Фредерик Спенсер Оливер - Гражданин двух планет

Гражданин двух планет [A Dweller on Two Planets ru] 831K, 364 с.   (скачать) - Фредерик Спенсер Оливер - Филос Тибетец


Фредерик Оливер и Филос-Тибетец
Гражданин двух планет
Эзотерический роман

Frederick S. Oliver & Phylos the Thibetan

A Dweller on Two Planets

Филос (Иначе называемый Йол Горро — автор этой книги)


ПРЕДИСЛОВИЕ

С разрешения Автора, чье письмо, адресованное ко мне, следует за этим предисловием, и с целью удовлетворить, насколько мне удастся, естественное любопытство всякого искренне стремящегося ума, мне хотелось бы кратко изложить основные факты, касающиеся всего изложенного в этой, даже для меня самого, удивительной книге.

Я — единственный сын доктора Оливера и миссис Оливер, с давних пор живущих в Калифорнии. Родился я в Вашингтоне, округ Колумбия, в 1866 году, а два года спустя переехал вместе с родителями в Калифорнию. До принятия мною решения написать эту книгу в 1884 году мое образование было относительно ограниченным и практически не касалось предметов, изложенных в ней.

Мой отец, известный врач, умер два года назад, мать пережила его. Оба они ежедневно были свидетелями большинства обстоятельств и фактов моей жизни во время написания этой книги. Но далее этого дело не пошло, я не собираюсь приписывать ни им, ни себе этот труд. Моя задача ограничивалась тем, чтобы просто записать его.

Я чувствую себя ментально и духовно всего лишь шахматной фигуркой по сравнению с Автором этого труда, затрагивающего глубокие, обширные, запредельные вопросы, представленные на последующих страницах. Я сам читал и изучал написанное с огромным интересом и практической пользой, и как мне кажется, все читатели найдут здесь для себя многое. В то же время я не испытывал чувства естественной гордости, какое мог бы испытывать автор подобной книги, но знал, что это труд бескорыстной любви, который поможет улучшению устремленного ввысь мира, вечно ищущего большего света, и утолит жажду познания великих тайн жизни и неустанно развивающейся души благодаря Тому, Кто сказал: «Я ЕСМЬ ПУТЬ; СЛЕДУЙ ЗА МНОЙ».

В наше время сомнений, материализма, буйно разросшегося атеизма требуется вся моя отвага, с которой я недвусмысленно заявляю, что книга «Гражданин двух планет» — откровение, и не себя я считаю ее автором, а того чудесного персонажа, если читателям угодно считать его таковым, адепта, знающего сокровенные тайны Вселенной, которые становятся более понятными после прочтения его повествования. Таковы факты. Книга была дана как откровение мне — мальчику, и такому мальчику, родители которого были прискорбно снисходительны до такой степени, что ему по, большей части, предоставлялось право делать, что угодно. Это не означает, что меня не влекло к учению, но мне недоставало силы воли, прилежания и энергичности. Я не стяжал лавры победителя на стезе учения, и учитель язвительно порицал меня за «вялость и леность». Но когда мне было семнадцать, Филос привлек меня к работе, замыслив сделать орудием передачи своего послания миру, что кажется мне необычайным доверием, ведь я не получил никакого серьезного образования, какое обычно предполагается, не был склонен к религиозности, и единственным похвальным качеством, имевшимся у меня, можно назвать любовь к чудесному, а также свободный от предрассудков ум. На протяжении года мой оккультный наставник обучал меня посредством «мысленной беседы», и мой ум наполнился таким количеством новых мыслей, вдохновленных им, что я, не обращая внимания на свое окружение, работал автоматически, если это можно назвать работой, ничего не изучал, не читал и даже едва слышал тех, кто обращался ко мне. И тогда мой отец решил предотвратить мое «приближающееся безумие», как он сказал, так как я избегал объяснений и ничего не говорил о своих беседах с таинственным наставником, которого сам видел разве что несколько раз. Я подчинился родительским настояниям и рассказал о своей, — а для меня она и была таковой, — божественной тайне. К моему облегчению она не вызвала насмешек, но после того, как я пространно изложил все родителям, они выразили желание тоже услышать таинственного незнакомца. На это он не дал своего согласия, но позволил мне передавать его слова, обращения и рассказы, и вскоре я настолько понаторел в этом, что мог повторять его слова практически с той же скоростью, с какой он говорил. Так сформировался кружок; Филос был нашим учителем, а я, мои родители и У. С. Мэллори (теперь он проживает в Кливленде) — слушателями. Позднее к нам присоединились миссис С. М.Причард и миссис Дж. П.Черчиль. Все происходило в городе Иреке (Калифорния) в начале восьмидесятых годов; книга была начата в 1883-84 годах, закончена же в Санта-Барбаре в 1886 году. Так появилась эта рукопись по указанию Автора.

…Чем Автор отличается от обычных смертных и как, с помощью каких оккультных способов он обрел способность давать диктовки — откровения, возможно, станет понятно при внимательном прочтении его замечательной хроники, переданной в этой книге, — его личной истории.

В 1883-84 годах под сенью несущего вдохновение пика горы Шаста Автор начал диктовать мне; любопытно, что прежде всего была продиктована начальная глава второй книги. Другие главы, как предшествующие ей, так и последующие, диктовались с интервалами в недели и даже месяцы, порой по одной или две страницы, а иногда случалось, что за несколько часов я исписывал до восьмидесяти. Мой наставник мог разбудить меня ночью, и я писал при свете лампы, а иногда и в темноте. В 1886 году основная работа, насколько я помню, закончилась. Затем он велел мне отредактировать написанное, сам руководил мною, и эта работа была столь же необычной, как и прежняя. Казалось, он продумал весь роман до того, как начал диктовать, и порядок частей не имел для него значения, главное, чтобы все они были переданы. Если бы я являлся медиумом в том смысле, какой, насколько мне известно, обычно вкладывают в это слово спиритуалисты, письмо было бы автоматическим и мне не пришлось бы облекать его повествование в собственные слова, а в таком случае не понадобилась бы никакая редакторская работа. Но я неизменно осознавал все происходящее, подобно любому стенографисту, с единственным отличием от такого рода секретарей, что не владел стенографией…

Работа пересматривалась дважды, дважды он велел мне перечесть рукопись, написанную весьма своеобразно: как я уже упоминал, многое было записано в обратном порядке. Диктовка давалась столь странным образом, что порой я практически не представлял себе, о чем идет речь или к чему относится сказанное. Однажды я исписал более ста страниц в обратном порядке, то есть последние предложения стояли в начале текста, и, сама диктовка шла в таком быстром темпе и так путано, что я не улавливал никакого смысла. Эту часть рукописи Филос велел мне сжечь, не читая. Я так и сделал, и до нынешнего дня не имею представления о том, что содержалось в тех страницах и почему он захотел их уничтожить. А Филос так и не сказал мне об этом. Моя работа над книгой завершилась в 1886 году, и прежде, чем думать о публикации, я передал ее корректору с целью исправления всех ошибок, которые могли быть допущены мною.

В 1894 году миссис М.Е. Мур из Луисвилля в штате Кентукки перепечатала рукопись на своей машинке, у нее же оставалась одна из копий… С той поры ни одна буква в рукописи не была исправлена. В том же году книга была защищена авторским правом, но вплоть до 1899 года я не получал разрешения публиковать ее, как, впрочем, и не имел такой возможности.

За это время свершились многие открытия в области науки и техники, упомянутые в этой книге. Замечательные достижения атлантов, утраченные на многие тысячелетия вследствие погружения этого континента в океанские воды, стали появляться на свет к вящей пользе человечества, как и предсказал Автор.

Свидетельство тому — недавнее открытие Рентгеном икс-лучей, о чем в 1886 году и помыслить было невозможно, но в книге вы найдете упоминание о них и поймете, что все явления, относящиеся к так называемой Ночной Стороне природы, были известны в те далекие века. Новейшим открытием является и беспроволочный телеграф, который неоднократно упоминается в книге. А теория, касающаяся того, что все явления относятся к Единой Энергии и Единой Субстанции, начинает привлекать сторонников и находит научное признание, а не отвергается как химера или примитивная гипотеза. И это также является существенной задачей книги. Кстати, не более двух лет назад в «Харпер мэгэзин» была напечатана статья, серьезно убеждавшая оказать доверие новым научным веяниям конца XIX века. Это основные примеры реализации того, что было описано в 1886 году в «Гражданин двух планет» наряду с другими предсказаниями о грядущих открытиях, которые Автор называет вновь открываемыми тайнами, погребенными вместе с Атлантидой. Кроме того, он предвещает, что мы — возвращающиеся атланты — оставим позади ее былое величие и что, продвигаясь медленно, но уверенно, превзойдем даже ее величайшие достижения, ибо развивающиеся ум и душа человека совершают восхождение по спирали эволюции.

И я могу сказать всем искренним, хотя, возможно, и скептически настроенным читателям: в книге достаточно доказательств тому, что она была завершена в 1886 году — до открытий, сделанных в более позднее время. Эти доказательства нетрудно найти, дабы убрать паутину, которая иначе может опутать их ум и не позволит им принять написанное за истину.

От способности внимательного читателя воспринять эту книгу как историческую, а не как фантастическую, зависит, удастся ли ему ясно увидеть Путь своей души. Я ожидаю следующей книги, но будет ли она продиктована мне или другому — неизвестно. Если она придет, как обещано, то будет предназначаться для внутреннего взора тех, кто извлечет пользу из настоящей книги и устремится на поиски дальнейшего знания, которое позволит им утвердиться на «узком пути достижения».

Получая диктовки, я всегда осознаю присутствие того, кто назвался Филосом, когда бы он ни пришел ко мне, слышу его и говорю с ним, а порой и вижу, хотя последнее случается редко. Это явления ясновидения и яснослышания. Я слышу и произношу или записываю сказанное, в зависимости от полученных указаний. Зачастую, когда мне является ментальная картина, Филос предоставляет мне описать ее собственными словами. В такие моменты я так же полностью осознаю все происходящее, как и в любое другое время, хотя и ощущаю, будто поднимаюсь к присутствию Учителя, радостно исполняя обязанности его секретаря. Если бы я неизменно и преданно помнил добрые советы, рожденные сердечной заботой и дарованные лично мне моим мудрым другом, и следовал им вместо того, чтобы пренебрегать ими или забывать о них настолько, что они словно исчезают из памяти в его отсутствие, то, несомненно, явил бы собственной жизнью гораздо лучший пример усвоения великих уроков, описанных в этой книге, чем способен явить сейчас.

Я никогда не представлялся ни одному человеку, ни публике как обладатель медиумических или других подобных способностей, никогда не пользовался своим даром по чьей-то просьбе, либо из любви к деньгам. Каковы бы ни были мои таланты или способности в этой области, я пользовался ими только как священным даром. И могу с благодарностью отметить, что все окружавшие меня в период этой работы люди не пытались ввести меня в искушение поступить иначе, и я неизменно получал от них значительно больше того, чем, как мне кажется, сам был способен отплатить им.

Итак, может возникнуть вопрос: а верю ли я сам написанному? Не колеблясь отвечу: да. Кое-что в этой книге я могу принять только на веру, как и всякий другой читатель, уповая на то, что настанет день, когда, если я сохраню веру, то получу наставления от Духа. Конечно же, у некоторых может возникнуть критическое отношение к этой книге и, следовательно, недоверие к моим словам, как часто бывает с теми, кто предпочитает думать, будто все подобные заявления — всего лишь фантазии автора. Лично я шел к осознанию многих из этих истин пятнадцать лет, в течение которых продолжалась моя связь с Учителем. У меня было много опытов, позволивших мне удостовериться, по меньшей мере, ментально, и в утверждениях Автора, и в том, что крепнет мое абсолютное доверие к нему, кого я глубоко почитаю. Я часто спотыкался, но не сходил с Пути. Разве солнце перестает сиять оттого, что скрыто тучами? Не стоит ли нам следовать по Пути, невзирая на личности, а ориентируясь на Дух, когда мы читаем книгу Филоса?

Ф. С. Оливер


ПИСЬМО ФИЛОСА — АВТОРА ЭТОЙ ИСТОРИИ

Январь 1886 г. Сегодня, брат мой, множество людей на этой планете пробудилось к пониманию того, что их знаний о жизни — Великой Тайне — недостаточно для удовлетворения нужд души. Так возникла школа прогрессивной мысли, члены которой, коим не ведомы сокровенные истины, уже знают о своем невежестве и просят о свете. Я никого не обманываю, когда говорю, что я, будучи учеником тео-христиан и посвященным в оккультные науки, отношусь к тому разряду людей, которые знают и могут разъяснить эти тайны. Я совместно с другими христианскими адептами оказываю влияние на вдохновенных писателей и ораторов благодаря способности осуществлять контроль за их более подготовленными, а, следовательно, более сильными умами, которым этого крайне недостает. Итак, когда люди просят хлеба, наши посредники приносят его. Кто же они, эти посредники? Все они — мужчины и женщины, в церкви или вне ее, свидетельствующие о Боге-Отце, Сыне-Человеке и Братском союзе Иисуса со всеми душами, независимо от их вероисповедания и церковной принадлежности. Поскольку они — наши писатели и проповедники трудятся ради блага человека, добро придет и к ним, как хлеб по водам. Так и должно быть, что проводники передовой мысли получают достойную награду. Так и есть. Но здесь возникает новая проблема. Почуяв потребность человечества в увеличении света, в раскрытии истины и видя, как велика награда, появляются подражатели, не несущие ни света вдохновения, ни малейшего представления об истине и законах Вечного. Что же они делают? Смотрите же! Эти люди пишут подражательным пером, стремясь найти не золото истины, а лишь дешевый металл алчного эгоизма. Они макают перо в чернила более или менее захватывающей сенсационности, загрязненной аморальностью и ложью, и рисуют картину в чадящем свете похоти и разложения. Подобные книги не посвящены возвышенной цели — нести вдохновение читателю, они говорят о низменных аспектах жизни, и создатели таких произведений, не ведая о неумолимой расплате за грехи, не дают своим героям искупить их. И когда завороженный прекрасными словесами читатель добирается до конца повествования, оказывается, что в ответ на мольбу о хлебе бесконечности его душа получила даже не камень, а пригоршню грязи! Подобные произведения не служат благой цели, не обучают истинным законам и философии жизни, они увлекают вниз, а не возвышают. Те, кто пишет подобное, должны будут нести расплату, они сами произнесут свой приговор и сами приведут его в исполнение, выйдя в открытое море души, где их собственный дух будет безжалостен к преступлениям души. Могут быть и подражатели другого рода, загоревшиеся истинным стремлением творить добро, они станут имитировать интуитивный дар. И как бы незначительна ни была их работа, если они стремились к добру, Всевышний, подводя итог, рассудит, что целью их было добро, а не зло. Но пусть берегутся те, кто ради денег или иной выгоды испытывает искушение подать душам людским камень или грязь!

А теперь, брат мой, мне хотелось бы коснуться другого вопроса. Читатели моей книги о двух планетах могут призадуматься над описанием греха принцессы Лоликс и Цельма, по закону племянника императора Уоллуна. Они могут сказать, что упоминание об этой, хотя и распространенной, жизненной ситуации неуместно в книге, нацеленной на высокую мораль. Но мне хотелось бы задать вопрос тем, кто читал произведение: так ли это? Разве не позволительно говорить об этом прискорбном, но распространенном преступлении, если писатель может использовать его как пример нарушения закона и представить действие закона бездумному миру так наглядно, что мужчины и женщины устрашатся нарушать его из боязни расплаты, от которой не уйти? Мне думается, что не оправдано замалчивать подобное при сложившихся обстоятельствах. Я далек от преувеличения значения расплаты за грехи, ведь читателю не показана вся картина искупления. Я знаю, о чем говорю, ибо это, брат мой, история моей собственной жизни, и словами невозможно описать неимоверные страдания, испытанные мною, когда пришло неумолимое возмездие! Если хотя бы одна душа спасется от подобной беды, от похожего или такого же греха, от меньшего или от большего, лучшего мне и не надо. Я стремился разъяснить великую тайну жизни, проиллюстрировав ее эпизодом из моей собственной истории, который растянулся на годы, сложившиеся во многие тысячелетия, — тем и ценна моя книга. И мне нечего ни отнять, ни прибавить. Да пребудет мир с вами.

Филос


Дополнение. Я чувствую себя поистине обязанным многим замечательным писателям за цитаты, которые использовал, не ссылаясь на источники. Не могу обратиться с благодарностью к каждому из них, посему делаю это обобщенно. И мир должен выразить свою признательность не славословием, а приведением своей жизни в сообразие с благородными принципами, воспетыми в их поэзии и прозе, что предназначены человечеству как законное наследие на все века. И как они помогают миру, так помогли и мне в моей работе. Надеюсь, что отплатил за эту помощь, оказав, в свою очередь, помощь другим.

Искренне ваш Филос


НЕОБЫЧАЙН0Е ПРЕДСКАЗАНИЕ

Мне предоставляется возможность сообщить вам дополнительную информацию, данную Автором.

Предмет этот не затрагивался Филосом в книге, но он не наказывал мне держать его в тайне, и я испытываю настоятельное желание сообщить все людям. Он сказал мне об этом, когда я в 1886 году проводил лете в Рено (штат Невада). В то время я описал это в коротком рассказе, на котором проставлена дата, а, кроме того, он был прочитан одной девушке, моей приятельнице мисс С. Этот факт она может подтвердить, гак как частично текст был записан в ее присутствии, обсуждался ею, ее сестрой и матерью и, наконец, был переписан набело на бумаге, купленной ради этой цели в магазине ее отца.

Филос сообщил мне, что в течение пятидесяти лет ученые Земли откроют и используют силу электричества в телескопах. Как это должно произойти, он не сказал, хотя и сообщил достаточно деталей, чтобы тот, кто знаком с предметом, смог понять и успешно разработать идею. Филос поведал, что электрические токи, не отмеченные вибрациями, подобными тем, какие производят звук, тепло и свет, не встречая сопротивления, станут дополнением к световым вибрациям, составляющим образ, наблюдаемый в телескоп. Это будет достигнуто посредством известных всем так называемых химических элементов, чьи непознанные высшие силы остаются нераскрытыми.

Мне было сказано, что результат превзойдет все земные мечты. Таким образом, говорил Филос, солнца и звезды, настолько удаленные от нас, что видятся как тусклые пятна даже в самые мощные современные телескопы, в этот электротелескоп, благодаря достаточному увеличению электросветовых волн, будут видны отчетливо и станут различимы даже объекты, находящиеся на них.

Далее Филос объяснил, что не включил эту информацию в книгу, поскольку Атлантиде она была неизвестна, несмотря на все замечательное развитие этого континента. Значит, это будет не старое открытие, сделанное заново, но новый шаг человечества Земли. Так не оправдаются веками чтимые слова Соломона, хотя бы в отношении нашей планеты.


С почтением

Секретарь Фредерик С. Оливер


Лос-Анджелес

11 октября 1899 года


КНИГА ПЕРВАЯ


Глава 1
АТЛАНТИДА — ЦАРИЦА ВОЛН

Никогда не говорите: «Я не знаю этого, и, следовательно, это ложь». Необходимо учиться, чтобы знать; знать, чтобы понимать; понимать, чтобы судить.

Апофегм из Нарады.

Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам.

У. Шекспир, «Гамлет».

Почему бы и нет? — спрашивал я себя, стоя среди снегов на вершине горы. — Разве я не атлант, не сын Посейдонии? Разве не стало это имя синонимом свободы, чести и силы? И разве моя родная страна не величайшая под солнцем? Так почему бы не попытаться стать одним из самых выдающихся людей в моей гордой стране — царице моря и всего мира? Другие народы подражают нам, воздают почести и платят торговую дань. Поистине, править Посейдонией — значит господствовать над миром». Я вскинул к небу руки и воскликнул: «Клянусь, что сделаю все, чтобы добиться этого! Клянусь, что вся жизнь моя будет чиста и праведна! Клянусь, что никогда не сверну с пути чести! И ты, бледная, холодная луна, и вы, сверкающие небесные алмазы, будьте свидетелями моей решимости!»

Вот какую клятву принес я той ночью, стоя один на открытой всем ветрам вершине, взметнувшейся так высоко, что окружающие ее пики, громадные сами по себе, казались карликами. С одной стороны подо мной простиралось бескрайнее море, с другой — долина, уходившая на запад, на две тысячи миль до Каифула, царственного города. Там, далеко внизу было лето, а здесь — чертог Властелина бурь. Вокруг лежали вечные снега, ледяной воздух обжигал кожу. Но что мне было до них? Целиком захваченный идеей добиться власти в моей стране, я не замечал холода. Много препятствий предстояло мне преодолеть для исполнения своего замысла. Ведь кем я был тогда? Сыном простого горца, бедным юношей без отца, но — хвала Паркам! — не без матери. При мысли о ней мои глаза увлажнились. Воспоминания о лишениях, которые она испытала, печалили меня, но они же придавали еще больше решимости действовать и добиться славы и могущества.

Атлантида, или Посейдония, была империей, чьи подданные пользовались свободой, которую допускало монархическое законодательство. Общий закон престолонаследия давал каждому возможность продвижения по службе. Даже сам император избирался, как и его министры — принцы империи, входившие в Совет Девяноста, чьи должности были аналогичны сенаторским портфелям нынешней Американской Республики, истинной преемницы Атлантиды. Если умирал император или любой из членов Совета, начиналась предвыборная кампания.

Избирательным правом обладали люди обоего пола из двух социальных групп, к которым принадлежала большая часть населения страны. Основополагающим принципом политического устройства Посейдонии можно было бы назвать следующий: избиратели оцениваются в зависимости от своего образовательного уровня, при этом пол не имеет никакого значения. Две эти основные социальные ветви назывались «инкала» и «ксиоква», то есть духовенство и ученые. Мои читатели спросят: как же можно говорить о возможности, открытой любому подданному в системе, которая лишала избирательных прав ремесленников, торговцев и военных?

Дело в том, что каждый человек мог поступить либо в высшую Школу наук — Ксиоквифлон, либо в высшую Школу священников — Инкалифлон, или в обе сразу. Национальность, цвет кожи и пол во внимание не принимались. От поступающего требовалось лишь, чтобы он был не моложе шестнадцати лет и имел хорошее образование, полученное в обычных школах или в учебных заведениях столичных городов штатов Посейдонии — в Нумее, Терне, Идозе, Корозе. Или хотя бы в низшей школе Марцея — главного центра ремесленного искусства Атла.

В Ксиоквифлоне обучались семь лет. Год в наше время делился не на двенадцать, а на одиннадцать месяцев. Десять из них, разделенные на два семестра с экзаменами в конце, посвящались активной работе и один месяц — отдыху, по две недели после каждой сессии. Мы понимали, что у людей разные умственные способности, поэтому обучение было совершенно свободным, каждый мог выбрать столько предметов, сколько хотел. Но существовало обязательное правило: только обладатели дипломов первой степени могли стать кандидатами даже на самую скромную официальную должность. Такие дипломы свидетельствовали о высоком качестве приобретенных знаний, круг которых слишком обширен, чтобы перечислять их здесь.

Дипломы второй степени не давали политических прав, за исключением права голоса, однако, образование было бесплатным для тех, кто не стремился стать должностным лицом. Желавшие получить лишь ограниченное образование с целью усовершенствования в какой-либо отрасли (например, шахтер, обучающийся минералогии, фермер-сельскому хозяйству, садовник-любитель — ботанике) не имели голоса в правительстве. Хотя число этих лишенных честолюбия людей было не так уж мало, стимул обретения политических прав был настолько велик, что среди взрослого населения не находилось больше одного человека из дюжины, не имевшего хотя бы диплома второй степени, а треть имела высшие дипломы. Поэтому избиратели не испытывали недостатка в кандидатах для заполнения всех выборных должностей вплоть до самого правительства.

Программа Инкалифлона — высшей Школы священников включала, в дополнение к предметам, преподаваемым в Ксиоквифлоне, обучение владению оккультными силами, а также антропологию и социологию. В результате его выпускники с ученой степенью легко решали любую задачу или проблему, с которой люди, обладавшие меньшими познаниями и опытом, часто не справлялись. Инкалифлон действительно был самым высшим, дававшим наиболее полное образование учебным заведением из всех, известных тогда, как, впрочем, (простите мне то, что может показаться нам тщеславием атлантов, но на самом деле таковым не является) известных и ныне, а может быть, и в грядущие века. Студентов Инкалифлона отличали чрезвычайное усердие и решительная воля, так как без этих качеств просто невозможно было получить выпускной диплом. И немногие находили жизнь достаточно долгой, чтобы потратить на это годы, может быть, лишь один из пятисот, с честью закончивших Ксиоквифлон, не уступавший современному Корнуэльскому университету.

Итак, стоя на вершине среди вечных снегов, я обдумывал ожидающие меня трудности. Сначала нужно было получить титул ксиоквы. А для этого, кроме ревностного учения, потребуются немалые денежные средства, чтобы покрыть расходы и поддерживать непоколебимую устремленность к цели. Откуда их взять? Во мне жила вера, что страждущим помогают боги. И если я, юноша, не достигший еще семнадцати, живший с матерью, которая искала во мне опору и поддержку, не имевший ничего, кроме врожденных энергии и воли, не мог считаться страждущим, то кто же им был?

Мне казалось, что у меня есть все основания рассчитывать на помощь богов.

Заря была уже близко; и я стал взбираться на самый высокий скальный гребень, чтобы приветствовать Инкала[1], когда он победит Наваз[2]. Он — Повелитель всех проявленных знаков великого и единственно истинного Бога, чье имя Он носит и чьим щитом является, должен отнестись к моей молитве благосклонно! Он должен увидеть, что молящая юность не щадит сил, вознося Ему хвалу. Ведь именно для этого я взбирался вверх по опасной круче, один, среди пустоты, под звездным куполом небес.

«Есть ли вера, более славная, чем вера моего народа? Разве все посейдонцы не поклоняются Великому Богу, единому истинному Божеству, символ которого — ясное солнце? Не может быть ничего более священного и святого», — так думал я — мальчик, чей созревающий ум впитал действительно вдохновляющую экзотерическую религию, еще не знавший ничего иного, более глубокого и более утонченного. (Да он и не должен был знать об этом во времена Атла.) И едва первый луч света пробился сквозь темноту ночной бездны, я пал ниц на снежной вершине и оставался так до тех пор, пока Бог — Солнце не одержал победу, поднявшись над миром во всей своей славе. Тогда, встав на ноги и отдав последний почтительный поклон, я стал спускаться вниз по опасному склону изо льда и снега, по голой скале, острыми зубьями рвущей ледяной покров, — спускаться с одного из высочайших в мире пиков, чей гребень возносился на тринадцать тысяч футов над уровнем моря.

Целых два дня все мои силы были направлены на то, чтобы достичь этой холодной вершины и принести себя — живую жертву — на ее величественный алтарь для прославления моего Бога. Хотел бы я знать теперь, услышал ли, заметил ли Он меня? Если да, то проявил ли интерес и пошлет ли на помощь Своего наместника — бога горы? Не знаю почему, но именно на него я возлагал свои надежды, от него ждал то ли какого-то знака, то ли…

Но что это поблескивает в скале под ударами моего альпенштока?.. Боже мой, это же золото!.. Да, желтое, драгоценное золото! «О, Инкал, — в радости воскликнул я, — слава Тебе за то, что Ты внял мольбам ничтожного просителя так скоро!» Упав на колени в снег и обнажив голову, я вознес горячую хвалу Богу всего сущего, Высочайшему, чей щит изливал сейчас свои лучи на мое богатство, лежавшее здесь. И только потом, вскочив, стал отбивать куски льда и камни, чтобы понять, велико ли подаренное мне сокровище.

Жила оказалась очень толстой. Кварцевая скала дробилась под моими нервными ударами. Куски драгоценного металла откалывались вместе с породой. Я изрезал руки об острые края, в нескольких местах брызнула кровь. Мороз был немалый, и мои кровоточащие пальцы мгновенно примерзали к ледяным камням. Но — не важно! Я снова и снова отдирал их, не замечая боли, восторженно повторяя: «О, Инкал, как велика Твоя доброта к сыну Твоему! Как щедр Твой дар! С этим сокровищем я быстро осуществлю свое желание, и сердце мое не истомится в напрасной надежде. Благодарю Тебя! Благодарю!» Наконец, наполнив широкие карманы самыми драгоценными и крупными кусками золотого кварца из тех, которые удалось оторвать, и пометив место, чтобы позже без затруднений найти его, я с легким сердцем, но тяжело нагруженный, двинулся вниз, домой.

Меньше чем в двух милях от основания горного пика с найденным сокровищем, обегая равнины Каифалиана, вилась императорская дорога, через сотни миль приводившая к великому океану. Стоило только достичь ее, и пятая часть пути — самая утомительная — осталась бы позади. Но, чтобы читатель хоть отдаленно представил себе опасности, подстерегавшие любого на этой горе, я скажу, что последние пять тысяч футов подъема можно было преодолеть одним-единственным способом. Сначала приходилось карабкаться по узкому карнизу — выступу, где с трудом удавалось удерживать равновесие. Примерно через тысячу футов он заканчивался небольшой пещерой, в дальнем конце которой начиналась извилистая, со множеством поворотов трещина — туннель, по которому можно было только ползти. Причем вначале он резко уходил вниз, только потом поднимался примерно под углом 40 градусов, а кое-где и круче. В конце, правда, туннель расширялся так, что можно было достаточно долго идти почти в полный рост. Это, мой читатель, и был единственный путь к вершине самой высокой горы Посейдонии, или Атлантиды, как ты называешь наш остров-континент.

Несомненно, когда-то этот ход проложила извергавшаяся лава, хотя теперь вода изъела все до такой степени, что сама мысль о его вулканическом происхождении просто не приходила в голову. Вверху проход заканчивался широкой пещерой, видимо, являвшейся жерлом древнего вулкана. Был тут и еще один туннель. Тот, кто рискнул бы пойти по нему, опускавшемуся все ниже и ниже, в самые недра горы, в конце концов, оказался бы на краю огромной пропасти, не имевшей видимой стороны кроме той, на которой он стоял. Дальше двигаться могли лишь крылатые существа, например, летучие мыши, но на такой глубине не было даже их.

Ни малейшего звука не исходило из той жуткой бездны. Свет факела выхватывал лишь маленькое пространство из моря кромешной тьмы. Однако мне здесь было ничуть не страшно, я ощущал скорее некоторое очарование. Хотя другие тоже могли знать об этом месте, у меня еще не было спутника, столь безрассудно смелого, чтобы встать рядом со мной на краю пропасти. Я же, побуждаемый любопытством, был там трижды. И в последний раз, пытаясь найти спуск, едва не погиб, когда внезапно базальтовый валун, на котором я стоял, сорвался вниз. Грохот от его падения эхо разносило довольно долго. Мой факел упал вместе с ним, и там, далеко в глубине, подобно огненным мухам, вспыхивали искры всякий раз, когда он ударялся о выступы скал. Я остался в непроницаемой тьме, ослабев от мысли об опасности, грозящей мне на обратном пути наверх. Но — слава Инкалу! — выбрался. Однако, с того момента больше не стремился исследовать таинственную бездну. Короче говоря, я хорошо знал эти места и уже не раз проходил прямо там, где сегодня счастливый удар альпенштока обнажил золотую жилу, но не видел сокровища, пока не попросил о помощи Инкала. Странно ли то, что теперь я более прежнего был убежден в истинности веры моего народа?

