Анна Данилова - Витамин любви

Витамин любви 783K, 144 с.   (скачать) - Анна Данилова

Анна Данилова
Витамин любви

© Дубчак А. В., 2013

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2013

* * *


1

3 февраля 2010 г.

Наступило какое-то оцепенение. От шока почему-то появилось много сил, и она, как ей тогда казалось, могла просидеть на холодной лестнице еще долго, до скончания века, что называется. Она забралась на пролет выше, устроилась на самой верхней ступеньке, неподалеку от мусоропровода, и не отводила взгляда от интересующей ее двери. Иногда ей начинало казаться, будто бы дверь расплывается, покачивается, становится мутновато-мармеладной, и стоит только приблизиться к ней и попробовать шагнуть, как нога увязнет в тугой мягкости, а там… Вот о том, что происходило за дверью, она старалась не думать. Было страшно и очень больно. А еще она злилась, она никак не могла понять, как могло произойти, что ей, и без того невезучей и несчастной уже по факту своего рождения, приходится теперь терпеть и это. За что? Почему одним – все, а другим – ничего? Некоторые сейчас сидят в теплой квартирке и попивают чаек (или кофе, или шампанское, или просто красное вино), прислушиваясь к биению сердец и к завыванью февральского ветра за окном. А другим (ей, к примеру) приходится сидеть на ледяной лестнице и завывать самой от боли и унижения?.. Неужели мир устроен таким образом, что в нем нет порядка и никто там, наверху, не контролирует распределение счастья и горя? Кто-то не может закрыть холодильник из-за того, что он переполнен, а другие страдают от элементарного голода?

Сначала замерзли пальцы рук. Не спасали даже перчатки, и Тина пожалела, что не надела толстые вязаные варежки. Потом стали неметь ноги, обутые в меховые ботинки. Тонкие и вполне даже ничего выглядевшие ботиночки на натуральном меху. Ну не в валенках же ей было сюда приходить? Потом она сама, как ей казалось, начала примерзать к ступеням.

И вот приблизительно тогда-то и раздался звук отпираемой двери и легкие шаги. Она почему-то сразу подумала, что это Тамарка идет выбрасывать мусор. И кто только придумал эти мусоропроводы? Эти вонючие колодцы отбросов, в которых благополучно жиреют крысы? Очень страшное место, если разобраться, просто дьявольское. Не зря же именно туда отчаявшиеся молодые мамаши выбрасывают своих нежеланных новорожденных детей…

– Тина? – У пахнущей домашними пирогами Тамары округлились глаза. – Зачем ты здесь? И давно?

– Давно… Сама знаешь.

– А чего ко мне-то не зашла?

– Зачем?

– Ну… Поговорить, погреться. Да ты сошла с ума! Нельзя так! Ты же придатки застудишь! Или вообще схватишь воспаление легких и умрешь! Чего ты этим добьешься?

– Одной дурой станет меньше… И в классе одной бездарной ученицей – тоже.

– Ну, точно дура. Быстро поднимайся, и пойдем ко мне…

– Нет. Я не пойду.

– Но ты же замерзнешь!

– И пусть!

Она почувствовала, как к лицу прилила кровь и в глазах защипало. Еще немного, и она разрыдается здесь, на лестнице, чего уж никак нельзя допустить.

Между тем Тамара деловито взяла ее за руку и потянула на себя.

– Быстро поднимайся. Не сходи с ума, Тина! Он этого не стоит. Прошу тебя, пойдем, иначе может случиться непоправимое… На улице холод и ветер… ты на самом деле можешь простудиться. А я-то дура какая! Зачем позвонила и рассказала? Теперь, если что случится, я себя винить буду. Тина, пожалуйста, вставай!

– У тебя родители, я не могу… Что скажу?

– Да что особенного в том, что ко мне пришла подружка с ночевкой? Подумаешь? Обычное дело!

Тина уступила. Инстинкт самосохранения дал себя знать. К тому же она так ясно представила себе, как уже входит с Тамарой в ее теплую квартиру, как забирается в ванну, до краев наполненную горячей водой.

– Да, ты права… – в голосе ее звучали слезы. – Только ванну мне налей… И чтобы вода была горячая… Я не знаю, что со мной, но так хочется в горячую воду…

– Вот умница. Пойдем-пойдем… Бедняжка… А я-то хороша?!

Уже перед тем как войти в квартиру Тамары, Тина обернулась и последний раз взглянула на дверь, которая сейчас выглядела огромной, нелепой и почему-то страшной.

– Пойдем, мама уже спит, мы с тобой, после того, как ты, конечно, согреешься, попьем чаю. Мама испекла такие пирожки… И вообще, Тина, жизнь прекрасна…

«Только не для меня», – с горечью подумала Тина и судорожно вздохнула.


2

4 февраля 2010 г.

Вот уже два дня как они гостили в Москве. Валерий Николаевич, старинный друг мужа, пригласил на юбилей. Ирина откровенно скучала, поскольку за столом (холеному розовощекому человеку с ухватками успешного бизнесмена исполнялось пятьдесят лет) не было ни одного знакомого лица. Не с кем поговорить, да и желания знакомиться, скажем, с женами приятелей Валеры тоже не было. Все они, москвички, казались Ирине чужими, заносчивыми и недоброжелательными. Однако надо же было получать удовольствие хотя бы гастрономического толка, поэтому она, забыв про свои саратовские диеты и привычный образ жизни, спокойно поедала вкуснейшие салаты, закуски, сравнивая их с тем, что готовила сама.

Несмотря на то, что Валерий Николаевич мог бы себе позволить отметить юбилей в каком-нибудь дорогом московском ресторане, семья решила пригласить самых близких друзей и родственников домой. Поэтому на столе было много самодельных овощных консервов и вкусных пирогов. Ирина, женщина волевая, при других обстоятельствах ограничилась бы легкой и низкокалорийной едой. Здесь же, среди чужих людей, которые уж точно не стали бы упрекать ее, что она нарушила диету, она могла без оглядки позволить себе жирный окорок, курочку, сладости.

Первую ночь после застолья ночевали в этой же квартире, в спальне хозяев. Многочисленные родственники разошлись-разъехались по домам. Хозяйка, жена Валерия, Катя, долго не могла уснуть, Ирина слышала, как она продолжает прибираться на кухне. Конечно, можно было выйти из спальни, предложить свою помощь, но простой женской работой это не ограничилось бы. Вытирая тарелки и фужеры, она непременно должна была бы отвечать на дежурные вопросы Кати, выслушивать какие-то истории. А Ирине этого не хотелось. Она уже давно приняла решение держаться от чужих людей подальше. У нее было две подруги, три приятельницы, проверенные и порядочные женщины, и этого общества Ирине хватало с избытком. К чему новое знакомство, погружение в чужую семью? Или – того хуже – воспоминания, связанные с темой студенческой дружбы мужей? Точнее даже, не воспоминания, а попытка предстать в роли всезнающей женушки. На самом деле она наверняка ничего не знает. Как и Ирина. Зачем ворошить старое?

Павел уже давно спал, сладко похрапывая во сне, и Ирина, разглядывая освещенное ночником лицо мужа, поймала себя на том, что жалеет его, понимает его желание подольше задержаться в Москве. Ведь там, в Саратове, ни одной свободной минуты. Даже дома его одолевают звонки. Он крупный чиновник, уважаемый в городе человек, его день расписан по минутам. Здесь же его никто не достает. Он с самого начала решил, что отключит свои телефоны – он уехал к другу на юбилей и все. В родном городе его нет и не будет в ближайшие несколько дней. Каждый имеет право на личную жизнью. И не для того он приложил так много усилий, во многом себе отказывал, карабкаясь по чиновничьей лестнице, чтобы не иметь возможности просто отдохнуть.

Ирина склонилась над мужем и поцеловала его в щеку. Запах алкоголя, смешанный с запахом его духов. Приятно. Она провела ладонью по его волосам, затем еще и еще… Ты самый лучший мужчина в мире. Так она говорила ему в самые нежные минуты их близости.

Хотелось прижаться к нему и заснуть. Но сна не было. А это означало, что она только будет ворочаться рядом со спящим мужем, пока не разбудит его. Значит, надо занять себя чем-то, навевающим тему. Но чем?

Ирина поднялась с постели, села на кровати и оглядела еще раз придирчивым взглядом хозяйскую спальню. Нет, она не любила этот современный стиль – геометрия в черно-белых тонах, шкура зебры напротив железной кровати, лампа черного цвета. Холодные белые стены, ниши в стенах, заполненные сомнительными безделушками, белый ковер под ногами. Нет, не хотела бы она жить в таком доме. Здесь нет тепла, нет уюта, хотя наверняка все это стоит больших денег. Другое дело ее итальянская спальня с широкой деревянной кроватью с резной спинкой, туалетный столик с зеркалом в рамке (настоящее произведение мебельного искусства!), пухлые мягкие кресла, настоящий персидский ковер!

И вдруг что-то произошло. Она и не сразу поняла что. Просто где-то в груди, внутри, все похолодело, и такая страшная тоска охватила, что стало страшно. Нехорошее предчувствие. Леденящий душу ужас. Что это? Откуда взялось? Ведь еще недавно она чувствовала себя счастливой и душа была спокойна. Она вспоминала застолье только для того, чтобы лишний раз признаться себе, что ее Паша – самый красивый и представительный мужчина из всех, кого она увидела на юбилее. Потом мысли ее унеслись домой, она вспомнила свою спальню, свой дом, дочь…

Вот. Вот откуда паника: страх за близкого человека. За Милу.

Нарастающий ужас был так велик, что Ирина, забыв, как только что думала о праве мужа отдохнуть, принялась безжалостно расталкивать его.

– Паша, Паша! Да проснись же ты! Так тревожно на душе… Как там Мила? У меня какое-то нехорошее предчувствие…

Павел что-то эмоционально, громко, но не просыпаясь, ответил, перевернулся на другой бок и захрапел снова.

– Паша… – зашипела на него жена. – Паша, проснись!!! Давай позвоним Миле!!!

И потом вдруг, на мгновение придя в себя, поняла, что может и сама позвонить дочери. Ничего, что звонок ночной. Лучше уж разбудить Милу и успокоиться, услышав ее голос, чем сходить с ума от неведения.

Успокаивая себя, Ирина отошла к окну, набрала номер.

Мила долго не отвечала, и Ирина, глядя на застывшие в февральском ночном оцепенении многоэтажки с редкими леденцово-слезящимися оранжевыми и желтыми окнами, представляла себе пустую девичью постель, распахнутое в ночь, в зимнюю пургу, окно…

Когда вдруг в телефоне щелкнуло и она услышала сонный и недовольный голос дочери, сердце ее бухнуло, замерло, а потом, придя в норму, вернулось к своему прежнему ровному ритму.

– Ма, ты чего? – простонала Мила, и Ирина представила ее себе – с распущенными волосами, в пижаме, с закрытыми глазами и сморщенным в капризной гримаске носиком. Такую хорошенькую, родную…

– Да так… Милочка… Сон нехороший приснился, – сказала она первое, что пришло в голову.

– Ты на часы смотрела? Почти два ночи!

– Ну извини… Вот когда будешь мамой, вспомнишь меня… Понимаешь, я соскучилась… Как-то непривычно, что мы уже два дня в гостях… Одно дело, у наших знакомых, и совсем другое – здесь, я же здесь никого не знаю… Так скучно… Хотя люди, конечно, хорошие…

– Ты хочешь поделиться со мной впечатлениями? – оборвала ее Мила. – Я спать хочу… У меня даже глаза закрыты! Не открываются…

– Все-все, извини… Спокойной ночи…

– Вы когда приедете-то? – снизошла Мила до родственного тона.

– Не знаю… Но завтра, вернее, уже сегодня у них какая-то встреча… Кажется, поедут к своему общему другу, он здесь большая шишка… В ресторане будут сидеть. А вот чем я займусь – ума не приложу…

– По магазинам, ма, по магазинам… А вечером составишь компанию жене именинника… Как бишь его?

– Валерий.

– Вот! Все, ма, спокойной ночи… Ложись. И постарайся расслабиться.

Ирина закрыла телефон. Вот теперь она точно не уснет. Мила. Она – и как будто не она. Голос вроде ее, но тон словно чужой… Она всегда была такой ласковой, нежной. Идеальная дочь. И вдруг это «ма»… Капризная, раздраженная… Какая-то искусственная.

Конечно, глупо предполагать, что это на самом деле не она. Но Ирина с ее живым воображением быстро представила себе, что квартира разграблена, что там вповалку спят какие-то посторонние люди, и среди них та самая девушка, которая разговаривала с ней вместо дочери…

А что? Она запросто могла спутать голоса. Телефон ведь искажает. И почему только она не догадалась расспросить ее о чем-нибудь таком, известном только двоим…

Она снова набрала номер. На этот раз Мила ответила сразу.

– Мам, ну ты чего? На самом деле так плохо?

– Да нет… Мила, скажи, мне никто не звонил?

– О боже! Мама, а ты не могла подождать до утра?

– Дочка, ну почему ты так разговариваешь? Грубишь?

– Я? Ты что? Просто я сплю…

– Так мне звонил кто или нет?

– Тетя Галя звонила, говорит, что перенесла свой день рождения, не хочет отмечать без тебя. И все с ней согласились…

– Ладно, извини… Больше сегодня звонить не буду.

– Так когда вы вернетесь?

– Я не знаю. А ты… ты что, соскучилась?

– Конечно…

– Целую тебя, милая…

– «Милая Милочка!» – передразнила ее Мила, и это был их пароль, знак, что они друг друга прощают, все в порядке. – И я тебя тоже целую. Успокойся. Все хорошо.

Теперь все было на самом деле хорошо: Ирина убедилась, что это действительно Мила. Закрыла телефон, выключила лампу и легла. Обняла мужа, прижалась к нему, и ей показалось, будто бы его сладкий сон накрыл и ее с головой…


3

14 февраля 2010 г.

Лиза Травина, адвокат, вернувшись из суда, где участвовала в двух заседаниях, расположилась на диванчике в своем офисе. Она страшно устала, но предстояло еще подготовиться к завтрашнему, очень сложному процессу. Вместо того чтобы отправиться домой, к мужу, она решила передохнуть немного здесь, почитать завтрашнее дело и только потом позволить себе расслабиться.

Ее помощница, Глафира Кифер, заваривала чай в кухне, чтобы успеть напоить Лизу до того, как та уснет.

– Послушай, Лиза, разве можно так много работать? Посмотри, на кого ты стала похожа! Кожа и кости! Да тебя скоро твой Дима бросит. Вот вспомнишь потом меня… Вы оба столько зарабатываете, что могли бы позволить себе несколько лет вообще не работать! Жизнь прекрасна и удивительна, а вы с ним, вместо того чтобы радоваться, грузите себя одной работой…

Глафира, энергичная пухленькая молодая особа с большой грудью, внесла в приемную поднос с чаем и булочками.

– Вот, поешь, потом, так и быть, разрешаю тебе немного отдохнуть, даже поспать…

Лиза открыла глаза, вздохнула и нехотя поднялась с дивана. Это была худенькая русоволосая молодая женщина редкой красоты – лицо не портили даже признаки явного переутомления.

– Глашенька, я все понимаю… Но что поделать – работа у меня такая. Суды, суды, а это целые тома уголовных дел, и изучать их надо очень внимательно…

– Знаю-знаю, за ними стоят человеческие судьбы… Но у тебя-то тоже есть своя судьба, своя жизнь, свое здоровье, наконец. Мне так тебя жалко…

– Ты не жалей меня, у меня все в порядке. И спасибо за чай. Ты не представляешь себе, как же я рада, что ты у меня есть. Идеальная помощница.

Лиза приняла из ее рук чай и сделала несколько глотков.

– Замечательно! Просто замечательно. За окном ветер, холод, словом, февраль, а ты приносишь мне чашку крепкого свежезаваренного чая! Всегда знаешь, что я хочу…

Замурлыкал телефон, Лиза встрепенулась. Она знала, кто это.

– Дима? Привет, родной. Да, все закончилось. Можешь нас с Глашей поздравить… Все в нашу пользу. Домой? Пока не могу. Сейчас вот в офисе чай пью – мне надо еще немного поработать… Нет, я просто не дотащу все эти папки… К тому же, согласись, ну совсем нерабочая обстановка. Так и хочется завалиться под одеяло, закрыть глаза… А у меня завтра с утра процесс по делу Терентьева. Да-да. Того самого. Знаю, что это он убил, но я же адвокат, надо будет как-то вытаскивать его… Он же в душе не преступник. Ну, был в состоянии аффекта… Я всегда стараюсь представить себе, что чувствовал человек, когда убивал другого… Что? Ах, да… Конечно, страшно. И мне страшно, и Глаше тоже. Но мы любим свою работу, как и ты – свою. Ладно, потерпи немножко, поспи… Приду – обязательно разбужу. Поесть найдешь в холодильнике. Да-да, Глашины котлеты. Что делать, если я нигде не успеваю, а домашнего хочется? Ладно, дорогой, целую… Что?

Она посмотрела на Глашу.

– Я забыла… Совершенно забыла… Нет, я понимаю, конечно, что это не наш, не российский праздник, но все равно… Надо было, конечно, отметить. Дима, ты прости меня… Но мне действительно надо еще немного поработать, иначе я буду завтра бледно выглядеть в суде. Хорошо, целую еще раз…

Лиза положила трубку.

– Вот так, Глафира. Сегодня, оказывается, День святого Валентина, Дима ждал меня, накрыл стол… Жаль, что все так получилось… Скоро бросят нас наши мужья. Твой Адам тоже, наверное, заждался. Ты иди… Может, Адам тоже тебя ждет?

– Это несерьезный праздник, – попробовала утешить Глафира. – И больше для молодежи.

– А мы с тобой кто?

– Взрослые деловые люди. А мужья подождут. Я тебя одну не оставлю.

– Глупости, Глаша. Я стану тупо изучать дело, а ты иди домой, я серьезно. Не бойся, премиальных все равно не лишу.

Она устало улыбнулась. И в эту самую минуту раздался звонок в дверь. Глаша, пожав плечами – мол, и кого это принесло, как-никак восьмой час, – пошла открывать, взглянула в дверной глазок. В свете фонаря, подвешенного над крыльцом офиса, увидела женщину, съежившуюся от холода. Открыла.

– Добрый вечер. Смотрю – свет горит, думаю, Лиза здесь… – сказала женщина, стуча зубами от холода. – Моя фамилия Семенова. Надя Семенова. А вы, вероятно, Глафира. Мне Лиза рассказывала.

– Проходите, пожалуйста. – Глаша впустила посетительницу. Понимая, что она является, скорее всего, знакомой Лизы, не стала ее представлять, а отошла в сторону, продолжая внимательно наблюдать за происходящим. Вот только что она отправляла Лизу домой, твердила ей о здоровье и о том, что нельзя так себя гробить, и вдруг – посетительница. Глаза испуганные, голос дрожит. Что-то произошло. Иначе бы не пришла в такую погоду и так поздно.

– Надя? – Лиза поднялась ей навстречу. На лице ее появилась слабая улыбка, как у человека, который мгновенно оценил ситуацию и понимает, что сейчас не до улыбок, хотя он и рад видеть гостя. – Что случилось?

– Мне надо с тобой поговорить. Я понимаю, ты – человек занятой, у тебя и без меня много дел, но речь о моей сестре, и если ты не поможешь, то никто не поможет…

– Лена? Что с ней? Да ты проходи, Надя, садись, пожалуйста. Вот, познакомьтесь, это Надежда, – представила она посетительницу, – а это – моя помощница Глафира. Ей, Надя, ты можешь доверять так же, как и мне.

Надежда как-то нервно, суетливо осмотрела комнату, как бы ища глазами место, куда именно можно сесть. Глаша с хозяйским видом подошла и молча приняла у нее из рук шубу, шапку, после чего проводила вконец растерявшуюся посетительницу к стулу, чтобы та могла расположиться точно напротив Лизы, сидящей за огромным письменным столом, загроможденным кипами уголовных дел и многочисленными томами юридической литературы («Глаша, ты ничего не уберешь с этого стола, мне нужно, чтобы все это было под рукой!»).

– Ну, рассказывай, так что там случилось? – спросила Лиза. – Да, кстати, я не сказала тебе, Глаша, это моя одноклассница…

– Господи, сейчас все это кажется каким-то нереальным, – пробормотала бледная Надежда. – Наша школа, класс, какие-то веселые ожидания… Тогда все казалось радужным, мы были настроены идти по жизни с улыбкой. Однако жизнь оказалась такой жестокой… Да и зачем я все это говорю, если ты, Лиза, завалена, я же вижу, кипами уголовных дел, ты, как никто, знаешь, как много вокруг несправедливости, страшных людей, убийц, насильников… Честно говоря, когда я узнала, что ты – ведущий в городе адвокат и по ходу еще сама помогаешь расследовать какие-то дела, что к тебе вообще не пробьешься, настолько ты занята, я удивилась. И не потому, что сомневалась в твоих способностях, скорее наоборот, я еще в школе оценила, какая ты умница, ты же так легко училась, у тебя всегда была прекрасная память и умение ладить с людьми… Нет, просто я хотела сказать, что ты всегда была человеком эмоциональным, хрупким, честным, ранимым, как цветок… И теперь вот разгребаешь нежными руками все это… всю эту грязь!

– Такая работа, – пожала плечами Лиза. Глафира отметила, что она с приходом посетительницы явно прибодрилась. А ведь еще недавно выглядела такой утомленной. Что это? Любопытство, которое придало сил, или желание помочь подруге, даже не зная, о чем пойдет речь?

– Так что случилось с Леной?

Надежда, потерев ладошкой влажный лоб, розовый от тесной меховой шапки, и проведя пальцами по примятым каштановым кудрям, вздохнула.

– Моя Лена… Ты же ее хорошо знаешь. Так вот, она давно уже работает в школе, учительницей физики. Прекрасный педагог. Очень любит детей…

– Сериал «Школа» почему-то вспомнился, – оживилась Лиза. – Неужели сейчас в школе все так, как там? Или это преувеличено? Знаешь, я посмотрела всего несколько серий, да и то урывками, просто сидела здесь, у себя, и ждала, когда на экране появится строчка очень важного для меня объявления… Мы тогда искали одного человека… Так вот, я просто вынуждена была смотреть этот сериал. И, признаюсь, у меня волосы встали дыбом, когда я погрузилась в эту атмосферу, и поблагодарила бога за то, что я стала юристом, а не педагогом… Как-то страшно стало за учителей. Ты извини, что я отвлеклась, но мне уже заранее Лену жалко…

– Вот! Ты попала в самую точку! – почти вскрикнула Надежда. – Понимаешь, может, другие учителя и испытывали сложности с этим одиннадцатым «Б», но на уроке Лены все сидели как шелковые и изучали физику. Я не могу сказать, что она была строгой учительницей, она относилась к детям, я бы сказала даже, с нежностью, но у нее был свой подход к ним, она умела им внушить: то, чему она учит, пригодится им в жизни. И не учиться – нельзя…

Лиза нахмурила брови.

– Я не поняла, Надя… Почему ты говоришь о сестре в прошедшем времени?

– Нет-нет, может, я не так выразилась, Лена жива и здорова… Хотя уже не так здорова… словом… Вот!

И она с готовностью, резким движением вынула из кармана шубы смятый листок и протянула Лизе.

– Это ксерокопия, которую мне удалось получить в милиции…

Лиза расправила листок на столе, и они с Глашей прочли:

«В моей смерти прошу винить Елену Александровну Семенову. Устала от унижений и оскорблений. Не поминайте лихом… Мила. Прости меня, мама…»

Лиза подняла голову.

– Что это? Кто это написал?

– В ее классе девочка одна, отличница, представляешь? Мила Казанцева… – Уголки губ Нади опустились, лицо задрожало: – Ее нашли мертвой. У себя дома! Вчера вечером.

– Мертвой?

– Да, и с этой запиской на столе. Девочка приняла яд. Какой, пока неизвестно. Просто налицо все симптомы отравления. Лиза, умоляю тебя, позвони кому нужно, узнай, что за яд? И точно ли это почерк той девочки?

– Где твоя сестра?

– Дома. Никаких официальных санкций еще не было, она даже не успела еще дать подписку о невыезде, но ты же понимаешь – ее могут обвинить по статье «доведение до самоубийства». Но она никого и никогда не могла бы довести до самоубийства! Полная чушь!!! Лиза, ну что ты молчишь?

– Думаю, что можно сделать. Во-первых, не паникуй. Различные ситуации бывают в жизни, может, это чья-то злая шутка? Хотя… Подожди. У меня у самой в голове все перемешалось. Умом я понимаю, что Лена – не тиран, она по природе своей как будто бы не могла… Но люди меняются, Надя. Ты не осуждай меня за подобные слова, просто этот сериал про школу произвел на меня неизгладимое впечатление. Думаешь, я просто так посмотрела и забыла? Ничего подобного. Меня заинтересовало, действительно ли все так обстоит на самом деле. И я, бывая в гостях, где есть дети-подростки, задавала один и тот же вопрос: и у вас так же? Знаешь, что мне ответили дети? Девяносто процентов сказали, что у них еще похлеще… Вот я сразу и подумала: а что, если твоя сестра просто не совладала с собой, понимаешь, и наговорила девочке, которая ее доставала, лишнее? Оскорбила ее и, может быть, даже унизила? Сказала, к примеру, что у нее нет мозгов или что-нибудь в этом роде… Только все равно – от этого не кончают с собой. Вот если бы была настоящая травля, о которой знал бы весь класс…

– Прошло слишком мало времени, я правильно понимаю? – спросила Глаша. – Детей еще никто не опрашивал.

– Как раз сегодня опрашивали. Но мне-то ничего не известно. Лиза, прошу тебя, будь адвокатом Лены, помоги ей. Как бы она не наговорила лишнего.

– Но ее наверняка уже допрашивали или просто проводили предварительную беседу, так?

– Да, конечно… Меня там не было, но я потом спрашивала ее, она сказала, что все отрицала. На самом деле у Милы в последнее время было не очень-то хорошо с физикой, она получила двойку по самостоятельной, но это же случается с каждым. Конечно, девочка могла привыкнуть к пятеркам, но двойка – разве это катастрофа, из-за которой можно глотать яд?

– Что-то здесь не так… Думаю, надо подождать, когда будут готовы результаты экспертизы и вскрытия. Может, девочка была беременна или изнасилована… Или записку писал кто-то другой, пытаясь подделать ее почерк. Нет, физика здесь на самом деле ни при чем… Хорошо, Надя, я согласна стать адвокатом твоей сестры, но для этого я должна встретиться с ней, подписать соглашение, только после этого меня допустят к материалам дела.

– Она ждет тебя.

– А почему сама не пришла?

– За ней ведь могут прийти в любую минуту… Она – комок нервов. Господи, какой ужас! Вот так живешь, никого не трогаешь, и вдруг на тебя заводят уголовное дело…

Надя вздрогнула – зазвонил мобильный телефон. Она схватила трубку, предполагая, вероятно, что это сестра. И, услышав знакомый голос, напряглась:

– Что? Что с тобой? Подожди… Не так быстро… Кого нашли? Нет, этого не может быть… Нет…


4

14 февраля 2010 г.

Сказать, что Валентина Шляпкина ожидала увидеть в своем электронном почтовом ящике поздравления многочисленных виртуальных мужчин, – ничего не сказать. Их должно быть много, ведь последнее время она только и делала, что общалась по Интернету с лицами противоположного пола. Это было интересно, приятно и, главное, безопасно. Как-то так сложилось, что многие одинокие ровесницы из ее окружения влипали в опасные истории, связанные с новыми знакомствами. Тихие алкоголики, откровенные пьяницы, бомжи, аферисты… Интернет же позволял, не выходя из комнаты, общаться с мужчинами и даже строить подобие любовных отношений.

Сегодня, в День святого Валентина, ее должны завалить виртуальными подарками, букетами, поздравлениями, стихами… И весь этот призрачный ворох счастья она должна получить вечером, открыв свой компьютер. На работе не хотелось – еще увидит кто-нибудь из коллег. Она начальник отдела, за дисциплиной следит строго и никому из своих подчиненных не позволяет использовать компьютер в личных целях. К тому же куда приятнее читать поздравления и многочисленные послания дома, в тихой привычной обстановке.

Тамары наверняка дома не будет. Да даже если бы и была! Дочь никогда не мешала ей – никогда и ни в чем. Ей повезло. Тихий, спокойный, ласковый ребенок. Хорошо учится, с одноклассниками дружит. Над некоторыми и вовсе взяла ненавязчивое шефство…

Однако Валентина никак не могла предположить, что День всех влюбленных ознаменуется не только виртуальными поздравлениями. А оказалось, он украсится присутствием реального и очень симпатичного мужчины, ее коллеги по работе, который ей всегда нравился, но никогда прежде не проявлял к ней интереса. Достойный во всех отношениях молодой еще вдовец, как оказалось, был открыт для новых отношений и выбрал именно ее, Валентину, чтобы провести с ней вечер. Он зашел к ней в кабинет в конце рабочего дня и пригласил в ресторан. Очень просто прибавил, что она давно ему нравится, но он не осмеливался сказать об этом, но сейчас, когда в воздухе пахнет любовью (так и сказал!), ему хочется провести вечер в обществе приятной женщины. Он сказал, что заедет за ней в восемь вечера. А когда вышел из кабинета, она вдруг поняла, что никогда не давала ему адреса и что он каким-то образом сам узнал его. Может, ему помогли в отделе кадров, может, проследил, когда она возвращалась с работы… В любом случае приятно, что Роман Станиславович оказался таким «мужчинистым», решился подойти к ней и пригласить в ресторан.

Домой она летела, прикидывая в уме, во что нарядиться. Вечернее платье или что-нибудь попроще? Решила, что наденет свою любимую декольтированную блузку и пышную, такую же, как у Тамары, юбку до середины колена, из серой перламутровой органзы, чтобы подчеркнуть красоту длинных стройных ног. И колготки наденет черные, прозрачные, тонкие-претонкие…

Вся ее виртуальная жизнь, в которой она томилась последние пару лет, сразу отошла на второй план, и ей было уже не так интересно открывать компьютер. Она стремительно ехала на своей машине по центральной улице города, отмечая про себя, что, хотя на улице так морозно и ветрено, люди, которых она видела из окна, выглядят счастливыми, нарядными, все куда-то спешат – вероятно, навстречу любви.

Кто знает, как у нее, Валентины, сложатся отношения с Романом? Он – ведущий специалист в фирме, где она работает, уважаемый человек. Она знала, что многие ее приятельницы мечтали бы провести с ним вечер, да только за ним закрепилась репутация безутешного вдовца. Поговаривали, что у него после смерти жены не было вообще ни одной попытки как-то наладить личную жизнь. Она точно знала, что, во всяком случае на работе, у него не было ни одного романа, он ни с кем не встречался, а ведь красивых одиноких женщин у них очень много. Однако в ресторан сегодня пригласил именно ее, Валентину!

Ей даже захотелось, чтобы Тамара была дома – не терпелось рассказать дочери о приглашении. Они понимали друг друга и всегда прекрасно ладили.

Валентина оставила машину возле подъезда, на своем, отвоеванном у соседа, месте, быстро поднялась на лифте на девятый этаж и только сейчас вспомнила, что же портило ей настроение с самого утра. Она напрочь забыла об этом после визита Романа. Нет, какое-то неприятное и тяжелое чувство продолжало сидеть где-то глубоко в душе, но мозг словно заблокировал утреннее известие о чужом горе. Оно вернулось к ней саднящим воспоминанием только сейчас, когда она увидела дверь своих соседей Казанцевых. Умерла Мила, их дочь. Чудесная девочка, круглая отличница и подруга Тамары. Вроде отравилась. И оставила после себя записку, мол, в моей смерти прошу винить учительницу по физике – Елену Александровну Семенову. Полная чушь – так подумала о причине смерти Валентина, когда безутешная мать Милы, Ирина, рассказала ей о несчастье. Валентина лично была знакома с физичкой и считала ее прекрасным педагогом. Во всяком случае, после того, как она стала вести физику, Тамара с троек перешла на четверки и даже на пятерки, она говорила, что Елена Александровна очень хорошо все объясняет, у нее на уроке не приходится трястись от страха, теперь она понимает некоторые вещи, о которых прежде имела лишь самое смутное представление и должна была принимать просто как данность. К тому же – Валентина это знала тоже от Тамары – дисциплина на уроке физики (чего нельзя сказать о других предметах и учителях) позволяла ученикам проходить программу даже с опережением плана, а потому оставалось время на дополнительные лабораторные работы, которые Тамара так любила. Словом, все, что знала Валентина о Елене Александровне от своей дочери, выглядело умиротворяюще, да и сама Тамара, услышав о смерти подруги, пришла в недоумение.

Понятное дело, что вместо того чтобы радоваться и веселиться в День святого Валентина, одноклассники находились в трауре. И Тамара собиралась пойти в школу в черном платье. Что ж, правильно, поддержала ее Валентина.

И вот сейчас она стояла перед дверью Казанцевых и представляла, как через день-два здесь появится зловещий спутник смерти – угрожающего вида крышка гроба…

Ее даже передернуло от ужаса. Она поспешила открыть дверь собственной квартиры и решила про себя, что не станет рассказывать дочери о предстоящем свидании. И постарается вообще выскользнуть из квартиры тихо и незаметно, чтобы Тамара не увидела ее в короткой юбке и открытой блузке. Тогда уж наверняка начнутся вопросы и Валентина почувствует себя неуверенно…

Она вошла в квартиру, разулась и прошла внутрь, на ходу снимая шапку, шубу.

– Тома-а!!! – звала она. – Томочка-а!!!

Но дочери дома не было. Может, они с классом решили все-таки встретиться где-нибудь, чтобы отметить праздник? Траур трауром, но жизнь-то продолжается… Валентина и не знала, как бы поступила на месте дочери – продолжала бы печалиться по поводу подружки или отправилась бы в пиццерию с друзьями. Хотя, скорее всего, если они и собрались классом, то не из-за святого Валентина, а чтобы помянуть Милу. Какая была девочка! Красавица, умница, подавала большие надежды, шла на золотую медаль… И кому теперь все это нужно? Не пожила, не порадовалась, не полюбила, детей не нарожала… Умерла девственницей. Значит, хоронить будут в подвенечном платье и фате…

У Валентины мороз пошел по коже. Даже волосы зашевелились.

Она вошла на кухню и сразу увидела дочь. Та лежала на полу, будто заснула, нахмурив брови. Разметала руки во сне. Светлые ее волосы рассыпались по плечам и плиткам пола. Халатик распахнулся, показывая розовые трусики. Какие белые ноги, словно их припудрили…

– Тамара, поднимайся… Господи, чего выдумала!

Она почему-то сразу решила, что дочь пьяна. Встретились где-то с друзьями, помянули Милу и выпили. Дочь не рассчитала. Пришла домой, ей стало плохо. Вот теперь забылась тяжелым алкогольным сном. Дурочка. Так расстроилась… Хотя, скорее всего, это не от расстройства, а от отсутствия опыта. У нее же нет опыта. Ну, пила на праздниках по глотку шампанского. А сегодня, видимо, было что-то покрепче. Ребята уговорили. Может, хотели посмотреть, как она себя станет вести? А может, кто и воспользовался ее состоянием?..

– Томочка, поднимайся, – Валентина опустилась на колени перед дочерью и принялась тормошить ее. – Господи, ну разве можно так?

Она потянула ее за руку, хотела поднять, но тело девушки оказалось странно тяжелым.

– Смотри, застыла совсем… ну-ка, просыпайся, поднимайся… – Она снова попыталась поднять ее, обняла за плечи, развернула к себе, и только когда увидела белое лицо с перепачканным рвотой ртом и прикрытыми глазами, ей стало как-то нехорошо. Тошнота подступила к горлу.

Она хотела сказать что-то еще, но только раскрывала рот, как рыба. Рука Тамары была холодной. И вторая тоже. И щеки. И лоб…

Тогда она с силой схватила дочь за плечи и принялась трясти, пытаясь вернуть к жизни.

– Та-а-а-ма-араа!!! – кричала она осипшим голосом. – Что с тобой?

Дочь не подавала признаков жизни.

Валентина схватила телефон и быстро набрала номер «Скорой помощи».

– Моя дочь… Она лежит… холодная… на полу… Думаю, что алкогольное отравление… Она спит, спит… Она же спит!!! Адрес?

Она назвала адрес.

– Пожалуйста, может, еще не поздно… – прошептала она, прижимая к губам и целуя руку дочери.

И после звонка продолжала трясти Тамару, осыпала белое лицо поцелуями и даже пыталась пальцами раскрыть ей глаза. Она не верила, она не могла поверить в то, что это не кошмарный сон, что прямо перед ней на полу лежит ее не подающая признаков жизни дочь, единственная дочь, единственный близкий человек.

Когда раздался звонок в дверь, она бросилась открывать, увидела перед собой знакомое лицо Романа, бросилась к нему на шею и отчаянно разрыдалась. Потом кричала, молотя кулачками по его плечам, извивалась и требовала, чтобы Тамара немедленно пришла в себя…

Приехавшая бригада «Скорой помощи» констатировала смерть.

– Вчера здесь еще одна девочка умерла, тоже отравление, – сказала женщина-врач, пожимая плечами. – Это уголовщина, это не может быть суицид… Во всяком случае, я не верю. Где санитары? Сережа, позвони в милицию… Здесь надо снять отпечатки пальцев, да и судмедэксперту есть работа… А вы, женщина, сядьте, я вам сейчас укол сделаю… И примите мои соболезнования…

Валентина вдруг почувствовала, что ей кто-то смотрит в спину, повернулась и увидела Романа. Он стоял, зажав рот рукой. По впалым щекам катились крупные слезы.


5

14 февраля 2010 г.

Глафира еще с порога почувствовала аромат запеченной курицы, улыбнулась, открыла дверь своим ключом и вошла в квартиру. Из полумрака передней появился Адам.

– Ну, наконец-то! – Он с нежностью обнял жену. – Я тут с ума схожу от скуки… Как же это, оказывается, трудно – сидеть дома. И чего только женщины стремятся к этому? Проходи, я уже заждался…

Он нашел губами ее губы, прижал Глашу к себе.

– Сегодня День всех влюбленных, значит, и наш. Я, конечно, не повар, но кое-что приготовил. Точнее, не я, а плита. Чувствуешь, как пахнет?

– Чувствую! Я ужасно рада, что дома. Знаешь, в нашем офисе что-то в последнее время стало мрачновато…

– Что, клиентов много? – Адам помог жене раздеться, отнес одежду в шкаф. – Мой руки и садись за стол. Я понимаю, что многим подобные романтические вечера кажутся пошловатыми и все такое… А мне нравится, когда накрыт стол и двое сидят при свете свечей… И еще – вот!

Неизвестно откуда перед Глафирой появился большой букет розовых роз.

– Это тебе, Глашенька!

– Адам, ты удивительный человек… – растроганно проговорила Глаша. – Нет, ну на самом деле. Все приготовил, целый вечер ждал, жена заявилась поздно, почти ночью, и – ни слова упрека. Просто золото. Не знаю, кого мне благодарить за то, что у меня такой муж…

– Я же понимаю, что у тебя работа. Бывает, иногда и я тоже задерживаюсь, а иногда – сама знаешь – приходится подбрасывать до дому припозднившихся посетителей нашего ресторана. Так что я и бармен, и водитель в одном лице. Так-с… С чего начнем? С салата?

– Давай с салата. Сегодня так много чаю выпила… на улице ветер, холодно, все время хотелось горяченького.

– Глаша, я вижу, ты хочешь мне что-то рассказать.

– Я не могу, Адам. Не тот сегодня день.

– Но это же не касается нас.

– Нет. Если только косвенным образом. Сегодня пришла одна клиентка. Одноклассница Лизы… Вот ведь как бывает в жизни. Так не вовремя, в День всех влюбленных… Будто насмешка какая-то! – И Глаша в двух словах рассказала мужу о беде, постигшей Елену Семенову, преподавательницу физики в школе.

Адам молча слушал, потом заметил:

– Но люди действительно меняются. И та Лена Семенова, что была прежде, когда Лиза училась с ней, могла за то время, что они не общались, на самом деле превратиться в монстра. Или в тихую садистку. Я сколько угодно случаев знаю, когда учителя издевались над учениками. Вот невзлюбят кого-то и мучают, унижают. К тому же сама знаешь, что сейчас в школе творится. Не представляю, как вообще учителя выдерживают. Вероятно, у вашей Елены Александровны оказалась травмированная психика, и она, быть может, сама того не сознавая, довела ученицу до самоубийства.

– Но девочка-то – круглая отличница. Эта двойка – просто случайность. Знаешь, бывает так, что-то недопонял, пошел по ложному пути и схлопотал пару… Но из-за этого не кончают с собой! Да… Самое-то главное! Сегодня вечером, буквально несколько часов тому назад, нашли труп одноклассницы погибшей Милы Казанцевой, девочки по имени Тамара, жившей на одной с ней лестничной площадке. И тоже с признаками отравления.

– И тоже с запиской?

– Вот про записку ничего не известно. Думаю, если бы была записка, мы бы уже знали.

– И что, вам поручили защищать эту учительницу физики?

– Ну да! Пришла ее родная сестра, Надежда, ужасно расстроенная, говорит, что переживает… Сестра пока еще дома, с ней еще только беседу провели, но наверняка задержат для допроса. Вот тогда-то ей и понадобится Лиза.

Адам вздохнул:

– Да уж, невеселая у вас работа, зато крайне полезная для людей. Знаешь, я далек от этой школы, от этой учительницы, но что-то мне подсказывает, что обе смерти, во-первых, как-то связаны, во-вторых, это не самоубийства, и в-третьих, надо бы дождаться результатов экспертизы, чтобы точно знать, чем были отравлены девушки, одним и тем же ядом или нет… И, конечно, важна почерковедческая экспертиза. На самом ли деле ту записку писала… как ее?

– Мила, – подсказала Глафира. – Знаешь, так ребенка хочется, но вдруг подумаешь, что с ним будет в школе, аж мороз по коже… До школы еще можно как-то оградить малыша от внешнего мира, нанять хорошую няню, потом отправить в хороший детский сад, а потом что? Где гарантия, что в частной дорогой школе не произойдет ничего подобного?

– Глафира, ты брось все эти упаднические настроения! Ребенок должен воспитываться в естественной среде, и чем больше ты будешь стараться оградить его, тем больнее и страшнее станет соприкосновение с этим миром в будущем. Жизнь продолжается, не надо ничего бояться. Ну, произошло в какой-то школе грандиозное ЧП, но никто же пока не знает, откуда тянутся нити этого преступления…

– Значит, ты считаешь, это преступление?

– Да больше чем уверен… Ну, сама подумай. Если бы у вашей учительницы была репутация садистки, то все бы об этом знали, и уж ее родная сестра – тем более. И она, рассказывая Лизе о том, что произошло, сообщила бы всю правду, чтобы Лиза смогла выстроить правильную защиту. Нет, не думаю, что дело в учительнице. Да к тому же еще, как я понял, девочка была потенциальной медалисткой. Что-то здесь не так… Ты знаешь, я большой фантазер, ужасно люблю все угадывать, а потому всегда, когда ты рассказываешь мне свои истории, придумываю самые невероятные причины преступления. Вот и сейчас, знаешь, что пришло в голову? А что, если у этой Милы и вашей учительницы была одна и та же любовь? Один и тот же мужчина? Ведь Мила – ученица одиннадцатого класса. То есть вполне уже сформировавшаяся девушка. И она могла быть влюблена… Словом, покажет вскрытие – была ли она невинной девочкой или же жила активной женской жизнью… Потом – ее окружение. Наверняка найдутся девочки-подружки, которые выложат вам всю правду о ней, о вашей учительнице и, конечно, о соседке Милы – Тамаре. Так что сейчас мы с тобой все равно ничего не придумаем. Давай уже, отключайся от этой темы и переключайся на меня…

Глафира улыбнулась:

– Адам… Я и не заметила, как съела полкурицы.

