Говард Филлипс Лавкрафт - Склеп [английский и русский параллельные тексты]

Склеп [английский и русский параллельные тексты] [The Tomb ru] 1033K, 23 с. (пер. Сырова)   (скачать) - Говард Филлипс Лавкрафт


The Tomb Говард Лавкрафт
by H.P. Lovecraft Склеп (Переводчик А. Сырова)
In relating the circumstances which have led to my confinement within this refuge for the demented, I am aware that my present position will create a natural doubt of the authenticity of my narrative. В связи с событиями, которые привели меня к пребыванию в приюте для душевнобольных, я сознаю, что мое положение, естественно, ставит под сомнение достоверность моего повествования.
It is an unfortunate fact that the bulk of humanity is too limited in its mental vision to weigh with patience and intelligence those isolated phenomena, seen and felt only by a psychologically sensitive few, which lie outside its common experience. К сожалению, неоспоримый факт, что большая часть человечества слишком ограничена в своей умственной способности к проницательности и предвидению. Таким людям трудно бывает понять тех немногих психически утонченных индивидуумов, чье ощущение и восприятие отдельных феноменов окружающего мира лежит за пределами общепринятого.
Men of broader intellect know that there is no sharp distinction betwixt the real and the unreal; that all things appear as they do only by virtue of the delicate individual physical and mental media through which we are made conscious of them; but the prosaic materialism of the majority condemns as madness the flashes of supersight which penetrate the common veil of obvious empricism. Люди более широкого интеллекта знают, что нет четкой границы между реальным, действительным и нереальным, воображением, что все явления воспринимаются каждым из нас по-своему, благодаря тонким индивидуальным физическим и психическим различиям. Именно они и делают все наши ощущения столь непохожими. Тем не менее прозаический материализм большинства изобличает чуть ли не как сумасшествие явления иррациональные, явно не укладывающиеся в прокрустово ложе обыденной логики и смысла.
My name is Jervas Dudley, and from earliest childhood I have been a dreamer and a visionary. Меня зовут Джервас Дадли. С раннего детства я рос отрешенным и далеким от жизни человеком, своеобразным мечтателем.
Wealthy beyond the necessity of a commercial life, and temperamentally unfitted for the formal studies and social recreation of my acquaintances, I have dwelt ever in realms apart from the visible world; spending my youth and adolescence in ancient and little known books, and in roaming the fields and groves of the region near my ancestral home. Мое материальное благосостояние позволяло мне освободиться от забот о хлебе насущном. По складу своего характера, весьма импульсивного, я не был расположен к наукам или развлечениям в обществе друзей и знакомых. Я предпочитал пребывать в царстве грез и мечтаний, в стороне от событий реального мира. Мои юные годы прошли в чтении древних и малоизвестных книг и манускриптов, в прогулках по полям и лесам неподалеку от дома, который мне достался по наследству.
I do not think that what I read in these books or saw in these fields and groves was exactly what other boys read and saw there; but of this I must say little, since detailed speech would but confirm those cruel slanders upon my intellect which I sometimes overhear from the whispers of the stealthy attendants around me. Не думаю, что то, что я узнал из тех книг или увидел в лесах и полях, было именно тем, что знали или видели другие. Но не следует много говорить об этом, так как подробные рассуждения на данную тему только дадут лишнюю пищу для безжалостного злословия по поводу моего рассудка, которое мне и раньше приходилось слышать в осторожном шепоте окружающих за спиной.
It is sufficient for me to relate events without analyzing causes. Мне вполне достаточно рассказать о событиях, не углубляясь в сам механизм причинно-следственных связей.
I have said that I dwelt apart from the visible world, but I have not said that I dwelt alone. Как уже было сказано, я пребывал в царстве грез и фантазий, в стороне от реального материального мира, но я не утверждал, что находился в нем в одиночестве.
This no human creature may do; for lacking the fellowship of the living, he inevitably draws upon the companionship of things that are not, or are no longer, living. Абсолютного одиночества в природе не существует. Особенно оно не характерно для человека: ведь из-за недостатка или отсутствия дружеских взаимоотношений с окружающими его неодолимо влечет к общению с другим миром - с тем, что уже более не является или вовсе не является живым.
Close by my home there lies a singular wooded hollow, in whose twilight deeps I spent most of my time; reading, thinking, and dreaming. Рядом с моим домом есть уединенная, поросшая леском ложбина, углубившись в которую в полумраке я проводил почти все свое время в чтении, размышлениях и мечтах.
Down its moss-covered slopes my first steps of infancy were taken, and around its grotesquely gnarled oak trees my first fancies of boyhood were woven. По этим склонам, поросшим мхом, я делал первые шаги в младенчестве, рядом с сучковатыми, причудливо изогнутыми дубами моих мальчишеских фантазий.
Well did I come to know the presiding dryads of those trees, and often have I watched their wild dances in the struggling beams of a waning moon but of these things I must not now speak. Хорошо ли я узнал лесных нимф? Часто ли наблюдал их фантастические и самозабвенные хороводы при едва пробивающемся свете ущербной луны? - но не об этом я должен говорить сейчас.
I will tell only of the lone tomb in the darkest of the hillside thickets; the deserted tomb of the Hydes, an old and exalted family whose last direct descendant had been laid within its black recesses many decades before my birth. Я только расскажу вам об одиночестве склепа, укрывшегося в сумраке чащи, о заброшенном склепе семейства Хайдов, старинной и благородной фамилии, чей последний прямой потомок нашел свое упокоение в его темных глубинах за несколько десятилетий до моего появления на свет.