Итак, спустившись с заснеженной макушки горы, я вошел в пещеру. В воздухе здесь стоял запах серных испарений, зато было намного теплее, чем снаружи. Пройдя некоторое расстояние, я присел передохнуть и принять решение — продолжать ли дорогу домой или вернуться назад и взять еще часть сокровищ. Мне ведь не было известно, скоро ли я смогу вновь подняться сюда и хватит ли того золота, что лежало в моих карманах, на первое время. В конце концов, я встал, развернулся и пошел обратно. И в полдень снова стоял у своего клада.

Не потребовалось много времени, чтобы набить уже отколотыми прежде кусками золотоносного кварца небольшой мешок, и сделав это, я снова двинулся вниз. На этот раз спуск показался мне довольно тяжким — сказывалась усталость. Хотелось отдохнуть, но я позволил себе расслабиться, лишь когда уже почти миновал пещеру. Выбрав достаточно удобную площадку, я привел, точнее, прилег, съел горсть фиников, выпил талой воды из своей фляги и, совершенно разомлев от теплого воздуха, растянулся, чтобы немного поспать.

Не знаю, сколько я проспал, но пробуждение было ужасным! В первое мгновение мне показалось, что вокруг почему-то с грохотом начал взрываться сам воздух, ставший вдpyг горячим, почти обжигающим. Запахло едким, удушливым дымом. С каждой секундой нарастал рев, перемежавшийся странными стонами и оглушительными выстрелами. Гора то и дело нервно вздрагивала. Но страшнее всего было багровое зарево, освещавшее теперь огромную пещеpy так ярко, что я видел ее всю. Меня сковал ужас. Какое-то время я смотрел, как в феерической пляске сменяют друг друга алые, зеленые, голубые сполохи, ощущал нарастающий жар, понимал, что древний вулкан проснулся, что это — извержение, адское дыхание бездны, которая однажды уже чуть не поглотила меня, но не имел сил даже пошевелиться. Лишь когда из зева того прохода, что вел к пропасти, показалась струя расплавленной лавы, мой приступ столбняка вмиг прошел.

Стремительно вскочив, я схватил мешок с драгоценным металлом и ринулся по туннелю с безумной скоростью, не думая о том, что в любую следующую секунду могу быть просто раздавлен, как мошка. Решимость спастись, во что бы то ни стало и твердая вера в небесную помощь принесли определенное спокойствие. Ко мне вернулось присутствие духа, побуждавшее не бросать сокровище, хотя его тяжесть изрядно мешала бежать. Домчавшись до места, где туннель превращался в щель, по которой можно было двигаться лишь ползком, я снял с пояса длинный кожаный ремень и привязал к мешку, чтобы его легче было тащить. Никогда еще этот извилистый лаз не казался мне таким низким, как в тот момент! Настойчиво отгоняя мысли о надвигавшейся опасности, я твердил себе, что ничего плохого не случится, что у меня еще есть время, и полз, полз в кромешной тьме, тащил за собой мешок с золотом, обдирая руки, локти, колени, но, не замечая этого. И, наконец, самый трудный, как мне думалось, участок пути остался позади, я выбрался-таки наружу, сохранив большую часть из двух партий драгоценного металла.

Прежде чем двинуться дальше, вдоль гребня скалистой гряды, я бросил взгляд на то место, откуда только что вышел. И в это мгновение земля вздрогнула так, что мне не удалось устоять на ногах. Из небольшой пещеры, которой заканчивался лаз, вырвались клубы дыма, а за ними показалась алая лава. Огненный поток ринулся вниз, и в сгущавшихся закатных сумерках моим глазам открылось великолепное зрелище. Но любоваться им не было времени. Спрятав свой мешок с золотом и большую часть того, что было в моих карманах, в самом надежном месте, какое только смог выбрать, — высоко над дном теснины, по которой должна была течь лава, — я бросился бежать вдоль гребня. Лишь оказавшись на безопасном расстоянии, остановился, чтобы передохнуть и посмотреть на огненный поток, стремительно заполнявший теснину справа от меня.

«В конце концов, — думал я, — в моих карманах еще осталось немало золотой породы. В ней золота явно больше, чем кварца. Даже если и не удастся, потом взять то, что спрятал здесь, у меня все же останется целое состояние. А потому — слава Инкалу!» Увы, я был слишком неопытен, чтобы понять, что эти примерно двадцать фунтов золотого кварца не смогут покрыть и малой части расходов за семь лет обучения, причем в столице страны, где жизнь дороже, чем в любом другом месте. За всю свою жизнь я еще ни разу не видел такого богатства, а потому был счастлив.

Вера в ведущую руку Провидения необходима всем без исключения. Разница лишь в том, что людям с малыми знаниями и жизненным опытом ближе Бог, олицетворенный в какой-либо форме, например, в каменных или деревянных идолах; те же, кто обладает более широкими познаниями и осознает безграничность жизни, признают Бога, чья сила бесконечна. Но не так уж важно, каким человек представляет себе Бога, которому поклоняется, — Высшим Духом — андрогином или как-то иначе, — ибо те Существа, что управляют течением событий, выполняя кармический закон Предвечного, видят веру в сердцах смертных и не позволяют этому закону быть беспощадно суровым, не смягченным милосердием. Ведь если разрешить иссушающим силам уныния и отчаяния губить эту веру, то под вопросом окажется само существование человеческой добродетели, а такая катастрофа несовместима с Богом, следовательно, по закону недопустима.

То же и с верой атлантов в Инкала. Для моего народа Инкал, символом которого являлся сияющий диск солнца, был чисто духовным представлением. Но что из того, что он существовал лишь в умах его почитателей (разумеется, рядом с Вечной Первопричиной, неоспоримой для любого здравого рассудка)? Наша религия воспитывала высокую нравственность, питала веру, надежду и любовь. В сердцах посейдонцев обитала твердая вера в Духа Жизни, Отца всего Сущего, и этого было достаточно, чтобы люди соблюдали принципы, считавшиеся наиболее угодными Ему.

Конечно же, ангелы Высшего Несотворенного Бога — всегда помогающие детям Отца и возглашающие: «Да воздастся вам по вере вашей!» — видели во мне желание возвыситься над другими, но наказан я был за это лишь страхом, ничего более плохого со мной пока не случилось. Я бежал все дальше и дальше так быстро, как позволяла тропа, и возносил хвалу Инкалу. По Божьему милосердию мне, наверное, и не нужно было тогда знать, сколь ничтожно сокровище в моих карманах, так как иначе пришлось бы удалять жало разочарования, искать новый, более обильный источник средств.

Несколько миль пути пролегли по острому гребню. Во многих местах рядом с тропой зияли глубокие провалы. Они были так близко, что мне приходилось помогать себе руками. Иногда скалы теснили тропу, и она превращалась в узкую щель. Я благодарил Инкала за то, что, пока был в такой опасности, бог горы не заставил землю содрогнуться в мучительной судороге. Еще через три мили пришлось идти по карнизу, нависшему над ужасной пропастью, в конце которого прямо передо мной выросла скальная стена. Лишь пылающая гора освещала теперь мой путь. И вот, когда я осторожно попытался спуститься по базальтовому краю обрыва, мощный толчок швырнул меня на колени, едва не сбросив вниз. Мгновение спустя весь воздух наполнился нарастающим гулом. В ужасе я оглянулся назад. Огромный столб пламени вырвался в небо из жерла вулкана. Он взметнул вверх камни, такие огромные, что их было видно даже отсюда.

Ниже обрыва, над которым я находился, раздавался страшный скрежет; земля содрогалась, удар следовал за ударом. В отчаянии я изо всех сил держался за камни. Там, впереди раньше бежала долина, огибавшая другие гребни и отроги пика. Еще недавно все они были на месте, теперь же их смело. Я не мог оторвать взгляда от этой сцены ужасающего хаоса, ясно видного в свете извергавшегося вулкана. Целые глыбы пришли в движение, со страшным грохотом они вздымались вверх и обрушивались вниз, как океанские волны, — настоящий кромешный ад! А с неба густым бесконечным дождем сыпался вулканический пепел, траурным саваном закрывая этот, казалось, гибнущий мир.

Наконец, дикий рев и сотрясения стали утихать, лишь продолжала пылать извергающаяся лава, да иногда, будто в родовых схватках, земля отверзала свое лоно, как врата в преисподнюю. Я лежал на уступе, ослабевший и больной. Постепенно поток лавы прекратился, свет погас. Наконец, все наполнилось смертным покоем, лишь серый пепел беззвучно падал вниз, покрывая израненную землю. Воцарилась тьма. Должно быть, на какое-то время я потерял сознание. Когда же очнулся, почувствовал острую пульсирующую боль в голове: на макушке была рана, из которой сочилась кровь. Я сел, пошарил вокруг себя и нашел острый камень, который, видимо, упав сверху, ударил меня — хвала богам! — не слишком сильно. Заря только занималась, и, обессилевший от боли, голода и холода, я снова лег в ожидании рассвета.

Восходящий Инкал открыл взору картину, совершенно отличную от той, что я видел вчера. Половину гордого пика просто смело, ее поглотила таинственная утроба. Ближе ко мне, там, где раньше высились гребни скал, лежало теперь большое озеро с дымящейся водой. Берега его были устланы мягким пеплом и окутаны облаками пара. В холодном воздухе пар конденсировался, превращаясь в редкий моросящий дождь — поминальный плач земли! Стояла жутковатая тишина. Тот уступ, на котором я лежал, почти избежал разрушения, но тропа, по которой я обычно поднимался на вершину, окончательно пропала. Огромная глыба весом, наверное, в тысячи тонн, сползая в пропасть, снесла ее. Пришлось искать другой путь.

Карабкаясь в тусклом свете, я добрался до сохранившейся части гребня, точнее, до оставшихся от него двух острых зубцов, под которыми дымилось горячее озеро. Лезть поверху было очень опасно. Но в скале оказалась сквозная трещина, равномерно широкая, будто кто-то специально разорвал каменную преграду сверху донизу. Я полез в нее, не думая о том, что в любой момент новая судорога вулкана может закрыть расщелину и раздавить меня, как в тисках. Вернее, мысль эта мелькнула в голове, но, будучи настоящим посейдонцем, я отбросил страх, веря в покровительство Инкала, чья воля, какой бы она ни была, для меня всегда благо.

То тут, то там израненная скала открывала моим глазам кварцевые жилы в порфиритовой оболочке, идущие пластами в толще гранита. От одной мысли о том, что первым созерцаю девственно-первозданную скалу, которую никому еще от сотворения мира не дано было увидеть, я пришел в восторг. И тут заметил нечто, заставившее сердце подпрыгнуть от радости: прямо рядом со мной находилась жила, буквально усыпанная золотыми самородками! В ней была и серебряная руда. Пластичность драгоценных металлов проявилась совершенно необычным образом: золото и серебро просто вытянуло с растрескавшейся поверхности в нити, длина которых в некоторых случаях достигала нескольких дюймов. Я забыл о слабости, о голоде, о боли в голове и измученных мышцах и запел гимн благодарения Богу. Разрушен высокий пик, пропала единственная дорога, ведшая к месту, где я оставил свое сокровище, но здесь оказалось еще большее богатство! Оно было ближе к дому и добраться до него было легче!

Однако радостное возбуждение оказалось непосильным напряжением для моих нервов; и без того уже ослабевший, я потерял сознание. Но юность гибка, и организм тех, чье сердце не знает греха, наделен чудесной способностью к восстановлению. Вскоре я пришел в себя, и у меня хватило ума для того, чтобы не задерживаться здесь, а продолжить путь домой, веря, что мой инстинкт горца будет безошибочным проводником, когда решу вернуться сюда вновь.

Дома я все рассказал матери. «Один ты не сможешь обработать это месторождение, — сказала она. — Возьми помощников, которым доверяешь, отдавай им в качестве вознаграждения честную долю сокровища». С этим нельзя было не согласиться. Я быстро нашел необходимую помощь. Двое знакомых вошли со мной в долю, условившись, что мне будет причитаться треть от вырученной суммы, а от меня не потребуется больше никакого труда. Хотя и не без некоторых колебаний, оба согласились с требованием, что право собственности на все месторождение должно принадлежать исключительно мне и что никакая часть этой собственности не может быть передана кому-либо еще. Я подготовил такой документ и заставил их поставить под ним самые нерушимые подписи, какие только возможны в Посейдонии, — подписи собственной кровью. Мы все трое проделали это.

Настоять на стольких формальностях меня побудило настойчивое подозрение, что эти люди захотят объявить, будто они сами нашли сокровище и я, следовательно, не имею на него никаких прав. Позже выяснилось: именно так оно и было. Я полагал, что условие контракта, объявляющее все месторождение неотъемлемой собственностью Цельма Нуминоса, — достаточное препятствие для умышленного грабежа. В соглашении не указывалось конкретного имени первооткрывателя, но безоговорочно утверждалось, что обладатель этого имени будет по праву носить титул собственника. Ведь кто бы ни был первым, фактический владелец — я. Так тогда казалось моему невежеству.

Мои же партнеры не были столь глупы. Они знали, что наш контракт недействителен, так как составлен в нарушение закона. И пришел день, когда я тоже об этом узнал. Дело в том, что по законам Посейдонии любое месторождение облагалось данью в пользу империи; месторождение же, разрабатываемое без официального уведомления об этом и без выплаты положенного налога, подлежало конфискации. Если бы не алчность моих партнеров, заставившая их сохранять все соглашение в тайне, и не их работа на месторождении в течение того года, делавшая обоих соучастниками преступления, они бы давно уже стали официально признанными собственниками, просто передав информацию о моих действиях ближайшему правительственному чиновнику. Но в то время я обо всем этом не знал, а те двое сочли благоразумным молчать по той причине, что не считали важным нарушенный ими закон. Именно поэтому тайна пока оставалась нераскрытой.

Поскольку благосостояние мое возрастало, то следующим по порядку делом стал наш переезд из деревни в город, где находилась резиденция Рея.


Глава 2 КАИФУЛ

Я уже говорил, что Атлантида была страной с ограниченным монархическим строем, которой правили выбранные народом император и его министры, составлявшие Совет Девяноста и известные как принцы империи. Эти официальные лица занимали свои посты пожизненно, если только не совершали должностных преступлений. В последнем случае закон был неумолимо суров: какого бы высокого положения ни достиг правонарушитель, даже если это был сам император, он не мог избежать правосудия. На все остальные государственные должности, за исключением духовенства, чиновников назначали, причем с назначенных спрашивала отчеты по всей строгости уполномочившая их власть, ибо император и принцы, осуществлявшие эту власть, несли ответственность за своих государственных служащих перед народом.

Каждому принцу был предоставлен дворец, а императору — три. Полагаю, описания одного из них будет достаточно, чтобы читатель получил общее представление обо всех остальных украшавших столицу дворцах, ведь в Соединенных Штатах Америки и других современных странах тоже можно легко узнать правительственное здание по его типичным архитектурным особенностям. Следовательно, мой рассказ будет полезен по двум причинам: вы сможете представить главный императорский дворец — наиболее значительную резиденцию правителей империи атлантов и сам архитектурный стиль государственных зданий того времени, когда я жил в Посейдонии.

Вообразите возвышение примерно в пятнадцать футов высотой, шириной в десять раз больше и длиной, равной пятидесятикратной высоте. От наружных лужаек на каждую из четырех сторон этой платформы, сложенной из глыб порфирита, вели ряды ступеней. По длине платформы они были разделены на пятнадцать секций, а на торцах ее таких секций было только по три. На углах платформы лестницы разделялись глубокими четырехугольными нишами, а от следующих их отделяли скульптурные изображения гигантских змей, высеченных из песчаника настолько правдоподобно, насколько позволяли возможности искусства. Неподвижные головы рептилий покоились на зеленых лужайках перед лестницами, а тела поднимались на платформу и обвивали массивные колонны, поддерживающие веранды верхней части дворца. Эта колоннада производила большое впечатление.

Охраняющие дворец змеи были не просто религиозными эмблемами — символами мудрости, но олицетворяли древнего огненного змея[3], положившего начало отделению Человека от Бога. Надо всем этим возвышался первый ярус самого дворца. Его перистиль, оплетенный фигурами рептилий, нес на себе крышу огромной веранды, на которой в громадных вазах росли прекрасные тропические цветы, кустарники и всевозможные деревья — роскошный сад, наполнявший ароматами воздух, прохладный, освежаемый струями многочисленных фонтанов.

Над первым ярусом с портиками, утопавшими в цветах, возвышался еще один ряд залов, окруженных открытыми галереями, полом для которых служили крыши нижнего яруса. Третий, последний этаж не имел веранд, но по двум сторонам его располагались площадки для прогулок. Изумрудная листва и буйное великолепие цветов придавали и этим ярусам не меньшую привлекательность. И всюду — птицы, певчие, с ярким оперением. Они были ручными, не знавшими клеток, не ведавшими зла от человека. Слуги с духовыми ружьями для бесшумного метания дротиков отстреливали хищных птиц, а также тех, что не имели ни певческих данных, ни яркого оперения, ни достойных похвалы полезных свойств вроде уничтожения вредителей.

Над главной крышей дворца парили величественные шпили и башни. Многочисленные портики, крестообразные своды, воздушные опоры, карнизы и прочие архитектурные детали придавали необыкновенную легкость этой громадной постройке. Вокруг самой широкой из башен спиралью поднималась лестница к площадке, окруженной со всех сторон перилами. Именно эта башенка, взметнувшаяся на высоту в сто футов над покрытой алюминиевыми пластинами крышей, и отличала дворец Агако от всех остальных министерских зданий. Башня появилась за несколько веков до моего времени. Ее возвел тогдашний император в память о своей возлюбленной жене после ее ухода в Наваззамин — страну теней, страну отлетевших душ. Так выглядел дворец Агако.

Его самый верхний ярус был отведен под огромный музей истории государства. В средней части располагались кабинеты верховных правительственных служащих. Лучшее помещение здесь, великолепно обустроенное и обставленное, являлось частной резиденцией императора. Небезынтересно заметить, что разверстые пасти змей служили входами в помещения цокольного этажа, — деталь, которая даст более точное представление об огромных размерах этих изваяний, представлявших собой настоящие произведения искусства. Их тела были высечены из серого, красного или желтого песчаника, глаза — из сардоникса, сердолика, яшмы или другого цветного кремнезита, а «ядовитые» зубы сверкали белым кварцем.

Такое обилие хорошо обработанного камня, возможно, побудит современный ум предположить, что атланты либо пользовались трудом рабов и, в таком случае, являлись варварским народом с политическим устройством, чреватым социальными взрывами, либо обладали очень эффективными механизмами для обработки камня. Правильно последнее предположение: машины, используемые для этих целей, как и великое множество других приспособлений в любой сфере жизнедеятельности, были нашей национальной гордостью. Позвольте мне здесь дать пояснение для того, чтобы были поняты следующие главы. Если бы у нас, атлантов, не было такого огромного количества изобретений в области механики и стольких изобретательских талантов, которым мы и обязаны своим триумфом, то сегодня вы не смогли бы ни обладать подобными творческими способностями, ни пользоваться плодами своей собственной гениальности. Возможно, раздумывая над этим утверждением сейчас, вы не сможете понять связи между двумя столь отдаленными друг от друга веками и расами, но по мере приближения к концу этой истории ваш разум обретет всю полноту понимания.

Полагаю, я доступно описал, как выглядели государственные здания атлантов. Давайте теперь попытаемся представить мыс, на котором стоял Каифул — императорский град, самый великий из городов древности. Население его составляло два миллиона душ. Он не имел защитной стены. Впрочем, ни один из городов того времени не был окружен стенами. В этом отношении города посейдонцев разительно отличались от городов и поселений более поздних исторических эпох. Пусть вас не удивляет, что я называю мои записи об эпохе Посейдонии историческим повествованием, ибо то, что я излагаю на этих страницах, действительно существовало и взято мной из хроник астрального света. Просто эта история на много веков древнее свидетельств, содержащихся в манускриптах, свитках папируса и наскальных надписях, известных современным ученым. Ведь когда самые ранние летописцы делали на папирусе первые исторические записи, Посейдонии уже не существовало. Ее уже не было, когда скульпторы египетских пирамид и храмовые резчики по камню запечатлевали яркие страницы истории на твердом граните.

Прошло почти девять тысяч лет, как воды океана поглотили нашу прекрасную землю, От нее не осталось ни единого следа. Вот так же ничего не осталось и от двух более поздних, но тоже знаменитых, городов, погребенных под лавой и пеплом; об их существовании люди даже не догадывались в течение шестнадцати веков христианства. Экскаваторы откопали Помпею из-под вулканических шлаков, но никто не в силах перевернуть толщи вод Атлантического океана над Каифулом и открыть то, чего больше не существует, что было уничтожено в те страшные дни, когда Бог, опустив на воды карающую десницу, повелел: «Покройте землю, чтобы всевидящее солнце перестало зреть ее в течение всего хода своего». И стало так.

Мыс Каифула представлял собой, в основном, равнину, выступавшую в океан, подобно языку. По ночам яркие огни столицы Атла были видны издалека. В трехстах милях западнее Нумеи равнина кончалась, и до самого удаленного мыса на пятьдесят миль в ширину берег вздымался прямо из океана на сто футов ввысь, подобно меловым утесам Англии. А дальше опять переходил в плоскую, как стол, равнину. На мысе этого огромного полуострова и располагался Каифул, или Атлан[4] — Повелитель морей, прекрасный мирный город, утопавший в тропических садах удивительной красоты, «где лист не увядает в тишине беседок и пчелы круглый год пируют на цветах».

Рукотворные холмы, самый высокий из которых был увенчан правительственными дворцами, изобиловали террасами. Просторные улицы длиной по пятьдесят миль лучами расходились от центра города, словно спицы в колесе, и укрывались под сенью могучих деревьев. Их пересекали более короткие улицы. Нигде океан не приближался к Каифулу более чем на пять миль. Вокруг всего города тянулся ров шириной в три четверти мили, глубиной в среднем шестьдесят футов. На юге через канал он сообщался с Атлантическим океаном. На севере в него впадала полноводная река Номис. Ее сильное течение обеспечивало естественную циркуляцию воды по всему кольцу рва. Таким образом осуществлялся водосток в море со всего полуострова, на котором возвышался город. Мощные насосы бесперебойно подавали нам свежую океанскую воду. Она промывала сливные трубы, давала энергию для. электрического освещения и использовалась для самых разных целей.

Мы обладали глубочайшими знаниями об электрической энергии — этой движущей силе вселенной — и применяли ее очень широко и разнообразно. Многое из уже известного нам тогда еще только предстоит открыть современному миру. Сейчас души, которые жили в то время в Атле, снова воплощаются на Земле. Они все чаще и чаще вспоминают забытое, утерянное и заново совершают открытия. Неудивительно, если ты не веришь мне, мой друг, когда я говорю об этих изобретениях, ибо ты считаешь их великим достижением дня сегодняшнего. Но мои утверждения основаны на личном знании: ведь я жил в Посейдонии двенадцать тысячелетий назад, а потом воплотился и жил в Соединенных Штатах Америки перед Гражданской войной, во время нее и после. Так что это мое свидетельство истинно.

Источниками электричества нам служили и энергия океанских волн, бьющих о берега, особенно приливы и отливы, и горные потоки, и химические реакции. Но в основном то, что точнее было бы назвать Ночной Стороной Природы. Атлантам были известны вещества — мощные энергоносители. Как вы думаете, если бы сегодня удалось заставить эти вещества выделять скрытые в них гигантские силы постепенно, не опасаясь взрыва, стали бы вы громоздить паровые котлы и динамо-машины? Ведь тогда, похоже, большой пароход мог бы обойтись без огромного груза угля и без котлов. Вместо этого использовалось бы абсолютно безопасное вещество в количестве столь малом, что его свободно можно было бы унести в дамской сумочке. А энергии из него выделялось бы столько, что судно спокойно пересекло бы океан из Англии в Америку, а поезд покрыл бы расстояние в шесть тысяч миль. Кстати, это был лишь один, причем наименее значимый, из способов извлечения и использования энергии, о которых мы (вы — возможно, а я — наверняка) знали. Но близится то время, когда вы вновь узнаете об этом, потому что наша раса — раса атлантов снова спускается на Землю из девачана[5].

Источник энергии, который я упомянул, соотносился с известными атлантам силами Ночной Стороны так же, как двигатель внутреннего сгорания с вашими паровыми машинами. Но что же такое силы Ночной Стороны? Я отвечу вам вопросом на вопрос: «Сила природы, гравитации, солнца, света — откуда она?» Если вы скажете мне: «Она от Бога», — то я продолжу: «Человек есть сын Божий, и всем, чем владеет Отец, владеет и сын Его. Если Инкалом управляет Бог, то и сын должен открыть, как его Отец делает это. И не за горами то время, когда нынешние люди воплотят это знание, как некогда сделали мы в Посейдонии. Однако вам предстоят еще более значительные дела, чем те, что совершили мы когда-то, ибо вы, живущие ныне, жили и тогда; вы — бывшие посейдонцы, воплотившиеся теперь на более высоком плане».

В течение многих веков окружавший столицу Атла ров служил одной цели — навигации. В те времена, когда суда использовались для перевозки грузов, до того, как мы стали применять для этой цели воздушные корабли, ров был настолько полезным, что именно он и принес Каифулу гордый титул «Повелителя морей». И это имя оставалось за нашей столицей еще долго после того, как изначальное предназначение рва ушло в историю. К моменту, когда на смену прежним транспортным средствам пришли новые, старые суда, многие годы бывшие красой всех водных путей Земли, либо разрушились от времени, либо стали использоваться по-другому. Теперь лишь немногие парусники бороздили воды, да и те служили просто для прогулок и принадлежали любителям круизов и развлечений, удовлетворяя их любовь к спорту.

Однако, все эти радикальные перемены не изменили облика каменных набережных города, протянувшихся почти на сто сорок миль. Изменения тут могли бы привести к неожиданным наводнениям и разрушению системы городского водостока, не говоря уже о том, что это нарушило бы красоту канала и его окрестностей. А следовательно, все семь веков после того, как мы перестали использовать морской транспорт для перевозок, ничто не могло угрожать этому великому по своей протяженности произведению каменного зодчества.

Каифул отличался изобилием деревьев, тропических кустарников и ярких цветов, росших вдоль всех улиц, сплошь покрывавших многочисленные холмы, увенчанные дворцами, что возвышались на двести и даже триста футов над равниной. Редкостной красоты растения украшали искусственные расщелины, обрывы и уступы, которые так любили создавать ценившие красоту посейдонцы, покрывали все склоны, обвивали миниатюрные утесы, стены зданий и даже большую часть широких ступеней, ведущих к каналу. Великолепно было изумрудное убранство города.

Возможно, у читателя уже созрел вопрос: а где же жили рядовые граждане столицы? Посейдонцы изменили внешний вид мыса, превратили его равнинную часть в прекрасные, опоясанные долинами холмы, а естественным прочным скальным выступам придали форму террас с арочными тоннелями в тех местах, где сквозь них проходили улицы. Там, где нужно, использовали бетон, состоявший из тщательно смешанных песка, бута и цемента. Поверхность холмов покрыты плодородным слоем почвы с равнин и засадили всевозможной растительностью. Живописные террасы раскинулись на многие мили бывшей равнины. Оживленные улицы поднимались по склонам холмов к вершинам или шли по дну каньонов, повторяя их форму и ныряя через арочные проходы. Каждый такой проход постоянно освещался специальными трубками, из которых был откачан воздух. Свечение трубок поддерживалось силами Ночной Стороны. А под террасами и за боковыми стена каньонов скрывались просторные помещения разнообразного назначения. Искусственные выступы скал, увитые виноградными лозами вьющимися растениями, прятали окна и входы в них. В этих же помещениях, искусно отделанных внутри, жили семьи посейдонцев. Внешняя обшивка из металла защищала жилье от влаги, а его расположение ниже поверхности земли обеспечивало постоянную температуру в любое время года.

Проектирование и строительство жилищ осуществляло государство оно же являлось их собственником, а семьи арендовали жилье в Министерстве общественного строительства. Арендная плата была почти условной, достаточной лишь для того, чтобы Министерство могло производить ремонт, покрывать расходы на освещение лампами накаливания, отопление, водоснабжение и оплату труда необходимого персонала. Вся сумма не превышала десяти — пятнадцати процентов зарплаты обычного механика. Надеюсь, мой читатель простит мне такое обилие подробностей, ведь будь они опущены, он не получил бы достаточного представления жизни в те допотопные времена.

Прелесть этих жилых строений заключалась в их уединенном paсположении. К тому же не было нужды создавать унылые скопления прямоугольных домов-коробок, производящих впечатление совершенного уродства, что не редкость в наши дни. У атлантов же такие дома почти встречались. Города были построены так, что, с какого бы возвышения ни смотрели, сам город был как бы скрыт. Это наверняка удивительно многих современных горожан, привыкших к непродуманному нагромождению камня, кирпича или дерева, к небоскребам, разделенным узким темными, лишенными деревьев и очень часто грязными тоннелями, которые ошибочно именуют улицами. В городах посейдонцев, куда бы ни бросили взгляд, глазу открывалась прекрасная картина: зеленый холм, а за ним — еще и еще холмы, уходящие вдаль; озеро, омывающее утес, у подножия которого раскинулся прелестный парк; искусственные расселины; небольшие лесные участки, ухоженные, но сохранившие вид первозданной природы; водопады, питаемые продуманной системой подачи свежей воды. Значительно позже описываемого времени в Каифуле появились и дома, похожие на лучшие современные. Строить эти замечательные здания было привилегией, которую стремились заполучить многие, но для этого нужно было уметь так тщательно вписать строение по размеру и стилю в окружающий ландшафт, чтобы придать последнему еще большую красоту. И находилось немало подобных специалистов, возводивших музеи, театры и другие архитектурные шедевры, не предназначенные для жилья.

Прогуливаясь по городу, вы бы обнаружили, что некоторые улицы заканчивались своеобразными гротами, где с потолка свисали причудливые сталактиты. Гроты были расположены так, что в них не попадали прямые солнечные лучи, а мягкое матовое свечение цилиндрических вакуумных ламп создавало ощущение лунного света, очень приятного для глаз после яркого света снаружи. Посейдонцы умели прекрасно ездить верхом, но этот способ передвижения использовали лишь для укрепления тела и развития ловкости, так как к их услугам всегда был государственный электрический транспорт. В общем, социалисты-утописты нынешнего, девятнадцатого столетия, попади они в Каифул, оказались бы просто в идеальной стране.