– И на здоровье!

– И пять фаршированных яиц! И огромную порцию салата! И мясной рулет! Что делать? Так все было вкусно!

– Я рад.

– У меня не получится похудеть. Никогда.

– Ты еще не знаешь, что я приготовил для тебя!

И тут Адам, сияя от предвкушения того, что он доставит радость Глафире, принес из кухни блюдо с заварными трубочками, заполненными кремом.

– Вот так люди и погибают от чревоугодия, – простонала Глафира. – Ты же знаешь, как я их люблю…

– Главное, что они наисвежайшие и сделаны по моему заказу. К тому же я понимаю, какая у тебя собачья работа, как часто приходится тебе сталкиваться с негативными сторонами действительности. Так вот, знай, в жизни много и приятного…

Дрожащий свет свечей окрашивал комнату в теплые оранжевые тона. Адам любовался лицом Глафиры, ее блестящими карими глазами, полными губами, перепачканными в креме, порозовевшими щечками.

– Адам… – Глафира бросила на него взгляд, преисполненный любви.


6

15 февраля 2010 г.

Лиза из здания суда сразу поехала в школу, где работала Елена Александровна Семенова. По телефону она выяснила, что допрос ее подзащитной назначен на три часа, значит, есть еще два часа, чтобы опросить одноклассников Милы Казанцевой и Тамары Шляпкиной. Что скажет ей при личной встрече Лена, она и так знала: ничего не понимаю, с девочками никаких конфликтов не было, я не знаю, что произошло… Даже если предположить, что жизнь превратила добросердечную и справедливую Лену Семенову в садистку или неврастеничку, в любом случае та никогда не сознается и будет отрицать свою причастность к самоубийству ученицы. Поэтому, решила Лиза, самое важное сейчас, на этом этапе, когда нет результатов экспертиз, – опросить свидетелей.

Войдя под своды новенькой школы, Лиза неожиданно для себя испытала трепет ученицы, легкую нервозность, свойственную отличницам, для которых главным в их молодой жизни является пока еще только учеба. А это значит – постоянная зубрежка и желание понравиться учителям. Тем более когда идешь на золотую медаль. Вероятно, примерно так же чувствовала себя и Мила Казанцева, каждый день переступая порог школы.

Судя по тишине, в школе шел урок.

Лизу остановил охранник. Она предъявила удостоверение.

– Вы, наверное, по поводу Семеновой, – порозовел молоденький парень в форме.

Лиза молча кивнула.

– Да уж… Не каждый день такое случается. И ведь что главное – я ее знал, очень хорошо запомнил… Такая красивая, спокойная, не суетливая и скромная девчонка…

– Это вы о ком?

– Да о Миле, конечно. Вот сразу видишь человека – из нее получилась бы какая-нибудь бизнес-леди. Вы бы видели, как она ходила по школе – с гордо поднятой головой…

– Послушайте, может, поговорим где-нибудь, не на ходу?

– Да вот, садитесь, пожалуйста, на лавочку… До конца урока еще пятнадцать минут, нам никто не помешает.

Лиза нисколько не удивилась тому, что простой охранник готов поделиться информацией по делу, которое взбудоражило уже всю школу. К тому же он здесь, на своем рабочем месте, наверняка маялся от скуки, а появление в школе адвоката, собирающего сведения обо всем, что могло бы касаться покойницы, развлекло его и прибавило ощущения собственной полезности.

– Расскажите мне, пожалуйста, все, что помните. – Лиза сразу приступила к делу.

– Девчонка, как я уже говорил, серьезная, знающая себе цену и, я бы даже сказал, рано повзрослевшая.

– Поконкретнее. Она что, так сильно отличалась от остальных своих сверстниц?

– Да. У многих ветер в голове, им бы покурить, погулять, провести время с мальчиками, а Казанцева – нет. Это не про нее. Конечно, когда весь класс прогуливал урок, она тоже не оставалась, не закладывала никого, то есть не была предательницей, но и особого кайфа не получала. Сидела где-нибудь на подоконнике, читала книжку, пока ее подружки кружили вокруг школы, бегали по посадкам…

– Посадкам?

– Вокруг школы – посадки… Весной там сирени много, воздух кружит голову, учиться никому неохота… Вот и срываются целыми классами – носиться по посадкам, курить…

– Что еще? Вы точно знаете, что у нее не было мальчика?

– Я никогда не видел, чтобы она с кем-то шла под руку или чтобы ее кто-то провожал. Так-то она была общительная, со всеми держалась ровно, доброжелательно… Но я же не учился с ней.

– Она сама добиралась до дома? Я имею в виду, вы не видели, за ней никто не приезжал?

– Лично я не видел, поэтому не могу ничего утверждать.

– Вы вот говорите, что она здесь ни с кем из мальчиков не общалась, не встречалась, иначе это было бы видно. Но она могла бы, к примеру, встречаться с каким-нибудь взрослым парнем, не учеником вашей школы…

– Могла бы, конечно, ну… не знаю… У нее был вид очень целеустремленного человека…

– А по-вашему, у целеустремленной положительной девочки не может быть влюбленности, переживаний и такого же целеустремленного парня?

– Да, вы правы, конечно. Но я говорю только то, что видел.

– А в последнее время вы не замечали, может, она была особенно задумчива или расстроена?

Задавая этот вопрос, Лиза подумала, что сильно увлеклась, тратя столько времени на разговор с охранником, который вообще мало что знает, поскольку стоит внизу, в холле, и следит за порядком. Однако охранник ответил:

– Нет, она не была расстроенная. Напротив, у нее был вид человека, у которого все получается в жизни. Чего нельзя, например, сказать о ее подружке – Тине Неустроевой.

– В смысле?

– Понимаете, я же здесь целыми днями, от нечего делать наблюдаю за ребятами, составляю психологические портреты… Так вот, мне никогда не было понятно, что может связывать, к примеру, такую вот девочку, как Мила, из благополучной семьи, умную, красивую, я не знаю… Словом, такую хорошую девочку с Тиной Неустроевой… Полная противоположность. Тина курит как сапожник. Постоянно меняет парней. Учится плохо и, если бы Мила не разрешала списывать, вообще непонятно, как бы добралась до одиннадцатого класса. Если Мила одевалась… как бы это сказать… сдержанно, что ли, дорого, но скромно, то Тина – просто кошмар какой-то… Свитера вытянутые, джинсы с дырами на коленях или короткие юбки… Ярко-розовые, к примеру, колготки или желтого цвета… Ногти – черные, в красную крапинку… Дурдом, одним словом. И видно, что ничего путного из нее не выйдет.

– Они дружили?

– Да. Тина все время вилась рядом с Милой…

Лиза поняла, кого будет расспрашивать после словоохотливого охранника, большого специалиста по психологическим портретам.

– Хорошо, Тину я расспрошу…

– Но я же знаю, зачем вы пришли… Хотите выяснить, на самом ли деле Семенова могла довести Милу до самоубийства? Нет, нет и нет. Это вам любой в школе скажет. И записку, думаю, написала не Мила. Наша Елена Александровна – чудесный человек. Очень вежливая, приятная!.. Хотя, признаться, у нас есть учителя, которые могли бы довести до самоубийства… Одна, к примеру, учительница по географии, которая одним своим видом может отвратить человека от школы… Мрачная такая тетка, обожает ставить двойки. Просто так. Вот изводит какого-нибудь ученика, заставляет оставаться после уроков, читать вслух учебник… Это мне ребята рассказывали. Еще одна есть, по истории… Она требует, чтобы дети читали дополнительную литературу. Просто целые тома по истории… Словом, со сдвигом баба… ой, извините, женщина. Но все равно, они какие-то комические персонажи. А вот Елена Александровна – нет. Она серьезная и добрая. И если уж поставит двойку, значит, за дело. И не конфликтная.

– Вам бы психологом работать, – улыбнулась Лиза.

В это время прозвенел звонок. Лиза вдруг почувствовала, как забилось сердце. Да, конечно, как же иначе, ведь и она тоже была когда-то ученицей, и этот громкий, пронизывающий звук заставлял ее трепетать, нервничать и куда-то спешить. Монстр по имени «школа» больно схватил за сердце, но тотчас отпустил, когда она сказала себе, что все осталось в далеком прошлом и здесь она совсем по другому поводу. Повод чрезвычайно важный – выяснить, что послужило мотивом самоубийства семнадцатилетней девочки. К тому же в прессе в последнее время то и дело появлялись сообщения о самоубийствах подростков в школах, интернатах. Еще вспомнился случай, который произошел в одном маленьком провинциальном городе, где школьницы засняли на телефон сцену избиения своей одноклассницы… Лиза подумала еще тогда, что вот в их школе, в то время, когда она училась (а это было не так давно, кстати), никогда бы такого не произошло. И она не помнит случая, чтобы девчонки вообще дрались или выясняли отношения таким вот способом. Так что же произошло в мире, что так сильно изменилось? Почему дети становятся такими жестокими?

Как следствие этих размышлений появилась версия причастности сверстников Милы к ее смерти…

Не без помощи разговорчивого охранника ей удалось вовремя появиться неподалеку от кабинета, откуда выпорхнула стайка учеников одиннадцатого «Б». Вернее, выпорхнули-то девочки, молодые люди выходили по-мужски неторопливо, перебрасываясь фразами и посматривая по сторонам. Следом вышла средних лет женщина в строгом черно-белом костюме, отряхивая ладони от мела.

Лиза подошла к ней, представилась, сказала, что хотела бы поговорить с классом. Это крайне важно. Нельзя ли каким-то образом организовать беседу? Как только она сказала это, вокруг них столпился весь класс, словно Лиза оповестила всю школу с помощью мощного микрофона.

– Да-да, я все понимаю, – проговорила учительница, представившись Галиной Семеновной, преподавателем литературы. – Я непременно поговорю с завучем и объясню ситуацию. Думаю, самым удобным было бы во время следующего урока приглашать по очереди ребят и спокойно беседовать с каждым. Господи, как же все это ужасно! Две девочки из одного класса! И знаете, хоть вы меня еще и не спросили, но я скажу: Леночка, то есть Елена Александровна, ни при чем! Это чей-то злой умысел! Хотя ума не приложу, кто мог до такого додуматься! Может, все-таки несчастный случай? Если бы только Мила, но ведь еще и Томочка! Словом, очень сложно… Непонятно. У нас вся школа взбудоражена и все как один недоумевают по поводу Семеновой. Она у нас, можно сказать, любимица. Такая молодая учительница, но талантливая, и к своей работе относится творчески. Детей очень любит. А двойка… Так кто ж из нас не получал двойки?..

– Послушайте, Галина Семеновна, вы наверняка знаете ребят. Пожалуйста, сделайте так, чтобы у меня была возможность поговорить со всеми друзьями Милы и Тамары, понимаете? Быть может, у этих девочек были подруги в других классах.

– Хорошо, я все поняла, помогу вам.

Через четверть часа Лиза уже сидела в небольшом уютном кабинете школьного психолога и беседовала с одноклассницами погибших. Самого психолога, как нарочно, в этот день не было – она уехала в командировку в Москву.

Так случилось, что в личной практике было очень мало дел, связанных с детьми. И всегда, конечно, они становились жертвами взрослых. Похищения, инвалидность, полученная ребенком вследствие побоев (этот случай Лиза вообще не хотела вспоминать, настолько болезненно он отозвался в ее душе), исчезновение (побег из дома подростка, решившего посвятить себя музыке, подавшегося в Москву самостоятельно, в возрасте четырнадцати лет)… Случаи все какие-то тяжелые, трудные. И, например, этот сбежавший мальчик рос в благополучной семье. Тем не менее Лиза во всем винила родителей. Значит, не рассмотрели в сыне творческую личность, сами не отвезли, не показали профессионалам, не помогли сыну с оценкой его способностей, не выслушали, наконец. Разве не слышали, что он целыми днями поет, стучит, изображая ударную установку, по кастрюлям, подражая известным эстрадным певцам?

Сейчас же, когда даже предсмертная записка девочки напрямую указывает на виновника ее самоубийства, Лиза почему-то считала, что источник трагедии кроется в отношениях самих подростков. И что дело будет довольно сложным и долгим. И что в жизни юной Милы Казанцевой произошло нечто из ряда вон выходящее. Возможно, групповое изнасилование. Причем не обязательно недавно. Ведь девочку нашли дома, да и видимых внешних следов насилия не обнаружили. Она была в чистой домашней одежде, на теле – ни ссадин, ни кровоподтеков, ни ран, ни следов крови или других следов биологического происхождения…

Однако надо бы дождаться результатов экспертизы.

Первая девочка, которая села на стул напротив Лизы, назвалась Олей Николаевой. Она расплакалась и сказала, что очень любила Милу, что ее в классе любили все. Она была неконфликтным и милым человеком («Ей на редкость подходило ее имя!»), всем давала списывать, помогала с учебой, иногда даже, если у девчонок возникали какие-то проблемы, могла дать денег взаймы. И у нее не было врагов. Никто про нее не сплетничал, все относились доброжелательно, хотя, быть может, в чем-то и завидовали. Как-никак, она была красива, росла в хорошей семье, могла позволить себе дорогую одежду, золотые украшения, которые очень любила.

– Оля, с кем она дружила? Она не могла дружить со всем классом.

– Она дружила с Тиной. Вы бы видели сейчас Тину… На ней лица нет. Просто опухла от слез.

– Насколько мне известно, Тина – ее полная противоположность.

– Да, это так. У нас все тоже так считают. Но, может быть, именно поэтому им и было интересно вместе. Тина в какой-то мере просвещала Милу, ведь она куда более развита, что ли, в некоторых вопросах. Думаю, водила Милу на какие-нибудь тусовки, вечеринки, где та, быть может, и чувствовала себя не в своей тарелке, но все-таки удовлетворяла свое любопытство. Со своей же стороны Мила открыла ей двери своего дома, где Тина могла увидеть жизнь нормальной семьи, понимаете? Ведь у Тины дома, по-моему, настоящий кошмар.

Лиза слушала, не перебивая.

– Понимаете, мать Тины умерла еще давно, отец долгое время жил один, вернее, они жили с Тиной, он несколько раз пытался жениться, но у него что-то не ладилось… Думаю, что все дело в Тине, которая не принимала подружек отца… А вот потом в их доме появилась Лариса. Я видела ее, очень красивая молодая женщина. Вот она-то Тину быстро поставила на место, въехала в их квартиру и теперь живет на правах жены. Я не знаю точно, расписаны они или нет.

Лиза и здесь решила не перебивать, поскольку, быть может, именно Тина, близкая подруга Милы, и сможет в конечном итоге помочь следствию. Но для того чтобы быть готовой к разговору, совсем даже неплохо побольше узнать о ее семье.

– Так вот. С тех пор как в квартире Тины поселилась ее мачеха, жизнь самой Тины сильно изменилась. Она стала нервная, очень много курит. Думаю, не обходится и без алкоголя. Но это вне школы. На уроках я ее пьяной не видела ни разу.

– Послушайте, но это действительно разительный контраст – Мила и Тина. Думаете, Мила училась у Тины выпивать за углом? И покуривать?

– Покуривать – это вряд ли. Если кто и мог ее приохотить к курению, так это Тамарка Шляпкина, соседка… Господи, как подумаю, что ни той, ни другой уже нет в живых, нехорошо становится… Вернее, до меня это еще просто не дошло!

– И все-таки… Какого рода отношения были между Тиной и Милой?

– Они дружили. Думаю, что Мила жалела ее, подкармливала, ссужала деньгами. Знаю точно, что покупала ей сигареты и пиво. Сама видела. Что же касается каких-то отношений вне школы, то затрудняюсь ответить…

– Оля, мы подошли к очень важной теме – мальчики. У Милы был друг?

– Нет, что вы! Она была такая… Как бы это сказать?.. Понимаете, если бы у нее кто-то и появился, то значительно старше и умнее ее. А так… Думаю, нашим парням она была не по зубам. Они ее обожали, уважали и так далее… Но не могу представить себе ни одного из наших рядом с нею… Все как-то понимали, что если уж она и станет с кем-то встречаться, это будет какой-нибудь ботаник-студент, и тоже из хорошей семьи. Видно было, что она еще не встретила своего парня.

– А что с Тиной? Ее личная жизнь… – осторожно спросила Лиза, понимая, что провоцирует девочку на то, чтобы та, в сущности, опустилась до сплетни.

– А… У Тины? Думаю, у таких с личной жизнью все всегда в порядке. До определенного момента…

– До какого?

– До серьезного, конечно, – пожала плечами девочка. – С такими, как Тина, гуляют, а на таких, как Мила, женятся. Хотя та же самая Лариса, к примеру, мачеха Тины. Вот ведь вышла же замуж. Правда, муж – так себе…

Лиза поймала себя на том, что разговаривает с Олей Николаевой, как со взрослым человеком. Во всяком случае, воспринимает ее именно так.

– Вы слышали когда-нибудь, чтобы Тина как-то дурно отзывалась о Миле?

– Никогда. Это вам любой скажет.

– Хорошо. Вы, я думаю, знаете о существовании предсмертной записки Милы. Что первое пришло вам в голову после того, как вы услышали об этом?

– Что физичка ни при чем. Да, она поставила Миле двойку. Но двойки получил почти весь класс. Там было какое-то нереально трудное задание. Думаю, Елена Александровна просто поставила эксперимент, устроив эту самостоятельную работу. Я тоже, кстати, получила двойку. И Тина, и многие другие… Но никто, скажу вам, особо не расстроился. Тем более что до конца года еще далеко, и эта двойка ну никак не отразилась бы на общей картине успеваемости.

– А Тамара? В каких отношениях она была с Милой? Или Мила с Тамарой?

– Они были соседками. И прекрасно ладили. Не дружили, нет… Хотя Тамара куда больше сгодилась бы на роль ее подруги. Конечно, у нее неполная семья, но очень хорошая мать. Жаль, конечно, что у нее жизнь личная не устроена. Но в целом этот факт ни на что не влиял.

– Оля, вас послушать, так в вашем классе очень хороший климат, и вы практически обходитесь без конфликтов. Однако сериал «Школа»…

– В «Школе» – все правда, – с готовностью выпалила Оля. – Но бывают разные классы, так подбираются… Да и люди тоже разные. Думаю, это зависит все-таки в большей степени от того, в какой семье кто воспитывается. Наш класс на самом деле какой-то спокойный.

– Задам такой вопрос: как вы думаете, Оля, кто мог бы желать смерти Миле? Или Тамаре?

– Понятия не имею. Думаю, произошло какое-то чудовищное недоразумение. У нас все так в классе думают. Вы будете опрашивать сейчас всех – вам никто другого не скажет.

Оля оказалась права. Практически все одноклассники погибших девочек (в том числе и Тина, которую Лиза пока что решила не выделять) говорили одно и то же. Либо, думала Лиза, они сговорились молчать и не рассказывать правду, либо в этом классе на самом деле никаких видимых драм не было.

Девочки, однако, оказались намного разговорчивее ребят.

Что же касалось отношения класса к Елене Александровне, то и здесь чувствовалось единодушие – все как будто уважали физичку, высказывались о ней, как о чуть ли не самой любимой учительнице. Тем более непонятна эта предсмертная записка…

У Лизы промелькнула мысль и вовсе невероятная: а что, если у Лены Семеновой в школе была своего рода соперница, тоже учительница, которая завидовала ей? Может, как-нибудь на педсовете директор поставила Лену в пример этой сопернице. Чем не повод разозлить амбициозную коллегу, да к тому же еще старательную, трудолюбивую?

Был разговор и с директором школы в типично строгом костюме, немолодой, с усталым лицом. Та сказала только, что в школе говорят о самоубийствах. Почему о самоубийствах? Потому что так всем спокойнее? Или наоборот – неспокойнее, ведь теперь надо искать причины. И все как один удивляются выбранной мишени.

Сказать, что беседы с одноклассниками ничего не дали, значит, слукавить. Конечно, дали. Прежде всего ощущение, что все о чем-то умалчивают.


7

15 февраля 2010 г.

Было непривычно холодно. То есть она привыкла, конечно, к холоду. К физическому, ведь на улице ветреный февраль. Но холод был какой-то странный, внутренний, словно она замораживалась изнутри и ничего не могла с этим поделать. Стыли ноги, обутые в теплые меховые сапоги. И пальцы рук, самые кончики, стали, кажется, совсем ледяными… Наконец она увидела знакомое лицо. Лиза Травина. Какое счастье. Она думала уже, что никогда не отыщется человек, который встанет на ее защиту.

– Спасибо, что пришла, – прошептала Елена Семенова, давясь слезами, как если бы увидела, что в кабинет следователя, который тактично удалился, вошла мама. Вот точно такая же была бы реакция. На этот раз на месте мамы, которая все поймет и простит, оказалась Лиза.

– Успокойся, Лена. – Лиза улыбнулась так, как если бы они расстались только вчера, на школьном дворе. Она прекрасно выглядела: молодая, стройная, полная сил и на редкость румяная, что добавляло красок унылому зимнему дню. – Давай поговорим.

– Даже не знаю, с чего начать… Хочется твердить только одно: янивчемневиновата, янивчемневиновата… Без пауз. Но я на самом деле ни в чем не виновата. И двойки в тот день поставила многим. Ребята что-то недопоняли, так это не моя вина. Скажу даже, что оценки эти не пошли в журнал!!!

Удивительно, но вот об этой существенной детали никто из учеников не сказал. А ведь фраза «это не пойдет в журнал» воспринималась как подарок небес. Другими словами, что оценка как бы несерьезная, хотя и стоит призадуматься. Не более.

– Лена, прошу тебя, во-первых, успокоиться…

– Лиза! Да не могу я успокоиться! Меня обвиняют в доведении до самоубийства! Как я могу быть спокойна? Тем более что к Миле Казанцевой я относилась хорошо, она была способной, талантливой ученицей, и у нас с ней никогда не возникало никаких конфликтов. Вот скажи, если бы тебе предъявили такое обвинение…

– Лена, я все понимаю. Но записка есть. Мне позвонила Глаша и сказала, что почерк, которым она написана, действительно Людмилы Казанцевой! Понимаешь? Я еще надеялась, что это фальшивка, что кто-то просто хотел подставить тебя, но почерк, повторяю, ее, Милы! Постарайся вспомнить, что между вами могло произойти, чтобы она написала такое… Может, ты ее оскорбила, унизила. Ведь она же написала: «В моей смерти прошу винить Елену Александровну Семенову. Устала от унижений и оскорблений. Не поминайте лихом… Мила. Прости меня, мама…» Ты уж извини меня, что я напомнила тебе этот жуткий текст… Но нам надо будет с ним работать. Понять, что же могло случиться, чтобы девочка решилась… Я понимаю, что записка, быть может, и не имеет никакого отношения к ее смерти… Ее вообще могли убить, а записку она могла написать под давлением, понимаешь? А тебе, раз ты не чувствуешь своей вины, все же не стоит ударяться в панику. Жаль, что пока еще не готовы результаты вскрытия. Мне почему-то кажется, что ее смерть связана не с тобой, да и вообще не со школой или учебой, тем более что в школе-то у нее было как будто бы все благополучно.

– Тогда с чем?

– Я сегодня больше двух часов беседовала с ее одноклассниками, с классным руководителем – бледная, на мой взгляд, и слабая личность, вообще никакая и мало что может сказать о своих учениках, – и мне показалось странным, что все как один утверждают, что у Милы не было никакой личной жизни. Словно она была… как бы выше всех романтических отношений, и вся жизнь ее сконцентрировалась на учебе, на медали… А что ты можешь об этом сказать? Твои наблюдения?

– Я же не была классным руководителем, виделась с Милой лишь на уроках физики. Могу сказать, что она производила впечатление девочки умной, доброжелательной, неконфликтной и очень замкнутой. Конечно, не могла не бросаться в глаза ее дружба с Тиной Неустроевой.

– А на уроке физики можно было определить, кто с кем дружит?

– Мало того что они сидят вместе, а это тоже, как ты знаешь, показатель определенных отношений, ну, хотя бы симпатий, так еще они постоянно на переменах рядом. Не могу сказать, что ходят, вернее, ходили взявшись за руки, это было бы слишком. Хотя в младших классах эту картину нередко можно увидеть. Но их дружба все равно бросалась в глаза. Все в школе знали Милу Казанцеву, и многие недоумевали, что между ними может быть общего. Однако они прекрасно ладили и были, я думаю, интересны друг другу.

– Может, Мила вляпалась в какую-нибудь историю, связанную именно с Тиной?

– Да все может быть! Но никак не могу понять, при чем здесь я!

– Тогда расскажи о вашей последней самостоятельной. Что произошло, почему Мила получила двойку и, главное, как на нее отреагировала?

– Да в том-то и дело, что никак. Совершенно спокойно восприняла… А вот Тина, кстати говоря, как будто расстроилась. Сказала, что у нее и так полно двоек. Но зато я отнеслась к этому весьма спокойно, поскольку понимала, что она шутит и ей на самом деле глубоко наплевать. Она-то не собиралась идти ни на какую медаль, а уж то, что получит аттестат, – все понимали. Говорю же, эта самостоятельная работа ничего не решала, и ни с кем из-за нее никаких конфликтов не могло возникнуть!

– Ничего не понимаю… – развела руками Лиза. – Но тогда что это – шутка такая идиотская? Смертельная?

– Лиза, пожалуйста, сделай все, чтобы я не осталась здесь…

– По-моему, тебя просто вызвали сюда на допрос, и серьезных оснований для того, чтобы тебя задержать, не существует.

Зазвонил телефон, Лиза посмотрела на вздрогнувшую Лену, которая нервным движением принялась открывать телефон.

– Да, слушаю… Извини, не могу сейчас говорить, я на допросе… Да, вот так… не забрали телефон… Что? Да, вот и я тоже так думаю. Все, дорогой, целую…

Она захлопнула крышку телефона и поспешно, словно боясь, что его отберут, спрятала в карман.

– Ты встречаешься с кем-то? – предположила Лиза, не собираясь смущаться оттого, что ей приходится задавать этот вопрос именно в связи с расследованием дела, а не из чистого любопытства.

Елена порозовела.

– Да, у меня есть жених.

– Ты извини меня, Лена, но я должна с ним встретиться и поговорить, – проговорила Лиза бесстрастно. Работа научила ее в некоторых ситуациях быть жестокой. Вот и сейчас она продемонстрировала Лене свою холодность вместо того, чтобы проявить видимое сочувствие, то, чего ожидала от нее Лена, ее подзащитная.

– Хорошо… – растерянно проговорила Лена, вновь доставая телефон. – Вот, записывай номер…

Лиза записала. Затем подняла глаза и посмотрела на Лену долгим внимательным взглядом.

– Лена, прошу тебя, постарайся вспомнить, что вообще происходило в этом классе в последнее время. Ведь погибла еще она девочка – Тамара Шляпкина, ты же знаешь… И как не увидеть связь между двумя смертями? Одноклассницы, соседки. Может, ты что знаешь об отношениях девочек? Или что-то слышала?

– Да нет же! Я абсолютно ничего не знаю и не слышала! Мне важно было подготовить их к выпускным экзаменам! Это сейчас для нас самое важное! Мне звонила директор и просила пока не появляться в школе, сказала, что я временно отстранена от преподавания и она передает мои часы другой учительнице… А я переживаю, мне далеко не все равно, как сложатся отношения моих классов с этой учительницей, насколько хорошо она подготовит их к экзаменам.

– Как зовут твоего знакомого?

– Виктор.

– Фамилия?

– Сыров. Виктор Сыров. Вообще-то, это ужасно, что ты пойдешь к нему разговаривать обо мне. Без этого никак нельзя?

– Не переживай, если он любит тебя, то всегда будет на твоей стороне, сделает все, чтобы защитить тебя…

– Не знаю… Во всяком случае, бурную деятельность, связанную с моим домашним арестом и подозрениями, развила моя сестра, а не он…

– Но он знает?…

– Да, конечно, я сама сказала ему. И знаешь, с тех пор я его не видела… Он позвонил только что… Первый раз.

Она сказала чистую правду, словно призналась в самом главном Лизе, человеку, к которому чувствовала доверие. Словно пожаловалась. И почему-то, назвав Виктора женихом, словно обманула, причем не только Лизу, но и саму себя. Еще недавно, до трагедии с Милой, она мечтала выйти за него замуж, понимала, что дело идет к свадьбе, тем более что они вместе с Виктором и платье выбирали в каталоге, и обсуждали, в каком ресторане будут отмечать, но после того как он исчез, перестал звонить и отвечать на ее звонки, она засомневалась в нем. И в своих чувствах тоже.

Как могло случиться, что все в ее жизни рухнуло в одночасье? В ту минуту, когда ей позвонила директор школы и сказала, что из-за нее покончила самоубийством, приняв яд, Мила Казанцева?

Она тогда была дома одна. Закончив проверять школьные работы, уютно расположилась на диване перед телевизором, представляя себе завтрашнюю встречу с Виктором. Что она наденет? О чем они станут говорить? Стоит ли спросить его, нет ли у него детей на стороне? Был ли он женат? И как спросить – в шутку или всерьез?

Он наверняка поинтересуется, откуда такие вопросы, и тогда она просто ответит, что они же собираются жить вместе, вот она и хочет узнать больше о своем будущем муже. Это же так естественно.

На самом же деле она чувствовала сердцем, что у него кто-то есть помимо нее. И не обязательно другая женщина. Возможно, какой-то близкий человек, ребенок… Она не могла ответить себе, откуда взялось это чувство. Быть может, просто не могла представить, что такой красивый и умный молодой человек до встречи с нею ни с кем не пытался устроить свою личную жизнь, не влюблялся, наконец.

А еще он постоянно опаздывал. И редко называл ее по имени. Словно боялся перепутать. Или же все это лишь ее болезненная мнительность? Ведь она так любит его! И боится потерять.

– Лена… Ты, главное, наберись терпения и переживи трудное время. Уверена, ты не имеешь к смерти Милы никакого отношения. И вполне допускаю, что твое имя было использовано тем, кто диктовал Миле это письмо. Просто так, первое, что пришло в голову. Другое дело, кто и зачем это сделал.

– Я смогу оставаться дома? – повторила Лена свой вопрос, чувствуя страх вместе с желанием вернуться домой. Ей казалось, что дома она уже никогда не сможет чувствовать себя так спокойно и уютно, как прежде. Ведь именно там она услышала по телефону ужасные слова, произнесенные директором.

– Думаю, да. Сейчас придет следователь и начнет тебя допрашивать. Все отрицай, разговаривай с ним так же, как сейчас со мной, тем более что ты ни в чем не виновата и тебе не в чем признаваться. А я буду рядом.

После последней фразы Лена почувствовала, как по щекам ее потекли слезы.


8

15 февраля 2010 г.

– Герман, привет! – Лиза поприветствовала своего знакомого судмедэксперта Германа Турова. – Как поживаешь?

– Да разве ж это жизнь, когда вокруг одна смерть, – сказал он невесело, что-то записывая, сидя за своим столиком. – Сразу две девочки. Им бы любить и любить, рожать и рожать.

– Это они? – Лиза кивнула на прикрытые простынями тела на столах. – Казанцева и Шляпкина?

– Да. А ты здесь при чем?

– В доведении до самоубийства обвиняют мою знакомую. Сам понимаешь, не могу не помочь. Так что там?

– С кого начать?

– С Казанцевой.

Герман встал, потянулся, как человек, долгое время находившийся в неподвижном состоянии, вздохнул и довольно энергично прошел в конец просторного, залитого молочным светом зала, остановился возле стола и приоткрыл лицо покойницы.

– Совсем девочка, – сказал он. – В ее крови я обнаружил яд адилин-супер – препарат так называемого списка А, вызывающий как у животных, так и у людей мучительную смерть от удушья в течение десяти минут! Агония начинается после введения уже через четыре минуты. Паралич дыхания, судороги, остановка сердца.

– Какой ужас! Постой, ты сказал – адилин. Мне кажется, таким препаратом усыпляют животных в ветеринарных лечебницах, так?

– Совершенно точно.

– Другими словами, яд при желании можно найти без особого труда.

– И я о том же. Но введен он был в организм не с помощью инъекции, а очень оригинальным способом – сначала его смешали с гранулами витамина С, а потом уже поместили в крупные капсулы желтого цвета, такие продолговатые, в которых и продается чистый витамин С – Cetebe.

– Не слишком ли сложный путь? И если у девочки был этот самый яд, не проще ли было принять его, растворив в воде?

– Абсолютно верно. Это никак не суицид, уж поверь мне. Я, конечно, не следователь, но обеих девочек убили.

– И Шляпкину тоже?

– Безусловно. Они погибли от одного и того же яда. Причем ни одна из них не сопротивлялась, понимаешь? Девочки приняли этот яд самостоятельно, но, вероятно, не зная, что это такое. Думали, витамины. Ни следов борьбы, ни чужого эпителия под ногтями, ничего. Впечатление, будто бы они скушали смертельные дозы в спокойной домашней обстановке. Знаешь, встала девочка Мила утром, зашла на кухню, достала капсулы, выпила, запив водой, и… умерла.

– А как же записка?

– Да, мне сказали, что на столе в кухне Казанцевой была обнаружена записка недвусмысленного содержания, мол, прошу винить в моей смерти учительницу по физике. Бедная женщина! Вероятно, и есть твоя одноклассница. Конечно же, она ни при чем.

– Герман, расскажи мне… В школе мне сказали, что Мила была увлечена учебой, такая серьезная девочка, потенциальная золотая медалистка. И полное отсутствие личной жизни.

– Отнюдь. Она жила активной половой жизнью.

Лиза, которая и без того предполагала, что дружба с Тиной Неустроевой не могла не повлиять на моральный облик отличницы, тем не менее удивилась.

– Активной, значит?

– Да. Но в день смерти у нее не было полового контакта.

– То есть изнасилована она не была.

– Нет.

– Что еще?

– Совершенно здоровый ребенок.

– Да, конечно, ребенок. Хорошо, а что с Тамарой Шляпкиной?

– А вот она была девственницей. В крови, помимо этого яда, не было обнаружено ни наркотиков, ни алкоголя… В общем, нормальные школьницы.

– Спасибо, Герман.

Лиза вышла из морга, села в машину и позвонила Сергею Мирошкину, знакомому следователю.

– Сережа, привет! Я сразу по делу. Ты не знаешь, кто ведет дело о самоубийстве двух школьниц – Казанцевой и Шляпкиной? Ты? Вот это настоящая удача! Послушай, Сережа, мне очень нужна твоя помощь… Можно, я к тебе подъеду? Прямо сейчас? А лучше всего, если мы с тобой пообедаем где-нибудь. Я угощаю. Заодно расскажу тебе все, что знаю.

Через полчаса они уже сидели в ресторане «Тройка», ели куриный суп и поджидали кулебяку.

Сергей Мирошкин, скромный, с бледным лицом и умными карими глазами следователь прокуратуры, ел вяло, чувствовалось, что он очень устал и несколько дней толком не высыпался.

– Что с тобой? Ты очень плохо выглядишь, – сказала Лиза.

– Работа, – ответил Мирошкин со вздохом. – Ты знаешь, мне очень нравится моя работа, но иногда такое впечатление, будто бы у меня батарейки садятся, понимаешь? Так много всего за последнее время навалилось, и хотя дела идут неплохо, то есть я хочу сказать, два дела, на которые я трачу все свое время, продвигаются, явно не висяки, я точно знаю, кого ловить, но у меня просто не хватает доказательств… Такое чувство, будто бы меня водят за нос. Но я все равно схвачу этих мерзавцев…

– А я тебя еще нагружу, хорошо? Ты ешь, ешь и слушай. Значит, так. Думаю, что официального заключения судмедэкспертизы по этим двум девочкам у тебя нет, а к Гере ты зайти еще не успел, так вот, я тебе кое-что расскажу…

И она рассказала о своем визите к Турову.

Мирошкин присвистнул:

– Хочешь сказать, что смерть этой… Казанцевой может быть связана с ее личной жизнью?

– Я больше чем уверена. Конечно, если бы она была беременна, то мотив убийства был бы еще более понятным. А так… Мне бы очень хотелось узнать, кто ее любовник, понимаешь? Поскольку в день смерти она не имела полового контакта, то и взять ДНК человека, с которым она находилась в связи, невозможно, но все равно где-то он наследил, понимаешь меня?

– А что говорят ее подружки?

– Все врут, говорят, что у нее вообще не было никакой личной жизни, что она думала только об учебе и вообще была пай-девочкой. Вот так-то. Я запланировала более подробную беседу с Тиной, ее самой близкой подругой, с которой они были неразлейвода, но сейчас речь идет о вполне конкретных биологических следах любовника Милы.

– Так возьми на экспертизу ее белье, которое мама не успела постирать, поищи в ее сумочке презервативы, а когда найдешь – покажи опять же маме, чтобы объяснить ей, что у Милы был мужчина, и возможно, что в смерти ее дочери виновата не учительница физики, а любовник. Уверен, мама после таких слов сама сообразит, где можно найти эти самые следы… Другими словами, начнет помогать тебе. Не удивлюсь, если Мила приводила его домой – опроси соседей. Помоги мне, а я помогу тебе с ДНК. Глядишь, вместе и найдем, кто виновен в смерти девочки. Ну хорошо, предположим, мы нашли этого мужчину. А Шляпкина? Она-то при чем?

– Вариантов множество. Самое простое – могла быть соперницей, мужчина встречался одновременно с двумя девочками, а потом отравил их…

– Нет-нет, исключено. Тамара Шляпкина в отличие от Милы Казанцевой была девственницей, у нее не было любовника.

– Она могла с ним не спать, но быть влюбленной… К тому же, сама знаешь, между ними могли быть определенные сексуальные отношения, которые просто не успели перерасти в более близкие… Я даже не удивлюсь, если выяснится, что в случае с Милой Казанцевой это суицид, то есть она узнала, что Тамара встречается с ее любовником, и сначала отравила себя, но перед этим предложила сопернице капсулы с «витаминами»…

– Да уж, вариантов, как могли разворачиваться события, на самом деле много. Значит, советуешь взять в союзницы маму Милы?

– Начни с нее. И непременно опроси соседей. Если Мила приводила своего любовника домой в отсутствие родителей, его могли увидеть. И даже если никто ничего не видел, не исключено, что он вообще мог жить где-то поблизости, даже в одном подъезде.

– Вот пусть Глафира этим и займется, – пробормотала Лиза задумчиво. – А я все-таки еще раз поговорю с Тиной.


9

15 февраля 2010 г.

Смалодушничал, позвонил. И теперь так жалел, что просто места себе не находил.

Хотя, если бы он не позвонил, это могло бы вызвать подозрение как у самой Лены, так и у ее сестры, которой Лена непременно расскажет сегодня о звонке, и они, две сестры, станут перемывать ему косточки и скажут друг другу о нем не самое приятное. Особенно постарается Надежда. Уж она-то точно не промолчит и скажет наконец Лене все, что думает о нем. О том, какой он скользкий тип, ненадежный, мутный, непонятный, а еще – трус и предатель. Конечно, он же исчез с горизонта своей невесты как раз в тот день, когда она узнала, что ее обвиняют в смерти ученицы.

Трус… А кто бы на его месте не испугался? Тем более есть вероятность, что его рано или поздно (и быть может, не без помощи Тины) вычислят и привлекут к ответственности.

Ответственность. Виктора прошиб пот. Он часто представлял себе, как однажды в его квартире раздается звонок, и люди с непроницаемыми лицами просят его пройти с ними. В ад.

В такие минуты смертельного страха он спрашивал себя, как много мужчин позволили себе перешагнуть грань, которую перешагнул он, тридцатипятилетний мужчина, открывший в себе жгучую сладость любви к школьницам? Он что, один такой в городе? Неужели надо, чтобы тебя непременно считали маньяком? Маньяк. Это как диагноз. А он-то совершенно здоровый, полный жизненных сил мужчина. Здо-ро-вый.

Когда он вспоминал, с чего все началось, то возбуждался так, что не мог совладать с собой, и ему приходилось в случае, если ни Тина, ни ее подружка Мила не были свободны, ехать к Елене, уговаривать ее отпроситься с работы, чтобы уложить ее в постель. Знал ли он, что поступает подло, пользуясь ею? Да все он знал, и в душе даже презирал ее за излишнюю доверчивость, наивность и определенного рода близорукость, которая не позволяла ей разглядеть в нем самого настоящего подлеца. Его страсть, направленную на нежную, с гладкой кожей и неразвитым телом, глуповатую и распущенную Тину, Елена принимала за любовь к ней. Больше того, она, дурочка, верила, что он мечтает стать ее мужем. Хотя на самом деле ему, холостяку, совершенно не приспособленному к ведению домашнего хозяйства и не представляющему себе, как заваривать чай или жарить яичницу, просто нравилось бывать у Елены в уютной квартире, особенно в кухне, где всегда можно было найти вкусную еду. В постели она была, как он сам про себя говорил, чуть теплее резиновой куклы, способной разве что утолить сексуальный зуд, не более.

Время шло, он стал привыкать к Елене, постепенно перевез к ней все свои вещи, в ванной комнате на полочке обосновались его зубная щетка и бритвенные принадлежности. Ему нравилось, когда Лена покупала ему белье, туалетную воду, вязала свитера, пришивала пуговицы, и иногда ему казалось, что он был бы и вовсе счастлив, если бы они сблизились настолько, что он смог бы рассказать ей о своих юных любовницах. Вот была бы настоящая жизнь! Она, понимая его и даже помогая ему в удовлетворении желаний, покрывала бы его в случае необходимости, предоставляла ему свою спальню для развлечений, готовила бы им – ему и его девочкам – еду, приносила чистые полотенца, покупала платья и помаду… И никогда не претендовала бы на него, не ждала от него любви и ласки, не покушалась бы на его свободу. Но его мечтам не суждено было сбыться уже хотя бы потому, что таких отношений в природе не должно существовать в принципе. И он это отлично понимал. Он читал, знал, слышал, что бывают такие матери, но, как правило, это женщины с психическими отклонениями, поскольку каждая мать желает для своего ребенка только блага, а поощрять его извращенческие желания нормальная женщина не станет. Каждая родительница мечтает о нормальной семье для сына, о внуках.

С Тиной он познакомился у друга, они тогда втроем крепко выпили, и когда Тина, худенькая девочка-подросток в рваных джинсах и майке, вышла из комнаты, друг сказал Виктору, что эта школьница без комплексов, с нею все можно. За деньги, правда. Она из неблагополучной семьи, где до нее никому нет дела.

Они сильно напоили ее в тот вечер, и Виктор сам сумел убедиться в правоте друга.

