— Причитается. Сделай так, чтобы меня в это дело под протокол не тащили.

— Обещаю, что ты не пострадаешь…

Распрощавшись с Руденко, Платов позвонил Шведову и обрадовал, что есть срочная информация.

На Октябрьской площади было ветрено и зябко. Гранитный Ленин на постаменте смотрел куда-то вдаль, в небо, и его, похоже, не интересовало, до чего дошла его страна.

Платов донёс в двух словах до кутающегося в замшевое пальто Шведова только что полученную от частного сыскаря информацию.

— Это художник! — обрадовался Шведов. — Перелицовщик!

— Может быть, просто деловой партнёр.

— По твоим описаниям — голь перекатная. Человек искусства. Зачем он богатому Носорогу нужен? Только как перелицовщик.

— Или как эксперт, который подбирал полотна. Видимо, Носорог опасался, что его специалист с конкурентами блудит. Вот и решил проследить…

— И что с ним делать? Информацию в следствие сольём — пускай допрашивают?

— Нужно сначала о нём справки навести — что за человек, — сказал Платов. — А потом прикинуть, как своими силами с ним разобраться. Может статься, что этот Гурский станет нашим козырным тузом в рукаве…


* * *

Платов засел за комп с желанием поработать и отписать дополнительные планы по оперативным делам. Но случайно, как бы непроизвольно, наткнулся на игру «Лягушка», и по экрану поползли шарики, которые нужно было сбивать. Эта игра — определённо диверсия мирового капитала против органов государственной власти России. Она есть на каждом чиновничьем компьютере. И если на ней завис — рабочий день пройдёт как сон, и оглянуться не успеешь. А потом ощущаешь себя усталым, нервным, а кроме того, полным идиотом, угробившим несколько часов своей жизни не пойми на что. По степени прилипчивости эта игрушка не знает себе равных.

От этого занятия его оторвал телефонный звонок Шведова.

— Чем занят?

— Шарики на компе гоняю, — раздражённо произнёс Платов.

— Достойное занятие для подполковника… Увидеться надо, Валера. Кононенко запросил встречу.

— Куда ж от вас денешься. Буду.

Точка рандеву была у фонтана рядом с Большим театром. Платов пожал Шведову руку и ухмыльнулся:

— Место стрёмное какое-то для встреч выбираете.

— Хорошее место, историческое, — возразил Шведов.

— Тут исторически голубые тусовались.

— Они ещё на Пушкинской собирались. А сейчас всё больше по гей-клубам.

Вскоре появился Кононенко. На этот раз он был в демократичных джинсах и меховой куртке.

— Был я у Руфимова, — поведал он. — Всякое видел. Но такое… На Рублёвке встретились, день рождения был у общего знакомого. Очень мило поговорили.

— И что он сказал?

— Я ему описал ситуацию с этим делом — мол, что вы скажете как видный деятель отечественной прокуратуры. Он сначала включил дурака, но я же вижу, что он в курсе. Треснули мы с ним по бокалу «Хеннесси», он расчувствовался, сказал, что я мужик хороший и он готов мне помочь. Я его упрекнул в том, что он отпускает преступников, — по его указанию меру пресечения Левицким меняют. Он плечами пожал и выдал: «Да все сейчас преступники. Вы не преступник? А я? Книжка очень толстая — Уголовный кодекс. Всю страну посадить, что ли?» Оказывается, есть такое понятие, как правоохранительные услуги. Это аукцион. А на аукционе покупает вещь тот, кто больше заплатит. Говорит: «А что вас смущает? Они заплатили 200 тысяч. Перекупите лот. Заплатите четыреста — я их закрою. За шестьсот, лучше за семьсот, я их тут же в суд направлю…»

— Правоохранительные услуги, — усмехнулся Платов.

— Самые дорогостоящие услуги в России, — произнёс Кононенко.

— И что вы ответили на это предложение? — поинтересовался Шведов.

— А что я? Ещё семьсот тысяч? Это уже слишком… Ничего, попробую на отношениях ситуацию вытянуть.

— А получится? — недоверчиво произнёс Шведов. — Вы думаете, что прокурорские съели две сотни тысяч зелени за изменение меры пресечения. И вот им позвонят сверху, скажут, что они не правы. После этого прокурорские возвращают двести тысяч обратно. И Левицкие остаются сидеть.

— Ну что вы, — удивился такой постановке вопроса Кононенко. — Прокурорские если что-то схватили, обратно никогда не отдадут. Просто не выполнят обязательства. У них это сплошь и рядом.

— И когда всё выяснится с этой мерой пресечения?

— Завтра-послезавтра.

— Понимаете, — произнёс Шведов. — Если их отпустят, в суд дело уже не пойдёт.

— Я понимаю, — кивнул Кононенко. — И сделаю всё возможное, чтобы этого не произошло…

Послезавтра Ирину Левицкую выпустили из камеры. Рубен Левицкий вышел двумя днями позже. Застенки они покидали как победители…


* * *

Установить, что за крендель этот Гурский Леонтий Нестерович, распорядком дня которого так интересовался Носорог, удалось без труда. На Мичуринском проспекте он был прописан один в трёхкомнатной квартире. Компрматериалами на него органы внутренних дел не располагали, кроме появления в общественном месте в состоянии алкогольного опьянения.

С Кацем Платов пересёкся в Александровском саду. Они неторопливо направились в сторону Исторического музея. Сегодня потеплело и неожиданно выглянуло солнце, красиво играющее на белом снегу.

— Ты такого Леонтия Гурского знаешь? — спросил Платов.

— Знаменитый алкаш. Но руки золотые. И глаз алмаз. Реставратор по живописи. В узких кругах личность известная. Я с ним только пару раз общался.

— Подписи тебе подделывал? — усмехнулся Платов.

— Ой, Валера, как тебе не совестно, — засуетился Кац. — За кого ты меня держишь? Еврея обидеть каждый рад… Как на духу, как лучшему другу… Леонтий — мастер перелицовки. Подпись выправить, хвосты прибрать — нет никого мастеровитее!

— Он с Носорогом работал.

— Вот как!.. Тогда, скорее всего, он и был тем самым алхимиком, превращавшим Де ла Кура в Киселёва.

— Волшебник… Как думаешь, он поколется?

— Он по жизни зашуганный. Если прижать хорошенько, то поколется. Или… Или упрётся так, что паровозом не сдвинешь…

— У тебя его телефон есть?

— Записывай. — Кац вытащил мобильник и продиктовал номер, потом внимательно посмотрел на собеседника: — Ты мне объясни одно — на фига оно тебе?

— Что?

— Да с этим делом заморачиваться. Нервные клетки тратишь, время, деньги. Ты в курсе, что Левицкая вышла? — Кац протянул свёрнутую газету.

«Дело антикваров. Супруги Левицкие на свободе» — на первой полосе жёлтой столичной газеты красовалась эта надпись.

— Три темы в мире. Десятибалльное землетрясение в Таиланде. Надвигающийся дефолт Евросоюза. И освобождение Левицких, — скривился Платов. — Притом Левицкие на первом месте.

В тлеющее пламя нездорового ажиотажа вокруг дела антикваров подлили бидон керосинчика. Скандальная тема вновь засияла всеми цветами радуги на полосах газет, в глубине телеэкранов, заскреблась пауком по нитям Всемирной паутины.

Освобождение Левицких походило на шоу. Лукашкина заявилась в СИЗО к Ирине с пирожными, чаем в термосе. Всячески лебезила перед мошенницей, щедро сыпала комплиментами, а та величественно и снисходительно, как царица, приняла почести.

За чашкой чая Лукашкина посетовала Ирине на то, что следователи все пушистые и мягкие, а подлые провокаторы-оперативники ввели в заблуждение. И сам потерпевший жутко мутный тип, и что она, Лукашкина, никогда бы не возбудила дела и не арестовала бы Ирину, если бы знала, какой та хороший, чистый и честный человек. Но все недоразумения между ними остались в прошлом. Расстались следователь и подследственная вполне довольные друг другом.

Правда, дружба тут же дала трещину. Выйдя за порог СИЗО, Левицкая на следующий день закатила пресс-конференцию прямо во дворе собственного дома. Поливала грязью сотрудников полиции. Особенно досталось Лукашкиной за «чудовищный правовой нигилизм и абсолютную профессиональную непригодность, а также ангажированность, которая наводит на мысли о коррупционности и патернализме».

— Ирина теперь бродит по антикварным магазинам, — сказал Кац. — Плачется на полицейский произвол. Обещает устроить своим недругам кузькину мать.

— Это кому?

— Кононенко. Следователю. Тебе. И она своё обещание сдержит.

— Левицкая будет сидеть. Как и положено профессиональной воровке, — твёрдо произнёс Платов.

— Ну, если ты так сказал. — Кац криво улыбнулся. — Слухи ходят, что она несколько сот тонн зелени занесла прокурорским.

— Уже вся Москва в курсе, — усмехнулся Платов.

— Вот, Валера, ответь мне на один вопрос. Что ты, голь перекатная, сошка полицейская, можешь противопоставить нескольким сотням тысяч долларов, занесённым в нужное место в нужное время?

— Собственную правоту. И справедливость.

— Ха-ха. — Кац зааплодировал. — Сделаю-ка я тебе подарок, такому наивному и трогательному. Мне обещали узнать, кто играл покупателя по тому кидку с недвижимостью. Ну, в котором Левицкая Кононенко обвинила…


* * *

Следующую пару недель Платову стало ни до чего. Раскрытия пошли косяком, и бывало, что он по двое суток спал в машине, а ручка, которой писал протоколы, падала со стуком, когда он засыпал.

Сначала взяли клофелинщиков. Эта группа шерстила квартиры старых коллекционеров, отдавая предпочтение художникам советского периода. Социалистический реализм неожиданно пошёл по ценам в гору.

Пиком карьеры этой бригады стало недавнее дело, когда преступники втёрлись в доверие к старушке — бывшему врачу Четвёртого главного управления Минздрава, обслуживавшего партийных лидеров и всяких шишек. Жила она в высотке на Новом Арбате, в квартире, завешанной картинами Пименова, Петрова-Водкина и Налбадяна, которых она знала лично и лечила. Жила она одна, и к ней начали заглядывать на огонёк корреспондент московской газеты и молодая искусствоведша, бывшие без ума от художников соцреализма, в том числе от Петрова-Водкина.

В очередной раз эта сладкая парочка появилась у неё с бутылочкой лёгкого вина. После первого бокала старушка отключилась. И осталась жива только чудом.

Через месяца три похищенные картины Петрова-Водкина появились в галерее на Арбате. Сдавала их дама, очень похожая на ту самую искусствоведшу. За дамой организовали наружное наблюдение, и вскоре нарисовался её сообщник — тот самый «журналист». На поверку это оказался известный московский жулик, уже ранее судимый за различные мошенничества.

Жулика повязали на выходе из грузинского кабака на Полянке, где он проводил основное время. И покололи уже по дороге, не доезжая до отдела полиции. Услышав, что ему могут вменить покушение на убийство, он во всех грехах стал обвинять подельщицу. Когда опергруппа заявилась к ней в трёхкомнатную квартиру в центре Москвы, там кроме неё застали ещё троих чеченцев. Вскоре появилась группа поддержки — две машины кавказцев, с претензиями: мол, что вы на нашу подругу наезжаете. Платов прозвонил в местный отдел, вызвал группу немедленного реагирования, а потом объявил, что при попытке противодействия проведению следственных действий он будет стрелять.

— Тут вам не горный аул! И мне на вашу кровную месть плевать! Всех уложу! — В голосе Платова прозвучали такие нотки, что дикари ещё потёрлись чуток да и бросили свою боевую подругу на произвол судьбы.

Затем отдел отработал по таджику, который насиловал пятнадцатилетних девочек. Последняя ему настолько понравилась, что он дал ей номер своего мобильного телефона и изъявил желание общаться с ней дальше. Девчонка была племянницей сотрудника отдела, поэтому оперативники трудились со всей пролетарской ненавистью.

Девушка по телефону вытащила влюблённого рыцаря на встречу. Принимали его по-жёсткому. В результате задушевных бесед лицо задержанного постепенно утратило сходство с человеческим, хоть сейчас в ужастиках снимайся. Из мерзкого дегенерата выбили показания — признание в трёх разбоях и пяти изнасилованиях.

Платов напоследок объявил мерзавцу:

— Не дай бог после зоны вернёшься в мой город. Грохну и не поморщусь. Понял, ишак?

— Понял! Понял! Всё понял…

В итоге Платов простудился, кашлял так, что, казалось, выплюнет бронхи. Но взять больничный не мог — отрабатывал и задерживал жителя Белгорода, притащившего в Москву два парабеллума, немецкий автомат МП-38 и три мешка патронов — всё в рабочем состоянии. Накопал всё это в лесах и приехал торговать в стольный град, потому что тут цены выше.

Между тем Ирина Левицкая развила кипучую деятельность. Опять принялась писать жалобы с требованиями прекратить дело и выплатить ей компенсацию. Досталось в них и Платову, так что опять начались служебные расследования.

По очередной кляузе Платов отписывался до позднего вечера. Голова гудела, как пустой чугунок, а пальцы всё тянулись включить в текст рапорта пару нецензурных слов.

Позвонил Шведов и предложил:

— Кончай работать. Давай по пивку.

— Умеешь ты уговаривать…

Когда он добрался до пивного немецкого ресторанчика «Пивнушка» на Ленинском проспекте, Шведов уже ждал за столом. Одна кружка опустошённая, к другой он уныло прикладывался.

— Чего горюешь? — Платов присел за столик. — Тоже по заявлениям Левицкой отписываешься?

— Отписываюсь.

— Я сегодня по трём бумагам от неё отписался.

— То ли ещё будет. Она с цепи сорвалась. Жаждет крови. Хочет сатисфакции. Она считает, что купила прокурорских и теперь вот может творить что хочет. Но нам это выгодно. Она ставит в дурацкое положение тех, кто с неё слупил бабки. Те рассчитывали втихаря засосать цифру, сидеть ровно, не отсвечивая, с удочкой на Мальдивах. А эта тварь им все карты путает.

— Она классическая психопатка. — Платов отхлебнул пива. — Я ещё ни одну женщину не видел, которая пыталась бы стрелять по спецназу… Если только шахидки.

— Шахидка. — Шведов улыбнулся. — Ирина Левицкая — шахидка. Звучит. А религия какая?

— Золотой телец.

— М-да. Валер, ты сдаваться, надеюсь, не собираешься?

— Нет.

— Тогда ещё побьёмся. Мы же опера. Профессиональные игроки. И обыграем любого. И наш следующий ход?

— Главный довод наших оппонентов — завис умысел. Вот и будем его доказывать. А для этого надо разваливать художника. Гурского этого.

— Вот это по-нашему! — Шведов стукнул о стол кружкой. — Завтра с утречка и начнём. Покажем, что такое старый добрый милицейский беспредел.


* * *

К адресу Шведов с Платовым подкатили ранним утречком. Старинный московский дворик. Полуразвалившееся двухэтажное здание. Подвал с вросшими в асфальт окнами. Эти окна принадлежали мастерской Гурского.

— Тихо. Спокойно, — произнёс Платов. — Лепота.

— Пошли, приглядимся.

Дверь в подъезд была закрыта, но Платов профессиональным движением резко дёрнул её на себя — если сделать это умело, замок размыкается.

За дверью лестница наверх вела к квартирам, а справа имелась обшарпанная деревянная дверь мастерской.

Опять проблема вечная — как зайти в адрес. Судя по доносившимся из-за неё звукам, какая-то жизнь в мастерской теплится. Вода лилась. Шаги. Разговоров не было — скорее всего, хозяин мастерской дома один.

— Подождём, — предложил Шведов. — Должен же он выйти.

Ждать пришлось минут двадцать.

Наконец щёлкнули замки. И на пороге с мусорным ведром появился долговязый небритый мужчина в годах, на нём были спортивные брюки, растянутая майка и шлёпанцы на босу ногу. Платов толкнул его внутрь, пришпилил ладонью к стене и деловито поинтересовался:

— Леонтий?

— Да, — испуганно кивнул мужчина. — Вы чего ваще? Покиньте квартиру.

— Только через твой труп. — Платов отпустил художника, демонстративно оттянул ему майку на груди. — Фраер ты гнутый. Ты в теме, что за тобой должок?

— Какой должок? — прохрипел Гурский, глаза его округлились от ужаса.

— Миллион долларов. Отдашь — и живи спокойно. Носорог сделал ноги. Все долги на его подельниках.

— Я не понимаю, о чём вы!

— О том, что он кидалово устроил авторитетным людям, а ты, сморчок, ему подписи на картинках выправлял. Не так? — Платов взял хозяина мастерской за горло.

— Вы меня с кем-то путаете.

— Да я говорил, что ничего не получится, — встрял в беседу Шведов, втягиваясь в диалог. — Валим его и уходим. Подвесим на ремне, чтобы как самоубийство прошло.

— Да базара нет, — кивнул Платов. — Легко.

— Я… Я… — Гурский потерял дар связной речи.

— Ну чего ты, крыса? Рисовал подписи? Отвечать!

— Да. За четыреста-пятьсот долларов! Какой миллион?! На краски еле хватало!

— Значит, лимон с тебя не взять, — задумчиво произнёс Шведов. — Ладно, может, и выживешь. Если докажешь, что только рисовал и в коммерции не участвовал.

— Да я что — я просто художник. А это они продавали. За миллионы страшные. А мне пятьсот баксов.

— Ну, рассказывай, Репин ты наш. — Платов отпустил художника и втолкнул его из маленького коридорчика в просторное помещение мастерской.

Так и должна выглядеть мастерская художника не от мира сего. Раковина, в которую со звоном падали капли из медного крана. Мольберты. Иконы на стене. Пара десятков картин — пейзажи, натюрморты, религиозные сюжеты, выполненные мастерски. В углу сложены упакованные в целлофан картины. Вдоль стен шли полки с толстыми фолиантами по изобразительному искусству. На двух мольбертах старинные картины. Пахло красками и химикатами. Везде валялись бутылки, пакеты, предметы одежды, мятые листы бумаги — бардак жуткий.

— Я… Я же не виноват, — тараторил художник, которого усадили на продавленную кожаную кушетку, прикрытую солдатским одеялом.

И он стал причитать, что Носорог, сволочь такая нерусская, лет семь эксплуатировал его. Потом начал лихорадочно вспоминать, какие картины перелицовывал.

— Остались фотки тех картин? — спросил Шведов.

— Носорог не хотел, чтобы я фоткал. Но я фоткал. Это же мой труд. Моя память. Они у меня на компьютере. Дома.

В ходе дальнейшей беседы выяснилось, что все картины, которые были проданы Левицкими, переделывал Гурский по заданию Носорога. При этом один раз он приезжал с каким-то типом, смотреть перелицованную картину, которая стала пейзажем Киселёва.

— Картина ещё не закончена была, — сказал Гурский. — Но уже готовилась к продаже. Носорог с таким здоровяком приехал. Имя у него странное было. Рубан. Рудин.

— Может, Рубен?

— Точно, — кивнул Гурский.

Ну, вот и Левицкий нарисовался.

— Они приценивались, хорошо ли подпись выправлена. Носорог этому Рубену старые фотографии тыкал и хвастался, как филигранно перелицевали старое полотно… Я это умею! У меня нет денег. Я не смогу отдать долгов Носорога. Поверьте. Но я готов на вас работать. Лучше меня перелицовщиков нет!

Шведов продемонстрировал удостоверение, представился, уселся на табуретке напротив сгорбившегося на кушетке Гурского.

— Слушай сюда и не говори, что не слышал. Ты реально соучастник мошенничества. Срок — до десяти лет. Но возможны варианты.

— Какие варианты? — Художник обрадовался, что перед ним не бандиты, и тут же по застарелой интеллигентской привычке принялся качать права. — Я ничего не знаю! И ничего без адвоката не скажу!

Платов продемонстрировал ему диктофон:

— Всё записано. Будешь чудить, дам эту запись послушать тем, кому твои перелицовки достались. И тогда будешь за Носорога расплачиваться. Другой вариант — ты даёшь полный расклад под протокол. И мы тебя попытаемся вывести из-под удара. Попробуем сделать свидетелем…

Вскоре Платов свернул и спрятал в нагрудный карман собственноручное объяснение бедолаги-художника — железобетонное доказательство умысла на мошенничества Носорога и Левицких…


* * *

«В полном объёме не были выполнены указания следователя. Несмотря на неоднократные напоминания, не легализованы и не предоставлены следствию материалы оперативно-розыскных мероприятий — ПТП, что исключило возможность создания полноценной доказательственной базы. По вине оперативных сотрудников подозреваемый Р.О. Омаров узнал о готовящемся задержании и скрылся от следствия.

Прошу Вас дать принципиальную оценку деятельности подчинённых Вам оперативных сотрудников и в полном объёме выполнить отдельные поручения…»

— Красиво излагает, — хмыкнул Платов, кидая ксерокопию доноса на стол. — На меня тоже такая пришла. Ты мне объясни, чего это Камбала взбесилась? Ей хвост прищемили?

— Всё нормально, Валера. — Шведов налил из пластмассового чайника в кофейную чашку воду, запузырился растворимый кофе. — Ты в курсе, что сейчас идёт скандал вокруг игорного бизнеса. ФСБ уличило прокурорских в крышевании тайных подмосковных казино. Несколько сильных прокурорских фигур слетело. И теперь прокуратура всячески демонстрирует свою принципиальность. Похоже, на этой волне на Лукашкину давят, чтобы она расследовала дело. И она решила перевести стрелки на нас. Вот только хрен она угадала.

— А что мы ей сделаем?

— Моё руководство посмотрело эту кляузу. Будем готовить ответ Чемберлену. — Шведов открыл сейф, туго забитый томами оперативного дела «Хищники».

В кабинете на Житной, 16, они зависли надолго. Анализировали сводки ПТП, прорабатывали ситуацию, оттачивали доводы. В общем, трудились над письмом «турецкому султану».

Платов печатал на компе лучше, поэтому он барабанил по клавишам, а Шведов прогуливался по кабинету, дымя сигарой, и надиктовывал новые доводы.

К десяти вечера они напечатали справку на десяти страницах. К одиннадцати часам сократили её до четырёх листов.

Шведов прочитал результат коллективного творчества и кивнул:

— Ну что. В меру тактично. В меру драматично. И в меру жёстко. И авторская мысль прослеживается: следователь — воровка и профнепригодна. По коньячку?

— Не вижу повода не выпить…

Дома Платов появился в первом часу ночи, его прилично штормило. Коньяка оказалось многовато.

— Где был? — деловито осведомилась жена.

— Работал.

— На коньячном заводе? — осведомилась она, принюхавшись.

— Ах, уложите меня спать и не давите на совесть…


* * *

Ток-шоу на Втором канале вела злобная, тощая, агрессивная телеведущая баскетбольного роста, прославившаяся умением задавать ядовитые вопросы и раздувать скандалы. На передачу, посвящённую подделкам предметов искусства, собрались представители Минкультуры, коллекционеры, эксперты.