Государство владело всей землей, всеми видами общественного транспорта и связи, всем производством. И система эта действительно была настолько удачной, что ни один посейдонец не желал бы ее отмены или корректировки. Когда какой-либо гражданин хотел, к примеру, получить для своих целей вэйлукс (воздушный корабль), он просто обращался к соответствующим служащим, дежурившим на многочисленных вэйлукс-станциях по всему государству. Если кому-то вздумалось заняться земледелием, он шел в Департамент почв и пашен, и ему без проволочек выделяли в аренду землю. Можно было арендовать оборудование для производства любых изделий. И все по очень низким тарифам, рассчитанным так, чтобы обеспечивать лишь покрытие производственных расходов Департамента да зарплаты служащим, наблюдавшим за этой сферой общественной собственности. Думаю, примеров достаточно. Увы, сейчас в мире не существует политической гармонии, подобной той, которую обеспечивала выборность чиновников в Посейдонии, где за соблюдением законов пристально следили поборники прав, и сама жизнь общества, в основном, была образцом истинных социалистических принципов.

Убежден, что сейчас не нужно слепо копировать те методы управления, которые применялись тогда. Я еще немного скажу о них просто для полноты картины. В то очень далекое время посейдонцы не знали забастовок, всегда мешающих обороту капитала и работе предприятий, заставляющих голодать тех, кто трудится, и неизменно приносящих больше страданий бедным, чем богатым. Секрет такого стойкого иммунитета прост: наше правительство выражало волю большинства людей, к тому же достаточно образованных. Было бы странным, если бы у такого народа и при таком правительстве экономические разногласия могли бы оказывать отрицательное влияния на жизнь общества.

В Атле господствовал единый принцип во взаимоотношениях нанимателя и работника: если человек оказывал кому-то какую-либо услугу — не имело значения, физическим или чисто интеллектуальным трудом, — ему полагалось вознаграждение: при этом не важно было, представлял ли собой наниматель или работник одно или несколько лиц. Наши законы, закреплявшие экономическое равенство, были полными и достаточно обстоятельными. Не стану вдаваться в подробное описание того, что можно назвать законами о труде, но все же несколько примеров могут показаться любопытными. Наверное, стоит предварить их короткой историей о том, как они вошли в силу, и таким образом показать, как в те древние времена окончательно и справедливо решались трудовые проблемы, очень похожие на современные и столь же опасные для мира и порядка, как любой промышленный переворот.

На камне Максина были начертаны слова, ставшие основой для урегулирования противоречий между трудом и капиталом, на которые часто ссылалось официальное законодательство: «Настанет время, когда те, кто работает на других, будут угнетены и восстанут в гневе, чтобы уничтожить своих угнетателей. Но пусть рука их остановится, если они повинуются Мне. И Я скажу им: «Не наносите вреда человеку или имуществу его, даже если вы угнетаемы им. Разве все мы не есть братья и сестры? Разве все мы не есть сыны Отца, Творца неизреченного?» Вот Мое повеление: угнетение должно быть уничтожено. Могут ли вещи, что меньше человека, господствовать и угнетать хозяев? Ищите смысл слов Моих со тщанием».

Ученик этики поймет это повеление в том смысле, что угнетаемые экономически классы не должны наносить урона ни угнетающим их предпринимателям, ни их собственности. Богатые классы, возможно, не меньшие жертвы обстоятельств, чем бедные. Выровнять же положение можно, не надеясь на провидение, но создавая соответствующие условия жизни. И сделать это было не так сложно, как кажется, стоило только попытаться. На одного угнетателя приходилась тысяча угнетаемых. Но большинство последних обладало правом голоса, было определено законом, что раз правительство должно быть слугой народа, то самым демократичным способом решать проблемы являются выборы. Кроме этого, ко всему народу был обращен призыв голосовать за принятие свода экономических законов и за привилегию Рея осуществлять над ними контроль. Я приведу здесь лишь те положения, что соотносятся с нашим нынешним временем и сегодняшними проблемами.

ПОЛОЖЕНИЯ ИЗ ЗАКОНОВ О ТРУДЕ, ДЕЙСТВОВАВШИХ В ПОСЕЙДОНИИ:

«Ни один работодатель не может требовать ни от какого служащего оказания услуги сверх официального рабочего времени без дополнительной оплаты».

«Количество рабочих часов не должно быть менее или более девяти в сутки для физического труда и менее или более восьми часов для сидячих работ, требующих, в основном, интеллектуального труда».

Это положение позволяло обеим сторонам, заключившим трудовой контракт, договариваться между собой о подходящем времени начала и окончания работы, ведя отсчет от первого часа дня, что соответствует современному полудню. В отношении заработной платы закон также был очень точен. Учитывалось то, что человек эгоистичен по своей природе — по своей низшей природе — и может работать ради личного обогащения по современной доктрине «laisseznousfaire»[6]. Следовательно, если кто-то не руководствовался чувством долга по отношению к своему партнеру и не обращался с ним по справедливости, то сам закон принуждал его поступать честно. Как раз в этом современный англо-саксонский мир, в котором вновь воплощаются люди Посейдонии и Суэрна, проявляет знаки медленного, но верного продвижения вверх. И это доказывает, что человек, как и все остальные разумные или неразумные существа, движется по спирали и, поднимаясь с одного витка на другой, каждый раз восходит на более высокий план. Именно благодаря просвещенным умам Посейдонии в ней поддерживался порядок, предписывавший справедливость по отношению к слабым. Сегодня и Америка, и Европа двигаются по пути прогресса, тоже стремясь поступать справедливо и честно, ибо это есть часть их долга. Поэтому мы нередко наблюдаем, как современные предприниматели по доброй воле делают то, что посейдонцы выполняли по закону, то есть делят прибыли со своими служащими.

Итак, поскольку право законотворчества было у избирателей, они разработали соответствующее положение и обязали правительство учредить Министерство снабжения, в обязанности которого входил сбор статистических данных о производстве и продаже продовольственных и всех других товаров, необходимых для нормального обеспечения нужд граждан. На основании этих статистических отчетов создавалась смета всех потребностей населения (среди которых книги рассматривались как необходимая обходимая пища для ума) и рассчитывалась приблизительная сумма, необходимая для их удовлетворения на год. Затем полученную сумму делили на количество дней в году, определяя таким образом минимальную ежедневную заработную плату. Расчеты проводились каждые три месяца, поскольку стоимость основных потребительских товаров колебалась, и это влекло за собой соответственное изменение заработной платы, так что зарплата любых трех месяцев могла отличаться от заработной платы предыдущего квартала. Вот что предписывал по этому поводу закон:

«Разд. VII, ст. V. Работодатели должны делить валовую прибыль, полученную от деловых операций, по следующему плану. Заработок, заработная плата или жалование должны выплачиваться каждому работнику в сумме, определенной в соответствии с квартальной сметой прожиточного уровня, рассчитанного Министерством снабжения. Шесть процентов инвестированного капитала должны представлять собой чистую прибыль работодателя. Из остающейся части дохода следует вычесть текущие расходы, и половину от любой оставшейся после этого суммы необходимо вкладывать в обеспечение ежегодной ренты больным или инвалидам или в страхование иждивенцев, утративших кормильца».

«Разд. VIII, ст. V. Весь корпус служащих приравнивается по значению к их руководителям. Таким образом, вес руководителя соответствует количеству его подчиненных. Поэтому в случае, когда работники сами не управляют делами, они обязаны выплачивать управляющим заработную плату, равную совокупным заработкам подчиненных».

Согласитесь, эти законы о труде (как, кстати, и прочие) имеют вполне современное звучание. Дело в том, что у цивилизаций всех времен и народов очень много схожего, так что, если описывать их современным языком, они покажутся почти одинаковыми. Поэтому и в древнем Атле, и в современной Америке мы можем обозначить, к примеру, трудовой протест одним и тем же словом «забастовка». Один и тот же принцип характеризует все фазы развития общества, ибо из века в век мир развивается очень медленно; даже сегодня, в своем нынешнем подцикле он не намного продвинулся и не стал цивилизованнее древней Посейдонии. Возможно, мои слова покажутся слишком суровыми, но, к сожалению, так оно и есть, и сейчас это необходимо осознать.

Такими, в основном, были главные особенности экономики Посейдонии, когда я жил там. Прошлые забастовки и мятежи, послужившие причиной создания упомянутых законов, канули в лету, и в стране воцарился мир. Перемена была, действительно, благотворной, несмотря на то, что сильные мира сего все время пытались найти возможности обойти закон, и, хотя им не удавалось ощутимо навредить обществу, желания подобного рода отягощали сумму их кармы. Поэтому, когда современный христианский мир вошел в восемнадцатое и девятнадцатое столетия, особенно в последнее, и началось воплощение той эпохи Посейдонии, о которой я веду речь, на какое-то время тенденции к угнетению проявились снова. Но желание поступать по правде, во имя справедливости выявляется все сильнее и сильнее и со временем станет преобладающим, что изменит экономику. Это будет похоже на зарю, сменяющую последний день века уходящего. И я взываю к великому стремлению человека обращаться со своими ближними по справедливости, не прибегая для этого к официальному законодательству.

Истинно, и ныне все происходит, как ранее, и сегодня приходит расплата. Но платить не придется, если память о справедливости законов Посейдонии вызовет у воплотившихся теперь людей желание делиться прибылью и тем самым уничтожить забастовки, гармонизировать общество. Каким бы странным и парадоксальным ни показалось вам это, но отмеченное ныне улучшение — прямое следствие тех древних прав, что действовали некогда в могущественной Посейдонии. Равно как и угнетение, существовавшее там, которое ныне приносят с собой бывшие атланты — те, кто жил во времена, предшествовавшие созданию удивительных пирамид в Гизе, и реинкарнировал сейчас. Но я могу не более чем намекнуть на это, ибо, в противном случае, посягнул бы на труд другого Мессии. Достаточно сказать, что были времена, когда человек боролся за едва ощутимое продвижение вперед от состояния наших падших предков. Слава Отцу небесному, ибо дети Его, хоть и кружными путями, медленно, но верно, идут к Его высотам! Многим из них суждено упасть, но они снова воспрянут, как бы ни торжествовал враг.

Далее я должен вкратце описать систему электро-одического транспорта городов и поселков, разбросанных по всей империи и ее колониям. И сделаю это на примере Каифула. По обеим сторонам улиц шли широкие, выложенные красивой мозаикой тротуары для пешеходов. По их краям стояли массивные каменные вазы без дна, в которых пышно росли декоративные кусты и прочие растения. За ними на высоте примерно девяти футов были протянуты металлические рельсы. Их поддерживали опоры, похожие на те, на каких подвешивают корабельные шлюпки. Эти главные рельсы пересекались на равных расстояниях другими. Регулировать их, поднимая или опуская, можно было с помощью простого рычага. Лишь иногда, за исключением крупных радиальных улиц, под рельсами оказывался тротуар. На картах городского Департамента транспорта переплетение рельсовых дорог походило на паутину, сплетенную садовым пауком. Город был разделен на секторы, свой транспортный парк со множеством машин существовал в каждом. Они перевозили пассажиров с потрясающей скоростью, при этом столкновения были исключены, так как направляющие рельсы образовывали системы двойного пути.


Глава 3
ВЕРА ЕСТЬ ЗНАНИЕ, СПОСОБНОЕ ДВИГАТЬ ГОРАМИ

Всем известно выражение, пришедшее из глубины веков: «Знание — сила». Однако, верно это лишь в строго определенном смысле. Это высказывание истинно, если под знанием понимать способность управлять энергией, необходимой для того, чтобы использовать все преимущества, которые это знание несет. Для того, чтобы управлять природой и ее силами, так называемый оператор должен осознавать, какие законы природы он приводит в действие. Глубина постижения этих знаний и определяет большую или меньшую степень способностей исполнителя. Те, кто всесторонне изучил и понял Закон (Lex Magnum), становятся Мастерами, силы которых столь удивительны, что кажутся почти волшебными. Непосвященные умы приходят в состояние полной растерянности при их необъяснимых проявлениях. Именно поэтому деревенскому мальчику, сменившему уединенное жилище в горах на столицу, все увиденное в ней не могло не казаться чудесным. Лишь врожденное чувство собственного достоинства помогало мне не выглядеть чересчур неотесанным. Но со временем, освоившись в этом новом мире, я научился понимать то, что вначале так потрясало воображение.

До переезда в столицу мне и в голову не приходило, что умение управлять силами природы требует особых знаний. Я думал, что разумно будет сконцентрироваться на основной моей цели, не распыляясь на частности, и для этого твердо решил прожить более или менее продолжительный период в городе, не стремясь сразу попасть в Ксиоквифлон, а посвящая все свое время пристальному наблюдению. К тому моменту я уже прочел много книг, которые брал в публичной библиотеке того района, где находился мой дом в горах, и они дали мне неплохое понимание социальной политики государства.

Атл и его колонии насчитывали триста миллионов жителей. По результатам последней переписи дипломы первой степени, дающие право занимать выборные должности, имели около тридцати восьми миллионов избирателей. Эта цифра, естественно, вызывала некоторые сомнения в том, что мне удастся достичь намеченной цели. И все же я не расставался с надеждой на министерское кресло и чувствовал, что, получив высший диплом, сумею впоследствии добиться высокого политического поста, заняв сначала один из тех, на которые чиновников назначали. Кстати, некоторые из них были не менее почетны, чем посты самих советников. Но чтобы получить такой, требовалась основательная подготовка.

На каких же специальных предметах мне следовало сосредоточиться? Манила геология, уже самой многочисленностью областей для исследования открывавшая удивительные перспективы. Кроме того, по душе была и филология, у меня обнаружились способности к иностранным языкам. Это стало понятно после прочтения одной небольшой книги, где описывались необычная страна под названием Суэрн и ее язык и было приведено множество его примеров. Я просто проглотит книгу, запомнив все приведенные слова и фразы с первого же прочтения. Прожив в городе несколько месяцев, я, наконец, решился приступить к изучению всей доступной информации по геологии, справедливо полагая, что именно к ней меня направил сам Инкал. Тут требовались знания ископаемых и практической минералогии, поэтому пришлось с головой погрузиться в изучение всевозможных пособий не только на родном посейдонском, но и на языках Суэрна и Некропана.

Итак, я назвал вам три великих государства, существовавших до великого потопа. Одно из них уже стерто с лица земли. Народы двух других сумели пережить ужасающие катаклизмы и дожили до настоящего времени, но об этом я расскажу позже.

Избрать именно такой жизненный путь меня побудила мысль, что, став ученым-геологом, я смогу сделать новые ценные открытия и написать о них книги, полезные миру, или, по крайней мере, народам Посейдонии. Влияние, которое я надеялся обрести благодаря своим будущим книгам, могло бы поспособствовать мне стать Генеральным управляющим рудниками. А этот пост имел немалое политическое значение. Несомненно, включение в гонку за получение диплома первой степени требовало множества и других знаний, но упомянутые предметы привлекали меня больше всего и вдохновляли на обучение. Замечу, кстати: то, что я тогда собирался изучить и позднее освоил, сформировало в моем характере определенные черты; именно благодаря им двенадцать тысяч лет спустя я стал весьма удачливым владельцем шахты в штате Калифорния. А пристрастие к изучению языков в Посейдонии настолько укрепило мои лингвистические способности, что, уже будучи гражданином Соединенных Штатов Америки, я без труда овладел, кроме родного, еще тринадцатью современными языками, в том числе французским, немецким, испанским, китайским и даже санскритом, помогавшим мне в медитации.

Не хотелось бы, чтобы кто-либо счел мою исповедь бахвальством. Я пишу об этом лишь для того, чтобы показать тебе, друг мой, что твои собственные способности — не столько результат наследственности, сколько совокупность всего того, чего ты достиг в каждой из всех своих предыдущих жизней. Я надеюсь, это поможет тебе понять, что все, чем ты занимаешься сегодня, — неважно, молод ты или приближаешься к закату дней, — обязательно принесет свои плоды не только в нынешней земной жизни, но и в последующих воплощениях. Мы видим ровно столько, сколько научились видеть раньше, мы делаем так, как научились делать раньше, и думаем так, как научились думать раньше. Verbum sat sapient[7].

В следующей главе я намереваюсь посвятить несколько страниц объяснению того, как посейдонцы понимали основные принципы физической науки, чтобы вам не пришлось просто принять ex cathedra[8] многие утверждения, вполне доступные пониманию в настоящее время.


Глава 4
«АХТЕ INCAL, AХTUCE MUN»

Изучая законы природы, философы Посейдонии пришли, в конце концов, к гипотезе, ставшей основой рабочей теории, суть которой сводилась к тому, что изначально материальная вселенная не являлась сложным единством, а была чрезвычайно проста. Известную истину — «Incal Malixetho» — они понимали так: «Бог Инкал имманентен в Природе». К этому они добавляли: «Axte Incal, axtuce тип», — то есть «Познать Бога, значит познать все существующие миры». Веками ученые Посейдонии ставили опыты, наблюдая проявления различных феноменов, размышляли, шли от общего к частному и от частного к общему, пока не пришли к конечному утверждению: вселенная — не будем подробно останавливаться на действительно удивительных астрономических познаниях атлантов — во всех ее разнообразных проявлениях была создана и непрерывно поддерживается двумя изначальными силами-принципами. Если говорить в целом, главная идея такова: все объясняется через существование материи и некой динамической энергии, которые являются внешними проявлениями единого Бога Инкала и от которых произошло все остальное. Эта концепция предполагала, что существуют только Единая Субстанция и Единая Энергия, первая из которых есть Инкал проявленный, а вторая — Его Жизнь, действующая в Теле Его[9].

Эта Единая Субстанция принимает различные формы в зависимости от различной степени воздействия динамической силы. Поскольку такая сила — основной принцип всех природных и всех психических (но не духовных) феноменов, то здесь допустимо утверждение, которое, хотя бы отчасти, знакомо многим. Рассмотрим динамическую энергию в ее ощутимом проявлении — простой вибрации. Вибрации низкого уровня можно почувствовать, при повышении уровня вибрации можно услышать. Так, например, сначала мы ощущаем вибрацию струны арфы, а затем, если вибрация возрастает, слышим и ее звук. Но субстанции иного рода, способные выдерживать большие вибрационные импульсы, при более сильном воздействии выявляют вслед за звуком сначала тепло, а потом — свет. Свет, в свою очередь, различается по цвету. Первым производным цветом является красный, при постепенном увеличении энергии вибрации он переходит в оранжевый, затем — в желтый, зеленый, голубой, синий, фиолетовый; и каждый цвет спектра обусловлен определенным увеличением уровня вибраций.

Если уровень вибрации продолжает повышаться, то вслед за фиолетовым возникнет чисто белый, затем — серый, а потом свет постепенно угасает, сменяясь электричеством. И так далее, до тех пор, пока постоянно растущее напряжение не достигнет пределов сферы жизненной, или психической, силы. На самом деле, это можно рассматривать как движение внутрь от тех внешних проявлений природы, которые есть Инкал, или Бог, или Творец, как движение от внешнего к внутреннему. Самое элементарное исследование покажет, что законы физического мира развиваются вовнутрь, к своему духовному источнику, и что они действительно являются ничем иным, как продолжением друг друга. Но если мы решимся отворить врата в царство вибраций, — а вратами этими является звук, — то обнаружим, что Единая Субстанция вибрирует с различными, но определенными динамическими качествами, и отсюда возникают, каждая в отдельности и все вместе, различные формы материи. Иными словами, различия между любыми веществами, такими, например, как золото и серебро, железо и свинец, сахар и песок, зависят не от количества материи, но только от динамического уровня ее вибрации.

Не утомил ли я тебя, мой друг? Потерпи еще немного, прошу тебя, ибо это очень важно.

При таком динамическом воздействии уровень вибрации не является приблизительной величиной. Ведь если этот уровень несколько изменится в меньшую или большую сторону, то любой рассматриваемый материал тоже изменится соответственно, как по внешнему виду, так и по химическому составу. Следовательно, для получения определенного вещественного объекта нам необходимо создать определенную же частоту вибраций в секунду. К примеру, красный цвет[10] при увеличении его вибраций всего на одну восьмую перейдет в оранжевый, а если увеличение будет чуть больше или чуть меньше одной восьмой, в результате неизбежно получится, соответственно, красно-оранжевый или желтоватый. Из этого следует, что существуют некоторые определенные уровни, столь очевидные, как «верстовые столбы», и эти основные уровни абсолютны. Иными словами, Единая Субстанция свободно пронизывает эти уровни, а не закрепляется за ними навечно. Этот факт объясняет стремление сложных составов или промежуточных соединений разлагаться на составляющие. Например, химические растворы не так устойчивы, как простые элементы.

Современная волновая теория, утверждающая, что звук, тепло, свет и их производные суть лишь формы силы, верна лишь отчасти: они являются не только ее формами, но и кое-чем большим. Они представляют собой результат воздействия определенных уровней Единой Энергии на Единую Субстанцию, и за исключением того, что степень воздействия в случае электричества значительно выше, чем, скажем, свинца или золота, между этими, внешне столь несхожими вещами нет никакой разницы. Это та энергия, которую розенкрейцеры называли «Огонь», та, что открывает вход в таинственное царство природы, куда по силам адепту-тавматургу[11] или магу. Ты можешь называть этих учеников, которым покоряется сама природа, любым именем, которое тебе нравится, но при этом помни всегда о том, что истинный маг всегда молчит о себе или трудах своих, и даже друзья его не ведают, кто он, до тех пор пока случай не откроет его тайны. К этому великому братству тот, чьим велением останавливались ветра и волны в бурном море Галилейском. Но он не говорил о себе. Он хранил молчание и о том высоком Братстве, о котором я вскоре расскажу.

Лучшим доказательством, что все многообразные проявления представляют собой лишь разновидности одической силы[12] — «Огня» розенкрейцеров, является следующее: если создать сопротивление электрическому току, тем самым уменьшив его или направив навстречу противоположной силе, то получится свет. Если на пути дуги такого света встретится горючий материал, то возникнет пламя. Так ты без труда придешь к открытию, которое вскоре предстоит совершить миру науки: из света — от солнечного или иного источника — можно получить звук. Именно это открытие приведет к самым поразительным изобретениям, о которых ученые могли мечтать только во сне. Но главное открытие в этой чудесной цепи, которое будет сделано первым, как предсказано, станет величайшим из всех. И так будет. И то, что оно в новом воплощении вновь откроется миру, ничуть не уменьшит ни его значимости для человечества, ни доверия к тому, кто его снова откроет. Ведь истины Царства Отца вечны, они существовали и будут существовать, и лишь заново открывающие будут считать их новыми. Однако они не новы сами по себе и даже не новы для мира, но лишь для данной эпохи.

В Посейдонии было известно, что свет при правильном подборе сопротивления может издавать звук. Было также известно, что магнетизм порождает электричество тем же способом и по тому же принципу. Итак, магнетит обладает магнетизмом; если вращать его в электрическом поле, а затем отключить ток и замкнуть его, так сказать на себя, то возникнет электричество. Тогда создайте сопротивление, и появится свет; вслед за ним — тепло; еще одно правильное сопротивление — и в результате получится звук; и, наконец, проявится следующая энергия в виде пульсирующего движения. Но этим различным процессам может помешать «короткое замыкание», и тогда все промежуточные явления стираются.

Я не слишком утомил тебя, мой читатель? Если да, а я подозревало что это именно так, то потерпи, ждать осталось недолго.

Посейдонцы обнаружили, что есть сферы, где кончается действие магнетизма и начинают работать иные силы, более могущественные, чья пульсация интенсивнее, — силы, управляемые сознанием. А сознание — от Отца нашего — есть источник постоянного творения всех вещей. Если бы вечная vis a tergo[13] божественного творения прекратила действие хотя бы на одно мгновение, то в это же мгновение вся вселенная перестала бы существовать. Теперь ты можешь понять высшую красоту постулата атлантов, который ныне просто заб «Incal malixetho. Axte Incal, axtuce тип». Ибо с Его высот нисходит высшая сила. Подобно водопадам в теснинах рек, она низвергается глубоко, далеко, о! как далеко вниз, и течет все ниже и ниже, переходя в каскады магнетизма, электричества, света, тепла, звука, движения. И еще дальше — туда, где русло этого Божественного потока становятся почти ровным, и появляется «мелкая рябь» материальной дифференциации, которую ты называешь химическими элементами, будучи твердо уверенным, что их шестьдесят три, хотя есть только Единое.

Из этого знания и возникли все замечательные достижения древней эпохи. И сегодня они, одно за другим, проявляются после долгого забвения, побуждая людей заново открывать и открывать пока, наконец, все сокровища погибшей в океане Посейдонии снова обретут свое надлежащее место на земле, в воздухе, в море. Светлым будет «завтра» твоего времени, читатель мой, и счастлив ты, кто узрит своими глазами его и все его чудеса! Но помни: тебе надлежит понимать все в духе, не позволяя напору физических открытий опередить развитие твоей души. Ибо велико будет несчастье, если человек приблизится к тайне сокровища Отца своего в слепоте глаз телесных! Да, с помощью этого сокровища можно завоевать весь мир, но какая же будет выгода от него, коли человек потеряет душу?

Итак, мы обратились к новому предмету, если он был нов для тебя. Теперь же позволь мне спросить: «Как объяснишь ты два великих феномена — тепло и свет?» Объяснить их нелегко, ибо холод и тьма не есть просто отсутствие тепла и света. Я дал основы этих явлений и теперь изложу еще один философский подход атлантов.

Они признавали Природу во всей ее полноте как проявленное Божество. Философия атлантов утверждала, что сила двигается не по прямой линии, а по кругу, так, что снова возвращается к себе самой. Но если динамизм, приводящий вселенную в движение, действует по кругу, то из этого следует, что концепция о возможности бесконечного повышения вибраций Единой Субстанции неверна. В круге должна быть точка, где противоположности сходятся, а затем снова идет бег по кругу; это мы и наблюдаем между полюсами магнита и называем магнетизмом. Раз вибрация приводит Субстанцию в область света, то она же должна и вывести ее оттуда. Так и происходит: вибрация приводит Субстанцию внутрь того, что посейдонцы называли Наваз — Ночная Сторона Природы, где проявляется дуальность, где холод противопоставлен теплу, тьма — свету, положительная полярность отрицательной, где все вещи суть антиподы. Холод есть такое же субстанциональное бытие, как и тепло, а тьма — как свет. В каждом белом луче света существует призма из семи цветов; существует семеричная призма и в черном цвете, в самом темном мраке — ночь так же рождает детей, как и день.

Словом, ученые Посейдонии понимали чудесные силы природы и умели использовать их для нужд человечества. Тайна была раскрыта, а открытие состояло в том, что, к примеру, гравитационному притяжению — силе тяжести противопоставлялось отталкивание посредством левитации, причем первое принадлежало Светлой Стороне Природы, а второе — Наваз, Ночной Стороне; что вибрация управляла не только светом и теплом, но и тьмой, и холодом. Короче говоря, Посейдония, подобно древнему Иову, познала путь и к дому тьмы, и к сокровищам града[14].

С помощью этой мудрости атланты нашли способ изменять вес (положительность) вплоть до его полной противоположности — отсутствия веса (отрицательности) так равномерно и гармонично, что не возникало противоречий и дисбаланса. Это достижение имело большое значение. Оно означало воздухоплавание без крыльев и громоздких газовых резервуаров. Все дело было в умелом использовании принципа отталкивания, тогда левитация превосходила по силе противоположное ей гравитационное притяжение. То, что вибрация Единой Субстанции управляла всеми сферами бытия и пронизывала их, стало открытием, решившим проблему передачи световых изображений, образов форм, а также звука и тепла, подобно известному тебе телефону, передающему звуковые образы, но с той разницей, что для телефонной, телефотовой или тепловой связи независимо от расстояния в Посейдонии не использовались ни провода, ни иные соединения из какого-либо физического материала.

Вы вот изумляетесь деяниям адептов оккультизма, начиная от Назарянина и кончая последним йогом, но при этом не задумываетесь, что их способности есть не что иное, как умение использовать упомянутые мною и еще более высокие силы Ночной Стороны Природы. Заверяю вас, что с того момента, когда современная наука увидит свой путь к восприятию описанного здесь знания посейдонцев, физическая природа не будет больше иметь никаких укромных уголков, никаких тайников для ученых. Ни земля, ни воздух, ни глубины морские, ни межзвездное пространство не станут хранить секретов от того исследователя, который пойдет к ним со стороны Бога, как это делали посейдонцы. Я не утверждаю, что в Атле знали почти все, но нам тогда было известно больше, чем открыто человечеству сегодня. К счастью, поиск, начатый атлантами в те времена, можно продолжить теперь, ибо, Америка, народ мой, ты — потомок Атлантиды[15].


Глава 5
ЖИЗНЬ В КАИФУЛЕ

Итак, мы с матерью сменили тишину гор на столичную суету. Познакомившись поближе с преимуществами жизни в Каифуле, я очень легко освоился с ее новыми требованиями, сменил свою одежду на платье городского покроя, оставаясь сдержанным в манерах. И вскоре стал чувствовать себя все более и более непринужденно, где бы ни появлялся, чему в немалой степени способствовало мое самообладание.

Записавшись на посещение занятий в Ксиоквифлоне, я окунулся в самую гущу студенческой жизни, но она показалась ужасно изнурительной. Мне, привыкшему к неограниченной свободе, достаточно тяжело было следовать какому-либо жесткому плану в приобретении необходимых навыков. Поэтому, поразмыслив над случайно полученной информацией, я направился к управляющему районным Департаментом почв и пашен и попросил, чтобы мне выделили какой-нибудь участок земли для обработки, но не с целью получения прибыли, а скорее ради отдыха, поскольку я — студент. Управляющий с официальной, равнодушной миной на лице разложил передо мной карту прилегающих к Каифулу земель, разбитых на участки.

Приступая к этому повествованию, я подумал, что, вероятно, моим читателям будет удобнее, если я использую в качестве единиц измерения футы, ярды, мили и тому подобные. Я говорю об этом сейчас, памятуя, что посейдонская система измерений была основана на принципе, аналогичном современной метрической системе, но ее основная единица, предложенная великим Реем, заложившим законы Максина, была другой. Этот монарх в свое время произвел множество реформ, в том числе заменил прежний, хотя и не лишенный научности, но несколько неуклюжий, а потому приведший к прискорбному мошенничеству по всей империи метод измерений на единообразную систему. Она оказалась настолько совершенной, что была немедленно принята. И никто не сомневался: она дана самим Инкалом.

У Рея был сосуд, сделанный из материала, который практически не подвергался сжатию или расширению под воздействием холода или тепла. Он представлял собой идеальный куб, полый внутри и точно соответствовавший по размеру Камню Максина. Из того же материала был сделан цилиндрический сосуд с внутренним диаметром примерно в четыре дюйма. В куб наливалось точное количество дистиллированной воды с температурой 39.8° по Фаренгейту, заполнявшей его так, чтобы внутри не осталось ни единого пузырька воздуха. Затем вода через кран отводилась в цилиндрический сосуд, в котором постоянно поддерживалась та же низкая температура, и на стержне из такого же материала, что и обе емкости, делалась отметка высоты водяного столба.