Отключив телефон, чтобы его не тревожила навязчивая Елена, он до утра был с Тиной. Когда же она ушла, он вдруг с ужасом понял, что если эта девочка не будет молчать и, к примеру, пойдет сейчас в милицию и напишет заявление об изнасиловании, его жизнь закончится. Причем самым отвратительным, трагичным и постыдным образом. Друг, словно прочитав его мысли, поспешил успокоить его, сказав, что он с Тиной уже целый год, она хорошая и послушная девочка, ей нравится то, чем она занимается, к тому же вполне довольна заработком. В слова друга Виктору верилось с трудом. Однако через неделю они снова встретились там же и весело провели время втроем. Елене он сказал, что навещал больную тетку в деревне, и эту ложь Лена проглотила со свойственной ей доверчивостью.

Мила появилась в его жизни спустя несколько месяцев после знакомства с Тиной. Виктор просто прогуливался летним вечером по городу и вдруг увидел сидящую на террасе кафе Тину. Девочка пила пиво, на губах ее цвела пышная белая пена. Она смеялась, рассказывая что-то своей подружке, девочке, внешне сильно отличавшейся от Тины. Если Тина больше походила на неприбранного джинсового растрепанного подростка, то подружка обладала изяществом, женственностью, и щеки ее, в отличие от всегда бледной Тины, просто полыхали здоровым румянцем. Каштановые локоны обрамляли красивое брюлловское лицо, маленький нос чисто блестел и так и просился, чтобы его поцеловали. Сочные губы она то и дело облизывала розовым языком.

Тина, увидев Виктора, сразу прекратила рассказывать, замолчала, брови ее взлетели вверх, словно она спрашивала, можно ли ей поздороваться с ним, и вообще как себя вести. Она была очень осторожна, впрочем, как всегда.

И тогда Виктор, обративший внимание на спутницу Тины, решил действовать сам. Подошел и, пользуясь тем, что свободное плетеное кресло стояло в тени (если он сядет, с улицы его никто не увидит), вошел под полосатый тент, сел между подружками и в темно-зеленом сумраке террасы принялся вести себя так, словно видит Тину впервые, то есть начал откровенно заигрывать с девчонками. Тина, подхватив игру, просияла. Она все поняла.

Понимая, что он старше девочки по имени Мила на целую жизнь, он тем не менее не мог отказать себе в удовольствии приударить за ней. Тем более что Тина не выказывала и тени ревности. Казалось, ей и это нравится, забавляет.

Рассматривая Милу, Виктор не мог не отметить, что она сделана из другого материала, нежели доступная Тина. Что ее воспитывали в других, оранжерейных условиях, в то время как Тину никто и никогда не воспитывал. На Миле была дорогая одежда, она благоухала сладкими духами, на ногах ее (Виктор сделал вид, что уронил салфетку, на самом деле он поднырнул под зеленую скатерть, чтобы рассмотреть стройные ножки девушки) новенькие, мягкой замши туфли.

Обманув подружек, сказав, что у него сегодня день рождения, он пригласил их к себе домой, но потом, вдруг с ужасом вспомнив, что у него жуткий беспорядок, воняет мусором, который он не выбрасывал уже неделю, грязные полы, повсюду пыль, передумал и сказал, что перенесет празднование на следующий день: ему нужно подготовиться к приходу таких красивых и нежных девушек. И чтобы они правильно поняли его, добавил, что собирается заказать какой-то необыкновенный торт.

И вообще, он в тот день нес всякую околесицу, рассказывал какие-то не очень-то смешные анекдоты (смешными, как ему казалось, могли быть только похабные, которые он приберег на потом), громко смеялся, отвешивал неуклюжие и грубоватые комплименты и под конец понял, что влюбился в эту хорошенькую чистую девочку по имени Мила.

Прижимистый от природы, он тем не менее, глядя на это олицетворение красоты и непорочности, готов был поделиться с ней всем, что имел, – квартирой, деньгами, даже подарить ей свою свободу. Больше того, его фантазия настолько разыгралась, что он, не спуская с нее глаз, видел ее своей женой, укачивающей на руках младенца – их ребенка!

Такое случилось с ним впервые, и он только теперь начал понимать, что же это за чувство такое, когда хочется заполучить женщину, сделать ее своей собственностью, раствориться в ней, стать ее частью, хотеть от нее, наконец, детей! Вероятно, с ним случилось то же, что в свое время с Еленой, страстно пожелавшей выйти за него замуж и родить ему детей. Однако вместо того чтобы понять Елену и посочувствовать ей – ведь и он теперь испытывал такие же сильные и болезненные чувства и желания, – он, отлучившись на минутку, позвонил Елене и попросил ее помочь привести в порядок его квартиру.

– Понимаешь, дорогая, считается, что для того, чтобы привести в порядок чувства и мысли, надо навести порядок в квартире, в вещах… Но у меня так мало времени. Не могла бы ты сегодня приехать ко мне и помочь… Ключи у моих соседей, ты знаешь, у каких, я тебе показывал. Я сейчас очень занят, у меня крайне важная встреча… Но я был бы тебе обязан. К тому же ты не забывай, что это и твоя квартира. И ты там полная хозяйка.

Говоря это, он даже глазом не моргнул. Знал точно, что она сделает все самым лучшим образом, что к его возвращению все будет сиять чистотой, на кухне на плите будет ждать кастрюля с тушеным мясом, а в холодильнике – пара вкуснейших салатов.

Странная мысль промелькнула: а ведь если он женится на Миле, вряд ли ему светят такие семейные качества, какими обладает Елена. Скорее всего, Мила станет много учиться по настоянию родителей, работать, и дома-то он ее не увидит. Зато будет изнывать от ревности, прислушиваясь к шагам за дверью… Да и детей она подарит ему не скоро. Ей всего-то лет шестнадцать. К тому же ее родители не позволят им быть вместе. И отчего-то ему стало так грустно, что он не заметил, как издал звук, напоминающий стон.

Вернувшись за столик, он продолжил разговор ни о чем. Задавал девчонкам какие-то вопросы и, не дожидаясь ответов, задавал следующие. Он вообще не понимал, что с ним происходит и почему ему одновременно и хорошо и страшно.

В какой-то момент Мила взглянула на свои маленькие золотые часики, ахнула и сказала, что ее давно ждут дома. Заторопилась, засуетилась, хотела расплатиться, достала маленький розовый кошелечек, но он элегантным мужским жестом поймал ее руку и этим как бы призвал к спокойствию. Ему так и хотелось сказать ей, что теперь и до конца дней он сам будет заботиться о ней, что именно он, и никто другой, оплатит ее счета, купит ей не только сок и пирожные, но и золото, платья, туфли, шубки… Он даже видел себя седовласым богачом, подписывающим чеки… И это при том, что он был заместителем директора одной из строительных фирм, но никак не собственником. И его денег хватило бы на безбедную, но не роскошную жизнь для Милы.

В тот день они расстались, договорившись встретиться на следующий день, чтобы отметить его день рождения.

Как он и предполагал, Елена со своей ролью справилась прекрасно, и вечером он, понимая, что не сможет избежать встречи с ней, вернувшись домой и обнаружив ее там, сделал вид, что потрясен ее хозяйственными способностями, не узнает свою квартиру… Он ходил по комнатам, охал и ахал, говорил, что и не предполагал, что можно вот так вот всего за несколько часов превратить запущенную берлогу в образчик чистоты и уюта. Подтвердилось и его предположение относительно ужина. Картофельное пюре с мясом, салат и теплый яблочный пирог. Жаль, жаль, что Мила еще молода и не сможет радовать его домашней едой, не говоря уже о том, что вряд ли когда-нибудь посмотрит на него таким преданным, собачьим взглядом, как Елена.

Сидя за столом и уплетая вкуснейший ужин, он старался не смотреть на свою так называемую невесту. Конечно, рано или поздно она узнает о существовании в его жизни молоденькой возлюбленной, но это лишь планы и мечты, а пока он еще не овладел ею, он сможет какое-то время пользоваться любовью и доверчивостью Елены.

Понимая, насколько же он мерзок и циничен, Виктор тем не менее весь вечер предавался мечтам, как они поженятся, сколько у них будет детей и даже как они будут их воспитывать. И, что самое удивительное, разговаривая с несчастной Еленой в таком духе, он представлял себя на съемочной площадке какого-нибудь сериала и сам поражался своей способности входить в образ положительного героя-жениха. И, главное, никаких угрызений совести, абсолютно.

Лена сидела перед ним такая счастливая, с влажными глазами и мысленно тоже была далеко, быть может, прогуливалась с коляской по парку или варила на кухне кашку для малыша…

Виктор же представлял себе, как завтра в этой же квартире, среди этих вот отмытых до блеска декораций он будет соблазнять Милу. Как постарается поскорее избавиться от Тины, как будет угощать тортом Милу, рассказывать о своих чувствах. О своей первой любви.

Он так увлекся своими мечтами, что позволил Елене остаться у него на ночь и, обнимая ее, представлял на ее месте повзрослевшую Милу.

Утром, проводив великовозрастную и серьезную Елену, он позвонил в кондитерскую и заказал торт. Потом поехал в парикмахерскую, привел себя в порядок. Вернулся домой, принял душ, надел на себя все самое новое и чистое, пару носков и старый галстук вообще выбросил в мусорное ведро и только после этого сел перед телевизором, поджидая гостей.

Тина позвонила ему за полтора часа до назначенного времени и сказала, что Мила очень расположена к нему, что он ей понравился и она непременно будет. Еще Тина хихикнула и произнесла довольно туманную фразу типа: она в деньгах не нуждается, ей от тебя нужно совсем другое.

Виктор просто голову сломал, что же может понадобиться молоденькой девушке, школьнице, от него, зрелого мужчины, как не деньги? Уж не влюбилась ли Мила в него так же, как он? С первого взгляда?

Когда же наступил назначенный час, нервы его были на пределе. Ему вдруг стало как-то плохо. Слабость и головокружение – он волновался перед свиданием с Милой. И ему, в общем-то, развратному типу с гнусными желаниями и безалаберной жизнью за плечами, вдруг захотелось чистоты – и физической, и душевной. Он вдруг испугался, что Тина успела рассказать Миле о том, чем они занимались вдвоем в последнее время. Как развлекались, до чего доходили в своих фантазиях… Он испытал чувство, похожее на стыд. Ему заранее стало стыдно перед Милой.

Однако не заткнешь же Тине рот. Что теперь делать? Надо было в свое время позвонить ей и предупредить о том, чтобы лишнего не болтала. Хотя… Она могла рассказать подружке о своей активной сексуальной жизни еще сто лет тому назад, когда только начала заниматься проституцией.

…Раздался звонок. Сердце Виктора часто заколотилось, а на лбу выступила испарина. Вот. Все. За ним пришли. Сейчас начнут допрашивать, в каких отношениях он был с Милой… Господи. Мила. Нет, не может быть, что ее больше нет. И что ее тело, холодное и мертвое, сейчас исследует какой-нибудь алкоголик-эксперт. Они все алкоголики, эти судмедэксперты. Да и патологоанатомы тоже. Да и как тут не спиться, когда каждый день сталкиваешься с таким…

Звонок повторился. А он еще не готов к разговору. К допросу. Что он скажет им? В чем признается? Да и признается ли…

– Иду, иду… – ответил он, словно звонившие могли слышать его. – Говорю же, иду, не звоните… Да еще так громко, прямо по нервам…


10

15 февраля 2010 г.

– Вы Виктор Сыров?

– Да, это я, – ответил высокий, миловидный мужчина с каштановыми послушными волосами, испуганно разглядывая Лизу.

– Добрый день, моя фамилия Травина. Я адвокат, которого наняла ваша хорошая знакомая – Елена Александровна Семенова. Мне надо с вами поговорить, Виктор. Думаю, это и в ваших интересах.

– Да-да, проходите, пожалуйста. Чем смогу – помогу. Извините, я не расслышал ваше имя.

– Елизавета Сергеевна Травина, я адвокат…

– Да-да, все понятно. Вот, здесь комната… Хотите чаю?

– Нет, спасибо.

Лиза уверенным шагом вошла в прибранную квартиру Сырова, про себя отмечая, что порядком эти комнаты обязаны, скорее всего, Лене Семеновой, и почему-то сразу почувствовала, что начинает потихоньку ненавидеть этого ухоженного, с неторопливыми, плавными движениями мужчину. С чего бы это? Быть может, на нее повлияло то, что она только что узнала – он предал Лену, бросил ее как раз в тот момент, когда она больше всего нуждалась в поддержке? Или ей не понравился запах в квартире? Смесь застарелого табака, мужского парфюма и невидимой глазу грязи?

Он усадил ее за стол, сам сел напротив в кресло. Получалось, что Лиза оказалась намного выше его. Зачем он это сделал? Чувство вины? Или просто случайность?

– Вы знаете, наверное, что случилось с вашей невестой. Я могу ее так называть? Лена сказала мне, что вы собираетесь пожениться.

– Да, это так, – ответил Сыров, нервным движением поправляя ставший сразу тесным галстук. – Собираемся.

– Я бы хотела поговорить с вами о Лене, тем более что вы для нее, по ее словам, самый близкий человек. Ну, не считая, конечно, сестры. Но вы же понимаете, что мужчина и женщина все равно куда ближе, чем сестры. Хотя Надя, моя одноклассница, тоже довольно много рассказала мне о Миле…

Она нарочно произнесла другое имя, в надежде, что Виктор как-то выдаст себя. Это сработало. Он резко дернул головой, потом замотал ею и посмотрел на Лизу так, словно хотел спросить, показалось ли ему, что она произнесла имя «Мила», или же она на самом деле случайно оговорилась.

Он промолчал, Лиза же поняла, что он просто делает вид, будто не обратил внимания на оговорку. Пусть. Хорошо. Она посмотрит, что будет дальше.

– Виктор, вы, близкий Лене человек, не могли не заметить, как вела себя она в последнее время. Может, сильно нервничала или рассказывала вам, как обстоят дела в школе? Хотя, может, я, конечно, и ошибаюсь, и у вас вообще не было принято делиться проблемами на работе… Словом, расскажите все, что могло бы иметь отношение к тому, что произошло в школе.

– Но я ничего не знаю! Абсолютно! Разве что Лена работает преподавателем физики в старших классах. Это все. Она никогда ничего мне не рассказывала, да я даже не видел, чтобы она проверяла тетрадки или что-нибудь в этом духе. Мы занимались только друг другом. Я часто бывал у нее, она кормила меня, мы мечтали о нашем будущем, о детях. Вы поймите, разве стал бы я соединять свою жизнь с Лениной, если бы не был уверен в том, что она – самая лучшая из женщин, добрая, мягкая, ласковая?! Все, что произошло с ее ученицей, имеет отношение исключительно к этой ученице. Кажется, ее звали Мила? И тот листок, эта ее предсмертная записка, – трагическое стечение обстоятельств, чья-то глупая и страшная по своему цинизму выходка.

– Кто рассказал вам о записке?

– Лена. Она позвонила мне, захлебываясь слезами, рассказала, что ее, быть может, посадят в тюрьму, что это будет роковая ошибка правосудия, поскольку она никого не доводила до самоубийства. И что Мила – одна из многих учениц, с которыми она прекрасно ладила. И что двойка, которую получила Мила, ничего не значила. Таких двоек за ту контрольную или самостоятельную, не знаю уж… Словом, все это ерунда, и Мила, девочка умная и взрослая, вообще не обратила на нее внимания. Эта двойка не пошла в журнал, чему есть доказательства, – на тот день в журнале ни у кого не проставлены оценки.

– Ваша реакция?

– Реакция? Шок! Потом, сообразив что-то, я предположил, что у нее, быть может, есть враги в школе? Реальные, тоже из учителей, которые завидовали, что она в школе на хорошем счету, что она получает, возможно, больше других, ведь у них там специфическая система зарплаты. Знаете, что она мне ответила? Что это – чушь собачья! Что никаких завистников у нее нет и не может быть, в школьном коллективе вполне здоровая обстановка.

– И как вы поступили?

– Знаете, мне стало как-то не по себе. И я смалодушничал, признаюсь, вдруг понял, что не знаю, как себя с ней вести. О чем говорить. И в тот вечер я к ней не приехал…

– У меня нет права осуждать вас, хотя, как женщина, я считаю, что вы не просто смалодушничали, а предали ее… Но, повторяю, это ваши личные отношения. Меня интересует другое. Лена и Мила – что еще могло связывать их, помимо школы?

– Помимо школы? – Он густо покраснел, и Лиза вдруг поняла, что попала в самую точку. Случайно! Иначе откуда эта кровь, которая бросилась ему в лицо? И почему он так разволновался? Нет, конечно, ни на какие признания она не рассчитывала, да и вообще приехала сюда лишь для того, чтобы исключить версию реальной связи личной жизни Милы и личной жизни ее преподавательницы – Елены. И вдруг он сказал, мгновенно побледнев:

– Извините, я снова запамятовал, как вас зовут…

– Елизавета Сергеевна, можно просто Лиза, я не обижусь. Фамилия моя – Травина.

– Послушайте… Мне кажется, что я уже слышал вашу фамилию. Да, точно, от Лены. Она как-то рассказывала мне, что вы вели какой-то громкий процесс… И что вы преуспели в своем деле.

– Виктор, может, не будем обо мне? – холодновато попросила она. – Не время сейчас об этом…

– Вы – Елизавета Травина, и мне кажется, что после того разговора с Леной я даже заглянул в Интернет и поискал там вашу фамилию… И нашел. У вас еще помощница с таким экзотическим русским именем… Варвара, кажется?

– Нет, Глафира.

– Вот! Точно!

– Виктор, не думаете же вы, что я и дальше намерена выслушивать…

– Да подождите вы… – простонал он, хватаясь за голову. И жест этот, к удивлению Лизы, был вовсе не театральный, а какой-то не в меру отчаянный, почти трагический!

– Что с вами? Вам есть что мне рассказать?

– Для начала я хотел бы выяснить, вы что, на самом деле являетесь адвокатом Лены? Насколько я понимаю, она не настолько богата, чтобы нанимать одного из самых дорогих адвокатов города.

– Вам не кажется, что мы с ней сами как-нибудь разберемся?

– Да-да, извините… Просто я хотел бы тоже попросить вас стать моим адвокатом, – сказал он таким тоном, словно с каждым произнесенным словом терял уверенность в себе и под конец вовсе чуть ли не пожалел о сделанном предложении.

– Вам нужен адвокат? – Лиза вдруг поняла, что поймала крупную рыбу. Пожалуй, самую крупную за последние годы. И теперь важным было – не спугнуть. А ради этого можно пожертвовать и большими деньгами. Главное – набраться терпения и выслушать его, не перебивая, и попытаться понять, насколько будет серьезным дело, ради которого он решился на такой отчаянный шаг. Ведь, судя по обстановке квартиры, Виктор Сыров не был богатым человеком. Так, менеджер среднего звена, для которого поужинать раз в неделю в «Тройке» – дело престижа.

– Теперь думаю, что да, – произнес он уже совсем убитым голосом. – Так вы согласны?

– Чтобы принять какое-то решение, я должна знать, о чем идет речь. Не могу сказать, что я не берусь за проигрышные дела. Это не так. Берусь за разные. Но если вы убили пятьдесят человек и хотели бы (к примеру, за пятнадцать тысяч рублей), чтобы с помощью моих профессиональных способностей вас оправдали и отпустили в зале суда, – это не ко мне…

– А к кому? – машинально, как показалось Лизе, спросил он.

– К Господу Богу.

– А… Понятно. Нет, я не убивал пятьдесят человек. Я вообще не убийца. И не уверен, что могу оказаться в зале суда. Я читал о вас, что вы не только защищаете в суде, но и сами проводите расследования, помогаете людям еще на стадии следствия избежать суда…

– Рассказывайте.

– Но я должен быть уверен, что все, что я сейчас скажу, останется между нами.

– Если бы я не умела молчать, меня давно бы прибили, молодой человек, – обиделась Лиза.

– Не обижайтесь, просто я не мог не произнести эту фразу… Я напуган, мне плохо… И вы, быть может, поможете мне… Что же касается оплаты ваших услуг, так я готов заплатить вам любую сумму, даже продать квартиру!!!

Лиза была потрясена поведением Виктора и теперь молча ждала, когда же этот странный и неприятный тип разродится каким-нибудь гнусным признанием.

Он вдруг встал и бросился в прихожую, через мгновение вернулся и плотно затворил за собой дверь, словно ему важно было убедиться, что они в квартире одни и их никто не сможет услышать.

Лиза поудобнее устроилась на стуле.

– Понимаете, Лиза…

Он выбрал это обращение, как она поняла, лишенное всякой официальности, чтобы было проще доверить ей нечто такое, что заставляло его сейчас так сильно волноваться, что омрачало его жизнь – он готов расстаться со своей квартирой! Заплатить столь высокую цену! Не значит ли это, что он знает о себе нечто такое, за что ему светит тюрьма?

Лиза, которой довольно часто приходилось встречаться с людьми, попавшими в экстремальные обстоятельства, почувствовала и здесь аромат преступления.

И вдруг не выдержала. Словно разгадывая в уме сложный и запутанный ребус, она вдруг вместо того чтобы все же дотерпеть и дождаться его признания, тихо спросила:

– Мила?

И совсем не удивилась, когда он легко, осторожно кивнул головой.

Мысли ее заработали еще быстрее. Он не убил ее, нет. Иначе не стал бы признаваться. Слишком это опасно. Нет никакой гарантии, что она будет его покрывать. Защищать – да, но, если убийство очевидно, как бы она его ни отмазывала, ничего не сделаешь. Особенно если обнаружатся улики.

Значит, не убийство. Но что-то, что могло подтолкнуть Милу Казанцеву к самоубийству.

– Вы думаете, я не понимаю, зачем вы ко мне пришли? Уж, во всяком случае, не для того, чтобы расспрашивать меня о поведении Лены в последние месяцы… Вас это вообще не интересует. К тому же она женщина положительная, открытая, и все, что вы хотели бы узнать, уже давно узнали, не так ли? У нее в школе все в полном ажуре. Она на хорошем счету, и это предсмертное письмо, как я уже говорил, не имеет к Лене никакого отношения. Во всяком случае, я так думал… Но теперь, – Сыров говорил быстро, проглатывая слова и чрезвычайно нервничая, вращая глазами, как если бы проверяя их на прочность и невозможность все же вылезти из орбит. – Но теперь, после того, как до меня начало доходить, что Мила мертва и что убить ее могла именно Лена… Словом, я уже и не знаю, что мне думать. Но я не виноват. Не виноват!!! Я знаю, почему вы пришли сюда, мы живем в современном мире, все смотрят криминальные сериалы… Мы все знаем, до какой степени элементарно сейчас найти биологические следы и все такое… Значит, вы нашли и пришли ко мне… Но сразу скажу, в ее квартире мы бывали редко, очень редко. Мы же понимали, что нас там могли застукать. И инициатива, как ни странно, принадлежала Миле, а не мне!

Лизе показалось, будто бы ее окунули головой в воду, а потом позволили вынырнуть – настолько ей не хватало воздуха.

Ну вот и все, собственно говоря. Она и сама не могла понять, как могло получиться, что ее визит к Сырову, который, как она ранее предполагала, явится лишь потерей времени и констатацией факта, что Лена связалась, мягко говоря, с «не тем мужчиной», явится для самого Сырова настоящей бомбой, сигналом к действию!

Она собиралась обманным путем собрать в этой квартире следы Милы Казанцевой – волос, заколка, носовой платок, пятна на простыне или полотенце… Она готова была уговорить Глафиру (хотя ее на это и уговаривать-то не надо было!) выманить Сырова из дома, чтобы предоставить самой Лизе возможность тщательно осмотреть квартиру и личные вещи, а тут вдруг такой подарок судьбы! Еще минута, и он признается в том, что совратил девочку.

Она решила ему помочь:

– Скажите, Виктор, как долго продолжалась ваша связь с Милой Казанцевой?


11

15 февраля 2010 г.

– Значит, говорите, что соседи ваши – люди приличные, тихие, не шумят, не пьют…

Глафира ходила по подъезду дома, где жили Шляпкины и Казанцевы, и опрашивала соседей. Дело это представлялось невероятно скучным, поскольку все соседи, как правило, были похожи друг на друга «норковой» болезнью. То есть никто не хотел особенно высовываться из норки и кому-то что-то рассказывать. Люди в возрасте либо вообще не открывали двери, напуганные многочисленными телевизионными репортажами о грабителях и убийцах. Некоторые, приоткрыв дверь и высунув нос, сами пытались задать вопросы: на самом ли деле в доме произошли убийства? Убили школьниц? Значит, сами виноваты. Казанцева Мила? Да, знаем такую, хорошая такая девочка, здоровается. Семья не бедная…

Глафира спустя час после первой попытки выяснить что-то у соседей, нашла им удачное, на ее взгляд, определение: замороженные. Люди, с которыми она говорила, были какие-то полуживые, равнодушные, вялые, сонные…

«Я сама скоро усну», – подумала она, давя изо всех сил пальцем на очередной звонок. Как раз этажом ниже квартиры Шляпкиных.

Дверь открыла молодая женщина. Глафира представилась помощницей адвоката, ведущего дело о самоубийстве Казанцевой и Шляпкиной. Она довольно часто произносила это словосочетание, отлично понимая, что, в сущности, было бы куда естественнее, если бы расследование проводил все же следователь, а не адвокат. Но до сих пор все проходило без замечаний и комментариев. Вот и на этот раз слово «адвокат» (если разобраться, то в деле о самоубийствах вообще как будто бы нет места адвокату) не произвело на соседку никакого впечатления.

– Да-да, я слышала об этих трагедиях… Проходите, пожалуйста.

И женщина, кутаясь в длинный купальный халат, сделала приглашающий жест.

– Хотите кофе?

– Можно.

– Меня зовут Татьяна. Знаете, не могу сказать, что я подруга Валентины, но мы общались… Да. И вот теперь, когда она осталась совсем одна, я даже не представляю, как буду с ней разговаривать, о чем…

Глафира поняла, что речь идет о несчастной матери погибшей Тамары Шляпкиной.

– Думаю, будет естественно, если вы с ней поговорите о Тамаре, – с уверенностью сказала Глафира. Ее работа в качестве помощника Лизы Травиной не прошла даром – довольно часто сталкиваясь со смертью, она не могла не почерпнуть из общения с людьми, обращавшимися к Лизе, какие-то знания в области психологии.

– Вы полагаете? Разве я не причиню ей боль?

– Ей причинили столько боли, что она, конечно, не скоро оправится. Но потом, когда пройдет какое-то время и она до конца осознает всю глубину потери, ей просто необходимо будет с кем-нибудь говорить о дочери. Татьяна, скажите, что вы можете рассказать о семье Казанцевых?

– Ах, да… Конечно. Семья на редкость благополучная. Почему на редкость? Просто как-то все идеально. И главное, как это ни странно вам покажется, – это отношения самих супругов Казанцевых. Ведь муж Ирины – крупный чиновник, известный в городе и уважаемый человек, и при его занятости он мог бы… как это выразиться… забросить семью. Но вы спросите любого, кто знает Ирину или Павла, – они прекрасная пара, любят друг друга. Нет, они не демонстрируют, не выставляют свои отношения напоказ, но все равно это чувствуется во всем. В разговоре друг с другом, во взглядах, особой манере близких людей понимать друг друга с полуслова. К тому же оба спокойные, уравновешенные и на вид очень счастливые, понимаете? Вот и дочь получилась красавица, умница. Да если бы даже она и недобрала каких-то там баллов или не знаю чего там до золотой медали, то все равно могла бы без всякого блата поступить в любой вуз страны, уж поверьте мне. Толковая была девочка, все схватывала на лету. Мало того что природа наделила ее умом, так она была еще и организованна, усидчива. Все это мне рассказывала в свое время Валя Шляпкина. Дело в том, что Тамара ее не такая, как Мила. Более живая, что ли… Господи, как ужасно все это звучит сейчас, когда она мертва. Словом, Валя всегда ставила Милу в пример своей дочери. Конечно, это никому не понравится, но, по-моему, Тамара к этому относилась спокойно. Ну, способнее, и что? Тамара считала себя более женственной, что ли, более мягкой и доброй. Но все это тоже, как вы понимаете, со слов ее матери. Я же от себя могу добавить, что красота Милы была на самом деле какая-то холодноватая, чувствовалось, что она даже, если и влюбится, не станет стелиться перед мужчиной. Что у нее на первом плане мозги, а потом уже чувства.

– Постойте… Давайте поподробнее о чувствах. Вы видели когда-нибудь Милу с каким-нибудь молодым человеком?

– Нет, с молодым не видела. А вот с каким-то сорокалетним хлыщом – да. Не уверена, конечно, что это не приятель отца или просто его знакомый. Но они разговаривали о чем-то на лестничной площадке, а когда я спустилась (у нас тогда лифт не работал), сразу прекратили говорить, хлыщ отвернулся к стене, а Мила со мной не поздоровалась. Понимаете, это может оказаться несущественным, но если бы речь шла не о Миле… Мила не могла со мной не поздороваться, понимаете? Мне показалось тогда, что она просто растерялась, не ожидала, что ее увидят вместе с этим человеком… И сейчас, когда ее нет и мы не знаем истинную причину ее самоубийства, в голову лезут разные мысли… А вдруг этот мужчина был ее любовником и бросил ее?! Тогда она решила уйти из жизни.

– Возможно, – прервала Глафира. – Но тогда зачем же ей было писать эту записку?

– А она точно написана ее рукой?

– Да. Мы тоже ломали голову, может, это писала не она, а этот самый любовник.

– Значит, и у следствия была такая версия?

– Да версий всегда много. Причем чем абсурднее поначалу кажется, тем правдивее и реалистичнее оказывается на деле… Вот и сейчас. Все только и говорят о том, что у Милы не было личной жизни, что она ни с кем не встречалась. А мне вот сразу показалось, что это неестественно в ее возрасте. Ведь это же возраст любви, не так ли? Тем более если у нее не было проблем в школе и она так легко училась, то у нее могло бы оставаться время на личную жизнь. Елизавета Сергеевна, адвокат, который защищает ту самую учительницу физики, Елену Александровну Семенову, опрашивала весь класс, пытаясь разобраться, что же эти повзрослевшие дети думают о Миле, и все, словно сговорившись, твердили одно и то же – ее, кроме учебы, вообще ничего не интересовало. А сейчас вот вы вдруг вспомнили, что видели ее со взрослым мужчиной на лестничной клетке. В котором часу это было?

– После обеда, примерно в час. Я еще подумала, что Мила обычно возвращается из школы значительно позже. Но потом, вечером, когда я заглянула к Вале – а мы с ней иногда ходим друг к другу на чашку чая или кофе – и спросила, когда вернулась из школы Тамара, Валентина ответила, что у них какая-то там учительница заболела, Тамара пришла пораньше и приготовила обед… И тогда я как-то успокоилась.

– Но что вас насторожило? Что Мила вернулась домой рано, с тем чтобы встретиться с мужчиной? И время такое выбрала, когда родителей точно не будет дома?

– Мы вот сейчас говорим о ней, как о девушке с рассудком. А вдруг, подумала я тогда, вся эта холодность и серьезность – маска, за которой скрывается страстная, эмоциональная натура, влюбленная, которая тщательно скрывает от посторонних свою личную жизнь? А если так, значит, есть что скрывать. Вот если бы она встречалась с ровесником, никто бы не удивился. Даже не обратил бы внимания, потому что это – нормально, естественно. А так… Взрослый мужчина. Здесь есть чего бояться. Тем более если папаша важный человек. Подумалось просто, что Мила могла настолько потерять голову, что сбежала с уроков…

– Да, я все понимаю. Но больше вы этого мужчину не видели?

– Здесь, в подъезде, или рядом с домом – нет. Но мне кажется, я видела его в городе. Он прогуливался в полном одиночестве… Хорош собой, ухожен, а глаза так и стреляют… Знаете, такой охотник.

– Вы могли бы помочь составить его фоторобот?

– Думаю, что да. К тому же он похож на одного актера. Фамилию не помню, но в каком сериале снимался – знаю…

– Вот и отлично. Еще что-нибудь необычного заметили? Мила с Тамарой дружили?

– Так, по-соседски. Валя рассказывала мне, что ее мать, Ирина, места себе не находила из-за дружбы Милы с одноклассницей Тиной.

– Тина? И чем же она не угодила матери…

– Ее зовут Ирина.

– Хорошо, так чем же эта Тина не угодила Ирине?

– Она считала, что Мила содержит ее, постоянно дает ей деньги. И эта Тина у нее вроде служанки, понимаете? Еще эта Тина курит.

– Но я тоже в школе покуривала, у нас почти все девчонки курили… Так, баловались.

– Еще Валя говорила, будто бы у этой Тины какие-то нехорошие знакомства, словом, Мила, по мнению родителей, должна была дружить с девочками своего круга. Это же так ясно.

Глафира поблагодарила соседку за беседу и с тяжелым сердцем поднялась и позвонила в квартиру самой Валентины Шляпкиной.


12

15 февраля 2010 г.

– Скажите, Виктор, как долго продолжалась ваша связь с Милой Казанцевой? – Лиза повторила свой вопрос. Сыров смотрел ей в глаза так, словно не мог поверить – все то, что он так долго скрывал, стало достоянием посторонних людей.

– Вы знали, – он обреченно кивнул головой. – Вы знали, когда звонили в мою дверь… Но как вы догадались? Неужели экспертиза? Но я же говорил ей, чтобы она сменила простыни, ведь я, мне казалось, был так осторожен…

– Рассказывайте, Виктор, если не хотите сложностей… Вот все как было, так и расскажите.

– Хорошо. Но хочу напомнить, что вы обещали стать моим адвокатом.

– Ну, положим, я вам еще ничего не обещала. Разве что молчание, если вы помните.

– Да-да, да! Но я повторю, что не убивал пятьдесят человек, и, быть может, меня и защищать-то будет не от чего… Скажите, а экспертиза постельного белья из квартиры Казанцевых… Это официальный документ?

Он спросил и словно сам себе тотчас ответил, где-то на подсознании: да, официальный. Потому что вдруг побелел.

– Нет-нет, – поспешила успокоить его Лиза. – Этим занимается моя помощница. Я не уверена, что официальное расследование оказалось столь расторопным… Тем более что простыни мы изъяли из квартиры Казанцевых… как бы это выразиться… не совсем легально.

Она и сама не ожидала от себя такого великодушия.

– Значит, кроме вас и вашей помощницы, никто и ничего не знает?

– Послушайте, Сыров, вы начинаете меня раздражать! Прекратите допрашивать меня! Расскажите, в чем ваша конкретная вина, а я уж решу, буду заниматься вашим делом или нет.

– Хорошо, – пробормотал Сыров. – Значит, так. Я познакомился с Милой через Тину, ее подружку-одноклассницу. Тина давно встречалась с моим приятелем, она вообще такая… словом, с ней можно переспать за деньги в любое время дня и ночи. Правда, у нее, помимо моего приятеля, да и меня, никого не было. Это было важным условием, поскольку нам заразы не надо.

– Ясно, – усмехнулась Лиза, понимая, что вряд ли Тина соблюдала уговор, особенно когда ей позарез требовались деньги. Однако она почувствовала нечто неприятное – гадливость, наверное, – к сидящему напротив нее мужчине. Встречаться с молоденькой проституткой, а через нее – с Милой… Интересно, ей он тоже давал деньги?

– Так вот. Я увидел их однажды вместе, они сидели на террасе кафе. Было лето, солнце, погожий такой денек. Понятное дело, что я рисковал, подходя к Тине и здороваясь. Однако в этом кафе есть одно преимущество – оно скрыто широкой тенью такого зеленого полотняного тента, и я сразу поднырнул туда и устроился между ними…

Лиза слушала, стараясь не смотреть в глаза говорящего, настолько он был ей неприятен. Когда же он дошел до момента, когда ему пришлось отложить свидание и он позвонил Лене, она вдруг поняла, что, рассказывая, он совершенно не думает о том, что ей, женщине, может быть отвратительна эта ситуация сама по себе. Вероятно, он забыл, что она знакомая Лены Семеновой, к тому же, на сегодняшний день, является именно ее адвокатом и пока что нанята для того, чтобы защищать ее интересы!

Но для него сейчас самым важным было рассказать правду. Однако, подумалось Лизе, если бы он в этой истории ощущал себя преступником, то вряд ли так эмоционально, явно собираясь выставить себя в роли чуть ли не жертвы, рассказывал все подробности. Из чего Лиза сделала вывод, что весь рассказ о знакомстве – не что иное, как предыстория, и уже очень скоро она узнает о романе Сырова с Милой нечто неожиданное, что, по мнению Виктора, и даст ему право надеяться на снисхождение или даже оправдание… Словом, Лиза была заинтригована и слушала, боясь пропустить хоть одно слово.

– Конечно, вам трудно в это поверить, но я влюбился сразу. В нее и невозможно было не влюбиться, поскольку она была девушкой редкой красоты и чистоты. Понимаете, все мои прежние похождения сразу представились какой-то мерзостью… Да и Тина померкла в моих глазах. Нет, я понимал, конечно, что Тину такой, какая она есть, сделал мой приятель… Сволочь, конечно, изрядная. Но ведь все было по согласию…

Лиза, слушая его, даже не удосужилась напомнить Сырову, что все то, чем они с приятелем занимались со школьницей Тиной Неустроевой, тянуло на длительный срок и грозило не столько даже его душе, сколько впоследствии самой жизни… Она была уверена, что он все это знал и нередко просыпался в холодном поту, представляя себя в тюрьме.

– Виктор, давайте без подробностей…

– Но это невозможно! Потому что, говорю же, я влюбился в Милу. И на следующий день, когда они с Тиной пришли ко мне в гости и я начал угощать их тортом, шампанским, понял, что не могу без нее. Чтобы вы осознали всю степень моей зависимости от Милы, скажу, что я, по природе человек далеко не щедрый, скорее даже наоборот, жадный, готов был отдать ей все, что у меня есть. О чем и сказал ей, находясь будто бы под гипнозом…

– Виктор, неужели вы не понимаете, что мне нет особого дела до ваших чувств к Миле?

– Это вам только так кажется. Для того чтобы понять мотив поступков человека, надо знать о его чувствах как можно больше. Тогда многое становится понятным. Еще раз повторюсь – я влюбился в нее так, как об этом пишут в книжках, об этой самой любви снимают фильмы… Думаю, что из-за таких сильных чувств мужчины развязывали войны!

– Ну, хорошо, и что дальше?

– Представьте себе мое удивление, когда спустя примерно час Тина сказала, будто ей надо в туалет, и исчезла. Словно они заранее договорились с Милой. Ушла, оставив нас вдвоем. Сначала я даже обрадовался, но потом испугался, подумал, что в этом поведении может скрываться подвох. А что, если девочки сговорились и решили подставить меня? Тина отправилась в милицию рассказывать о том, что я остался с ее несовершеннолетней подружкой наедине, что я вообще растлитель и все такое… Словом, я тогда сильно испугался. Даже собирался отправить Милу домой, поскольку нервничал страшно. И вдруг она мне заявляет, причем так, словно прочла мои мысли: мол, вы не парьтесь, мужчина, Тина ничего такого не задумала, просто оставила нас вдвоем, и все. И что я, если такой трус, то могу сразу выставить ее, Милу, за порог, но тогда больше никогда не увижу ее. А если я действительно испытываю к ней такие чувства, в которых только что признался, то надо успокоиться…

Словом, я решил, что не могу так рисковать, в смысле, побоялся, что она на самом деле никогда ко мне не придет, и принялся по-настоящему ухаживать за ней. После того как мы выпили еще шампанского, я предложил ей прогуляться по городу. На машине, конечно, чтобы ее не смогли увидеть родители или знакомые, мало ли что… И мы поехали в ювелирный магазин, где я купил ей кольцо с брильянтом. Я старался доказать ей свою любовь.

– Вы что, на самом деле так влюбились?

– А я о чем твержу? Я не собирался лишать ее невинности, мне важно было вызвать в ней ответное чувство.

– Ну и как, она поверила?

– Не знаю… Но мы начали встречаться. Причем наши встречи носили самый невинный характер. Я не сразу позволил себе поцелуи, хотя просто изнемогал от желания. А она вела себя так, словно ждала от меня каких-то решительных действий. Если выразить происходившее со мной в те дни одной фразой, то получится: я сошел с ума. Я не понимал, что со мной происходит. Я вел себя не так, как обычно. Больше того, быть может, я удивлю вас, но я собирался жениться на Миле. И даже готов был познакомиться с ее родителями.

– Ну и как, план удался? – спросила Лиза не без усмешки.

– Нет. Все произошло более прозаично, чем я хотел. В один прекрасный день Мила перебила меня в тот момент, когда я в очередной раз объяснялся ей в любви, и сказала, что я трус, раз не смог за целую неделю сделать ее женщиной. Значит, я не люблю ее. И знаете, что произошло затем? У меня ничего не получилось!!! Я так перенервничал, вероятно, что ничего, ничего не смог!

– Сыров, да увольте меня от этих признаний! – вскричала Лиза в гневе. – Вы что, не понимаете, что мне неприятно слушать о ваших интимных отношениях с Казанцевой? Говорите по существу, пожалуйста.

– Но это и есть, извините за тавтологию, самое что ни на есть существо. Мила хотела близости. Она, невинная девочка, хотела быть со мной. И, конечно, все это произошло. Не в этот день, а на следующий.

– И что? Она заявила на вас в милицию? Стала вам угрожать?

– Нет. Она стала моей любовницей. Знаете, она была как прилежная ученица и в этом. И тоже хотела всему научиться, как если бы и за это давали золотую медаль.

– Сыров!

– Это не цинизм, нет, это голая правда. Я тогда не сразу понял, в чем дело… Сначала подумал, что, быть может, она поспорила с Тиной, что быстро… как бы это сказать… повзрослеет и поймет, чем же так хороши отношения между мужчиной и женщиной. Потом решил, что она играет со мной в некую игру, то есть ей хочется как можно быстрее почувствовать себя настоящей женщиной. Но дело ведь не в том, сколько часов подряд ты можешь заниматься этим, согласитесь…

Лиза отвернулась и принялась разглядывать ветки деревьев за окном.

– Внутри-то она оставалась юной, чистой школьницей. Где-то наивной, где-то еще грубоватой. Да и разговоры тоже детские… А еще она очень часто говорила со мной, как это ни странно, об учебе.

– Стоп. Вот здесь поподробнее. Что именно она говорила?

– Переживала за оценки, говорила, что собирается в Москву, поступать в МГИМО, кажется…

– Она знала, что Лена – ваша невеста?

– Позже узнала, от Тины.

– И как к этому отнеслась?

– Устроила мне сцену ревности! Сказала, что я грязный развратник и все такое.

– Когда это было?

– За пару дней до того, что с ней произошло.

– И как вы думаете, из-за этого покончила с собой?

– Гм… Если бы знать. Ведь я именно так и подумал, когда все произошло, понимаете? А что, если и она успела полюбить меня, а тут Тина говорит ей о том, что у меня другая женщина!

– А почему вы решили, что Тина рассказала ей это именно пару дней тому назад, а не раньше?

– Я позвонил Тине и спросил. Знаете, что она мне ответила?

– Что долго молчала, а когда поняла, что у вас близкие отношения, решила подлить яду?

– Она решила, что нам уже хватит встречаться и что ей неприятно знать, что я предпочел ей Милу.

– Ревность? Тина приревновала вас к Миле? Но разве не она организовала вам этот роман? Разве не с ее легкой руки все так случилось, как случилось?