The vault to which I refer is of ancient granite, weathered and discolored by the mists and dampness of generations. Фамильный склеп, о котором идет речь, был построен из старого гранита, с течением времени изменившего свой цвет от частых дождей и туманов.
Excavated back into the hillside, the structure is visible only at the entrance. Это врытое в склон холма сооружение можно увидеть, только оказавшись у самого входа.
The door, a ponderous and forbidding slab of stone, hangs upon rusted iron hinges, and is fastened ajar in a queerly sinister way by means of heavy iron chains and padlocks, according to a gruesome fashion of half a century ago. Дверь, массивная и непривлекательная гранитная плита, висит на проржавевших железных петлях и странным образом неплотно прикрыта с помощью железных цепей и висячих замков, соответствуя отвратительной моде полувековой давности.
The abode of the race whose scions are here inurned had once crowned the declivity which holds the tomb, but had long since fallen victim to the flames which sprang up from a stroke of lightning. Обиталище же нескольких поколений, которое когда-то венчало собой склон, поддерживающий его, - дом не так давно стал жертвой пожара, возникшего здесь от удара молнии.
Of the midnight storm which destroyed this gloomy mansion, the older inhabitants of the region sometimes speak in hushed and uneasy voices; alluding to what they call ' divine wrath' in a manner that in later years vaguely increased the always strong fascination which I had felt for the forest-darkened sepulcher. О той, разразившейся посреди ночи грозе, которая разрушила это мрачное строение, старожилы в округе говорили иногда тихими тревожными голосами, намекая на то, что они называли "божьим гневом". Сами эти слова и то, с какой интонацией они произносились, усилили во мне с годами и без того всегда сильное почтение к развалинам, могилам и склепам, приютившимся в густых темных лесах.
One man only had perished in the fire. В том сильном пожаре погиб только один человек.
When the last of the Hydes was buried in this place of shade and stillness, the sad urnful of ashes had come from a distant land, to which the family had repaired when the mansion burned down. Когда умер последний из рода Хайдов, он был похоронен в этом тихом тенистом месте. Его бренные останки были перевезены сюда из далекой страны, где семья нашла приют после того, как сгорел особняк.
No one remains to lay flowers before the granite portal, and few care to brave the depressing shadows which seem to linger strangely about the water-worn stones. Не осталось никого, кто мог бы положить цветы у гранитного портала. Немногие осмелятся храбро вступить в этот гнетущий полумрак, окружающий склеп. Полумрак, в котором, казалось, бродят призраки.
I shall never forget the afternoon when first I stumbled upon the half-hidden house of death. Никогда не забуду тот день, когда впервые наткнулся на этот спрятавшийся от глаз дом, приютивший смерть.
It was in midsummer, when the alchemy of nature transmutes the sylvan landscape to one vivid and almost homogeneous mass of green; when the senses are well-nigh intoxicated with the surging seas of moist verdure and the subtly indefinable odors of the soil and the vegetation. Это было в середине лета, когда алхимия природы превращает пейзаж в один живой и почти однородный зеленый массив; когда чувствуешь упоение от шелестящей вокруг тебя влажной после дождя листвы и не поддающейся тонкому распознаванию запахов земли и растительности.
In such surroundings the mind loses its perspective; time and space become trivial and unreal, and echoes of a forgotten prehistoric past beat insistently upon the enthralled consciousness. В таком живописном окружении мысли отказываются работать; время и пространство становятся незначащими и нереальными категориями, а эхо забытого доисторического прошлого настойчиво отдается в очарованном сознании.
All day I had been wandering through the mystic groves of the hollow; thinking thoughts I need not discuss, and conversing with things I need not name. Весь день я бродил по ложбине, в таинственной роще, думая о том, что не нуждается в обсуждении.
In years a child of ten, I had seen and heard many wonders unknown to the throng; and was oddly aged in certain respects. И был-то я ребенком десяти лет от роду. Я видел и слышал такие чудеса, от которых далека толпа, и странным образом в некотором смысле чувствовал себя совсем взрослым.
When, upon forcing my way between two savage clumps of briars, I suddenly encountered the entrance of the vault, I had no knowledge of what I had discovered. Когда, с трудом пробираясь сквозь заросли густого вереска, я неожиданно наткнулся на вход в склеп, я не имел ни малейшего понятия о том, что обнаружил.
The dark blocks of granite, the door so curiously ajar, and the funeral carvings above the arch, aroused in me no associations of mournful or terrible character. Глыбы темного гранита, дверь, таинственно приоткрытая, погребальные надписи над входом не вызывали у меня мрачных или неприятных ассоциаций.
Of graves and tombs I knew and imagined much, but had on account of my peculiar temperament been kept from all personal contact with churchyards and cemeteries. О могилах и склепах мне было известно, и я много о них думал, но в силу особого свойства характера меня всегда старались оградить от посещений кладбищ.
The strange stone house on the woodland slope was to me only a source of interest and speculation; and its cold, damp interior, into which I vainly peered through the aperture so tantalizingly left, contained for me no hint of death or decay. Странный каменный домик на поросшем лесом склоне был для меня не более, чем источником любопытства; и его холодное, сырое пространство внутри, в которое я тщетно пытался проникнуть сквозь соблазнительно приоткрытую дверь, не содержало для меня даже намека на смерть или тление.