На следующем этапе воду нагревали до 211.95° по Фаренгейту, причем все эти операции производились на уровне моря в один и тот же летний день. Под воздействием тепла вода заметно расширялась, и отмечалась высота столба при точке закипания. Расстояние на стержне между этими двумя отметками и составляло основную единицу линейного измерения, от которой происходили все прочие единицы мер. Единицей же веса был вес полого куба, заполненного водой при 39.8° по Фаренгейту. Я пользуюсь термической шкалой Фаренгейта потому, что наша посейдонская для вас не имеет смысла.

Прошу прощения за это отступление, показавшееся мне необходимым, так как оно приоткрывает еще одну сторону жизни в ту давнюю эпоху. А сейчас вернемся в контору управляющего Департаментом.

Этот человек, разложив передо мной карту свободных участков, — напомню, что, кроме государства, никаких иных собственников на землю не было, — занялся другими делами, предоставив мне спокойно изучать ее. Пробежав глазами список названий, я обнаружил на расстоянии около восьми венов (почти столько же в милях) от города полосу земли с фруктовым садом. Предыдущий арендатор обрабатывал ее в течение пятидесяти лет, но после его смерти участок остался незанятым и, следовательно, предлагался к аренде. Правительство учитывало, что студенты часто были стеснены в средствах, и обеспечивало этой категории граждан при заключении сделок более выгодные условия по сравнению с прочими социальными группами.

Участок мне понравился уже по описанию: «Площадь — восемь вен-найнов (около пяти акров) с жилой постройкой из четырех комнат и артезианской водой; один вен-найн отведен под цветник, шесть — под плодовый сад, посаженный пятнадцать лет назад. Все удобства. Условия для студентов: половина урожая фруктов и все выращенные душистые цветы поставляются Представителю департамента почв и пашен. Для иных (не учащихся) лиц — четыре тека в месяц (десять долларов двадцать три цента). С момента окончания аренды прошло менее одного года».

Я решил снять это имение. «Все удобства» означали наличие линии вэйлукса, услуги телефота (нейма), а также теплопередающее устройство, которое экономило энергию Наваз, необходимую для приготовления пищи и прочих целей. Эту энергию жителям Атла давали материальные силы, называемые токами земли, и силы высшего эфира, которые вам еще предстоит открыть. Ибо разве не посейдонцы воплощаются сейчас? Я утверждаю: вы жили тогда, вы живете теперь; тогда вы использовали эти силы, и вскоре вам предстоит научиться пользоваться всеми ими снова.

Сообщив о своем решении арендовать этот участок, я с помощью чиновника заполнил бланк контракта. Привожу здесь текст договора о найме, чтобы добавить еще один штрих к вашему представлению о той давно минувшей эпохе.

«Я,………………..лет,…………………пола, род занятий……………………., заключаю договор с Департаментом почв и пашен на аренду участка …………….в районе……………….описанного следующим образом:……………..Я согласен снять его в аренду……………на срок…………….лет, по соизволению Всевышнего Инкала».

Я арендовал участок на восемь лет, так как намеревался жить в Каифуле в течение этого времени, будучи студентом Ксиоквифлона. Немаловажным моментом являлось и то, что вэйлуксом можно было быстро добраться до любого места в столице прямо от моего владения. Подобно современному такси, вэйлукс вызывали по телефону, и он прибывал незамедлительно.

Обычно все, кто впервые приезжал в столицу, прежде всего, старались посетить дворец Агако и его сады. Раз в неделю в течение двух часов император-Рей неизменно восседал в приемной зале; в эти два часа посетители толпились в коридорах и проходили двумя рядами перед троном. После такой церемонии все желающие могли свободно погулять по роскошным садам, посмотреть зверинец, где содержались особи всех известных животных, а также посетить великолепный музей и императорскую библиотеку. Для многих стало приятной традицией часто проводить в Агако по целому дню; люди приносили с собой еду и под сенью больших деревьев у фонтана, озера или водопада устраивали тихие пикники.

Теперь я должен вернуться к тому времени, когда моя мать и я еще только начали осваиваться с городскими обычаями, чтобы читатель мог проследить все события вместе с нами. Давайте начнем с посещения Агако. Человек, с которым мы успели к тому времени познакомиться, предложил подвезти нас к дворцу. Тогда еще вэйлуксы были для меня в диковинку, и я хотел понять, как ими пользоваться.

Наш новый знакомый достал из кошелька мелкую монету и бросил ее в отверстие стеклянного ящичка, укрепленного в машине. Монета, попав внутрь, оказалась на дне прозрачного цилиндра диаметром чуть больше ее размера. В нижней части цилиндра на расстоянии около четверти дюйма друг от друга выступали два металлических контакта. Когда монета упала, раздался тихий звонок, и тогда наш друг приподнял рычаг, до этого державший машину. Падая, монета замыкала контакты, и одновременно открывался замок, освобождая, таким образом, рычаг. После его подъема машина неожиданно легко тронулась со станции. Она покачивалась на верхнем рельсе. Были видны лишь края колес подвесной системы, все остальное скрывал длинный металлический короб, в котором слышалось тихое жужжание двигателя. Пассажиры сами водили вэйлуксы, и это была рациональная идея, поскольку управлять ими было совсем несложно.

Когда мы остановились на главной стоянке, ниже террасы дворца Агако, наш провожатый вернул рычаг на место. Снова раздался звонок, монета выпала в прочный ящичек внизу, и машина застыла, готовая принять новых пассажиров. У ворот главного входа, представлявшего собой творение архитектурного гения, провожатый распрощался с нами, вошел в машину, висевшую на другом пути, и со скоростью молнии исчез вдали. Взглянув на указатель над этой линией, я прочел надпись на посейдонском языке «Aagak mnoiinc sus», что в вольном переводе означает «Городская набережная и Великий Канал».

Желая узнать больше о нашем дружелюбном гиде, я обратился к человеку, с интересом наблюдавшему за прибытием нашей небольшой компании, и спросил его, кто был сей благородный муж. И получил такой ответ: «Это великий проповедник, предсказывающий разрушение нашего континента и призывающий людей жить так, чтобы они не убоялись встретить Единого, который, по его словам, есть Сын Инкала, чье пришествие на Землю ожидается еще не скоро. Он говорит, что этот Сын Божий станет Спасителем человечества, но многие не признают его до тех пор, пока он не будет приговорен к казни. Двенадцать узнают его, но один предаст в час последнего испытания. Воистину, это крайне интересно, но, впрочем, не совсем понятно. Однако, Рей Уоллун — да благословит его Инкал! — оказал этому проповеднику все знаки почтения и объявил, что он вещает истину, и потому каждому подобает относиться к нему со вниманием».

Видишь, читатель, истина брезжила даже в тот далекий век истории мира. На заре цикла это был самый первый луч яркого солнца христианства, солнца, которому еще только суждено было взойти в полном сиянии своей славы. В то утро я, оказывается, ехал в одной машине с первым пророком, возвестившим пришествие Господа нашего Иисуса Христа, настойчиво призывавшим слушавших его жить так, чтобы души могли предстать плодородной почвой лучам восходящего Солнца Истины, жить так, чтобы подготовить себя к принятию Учителя, дабы после смерти тел, которыми они обладали в Атлантиде, посейдонцы вернулись на Землю из девачана перевоплощенными душами. Он сеял семена у дороги![16]

Семя попало и в меня, когда некоторое время спустя я слушал слова этого пророка, страстные и красноречивые, обращенные: к специально собранным для этого студентам Ксиоквифлона. Я знаю, что это семя упало в готовую почву. Я понимаю это сейчас, сравнивая свою последнюю жизнь с жизнями прошлыми. Однако долго, очень долго оно оставалось спящим. И пока все было так, горький опыт греха и ошибок швырял и метал мою жизнь по волнам испепеляющего пламени, а для излечения полученных шрамов требовались новые воплощения.

…Итак, перед нами был портал главного входа в Агако. Конечно нам — простодушным горцам было невдомек, что уже в тот момент, когда подошел служитель дворца, император на троне, находившемся в полумиле от нас, прекрасно знал о нашем появлении, а также слышал все наши слова и даже то, с какой интонацией мы говорили их.

Служитель обратился ко мне:

— Откуда ты прибыл и как тебя зовут?

— Меня зовут Цельм Нуминос, я из Куердно Ару.

— Это твой первый визит или ты бывал во дворце и раньше?

— Ни я, ни моя мать не бывали здесь прежде.

— Тогда я дам вам сопровождающего. Ты найдешь его вон там, у ворот. Еще один вопрос, пожалуйста: с какой целью вы прибыли в Каифул?

— Я приехал, чтобы изучать науки в Ксиоквифлоне; моя мать- домохозяйка.

— Хорошо. Можете идти.

За воротами, искусно украшенными бронзой и золотом, очень легкими, но достаточно прочными, чтобы оградить от нежелательных посетителей, находился часовой. За ним в массивной арке портала располагалось огромное зеркало. Этот отражатель был подвешен на двух отполированных медных штырях таким образом, что ни одной точкой Hie соприкасался со стенками ниши. Если бы мне удалось заглянуть за него, я бы обнаружил устройство из металлических струн, внешне напоминающее пианино, и сложный механизм, назначение которого не сумел бы понять. Мне тогда и в голову не могло прийти, что этот безупречно отполированный лист металла, в котором, как в гладкой поверхности озера, отражалось все окружающее, был гениально устроенным автоматическим передатчиком. В ответ на вибрацию голоса или любой другой звук начинала вибрировать какая-то из мириадов струн за ним. Поэтому все, произнесенное нами, передавалось по естественным земным токам, исходившим из Ночной Стороны Природы, чувствительной к влиянию человека, и было прекрасно слышно Рею, восседавшему на троне. Более того, одновременно его августейшему величеству передавались и наши изображения.

По ступеням мы взошли к внутренним воротам, сделанным из цельных металлических пластин с окошками. Ворота после нажатия кнопки поднялись, открыв между опорами проход, и здесь нас встретил сопровождающий, вызванный охранником. Его молчание я расценил как знак недовольства, не зная, что перед нашим приходом он получил распоряжение привести нас к императору, а потому объяснения были ему не нужны. Спокойное замечание: «Все ясно», — едва я начал говорить о цели визита, прервало поток слов, уже готовых сорваться с моего языка. Я почувствовал укол, нанесенный моему самолюбию, когда он ответил столь сдержанно. Это было не похоже на открытое общение с моими друзьями в горах. Удивительно, как много в городе таких самодовольных людей! Я решил дать этому человеку достойный урок и стал размышлять над тем, как лучше объяснить ему, что считаю его высокомерную манеру неуместной. Мне и в голову не пришло, что он уже все знает о нас, а причина его осведомленности — все то же зеркало.

— Пойдемте, — сказал человек повелительным тоном, — я проведу тебя и твою мать.

«Откуда этот человек знает, что она моя мать? — подумал я. — Она так хороша и молода, что ее часто принимали за мою сестру или даже жену. Откуда он знает правду?» Это расстроило меня еще больше, так как я гордился не только тем, что моя мать выглядела столь молодо, но и тем, что сам я выглядел, как мне казалось, достаточно зрело. Люди часто считали меня на семь — восемь лет старше, чем на самом деле. Если бы я мог тогда понять, насколько нелепа эта детская гордость своей внешностью, то не испытал бы чувства болезненного негодования, а просто посмеялся бы над собственной глупостью или вообще не обратил на это никакого внимания. Ситуация вовсе не стоила того, чтобы раздражаться, в особенности мне, считавшему свои помыслы такими высокими. Но я все-таки попытался отплатить нашему проводнику за его кажущееся высокомерие, что создало определенную натянутость. Виной тому, надо полагать, была моя неуверенность в себе, вызванная неопытностью и отчасти невнимательностью к вещам, которые следовало бы лучше замечать. Тогда я не понял, как нелепо выглядел в своем невежестве. Но сейчас, когда оглядываюсь назад, мне смешно. Прошли тысячелетия, и смех мой запоздал, но поговорка «Лучше поздно, чем никогда» здесь как нельзя более кстати.

Нам предложили сесть в машину более легкой конструкции и иной формы по сравнению с теми, что использовались на городских проспектах. Не желая казаться новичком, я дал старт, едва служитель тронул рычаг. Машина легко взмыла в воздух, подобно мыльному пузырю, и помчалась по кромке нижнего уровня дворца. Вскоре мы вышли из этого, напоминавшего формой сигару, экипажа и пересели в другой, двигавшийся уже не по воздуху, а по проложенным в полу рельсам. Обогнув половину здания, машина нырнула прямо в зияющую пасть одной из громадных каменных змей. Но вместо того, чтобы подниматься под тем же углом, под каким шло вверх тело рептилии, она заскользила вперед по горизонтальной плоскости, туда, где еще мгновение назад было совсем темно и где все внезапно озарилось светом. Это было так прекрасно, что мы замерли от неожиданности. Приглядевшись, я понял, что сияние исходило от стен, которые, казалось, переливались красным, синим, зеленым, желтым и всеми другими оттенками огня. Самое подходящее сравнение для этого, пожалуй, — сверкающие под солнцем капли росы на мириадах паутинок в утренних лугах. Я забыл о своем самолюбии и спросил, что вызывает такое ослепительное свечение. Проводник ответил, что стены покрыты особым раствором, в который добавлены крупинки цветного стекла.

Пока мы любовались игрой света на стенах, наша машина замедлила движение по горизонтали на дне своеобразного колодца. Дорога спиралью вилась по его стенам, кончаясь где-то под потолком, едва различимым в свете фар. Начался быстрый подъем. Когда машина достигла верха, дважды раздался приятный звук колокольчика, и тотчас же весь потолок бесшумно сдвинулся в сторону, пропуская нас. Затем он автоматически вернулся на место, и мы очутились в великолепном зале, размеры которого нельзя было точно определить из-за многочисленных подвесных экранов из шелка карминного — императорского цвета, а также вьющихся растений, создававших настоящие миниатюрные аллеи. Цветы и певчие птицы, фонтаны и воздух, наполненный ароматами, живительно прохладный после уличной жары, — все это показалось настоящим раем.

Потолок огромного зала просматривался не везде, во многих местах его закрывали вьющиеся лозы. Необычайную гармонию этого зрелища усиливали чарующие звуки музыки, которой вдохновенно вторили птичьи хоры. Наша машина бесшумно скользила по райскому саду среди цветов, звуков и запахов, мимо прекрасных статуй и изящных фонтанов. Благодаря равномерному движению создавалась иллюзия, будто мы стоим на месте, а восхитительное видение плывет нам навстречу. Это был поистине союз искусства и науки, и торжеством его стала чудесная сказка, триумф человеческих знаний и умений!

Во всех направлениях мимо нас двигались другие машины с людьми в праздничных одеждах. Разнообразные тюрбаны ярких цветов указывали на их социальное положение. В Посейдонии, как впоследствии и в других странах, общество делилось на социальные касты. Были касты правителей, ученых, духовенства, ремесленников, немногочисленная каста военных, являвшаяся одновременно полицией и скорой помощью, и так далее. Люди всех классов носили одежду единого стиля, отличие создавали только головные уборы. Все носили тюрбаны, но этот предмет одежды у каждой касты имел свой цвет. Тюрбан императора был из шелка цвета чистого кармина, советников — цвета красного вина, а других официальных лиц — бледно-розового. Тюрбаны военнослужащих отличались насыщенным оранжевым цветом у солдат и лимонным у офицеров. Чистый белый цвет указывал на принадлежность к духовенству, серый — к ученым, литераторам или художникам. Синий означал ремесленников, механиков и рабочих, а зеленый объединял всех тех, кто по каким-либо причинам — по возрасту или недостатку образования — не пользовался пока избирательным правом.

Все эти знаки отличия строго соблюдались, но не играли отрицательной роли, так как чувство кастового превосходства не было свойственно никому, какой бы цвет они ни носили. Уважение к любому труду было столь сильно развито, что межклассовой зависти просто не существовало. Те, кто вынужден был носить зеленый цвет из-за своего несовершеннолетия, вскоре вырастали из этого цвета, а для тех, кто не обладал достаточным образованием, позволяющим носить другой цвет, он был своего рода стимулом, побуждавшим их еще настойчивее трудиться для достижения более почетного положения в обществе.

Пока я разглядывал сад и предавался размышлениям, наша машина едва не столкнулась со встречной, в которой мчалась девушка, казалось, не обращавшая никакого внимания на движение, поскольку она поправляла распустившийся конец своего серого тюрбана. На нем ярко сверкнул рубин в броши, какую могли носить только члены императорской семьи. Мы свернули во все увеличивающийся поток машин и вскоре въехали во вторую залу. Но я мыслями все еще был с той девушкой в сером тюрбане. Как ослепительно сияла ее красота! Так я впервые увидел принцессу Анзими. Но не будем забегать вперед..

Зала, в которой мы оказались, была чуть меньше предыдущей, но не менее величественной. Все, тут было сделано из блестящего, сверкающего кармином камня, за исключением возвышения в центре. По окружности его шли ступени из черного мрамора, а верхняя часть, имеющая двенадцать футов в поперечнике, венчалась помостом из дерева, обитым черным бархатом. Здесь следует заметить, что черный цвет был цветом — символом, соединявшим в себе символику всех остальных цветов, показывая таким образом, что тот, кто восседает на троне, принадлежит всем классам. И это действительно было так, ибо Рей Уоллун являлся не только монархом, полководцем и одним из первосвященников, он был писателем, ученым, художником и музыкантом, а также искусно владел ремеслами.

Повинуясь жесту императора, наша машина остановилась у серебряной ограды, окружавшей трон. Сопровождающий предложил нам выйти и, открыв небольшую дверцу, пригласил подняться по ступеням помоста к подножию трона Рея. Я повиновался, чувствуя, как учащенно забилось мое сердце. Побледнев и трепеща безо всякой причины, я все-таки сохранил достаточно самообладания, чтобы предложить матери опереться на мою руку. Думаю, что никогда в жизни я не шел с такой гордостью. На верхней ступени мы опустились на колени и ждали приказа подняться, который не замедлил последовать.

Глядя на меня, Рей Уоллун тихо произнес:

— Цельм, ты очень молод, но мне известно, что ты уже преуспел в науках.

— Я счастлив, если ты видишь меня таким, зо Рей, — ответил я.

— Не поведаешь ли мне, Цельм, какого рода занятия привлекают тебя больше всего?

— Мой император, сочту за честь. Я не избирал ничего по собственному желанию, ибо не сомневаюсь, что Сам Инкал определил мое предназначение, указав, прежде всего, на геологию. Он также даровал мне природные способности, которые предписывают заняться языками и литературой. Я еще не принял окончательного решения, но думаю именно об этих областях науки. На геологию же Он указал мне, когда я прошел через серьезное испытание.

— Ты заинтересовал меня, юноша. Однако, мне пора заняться государственными делами, и я не могу пренебречь другими моими подданными, пришедшими воздать почести своему монарху. Поэтому сейчас иди, а в четвертом часу приходи снова к воротам, через которые ты вошел в Агако. Буду ждать тебя.

Я получил пропуск и, спускаясь по мраморным ступеням, прочел на нем: «Рей повелевает пропустить предъявителя сего документа».

Мы захватили с собой пакет с финиками и сладостями, так что не имели нужды покидать сады, чтобы пообедать. Наш сопровождающий проявил заботу узнав, что мы желаем остаться в садах дворца, он вновь провез нас по лабиринтам здания и высадил возле одной из колонн перистиля. Сердечно простившись с ним, я усадил мать под сенью огромного деодара, или, как его стали называть в последующие века, ливанского кедра. На верхней ветке дерева сидела маленькая птица, в Посейдонии ее называли «носсури» — певец лунного света из-за обыкновения этих очаровательных птиц с серым оперением наполнять залитую лунным светом тишину ночи прекрасными мелодиями. Они пели и днем, но название «носсури» — от слов «носсез» (луна) и «сурада» (я пою) — стало орнитологическим термином.

…В назначенный час мы пришли в указанное место и, предъявив пропуск, получили разрешение войти. Провожатый ввел нас в небольшую комнату, обставленную с необычайной роскошью. За столом, почти полностью скрытый книгами, сидел Рей и слушал приятный голос, сообщавший ему последние новости дня. Однако обладателя голоса не было видно. Как только служитель объявил о нашем приходе, Рей обернулся, отпустил его и приветствовал нас. Затем он протянул руку к ящику, по форме напоминавшему современный музыкальный автомат, и нажал какую-то клавишу, издавшую мягкий щелчок. В то же мгновение голос невидимого диктора смолк на полуслове. По приглашению императора мы сели. Я понял, что впервые в жизни услышал одну из записей новостей, о чем прежде только читал.

В течение всего следующего часа я рассказывал историю своей жизни, говорил о моих надеждах, печалях, победах и стремлениях, отвечал на вопросы великодушного и на вид совсем не старого человека, которому любой из посейдонцев мог воздавать почести, не теряя при этом своего достоинства, ибо обращение Рея с людьми показывало, каким человечным может быть правитель и сколь царственным может быть простой человек. Я поведал, как каждое новое событие укрепляло мое желание учиться. Потом начал говорить о своем восхождении на вершину горы Рок. Но стоило лишь упомянуть ее название, как рассказ мой был прерван:

— Рок? — переспросил император. — Уж не хочешь ли ты сказать, что поднимался пешком, один, ночью на вершину, которая на всех наших картах обозначена как недоступная без вэйлукса?

— Да, говорят, что она недоступна, но, как и некоторые другие горцы, я знаю единственную дорогу туда. Я ходил по ней..

— Достаточно, остановись, — перебил меня Рей. — Я просто хотел проверить, испытать тебя и потому слушал твой рассказ, хотя сам могу изложить всю твою жизнь, включая и то, о чем ты пока не сказал.

Ведь я — Сын Одиночества. — Заметив, что эти его слова привели меня в полное замешательство, монарх мягко продолжил: — Знаю, что ты воздавал почести Инкалу, просил Его о помощи. И о скором ответе на твои молитвы знаю, как и об опасности, которой ты подвергался во время извержения вулкана. Я тоже видел тот взрыв сил природы. После извержения окрестности очень изменились. Теперь у подножия горы Рок образовалось огромное озеро — девять венов в поперечнике.

Я был еще весьма наивен и простодушен, не знал, что означают слова «Сын Одиночества», и не понимал, как Рей мог видеть извержение и откуда ему известны все мои приключения. Потому и спросил его об этом.

— О, безыскусная юность! — сказал, улыбаясь, император. — Не часто мне доводилось встречать такого искреннего человека. Боюсь, в атмосфере, которая окружает тебя сейчас, ты останешься таким недолго. Знай же, что каждое крупное потрясение в природе автоматически регистрируется специальными приборами. При этом определяются его приблизительная сила, месторасположение и производится его фотическая запись, так что потом ее можно просмотреть несколько раз, подробно изучая местность, на которую обрушилось бедствие, со всех сторон. А для того, чтобы увидеть это изображение, мне нужно лишь перейти в другой зал в этом же здании. Я видел извержение своими глазами почти так же живо, как и ты. Не только видел, но и слышал его по нейму. Наверное, единственное, что отличало твои яркие впечатления от моих, это чувство смертельной опасности. Но для меня опасность смерти — ничто, и в один прекрасный день ты узнаешь, почему. Следовательно, даже если бы я оказался там, для меня бы ничего не изменилось.

У меня возникло желание больше узнать о приборах, о которых упомянул император. Я с восторгом подумал, что когда-нибудь сам увижу их и смогу работать с ними. Рей же продолжал:

— Мне известно и то, что ты нашел настоящий золотой клад в двух местах и не уведомил об этом власти. Запомни, Цельм: незнание закона не является оправданием его нарушения. — Его лицо стало суровым, и у меня екнуло сердце; до этого момента я не предполагал, что совершил что-то неправедное, и теперь сильно побледнел. Заметив это, правитель сказал более мягко: — Я уверен, ты не сообщил о находке сокровища, как того требует закон, поскольку просто не знал о том, что нарушаешь законодательство. Поэтому я не накажу тебя. А вот тем, кто работает сейчас на шахте и добывает золото, наказания не избежать. Они ведали, что творят, сознательно пошли на преступление и усугубили его, обманув тебя. Я требую, чтобы во искупление своей вины ты назвал их имена.

Мне пришлось подчиниться приказу, но при этом я с жалостью подумал о женах и детях своих партнеров — ведь они не были виновны, а тоже будут страдать. Казалось, Рей прочел мои мысли, потому что спросил:

— У этих людей есть жены, семьи?

— Есть, — откликнулся я так горячо, что император снова улыбнулся, и подбодренный этой улыбкой, я стал молить его проявить снисхождение к невинным.

— Что ты, Цельм, знаешь о нашей системе наказания?

— Почти ничего, зо Рей. Я слышал только, что ни один правонарушитель не выходит из рук правосудия, не став лучше. Но, наверное, наказание будет очень суровым.

— Оно не будет суровым. Как ты считаешь, если этих людей сделают лучше, чтобы они не совершали больше преступлений, будет ли это благом и для их семей? Поверь, я сделаю так, что эти люди предстанут перед соответствующим судом, и уже там ты увидишь процесс их морального излечения. Мне даже кажется, впоследствии тебе самому захочется изучить анатомию и науку исправительного лечения в дополнение к остальным наукам Ксиоквифлона. Могу тебя заверить: твою шахту не конфискуют, именно ты будешь продолжать ее разрабатывать. И хотя часть доходов от нее пойдет в национальную казну, во время своей учебы ты все равно не будешь испытывать недостатка в средствах. Когда же закончатся годы твоего обучения, если оно будет успешным, я сделаю тебя управляющим сначала над небольшим предприятием, а потом, если докажешь свои способности, дам власть и над большим. Я сказал.

Рей Уоллун тронул кнопку вызова слуги. Вошел человек, которому он поручил проводить меня и мою мать к выходу, сказав нам напоследок: «Да будет мир Инкала с вами». Так закончилась аудиенция, повлиявшая на ход всей моей дальнейшей жизни и во многом изменившая ее. Я чувствовал гордость и осознавал ответственность, порожденную доверием столь почитаемого всеми человека. Именно это осознание придавало мне силы всегда, но особенно в пору испытаний и искушений.


Глава 6
НИЧТО ПРЕКРАСНОЕ НЕ ИСЧЕЗАЕТ

В истории Посейдонии заслуживают внимания события периода, предшествовавшего правлению Рея Уоллуна и длившегося четыре тысячи триста сорок лет. Этот промежуток времени, несмотря на свою продолжительность, отличался отсутствием истребительных войн. И хотя нельзя сказать, что военные действия совсем не велись, несомненно, он был наиболее мирным по сравнению с любой иной эпохой такой же длительности.

В начале периода, о котором я говорю, посейдонцы — сильный, многочисленный народ, живший в горах, в лучшем случае полуцивилизованный, но великолепно развитый физически, — ринулись вниз, подобно волкам, и после многочисленных кровавых сражений завоевали поселения мирных атлантов, проживавших в долинах. Война эта была кровопролитной и не кончалась много лет. Доблестные горцы получали такой же силы отчаянный отпор от своего храброго, но столь же примитивного, как они сами, противника. Одни боевые отряды оборонялись, подобно сабинянам, сражаясь за жизнь и за сохранение своих женщин от пленения племенами, ищущими жен, другие же были захватчиками, подобно римлянам, и воевали за обладание этими женщинами. В конечном итоге, благодаря лучшей стратегии, победу одержали пришельцы с гор.

Со временем смешение рас сгладило все противоречия, и в результате их союза на Земле возникла величайшая нация. Незначительные гражданские войны несколько раз меняли расстановку политических сил так, что Посейдония за всю долгую историю знала периоды правления самодержцев, олигархии и теократии — правителей обоего пола и наконец, приняла республиканско-монархическую систему, которую и возглавлял Рей Уоллун в то время, когда я, будучи Цельмом, жил в Атлантиде. Наш император имел достойных предков, и неоднократно в течение семи веков господства этой последней политической системы именно они становились достойными правителями, которых сам народ возводил на трон.

Чтобы вы полнее представили себе могущество и роль Посейдонии в мире в ту далекую историческую эпоху, упомяну еще, что у нее были крупные колонии в Северной и Южной Америке, а также на трех оставшихся от Лемурии землях, из которых доныне сохранилась лишь Австралия, остальные же погибли во время катастрофы, потопившей Атлантиду. Именно Атл основал и некоторые колонии в Восточной Европе еще тогда, когда Западной Европы не существовало, а также на территориях Азии и Африки.

…Этот краткий очерк истории Посейдонии составлен по фактам, приведенным в книге, взятой из библиотеки дворца Агако. Читая тогда захватывающую историю своей страны, я засиделся допоздна. Наконец, оставив чтение, встал и вышел в тишину долины, где находился наш дом. Моим утомленным глазам открылся сказочно прекрасный вид, залитый торжественным сиянием лунного света. Неподалеку от меня находилось небольшое озерцо с живописными, утопающими в цветах берегами. Сюда по ночам приходили на водопой звери. Сейчас тихие всплески его воды сливались с голосом водопада, питавшего эту озерную жемчужину, с пением носсури и голосами других птиц. Откуда-то из глубины ночи доносились гармоничные звуки флейт, арф и виол, то усиливающиеся в нарастающем ритме, то затихающие в мечтательном томлении, подобно дыханию легкого бриза. А надо всем этим разливалось мягкое мерцание серебряных лучей Носсез[17], круглой, как сияющий щит, и несказанно прекрасной! Я отвел взгляд от озера и стал смотреть на долину, где, хотя было уже два часа ночи, все еще гуляли люди. Тут и там светились в темноте фонари, пробивался свет из окон и дверей. Но не они привлекали мое пристальное внимание. Передо мной вдали возвышалась Макст — величайшая башня из когда-либо построенных человечеством. Казалось, она стоит у самого входа в долину, но это было обманчивое впечатление. На самом деле башня располагалась более чем в миле от моего дома.

Сейчас, в 1886 году нашей эры, химики считают процесс производства алюминия дорогостоящим. Тогда же у нас использовали силы Ночной Стороны, что делало дешевым получение любого из существовавших в природе металлов. Мы просто трансмутировали глину, то есть сначала увеличивали вибрации ее атомов до такой степени, что глина превращалась в белый светящийся поток энергии, а затем понижали скорость их движения до уровня, так сказать, «верстового столба»[18] алюминия. И все это стоило не больше, чем стоит сегодня получение железа из руды. Залежи самородных металлов — золота, серебра, меди и прочих — ценились в то время почти так же, как сейчас, поскольку тут не требовалось никакой особенной обработки, кроме плавки. Но описанный выше способ получения металла из любой залежи скального сланца или глиняного пласта был настолько дешев, что использовался повсеместно.