— У нас есть представитель МВД, который так загадочно улыбается. — Отцепившись от представителя Минкультуры, ведущая впилась острыми наманикюренными коготками в полицейского. — Почему подделок больше, чем нормальных произведений искусства? Куда смотрит полиция?

— А что зависит от полиции? — Шведов держался на редкость спокойно. — Мы работаем от заявлений. А преступления эти все беззаявочные. Большинство вопросов в антикварном мире решается без полиции.

— Присутствующие говорят, что основная беда — это эксперты.

— При чём тут правоохранительные органы? Дача заведомо ложного заключения карается по закону, только когда экспертиза назначена по уголовному делу. А за подложные экспертизы по произведениям искусства вообще нет никакой ответственности. Процесс доказывания по антикварному мошенничеству сложен и запутан.

— Усиливать контроль за антикварной деятельностью. Вводить лицензирование торговли антиквариатом. Контролировать жёстко оборот предметов культуры, как это принято во всём мире. Во Франции антикварщик, который не включил в опись хоть один предмет в своём магазине, автоматом получает два месяца тюрьмы. А у нас эта сфера вообще вне контроля, вне налогов, вне регулирования…

Все эти дебаты перемежались видеоматериалами. Нашлось место и Левицким, и руководству Астраханского музея изобразительных искусств, которое подменило подлинного Айвазовского на поддельного и умудрилось избежать уголовной ответственности в связи с амнистией. И ныне покойному питерскому мошеннику Поташинскому, прославившемуся подменой рисунков Филонова на поддельные в Русском музее.

Передача закончилась в одиннадцать вечера. Платов, даже не слезая со своего любимого дивана, набрал номер и воскликнул:

— Видел тебя по телевизору. Шедеврально!

— Чего, настолько плохо? — спросил Шведов.

— Держался молодцом. Ведущая тебя кусала, как голодная блоха, но ты мужественно отбивался. Поздравляю… Кстати, как там наши дела с отпиской? Из Следственного департамента ни ответа ни привета?

— Мне звонили из приёмной Ромова — это новый замначальника СД МВД России, прибыл из региона. Вообще это редкость, чтобы руководитель такого уровня обычных оперов на совещание звал.

— К добру или худу?

— Поглядим… Так что в понедельник с утра встречаемся.

Платов повесил трубку. И тут зазвонил мобильный телефон.

— Валера, — послышался голос Каца. — У тебя когда день рождения?

— Хочешь джип подогнать?

— У меня другой подарок. Пойдёт в счёт дня рождения… Всё при встрече. Давай в десять в «Креме» на Китай-городе…

Кац выглядел прекрасно. Когда Платов застал его в кафешке, он с видимым удовольствием поедал омлет, запивая крепким кофе.

— Привет. Чего такой довольный? — спросил Платов, устраиваясь за столом. — Бабла срубил по-лёгкому?

— Не без этого.

— Удивляюсь, кто за всё это платит? Как вложение капитала картины уже не канают — рынок в любой момент рухнуть может.

— У меня знакомый есть, олигарх средней руки. Я к нему на Рублёвку в имение приезжаю, и он с бодуна требует найти ему картину Серова за любые деньги. Я его спрашиваю — а денег не жалко? У него в углу холодильник огромный. Этот тип дверцу открывает, и оттуда пачки стобаксовых купюр сыплются. Весь холодильник ими забит. «Куда мне их девать? — спрашивает. — Их с каждым днём всё больше, а у меня давно уже всё есть». И таких полно… Ладно, прочь лирику, к делу. Я нашёл тебе жулика по кидалову с офисом, где Левицкая заявительница.

— И кто это?

— Саша его зовут. Интеллигентный парень. Сейчас он в депрессии. Очень хотел с тобой встретиться. Ему есть чем тебя порадовать.

— Что он тебе поведал?

— Да ничего, — отмахнулся Кац. — Так и сказал — бить челом буду только оперу с МУРа. Так стрелку забивать?

— Обязательно.


* * *

Кабинет был не шибко просторный, простенький — явно не для чиновника такого ранга, с Т-образным столом. Там никого не было. Оперативники растерянно огляделись. Но тут дверь распахнулась и из комнаты отдыха появился высокий спортивный мужчина средних лет, с умным взглядом и энергичными движениями.

— Присаживайтесь, пожалуйста, — он указал на стулья, а сам уселся во главе стола. Нажал на кнопку селектора. — Машенька, пускай заходят.

Через минуту появилась надувшаяся, как сыч, Лукашкина с кожаной папкой под мышкой, за ней семенил начальник её отдела Сторчаковский, следом — секретарша с блокнотиком.

— Сегодняшнее заслушивание посвящено расследованию уголовного дела в отношении граждан Левицких, — отметил заместитель начальника СД и посмотрел на Камбалу: — Я вас слушаю.

— Уголовное дело возбуждено по материалам, предоставленным ГУБЭП МВД России, — стала монотонно зачитывать доклад Лукашкина.

У Платова начали слипаться глаза, но ровно до того момента, как начали сыпаться дикие обвинения в адрес оперативников.

«Вот сучка, — подумал Платов. — Выдать бы тебе о двадцати тысячах баксов, который тебе Носорожья жена дала. И об антикварных магазинах, которые вы обирали».

— Таким образом, должное оперативное сопровождение не осуществлялось, — закончила Лукашкина. — В результате не было добыто достаточно доказательств вины обвиняемых и пришлось изменить меру пресечения.

— Что вы можете сказать? — обратился заместитель начальника СД к Шведову.

— Хотелось бы прояснить некоторые моменты. С самого начала в следственно-оперативной группе сложилась нездоровая обстановка. Начались какие-то непонятные движения ещё до возбуждения уголовного дела. Из сводок ПТП следует, что Носо… извиняюсь, гражданин Омаров был осведомлён о проводящихся против него мероприятиях, знал фамилию следователя. Это следует из телефонных переговоров ПТП. — Шведов начал подробно цитировать сводки, те самые, которые не передали следствию, и по вытянувшемуся лицу Лукашкиной было видно, что для неё это откровение.

Заместитель начальника СД согласно кивал, и по его непроницаемому лицу было непонятно, кого он поддерживает в данном споре.

— То, что Омарова предупредили о готовящемся задержании, — это истинная правда. Что касается нашей роли… Объясните, если оперативники такие плохие, почему именно следователи не могут почти год объявить его в международный розыск?.. Итак, на сегодняшний день благодаря усилиям следователя Лукашкиной работа по расследованию преступления парализована, — заключил Шведов чеканным голосом. — Дело загублено.

— Ну, я бы не стал утверждать столь категорично, — возразил Ромов. — Дело не загублено. Просто за восемь месяцев по нему практически ничего не сделано.

Лукашкина густо покраснела.

— Я думаю, не имеет сегодня никакого смысла выяснять, чья вина больше, — продолжил Ромов. — Дело резонансное. Погубить мы его не имеем права. Поэтому предлагаю внимательно проанализировать имеющуюся доказательственную базу. И навалиться всем миром, чтобы направить дело в суд. С моей стороны — любая помощь в любое время. Полагаю считать совещание законченным. Протокол будет подготовлен, и копии направлены в ваши службы.

Участники совещания покинули кабинет.

— Прошу ко мне в резиденцию, — после окончания совещания предложил начальник следственного отдела полковник Сторчаковский — лысый, с открытой, наивной, обаятельной улыбкой профессионального прохвоста.

На Платова он сразу произвёл впечатление прожжённого, умного и хитрого коррупционера, не желающего никаких проблем. Провёл оперативников к себе в кабинет, демонстративно сухо отослав Лукашкину со словами «идите работайте, задачи поставлены».

— Не представляете, как задолбало это дело. — В своём тесном, но очень уютно обставленном кабинете Сторчаковский вынул из резного шкафчика бутылку «Хеннесси» и разлил по хрустальным рюмкам. — Тут у всех интересы. То из прокуратуры звонят, то из Администрации Президента. Деньги на кону огромные… А на Лукашкину не обижайтесь. Дура она. Но верная и исполнительная. Главное, «фас» сказать. А дальше только перья летят.

— И сейчас вы скажете это «фас»? — спросил Шведов, беря хрустальную рюмку.

— У меня выхода другого теперь нет… Ох, антикварные барыги эти. Там клейма не на ком ставить. Уж я сам на что мошенник, но таких отвязных кидальщиков не видел. — Сторчаковский доверительно подмигнул.

— Значит, будем дело толкать в суд? — спросил Платов.

— А как же. За успех нашего безнадёжного предприятия. — Сторчаковский поднял рюмку, чокнулись. Выпили…

Вечером оперативники подъехали в офис к Кононенко, где тот пребывал в просторном кабинете между факсов и компьютеров.

Секретарша принесла отличный кофе с каким-то непонятным волнующим ароматом. Шведов рассказал о том, что ситуация кардинально изменилась.

— Сработали все крючки, — удовлетворённо потёр руки Кононенко.

— А что сработало? — поинтересовался Платов.

— В прокуратуре и в следствии сейчас кадровые перестановки, о чём вы знаете, несомненно. Новым людям сверху дано указание навести хоть какой-то порядок в этом хаосе. Вот и взялись перелопачивать зависшие дела, вызывавшие повышенное общественное внимание. Среди них и дело антикваров.

— Звучит интригующе, — улыбнулся Шведов.

— Вызвали Лукашкину и начальника её отдела к заместителю генерального прокурора. Тот внимательно выслушал их причитания о том, что мотив по делу Левицких доказывается с трудом и лучше будет дело прекратить. А прокурор им в ответ объявляет, что в таком случае должен ставиться вопрос о привлечении к уголовной ответственности следователей. Ведь получается, по бездоказательным обвинениям двое человек провели несколько месяцев в тюрьме.

— Следаки получили ультиматум — или вы, или они? — хмыкнул Шведов.

— Ну примерно, — кивнул Кононенко. — Для этого, конечно, пришлось провести большую подготовительную работу. Но это повод лишь для сдержанного оптимизма. Всё пока неопределённо. Те, кто Левицким меру пресечения менял и палки нам в колеса ставил, остались на своих местах. И готовы снова брать деньги за решение вопроса. Так что неизвестно, чья возьмёт.

— Наша возьмёт, — уверенно произнёс Шведов. — Иначе и быть не может…


* * *

Когда Платов подходил к своему кабинету, увидел энергично прохаживающегося невысокого лысого колобка в матерчатой куртке, потёртых джинсах и с борсеткой в руке. Он был чем-то похож на вождя мирового пролетариата.

— Валерий Николаевич? — спросил «колобок», когда Платов сунул ключ в замок. — Лопатин. Из Управления ГУУР МВД России по борьбе с организованной преступностью. Я к вам.

— Заходите. — Платов махнул рукой, пропуская впереди себя гостя. — Присаживайтесь. Коньячок? Кофе с бальзамом?

— Если только кофе.

— Не вопрос. — Платов достал чашки и включил чайник, вытащил пряники с фруктовой начинкой и печенье.

— Если не против, давай на «ты», — сказал Лопатин. — Всё-таки оба опера. Меня Андрей зовут.

— Валера.

Таким образом контакт был установлен.

— Ты рассылал запросы по авторитету с погонялом Бубон, — произнёс Лопатин. — Что там за ситуация?

— Киллер один под ним ходил, — сказал Платов.

— Что за киллер?

— Андрей, давай вести диалог, а не допрос. Ты знаешь этого Бубона?

— Похоже, это Родион Бубненцов, лидер ОПС со Смоленщины. Там он накуролесил. Зарвался. Подельников его позакрывали, а сам он вовремя сделал ноги в Москву. Здесь верховодил какими-то гопниками, но так и не смог найти достойную нишу. Набор подвигов стандартный: вымогательство, вышибание долгов. Похищение человека.

— Тогда почему он на свободе?

— Он в местном розыске. Найдём — арестуем. Так что ты про киллера говорил?

— Аслан Мирзоев. Чеченец.

— Мы взяли одного из шестёрок Бубона. Тот раскололся. Говорил, что вроде был у них на подхвате какой-то чеченец.

— Уже интереснее. — Платов полез в сейф. Вытащил обзорную справку по покушению на Кононенко. Протянул со словами: — Ознакомься. Может, мысль умная снизойдёт.

Пробежав глазами справку, Лопатин сделал заключение:

— Бубон вполне может быть при делах. Заказными убийствами он в Смоленске ещё баловался. В общем, есть предмет для разговора после его задержания.

— Ты как думаешь его брать? — спросил Платов. — Есть связи, подходы?

— Он в Москве. И активен сверх меры. Где-нибудь да засветится. Сориентируй свой спецаппарат.

— Хорошо.

— И почитай на досуге, — Лопатин протянул флешку. — В общем, я чего узнаю — свистну. И ты имей меня в виду.

— По рукам.

Когда оперативник из ГУУР ушёл, Платов вставил флешку в компьютер. На экран вывел фотографию типа, отлично иллюстрирующую правдивость теории Ломброзо. Низкий лоб, небритый подбородок, глаза источают первобытную незамутнённую ненависть.

Оперативник углубился в изучение трудового пути воровского авторитета Бубона. И, надо отметить, этот путь вызывал невольное уважение. И наводил на шальные мысли о столь необходимых для процветания России санитарных отстрелах.


* * *

— Посмотри, какую вещичку прикупил, — Кац взял с полки кувшин из поблёкшего серебра и хрусталя. — Бесценная вещь.

— Поддельный? — приценился Платов.

— Настоящий, Валера! Всего за двести тысяч евро. Вот бы покупателя найти. Не поможешь?

— Ты в своём уме, Йосик?

Кац пригласил оперативника к себе в галерею в Плотниковом переулке около Арбата. По гулкому просторному залу неторопливо прогуливались посетители, с уважением глядя на ценники со многими нулями. Сам Кац обитал в тесном кабинете с узким резным столом, ореховой горкой рококо, внутри которой ждали покупателей сервиз в стиле позднего ампира, фарфоровые тарелки с видами Москвы. Все углы подпирали бесчисленные коробки и коробочки, на паркет мощно давил огромный монструозный сейф. На стенах рядами висели иконы в золотистых, с эмалью, окладах.

— Где твой человек? — Платов выразительно постучал пальцем по циферблату своих командирских часов.

— Опаздывает, чукча необязательная…

Человек появился через пятнадцать минут, когда Кац уже начал жалостливо посматривать на Платова — мол, не виноват я, он сам не пришёл!

Гость представлял собой грузного детину лет сорока с хитрыми голубыми глазами и ещё более хитрой глумливой улыбкой.

— Извините, — развёл он виновато руками. — Пробки.

— На метро надо ездить, Боря. Вот товарищ оперуполномоченный, — Кац кивнул на Платова. — Оставлю вас тет-а-тет.

С невиданной для него деликатностью Кац удалился из кабинета.

— Вы в курсе ситуации? — как-то виновато произнёс детина, усаживаясь в старинное бархатное кресло, жалобно скрипнувшее под его весом, и виновато пряча глаза. — Насчёт кидалова этого, с офисом в Большом Власьевском переулке.

— В курсе.

— Так в этом театре я главный артист. Но я просто номер отыграл. Дурачка продавца изображал. За такие деньги я и колесом мог бы пройтись, и на голове постоять. И в порнофильме сняться.

— Большие деньги?

— Пятьдесят тысяч баксов за два часа работы. Включил дурака, глаза повыпучивал, поизображал нереально крутого бизнесмена — и можно год жить безбедно.

— Вообще, это соучастие, Борис.

— Да я вообще не знал, что это мошенничество. Так, сказали, постановка небольшая. Чтобы человека напрячь. Я и не думал, что так далеко зайдёт.

— Слушайте, давайте, как всё было. И кто режиссёр.

— Да эта ценительница прекрасного, чтоб ей подавиться!

— Конкретно.

— Ирочка… Ирина Левицкая.

— Все чудесатее и чудесатее, как говаривала Алиса, — произнёс Платов. — Она же как бы потерпевшая по этому делу.

— В том-то и дело, что как бы. На деле она инсценировку заказала. Якобы у неё нелады с партнёром по бизнесу. Тот бандит и требует от неё все личные сбережения. Вот и решила затеять постановку, чтобы потом иметь возможность обвинить его. И получить рычаги давления.

— Слушай, Боря, и ты поверил в эту чушь?

— За такие деньги я в помидоров-убийц из космоса поверю… Я Иру ещё по Нижнему Новгороду знаю. Восемь лет назад я в Москве осел. А она в Петербурге. И вот недавно встретились случайно в Петровском пассаже. Охи, ахи, земляки, друзья детства, обмен телефонами, заверения в дружбе до гробовой доски. И, как принято после таких разговоров, — до свиданья навсегда. Но через месяц она нежданно-негаданно позвонила мне на мобильный и предложила эту комбинацию. Я представить не мог, что она под эту постановку какие-то там машины и картины отожмёт.

— А почему к вам обратилась?

— Да потому что я правда артист. В театре миниатюры играю. И хочу дальше играть там, а не в тюремном хоре петь. А когда моя, пусть нечёткая, фотография в газете появилась, я понял, что рано или поздно меня найдут. Но тогда уже никому и ничего не объяснишь.

— Показания дашь, Боря?

— При одном условии. Мне нужны гарантии, что меня не арестуют.

— Эти гарантии я попытаюсь добыть… Бабки обещанные Ирина тебе хоть отдала?

— Она? Бабки отдала? Да вы что!

— То есть и подельника кинула.

— Она добровольно с копейкой не расстанется.

— Так зачем было связываться с ней?

— Надеялся, что из добрых старых отношений она уж меня, друга детства, не кинет.

— И кинула.

— Иначе быть не могло.

— Почему?

— Потому что она по рождению кидальщица…


* * *

Кононенко утречком, выйдя во двор, совершенно случайно обнаружил, что у него очень аккуратно и умело подрезаны тормоза. Тот, кто это делал, рассчитал всё достаточно скрупулёзно: машина набирает скорость и в этот момент отрубаются тормоза, а дальше или летальный исход, или тяжёлые ранения — в общем, потерпевшему станет не до уголовного процесса.

После этого потерпевший, стальные нервы которого наконец не выдержали, завалился на отдалённую делянку в Тульской области и там неделю пил горькую. Вернувшись в четверг, позвонил Шведову и настоял на срочном рандеву.

Вытянул он оперативников на встречу в своё подмосковное имение, занимающее почти гектар леса. Там даже была вертолётная площадка, и вертолёт одно время тоже был в те самые девяностые годы, когда деньги сыпались с неба.

Стены в трёхэтажном просторном доме были завешаны коллекцией пейзажной живописи. На месте, где когда-то висели поддельные Киселёв и Орловский, теперь было пусто.

Они устроились в огромном помещении за овальным столом, покрытым белоснежной хрустящей скатертью. На столе уютно пыхтел самовар — после запоя Кононенко спиртное видеть не мог. В розетках краснело домашнее малиновое варенье. Чай был с какими-то ароматическими добавками, запах и вкус были чудесными.

Дунув на блюдце и отведав напитка, Кононенко вздохнул:

— Даже не знаю, что думать обо всём этом.

— От кого подарок прилетел? — спросил Шведов, зачерпывая чайной ложкой малиновое варенье и про себя отмечая, что оно отменное.

— Скорее всего, от Левицких. Если это вообще не случайность.

— Какая случайность? — взорвался Шведов. — Таких случайностей не бывает… Вот ответьте мне на один вопрос — какого лешего вы не вызвали опергруппу?

— Да как-то не подумал, — виновато произнёс Кононенко. — Настолько всё было неожиданно.

— Надо было зафиксировать всё. Дело возбудить. У нас бы козыри были по Левицким. Мы бы их обратно в камеру спрятали.

— Теперь уже ничего не сделаешь. Я на сервис машину загнал… — покачал головой Кононенко. — Знаете, друзья, что-то у меня уже соображалка стала отказывать. Уже больше года всё это тянется. Конца и края не видно. Репутация просто ржавеет на глазах. Знаете, как в нашей среде. Дело даже не том, что у тебя проблемы. Плохо, когда ты не можешь разрешить эти проблемы. Любыми способами.

— Любыми, — хмыкнул Шведов. — Не жалеете, что через полицию решать всё надумали?

— Честно? С самого начала мне знакомые, весьма весомые в теневом мире, предлагали — чего ты дурью маешься? Давай твою Иришку на цепь чугунную посадим в подвале. Через два дня деньги сами собой появятся. Но насилие — это не моё. Никогда не возьму на свою совесть чью-то жизнь или здоровье. Никогда. И это не слабость. Я слишком много видел, чтобы понять — есть та грань, за которую никогда нельзя заступать…


* * *

В понедельник новости посыпались как из рога изобилия. Платов только успел углубиться в расписанные ему документы, когда позвонил Шведов и огорошил:

— Ты знаешь, что дело Левицких СД сбрасывает с себя и передаёт в ГСУ Москвы. Решение приняли на самом высоком уровне.

— И что всё это значит?

— СД хочет избавиться от этой ноши и убрать с глаз долой. Чтобы ни при каком раскладе ни за что не отвечать.

— Дело-то почти на выходе.

— Но перспективы всё равно неясные. А в СД любят полную ясность. Кристальную. Лишний головняк — желающих нема.

— Ну а дальше?

— А дальше возможны варианты. С каким гласным и негласным указанием направлено. Или убить дело. Или всеми силами затолкать его в суд.

— Что думаешь делать?

— Заместитель начальника СД сказал, в случае чего к нему обращаться. Ромов ждёт нас через сорок минут. Подъезжай. На тебя пропуск выписан.

Через сорок минут они были в уже знакомом кабинете у заместителя начальника Следственного департамента Ромова.

Андрей Викторович сразу взял быка за рога.

— Решение о передаче дела было принято начальником СД, — отчеканил он. — Руководители прокуратуры и нашего ведомства просмотрели все находящиеся в производстве нашей следственной части дела и большинство решили передать на землю. И по Левицким было принято такое решение.

— Есть большая доля вероятности, что в ГСУ дело закопают, — встрял Платов.

— Нет такой вероятности, — возразил Ромов. — Отсылаем со строжайшим контролем. Если дело будут целенаправленно спускать на тормозах, мы примем меры. Обещаю вам…

Вышли оперативники из кабинета в смятенных чувствах.

— Ну что думаешь? — спросил Платов, когда они спускались по широкой гранитной лестнице.

— О Ромове все говорят, что мужик порядочный. Ему можно верить. Но мы не знаем всех подводных течений.

— С другой стороны, за язык его никто не тянул. И вообще, на черта ему с нами встречаться, со смердами. Значит, решил обнадёжить.

— Или бдительность притупить. Чтобы мы дальше хай не поднимали.

— Интересно, кому достанется дело.

Дело досталось старшему следователю ГСУ майору юстиции Носову. Эту новость на следующий день сообщил по телефону Шведов.

— Я его знаю, — сказал Платов. — Единственный приличный спец в Москве по расследованию антикварных преступлений.

— На лапу берёт?

— Не замечен. Он фанатик. И аналитик хороший. То, что надо.