But in that instant of curiosity was born the madly unreasoning desire which has brought me to this hell of confinement. Но в то мгновение зародилось безрассудное желание, которое и привело меня в ад этого заточения, где я нахожусь сейчас.
Spurred on by a voice which must have come from the hideous soul of the forest, I resolved to enter the beckoning gloom in spite of the ponderous chains which barred my passage. Побуждаемый голосом, который, должно быть, исходил из страшных глубин леса, я решился войти в этот манящий мрак, несмотря на массивные цепи, загораживающие проход.
In the waning light of day I alternately rattled the rusty impediments with a view to throwing wide the stone door, and essayed to squeeze my slight form through the space already provided; but neither plan met with success. В угасающем свете дня я с грохотом сотрясал металлические детали на каменной двери, намереваясь открыть ее пошире, и пытался протиснуть свое худощавое тело сквозь уже имеющуюся щель. Но успех не сопутствовал моим усилиям.
At first curious, I was now frantic; and when in the thickening twilight I returned to my home, I had sworn to the hundred gods of the grove that at any cost I would some day force an entrance to the black, chilly depths that seemed calling out to me. Испытывая поначалу обычный интерес, я становился просто одержимым, и когда в сгущающихся сумерках вернулся домой, то поклялся богом, что любой ценой однажды взломаю дверь, ведущую в эти темные глубины, которые, казалось, звали меня.
The physician with the iron-grey beard who comes each day to my room, once told a visitor that this decision marked the beginning of a pitiful monomania; but I will leave final judgment to my readers when they shall have learnt all. Врач с седеющей бородой, который каждый день навещал меня в моей палате, однажды сказал кому-то из посегителей, что это решение и положило начало моему заболеванию, -мономании; но я оставляю окончательное решение за моими читателями, когда они обо всем узнают.
The months following my discovery were spent in futile attempts to force the complicated padlock of the slightly open vault, and in carefully guarded inquiries regarding the nature and history of the structure. Месяцы, последовавшие за моим открытием, прошли в тщетных попытках взломать сложный замок, висящий на двери, в крайне осторожных расспросах относительно возникновения здесь этого сооружения.
With the traditionally receptive ears of the small boy, I learned much; though an habitual secretiveness caused me to tell no one of my information or my resolve. Имея от природы восприимчивый ум и слух, я многое узнал; хотя врожденная скрытность заставляла меня никого не посвящать в свои дела и планы.
It is perhaps worth mentioning that I was not at all surprised or terrified on learning of the nature of the vault. Возможно, стоит упомянуть о том, что я вовсе не был удивлен или напуган, узнав о предназначении склепа.
My rather original ideas regarding life and death had caused me to associate the cold clay with the breathing body in a vague fashion; and I felt that the great and sinister family of the burned-down mansion was in some way represented within the stone space I sought to explore. Мои довольно оригинальные размышления о жизни и смерти смутным образом ассоциировали холодную плоть с живым телом, и мне казалось, что та большая, несчастная семья из сгоревшего особняка каким-то образом переселена внутрь каменного пространства, которое я горел желанием исследовать.
Mumbled tales of the weird rites and godless revels of bygone years in the ancient hall gave to me a new and potent interest in the tomb, before whose door I would sit for hours at a time each day. Случайно услышанные истории о таинственных обрядах и нечестивых пирушек в старинном особняке вызвали у меня новый глубокий интерес к этому месту, возле двери которого я бывало сидел по нескольку часов подряд каждый день.
Once I thrust a candie within the nearly closed entrance, but could see nothing save a flight of damp stone steps leading downward. Однажды я бросил свечу в приоткрытую дверь, но не смог увидеть ничего, кроме нескольких серых каменных ступеней, ведущих а подземелье.
The odor of the place repelled yet bewitched me. Запах, исходящий изнутри, был омерзительным, он отталкивал, но одновременно и околдовывал меня.
I felt I had known it before, in a past remote beyond all recollection; beyond even my tenancy of the body I now possess. Мне казалось, что я знал его прежде, в далеком-далеком прошлом, скрытом за пределами моей Памяти.
The year after I first beheld the tomb, I stumbled upon a worm-eaten translation of Plutarch's Lives in the book-filled attic of my home. Через год после этого случая, на чердаке своего дома, заваленного книгами, я наткнулся на изъеденный червями перевод книги Плутарха "Жизнеописания".
Reading the life of Theseus, I was much impressed by that passage telling of the great stone beneath which the boyish hero was to find his tokens of destiny whenever he should become old enough to lift its enormous weight. Прочитав главу о Тезее, я находился под сильным впечатлением того места, где рассказывалось об огромном камне, под которым будущий герой-отрок должен найти знамение судьбы, едва он станет достаточно взрослым, чтобы сдвинуть тот громадный камень.
The legend had the effect of dispelling my keenest impatience to enter the vault, for it made me feel that the time was not yet ripe. Эта легенда рассеяла мое острейшее нетерпение попасть в склеп, так как я наконец-то понял, что время мое еще не наступило.
Later, I told myself, I should grow to a strength and ingenuity which might enable me to unfasten the heavily chained door with ease; but until then I would do better by conforming to what seemed the will of Fate. Позже, сказал я себе, когда я стану взрослым и наберусь сил и ума, то без труда смогу открыть эту увитую массивными цепями дверь; а до тех пор мне лучше подчиниться тому, что называется предначертанием Судьбы.