Из алюминия и была построена гигантская башня Макст. С того места, где стоял, я видел не только эту цилиндрическую, сужающуюся кверху колонну высотой почти в три тысячи футов, матово-белую в свете луны, но и ее основание — огромный каменный куб. Уходящая в небо величавая башня походила на часового, который охраняет покой садов внизу и отражает удары молний бога-громовержца. «Как часто, о, как часто в те ушедшие дни…» я любовался этой чудесной панорамой — творением Бога и человека, Бога в человеке! И пока смотрел, душа моя возносила хвалу Всевышнему и наполнялась вдохновением. Переживая такие моменты, она всегда делает шаг вперед. Как бы глубоко ни погрязла душа в грехе и страданиях, а они, как правило, равнозначны, вдохновение возносит ее ввысь, всякий раз смывая немного грязи, немного боли и раздражения.

Слава и чудеса Великой Атлантиды не исчезли бесследно. Читатель, и ты, и я жили в то время и до него. Слава тех давно ушедших веков, свидетелями которой мы были, запечатлелась в наших душах и вылепила из нас то, что мы есть сейчас, во многом повлияв на наши действия. Что же тогда есть душа, если лики туманного таинственного прошлого кажутся стертыми из всех форм нашего бытия и остаются лишь в ее великой Книге Жизни? Их влияние живет и живет вечно. Так может быть, стоит стремиться возвысить себя трудом так, чтобы начать жить душой и духом, дабы мы и наши потомки могли спокойно оглянуться на свое прошлое, как я оглядываюсь на хронику моего ушедшего, но вечно живого времени?

Постижение высот духа — великая радость. Именно оно позволяет мне сейчас обернуться на историю моих предыдущих жизней, из коих я вышел через врата могилы, жизней, что теперь открыты взору другой индивидуальности, той, какой я стал ныне, — индивидуальности с расширенным сознанием, самой крупной жемчужины из нанизанных на нить моих жизней, которая учит меня, что Я ЕСМЬ ТО ЧТО Я ЕСМЬ! Некоторые из этих жемчужин дымчатые, другие черные, белые или розовые, а иные, увы, даже красные. Если б слезами можно было отмыть их, чтобы белых было больше! Но — нет. Белых на нити моих жизней немного, а больше дымчатых, черных и красных. Однако последняя моя жизнь-жемчужина великой цены. Она белая, и мой Учитель придал ей форму креста, сказав: «Свершилось». Истинно так! Таков знак соединения конечного с бесконечным. И потому этот период для меня — спасение на все времена, которое я и избрал.


Глава 7
О ВОЗДЕРЖАНИИ

До сих пор у читателя вряд ли создалось отчетливое представление, какого рода религией являлось поклонение Инкалу. Можно было сделать вывод, что посейдонцы — политеисты, ведь я называл различных по иерархии богов с разными именами. Мы действительно верили в Инкала, и его символом был Бог-Солнце. Но само солнце служило лишь эмблемой. Утверждать, что мы, обладавшие такими знаниями, поклонялись самому дневному светилу, было бы столь же абсурдным, как сказать, будто христиане поклоняются кресту распятия самому по себе. В обоих случаях следует помнить о том, что стоит за символами солнца и креста, придавая им такое значение.

Атланты обожествляли стихии природы — земли, морей и небес. Но это объяснялось скорее поэтичностью, присущей нашему народу, и, может быть, именно благодаря этому дару народная фантазия так расцветила эпос истории Посейдонии, сделав настоящими героями выдающихся мужчин и женщин разных эпох. Силы природы, такие, как ветер, дождь, молния, жара, холод и тому подобные явления, считались богами различной мощи. Животворящий принцип жизни, разрушительный принцип смерти и другие великие загадки творения тоже представлялись посейдонцам могучими богами. Однако, каждый по отдельности и все вместе, эти боги были лишь воплощениями Вседержителя Инкала. Все это было воспето в прекрасной эпической поэме, гармоничной во всем, включая размер и ритм, каждая строка которой дышала вдохновением гения. Имя автора поэмы, увы, затерялось в ночи времен. Было известно только, что она — творение Сына Одиночества. Существовало также приложение к ней, повествовавшее о более поздних периодах и эпохах, но оно, написанное значительно слабее, ценилось не так высоко.

Фактически поклонение Инкалу всегда было поклонением единому Богу как духовной сущности; прочим разнообразным богам религиозные службы не посвящались. Службы проводились по двум воскресеньям каждой недели, то есть в ее первый и одиннадцатый дни. У посейдонцев неделя состояла из одиннадцати дней, месяц — из трех недель, а год — из одиннадцати месяцев с одним или несколькими «високосными» днями в конце, как того требовал солнечный календарь. Эти последние дни считались праздничными, как современные новогодние каникулы. Наличие такого огромного пантеона богов и богинь являлось скорее данью национальной традиции бережного отношения к устному историческому эпосу, а упоминать их всех стало просто привычкой.

Наш монотеизм мало чем отличался от господствующего в еврейской цивилизации. Хотя мы не признавали ни Божественной Троицы, ни Христа-духа, ни какого-либо Спасителя, но пытались всему лучшему, что знали, придать черты Инкала. Посейдонцы были уверены, что сынами Божьими являются все люди, а не какая-то одна таинственно зачатая личность, которая якобы и есть Его единственный Сын. Чудо мы считали не возможным, поскольку точно знали что все мыслимые вещи происходят реально и в соответствии с нерушимым законом. Народ наш свято верил, что когда-то Инкал жил в человеческом теле на Земле и сбросил грубую оболочку мира для того, чтобы облечься в оболочку освобожденного духа. В то время Он и создал человечество. А поскольку посейдонцы были эволюционистами, то в понятие «человечество» они включали также и более низкие по отношению к человеку животные формы.

С течением времени существа рода человеческого — один мужчина и одна женщина — эволюционировали, и, согласно нашей легенде, Инкал поставил женщину духовно выше мужчины и над ним, в положение, которое, однако, она потеряла, попытавшись насладиться голодом с Древа Жизни в Небесном Саду. Сделав это, она ослушалась Инкала, который сказал, что Его высшие, наиболее развитые дети не должны вкушать этого плода, а если кто-то вкусит от него, то должен умереть, ибо ни один смертный не может обрести бессмертную жизнь и воспроизводить себе подобных. Легенда гласила: И сказал Я тварям своим: достигайте совершенства и все больше стремитесь к нему, и это будет жизнь бесконечная. Но кто вкусит от древа сего, не сможет сдержать себя». Избранное наказание было обосновано, так как женщина пыталась насладиться запретными удовольствиями, не умея, не зная — как. Ее рука лишь надломила плод так, что семя его упало на землю и стало осколком кремня. Сам же плод остался висеть на Древе, приняв форму огненного змия, дыхание которого опалило руки ослушницы. Почувствовав боль, она отпустила ветвь Древа Жизни и пала ниц на землю, но так никогда больше и не оправилась от раны. Мужчина стал высшим существом, характер которого развивался под грузом ответственности, которую он нес, защищая свою спутницу и себя самого от холода и других неблагоприятных обстоятельств острым кремнем (в последний Ледниковый Период). Люди пали в материальные условия, где воспроизводство стало необходимостью, и закон воздержания, определенный Инкалом, был нарушен. Поэтому смерть и стала итогом жизни, уделом каждого. И до тех пор, пока человек не научится снова подчиняться Божественному Слову, он не познает бессмертия. СДЕРЖИВАЙТЕ СЕБЯ! От этого зависит обретение знания; ни один оккультный закон не является столь же важным, как этот. И пользуйтесь миром сим, как не пользующиеся[19].

Таково было предание атлантов о создании Инкалом рода человеческого. Первосвященники Атла исповедовали религию, которая была фактически ессенианством[20], хотя по очевидным причинам население не знало об этом. Богословы полагали, что этот легендарный случай произошел, по крайней мере, на тысячу столетий раньше описываемого времени, а некоторые относили его к еще более давним эпохам.

Инкал — Отец Жизни не наказывал детей Своих, Он лишь создал самостоятельно работающие, имманентные Его воле законы природы; и того, кто преступал их, неизбежно наказывала сама природа. Невозможно привести в действие какую-либо причину, не вызвав соответствующего следствия. Если причина хороша, то таким же должно быть и следствие. И в этом закон был — и ныне есть — неотвратимо справедлив: никакой посредник не может отвести от нас результаты наших дурных поступков[21]. Народ Посейдонии верил, что благие следствия ждут на небесах (в особом, райском месте) тех, чьи поступки были хороши и создавали благие причины, а для злых отведено место, где собраны последствия дурных поступков. Предполагалось, что эти две области прилегают одна к другой, и те, кто не был ни совсем хорош, ни совсем плох, живут в пограничной зоне. Оба эти условных места, куда человек попадал после смерти, составляли Страну Теней, или, как можно буквально перевести слово «Наваззамин», — Страну отлетевших душ. И хотя религия Инкала была основана на вере в цепь причин и следствий, ей все-таки была присуща некоторая непоследовательность, проявлявшаяся в уверенности, что Инкал вознаграждает самых лучших.

Сегодня, мой друг, ты стоишь на пороге нового открытия. Современные религии все еще держатся за всемогущего, но человекоподобного Творца, хотя такое представление о Нем — наследие мертвого прошлого. Но ныне ты переживаешь уже последние годы древнего Шестого человеческого цикла, Я сейчас не стану объяснять тебе, что это значит, однако сделаю это вскоре. И да будет мир Господень с тобою! Я должен открыть, что понимание человечеством Предвечной Причины скоро станет более возвышенным, более утонченным, более чистым, расширенным и приближенным к бесконечности, о чем никто в течение долгих ушедших эонов лет не мог и мечтать. Воскресший Христос на самом деле приходит к своим. И мир скоро узнает его, как не дано было прежде знать ни одному непосвященному. И познав его, они узнают и дела Отца его и выполнят их, ибо написано: «…Я к Отцу Моему иду».

GLORIA IN EXCELSIS![22]

Скоро вера станет знанием. Вера станет близнецом науки, и воссияет Слово, как солнце славы, открыв миру свой новый смысл, ибо истинная религия говорит: «Я соединяю».

RESURGAM CHR1STOS[23]


Экзотерическая церковь закрыла концы Креста. Так ее представители и останутся непосвященными и не получат посвящения до тех пор, пока не откроют Пути, ведущие в четырех направлениях. Открой, друг мой, глаза и уши свои.


Глава 8
CУРОВОE ПРОРОЧЕСТВО

Шел первый день пятого месяца моих занятий в Ксиоквифлоне. Это была неделя Бэзикса, то есть тридцатая неделя года, а значит, оставалось всего три недели до конца 11160-го года до рождества Христова.

У посейдонцев, как, надеюсь, уже понял читатель, отсчет дня начинался в полдень, и время от двенадцати до часу считалось первым часом дня. С этого часа последнего дня каждой недели и до начала первого дня следующей все дела прекращались; это время посвящалось религиозному поклонению, причем соблюдением такого порядка руководил самый строгий из всех законов — обычай. Сейчас, в 1886 году нашей эры, считается, что человек, всю неделю занятый сидячей работой, в выходные хорошо восстановится, если будет усердно заниматься спортом или много гулять на свежем воздухе. Я же считаю иначе: поскольку тело является оболочкой души, следовательно, какова душа, таким же будет и тело; значит, частое обращение к Отцу, труды на благо Его, постоянные неподдельно высокие мысли о Нем и есть восстановление, отдых, обновление, ибо это делает душу все более божественной. Поэтому и сегодня я с уважением отношусь к соблюдению субботы (дня, посвященного Богу), будь она седьмым, как это принято сейчас, или любым другим днем недели, либо одиннадцатым и первым, как это было в Атле.

Любой посейдонец мог свободно распоряжаться своими утренними часами даже в одиннадцатый день, по своему усмотрению проводя их либо за работой, либо в веселье и отдыхе. Но с наступлением первого часа раздавалось мощное, раскатистое звучание огромного колокола — сначала два удара, затем небольшая пауза, и еще четыре удара. После этого все занятия прекращались и начинались религиозные обряды. На следующий день огромный колокол звонил снова, и на всей территории нашего огромного континента ему вторили другие колокола. Так было и в густонаселенных колониях Атла — в Умауре и Инкалии (нынешних Южной и Северной Америке), причем учитывалась разница ею времени. В Каифуле на этой торжественной церемонии обязательно присутствовал кто-нибудь из главного храма Инкала. Когда время служб заканчивалось, остаток Инклата (первого дня) посвящался самым разным формам отдыха. Не думайте, что наши церемонии поклонения были мрачными или строгими, вовсе нет. Они завершались до наступления ночи, раньше, чем вечерний свет становился карминно-красным. Кстати, такой цветовой эффект создавался намеренно, для достижения его изменялась скорость движения атомов самой одической силы так, что совмещались элементы света и стронция, и осуществлялось это на одических станциях.

…Часа через три после окончания того памятного воскресенья в моей жизни посейдонского воплощения произошло удивительное событие. Не вызвав, как бывало обычно, вэйлукс, а решив прогуляться, поскольку все еще был под впечатлением музыки концерта, которым публика наслаждалась в садах Агако, я неторопливо шел домой и обратил внимание ни величественного старца, двигавшегося навстречу. Я часто встречал его раньше и по тюрбану винного цвета решил, что это принц. Но в этот раз тюрбан на нем был чисто белый, без оттенков, и такая перемена показалась мне странной. Ход моих мыслей вдруг изменился — пришло решение не возвращаться домой, а остаться в городе на некоторое время возможно, даже на ночь. Как только я подумал так, старец улыбнулся и не останавливаясь, последовал своим путем. У меня появилось странной чувство, что он хочет поговорить со мной, но по каким-то причинам не делает этого. Тогда я надумал прогуляться здесь попозже в надежде снова встретить его и познакомиться поближе.

Размышляя над всем этим, я зашел в кафе-грот в одном из тоннелей проложенных там, где проспект проходил сквозь холм, и заказал обед. Пока ел закуску, в кафе забрел еще один студент, с которым мы вместе учились и подружились. Пообедав, мы направились к каналу и наняли для прогулки парусную лодку у человека, зарабатывавшего на жизнь сдачей таких суденышек в аренду тем, кто изредка позволял себе подобное удовольствие. Дул свежий бриз, и мы вышли в океан через устье полноводной реки Номис, протекавшей по огибавшему город рву и затем впадавшей в океан.

Прогулка была долгой, и я вернулся на улицу, где видел старца, лишь перед самым наступлением ночи, неспешно подъехав к тому месту на машине. Почему-то у меня была уверенность, что непременно встречу незнакомца, и едва его внушительная фигура, хорошо заметная в ярком свете тропической луны, возникла, я склонил голову в почтительном поклоне. А как только сделал это, он промолвил:

— Остановись, юноша! Я хотел бы поговорить с тобой наедине.

Почти механически я остановил машину, повинуясь его жесту, вышел и, установив рычаг таким образом, чтобы вэйлукс мог двигаться со скоростью пешехода, отпустил его, зная, что если никто и не воспользуется оплаченной машиной, то вскоре она достигнет какой-либо станции, где автоматически остановится. Теперь на старце была чалма священника.

— Тебя зовут Цельм Нуминос? — спросил он.

— Да, это так.

— Я часто видел тебя и многое знаю о тебе. Например, о похвальном желании трудом добиться успеха и известности среди людей. Ты еще юн, но находишься на верном пути к тому, чтобы обрести славу, когда станешь зрелым мужчиной. Уже сейчас твоя добросовестность стяжала тебе благоволение монарха. Ты преуспеешь, займешь высокое положение, познаешь славу, принесешь пользу себе и другим, и все окружающие будут хорошо относиться к тебе. Однако, ты не проживешь полного срока, отмеренного человеку на земле. Но и в это короткое время к тебе придет огромная любовь. Ты испытаешь самое чистое чувство, какое только способен испытывать мужчина к женщине. Увы, твоя любовь не будет вознаграждена в этой жизни. И ты полюбишь снова, и оттого будешь обречен на страдания. Юноша, ты принесешь миру много добра, но и немало зла. Судьба твоя не всегда будет светла, в ней таится много горя. Из-за тебя другие испытают тяжкие мучения, и ты заплатишь за это самой высокой мерой, и не будет тебе покоя, пока не искупишь вины. Знай, Цельм Нуминос, если ты хотя бы помыслишь совершить грех, то да преткнется нога твоя, ибо содеянный грех неизбежно ляжет на тебя преследующим роком. Уже сейчас, в дни невинности, ты поднимаешься по ступеням своей судьбы. Однажды тебе довелось смотреть в лицо смерти, но смерть — самое легкое, что может достаться тебе в удел. Тогда ты спасся, выбравшись из чрева горящей горы. Однако, говорю тебе, в конце концов, ты погибнешь в пещере и попадешь в Наваззамин — страну ушедших душ. И меня, лишь меня ты узришь как последнее живое существо, на котором остановятся твои глаза посейдонца. Но тогда я буду выглядеть не таким, как сейчас. Ты не узнаешь меня, ибо я буду тем, кто покарает и приведет к гибели злодея. Я сказал. Да будет мир с тобою.

Сначала его слова очень удивили меня. Я предположил, что старец, возможно, сбежал из Носсинифлона (буквально — «Дома пораженных Луной», то есть сумасшедших). Но по мере того, как он говорил, я понял, что ошибаюсь. Наконец, пораженный, я потупил взор, не зная, что и думать, исполненный смутного страха. Когда же незнакомец закончил свою речь и пожелал мне мира, я вновь поднял глаза, чтобы посмотреть ему в лицо, но с изумлением обнаружил, что поблизости нет ни души, — я стою один на большой площади у фонтана, струи которого в лунном сиянии льются расплавленным серебром. В растерянности я посмотрел по сторонам. Уж не привиделось ли это мне?.. Конечно же, нет.

Были ли слова таинственного старца правдой или ложью? Со временем твое любопытство, мой читатель, будет удовлетворено, как разрешились и мои сомнения.


Глава 9
ИСЦЕЛЕНИЕ ПРЕСТУПНИКОВ

В течение четырех лет после той встречи со странным седовласым человеком, который пророчествовал мне, события, одно за другим, разворачивались в точном согласии с его предсказанием. За всю свою жизнь я больше не видел его, однако, мы действительно встретились еще один раз — перед моей смертью. Но прежде чем продолжить, я хочу вспомнить, чтобы больше не возвращаться к этому, о своих партнерах по золотоносной шахте.

Через несколько месяцев после того, как меня принял Рей Уоллун в своих покоях, в кабинет геологии Ксиоквифлона вошел молодой человек в оранжевом тюрбане, на котором спереди сверкала гранатовая в золотой оправе булавка, указывавшая на то, что перед нами императорский гвардеец. Подойдя к старшему преподавателю, он что-то тихо сказал, затем, постучав по столу, чтобы привлечь внимание девяноста с лишним студентов, занимавшихся в классе минералов, спросил: «Присутствует ли в зале человек по имени Цельм Нуминос?» Услышав это, я поднялся с места. «Подойди сюда», — велел он. Я двинулся к нему не без внутреннего трепета, так как прекрасно понимал, какую службу представлял неожиданный визитер. Остальные студенты с любопытством разглядывали меня. В голосе преподавателя прозвучали неприятные суровые нотки, когда он сказал: «Этот посланец желает, чтобы ты сейчас отправился с ним и предстал перед Реем. Он находится в зале Уголовного Суда и требует тебя как свидетеля».

Памятуя о том, что сказал мне когда-то Рей, я сразу успокоился и пошел вслед за гвардейцем. В зале суда под охраной находились мои партнеры по шахте и обвиняемый вместе с ними скупщик золота. На возвышении рядом с судьей просто и достойно восседал сам Уоллун. Но этот правитель величайшего народа на Земле, тем не менее, был здесь лишь сторонним наблюдателем, ибо по закону все полномочия первого лица принадлежали судье. На местах для публики разместились несколько зрителей.

Злоумышленникам мог быть вынесен только один приговор: виновны и заслуживают наказания. Справедливым его признали все, в том числе и сами обвиняемые. Сразу же после объявления приговора охранник отвел заключенных в другую часть здания, где находилась хорошо освещенная комната, наполненная разнообразными переносными и стационарными устройствами. Сюда же проследовали и все присутствовавшие.

В центре этого помещения стояло кресло с подголовником, всевозможными подставками, застежками и ремнями для рук, ног и тела. Охранник усадил и крепко привязал одного из приговоренных к креслу. После этих приготовлений к заключенному приблизился эксперт с небольшим устройством в руке. Он прикрепил два контакта устройства к рукам человека в кресле, и после коротких манипуляций инструмент издал тихий жужжащий звук. В тот же момент глаза моего бывшего партнера закрылись, весь его внешний вид указывал на состояние глубокого оцепенения. Он и в самом деле был под магнитной анестезией. Оператор медленно поводил прибором вокруг него и приказал помощнику наголо обрить голову приговоренного. Когда приказание было выполнено, эксперт поставил голубые отметки на выбритой поверхности перед ушами и над ними, потом нарисовал посейдонские цифры 1 и 2 выше и немного сзади каждого уха. Закончив, он обернулся к слушателям, но по просьбе Рея Уоллуна не начинал свое обращение к аудитории, пока не подозвал меня к себе с того места за оградой, где я стоял, и только за тем произнес:

— Итак, я обнаружил у этого преступника в местах, которые цифрами один и два, доминирующие качества, давшие реакцию. Это, в первую очередь, ненасытная жажда стяжательства собственности и предрасположенность совершать такие деяния тайно, о чем можно судить по чрезмерно развитым центрам скрытности. Поскольку череп невысок, а в зоне номера два очень широк между ушами, то я должен сделать вывод, что мы имеем дело с весьма жадным человеком, которого почти полностью отсутствуют сознательность следовательно, и нравственность. Добавим к этому его деструктивный темперамент и получим очень опасную личность. Я недоумеваю, как подсудимый ухитрился не предстать перед нашей службой исправления раньше. Удивительно, что до сих пор есть люди, которые сомневаются в пользе такого восстанавливающего лечения. Хотя теоретически это объяснимо: человек с низким моральным планом, как у этого парня, неспособен понять преимущества высшего плана, но зато он видит преимущества сиюминутные, которых и добивается нечестными методами. Этот человек может, не сомневаясь, совершить убийство, если только почувствует в том какую-нибудь мгновенную выгоду, причем задумываться о последствиях такого поступка не станет. Верно ли это, зо Рей?

— Это так, — ответил император.

— Поскольку мой диагноз по данному делу подтвержден таким высоким авторитетом, — продолжил эксперт, — то я приступаю к лечению.

Он подозвал помощника, выкатившего другой магнитный прибор в тяжелом металлическом корпусе. Настроив механизм на оптимальный режим работы, эксперт приложил его положительный полюс к тому месту, головы пациента, которое было помечено цифрой 1, а второй полюс — к задней части шеи. Затем он вынул свои часы и положил их на металлический корпус прибора около цифрового диска, стрелку которого отрегулировал. В течение следующего получаса стояла тишина, если не считать приглушенных разговоров, доносившихся из разных концов комнаты. По истечении этого времени эксперт поменял положение прибора, переместив положительный полюс на другую сторону головы, где была помечена та же цифра. Эта процедура повторялась еще дважды с определенными временными промежутками. Поскольку император приказал мне остаться, я наблюдал, как по окончании лечения первый человек был выведен из состояния магнитной анестезии. Пока его увозили; эксперт изложил принцип операции значительной аудитории, собравшейся к тому времени:

— Вы присутствовали при лечении тех ментальных качеств, которые, существуя в характере пациента, постепенно начали доминировать и подчинили себе его нравственность. Процесс частично атрофировал сосудистые каналы, что питают отделы головного мозга, блокирующие склонность к жадности и разрушению. Но следует хорошо запомнить одну вещь: душа превыше физического мозга, и именно в душе пребывают эти преступные устремления, а мозг и другие органы являются лишь физическим выражением ее, так сказать, ее рабочим местом. Следовательно, мы не достигнем своей цели, подвергнув человека гипнозу лишь механически. Гипноз — это своего рода вторжение, при котором кровеносные сосуды мозга сужаются, от головы отливает кровь, что действительно представляет серьезную опасность. Но совершенно противоположное действие оказывает афаизм (посейдонский эквивалент современного термина «месмеризм»). Кровь приливает к голове, и с момента начала афаического процесса мозг оператора может управлять мозгом субъекта, дабы внушить заблудшей душе стремление исправиться.

Именно такое лечение я и применил к этому человеку, причем лечение двойное: не только частично уменьшил кровоснабжение органов, служивших вместилищем его слабости, но с помощью своей воли запечатлел в его душе желание перестать грешить и наполнил ее желанием работать над своим исправлением, что и приведет к нужному результату. Возможно, в течение нескольких дней он будет чувствовать некоторое недомогание, но его стремление к греху пройдет. Настоящий злодей получается, когда связь с высшим разумом искажается сразу в нескольких направлениях. В этих случаях доминирует низшая природа человека, что наблюдается, в основном, у сексуальных извращенцев и приводит к появлению преступников. В Атле нет распутников, так как, если кто-либо проявит такую предрасположенность, вмешается государство, и к соответствующим центрам такого сбившегося с пути человека будет применено лечение. Но я более не стану распространяться на эту тему. Как только первого человека увезли, в кресло усадили второго из моих бывших партнеров. Анализ его умственного развития показал, что он скорее слаб, чем преступен, — обычный лукавый человек с распутными наклонностями, чей череп был скошен назад и выдавался над ушами. Нет необходимости описывать его лечение, оно походило на первое: месмерическая суггестия была основным средством.

Тем же вечером по дороге домой я принял решение добавить своему курсу обучения и науку профилактической френологии. И впоследствии сделал это. Используя полученные знания о природе человека, я оказывал влияние на судьбы многих людей, и как показали результаты, ни в одном из случаев оно не было вредоносным, так что сегодня мне не приходится отвечать, ибо я не причинил зла. Иногда мне даже хотелось самому пройти лечение, так как это по крайней мере, предотвратило бы совершение ошибок, которые несли несчастье мне и через меня другим. Я не сделал этого, потому что знал: в царстве Отца нашего все сущее есть благо, и никто никоим образом не должен избегать ответственности, предусмотренной кармой всех предыдущих воплощений. Прохождение коррективного лечения было бы для меня попыткой уклонения от «суда Божия» и своего рода трусостью. Так самоубийца, уходя из жизни, стремится избежать страданий на Земле, но, налагая на себя руки, не может избегнуть ничего, ибо обязан исполнить каждую йоту и черту Закона Бога. Наоборот, таким деянием он только громоздит новые горы своих несчастий и наказаний и лишь продлевает свои мучения в неумолимой карме последующих земных воплощений. Так происходит с: самоубийцами. Те же, кто умирает по естественным причинам, не желая смерти, не подвергаются таким наказаниям. Посейдонским преступникам лечение принесло пользу, потому что они никак не могли избежать его, а мое добровольное лечение посеяло бы на моем пути драконьи зубы. Наказания, заметьте, не касаются тех, кто знает и, зная, выполняет Божественную волю.


Глава 10
ОСУЩЕСТВЛЕНИЕ

По традиции в нашем государстве велось систематическое наблюдение за наиболее одаренными студентами, им давали бесплатное образование. Надо сказать, что это наблюдение никогда не было утомительным, и те, кто удостаивался такой отеческой заботы, едва замечали его. Самых талантливых и усердных из нас, дошедших до последнего семестра обучения, допускали на те заседания Совета Девяноста, которые не носили закрытого характера и на которых не принимались законы. А некоторые избранные, предварительно дав строгую клятву, присутствовали на всех его заседаниях. Каждый из многих тысяч студентов высоко ценил даже незначительную привилегию, ибо, кроме оказываемой чести, уроки государственного управления давали неоценимое преимущество перед остальными.

Во вторую половину моего четвертого года обучения ко мне пришел принц Менакс, пожелавший узнать, не соглашусь ли я занять должность секретаря министра — положение, позволявшее подробно ознакомиться с работой правительства Посейдонии. Он сказал:

— Это — большое доверие, и я рад оказать его тебе потому, что ты обладаешь способностями выполнять обязанности так, чтобы удовлетворить Совет. Работа даст возможность быть в тесном контакте с Реем и принцами, а также облечет тебя некоторой властью. Что скажешь?

— Принц Менакс, я осознаю, что это — очень высокая честь. Но позволь спросить, почему ты предоставляешь ее мне, совершенно незнакомому тебе человеку?

— Потому, Цельм Нуминос, что полагаю тебя достойным и теперь даю тебе шанс доказать это. Я знаю тебя, хотя ты меня не знаешь, и верю в тебя. Обманешь ли ты мои ожидания?

— Нет.

— Тогда подними свою правую руку к сияющему Инкалу и поклянись нашим высшим символом, — что ни при каких обстоятельствах не разгласишь и малой толики того, что происходит на закрытых заседаниях, а также на любом слушании в Зале Законов.

Я поклялся, тем самым связав себя нерушимым обетом перед всеми посейдонцами и став секретарем без права голоса — одним из семи неофициальных лиц, которым доверяли написание особых отчетов и работу со многими важными государственными документами. «Конечно, не было бы большой разницы, если бы такое дело поручили кому-либо из девятисот других студентов Ксиоквифлона, — думал я, искренне считая, что не более достоин этого, чем они. — Наверное, при выборе сыграла роль моя личная популярность, вызванная тем, что ко всем делам я относился с той же твердой решимостью, какая направляла мои действия на горе Рок». Принц словно прочел эти мысли.

— Я давно наблюдаю за тобой, — сказал он. — От меня, а не от ксиокла[24], тебе приходили приглашения посещать заседания Совета. Астики[25] всегда внимательно следят за подающими надежды студентами. Отсюда и те небольшие поручения, что тебе иногда выпадало исполнить. Сегодня вечером, в восемь часов приходи ко мне во дворец. Я хочу поговорить с тобой, а там это сделать удобнее всего. До встречи.

…Менакс занимал пост премьер-министра — самый значительный правительственный пост среди всех астиков, он был главным советником Рея. Мое мнение о себе самом, конечно же, возросло, когда я сполна осознал, какой чести удостоен, но это вызвало лишь горячую благодарность, а отнюдь не тщеславное высокомерие. Намотав на голову свой лучший тюрбан зеленого цвета, заколов его булавкой, украшенной серым кварцем с зелеными прожилками меди, что указывало на мое социальное положение, я вызвал по нейму городской вэйлукс, как вы бы вызвали такси. Вскоре пришла машина, в которой, несмотря на ее сравнительно небольшой размер, было многое предусмотрено для удобства четырех пассажиров. Пожелав спокойной ночи своей матери, я помчался в город, прислушиваясь к яростному грохоту потоков дождя о корпус машины, отчего вечер казался довольно мрачным.

Дворец Менакса, в котором я бывал и прежде, стоял неподалеку от внутренней набережной канала, там, где он ближе всего подходил к моему дому. Расстояние примерно в десять миль машина преодолела за считанные минуты и приземлилась, шуршанием по широкому мраморному настилу вэйлуксодрома сообщая о том, что я прибыл по назначению. Вышел стражник и спросил о цели визита. Услышав ответ, он вызвал служителя, и тот сопроводил меня к принцу.