На следующее утро оперативники отправились в ГСУ на встречу со следователем…


* * *

Носова — невысокого, усатого парня лет тридцати — они застали в его кабинете с тремя столами, множеством сейфов и аквариумом в углу. Чертыхаясь и сыпля проклятиями по поводу «долбаков, которым делать не хрен», следователь после только что прошедшего строевого смотра перешивал на своём майорском кителе шеврон.

— Чего у тебя опять не так? — спросил Платов, приветствуя следователя.

— Шеврон не там, звёздочка не тут. На хрена это надо, кто скажет?

— Чтобы порядок был, — усмехнулся Платов. — Как в армии — хоть безобразно, но однообразно.

Носов был человеком сугубо гражданским, и все военные примочки приводили его в беспомощное состояние. На всех строевых смотрах и тревогах в ГСУ он держал первое место по количеству замечаний уже не первый год.

Чертыхнувшись, Носов кинул на диван китель и уставился на оперативников:

— Ну что, товарищи, к делу?

С Носовым сразу игра пошла в такт. Следователь въехал в тему моментально, тем более об этом деле он знал не понаслышке — Лукашкина привлекала его для отдельных следственных мероприятий вместе с другими следователями из ГСУ.

Оперативники раскрыли перед ним все карты. И по поводу художника, который выправлял подписи. И об исполнителе инсценировки, которую Левицкая провела с офисным мошенничеством.

— Ну что, закрепляем все доказательства. Экспертизы, всё есть, — заключил Носов. — Последняя задача остаётся — кому Левицкая скинула Поленова. Этюд этот гирей висит. Такой красивый эпизод, железобетонный мог бы быть, и никак не подтверждён. Вы хоть этот этюд искали? С этим Поленовым у нас всё на словах, — поморщился Носов. — Левицкая заявляет, что этюд в глаза не видела. Нужно найти или сам этюд, или человека, которому она его сбыла. Если будет этюд, проводим экспертизу. Она даёт, что картина имеет особое культурное значение, тогда уже статья более тяжкая — 164-я, часть вторая. Хищение предметов, имеющих особую ценность. А это уже до двенадцати лет — особо тяжкое преступление. То есть можем в камере её до полутора лет держать. А пока то, что она забирала Поленова с реставрации, подтверждает только хозяин багетной мастерской, кстати, приятель Кононенко. Не свидетель.

— Попытаемся сделать, — кивнул Шведов. — Но выше головы не прыгнешь.

Следующие денёчки выдались горячими. Художник-поддельщик смылся от невзгод куда-то в деревню на историческую родину. Платову удалось к нему дозвониться, и Гурский приехал на допрос в ГСУ Москвы, как на казнь. Хотя и с обречённым видом, но показания оттарабанил в лучшем виде.

— Меня обещали в камеру не сажать, — напомнил он, с надеждой глядя на следователя и Платова.

— Обещали — значит, не посадим, — кивнул Носов. — Если только не начнёте менять показания, не попытаетесь юлить и договариваться с жуликами, то вопрос о наличии состава преступления в ваших действиях может быть решён нормально.

— Я буду благодарен. У меня… У меня практически нет наличных. Но я могу продать машину. Ну, вы понимаете… И картинами могу отдать. Они дорого стоят. И со временем будут дороже стоить.

Носов несколько озадаченно осведомился:

— Чего-то не понял. Это вы мне взятку предлагаете?

— Нет, конечно… Но… Как бы… В общем, да… А чего не так? — затравленно посмотрел на него художник.

— Да нет, ничего. Наши услуги бесплатные. При условии, что на очной ставке подтвердите всё.

На следующий день Платов привёл в ГСУ Бориса, того самого, который инсценировал аферу с офисом. Дело по офисному мошенничеству до кучи тоже передали Носову.

Борис держался с деловитым спокойствием. Дал показания чётко и ясно.

— Артист, значит, — покачал головой Носов.

— Драматический, — кивнул Борис.

— Артисты, художники, искусствоведы… И ни одного уважаемого профессионального уголовника.

— Кроме потерпевшего, — скривился Борис. — Цеховика…

Через несколько дней Платов по просьбе следователя приехал в ГСУ, чтобы присутствовать на очередном допросе Рубена Левицкого. Тот заявился с пожилым седым адвокатом кавказистого вида.

— А на каком основании на допросе будет присутствовать постороннее лицо? — с места в карьер стал отрабатывать уплаченные деньги адвокат.

— Это оперативный сотрудник, сопровождающий дело, — проинформировал Носов. — Он будет включён в протокол. Есть возражения?

— Есть, — с вызовом произнёс адвокат.

— Тогда ходатайство в письменном виде.

— Ладно, подождём. Посмотрим, как дело пойдёт.

Носов пролистнул материалы и равнодушно произнёс:

— Свидетель Ланской показывает, что во время одного из салонов он пытался заговорить с потерпевшим Кононенко. Однако вы, Рубен Николаевич, подошли к свидетелю, отвели его в сторону, продемонстрировали газовый пистолет и предупредили, чтобы не пытался отбивать ваших клиентов. А не то, дословно, и битой в подъезде можно по голове получить.

— Этого не было никогда и нигде! — пафосно изрёк Левицкий. — Всё это провокации того самого жулика, этого Кононенко, Цеховика. Он попирает правосудие! Он скупает свидетелей. Он скупает следователей и прокуроров оптом и в розницу.

— А вы их что, бесплатно заполучили? — не выдержал Платов.

— Обращаю внимание на нетактичное поведение оперативного сотрудника! — воскликнул адвокат.

Это уже был шестой адвокат. Меняли их Левицкие как перчатки. Когда очередной защитник заикался Ирине о том, что её участие в преступлении доказано и нужно искать возможности или полюбовно договориться с потерпевшим, или уговорить судей дать по минимуму, лучше условно, — это сразу вызывало бурную реакцию. Адвокат незамедлительно получал расчёт, что означало процентов пять от заранее оговорённой суммы, и чувствовал себя очередным лохом, кинутым Ириной Левицкой.

— Рубен Николаевич, бессмысленно же отрицать очевидное, — произнёс Носов. — Признавайтесь. Скидочка выйдет.

— Вы знаете, я всё уже видел, — проскрипел Левицкий, как несмазанный механизм. — И бандитов. И нары. Мне ничего не страшно. Меня лишили имущества. Я нищий. Вы убили наш бизнес! Теперь я, кандидат наук, преподаватель, развожу припозднившихся прохожих, чтобы не умереть с голоду.

— А Ирина тоже таксёрит? — хмыкнул Платов.

— Ну что вы всё глупости какие-то говорите!

— Я выражаю протест против такого стиля ведения следственного действия, — возмутился адвокат. — Моего подзащитного оскорбляют, оказывают психологическое давление. Не допрос, а базар на Привозе. Я требую, чтобы…

— Действительно, — перебил его Носов. — Не лучше ли вернуться к допросу. Итак, Рубен Николаевич, из материалов уголовного дела усматривается, что 14 февраля в галерее гостиницы «Националь» вы заявили гражданину…

Расследование продолжалось. И уверенно катилось, как бильярдный шар в лузу, к своему итогу, а вот победному или нет — это предстояло увидеть в ближайшее время.


* * *

Утром были занятия по служебной подготовке, где начальник канцелярии вдалбливал, какие отступы и интервалы должны быть на документах, а инспектор из отдела по работе с личным составом блеял о том, каким совершенством должен явить себя сотрудник новой полиции и как он должен демократию любить.

После проповедей у Платова гудела голова. А тут ещё позвонил бывший коллега, а ныне частный сыщик Иван Руденко. И объявил, что его жена работает адвокатом и хочет поделиться информацией о Левицких.

В назначенное время Платов был около метро «Китай-город», рядом с памятником героям Плевны. Жена Ивана оказалась немножко полненькой, но миловидной, загорелой, хорошо одетой женщиной. И была чем-то смутно знакома.

— Ты на следствии не работала? — спросил Платов.

— В Северо-Востоке. Потом в адвокаты ушла.

— Мы сталкивались. Бригада Качиладзе, помнишь? Разбойники. Мы их принимали… Хорошо, когда есть что вспомнить.

Они приземлились в небольшой кофейне рядом с метро.

— Так что за проблема? — спросил Платов.

— Не то чтобы проблема… Моя подзащитная с Ириной Левицкой в одной камере сидела. Подружки. Передачки на двоих жрали, — зло произнесла адвокатесса, которая, похоже, не испытывала ни малейших добрых чувств к своей клиентке. — Обе суки первостатейные.

— Твоя за что сидела?

— Организовала кидальную схему. Продавала несуществующее жильё. Собрала несколько десятков миллионов долларов. Даже Роснефть кинула. Нефтяники дело и раздули. Заявлений на неё целый вагон. И денег у неё тоже вагон. Следователи, видя такую сладкую, в неё вцепились мёртвой хваткой. Подписку о невыезде дали. И начался торг.

— Знакомая ситуация.

— Есть в следствии и Генпрокуратуре такая организованная коррупционная группа. Кроет их прокурорский генерал Боря Руфимов, редкостная мразь. Общение моей мартышки с этой ОПГ так выглядело. Следователь приглашает на допрос и сетует — что-то на вас заявлений многовато написали. За сто тысяч баксов мы эти эпизоды похороним и не вспомним о них никогда. Она выкладывает сто тысяч… Второй раз то же самое, но уже пол-лимона стоит. Она заплатила. И опять на свободе. Эпизодов там много было. Следующий транш определили в миллион. Она поняла, что это будет длиться до бесконечности, пока с неё не снимут последнюю копейку. И встала в позу.

— И получила по полной.

— Ей тут же заявили, что наше правосудие может быть не только гуманным, но также строгим и справедливым. И кидальщица моя уселась на нары. Прямо рядом с Левицкой. Сошлись два одиночества. Они даже внешне похожи.

— И в чём твоя проблема?

— Естественно, моя овца ангорская и меня надула. Денег не заплатила. Кинула.

— Ирина тоже всех своих адвокатов покидала. Хочешь, чтобы я поискал способ прижучить твою подзащитную?

— Ну, может, информация на неё какая-нибудь появится, — адвокатесса протянула листок с данными на подзащитную. — Я бы её, тварь, тогда с потрохами сдала. Или хотя бы заставила расплатиться.

— А что твоя о моей рассказывала?

— Что у Ирины денег вагон и маленькая тележка. И часть награбленного она перегнала в офшоры, так что, если сейчас дёрнет за рубеж, будет там как сыр в масле кататься. И она продумывает такой вариант.

— Свалить за бугор вместе с муженьком?

— С каким муженьком? — удивилась адвокатесса. — Зачем он Левицкой нужен?.. Кстати, Ирина постоянно долбила моей в череп, как она ненавидит своего потерпевшего. Все, мол, было нормально. Он доволен, что у него настоящий Киселёв. Она довольна, что подняла денежек. И зачем это было вытаскивать на свет божий? Лох, который не знает, что он лох, как бы умный человек. А тут такие обломы. Стандартная логика мошенников. Виноваты те, кто их поймал и на них заявил.

— Как далеко она готова зайти в своей ненависти?

— Левицкая обмолвилась, что на потерпевшего было покушение.

У Платова всё подвело. Он спросил:

— Левицкая призналась, что организовала покушение?

— Ничуть, — покачала головой адвокатесса. — Искренне удивлялась. И говорила, что, скорее всего, его Носорог заказал. Тот с бандитами водится… И вот ещё что. Если Левицкая раскупорит свою кубышку, то у вас большие проблемы будут с направлением дела в суд. Она заплатит напрямую этой гниде прокурорской Руфимову. А тот, если увидит достойную его аппетитов сумму, в лепёшку разобьётся, любые законы наизнанку вывернет. Он уже лет пятнадцать делами торгует и всё в гору идёт. И карьеру делает стремительно. И от всех скандалов он только, как от удобрений, в званиях и должностях прибавляет.

— Значит, умеет делиться.

— Умеет. Он вообще умелый…


* * *

За три последних месяца в Москве неизвестные злодеи заделали серию налётов на обменные пункты. Работали нахально, средь бела дня. Натягивали на лица маски, сделанные из лыжных шапочек, ставили под стволы банковских работников и посетителей. Добыли пару сотен тысяч долларов. Одного охранника застрелили. Ещё двух человек серьёзно ранили.

Оперативники сбились с ног, но ничего сделать не могли. Решили, что работали заезжие гастролёры. И тут на Платова вышел старый знакомый, который некогда состоял у него на связи как агент под псевдонимом Рыбак. Он сел за разбои на семерик и теперь вышел, позвонил Платову.

Встретились они в городе, на Манежке, у металлических изваяний зверюшек-мутантов производства печально известного Зураба Церетели.

Рыбак изменился, но не так чтобы сильно. Взгляд стал более колючий да наколок и морщин прибавилось. Но выглядел неплохо, одет с иголочки, в дорогую одёжку.

— Давно откинулся? — спросил Платов, пожав бывшему источнику оперативной информации синюю от перстней-наколок руку.

— Да уж полгода.

— Обустроился?

— Всё в ажуре. Бродяги помогли.

— Поработать на пользу общества хочешь?

— Работать вряд ли. Общество не оценит. А уж государство и подавно. Ведь не вытащил же ты меня, когда я сгорел.

— Я предупреждал, чтобы без меня никаких шагов не делал.

— Я вор. Моё дело воровать… Так что работать — нет. А вот поработать… Николаич, ты человек правильный. То, что говорю, только между нами.

— Замётано.

— Я откинулся от хозяина, стряхнул с подошв пыль зоны. Ну и в родной город Долгопрудный. А там Дикий, он на три года раньше вышел. Ну и сбил меня, можно сказать, с пути исправления. Порекомендовал в бригаду. Из наших. Из синих. Минимум по две-три ходки у каждого. Нормальная братва. Конкретная. Сначала мы несколько складов в Подмосковье очистили — аппаратура там, всякая фигня-муйня. Заходим, охрану отрубаем. И вывозим всё. Потом за Москву взялись. Я на проспекте Жукова обменник с ними бомбил. Остальное они сами.

— И на Полетаева, где охранника грохнули?

— Их дело. Отмороженные вконец.

У Платова внутри запела торжествующая струна.

— И ты решил соскочить?

— Да как тебе сказать. Вроде всё устраивает. Но… Дикий пропал. Он с этими пацанами сцепился пару раз не по-детски. И исчез. По понятиям его на правилку тащить должны были, если что не так. А тут… Завалили его. А я его близкий. Значит, следующий в очереди на замачивание и засаливание.

— Серьёзный подход.

— Обычное дело. Чтобы конкретная бригада была в рабочем состоянии, время от времени надо кого-то принародно казнить. Иначе разброд и шатания. А в нашем деле они до добра не доводят. Так что замочат они меня, Николаич. Чуйка моя вопит!.. И я готов их слить. Они на новое дело собрались. Меня хотят взять, но я соскочу.

— Как соскочишь?

— Заболел. Личные дела. Разборки. Что-нибудь придумаю.

— Тогда тебя и в курс дела вводить не будут. А узнавать будешь, быстро засыплешься.

— Точно, — кивнул Рыбак. — Предложения?

— Ты знаешь, где они сговариваются, планы обсуждают?

— В баньке за городом и на одной съёмной хате.

— Вот туда ты им жуков и засандалишь.

Рыбак смог установить в бандитском штабе жучки. И загремел на пятнадцать суток за нарушение общественного порядка.

В результате специальных технических мероприятий оперативники получили чистейшую аудиозапись с деталями планирования очередного налёта.

Когда всё было подготовлено, Платов навестил ИВС, где Рыба отбывал административный арест. Конвоиры подняли его в кабинет оперативников.

— Как тебе сидится? — спросил Платов.

— Нормально. Пассажиров понятиям учу.

— Скажи, кто-нибудь за твоей бригадой из воровских авторитетов присматривает?

— Конечно. Они бродяги правильные. И на благо воровское, в просторечии общак, исправно отстёгивают. Но я его не видел ни разу.

— А погоняло хоть есть у него?

— Какой-то Бубон.

— Во как. — Сердце Платова ударило сильнее. — Как его найти?

— Понятия не имею. Но найдём, если надо. Только ты этих бакланов прими.

И вот теперь оперативники ждут налётчиков в машинах. И терзаются мыслями, не пришла ли тем в голову идейка поменять объект атаки. А такое могло быть. Бандиты уже прилично опаздывали…

С выбранной обзорной точки открывался вид на часть девятиэтажного кирпичного дома, можно было даже различить вдали крыльцо, ведущее к тяжёлой металлической двери обменного пункта.

Они появились на полчаса позже, чем планировали. Во дворе остановилась мятая, как старое ведро, «девятка». Водитель остался за рулём, не глуша мотор. Двое пассажиров направились энергичным шагом к обменнику.

— Ну всё, началось, — хлопнул по колену ладонью Платов.

Оперативники заблаговременно договорились с руководством банка «Арктика», которому принадлежал обменник. В результате в обменнике и в окрестностях установили видеозаписывающую аппаратуру, убрали охранника. Вместо кассирши усадили молоденького парнишку-оперативника. Мол, полицейского не жалко.

На светящемся в полумраке салона ЖК-экране было видно, как двое бандитов, на подходе к крыльцу натянув на лица маски, вошли в помещение обменного пункта. Там на дверях висела табличка: «Технический перерыв, завис компьютер», чтобы отбить случайных посетителей.

Окошко в обменнике узкое, стекло толстое, но пули не удержит. Долговязый налётчик вытащил помповик из сумки на плече, перещёлкнул его демонстративно и направил в лоб лжекассиру:

— Дверь открыл! Сейф открыл! В блуд кинешься — убью!

Заинструктированный до полной прострации опер тут же открыл сейф, распахнул дверь и съёжился в углу, прикрывая голову руками — чтобы ненароком не расшибли. Роль у него была незавидная — парень рисковал жизнью и здоровьем, но выхода другого не было.

Долговязый сгрёб в сумку все наличные деньги. Второй, по комплекции походивший на платяной шкаф, сноровисто опутал «кассира» скотчем, заткнул рот тряпкой, прошипев:

— Лежи тихо полчаса. Раньше освободишься — найдём, хрен отрежем и сожрать заставим!

Налётчики ринулись наружу, зная, что теперь счёт идёт на минуты. Вот только они не знали, что фарт их сегодня кончился. Потому что Платов уже сжал рацию и крикнул в неё:

— Захват!

Бандиты возникли на ступенях обменника. У долговязого в руке была сумка с деньгами, там же лежал и помповик. «Шкаф» держал руку за пазухой, сжимая рукоять пистолета.

Неприметные ребята возникли около обменника. Ещё двое подскочили к «девятке».

— Полиция!

Сработали спецназовцы умело. Молниеносные удары. Долговязого срубили с одного удара ногой в живот. «Шкаф» всё-таки успел пальнуть, но руку с пистолетом подбили, и пуля ушла вверх. Бандита сбили с ног, но он был очень силён, и с ним пришлось повозиться. Он визжал, извиваясь на земле, пытался вырваться, потные руки скользили, и никак не удавалось удержать захват.

— Суки-и-и-и! Убью-ю-ю-ю!!!!

Водитель «девятки» лежал рядом со своей машиной и скулил что-то жалкое типа «не бейте, у меня операция была».

Некоторое время ушло на законное при задержании отстукивание. Трещащие рёбра. Кровь на асфальте. Руки за спину так, что только косточки трещат.

Бандитов растащили по машинам. Нужно ловить момент, когда задержанные раздираемы непониманием, испугом, переходящим в панику. Это самое время для силовых методов дознания, так порицаемых правозащитниками и так необходимых любой полиции мира.

— Так, Боров. Быстро выдал расклад ещё по четырём разбоям, участникам и месте, где бабки храните! И кто в охранника стрелял?

— Да пшёл ты, срань мусорская! — прохрипел «шкаф», носящий кличку Боров. Он стоял на коленях в салоне, уткнувшись головой в спинку сиденья. За ним согнулся спецназовец, державший его за шкирку.

— Ну что же. — Платов кивнул спецназовцу…

Минут через десять отстукивания и надевания целлофанового пакета на голову Боров сломался:

— Это Синий был… Он в охранника из «ТТ» шмальнул.

— Где ствол?

— На хате около Железнодорожного!

— Если соврёшь — сделаем вид, что ты сумел скрыться и потом тебя подельники завалили.

— Ладно гнать-то, — по щекам Борова струились слёзы.

— Я обещаю. Моё слово!

Платов сказал это таким тоном, что Боров понял — опер может сдержать обещание и завалить его.

Через полтора часа оперативники добрались до пригородного посёлка, где новорусские особняки соседствовали с покосившимися чёрными развалинами на три окошка. Бандитская малина располагалась именно в такой полуразвалившейся халупе. Там никого не было — все ушли на фронт, то есть на налёт, или хоронились по съёмным квартирам в Москве. Их ещё предстоит собирать по всему городу.

Следователь СК, которого взяли на реализацию, с понятыми зафиксировал, как задержанный Боров показал тайник в подполе дома. Там хранилось два автомата Калашникова с укороченными стволами, три пистолета «ТТ» жёлтой сборки — китайские, ненадёжные.

Хмурый Боров, взиравший на обыск, вдруг побледнел, глядя на небольшую ямку на краю участка. И взвыл, напрягая сцепленные за спиной руки, будто стараясь порвать наручники:

— Падлыыы! Узнаю, кто скрысил, — вилы ему!

— Чего ценное отрыли?

— Бабки там были! — взвыл Боров. — Общак!

— Значит, пара сотен тонн гринов. На кого думаешь?

— Я обязательно узнаю, — с угрозой пообещал Боров.

— У Бубона своего спроси. Может, он подрезал.

— Мог, реально… — кивнул Боров, а потом изумлённо уставился на Платова.

— Чего вылупился? Скажи, где Бубон. А мы его о деньгах расспросим.

— Режь меня, падла! На ремни! Ничего не скажу! — завыл Боров.

— Чего ты так перевозбудился? — примирительно произнёс Платов. — О твоём бугре позже перетрём…


Часть четвёртая
Игра на чужом поле

Семья укатила на две недели отдыхать на курорты Бали, оставив Платова в гордом одиночестве. Первые два дня он ощущал, что чувствует себя без детского галдежа, вопросов, претензий жены и кучи обязанностей по дому как раб, освободившийся с галер. Но потом дом начал пугать его гулкой пустотой. Из комнат будто уходит жизнь. И оперативник понял, что его страшат мысли об одиночестве.

На работе дел было невпроворот. Бригаду налётчиков на обменники вскоре взяли в полном составе — всех семерых человек. И покололи на все эпизоды разбоев. А через неделю один из бандитов покололся, что на правилке убили Дикого.

— Это Бубон решил, — сбивчиво выкладывал бандит. — У них какие-то давние счёты. Я не участвовал. Синий резал.

— Синий что, за все мокрухи отвечал?

— Так любит он это дело.

При выезде на место бандит показал, где закопан труп Дикого.

У Платова занозой сидела одна мысль — как бы Рыбака не втянуть в это дело. Пока что он проходил как неустановленное лицо, а следователю было сказано, чтобы не усердствовал в его установлении.