Accordingly my watches by the dank portal became less persistent, and much of my time was spent in other though equally strange pursuits. Вследствие этого мои бдения у пронизывающего сырого входа стали менее настойчивыми и регулярными, и я проводил много времени в других, не менее необычных занятиях.
I would sometimes rise very quietly in the night, stealing out to walk in those church-yards and places of burial from which I had been kept by my parents. Иногда по ночам я тихонько поднимался с постели и украдкой выбирался из дома, чтобы побродить по кладбищам и другим местам захоронения, от посещения которых меня так старательно удерживали родители.
What I did there I may not say, for I am not now sure of the reality of certain things; but I know that on the day after such a nocturnal ramble I would often astonish those about me with my knowledge of topics almost forgotten for many generations. Я не могу сказать вам, чем я там занимался, так как сейчас и сам уже не уверен в происходящем. Но зато я помню, как на следующий день после подобных ночных вылазок я, бывало часто, удивлял своих домочадцев тем, что мог говорить на темы, почти забытые для многих поколений.
It was after a night like this that I shocked the community with a queer conceit about the burial of the rich and celebrated Squire Brewster, a maker of local history who was interred in 1711, and whose slate headstone, bearing a graven skull and crossbones, was slowly crumbling to powder. Именно после одной из таких ночей я шокировал свою семью познаниями о захоронении богатого и знаменитого сквайра Брюстера, создателя истории этих мест, который был погребен в 1711 году и чей надгробный камень синевато-серого цвета с высеченным на нем изображением двух скрещенных берцовых костей и черепом медленно превращался в прах.
In a moment of childish imagination I vowed not only that the undertaker, Goodman Simpson, had stolen the silver-buckled shoes, silken hose, and satin small-clothes of the deceased before burial; but that the Squire himself, not fully inanimate, had turned twice in his mound-covered coffin on the day after interment. В своем детском воображении я тут же представил себе не толькь то, как владелец похоронного бюро Гудман Симпсон украл у покойного башмаки с серебряными пряжками, шелковые длинные носки и атласные короткие штаны в обтяжку, но также и то, как сам сквайр, еще не окончательно умерший, дважды перевернулся в гробу под могильным холмом, на следующий день после погребения.
But the idea of entering the tomb never left my thoughts; being indeed stimulated by the unexpected genealogical discovery that my own maternal ancestry possessed at least a slight link with the supposediy extinct family of the Hydes. Мысль забраться в склеп никогда не давала мне покоя, она была усилена неожиданными генеалогическими открытиями, что мое происхождение по материнской линии имело хоть незначительную, но связь с якобы вымершей семьей Хайдов.
Last of my paternal race, I was likewise the last of this older and more mysterious line. Последний в роду по линии отца, я был, возможно, последний и в этой старой и таинственной родословной.
I began to feel that the tomb was mine, and to look forward with hot eagerness to the time when I might pass within that stone door and down those slimy stone steps in the dark. У меня появились ощущения, что склеп был "моим", и я с огромным нетерпением ждал того момента, когда смогу открыть тяжелую каменную дверь и спуститься по скользким каменным ступеням в темноту подземелья.
I now formed the habit of listening very intently at the slightly open portal, choosing my favorite hours of midnight stillness for the odd vigil. Теперь у меня появилась привычка стоять у приоткрытой двери в склеп и очень внимательно прислушиваться. Для этого странного ночного занятия я выбирал любимое мое время полуночной тишины.
By the time I came of age, I had made a small clearing in the thicket before the mold-stained facade of the hillside, allowing the surrounding vegetation to encircle and overhang the space like the walls and roof of a sylvan bower. К той поре, когда я стал совершеннолетним, я уже протоптал небольшую прогалину в чаще у входа в склеп. Растительность, окружающая его, -замыкала полукружием образовавшееся пространство, словно ограда. А ветви деревьев нависали сверху, образуя что-то вроде крыши.
This bower was my temple, the fastened door my shrine, and here I would lie outstretched on the mossy ground, thinking strange thoughts and dreaming strange dreams. Эта обитель была моим храмом, а закрытая дверь - алтарем, и здесь я, бывало, лежал, вытянувшись на покрытой мхом земле. Я думал странные думы и жил в мире странных грез.
The night of the first revelation was a sultry one. Ночь, когда я сделал свое первое открытие, была душной.
I must have fallen asleep from fatigue, for it was with a distinct sense of awakening that I heard the voices. Должно быть, я забылся от усталости, так как отчетливо помню, что в момент пробуждения услышал голоса.
Of these tones and accents I hesitate to speak; of their quality I will not speak; but I may say that they presented certain uncanny differences in vocabulary, pronunciation, and mode of utterance. Об их окраске, интонациях и произношении я не решаюсь говорить; об их характерных особенностях, о тембрах я не стану говорить; но я могу сказать о колоссальных различиях в словарном составе, выговоре и манере произносить слова.
Every shade of New England dialect, from the uncouth syllables of the Puritan colonists to the precise rhetoric of fifty years ago, seemed represented in that shadowy colloquy, though it was only later that I noticed the fact. Все многообразие оттенков - от новоанглийско-дантичной риторики пятидесятилетней давности, - казалось, было представлено в этом неясном для слуха разговоре. Хотя на этот удивительный факт я обратил внимание позже.