– Возможно, сначала это ее забавляло, а потом, когда она увидела, какие подарки я начал дарить Миле, приревновала. Вернее, я бы даже не назвал это ревностью. Просто, я думаю, ей стало обидно, что я платил ей какие-то жалкие деньги, а Миле покупал дорогую одежду, украшения, цветы… Думаю, что вот цветов-то она мне и не простила. Ведь с Тиной я никогда не церемонился…

– Что ж, теперь мне многое ясно. Кроме одного: как на самом деле к вам относилась Мила.

– Может, следует обратить внимание на слова Тины… Ведь она звонила мне. Говорила разные гадости…

– Например?

– Она как-то позвонила мне и сказала, что Мила встречается со мной, конечно, не из-за подарков, она не станет врать… У нее другая цель, более циничная и гадкая. Вот так прямо и сказала – «гадкая». Ей хотелось, чтобы ее поскорее лишили невинности. Просто потому, что она уже выросла.

– Получается, что Мила тяготилась своей невинностью? – удивилась Лиза. – А что, такое разве бывает?

– Не знаю… Но то, что Мила не любила меня, это на самом деле так… Я это чувствовал. Вернее, не чувствовал, что меня любят. Иногда мне казалось, что она вообще играет в какую-то игру и представляет на моем месте кого-то другого. И я даже позвонил Тине и спросил, не влюблена ли она в кого. Тина расхохоталась в трубку и сказала, что мир рухнет, если Мила влюбится. Что она – холодная, как лягушка, и прагматичная, все просчитывает… И у нее никого нет. Абсолютно.

– А сама Тина? Может, у нее был мальчик?

– У Тины? Понятия не имею. Мы не разговаривали о таких вещах.

Ну что ж, подумала Лиза, теперь хотя бы понятно, почему, когда Мила умерла, Сыров перестал общаться с Леной. Он и без того, вероятно, уделял ей мало времени и приходил сразу после свиданий с Милой, чтобы побыть в тепле и уюте, поесть, наконец, вкусно и сытно. К тому же продолжение отношений с Леной маскировало существование опасной связи со школьницей. Вдобавок ученицей своей невесты.

– Скажите, Сыров, чего вы боитесь? Что правда выплывет наружу?

– Да. Что Тина не будет молчать, понимаете? Она разозлится, что Мила погибла из-за меня, и все расскажет где и кому надо…

– Но какой ей смысл? Ведь если она затеет все это, то и ее имя пострадает. Если ей, конечно, не все равно. Думаю, если будет процесс, то непременно громкий…

Произнося это, Лиза мельком взглянула на Сырова, который просто позеленел.

– Значит, и в школе все узнают, что Тина – проститутка. Думаю, ей это тоже не нужно. Другое дело, что она может шантажировать вас.

– Нет-нет… Она славная девочка, не станет этого делать. Лиза, так вы согласны защищать меня, если все всплывет наружу?

– Понимаете, официальной экспертизой обнаружено, что Мила вела активную половую жизнь. И следователь наверняка будет искать мужчину, ее любовника.

– О господи… – простонал Виктор. – Но как, как они смогут меня вычислить? По ДНК? Постойте… ДНК. А как вы со своей помощницей раздобыли мою ДНК? Чтобы сравнить с биологическими следами на простыне в квартире Милы?

Лиза поняла, что еще секунда замешательства с ее стороны или неуверенности в голосе, и все пойдет насмарку. Ведь еще недавно она знала ответ, она придумывала его по ходу разговора.

– Дело в том, – медленно начала она, еще не зная, в чем именно дело, – что, как я уже говорила, Лена Семенова – сестра моей одноклассницы… Нади Семеновой…

– Понятно… Вы взяли волосы с моей расчески или исследовали бритву… Подождите. Но как вы могли связать мое имя с Милой?

– Все очень просто, – оживилась Лиза, мысленно благодаря Сырова за подсказку. – Мила оставила предсмертную записку, если вы помните. Вот я и подумала, что между Милой и Леной существует нечто общее… Не физика же, честное слово. Тем более что у Милы с учебой было все в порядке. К тому же вас видели в подъезде дома, где живут Казанцевы…

– Хорошо работаете… Но если вы все это сообразили, то может, и следователь, если окажется таким же толковым, как и вы, пойти по этой же логической цепочке…

– Поживем – увидим, – туманно произнесла Лиза. И чтобы отвлечь его от тяжелых раздумий и предотвратить новые, опасные для нее вопросы, спросила: – Скажите, Виктор, вы что, на самом деле собирались жениться на Миле?

– Я? Да. Только она никогда бы не вышла за меня… Она меня не любила. Она меня использовала так, как я прежде использовал Тину. Было бы куда логичнее, если бы это я покончил с собой, а не она. Вот так.


13

15 февраля 2010 г.

Глафира понимала, что беседа со Шляпкиной не входит в круг ее обязанностей. Но все равно позвонила в дверь. Не сообщив предварительно Лизе, не спросив разрешения. Ведь беседы такого уровня должны вестись самой Лизой. Но так уж получилось, что после опроса соседей, вернее сказать «неопроса», ей захотелось поговорить с человеком заинтересованным, с жертвой этих трагедий. Ведь Шляпкина – мать погибшей Тамары.

Дверь открыл приятный на вид мужчина с озабоченным лицом. Глафира вспомнила, что Валентина Шляпкина – женщина незамужняя и что они жили вдвоем с дочерью. Кто бы это мог быть? Брат? Родственник?

Она представилась, появившаяся за спиной мужчины заплаканная женщина тихо произнесла:

– Это ко мне, Рома… Проходите, пожалуйста.

И вот только теперь, когда она увидела опухшее от слез лицо, пустые глаза, она поняла, что не должна была звонить в эту дверь. И Лизе это не понравится. Ведь все равно же Лиза должна будет поговорить с ней еще раз, а это – травма для матери.

– Вы извините меня, Валентина, но я должна задать вам несколько вопросов.

– Да-да. Я понимаю. У меня уже были из прокуратуры, – говорила Валентина, приглашая Глафиру следовать за ней в гостиную. – Никто не верит, что это – самоубийство. Конечно, девочек убили. Вот только кто?

В комнате было очень чисто, тихо и пахло розами, букет которых стоял в центре стола в большой вазе прозрачного стекла. Глафира была уверена, что этот букет принес мужчина по имени Роман. Цветы стоили целое состояние. И букет этот вряд ли относился к трагическим событиям семьи. Розы были красные, и между стеблями еще виднелись обрывки золотых кудрявых лент, как воспоминания о празднике и несбывшихся надеждах…

Сначала Глафира задавала общие вопросы: какой была Тамара? С кем дружила? Как училась? В каких отношениях была с соседкой Милой? Получалось, что Тамара Шляпкина была ученицей прилежной, но не отличницей, и, уж конечно, не тянула даже на серебряную медаль. Свои любовные истории, связанные с одноклассниками или мальчиками из параллельных классов, всегда переживала бурно, плакала, злилась, если узнавала, что ей изменили, но потом быстро все забывала и возвращалась к прежней жизни. По натуре была девочка жизнерадостная, очень добрая, импульсивная, взрывная и одновременно отходчивая, жалостливая, веселая, любила наряжаться, обожала сладкое. К своей соседке Миле Тамара относилась немного с завистью, поскольку не могла себе позволить покупать такие же дорогие вещи, как у нее. К тому же понимала, что не обладает таким умом и усидчивостью, как соседка. К зависти примешивалось и уважение. Доверительные отношения с матерью считала нормой и не понимала, как это можно от мамы скрывать какие-то свои личные переживания.

– Скажите, Валентина, она как-то комментировала дружбу Милы с Тиной?

– Конечно! Да эта дружба всем бросалась в глаза. Они же даже внешне были такие разные…

Глафира вдруг подумала, что самый интересный разговор о дружбе двух таких разных девочек проведет Лиза. Может, именно эта беседа и приоткроет тайну смерти Милы?

– …она опекала ее…

– Извините, кого?

– Да Тину, конечно! Все в классе знали, что Тина бедствует и что за такой вот агрессивной, я бы сказала, внешностью скрывается глубоко несчастное существо. Я больше чем уверена, что ей иногда и поесть-то нечего. Посудите сами. Отец выпивает и вообще какой-то никакой. Вроде бы зарабатывает какие-то деньги, кажется, машины ремонтирует, но все забирает его новая молодая жена, которая чуть постарше Тины. Вот и представьте, какая обстановка дома. Я знаю, что Тина очень любит щи. Это мне Томочка рассказывала. Но чтобы сварить щи, так много надо всего купить, а денег нет… Вот она и приходила сюда иногда, сразу после школы, чтобы пообедать с Тамарой. Я вам так скажу. Здесь она чувствовала себя спокойно, понимаете? И воспринимала Тамару как близкого человека. Близкого и невредного, что ли. А вот в присутствии Милы почему-то всегда нервничала, воображала, вела себя неестественно. Чувствовалось, что она очень дорожит ее обществом и даже боится ее потерять, с одной стороны, а с другой – постоянно придумывает что-то, чтобы быть интересной Миле. Я все это знаю со слов Томочки, конечно.

– А сами что можете сказать? Зачем Миле была нужна эта дружба?

– Думаю, ей хотелось какого-то контраста, понимаете? Образно говоря, хотелось окунуться с головой в грязь, чтобы лишний раз прочувствовать ту высоту, на которой она находилась по отношению к Тиночке. Хотя не исключаю, что Тина с присущей ей общительностью и полным отсутствием комплексов могла ввести Милу в круг своих дружков.

– А что, у Тины были дружки?

– Да все знают, что она уже давно встречается с парнями. Я всегда Томе говорила – смотри, не ходи никуда с Тинкой…

Валентина вдруг замерла, потом стала хватать ртом воздух. Ей стало нехорошо, и Роман, который присутствовал при беседе, бросился к ней, обнял и прижал к себе.

– Господи, я не могу поверить, что ее нет… – услышала Глафира приглушенный голос. – Говорила сейчас так, словно ничего не случилось… Отвечала на вопросы, словно Томочка где-то рядом, должна прийти из школы и подтвердить все то, что я рассказала про Милу и Тиночку… Рома, мне кажется, что я схожу с ума…

Глафира и вовсе почувствовала себя самозванкой на чужих поминках. Впору было уходить, как она вдруг услышала.

– Извините… – Валентина отстранила от себя Романа, выпрямилась, поправила волосы, как человек, из последних сил пытающийся взять себя в руки. – Извините, я же понимаю, что вы на работе и все те вопросы, что вы задаете, направлены в первую очередь на того, кто убил наших девочек… Вы же не сомневаетесь, что это убийство?

– И Мила, и ваша дочь Тамара погибли от адилина, яда, которым усыпляют животных в ветеринарных лечебницах. То есть яда, который при желании можно найти в городе… Этот яд был помещен в желтые капсулы из-под витамина С. Скажите, Валентина, вы случайно не видели у себя в доме подобные капсулы? Тамара ничего не говорила вам о витаминах?

– Нет, ничего такого не видела, ни о каких витаминах она не говорила. Вот если бы зимой, то да, при простуде мы постоянно пьем какие-то витамины. Но не аскорбинку, а другие, где целый комплекс… Я понятия не имею, где она могла раздобыть этот витамин… И что, Мила тоже отравлена адилином?

– Да. Может, они встретились, поговорили о витаминах и кто-то кому-то их дал? Или же им кто-то дал? Или Тамаре дали, а она поделилась с Милой… или наоборот: Миле дали, а она по-соседски поделилась с Тамарой… Они же девчонки, им что ни дай, какие-нибудь волшебные таблетки от прыщей или что-нибудь в этом духе…

– Постойте. Вы сказали – прыщей?

– Это я так, к примеру…

Губы Валентины затряслись.

– У Томочки было чистое белое личико, ни единого прыщика… У Милы – тоже. Правда, им обеим казалось, что они толстые, представляете? Это по сравнению с тощей Тинкой! Рома, – она повернулась к Роману, лицо ее при этом выражало страдание, – прошу тебя, принеси, пожалуйста, воды… Что-то в горле пересохло.

Роман с готовностью вскочил с места и быстрым шагом вышел из комнаты.

– Валентина, могу я спросить, кем вам приходится этот мужчина? – набралась наглости Глафира, представляя себе, как призрак Лизы показывает ей из угла кулак. – Брат? Родственник? Насколько нам известно, вы не замужем.

– Это мой коллега по работе, – немного растерялась она. – Хотя нет, не совсем так… Еще пару дней тому назад он был для меня лишь коллегой, но сегодня все изменилось… Моя личная жизнь, которая долгие годы не хотела налаживаться… Словом, я встретила человека, мы полюбили друг друга, и произошло это накануне смерти Томочки… Скажите, это что – плата за женское счастье? Неужели все женщины платят такую высокую цену?

– О, нет, что вы! – всплеснула руками Глафира. – Что вы говорите?! Просто такое трагическое стечение обстоятельств. Другое дело, что найти сейчас слова утешения просто невозможно. Да и нет таких слов…

Вернулся Роман со стаканом воды. Валентина благодарно кивнула головой, сделала несколько глотков.

– И все же, Валентина, вы не можете вспомнить какое-нибудь событие, какую-нибудь деталь, которая удивила бы вас… Может, Тамара рассказывала вам что-нибудь из жизни Милы? Или Тины?

– Подождите… дайте-ка вспомнить… Да, кое-что произошло. Не могу сказать, что это меня удивило. Ведь у Тины вечно какие-то проблемы… Так вот, не скажу, что это случилось недавно, но все равно, может, это и поможет… Между Тиной и Милой что-то произошло, возможно, конфликт… В начале февраля. Я очень хорошо помню этот вечер, потому что у меня получилось великолепное тесто… Вот прямо невероятно поднялось, и пирожки оказались на редкость вкусные. Знаете, мы же жили вдвоем, и так всегда хотелось, чтобы ну хоть кто-нибудь зашел, случайно, чтобы угостить… Но наступил вечер, так никто и не пришел. Я знала, что в тот день родители Милы в Москве, на юбилее друга Павла, и Мила оставалась одна. Вот я и сказала Томочке, чтобы она пошла к Миле, угостила ее пирожками. Знаете, это у нас обычное дело. Не могу сказать, чтобы мы дружили, нет, но так иногда по-соседски общались. К тому же наши девочки учились в одном классе… Так вот. Тома вышла с тарелкой с пирожками и очень быстро вернулась. Ну очень быстро. Я еще спросила, почему? Что, Милы не было дома? Она спокойно ответила, что все в порядке, Мила благодарит меня за пирожки… Она пошла в свою комнату, и я услышала, как она разговаривает с кем-то по телефону. Буквально несколько слов, которые мне показались довольно странными. Что-то про черепа.

– Что? – не поняла Глафира. – Какие черепа?

– Вот и я тоже не поняла. Черепа, говорит, о которых ты знаешь… Или что-то в таком духе. И еще услышала, как она сказала кому-то, что это точно он. Вот точно, говорит, это он у нее. Я же не могла зайти и спросить, о ком она разговаривает. Мало ли о… Разве могла я тогда предположить, что ее не станет?

– И что было потом?

– Ах, да… Потом Томе кто-то позвонил. И она повторила про черепа. Чуть позже вышла выносить мусорное ведро, и ее довольно долго не было. Я подошла к двери, чтобы окликнуть, мало ли что, вдруг в подъезде кто чужой или преступник какой… У меня тогда даже сердце застучало, я представила, что на Томочку напали… У нас подъезд вроде тихий, но всякое случается. И вдруг я слышу: «Не сходи с ума, Тина! Он этого не стоит. Прошу тебя, пойдем, иначе может случиться непоправимое… На улице холод и ветер… ты на самом деле можешь простудиться. А я-то дура какая? Зачем позвонила и рассказала? Теперь, если что и случится, я себя буду винить. Тина, пожалуйста, вставай!» Знаете, почему я запомнила? Потому что услышала про Тину. И поняла, что там, за дверью, Тина. Пришла к Томе поздно и, видимо, не решалась войти. Ну, потом, конечно, вошла, смущалась ужасно…

– Как вы сказали? «Он этого не стоит»?

– Ну да, что-то в этом роде. Подумала еще тогда, что, видимо, у Тины проблемы в личной жизни, кто-то ее бросил. Да и как не бросить, когда на ней пробы негде ставить… Ну вот. Пришла она. В тонкой курточке и легкой обуви. На улице – мороз и ветер. Погода – мерзейшая. Продрогла вся. Губы синие.

– Извините, повторите еще раз то, что вы сказали…

– Я сказала, что губы синие.

– Нет, раньше… Все, что вы услышали от Тамары.

– Сейчас… Вот. «Не сходи с ума, Тина! Он этого не стоит. Прошу, пойдем, иначе может случиться непоправимое… На улице холод, и ты можешь простудиться. А я-то дура какая? Зачем позвонила и рассказала? Теперь, если что и случится, то я себя буду винить». Кажется, так.

– Почему вы так хорошо запомнили эту фразу?

– Да потому, что сразу поняла, что Тамара позвонила Тине и что-то рассказала, и только поэтому Тина пришла… Хотя, может, я что-то и перепутала. Но про черепа точно слышала.

– Вы вот сказали, будто Тамаре кто-то позвонил. Вы слышали, как она говорит у себя в комнате по телефону.

– Я понимаю, что вы имеете в виду. Конечно, после тех слов Тамары, ну, о том, что она позвонила Тине, я думаю, может, это как раз ей…

– Хорошо. А потом?

– Тамара приготовила Тине горячую ванну, Тина же вся продрогла. Ну, они посидели на кухне, попили чай с пирожками. Знаете, у меня к Тине двоякое чувство. С одной стороны, мне бы не хотелось, чтобы моя дочь дружила с ней. Знаю, что и Ирина Казанцева, мама Милы, тоже не одобряла эту дружбу. Но, с другой стороны, мы, матери, понимали, в каких условиях живет девочка, как ей трудно.

– Тина переночевала у вас?

– Да. Но ушла очень рано. Когда я проснулась, ее уже не было.

– И все же, Валентина, я должна вас спросить. У вас есть какие-то подозрения относительно того, кому именно была выгодна смерть Милы и вашей дочери?

– Нет, не могу себе представить… У Томочки в последнее время и на личном-то фронте все было тихо. Я хочу сказать, что никому она не перешла дорогу. И не конфликтовала ни с кем. А вот Мила… Может, ее смерть как-то связана с Тиной?

– Что вы хотите этим сказать?

И тут Валентина замолчала. Она смотрела на Глафиру с видом человека, который долгое время копил в себе что-то, а теперь решил рассказать что-то важное.

– Мне кажется, я видела здесь, на лестничной площадке, мужчину… И это было как раз в тот день, когда Казанцевы уехали в Москву.

– Какого мужчину?

– Мне думается, что у Милы был… мужчина. Взрослый. Хотя, возможно, я и ошибаюсь, он приходил не к Миле, а к ее родителям… – быстро, нервно заговорила Валентина, стараясь не смотреть в глаза Глафире. – Но нет… Все же не к родителям. Потому что он разговаривал с Милой через дверь. Довольно тихо, чтобы не услышали соседи, то есть мы. Я не могла не обратить внимания на мужской голос на лестничной площадке, тем более что знала, что Казанцевых дома нет, они в Москве.

– Вам удалось что-нибудь услышать?

– Да. Так получилось, что я услышала кое-что… Словом, он просил, чтобы Мила открыла ему, а она что-то отвечала, мне не было слышно, но я понимала по его репликам, что он очень хочет ее увидеть, не понимает, почему она не пускает… Он скулил, как пес под дверью!

– Как он выглядел?

– Ох… Как не хотела я рассказывать все это… Сразу почему-то подумалось, что это какой-то приятель Паши, отца Милы, который приударяет за молоденькой девочкой… Я бы и сейчас, быть может, не рассказала, если бы не еще одна деталь… Незадолго до этого случая я выхожу как-то в подъезд, с мусорным ведром. Вот ведь, все интересное происходит как раз, когда мы с Тамарой выносим мусор! Так вот. Я поднялась на лестничный пролет и столкнулась лицом к лицу с Милой. Она приветливо так мне улыбнулась. Она вообще была девочка на редкость вежливая, улыбчивая. Мне почему-то показалось, что она была какая-то особенно радостная. Она тоже выносила ведро. Она ушла, я приблизилась к люку, открыла его, и тут увидела прямо под ногами… Использованный тест на беременность. И только одна полоска…

– Результат отрицательный, – кивнула головой Глафира.

– Да. Свежий, недавно использованный тест. Поскольку ни я, ни моя дочь не беременны, а мусор выбрасывала Мила, то я и решила, что этот тест ее. Больше нашим мусоропроводом никто не пользуется. Представляете, что я тогда подумала… И тут вдруг этот взрослый мужчина. Я сразу догадалась, что у них с Милой не слишком-то невинные отношения. Мне бы сразу предупредить Ирину, ведь она мать, могла бы как-то повлиять на дочь. Но я этого не сделала. Подумала: а вдруг все-таки этот тест не Милы, а какой-нибудь ее подружки, да той же Тины, к примеру. И мужчина приходил к ней случайно, и ничего у них не было… Вот так сомневалась, сомневалась… А теперь жалею. Вдруг Мила, к примеру, забеременела, мужчина испугался и решил убить ее? Или же дал ей капсулы, сказал, что это от беременности, и Мила выпила… Но тогда каким образом эти капсулы оказались у моей Томочки?

– Ваша дочь была невинной девушкой, – дрогнувшим голосом проговорила Глафира.

– А Мила?

– Она не была беременной.

– Ясно. Значит, мужчина у нее все-таки был. И он наверняка убил ее… Возможно, сказал, что это витамины, почему бы и нет? А она поделилась с Томочкой.

– Скажите, а почему вы решили, что вся история может быть связана с Тиной?

– Да потому, что с этим мужчиной ее могла познакомить только Тина. Хотя я могу и ошибаться, и этот мужчина может оказаться другом семьи…

– Спасибо, что рассказали.

– Найдите этого мужчину. Ведь он убил не только Милу, но и мою дочь… И еще. Прошу вас, когда будете разговаривать с Ириной Казанцевой, не упоминайте, что обо всем знаете от меня. И про тест тоже не надо. Она может догадаться. А нам с ней еще общаться. Мы же соседки, к тому же, когда у нас такое горе, будем поддерживать друг друга… Не хотелось бы, чтобы она видела во мне свидетеля позора ее дочери.

– А Тину вы после этого видели?

– Нет, не видела. Но знаю, что после той ночи, когда она оставалась у нас ночевать, она серьезно заболела и даже лежала в больнице с воспалением легких. И Тамара, я знаю, ее навещала.

Глафира, уходя, подумала о том, что за все время беседы Роман не проронил ни слова, но все равно Валентина наверняка чувствовала его поддержку. Кто знает, может, рядом с ним она и горе свое перенесет легче?..


14

15 февраля 2010 г.

– И как же ты теперь будешь без своей подружки? – Лариса Неустроева, стройная брюнетка с ярко-голубыми глазами и пунцовыми губами, стояла перед зеркалом и разглядывала свой густо напудренный нос. – А, Тиночка?

– Тебе смешно? – Тина, провалившись в старое продавленное кресло, сидела, подобрав колени к подбородку, и с ледяной ненавистью глядела на прихорашивающуюся перед зеркалом мачеху. Она не могла понять, как ее отец не заметил, что пригрел на груди ядовитую змею.

Квартира, в которой жили Неустроевы, была просторной и какой-то голой. И все благодаря появлению Ларисы, двадцатипятилетней особы с замашками собственницы. Это она решила, что необходимо в первую очередь избавиться от хлама, и пригнала грузовик, куда погрузили старый шифоньер, старый, в сальных наростах кухонный гарнитур, битый-перебитый трельяж с треснутыми зеркалами, продавленный диван (за продавленное кресло из этого немецкого гарнитура Тина боролась не на живот, а на смерть, поскольку это было ее любимое, ее маленькая страна, в которой она чувствовала себя защищенной)… В грузовик же были брошены и побитые молью ковры, половики, какие-то покрывала-коврики-тряпочки и выгоревшие на солнце столетние шторы…

Теперь квартира стояла полупустая, без штор, что нисколько не мешало Ларисе шляться по комнатам в неглиже, привлекая внимание жильцов противоположного дома, чьи окна находились как раз напротив окон Неустроевых. Отцу было все равно, пялится кто на его молодую жену или нет, Тина же каждый раз зеленела от злости, наблюдая, как красивая мачеха дразнит всех вокруг голым соблазнительным телом.

– Они скоро будут билеты продавать на сеансы стриптиза, – язвительно бросала она из своего продавленного кресла, мысленно обливая прекрасное белое тело Ларисы соляной кислотой. – По тысяче рублей за час.

– Дура, ты, Тинка, было бы чего показывать… Вот подрастешь, приобретешь нормальные женские формы, сама будешь ходить по квартире в чем мать родила. Ты не представляешь себе, как это приятно – ощущать полную свободу от комплексов. К тому же мне нет никакого дела до соседей, пусть себе смотрят… Завидуют.

– А ты думаешь, что у меня не нормальные женские формы? – усмехалась Тина, вспоминая, какой восторг ее худенькое и сильное тело вызывает у любовников. – Может, и я тоже нравлюсь мужчинам.

– Да ладно… Вот превратишься в женщину, тогда и увидишь, что почем. Тебе сейчас вообще не о мужчинах нужно думать, а о другом.

– О чем же?

– Твой отец задолжал за квартиру, причем очень крупную сумму. Если не погасит, нас выселят отсюда к… матери.

– А почему я должна думать, где раздобыть денег? Он работает с утра до ночи, все деньги отдает тебе, ты покупаешь все, что хочешь, у тебя одна помада стоит полторы тысячи рублей… А я должна думать, где взять денег, чтобы заплатить за квартиру? Ты что, спятила, что ли?

– Ты еще папаше скажи, сколько моя помада стоит…

– А он знает, что мы задолжали?

– Нет, ничего он не знает, поэтому и говорю – подумай, где можно раздобыть денег.

– Но почему я-то? Я тебя не пойму… Ты что, хочешь довести меня, чтобы я ушла из своей собственной квартиры? Ты не думай, я не такая тихоня… Я многое могу.

– Вот поэтому и говорю.

– Что говоришь?

– Знаю, что не тихоня. Видела тебя в городе с одним типом. И одет ничего, и в машину вы с ним потом сели шикарную… Приди к нему, прикинься круглой дурой и скажи, что если он не даст тебе хотя бы пятьдесят тысяч рублей, то ты напишешь заявление в милицию…

– Какое еще заявление? – Тина почувствовала, как краснеет.

– Такое. Думаешь, я ничего не знаю и не понимаю? Ты ночами где-то бродишь-ночуешь, приходишь, у тебя все ляжки в синяках, губы искусаны… К тому же от тебя часто пахнет алкоголем и… мужиками… Еще ты время от времени покупаешь себе то куртку, то сапоги, то кофточку…

– А еще – колбасу, масло… Сука ты, Лариска!

– А ты – шлюха! Только дешевая.

– А ты кто?

– Я, заметь, замужняя женщина. Сижу дома. Никуда не выхожу…

– Целыми днями на диване валяешься, телевизор смотришь, пирожными объедаешься, музыку слушаешь, в компьютерные игры играешь, спишь, как лошадь… Думаешь, я не знаю, что тебе было просто негде жить, что тебя твой бывший из квартиры выпихнул и выписал?.. И ты прилепилась к моему отцу. Разыграла влюбленную до смерти дуру… Теперь заставляешь его работать день и ночь. Ты чем его опоила таким, что он и про меня забыл? В доме хоть шаром покати, даже щи сварить не можешь!

– Тебе нужно, вот и вари. А я могу бутербродами питаться. И вообще, не уходи от темы. Мы задолжали около пятидесяти тысяч рублей, поняла? Давай вместе думать, как выкручиваться. Ты – несовершеннолетняя, у тебя сейчас полно способов заработать… Уложи в койку какого-нибудь зрелого сладострастника, а потом вызови милицию, скажи, что тебя изнасиловали… А я на шухере постою, потом все подтвержу. Один раз прокатит, глядишь, сделаем это бизнесом. Отпросимся у твоего папаньки на море, проведем время с толком…

– Я подумаю. – Тина сощурила глаза и внимательно посмотрела на Ларису. Может, на самом деле замутить историю? Вот только своих подставлять она не станет, найдет других… Из тех, кто пялится на нее, когда она пьет пиво в кафешках. – Милку жалко.

– Говорят, она сама траванулась. Из-за учительницы какой-то. Это правда?

– Она не такая. Она не стала бы. Она самая умная в школе была.

– Значит, ее отравили. Знать бы кто.

– У нас же еще и Тамару Шляпкину тоже отравили.

– Очень странная у вас школа. Ладно, дочурка, не переживай!

Лариса, благоухая крепкими духами, подошла совсем близко к Тине, пригладила на своей стройной фигурке облегающее шелковое платье.

– Хочешь, сварю тебе обед? Вот сходим сейчас на рынок, купим свининку, капусту, а?

– Чего это ты сегодня такая добрая?

– Так ведь мамашка я твоя, должна заботиться, – рассмеялась, блестя холодными чужими глазами, Лариса.

– Надо было убить тебя, чтобы отец не женился на тебе, – вдруг сказала Тина, чувствуя, как волна жгучей ненависти захлестывает ее, и она внутренне как бы переваливает опасный барьер, разделяющий ее – нормальную – с ненормальной Тиной, живущей по своим законам. Она мысленно взяла в руки нож и полоснула несколько раз по лицу черноволосой холеной красавицы. Она даже «увидела», как брызги алой крови оросили все вокруг…

– Кишка тонка, – огрызнулась Лариса.

– Ты думаешь, отец не догадывается, что ты здесь только отсиживаешься и отлеживаешься, приходишь в себя после тирана-мужа, зализываешь раны, покупаешь дорогие кремы, хорошую одежду, духи, чтобы потом охомутать кого побогаче? Зачем тебе мой отец? Отпусти его. Уходи, прошу тебя. Уходи. Пока не случилось чего…

– Убьешь меня, говоришь? Да у тебя мозгов нет совсем… Подумай, что тебя ждет. Тюремная камера с такими же оторвами, как ты, и беспросветное будущее. Когда тебя выпустят лет через пятнадцать-двадцать, ты будешь больная. Беззубая, безволосая, и жилья у тебя тоже не будет, поняла? Я все сделаю, чтобы обобрать твоего папашку до нитки… А если будешь паинькой, послушаешься меня, то заработаешь на своем несовершеннолетии хорошие бабки, мы заплатим за квартиру, потом поедем на Черное море, погреемся на солнышке, вернемся, и я буду искать себе нового идиота. А тебе, уж так и быть, оставлю твоего папашку. Делай с ним что хочешь. Тем более ты права – мне от него, кроме квартиры, ничего никогда и не нужно было…

– Сука ты, Лариска! Я вот только не пойму, как так могло случиться, что ты, такая красивая, выбрала именно его?

– Не в форме была, понятно? Мой бывший из меня все жилы вытянул… Бил. К тому же я твоего папашку еще по работе знала, знакомы были, понятно? С ним легко, он верил каждому моему слову… К тому же ему было очень одиноко. Словом, мы тогда оказались нужны друг другу.

– Ты видела, что у него характер такой…

– Да нет у него никакого характера, в том-то все и дело. Был бы у него характер, он бы и тебя держал в ежовых рукавицах… А так… – Она лишь отмахнулась от невидимого присутствия отца. – Но я так тебе скажу. Вот как поднимусь на ноги, про него не забуду. Постараюсь для него работу хорошую найти. Непыльную. Он вообще-то мужик неплохой, добрый. А вот ты – сучка редкая.

– Ну вот и поговорили, – процедила Тина сквозь зубы. Она уже давно обвила шею Ларисы толстой веревкой и затянула потуже…

Лариса вышла из комнаты, Тина слышала, как она звенит чашками в кухне. Потом ей показалось, что скрипнула входная дверь, как если бы кто пришел и ушел…

– Кофе на тебя сварить? – услышала она, и в который раз удивилась переменчивому характеру мачехи. – Тина-а?!

– Свари.

Она не могла видеть, как Лариса, то и дело поглядывая на дверь, достала из буфета (недорогого, купленного по случаю в соседнем мебельном магазине) жестяную коробку из-под чая, открыла ее и достала несколько желтых капсул…


15

15 июня 2010 г.

Вечером, когда Лиза и Глафира устроились за столом в офисе, чтобы выпить по чашке чая и обсудить дела, пришла Надежда Семенова.

– Лиза, я так благодарна тебе, – начала она с порога. – После твоих инструкций разговор Лены со следователем ее даже успокоил. Она поняла, что никто, даже следователь, не верит в причастность ее к этому делу. Конечно, она по-прежнему волнуется, но уже не так. Сказала мне, что чувствует себя защищенной. А у вас есть новости?

– Есть, проходи, садись. Чаю хочешь?

– Нет, ничего не хочу.

– Да не волнуйся ты так, – сказала Лиза. – Успокойся. Итак. Что мы имеем? Класс, в котором собрались более-менее положительные дети. В сущности, почти взрослые люди. Опрос показал, что все они, словно сговорившись, почти одинаково отвечали на мои вопросы, которые касались личных характеристик погибших одноклассниц. И, что самое удивительное, как один утверждали, что Мила Казанцева – примерная ученица, ну прямо номер один в школе, что ее занимает только учеба. К тому же воспитывается в хорошей семье. Дружила с Тиной Неустроевой – девочкой, являющейся полной противоположностью Миле. Никто не знает, почему рядом с мертвой Милой найдена эта чудовищная записка, указывающая на то, что в ее смерти все должны винить учительницу по физике, Елену Александровну Семенову. Казалось бы, первые пункты на самом деле совпадают с действительностью, и Мила на самом деле хорошо училась, и семья положительная со всех сторон. Вот только никто почему-то не сказал, что Тина, с которой Мила дружила, – несовершеннолетняя проститутка…

– Что? – Тут и Глафира удивилась. – Как это – проститутка?

– А так. Она уже давно продает себя взрослым мужчинам, среди которых и твой потенциальный зять, Надя, – Виктор Сыров. Сначала с Тиной развлекался его друг, имени которого он по понятным причинам не назвал, а потом он сам. И знал, что это опасно, но все равно продолжал встречаться. И это параллельно тем планам, которые связывали его с Леной.

– Но мы с Леной ничего не знали!

– Естественно. Ведь он не переезжал к ней навсегда, а бывал, что называется, время от времени. Приезжал, чтобы покушать, отдать в стирку белье, так? Сладко поспать, а потом вернуться в свое холостяцкое гнездо.

– Вот мерзавец! – воскликнула со злостью Надежда и даже прикусила губу. – Я говорила ей, постоянно твердила, что он ей не нужен, что за его смазливой внешностью скрывается чудовищный эгоист, нахал, каких свет не видывал!!! И ведь видно! А она… Бедная Лена. Она как ослепла, когда его увидела. Ей льстило, что за ней ухаживает такой красивый мужчина. Говорила мне, что он твердо стоит на ногах, что у него есть работа, квартира, и ведь это на самом деле так, но все равно – эгоист страшный… Я вот приведу пример. Может, вам это покажется и мелочью, а я – злобной, но, когда однажды мы ужинали втроем, Лена приготовила пельмени, она поставила на стол банку с домашней сметаной… Вы бы видели, сколько он себе положил! Полбанки! Меня так и подмывало сказать, что так нельзя, он и не съест столько! Понятное дело, я промолчала. А он, скотина, поковырялся в сметане и почти всю оставил на тарелке! Вот! Что это такое? А я вам скажу. Он нарочно сделал, понимаете? Чтобы меня позлить. Ненавижу, ненавижу!!! И теперь выясняется, что он спал с ученицей Лены? С этой Тиной?

– Если бы только с Тиной. Тина познакомила его с Милой, и Мила стала его любовницей.

– Нет… Господи, да что ты такое мне рассказываешь, Лиза!

– Это правда. Потому что, когда я к нему пришла, он сразу подумал, что мы знаем об этой связи… Он все последнее время живет в страхе перед разоблачением. А потому, услышав, что я адвокат, даже забыв на время, кто меня нанял и для чего, выложил мне всю правду о Миле, чтобы подстраховаться на случай, если на него будет заведено уголовное дело.

– И ты согласилась?

– Ну, во-первых, это мое дело, соглашаться или нет, – холодноватым тоном заметила Лиза, – защищать самых разных людей, в том числе и подонков, – моя работа. Во-вторых, я думаю, что до этого не дойдет. Я дала ему слово, что никому не расскажу. Поэтому ты, Надя, тоже должна молчать, если не хочешь испортить со мной отношения. Ведь статья, которая ему светила бы, тяжелая. Ты понимаешь, что я имею в виду. Насильников в тюрьме не любят. Тем более что девочка погибла.

Глафира, слушая Лизу, качала головой. Она примерно представила себе, как повела себя Лиза, встретившись с Сыровым, чтобы заставить его заговорить. У нее, видать, на лице было написано, что она все-все знает.

– Представляете, девочки, он сам подсказал мне, что он и Мила – любовники. Сказал, что они бывали в ее квартире в отсутствие ее родителей и что наверняка там остались следы на постели… Мне оставалось лишь подтвердить, что все так и есть. Но я все равно, как и он, подстрахуюсь, возьму простыни Милы на анализ. Мне Сережа Мирошкин обещал помочь с экспертизой. Если даже выяснится, что биологические следы на простынях принадлежат именно ему…

– Я не понимаю, к чему ты клонишь… – сказала Глафира. – К тому же где ты возьмешь образец ДНК, чтобы сравнить с теми, что на простынях?

– Да у Лены в квартире таких образцов – целая коллекция, – горько усмехнулась Надежда. – Там и бритва его, и расческа, и, если постараться – те же самые биологические следы… Если она, конечно, не все перестирала… Знаете, мне все кажется, что я вижу сон… Мила Казанцева – любовница жениха моей сестры?

– Признаться, я тоже потрясена, – сказала Глафира. – Но, в свою очередь, хочу дополнить кое-какой информацией, полученной от Валентины Шляпкиной, соседки Казанцевых и матери погибшей Тамары.

И она рассказала о мужчине, который разговаривал на лестничной площадке перед дверью Казанцевых, когда родителей Милы не было дома.

– Говоришь, он просился к ней, а она не пускала? Что ж, очень даже похоже на правду. Он же сказал, что она его никогда не любила. Да и подарки его ей не были нужны (в отличие от Тины).

– Так, может, Тина настолько ревновала его к Миле, что убила Милу?

– Тина?

– Есть кое-что и про Тину… – Глафира рассказала о странном ночном визите Тины к Тамаре Шляпкиной и о том, как после этой ночи она серьезно заболела. – Лиза, ты же разговаривала с Тиной…

– Понимаешь, я говорила с ней так же, как и со всеми остальными. Не хотела ее выделять. И ничего особенного, понятное дело, она мне не сообщила. Только плакала, говорила, не может поверить, что Милы нет в живых.

– Но почему ты не расспросила ее подробнее, тем более что она была близкой подругой Милы?

– Понимаешь, мне хочется встретиться с ней в другой обстановке, не в школе…

– Но ведь Тина – чуть ли не главный свидетель! – не выдержала Надежда. – К тому же сейчас открылись такие подробности…

– Вот завтра и поговорим.

Надежда, понимая, что Лизе надо работать, распрощалась с ней и Глафирой, пообещав пока ничего не рассказывать Лене.

– Не знаю, как долго смогу молчать… Меня прямо-таки раздирает, так хочется рассказать об этом подонке! А если вдруг он заявится к ней, и я его увижу?! Я же ему глаза выцарапаю!!!

– Он может, конечно, прийти к Елене, – предположила Лиза. – Хотя бы для того, чтобы продемонстрировать ей свое внимание, заботу. Я понятия не имею, как сделать так, чтобы она выставила его за дверь, но чтобы он не догадался – ты, Надя, знаешь о его романе с Милой. Оставлять его у себя на ночь ей тоже не надо – он на самом деле сволочь еще та, и кормить его котлетами и укладывать с собой в постель… Нет! Поговори с Леной, скажи, что она не должна быть такой мягкотелой. Он перестал ей звонить именно тогда, когда она нуждалась в его сочувствии и понимании, вот и жми на это изо всех сил, напомни о самоуважении.

– Она меня не послушает.

– Но и рассказывать ей тоже о нем не стоит. Говорю же – я ему слово дала. Или ты хотела бы, чтобы я от тебя скрыла этот факт?

– Лиза, я все понимаю… Просто мне очень трудно будет.

– Тогда сделаем проще. Я сама сейчас позвоню ему и скажу, чтобы он сидел дома и не беспокоил Лену. Пригрожу, если он и дальше намерен ей морочить голову, заберу свое слово назад. Вот и все.

С этими словами она взяла телефон и принялась набирать номер Сырова.


16

15 февраля 2010 г.

Елена Семенова после беседы со следователем чувствовала себя намного спокойнее, чем прежде. Она подозревала, что Лиза предварительно поговорила с ним, и как результат этого разговора – щадящие вопросы, да и само отношение следователя к ней, потенциальной преступнице. Вопросы самые элементарные, не требующие особой подготовки. Намного проще, чем те, которые задавала ей сама Лиза.

В конце беседы Лена поняла: следователь абсолютно на ее стороне, он и мысли не допускает, во-первых, что она виновна в смерти Милы, во-вторых, не верит, что Милу не убили. Тем более что погибла еще одна девочка.

– Понимаете, этот текст мог быть вырван из контекста, не имеющего никакого отношения к нашим событиям.

Он так и сказал «нашим», как если бы ее беда была и его тоже. Не такими мягкими и добросердечными представляла она себе следователей. Молодой, манерный, но немногословный, умеющий слушать, в идеально чистой белой рубашке и с чистыми ногтями.

– Из контекста? Что вы имеете в виду?

– Смотрите сами. «В моей смерти прошу винить Елену Александровну Семенову. Устала от унижений и оскорблений. Не поминайте лихом… Мила. Прости меня, мама…» Вам не показалось, что в этой записке есть что-то неправильное?

– Да там все неправильно! – воскликнула Лена. – От первого и до последнего слова.

– А я вот обратил внимание на то, как выглядит, кстати говоря, сама записка… Это узкая полоска бумаги, словно вырезанная из обычного тетрадного листа, понимаете? Это на ксерокопии не бросается в глаза, что полоска бумаги узкая, поскольку ксерокопия сделана в формате А-4. Но я-то видел настоящую. Кроме того, сравнил почерк… Я не почерковед, конечно, но не мог не обратить внимания, что буквы прямо пляшут, понимаете?

Она не понимала.

– Вот говорят же иногда – как курица лапой написала. Вот и эту записку тоже… Небрежно, словно играючи. Ведь если предположить, что Мила писала под давлением, кто-то заставлял ее, то почерк был бы другим. И окончания букв были бы более отчетливые, понимаете? А здесь… Написано кое-как… не знаю, может, я и не прав. И еще. Обратите внимания на последовательность фраз. Вот человек решил уйти из жизни. Пишет: в моей смерти прошу винить того-то того-то… Устала от унижений и оскорблений. Я понимаю еще, если бы какая-то там Елена Александровна была ее начальницей, которая унижала ее каждый день, методично, как это бывает иногда в коллективах. Которая просто-таки уничтожала ее на глазах других людей, убивала в ней личность. Но в вашем случае ничего такого не было, поскольку ни один ученик из класса не показал, что вообще был конфликт! Создается такое впечатление, будто бы девочка написала первое, что в голову пришло… Просто так. Может быть даже, чтобы кого-то рассмешить!