В огромной зале находились несколько вельмож из свиты астика, старательно занимавшихся ничегонеделанием. В этом им помогали некоторые дамы, живущие во дворце. Сам же Менакс возлежал на диване перед камином, наполненным кусками какого-то тугоплавкого материала, нагреваемого с помощью универсальной силы. Прежде чем служитель подвел меня к принцу, я успел заметить группу вельмож и дам, собравшихся вокруг девушки редкостной красоты. Ее платье, черты лица и весь облик свидетельствовали, что она — не дочь Посейдонии, у нее не было ни темных глаз, ни темных волос, ни нашей красновато-медной кожи. Красавица-незнакомка выглядела опечаленной и, насколько я мог судить после беглого взгляда, все окружающее было ей глубоко чуждо.

— Добро пожаловать, — приветствовал меня Менакс, — присаживайся. Ночь выдалась грозовой, но я хорошо знаю тебя: ты пообещал и пришел.

Он некоторое время помолчал, пристально вглядываясь в пылающий камин, испросил:

— Цельм, намерен ли ты сдавать экзамены в те девять дней, что ежегодно отводятся для этого студентам?

— Я собирался, мой астик.

— У тебя есть возможность отложить экзамены до последнего года обучения.

— Мне бы этого не хотелось.

— Одобряю твое решение. Я и сам поступал так же, когда учился. Надеюсь, ты достойно выдержишь испытания. А после них у тебя будет целый месяц для развлечений. Как бы и мне хотелось отдохнуть хоть немного от своих обязанностей!.. Ты уже решил, Цельм, что будешь делать в эти каникулы?

— Нет, мой принц.

— Нет? Это хорошо. Не смог бы ты оказать мне услугу — отправиться в далекую страну, чтобы совершить доброе дело? Выполнив мое короткое поручение, ты сможешь оставаться там столько, сколько пожелаешь, или же поехать отдыхать туда, куда поманит тебя фантазия.

У меня не было причин отказаться от предложенного путешествия. Так долг привел меня в страну, которая до настоящего момента упоминалась лишь вскользь. Отчёт о моем путешествии в те каникулы лучше начать с описания Суэрна, называемого ныне Индостаном, а также Некропана, именуемого теперь Египтом, — наиболее цивилизованных стран, не находившихся под влиянием Посейдонии.

Когда люди стремятся к тому, чтобы всеми их делами управляла только религия, то результат наверняка будет не самым лучшим. Теократическая политика израильтян — показательный пример в истории мира. Суэрн и Некропан, как в этом вскоре убедится читатель, — еще более ранние примеры того же. Я вижу причину этого отнюдь не в ошибочности религии; весь опыт моей жизни убедил меня, что нет ничего лучше чистой, незамутненной веры. Причина, по которой теократия, достигнув определенного успеха, не может процветать вечно, состоит в том, что внимание ее последователей неизменно направлено исключительно на духовное, на утверждение его принципов, а понятия Царства Божия никогда не могут быть понятиями земными. Не могут, по крайней мере, до тех пор, пока человек не разовьет до необходимой степени свой шестой, или психический, принцип и не очистится огнем Духа от всякой примеси животного.

В Суэрне и Некропане существовали цивилизации, которые, как я сейчас понимаю, не уступали посейдонской, хотя разительно отличались от нее. Религия их народов не была похожа на нашу, и мы обсуждали ее между собой несколько снисходительно. Но в целом атланты относились к этим народам с большим уважением по причинам, которые я вскоре открою.

Различие между нашими тогдашними цивилизациями заключалось в том, что посейдонцы стремились к развитию техники, искусств и наук, то есть, имели дело с материальными вещами и, не задумываясь, принимали религию своих предков, а суэрнианцы и некропаны почти не обращали внимания на все, что не имело непосредственно оккультного и религиозного значения, — на истинно практические принципы, как и на оккультные законы, имеющие отношение к материальности. Они совсем не заботились о материальных вещах, если только речь не шла о поддержании жизни. Их основополагающим правилом было — не обращать внимания на окружающую действительность, отринуть настоящее и стремиться к будущему. Жизненным же принципом Посейдонии было расширение власти человека над явлениями природы.

Некоторые наши теоретики философствовали о духе времен и пытались смоделировать прогноз судьбы Атлантиды. Они подчеркивали тот факт, что наши замечательные достижения в искусствах, физике и других науках, словом, весь прогресс полностью зависел от использования оккультной силы Ночной Стороны Природы. Из сопоставления этого факта с тем, что мистические достижения суэрнианцев и некропанов обязаны своим существованием той же оккультной силе, сам собой напрашивался вывод: со временем мы тоже потеряем интерес к материальному прогрессу, как таковому, и посвятим свою энергию лишь оккультным исследованиям. Надо заметить, что предсказания этих ученых казались людям излишне мрачными, и хотя их слушали с уважением, неудачные попытки пророков предложить достойный выход делали их предметом тайного презрения. Ведь любой, кто найдет ошибку в существующем порядке вещей и будет неспособен заменить его лучшим, наверняка встретит всеобщую насмешку.

Мы, посейдонцы, знали, что загадочные народы за океаном обладали способностями, перед которыми выглядели ничтожными такие наши достижения, как, например, быстроходные машины и подводные суда, легко пересекавшие огромные воздушные и водные пространства. У них не было подобных устройств, поскольку они просто не имели в них жизненной необходимости и, следовательно, как мы предполагали, желания их создавать. Наверное, наше несколько снисходительное к ним отношение было скорее показным, чем истинным, так как в глубине души мы признавали их превосходство, хотя и не испытывали при этом ни малейшего восхищения.

Мы могли говорить, видеть, слышать и быть видимыми теми, с кем хотели общаться, причем на любом расстоянии и без проводов, но с помощью магнитных токов Земли. Истинно, мы никогда не знали боли расставания с друзьями. Мы легко контролировали все коммерческие дела на самых отдаленных своих территориях. При необходимости наши войска обернулись бы вокруг света за один день. Однако, все это было возможно, только пока у нас в руках находились наши механические и электрические изобретения, ценность которых посейдонцы необоснованно преувеличивали. Ведь если бы самого известного ученого Ксиоквифлона, допустим, заперли в темницу, то ему не помогли бы все его познания. Лишенный привычных приспособлений и средств, он потерял бы надежду что-либо увидеть, услышать или сбежать без посторонней помощи, ибо его чудесные способности находились в полной зависимости от творений его интеллекта.

Но не таковы были жители Суэрна и Некропана. Попади в темницу любой из них, он мог бы тут же беспрепятственно выйти, подобно Савлу из Тарса, и никто из нас не сумел бы помешать ему. Он мог видеть и слышать на любом расстоянии без всякого нейма; умел пройти даже сквозь вражеский строй, оставаясь невидимым. Так на что же годились наши достижения по сравнению с достижениями Суэрна и Некропана? Какой смысл использовать военные средства против людей, каждый из которых одним только взглядом, сверкающим страшным светом воли, мог вызвать невидимые силы Ночной Стороны, и неприятели скорчивались, как зеленые листья в опаляющем дыхании огня? К чему ракеты, если тот, на кого они нацелены, был способен моментально перехватить их на лету и заставить приземлиться у своих ног, как легкий пух чертополоха? Что пользы во взрывчатых веществах, пусть и гораздо более мощных, чем нитроглицерин, которые сбрасывались с вэйлуксов, парящих на высоте нескольких миль в голубом своде небес? Ровным счетом никакой, если противник одним только взглядом и совершенным контролем над неведомыми нам силами Ночной Стороны мог легко остановить падающую смерть и вместо того, чтобы погибнуть самому, уничтожить и наш корабль, и его живой груз.

Обжегшись, ребенок боится огня. Давным-давно атланты хотели покорить эти народы, но потерпели сокрушительное поражение. К счастью, в намерения победителей не входило завоевать нас, а лишь дать нам отпор. Потому впредь мы стали жить в мире. На протяжении последовавших долгих столетий и Посейдонию заботила исключительно оборона страны, захватнические планы были забыты ею. И благодаря такой перемене между нашими тремя народами установились дружеские отношения.

Атл, наконец, узнал многое о том, как применять магнитные силы, чтобы уничтожить своих противников, и прекратил использовать ракеты, снаряды и взрывчатые вещества в качестве средств защиты. Но знания суэрнианцев все еще были намного полнее наших. Мы своими магнитными разрушителями сеяли смерть лишь на ограниченной территории вокруг операторов. Они же могли бы поразить любую точку, независимо от расстояния. Наши устройства губили все без разбора на роковой территории: все живое и неживое, всех людей, своих и чужих, животных, деревья — всех ждала одна и та же участь. А их средства были под контролем и поражали только конкретного намеченного врага в самое сердце, не уничтожая бесполезно другие жизни, даже не задевая никого, кроме, к примеру, генералов или главнокомандующего армией противника.

Все это было мне хорошо известно. И теперь принц Менакс просил меня отправиться с важным поручением именно в Суэрн, землю которого я уже давно мечтал увидеть. Искренне обрадованный тем, что мое желание, наконец, сбудется, я спросил о сути поручения:

— Если зо астик скажет, что от меня требуется, он утолит мое возрастающее любопытство.

— Это я как раз и собираюсь сделать, — отозвался принц. — Мы хотим послать правителю Суэрна подарок в знак признательности за дары из гемм и золота, присланные им Рею Уоллуну. Правда, существует предположение, что эти подношения сделаны лишь для того, чтобы побудить нас принять к себе полторы сотни женщин из числа военнопленных, чем-то помешавших Эрнону — императору Суэрна. А нам не пристало получать подачки. Хотя женщинам и будет позволено пока остаться здесь или отправиться, куда они пожелают, — за исключением Суэрна, въезд в который им запрещен, — решено не просто принять дар, но сделать ответный жест. Так постановил Совет на последнем собрании. — Менакс умолк, встал со своего ложа, подошел ближе к камину и продолжил:

— Кажется, женщины принадлежат к довольно влиятельным кланам народа Салдии — страны, чьи земли простираются далеко на запад от Суэрна. Салдийцам никогда прежде не приходилось испытывать на себе суэрнианскую мощь, они и не предполагали, как может изливаться ярость Инкала через Его сынов из Суэрна, ярость, скашивающая врагов так же, как серп жнет колосья во время жатвы. У Эрнона много плодородных земель. Желая обладать ими, невежественные дикари и бросили Рею Суэрна вызов к войне. Эрнон ответил, что не собирается воевать, но если кто придет к нему с копьями и луками, закованный в броню, то горько пожалеет, ибо Иегова — так суэрнианцы предпочитают называть Того, Кого мы зовем Инкалом, — защитит его и его народ без битв и кровопролития. На это варвары ответили насмешками. Они собрали огромную армию, многочисленные обозы и примчались, чтобы разорить владения Суэрна. Но подожди-ка, в этом зале есть человек, который, несомненно, расскажет тебе больше и лучше, чем я. Мейлзис, — обратился принц к своему телохранителю, — приведи сюда вон ту светловолосую чужестранку.

Мейлзис подошел к незнакомке, которую я заметил, как только вошел в апартаменты Менакса; та поднялась легко и грациозно, невольно вызвав мое восхищение. Не торопясь, она поправила свой наряд, будто не спешила выполнять приказание старшего по положению, только потом приблизилась к принцу. Он спросил почтительно:

— Не соблаговолишь ли ты рассказать и мне то, что поведала моему подданному? Я знаю, что рассказ твой весьма интересен.

Пока он говорил, чужеземка смотрела не на принца, а на меня, смотрела не вызывающе, но пристально, во все глаза, хотя, возможно, и не осознавала этого. В ее взоре была такая магнетическая сила, что мне пришлось смущенно отвести глаза в сторону. Но даже сделав это, я все еще чувствовал на себе ее взгляд. Между тем девушка заговорила на посейдонском языке, что было явным признаком ее высокой образованности:

— Если тебе, зо астик, доставит удовольствие то, что ты просишь меня сделать, то мне тем более. Мне также приятно повторить все для твоего молодого придворного. Однако, я хотела бы, чтобы твоя дочь не присутствовала при этом, — прибавила она, понизив голос и бросив неприязненный взгляд на Анзими, которая сидела неподалеку и делала вид, будто читает книгу, хотя на самом деле внимательно прислушивалась к нашим словам. Должно быть, принцесса уловила суть сказанного чужестранкой, поскольку тут же встала и поспешно покинула зал. По-видимому, мне не удалось скрыть разочарования, вызванного поступком салдийки и чувством, ставшим его причиной, так как она прочла мои мысли и от досады даже прикусила губу.

— Нет надобности стоять. Не хочешь ли ты присесть справа от меня, а ты, Цельм, устроиться по левую руку? — спросил Менакс, опустившись на диван.

Когда я сел и приготовился слушать, к нам почтительно приблизился слуга Мейлзис.

— Твои придворные и дамы астикифлона испрашивают разрешения тоже присутствовать при этом рассказе, — сказал он принцу.

— Думаю, нет причин отказывать им, — ответил Менакс и добавил: — Принеси сюда нейм и поставь рядом с нами, чтобы редактор Хроник тоже мог получить эту информацию.

Воспользовавшись разрешением, все вскоре собрались вокруг нас; кто-то устроился на низких сидениях, а вельможи, знакомые с обычаями своего принца, просто улеглись на богатых бархатных коврах, устилавших мраморный пол.


Глава 11
РАССКАЗ САЛДИЙКИ

По распоряжению принца телохранитель принес пряное вино, и мы, потягивая бодрящий напиток, изготовленный без применения брожения, услышали от чужеземки следующую историю:

— Полагаю, вы знакомы с моей родной страной, поскольку имеете торговые отношения с ее народом. Все здесь присутствующие также наслышаны о том, как наш великий правитель — мой отец пошел с огромной армией против ужасных суэрнианцев. О, как мало мы знали об этом народе! — воскликнула она, сжав свои маленькие изящные руки. — Мой отец собрал и возглавил войско в шестнадцать тысяч человек. Столько же находилось и в обозах, которые должны были обеспечивать боеспособность армии. Нашей гордостью являлась кавалерия — бесстрашные и верные ветераны, жаждущие крови врага. Войска были замечательно вооружены сверкающими копьями и пиками…

Услышав этот панегирик столь примитивному вооружению, мы не смогли подавить невольные улыбки. Казалось, это смутило салдийскую принцессу, но ненадолго:

— Мы неслись, как лавина, захватывая все, что попадалось на пути! И когда через много дней приблизились к столице Суэрна, то предвкушали легкую победу, ибо захваченные пленники сообщили, что вокруг города нет ни стен, ни иных защитных сооружений. Даже армия их не была собрана, чтобы достойно встретить нас. До сих пор мы нигде не встретили сопротивления, поэтому почти не было и кровопролития. Наши воины довольствовались тем, что ради забавы мучили пленных, прежде чем отпустить их на свободу.

— Ужас! Безжалостные варвары! — прошептал Менакс.

— Что вы сказали, мой господин? — быстро переспросила девушка.

— Ничего, принцесса, ничего. Я просто представил себе величественное шествие салдийских войск. Пожалуйста, продолжайте.

Приблизившись к городу, мы встали боевым порядком на краю не глубокого, но широкого ущелья, в котором Рей Суэрна вопреки всем правилам обороны так неразумно расположил свою столицу, и отправили к нему посла с поручением предложить наши условия. Но в ответ к нам вместе с нашим послом пришел лишь один старик без оружия. Нет, с нем нельзя сказать «старик», точнее будет — немолодой человек, потому что он был высокого роста, с прямой осанкой воина и такой достойной наружности, что нельзя было смотреть на него без восхищения. О, он выглядел, как само воплощение силы! Я должна бы ненавидеть его, но невольно залюбовалась им. Будь он моложе, я бы посваталась к нему и добилась того, чтобы он стал моим супругом.

Столь неожиданное замечание рассказчицы вызвало изумление у слушателей, а принц Менакс спросил напрямик:

— Принцесса, правильно ли я понял тебя? Ты сказала, что сама посваталась бы к мужчине? Разве у вас право инициативы в любовных делах принадлежит женщине? Я думал, что хорошо знаю обычаи разных стран, как древних, так и более молодых, но этот мне совсем незнаком. Однако, странных вещей следует ожидать от… гм… народа, который… известен посейдонцам лишь своей многочисленностью.

— Почему бы тебе не быть откровенным, зо астик? Говори прямо, что думаешь. Ведь атланты, почитающие себя цивилизованными людьми, считают нас ниже себя, хотя наши обычаи совершенно неизвестны вам.

Принц Менакс покраснел от смущения и, поскольку не привык увиливать, сказал извиняющимся тоном:

— Я признаю, что откровенность — хорошее качество. Поверь, принцесса, мне просто не хотелось ранить твои чувства.

Салдийка неожиданно звонко рассмеялась:

— Зо астик, позволь поведать тебе, что в Салдии человек любого пола волен ухаживать за своим избранником или избранницей. А почему бы и нет? Полагаю, это правильно. И я буду следовать нашему обычаю, если когда-либо полюблю. Мой избранник должен быть хорош собой и отважен, как лев пустыни. И не важно, откуда он родом.

— Благодарю за разъяснение, принцесса, — сказал Менакс. — Если ты не возражаешь, нам бы хотелось услышать, что было дальше.

— А вот что. Мой отец спросил этого величественного старца: «Что сказал твой правитель?» Тот ответил: «Передай чужеземцу, чтобы он не будил гнев мой, ибо велико будет его поражение, если он не послушает меня. Страшен гнев мой». «Что? А где же его армия? Я что-то не вижу ее». — Отец засмеялся так, как смеется опытный воин, когда его пугают жалким сопротивлением. «Вождь, тебе лучше уйти, — произнес посланник сурово. — Я и есть Рей Суэрна и вся его армия. Оставь эту землю сейчас, ибо, ослушавшись, ты уже не в силах будешь сделать это. Уходи, прошу тебя!»

«Ты — Рей?.. Безумец! — вскричал мой отец. — Я говорю тебе, что солнце еще не перейдет в другой знак, как ты пожалеешь о своих словах! Либо ты сейчас же пойдешь, соберешь своих воинов и сразишься с нами, либо я пошлю твою голову твоему народу. Другого выбора у тебя нет. Следующим утром я нападу на вас и разрушу твой город. Но до этого срока ты можешь не бояться за свою жизнь — я не трону безоружного противника. Иди. Мой враг должен быть достоин меня!»

«Вождь, скажи, ты слышал когда-нибудь о способностях суэрнианцев? — спросил Рей. — Да?.. И ты не поверил?.. Напрасно. Еще раз заклинаю тебя, уходи с миром, пока еще можешь сделать это!»

Последние слова окончательно рассердили моего отца. «Это твой ультиматум? Так быть посему! — воскликнул он и отдал приказ командирам своих легионов: — Постройте войска! Мы захватим этот город прямо сейчас!»

Две тысячи наших лучших бойцов, мужей могучего телосложения, каждый из которых мог бы унести вола на спине, мгновенно заняли свои места в строю, готовые ринуться на вражескую столицу, ведя за собой менее опытных в брани. Я никогда не забуду эту величественную картину. Никогда! Такая мощь! Но взглянув на наших людей, суэрнианец опять заговорил:

«Повремени с этим приказом, вождь. Это твои лучшие люди?»

«Да».

«Те ли это люди, о которых мне сказали, что они глумились над моим народом ради забавы и, называя нас трусами, говорили, что все, кто не оказывает сопротивления, по их мнению, должны быть преданы смерти?»

«Я не отрицаю этого», — ответил отец.

«Считаешь ли ты это справедливым, вождь? Не заслуживают ли смерти те, кто сам проливает кровь?»

«Может, ты хочешь, чтобы я наказал их за это?» — презрительно рассмеялся отец.

«Именно так, вождь. А после этого вы должны уйти».

«Ничего не скажешь, отличная шутка! Однако, я не в том настроении, чтобы шутить».

«И ты не уйдешь, хотя я предупредил тебя, что остаться здесь равносильно смерти?»

«Нет! Довольно нести чушь! Я устал», — отрезал отец.

«Астик, мне жаль тебя, — как-то устало произнес Рей. — Но пусть будет по-твоему. Ты предупрежден. Ты слышал о силе Суэрна и не поверил. Теперь же ты испытаешь ее на себе». Сказав это, он простер свой указательный палец вот так. — Принцесса встала с дивана и повторила жест Эрнона, причем с такой силой, что слушатели даже непроизвольно сжались. — Он простер руку туда, где стояли две тысячи наших лучших воинов. Его губы зашевелились, и я едва различила тихие слова: «О Иегова, укрепи мою слабость. Пусть будет наказано греховное упрямство».

То, что случилось потом, наполнило ужасом наши души. Это было так страшно, что над полем нависла гробовая тишина. Ни один из наших воинов-ветеранов не остался в живых. По мановению руки суэрнианца их головы склонились, руки, державшие копья, разжались, и солдаты повалились на землю, как пьяные. И все это без борьбы, без единого звука, если не считать шума падающих тел. Смерть пришла к ним так, как она приходит к тем, чье сердце в миг перестает биться. О, какой ужасной силой обладал тот человек!

Салдианка умолкла и почти упала на диван, в глазах ее стояли слезы. Слушатели тоже молчали, захваченные рассказом о том, как «в воздухе Ангел Погибели крылья свои развернул, настиг он врага и в лицо ему смертью дохнул». (Имя Сеннахирима[26] тогда было еще неизвестно миру; и салдийская принцесса не могла знать его историю. Но мы знаем ее, мой читатель, ты и я, и этого достаточно.)

Лишь спустя пару минут глоток вина привел девушку в чувство, и у нее достало сил продолжить рассказ:

— Жуткая тишина, охватившая сначала всех свидетелей этого зрелища, сменилась пронзительными криками женщин — жен и дочерей погибших воинов. Многие из наших мужчин, только теперь осознавших, что истории, которые они слышали и в которые не верили, не были вымыслом, пали на землю, сраженные страхом. Ах! И тогда… тогда раздались молитвы ко всем богам, большим и малым, на которых наш народ привык полагаться. — Принцесса горько улыбнулась. — Как глупо просить защиты у богов из дерева и металла от такой ужасной силы. Тьфу! Мне запрещено возвращение домой, но я и сама, по собственной воле никогда не вернусь на родину. Не хочу больше жить с народом, который поклоняется идолам, бесчувственным предметам, а затем сам же отворачивается от них.

Нет, принц, — опередила она вопрос Менакса, — я никогда не поклонялась идолам. Многие из нашего народа делают это, многие, но не все. Я не отступница, просто я поклоняюсь силе. Мне следовало бы ненавидеть императора Суэрна, но не могу. Если бы было позволено, я жила бы рядом с ним и боготворила его чудесную силу, несущую смерть врагам. Но раз это невозможно, я предпочту остаться с твоим народом. Он все же гораздо лучше нашего, хотя и не сравнится с суэрнианцами. Да, в тот день мой отец получил от них горький урок. Он понял, что рассказы путешественников о Суэрне — не пустые выдумки, но все равно не дрогнул перед Реем, ибо был слишком горд.

А потом… потом произошло нечто совсем немыслимое. Когда мы все, кто остался в живых, в оцепенении стояли между этими павшими и рекой, к западу от города, я увидела, что Рей Эрнон склонил голову и стал молиться, и расслышала, как он произнес: «Господи, сделай это для раба Твоего, молю Тебя!» И тогда мертвецы, один за другим, начали вставать с земли, и каждый поднимал копье, щит и шлем свой. Затем небольшими нестройными отрядами они двинулись по направлению к нам, ко мне… О, Боже мой! Они шли к реке. Когда воины проходили рядом, я увидела их глаза — полузакрытые, остекленевшие, мертвые. Они двигались механически, словно подвешенные на веревочках. И при каждом шаге их оружие лязгало громко и насмешливо. Один за другим, подойдя к реке, отряды стали входить в нее, погружаясь все глубже и глубже, пока воды не сомкнулись над ними. Так они ушли навсегда, ушли кормить крокодилов, которые уже ожидали своих жертв ниже по течению Гунджи. Никто не вел, никто не нес их; каждый мертвец шел так, словно был еще жив. Две тысячи мертвых — жуткое шествие!

Безысходное отчаяние охватило нашу великую армию, и она побежала, в страхе бросив обозы и все захваченное. Осталась лишь горстка верных солдат, не пожелавших предать своего вождя, готовых принять вместе с ним смерть. Женщины также не все побежали, хотя были убеждены, что их тоже убьют. И тогда Рей Эрнон сказал моему отцу: «Разве я не предлагал вам уйти, пока не поздно? Не жалеешь ли ты теперь, что ослушался меня? Смотри, как бежит твоя армия. Ее разгром еще не закончен. Тысячи твоих солдат никогда больше не увидят Салдию, ибо погибнут на обратном пути, но немалое число все же вернется домой. Тебе же, как и женщинам твоим, не суждено более увидеть родину. Но и в моей стране женщины не останутся. Они будут жить на чужой земле».

Услышав это, прежде надменный, теперь же униженный, мой отец пал перед Реем на колени и взмолился: «Всемогущий Рей, что хочешь сделать ты с невинными женщинами? Я признаю, что воины мои виновны. Вина лежит и на мне. Но женщины не причинили вреда ни одному человеку. Из твоих слов я понял, что справедливость — твои главный принцип. Твои поступки говорят о том же, ибо ты мог бы поразить каждого из нас, но в назидание поразил лишь некоторых. Умоляю тебя пощадить наших женщин и хотя бы этих моих воинов!»

«Этих твоих воинов — да, ибо они остались верны тебе и ждут смерти, как награды, — ответил Эрнон. — Пусть уходят вместе с остатками твоей армии. Но они, несомненно, погибнут, если я не спасу их. Имея силу, я использую ее милосердно. Обещаю, что никто из них не сгинет в пути, не пострадает от болезней, никто не станет мучиться от голода и жажды, хотя во все время у них не будет никакой еды. Они не собьются с дороги. Вокруг них будут рыскать дикие звери, но, хотя у твоих воинов не останется оружия, ни одно животное не нанесет им вреда, ибо дух Иеговы отныне пребудет с ними и станет их прибежищем и защитником. Бог сделает даже более того — Он войдет в их души так, что твои воины станут пророками Его. Они возвысят свой народ, прославят его на века, ибо положат начало расе образованных людей и астрологов, узнающих о Боге по Его творениям небесным.

Однако, шесть тысяч лет спустя настанет день, когда люди Халдеи снова попытаются победить мой народ, и снова, как и сегодня, их уделом будет поражение. Но ты, задолго до этой повторной попытки, уже будешь почивать у отцов твоих из второй жизни, невредим в Имени[27], которым я творю. Ты назвал невинными этих женщин, что по своей воле пришли во всем высокомерии силы, дабы видеть, как будут убивать мой народ. Невинные… Разве они явились не для того, чтобы увидеть разграбление моих городов и попировать среди страданий наших людей? Невинные… Нет, это не так! Почему я должен оставить с тобой этих жен и дев? Не бывать тому! Я сказал. И сам ты не уйдешь, никогда не уйдешь с этой земли. Я посажу тебя в темницу, у которой нет ни прутьев, ни решеток, ни стен, однако ты никогда не сможешь бежать из нее».

«Ты хочешь сказать, что все мы умрем, зо Рей?» — спросил мой отец тихим, печальным голосом.

«Нет, вождь, я не предам вас смерти. Нельзя делать это без крайней необходимости. Я только сказал, что ты не сможешь покинуть Суэрн, хотя тебе не будут мешать ни стены, ни прутья и ни один человек не станет следить за тобой или стеречь тебя».

Это были последние слова, что я услышала от человека, который — один разгромил нашу огромную армию. Вряд ли я смогу передать вам всю горечь расставания тех, кому надлежало уйти, с теми, кто вынужден был остаться. Но таковы превратности войны — слабый должен повиноваться сильному. Я всегда гордилась нашей мощью и не думала о тех, кто страдал от нее. Сила, сила! Знаете, я даже почувствовала какое-то мрачное удовлетворение, видя, как эта сила — мой истинный бог — произвела столь быстрое разрушение.

После этого признания принцесса погрузилась в картины прошлого, видимо, совершенно забыв об окружающих. Она сидела, стиснув руки, устремив взор куда-то вдаль, и по ее прекрасному лицу было видно, что мысли ее витают сейчас далеко отсюда.

Как и посейдонцы, люди сегодня тоже назвали бы принцессу Лоликс женщиной поистине царственной внешности и яркой личностью. Кстати, она очень походила на твоих светловолосых дев, Америка. Но только внешне, характером же, в отличие от них, была подобна жестокой, безжалостной львице, которой всегда сопутствовал успех. По крайней мере, в то время, когда я увидел ее впервые. Тогда трудно было и представить, что Лоликс сможет измениться и воплотит в себе лучшие женские добродетели. Некоторые виды роз, пока они еще в бутонах, кажется, сплошь состоят из одних шипов. Но каким же чудом красоты становятся они, когда, наконец, открывают свои сердца солнцу и росе!

Мне пришло в голову, что принц Менакс до сего времени не слышал столь подробного рассказа, так как по каким-то причинам ждал случая, чтобы послушать его вместе со мной. И сейчас, когда эта девушка так честно и безжалостно обнажила свой характер, он был почему-то слегка обескуражен. Несколько мгновений астик молчал, потом спросил:

— Принцесса, верно ли я понял, что его Величество император Сузрна не сделал с тобой и твоими спутницами того, чего ты, воспитанная в обычаях своего народа, ожидала, — не отдал вас во власть вожделению и похоти мужчин?

— Да. Не скрою, что была крайне удивлена, когда Рей Эрнон не сделал этого. Я не имела бы права жаловаться, ибо таковы превратности войны. Но он заявил, что никто из суэрнианцев не воспользуется нами, и, видимо, чтобы этого не случилось, отправил нас в другую страну. Скажи, не совершат ли это с нами здесь?

— Никогда! — заверил Менакс, и его губы даже сжались от негодования при столь безосновательном предположении. — Наше правительство будет опекать вас до тех пор, пока граждане Посейдонии не изберут вас в жены. У некоторых представителей нашего народа весьма странные вкусы.

— В твоих словах опять слышен сарказм, астик, — заметила салдийка.

Принц слегка приподнял брови и, не удостоив вниманием ее реплику, сказал, что женщинам из Салдии не будет разрешено когда-либо вернуться домой, потому что…

— Домой? Никогда! — резко прервала его Лоликс. — У меня нет и больше не будет желания увидеть эту страну. Отныне Посейдония — мой дом.

— Как хочешь, — сказал Менакс. — Ты очень странная девушка, коли из любви к силе отрекаешься от своих богов, дома и родины. А что же остальные твои подруги по несчастью? Они такие же, как ты? Тоже уже забыли все родное?

Принцесса устремила пристальный взгляд на своего критика, губы ее задрожали.