О местоположении присматривавшего за бригадой пахана Бубона никто из арестованных не знал. По телефонам, изъятым у бандитов, тоже ничего не установили. Бубон общался только с лидером группы по кличке Рваный, но тот на эту тему молчал.

Миновал жгуче холодный февраль. Вернулась семья с Бали. Пришёл март, который порадовал парой дней оттепели, а потом все замёрзло и стало хуже прежнего.

Однажды утром, руля на работу и слушая столичное радио, Платов едва не врезался в автобус. Довольный голос вещал:

— Сегодня в рубрике «Город и правопорядок» у нас волнующая многих тема — защита культурного наследия. В прямом эфире известная московская галерейщица Ирина Преображенская, уголовное дело в отношении которой стало своего рода сенсацией. Ирина, так кто вы — жертва или преступник?

— Я? Вы всерьёз задаёте этот вопрос? Конечно, жертва. А преступники…

Дальше шёл длинный перечень, на первых местах Кононенко, Носов и Шведов. О Платове забыли — и ему где-то даже стало обидно.

Да, шоу с делом антикварщиков продолжалось. Будучи на свободе, Левицкая давала интервью, щедро проплачивала газетные статьи и запросы в Госдуму.

Платов слегка пришалел, когда увидел гневный депутатский запрос от народного избранника, видного юриста Сергея Баснера: «Доколе будет твориться полицейский произвол и будут шить дела на честных арт-дилеров?» Самое смешное, что полгода назад такой же пафосный запрос этот депутат направлял в МВД и прокуратуру на тему: «Доколе будут вольготно чувствовать себя на антикварном рынке матёрые мошенники Левицкие?»

Этот Баснер был приятелем адвоката Кононенко и по его просьбе, когда дело начало буксовать, написал депутатский запрос с требованием покарать жуликов. Когда пришёл противоположный запрос, обалдевший адвокат снял трубку и позвонил приятелю:

— Серёжа, ты опух? Ты же за нас?

— Ну за вас, ну и что. Мне двадцать тысяч зелени дали за новый запрос, а мне кушать надо. Да не бойся, время пройдёт, я ещё один депутатский запрос организую. За тебя. Потому что мы друзья.

Левицкая притащила в Москву группу поддержки в виде своей полностью ненормальной и активной, как динамит, мамаши и тихого, забитого, с печальными глазами отца. Женщины теперь занимались активной общественной деятельностью, открывая глаза человечеству на произвол правоохранительных органов. Левицкая изображала из себя бедную замарашку, потерявшую всё по вине злых людей. Мужа послала таксёрить, а отца усадила выдавать ключи в соседний дом — мол, нечего задаром сухарики жрать с молочком. И это при её миллионах!

Дело потихоньку тянулось к финишу. На очередном совещании следственно-оперативной группы в кабинете, где все стулья были завалены томами уголовного дела, следователь посетовал:

— Всё равно нет у меня уверенности, что Левицкая не свалит. Как только дело в суд направят — смоется. Выправит левый паспорт.

— Коля, надо её снова арестовывать, — проникновенно произнёс Шведов.

— Ты же сам говорил, что прокуратура в доле! Руфимов цифру засосал. А это фигура. Он будет выполнять обязательства.

— Он тоже не всесилен, — встрял Платов.

— Ладно, поглядим, — кивнул Носов. — Что с этюдом Поленова?

— Пока глухо, как в танке, — сообщил Шведов. — Может, по детализации телефонных переговоров что надыбаем. Это процесс долгий…

На следующий день позвонил Рыбак и попросил о встрече:

— Давай у истукана на Пушкинской. Есть тема.

— Какой тебе истукан? Это Пушкин.

— Знаю. Который «Му-му» написал.

— Шутник.

— Я не шутник, а массовик-затейник…


* * *

Платов только пришёл в органы и служил в отделении милиции. А Рыбак вышел из мест лишения свободы, попал в очередную историю — затеял драку с пацанами. Ему грозил новый срок.

Платов, молодой, ретивый и справедливый, напрягся и выяснил, что Рыбак в драке не виновен, а только оборонялся.

— Спасибо, опер. Не ожидал, — через силу произнёс он, потому как благодарить мента — это западло.

Через две недели Рыбак принёс информацию о разбойной группе. Не от широты души — просто решал какие-то свои вопросы с братвой. Он всё время решал вопросы. И как решал!

Однажды сел в СИЗО его младший брат за кражонку. Бедолагу в камере начали третировать, ссылки на старшего авторитетного брата не помогали. И Рыбак решил сам заехать в тюрьму, чтобы порешать проблему.

Подобрал квартиру с сигнализацией. Проник туда. Открыл холодильник, разложил водочку и икорку — отметить новый срок.

По вызову прискакивает наряд вневедомственной охраны. Видят мужика, расслабленно откушивающего на кухне водочку и закуску.

— Снимать квартиру с сигнализации надо, когда дверь открываешь! — возмущается старший наряда и уходит.

Обалдевший Рыбак понимает, что план трещит по швам. Звонит в «02»:

— Я видел, как кто-то вломился в квартиру.

Наряд вневедомственной охраны возвращается. В отделе Рыбак с готовностью пишет явку с повинной. Следователь везёт его к прокурору на арест. А тот объявляет:

— Человек раскаивается. Зачем арестовывать? Подписка о невыезде.

Очумевший от таких гуманных подходов, Рыбак выходит из отделения милиции. Вожделенная Бутырка от него всё так же далече. Напротив отделения расположен небольшой магазинчик. Там он вырывает из кассы ящик. Бьёт продавщицу по голове и неторопливо рассовывает по карманам деньги. Прибегает наряд. Его водворяют в изолятор. И там он решает все проблемы — и свои, и брата…

Рыбак выглядел бодренько и излучал позитивное отношение к жизни. Загорел, набрался сил у родственников в деревне. И был готов к труду и обороне.

— Как там мои кореша сидят? — перво-наперво осведомился он, беря в пальцы по-блатному прилипшую к губе сигарету.

— С комфортом, — ответил Платов.

— Про Дикого ничего не сказали?

— Завалили они его. По указанию Бубона.

— Вот же петухи! — Рыбак погрустнел. — Дикий правильный бродяга был. С понятиями. А эти… Сучьё без предела и краёв.

Он был искренне расстроен. Надо отдать должное, он обладал некоторыми положительными душевными качествами, среди которых были верность друзьям и даже какая-то человечность.

— На меня никто не показывал? — спросил вор.

— Вывел я тебя из дела. Железобетонно, — заверил Платов.

— Вот это отличная новость.

— Костя, поведай как на исповеди — ты общак в Железнодорожном взял?

Рыбак смутился. Потом кивнул:

— Ничего от тебя не скроешь. Хоть режь, государству вашему ни копья не обломится! Хрен по всей роже этому государству! Чтобы Рома Абрамович ещё одну яхту построил?

— Экий ты горячий…

— А твоя дольняшка законная. «Гелендваген» купишь.

— Костя, ты же меня знаешь.

— Ну и пухни с голоду. А я хорошо погуляю на эти лавандосы.

— Но долю отдать всё-таки придётся, — усмехнулся Платов. — Ты мне должен сдать Бубона.

— Бубона? Да откуда мне знать, где он залёг.

— Прояви изобретательность и оперативную смекалку.

— Тебе легко говорить. А меня на перья поставят, если что.

— Но риск-то — благородное дело.

— И за Дикого надо бы обратку крутануть, — задумчиво произнёс Рыбак. — Хорошо, что могу — сделаю.

— Я рассчитываю на тебя.

— Только не знаю когда. Такие дела быстро не делаются.

— Я понимаю. Буду ждать…


* * *

В Москве в массовой драке кавказцы порезали футбольного болельщика. По устоявшейся традиции молодёжь рванула разносить Манежную площадь, были столкновения с полицией. Прошли стихийные демонстрации. На Петровке ввели усиление, и теперь Платов сутки напролёт сидел в кабинете.

Пока выдалось свободное время, он волевым усилием перестал гонять по монитору шарики и начал обзванивать телефонные контакты мошенницы с нехитрыми вопросами: «Вы знаете Ирину Левицкую? Она вас не обманула? А собиралась? А картины предлагала?»…

Ответы делились на несколько категорий: «Левицкую не знаем», «Знали, но теперь знать не хотим», «А, эта кобра очковая ещё жива?», «Ой, её правда хотят посадить? Такая приятная женщина»… Самая ценная категория абонентов: «Это такая скотина! Я сейчас кой-чего про неё скажу, но на меня не ссылайтесь, потому что она такая скотина! Так вот…»

Из этих откровений выяснилось, что неугомонные супруги впарили невинным гражданам ещё множество поддельных живописных полотен. Среди жертв жена сановника из Администрации Президента, которая получила за полмиллиона долларов прекрасную подделку картины Клодта. Всплыл питерский олигарх, из бывших бандитов, за пять миллионов долларов ставший счастливым обладателем фальшивых картин русских авангардистов.

Жена сановника отказалась беседовать, заявив, что муж убьёт её за потерю денег, а СМИ поднимут галдёж — откуда у их семейства лишние полмиллиона баксов. С питерским бизнесменом тоже не срослось. Платов пытался прозвониться через его секретаршу, потом звонил домой. Там отвечали: его нет, когда будет, неизвестно, что означало — шли бы вы куда подальше. Оперативники в Питере пытались его выдернуть, но тоже безуспешно. Бизнесмен ушёл на дно.

Чтобы прояснить ситуацию, Платов встретился в Петровском пассаже с Кацем.

— Любовнице ищу подарок. У нас пятилетие. — Кац, прогуливаясь по торговым рядам, пыхтел как паровоз. — Валерочка, что это за цены?! Такие цены возможны только в космосе с учётом расходов на доставку на орбиту. Вот эта шуба может стоить тридцать пять тысяч долларов? Она из меха вымершего шерстистого носорога? Она даже не греет. В ней свет очей моих заледенеет и проклянёт меня!

— У нас есть модели, рассчитанные на русскую зиму, — пластмассово улыбалась продавщица.

— Мы в России. У вас все модели должны быть рассчитаны на мороз.

Они шли к следующему магазинчику. Там повторялось то же самое. Платов с удовольствием смотрел на этот балаган.

Наконец Кац отчаянно махнул рукой:

— Слетать во Францию, там купить подарок и прилететь обратно — будет в три раза дешевле. А ещё дешевле рассчитать мою лапусю… Валера, это мысль! Я сразу стану богатым человеком! Ты не представляешь, сколько стоит мне эта двадцатилетняя наяда.

— О делах говорить будем? — спросил Платов.

— Я в нетерпении.

Платов объяснил ситуацию и спросил, почему потерпевшие скрываются.

— Валера, будь взрослым человеком. — Кац погладил свой необъятный живот. — Не увидишь ты больше заяв. Кто прикупил у Левицких фуфляков, терпеливо подождут, пока шум уляжется, и спустят эти картины.

— Они сами автоматом станут мошенниками.

— В этом бизнесе все мошенники. Хозяин самой задрипанной московской галереи сто очков вперёд даст любой цыганке. Все жулики! — Кац вскользь посмотрел на оперативника и добавил: — И я. Но я жулик с понятиями…

Тем временем Левицкая накатала гневную жалобу министру внутренних дел Российской Федерации, что подлые оперативные сотрудники звонят её знакомым и позорят нехорошими словами.

Удача всё же улыбнулась Платову. Он набрал городской телефон, установленный на квартире во Владимире. Ирина Левицкая года полтора назад несколько раз беседовала с этим абонентом.

— Левицкая? Ирина Георгиевна, что ли? — послышался на том конце провода ровный, уверенный, строгий мужской голос, такие бывают у институтских преподавателей сопромата с двадцатилетним стажем. — Стерва и воровка.

— Это вы из газет узнали или по собственному опыту?

— Я сразу понял, что она стерва и воровка, как только увидел. И общение с ней только подтвердило первоначальное впечатление. Она и меня пыталась обмануть.

— Вы готовы дать официальные показания?

— Против стерв и воровок? Конечно. Во вторник буду в Москве. Готов с вами встретиться…


* * *

Туриянский Семён Васильевич был страшно тощий субъект в дорогом костюме, висевшем на нём как на вешалке, взгляд угрюмый и пронзительный, движения резкие, но точные. Приехал он сразу в ГСУ. И теперь Платов, Шведов и Носов получили возможность задать ему все интересующие их вопросы.

— Значит, вам приходилось сталкиваться с Левицкой? — осведомился Носов.

— Я бизнесом занимаюсь. У меня несколько магазинов стройматериалов. Попутно коллекционирую живопись, иконы. На этой почве познакомились. Сразу понял — воровка.

— Как же вы это поняли?

— Не поверите. Но я чувствую. У меня вообще обострённые чувства. Многолетние духовные практики. Практикую карма-йогу — йогу деятельности. И тантрические практики.

— Авторитетно, — с уважением протянул Платов.

— Я имел с Левицкой дела три раза, — излагал своим менторским тоном Туриянский. — Один раз купил ничего не значащую икону. Второй раз встретился в сентябре позапрошлого года. Она мне пыталась продать два каких-то этюда. Дешёвые подделки. Я ей высказался по этому поводу. На стене ещё Киселёв висел. Пейзаж.

— Хороший пейзаж?

— Хороший? Явная перелицовка!

— А она?

— Ответила что-то бесстыдное — умные вы все. Ну, перелицовка. Но с экспертизой. А значит, настоящая.

— То есть фактически признала, что торгует поддельной картиной.

— Ну да. Там ещё мужчина был её. Громадина с пустыми глазами. Насупился как сыч — что, мол, я его жёнушке милой противоречу.

— А вы?

— Спросил её — покупателя уже нашла? Она успокоила — всё в порядке. Продано. Я её спросил: не боится? А она мне — что ей бояться? Все так дела ведут.

— У неё настоящие были вещи?

— Этюд Поленова — настоящий. Она его откуда-то из Польши привезла. Кажется, «Пейзаж с Кремлём».

— Она этого Поленова потерпевшему продала. А потом украла.

— Что ж, выходит, Георгий с этим Поленовым попал, бедолага.

— Какой Георгий? Куда попал? — заинтересовался Носов.

— Он же купил этот этюд недавно.

— Вот этот? — Носов вынул из стола фотографию похищенного этюда Поленова «Вид на Кремль».

— Да.

— Что за Гоша?

— Георгий Васильчиков. У него галерея «Венеция» на Фрунзенской.

Расписавшись в протоколе, Туриянский полез в портфель и выудил отпечатанную на серой бумаге брошюру:

— «Нравственные начала йоги». Я автор. Ознакомьтесь на досуге.

Он сделал надпись «Господам Носову, Шведову, Платову с лучшими пожеланиями в выборе верного пути». Напоследок заверил, что будет отстаивать показания на очной ставке, поскольку малодушие — путь в пропасть, и сказанное слово обретает силу, от которой нельзя отрекаться.

Потом следователь отстучал постановление о проведении обыска, отдельное поручение и сказал:

— Давайте-ка, братцы-кролики, двигайте в «Венецию». Изымаете этюд, допрашиваете с пристрастием этого Гошу.

Оперативники уселись в «Ауди» и отправились по указанному адресу.

Длинный сталинский дом. На первых этажах продуктовый магазин, комиссионка, и ни одной вывески или указателя галереи «Венеция».

Во дворе было крыльцо с глухой металлической дверью. На пороге скучал охранник.

— Похоже, это здесь. — Шведов бодрым шагом направился туда. Дойдя до охранника, скользнул по нему нарочито равнодушным взглядом потомственного дворянина и сухо осведомиться: — Галерея «Венеция»?

— Ну, — кивнул угрюмо охранник. Но, оценив стоимость одёжки клиента, немножко подтянулся, как солдат при виде генеральских погон. — Здесь. Вам назначено?

— Что, закрытый доступ?

— Галерея не для всех, — важно произнёс охранник.

— Доложите Георгию Ивановичу о нас. Шведов из Санкт-Петербурга. Нам рекомендована эта галерея.

Охранник исчез за металлической дверью. Его не было минут пять. Наконец он возник на пороге и с подобострастным выражением на лице изрёк:

— Георгий Иванович вас ждёт.

У входа встречал сам Васильчиков, кругленький, со встрёпанными седыми волосами, на щеках бакенбарды, в круглых очках, в рубашке с короткими рукавами и аляповатом галстуке. Он пристально посмотрел на вошедших. Оценил по достоинству одежду Шведова. Скользнул мимолётным взглядом по оперативнику МУРа, приняв его за охранника или шофёра.

— Нам отрекомендовали вашу галерею, — произнёс степенно Шведов.

— Если не секрет, то кто?

— Рубальский, — Шведов брякнул фамилию первого пришедшего в голову питерского антиквара.

— Это серьёзный человек, — улыбка хозяина стала ласковей. — Итак, чем могу вам помочь?

— Нас интересует русская живопись. Пейзажная.

— Пройдёмте, — махнул хозяин рукой, из чего можно было сделать вывод, что фейс-контроль оперативники прошли.

Галерея состояла из четырёх комнат. Всё свободное пространство заставлено витринами, старинной мебелью, полками с фарфором, на стенах плотно, как обои, висели картины.

— Айвазовский, подлинный, — Георгий Васильчиков махнул пухленькой ручкой в сторону маленькой картинки, довольно невзрачной и бледной. — Двести тысяч.

— Не внушает.

— Зато вещь надёжная. Подтверждена тремя экспертизами.

— Хотелось бы что-нибудь для души, — мечтательно протянул Шведов.

Васильчиков провёл гостей по всем своим владениям, с какой-то восточной самоотверженностью расхваливая товар, а Шведов с видом пресыщенного аристократа отмахивался — мол, нам всякой дряни не надобно.

Наконец все было пройдено.

— Ничего не заинтересовало? — в голосе хозяина галереи сквозило разочарование.

— У меня любовн… То есть знакомая испытывает слабость к Поленову. Но всегда так получается, когда что-то нужно, то ничего нет.

— Большой Поленов нужен? — принял боевую стойку Васильчиков.

— Умеренный. И без пафоса. Но нет так нет.

— Почему же? — Васильчиков задумался, напряжённо прикидывая про себя что-то. Потом решился и выдал: — Есть один. Могу показать.

— Будьте любезны.

Васильчиков повёл гостей в свой просторный кабинет. Подставил стул, на него положил несколько книг и таким образом смог дотянуться до верха высокого резного шкафа. И вытянул оттуда завёрнутую в пузырчатый целлофан картину.

— Вот он. Поленов. Настоящий. С атрибуцией. — Васильчиков аккуратно освободил небольшой, сантиметров сорок на тридцать, этюд. Платов удовлетворённо отметил: тот самый! — Задаром отдаю. За семьдесят тысяч евро.

— А за сколько купили? — спросил Шведов.

— Ну, такие вопросы задавать не принято, — укоризненно произнёс Васильчиков.

— Любопытство простое, — объяснил Шведов. — Хочу выяснить, на сколько вы попали.

— Простите? — вопросительно посмотрел на него хозяин галереи.

Шведов продемонстрировал служебное удостоверение. А Платов тем временем выудил из папки под мышкой постановление о производстве обыска, протянул его Васильчикову.

— Думаю, мне надо пригласить адвоката, — произнёс галерист.

— А нам кого приглашать? Прокурора? Не обостряйте, Георгий Иванович. Картину мы заберём в любом случае. Лучше скажите, у кого её взяли.

— Да вы ж сами знаете. У Ирины Левицкой.

— А чего прятали? Хотели втихаря избавиться от всего, что связано с этой знаменитой фамилией?

— Да. Так и есть! Ох, какая же она… — хозяин галереи отвёл душу длинной нецензурной тирадой. — Долго это дело антикварному миру икаться будет…


* * *

Следующие две недели Платову стало не до Левицких. Оперативники из ФСО притащили целую разработку на группу автоподставщиков из Узбекистана. Чем они перешли дорогу Федеральной службе охраны? Скорее всего, насолили кому-то из охраняемых объектов. Материалов было великое множество — сводки ПТП, оперустановки, пространные аналитические справки. Просто загляденье. Теперь это предстояло реализовать. А тут угрозыску равных нет.

Реализовались с шумом и гонкой по московским улицам. Оперативники пятью машинами, как опытные егеря, гнали бандитский «БМВ» по всей Москве, пока не заставили лакированную дорогую чёрную машину поцеловаться со столбом. На месте повязали четверых негодяев — двух узбеков и двух русских. Ещё пять человек, из них двух представительниц прекрасного полаё почти неделю собирали по съёмным квартирам в Подмосковье.

Эти узбекские креативщики одевались в строгие костюмчики с галстуками, раздобыли «БМВ» и мигалку на магните, выдумали несуществующую организацию — службу по финансово-экономическому и таможенному надзору. И подставляли свою машину под самые крутые лимузины, которые только могли высмотреть в потоке. И разводили «клиентов», которые посмели разбить служебный транспорт такой уважаемой организации. «Да это вообще диверсия! Теперь конец вашей фирме, которая наверняка не платит налоги!»

Коммерсанты велись все. Одного облегчили за царапину на крыле, нанесённую чуть раньше ржавым гвоздём, аж на сотню тысяч долларов.

Между тем предварительное следствие по Левицким нарастающими темпами близилось к завершению. И, соответственно, рос накал страстей. Это ощущалось по девятому валу жалоб, ходатайств, заявлений, а также по обличительным статьям в СМИ, клеймящим полицейский произвол.

Гоняясь за подставщиками, Платов простудился и пролежал два дня дома. Когда спала температура, он заехал на работу к Шведову и узнал новости. Дело шло к концу.

На очных ставках с новыми свидетелями Левицкая вела себя безобразно. Обвиняла свидетелей в продажности, в сговоре со следствием, в провокациях, йогу заявила, что вообще его не знает, на что последовало резонное возражение — телефонный номер этого человека находится в памяти вашего телефона.

— Носов бьётся как лев, — сказал Шведов. — Но главный козырь против нас — это деньги Левицкой, которых у неё ещё как грязи. Пока она жидится. Но когда увидит, что дело уходит в суд, раскошелится. Дорогу она в прокуратуру протоптала.

— И что будем делать?

— Как всегда — писать во все инстанции, — беззаботно отмахнулся Шведов. — Дело приобрело такую огласку, что просто так его не прикрыть. Будет грандиозный скандал.

Наконец настал знаменательный день. Следователь торжественно объявил Левицким о завершении предварительного расследования.

В итоге им предъявили окончательное обвинение в совершении нескольких эпизодов мошенничеств на сумму миллион двести тысяч долларов США, а также уклонении от уплаты налогов и хищении предмета, имеющего особую культурную ценность, — этюда Поленова «Вид на Кремль». Художника Леонтия Гурского, занимавшегося по заказу Носорога перелицовкой картин, решили сделать железным свидетелем. То же самое сделали с экспертами, хотя они заслужили скамью подсудимых. Ну да ладно.

Каждое уголовное дело заканчивается ознакомлением с его материалами обвиняемых и потерпевших. Тем самым соблюдается право на защиту. По многоэпизодным делам, особенно по мошенничествам с десятками тысяч потерпевших, — по тем же финансовым пирамидам, материалы дела могут достигать тысячи томов. Слава богу, в деле Левицких их всего двадцать. Можно было рассчитывать, что в обозримом будущем эта процедура завершится.