– Рассмешить? Знаете, мне такое и в голову даже не приходило!

– Потому что в вашу голову, Елена Александровна, сразу полезли ужасные мысли… Вы стали копаться в себе, что-то вспоминать, и первое время даже поверили в то, что это самоубийство, ведь так?

– Так мне же об этом сказали! Я восприняла это как данность.

– Теперь смотрим дальше. Значит, «устала от унижений и оскорблений, не поминайте лихом». А потом – что?

– Что?

– Просто подпись. «Мила». Казалось бы, записка закончилась подписью. Все. И тут вдруг к подписи лепится новая фраза: «Прости меня, мама…» У меня лично создалось такое впечатление, будто бы это вообще черновик какой-то или образец, где ваше имя взято условно, понимаете? Как первое, что пришло в голову. Типа «Иванов Иван Иванович».

Лена улыбнулась про себя, подумав, что следователь ведет себя неправильно: вместо того чтобы копаться в ее учительской жизни, пытается ее защитить, как адвокат. Или просто тренируется в упражнениях по логике. А еще он очень внимательный, дотошный, этакий перфекционист. Что ж, не самые плохие качества.

…Лена вернулась в комнату. Потом, немного посидев и подумав, решила, что пора уже брать себя в руки и продолжать жить. Разделась и отправилась в ванную. Приняла душ, закуталась в халат, замотала голову полотенцем и решила сделать себе бутерброд. Душу грел звонок Виктора. Он позвонил ей, а это главное. Конечно, у него шок. Мужчины, они ведь как дети. Вероятно, он испугался, когда ему сказали, что произошло и в чем она обвиняется. Не знал, что сказать ей, если позвонит, как себя вести. Словом, растерялся. Но потом пришел в себя, успокоился, понял, что напрасно разволновался, что это же его Лена, дорогой ему человек, просто произошло трагическое недоразумение, и она не имеет к смерти школьницы никакого отношения. К тому же погибла не только Мила, но и Тамара. И они явно отравлены…

Чистая, с мокрыми волосами, она почувствовала себя обновленной, полной сил.

Откуда-то появилась энергия. Как у человека, который несколько дней болел и вынужден был лежать в постели, а теперь поправился, и ему хочется двигаться, что-то делать, дышать свежим воздухом, встречаться с людьми, разговаривать, смеяться…

Бутерброд с сыром не утолил голод. Голодная, она всегда думала о Викторе, о том, не голоден ли он. Она очень любила, когда он приходил к ней. Смотреть, как он ест, было настоящим удовольствием. Вот и сейчас она не станет ждать, пока он созреет. Возможно, он психологически просто не готов. Но ничего страшного. Она сама приедет. Без звонка. Пусть для него это будет неожиданностью. Зато она сама возьмет на себя все сложности этой встречи. Поведет себя так, чтобы ему было легко и просто с ней общаться. К тому же ей хотелось продемонстрировать свое теперешнее состояние уверенности и внутренней силы. Пусть знает, что ему с ней будет всегда хорошо и спокойно. Что она не неврастеничка, а взрослая женщина, которая сможет защитить их будущую семью. Конечно, неплохо было бы иметь мужчину, который в трудную минуту подставит плечо ей, но, поскольку Виктор не такой, надо радоваться тому, что есть. Она любила его, ей нравилось заботиться о нем, а потому надо было сделать нечто такое, чтобы вернуться в прежнюю жизнь, словно ничего не произошло.

И Лена принялась готовить обед. Для Виктора. Чтобы обед получился вкусным, требовалось время, но Лена никуда и не торопилась. Она запланировала голубцы, котлеты и пирожки с яблоками – все, что он любит. А это означало, что надо отварить мясо, поставить тесто… Ну и пусть. Зато время так пролетит быстрее.

Заворачивая фарш в теплые еще капустные листья, она представляла себе, как обрадуется Виктор ее приходу, как станет она доставать из сумки кастрюльки-салатницы, какой аромат распространится по всей его вечно запущенной холостяцкой квартире… Он обнимет ее, скажет, что ужасно сожалеет, что не поддержал ее, растерялся… Гм… Растерялся. Но почему? Неужели допустил мысль, будто она могла довести бедную девочку до самоубийства? Это как же надо было себя с ней вести? Надо было кричать на нее постоянно в присутствии всего класса, называть ее дурой или тупицей (как это, кстати, делают многие учителя, испытывающие неприязнь к отдельным ученикам), оставлять после урока и внушать, что она бездарь, никогда ничего не достигнет в жизни… Господи, неужели Виктор мог поверить? А если нет, почему не позвонил сразу же?

А ведь как быстро распространилось известие. И в газете даже написали, правда, ее имя было произнесено, как часть предсмертной записки, не больше. Журналист не стал торопиться с выводами, пожалел бедную учительницу физики… Да, еще же репортаж по местному телевидению, прямо из школы. Показывали учеников класса, которые комментировали случившееся. Все как один говорили, что смерть не может быть связана с учебой, тем более с учительницей, поскольку у Милы золотая медаль была, что называется, в кармане. Ученики ее, Елену Александровну Семенову, не предали. А Виктор? Но ведь он позвонил сегодня, они разговаривали, он сказал, что не поверил ничему. Почему же тогда не приехал? Может, у него температура? Или зуб болел? Или разыгрался гастрит? Гастрит?.. Да нет у него никакого гастрита. И аппетит отменный.

Ладно, сейчас она ему отвезет еду, и они поговорят. Он сам ей все объяснит, расскажет.

Лена уложила голубцы в кастрюлю, сверху – теплые еще куриные котлеты, и отдельно – в стеклянную салатницу – пирожки с яблоками и корицей. Решила, что, даже если он задержится на работе, она подождет его на лестнице. Ничего страшного. Зато как он обрадуется, увидев ее! Пожалеет, обнимет, может, попросит прощения и объяснит, почему не звонил раньше…

Волосы высохли и теперь пышными волнами лежали на плечах. Она надела свой любимый зеленый летний костюм, подкрасила губы, подушилась, подхватила сумки и вышла из дома.

Ну, вот и все. Конец затворничеству. В конечном счете, если бы ее подозревали в таком тяжелом преступлении, как доведение до самоубийства, ей не позволили бы оставаться на свободе. Наверняка заперли бы в камеру.

День был теплый, солнечный, весь двор от листвы деревьев казался изумрудно-зеленым, в желтоватых пятнах солнца.

Красный «Фольксваген», слегка запыленный, стоял в тени тополей, в двух шагах от подъезда.

Лена очень любила свою машину и не понимала, как можно обходиться без автомобиля в современной жизни. Она не помнила, когда ездила на троллейбусах, трамваях… Вот и сейчас с удовольствием открыла машину, уложила сумки, села и, счастливо вздохнув, как перед долгожданным путешествием, завела мотор. Когда-нибудь они будут ездить вдвоем, она и Виктор, а потом, даст бог, и втроем. Лена страстно мечтала о ребенке, Виктору старалась об этом говорить редко, поскольку она так еще и не поняла, хочет он сейчас детей или нет. Быть может, он еще не созрел, чтобы стать отцом, и тогда частыми разговорами она может оттолкнуть его от себя. Конечно, мужчины воспринимают детей совсем не так, как женщины. Для многих это настоящее испытание. Бессонница, великое множество непривычных дел и забот, головная боль от недосыпания, раздражительность по отношению не столько к ребенку, сколько уже к самой жене… Но ведь все это временно, и когда-нибудь в мужчине тоже проснется инстинкт отца, и в одно прекрасное утро он, взяв на руки малыша, ощутит невыразимую нежность и желание заботиться…

Так, мечтая, Лена пролетала по нарядным летним улицам города, выискивая почему-то в толпе прохожих именно женщин с колясками, радуясь солнечному дню, теплому ветру, обдувающему салон, и льющейся из динамиков песне ненавязчивой и страстной Земфиры.

Однако чем ближе она подъезжала, тем тревожнее становилось на душе. На светлом фоне надежд и радостных предчувствий проступали темные пятна вины. Она не понимала этого своего состояния. Ведь она на самом деле не имела никакого отношения к двум трагедиям, однако именно с ее именем они связывались в первую очередь у непосвященных и далеких от школы людей. Вероятно, и Виктор относится к их числу. И это обидно, и от этого так тревожно колотилось сердце.

Не хотелось думать, что реакция Виктора на ее внезапное появление будет вовсе не такой, какой представлялась ей, пока она была дома и находилась в приподнятом настроении. А вдруг ей придется провести на лестнице долгие часы? Не смешно ли? Не унизительно ли? Почему Виктор так и не дал ей ключи от своей квартиры? И впускал ее туда лишь для того, чтобы она там прибралась? У соседей ключи есть, значит, он им доверяет, а у нее, его невесты, – нет. Хотя, быть может, дело в том, что он просто никак не соберется заказать еще один комплект? Ведь он такой подчас бывает рассеянный. Нет, конечно, он не может не доверять ей. Иначе не стал бы говорить о семье. Не стал бы строить планы… Господи, и чего только не лезет в голову!

Лена поставила машину на соседней улице. Ей не хотелось занимать чье-либо постоянное место у дома, в котором живет Виктор.

Она достала пахнущий едой багаж, закрыла машину, перешла через дорогу, обошла дом, поднялась на крыльцо, открыла дверь подъезда и нажала на кнопку лифта. Что же это она так разволновалась? Ей казалось, в воздухе произошли какие-то изменения, все вокруг нее наэлектризовалось. Она шла к конечной цели, стараясь не обращать внимания на внешние детали, однако не могла не заметить особенной атмосферы вокруг. Она ехала в лифте одна, но на лестничной площадке перед квартирой Виктора увидела двух мужчин, тихо переговаривающихся между собой и нервно курящих. Они то и дело оглядывались, словно в ожидании. И только она увидела стоящего на один лестничный пролет выше человека в милицейской форме, задумчиво глядящего в окно, поняла, что здесь, совсем близко, что-то произошло. Раньше это страшное «что-то» происходило с кем угодно, только не с нею. Теперь вот наступила ее очередь. Она остановилась перед приоткрытой дверью квартиры Виктора и какое-то время не могла среагировать на кружащиеся в воздухе звуки. Ее о чем-то спрашивали, а она никак не могла услышать слова, последовательность которых наверняка несла какой-то важный смысл.

– Вы кто? Женщина? Вы слышите меня?

Она повернула голову и встретилась взглядом с прозрачными серыми глазами незнакомца.

– Я? Вы ко мне обращаетесь?

– К кому же еще? Вы к кому пришли?

– К Виктору Сырову.

Вот она и вернулась в реальность и даже нашла в себе способность отвечать на вопросы.

– К нему нельзя.

– Почему это? Я принесла ему обед. Я его невеста. Меня зовут Елена Александровна Семенова. Я имею полное право.

– Подождите минутку… Сережа! Тут пришли!.. – крикнул мужчина куда-то в открытую дверь, куда ее не пускали.

Через несколько секунд оттуда вышел худощавый бледный человек с темными глазами. Остановился, чтобы рассмотреть Лену. Как будто она его видела раньше…

– Вы зачем здесь? – спросил он устало, как если она была двадцать пятой женщиной, потревожившей его покой.

– Говорю же, к Виктору Сырову. Я – его невеста…

– Пойдемте, поговорим, – и он предложил ей наконец войти в квартиру.

Он уверенно шел по коридору, потом свернул в кухню, посторонился, пропуская ее вперед.

– Присаживайтесь, пожалуйста.

И когда она села, сказал:

– Дело в том, что Виктор Сыров умер. Его обнаружили прямо на пороге квартиры… Вероятно, он хотел обратиться за помощью к соседям, но не успел.

– А что с ним? – как во сне проговорила Лена. – Он болел?

– Нет, думаю, он не то что заболел, а отравился… Либо сам, либо ему помогли.

– А вы кто? – Она с трудом произносила слова, которые ей представлялись почему-то вязкими комьями грязи.

– Моя фамилия Мирошкин, я – следователь прокуратуры, и мне поручено это дело.

– Какое еще дело?

– Если результаты экспертизы подтвердят мои предположения о том, что Сыров был отравлен, значит, это убийство.

– Убийство, – повторила она. – Но это невозможно.

За какую-то долю секунды следователь со смешной и домашней фамилией Мирошкин перевернулся вверх тормашками, а сама Лена полетела в пропасть…


17

16 июня 2010 г.

– Знаешь, я всегда боялся: вот женюсь, моя жена будет упрекать, что меня никогда не бывает дома, что у меня на первом плане работа. Но случилось в точности наоборот – это я не вижу свою жену, страдаю оттого, что мы бываем вместе крайне редко, и все деньги, которые мы зарабатываем, уходят на что угодно, только не на путешествия, о которых мы мечтали.

Они завтракали – Лиза и ее муж Дмитрий Гурьев. Яйца всмятку, хлеб с маслом, джем, кофе. Лиза, в пижаме, с растрепанными волосами, подперев щеку кулаком, лениво намазывала масло на хлеб и явно не слушала Дмитрия, думая о чем-то своем. Ее блуждающая улыбка уносила ее все дальше и дальше.

– Лиза, очнись! – Дима помахал рукой перед самым ее носом. – Лиза-а!

Она тряхнула головой и уставилась на мужа, словно только что увидела его.

– А… Знаешь, ты извини, я что-то задумалась. Вспомнила, как рассказывала Глаше о том, какой ты… Мне так неудобно было говорить ей, что я влюблена в тебя, просто с ума схожу от того, что ты не мой и что вообще мало кто в городе знает, где ты живешь, с кем, чем занимаешься…

– И что же ты ей такого наплела?

– Я сказала, что ты некрасив в общепринятом смысле этого слова, что у тебя довольно крупные черты лица… Правда, что очень мужественен, элегантен, но самое главное – что ты очень умный. А еще, что ты переполнен тайной… Сплошная интрига, понимаешь? Вот. Одним словом, что ты – роковой мужчина, за которым я пошла бы на край света.

– Представляю себе, как она удивилась…

– Почему?

– Да потому что мне тоже про тебя рассказывали кое-что… Будто бы у тебя вместо сердца – кусок льда. Что ты вообще не способна любить. Что мужчины для тебя – существа низшего порядка. Что ты заносчива…

Лиза слушала и кивала, изредка бросая нежные взгляды на мужа. У него была белая кожа, черные пышные волосы и яркие синие глаза. Возможно, если бы не крупный нос и большой рот, то он был бы слишком приторен. А так – в самый раз.

– Я тебе говорила, что у тебя слишком большой рот? Что это тебя портит? – спросила она, собирая корочкой хлеба желток с тарелки. – А?

– Говорила. А я, помнится, отвечал тебе, что этот рот специально для того, чтобы я смог проглотить тебя? Такую нескладную и костлявую!

– А… Это ты меня такой вот считаешь? Не длинноногой красавицей с оленьими глазами и нежной грудью, а костлявой особой, да к тому же еще и нескладной! Вот тебе за это! – И она, зачерпнув ложечкой клубничный джем, опустила его в яйцо, которое ел Дмитрий, и даже размешала.

– Сама и ешь теперь. А мне разогрей вчерашнего Глашиного пирога с грибами – я не откажусь…

Им редко удавалось провести вдвоем целое утро. У Лизы обычно с девяти начинались суды, Дмитрий же постоянно был в разъездах. Лиза, скучая, все равно считала, что тот образ жизни, который они ведут, единственно приемлем для обоих, и, если они вот так каждое утро ворковали бы, а потом еще вместе обедали и ужинали, то растеряли бы ту остроту и прелесть своих отношений, которыми очень дорожили. А так, томясь в разлуке, постоянно мечтали о встрече, а встретившись, уже внутренне были готовы к новому расставанию.

– Ты извращенка, – говорила про нее Глафира и была, скорее всего, права. – Посмотри на нас с Адамом, мы вот постоянно вместе и еще не надоели друг другу. Признайся, ведь ты же боишься этого больше всего на свете. Тогда, скажу тебе, вы просто не любите друг друга.

– Ты вернулась вчера поздно, уставшая, даже не поужинала… Знаешь, мне захотелось тогда, когда ты легла, сказать тебе, что я не хотел бы, чтобы ты вообще работала… Неработающая жена, которая ждет тебя дома, – мечта каждого мужчины. И не верь, если я говорю тебе обратное. Ну, так как? Что там у тебя нового?

– Ты о чем? О моих делах или о том, чтобы мне бросить работу?

– И о том, и о другом, и поподробнее.

– Может, когда-нибудь я и брошу работу. Когда пойму, что мне хочется деток, и много. Вот тогда уже преступлением с моей стороны будет бросить их и отправляться в суд, чтобы защищать чужих людей. Но пока что детей не предвидится, хотя, поверь мне, я не препятствую… Просто пока не получается, честно. Что же касается самоубийства школьниц, то никакие это, конечно, не самоубийства. Девочек отравили. Мы с Глашей потратили много сил и времени, чтобы выяснить образ жизни девочек, чем они жили, дышали, чем занимались, с кем встречались… И получалось, что…

И тут Лиза, сделав большой глоток кофе, вдруг отодвинула от себя чашку и замерла, уставившись в одну точку.

– Скажи, Дима, а почему это мы решили, что убили или хотели убить и убили именно Милу, а Тамара умерла случайно, а не наоборот?

– Интересная мысль, – засмеялся Дмитрий, мало что знающий по этому делу. – На самом деле!

– А что, если убийство Тамары и было настоящей целью преступника, а Мила убита просто для отвода глаз, чтобы все думали, что именно ее смерть важна…

– Лиза, ну что ты такое говоришь? Кому понадобилось вообще убивать школьниц? И зачем?

– Затем хотя бы, чтобы они молчали, понимаешь? Один из фигурантов дела, жених той самой учительницы, которую обвиняют в доведении до самоубийства, был любовником Милы. Вот только непонятно, кто кого совратил. Послушать этого Сырова, получается, что Тина нарочно привела ее к нему, чтобы тот лишил ее невинности.

– Не понял… Так кому понадобилось лишать ее невинности?

– Понимаешь, они находились в таком возрасте, когда сами уже решают, расставаться с девственностью или нет. Возможно, сработал инстинкт отличницы – не отставать от других. Ведь она всегда шла впереди всех сверстников, понимаешь? Причем практически по всем жизненным пунктам: учеба, внешность, благосостояние. У нее имелся всего лишь один пробел – полное отсутствие личной жизни. И об этом знали и говорили все. Спрашивается, что ей мешало завести приятеля? Я много думала об этом и пришла вот к какому выводу. Она была настолько умна, что не могла опуститься до дружбы со своим сверстником, с которым ей было бы скучно и которого она бы просто подавила. И опасалась отношений с незнакомыми, более взрослыми парнями в силу своего воспитания, скажем так. А тут Тина рассказывает ей о своих похождениях, причем представляет Сырова не как любовника в прямом смысле этого слова, ведь ни Сыров, ни Тина никогда не любили друг друга. Сыров для Тины – источник удовольствия и денег. Тина же для Сырова – просто девочка для удовлетворения инстинктов. И тот факт, что она несовершеннолетняя, лишь усиливает удовольствие.

– Лиза!

– А что? Я говорю чистую правду. Думаешь, я мало защищала таких негодяев и ничего не понимаю? Так вот. Все это – элементы взрослой жизни, как раз то, чего не хватает в жизни Милы. Она же не может в силу своего характера в чем-то отставать от Тины. Она тоже должна испытать все то, что испытывают другие девочки, перешагнувшие определенную грань. И как же это сделать, чтобы никто не узнал? И чтобы подняться в глазах той же Тины, которая заглядывает ей в рот и знает, что интересна именно этим? Выход один. Войти в круг знакомых Тины, познакомиться с тем же Сыровым, который, что бы ни случилось, будет молчать.

– Другими словами, она собиралась стать женщиной не по любви, а физиологически, так?

– Да. Никаких чувств. Просто для того, чтобы приобрести опыт в этих делах, не более. И тут случается то, чего никто из девочек не ожидал. Сыров, мрачный и мерзкий циник, влюбляется в Милу не на шутку. И все это происходит на глазах Тины. Тина, которая никогда не любила его и, быть может, презирала, но которой нужны были его деньги, приревновала к Миле. Это неудивительно. Хотя надо бы вернуться вообще к Тине. Поначалу, я так предполагаю, когда Мила высказала ей свое пожелание познакомиться с Сыровым, о котором Тина ей много рассказывала (выдавая свою и чужую тайну, грозящую, между прочим, Сырову большим сроком), Тина, я думаю, в душе даже обрадовалась. Ведь если до этого она считала себя чуть ли не шлюхой на фоне чистенькой и девственной Милы, которую просто боготворила…

– … и завидовала, – заметил Дмитрий.

– Хорошо, завидовала. И своими рассказами она, быть может, собиралась как-то возвыситься в глазах подруги: мол, смотри, какие у меня любовники… А у тебя таких нет, и вообще у тебя, кроме книжек, ничего нет. И когда Мила захотела тоже попробовать на вкус взрослую жизнь, Тина обрадовалась, предвкушая немыслимое удовольствие от действа, которое должно было развернуться на ее глазах – падение Милы. Пытаясь представить себе, что будет, если Мила останется наедине с Сыровым, он лишит ее девственности, она видела заплаканную подругу, что называется, поруганную и обесчещенную… К тому же она понимала: если Мила разочаруется в том, к чему пока что стремится, и захочет наказать Сырова, то здесь и Тина сможет нагреть руки – они вместе вытрясут из Сырова денежки… Аромат шантажа так и витал в воздухе. Но вышло совсем не так, как предполагала Тина, изо всех сил старавшаяся помочь своей подружке встретиться с Сыровым.

– Постой. А как они встретились? Тина сама ее привела к Сырову?

– Представь себе, они познакомились совершенно случайно, на улице. Сыров прогуливался по городу и увидел девчонок в летнем кафе. Подсел и принялся заигрывать с Милой, игнорируя Тину. Повторяю, поначалу это ее забавляло, она подыгрывала, хотя они обе знали, кто он. Уверена, что, отлучившись в туалет, они имели возможность переброситься парой слов… То есть если Мила была предупреждена, что это за мужчина, то сам Сыров, конечно, ничего не знал о том, что Тина рассказала Миле об их связи. Хотя потом-то, конечно, он понял, что Тина не молчала… Вернее, он этого страшно боялся.

– И что случилось потом? Он изнасиловал Милу?

– Не спеши. Говорю же, с Сыровым начало происходить то, чего он и сам от себя не ожидал. Он влюбился в Милу, оказывал ей всяческие знаки внимания, да просто с ума сходил! Да, он стал ее любовником, но уверена, что вел себя с ней совсем не так, как прежде с Тиной. Думаю, был нежен и ласков, как мужчина, который любит. И подарки ей дарил. Однако Мила не собиралась принимать его чувства. Она не любила его, он нужен был ей совсем для другой цели – она набиралась опыта. Сыров страдал. Тина тоже, она ревновала, как ревнуют женщины. И он об этом догадывался. А потому понимал, что она может мстить. Но самое страшное (и это было бы ее настоящей, серьезной местью), что могло с ним случиться, это если Тина напишет заявление в милицию о том, что ее изнасиловал Сыров. Или что склонял к сожительству…

– Постой, ты так подробно и в красках рассказываешь мне о любви этого развратника к школьнице, что я совершенно забыл о том, что он являлся одновременно женихом той самой учительницы физики…

– Ну да! Вот и я о том же.

– Но он продолжал встречаться с ней?

– С Леной? Да, конечно. Но не так часто, как прежде. И, что самое удивительное, Лена ничего не замечала.

– И ты ей поверила! Лиза, не будь такой наивной! Ведь это же гениальное убийство!

– В смысле?

– Представь себе. Живет себе учительница, такая вся из себя благообразная.

– Да, Лена именно такая. И что?

– У нее налаживается личная жизнь. Тот Сыров… как он собой?

– Очень даже ничего. Можно назвать даже красавцем, – усмехнулась Лиза.

– Вот! Лена любит его всем сердцем…

– Да, забыла тебе рассказать одну деталь. В тот вечер, когда девчонки должны были прийти к нему в гости, а у него собственная квартира… Так вот, он накануне позвонил Лене и попросил привести квартиру в порядок.

– Вот!!! Я так и думал, что этот циник ни перед чем не остановится. И что чувства невесты его уж точно не волнуют.

– Постой, Дима, ты хочешь сказать…

– Да! Я хочу сказать, что Лена, конечно же, все знала о похождениях своего жениха, но тщательно скрывала. Она мучилась, бедняжка, переживала и не знала, как поступить. Но и терпеть дальше эти унизительные для нее измены тоже не могла.

– И что?

– А то, что это она могла отравить Милу. И записку оставить или ее заставить написать… Да миллион способов существует, чтобы заставить написать такую записку…

– Миллион? Что-то я ни одного не могу придумать.

– Мила могла для кого-то написать ее, вроде как черновик, понимаешь?

– И что дальше?

– А то, что репутация этой Лены, твоей учительницы, – кристально чистая, не так ли? И никому в голову не может прийти поверить этой записке. И уж тем более что сама учительница отравила свою ученицу. Но чтобы вернуть жениха, женщина способна и не на такое.

– Дима, по-моему, ты загнул.

– Да ты сама представь себе, что я, к примеру, не просто встречаюсь с молоденькой девчонкой, а собираюсь на ней жениться!

– Кстати говоря, он и собирался жениться. Правда, понимал, что ему никто ее не отдаст, в смысле, родители…

– Вот! Ты мне скажи, ты будешь бороться за меня?

– Если ты изменишь мне со школьницей? Нет, Дима, не буду. Просто развернусь и уйду.

– А если увидишь свою соперницу, какие чувства будешь испытывать?

– Дима, прекрати!

– То-то и оно, что тебе захочется ее убить.

– Я не убийца.

– Никто и не рождается убийцами, ими становятся.

– Дима, мне неприятен этот пример… И я не собираюсь представлять тебя в объятьях школьницы.

– Как ты думаешь, у Лены были запасные ключи от квартиры жениха?

– Уверена, что нет. Он ни за что не дал бы их ей, ведь тогда она могла бы застать его во время его оргий.

– Я не удивлюсь, если Лена сделала копии ключей как раз в тот день, когда приводила его квартиру в порядок. И вот в один прекрасный день приехала к жениху, без предупреждения, конечно. Открыла дверь своими ключами, тихо вошла и застала его в постели с Милой. И так же тихо вышла.

Лиза вздрогнула, когда зазвонил ее телефон. Это был Сергей Мирошкин.

– Лиза? Доброе утро. У меня не очень хорошие новости. Сыров мертв.

Лиза повернула голову и посмотрела на мужа.

– Алло, ты слышишь меня?

– Да. А что с ним?

– Похоже на отравление. Я задержал Елену Семенову. Она как раз приехала к нему…

– Почему задержал-то?

– Во-первых, она вела себя как-то очень странно. А потом, когда я задал ей вопрос, имеются ли у нее ключи от его квартиры, она испугалась, замотала головой и сказала, что нет… А потом и вовсе забилась в истерике, швырнула в меня свою сумку, и из нее выпали как раз ключи от квартиры Сырова…

– А как она оказалась в квартире?

– Приехала на своей машине, когда он был уже мертв.

– И что она сказала? Зачем приехала? Они договаривались о встрече?

– Нет, она сказала, что решила его накормить. Знаешь, привезла целую гору еды. Котлеты там и прочее… Все еще теплое.

– Ну вот, значит, она только что из дома!

– Я понимаю, что она твоя знакомая, но тут еще одно обстоятельство… Отпечатки пальцев…

– Каких еще пальцев?

– Странное дело, но в квартире Сырова повсюду отпечатки пальцев той девушки – Милы Казанцевой. Много и других… Тамары Шляпкиной следов нет, а Милы – повсюду. Такое впечатление, будто бы она вообще жила здесь. Думаю, что те несколько вещей… интимного характера, я имею в виду женское белье, – тоже принадлежали ей…

– Когда ты все успел, Мирошкин?

– Так труп нашли вчера. Сегодня утром отпечатки пальцев были готовы…

– Но почему ты связал эти отпечатки именно с Милой?

– Да потому, Лиза, что Елена Семенова – сама понимаешь – та самая учительница, которую Мила обвиняет в своей смерти… Думаю, они просто мужика не поделили…

– Это все?

– Нет, не все. Вчера же ночью отравили еще одного человека. Фамилия его Изотов. Тебе эта фамилия о чем-нибудь говорит?

– Нет.

– Геннадий Изотов.

– Все равно не слышала.

– Собственно говоря, я звоню тебе из его квартиры. Думаю, тебе будет небезынтересно увидеть холостяцкую берлогу…

– Холостяцкую?

– Да. С полным набором холостяка с фантазией. Он недурственно здесь развлекался. Коллекция самодельных порнофильмов с участием детей…

– Педофил?

– Как бы тебе сказать… его интересовало все, что движется. И дети в том числе. Есть фотографии девочек… Правда, Милы среди них нет, но я почему-то думаю, что эти два убийства – Сырова и Изотова – как-то связаны… Но не могу сказать тебе больше, пока не будут готовы результаты экспертизы. Ты приедешь?

– Да. Говори адрес. – Лиза записала.

Гурьев вздохнул.

– Так я и думал. Хотел прогуляться с тобой по городу, по магазинам…

– Дима, ты же терпеть не можешь магазинов! – крикнула Лиза уже из спальни, где одевалась.

– Но мне элементарно нужно купить носки и трусы! Новые галстуки и брюки!

– Еще скажи – кальсоны!

– А почему бы и нет?! Я же предупреждал тебя, что семейная жизнь – это не только цветы и шампанское.

– Хорошо. Тогда поезжай по магазинам и купи мне… э… чулки, носовые платки, гигиенические тампоны…

Они оба расхохотались.

– Уходишь? – Он вошел в спальню и обнял ее.

– Улетаю. Два трупа. Один, как ты понял, наверное, из разговора, – Сырова. А другой, вот сдается мне, что я угадаю – его приятеля… Но Лена тут ни при чем… Хотя… Постой!

Она перезвонила Мирошкину.

– Сережа, ты до сих пор подозреваешь Лену?

– Естественно!

– Ты задержал ее?

– Как задержал, так и отпустил, – устало проговорил он. – Ты пойми, она в таком состоянии, что я просто не мог ее не отпустить, понимаешь? А утром обнаружили труп Изотова. Его отравили приблизительно около полуночи. Мы поехали к Семеновой, и ее не оказалось дома. Никогда не прощу себе, что отпустил. Пожалел. Подумал, что она никуда не денется.

– Говорю же, учительница всех отравила, – сказал Дмитрий после того, как Лиза закончила свой разговор с Мирошкиным. – Нельзя было так откровенно издеваться над человеком. Судя по твоим разговорам, она была хорошей женщиной, положительной, что называется…

– Но почему «была»?

– Да потому что сейчас ее повяжут, пришьют дело, осудят, посадят… Во всяком случае, такой, какой она была до этого, она уже не будет. Изменится до неузнаваемости. Если вообще доживет.

– Дима, ну что ты такое говоришь?

– Да ты пойми – больше убивать некому. И эта, вторая девочка, Тамара…

– …Шляпкина.

– Вот, Шляпкина! Вот она умерла случайно, это да. Выпила такие же пилюли, как и ее соседка, Мила. Вот уж кому на самом деле не повезло…

Лиза, слушая рассуждения мужа, торопливо одевалась, причесывалась перед зеркалом.

– Так вчера устала, что не сделала самого главного. И Глаше тоже не поручила… Знала, что она и так загружена под завязку. Она же соседей опрашивала, у родителей, точнее, у мамы Тамары была… Хотя, конечно, не должна была беседовать с ней.

– Почему?

– Да потому, Дима, что это моя работа. Она же не специалист, не профессионал, понимаешь? Может не так повести себя…

– Да брось! Глафира твоя куда опытнее многих наших адвокатов. Я вообще ужасно рад, что у тебя такая хорошая помощница. Честное слово. А уж как она готовит…

– Дима, мне не до шуток!

– А я и не шучу! Что ты там сказала про самое главное, я не понял?

Лиза остановилась перед ним, перевела дух, поправила уложенную впопыхах прическу, одернула блузку и несколько раз притопнула каблуком по паркету.

– Туфли новые… Знаешь, вот каждый раз откладываю, думаю, завтра надену, ведь новые, будут жать… А назавтра все повторяется, и я никак не могу пойти в новых туфлях. А ведь они такие красивые… Может, все-таки не станут жать? Как ты думаешь, Дима?

– Конечно, не будут, – ответил он с уверенностью. – Лиза, ты что, не слышишь меня? Раз уж начала вводить меня в курс дела, так будь последовательной. Последний раз спрашиваю: что ты имела в виду, когда говорила, что вчера не успела сделать самого главного? Хотя… Стой. Кажется, я знаю.

– И что же?

– Ты не поговорила с Тиной Неустроевой, – сощурив глаза, задумчиво проговорил Гурьев.


18

16 июня 2010 г.

Ирина и сама не знала, зачем пришла сюда. Может, почувствовала, что Тина что-то знает, а может, просто для того, чтобы спросить, зачем она к ним сегодня приходила. Она знала об этом, ей сказала Валя Шляпкина.

Но Валера сказал, что никого не было. Возможно, он не расслышал звонка. Или же Тина пришла, постояла возле двери, да так и не решилась позвонить? Да, скорее всего, так оно и было.

Ирине казалось, что Мила где-то рядом. Она слышала стук ее каблучков, звук ее голоса. И это было страшно, ведь рассудком-то она понимала, что дочери уже нет в живых.

А еще она никак не могла прийти в себя оттого, что совсем не знала, оказывается, свою дочь. Ее, как мать, интересовала только золотая медаль, поскольку на данном этапе это казалось важнее всего. Золотая медаль, поступление в МГИМО, или МГУ, или в СГУ – Саратовский государственный университет. Они спорили об этом с мужем. Валерий считал, что лучше будет, если Мила останется дома. Мол, Москва проглотит ее.

Вчера вечером она разговаривала со следователем. Теперь, когда прошло какое-то время и все поняли, что Елена Александровна ни при чем, записка была написана Милой, возможно, под диктовку убийцы, она не знала, что и думать. Хорошо, когда виновный известен. А если нет?

Следователь, культурный и очень спокойный человек, максимально деликатно сообщил ей о результатах экспертизы. И поскольку выяснилось, что Мила была далеко не девственницей, вопросы напрашивались сами собой: кто был тот мужчина или парень, с кем встречалась дочь? И она, всегда считавшая, что Мила доверяет ей, сказала, что понятия не имеет. Что Мила никогда и ни с кем…

– Ваша дочь имела постоянного сексуального партнера, – упорствовал следователь. – Надеюсь, вы понимаете, что в ваших же интересах назвать его имя. Поскольку смерть вашей дочери, Ирина Константиновна, может быть связана именно с этим человеком. Мила была несовершеннолетней, понимаете? И это обстоятельство ставило ее приятеля в довольно-таки опасное положение. Другими словами, ваша дочь, предположим, по какой-то, неизвестной нам, причине могла попытаться шантажировать его. Или просто пригрозила, что сообщит куда следует, чем он с ней занимается…

Ирине все время казалось, что все это не имеет к ней, к ее семье и уж тем более к дочери никакого отношения. Что она стала свидетельницей чужого несчастья, и только поэтому здесь следователь, задающий ей унизительные вопросы, связанные с личной жизнью дочери.

Какой-то частью сознания она понимала, конечно, что Милы нет. Ведь она видела ее неподвижное тело в морге. Видела и понимала, что это тело дочери, но другой частью сознания принять не могла. Это чудовищно. Она слишком молода, чтобы умереть. К тому же если бы Мила умерла, следом за ней отправилась бы сама Ирина – как можно продолжать жить, когда дочь опередила тебя? Это неестественно. Вернее, противоестественно. Однако Ирина продолжала жить. Дышать. И даже время от времени что-то ела.

Понимала она и то, что Павел сильно переживает, не спит ночами, сидит в своем кабинете и пьет коньяк. А утром с почерневшим лицом отправляется на работу. А он понял, что произошло? Понял ли? Вероятно, тоже нет.

Иногда ей казалось, что еще немного, и до них дойдет весь ужас утраты, и тогда они вдвоем, не сговариваясь, завоют, заскрежещут зубами, застонут, судорожно вцепившись друг в друга в поисках силы, способной выдержать боль.

Но вот прошло уже два дня, а они стараются даже не смотреть друг на друга, словно понимая, что все равно никуда друг от друга не денутся, а этот страшный миг прозрения еще впереди.

Больше того, Ирина начала действовать. И первым шагом был этот визит к Тине. Безусловно, она что-то знает. Не может не знать, потому что они всегда были вместе. Две такие разные девочки.

С колотящимся сердцем Ирина позвонила в дверь. И почти тотчас же услышала шаги и увидела молодую и очень красивую женщину. Белая кожа, черные густые волосы, узкое лицо, большие синие глаза. Женщина была в домашних широких штанах и белой открытой кофточке.

– Здравствуйте, это квартира Неустроевых?

– Да. А вам кто нужен? – Видно было, что женщина очень удивлена этим визитом и никак не могла сообразить, кто ее побеспокоил.

– А вы, наверное, мачеха Тины, – предположила Ирина.

– Вы к Тине?

– Да, если можно.

– Входите, – Лариса со вздохом впустила Ирину. – У нас не прибрано, я только что встала, вот даже кофе еще не успела выпить. Хотите составить мне компанию?

– Можно, – ответила Ирина, понимая, что за чашкой кофе сможет узнать что-нибудь хотя бы из жизни Тины.

И вдруг Лариса поняла, кто эта незнакомая женщина.

– Вы случайно не… Казанцева? Извините, не знаю имени…

– Да, я Казанцева. И меня зовут Ирина.

– Господи, да проходите, пожалуйста… вот сюда. Примите мои соболезнования… Я знала, чувствовала, что вы должны прийти. И даже как будто бы была готова к вашему визиту, но вот вы сейчас пришли, и я не знаю, о чем говорить… Идемте, идемте… Проходите сюда, в эту комнату, садитесь за стол, я сейчас…

Она засуетилась, Ирина слышала, как позвякивает на кухне посуда, доносятся звуки и запах кофе.

Она осмотрелась. Очень скромная обстановка. Минимум мебели, круглый стол с гобеленовой зеленой скатертью, в центре большая хрустальная пепельница, да и запах такой, как бывает в квартире, где курят. Но в целом довольно чисто, и на старом затертом паркете ни соринки.

Лариса принесла кофе. Достала из кармана штанов пачку сигарет.

– Извините, но я курю, – поставила она перед фактом. Под кофтой колыхалась непомерно большая грудь. И это при худобе и высоком росте. Нетрудно понять, отчего отец Тины потерял голову. Лариса была действительно очень красива, да к тому же еще и молода. Может, всего-то на несколько лет старше самой Тины.

Сейчас, когда Ирина находилась в этом доме и сидела за одним столом с Ларисой, в памяти начали оживать обрывочные сведения о семействе Неустроевых, которые она слышала от Милы. Кажется, до Ларисы отец Тины пытался несколько раз наладить свою жизнь, но Тина ему этого не позволила. Она попросту выживала своих неугодных мачех из дома. А уж обиженные на весь мир подростки умеют испортить жизнь взрослым. И только Лариса осталась. Как ей это удалось?

– Вы извините меня, Лариса, но мне хочется вас спросить: каким образом вам удалось найти общий язык с Тиной? Ведь она непростая девочка.

– Да никакого общего языка мы не нашли, – ухмыльнулась Лариса, помешивая сахар в кофе. – Просто она поняла, что я сильнее и не стану плясать под ее дудку, понимаете? У меня обстоятельства сложились таким образом, что мне просто негде было жить… Мой бывший муж так бил меня, что чуть не прибил до смерти. Он был психопатом.

– Был? Его что, нет в живых?

– Да нет, что вы! Живой и здоровый! Просто был раньше моим мужем, а сейчас я замужем за Неустроевым. Он мужичонка так себе, но работящий, спокойный, любит меня и Тинку. Но если честно, пройдет мимо – не заметишь. Только ведь вы, Ирина, пришли сюда не для того, чтобы поговорить о моей личной жизни.

– Да, вы правы. Просто подумалось, что вот вы, чужая Тине женщина, нашли с ней общий язык… А оказывается, что нет… Вот и у меня, как оказалось, с Милой не сложилось. Хотя я всегда считала, что мы с ней подруги. Она много рассказывала мне о себе, о своих каких-то переживаниях, страданиях. Но все они были связаны преимущественно со школой. Я много раз спрашивала ее, почему у нее нет мальчика. Все девочки стремятся к своим одноклассникам, у них первые влюбленности, романы, переживания. Но только не у моей дочери. Она всегда мне говорила, что сверстники ее не интересуют, что все они – идиоты, в которых кипят гормоны. Думаю, она просто где-то услышала эту фразу, и ничего-то на самом деле о гормонах не знала. Кроме этого, в ней же самой, вероятно, все кипело.

– Ирина, что случилось? Вы узнали, с кем на самом деле встречалась ваша дочь?

– Вот. В самую точку. Вернее, нет, конечно, я ничего не узнала, с кем именно. Но вскрытие показало, что у моей дочери был постоянный партнер, понимаете? Постоянный! Вот я и подумала, что просмотрела Милочку… – Она всхлипнула. – Я ничего, ничего не замечала! И ее отсутствие дома связывала с какими-то факультативами, словом, с учебой! Я знала, что она записалась в научную библиотеку, видела пропуск… Знала и то, что она занимается в читальном зале. И в университетской библиотеке тоже. И в школьной… Как зайдешь к ней в комнату – сидит моя девочка, обложенная учебниками, лампа горит… А она занимается. Разве можно о таком ребенке подумать, что у нее… постоянный партнер?

– Вы пришли сюда, чтобы поговорить на эту тему с Тиной?

– Да, вы все правильно поняли.

– Что ж, она могла знать… Но у нее такой характер… Словом, вы клещами из нее ничего не вытянете. Она не станет закладывать ни свою подружку, ни ее приятеля, даже если что-то о них и знает. Особенно приятеля. Ведь Мила несовершеннолетняя…

– А сама Тина? Она с кем-нибудь встречается?

– Думаю, что да. Не исключаю даже, что она… словом, что у нее взрослые партнеры. Но проследить невозможно, пыталась.

– Как вы узнали, что у нее взрослые партнеры?

– По подаркам.

– И вы так спокойно говорите об этом?

– Так она же школу заканчивает! К тому же я сама такая была, и у меня первый настоящий ухажер появился в десятом классе. И тоже подарки, да и деньги… Это нормально. Я не считаю это проституцией. Просто без денег никуда. Разве ваш муж не дает вам денег?

– Лариса!

– Вы уж извините… Но у нас с вами такой откровенный разговор. Вот и припоминайте, не появилось ли у вашей дочери каких-нибудь колечек-брошек, дорогих вещей?

– Появилось, и немало. Но мы сами давали ей деньги, поэтому…

– Но если колечко с брильянтом… Вы что, даете вашей дочери такие крупные суммы?

– Нет, конечно! Мы бы сами могли подарить ей колечко с брильянтом, собирались это сделать как раз на выпускной… Но я посмотрю повнимательнее… А деньги? Думаете, этот подлец давал ей деньги?

– Если ваша дочь привыкла к деньгам, он это понял сразу, а потому вместо денег дарил ей, как я уже сказала, дорогие подарки.

– Цветы… Она не один раз приходила домой с букетами.

– Вы спрашивали ее, откуда?