At the time, indeed, my attention was distracted from this matter by another phenomenon; a phenomenon so fleeting that I could not take oath upon its reality. А в тот момент мое внимание было отвлечено от происходящего другим: событием настолько мимолетным, что я не мог бы поклясться, что оно имело место в действительности.
I barely fancied that as I awoke, a light had been hurriedly extinguished within the sunken sepulcher. Едва ли было моим воображением то, что, когда я проснулся, тут же погас свет внутри осевшего в землю и погруженного во мрак склепа.
I do not think I was either astounded or panic-stricken, but I know that I was greatly and permanently changed that night. Не думаю, что я был изумлен или охвачен паникой, но я знал, что очень сильно изменился той ночью.
Upon returning home I went with much directness to a rotting chest in the attic, wherein I found the key which next day unlocked with ease the barrier I had so long stormed in vain. Вернувшись домой, я сразу направился на чердак, к полусгнившему комоду, где нашел ключ, с помощью которого на следующий же день без труда преодолел крепость, столь долго находившуюся в осаде.
It was in the soft glow of late afternoon that I first entered the vault on the abandoned slope. На это заброшенное и всеми забытое место лился поток мягкого послеполуденного света, когда я впервые вошел под своды склепа.
A spell was upon me, and my heart leaped with an exultation I can but ill describe. Я стоял, словно зачарованный, сердце мое прыгало от ликования, которое невозможно описать.
As I closed the door behind me and descended the dripping steps by the light of my lone candle, I seemed to know the way; and though the candle sputtered with the stifling reek of the place, I felt singularly at home in the musty, charnel-house air. Как только я закрыл за собой дверь и спустился по влажным от сырости ступенькам при свете моей единственной свечи, мне все показалось здесь знакомым; и хотя свеча потрескивала, разнося вокруг удушающий запах, я странным образом чувствовал себя в застоявшемся, затхлом воздухе склепа как дома.
Looking about me, I beheld many marble slabs bearing coffins, or the remains of coffins. Оглядевшись, я увидел множество мраморных плит со стоящими на них гробами. Вернее сказать, их останками.
Some of these were sealed and intact, but others had nearly vanished, leaving the silver handles and plates isolated amidst certain curious heaps of whitish dust. Некоторые из них были плотно закрыты и невредимы, другие почти полностью разрушились, превратившись в груду белесоватой пыли. Нетронутыми временем остались только серебряные ручки да таблички с надписями.
Upon one plate I read the name of Sir Geoffrey Hyde, who had come from Sussex in 1640 and died here a few years later. На одной из них я прочитал имя сэра Джеффри Хайда, который приехал из Сассекса в 1640 году и умер спустя несколько лет.
In a conspicuous alcove was one fairly well preserved and untenanted casket, adorned with a single name which brought me both a smile and a shudder. В глаза бросалось углубление, где стоял очень хорошо сохранившийся пустой гроб со сверкающей табличкой, на которой было выгравировано имя, вызвавшее у меня и улыбку, и содрогание одновременно.
An odd impulse caused me to climb upon the broad slab, extinguish my candle, and lie down within the vacant box. Какое-то странное чувство заставило меня взобраться на широкую плиту, загасить свечу и окунуться в холодное пространство ожидающего своего хозяина дубового ложа.
In the gray light of dawn I staggered from the vault and locked the chain of the door behind me. В серой предрассветной мгле я, спотыкаясь, вышел из-под сводов склепа и запер за собой цепь на двери.
I was no longer a young man, though but twenty-one winters had chilled my bodily frame. Я уже не был более молодым человеком, хотя всего двадцать одна зима студила мои кости.
Early-rising villagers who observed my homeward progress looked at me strangely, and marveled at the signs of ribald revelry which they saw in one whose life was known to be sober and solitary. Рано поднимающиеся жители деревни, которые видели, как я шел домой, с удивлением смотрели на меня. Они изумлялись при виде, как им казалось, следов веселой пирушки на лице человека, который, по их мнению, был воздержан и вел уединенный образ жизни.
I did not appear before my parents till after a long and refreshing sleep. Перед своими родителями я предстал только после того, как выспался и сон взбодрил меня.
Henceforward I haunted the tomb each night; seeing, hearing, and doing things I must never recall. С той поры я появлялся в склепе каждую ночь -видел, слышал и делал то, о чем недолжен вспоминать.
My speech, always susceptible to environmental influences, was the first thing to succumb to the change; and my suddenly acquired archaism of diction was soon remarked upon. Первое, что претерпело изменения, так это речь, всегда восприимчивая к разнообразным влияниям; и вскоре окружающие обратили внимание, что в моей манере выражаться появились архаические обороты.
Later a queer boldness and recklessness came into my demeanor, till I unconsciously grew to possess the bearing of a man of the world despite my lifelong seclusion. Позднее в моем поведении выявились самоуверенность и безрассудство, пока я невольно не приобрел манеры светского человека, несмотря на свое пожизненное затворничество.
My formerly silent tongue waxed voluble with the easy grace of a Chesterfield or the godless cynicism of a Rochester. Будучи прежде молчаливым, я стал разговорчивым, употребляя в своей речи легкую иронию Честерфилда или безбожный цинизм Рочестера.
I displayed a peculiar erudition utterly unlike the fantastic, monkish lore over which I had pored in youth; and covered the fly-leaves of my books with facile impromptu epigrams which brought up suggestions of Gay, Prior, and the sprightliest of the Augustan wits and rimesters. Я проявлял особую эрудицию, совершенно отличающуюся от причудливых монашеских учений, над которыми я так сосредоточенно размышлял в юности; экспромтом писал легкие эпиграммы с намеками на Гея, Приора и бойкое остроумие Августина.