Вся беготня по Левицким закончилась, да ещё на работе тоже временно образовался вакуум — ни задержаний, ни реализаций, ни какой-либо малость значимой информации. Платов огляделся и понял, что делать пока больше нечего. Вокруг образовалась гулкая пустота. Кураж схлынул.

В среду утром позвонил кадровик и объявил, что у Платова по графику отпуск.

Через три дня Платов получил отпускное удостоверение. Накрыл коллегам в кабинете стол. И отправился отдыхать, с трудом представляя, что это такое…


* * *

Отпуск получился плотным. Перво-наперво Платов отправился к родителям в Тамбовскую область, принял участие в хозяйственных работах и восстановлении забора, повстречался с многочисленными родственниками, выпил немерено самогона. Потом отправился в экскурсионный тур по стандартной программе: Рим — Флоренция — Венеция, а потом неделя отдыха на побережье. И был ранен в сердце атмосферой всеобщей беззаботности и доброжелательности.

Потом отпуск закончился. Возвращение Платова к общению со всякой уголовной сволочью, с одной стороны, было тягостно. С другой стороны, он снова вернулся к занятию, без которого не может, как наркоман без дозы.

Тут же от агента получил информацию на группу квартирных воров. Молодые люди были с высшим образованием, спортсмены, общественники, с криминалом не общались. Вот только в свободное время как тараканы проползали по воздуховодам квартир в новых домах. С неправедных доходов купили парочку «Мерседесов» и две трёхкомнатные квартиры.

Эпопею с антикварщиками Платов застал на том же этапе, что и перед его отпуском. Супруги тщательно знакомились с делом.

Платов взял бутылку коньяку, которую прикупил в магазине «дьюти-фри», созвонился со Шведовым, и вечерочком они отправились к следователю.

— Вид довольный. Загорел в своих Италиях, — оценил Носов, острой финкой кромсая на части лимон. — Даже акцент появился. Ты на постоянное место жительства туда не нацелился?

— Кому мы там нужны? — Платов распечатал бутылку. — С нашими-то профессиями.

— Можно апельсины в Испании собирать, — со знанием дела заявил следователь. — Там гастарбайтеры из Африки и России в цене.

Платов хмыкнул, разлил коньяк по рюмкам и произнёс:

— Ну, братцы. За нашу победу.

Выпили. Коньяк оказался терпимым, правда, не лучше дагестанского. С лимончиком пошёл хорошо.

— Как там Левицкие? Всё с делом знакомятся? — спросил Платов, присаживаясь на диванчик.

— Уже третий месяц, — кивнул следователь. — По странице в день изучают. На просвет смотрят. Да ещё Ирина постоянно по врачам.

— Балаган какой-то, — покачал головой Шведов.

— Начальник ГСУ каждый день капает на черепушку: запихивай дело в суд, как хотите — держать его тут уже нет сил. Я его понимаю. Ему уже несколько раз из Генпрокуратуры звонил этот коррупционер, генерал Руфимов. И требовал дело похоронить.

— Гнида прокурорская, — воскликнул Платов. — Ничего не стесняется.

— Московская прокуратура уже нам начинает по другим делам пакости делать — мол, чтобы знали, с кем связываетесь, — поморщился Носов. — Но начальник ГСУ не первый день на свете живёт. У него тоже завязки крутые есть. И он не любит, когда на него так бесцеремонно давят. Кроме того, похоронить это дело — заведомо подставиться. При таком общественном резонансе.

— И как ты собираешься учить Ирину быстрочтению?

— А чёрт его знает, Валера.

В процессуальном кодексе была заложена мина. Следователь может ограничить срок ознакомления с делом, только если обвиняемый находится под стражей. А если он на свободе — то может знакомиться хоть до конца света. Или до окончания срока давности, после которого привлечение к уголовной ответственности становилось невозможным.

— Единственный реальный путь направить дело в суд — это арестовать их. — Прищурившись, следователь посмотрел на свет через плещущийся в рюмке коньяк.

— Как именно? — полюбопытствовал Шведов.

— За попытки повлиять на следствие. Выехать за пределы Москвы. За антиобщественное поведение. Думать надо. Думать!..


* * *

Полдня Платов пробегал по городу, добывая справки по поручению следователя УВД СВАО. После обеда вернулся в кабинет с твёрдым намерением сегодня больше не напрягаться. Но его планы разбил телефонный звонок.

— Левицкая в больнице, — сообщил Носов.

— С бешенством?

— С сердцем. Это она так уклоняется от проведения следственных действий. Проверить бы надо.

— Проверим, — заверил Платов.

За это дело оперативники взялись со всем энтузиазмом. Утром отправились в Большой Предтеченский переулок — в городскую клиническую больницу № 19. И сообщили кандидату медицинских наук Ефремовой, что в её кардиологическом отделении лежит преступница, обвиняемая по особо тяжким преступлениям.

— Нам её привезли по «Скорой», — заявила заведующая, строгая сухощавая женщина средних лет в белоснежном халате. — Сердечные боли, давление. Вот записи врача «Скорой помощи», — продемонстрировала она историю болезни.

— А вы ей сколько намерили? — спросил Шведов.

— Так, интересно, — пролистав историю болезни, произнесла завотделением. — Странная сердечная недостаточность. Пульс нормальный, и давление сто десять на восемьдесят. Это мы ей замеряли.

— Симулянтка?

— Похоже на то.

Платов взял с заведующей объяснение. Рисовалась следующая картина: утомившись ходить к следователю, Ирина вызвала «Скорую помощь», заплатила врачам деньги, и её свезли в больницу.

После визита оперативников Левицкую выперли из больницы за симуляцию. Но в ГСУ на ознакомление с делом она не добралась. На следующий день выяснилось, что она умудрилась лечь в госпиталь погранвойск ФСБ России в надежде, что уж оттуда её «мусора» не достанут. Однако Носов не постеснялся отправить запрос начальнику госпиталя. В результате и из этого лечебного заведения её вышибли в один миг.

Следующими в плане стояли оперативные установки по месту жительства обвиняемых. Платов со Шведовым взяли в ближайшем ОВД участкового и пошли с ним по соседям Левицких, ненароком, будто между прочим, интересуясь, как эти люди себя зарекомендовали. И пожалели, что не сделали этого раньше.

— Такая высокомерная, — укоризненно качала головой пожилая женщина. — Она ведь в тюрьме недавно сидела. Вышла. Видела я её вчера. Она во дворе интервью давала.

В другой квартире утомлённая бытом мать двоих детей пожала плечами:

— Эти соседи такие скандальные. Как вышли из тюрьмы, так вообще потеряли совесть. Вот пару дней назад пришли оба ко мне на ночь глядя с претензиями — мол, машину им поцарапали. А у нас машина уже неделю в ремонте. И ребёнок у меня кричит ночью — спать им не даёт. Рубен мужик неплохой в душе, но эта кикимора его всё подзуживает, подбивает на всякие гадости. А он с её голоса поёт. И пистолетом трясёт.

— Каким пистолетом?

— Газовым… Я аж испугалась — в пистолетах-то не разбираюсь. А он мне тыкает им, и дети рядом. А эта кикимора что-то злобно шипит. А Рубен говорит: мол, он из тюрьмы вышел и знает, как быдло на место ставить.

В доме необычайное единодушие — Левицких терпеть не могли абсолютно все. Однако на изменение меры пресечения это не тянуло. И тогда Платов накатал задание на проведение скрытого наблюдения. И на следующий день к нему приехал Алексей — старший группы «наружки», который уже работал по Левицким и знал их как облупленных.

— Чего вы хотите вытянуть из мероприятия? — спросил он, читая справку-меморандум.

— Изменить меру пресечения, — сказал Платов. — Нарыть компру. Иначе больше года работы коту под хвост.

— Ладно. Послезавтра примем под наблюдение…


* * *

— Прикинь, господин полицай, я ещё жив, — послышался в телефонной трубке голос Рыбака. — По поводу Бубона? Похоже, он из Москвы отчалил. В сторону Украины.

— Рыбак, он мне нужен, — произнёс Платов.

— Да помню я всё… Я тут с бригадой одной сблизился. Они тоже с Бубоном в контрах. И они тоже ищут его.

— Завалить хотят или как?

— Пока для базара. По деньгам он их прокинул конкретно. Но виноватым себя не считает. Так что стрелка может состояться.

— Об их встрече я должен узнать.

— Как получится.

— Больше ничем не порадуешь?

— Коттеджи в Подмосковье молдаване подламывают. У главного погоняло Жмых, зовут Толиком. Хоронятся в Мытищах. Адрес записывай…

Информация оказалась в цвет. И Платов несколько дней совместно с областным угрозыском вычислял, арестовывал и колол молдаван, залепивших три разбоя в элитных посёлках Подмосковья, при этом тяжело ранив председателя совета директоров крупной инвестиционной компании. Вообще, разбои на коттеджи и квартиры — это исконно молдавское ремесло, потомков гордых гайдуков.

Изъяли часть похищенного барахла, мешок анаши и три ствола — травматик, газовый и парабеллум.

Всё это время «наружка» прилежно отрабатывала Левицких. Два дня разведчики провожали супругов от дома до следственного управления. Ирина наконец решила увеличить темп и теперь за день изучала аж две страницы.

Платов как раз закончил с молдаванами и добрался до своего кабинета. Там его ждали сводки «с.н.» и Шведов.

Пролистывая однообразные сводки, Платов неожиданно хлопнул ладонью по столу:

— То, что нужно!

— Ну-ка. — Шведов взял у него сводку и, завидев знакомый адрес, воскликнул: — Это же Носорога московская квартира!

— Точно. А что Левицкая по поводу Носорога говорила? Что знать его не знает, никогда не видела и видеть не желает. И ничего у него не покупала, не продавала. И вот заявляется к Элле, жене Носорога. Зачем?

— К бабушке не ходи — звонили Носорогу. И обсуждали, как дело развалить и кто должен платить прокурорским… И всё равно маловато, — покачал головой Шведов. — Козырь нужен. Сколько ещё будет таскать «нора» их?

— С недельку ещё.

— Значит, будем ждать, — сказал Шведов. — Ждать и надеяться…


* * *

Ирина Левицкая и её новый адвокат Ройтман жевали гамбургеры в плебейском «Макдоналдсе» недалеко от здания СД. Они только что три часа делали вид, что знакомятся с материалами дела.

— Вы не написали нового ходатайства в Генеральную прокуратуру, — жёстко произнесла Левицкая.

— Я подготовил, — устало ответил адвокат. — Направлю завтра.

— Вы, как я погляжу, что-то без энтузиазма работаете.

— Делаю, что могу.

Он был уже шестой по счёту, остальным капризная заказчица дала расчёт, при этом немилосердно обманув с деньгами. Но считал, что в ином положении. Его сила как бывшего прокурорского работника была в тесной связи со своей бывшей конторой.

В «Макдоналдсе» было шумно, стоял галдёж. Что в таких заведениях особенно привлекает — никто ни на кого не обращает внимания. Справа от Ирины компания студентов ржала над какой-то незатейливой шуткой. Слева угрюмо поглощал гамбургер парнишка рабоче-крестьянского вида.

— Прокуратура, — Левицкая начала заводиться. — Мне кажется, они лгут. И не хотят выполнять обязательства.

— Люди делают дело, — заметил Ройтман. — Есть трудности. Чем могут — помогут.

— Я плачу очень большие деньги. И хочу за них полного оправдания!

— Это не лучшее место, чтобы говорить такие вещи. — Адвокат подозрительно заозирался.

— Пока одни слова. Я хочу знать наверняка. И тогда будут все деньги.

— Тише, пожалуйста, Ирина Георгиевна…

— Да бросьте. Кому мы нужны в этой забегаловке…

Она ошибалась. Они были очень нужны группе наружного наблюдения. И часть разговора оперативник, тот самый рабоче-крестьянский паренёк за соседним столиком, прописал на диктофон.

Платов, в тот же день получивший материалы, удовлетворённо произнёс:

— Ну, вот оно!

Обвиняемая строила вместе с адвокатом планы откупиться от правосудия путём дачи взяток должностным лицам. Достаточно для изменения меры пресечения.

Достаточно ли?

А вот это посмотрим.

Платов движением мышки пробудил находящийся в режиме ожидания компьютер и начал рапорт на имя Носова о результатах ОРМ…


* * *

Левицких взяли под белые ручки в кабинете Носова и препроводили на служебных машинах в Тверской суд. Оперативник, который вёз Ирину, поведал Шведову:

— Прикинь, что она мне по дороге сказала. «Я ещё увижу, как трупы моих врагов поплывут по Москве-реке».

На само судебное заседание Платов не пошёл. Пристроился в коридоре на стуле. Судебная процедура достаточно тягостна, нервы уже ни к чёрту, и он понял, что просто не выдержит. Его одолело какое-то нервозное состояние, когда внутри всё вибрирует и ты не в состоянии сдержать дрожь.

Началось заседание. Из зала доносились приглушённые голоса, становившиеся всё более громкими и нервными. Через полчаса был объявлен перерыв. Вышел Носов, за ним появился Шведов, вытирая пот рукавом.

— Бой титанов, — покачал головой следователь. — Помощник прокурора города Каледина привезла бумагу за подписью зампрокурора города, что они возражают против ареста.

— И чего суд? — спросил Платов.

— Судья невозмутим, как сфинкс, ничего по нему не поймёшь. Прокурорша запросила перерыв. С начальством созвониться. Я вообще не припомню случая, чтобы прокурорские так откровенно проявляли свою пристрастность, — сказал Носов. — И на судью насели.

После перерыва страсти накалились ещё больше. Из зала доносились какие-то нечленораздельные визги и писки, гремели обличительные речи. Через некоторое время как ошпаренный из зала выскочил адвокат Ройтман, рванул на лестницу. И вскоре оттуда донёсся истошный крик:

— Там всё бесполезно! Это не суд! Это беспредел! Судья ничего не слушает!

Похоже, беседовал Ройтман с продажной шкурой из городской прокуратуры.

— Там какой-то оперативник из МУРа. Платов. Ты знаешь, что он такое в рапорте написал. Такое выдал! — запричитал адвокат. — Мол, Левицкие пользуются услугами адвокатской конторы «Ройтман и К», которая известна коррумпированными связями с Московской городской прокуратурой.

Платов усмехнулся. Судя по всему, в рапорте он попал в больную точку.

— Там всё проплачено! Кононенко купил суд! Всё продано и куплено!!! Всё продано!

Адвокат, излив душу своему визави, устремился обратно в зал. В зале начался шум.

Через несколько минут в зале всё задвигалось, зашумело, застучали переставляемые стулья, что означало — заседание завершено. Дверь распахнулась. Оттуда стали выходить люди.

Платов мимолётом заглянул в зал и увидел бледную как смерть Левицкую на скамье подсудимых. Глаза её были бешеные. Рядом с ней сидел потерянный Левицкий.

К Платову подошёл Носов и устало объявил:

— Арестовали. Теперь я выношу постановление и ограничиваю время ознакомления с материалами. И через три недели — дело в суд.


* * *

Праздновать направление дела в суд следственно-оперативная группа отправилась в пивной ресторан «Тинькофф», что рядом с метро «Смоленская». Взяли безлимитные порции. И на радостях накушались так, что на следующий день Платов не мог понять, жив он или нет. Благо что его ждали два выходных.

В субботу Платов очухался. Его окрылило чувство освобождения от тяжелейшей ноши. И пьянка в «Тинькоффе» служила для них всех ленточкой, отметившей финиш. Дальше дело числится за судом, работа следствия и оперативников заканчивается. Теперь у судей пускай голова болит…

Но вскоре он понял, что ошибался. В воскресенье ему забил стрелку Шведов, объявив, что Цеховик хочет сообщить им что-то сенсационное.

Когда Платов приехал в «Кофейню на Ленинградском», Шведов с Кононенко уже отведывали там кофе.

— Чего опять стряслось? — спросил Платов, пожимая им руку.

— Всё то же. Коррупция во дворце правосудия, — сказал Шведов.

— Дело закончено, в суд направляется.

— Лежит в прокуратуре с обвинительным заключением, — пояснил Кононенко. — По моим сведениям, цена вопроса — миллион долларов за направление на доследование и изменение меры пресечения. Ирина выйдет. И посмотрит. Если не удастся довести дело до прекращения, она просто исчезнет. Вслед за Носорогом.

— А Рубен будет за неё сидеть?

— За всю компанию будет отдуваться, — кивнул Шведов. — И за Носорога. И за жену.

— Мне этого дурака до боли жалко, — сказал Кононенко. — Втянула его эта ведьма.

— А какие основания для доследа? — возмутился Платов. — Дело вылизано. Всё доказано. По квалификация сто раз с лучшими юристами всё обговорено. Даже за лимон прокурорские не будут так подставляться. Вылетят с работы и умрут с голоду, потому что жрать привыкли много и сладко.

— Поверьте, — произнёс увещевающе Кононенко. — Эти люди что-нибудь придумают. — И мы должны помешать.

— Выходы у вас на самый верх остались? — спросил Шведов.

— Придётся пользоваться старыми связями, — вздохнул потерпевший. — Хотя меня это сильно напрягает. Это очень уважаемые люди. И мне обращаться к ним лишний раз — нож острый. Однако если я сейчас не добью проблему, люди не поймут. У меня будет клеймо человека, который не в состоянии решить вопрос…

Информация к среде начала находить своё подтверждение. Носов сообщил, что вокруг дела начались какие-то непонятные движения. Заместитель прокурора Москвы звонил начальнику ГСУ и говорил, что есть сомнения в правомерности квалификации преступлений. Начальник ГСУ вежливо послал его на три буквы, объяснив, что дело на контроле в МВД и в Генпрокуратуре и там не видят никаких спорных моментов в квалификации.

Два дня прошли спокойно. Прокурорские заявили следователю, что всё нормально, обвинительное заключение будет утверждено, дело направлено в суд. И вот в пятницу Носов назначил срочный сбор.

Оперативники и следователь собрались в кафешке напротив здания ГСУ.

— Похоже, мы приплыли, — убитым голосом сообщил следователь, нервно поглаживая папку, которая лежала перед ним.

— Что там ещё? — с нехорошим предчувствием спросил Шведов.

— Начальнику ГСУ позвонил прокурор Москвы и объявил, что дело под любым предлогом надо прекратить. Сам бы он не решился на такое, — пояснил Носов. — Змей осторожный и опытный. Сказал, прямое указание генерального прокурора.

Платов почувствовал, что пол зашатался, как при землетрясении. И понял, откуда взялось выражение «почва уходит из-под ног».

— Не дрейфь. Не впервой. Прорвёмся. Поставим всех на место, — с наигранной бодростью произнёс Шведов, видя, что следователь на грани срыва.

— Кого на место? — саркастически усмехнулся Носов. — Генерального прокурора?

— Мы пока ничего наверняка не знаем. Сейчас проясним ситуацию. — Шведов взял телефонную трубку и начал настукивать номер приёмной хорошо знакомого всем заместителя начальника СД МВД России Ромова. — Он же сказал, звонить в любое время.

К удивлению присутствующих, Шведова тут же соединили с Ромовым.

— Андрей Викторович, — деловитым тоном произнёс оперативник. — Это полковник Шведов из ГУБЭПа. По поводу дела Левицких. Извините, что беспокою. Но ситуация экстраординарная. Дано указание на прекращение дела. Да, на стадии утверждения обвинительного заключения… Я тоже не поверил, но следователь сказал, что это указание свыше… Да, да. Спасибо. Будем через полчаса.

Он положил перед собой трубку и сказал:

— Ромов всех нас ждёт в семь часов…


* * *

Ромов принял «ходоков» в своём кабинете. Несмотря на то что на циферблате было девятнадцать часов, рабочий день у него и не думал кончаться. Выглядел он усталым, как всегда спокоен, сдержан, хотя показалось, что не слишком рад этому визиту.

— Что там у вас опять? — произнёс он, потирая пальцами виски.

Носов коротко и сжато изложил возникшую ситуацию.

— Просто потрясающе, — обескураженно протянул Ромов. — Я не первый десяток лет в юстиции. Видел много дел. Сталкивался и с беспрецедентным коррупционным давлением, когда пытались привлечь к ответственности олигархов. И с угрозами бандитов, когда следователям приходилось приставлять охрану. Это война. И мы должны понимать, что наше дело не только протоколы составлять, но и порой рисковать жизнью. Но более скандального дела я ещё не видел. Оно войдёт в историю.

— Нам просто некуда больше обратиться, — сказал Шведов. — Видно же, что идут подковёрные игры. Но нас за этот игровой стол не пускают.

— Во всяком случае, правила устанавливаете точно не вы, — кивнул Ромов.

Он задумался. Потом сухо проинформировал:

— Я ситуацию понял. Пока, конечно, ничего сказать не могу. Буду завтра встречаться с руководством Генеральной прокуратуры. И в числе прочих обсужу и этот вопрос. В понедельник позвоните мне.

Выйдя из здания СД, Шведов закурил и протянул сигарету Носову. Их обтекала вечерняя московская человеческая река — люди спешили с работы, рассасывались по ресторанам и ночным клубам. Начиналась рано пришедшая в Россию жара, и народ мечтал разъехаться на дачи, потому что в жару в Москве дышать нечем.

— Поможет — не поможет. — Носов щёлкнул зажигалкой.

— Или поможет. Или не поможет, — философски отметил Шведов. — Пятьдесят на пятьдесят.

— Как же далеко все зашло в нашей державе. Если генпрокурор бесцеремонно призывает нарушить закон, — покачал головой Платов. — Он что, тоже тварь продажная?

— Не знаю, — сказал Шведов. — Вот появилась возможность узнать.

— Меня чего удивляет, — сказал Платов. — Левицкие. Обычные барыги. Не олигархи, не владельцы заводов и газет. И такие страсти. Уже и генеральный прокурор вписался в тему. Следующий кто будет? Президент России попросит выпустить Ирину Левицкую? Или президент США, председатель Евросоюза. Какая-то фантасмагория…

— Это деньги, — заметил Шведов. — Левицкие могут заплатить миллион. А ты не можешь. А в государственной системе полно людей, которым без миллиона ну никак не жить…

В понедельник к одиннадцати часам Платов отправился на Житную. Шведов сидел и мрачно взирал на телефон.

— Звони уж, — сказал Платов.

Шведов набрал номер приёмной замначальника следственного комитета. И через некоторое время сказал:

— Поехали.

Около входа в здание следственного комитета Платов остановился:

— Тебя вызывали. Ты и иди. Мне неудобно лишний раз большому начальству глаза мозолить.

— Ладно. — Шведов вздохнул полной грудью и вошёл в подъезд.

Платов мерил, как птица секретарь, шагами асфальт. Ох, глубоко его затянуло это дело. И это непрофессионально. Эмоции вредят оперативнику и следователю. Нужно быть, как в песне поётся, холодным и упрямым.

Шведов появился минут через двадцать. Вид у него был ошалелый. И от него пахло коньяком.