– Да, конечно. Она говорила, что у нее есть одна знакомая девушка, вернее, женщина, кажется, она живет где-то по соседству… Словом, она замужем, и у нее имеется любовник, которые дарит ей цветы. Но она не может их принести домой, а выбрасывать жалко. Вот она и оставляла эти цветы в условленном месте, кажется даже, где-то в нашем подъезде, на подоконнике… у нас есть один верхний этаж, куда никто и никогда, кроме дворничихи или лифтерши, не поднимается…

– А вы сами не поднимались? Не любопытствовали?

– Нет, конечно… Знаете, мне и в голову не могло прийти, что она может мне так изощренно лгать.

– Ирина, давайте думать вместе, как можно вычислить этого человека, потому что на помощь Тины можете не надеяться.

– Хорошо, давайте. – Ирина в душе даже обрадовалась, что в лице этой молодой и далеко не глупой женщины нашла помощницу. – Но с чего начать?

– Может, она приводила его к вам домой? И тогда на ее постели, белье… извините… могли остаться его следы…

– К нам домой? Но ведь мы же всегда дома! Я, во всяком случае!

– И вы никуда не уезжали? Куда-нибудь в Турцию или Египет, я не знаю…

– В Москву. Не так давно. В начале февраля. И Мила оставалась дома одна.

– Вот!

Ирина вдруг вспомнила то охватившее ее тогда чувство тревоги.

– Да, вы знаете, Лариса, у меня было нехорошее предчувствие, было! Я даже будила мужа ночью, чтобы сказать ему. Потом позвонила Миле, мы поговорили… Конечно, я ее тогда разбудила, было что-то около двух часов ночи, она разговаривала со мной непривычно грубо… Я сказала ей, что устала в гостях (у друга моего мужа был юбилей, и мы провели там некоторое время), и Мила посоветовала мне походить по магазинам, развеяться…

– Что ж, хороший совет. Но можно предположить, что она была так недовольна потому, что спала в эту ночь не одна.

И вот когда Лариса произнесла это, Ирина поняла, что совершила ошибку, доверившись совершенно чужому человека. Она не должна была, не должна говорить это. Или она полная дура, что не понимает таких вещей, или же, напротив, все понимает и намеренно причиняет боль, намекая, что в отсутствие родителей Мила могла приводить в дом любовника.

Чтобы не выдать свои чувства, Ирина засобиралась. Извинилась за то, что отняла время.

– Вы обиделись? – поняла Лариса. – Извините. Я меньше всего хотела причинить вам боль. Просто я, как следователь, пыталась понять, когда у вашей дочери начался роман, чтобы выяснить, кто бы это мог быть, хотя бы из какой… сферы, что ли… Может, это ваш знакомый? Друг вашего мужа, к примеру? Знаете, почему я так говорю? Да потому, что один приятель моего отца приударял за мной, когда они с женой приходили к нам в гости, приглашал меня потанцевать, говорил мне на ушко, что я ему нравлюсь, и что если бы не моя «отчаянная» молодость…

– Нет-нет, что вы такое говорите?! Среди наших знакомых просто не может быть таких… негодяев!

– Ну, тогда еще раз извините, – развела руками Лариса. – Может, вы и на самом деле живете в другом мире. Я рассказываю только то, что было со мной. А у нас семья была, надо сказать, обычная.

Ирина подумала: напрасно все считают, будто у Тины Неустроевой неблагополучная семья. Обыкновенная, каких немало. Умерла мать, отец долгое время не мог устроить свою личную жизнь. Что с того? Может, он и пил какое-то время. Не все мужчины сильные. Вон, Павел тоже попивает, а уж сейчас, когда Мила погибла, вообще пристрастился к коньяку. Но разве кто посмеет их семью назвать неблагополучной? Значит, дело не в степени горя, а все-таки в достатке. Вот если бы, переступив порог этого дома, Ирина увидела дорогую мебель и остальные признаки денег в доме, разве могла бы она назвать эту семью неблагополучной? Но если и появлялись здесь деньги, то тратились они, скорее всего, на вот эту черноволосую грудастую красотку. А Тина?

– Скажите, Лариса, а где Тина?

– Понятия не имею. Позвоню ей сейчас и спрошу.

Но сколько бы она ни набирала номер своей падчерицы, бесстрастный голос автоответчика сообщал, что «абонент вне зоны действия Сети».

– Вот сучка, снова телефон отключила! – в сердцах воскликнула Лариса. – Никогда не знаешь, где она и чем занимается.

– Вы скажите ей, что я очень хочу ее видеть. Пусть она позвонит мне, мы договоримся о встрече.

– Да-да, конечно. И я, в свою очередь, попытаюсь выяснить, с кем встречалась Мила. Но заранее знаю, что она будет молчать как партизан.

– Послушайте, Лариса, объясните ей, что сейчас, когда Милы нет, она не обязана хранить ее секреты. Больше того, ведь Милу убили, а это значит, в ее смерти может быть виновен как раз этот человек, понимаете? – Она повысила голос, она почти кричала.

– Успокойтесь, Ирина, сделаю все, что смогу. Вот только не понимаю: если Милу убили по каким-то личным мотивам, при чем здесь еще одна девочка, Тамара?

– А я знаю? – прослезилась Ирина.

– А может, все было наоборот?

– Что вы имеете в виду? – Ирина уже стояла в дверях и с трудом сдерживала слезы.

– А что, если собирались убить Тамару, и это вообще как бы ее история, понимаете? А Мила оказалась либо свидетельницей, либо проглотила яд случайно… эти капсулы…

– Вы думаете?

Ирина вышла на свежий воздух и вздохнула полной грудью. Солнечный день шумел детскими голосами, шумом проезжающих мимо машин, шелестом листвы… Жизнь для кого-то продолжалась, а вот для Милы уже закончилась.

Странно, подумала она, откуда Ларисе известно, что яд был в капсулах? Неужели весь город уже знает о том, каким образом была отравлена Мила? А что еще знает этот город???

Когда зазвонил ее телефон, кровь прилила к лицу, а ноги подкосились, как если бы она точно знала, что это звонит Мила. С того света.

– Ирина Константиновна Казанцева? Добрый день. Меня зовут Елизавета Сергеевна Травина. Я адвокат…


19

16 июня 2010 г.

Они расположились на террасе летнего кафе. Того самого, где познакомился Сыров с Милой. Но ее мама, конечно же, об этом ничего не знала. Лиза решила сегодня добиться во что бы то ни стало, чтобы ей позволили исследовать комнату Милы. Но как это сделать, когда у нее нет и не может быть ордера на обыск? Только убеждениями. К тому же как отнесется Казанцева к тому, что Лиза представляет интересы Елены Семеновой? Той самой учительницы физики…

Ирина Константиновна, еще довольно-таки молодая ухоженная женщина с каштановыми волосами, бледным лицом и тонкими губами, покрытыми помадой цвета фуксии, в черном костюме и черных туфлях на умеренном каблуке, смотрела по сторонам и казалась невнимательной и рассеянной как раз в тот момент, когда от нее требовалось совершенно другое – сосредоточенность и желание помочь следствию.

– Вы кого-то ищете? – не выдержала Лиза и тоже оглянулась.

– Я? С чего вы взяли? – Казанцева наконец остановила свой взгляд на Лизе. – Я – вся внимание. Просто, понимаете, смотрю вот, пытаюсь понять, что же изменилось в мире после смерти Милы… Оказывается – ничего. Представляете? Ничего! Мир как ел мороженое, так и продолжает, как будто бы ничего не произошло. Вот ушел человек, а мы несемся куда-то дальше. И, знаете, это так страшно…

– Примите мои соболезнования.

– Спасибо. Ладно, давайте поговорим. Хотя в последнее время у меня не получается говорить. Все кажутся мне врагами или просто глупыми и невоспитанными людьми. Быть может, это происходит потому, что я поздно прозрела. Но я на самом деле не знала, что у моей дочери есть какая-то тайная жизнь, что она с кем-то встречается…

– Вот! Вот об этом я как раз и хотела с вами поговорить.

– Конечно! – воскликнула Ирина Константиновна, закатывая глаза и играя плечами. – Больше-то не о чем…

– Прошу вас, возьмите себя в руки, давайте постараемся понять, кому была выгодна смерть Милы.

– Вот уж точно не знаю, кому могла помешать моя девочка. Но, признаюсь, не считаю, что виновата какая-то там учительница… Я предполагаю, что мою девочку заставили это написать… У Милы со всеми учителями были ровные отношения. Она была прирожденным дипломатом, никогда не опустилась бы до конфликта. К тому же ту самостоятельную работу многие написали на двойки. И виновата, кстати говоря, в этом сама Семенова. Эксперимент она решила устроить, задала задачку, которая оказалась всему классу не по зубам. Вот сама и получила. Значит, плохо объяснила новый материал.

– Я рада, что вы все понимаете, тем более что Семенова – моя клиентка, и это она наняла меня, чтобы я помогла следствию в поисках убийцы.

Казанцева вздрогнула, когда к их столику приблизилась официантка.

– Мне эспрессо, – сказала она так, как это говорят миллионы людей во всем мире – бесстрастно и торопливо, через плечо.

– А мне какао, – сказала Лиза.

Когда девушка удалилась, Ирина посмотрела на Лизу долгим взглядом, как бы спрашивая себя, стоит ли вообще откровенничать с незнакомым человеком.

– Я знаю, о чем вы хотите меня спросить, – решилась наконец Лиза. – Я готова ответить на все ваши вопросы.

И она рассказала все то, что ей было известно об отношениях Сырова с Милой, не забыв упомянуть, что Елена Семенова была невестой Сырова.

– Так это Тина… поганка такая… Это она их познакомила. Так вот зачем Миле была нужна эта развратница… Для расширения кругозора… Знаете, – Ирина Константиновна заметно оживилась, глаза ее заблестели. – Мила не раз говорила, что в ее жизни есть одна белая страница, которую она откроет, когда придет время… Секс, мама. Она так и сказала. Причем сделала это так, как будто бы это для нее – сущий пустяк. Уж во всяком случае, она не связывала это понятие с любовью. Я сказала бы даже, что она относилась ко всем этим… интимным делам цинично, что несвойственно ее возрасту. Это да. Послушайте, Лиза… Пусть она жила с этим мужчиной, пусть. Мало ли чего не бывает в жизни. Все-таки возраст уже, быть может, она физически и созрела для этих отношений… Но почему скрыла от меня? Почему не рассказала?

– Да потому, что это не те отношения, которыми можно похвастаться, понимаете? Вот если бы это чувство было взаимно, и если бы у этого Сырова не было за плечами такого бурного прошлого… Кто знает, может, Мила и вышла бы замуж за благородного человека, пусть даже и старше ее, и по любви. Но это, повторяю, не то, о чем можно рассказывать маме. А вот Тина – это и была как раз та самая благодарная слушательница, которой можно было поведать все-все, вплоть до мельчайших подробностей…

– Я знаю, – внезапно перебила ее Ирина, – что Мила не была беременна. Как вы думаете, он мог ее убить из-за того, что она его не любила? Может, она сильно зацепила его мужское самолюбие, вот он и не выдержал, взял и отравил…

– Я бы тоже могла предположить такое, если бы не побеседовала с этим Сыровым.

– Как? Вы с ним разговаривали? Его хотя бы задержали?

– Постойте… Я сейчас не об этом. Просто хочу объяснить вам, Ирина Константиновна, что ваша дочь внушила ему такое сильное чувство, что он при всем своем уязвленном самолюбии никогда бы не смог причинить ей боль или вред и уж тем более отравить ее, зная, какое это страшное мучение. Он, сладострастник и подлец, влюбился по-настоящему.

– Еще бы не влюбиться в мою дочь! Но вы не ответили на мой вопрос: его посадили? Осудили за разврат с несовершеннолетними? Лиза, его хотя бы задержали? Что вы молчите?

– Его тоже отравили.

У Ирины Константиновны непроизвольно открылся рот. А глаза расширились, и теперь она смотрела на Лизу с недоверием, словно не могла поверить в услышанное.

– Отравили?

– Да, причем тем же самым ядом.

– Вот как… Ну, что ж. Он сам себя наказал.

– И еще один труп нашли – его приятеля, Геннадия Изотова, о котором я вам рассказывала. Изотов – вам эта фамилия тоже ни о чем не говорит?

– Нет, – пожала плечами Ирина. – Одним и тем же ядом, говорите? Значит, орудует маньяк. Причем из тех, кто знает, вернее, знал мою Милу, Тамару, думаю, что и Тину, и этих мерзавцев… Но кто? Постойте… У меня как-то вылетело из головы, что Семенова была невестой Сырова… Так, может, это она?…

– Не знаю, – ответила Лиза, хотя после всего, что произошло, после стольких убийств она уже не верила никому. Даже Лене. К тому же виновна Елена или нет, но, поскольку Лиза является ее адвокатом, она не должна произносить вслух все то, что может впоследствии помешать ее защите.

– Вот! Вот и вы тоже начали сомневаться. Так почему бы ее не арестовать?

– Я понимаю, вы сейчас находитесь в таком состоянии, что вам уже все равно, кого хватать и сажать за решетку, главное – найти виновного в смерти дочери. Но взгляните на эти убийства с другой стороны. Предположим, что это Семенова отравила Милу, как свою соперницу. И допускаю даже (здесь Лиза уже поняла, что перешагнула допустимую грань предположений), что она отравила позже и Тамару, как, скажем, свидетельницу. И то, что она пошла на убийство неверного жениха – здесь тоже имеется существенный мотив. Но зачем убивать Изотова?

– Тоже как свидетеля?

Похоже было, что Казанцева готова кого угодно записать в свидетели, которых непременно надо убрать, убить.

– Думаю, что не стоит торопиться, тем более что Семенова никуда от нас не денется. Признаться, я с большим трудом могу представить, чтобы здравомыслящая, с мягким характером молодая женщина, учительница, прирожденный педагог могла вот так запросто отравить двух своих учениц. Она что, не понимала, что рано или поздно ее вычислят?

– Не знаю… Я видела эту Семенову. Она на самом деле производила впечатление благородного человека. Это объективно. Но кто-то же травит всех подряд…

– Ирина Константиновна, не могли бы вы для пользы дела позволить мне и моей помощнице Глафире Кифер побывать в комнате вашей дочери. Быть может, мы попробуем увидеть там то…

– Так там уже были люди из прокуратуры!

– Я знаю, – Лиза старалась быть терпеливой и предельно вежливой. – Знаю, поэтому и прошу вас позволить нам поработать в комнате Милы. Знаете, как бывает, мужчина-следователь что-то просмотрит, не обратит внимания на какую-нибудь мелочь, а мы, женщины, увидим нечто важное, понимаете?

– Конечно, понимаю. Вы можете поехать к нам прямо сейчас, нет проблем… Только у меня к вам просьба: когда увидите моего мужа (я не уверена, что он сейчас дома, но в последнее время он стал рано возвращаться с работы и запираться у себя в кабинете), пожалуйста, не задавайте ему никаких вопросов. Мне кажется, он немного не в себе. Никак не поверит в то, что Милы нет.

– Хорошо, обещаю.

Лиза позвонила Глафире, и они договорились встретиться у Казанцевых.

– Тина пропала, – запыхавшись, сказала на ухо Глафира, когда они встретились на крыльце дома, в котором жили Казанцевы. Ирина Константиновна уже поднялась домой, а потому не могла этого слышать. – Ты попросила меня ее найти, но ее нигде нет, понимаешь? Вообще – нигде. Дома я поговорила с ее мачехой. Такая из себя девица… Сказала, что недавно у нее была Казанцева, хотела встретиться с Тиной и расспросить о Миле.

– Глаша, это я во всем виновата. Мне почему-то казалось, что не следует торопиться с допросом Тины. Я так боялась ее спугнуть. Хотела даже попросить тебя проследить за ней. Словом, поначалу сделать вид, что ею никто не интересуется. Но потом встретилась с Сыровым, и он так много рассказал мне, что я подумала – Тине уже будет вообще нечего добавить. Ведь я получила информацию о Миле из первых рук!

– Да уж… Надо было сразу брать эту Тину… А сейчас…

– Да я уже поняла, что это за штучка. Судя по всему, она без тормозов и способна на самые отчаянные поступки… вроде побега, понимаешь? Я не удивлюсь, если она уже далеко… А если еще узнала, что Сырова убили, и Изотова… Она не дурочка, может предположить, что после того, как в квартирах будут обнаружены трупы ее любовников, обнаружат и миллион ее следов. Это и отпечатки пальцев, и зубная щетка, и, может, какая-то одежда, расческа, белье… Да мало ли что она могла оставить в квартире, где спала с мужчиной.

– Но, с другой стороны, если она уедет из города, то скомпрометирует себя еще больше… Ну, предположим, найдут там какие-то отпечатки пальцев, а как их идентифицировать? Кто, кроме нас, ну, может, еще и Казанцевой, которой мне пришлось все рассказать, чтобы расположить ее к себе и позволить проникнуть в комнату Милы, знает о том, что Тина бывала у Изотова и Сырова?

– Семенова. Уверена, что Надя, ее сестра, все ей рассказала. И Лена молчать не будет. Тем более когда ее снова найдут и станут допрашивать. Ну, так что будем делать?

– Пойдем к Казанцевым. Комната девушки на самом деле может рассказать о ней много.

Комната Милы была похожа на комнату взрослого человека. Сложенный диван, книжные полки на стенах, письменный стол, на котором ни книжки, ни тетрадки, ни листочка, лишь в углу ноутбук и стаканчик с ручками и карандашами.

– Смотри, ни тебе цветов на подоконнике, ни плюшевых игрушек, которые обычно сверстники, не обладающие большой фантазией, дарят друг другу на дни рождения, ни плакатов с кумирами или фотографий на стенах, ни бусинки или помады на зеркале… Все спрятано, убрано, сложено. Очень аккуратная девочка. Трудно поверить, что у нее был взрослый любовник, – говорила Лиза, открывая шкаф и рассматривая одежду девушки. – Смотри, довольно нейтральный стиль… Джинсы, блузки, свитера… Вот, одно только веселое, пышное платье из прозрачного нейлона. Поищи на полках нижнее белье…

Но и нижнее белье, лишенное налета эротики, было каким-то нейтральным, девичьим.

В тумбочке под зеркалом была обнаружена шкатулка с драгоценностями.

– А вот и кольцо с брильянтом… Здесь и без экспертизы видно, что очень дорогое. А родители даже не заметили… И куда только смотрели? Ведь ясно же, что просто так такие дорогие вещи не дарятся. Подарил кто-то, у кого есть эти самые деньги. Или парень из состоятельной семьи – согласись, здесь есть на кого можно было бы обратить внимание. Или же – взрослый мужчина… Ну не Тина же ей его подарила, на самом-то деле!

Хорошие духи, косметика, обувь, одежда… Все было очень простое на первый взгляд и очень дорогое.

– Уж ты, Лиза, знаешь толк в подобных вещах… И если говоришь, что это дорого, значит – очень дорого, – вздыхала, рассматривая белые спортивные туфли Armani, Глафира. – Но это говорит о том, что и Сыров тоже зарабатывал неплохие деньги. Однако его квартира, несмотря на усилия Лены, кажется очень запущенной и требующей капитального ремонта.

– Знаешь, если бы Мила обратила на него внимание не просто как на сексуального партнера, у которого она набиралась опыта, а как на мужчину, с которым можно строить отношения на будущее, и Сыров бы почувствовал это, то он наверняка купил бы новую квартиру… Я попросила знакомых выяснить, кем был и сколько зарабатывал Сыров, его возможности… Проверили и его банковский счет. Он был правой рукой Кайтанова, владельца одной из самых крупных строительных фирм города, а потому имел очень приличный доход. Кроме того, на него было заведено два уголовных дела, связанных с махинациями… Одним словом, занимался тем, что строил кооперативный дом на деньги вкладчиков, потом строительство останавливалось, выяснялось, что дом строится либо на чужой земле, либо под ним проходят близкие подземные воды или еще что-нибудь такое, из-за чего строительство дальше продолжаться не может… Потом выяснялось, к примеру, что с документами на строительство все в порядке, и есть разрешение, но кому-то надо дать крупную взятку, чтобы продолжить стройку… Ох, Глаша, потом оказывалось, что организация, которая взялась строить дом, – банкрот… А если банкротят, значит, люди, которые вкладывали в это строительство деньги, уже никогда не смогут ни получить свои деньги назад, ни жить в этом доме, даже если его и достроят… Ты почитай в Интернете – там полно таких историй… Вот подобными аферами как раз и занимался покойный Сыров.

– Ну, везде успевал! – воскликнула возмущенная Глафира, листая большой толстый альбом со школьными фотографиями. – Ух ты, какие классные снимки, каждая ресничка видна… Вот память бы осталась… – Она снова вернулась к Сырову: – Так вот, значит, какие делишки проворачивал господин Сыров. Вот только никак не пойму, как же он потом выкручивался-то? Почему его до сих пор не посадили?

– Да потому, что дом этот в конечном счете достраивался, квартиры быстренько продавались, и он лично клал себе в карман просто баснословные деньги! Хотя частью квартир продолжал владеть. Другими словами, его средства продолжали работать, поскольку цены на недвижимость медленно, но растут…

– Была бы Мила умная, вышла бы за него замуж… Лиза. На, взгляни, какие классные фотографии. И все такие красивые, породистые, что ли… Прекрасные дети.

– Глаша, что ты такое говоришь? Думаешь, если бы он женился на ней, то прекратил бы свои похождения? Насытившись ею, он вернулся бы к своим развлечениям… К тому же, судя по тому, что мне удалось узнать о Миле, из нее вышла бы плохая жена. Она же была девушка амбициозная, с тяжелым характером… Постой. Знаешь, что мне пришло в голову?

– Лиза, я вся внимание!

– Подумалось, что именно из таких вот упертых девиц и получаются страстные и совершенно неуправляемые женщины, которые, влюбившись, способны на безрассудства и даже на убийства.

– Ты же не была с ней знакома? Откуда такие познания в области психологии?

– Да это просто тип женщин такой… – ответила Лиза, изучая содержимое письменного стола. – Надо же – ни одной записки или номера телефона.

– Так у нее вся информация в телефоне, который сейчас изучают как раз в прокуратуре… Но те номера телефонов, которые нас бы заинтересовали, все равно привели бы нас к Тине – раз, Сырову – два. Ну и к родителям, разумеется.

– Все это можно будет узнать через Мирошкина…

– Постельное белье будем брать на экспертизу?

– Будем. Теперь, когда Сыров погиб и мне не придется его защищать, – почему бы и не сравнить ДНК?

В комнату постучались. Лиза открыла дверь и увидела Ирину Константиновну с заплаканным лицом.

– Пойдемте чайку попьем… Я пирог испекла с черешней, как Мила любила. Заодно и помянем…


20

16 июня 2010 г.

Лариса проводила Казанцеву, вернулась в комнату, села и включила телевизор. Ей отчего-то было стыдно перед этой женщиной за ту убогую обстановку, в которой они живут. Вообще-то Неустроевы не жили открытым домом. Юрий, муж Ларисы и отец Тины, пропадал на работе, Лариса стыдилась своего нового мужа и шлюхи-падчерицы, а сама Тина все свободное от школы время проводила с сомнительными мужчинами.

Сомнительные. Сколько можно делать вид, что она не знает, с кем встречается Тина? И как вообще могло случиться, что человек, от которого она еле ноги, что называется, унесла, стал любовником Тины, этой малолетки?

Геннадий Изотов, когда Лариса с ним познакомилась, хорошо зарабатывал, не пил, тратил деньги на Ларису, покупал ей все, что она ни попросит, да и вообще производил впечатление вполне нормального человека. Они поженились. То, что он всегда, как ей казалось, угадывал ее желания, приводило ее поначалу в восторг, и ей постоянно хотелось с кем-то поделиться и рассказать, как она счастлива с мужем, который делает для нее ну абсолютно все! Он сам покупал ей еду, одежду, обувь, белье, сам готовил ей, стирал и гладил ее вещи, мыл ее и даже укладывал ей волосы. И так продолжалось бы до тех пор, пока она не поняла, что в этих приятных удовольствиях она растеряла то ценное, что составляло прежде ее жизнь, – свободу. Позволяя ему заботиться о себе, она не заметила, что давно уже носит то, что ей не нравится, но боится признаться в этом, чтобы не обидеть Геннадия. И ест то, что есть-то вообще невозможно. Какие-то немыслимые салаты с не сочетаемыми продуктами, зажаренное до хруста мясо, оладьи из капусты, которые она проглатывает через силу, кисели из ревеня… Из дома исчезло молоко, которое она так любила, она стала забывать вкус любимой гречки, овсянки, куриных котлет – все, к чему она привыкла в родительском доме. Конечно, еда – дело вкуса, но можно же как-то договариваться, чтобы она получала удовольствие. Муж запрещал ей надевать пижаму на ночь или тем более ночные рубашки, и холодными зимними вечерами, когда комнаты не прогревались как следует, в спальне был настоящий ледник, а Лариса дрожала под тонким одеялом, не смея прижаться к мужу, когда тот спал.

Самое неприятное – у нее никогда не было денег. Она знала, что они есть, лежат в определенном месте. Но вот взять и потратить не имела права. Да и зачем тебе деньги, говорил Геннадий, когда ты можешь мне заказать по телефону все, что ты хочешь, и я куплю тебе сам?

Она не знала, как ответить ему, что хочет сама пройтись по магазинам и выбрать себе то, что она хочет. Что-то подсказывало ей, что стоит только нарушить заведенные в их семье и навязанные ей правила, как разразится настоящий скандал, и муж непременно назовет ее неблагодарной тварью (он использовал это слово не один раз, когда рассказывал о женах своих приятелей), и что она сама не знает, что хочет. Она так хорошо представляла себе весь набор эпитетов, который обрушится на ее голову, если только она посмеет бунтовать, что она каждый раз откладывала этот разговор.

Но он все равно произошел. Когда она однажды, не спросив разрешения у мужа, не посоветовавшись с ним, взяла деньги и купила себе блузку и ажурные колготки.

Когда она вечером того же дня, решив встретить его во всем новом, появилась перед ним в прихожей, то сразу же неожиданно получила сильнейшую пощечину, от которой отлетела в сторону, ударилась головой о стену и рухнула на пол…

Так начиналась ее новая – «свободная», «бунтарская» – жизнь. Полная открытий, разочарований и острых желаний: убить, растерзать, разорвать на куски, отравить, разбить голову, заколоть ножом…

Сколько раз она пыталась уйти, но каждый раз он ее находил то у подруги, то у соседки, то просто на улице, замерзшую, в полуобморочном состоянии.

Обращаться в милицию она тоже боялась, знала, что вот тогда уже он точно ее убьет. К тому же после всех побоев она теперь постоянно выглядела так, как если бы пила и была за это бита – опухшее от оплеух лицо, синяки под заплывшими глазами… Муж сам сказал ей, что если она вздумает только пожаловаться на него, как он сразу же скажет, что она пьет.

От прежней красоты, которой Лариса так гордилась, не осталось ничего. Даже синева глаз исчезла, уступив место какой-то серой мути… Разбитые губы, распухший нос…

Правда, теперь он бил ее не за то, что она брала у него деньги и что-то покупала, а за то, что она отказывала ему в постели. Ей стали противны его прикосновения, ее тошнило от одного вида его голого тела, мутило от его запаха. Она возненавидела мужчин настолько, что, если бы даже Геннадия не стало, она никогда бы повторно не вышла замуж.

Вся ее жизнь превратилась в один сплошной кошмар с кровавыми побоями, грубостью, постоянными изнасилованиями и оскорблениями. Она понимала, что Изотов болен, что он психически нездоровый человек, и надо было что-то делать, пока он на самом деле не прибил ее.

Однажды к ней зашла соседка, ветеринар, рассказала, как ей пришлось усыпить свою собственную собаку, которая сдуру съела резиновые перчатки. Она так долго и эмоционально рассказывала о том, как мучилось животное, и что она после этого сама пересмотрела свой взгляд на умерщвление животных, что Лариса, сделав вид, что заинтересовалась ветеринарией, попросилась в клинику, поприсутствовать на приеме. Даже подружилась с этой девушкой и в результате – выкрала яд адилин, которым усыпляли животных. Просто отлила в пузырек и принесла домой. Долго думала, как отравить мужа. Шли дни, недели, месяцы, а она так и не решалась сделать это. Ведь надо было все хорошенько обдумать, чтобы не попасться. Ведь соседи-то все знают, что в этой квартире не все благополучно, что здесь муж постоянно избивает свою жену, а потому в случае, если его отравят, то сразу подумают на жену.

Однако способ, как это можно сделать, она придумала. Купила первые же попавшиеся капсулы с витаминами, высыпала содержимое в чашку, плеснула туда раствор адилина, слепила эту массу в комочки и засунула обратно в капсулы. Проверила на кошке во дворе, впихнув капсулу ей прямо в глотку.

Дело было в подвале, кошка кричала, металась, натыкаясь на стены, и так страдала, что все остальное Лариса видеть уже не могла – пулей выскочила из подвала и убежала домой. Через два дня снова зашла туда и увидела окоченевший труп несчастного животного с остекленевшими глазами и окровавленной мордой…

«Вот и ты тоже будешь так мучиться, скотина…» – подумала она о муже, и после этого ей стало жить как-то спокойнее. Словно под подушкой всегда теперь лежал заряженный пистолет.

Как-то раз, проснувшись, вдруг поняла, что больше так жить не может. Что она устала бояться, что вполне созрела для того, чтобы сбежать. Вот только куда? К родителям? Он ее и там найдет. И никакая милиция не поможет.

Удивительное дело, но сейчас, когда она оглядывалась назад, ей не верилось, будто она на самом деле считала, что не может попросить помощи ни у родителей, ни обратившись в милицию. Вероятно, тогда ей было так плохо оттого, что психика ее была сломана, да и физическое здоровье надорвано, поэтому она и не чувствовала в себе сил бороться. И уж точно не верила, что участковый милиционер сможет как-то повлиять на Геннадия. Тем более верила в его угрозы, что он выставит ее алкоголичкой.

…В тот день она вышла из дома, чувствуя, что умирает. Кажется, это было весной. Солнце припекало вовсю. Воздух был влажный, пахло недавно прошедшим дождем и мокрой землей. Люди куда-то спешили, где-то работали, к чему-то стремились. Лариса же, забыв, что такое вообще работа (когда-то давно она работала секретарем в маленькой конторке), вдруг захотела туда, к людям. Чтобы они увидели ее, такую слабую, избитую, с синяками под глазами и кровоподтеками на шее, ссадинами на руках, и взяли к себе, спасли.

И вот как она только об этом подумала, так сразу же увидела приближающегося к ней мужчину. Невысокого, невзрачного, в старом поношенном костюме и без галстука. Она видела его где-то раньше. Кажется, он работал инженером в их конторе, да потом ушел, как говорили – в автомастерскую, где платят больше. В памяти осталась какая-то трагическая интонация тех, кто говорил о нем. Вдовец? Да, кажется, вдовец. С дочерью-подростком. И вот теперь он шел прямо к ней. Остановился напротив, сощурился от солнца и спросил:

– Что с вами, Лариса? Что с лицом? На вас напали? Вызвать милицию? «Скорую помощь»?

У него и голос был тихий и кроткий, как и он сам. Взгляд – перепуганный, участливый.

– Да, на меня напали, – сказала она.

– Кто? Я уже пять минут наблюдаю за вами… Вы какая-то… не такая…

– Я от мужа сбежала, – призналась она. – Вернее, пока еще не сбежала, но собираюсь, а сил вот нет…

И тут она почувствовала, как рот ее скривился от судороги, и она, закрыв лицо руками, разрыдалась…

Вот так она и оказалась в доме Неустроевых. Юра ничего не боялся. Спрятал ее у себя, как в крепостной башне, и принялся лечить. На Тину, попытавшуюся взбухнуть, цыкнул, сказал, что нельзя быть такой бессердечной, что от неудачного брака никто не застрахован.

Он лечил ее сам. Лаской, тишиной и покоем, хорошей и дорогой едой, поил простыми успокоительными отварами, покупал ей мази для заживления ран. Однажды они с Тиной вернулись из города с покупками – две пуховые подушки, теплое большое одеяло.

– Это тебе, Лара, – сказал он. – Грейся.

Он знал, что она продолжает мерзнуть, словно все еще находится там, в спальне своей прошлой жизни.

Уж как ее вычислил Изотов, она так и не поняла. Может, выследил или просто случайно увидел на улице. Это первое время она сидела дома, не высовывая носа из квартиры, а потом начала прогуливаться, ходить в магазин. Сначала в супермаркет – за продуктами, а потом, когда Юрий дал ей денег, она позволила себе некоторые личные покупки – ведь она ушла из дома в чем была.

Лариса поджидала Тину из школы, когда раздался звонок. Подошла к двери и легко открыла, никак не ожидая увидеть мужа.

– Возвращайся, сука, – процедил он сквозь зубы.

У нее потемнело в глазах, когда она представила, как вернувшаяся из школы Тина увидит ее изувеченное тело на пороге…

Но все произошло совсем не так, как можно было предположить. Едва Изотов произнес свою угрозу, как двери лифта отворились и вышла Тина. С рюкзачком на плече. Своей развязной тинейджеровской походкой подошла к двери собственной квартиры. Увидела бледного, с нервным лицом мужчину и воззрилась на него дерзким, наглым взглядом – мол, чего надо, дядя?

– Вообще-то это моя жена, – сказал он чуть ли не извиняющимся тоном. – А ты кто?

– Живу я здесь, – Тина выплюнула ему под ноги розовый шарик жевательной резины. – А ты лучше уходи, пока я милицию не вызвала. Ты ее чуть инвалидом не сделал, а теперь приперся сюда – назад забирать? Да ты знаешь, сколько мой отец заплатил за ее лечение? Ты думаешь, мы не позаботились о том, чтобы все твои художества были зафиксированы?

Она несла еще что-то, удивляя Ларису, что приняла ее сторону, вместо того чтобы воспользоваться возможностью избавиться. Ведь ясно, что Тина не любит ее, что считает обузой и боится, что она отнимет у нее отца. И тем не менее она защищала ее…

Изотов тогда ушел, сказав, что еще вернется. Но не вернулся. А Юрий нанял адвоката, который, действуя по Ларисиной доверенности, помог ей развестись с мужем.

Когда они схлестнулись – Тина и Изотов, – можно было только предполагать. Может, он подкараулил ее, когда она возвращалась из школы, может, подвез ее как раз из школы… Словом, познакомились, и уже очень скоро Тина появилась в его квартире. Сначала как просто гостья, а потом… А потом он убедил Тину: то, чем они занимаются, является нормой для взрослых людей. Она уже девочка большая, и ей все можно. Да только об этом надо помалкивать. Он платил Тине деньги, на которые та покупала одежду, сладости, а потом и вовсе скопила на подержанный ноутбук…

Обо всем этом Лариса узнала совершенно случайно, когда однажды решилась зайти к Изотову за своими вещами. Она выбрала день и время, когда его точно не может быть дома, и, воспользовавшись своими ключами, тихо вошла в квартиру. Ей понадобилось всего пару минут, чтобы сначала услышать знакомые голоса, а потом и увидеть свою падчерицу, постанывающую в объятьях Изотова…

За несколько мгновений она покинула квартиру и выбежала со двора с пылающими щеками.

Зато теперь она знала, откуда у Тины деньги и новые вещи.

Однако разговаривать с ней на эту тему она не решилась. Во-первых, она ей не мать, чтобы указывать, как надо жить. Во-вторых, к тому времени она еще не совсем пришла в себя и набралась сил, чтобы не бояться быть выброшенной на улицу. Кто знает, вдруг эта Тина выдумает что-нибудь такое, наплетет Юрию, к примеру, то, что Лариса ревнует ее к своему бывшему мужу или вообще продолжает встречаться с ним… Нет, с Тиной лучше не связываться.

Но и с Юрой она тоже не останется. Хватит уже жить из милости. Она встретит человека, которого полюбит, и расстанется с Юрой.

Но для начала сделает то, что задумала.

Она встала, подошла к буфету, открыла его, достала жестяную коробку из-под чая и высыпала на ладонь желтые блестящие капсулы…

«Как же вас много… На всю жизнь хватит…»


21

16 июня 2010 г.

– Думаю, она мне великовата, – сказала Тина, снимая с себя куртку и отдавая ее в руки продавщицы. – Мне на размер меньше.

Куртка была белая, легкая, воздушная, отороченная белым пушистым мехом, да к тому же еще и украшенная серебряной вышивкой. Не куртка, а мечта, и даже не куртка, а такой короткий плащ. С нежно-голубыми джинсами и белыми сапожками она смотрелась бы просто отлично.

Продавщица принесла другую. Тина, волнуясь, надела, застегнулась на все сверкающие застежки и принялась поворачиваться перед длинным, в пол, зеркалом.

Магазин был большой, шумный, а потому она чувствовала себя здесь куда комфортнее и спокойнее, чем в том, другом, маленьком меховом бутике, куда зашла и откуда сразу же вышла. Ей не понравилась надменная физиономия продавщицы, которая сразу же смерила ее оценивающим взглядом, мол, а не обозналась ли ты, голубушка, адресом, и по зубам ли тебе все то, что находится в нашем магазине?

– То, что надо! – Тина увидела, что щеки ее разрумянились, глаза горят. Как же ей шла эта курточка!

– Я беру, – сказала она тихо, вложила белое нежное облако в руки симпатичной продавщицы и направилась к кассе. Уверенно достала из рюкзачка пачку денег и отсчитала сколько нужно.

С большим пухлым пакетом она вышла из магазина, прошлась немного по улице и вошла в обувной, где благополучно купила белые сапожки на меху.

– Вам повезло, сейчас лето, и у нас большие скидки…

– Не имеет значения, – отмахнулась весело Тина, глядя, как укладывают в коробку ее сокровища.

Она вспомнила, как сильно простудилась зимой, в феврале, когда провела несколько часов под дверью квартиры Милы. Как же много прошло времени с тех пор. И как все изменилось. Странно только, что ее, близкую подругу Милы, еще не допросили. Про нее словно забыли. Почему? Блуждают в потемках, ищут убийцу… Вот пришли бы к ней, уважили, поговорили, как с человеком, она и рассказала бы все про капсулы, про Ларису, которую отец подобрал с улицы, как котенка… Да и про котенка рассказала бы, которого Лариса, тренируясь и проверяя действие яда, отравила в подвале…

В школе говорили, что та высокая девица в джинсах и белой блузке – известная адвокатша Травина. Это ей принадлежит шикарный «Крайслер», на котором она курсирует между своим роскошным офисом на набережной и рестораном «Ностальжи», а по делам катается на более скромных авто. И ведь на самом деле умная баба, на лбу написано, но и она почему-то не догадалась расспросить ее, Тину, о ее ближайшей подруге Миле. Почему? Ведь все в школе знают, что они всегда были вместе, правда, только это…

Еще был следователь из прокуратуры, но и он задавал примерно такие же вопросы, как и адвокатша, – нейтральные, пустые… Почему бы не спросить прямо в бровь: ты не знаешь, Тиночка, кто бы мог отравить твою самую близкую подругу? И вот тогда бы она точно не стала молчать. Все выложила бы. Фантазии хватило бы. Начала бы, правда, издалека. Что в тихом омуте черти водятся. И что Мила была вовсе не такая, какой ее знает вся школа и родители. Что она была развратная тварь, и что Лариса об этом знала, как знала она и то, что Тина встречается с любовником Ларисы – Виктором Сыровым. И он же, Виктор Сыров, одновременно являлся женихом той самой Елены Александровны…

И еще кое о чем она не стала бы молчать. Она исполнила бы свой план, дошла бы до самого конца и рассказала бы и еще кое-что, касающееся семьи Казанцевых. И об отце тоже не стала бы молчать.

Но ее никто и ни о чем не спросил. Так, общие вопросы. Какой была Мила? Как будто бы никто ничего не видел. Не замечал.

Похоже, в классе вообще никто и ничего не замечал. Все как ослепли. И это удивительно, что единственный светлый человек, Тамара Шляпкина, да еще Денис, влюбленный в Тину и страдающий от безответности, навещали ее в больнице, когда она слегла с воспалением легких. Вот если бы Мила загремела в больницу с насморком, нашлись бы желающие посочувствовать ей, навестить, принести апельсины-яблоки.

– Я могла умереть, – сказала она Миле после того, как вышла из больницы и повела себя так, как будто ничего не произошло. – Под капельницей долго лежала…

Мила смотрела на нее немигающими глазами, Тина чувствовала, что она хочет ее спросить, да так и не решается: о том, что делала Тина на лестничной площадке в ее подъезде в тот вечер.

Если ее, Тину, спросят, зачем понадобилось ее мачехе убивать Милу, она расскажет. Все расскажет. Как Лариса стеснялась своей падчерицы. Как стеснялась своего мужа, скромняги Юрика Неустроева, который помог ей выкарабкаться из дерьма, а она предпочла ему другого мужика. Что Лариса просто-напросто заготовила такое количество этих капсул, которые даже не пересчитывала, что уже и не знала, как их еще использовать.

И про то, что у нее соседка работает в ветеринарной клинике, у которой Лариска сперла яд, которым усыпляют животных.

Лариска. Эгоистка. Хамка. Скотина неблагодарная.

…Тина тяжело дышала, когда примеряла на палец точно такое же кольцо с брильянтом, какое Виктор подарил Миле. Она слушала стук своего сердца и чувствовала, как кровь пульсирует в этом самом среднем пальце, сдавленном новым кольцом.

Поскольку кольцо было дорогое, за ней следили уже две продавщицы, а охранник, стоя возле окна, делал вид, что его интересуют мелькающие за стеклом витрины прохожие.

Хотя не такое уж и дорогое. Всего-то сто тысяч.

Тина подумала, что, если она сейчас достанет из сумки пачку денег, то уж точно запомнится продавщицам, как девчонка, у которой целая куча денег и которая разгуливает с такими деньгами спокойно по городу. К тому же возле кассы, когда станет доставать эти пачки и отсчитывать деньги, и кассир не сможет не заметить, что ее сумка полна денег. Поэтому она решила действовать по-другому. Разыграть некий спектакль. Возможно, потом, когда все закончится и она успокоится, ей и самой будут смешны эти ее страхи и опасения, но сейчас она предпочла немного перестраховаться.

– Напишите мне, пожалуйста, точную сумму… Я приду через час, а вы отложите кольцо, пожалуйста.

Продавщица не очень-то вежливо заметила, что такие кольца и откладывать-то не нужно, это не редиска на базаре, не так быстро продаются.

Тина почувствовала, что краснеет. Не от стыда – от злости. Почему она с ней так разговаривает? Думает, что вот зашла девочка в ювелирный магазин, примерила дорогое кольцо, полюбовалась на него, помечтала и ушла, что называется, поджав хвост? Интересно, что она подумает, когда Тина вернется с пачкой денег (как будто бы она взяла из банка или же ей кто-то дал, предположим, жених)… Стоп. Жених. А что, если разыграть спектакль, будто бы она невеста и пришла выбирать себе подарок?

– Понимаете… Мой жених… У нас скоро свадьба, и он спросил меня, что мне подарить… Я сказала – кольцо. Но он ничего в этом не смыслит, как и все остальные мужчины. Вот я и решила выбрать сама.

Она бросила взгляд на свое отражение в большом овальном зеркале, установленном на витрине, и увидела, что лицо стало просто малиновым.