One morning at breakfast I came close to disaster by declaiming in palpably liquorish accents an effusion of Eighteenth Century bacchanalian mirth, a bit of Georgian playfulness never recorded in a book, which ran something like this: Come hither, my lads, with your tankards of ale, And drink to the present before it shall fail; Pile each on your platter a mountain of beef, For tis eating and drinking that bring us relief: So fill up your glass, For life will soon pass; When you're dead ye'll ne'er drink to your king or your lass! Anacreon had a red nose, so they say; But what's a red nose if ye're happy and gay? Gad split me! I'd rather be red whilst I'm here, Than white as a lily and dead half a year! So Betty, my miss, Come give me kiss; In hell there's no innkeeper's daughter like this! Young Harry, propp'd up just as straight as he's able, Will soon lose his wig and slip under the table, But fill up your goblets and pass 'em around Better under the table than under the ground! So revel and chaff As ye thirstily quaff: Under six feet of dirt 'tis less easy to laugh! The fiend strike me blue! l'm scarce able to walk, And damn me if I can stand upright or talk! Here, landlord, bid Betty to summon a chair; l'll try home for a while, for my wife is not there! So lend me a hand; I'm not able to stand, But I'm gay whilst I linger on top of the land! Однажды утром за завтраком я чуть не накликал на себя беду, явно с пафосом продекламировав похотливый Вакхический поток слов поэта восемнадцатого века, продекламировал с игривостью георгианской эпохи, едва ли уместной на страницах этой книги.
About this time I conceived my present fear of fire and thunderstorms. Примерно в это время я почувствовал страх перед огнем и грозой.
Previously indifferent to such things, I had now an unspeakable horror of them; and would retire to the innermost recesses of the house whenever the heavens threatened an electrical display. Прежде спокойный и равнодушный к подобным вещам, теперь я испытывал невыразимый ужас и убегал в самые удаленные уголки дома, когда небеса с грохотом извергали электрические разряды.
A favorite haunt of mine during the day was the ruined cellar of the mansion that had burned down, and in fancy I would picture the structure as it had been in its prime. Моим излюбленным пристанищем стал разрушенный подвал сгоревшего особняка. В своем воображении я начал представлять себе, как он выглядел первоначально.
On one occasion I startled a villager by leading him confidently to a shallow subcellar, of whose existence I seemed to know in spite of the fact that it had been unseen and forgotten for many generations. Однажды я случайно напугал деревенского жителя, уверенно приведя его в неглубокий подвал, о существовании которого я, как оказалось, знал, несмотря на тот факт, что он был скрыт от глаз и забыт многими поколениями.
At last came that which I had long feared. В конце концов наступил момент, приближения которого я ожидал со страхом.
My parents, alarmed at the altered manner and appearance of their only son, commenced to exert over my movements a kindly espionage which threatened to result in disaster. Мои родители, встревоженные переменами в поведении и внешним видом своего единственного сына и имея самые добрые намерения, начали прилагать все усилия, чтобы проследить за каждым моим движением. Это грозило разразиться бедой.
I had told no one of my visits to the tomb, having guarded my secret purpose with religious zeal since childhood; but now I was forced to exercise care in threading the mazes of the wooded hollow, that I might throw off a possible pursuer. Я никому не рассказывал о своих посещениях склепа, ревностно охраняя свою тайну с самого детства. А теперь я вынужден был применять тщательную предосторожность, устроив хитроумный лабиринт в поросшей лесом ложбине, чтобы сбить с толку возможного преследователя.
My key to the vault I kept suspended from a cord about my neck, its presence known only to me. Ключ от склепа я повесил на веревочку, которую носил на шее. Знал об этом я один.
I never carried out of the sepulcher any of the things I came upon whilst within its walls. Я никогда не выносил из стен склепа ничего того, что привлекло мое внимание, пока я там находился.
One morning as I emerged from the damp tomb and fastened the chain of the portal with none too steady hand, I beheld in an adjacent thicket the dreaded face of a watcher. Однажды утром, когда я выходил из склепа после очередного ночного бдения и закреплял цепь у входа не слишком твердой рукой, я увидел в примыкающей чаще перекошенное от страха лицо наблюдателя.
Surely the end was near; for my bower was discovered, and the objective of my nocturnal journeys revealed. Сомнений не было - час расправы приближается, так как приют мой обнаружен и объект моих ночных прогулок открыт.
The man did not accost me, so I hastened home in an effort to overhear what he might report to my careworn father. Человек не заговорил со мной, и я поспешил домой в надежде послушать, что он может сообщить моему измученному заботами отцу.
Were my sojourns beyond the chained door about to be proclaimed to the world? Все ли мои временные пристанища, кроме того, что скрыто за скрепленной цепью дверью, известны окружающим?
Imagine my delighted astonishment on hearing the spy inform my parent in a cautious whisper that I had spent the night in the bower outside the tomb; my sleep-filmed eyes fixed upon the crevice where the padlocked portal stood ajar! Представьте себе мое восхищенное изумление, когда я услышал, как следивший за мной осторожным шепотом сообщил моему родителю, будто я провел ночь "возле склепа"; а в это время мои застланные дымкой от бессонницы глаза уставились на щель неплотно прикрытой двери, запертой на висячий замок!