— Чего пили? — спросил муровец.

— «Хеннесси», — отозвался Шведов. — Тут без рюмки никак. Это переварить надо.

— Да что там произошло?

— Вот сколько живу и всего видел, но такое даже представить не мог. Это не фантастика даже. Это фэнтези какое-то. Из жизни гоблинов и троллей… Пошли в машину присядем, чтобы ты не упал.

В «аудуюхе» они устроились поудобнее.

— В общем, слушай и потом не говори, что не слышал, — торжественно сказал Шведов. — Этот хрен из генералки, Руфимов, судя по всему, от Левицких монету хоботом своим загребущим втянул. И кинулся в бой. При этом он понимал, что выполнить на своём уровне обязательства не может — дело уже практически в суде. И лезть на этой стадии — себе дороже. Поэтому набрался наглости и попёрся напрямую к генеральному прокурору на стандартный доклад по текущим резонансным делам с домашней заготовкой. И такое выдумал. Как в пьесе Шварца: «Ты, король, не талант. Ты, король, гений».

— Не томи предисловием, — хмыкнул Платов.

— Протягивает этот таракан генеральному прокурору справку по делу Левицких. Тот в курсе, что есть такое скандальное дело. И тут Руфимов извлекает заявление: «Уведомляю, что претензий к Левицким не имею, ущерб мне возмещён, и прошу прекратить в отношении их уголовное дело». Поскольку это надоело всем и служит источником постоянных скандалов, то самый предпочтительный вариант: жулики возвращают деньги, потерпевшие довольны, дело прекращается. А то, что мошенничество не относится к категории дел частного обвинения, то есть не прекращается в связи с отказом заявителя от претензий, — это никого не волнует, потому что закон как дышло. Всегда можно найти обоснование.

— Я чего-то не въехал, — встряхнул головой Платов. — Кононенко заявление написал, что претензий к Левицкой не имеет?

— Ты не дослушал. Генеральный прокурор не в курсе, кто там потерпевший. А написал это заявление какой-то еврей-антикварщик, который в деле никак не фигурирует. И написал истинную правду — он на самом деле претензий к ней не имеет. А что они и к делу отношения не имеют — так это мелочи жизни.

— И чего дальше?

— Генеральный звонит прокурору Москвы и говорит, что при таком раскладе от греха подальше дело лучше прекратить. Тот вытягивается в струнку, не осмеливаясь выяснять подробности. Когда тебе дают указания на таком уровне, вопросы неуместны. Прокурор Москвы звонит начальнику ГСУ. Тот, естественно, тоже не самоубийца против генерального переть.

— Слов нет.

— Так бы всё и было шито-крыто. Потом бы, конечно, пошли жалобы со стороны потерпевшего. Но дело уже сделано. Бабки попилены. И хоть трава не расти.

— Руфимов надеялся на что? Что никто не узнает?

— А чёрт его знает, на что он надеялся. Ну а наш ангел-хранитель Ромов на приёме у генерального поднял эту тему. Генеральный вызвал Руфимова и орал на него как бешеный. Мол, сволочь такая, подставил, опозорил. А тот стоит, пятнами покрылся, но держится стойко — готов умереть за своё священное право брать мзду за развал уголовных дел. Потом генеральный позвонил прокурору Москвы, тоже на него наорал за то, что тот не думая под козырёк взял. И велел, чтобы больше никаких посторонних движений по делу не было.

— Это что значит?

— Это значит прямое указание не чудить, направить дело в суд, поддерживать обвинение и требовать наказания по всей строгости закона. И не дай бог кто чего…

Платов почувствовал какой-то прилив эйфории, будто сам хлопнул рюмочку коньяку.

— Слушай, Герман. А ведь, кажется, мы победили.

— Ещё суд, а там тоже нездоровая движуха может быть. Но это уже мелочи. Оправдания не будет — это факт. Теперь уже никто не отважится на оправдательный приговор.

— Даже за лимон баксов.

— Да даже и за три! — улыбнулся Шведов.

И оказался не совсем прав. Потому что, как потом выяснилось, ещё ничего не закончено…


* * *

Левицкая, ошеломлённая тем, что сделка по купле-продаже уголовного дела не состоялась, недолго была в нокдауне. Не дождавшись девятой секунды, она бодро поднялась на ноги и ринулась снова в бой, намереваясь прижать противников к канатам.

Перво-наперво она рассчитала адвоката, как всегда недоплатив ему. Наняла другого. Тот, проявляя недюжинную активность, тут же написал штук пятнадцать жалоб и ходатайств во все органы власти. Можно было уже издавать собрание сочинений жалоб и заявлений Левицкой и её близких, друзей, адвокатов.

«Так называемый потерпевший Кононенко, войдя в преступный сговор с сотрудниками БЭП, УР и следствия, занялся рейдерством на антикварном рынке. Моя галерея, которую они пытались присвоить, только первая в списке. Таким образом коррумпированные представители правоохранительных органов и организованных преступных сообществ пытаются взять под криминальный контроль целую отрасль российского бизнеса, до того времени находившуюся вне поля зрения преступного элемента. Поэтому речь идёт не только о моей судьбе, но и о продолжении криминализации российской экономики, что представляет ущерб безопасности России».

С каждой новой жалобой стиль оттачивался, в некоторых местах достигая драматического совершенства. А новый адвокат, видимо, был парень с воображением и литературными талантами. Платов аж прослезился, читая эту бумагу.

Дело было в суде, но ощущения завершённости у Платова не было. Тянуло за душу то, что не была поставлена точка в деле о покушении на Кононенко. Да и исчезновение второго мужа Ирины Левицкой тоже смущало. У него была уверенность, что где-то лежит труп этого человека, вся вина которого состояла в том, что он попал в сети ядовитой паучихи. И его кровь тоже взывала к отмщению.

Пока у Платова ощущалось какое-то затишье. В отделе ни у кого информации на выходе не было, реализаций дел не предвиделось. Поэтому старший важняк имел время и возможность подбить все бумаги, отписаться по оперативным делам. Ну а заодно поразмышлять — что у опера бывает достаточно редко. Чем он и занялся, утречком оставшись в кабинете один.

Перед ним лежали информационные материалы по делу Левицких. Мошенничество не интересовало — тут всё ясно. Он пытался найти зацепки по убийствам.

Изучал он их уже не первый раз. И сейчас смотрел на фотографию главного подозреваемого в организации убийства — неуловимого нижегородского авторитета Бубона.

На него с листа взирала угрюмая рожа со злыми маленькими глазками — Бубон собственной персоной. Следующая фотка — Ирина Левицкая, вид небесный, воздушный, взгляд рассеянный, человек в каких-то мечтах и думах о высоком и вечном. Рубен Левицкий — мордатый, нескладный, запуганный, ждущий какого-то подвоза и готовый принять удар. И готовый служить, быть преданным, как пёс. А вот эта широкая морда, немного туповатая и беззаботная, на устах улыбка записного оптимиста — это Носорог.

Целый пасьянс — карты, участвующие в деле. Кто виноват? Что делать?

Итак, что имеем? Бубон — Бубенцов Родион Вячеславович. Крестился в первый раз по статье 144 УК РСФСР — при Советском Союзе это кража личного имущества. Потом хулиганство — статья не авторитетная, но и не позорная, однако коронование в воровской сан затрудняется. Хотя сейчас вообще становятся ворами в законе люди, ни дня не топтавшие зону. Длинный перечень подвигов возглавляемой им смоленской группировки. Список подонков, которые жгли магазины и машины, похищали и пытали коммерсантов, убивали людей за деньги.

А вот жизненный путь Левицкой. Работала в краеведческом музее — недолго. Преподавала в институте. Занималась антикварным бизнесом. Гладкая, без ухабов и колдобин, без безумных поворотов биография. За ней скрытыми остались мошенничества, интриги, пропавший муж.

Омаров Роман Олегович, кличка Носорог. Родился в Баку. Судимость по малолетке за кражу. Переехал с родственниками в Тульскую область. Окончил пищевой техникум. Перебрался в Москву. Занимался самым разным бизнесом — торговал носками, сантехникой и австрийским шоколадом. И вдруг неожиданно мелкий перекупщик ширпотреба пропадает, зато появляется искусствовед и знатный арт-дилер. Натаскивали его в этом бизнесе земляки из Баку, имеющие на Кутузовском проспекте галерею. Видимо, там и освоил азы торговли краденым. Он работал с ними, потом отпочковался и устремился в свободный полёт. Имел тесные связи с братвой, кому надо, отстёгивал за решение проблем.

Левицкий Рубен Николаевич — потомственный интеллигент и профессиональный алкоголик. Родился в семье военного — кандидата наук, преподавателя марксизма-ленинизма в военном училище. Переезжал с семьёй из города в город. Окончил философский факультет Казанского университета. Преподавательская деятельность в Казани, потом в Твери. Осел в Санкт-Петербурге. Личная жизнь не удалась. Женился. Развёлся. Спился. Был изгнан с работы. Его подобрала, как бездомную собаку, Ирина. И приспособила к делу.

Что-то насторожило Платова, в очередной раз знакомившегося с досье на фигурантов. Неясное какое-то ощущение. Что именно — не понял. Но начал перечитывать справки.

Перечитал и понял, за что зацепился глаз.

Биографии всех фигурантов. Сравнил. И ощутил — вот она, зацепка. Головоломка сложилась. И стало понятно то, что до этого момента было непонятно.

— Ну, Рыбак, как же ты мне нужен, — произнёс Платов. — Где же ты бегаешь?

Всё-таки тот, кто разбрасывает наверху судьбы и потоки событий, не лишён некоторого чувства юмора, каверзности и изящества.

На столе запрыгала «Нокиа». Платов посмотрел — номер не определился. Не любил он анонимные звонки.

— Я слушаю, — произнёс он.

— Ты не поверишь, но это опять я. И снова живой, — послышался глумливый голос Рыбака. — Звоню напомнить, что я свои обещания помню…


* * *

— Какая группа? Какой матч? Вы что, осатанели все? — возмутился Платов, бешеными глазами глядя на вошедшего в кабинет снулого и индифферентного ко всему сотрудника первого (организационно-методического) отдела.

— Тебя включили в группу по обеспечению безопасности спортивной встречи ЦСКА — «Спартак». Сбор в одиннадцать часов в зале на третьем этаже.

— У меня реализация. Какой, к лешему, матч?

— Руководство дало твою кандидатуру. Моё дело маленькое — сообщить. Кстати, у нас ещё запросы по кандидатурам в штаб по борьбе с экстремистскими проявлениями на два месяца, в группу по декриминализации потребительского рынка на месяц и в командировку на юг — для обеспечения курортного сезона. Не хочешь?

Платов отправился к начальнику отдела выяснять, что это за ерунда творится и какое он отношение имеет к фанатам.

— Я ни при чём, — оправдывался начальник отдела. — Тебя первый отдел сосватал.

— У меня реализация наклёвывается, — Платов вкратце пояснил ситуацию.

Начальник отдела горестно вздохнул:

— Ты уже в списках. Представляешь, какая морока… А там всего на недельку…

— Какую недельку? Нам убийц ловить надо!

— Убийц много. А… комиссий и рабочих групп ещё больше… Ладно.

В итоге удалось пристроить в футбольную группу вечно находящегося на больничном генеральского внучка, занимавшего должность в отделе и не устающего говорить, что он здесь ненадолго, его в министерство приглашали.

Разрешив эту идиотскую проблему, Платов отправился на Житную, чтобы обрисовать ситуацию Шведову. Застал того за переподшиванием дела.

Он сгрёб бумаги и запихал их в сейф. Спросил:

— Кофе? Бальзам есть прибалтийский.

— Давай.

Бальзам был хороший, как в старые времена, и в хорошем кофе звучал особенно гармонично. Платов отведал его и ощутил, что нервозность от окружающей шизы немножко спадает.

— Что по Левицким? Ты не в курсе? — спросил Платов.

— Ирина запросила коллегию из трёх судей. Объявила, что её враги одного судью купят с потрохами. А на трёх федеральных судей денег может не хватить.

— Напрашивается ведь, дурочка. С судьями такие шуточки боком могут выйти.

— Процесс вообще обещает быть чумовым. Развлечение для журналистов и публики.

— А знаешь, я, кажется, разобрался с покушением на Кононенко. Знаю весь расклад. И можно работать. — Платов протянул папку с материалами. И разъяснил ситуацию в подробностях.

— Просто фантастика, — покачал головой Шведов. — А мы тыкались, как цуцики…

— Да так всегда. Строишь умные и единственно возможные версии, а они разбиваются при соприкосновении с фактами.

— Да, знание — сила. Но что оно нам даёт? Бубон этот твой, ключевое звено, находится в розыске. Хорошо ещё, если живой. Как ты его собираешься искать?

— Кто ищет, тот всегда найдёт… И я его нашёл.

— Где?! — воззрился Шведов на муровца, как чукча на шамана.

— В Москве. Человечек говорил, что у Бубона стрелка с Лосями… Ну, имеется такая бригада. Из молодых бродяг. Заправляют два брата. Лось — фамилия, она же кличка.

— Винтить-колотить, ну и клиенты у вас. Как в дурной сказке — лоси, бубоны… Где стрелка?

— Скоро узнаем. Будешь участвовать в захвате?

— Когда?

— Тоже неизвестно. Если моего человека не пришьют, тогда он после обеда скажет.

— Это хорошо. Но я утром во Владивосток улетаю. По игорным делам.

— Казино будешь закрывать?

— Как получится.

Рыбака не пришили — он вообще был на редкость живучий. И обещание своё сдержал — ровно в восемнадцать часов позвонил и отрапортовал:

— По Ярославке, где-то километр тридцатый-сороковой. Кабак там такой прикольный, прям избушка на курьих ножках… Кажется, так и называется — «Избушка» или «Хата»…. Лоси туда подкатят. И Бубон обещал заглянуть на огонёк. Завтра часов в семь вечера.

— А не переиграют на сегодня или на завтрашнее утро?

— Лось-старший прилетает из Лондона сегодня в одиннадцать вечера. Утро отлёживаться будет. Гидромассаж, пара шкур из эскорт-услуг под боком, виски с родным кваском — тридцать три удовольствия.

— Так вдохновенно вещаешь. Аж завидки берут. На встрече Лоси с большой охраной будут?

— Вряд ли. Конфликт с Бубоном у них погашен. Соберутся они тереть тёрки, как добрые друзья. Какой-то совместный проект с наркотой замутить хотят. Но парочку человек для подстраховки прихватят.

— Со стволами?

— Ну не с кукишем же в кармане. Конечно, со стволами.

— Ты там будешь?

— Куда ж без меня?

— Бубон тебя не узнает?

— Я там на подхвате, в сторонке постоять, принеси-подай. Да и в лицо он меня ни разу не видел. Только слышал, что есть такой гад.

— Как наши бойцы возникнут на горизонте, ты только не чуди. Сразу руки в гору и к стеночке с угодливой улыбкой.

— Только меня не слишком говнодавами рихтуйте. Я существо нежное.

— Пару раз приложить придётся. Для убедительности. Может, ещё чуток подстрелим, чтобы в больничку — тогда на тебя точно никто не подумает.

— Шуточки у тебя, — забеспокоился Рыбак.

— И ещё. У меня телефон круглосуточно включён и всегда под рукой. Не сможешь позвонить, если чего изменится, сбрось кодированное сообщение.

— Это как я тебе кодировать буду? Ты за кого меня держишь?

— Смайлики слать умеешь?

— Это рожи, что ли? Умею.

— Ну вот и пошлёшь.

Они продумали, какой смайлик что означает…

— Все. Отбой связи…


* * *

— Летять утки, — пропел командир группы спецназа, пародируя артиста Папанова в «Бриллиантовой руке».

Он скучал с Платовым и ещё двумя оперативниками в «Газели».

Где-то за час до стрелки они выставились в заранее присмотренном тихом местечке на объездной дороге. Идеальное место — до цели недалеко, но глуховато как-то, безлюдно, и гарантия есть, что никто не заметит.

Платов держал в руке телефон и время от времени посматривал на него. Приём нормальный. Батарейка почти полная. Не дай бог в самый ответственный момент откажет связь или не пройдёт сигнал от Рыбака. Теперь всё зависит от агента. На всякий случай в кармане Платова лежал второй телефон.

— Ох, вспомним сегодня добрые старые времена, — в предвкушении приятного вечера протянул спецназовец. — Ты застал «салатные дела»?

— А как же! — с ностальгической светлой грустью сказал Платов.

В лихие девяностые правосудие практически бездействовало, братва вела себя, как орды Батыя, взявшая города на поток и разграбление. Тогда была настоящая война. Милиция вразумляла распоясавшуюся братву мордобоем, а когда и стрельбой. Работали жёстко, а порой и жестоко. Оперативники по беспределу накрывали малины и места скопления преступного элемента, кроша рёбра, выбивая зубы. А где тогда концентрировалась братва? По большей части в кабаках и спортзалах. Выписывалось задание на спецназ, и шли громить притоны. Тогда у спецназовцев считалось высшим шиком пробежать по столу, заставленному деликатесами, салатиками, и раздавать направо-налево резиновой дубинкой и коваными бутсами, отправляя клиентов на пол. Это и называлось «салатными делами».

Запретили эти налёты на кабаки и казино, когда начальнику ГУВД Москвы и министру стали названивать высокие чиновники с требованиями пресечь факты произвола. Причины тому были. Как ни накроют какую-нибудь малину, так там обязательно окажется шишка из мэрии или Администрации Президента, а то и свои, ментовские, прокурорские или контрразведчики отдыхают.

Время, на которое была назначена стрелка, вышло. И Платов начал дёргаться. Сигнала от Рыбака всё не было.

— Молчит наш источник, — напряжённо глядя на мобильник, произнёс Платов.

— Сейчас молчит. Потом заголосит, — рассудительно заявил спецназовец.

Ещё через пять минут пришла эсэмэска. На дисплее появилась улыбающаяся рожица.

— Начинаем! — хлопнул ладонью Платов.

Водитель рванул с места «Газель».

До «Избушки» было недалеко. Вон она, за поворотом, там, где гудит тысячами моторов Ярославское шоссе.

Теперь счёт шёл на секунды. Тормозили машины, на ходу высыпали бойцы. Брали под прицел, а потом выдёргивали и клали мордой в асфальт скучающих в машинах телохранителей. Быки были в шоке, ни у кого не было и мысли сопротивляться. У одного за поясом пистолет «ТТ». В салоне «Ниссана» — два помповых ружья. Отлично! Уже не зря съездили!

Спецназовцы стремительно окружили ресторанчик — деревянный, в русских традициях национального избушкостроения, с коньками и резным крыльцом. Ходы и подходы перекрыты — никто не сорвётся. Группа прикрытия взяла под контроль периметр. Группа проникновения — внутрь. В большом зале всё было пристойно, вкушали трапезу обычные посетители. Они не нужны, но на всякий случай спецназовцы расставили их вдоль стен. Мало ли что, ведь в большом зале могут быть бойцы, контролирующие двери… Так и оказалось — у двух быков, тихо уплетавших пельмени, за поясами обнаружились пистолеты Макарова. Этих клиентов немилосердно уложили мордой в пол.

Но главная цель не эта. Отдельный зал для ВИП-персон. Он за лестницей, ведущей вверх.

Да, персоны там были все на загляденье — татуированные урки, хозяева жизни с массивными шеями и крутыми плечами борцов. Человек шесть их было. Двое самых здоровых — братья Лоси. Рожи недовольные — мол, чего мешаете совещаться?

Тут уж спецназовцы оторвались по полной — столы со снедью полетели в одну сторону, клиенты в другую.

— Не бейте, у меня операция! Аппендицит! — истошно заорал затесавшийся в славянской компании кавказец средних лет. Присказка старая. Конечно, в мифический аппендицит никто не поверит, но сомнения у спецназовцев останутся — ведь никому не охота оставлять за собой трупы и создавать повод для дальнейших разбирательств. Поэтому бить серьёзно не будут — пара оплеух для порядка и удар по заднице со словами «живи, инвалид».

В любой бандитской компании находятся идиоты, не понимающие слов. Вот и тут парочка быков, среди них один из Лосей, попыталась с матюгами изобразить бойцовские стойки. Были профессиональными ударами опрокинуты и отработаны всласть — весь ковёр кровью залит, стоны, крики, наручники, перетянувшие запястья до посинения.

Бубон был здесь. И он среагировал быстрее всех. И единственно правильным способом.

Он обладал реакцией и чутьём человека, всю жизнь занимавшегося выживанием. Сидевший рядом с окном, держа в руке вилку с грибочком, при появлении спецназовцев он своим телом выбил стекло и вывалился на улицу. Упал на мягкую, влажную от утреннего дождя землю, тут же выдернул прикреплённый к ноге в самодельной кобуре браунинг. Попытался встать и броситься прочь. Сдаваться он не собирался.

Он не успел разогнуться, как получил сокрушительный удар в грудь ногой. Пролетел метр и ударился спиной и затылком о бревенчатую стену дома. Но продолжал сжимать рукоятку пистолета. От следующего толчка он распластался на земле. И руку с пистолетом придавила рифлёная подошва. Послышался хруст ломаемой кости, и руку бандита пронзила жестокая боль.

Спецназовцы вздёрнули его на ноги, заломили руки. Защёлкнули наручники.

Бубон при этом дико выл и орал в голос:

— Мусора, порублю! Больно!!! Всех казню на куски!!! А-а-а-а-а, больно же!

На этом крик прервался, от удара в брюхо у него потемнело в глазах.

Итог — «Избушка» разгромлена. Столы перевёрнуты. Посетителей, не принадлежащих к расплодившемуся племени братанов, с витиеватыми извинениями отправили восвояси, на всякий случай переписав данные.

— Ну вы же понимаете, — ездили по ушам оперативники. — Тут собирались бандиты обсуждать теракт. Кто-то должен их остановить.

Слово «теракт» обладает с некоторого времени в России волшебной силой. Метавшие громы и молнии случайно попавшие под раздачу законопослушные граждане тут же сдувались и кивали — у всех своя работа, типа спасибо, что бережёте наш покой и боретесь с супостатами.

Добычей явились два помповых ружья. Пять пистолетов, из них два принадлежали официально зарегистрированным частным охранникам, — это такая хитрость у нынешней братвы. Чтобы не иметь проблем с законом, паханы оформляют своих телохранителей частными охранниками и те носят оружие на законных основаниях. У старшего Лося вообще в кармане лежало разрешение на ношение наградного оружия с официальным удостоверением лицензионно-разрешительной системы МВД.

— Кто ж тебя стволом наградил? — поинтересовался Платов.

— Да уж наградили. Звёздами поболе твоих, — буркнул авторитет. — И тебя наградят за этот беспредел, не бойся. Кровью харкать будешь. И ты, рыло в маске, — зыркнул он волком на стоящего рядом командира группы спецназовцев.