— Ах, астик, ты жесток. — Она резко повернулась и пошла прочь. Таким был этот нераспустившийся розовый бутон, который все мы ошибочно приняли за чертополох. Что касается меня, то в моих чувствах смешались восхищение, раздражение, изумление и Бог знает что еще. Я дивился ее противоречивому характеру, тому, как бессердечно и откровенно жаждала она власти над людьми, жаждала до такой степени, что разорвала все естественные связи ради обладания ею, и тут же по-женски болезненно реагировала, увидев осуждение такого своего поведения. Мне было жаль девушку оттого, что она столь бесхитростна и так искренна в своем бездушии. Откровенно рассказывая о своих недавних приключениях, Лоликс, очевидно, хотела вызвать восхищение слушателей, но вместо этого воспоминания причинили ей боль. Я подумал, что принц сделал ей заслуженный упрек, который, несмотря на резкость, не мог не оказать полезного воздействия.

— Цельм, пойдем со мной в ксанатифлон[28], - прервал мои размышления Менакс. — Нам надо поговорить наедине. Я отпущу придворных. Принцессе же лучше сейчас побыть одной.


Глава 12
НЕОЖИДАННОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Чтобы попасть в большую оранжерею, полную редкостных цветов, достаточно было сделать несколько шагов. В центре ее бил фонтан, три струи которого почти достигали свода огромного купола. Днем, в сиянии солнечных лучей, проходивших сквозь витражи, составленные из тысяч кусочков разноцветного стекла, струи фонтана рассыпались многоцветьем драгоценных камней. Сейчас же это чудо красоты сверкало под лучами многочисленных электрических лампочек — крохотных подобий солнца, Властелина дня. Кроме живых цветов в оранжерее были сотни стеклянных, сделанных настолько искусно, что лишь при ближайшем рассмотрении или на ощупь можно было определить точно, являются ли они творением Флоры или гениального художника. Эти светящиеся подобия располагались среди естественных собратий на ветвях растений; внизу их было немного, на деревьях, высоко над полом, — больше, и в огромном количестве они венчали карабкающиеся на арки и колонны или свисающие сверху лозы, изливая на этот растительный рай мягкое и ровное свечение, необыкновенно красивое.

— Сядь сюда, поближе ко мне, Цельм, — ласково попросил старый принц, устраиваясь на удобном сидении, замаскированном под поросшие мхом камни. — Видишь ли, я сам не знаю, почему пригласил тебя именно сегодня, почему не подождал еще немного. Конечно, мое поручение… Но ведь, ты понимаешь, есть и более опытные люди… — Он помолчал, словно подбирал слова. — Ты, возможно, слышал, что моя жена родила мне ребенка и что оба они — и жена, и сын — умерли. Слава Инкалу, у меня осталась дочь. Но сын, надежда моей жизни, ушел в Наваззамин. Увы, таков удел всех смертных. Сын мой… — На глаза астика навернулись слезы, он закрыл лицо руками, но быстро справился с собой. — Цельм, я впервые увидел тебя четыре года назад, когда ты в первый раз говорил с нашим Реем, и был поражен твоим сходством с моим умершим сыном. В тот час ты вошел в мое сердце. Много раз приходил я в Ксиоквифлон, чтобы посмотреть на тебя, когда ты работал в лабораториях. И приглашения посетить этот дворец, которое ты получал по различным случаям, имели лишь одну цель — увидеть тебя. Да, увидеть тебя, сын мой, — прошептал он, нежно погладив меня по голове.

Признаюсь, я ожидал чего угодно, только не подобного откровения. Сердце мое было потрясено, растеряно, тронуто. Я не знал, что сказать. А Менакс продолжал:

— Если мы не виделись несколько дней ни лично, ни по нейму, я приходил ночью к твоему дому и стоял под окном. И был счастлив, слыша твой голос, когда ты разговаривал со своей матерью. Я наблюдал издали и гордился тобой, Цельм, ибо во всем ты походишь на моего сына. Мои дни наполнялись радостью от твоих успехов в учебе и от умения, с которым ты выполнял все поручения. И сейчас я прошу: приди сюда и живи здесь, во дворце. Я хочу, чтобы ты был рядом со мной в моей старости. Вместе поплывем мы по течению жизни, ты и я. Очевидно, я первым уйду в океан вечности, но и там буду ждать тебя, в той стране снов, где нет ни разлук, ни боли, ни печали. Я не хочу больше разлучаться с тобой, Цельм!

Теперь он прямо смотрел мне в глаза и ждал ответа. И мои искренние чувства вылились в такие слова:

— Я согласен, отец, стать тебе сыном! Знаешь, за годы, прожитые в Каифуле, я часто думал: какими причинами вызвана твоя благосклонность ко мне? Ты ведь всегда был более мягок со мной, чем остальные. Хотя и оставался сдержанным, и сохранял дистанцию, но ровно такую, чтобы те, кого это не касается, ничего не смогли понять. Теперь мне все ясно. Я неизменно смотрел на тебя с уважением, с почтением и благодарен судьбе за нашу встречу. Да, отец, отныне мы вместе, рука об руку пойдем по жизни!

Мы встали и крепко обнялись. Сколько стояли так, не знаю, а когда разомкнули объятия, я увидел Анзими — единственную дочь Менакса. При взгляде на нее, застывшую среди цветущих лоз, служивших отличным обрамлением ее прелестной фигуре, мое сердце затрепетало. Я поймал себя на том, что невольно сравниваю ее с салдийкой, чью историю совсем недавно услышал. Они, видимо, ровесницы, немного младше меня, обе очень красивы, но как же различны по типу женской красоты! Величавую принцессу из далекой Салдии я, как мог, уже представил тебе, читатель. А вот как рассказать об Анзими? Трудно описать человека, к которому испытываешь глубочайшую сердечную склонность, и чем сильнее это чувство, тем сложнее нарисовать портрет. Во всяком случае, так всегда было со мной. Почти все годы, что жил в Каифуло, я любил эту легкую, утонченную, женственную, уже ставшую, несмотря на молодость, наставницей, дочь древнего рода патрициев. Всегда мечтал, хотя бы случайно, пусть даже на расстоянии, увидеть Анзими. И надежда эта делала чудесным каждое посещение дворца Менакса. Верю, друг, что ты поймешь мои чувства и простишь мне неумение описать внешность Анзими.

Когда принц увидел свою дочь, на его лице отразилось легкое замешательство. Наверное, он полагал, что в ксанатифлоне, кроме нас, никого нет. Заметив это, принцесса подошла и, поцеловав отца, сказала ему:

— Прости мне мое вторжение. Я слышала, как ты вошел с этим… этим юношей, но не знала, что вы хотите уединиться, поэтому продолжала сидеть и читать.

— Нет, дитя мое, тебе не нужно извиняться. Я даже рад, что ты здесь. Могу ли я спросить, что ты читаешь? Тебе не следует заниматься слишком упорно, а я подозреваю, что это и есть именно то, что ты называешь чтением.

Светлая улыбка расцвела на ее лице и озарила глаза, когда она ответила:

— От тебя ничего не скроешь. Я действительно занималась. Но конец — делу венец. Ты же сам не раз говорил: «Тот кто приобретет глубокие знания по медицине, сможет облегчить даже боли предсмертной агонии, а не только излечивать от менее серьезных страданий». Разве это не есть работа во имя Инкала и детей Его, и разве то, что совершено для меньшего из них, не совершено также и для Него?

«Вот две девушки, юные, прекрасные. Но как велика разница между ними! — думал я, слушая принцессу. — Лоликс совсем не знает сострадания к чужому горю, Анзими же — полная ей противоположность…» Некоторое время Менакс молчал, с нежностью глядя на это существо с благородным сердцем — свое дитя. Потом, взяв мои руки и руки Анзими; он соединил их и торжественно произнес:

— Дочь моя, я даю тебе брата, того, кого считаю достойным быть им. Цельм, я даю тебе сестру, более драгоценную, чем прекрасные рубины. Тебе, Инкал, мой Бог, я пою исполненную радости хвалебную песнь за Твое благословение, дарованное мне!

Впервые наши руки соприкоснулись. Боже, какой при этом трепет охватил меня при этом легком касании! Он не утих и тогда, когда они разъединились. Был ли я достоин любви красавицы Анзими? В тот момент мне казалось что да, ибо пока ни один грех не запятнал моего доброго имени. Если тень греха и омрачила уже эти мои записи, то ему самому еще только суждено было случиться. На мгновение я тогда с беспокойством вспомнил о странном пророчестве, данном мне. Недоброе предчувствие возникло в моем сердце, но тут же и прошло.

Можно сказать, обыкновение анализировать характеры людей и мотивы их поступков было моей второй натурой. Я привык всесторонне рассматривать каждый вопрос, поэтому даже сейчас спрашивал себя: что могло означать последнее событие? Менакс, так решительно попросивший меня стать его сыном, вызывал у меня самое глубокое уважение и любовь. Я дорожил жизнью, но отдал бы ее, если бы она ему потребовалась, и цена не показалась бы мне слишком высокой. Разумеется, для моих честолюбивых желаний такое возвышение должно иметь большое значение: ведь с этого момента я становился законным сыном высокого государственного советника, к тому же по браку являвшегося братом самого Рея!

Но вовсе не это волновало меня сейчас, а мои чувства к обожаемой народом Каифула патрицианке, которая вскоре, как только император Уоллун официально одобрит решение своего брата Менакса, станет мне сестрой, правда, лишь по усыновлению. Так что же мне следовало испытывать — радость или тревогу? Ведь я столько лет мечтал видеть Анзими своей женой! Если бы Инкал в доброте Своей помог мне добиться высокого положения самостоятельно, своими силами, то я был бы вправе просить руки принцессы и рассчитывать на успех. А теперь, когда она предстанет перед миром в качестве моей сестры, могу ли я надеяться осуществить свою мечту?.. В общем, удача грозила обернуться для меня содомским виноградом, горьким на устах[29]. Но молодости свойствен оптимизм; я сказал себе, что все не так страшно, ведь я буду ей братом названным, а не по крови; к тому же у людей низших классов такие усыновления не были редкостью и не препятствовали вступлению в брак. И солнце снова выглянуло из-за туч.

Нельзя было не отметить изысканную простоту наряда стоявшей передо мной девушки. В этот вечер пышные локоны, свободно ниспадавшие на спину с ее точеной головки, были схвачены золотой заколкой. Тонкую фигуру скрывало длинное, не стесняющее движений платье из легкой однотонной ткани, подкрашенной голубым ровно настолько, чтобы казаться перламутрово-белым. Застежки карминного цвета на плечах указывали на принадлежность той, что носила их, к императорской семье. Драпировку у шеи скрепляла золотая булавка с крупными рубинами, окружавшими жемчужины и изумруды в центре. Все это вместе так подчеркивало цвет лица принцессы, что оно казалось прекрасным розовым бутоном. Впрочем, само платье ничего не добавляло к ее собственной нежной и величавой красоте. Жемчужины были эмблемой ее ранга ксиоквени, изумруд — показателем того, что она еще не имела права политического голоса, рубины же и королевские геммы носили только сам Рей или его ближайшие родственники (покойная сестра Уоллуна была матерью Анзими и женой Менакса).

Посейдония стала великой державой, прежде всего, благодаря превосходной системе образования, которая не признавала разделения людей по признаку пола. Но своим расцветом страна была обязана не только знаниям. Будет справедливым отметить, что ее одаренный народ не достиг бы подобного могущества, не имей Атлантида таких любящих, верных, мудрых женщин — жен, сестер, дочерей и матерей-патриоток, чьи уроки веками соблюдали их дети, закладывавшие и крепившие социальную систему Посейдонии. Именно поэтому у нас, вслед за восхвалением Инкала, воздавали почести женщине. Мы любили своего Рея и своих астиков, уважали их так, как было принято уважать великих правителей во всем мире. Но своих женщин мы почитали еще больше. И Рей, и принцы, и подданные — все с гордостью признавали их священное влияние, сделавшее нашу прекрасную свободную страну одним большим домом.

Америка, я люблю тебя так же, как любил Посейдонию. Ты ведь тоже стала такой благодаря Христу и женщине! И благодаря им ты воссияешь в мире, когда настанет счастливый день, который поставит женщину не ниже, не выше, но рядом с мужчиной на скале эзотерического христианского образования, на граните знаний и веры. Построенный на таком фундаменте, Дом Наций выдержит все бури и шторма невежества и не падет. Если же фундамент не будет столь крепок, то ему не устоять. Вот мудрость; мириады змей свили гнездо в каждом человеке, надо победить их, перестать быть их рабом и стать владыкой! Но, увы, этот Путь узок, и лишь немногие отыщут его.


Глава 13
ЯЗЫК ДУШИ

— Цельм, сын мой, ты слышал рассказ салдианки Лоликс и знаешь, что твоя поездка в Суэрн вызвана событиями, связанными с ней. Эта задача не сложна, нужно будет просто доставить императору ответные дары и выразить наш отказ держать в качестве пленников тех, кого Рей Эрнон послал сюда. Мы дадим им приют, но Эрнон должен понять, что мы принимаем их не только с целью оказать ему любезность. Что же касается прочих дел, то Рей Уоллун выразил желание, чтобы завтра ты присутствовал в Агако. Но может быть, ты захочешь остаться во дворце уже сегодня? — спросил Менакс.

— Отец мой, я хотел бы остаться, но не справедливо ли будет пойти сейчас к своей матери и успокоить ее? Она будет переживать, если я исчезну из дома на всю ночь.

— Ты прав, Цельм. Вскоре мы устроим так, чтобы и твоя мать поселилась в каком-нибудь уютном месте этого астикифлона, тогда и ночью ты будешь под родной крышей.

Я простился с принцем и его прекрасной дочерью, разделившей с нами часть вечера, и отправился домой. Дождь уже прекратился, мрачную массу туч, бегущих в угрюмой тьме неба, прорезала трещина. В этом разрыве сияла большая белая звезда, временами приобретавшая красноватый оттенок. Она светила надо мной и тогда, когда я ожидал восхода на горе Рок. Сегодня ее называют Сириусом, мы же именовали Кориэтосом. Теперь я вновь смотрел на нее, и она казалась мне добрым вестником — символом успеха в прошлом, настоящем и грядущем. Подняв к ней руки, я прошептал: «Фирис, Фирисооа Пертос!» Это означало: «Звезда, о, звезда моей жизни!»

Не кажется ли вам странным, что приведенные здесь слова древнего языка похожи по звучанию и смыслу на те, какие употребляет народ моей родной планеты, к которому я принадлежу нынче? И сегодня я — представитель иной расы человеческих существ, обращаясь к своему альтер-эго, вновь говорю: «Фирис, Фириса». Ибо это и ее собственное милое имя, и слова «звезда моей души». Не странно ли, что прошло двенадцать тысяч лет, я принадлежу к другой расе человеческих существ, обитающих в другой обители Отца нашего, а язык души так мало изменился.


Глава 14
УСЫНОВЛЕНИЕ ЦЕЛЬМА

Приехав во дворец Агако следующим утром, как просил Менакс, я прошел прямо в его личную приемную, ожидая застать принца в одиночестве, но увидел там Уоллуна. Они не прервали беседу, когда я вошел, очевидно, не считая меня посторонним. Наконец закончив, разговор, император обратился ко мне:

— Цельм, сейчас мы отправимся в Инкалифлон, ты будешь сопровождать нас.

Рей вызвал дворцовую машину. Как только дверь открылась сама собой, она въехала в зал, никем не управляемая, и остановилась прямо перед нами. Все выглядело так, словно ее кто-то вел, хотя в кабине никого не было. Впервые я стал свидетелем проявления оккультной власти Уоллуна. Этот адепт высокого посвящения, как и все истинные адепты, был крайне осторожен в таких упражнениях с предметами, не желая открывать свои знания перед теми, кому недоставало здравого смысла, чтобы осознать, что любые действия подобного рода — лишь примеры управления природой, основанного на понимании ее высших законов, проявления которых обычный человек видит вокруг себя ежедневно. Я же не видел в этом ничего чудесного, хотя и не понимал самого процесса, но воспринимал его как строго научный. Видимо поэтому Уоллун и позволил мне наблюдать свою силу.

Машина отвезла нас к вэйлуксодрому возле дворца, где ждал небольшой вэйлукс, в который Рей учтиво помог войти сначала Менаксу, затем мне и только потом зашел сам. Хочу обратить внимание на то, что этот правитель могущественного народа везде появлялся без прислуги и относился с одинаковым почтением как к людям своего круга, так и к низшим по положению. Будучи высочайшим Ксио-Инкали[30], Уоллун мог свободно управлять любой техникой, что и в самом деле более пристало императору, чем управлять свитой лакеев. А каков отец, таковы и сыновья. Наш Рей во всем был истинным отцом своему народу, и люди подражали ему в поведении. Они вели себя просто и вежливо. Хотя для многих богатство и роскошь стали привычкой, в поведении посейдонцы оставались удивительно скромными, такими же, как сам Рей.

До великого храма Инкала было несколько миль, но нам хватило считанных минут, чтобы долететь до этого огромного здания. Снаружи Инкалифлон имел ту же форму, что и египетская пирамида Хеопса, но был ниже ее и занимал в два раза большую площадь. В его стенах не было ни одного окна, и солнечный свет некогда не проникал внутрь. Кроме многочисленных небольших помещений в храме был зал, вмещавший несколько тысяч человек.

Святилище Инкалифлона являло пример того, как искусно посейдонцы подражали природе. Огромный зал представлял собой копию естественной пещеры со сталактитами и сталагмитами. Расположение их тщательно продумали: сталагмиты не занимали слишком много места внизу и никому не мешали, а сталактиты свисали со всего пространства потолка довольно густо и сверкали, подобно звездам, поскольку их подсвечивали лампы, висевшие между ними и полом и скрытые широкими вогнутыми плафонами, так что снизу эти лампы были совсем незаметны. Лучи их отражались от мириадов искрящихся белых игл, заполняя храм ровным и мягким, но в то же время мощным сиянием. Казалось, светится сам воздух храма. Такое освещение очень хорошо подходило для религиозных размышлений.

Мы вышли из вэйлукса, проследовали через просторный портал и зал к Святая Святых в задней части храма. Здесь нас встретил Майнин — инкализ, или первосвященник, — человек, достигший удивительных знаний, которому в этой области действительно не было равных. Мы почтительно приветствовали его и принц Менакс сказал:

— Святейший инкализ, по своей великой мудрости ты уже знаешь, с чем сыны твои пришли к тебе. Помолись же за нас и благослови нас.

Инкализ кивнул велел нам следовать за ним к Максину — Божественному Свету, горящему перед Святая Святых. Эта самая священная часть храма представляла собой треугольную платформу из красного гранита высотой в несколько дюймов и со сторонами, равными тридцати шести футам каждая. В центре ее находилась огромная глыба хрустального кварца, имевшая форму совершенного куба. Из куба и исходило пламя Максина. По форме оно напоминало гигантский наконечник огненного копья и озаряло ярким светом все вокруг. Любой человек, даже с самым слабым зрением, мог отчетливо видеть его равное, немеркнущее белое свечение. Луч Максина достигал высоты в три человеческих роста и, по убеждению верующих, был таинственным проявлением самого Инкала.

Этот оккультный одический свет сиял здесь уже много веков и видел, как расцветала Посейдония и ее столица, как на месте первого храма Инкала (небольшого здания, недостойного столь великого народа) возвели новый Инкалифлон. Свет Максина не раскалял и даже не нагревал кварцевого пьедестала, однако прикосновение к нему было смертельным для всего живого. Ни масло, ни какое-либо горючее, ни электрические токи не питали его; ни один человек не поддерживал его свечение. История этого священного факела необычна и, возможно, заинтересует тебя, мой читатель.

За много сотен лет до Уоллуна Посейдонией в течение четырехсот тридцати четырех дней управлял человек, обладавший чудесными знаниями. Мудрость его была подобна мудрости Зрнона из Суэрна. Никто не ведал, откуда он пришел, и многие раздумывали над смыслом его слов, не зная, понимать ли их абстрактно или буквально. А он говорил: «Я — от Инкала. Вот, я — Сын Солнца пришел оживить веру и обновить жизнь этого народа. Вот, Инкал есть Отец, а я — Сын, и Он во мне, а я — в Нем».

Когда его попросили доказать это, он возложил руки на человека, слепого от рождения, и человек обрел зрение и увидел вместе с сомневающимися, что исцеливший его, встав на треугольную платформу, начертал на ней перстом квадрат со сторонами по пять с половиной футов каждая. Затем он вышел из очерченного линиями пространства, и в ту же минуту на этом месте возник совершенный куб из огромного куска кварца. Встав рядом с ним, правитель возложил руки свои на каменную глыбу и дунул на нее. И лишь только он отвел руки, как из куба вознесся Максин — Свет Инкала. С тех пор в течение многих веков и куб, и Огонь Неутолимый находились все там же.

Нет нужды говорить, что подобного доказательства было достаточно. Затем таинственный незнакомец пересмотрел законы Посейдонии и ввел законодательство, по которому с того времени и жила страна. Он сказал, что любой, кто изменит закон, добавив или убавив что-либо, не сможет попасть в Царство Инкала до тех пор, пока «я не приду на Землю для последнего суда». Желания ослушаться не возникло ни у кого, и законы так и остались неизменными. Тот Рей записал их перстом на Камне Максина, и ни один резец скульптора не смог бы сделать этого лучше.

Все законы были также занесены в пергаментную Книгу, которую он положил прямо в сам Свет Неутолимый. Свет прошел сквозь Книгу, не опалив и не повредив ее; с тех пор он так и исходил с ее страниц. Император-законотворец положил ее так, чтобы она была видна всем входящим в новый Храм, построенный на месте старого. Сделав это, он сказал: «Слушайте меня. Вот мой закон. Смотрите, я записал его на Камне Максина. Тот, кто дерзнет сдвинуть Книгу, погибнет. Но знайте, пройдут века, и Книга исчезнет на глазах у многих, и никто не будет знать, где она. И тогда Свет Неутолимый угаснет, и никто не сможет зажечь его вновь. И когда это произойдет, — о горе! — недалек будет тот день, когда самой этой земли не станет. Она погибнет из-за грехов ваших, и воды Атла покроют ее! Я сказал».

В истории Посейдонии был лишь один Рей, усомнившийся, что человек, который попытается сдвинуть Книгу Света Неутолимого, обязательно погибнет. Он думал: раз этот Свет исходит с горизонтальной поверхности Книги, а не с боков, ее можно будет сдвинуть. Но сам боялся совершить это и принудил одного злодея. Тот правитель был тираном, человеческая жизнь не имела для него значения. В его эпоху усилились тьма и зло, а люди уже стали забывать Великого Рея — Сына Инкала. Поэтому император и приказал несчастному схватить Книгу и вытащить из огня.

В первый раз этот человек не смог даже сдвинуть ее с места, однако Максин не уничтожил его. Осмелев, подстрекаемый Реем, он попробовал еще раз, но его рука сорвалась и попала в огонь. Во мгновение ока она была отсечена и исчезла. Сам же император, опасавшийся приблизиться и стоявший далеко в стороне, в тот же миг был поражен молнией от Максина. С тех пор никто не видел его.

Этого примера оказалось более чем достаточно. Все, творившие зло, осознали ошибочность своего пути и вновь стали исполнять дух и букву закона. Десятилетие за десятилетием, век за веком люди жили так и ждали исполнения мрачного пророчества. Но время его еще не настало. Напрасно многие, побуждаемые страхом, высчитывали точную дату, когда это должно было случиться. Ничего не происходило, и Свет Неутолимый продолжал светить все так же ярко.

По закону Посейдонии тела всех душ, ушедших в Наваззамин, кремировались. Это относилось даже к некоторым животным. Те, кто умирал далеко от Каифула, сжигались в навамаксах — специальных печах, которые правительство строило во всех провинциях. Оттуда прах умершего человека привозили в Каифул и во время особых церемоний в храме Инкала бросали в Максин. Тела же умерших в самом Каифуле доставляли прямо в Инкалифлон, поднимали к вершине куба и ставили лицом к Свету Неутолимому. И каждый раз — будь то сожженные останки или целое тело умершего — результат был один и тот же: едва коснувшись чудодейственного Света, все мгновенно исчезало без пламени и дыма, сам же Максин продолжал сиять так же ровно и ярко. Неудивительно, что поэты воспевали Свет Неутолимый, как «Врата» в ту страну, в которую уходит каждая душа. Большинство людей считало самым страшным бедствием, если после смерти тело (или прах умершего) не проходило через Максин.

Может показаться, что у народа, обладавшего обширнейшими научными познаниями, такой религиозный обычай выглядел несколько наивно. Однако, он отнюдь не был таковым. Напротив, это было утверждением полного разрушения земного плена души, вступающей в Наваззамин, и освобождения истинной личности от всех земных оков. Лишь немногие атланты осознавали подлинное эзотерическое значение этого ритуала, остальные же понимали его ровно настолько, насколько открывали им это жрецы — инкали, сравнивавшие душу, живущую на Земле, с семенем, которое, когда прорастет, полностью освобождается от своей оболочки.

Но вернемся в Инкалифлон, к церемонии моего усыновления принцем Менаксом.

Мы встали рядом с Камнем Максина, и Уоллун повелел мне опуститься на колени. Затем, возложив руку на мою голову, он произнес: «В соответствии с законами нашей страны, действующими в таких случаях, астик Менакс, советник Посейдонии, дает тебе свое имя, желая усыновить тебя, Цельм Нуминос, вместо сына, уже ушедшего в Наваззамин. Поэтому властью императора я, Уоллун, Рей Посейдонии, объявляю: да будет так, как просит астик Менакс!»

Инкализ завершил церемонию, возложив свою правую руку на мою голову, а левую — на голову Менакса, тоже вставшего перед ним на колени, и призвав на нас благословение Инкала. Сняв руки, он обратился ко мне со словами: «Будь же чист пред очами Инкала так, чтобы никто никогда не мог обвинить тебя. Поступая так, ты продлишь дни свои. Но если нарушишь закон, сократишь время свое. Да пребудет с тобою мир Инкала».

Ни один из нас троих, слушавших тогда первосвященника, не понял значения сказанного, что дни мои будут сокращены, если я нарушу праведность. Мы не услышали в них предупреждения. Однако впоследствии, — увы, слишком поздно, — я понял, что предвидел Майнин и почему произнес эти слова. Я узнал это из потока горьких воспоминаний, показавших, насколько отступил я от той высокой клятвы, которую принес на Питах-Рок, отступил, предав тем самым себя и свою Божественную сущность. К сожалению, осознание пришло, лишь когда я в заточении ждал неминуемой смерти, от которой никто не мог спасти меня. Тяжелой была моя агония, отягощенная угрызениями совести. Но, к счастью, имя мое все еще было записано, — а не стерто, как я боялся, — в Книге Жизни. Карма неумолима и жестока, мой читатель. Но наш Спаситель сказал: «Следуй за Мной», «Кто имеет уши слышать, да слышит», «Будьте же исполнители слова, а не слышатели только»[31].

Едва мы отошли от помоста, как один из жрецов начал играть на огромном органе великого храма. И звуки божественного инструмента заставили мгновенно смолкнуть всех присутствующих. Им вторило эхо из всех концов зала, на их прекрасную гармонию отзывалась трепетом каждая душа. Лучи различных оттенков — то яркие, то приглушенные, как свет луны, — играли в пространстве, и цвет их менялся в зависимости от переливов мелодии. Именно так поют сами звезды.

После торжественной церемонии Рей не пошел с нами, а уединился с инкализом, которого хорошо знал и почитал своим самым близким другом. Причина в том, что и Уоллун, и Майнин были Сынами Одиночества. Молодость их пришлась на одно время, они дружили и до того, как народ выбрал одного из них императором, а другого первосвященником. Кстати, пост инкализа являлся единственной духовной должностью, претендент на которую избирался всенародным голосованием, ибо по закону и по справедливости полагалось учитывать волю каждого избирателя при выборе того, кто, по общему признанию, смог бы руководить народом, будучи самым выдающимся и совершенным примером нравственности.

Но в дни юности ни один из этих двоих не ожидал, что со временем им будет оказана такая высокая честь. Закончив длительное обучение в Ксиоквифлоне, оба они простились с миром и уединились в высоких горах, где из людей жили только Сыны Инкала — теохристиане, оккультные адепты того далекого времени, видья-йоги своей эпохи. Тогда, как и сейчас, эти люди учили Знанию не всех, но Уоллуну и Майнину открыли многое. Оба молодых человека не обзаводились семьями, как и сегодняшние ученики Бога и Природы, которые дают обет безбрачия. Ведь тот, кто надеется добиться подобных Знаний, не должен думать о браке[32].

Прошли годы — так много, что сограждане почти забыли о них, и однажды Уоллун с Майнином вернулись в мир, к людям, что делают лишь немногие Сыны Одиночества. Мой отец Менакс был совсем ребенком, когда ушел Уоллун, а сестра будущего Рея тогда еще не родилась. Но когда он возвратился, голову принца Менакса уже убелила седина. Уоллун же, казалось, совсем не изменился, он выглядел так же, как в далекой юности, лишь возмужал. За это время его сестра успела родиться, повзрослеть, выйти замуж за Менакса и, дав жизнь сыну Сорису и дочери Анзими, уйти в неведомую страну через врата Максина. Вернувшийся Майнин тоже сохранил молодой облик.

Оба Сына Одиночества объяснили свое возвращение необходимостью присутствия в стране, и в должный срок оба были избраны народом на освободившиеся после смерти их предшественников посты. Лишь сейчас, когда прошедшие двенадцать тысяч лет незаметно слились с вечностью, я пришел к пониманию того, сколь ужасной была роль Майнина во всех событиях тех дней и как заблуждались Уоллун и Сыны Одиночества относительно истинной сути этой личности. Поэтому теперь меня не удивляет, что тогда, не зная правды, Рей Уоллун доверял Майнину более, чем кому-либо другому, и обсуждал с ним все государственные проблемы. Когда же предательство Майнина наконец, открылось, император переживал его острее, чем все остальные.


Глава 15
ОТСТУПНИЧЕСТВО МАТЕРИ

О своем разговоре с Менаксом я рассказал матери в тот же вечер, еще до церемонии официального усыновления, и предупредил ее, что вскоре за ней по указанию астика прибудет эскорт, чтобы сопроводить во дворец. Я был убежден, что после столь неожиданного поворота в судьбе мы переедем туда из нашего дома в пригороде вместе. Мое положение было поистине удивительным. Став отныне приемным сыном одного из принцев империи и будучи признан братом его дочери Анзими, я одновременно становился племянником дяди моей сестры — Рея Уоллуна. Однако моя мать не имела никакого отношения ни к одному из членов императорской семьи, не видала никого из них, за исключением Рея, а потому, доведись ей встретиться с кем-либо, едва ли узнала бы нового родственника. Меня же радовала сама мысль о возможности более близкого знакомства с ними, которую она вскоре получит. Я очень любил ее.

Эскорт был отправлен, но к моему великому удивлению моя мать не приехала во дворец, а прислала записку. Я поспешно сломал печать и прочитал написанный ее четким почерком простой приказ: «Цельм, приезжай. Прецца Нуминос».