By what miracle had the watcher been thus deluded? Каким же чудом был введен в заблуждение наблюдатель?
I was now convinced that a supernatural agency protected me. Теперь я был убежден, что какая-то сверхъестественная сила защищала меня.
Made bold by this heaven-sent circumstance, I began to resume perfect openness in going to the vault; confident that no one could witness my entrance. Набравшись храбрости от этого посланного свыше спасения, я вновь возобновил открытые хождения в склеп. Я был уверен в том, что никто не увидит, как я туда проникаю.
For a week I tasted to the full joys of that charnel conviviality which I must not describe, when the thing happened, and I was borne away to this accursed abode of sorrow and monotony. Целую неделю я от души наслаждался своим частым пребыванием в веселой компании мертвецов, которое я не должен и не хочу здесь описывать, как вдруг случилось нечто, что привело меня в это ненавистное обиталище грусти и однообразия.
I should not have ventured out that night; for the taint of thunder was in the clouds, and a hellish phosphoresence rose from the rank swamp at the bottom of the hollow. Мне не следовало высовывать носа из дома в ту ночь, так как в воздухе висело предчувствие грозы, нет-нет да и погромыхивал гром в свинцовых тучах, и дьявольское свечение поднималось от зловонного болота на дне ложбины.
The call of the dead, too, was different. Зов мертвых тоже был иным.
Instead of the hillside tomb, it was the charred cellar on the crest of the slope whose presiding demon beckoned to me with unseen fingers. As I emerged from an intervening grove upon the plain before the ruin. Вместо склепа он прозвучал из обугленных останков подвала на гребне холма, откуда могущественный демон поманил меня своей невидимой рукой, когда я появился из рощи и оказался на безлесой равнине перед развалинами.
I beheld in the misty moonlight a thing I had always vaguely expected. При неясном свете луны я увидел то, что всегда незримо присутствовало во мне.
The mansion, gone for a century, once more reared its stately height to the raptured vision; every window ablaze with the splendor of many candles. Особняк, исчезнувший с лица земли столетие назад, вновь вознесся во всем своем великолепии перед моим восторженным взором. Во всех его окнах ярко горел свет многочисленных люстр.
Up the long drive rolled the coaches of the Boston gentry, whilst on foot came a numerous assemblage of powdered exquisites from the neighboring mansions. По длинной подъездной аллее к особняку двигались экипажи мелкопоместных дворян, обгоняя толпы гостей в изысканных и напудренных париках, шедших пешком из близлежащих особняков.
With this throng I mingled, though I knew I belonged with the hosts rather than with the guests. Я смешался с этой толпой, хотя и понимал, что скорее отношусь к хозяевам, нежели к гостям.
Inside the hall were music, laughter, and wine on every hand. Внутри огромного зала звучала музыка, слышался смех, в бокалах с вином играли яркие блики от тысяч свечей.
Several faces I recognized; though I should have known them better had they been shriveled or eaten away by death and decomposition. Некоторые лица были мне знакомы, я узнал их; мне следовало бы знать их лучше, если бы смерть не поглотила их и печать разложения не коснулась их останков.
Amidst a wild and reckless throng I was the wildest and most abandoned. Во всей этой бурно веселящейся беззаботной толпе я чувствовал себя всеми покинутым.
Gay blasphemy poured in torrents from my lips, and in shocking sallies I heeded no law of God, or nature. Богохульство, которому мог позавидовать сам Гей, потоком лилось с моих губ, и в остроумных саркастических выпадах я не принимал во внимание ни законов Бога, ни законов природы.
Suddenly a peal of thunder, resonant even above the din of the swinish revelry, clave the very roof and laid a hush of fear upon the boisterous company. Неожиданно громовые раскаты раздались со всей силой над неумолчным гомоном этого сборища. Они раскололи крышу и заставили примолкнуть от страха даже самых смелых в этой разгулявшейся компаний.
Red tongues of flame and searing gusts of heat engulfed the house; and the roysterers, struck with terror at the descent of a calamity which seemed to transcend the bounds of unguided nature, fled shrieking into the night. Красные языки пламени и обжигающие потоки раскаленного воздуха поглотили дом. Все участники этого странного шабаша, охваченные паникой от свалившегося на их головы несчастья, которое, казалось, переступало все границы неуправляемой природы, бегством спасались в ночи.
I alone remained, riveted to my seat by a groveling fear which I had never felt before. Я остался один, прикованный к своему месту унизительным страхом, который прежде никогда не испытывал.
And then a second horror took possession of my soul. Но тут душа моя вновь наполнилась ужасом.
Burnt alive to ashes, my body dispersed by the four winds, I might never lie in the tomb of the Hydesi Was not my coffin prepared for me? Сгоревшее живьем дотла, тело мое развеялось по ветру на все четыре стороны. Ведь я никогда не смогу найти свое места в склепе Хайдов! Разве тот гроб был приготовлен не для меня?
Had I not a right to rest till eternity amongst the descendants of Sir Geoffrey Hyde? Разве я не имею права упокоить свои останки среди потомков сэра Джеффри Хайда?
Aye! Да!
I would claim my heritage of death, even though my soul go seeking through the ages for another corporeal tenement to represent it on that vacant slab in the alcove of the vault. Jervas Hyde should never share the sad fate of Palinurus! Но я потребую от смерти своего, даже несмотря на то, что душа моя ищет спасения через века, чтобы вновь обрести материальную оболочку и найти свое пристанище на пустой мраморной плите в алькове гробницы, Джервас Хайд должен это сделать, он никогда не разделит печальную судьбу Палинора!