Командир поправил маску и, ни слова не говоря, профессионально врезал авторитету кулаком в солнечное сплетение. Хотя пресс у того и был покрыт мощными мышцами, но клиент согнулся, тут же получил открытой ладонью по голове, от чего распластался на полу, еле дыша. Спецназовец нагнулся над хрипящим на полу Лосём и прошипел едва слышно:

— Дураки или самоубийцы на спецназ бочку катят. Ты понял? Кивни, если понял.

Лось прокашлялся и послушно закивал.

— Если что, прокуроры тебя не спасут, запомни, — прошептал командир.

Бубон стоял на коленях под окном, где его и поймали, — руки за спиной, лбом уткнулся в бревенчатую стену.

— Так, Бубенцов Родион Вячеславович, — разглядывая задержанного, отчеканил Платов. — В розыске за тремя регионами Российской Федерации. В том числе в международном. Мера пресечения арест.

— Ничего, — просипел Бубон. — Правда есть. Со всеми сочтёмся. И с ментами, и со стукачами.

— Чего за день такой сегодня, — покачал головой командир группы спецназа. — Все угрожают. Магнитные бури, что ли?

— Вы, дешёвки, в клетке меня не удержите. Нет у вас таких сил.

— Поглядим, — миролюбиво произнёс Платов…


* * *

В Бубона вцепились мёртвой хваткой следователи из следственного комитета. В Москву зачастили оперативники и следственные работники из других регионов, где он успел наследить. Давили его по всем фронтам. И Платов пока не собирался лезть в эти дела. Пускай клиент созреет для серьёзного разговора. Когда поймёт, что с организации пары десятков убийств ему не слезть, ещё одно может взять легко.

— Пошли, пивка выпьем, — предложил Шведов, позвонив в конце рабочего дня.

Он вернулся из Владивостока. Благословенные края отморозков и маньяков с населением, предпочитающим избирать мэрами и губернаторами ворюг и сумасшедших. Это сейчас. А некогда гордый оплот Российской империи на Дальнем Востоке, город, овеянный воинской славой.

— Пивка? Как в прошлый раз в «Тинькоффе»? — скривился Платов.

— Мы ж люди приличные, — сказал Шведов. — У зоопарка кабачок есть. «У Швейка».

В полвосьмого они встретились в кабачке рядом с метро «Баррикадная», напротив сталинской высотки. Заказали по кружке чешского фирменного пива и колбаски.

По ходу опустошения кружки Платов ввёл своего друга в курс дела. Тот полюбопытствовал:

— Что ты собираешься делать с этим Бубенцовым?

— Колоть его. В том числе на заказчиков покушения на Цеховика.

— Ты веришь, что такой кручёный хищник расколется?

— Верю слабо, — согласился Платов. — Поэтому нужен какой-то ход. Изящный, неожиданный, парадоксальный… Сыграть на каких-то слабостях Бубона. Он сейчас как медведь, загнанный охотничьими собаками. У него все мысли только о том, как отбиться. А потом отомстить и порвать всех. Но какие-то человеческие чувства у него должны быть. Старые привязанности. Старые долги. Нужно сыграть на этом.

— Красиво поёшь. — Шведов отхлебнул пива. — Только вот как ты это устроишь?

— Как всегда — обманом и коварством, — хмыкнул Платов. — Давай думать.

Думали они до третьей кружки. И тут Платова осенило. Наверное, эту диковатую идею он предложил спьяну. Но вместо того, чтобы сразу отвергнуть её, Шведов щёлкнул пальцами:

— А что, может и получиться.

— Может. Как это технически сделать?

— А это вообще не проблема.

— В смысле?

— Не имей сто рублей, а имей сто друзей. Есть у меня человек, который такую авантюру в состоянии провернуть. Талант. — Шведов взял телефонную трубку и набрал нужный номер. — Лёха, уже вечер, а ты всё трезвый. Подъезжай на «Баррикадную», к «Швейку». Пивом угостим. По-дружески. А ты по-дружески услугу окажешь. Отказ не принимается… Давай…

После этой пьянки, затянувшейся до позднего вечера, к которой присоединился тот самый Лёха, на удивление Платова, через два дня подготовительные мероприятия были проведены.

Ознакомившись с успехом многотрудных Лёхиных усилий, Платов с уважением произнёс:

— Вынос мозга!

— Ну так… Фирма веников не вяжет, — довольно хмыкнул Лёха.

Теперь дело оставалось за малым. Он состыковался со следственными органами и получил отдельное поручение, по которому на него возлагался допрос рецидивиста Бубенцова.


* * *

В Матросской Тишине в комнату для допросов Бубона привели двое выводных. Руки у рецидивиста привычно сцеплены за спиной, взгляд колючий.

— Вы с ним поосторожнее. Гражданин Бубенцов у нас в отрицалове, — хмыкнул выводной, здоровенный сержант в форме ФСИН.

— Да сговоримся по-доброму, — с улыбкой заверил Платов. — Мы люди разумные.

— В случае чего нажимайте тревожную кнопку, — сержант кивнул на стену, где эта затёртая красная кнопка тревоги и была.

Бубон тяжело опустился на привинченный к полу табурет, сцепив перед собой татуированные руки и уставившись в пол.

— Курим? — Платов вытащил пачку «Мальборо» и протянул Бубону.

Тот благосклонно кивнул. Задымил сигаретой.

— Оставь пачку себе, — сказал Платов. Это была старая традиция — разговор оперуполномоченного с профессиональным уголовником принято начинать с сигаретки, чашки чая. Ну а дальше как пойдёт. Зато при хорошем раскладе допрашиваемый может принести с собой в камеру целый пакет чая и курева — эдакой тюремной валюты. А особо отличившимся в деле раскаяния и написания явок с повинной могут даже дать «вмазаться» дозой наркотика.

— Чего, мусор, за пачку сигарет купить решил? — насмешливо произнёс Бубон.

— «Мусор» звучит как-то невежливо, — посетовал Платов. — Я ж тебя бродягой не называю.

— А можешь и называть. Звание почётное.

— Да какой ты бродяга? За тобой столько мокрух числится. Воры так себя не ведут.

— Теперь ведут. Нравы падают. Теперь мокруха — тоже работа.

— Ну тогда моё уважение. Тут ты ударник бандитского труда. Шороху по всей Руси навёл.

— Было дело, — с удовлетворением улыбнувшись, прохрипел Бубон.

— Поговорим?

— А тебе не сказали, что я на допросах предпочитаю все больше молчать? Хотя о философии жизни на планете перетереть — тут мы завсегда. Про справедливость люблю. О том, что по закону природы сук и стукачей на вилы надо бы.

— А может, лучше о делах твоих грешных?

— Грехов за собой не знаю.

— Знаешь, меня список коммерсов, которых ты завалил вглухую, вообще-то не интересует. По большому счёту это те же преступники, которые обескровили всю Россию-матушку финансовыми махинациями.

— Вот именно. Мы одинаково мыслим. Так что же ты ко мне с недовольством каким-то?

— Рафика завалил. Лидер азербайджанских наркобарыг. Дело житейское. Или он тебя, или ты его.

— Хоть я и не признаю, что валил Рафика, но мыслишь верно, — хмыкнул Бубон. Встречу он воспринимал как обычный балаган. Надоело в камере с одними и теми же мордами. Тут лясы поточить, тем более разговор ни к чему не обязывает. Да ещё и курево халявное. А оперативника он считал дурачком — потому что только дурак может надеяться что-то выведать у него. — Значит, кто я? Санитар леса.

— Санитар, зачем в Нижнем Новгороде дизайнера завалил?

— Кого?

— Андрея Гранина. Он-то никаким боком не бандит и не олигарх.

— Ты что-то попутал. Для меня что дизайнер, что газгольдер однох…нно.

Платов видел, как Бубенцов напрягся.

— Бубон, тебе столько жмуриков навешали, что одним больше, одним меньше… Ты скажи — зачем?

— Ты забористую траву с утра смолил, мусор.

— Твои бойцы парня завалили. Твои, Бубон. Это доказано. Только мотив в тумане. Не подскажешь?

— Не утомляй меня без нужды, — отмахнулся Бубон.

— Думаешь, не привяжем тебя к жмурику этому? И тебя привяжем, и заказчика.

— Какой-то ты скучный вдруг стал. Лень мне с тобой лясы точить. Скоро обед.

— На диете посидишь… Лучше послушай…

Платов извлёк из кармана диктофон. Оттуда послышался так хорошо знакомый обоим голос:

— Я, что ли, это придумал? Я просто к нему с проблемой. Мол, такая вот ситуация. Ну не даёт этот гад житья. Что-то с ним надо делать.

— А он? — Второй голос принадлежал Платову.

— Ну, он и сказал, что всё сделает. Я же не думал, что он его убивать будет. Бандит он. Обычный бандит. С детства был бандитом. Я его боялся. Всегда боялся. И сейчас боюсь. Он предложил. Он. Ну а я уже потом узнал, что его соучастники Андрея этого и убили. Я не виноват. Всё он. Он, пыль лагерная. Он, тля такая. Козёл…

Бубон подался вперёд и с размаху двинул кулаком по столу. Платов прикинул, как угомонить клиента в случае, если тот слетит с катушек окончательно. Но рецидивист не смотрел на него. Струйка слюны потекла по его подбородку от прикушенной губы.

— Козёл? — вдруг яростно прохрипел Бубон. — Это я козёл? Эта падла на коленях ползал, умолял — помоги. И теперь он. Меня… Козлом… Убью…

— Правда, падла, — согласился Платов.

Бубон посмотрел на него полубезумным взглядом:

— Ты, начальничек, чего ты можешь понять-то? Мы с ним вместе росли. Он головастый был уже тогда. В науках. А по жизни дурак дураком. Я его выручал. В обиду не давал. Он мне жизнью обязан, я его от перьев бакланьих спас. И он. Меня…

Неожиданно его глаза такой печалью наполнились.

— Он… Меня…

— Значит, дизайнера он заказал. И его жена тоже?

— Он, чистюля. Доцент хренов. Он!

— Ну так что волноваться? Пиши. — Платов протянул заблаговременно подготовленный листок бумаги для чистосердечного признания.

— Чего писать-то, контора?

— Как заказал. Как исполнили. Тебе хуже не будет: срок вряд ли увеличится — и так будет по максимуму. А с ним посчитаешься.

— Ты меня за кого держишь? За ссученного? Чтобы я кореша, хоть и гондона, мусорам сдал?

— Все сдают.

— А я не все. — Бубон перевёл дыхание. — В общем, так и пиши. Ничего не знаю. Ничего не видел. Не видать тебе моих чистух. Никогда… А к Рубену я и с того света приду. И в глотку ему вцеплюсь. Потому что кореш — это святое. И козлом называть…

Платов посмотрел на него, и неожиданно этого хищного и мерзкого зверюгу стало жалко. Противоестественное чувство, учитывая биографию клиента. И всё-таки такие мгновения милосердия не дают оперу окончательно пасть в бездну тьмы, позволяют оставаться человеком.

— Ладно, не парься, — вздохнул Платов. — Не говорил он этого. И тебя не закладывал.

— Что? — огорошенно посмотрел на него Бубон. — А это что? — ткнул пальцем в сторону диктофона, как в ядовитого паука.

— Это? — Платов улыбнулся. — Один хороший мальчонка, артист, спародировал голос. Работа у него такая — пародист.

— Ах ты, сука легавая. — Бубон подался вперёд, пламя ярости вновь полыхнуло в глазах. — Ах ты…

— На место! — прикрикнул Платов, предупреждая движение клиента. — А то так охерачу — до суда не доживёшь.

Учитывая комплекцию оперативника, угроза была не шуточная. И в голосе зазвучал такой металл, что Бубон, несмотря на то что был, как и многие авторитеты, истериком и психопатом, из последних сил сдержался.

— Ну ты и падла. — Бубон обхватил голову татуированными ладонями. — Ну и падла.

— Был бы падла, ничего бы тебе не сказал… Ладно, душегуб, протокол подписывать будешь?

— Не буду я ничего. Отказ беру от показаний. Пятьдесят первую статью.

— Бери. Но я докажу тебе всё.

— Да доказывай. Всё равно сбегу. И клал я на все ваши доказательства.

— Дерзай, бродяга. — Платов сделал отметки в протоколе: от подписи отказался. И нажал кнопку вызова выводных.


* * *

Кононенко пригласил оперативников в антикварный магазин «Коллекция», который располагался в переулке около Арбата.

Он встретил гостей на пороге. Внутри всё сияло чистотой и новизной — видно было, что ещё не открылись.

— Чьи владения? — спросил Шведов.

— Мои, — самодовольно улыбнулся Кононенко. — И Миши Селецкого — это мой старый знакомый. Вложился в бизнес. Хочу наконец показать, что можно вести бизнес и не торговать подделками. Миша — парень ушлый, но честный.

Они прошли мимо двух девушек, расставлявших старинный хрусталь в витринах, и оказались в кабинете директора, в котором были хаотично расставлены несколько стульев красного дерева, старинный стол, фигурный буфет и холодильник.

Кононенко разлил по стопочкам коньяк «Курвуазье». Платов взял рюмку и сказал:

— Есть что отметить. Я разобрался с покушением на вас, Эдуард Алексеевич.

— Вот это новость! — изумился Кононенко. — Момент истины.

Звякнули рюмки. Коньяк отозвался волной тепла в теле. Крякнув, Платов полез в портфель и вытащил диктофон с записью беседы с Бубоном. По ходу оперативник разъяснял некоторые моменты.

Когда запись оборвалась, Кононенко изумлённо воскликнул:

— Это чего получается, меня Рубен Левицкий заказал? Этот рохля и слюнтяй?

— Он с Бубоном рос вместе. Между ними установилась какая-то крепкая связь. Они стали друзьями — интеллигент и бандит. Почему? Это загадка для психиатров.

— И Бубон счёл своим долгом поддерживать профессора по жизни, — произнёс Кононенко с некоторым пониманием.

— У каждого в жизни должен быть какой-то якорь. Ты волчара подлая, вокруг тебя одни скунсы и шакалы. Но всё-таки что-то в тебе должно остаться от человека. Хоть какие-то чувства, привязанности. Что-то доброе. Иначе человек самоуничтожается.

— Ну ты психолог, — покачал головой Шведов. — Тебе бы в неофрейдисты записаться — цены б не было.

— Вы совершенно правы, — кивнул Кононенко, который достаточно в жизни пообщался с такой категорией людей. — Принцип далеко не универсальный, поскольку много конченых негодяев, у которых в душе только темнота беспросветная. Но есть и такие, кто держится за соломинку.

— В общем, было всё так. Когда у Ирины начались проблемы с её мужем Андреем Граниным, она наплела своему любовнику Рубену про домашнего тирана, мечтающего сжить её со свету. Левицкий к тому времени был уже в полной психологической зависимости от этой подколодной змеюки. И принимал на веру всё, что она ему заливала. И принял отчаянное решение — любым способом избавить свою отраду от тирана. Тем временем Ирине стал тесен Нижний Новгород, она двинула в Питер. Гранин звонил блудной жене, обещал найти её в Северной Пальмире. Поскольку он сам был человеком с неустойчивой психикой, может, действительно угрожал прибить её — теперь уже не узнаешь. Хотя все слова у такого типа людей — лишь пустое сотрясение воздуха. Рубен всю эту Санта-Барбару принимал за чистую монету. И пожаловался Бубону на злодея, который обещает убить его любимую. Тот пообещал помочь.

— И братва бесплатно отработала? — удивился Кононенко.

— Вряд ли. Скорее всего, Рубену пришлось какие-то деньги заплатить. Так или иначе, исполнили дизайнера в лучших киллерских традициях. Ну а вновь ситуация, когда кого-то нужно стереть и забыть, возникла уже с вами. Левицкий рванул к Бубону со своей бедой — бандиты наехали, хотят бизнеса лишить. Бубон пообещал посодействовать. Навёл о вас справки. И понял, что на стрелку вас тащить и предъяву кидать бесполезно. У вас репутация мягкого, но по принципиальным вопросам совершенно неуступчивого человека. И тогда Бубон с Левицким решили вас валить.

— Вот же… — Кононенко не нашёл цензурных слов, чтобы выразить нахлынувшие на него чувства.

— Не знаю наверняка, но мне кажется, что Ирина была не в курсе художеств своего мужа. Это был его подарок, из тех, которые не принято афишировать. Достаточно, что ты его сделал, и пусть даже те, кому он предназначен, никогда не узнают об этом.

— Ты не психолог, Валера, — хмыкнул Шведов. — Ты поэт.

— А где Рубен взял деньги на это мероприятие? Мирзоев не стал бы работать бесплатно. А Бубон вовсе не похож на спонсора.

— Скорее всего, была у него какая-то нычка. Чёрный день, на который Рубен откладывал, пришёл.

— Просто потрясающе, — покачал головой Кононенко. — А что Рубен? Вы говорили с ним?

— С ним проделал тот же фокус, что и с Бубоном. Прокрутил фальсифицированную запись, где его друг детства якобы закладывал его.

— Какой результат?

— Самое смешное — примерно та же реакция. Мол, пусть он сука, но я никого сдавать не буду. Мол, это на его совести. А моя совесть чиста. И я ему всё прощаю.

— Похоже, они действительно психологически закольцованы друг на друге, — сказал Шведов. — Рецидивист и доцент… Получается, что, кроме этих записей, ничего нет? Колоться они не собираются. Доказухи нет.

— Я подниму эти висяки, — объявил Платов уверенно. — Есть идеи.

— Чтобы у вас получилось. — Кононенко поднял рюмку, рука его немножко дрожала. Таких раскладов он себе представить не мог. Мир опять оказался немножко иным, чем представлялся. И люди, которых, как он считал, видит насквозь, оказались совершенно другими.

— За успех. — Оперативники тоже подняли рюмки.


* * *

На улице было жарко, а в помещении душно. Хилый вентилятор не помогал.

Платов внимательно изучал сидящего напротив удивительно невзрачного человека в робе заключённого. Среднего роста, среднего телосложения, с жилистыми татуированными руками. Был он какой-то расслабленно-размазанный, как каша, казалось, воли к жизни у него нет. Но иногда взгляд его становился острым, и тогда в движениях сквозила сила и целеустремлённость. Прорывалось нечто такое, хищное. Хотя он всячески старался производить впечатление безобидного червяка.

— Помните этого человека? — Платов положил перед ним фотографию несчастного дизайнера Гранина.

— Да как-то не припомню даже. Человек и человек, — виновато пожал плечами зэк.

— Его завалили по заказу Бубона. Скорее всего, задёшево.

Зэк взял у Платова фотографию невинно убиенного и стал внимательно изучать её, старательно морща лоб.

— Ну да, помню, — хлопнул он себя по лбу. — Тогда ещё пацаны возмущались, что почти бесплатно работать приходится. Но и задание было несложное. К братве он отношения не имел. К коммерсантам уважаемым — тоже. Так, пыльца человеческая, растёрли и сдули.

Зэк закурил сигарету, Платов притащил несколько блоков сигарет, мешок с необходимым на зоне чаем, — чтобы, понятное дело, чифирить всласть, — продуктами, всякой всячиной, которая на свободе не стоит ничего, но в отрезанном от мира пространстве приобретает большую ценность.

— Никчёмный был какой-то. Ещё непонятно было, где он такому бугру, как Бубон, перебежал узкую тропинку.

— И вы его…

— И мы его. Я, Еврей и Колода. Взяли под ручки на тёмной улочке. Легко получилось. Прогулка лёгкая, а не серьёзное дело.

Зэк по кличке Серый сдавал всех своих бывших подельников с готовностью. Объяснялось это просто. Он уже получил пожизненное заключение, а больше получить невозможно. Шансы на помилование у него стремились к нулю. А сидеть безвылазно на Острове, в двухместной камере, видеть годами только отвратную морду своего соседа, такого же душегуба, как ты, — эдак и свихнуться можно. То ли дело кинуть следователям затравку — мол, могу рассказать ещё об одном убийстве. Или разбое. Или сдать какого-нибудь бандита. Тут тебе и конвой обеспечат, доставят с комфортом в родной город, да ещё камеру-одиночку выделят, чтобы, не дай бог, такого ценного свидетеля никто не обидел. И станут поить чифирём, кормить шоколадом. Могут даже косячок принести — в общем, одно удовольствие от общения с правоохранительными органами. А что подельников закладывать придётся — ну так что ж тут невиданного? Они тоже его с удовольствием заложили бы, но Серый просто всегда успевал первым. Да и не друзей он сдавал, а корешей, то есть людей, с которыми пришлось некоторое время передвигаться по жизни вместе, создать симбиоз.

Так что хобби у Серого было — выкладывать раз в полгода информацию по одному нераскрытому преступлению. Судя по всему, убийство дизайнера не стояло у него в ближайшей очереди. Но визит Платова в изолятор внёс свои коррективы.

Платов нашёл его в СИЗО в Нижегородской области, где Серый давал расклад по убийству заместителя главы городской администрации. Это было очень кстати, потому что дизайнера убили тоже в этом регионе, значит, не надо заморачиваться с этапированием.

— А правда, Бубона поймали? — с интересом спросил Серый.

— Поймали, — кивнул Платов.

— Кто ж такой шустрый сумел это сделать?

— Я, — сухо произнёс Платов.

— Очень вам обязан. Давно его, псину, тюрьма ждёт. Лучше бы его при задержании замочили, конечно. Но, с другой стороны, пусть помучается.

— Как думаешь, он что-нибудь следствию скажет?

— Ничего.

— Даже про тебя, хотя знает, что ты про него выдал всё?

— У него принципы. Понятия. А у меня их нет.

— Чего ты так себя принижаешь?

— А потому что знаю, что как ни прикрывайся, а мы — я, Бубон, Колода, по сути своей обычные черти. Нечистая сила. И прощения нам нет. Так что никаких угрызений совести не испытываю.

— Можешь указать, где труп дизайнера захоронили?

— Того ушлёпка? Надо подумать. Вспомнить.

— Долго будешь думать?

— Пару дней. — Серый выжидательно посмотрел на Платова.

Тот по традиции всучил целлофановый пакет со всякой всячиной. Проинструктированные конвоиры знали, что свидетель ценный и подарки имеет право проносить в камеру.

— Приходите послезавтра, — с видом чиновника, назначающего аудиенцию, произнёс Серый. — Я вспомню. А на четверг выезд можно организовать.

Оформив протокол явки с повинной, допросив клиента, Платов распрощался с ним вполне дружелюбно.

Как Серый и обещал, вечерочком в камере он начертил план местности, где захоронили труп Гранина. А в четверг был организован конвой. Понятые. Эксперты с видеокамерами. И Серый вывел, как Сусанин, всю эту толпу через лес, чтобы показать, где нашёл своё упокоение муж Ирины Левицкой.

— Вон оно как было. — Глаза Серого затуманились. На губах заиграла мечтательная улыбка человека, который вынужден теперь жить прошлым, а в будущем не ждёт ничего такого же острого и яркого. На него навалились воспоминания…

Тогда, много лет назад, того человека за шкирку вытащили из грузовой «Газели» и поставили в вертикальное положение. Грубые жёсткие пальцы содрали с его рта липкую ленту, не дававшую прорваться на свободу никаким звукам, кроме нечленораздельного мычания.