– Я сейчас схожу за деньгами… – пролепетала она тоном робкой новобрачной, на которую неожиданно свалилось такое счастье, как богатый жених.

– Хорошо. Но будьте уверены, что кольцо за время вашего отсутствия никто не купит. Оно лежит здесь уже полгода. Их было всего два. Одно купили не так давно, а это вот залежалось.

– Как? Два одинаковых кольца?

– Ну да. А что тут такого? У нас миллионный город. Не думаю, что вы когда-нибудь встретите ту, другую девушку, которой жених купил точно такое же кольцо.

Да уж, подумала Тина, и испытала какой-то леденящий душу ужас от того, что речь идет о мертвой Миле.

– Вы правы… Я ее никогда не увижу…

Она вышла из магазина, зашла в кафе, выпила чашку кофе, там же, осторожно, чтобы ее никто не видел, достала из сумочки и отсчитала ровно сто тысяч рублей и плюс еще пятьдесят отложила в кармашек сумки – на расходы. Остальной же ворох смятых купюр упаковала в целлофановый пакет и уложила на самое дно сумки.

Вернулась в ювелирный, подошла к той продавщице, с которой не так давно «откровенничала».

– Ну что, кольцо на месте?

– Представляете? Его купили! – воскликнула продавщица, сияя глазами, словно радуясь. И тут же, хохотнув, добавила: – Да шучу!!! Вот оно, на месте… Смотрите, как сверкает… Ну что, будете покупать?

– Да.

Тина оплатила покупку, надела кольцо и с видом счастливой невесты выплыла из магазина под завистливые взгляды продавщиц. Во всяком случае, так ей показалось.

Домой она возвращалась с тяжелым сердцем. Лариса. От нее ничего не скроется – ни огромные яркие пакеты с новыми вещами, ни сверкающие брильянты на пальце, ни красное от возбуждения и волнения лицо Тины. И что теперь делать? Хотя разве не она советовала ей потрясти своих любовников? «Уложи в койку какого-нибудь зрелого сладострастника, а потом вызови милицию, скажи, что тебя изнасиловали… А я на шухере постою, потом все подтвержу. Один раз прокатит, глядишь, сделаем это своим бизнесом…» Ведь это же ее слова. Не приснилось же?

Вот и скажет, что потрясла одного из воздыхателей. А уж сколько колечко стоит, она никогда не догадается, нет у нее опыта с брильянтами, не разбирается она в них. А Тина скажет ей, что это фианиты. Вот и все.

Дома было тихо. Лариску она не нашла. В кухне пахло щами. Мягко стелешь, подумала Тина, проворно укладывая в шкаф покупки, чтобы успеть до прихода мачехи. Кольцо сняла на всякий случай, положила в шкатулку. Вымыла руки, подогрела в микроволновке полную, до краев тарелку щей, положив туда кусок мяса, открыла буфет, достала черный хлеб, толсто нарезала. Когда по кухне стал распространяться просто невероятный запах свежесваренных ароматных щей и она готова была просто накинуться на них, острая, как игла, мысль отрезвила ее, привела в чувства…

Ну да! Ларка же хорошо знает, как она любит щи. А что, если они отравлены? Теми желтыми капсулами?

Хотя… отец же тоже будет есть. Значит, она отравила не щи. А что же тогда?

Тина вошла в свою комнату и обвела взглядом все вокруг. Но ни питья, ни конфет с печеньем, словом, всего того, что Ларка могла бы подсунуть ей, мол, угощайся, дочурка, травись себе на здоровье, – не было.

Нет, щи точно не могли быть отравлены. Она слишком хорошо относится к ее отцу и никогда на свете не пожелала бы его смерти. Ну да, это из-за нее он рвет жилы и работает днями и ночами, и она благодарна ему, и когда найдет себе другого дурака, побогаче, поможет своему Неустроеву с хорошей, высокооплачиваемой и непыльной работой. В ушах Тины зазвенел голос Ларисы: «Вот как поднимусь на ноги, про него не забуду. Постараюсь для него работу хорошую найти. Непыльную. Он вообще-то мужик неплохой, добрый. А вот ты – сучка редкая».

Успокоившись, что кастрюля со щами не представляет для нее угрозы, она достала из микроволновки тарелку и принялась за еду.

И вдруг в какой-то момент поняла, что абсолютно счастлива. Как никогда. И что теперь все в ее жизни будет хорошо. Очень хорошо. И влюбляться она больше ни в кого и никогда не станет. Она больше никогда не будет дурой. Ведь все влюбленные – дуры. Хоть малолетки вроде нее, хоть взрослые. Любовь – это зависимость. А она хочет жить, как Ларка. Без любви. Свободная, сильная, богатая. Вот только так и надо.

После обеда она помыла посуду, сложила в буфет. Вытерла стол. Вернулась в свою комнату. Так захотелось сделать что-то хорошее.

Она достала из сумочки две тысячи рублей и положила в платяной шкаф в спальне Ларисы и отца. Пусть Ларка порадуется, купит себе что-нибудь. А больше она положить туда, в общий семейный котел, просто не может. Это будет выглядеть подозрительным. Если отец заметит, что денег прибавилось, то все равно не станет спрашивать, откуда они. Он вообще мало задает вопросов. Ларка же подумает, что эти деньги положил отец.

Тина снова вернулась к себе в комнату. Достала телефон и некоторое время держала в ладони, настраиваясь на предстоящий разговор. Хотя какой это разговор. Так, приглашение на казнь (она собирается звонить Казанцеву).

– Если ты не дурак, то сделаешь все так, как я скажу… Куй железо, пока горячо.

Она тряхнула волосами, выпрямилась, как если бы ее в это время мог кто-то увидеть, внутренне собралась и набрала номер. Услышав длинный гудок, почувствовала сильнейшее волнение.

– Алло? Здравствуйте. Это Тина. Мне надо с вами встретиться. Это срочно.


22

18 июня 2010 г.

Лиза изучала копии многочисленных экспертиз, которые ей помог раздобыть Мирошкин, Глафира мыла полы в офисе.

– Я вообще уже ничего не понимаю, и куда она могла деться?! – Глафира, перемещаясь по кабинету на коленях, почти с нежностью протирала каждый уголок драгоценного паркетного пола влажной тряпкой. Чтобы не поручать уборку чужому человеку, который, по мнению Глаши, просто недопустим в Лизиной конторе, она предложила хозяйке свои услуги и взяла все хозяйство на себя, о чем еще ни разу не пожалела. – Как сквозь землю провалилась.

– Глаша, не сыпь мне соль на раны… Ты не представляешь себе, насколько я чувствую себя виноватой, – простонала Лиза, с трудом подавляя в себе желание скомкать разложенные перед ней бумаги. – У меня такое чувство, что мы вообще занимаемся не тем и не там ищем убийцу девочек. Результаты экспертизы таковы. Обе девочки отравлены одним и тем же препаратом – адинилом. То, что их никто насильно не заставлял пить эти яркие желтые капсулы, – очевидно, поскольку отсутствуют следы борьбы или какого-либо насилия. Больше того, на тот момент, когда Мила или Тамара принимали эти «витамины», в квартире никого посторонних не было. Во всяком случае, в их квартирах не обнаружили отпечатки пальцев посторонних людей. Разве что старый след на дверных ручках и кранах в ванной комнате в квартире Казанцевых, но идентифицировать его просто невозможно, поскольку родители Милы не могут вспомнить, что у них в последнее время был кто-то чужой. И гостей тоже не было. Может, к Миле действительно кто-то приходил, но этот «кто-то» не был Сыровым, это точно.

– Послушай, мы просто не запоминаем приходящих к нам людей. Может, какой приятель отца или подруга матери зашла на чашку чая, сходила в туалет, вымыла руки, схватилась за ручку двери. Так разве ж ее кто запомнит?

– Да, важная деталь – отпечатки пальцев принадлежат мужчине.

– Так бы сразу и сказала. Тем лучше – круг суживается. Надо просто хорошенько все вспомнить. И это, заметь, в их интересах. – Глафира туго отжала тряпку и снова поднырнула под письменный стол, за которым сидела Лиза.

– Глашка, тебе худеть надо, а то в следующий раз не поместишься под столом… Я имела в виду, что даже одна твоя рука не поместится… Хватит уже есть пирожки, прекрати их печь, поняла? А то и Адам твой скоро поплывет, и будете толстые, неуклюжие, вас выгонят с работы. Вот я, к примеру, точно не стану держать у себя такую приметную, огромную и неповоротливую помощницу.

Глафира, раскрасневшаяся, растрепанная, поднялась во весь рост и, насупившись, уставилась на Лизу.

– Так увольняй! – сказала она со слезами на глазах. Потом неожиданно швырнула тряпку на пол и вышла из кабинета, хлопнув дверью.

Лиза, не ожидавшая такой реакции на в самом деле грубоватую шутку, почувствовала, как краснеет. Ей стало стыдно за то, что она практически ни за что обидела Глашу. Человек, стараясь изо всех сил, насколько ей позволяла ее комплекция, забралась под стол, чтобы промыть там каждый сантиметр пола, а она, вместо того чтобы вообще на этот момент выйти из кабинета, чтобы не мешать ей делать уборку, нахамила.

– Господи, Глаша, прости меня! – Лиза вскочила и бросилась вслед за ней. Она нашла ее в кухне. Та стояла, отвернувшись к окну, и по щекам ее текли слезы.

– Ты что, обиделась? Ну, прошу тебя, не нужно! Я как раз меньше всего хотела тебя обидеть. Напротив, мне не безразлично твое здоровье, понимаешь? И если ты не станешь следить за собой, то заболеешь, я вот о чем. Твои сосуды… В них много холестерина, понимаешь? Тебе по утрам надо натощак выпивать стакан воды с лимонным соком. Это непременно… И примерно раз в месяц чистить сосуды… Вот, я даже записала специально для тебя!

Лиза метнулась обратно в кабинет, нарыла там свои записи и вернулась в кухню, потрясая густо исписанным листком:

– Вот, слушай… 4 части цикория, 2 ч. семян льна, 5 ч. шелковицы, 3 ч. листа грецкого ореха, 3 ч. росянки, 5 ч. бессмертника, 4 ч. цветков боярышника, 2 ч. пустырника, 3 ч. крапивы. Залейте 1 ст. ложку этого сбора 0,2 л воды и прокипятите. Принимайте по трети стакана 3 раза в день за 30 минут до еды в течение 30 дней.

Глафира повернулась, вырвала из ее рук листок и пробежала взглядом:

– Цикорий. И где я тебе его возьму? – Слез как и не бывало.

Лиза обняла ее.

– Ну вот и славно! Помирились. Ты пойми, в нашей работе нам просто нельзя ссориться. Давай лучше думать, где искать Тину. Никогда себе не прощу, что вовремя не встретилась с ней и не допросила. Вот со всеми поговорила, а ее оставила на потом.

Она вздохнула с облегчением, успокоившись, что Глаша на нее больше не сердится, и поняла, что очень привязалась к ней за последний год и что вообще не представляет себе работу без нее, без ее помощи и поддержки. Ведь, если разобраться, то, помимо того, что она моет полы в конторе, готовит кофе и печет пирожки, она вплотную занимается и расследованием, встречается со свидетелями, сидит в засаде, занимается документацией и сбором информации… Словом, Глафира – просто незаменимый и очень надежный помощник, к тому же – верная подруга. И вот ее-то, склонную к полноте, она сейчас так унизила.

– Между прочим, не так-то и просто похудеть, – сказала Глаша, снова принимаясь за мытье полов. – Это даже хорошо, что я убираюсь, двигаюсь, наклоняюсь и прочее… Говорю же тебе – давай купим велосипеды!

– А я что – разве против? Но мы все говорим-говорим, но не покупаем. Просто этим надо заняться. Глаша, давай потом о велосипедах. Где Тина? Куда она могла деться? Ведь ей явно грозит опасность.

– Почему ты так думаешь?

– Да потому, что убили Милу, ее ближайшую подругу, которая, как мне кажется, просто поделилась таблетками с Тамарой, чисто по-соседски. Потом отравили Сырова и Изотова – обоих ее любовников. Понимаешь? Трупы все… как бы это сказать – вокруг Тины. Почему? А тебе не кажется, что кто-то, кто ее очень-очень любит, решил таким образом очистить вокруг нее пространство?

– Но кто?

– Ладно, давай дальше по экспертизам. В квартирах Изотова и Сырова – повсюду ее, Тинины, пальчики (в квартире Сырова также множество следов Милы). Расческа в квартире Изотова – тоже принадлежит Тине, на полотенце – ее биологические следы.

– Постой, а откуда они все это знают?

– Следователь – не дурак. Он догадался взять отпечатки пальцев всех одноклассников Милы и Тамары.

– Всех?

– Так класс же небольшой, всего двадцать три человека.

– Значит, следы постороннего в квартире Казанцевых…

– Нет, это не одноклассник. И не Сыров. И не Изотов.

– Да при чем здесь вообще Изотов?!

– Ни при чем. Вот только мне всегда хотелось узнать, как такие вот изотовы находят девочек вроде Тины.

– На улице, – предположила Глафира и тут же отказалась от своего предположения: – Хотя, нет, не думаю. Понимаешь, у них были такие отношения… Как бы это тебе сказать… Словом, мне почему-то думается, что он был вхож в их дом, он знал, кто она такая, из какой семьи, и только поэтому, встречаясь с ней, он чувствовал себя в безопасности. Только зная семью Тины, можно жить с ней, несовершеннолетней, и не бояться, что тебя посадят.

– Думаешь, приятель ее отца?

– А почему бы и нет? Или… или приятель мачехи. Мы же ничего не знаем о ее прошлом.

Глафира бросилась к телефону, позвонила в информационный центр, где работал их нештатный и тайный сотрудник Леша Мезенцев.

– Леша, привет! Записывай. Лариса Неустроева. Мне нужно знать фамилию ее бывшего мужа…

Через полчаса позвонил Мезенцев.

– Записываю… – Глафира сверкнула глазами и, сияющая, посмотрела на Лизу, словно заранее зная, какую именно фамилию продиктует ей Леша. – Изотов… Пишу-пишу. Изотов Геннадий Александрович. Вот спасибо тебе большое! Родина тебя не забудет, Лешечка!

Лиза подняла большой палец в знак одобрения и восхищения.

– Ты молодец, Глафира! Но почему? Что натолкнуло тебя на мысль, что Изотов – не случайный человек в жизни Тины?

– Говорю же! Он так спокойно развлекался с ней потому, что знал ее семью. Знал, что там живет его бывшая жена, которая при случае может как-то повлиять на Тину, понимаешь?

– Но мы же не знаем, в каких отношениях была Лариса со своим бывшим мужем?

– Не могу тебе объяснить, почему мне это пришло в голову. Но вот чувствовала, что они познакомились не случайно. Понимаешь, если бы раз-другой встретились и разбежались, а так… Они постоянно встречались, потом Изотов познакомил Тину со своим другом – Сыровым. Значит, был уверен, что с Тиной можно не переживать, что она на них донесет. Им так удобно было – всем троим.

– Но если обоих убили… И Милу… – размышляла Лиза. – Значит, был и кто-то еще, кто знал и Сырова с Изотовым, и Милу, и Тину. И этого человека мы с тобой должны вычислить, понимаешь? Это он, как мы с тобой уже говорили, и это не Лена.

– Кстати, что там с Леной?

– Все нормально. У нее алиби на момент убийства Сырова с Изотовым. Она была у своей сестры, у Нади.

– Но Надя могла и покрывать свою сестру.

– Тем не менее Лена сейчас дома, и я с ней не так давно разговаривала. Конечно, она находится в угнетенном состоянии, ей сейчас очень тяжело, ведь она такое узнала о своем женихе… Зато сейчас она свободна… А еще она в восторге от следователя, который ведет ее дело. Говорит, что давно не встречала таких благородных и умных мужчин. Ладно, поехали дальше. Итак. Что мы имеем? Два трупа – любовники. Мила плюс ее соседка. Лена – вне подозрения. Та простыня, что мы взяли в квартире Казанцевых, с постели Милы, – абсолютно чистая. Других использованных простыней в квартире не обнаружилось, они все перестираны. На нижнем белье Милы, которое мы забрали из ее шкафа, правда, сохранились биологические следы Сырова, думаю, она просто забыла бросить эти трусики в корзину… Но это лишний раз доказывает то, что Сыров был ее любовником.

– Получается, что ни Сыров, ни Изотов не убивали Милу. Но кто же тогда этот неизвестный и что он хотел доказать этим убийством?

– Не доказать. Возможно, защитить. Тину.

– А может… это…

Но Глафира не договорила. Раздался звонок. Мирошкин. Новость, которую он выдал, запыхавшись, словно бежал, была настолько неожиданной, что Лиза, которая редко поддавалась эмоциям, когда речь шла о подобных вещах, закрыла лицо руками и чуть не заплакала.

– Где ее нашли? – наконец спросила она, придя немного в себя.

– На пустыре. За городом, – убитым голосом произнесла Глаша. – Лиза, да не убивайся ты так! Ты-то тут при чем? Ну, не поговорила с девчонкой, и что теперь? Ты думаешь, что она бы тебе все-все рассказала? Да если бы ты не была адвокатом и если бы для Сырова в воздухе не запахло паленым, он в жизни не рассказал бы тебе о том, как они с приятелем развлекались. И уж тем более не стал бы тебе раскрывать душу и рассказывать о своей неземной любви к Миле. Это просто замечательно, что все это мы узнали из первых рук. А Тина… Поверь мне, она ничего бы тебе не рассказала. Я даже представляю себе, как ты приглашаешь ее для беседы. Садишься напротив нее, смотришь ей в глаза и спрашиваешь, что связывало их с Милой. Какие общие интересы. И она наврала бы тебе с три короба! Неужели ты думаешь, что она сообщила бы тебе о том, как познакомила Милу со своим любовником, который потом стал постоянно встречаться с Милой… Может, при каких-нибудь других обстоятельствах и не стала бы молчать, если бы была, к примеру, совсем взрослой и имела бы право спокойно рассказывать о своих любовных похождениях. Но она… Она была несовершеннолетняя, и они все – и Изотов, и Сыров, и Мила с Тиной – играли с огнем! Нет, она ни за что не назвала бы тебе имя любовника Милы. Тем более что Мила погибла. Тина испугалась… Может, она тоже предположила, что Милу отравил Сыров, которому она отказала. Или, может, предположила бы, что Мила разозлилась на него за что-нибудь и пригрозила, что напишет на него заявление об изнасиловании… Они же молоденькие совсем были, дурочки…

– Ты успокаиваешь меня, я знаю.

– Да говорю же тебе – не кори себя. Повторяю в тысячный раз: она бы молчала, как партизан! Только напугалась бы еще больше, вот и все.

– Да, может, ты и права, и первое время она действительно молчала. Но потом, когда я предъявила бы ей результаты экспертизы, где речь идет об отпечатках ее пальцев в квартирах Сырова и Изотова, вот тогда бы она уже не смогла молчать и должна была бы хотя бы что-то придумать…

– Да даже если бы ты ее и раскрутила на признание того, что она встречалась с этими мужчинами, что ей нравилось, к примеру, морочить им головы и получать от них подарки, то это еще не доказывает того факта, что она что-то знает об отношениях Милы с Сыровым. И даже если бы ты сказала, что в квартире Сырова обнаружены отпечатки Милы, то Тина-то тут при чем?

– Но я бы могла ее предупредить…

– О чем, Лиза? И как ты вообще могла предугадать, что и Тину тоже убьют! Причем застрелят?!

– Господи… Ее застрелили? На пустыре?

– Мирошкин уже там. Ждет тебя… Соберись, и поехали.

– Ты как никто умеешь меня ободрить… о, девочку-то как жалко! Это уже третья – и все из этого класса! Она застрелена сегодня, значит, точно не Сыровым и не Изотовым… Значит, наше предположение относительно того, что тот, кто убил первую четверку, пытался отгородить Тину от грязи, которая окружала ее, – развалилось. Окончательно. И нет такого человека, который любит Тину настолько, что уничтожил всю грязь вокруг нее… Тамара Шляпкина не в счет – это явно случайное убийство… Хотя… А вдруг все дело именно в ней, в Тамаре?! И тот факт, что она девственница, ни о чем не говорит! Может, все они – и Мила, и Тамара, и Тина, и Сыров с Изотовым, были в одной компании, где на их глазах было совершено убийство, и этот преступник просто-напросто убивает свидетелей?!

– И такое тоже может быть… Лиза, вставай, нас ждут.

– Господи, они были такие молодые…


23

19 июня 2010 г.

Уже в дверях Лизу застал звонок – звонила Елена Семенова, сказала, что хочет поговорить.

– Лена, мы сейчас едем на место по одному делу… Времени очень мало. Если хочешь – поехали с нами. Но предупреждаю – будет тяжело…

– В смысле? Я не поняла, куда вы едете.

– Тину убили, едем туда… за город, на место, понимаешь?

Лена какое-то время молчала, потом тихо спросила:

– Вы можете за мной заехать?

Лиза вела машину спокойно, уверенно, дерзко подрезала впереди идущие машины, легко выезжала на встречную полосу, если куда-то спешила, и Глафира каждый раз при очередном нарушении зажмуривалась и ахала.

– Сиди спокойно и не нервируй меня, – говорила Лиза, хмурясь. – Если в нашем городе не нарушать, то никогда и никуда не успеешь.

– Ты сказала, что мы сейчас заедем за Еленой… Может, не надо? Что ей там делать?

– Она же сама захотела. К тому же, думаю, ей просто надо выговориться, понимаешь? У нее сейчас такое состояние, когда находиться с сестрой уже невозможно, поскольку та наверняка замучила ее упреками, к тому же теперь довольно долгое время Надя будет у нее ассоциироваться с самыми неприятными минутами жизни. Но и молчать больше невозможно. Она же нормальный, эмоциональный человек.

– Думаю, я понимаю, о чем ты. Скорее всего, она и раньше подозревала Виктора в измене, да только не могла признаться в этом сама себе.

– Вот! В самую точку!

– Жаль ее… Однако пусть благодарит судьбу, что не успела связать свою жизнь с этим мерзавцем.

Елена поджидала их на крыльце своего дома. Она плохо выглядела, но чувствовалось, что старается не подавать виду, как ей тяжело.

– Здравствуйте, Лиза. Извините, что напросилась…

– С каких это пор мы на «вы»?

– Извини… Сама не знаю, что говорю. Нервы не в порядке. Ты, наверное, знаешь, что меня успели обвинить во всех смертных грехах…

– Знаю-знаю, ты успокойся и садись в машину. Говорю же – торопимся.

Лена села в машину, на заднее сиденье. Глафира, обернувшись к ней, попыталась ободрить хотя бы взглядом.

– Лиза, ты сказала, что Тину убили… Что происходит? Уже три девочки! Кто? За что?

– Не знаю пока. Ты хотела со мной поговорить?

– Да. Понимаешь, ведь я чувствовала, что между мною и Виктором довольно странные отношения. Что он считался моим женихом и в то же самое время продолжал жить своей жизнью, куда не пускал меня…

Как и предполагала Лиза, Лена принялась выкладывать все, что накопилось у нее негативного по отношению к бывшему жениху. Его недоверие к ней (как пример, нежелание дать ей ключи от его квартиры), холодность, которую не может не почувствовать женщина, и целый ворох подозрений, предчувствий, сомнений.

Она собралась уже было разрыдаться, как Лиза резко одернула ее:

– Потом наплачешься. Все это общие фразы. Ты расскажи мне лучше, неужели ты действительно ничего не замечала? Вот конкретно? Запах, который исходит от твоего мужчины? А его квартира? Да она такое может тебе рассказать! У него же на каждом шагу какие-то заколки, помада, целая коллекция зубных щеток, миллион использованных полотенец и простыней! Разве ты не заметила, что он плотно отгородился от тебя невидимой ширмой, за которую никого не пускал? Вот скажи мне, он говорил тебе что-нибудь о личном пространстве, намекая, что он, даже если и будет твоим мужем, не должен жить как в тюрьме. Или что-нибудь в этом роде?

– Говорил, конечно. Да он постоянно твердил об этом самом личном пространстве. Потому и ключи мне не давал от квартиры. Может, я уже и замучила тебя этой темой, но ведь у него-то были ключи от моей квартиры… И он мог прийти ко мне в любое время дня и ночи. А я к нему – нет. Мне было запрещено.

– Ну и что, что он запретил тебе! А ты бы взяла да и нагрянула. Увидела бы свет в окнах и принялась бы звонить до посинения, пока не поняла, что он от тебя что-то скрывает. Устроила бы скандал! Чего ты боялась? Потерять его? Но он же врал тебе на каждом шагу, Лена!

Елена разрыдалась.

– Поплачь, легче станет, – безжалостно проговорила Лиза, набирая скорость. Машина уже вылетела из города и неслась по пыльной дороге в ад. А как еще можно было назвать место, этот пустырь, где погибла Тина?!

– Понимаю, он был симпатичный мужик, со смазливой физиономией, и тебе льстило, что он собирается жениться на тебе. Но он мало что потерял бы в этом браке. И уж поверь мне, не стал бы продавать свою квартиру, чтобы расширить ваше семейное пространство. Нет! Он, и находясь в браке, продолжал бы твердить о личном пространстве, о том, что ему иногда хочется побыть одному. А ты, Леночка, не жди меня этой ночью, я должен отдохнуть от тебя, от твоей заботы и любви… Тьфу ты! Еще немного, и я начну ненавидеть всех мужиков!

Лена высморкалась, пришла в себя и вернулась к еще одной больной для нее теме:

– Скажи, Лиза, вот сейчас, когда убиты уже три девочки из этого класса, что ты думаешь по этому поводу? И, главное, как так случилось, что Мила перед смертью написала обо мне? Почему она вспомнила меня?

– Не знаю, Лена. И спросить не у кого, понимаешь? Тину я допросить не успела, как видишь… Хотя не думаю, что она бы мне могла что-то рассказать.

– Ее тоже отравили?

– Нет, застрелили. Знаешь что, Глафира, у меня из головы не выходит эта фраза, которую мать Тамары подслушала, когда проходила мимо ее комнаты. Помнишь?

– Что-то такое, после чего ты пришла к выводу, что у Тины проблемы в личной жизни…

– Да. Я хорошо запомнила. «Не сходи с ума, Тина! Он этого не стоит. Прошу тебя, пойдем, иначе может случиться непоправимое…» Понимаете? – Она повернулась, чтобы увидеть лицо Елены. – Как ты думаешь, Лена, что бы это могло значить?

– Думаю, что речь идет о каком-нибудь парне, который не стоит Тины. Кто это сказал?

– Тамара, когда однажды ночью привела Тину к себе домой, продрогшую до костей. Я долго думала об этом и решила, что так замерзнуть она могла не потому, что добиралась долго до дома, где жила Тамара…

– …и Мила, кстати, – заметила Глафира.

– Между домами Тины и Тамары ходит маршрутка, бесперебойно. Если бы она ехала из дома к ней, то точно не замерзла бы, даже если бы на ней была тонкая куртка и вообще домашние тапочки. Там езды минут пятнадцать-двадцать. Нет, она замерзла потому, что была на улице. Или… в подъезде. Я все проанализировала, и получается, что как раз в то время Мила была дома одна. Вернее, без родителей, которые гостили у друга ее отца в Москве. И я предполагаю, что Тина сидела на лестнице. Вот. Смотрите сами. Тамара поздно вечером, почти ночью, выходит из своей квартиры, чтобы вынести мусор. Она выходит и возвращается уже с Тиной. А до этого Валентина дала Тамаре тарелку с пирожками, чтобы та отнесла Миле. Они знали, что Мила одна, и почему бы не угостить соседку-одноклассницу теплыми пирожками. Тамара отнесла и вернулась очень быстро. Когда ее мать спросила, отдала ли она пирожки, Тамара ответила, что да, отдала, что Мила благодарит их за угощение. И вот после этого Тамара сама кому-то позвонила, и Валентина услышала, как она говорит про какие-то черепа. «Черепа, о которых ты знаешь… И еще услышала, как она сказала кому-то, что это – точно он. Вот точно – говорит, это – он у нее».

– На самом деле. Фраза недвусмысленная, – сказала Лена. – Похоже на то, что сначала Тамара кому-то позвонила, сказала про черепа и про то, что «это – точно он», а потом вдруг решила выбросить ведро и как бы случайно встретилась с Тиной, которая не живет в ее доме, следовательно, она приходила сюда к кому-то другому. И этот «кто-то другой» – Мила. И Тамара, получается, знала, что Тина находится там, на лестнице, и мерзнет. Поэтому-то и сказала, что он этого не стоит. Тот парень, ради которого она сюда и пришла.

– Получается, что этот парень, возможно, живет где-то поблизости от них, в этом же подъезде, или же он был у Милы, – предположила Глафира.

– Может, это был не парень, – проговорила дрогнувшим голосом Елена, – а мужчина… Виктор? Может, он был у Милы, а Тина, которая ревновала его к ней, пришла туда, чтобы убедиться в том, что это на самом деле он…

– Да, я тоже подумала, конечно, о Викторе, – сказала Лиза, – тем более что имеются свидетельские показания о том, что Виктора видели в подъезде и что он просился к Миле, а она его не пускала… Но ведь для Тины не было открытием, что они встречаются. Она же сама их познакомила, она этого хотела, иначе сделала бы все возможное, чтобы этого не случилось. Она не дорожила своей связью с Сыровым, это точно. Поначалу. До тех пор, пока не поняла, что Виктор влюбился в Милу по-настоящему. Ей было неприятно, что он дарит ей дорогие подарки. Никакой девушке это не понравилось бы.

– Может, Тамара, когда передавала пирожки Миле, увидела его, вернулась домой и позвонила Тине… Но тогда получается, что она была в курсе отношений Тины с Виктором.

– Это исключено! – воскликнула Глафира. – Вот уж в это я точно не поверю.

– Но, судя по всему тому, что мне рассказала мать Тамары, так и выходит. Что Тамара увидела кого-то в квартире Милы, когда отдавала ей пирожки. И сразу же позвонила и сообщила об этом Тине. И та приехала. Устроилась на лестнице и стала ждать. Но чего ждать? Что этот «кто-то» выйдет от Милы? Но зачем ему выходить, если Мила дома одна, а родители ее в Москве? На что она надеялась?

– Лиза, да это был просто импульсивный поступок, как ты не понимаешь! Тина, сгорая от ревности, просто не могла оставаться дома после того, как узнала, что парень или мужчина, к которому она была неравнодушна, находится у Милы. Вот и прилетела. Наверняка сидела на лестнице… Сходила с ума от ревности и не сводила взгляда с двери… Тамара же, обнаружив ее на лестнице и почувствовав свою вину за свой донос, что сорвала Тину ночью из дома, что это из-за нее та сидит сейчас на лестнице и умирает от ревности, затащила ее к себе домой и сказала, что «он того не стоит», то есть что она не должна сидеть и мерзнуть, что это опасно, что можно заболеть.

– Да, все логично, – согласилась с ней Лиза. – Но тогда при чем здесь черепа?

Приехали на место. Заброшенный пустырь, прилегающий к глубокому песчаному карьеру, поросший молодой июньской травой.

На небе – ни облачка, ровная голубая гладь, подсвеченная солнцем. Вокруг – тишина и покой. Слышно, как жужжат насекомые, шелестят листья мелких кустарников. Сладко пахнет травами и цветами.

От оживленной трассы примерно в двух километрах. И вот по неровной, едва различимой в поле колее сюда уже успели добраться прокурорские и милицейские машины. Горстка людей образовала темный крапчатый круг, внутри которого резала глаза яркая желтая лента. И, наконец, в самом центре лежало тело, прикрытое белой простыней. Страшная такая композиция. Убийственная.

– Если ты чувствуешь, что не выдержишь этого, сиди в машине, – сказала Лиза, обращаясь к примолкнувшей Елене. – А мы с Глафирой пойдем.

– Я с вами, – неуверенным голосом проговорила Лена.

От группы отделился Сергей Мирошкин. Улыбнулся Лизе и ее спутнице.

– Что скажешь?

– Посмотри сначала… Думаю, тебе будет любопытно… – загадочно произнес Сергей.

Лиза подошла и поздоровалась с районным прокурором, полным розовощеким человеком с усталым взглядом и поджатым ртом. При виде Лизы он лишь кивнул головой и отвернулся от нее, словно не мог оторвать взгляд от завораживающего зрелища – мертвой школьницы. С Лизой поздоровался старший следователь прокуратуры, его помощник, и хорошо знакомые Лизе по работе эксперты, в том числе и судмедэксперт.

– Привет, Гера.

Туров снял простыню с тела, и взгляду вновь прибывших предстала очень интересная во всех отношениях картина. Тина Неустроева незадолго до смерти не один час провела перед зеркалом. Чудесное нежное розовое платье с пышной газовой юбкой и атласным лифом. Белые туфельки. Уложенные волосы, как у куклы наследника Тутси, скромный и очень тщательный макияж, розовый лак на узких длинных ногтях, белая сумочка, зажатая в руке. А на пальце просто-таки играет на солнце и переливается роскошное кольцо с брильянтом. В ушах тоже нескромные сверкающие сережки.

Атласный лиф в левой его части оранжево-бурый, ткань даже на взгляд кажется затвердевшей от засохшей крови. Нос, маленький, аккуратный, уже успел заостриться. Глаза чуть прикрыты.

Мирошкин отвел Лизу в сторону.

– Представляешь, от нее даже от мертвой пахнет алкоголем. Она была страшно пьяна, когда ее застрелили. Пистолет Макарова. Нигде не числится. Пуля попала прямо в сердце.

– Когда ее застрелили?

– Сегодня утром.

– Как… утром… Ты же сказал, что она была пьяна!

– В том-то все и дело, что она напилась рано утром, потом либо приехала сюда, либо ее привезли уже мертвую…

– С чего бы ей так напиваться утром, в будний день. И это вместо того, чтобы идти в школу. А что за наряд? Разоделась в пух и прах! Куда-то собралась? В гости? Но опять же – утром? А эти – брильянты? Откуда у нее столько денег? Она что – банк ограбила?

Мирошкин пожал плечами:

– Но ты хотя бы понимаешь, что все эти смерти – одна история? Мила, Тамара, Тина, эти двое – Сыров и Изотов. Кстати говоря, Изотов был мужем Ларисы Неустроевой, мачехи Тины. Можешь подарить эту информацию нашему следователю. Судя по всему, это дело поручили ему?

– Да. Но думаю, что он скоро поймет, что все эти дела надо бы связать в одно дело…

И тут она заметила, как к следователю робкими шажками приблизилась Елена Семенова. Тот, увидев ее, просто расцвел в улыбке, нашел ее руку и сжал. Глаша и Лиза переглянулись. Мирошкин, кажется, тоже заметил этот жест, но сумел подавить в себе улыбку.

– И что удивительно – ее не ограбили, – сказал он, продолжая тему. – В сумочке – пачка денег. И – куча магазинных чеков. Тот, кто ее убил, явно ни в чем не нуждался. Не позарился даже на кольцо, а оно стоит, как чугунный мост. Согласись – удивительная история.

– Соглашусь. Это значит только то, что ее убили не с целью ограбления. Что был мотив, да такой мощный, что человек пошел на убийство. Причем не факт, что это именно тот человек, который отравил Милу, Тамару и двух остальных… фигурантов этого дела.

– Но ты-то сама можешь предположить, что убийство Тины – совсем отдельная история, никак не связанная со всеми остальными убийствами?

– Нет, Сережа, но я в тупике. Я уже ничего не понимаю. И знаешь что? Не могу себе простить, что я не допросила эту Тину. Просто не успела.

– Глупости! Как будто бы она тебе что-нибудь рассказала. Ты только взгляни на нее! То, как она выглядит, – разве это не вызов? Мол, смотрите, как у меня много денег!

– Но откуда у нее столько денег?

– А я думаю не про деньги, а про то, что она напилась с самого утра… Понимаешь, молодая девчонка напивается сразу после того, как тщательно одевается, красится… Она явно куда-то собиралась и очень, понимаешь, очень-преочень нервничала. Она так волновалась, что не выдержала и приняла на грудь несколько капель. Затем – еще и еще. Думаю, это был вискарь. Но перед этим она могла принять и водочки.

– Трудно представить себе, куда и к кому она собралась. Но уж получить пулю от этого человека она явно не собиралась. Сережа, я чувствую полное бессилие… Снова ждать результатов вскрытия? Экспертиз? Это ужасно… Так все долго и нудно.

– Но без этого – никак, моя дорогая.

К ним подошел Герман.

– Не помешал? – У него был вид человека, только что закончившего свое дело и теперь готового поделиться своими впечатлениями.

– Что ты, Гера! Рассказывай!

– Смерть наступила в результате пулевого ранения в сердце. Стреляли с близкого расстояния. Никаких следов борьбы. Никто ее не насиловал. Подозреваю, что в крови много алкоголя – это чувствуется даже по запаху. Грим наложен сегодня утром и практически не тронут. Даже помада не размазана. Не ела, не целовалась, не облизывала губы… Платье совершенно новое. Как и туфли, и сумка. Лак на ногтях свежий.

– Постой… Лак, грим… Я вот представила себе, – вмешалась Глафира, – что тот, кто ее убил, привез труп сюда, на пустырь. Уж больно бережно он обращался с трупом, что даже лак на ногтях не поврежден и помада не размазалась…

– Да-да, и на конечностях ни царапины. Ее на самом деле либо убили здесь (что вряд ли, поскольку отсутствуют следы крови на том месте, где ее обнаружили), либо убили в другом месте, а труп привезли сюда. Но на самом деле невозможно не обратить внимания на то, что тело Тины, наряженное в красивое платье, словно приготовлено…

– …для погребения? – взяла на себя смелость предположить Глафира.

– Именно, – прошептала Лиза. – Тело выглядит так, словно его собирались положить в гроб. Или мы все сходим с ума…


24

19 июня 2010 г.

Он не знал, как спросить ее о том, зачем она оставила тело в парке. И зачем понадобилось убивать Тину именно в парке. Как будто бы для этого нельзя было найти другое, более тихое и спокойное место.

Во всем, что случилось в его семье, он винил только себя. Сначала умерла Маша, жена. И все потому, что он вовремя не починил машину, и по дороге в больницу, куда он вез ее с перитонитом, она скончалась. Умерла потому, что машина заглохла на дороге. Вокруг была ночь, улицы пустынны… Он вызвал «Скорую помощь», но, когда она приехала, Маше уже нельзя было помочь.

Он, как мог, пытался создать новую семью. Приводил в дом женщин, которые, по его мнению, могли составить его счастье, и каждая из них могла бы стать хорошей матерью для Тины. Но она, вероятно, обладавшая особым, детским чутьем, быстро открывала на них глаза, и ему приходилось соглашаться с ней, что все это – не то. И что ни с одной из них у него ничего бы не вышло.

В сущности, ему надо так мало от женщины, что порой он готов был сам рассказать очередной избраннице, как он вообще представляет себе семейную жизнь. Но что-то мешало ему сделать это, а женщина, запутавшись в собственных чувствах и представлениях о новой семье, как-то очень быстро отступала и уходила, оставив его с Тиной на произвол судьбы.

А нужно ему было от женщины одно – совсем немного человеческого тепла, благодарности и верности. Он готов был работать сутками, чтобы только семья ни в чем не нуждалась. Но так выходило, что, сколько бы он ни работал, дом все равно всегда выглядел каким-то выстуженным, неуютным, грязноватым, пахнущим одиночеством и безысходностью. Деньги, которые он зарабатывал, Тина тратила неумело, совершенно не могла экономить, да и хозяйство вела плохо, как-то не по-женски. Продукты, которые она покупала впрок, часто портились и выбрасывались ведрами. Одежда, на которую она тратила большую часть денег, вообще мало походила на одежду, по его мнению, и на эту тему они иногда жарко спорили. Было такое ощущение, будто бы Тина носит колготки и куртку, а полоска ткани между ними почему-то называлась юбкой. Джинсы она носила таким образом, что они спадали предельно, едва держась на бедрах, отчего символические трусики-стринги, обтягивающие тонкой полоской талию, были открыты всему белому свету. Особенно неприлично, по его мнению, они смотрелись в розовом варианте.

После ссоры с дочерью ему всегда становилось как-то особенно невыносимо, и жизнь вообще теряла смысл. Ему было страшно возвращаться домой, где все было пропитано обидой дочери, ее слезами и упреками. И, что самое ужасное, во многом она была права. Ведь это по его вине она лишилась матери, которая просто не успела научить ее женской работе, не привила ей какие-то элементарные навыки. Не научила, как вообще жить, что делать, что любить, а что считать злом. В сущности, у Тины никогда не было близкого человека, которому она могла бы доверить свои девичьи тайны.

Ему же она никогда и ничего не рассказывала. И раздражалась всякий раз, когда, вернувшись поздно ночью домой и разбудив его, не слышала ни слова упрека. Он, увидев ее, живую и здоровую, казалось, радовался, успокаивался и возвращался в спальню – досматривать сны. Набираться силы для нового рабочего дня.

– Я знаю, что ты молчун, но нельзя же постоянно молчать! Ты иногда просто похож на идиота, на больного человека, которому нечего сказать. Стоишь, хлопаешь глазами и молчишь. Ты – не животное, скажи же что-нибудь!

– Тиночка, ты – все, что есть у меня, – говорил он и, чувствуя, что не может совладать со своим волнением, готов заплакать от чувства обреченности, уходил к себе.

Он видел, как одеты ее одноклассницы, как живут, на каких машинах ездят. Это по его вине в Тине развился такой гигантский комплекс неполноценности. Это по его вине она сделала важное для себя открытие, что главное, что у нее есть, – это ее молодость, нежное лицо и стройное девичье тело. И что, будь у нее даже сто пядей во лбу, она все равно не станет такой уверенной в себе, как Мила Казанцева.

Лариса появилась в их доме неожиданно. Он не собирался жениться. Просто встретил на улице знакомую девушку и понял, что она – настоящая жертва семейного насилия. Привел к себе, приютил, вылечил, женился на ней и сразу как-то почувствовал и перед ней вину. За то, что она, такая красивая, вышла замуж за него, ничем не примечательного и скучного человека. Он знал, что она стыдится его и даже рада, когда его подолгу не бывает дома.

Но он все равно был счастлив, что у него семья, Тина и Лариса, и что Лариса испытывает к нему пусть не любовь, но благодарность, и пока еще верна ему. Когда же она почувствует, что ей тесно в этой семье, что она набралась сил для другой, более интересной и насыщенной жизни, он отпустит ее. Во всяком случае, он так думает. Думал.

Он знал, что им трудно вдвоем в одном доме, в одной семье. Что они обе, несмотря на свою нелюбовь к нему, все равно ревнуют его. Тина считает его своей собственностью. Лариса – своей. Порой так ругаются, что даже забывают накормить его, когда он возвращается домой с работы. И он идет на кухню, находит что-нибудь, ужинает и ложится спать.