As the phantom of the burning house faded, I found myself screaming and struggling madly in the arms of two men, one of whom was the spy who had followed me to the tomb. Когда видение горящего дома исчезло, я оказался в руках двух мужчин, один из которых шпионил за мной у склепа. Я кричал и отбивался как сумасшедший.
Rain was pouring down in torrents, and upon the southern horizon were flashes of lightning that had so lately passed over our heads. Дождь хлынул с небес потоком, в южной стороне неба были видны вспышки молнии, а раскаты грома раздавались над нашими головами.
My father, his face lined with sorrow, stood by as I shouted my demands to be laid within the tomb, frequently admonishing my captors to treat me as gently as they could. Мой отец с лицом, изборожденным морщинами печали, стоял рядом, когда я выкрикивал свои требования быть похороненным в склепе Хайдов. Он то и дело повторял тем, кто держал меня, чтобы они обращались со мной как можно мягче.
A blackened circle on the floor of the ruined cellar told of a violent stroke from the heavens; and from this spot a group of curious villagers with lanterns were prying a small box of antique workmanship, which the thunderbolt had brought to light. Почерневший круг на полу разрушенного подвала свидетельствовал о сильном ударе электрического разряда, и на этом месте толкалась группа любопытных деревенских жителей с фонарями в руках, в поисках маленькой шкатулки старинной работы, которую высветила молния.
Ceasing my futile and now objectless writhing, I watched the spectators as they viewed the treasure-trove, and was permitted to share in their discoveries. Поняв тщетность своих попыток вырваться, я перестал изворачиваться и стал наблюдать за теми, кто искал драгоценности. Мне было разрешено принять участие в этих поисках.
The box, whose fastenings were broken by the stroke which had unearthed it, contained many papers and objects of value, but I had eyes for one thing alone. Шкатулка, запор которой был вскрыт ударом молнии, извлекшей ее из земли, содержала много бумаг и ценных предметов. Но взгляд мой был привлечен только одним.
It was the porcelain miniature of a young man in a smartly curled bag-wig, and bore the initials 'J. H.' Это была фарфоровая миниатюра молодого, человека в аккуратно завитом парике с косичкой. Я сумел разобрать инициалы "Дж. Х.".
The face was such that as I gazed, I might well have been studying my mirror. Его лицо было таким, будто это я смотрелся в зеркало.
On the following day I was brought to this room with the barred windows, but I have been kept informed of certain things through an aged and simple-minded servitor, for whom I bore a fondness in infancy, and who, like me, loves the churchyard. На следующий день меня привели в эту комнату с зарешеченными окнами. Но я узнавал обо всем, что меня интересовало, с помощью пожилого, бесхитростного слуги, который питал ко мне симпатию за мою молодость и который, как и я, любил кладбище.
What I have dared relate of my experiences within the vault has brought me only pitying smiles. То, что я осмелился рассказать о чувствах, испытанных мною в склепе, вызывало у других только жалостливые улыбки.
My father, who visits me frequently, declares that at no time did I pass the chained portal, and swears that the rusted padlock had not been touched for fifty years when he examined it. Мой отец, который часто навещал меня, заявляет, что я не мог проникнуть сквозь дверь с цепями, и клянется, что к ржавому замку не прикасались вот уже лет пятьдесят. Он пришел к такому выводу, проверив его.
He even says that all the village knew of my journeys to the tomb, and that I was often watched as I slept in the bower outside the grim facade, my half-open eyes fixed on the crevice that leads to the interior. Он даже говорит, будто вся деревня знала о моих прогулках к склепу и наблюдала за мной, когда я спал около него с полуприкрытыми глазами, устремленными на щель, ведущую внутрь.
Against these assertions I have no tangible proof to offer, since my key to the padlock was lost in the struggle on that night of horrors. Против этих утверждений у меня нет никаких вещественных доказательств, так как ключ от висячего замка был утерян той ужасной ночью, когда меня схватили.
The strange things of the past which I have learned during those nocturnal meetings with the dead he dismisses as the fruits of my lifelong and omnivorous browsing amongst the ancient volumes of the family library. Отец также отвергает все мои необычные познания о прошлом, вынесенные мною из встреч с покойниками, и считает их плодом моих всепоглощающих чтений старинных томов фамильной библиотеки.
Had it not been for my old servant Hiram, I should have by this time become quite convinced of my madness. Если бы не мой старый слуга Хирам, я был бы полностью убежден в своем сумасшествии.
But Hiram, loyal to the last, has held faith in me, and has done that which impels me to make public at least part of my story. Но Хирам, преданный мне до последнего, верит мне и побудил меня сделать достоянием людей по крайней мере часть моей истории.
A week ago he burst open the lock which chains the door of the tomb perpetually ajar, and descended with a lantern into the murky depths. Неделю назад он открыл замок, снял цепи с двери склепа и спустился с лампой в его темное чрево.
On a slab in an alcove he found an old but empty coffin whose tarnished plate bears the single word: Jervas. На мраморной плите в алькове он нашел старый, но пустой гроб. На его потускневшей от времени табличке было только одно слово: "Джервас".
In that coffin and in that vault they have promised me I shall be buried. В том гробу и в том склепе и обещали похоронить меня.
X