— За что? Вы ошиблись! — заголосил невысокий худощавый мужчина, подслеповато щурясь — очки остались на полу в «Газели», раздавленные тяжёлым башмаком. — Я вам не нужен!

— Еврей, видится мне, он нас в бакланы безмозглые определил, — хмыкнул Серый.

— Что, реально так? — удивился курчавый, с пивным животиком, живчик лет тридцати пяти. — Взял так и задвинул сгоряча — безмозглые бакланы?

— Намекнул.

— Намёк — тот же самый базар. За базар платить надо.

— Я заплачу, — заголосил пленный. — Сколько могу — всё отдам. Но с меня мало что можно взять! Я обычный дизайнер! Зачем я вам?

— Да незачем, в общем-то. — Еврей сцепил руки и выразительно хрустнул суставами.

Грузовая «Газель» стояла в широком поле, над которым витал тяжёлый неприятный запах. Рядом были поля аэрации, коллекторы, отстойники. И никаких посторонних глаз. Отличное место для задушевных бесед.

— Может, отпустим лоха этого, а, Серый? — улыбнулся добродушно Еврей.

— Да можно и отпустить, — снисходительно произнёс Серый. — Если за бензин отбашляет.

— Я всё заплачу. Скажите сколько — и я заплачу.

— Э, чмо. Знаешь, сколько «Газель» бензина жрёт? Тебе вовек не расплатиться.

Пленный непонимающе посмотрел на громилу. Встряхнул головой. По щекам были размазаны слёзы — зрелище он являл собой жалкое.

— Но скажите, что. И я…

— Такая тварь никчёмная, Серый, а тоже жить хочет, — скривился Еврей. — Философия, однако. Устройство вещей.

— Ладно, не трясись, чёрт мелкий. Ты нам не нужен. На внутренние органы мы людей не разбираем. А во всём остальном ты тварь совершенно бесполезная. — Еврей приобнял пленника за плечи. — Так что живи, опарыш, и благодари меня за доброту душевную.

Пленный закивал, судорожно втягивая воздух.

Серый подошёл сзади, хлопнул его ладонью по спине с такой силой, что чуть не вогнал в землю, подобно былинному богатырю.

— Не гоношись, всё будет ништяк.

Но ништяк не получилось… Неожиданно пленник ощутил, что его горло сдавило, как показалось, стальным обручем. Он захрипел, задёргался, пытаясь оторвать от шеи змею, перекрывавшую дыхание. Нащупал тонкий и скользкий, намертво впившийся в кожу шнурок. Захрипел. Упал на колени… А потом в его глазах померк свет…

— Уффф. — Серый крякнул — удовлетворённо, с гордостью от хорошо выполненной работы.

В его душе пела тонкая радостная струна. Всё-таки стрелять в жертву — это не то. Подобное тупое механическое действие не требует ни моральных, ни физических усилий. Как в компьютерной игре: нажимаешь на спусковой крючок — и противник укладывается, отдав богу душу. То ли дело работать шнурочком, по старинке. Ощущаешь дрожь жертвы, и ты сам как ангел смерти. Ты впитываешь в себя последние мгновения чужой жизни. Очень давно, в другой жизни, раз испытав это ощущение, Серый хотел, чтобы оно повторялось снова и снова.

— Избавляемся от тела и дуем до города, — махнул рукой Еврей с брезгливой миной — в отличие от напарника он не любил душераздирающие зрелища.

Вскоре труп скрылся в жиже нечистот. Серый водрузил на место склизкий решётчатый тяжёлый люк. Теперь тело обнаружат не скоро. Если вообще когда-нибудь обнаружат. Зловонная жижа отходов жизнедеятельности огромного города поглотила человеческий отброс.

Убийцы устроились в кабине, и «Газель», переваливаясь на кочках, поползла в сторону шоссе.

— И всё-таки я не всосал, за каким хреном этот задрот пахану сдался? — Еврей закурил терпкую сигарету и приоткрыл окошко. — Что-то не похож он на занозу в жопе. Так, насекомое жалкое. Раздавишь — ни прибыли, ни удовольствия.

— Наше дело маленькое. — Серый крутанул руль, объезжая кочку. — Как на почте. Штампуй да упаковывай.

— Скорее как у электриков — отключай да гаси…

Место Серый показал точно — он обладал феноменальной географической памятью. Там организовали поиск. Провели земляные работы. И наконец извлекли скелетированный труп.

— Он, родимый, — глядя на труп, будто признал старого знакомого Серый. — Как живой.

— Ты о чём? От него ничего не осталось.

— Цепочка металлическая с крестиком — её брать не стали. Связка ключей тоже нам никуда не впёрлась. Он…

Перед отъездом из Нижнего Платов переговорил со следователем, который вёл дело по убийству Гранина. Тот заявил, что из участников этой истории Колода убит, а Еврею ничего серьёзного не доказали, он до сих пор на свободе, отсидев за незначительные делишки. Где находится — неизвестно.

— Этого самого Еврея я объявляю в розыск, — сказал следователь.

Через две недели Платов лично задержал Еврея в Подмосковье. Тот, послушав видеозапись показаний Серого, тут же поплыл, раскололся. И дал показания на Бубона, что тот отдавал приказ ликвидировать несчастного.

Платов лично участвовал в конвоировании задержанного в Нижний и там представил пред очами следователя. Закончив с задержанным, следователь остался с Платовым с глазу на глаз в кабинете. Удовлетворённо произнёс:

— Спёкся Еврей. Теперь не отмажется. И Бубон по убийству как организатор пойдёт.

— А заказчик?

— Твоего Левицкого вряд ли удастся к делу привязать. — Следователь поглаживал пальцами лежащее перед ним на столе пухлое уголовное дело. — Все доказательства сплошь косвенные. Понятно, что он заказал. Но сам не признается. Бубон не сдаёт его. И что имеем? Умозаключения?

— Это несправедливо.

— Дерзай. Я тебе дам поручение. Может, что сумеешь.

Платов вернулся в столицу и стал с учётом новых данных пробивать ситуацию вокруг покушения на Кононенко. Там всё выглядело совсем плачевно. Следователи из следственного комитета по Москве покивали головой, с уважением оценили объём проделанной работы, прослушали негласные аудиозаписи разговора с Бубоном и Левицким, отметив, что это была отличная и совершенно противозаконная провокация. А потом подытожили — ничего здесь не вменишь. Доказать, что Бубон послал кавказского киллера завалить Кононенко, практически невозможно. А уж то, что заказчик Левицкий, — и подавно.

Платов скрепя сердце вынужден был согласиться. Доводы у следователей были резонные.

Фильм такой итальянский депрессивный был про мафию «Следствие законченно, забудьте». Забыть, конечно, не удастся. Дело Левицких останется на почётном месте в его памяти на всю оставшуюся жизнь. Но отвлечься от него давно пора.

Тем более подоспели другие дела. И Платов погрузился в них, пополняя свой боевой счёт новыми злодеями, отправленными в места не столь отдалённые.

В один прекрасный день Платова пригласил в свой кабинет кадровик управления и настоятельно предложили послужить немножко начальником уголовного розыска мобильного отряда в Республике Ингушетия. Оттуда ежедневно приходили боевые сводки о столкновениях с сепаратистами.

— Вот с детства только об этом мечтал! — воскликнул с чувством Платов.

— Кстати, у вас пенсия на носу. Сорок пять годков стукнуло, — начал нагнетать кадровик. — Подполковник. Предельный возраст. И как воздух нужна полковничья должность. Скоро освободится должность начальника воровского отдела. Едете в Ингушетию, становитесь начальником отдела. Годится?

— Годится, — махнул рукой Платов…

Им овладел какой-то отчаянный порыв. Захотелось перевернуть эту страницу жизни и выйти к новым горизонтам, к новым делам, успехам и поражениям. Ему стало тесно в Москве.

За две недели Платов прошёл короткий обучающий курс по выживанию в условиях обстрелов, подрывов и повальной ненависти населения. Вспомнил, что такое стрельба из автомата и как пользоваться подствольным гранатомётом. Пообщался с приехавшими с Кавказа ребятами. Понял, что влез в страшную авантюру, но назад уже хода не было. Выслушал от жены полный набор слёз, угроз. С ним обещали развестись. Его обещали убить на месте, чтобы боевикам стараться не пришлось. Потом были причитания — бросай ты свою полицию к лешему, жену вдовой хочешь оставить. И вот Оксана смирилась.

В солнечный морозный полдень он сошёл с трапа самолёта на полосу крайне невзрачного аэропорта Назрани.

Его ждал бронированный «уазик» с собровцами. А впереди полгода пугающей неизвестности.


* * *

— У меня приказ командующего группировкой при попытке неповиновения открывать огонь на поражение, — отчеканил командир разведывательного батальона.

И ему поверили…

Мобильный отряд МВД России имел центральное подчинение, формировался из сотрудников подразделений органов внутренних дел со всей России и являлся бронированным полицейским кулаком федеральных властей в этом регионе. Он дислоцировался на территории ингушского ОМОНа в городе Карабулак. А ингушский ОМОН — подразделение очень специфическое.

Контрразведчики, которые любили заезжать в моботряд и затевать различные совместные мероприятия, как-то проговорились: по их оценкам, приличная часть омоновцев участвовала в знаменитом нападении боевиков на Ингушетию в 2004 году. Тогда была убита почти сотня сотрудников милиции, ФСБ и Министерства обороны, захвачены милицейские оружейные склады, в которых гордый, лопающийся от сознания собственного величия Шамиль Басаев снялся на видеокамеру и запустил запись по всему миру.

За то нападение рекрутированным молодым балбесам обещали хорошие деньги, но по кавказской традиции большую часть заработка отдали фальшивыми долларами, по поводу чего разборки в бандитской среде шли ещё не один год. Оставшись не у дел и без средств к существованию, почувствовавшие сладостную смертельную тяжесть оружия, боевики отправились устраиваться в милицию — все ж таки власть. И их приняли! Многие попали в ОМОН, но бандитами быть не перестали.

Длительное время все было тихо. И взбунтовался ОМОН неожиданно и бестолково.

В тот день сотрудники ФСБ Ингушетии, в основном прикомандированные из регионов России, проводили оперативные мероприятия на рынке в Карабулаке. В полдень на рынке было многолюдно, и туда ворвались оперативники. В толпе начали преследование боевика, находившегося в розыске. Тот начал отстреливаться. Ответным огнём был убит. На шум прискакала бригада ингушских омоновцев, поставили под стволы чекистов ФСБ, часть тут же отвезли в местный отдел, а троих потащили прямо в расположение ОМОНа.

Платов, выйдя на шум из своего кабинета, увидел, что доблестные омоновцы перед своей казармой смертным боем молотят людей в камуфляже.

— Вы очумели? — ринулся он в свалку. — Убьёте!

— Не мешай, это наши дела, — был ёмкий ответ истинного горца.

Тут оперуполномоченный из моботряда шепнул Платову, что избиваемых этих видел на совещании, это оперативники ФСБ.

Ну, а дальше понеслось. Платов не смог отбить чекистов и дал отмашку своим собровцам. Те посыпались из вагончиков и палаток, хватая всегда находившееся под рукой оружие, с боем отбили фээсбэшников. Затем из казармы посыпались омоновцы-ингуши с автоматами наперевес, передёргивая затворы, с боевым кличем:

— Русские бляди, всех завалим!

Собровцы из России отлично знали эту публику и умело рассредоточились, занимая давно присмотренные на такой случай огневые позиции, беря противника на прицел. Ингуши стали заводить бэтээры. Русские собровцы взяли на изготовку противотанковые гранатомёты. Все шло к кровавой сваре с непредсказуемыми последствиями.

Платов, исполнявший обязанности командира отряда (всё руководство ещё вчера отправилось по служебным делам во Владикавказ), позвонил в Ханкалу и доложил командованию обстановку.

— Продержитесь двадцать минут! — воскликнул командующий.

Двадцать минут продержались без стрельбы. Потом на территорию вошёл разведывательный батальон внутренних войск на бронетехнике. Из головной машины выскочил поджарый осетин — легендарный комбат, известный всему Северному Кавказу, и крикнул властно:

— Всем баранам в казарму! Живо! Через две минуты я открываю огонь. У меня приказ командования подавить мятеж любыми средствами.

Ингушей как ветром сдуло. Их заперли в казарме. Платов взял два бэтээра и поехал в местный райотдел вызволять остальных чекистов.

— Они преступники! Они стреляли на рынке! Их сажать надо! — заголосил начальник отдела при его появлении.

— Они задерживали преступника, — резко произнёс Платов. — И держать ты их здесь не имеешь права. Если сотрудники ФСБ что-то сделали не так, разбираться должна военная прокуратура!

— Не отпущу!

— А кто тебя спросит? — Платов подошёл к окну и жестом показал на два бэтээра с солдатами: — Разведбат ВВ. Через десять минут, если я не выйду с заложниками, они разнесут твою халабуду.

— Николаич, мы же с тобой всегда нормально жили. — Начальник райотдела начал сдавать назад — вид бронетехники охладил его неумеренный пыл.

— Вот и веди себя как мужчина.

В РОВД Платову выдали на руки чекистов — избитых до неузнаваемости. У двоих были переломаны руки — омоновцы-ингуши ставили руки на косяк и перебивали дверьми.

Ситуация разрядилась. На следующий день к Платову заявились джигиты с ОМОНа и принялись сбивчиво объяснять, что их не так поняли и бунтовать они не собирались. Историю решили спустить на тормозах. Республика и так напоминала пороховой погреб, и достаточно было искры, чтобы жахнуло по первому разряду.

— Мы найдём способ посчитаться, — сказал полковник ФСБ в потёртом камуфляже.

— Только войну здесь не устройте, — поморщился Платов.

— Все будет аккуратно…

Это были последние дни пребывания Платова в отряде. Полгода отдано этой странной жизни на отшибе — выжженная южным солнцем республика с молодыми ребятами с чётками и в национальной одежде, с кричащими с минаретов муллами, с растёкшейся в воздухе угрозой, готовой в любой момент взорваться канонадой, высасывающей жизненные силы, растворяющейся ядом в крови. И время в эти полгода было спрессовано, каждая секунда могла означать выбор: жить — умереть.

Пережито за полгода многое. Платову врезались в память двое собровцев, расстрелянных на окраине посёлка с труднопроизносимым названием. И дом, где отстреливались от кяфиров воины ислама, — это каменное строение-крепость разровняли бэтээрами, растащили на части, оставив три изуродованных трупа. Были выезды на серию убийств русского населения — люди сдуру согласились вернуться в места, откуда их выгнали, соседи приняли их доброжелательно. Но нашлись и те, кто был не рад возвращению неверных, — в результате в восемь домов были брошены гранаты и взрывные устройства, пять человек погибли. Были почти ежедневные подрывы вдоль маршрутов следования подразделений федеральных сил. Были изъятия десятков автомобилей, находящихся в розыске. Задержанные убийцы и боевики. И тихие угрозы Платову нашептали, что если он в ближайшее время со своими операми не уберётся из солнечной республики, то их всех поубивают.

И вот настал последний день. Страница жизни перевёрнута. Вскоре самолёт взмоет над аэропортом и устремится в сторону Москвы. Вылетающие сегодня бойцы прощались с мобильным отрядом, осознавая, что вытащили счастливый билет и остались живы. И на душе была тяжесть от мыслей о товарищах, которых потеряли безвозвратно за эти полгода, — а это четыре человека.

Кто-то запустил через динамики ставшую родной песню на мотив «Прощания славянки». Над расположением загремел красивый, мужественный голос:



Мы покер политический с усмешкой подмечаем,
Но контртеррористический период нескончаем.
А парни поднимаются двухсотыми бортами,
Ментами не рождаются, становятся ментами.


Платов ощутил, что слёзы наворачиваются на глаза. А голос всё продолжал греметь над расположением, наполняя силой измученные войной души бойцов:



Кому награды россыпью, а нам всё больше мимо,
Но если есть ты, Господи, спаси нас от подрыва.
Пускай война подавится, как кляпом, блокпостами,
Ментами не рождаются, становятся ментами.


…В аэропорту Внуково Платова встретил Шведов на своей шикарной машине.

— Ну, здорово, солдат Киплинга, — обнял он друга. — Как тебе там, несладко пришлось?

— На войне как на войне. Всяко бывало.

— Завтра отметим возвращение?

— Отметим… А как в столицах? Как судебный процесс прошёл? — спросил Платов, глядя на пролетающие мимо пригороды Москвы. Ощущал себя как-то странно без бронежилета, ощерившихся собровцев за спиной.

— Это было нечто. Левицкая же затребовала коллегию из трёх профессиональных судей, чего делать обычно не принято. Судьи это страсть как не любят. Но сначала они к ней даже с некоторой благожелательностью относились. Интеллигентная женщина. Может, правда оговорили её недруги и имеет место грубый полицейский беспредел. Хватило их добрых чувств недели на две. Уже к пятому заседанию они преисполнились праведного негодования. Левицкая отрицала очевидное — но это ладно, её право, хотя, когда нагло чёрное называют белым, это злит. Ну а потом начала всё больше срываться на пафос — обличала рейдеров на антикварном рынке, вдохновляемых лично Эдуардом Кононенко. Обличала правоохранительную систему за продажность. А когда судьи пару раз посоветовали ей быть ближе к делу, выдала коронное — оказывается, и судьи здесь коррупционеры.

— Чего, так и сказала?

— Ну да. В общем, договорилась до десяти лет лишения свободы. И девять муженьку.

— Ему, шестёрке, крутовато нарезали.

— Ты жалеешь того, кто заказал двух человек?

— Не жалею, — покачал головой Платов.

— Ну и правильно. Попутно на судебном заседании отымели Сладковскую.

— Самую честную журналистку России из «Криминальных расследований», — усмехнулся Платов. — Её как притянули?

— Судья просто спросил, откуда она обладает такими сногсшибательным компроматом в отношении потерпевших и сотрудников правоохранительных органов, которым она так щедро делилась в газете. Она заявила, что всё это ей по секрету поведали адвокаты и мать Ирины Левицкой.

— Нормальный такой заход. Новое в журналистике — выдавать версии преступников за настоящую истину.

— Судьи ей намекнули об ответственности за клевету. Сладковская заверещала, что раскаивается, посыпает голову пеплом и будет хорошей девочкой. Но исправилась ненадолго. После приговора не выдержала и разразилась очередной статьёй про дело антикваров. Истеричные причитания: как так, искусствовед сидит в тюрьме и от неё требуют работать в прачечной в женском СИЗО.

— Левицкая в СИЗО в обслуге осталась?

— А то. С такими деньгами на Колыму не пошлют… Но это не конец трагикомедии. После суда была ещё одна серия.

— Кассация?

— Это не кассация, а война миров. Семья Левицких растрясла кубышки. Набрали полтора миллиона евро, и за такую скромную сумму этот сыч прокурорский Руфимов пообещал оправдание во второй инстанции. В общем, в день заседания кассационной инстанции Левицкая мило прощается с сокамерницами — мол, сюда не вернусь. Деньги занесены. Теперь впереди сладкий запах свободы.

— Так и говорила?

— А то… Суд второй инстанции тянется долго. Позавчера всё закончилось…

— Только не говори, что её выпустили.

— Мосгорсуд на три года обоим срок скостил. До семи. Придрались к формальным основаниям.

— То есть полтора миллиона евро не отработали.

— Почему? Всё-таки срок скостили. Семь лет не десять. А там и до условно-досрочного освобождения рукой подать. При таких деньгах-то.

— Ну и хрен с ними. Главное, приговор в силе. Зло наказано. Не зря бились о стенку.

— У тебя какие планы на будущее? — спросил Шведов.

— Начальником отдела обещали назначить. Сперва хотели на воровской. Но сейчас вроде передумали. Мой шеф в замначальники МУРа метит. Я на его место. Так что вскоре третья звезда мне упадёт на погон.

— Отлично, что ты в теме остаёшься, — радостно произнёс Шведов. — У меня новый материал по антиквариату подошёл.

— Опять поддельщики?

— Стоит на этой тематике зависнуть и уже, как с иглы, не слезешь… Два азербайджанца московских, воровские авторитеты, организовали шарашку, нашли художников и гонят на Запад Кандинских и Малевичей. Продали несколько сот полотен. Там даже Клод Моне и Гоген. А Шагалов просто немерено.

— Умом тронуться можно.

— Так что нам будет чем заняться.

— На хорошее дело я всегда согласен, Герман.

— Ну вот и отлично….


* * *

Четыре года пролетели как в тумане. Платов со Шведовым перемещались по должностной лестнице, меняли подразделения. Но страсть к антиквариату не отпускала их. И вместе подняли ещё немало новых дел. Однако и старые давали о себе знать.

Однажды их пригласил в гости Кононенко к себе в офис. И в душе Платова всколыхнулась ностальгия по тем временам, когда они не щадя сил и нервов проталкивали через бюрократические и коррупционные преграды ставшее знаменитым дело антикваров, по которому теперь снято несколько документальных фильмов и которое признано классическим.

Под коньячок хорошо пошли последние новости.

— Ирина вышла полгода назад по УДО, — объявил хозяин кабинета. — Конечно, с нарушениями. Вину не признала, а досрочное освобождение только для раскаявшихся. Но деньги делают всё.

— А доцент? — спросил Шведов.

— С ним смешнее. За него никто не платил. И просидел он дольше жены. Однако написал, что признаёт вину, и его всё же выпустили.

— Ну и ладно, — кивнул Платов.

— Самое смешное не это. Он неделю назад появился у меня, — хмыкнул Кононенко. — И много чего порассказал.

— Чего именно?

— Пока он сидел, к нему приехали адвокаты от Ирины. Сказали, что у Левицких образовалось много долгов. Поэтому необходимо продать его трёхкомнатную квартиру в центре Питера. Ему купят двухкомнатную ближе к окраине. А на разницу отдадут долги.

— Он подписал? — уставился на Кононенко Платов, уже подозревая, чем всё закончится.

— Да. Квартиру ему не купили. Ирина с ним заочно развелась. Больше он её не видел.

— А ведь мы его предупреждали, — покачал головой Шведов. — Что она его подставит и кинет.

— Подставила и кинула, — кивнул Кононенко. — Он теперь бомжует. На работу не берут. Ну я и…

— Что?

— В служебном помещении его поселил. Денег немного дал. К приставам съездил, чтобы они с него долг сняли.

— Ух ты, — ошарашенно протянул Шведов. — Он же вас заказывал киллерам.

— Да он за себя не отвечал. Она лишила его воли. Он такая же жертва Ирины, как и я. И людям прощать надо. Мы же христиане.

— А он хоть уяснил, что она за гадюка? — спросил Платов.

— Если бы, — Кононенко улыбнулся. — Заявил, что до сих пор любит её. Она не виновата. И готов за неё жизнь отдать.

— Зомбиленд, — всплеснул руками Платов…


Оглавление

  • Часть первая Семейный подряд
  • Часть вторая Бег по заколдованному кругу
  • Часть третья Бюро добрых правоохранительных услуг
  • Часть четвёртая Игра на чужом поле
  • X