То, что Лариса решила убить своего бывшего мужа, чтобы отомстить, чтобы успокоиться и восстановить какое-то равновесие в душе, он узнал случайно. Пришел с работы раньше обычного (в мастерской произошел небольшой пожар, и всех отпустили) и застал Ларису за странным занятием. Она, стоя посреди комнаты, во всем черном, словно репетировала сцену из трагедии. «Тебе больно? Тебе очень больно? Вот и мне тоже было больно, когда ты бил меня, бил меня по лицу… неужели ты думал, что тебе все это сойдет с рук? Ты… Ты очень скоро умрешь…» Она говорила еще много чего, не зная, что ее слышат и видят, а потому и монолог был бездарный, злой, косноязычный, неталантливый. Сначала он просто слушал ее, пытаясь понять, зачем ей это нужно, и оценивая ту степень внутренней боли, которая еще не прошла и ранила душу. А потом, когда она в каком-то исступлении, закатив глаза, начала рассказывать несуществующему собеседнику (точнее, будущей жертве), как у нее созрел план его убийства, как она купила витамины и выкрала в ветеринарной клинике яд, понял, что дело зашло слишком далеко. Но что он мог ей сказать, как остановить, если и в этом случае посчитал себя виновным в том, что оказался таким слабым и неинтересным ей, что она никак не может забыть своего прежнего мужа, пусть даже и тирана. Он не сумел внушить ей любовь, значит, пусть все идет так, как идет. Если же она на самом деле решила убить Геннадия Изотова, если ее вычислят, задержат, то он скажет, что убийца он, и расскажет все так, как слышал от нее самой. Про желтые капсулы.

Потом в подвале дома нашли отравленную кошку, и он понял, что это был первый шаг – Лара проверила яд.

Однако время шло, Лариса успокаивалась. Она находила удовольствие в том, в чем его находит каждая нормальная женщина в ее возрасте и с ее темпераментом – в покупках. Желая наверстать упущенное, она стала как-то болезненно много тратить деньги. Поначалу, когда траты были разумными, он старался не обращать на это внимания, даже где-то радовался тому, что она приходит в себя, что к ней возвращается вкус к жизни. Да, собственно говоря, и потом, когда деньги просто таяли на глазах, он тоже, не в силах упрекнуть или дать понять, что так нельзя, молчал.

Молчал даже тогда, когда видел, какой ненавистью наливаются глаза его дочери, видящей на мачехе очередное платье или блузку. Молчал потому, что понимал: если он скажет Ларисе хотя бы слово, упрекнет ее, то, во-первых, дома будет скандал, во-вторых, это настроит ее, Ларису, против Тины, которая не промолчит, непременно поддержит отца. И снова между Тиной и Ларисой начнется война.

Вот он и молчал.

Молчал он и тогда, когда понял, что у Тины появился кто-то, кто дарит ей подарки. Когда от нее стало попахивать алкоголем и сигаретами. Когда она стала приходить домой за полночь, а потом и под утро. Когда заметил в ее комнате на столике противозачаточные таблетки. Когда нечаянно подслушал разговор Тины с Ларисой: Лариса, взрослая дура, подстрекала свою падчерицу заняться шантажом своих любовников. Кажется, в этот же раз она поделилась с Тиной своими планами, касающимися ее новых любовников… Все, как он и предполагал. Да, еще прошлись по нему… Поговорили. Тина сказала что-то насчет его характера. И Лариса разошлась, не остановить, вошла, что называется, в раж: «Да нет у него никакого характера, в том-то все и дело. Был бы у него характер, он бы и тебя держал в ежовых рукавицах… А так… Он вообще-то мужик неплохой, добрый. А вот ты – сучка редкая».

Чувствовалось, что между ними возникло сильнейшее электрическое поле: еще немного – произойдет мощнейший разряд, и они сгорят факелами. Да и разговор между ними вышел страшный, опасный. Тина попросила Ларису оставить его в покое: «Уходи. Пока не случилось чего…» И она, Лара, вспыхнула: «Убьешь меня, говоришь? Да у тебя мозгов нет совсем… Подумай, что тебя ждет, если ты убьешь меня. Тюремная камера с такими же оторвами, как ты, и беспросветное будущее. Когда тебя выпустят лет через пятнадцать-двадцать, ты будешь больная, беззубая…»

Это было уже после того, как погибли одноклассницы Тины – Мила и Тамара.

Как же он перепугался тогда! Как ему хотелось сказать ей: дочка, сиди дома и никому не открывай дверь. Терпи Ларису, она не злая, терпи потому, что она – твоя семья, так же, как и я. Он много раз слышал, что слово, брошенное в воздух, может стать материальным. А они бросались такими словами. Такими!..

Так, может, он зря тогда промолчал. Зря сделал вид, что ничего не слышал? Зря не распахнул дверь, за которой стоял и все слушал (потом сделал вид, что только что пришел, минут через пятнадцать)? Зря не остановил их?

Лариса. Она все-таки перешагнула эту грань. Как она могла? Неужели Тина ей так мешала?

…Юрий некоторое время бродил по опустевшей квартире, то и дело натыкаясь взглядом на разбросанные его самыми близкими людьми вещи – юбка, чулки, белый спортивный носок, корзинка с бигуди, тюбик с кремом, раскрытая косметичка, полная до краев красивыми цилиндриками с губной помадой, – и вспоминал свой последний разговор с дочерью.

– Па, привет…

Он сразу понял, что она пьяна. Часы показывали половину девятого. Он был на работе, крутил очередной болт. Голос у Тины был слабый, вялый, и слова она тянула, как жевательную резинку.

– Па, ты слышишь меня?

– Да.

– А ты немногослове-е-ен. Па, короче. Я в парке. У меня важная встреча. Слышишь?

– Тина, что-нибудь случилось?

– Пока еще нет. Но случится. Обязательно. И в нашей жизни все изменится.

– Лара?

– Не. Па, не перебивай меня. Мы не так жили, понимаешь? Мы упустили что-то важное. А ты… Ты вообще не живешь. И зря, между прочим. Мы будем жить хорошо, понимаешь? И мы с тобой поедем на море. А если получится, купим там дом. Па-а… Если бы ты только знал, как я люблю тебя. За все. За то, что ты всегда молчишь, хотя все знаешь и понимаешь…

Она внезапно разговорилась, и ему казалось, что она говорит уже давно и много, и что у нее горло содрано, и голос стал выше, сильнее, как это бывает перед тем, как исчезнуть.

– Тина, ты пьяна.

– А иначе просто нельзя! – воскликнула она так, как если бы с утра приняла какое-то важное для здоровья лекарство. – Я не такая сильная, как кажется. И я немного боюсь. Поэтому-то и звоню тебе, понимаешь?

– Тина!

Но в трубке уже пульсировали короткие гудки.

Он сразу же поехал в парк. Он знал, где она могла назначить кому-то встречу. Неподалеку от моста, соединяющего розовую аллею с лебединым островом.

Парк с его высокими древними дубами, развесистыми старыми ивами и густыми липами был пронизан прозрачно-дымными солнечными лучами. Вода над тихими прудами, мимо которых он торопливо шел, ощущая себя единственным живым существом в этот утренний тихий час, маслено блестела, отражая высокое бледное небо.

Парк будто вымер. Словно два центральных входа его заблокировали специально для того, чтобы Тина сумела без свидетелей договориться с кем-то, кого она сильно боялась, а потому напилась, договориться о чем-то важном. О чем?

За ажурными чугунными перекрытиями моста была небольшая площадка, от которой лучами расходились узкие дорожки к розариям и летнему кинотеатру. Между дорожками разрослись густые кусты боярышника. И вот там, в зеленой траве, он увидел скрытую синеватой мертвенной тенью девочку в розовом платьице. Худенькая, длинноногая, с белым неживым лицом и открытыми глазами… Лиф платья густо залит кровью.

Понимая, кто это мог сделать, он решил действовать…

А потом, после обеда, когда он медленно, но верно напивался один, в пустой квартире, ему позвонили и сказали, что какие-то люди, сельские, заехавшие на песчаный карьер за мешком песка, нашли тело Тины.

– Вы ошиблись, – сказал он тому, кто ранил его известием. – Этого не может быть.

– При ней был паспорт, – ответил ему тот, кто убил его окончательно. Как если бы он на самом деле узнал об этом только что.

Он сразу понял, что это – дело рук Ларисы. Сначала она отравила Милу, чтобы та не дразнила Тину, чтобы не так ярко нахально-выигрышно контрастировала на ее бледном фоне. Тамара же, соседка, скорее всего, умерла случайно. И учительница тут уж точно ни при чем.

О смерти Изотова и его друга он узнал позже, и его догадка подтвердилась: вот она и расквиталась со своим бывшим. А друг… Как и Тамара – попался под руку. Выпил то же самое, что и Изотов.

Теперь вот Тина. Ее она для разнообразия решила застрелить. И пистолет взяла из ящика письменного стола. Пистолет, который он купил на следующий день после похорон Маши. Чтобы самому застрелиться. Но не застрелился из-за Тины. Однако пистолет держал, хотя и понимал, что рискует.

И вот теперь все кончено. Хотя, быть может, для него все только начинается? Новая жизнь! Ведь после того, как он все возьмет на себя, он даст свободу Ларисе. Пусть хотя бы она будет счастлива и свободна. И уж если она не станет счастливой, то тогда уже точно не по его вине. Быть может, это его единственный шанс расстаться с терзающим его все последние годы чувством вины?

…Вода в кране капала. Он подумал, что вряд ли успеет отремонтировать его до того, как его заберут.

И еще. Успеет ли он ее спросить о том, зачем ей понадобилось убивать Тину именно в парке? Как будто бы для этого нельзя было найти другое, более тихое и спокойное место.


25

19 июня 2010 г.

– Нет, вы только посмотрите, это чудовище снова нарисовало череп! Ваня, ну что ты сидишь?! Подойди к ребенку, забери у него фломастер, а его чем-нибудь займи! Уткнулся в свой телевизор. Ты не видишь, я спешу! Мне еще надо один глаз докрасить и бежать! Мама уже двадцать раз звонила. Ты знаешь мою маму, она зря не позвонит, она знает, что мы заняты, а потому не стала бы беспокоить нас понапрасну! Ваня, ау, ты меня слышишь? Я понимаю, тебе хорошо, у тебя вся обувь темная, а вот у нас с Сашей – светлая. Ты вообще видел, что он сделал уже со вторыми, новыми кроссовками? Все изрисовал черными черепами. Очень странный ребенок, ты не находишь? Иван, да оторвись ты от телевизора и подай мне сумку, она в спальне, на стуле. Спасибо, дорогой. Что-то ты сегодня неважно выглядишь. Я вот сейчас уйду, ты покорми Егорку, кашу я сварила, она на плите. Так вот, сначала постарайся отмыть его руки от фломастеров, потом покорми, уложи спать, да и сам ляг, отдохни… Нам осталось отремонтировать одну прихожую, и все. На этом наши мучения закончатся. Если мама к тому времени поправится, то, может, отпустит нас в Египет? А? Ты еще не передумал? Ваня… Ты слышишь меня? Да, Сашу рано не жди, он сразу после школы поедет на кладбище. Так жалко мальчика. Совсем извелся. Я даже и не знала, что у них любовь. Хоть бы он с собой ничего не сотворил… Помнишь, на старой квартире, черненький такой мальчик, кажется, его Колей звали. Он примерно в таком возрасте был, когда его девушка бросила, и повесился прямо там же, на кладбище… Бррр… Ужасная история. Наш-то Сашка сильный мужичок, он все выдержит, я думаю, но уж очень жаль его. И не ругай, что он снова деньги на цветы взял… Вообще-то все это просто ужасно. Все, Ваня, я пошла. Егор, брось фломастеры, я кому сказала?!


26

19 июня 2010 г.

– Ты кто? – Глафира подошла тихо, так, что мальчик, который положил на могилу Милы цветы, вздрогнул.

Над их головами летали ошалевшие от безнаказанности вороны, и каркали, каркали, так и хотелось их застрелить. Вот всяком случае, Глаша несколько раз представляла себе, как расстреливает их из пулемета. Не птицы, а какая-то насмешка над людским горем.

Джинсовая черная куртка, черные джинсы, черная рубашка, черные волосы и голубые глаза. Очень красивый мальчик. И именно этого мальчика она увидела на фотографии в альбоме Милы Казанцевой, когда они с Лизой осматривали ее комнату.

– Тебя как зовут? – она повторила вопрос.

Здесь, на кладбище, она оказалась по собственной инициативе. Поехала на авось. Подумала, что если она права, то мальчик должен здесь появиться. Он будет сюда приезжать до тех пор, пока боль не притупится.

Это он держал Милу за талию, и в его взгляде она прочла столько любви и обожания, что странно было после этого слышать о связи девочки с перезревшим развратным типом.

– А вы кто? – Он побледнел.

– Меня зовут Глафира. Мы расследуем обстоятельства смерти Людмилы Казанцевой.

– А… Понятно. А что вы делаете здесь, на кладбище? Ждете, когда здесь появится убийца?

К хаотичному карканью ворон прибавился громкий птичий щебет, разговаривать было просто невозможно, казалось, птицы решили перекричать пришедших на их территорию людей.

– Давай отдойдем… Вон лавочка стоит в тени. Поговорим? Надеюсь, ты не убежишь?

Мальчик покорно последовал за Глафирой, сел рядом, опустил руки и голову.

– Я любил ее. Очень сильно. Но она, конечно, не обращала на меня никакого внимания. И тогда я, чтобы быть поближе к ней, чтобы иметь возможность хотя бы изредка видеть ее вне школы, начал ходить с Тиной. Я же тогда ничего не знал, не знал! – вдруг воскликнул он с неожиданной страстью и болью в голосе.

– О чем ты не знал?

– О том, что она тоже любит меня. Я… Понимаете, я ходил с Тиной, ну… целовался с ней в подъезде, а Мила стояла на улице, она все знала… я не должен был этого делать. Но я тогда подумал, что, может, таким вот поведением, такой распущенностью или свободой я смогу немного расшевелить ее? Ведь она казалась такой ледышкой. Казалось, мужчины не интересовали ее вообще.

– И что потом?

– Потом было вообще ужасно… Мила пускала нас к себе домой, когда ее родителей не было, и мы с Тиной… Короче, мы переспали там несколько раз. Тинка… Никогда не понимал ее. И не знал, чего ей нужно от меня. Я же знал, что у нее есть взрослый мужчина. Может, тоже дразнила Милку? Но она потом клялась: не знала, что Милка влюблена в меня и страдала…

– Что случилось потом? В феврале?

– Случилось то, о чем я и мечтать не мог. Она сама позвонила мне и сказала, что ее родители уехали и что мы сможем спокойно побыть вместе.

– И ты приехал?

– Да. Знаете, она была такая… Такая красивая, чистая, нежная и, когда мы были с ней вдвоем, исчезала та холодность, о которой у нас в классе ну просто ходили легенды. Она была живой и чувствительной, ранимой и слабой. То есть совсем не такой, какой ее знали все. Тогда, в ту ночь, когда я остался у нее, у нас ничего не было. Мы только говорили, говорили, правда, я ее целовал и был так счастлив, что уже тогда знал, что мы поженимся. Да я просто сошел с ума, понимаете?

– Кто-нибудь приходил в тот вечер к Миле?

– Да. Вы и это знаете. Да, заходила Тамара Шляпкина. Она живет по соседству. Понимаете, просто так. Принесла пирожки, которые испекла ее мама. Вероятно, она делала это не в первый раз и рассчитывала все же зайти в квартиру, поболтать с Милой. Но заметила мои кроссовки… У меня очень примечательные кроссовки. Об этом все в классе знают…

Саша вытянул ноги, задрал штанины джинсов, и Глафира увидела то, что и должна была, – нарисованные явно детской рукой черным фломастером черепа.

– У меня брат есть, маленький, Егорка… Это он сделал. Но мне даже понравилось. Во всяком случае, мне все равно, что обо мне подумают посторонние, когда увидят… В этом есть что-то такое… Милое. Так вот думаю, что Тамара увидела эти нарисованные черепа и сразу поняла, кто у Милы в гостях. Если бы не эти черепа, вряд ли она догадалась, что именно я. Спортивная обувь есть практически у каждого человека. Но эти – примечательные.

– Что было потом?

– То, что случилось потом… Словом, об этом я узнал много позже, когда узнал, что Тина серьезно заболела. Дело в том, что Тамара, уж не знаю, из каких побуждений, позвонила Тине и рассказала, что я у Милы. И Тина, которой я, в сущности, был до лампочки, поскольку у нее, помимо меня, имелись… любовники… Словом, она приревновала. Приехала, оказывается, уселась на лестнице, возле мусоропровода, и все ждала, когда я выйду. Хотела, наверное, узнать, останусь я у Милы или нет.

– Ты остался у нее на ночь.

– Конечно, остался. Родители не возражают, им главное, чтобы я отзвонился и сказал, где я и с кем. Но, как я уже говорил, между нами ничего не было. Я же тогда не знал, что она… – Он опустил голову и замолчал на время. – Я тогда ничего не знал, но предполагал, что у нее еще никого не было.

– Разве не так?

– Тинка тогда, на лестнице, простыла, подхватила воспаление легких и попала в больницу. Я ее не навещал, знал, что она не сдержится и прямо там, в больнице, обматерит меня, словом, я знаю ее характер, потому и не сунулся. Знаю, что ее навещал Денис, он тоже в нашем классе учится.

– Мне кажется, я знаю, что ты хочешь сказать. Что Тина потом, когда вышла из больницы, наговорила тебе про Милу гадостей.

– Точно. Сказала, что я для нее – просто для коллекции. Что у нее полно мужиков.

– И ты поверил?

– Да. Поверил. Но ведь это же на самом деле так. Я сам видел ее с одним типом в машине. Шикарная машина, шикарный тип.

– Думаю, это было уже где-то в мае.

– Ну да!

– Это Тина познакомила ее со своим приятелем. А когда ты был у нее, она на самом деле была… Словом, у нее тогда еще никого не было. Вы поссорились?

– Это я во всем виноват. Я сказал, что мне все известно. Что со мной так нельзя. Мне тогда так плохо было…

– Но почему ты поверил Тине? Почему не поговорил откровенно с Милой?

– Не знаю, что со мной тогда было… Я просто сходил с ума. Я и любил, и ненавидел ее одновременно.

– Понятно. А она, после того, как ты наговорил ей… как оскорбил ее, решила изменить своим принципам и стать такой, как Тина…

– Вы же следили за мной и приехали сюда потому, что думаете, будто бы я-то и убил Милу? Ведь так?

– Не знаю… Но у тебя мотив.

– Я не убивал. И Тамарку – тоже. Сейчас же, когда мне сказали, что умерла и Тина, я вообще уже ничего не понимаю… Тут дело не в нас, не в наших отношениях. Просто кому-то надо было, чтобы они молчали. Возможно, все они трое, Мила, Тина и Тамара, что-то знали. Вот только о ком? Может, о том мужике, с которым она в последнее время встречалась? Тинка говорила, что он хочет жениться на ней.

– Его тоже отравили.

– А как вы вычислили меня?

– Да никак. Просто каждый день на могилу может приходить человек, который любил Милу, – это раз. Во-вторых, твои отпечатки пальцев обнаружены в квартире Казанцевых, и их удалось идентифицировать благодаря следователю, который взял отпечатки пальцев у ребят всего вашего класса. И, в-третьих, я видела твою фотографию в альбоме Милы, а мама Тамары случайно подслушала разговор Тамары. Она говорила, что видела черепа. Вот и все.

– Круто.

– Да ничего не круто. Понимаешь, во всем разобралась – кто с кем встречался, кто кого любил или не любил. Даже могу представить себе, кто кого ненавидел, но вычислить убийцу всех пятерых пока не могу. Может, ты чего подскажешь?

– Я понял, кто вы… Вы – помощница той адвокатши, которая катается по городу в новеньком «Крайслере», так? – оживился Саша.

– Да, так. И что?

– Ничего. Не представляю, как вы будете искать убийцу.

В это время позвонила Лиза. Глаша слушала ее несколько минут, после чего пожала плечами и отключила телефон.

– Представляешь, Саша, мне позвонили и сказали, что в милицию пришел отец Тины, Юрий Неустроев, и во всем признался.


27

20 июня 2010 г.

Вечером Лиза с Глафирой засиделись допоздна в своей конторе. Пошел дождь, в раскрытое окно повалил теплый и душный запах прибитой пыли, тополиной листвы и аромат ванили из расположенной за углом кондитерской.

– Представляешь, Дима улетел, я даже не собрала его в дорогу. В Москву. Дело у него какое-то там срочное. Сказал, что, может, оттуда полетит в Лондон.

– Глаша, ты не находишь, что он какой-то странный?

– Кто? Дима?

– Нет, не Дима.

Речь, конечно, шла о Юрии Неустроеве, на допросе которого утром им удалось присутствовать не без помощи все того же Сергея Мирошкина. Признание Неустроева настолько всех удивило и озадачило, что работа по проверке информации началась тотчас же, едва он открыл рот и начал давать показания.

– Знаешь, что я тебе скажу, Лиза? Жизнь иногда так ломает людей, что они и сами не знают, что творят.

– Но получается, что мы с тобой были правы, когда предполагали, что у Тины есть человек, который очень любит ее и пытается уберечь от окружающего зла. Отец. На самом деле, кто может быть ближе и роднее?

– Я рассмотрела его, он на самом деле похож на убийцу. Серый такой, невзрачный, даже неприятный. Говорит, что делал вид, что ничего не замечает, что творится с его дочерью, ждал, когда она повзрослеет и поумнеет. Странный, действительно. Можно же было как-то договориться…

– А эта история с витаминами… Говорит, пришла Мила к ним в гости, что неудивительно, ведь они с Тиной дружили. Он предложил ей войти, предложил кофе, сказал, что Тина скоро придет, а потом как бы невзначай сказал, что друг привез ему какие-то американские витамины, которые здорово поднимают тонус и все такое… Но что пить их надо после еды. Это означало, что она выпьет их дома, после того, как поест. Причем знал, что Тина придет не скоро. Получается, что Мила ждала-ждала ее, не дождалась и ушла домой. А вот если бы Тина случайно пришла, застала бы Милу, и та показала бы «витамины», которые ей дал ее отец, то Тина бы, наверное, удивилась. Спросила бы отца, что это за витамины такие, о которых она ничего не знает. Сказала бы, что тоже хочет поднять свой тонус. И что бы тогда он сделал?

– Значит, он наверняка знал, что Тина не придет. Что она где-то далеко от дома и вернется, скажем, вечером.

– Но он все равно рисковал. Они могли бы встретиться уже у Милы, предположим, этим же днем, Мила предложила бы ей пообедать с ней или поужинать… Господи, нет, этого не может быть! И все, что он говорил, – полная чушь! Ведь этими витаминами Мила могла поделиться с кем угодно! С матерью, к примеру. И получилось бы, что погибла бы ни в чем не повинная женщина!

– А Мила поделилась с Тамарой, которая случайно заглянула, по-соседски…

– Зато с какими подробностями он рассказывал о том, как выкрал в одной из ветеринарных клиник яд, как покупал витамины… Даже сказал, в какой именно аптеке.

– Думаешь, следователь ему поверил?

– Не знаю… Но ты поставь себя на место следователя. Ему поручают расследовать серию убийств, где непонятно, за какую нитку тянуть… Да он голову себе сломал только с одним предсмертным письмом Милы…

– Да уж, это вообще черное пятно в этой истории. Неустроев точно не мог знать, что так все случится…

– А тут вдруг приходит человек и говорит, что это он всех отравил, поскольку эти люди отравляли жизнь дочери. А потом, когда он понял, что она нашла себе нового ухажера… иначе откуда у нее столько денег и все эти драгоценности… Словом, нервы не выдержали, он взял пистолет, который лежал у него в письменном столе сто лет, пригласил дочку в парк для душевного разговора и там же застрелил. Потом взял ее, отнес на пустырь, чтобы потом, когда он придумает, где и как ее похоронить, забрать тело… Но тело нашли, ему позвонили, чтобы сообщить, что его дочь убили…

– Ты права – чушь собачья. Но он сидит и пишет все в подробностях, понимаешь? Уверена, что он, такой тихоня и молчун, уж на бумаге выложит все, что накипело, и все, что он натворил…

– Самое удивительное, что он на самом деле подъезжал на своей машине к черному ходу парка, там, где находится музыкальная школа, точнее, на ее задах, за бурьяном и свалкой со старыми роялями, и где легко между домами может проехать машина прямо к этому бурьяну… Как сказал Мирошкин, даже без экспертизы можно сказать, сверив рисунок протекторов, что это была именно его машина. К тому же на заднем сиденье были обнаружены блестки с платья Тины. И пистолет, если верить показаниям его жены, Ларисы, у него был, он хранил его в ящике письменного стола. Получается, что он не лжет. Хотя самого пистолета нигде нет.

– Знаешь, Глафира, вот когда встречаются такие странные и необъяснимые случаи и когда ломаешь себе голову над мотивами и понимаешь, что здесь что-то не так, хотя все вроде бы совпадает, то в конечном итоге выясняется, что человек, который признался во всех смертных грехах, либо все-таки врет, чтобы выгородить кого-то, либо психически ненормален. И вот этот последний вариант всегда действует на меня удручающе. Вот и Неустроев кажется мне не вполне адекватным человеком. Может, и нехорошо так говорить, но именно у таких людей и получаются дети вроде Тины. Ты пойми, ведь она пустилась во все тяжкие не оттого, что ей нечего есть. Нет. Уверена, что в доме всегда можно было найти денег на еду и все необходимое. Ей хотелось дотянуться до таких девочек, как Мила. Но Мила совсем другого уровня, это понятно, да? И дело не только в деньгах, но и в воспитании, в том, какие родители у ребенка. Тине некому было привить такое важное для девочки качество, как скромность. Ведь посуди сама. Она встречалась со взрослыми мужчинами, которые не просто держали ее для гигиенических, так сказать, услуг. У каждого могла быть семья, это не были какие-нибудь импотенты или слабаки. Взять, к примеру, того же Сырова, с которым мне пришлось поговорить довольно откровенно на эту тему… Тина нужна была им для другого. Они были искушенными в этом деле мужчинами, где-то даже, я думаю, извращенцами. Губили не только тело школьницы, но и душу. Они превратили ее в помойку. Вот. Тина никогда бы, как мне кажется, не отмылась от этой грязи и не смогла бы жить с нормальным, неиспорченным парнем. Она к тому времени, когда отец пристрелил ее, была развратна. Эти брильянты, деньги, новое платье, стоившее сумасшедших денег… Откуда у нее они? Вероятно, нашла себе какого-нибудь нового извращенца, с которым ее мог познакомить Сыров или Изотов, с них станется. Возможно, пригласили какого-нибудь своего начальника или чиновника на оргию… Вот он и схлестнулся с Тиной. А она, не будь дурой, решила воспользоваться этим и тянуть с него деньги за разврат с несовершеннолетней. И еще. Вот спрашивается, зачем отцу было приглашать ее в парк, как он говорит, для разговора? Если он, узнав о том, что Тина связалась с каким-то денежным мужиком (не исключено, что Неустроев знал его лично), решил убить дочь, то зачем ему было приглашать ее в парк, расположенный в самом центре города, когда он мог на своей скромненькой машине отвезти ее на тот же пустырь, заманить туда под любым предлогом… Она же все-таки дочь его. Убил бы и закопал там же, рядом с песчаным карьером. Так ведь?

– Так. И вряд ли она, зная, что должна встретиться с отцом, так наряжалась и тем более напивалась.

– О чем и речь! Вот и получается, что она собиралась встретиться с каким-то другим человеком, но уж никак не с собственным отцом.

Лиза подошла к окну, долго смотрела, как дождь поливает стекло, которое в сумерках казалось сине-зеленым от качающихся под дождем деревьев.

– Знаешь, Глаша, дело скоро закроют. История закончилась. Причем отвратительно. Отец убил дочь. Но у меня почему-то такое нехорошее чувство, как будто бы мы что-то прошляпили, понимаешь?

– Да. У меня тоже. Я почему-то надеялась, что этот Саша Шатохин прольет свет на этих девочек, на их отношения…

– Кстати говоря, он и пролил. И на самом деле довольно много рассказал о Тине и Миле. И благодаря тебе, Глафира, мы узнали, что Мила была в него влюблена… И что к Саше испытывала одно чувство, а к Сырову – совершенно другое. Словно Сыров нужен ей был действительно лишь для того, чтобы набраться опыта…

– А мне кажется, ей было интересно вести эту двойную жизнь. С одной стороны – сильные, чистые чувства по отношению к Саше, и другое, пробуждающееся – к взрослому мужчине.

В дверь позвонили.

– Кто бы это мог быть? – Лиза почему-то вспомнила визит Нади Семеновой, не так давно и она пришла вот так же поздно с просьбой помочь ее сестре. И кто бы мог тогда подумать, чем все это закончится? Что после смерти Милы последуют и другие – Тамары, Сырова, Изотова и, наконец, самой Тины.

Глаша пошла открывать. И вскоре на пороге появился человек, которого ни Лиза, ни Глафира никогда прежде не знали, но лицо которого показалось им обеим хорошо знакомым.

– Добрый вечер, – мужчина в черном длинном плаще ловко складывал мокрый зонт и острым взглядом осматривал помещение. Около пятидесяти лет, темные густые аккуратно постриженные волосы, холеное полноватое лицо с розовыми гладко выбритыми щеками, большие чувственные губы и тонкий с горбинкой нос. От него шел сильный запах мужских духов и прохладного вечернего дождя. Он буквально несколько секунд стрелял взглядом с Глафиры на Лизу, после чего, вероятно, сделав нужный для себя вывод, обратился к Лизе:

– Вы – госпожа Травина? – Брови его поднялись, образовав озабоченный треугольник. Он так боялся ошибиться.

– Да. А вы…

– А это ваша помощница – Глафира Кифер? – перебил он ее с видом человека, привыкшего командовать.

– Совершенно верно, – сказала Лиза и вдруг поняла, где прежде видела это лицо. На плакатах хорошего качества, развешанных по всему городу в момент политической активности горожан. На экране телевизора в местных новостных блоках. Эти глаза, нос и губы можно было встретить и сейчас в бумажном растерзанном, ободранном виде на автобусных остановках и столбах, витринах дешевых продуктовых киосков и дверях забытых нежилых домов…

– Прошу вас, покажите мне, пожалуйста, ваши документы. Заранее прошу извинить меня за эту просьбу, – сказал он.

У него была особая манера разговаривать. Его слова словно летели, быстро, как бабочки. Голос был высокий, немного сипловатый, свистящий. Казалось, не только он сам по жизни, но и его слова при каждом обращении летят к своей цели.

Лиза понимала его. Если человек такого уровня пришел сюда, значит, у него случилась беда. И не просто беда, связанная со смертью близкого человека (о чем знал теперь уже весь город), а связанная с ним самим. Лично. Возможно, на карту поставлена его карьера. Иначе он не стал бы так перестраховываться, заранее рискуя обидеть своим недоверием человека, к которому решил обратиться за помощью.

Лиза с готовностью и очень спокойно выложила ему паспорта – свой и Глаши. Казалось, и Глафира узнала его или, во всяком случае, нисколько не обиделась на посетителя.

– Присаживайтесь, пожалуйста, Павел Львович.

И тут произошло вовсе уж неожиданное. Казанцев вдруг издал странный звук – какой-то судорожный, обрубленный всхлип, словно неимоверными усилиями ему удалось подавить в себе душившие его рыданья.

– Кофе? Или чай?

– Виски и бутерброд, – вдруг с готовностью произнес Павел Львович. – Не помню, когда ел. Чувствую себя, как автомобиль, в котором кончился бензин. А мне сейчас… да и потом тоже, чувствую, понадобятся силы.

– Глаша, принеси, пожалуйста, поесть и виски, – попросила Лиза. – А вы успокойтесь и расскажите, что с вами стряслось? Хотя… Конечно, я все понимаю. Примите наши соболезнования.

– Можно, я буду к вам обращаться просто – Лиза? Вы ведь жена моего хорошего знакомого, Димы Гурьева… Знаете, я мог бы обратиться к нему, вернее, даже позвонил ему, но он сказал, что как раз за десять минут до моего звонка он заключил договор с клиентом и срочно вылетает в Москву…

Лиза утвердительно кивнула головой.

– Да, я знаю. А оттуда – в Лондон.

– Поэтому я здесь. Знаю, что здесь и только здесь, в вашей семье, могу рассчитывать на помощь.

Глаша принесла бутерброды с колбасой, яйца под майонезом, икру и черный хлеб с маслом. Извинилась, что белого хлеба нет.

– Вот спасибо! – усталым голосом проговорил Казанцев и, немного расслабившись и даже успокоившись, что он среди своих, набросился на еду.

– Знаете, моя жена так вкусно готовит, а я ничего не мог есть. Ну, совсем ничего. Пил много. Вообще сходил с ума после смерти Милы. Никак не мог понять, кто и за что мог ее отравить. Хотя сразу сообразил, что эта несчастная женщина, их учительница по физике, вообще ни при чем.

Глаша плеснула ему виски в широкий стакан, и он выпил. Залпом. Потом снова принялся за еду.

– Да, сейчас… – Он, вспомнив что-то, встал, подошел к вешалке, на которой сушился его мокрый плащ, достал из кармана что-то маленькое и буквально вложил в руку Лизе. – Это вам. С этим я к вам и пришел.

На ладони Лизы лежала маленькая диктофонная кассета.

– Что это, Павел Львович?

– Вы поймите, я – публичный человек, но чтобы стать тем, кем я стал, мне пришлось пройти довольно долгий путь. Меня жизнь многому научила. И в первую очередь как себя обезопасить. Поэтому я записал все это на пленку. Как чувствовал. Не советую вам прямо сейчас прослушивать, потому что там все так мерзко и отвратительно… В деталях. Потом. А я расскажу вам сейчас так. Вкратце. Спасибо за еду. Вы, Глаша, просто ангел. Уверен, если бы каждая секретарша держала в холодильнике еду, мы все немного лучше бы работали. Мы же тоже живые люди.

Глафира унесла поднос с грязной посудой и остатками еды. Вернулась, села за стол, и Казанцев начал рассказывать.

– Конечно, я долго не мог прийти в себя после смерти Милы. Моя реакция на ее смерть последовала незамедлительно, чего не скажешь об Ирине. Мне думается, что она еще не поняла, не осознала, что произошло, но когда-нибудь случится то, чего я боюсь больше всего, – до нее дойдет, что она никогда больше не увидит свою дочь… Они прекрасно ладили, Ирина просто жила Милой… Но сейчас не об этом. Просто я хотел сказать, что я, мужчина, должен был в этой ситуации оказаться сильнее, и пытался внушить себе, что с уходом Милы жизнь не останавливается, что у меня есть жена, которую я очень люблю, и мне надо ее поддержать, помочь ей справиться с горем. И я постарался взять себя в руки. Даже заставил себя на работе что-то делать, куда-то поехать, с кем-то о чем-то договариваться, принимать какие-то решения… правда, через муть… Все как в тумане. И вот когда я начал приходить в себя, к нам домой пришла Тина Неустроева и сказала, что она знает, кто убил Милу. И очень боится, что нас кто-нибудь подслушает, а потому решила перенести наш разговор на завтра, назначила мне встречу в парке, в очень тихом месте. Я, конечно, сорвался с места, отменил все встречи… Встретился. Мы сидели на лавочке и разговаривали. Вернее, говорила она. И то, что она сказала мне, просто убило меня.

Казанцев перевел дух, достал платок и вытер взмокший лоб и щеки.

– Я знаю, говорит, что вы уже три года как сожительствовали со своей дочерью, Милой. Она мне все рассказывала. В деталях. Здесь опустилась до подробностей: будто бы я с Милой занимался… Господи, это просто кошмар какой-то! Когда я услышал, мне хотелось схватить ее за волосы… И она, словно почувствовав, сразу предупредила меня, что все это записала на пленку, и теперь пленка лежит у ее подружки. То есть, если с ней что-нибудь случится, эта подружка отнесет пленку в прокуратуру. Я понимал, что она лжет. Но в то, что пленка существует, я поверил. Понимаете, я с известных вам пор ношу при себе эту фляжку… – И тут Казанцев извлек из кармана костюма плоскую серебряную фляжку. – Там виски обычно бывает или коньяк. Так вот, в тот раз там были виски. Я достал и хлебнул, потому что стало так тошно… Надо было что-то придумать… И тут она, увидев фляжку, попросила меня дать ей тоже отпить. Я дал. Сделала несколько больших глотков и вернула мне. И тогда я предложил ей зайти в кафе, там же, неподалеку. Это парковое такое кафе, и там утром практически никого не бывает. Она согласилась. Вы понимаете, я решил ее напоить и обо всем расспросить. Откуда у нее эта информация? Может, ей кто-то другой, не Мила, рассказал? Я был уверен, что она сразу же согласится и пойдет со мной. Я видел, что она хотела выпить! Но она вместо этого вдруг говорит, что ей нужны деньги. Сто тысяч евро. И что она дает мне всего три дня, чтобы собрать эту сумму… Вы понимаете, что эти деньги у меня были. И что мне не надо было бы искать их по всему городу… Но с какой стати я должен платить ей деньги за молчание о том, чего никогда не было?! И тут она, словно прочтя мои мысли, сказала, что экспертиза показала, что моя дочь была далеко не девственна, что она жила со мной постоянно, что имеются и другие свидетели, которые видели, как мы с ней развлекались на нашей даче!!!

Я понимал, что она очень опасна. Что надо бы ей дать деньги, чтобы она заткнулась. И сказал, что принесу их сюда же, в парк, в кафе, на следующее утро.

– Так вот откуда у нее деньги… – вырвалось у Глафиры.

– Не торопитесь! Она согласилась, и на следующее утро мы с ней действительно встретились в кафе. Когда я туда пришел, она была уже там. Пьяная. Сильно. Сказала, что поминает Милу, Тамару и еще кучу народа. Я ничего не понимал… Она спросила меня, принес ли я деньги. Я ответил, что завтра утром, ровно в восемь. Я заказал их в банке, часть, а другую мне должны подвезти.

В кафе никого не было. Даже официантка вышла на крыльцо покурить. И тут она мне начала говорить о том, как она ненавидела Милу. Что завидовала ей во всем. И что это несправедливо, что одним достается все, а другим – ничего. Она давно уже собиралась убить ее, представляете?! Но вместо этого познакомила ее с каким-то типом, который ее изнасиловал и с которым она потом жила несколько месяцев… Существует пленка с записью, сами понимаете, какого содержания… потом сказала, что этого типа зовут Виктор Сыров. Но что, помимо этого Сырова, у нее был еще Изотов. Видите, я все запомнил… Она начала рассказывать о моей дочери такие гадости… Потом вдруг расплакалась, как девчонка, и сказала, что она любила какого-то Сашу, а Саша выбрал Милу, что она снова перешла ей дорогу. Что она сидела на какой-то лестнице в подъезде, хотела увидеть его, точно знала, что Саша находится у Милы, и это было как раз тогда, когда мы с Ириной уезжали в Москву… Что ей мало было взрослых мужиков, что она завела роман с Сашей, с чистым мальчиком. Говорила что-то еще о том, что сильно заболела, пока лежала в больнице, многое передумала. И приняла решение. Страшное. Знала, что у ее мачехи имеются какие-то желтые капсулы с витаминами, но внутри – яд, отрава, которым усыпляют животных в ветеринарных клиниках. Она задумала отравить Милу. Но сделать это так, словно та… сама, понимаете? После того, как вышла из больницы, пришла к Миле домой. Тина вспомнила контрольную по физике, когда весь класс получил двойки, и они хохотали с Милой на эту тему, о том, что это глупо – устраивать такие контрольные или самостоятельные, и что учительница наверняка знала, что этот эксперимент удастся, задания были слишком сложные… А потом Тина и вовсе начала хохотать и сказала, что вот было бы здорово разыграть ее, куда-нибудь исчезнуть, и оставить после себя записку, вот, мол, я ушла из жизни из-за Марьи Ивановны, к примеру…

– …Елены Александровны… – тихо произнесла Лиза.

– Да, пусть так. Она подсунула листок бумаги моей дочери, и они вместе, сообща, хохоча, написали эту записку… После этого Тина достала желтые капсулы, сказала, что выкрала у мачехи витамины. Она молодая и красивая, и ей какие-то знакомые привезли из Америки, благодаря им она не стареет, прекрасно выглядит, и в нее все влюбляются… вот такой, как она выразилась, «витамин любви». Она оставила Миле целых четыре капсулы! И ушла. Вероятно, сразу после ее ухода к Миле пришла соседка, Тамара Шляпкина, с которой Мила и поделилась… Вы знаете, что произошло потом…

– Какой ужас! – Глафира прикрыла рот рукой. – Невероятно!!!

– Потом Тина такими же капсулами отправила на тот свет любовников, как она выразилась, моей дочери. Сказала, что они, гады, не имеют права жить. И что все в мире должно было уравновешено. Она даже призналась, что забрала все деньги, которые нашла. Еще сказала, что устала носить в себе все это, что ей тяжело… Что ее все достали. И мачеха в том числе. Но ее она никогда не отравит потому, что ее любит отец. А она не хочет, чтобы ее отец страдал.

– Что было потом?

– Она сказала, что в моих же интересах молчать. Завтра утром мы встретимся в последний раз, она получит деньги и уедет из города, где все ей напоминает о Миле, Тамаре… Она устала жить в страхе. Ее тошнит от всех… Я пообещал ей еще раз денег, мы условились встретиться уже не в кафе, а в другом месте, чтобы никто не видел, как я передаю ей деньги. Она же должна была отдать мне пленку с Милой…

– Это вы застрелили ее? – спросила Лиза в лоб.

– Да. Сразу же. У меня был пистолет с глушителем. Она пришла разодетая в пух и прах. Как кукла. И была пьяна. С самого утра. Я убил ее с легкостью, как убивают змею. Потом, пользуясь тем, что в это время в этом участке парка нет ни души, вынес тело. Позади музыкальной школы есть тропинка, знаете, там еще старые рояли гниют годами… Уложил в машину и вывез за город. На пустырь. Положил и вернулся в город. Я понимал, что должен ее похоронить, но у меня не было ни лопаты, ничего такого… Я собирался вернуться. Но не успел. Мне позвонила жена и сказала, что нашли Тину – мертвую. А буквально недавно она (муж ее приятельницы работает в прокуратуре) сообщила, что ее отец, Неустроев, признался в убийстве.

– Вероятно, он думал, что Тину убила Лариса, – предположила Лиза. – Как видишь, Глафира, мы с тобой не зря сомневались в этих признаниях…

– Я не хочу сидеть в тюрьме по вине этой маленькой шлюхи… Уж не знаю, на самом ли деле она приготовила какую-то там пленку с показаниями и видео… Но оставить ее в живых после всего, что я от нее услышал, я не мог.

– Вы хотите признаться? – на всякий случай спросила Лиза.

– Нет! – вскричал перепуганный Казанцев. – Ни в коем случае!

– Что вы хотите от меня?

– Чтобы вы придумали что-то такое, чтобы никто и никогда не подумал на меня. А в случае, если меня все же вычислят, чтобы я мог рассчитывать на вашу помощь.

– Я готова вам помочь. И даже предполагаю, как могу это сделать. Главное – это алиби…

Она не успела договорить. Позвонил Мирошкин и сказал, что Юрий Неустроев умер в камере предварительного заключения от инфаркта.


Оглавление

  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5
  • 6
  • 7
  • 8
  • 9
  • 10
  • 11
  • 12
  • 13
  • 14
  • 15
  • 16
  • 17
  • 18
  • 19
  • 20
  • 21
  • 22
  • 23
  • 24
  • 25
  • 26
  • 27
  • X