Я поехал. Сердце мое сжималось от какого-то горького предчувствия. И не зря. Дома мать, выглядевшая, как мне показалось, бледнее, чем обычно, сказала:

— Сын мой, я не могу отправиться с тобой во дворец. У меня нет никакого желания делать это. Я очень рада твоему успеху в жизни. Живи там, пользуясь высоким положением, мне же нельзя быть с тобою. Ты легко чувствуешь себя в благородном обществе, а у меня это никогда не получится. Если ты хочешь сказать, что ради меня готов отказаться от всего и остаться со мной, то не делай этого. Лучше, если ты перенесешь боль сейчас, а не потом. Слушай: я заботилась о тебе, пока ты был младенцем и мальчиком, и видела, как ты мужаешь. Теперь тебе больше не нужна моя забота. Я вернусь домой, в горы.

— Не говори так, мама! — прервал я ее.

— Выслушай меня, Цельм! Я вернусь в горы вместе с моим мужем, которого ты не знаешь. Он хороший человек, и мы любили друг друга еще до того, как я вышла замуж за твоего отца. Сегодня утром мы поженились, уведомление об этом, я уверена, сейчас уже опубликовано. Один жрец, как нельзя кстати, оказался рядом и совершил эту простую церемонию. Своего первого мужа — твоего отца я совсем не любила, более того, я ненавидела его. Та свадьба была устроена моими родителями против моей воли, но, увы, с моего согласия. Как же глупа я была, что дала его! Ты — плод этого союза пришел ко мне нежеланным. Отец твой, умирая, оставил тебя, наследника. Нельзя сказать, что я совсем не любила тебя, это было бы неверно, но — как бы это сказать? — я оставалась к тебе равнодушна. Мне не хотелось быть матерью, однако из гордости я скрывала свои чувства. В какой-то степени я даже люблю тебя, как любят своих друзей, но, пожалуй, не глубже. Теперь же я должна попрощаться с тобой, сказав все, что нужно…

Больше я ничего не слышал, так как упал без сознания на пол. И это была та мать, которую я боготворил, для которой — одной — так упорно трудился в годы моего отрочества и позднее, в Каифуле? О Инкал! Боже мой! Боже мой!

…Наконец, я очнулся от ужасного сна с горячечными кошмарами, в который впал, не приходя в сознание, и прошептал: «Мама!» Едва я произнес это слово, астик Менакс, сидевший рядом, повернулся ко мне со слезами на глазах.

— Что со мной? — спросил я, еще не понимая, где нахожусь.

— Цельм, не волнуйся, пожалуйста. Ты долго болел, воспаление мозга едва не привело тебя к смерти. Мой дорогой сын, ведь ты был близок к тому, чтобы уйти в Страну Теней. Я бы не пережил такого горя. Слава Инкалу, это позади! Но сейчас тебе нельзя волноваться. Возможно, я все расскажу тебе завтра.

История была краткой: моей матери предлагали всяческое содействие, чтобы помочь выходить меня, она же ответила, что не собирается оставаться здесь, так как не сомневается, что квалифицированная помощь личного врача Менакса будет столь же действенной, если не лучше. Затем она отправилась со своим мужем в наш дом в горах. После того, как Менакс рассказал мне обо всем, что причинило и ему немалую боль, эта тема была закрыта, и никто никогда больше не возвращался к ней. Лишь однажды, проезжая мимо своего родного дома, я направил посыльного узнать, примут ли меня. Вернувшись в мой вэйлукс, он сообщил то, что сказал человек, встретивший его на пороге: «Передай своему господину, что моя жена просит его прийти». Я пошел и сразу заметил, как не хотелось матери, чтобы я появился. Она подала мне руку, но не поцеловала, как обычно поступают все матери. Ее поведение…

Но, прости, читатель, я не хочу вспоминать ту встречу, когда в последний раз видел свою мать. Она мудро поступила, не переехав во дворец. И довольно, мне больно говорить об этом.

…Поездка с поручением в Суэрн планировалась не раньше начала нового учебного года в Ксиоквифлоне, от которого ксиорейн освободил меня до следующего года. Как только позволило мое здоровье, принц Менакс позвал меня в свой кабинет.

— Совет студентов распорядился разумно, — сказал он. — Ох, уж эти молодые головы, как много они обещают в будущем! Это было самое лучшее решение — предоставить студентам самоуправление. Теперь по всем вопросам относительно предметов обучения, выбора преподавателей и даже распределения и использования предоставляемых правительством образовательных фондов их слово — закон.

На столе в кабинете Менакса стояла прекрасная ваза из ковкого стекла, в которое при выплавке подмешали золотую и серебряную пыль, а также цветные частицы других металлов вместе с некоторыми химическими веществами, менявшими прозрачность вазы. Она выглядела то почти матовой, то совершенно прозрачной, узор же при смене освещения, казалось, переливался из одной ее части в другую. Словом, красота была главной ценностью этого подарка. Я прочел на высокой вазе надпись, сделанную из рубинов: «Эрнону, Рею Суэрна, я, Уоллун, Рей Посейдонии, посылаю этот дар в знак уважения».

Если читатель захочет увидеть факсимиле оригинальной надписи на посейдонском языке, то его желание выполнимо.

— Когда мне отправляться с поручением, отец? — спросил я, оторвав взгляд от вазы.

— Как только позволят здоровье и обстоятельства, Цельм.

— Тогда пусть это будет послезавтра.

— Хорошо. Возьми с собой всех, кого пожелаешь. Тебе, наверное, хотелось бы пригласить в поездку друзей-студентов?

Думаю, они смогут получить освобождение от занятий хотя бы на месяц, ведь ты вряд ли останешься там больше тридцати трех дней. Захвати с собой вот этот перстень с печатью. Помни, я отправляю тебя туда в качестве своего заместителя и уверен, что ты будешь пользоваться перстнем благоразумно, ибо он дает власть министра иностранных дел. И возьми еще несколько придворных.

Я ответил, что не хотел бы брать свиту из вельмож, так как после рассказа Лоликс сделал вывод, что Рей Эрнон может с презрением отнестись к такому ненужному атрибуту. Это понравилось Менаксу:

— Цельм, мне по душе твои слова! Вижу, ты становишься мудрым политиком и заранее изучаешь возможные черты характера тех людей, с кем тебе придется иметь дело.

Во время моего беспамятства Анзими, как рассказали дежурившие возле моей постели сиделки, ни на минуту не покидала меня, за исключением тех случаев, когда сама была крайне утомлена. Но с момента, как я очнулся, она лишь иногда удостаивала меня своим присутствием. Во время одного из таких посещений я сказал, что слышал о ее доброй заботе. Девушка вспыхнула и отпарировала:

— Ты же знаешь, я изучаю науку терапии. Разве мог представиться более удобный случай, чем твой?

— Да, пожалуй, — согласился я, но почувствовал: кроме желания попрактиковаться у нее были и другие, более глубокие причины, которые она тщательно и очень трогательно скрывает.

Я поведал Анзими, что, завершив государственное дело в Гандже — столице Суэрна, намерен получить от своего путешествия максимальное удовольствие, так как после деловой поездки в Марцей три года назад никуда не выезжал из Каифула. Вместе мы изучили по карте маршрут, которым предполагалось двигаться. Мой путь лежал с запада на восток через всю Атлантиду, потом через океан и далее — мимо Некропана, государства, которое занимало целиком африканский континент. Система управления в этой стране была подобна суэрнианской; люди обладали сходными способностями, но не в столь высокой степени. Африка в то время была размером лишь в половину своей современной территории. Всю же Азию, которая тоже сильно отличалась от того, как она выглядит сегодня, занимал Суэрн, включая и полуостров Индостан. Чтобы попасть туда, после Некропана нам предстояло пересечь еще «Воды Света» (так мы называли их за фосфоресцирующее свойство).

Выполнив поручение в Гандже, я намеревался пересечь Тихий океан — так он именуется сейчас — и посетить наши колонии в Америке, которую посейдонцы называли Инкалией, поскольку, согласно легенде (ее рассказывают до сих пор и именуют фольклором ацтеков), в этой стране Солнце — Инкал ложится спать.

Из Южной Инкалии (современной Соноры[33]) я рассчитывал отправиться на север и быстро пересечь пустынные заснеженные равнины арктических областей. Территория, где сейчас находятся Айдахо, Монтана, Дакота, Миннесота и Канадский Доминион, была в то время еще покрыта огромными ледниками — свидетелями ледникового периода, которые медленно, очень медленно отступали, не желая выпускать землю из своего холодного плена. Словом, маршрут поездки был составлен так, чтобы мы увидели много нового и разнообразного — тропики, субтропики, районы умеренного и арктического климата.

— А ты не будешь против, если я поеду с тобой, Цельм? — застенчиво спросила Анзими. — Я ведь тоже пять лет не выезжала из Каифула.

— Конечно же, нет! Уверен, и отец не станет возражать! Он предлагал мне пригласить с собой любого, кого захочу, и я не знаю никого, с кем мне было бы приятнее, чем с тобой. К тому же с нами отправится много наших общих друзей. — Не знаю, удалось ли мне скрыть ликование, охватившее меня после ее вопроса. Анзими поедет со мной! Боже мой, какое счастье!

Наконец, все приготовления завершились. Наша группа состояла из двадцати молодых, близких друг другу по духу людей, двух офицеров из свиты Менакса и нескольких слуг. Мы взяли запасы на месяц пути и выбрали для путешествия средний по величине вэйлукс.

Эти аппараты делались четырех стандартных размеров: первый — около двадцати пяти футов длиной, второй — восьмидесяти футов, третий — ста пятидесяти, а последний еще на двести футов длиннее. Снаружи вэйлуксы напоминали длинные веретена. Это были летательные аппараты из алюминия, полые внутри. Их наружная и внутренняя оболочки скреплялись двумя с лишним тысячами двойных Т-образных распорок, придававших корпусу необходимую жесткость и прочность. Многие вэйлуксы имели устройство, позволявшее при желании создать открытую палубу на носу или корме. Хрустальные окна большой прочности, напоминавшие современные иллюминаторы, тянулись по бокам, несколько их было расположено на потолке и в полу, что позволяло иметь обзор во всех направлениях. Стоит упомянуть, что максимальный диаметр (в самом центре) вэйлукса, выбранного для нашей проездки, был равен пятидесяти футам и семи дюймам.

В назначенное время все, приглашенные мной, собрались на крыше дворца, с которой мы готовились стартовать. Менакс действительно отпустил дочь в путешествие, и сейчас, следя за погрузкой, я то и дело радостно поглядывал на свою любимую сестру, гордясь ее красотой. Принцесса Лоликс, с которой все в Менаксифлоне обращались как с гостьей, тоже пришла проводить нас и с интересом рассматривала корабль. Наверное, она впервые видела большой вэйлукс так близко и с трудом верила, что эта машина способна оторваться от земной тверди. Впрочем, принцесса из самолюбия старалась никогда не выказывать своих чувств, каким бы новым для ее опыта ни было увиденное. Да, у этой девушки было редкое самообладание. За те несколько недель, что прошли после нашей первой встречи, я не видел больше, чтобы она проявляла такого рода эмоции, как в тот вечер, когда мое внимание к Анзими задело салдийку. Поскольку мы направлялись в Суэрн, куда путь ей заказан, Лоликс не получила приглашения ехать с нами, как это могло бы быть в другом случае. Я же не преминул сердечно и уважительно попрощаться с ней.

Когда двигатели были уже включены и вэйлукс слегка задрожал, прежде чем оторваться от крыши, Менакс прыгнул к нам на палубу, чем очень удивил меня, ведь мне и в голову не приходило, что он захочет сопровождать нас. Как выяснилось, принц и не думал делать этого, но в тот момент на все вопросы отвечал лишь молчаливой улыбкой. Вскоре наше большое серебристо-белое веретено поднялось на такую высоту, что стало казаться точкой всем, оставшимся на земле. Через полчаса после взлета, — а летели мы на средней скорости, — нас стал догонять другой вэйлукс. Принц, сидевший на открытой палубе рядом со мной, оглянулся назад, на те сто миль, что мы уже преодолели, и лицо его погрустнело. Он поплотнее закутался в свой меховой плащ.

— Может, попросить нашего капитана увеличить скорость, чтобы устроить гонку? — спросил я, обращаясь ко всей компании, тоже облаченной в арктические одежды.

— Не надо, сын мой, — сказал Менакс, вставая, и я понял, что вэйлукс следовал за нами по его приказу.

Он попрощался со всеми, еще раз пожелал нам приятного путешествия, потом обнял Анзими одной рукой, а другой привлек к себе меня. Так мы и стояли, пока уже догнавший нас вэйлукс пришвартовывался к нашему. Затем отец перешел на его борт, дал команду отчалить, и мы расстались на высоте двух миль над зеленой землей.


Глава 16
ПУТЕШЕСТВИЕ В СУЭРН

На открытой палубе царило радостное оживление. С высоты глазам открывалась прекрасная панорама родной земли, ежеминутно менявшаяся. Полеты на вэйлуксе никогда не были однообразными, так как скорость и высота зависели от желания пассажиров. Сейчас, двигаясь медленно, наша маневренная машина приблизилась к величественной громаде Питах-Рок и взмыла вверх, поравнявшись с ее вершиной. Я рассказывал Анзими о случившемся со мной на этой горе, и теперь она убеждала всех, что это очень красивое место и стоит приземлиться здесь ненадолго. Я понял — ей просто хотелось сделать мне такой своеобразный подарок. Вэйлукс легко опустился прямо на самом пике. Все вместе мы ступили на горный снег и несколько минут любовались действительно живописным пейзажем. Затем отправились дальше на восток.

С открытой палубы в салон корабля все перешли лишь на закате, когда внизу сверкнула на миг и убежала назад длинная белая полоса берега древнего океана, воды которого, свинцовые в сумеречном свете, теперь расстилались под нами со всех сторон. Не было ни островка земли. До Некропана оставалась еще тысяча миль. Так как мы летели не на полной скорости, то должны были оказаться над этой страной лишь через два-три часа. Но поскольку уже не успевали добраться туда до наступления темноты, то еще сбросили скорость — до ста пятидесяти миль в час. Снаружи сгущался ночной мрак, а в салоне, освещенном лампами, было тепло и уютно. Здесь обеспечивалась циркуляция воздуха необходимой температуры и плотности, все было сделано для того, чтобы путешественники не испытывали неудобств.

При желании, используя токи Ночной Стороны Природы, можно было снизить скорость движения корабля до скорости вращения Земли. И тогда, поднявшись, к примеру, на высоту в десять миль в самый полдень, вы могли пребывать в этом полуденном часе сколько хотели, если летели по ходу вращения Земли, которая движется под вами, делая примерно семнадцать миль в минуту. А если бы повернули обратно, то вэйлукс стал бы удаляться от того места на Земле, где был полдень, с такой быстротой, которая устрашила бы моих современных читателей, непривычных к ней. Но наступит день, я надеюсь, и все снова увидят открытые вэйлуксы. Не долго ждать того времени, когда это случится.

В общем, мы не скучали и не испытывали недостатка в развлечениях. В зеркале нейма то и дело появлялись наши друзья, оставшиеся далеко. Причем мы и видели, и слышали их так отчетливо, как если бы они были рядом. Салон большого пассажирского вэйлукса располагал библиотекой, музыкальными инструментами, его украшали растущие в вазонах цветы, а среди цветов летали птицы, похожие на современных домашних канареек.

Примерно в десятом часу капитан сообщил, что под нами Некропан. Это удивило меня, ведь я дал распоряжение лететь с той скоростью, при которой мы должны были прибыть в эту страну значительно позже. Решив выяснить причину увеличения скорости без соответствующих указаний, но не получив никаких разумных объяснений, я строго упрекнул капитана и дал команду сделать посадку так, чтобы днем мы могли пересечь Опустошенную Страну (так можно перевести посейдонское слово «Саттамунд»), которая сегодня зовется Сахарой. Некоторые из нас никогда не видели этой огромной пустыни, и чтобы предоставить им такую возможность, мы условились провести ночь на скальном гребне, высота которого позволяла обезопасить себя от заражения малярией, так как мы находились в районе современной Либерии.

Сахара тогда не была такой засушливой, как сейчас. Воды, хотя и не так много, как в Посейдонии, здесь было все же достаточно, чтобы питать тропические деревья засухоустойчивых пород, прикрывавшие наготу этого бывшего дна древнего моря. От него в Сахаре в то время еще оставалось несколько крупных озер с прозрачной пресной водой, и именно вокруг них селились люди. Но позже та же самая катастрофа, что уничтожила мою любимую Атлантиду, наложила свой страшный отпечаток и на Некропан: его прекрасный зеленый покров исчез, воды ушли с поверхности, спрятавшись глубоко в недрах, так что теперь до них можно добраться, лишь пробурив артезианские скважины. Кстати, та же сила расколола скалы и в Южной Инкалии, и сегодня на этой засушливой земле глазу открывается фантастический пейзаж, который мое перо не в состоянии описать. Там еще текут реки Рио-Гила, Колорадо, Колорадо-Чикита, но… Но сейчас я воздержусь от лишних слов, чтобы впоследствии и я, и ты, мой друг, читая описание, сделанное другим, могли вместе насладиться его изысканным слогом.

В Посейдонии и Суэрне — везде, где простерла свой скипетр цивилизация, существовал всеобщий закон, согласно которому люди с самого детства учились с радостью исполнять волю небес, требовавших, чтобы все, кто пребывал под несущими жизнь лучами солнца, сажали семена прекрасных цветов и деревьев, дарующих тень, красоту и удобство. Так надлежало делать в любом месте, где только было возможно, независимо оттого, заселено оно или находится в непроходимой глуши. Потому все путешественники обязательно брали с собой запасы семян, придавая этому обычаю особый религиозный смысл. Мы разбрасывали их с палубы вэйлукса на закате по двум причинам: во-первых, принося дар Инкалу, величественный символ которого заходил на западе; во-вторых, чтобы ночная роса способствовала их прорастанию. Эта церемония проводилась в честь богини роста — Зании. Не удивительно, что на земле рядом с дикими растениями часто цвели розы.

И сегодня еще ваш мир наследует те посевы, например, пшеницу, о происхождении которой выдвинуто столько разнообразных, но, увы, ошибочных теорий, разновидности пальм, прославивших тропики своими кокосами и финиками, всевозможные лианы. Все это есть у вас сейчас потому, что в то далекое время мужчины, женщины и дети получали истинную радость, сея семена «при дороге». Пойди же и ты и сделай то же самое. Может быть тогда пустынные места навсегда наполнятся красотой и отрадой. Я благословляю весенний праздник Кущей и вижу в нем исполнение воли Христа. За все труды воздается сторицей. Даже небольшая горсть семян может дать большой посев. И хотя сам ты порой не знаешь, что станет с этим семенем, помни сказанное Отцом нашим: «Оно принесет плод по роду своему».

БУРЯ

Утро выдалось ясным и безоблачным, таким чудесным, что нам совсем не хотелось двигаться дальше. Потому, поднявшись, мы летели медленно, не закрывая палубы, чтобы все могли насладиться свежим воздухом под теплыми лучами солнца. С высоты примерно двух тысяч футов через стекла с хорошим увеличением мы могли наблюдать внизу самые разные формы человеческой, животной и растительной жизни; к нам поднимались монотонные, но мелодичные звуки Земли. Ближе к вечеру подул ветер, и оставаться близко к поверхности стало не так приятно. Мы закрыли палубу, установили режим отталкивания и вскоре поднялись так высоко вверх, что вокруг вэйлукса парили лишь перистые облака, а сверху ветер нес на нас грозовые тучи. Они были бы, несомненно, опасны для нашего корабля, если бы тот имел крылья, пропеллеры или топливные баки. Но источником движущей силы, силы отталкивания и парения для нас служила Ночная Сторона Природы, так что нашему длинному серебристому веретену были нипочем самые опасные бури.

Поскольку окна замерзли и за ними ничего не было видно, а ночь обещала штормовую погоду, пассажиры занялись, кто чем хотел: чтением книг, музыкой, беседами друг с другом, разговорами по нейму с друзьями. Мурус (Борей) не имел никакой власти над токами Наваз. До наступления ночи оставалось совсем недолго, когда нам сообщили, что буря, скорее всего, будет сильнее, чем ожидалось. Порывы ветра у поверхности земли усиливались, поэтому мы установили переключатели отталкивания в фиксированное положение, дабы обезопасить себя от случайного приближения к ней, которое грозило бы аварией. Все выразили желание воспользоваться преимуществами вэйлукса, дававшими нам возможность испытать небывалое ощущение — попасть в самый центр бури, оставаясь при этом в безопасности.

Я одобрил план и дал распоряжения капитану. Освещение корабля убавили, чтобы наблюдать ярость стихии во всей ее мощи, и мы расселись у иллюминаторов. Но за ними ничего нельзя было различить, там была кромешная тьма. До нас ясно доносилась дробь дождя по металлической обшивке вэйлукса, да завывание ветра, такое пронзительное, будто снаружи вопил целый сонм демонов. Временами, когда корабль получал шквальный удар в бок, он кренился и дрожал, но уверенно, как сама жизнь, продолжал двигаться по курсу. Все это наполняло нас гордостью от ощущения превосходства человека над материей, ибо было исполнением воли Бога, Инкала, Господина над всем, что есть в мире, повелевшего людям властвовать над стихиями.

Когда впечатления от бури несколько приелись, мы снова включили освещение, поднялись в высокие слои атмосферы, относительно спокойные по сравнению с теми, что были на полмили ниже, и вернулись к книгам и музыке. Анзими с одной из своих подруг отошли от остальных и уединились в укромном уголке, отделенном от салона гирляндами цветущих лоз. Через некоторое время принцесса подошла ко мне, задумчивая и рассеянная, тронула меня за плечо и попросила:

— Цельм, спой нам, пожалуйста. Возьми свою лютню и приходи туда, где мы сидим с Фиртил. — Встретив мой взгляд, она слегка покраснела и была в этот миг такой прекрасной, что я сидел и молча любовался ею.

— Так ты придешь?

Я тут же вскочил, заметив на ее лице тень разочарования из-за того, что она восприняла мое молчание за отказ.

— Конечно, Анзими, я с удовольствием спою для вас. Просто мне трудно было пошевелиться.

— Трудно пошевелиться? Что ты имеешь в виду?

— Случалось ли тебе когда-нибудь увидеть яркую колибри, подлетевшую к цветку, и бояться не только пошевелиться, но даже дышать, чтобы нечаянно не спугнуть ее?.. Вот так и я, когда…

— Ну, надо же! А ты, оказывается, ужасный льстец, брат мой. И такая неподдельная искренность в тоне! Ладно, бери лютню и идем.

— Что же мне спеть? — спросил я у Фиртил, милой девушки, изучавшей искусство, в характере которой серьезность сочеталась с искристой веселостью.

— Ты меня спрашиваешь? Ну, тогда что-нибудь… что-нибудь, — тут она бросила озорной взгляд на Анзими, — что подскажет тебе твое сердце.

Анзими вспыхнула, но больше ничем не выдала себя. И я запел вот какую песню (кстати, популярную в то время):

Прежде, чем сердце познает себя,
Прежде, чем минут все сомнения,
В нем любовь возрасти должна,
Как самых высоких небес прозренье.
Напрасно искать ее вокруг,
Живет она в сердце твоем, мой друг.
Да, любовь нам приносит муки,
Если мы с чистотой в разлуке.
Но прекратятся распри и войны,
Пока в поэмах мы будем хранить
Благословенье, Инкала достойное, —
Его любви неразрывную нить.
Песнь о любви — мелодия Бога.
Когда идет от души порога,
Она обручает меня с тобой.
И пусть века бегут чередой,
Сердца наши молоды, им не подвластны,
Приюту милому вечно верны
Тому, где любви цветы прекрасные
Сияют красой неизбывной весны.
Из всех цветов лишь один во вселенной
Цветет для меня всегда, неизменно.
Он корни свои в моем сердце пустил,
В моей душе их навек закрепил.
Вправе ль я этот цветок сорвать,
Уже раскрытый, расцветший вполне?
Смогу ль навсегда себе забрать
То, что и не думает обо мне?
Да, любимая, радость нас ждет,
Коль вместе отправимся мы в полет,
Благословляя Отца всего сущего,
Его — Единого — голос слушая.

Итак, внутри нашего вэйлукса мы пели и развлекались, а снаружи все усиливалась буря. Наш корабль вошел в самую пасть бешеного урагана, и вряд ли кто-либо мог увидеть его с земли. Прочная обшивка вэйлукса скрывала под собой свет и тепло, смех и песни, разговоры людей и голоса певчих птиц — увитый внутри цветами, летящий уголок нашей тропической земли, неуязвимый для ударов Борея. А снаружи — лишь красноватые вспышки передних и задних сигнальных огней.

Наконец, все разошлись по своим каютам, я же остался в салоне до тех пор, пока не получил сообщение, что мы находимся над Суэрном. Ни о какой посадке, естественно, пока не могло быть и речи, поскольку скорость урагана достигла восьмидесяти миль в час и любая попытка приземлиться могла кончиться тем, что нас просто разнесло бы на куски в момент соприкосновения с землей.

Чтобы полностью обезопасить корабль от воздействия стихии, я дал указание подняться выше уровня атмосферных волнений, если в пределах нашей досягаемости существовала такая зона, и зависнуть в воздухе. Получив этот приказ, капитан увеличил силу отталкивания, переместил рычаги высоты, и мы стали подниматься над облаками, над порывами урагана в чистые, спокойные и сильно охлажденные слои, почти на тринадцать миль над поверхностью Земли. Когда вэйлукс набрал нужную высоту, я отправился спать.

К утру ураган еще не стих, случайные шквалы в воздухе над нами свидетельствовали, что он бушевал над огромной территорией. Если бы не мороз, мешающий видеть сквозь окна, и не тучи, окутавшие землю, нам открылось бы удивительное зрелище. Мы увидели бы, как на горизонте на одном уровне с нами сливаются земля и небо; с такой высоты земля показалась бы нам не шаром, а огромной чашей, украшенной внутри пейзажами и сценами. Но так как мы ничего не могли увидеть, то продолжали петь, читать и беседовать. Снаружи был мороз, слабые лучи Инкала едва проникали сквозь заледеневшие стекла, но мы обладали знанием Наваз, которое помогало сохранять внутри вэйлукса тепло и воздух и удерживать корабль в заданном положении, то есть противостоять холоду, разреженной атмосфере и гравитации.

Дома, в Посейдонии урагана еще не было, но Менакс сообщил нам по нейму, что метеорологи уже ожидают его, а мы в то же время с нетерпением ждали прекращения этой бури. Наш корабль не приземлялся пока солнце дважды не зашло на западе и не взошло на востоке. Время от времени в зеркале нейма появлялась салдийка, казавшаяся настолько реальной и живой, как будто нас не разделяла одна треть земного шара. Но лишь однажды она заговорила, шепотом обратившись ко мне: «Когда же, господин мой, ты вернешься домой? Через месяц?.. Как долго, о, слишком долго!..»

Отчет обо всех, даже самых незначительных событиях этого путешествия направлялся в службу новостей и записывался на диски для передачи по тому, что на современном языке называлось вещанием. Поэтому соотечественники уже знали всю историю нашего вынужденного висения между небом и землей в ожидании прекращения урагана. Поскольку я упомянул о вещании, то хочу напомнить, что социальная структура Посейдонии основывалась на целом комплексе справедливых законов, разработанных великим Реем Максина, в числе которых был и закон о свободе слова. И миллионы громкоговорителей доносили это слово до жителей каждого дома, в совокупности и составлявших народ.

… Наконец, повелитель урагана ослабил свой натиск, и пришло время совершить посадку. Доводилось ли тебе, мой читатель, бывать когда — либо в древнем и давно опустевшем городе Петре, сто в Сэйре, в том необычайном городе у подножья горы Гор, выдолбленном прямо в скалах? Скорее всего, нет, ибо последователи Магомета сделали посещение этого места почти невозможным. Но если ты хотя бы читал о нем, то вполне сможешь представить себе Ганджу — столицу древнего Суэрна, построенную в скалах у реки.

Подробности того, какой нам был оказан прием через чур тривиальны, чтобы приводить их здесь. Достаточно сказать, что он соответствовал тем дружественным отношениям, что сложились между нашими странами, а также моей миссии в высоком ранге посла Посейдонии. Я был поражен, как подробно осведомлен Рей Эрнон обо всех событиях моей жизни — и о моей болезни, и о прочих происшествиях, хотя об этом не сообщалось публично. Но помня о чудесных оккультных способностях здешнего императора, я не выказал удивления. Ваза и прочие подарки вызвали у него меньший интерес, чем судьба пленных женщин. Расспросив об их участи, он сказал:

— Я отправил халдеек к Уоллуну не из желания оскорбить и покарать их, нет. Я хотел лишь, чтобы ссылкой из своей родной Халдеи они могли искупить перед суэрнианцами вину за своих отцов, сынов, братьев и мужей, которые принесли зло на нашу землю.

Женщины, несомненно, не более виноваты, чем голодный тигр, набрасывающийся на добычу. Но, как говорит Иегова, незнание закона не освобождает преступившего его от наказания. Закон не велит грешить. И наказание неизбежно и неумолимо следует за непослушанием. Следовательно, закон не карает, но учит. Перенеся наказание, никто — ни человек, ни животное — не будет уже пытаться совершить ошибку второй раз, даже из любопытства. Природа не карает просто так, она говорит: «Если ты ведаешь, что творишь, наказание твое будет еще строже». Сейчас халдейским женщинам необходимо осознать, что война, кровопролитие и мародерство есть грех. Весь халдейский народ тоже должен был получить этот урок. И он получил его — погибли его лучшие воины. Но, чтобы пример стал поучительным, все нужно довести до конца; необработанный алмаз — уже алмаз, однако завершенную форму придает ему только гранильщик! Не позволив этим женщинам вернуться домой, я целого народа Салдии то же, что сделал бы гранильщик для алмаза. Ты считаешь, я не прав?

— Ты прав, Рей, — ответил я.

В столице мы провели несколько дней, и все это время нас сопровождал сам великий Эрнон. Странный все — таки это был народ, суэрнианцы: старшие, похоже, разучились улыбаться, но не потому, что были погружены в оккультные исследования, а потому, что сердца их кипели от непонятного гнева; с лиц многих не сходило постоянное выражение злобы. «Отчего же, — размышлял я, — так происходит? Может быть, это — следствие тех магических способностей, которыми они обладают?» Ведь эти люди явно превосходили другие народы в умении концентрировать волю и подчинять себе силы природы. Суэрнианцы, например, никогда и пальцем не шевелили, чтобы приготовить пищу. Они просто усаживались завтракать или ужинать за пустой стол (а может быть, еда готовилась где-нибудь еще, в неизвестном месте?) склоняли головы в молитве, и на столе перед ними таинственным образом появлялись всевозможные яства — орехи, плоды и нежные сочные овощи. Они не ели ни мяса, ни других белковых продуктов, содержащих в себе зародыш будущей жизни. Не освободил ли их Творец мира Инкал от своего завета, который выполняют все: «В поте лица твоего будешь добывать хлеб свой»?

Отказ от мясоедения не так тяжел для тех, кто идет путями Его, и для тех, кто хочет встать на путь, сделав своим жизненным правилом воздержание. Такие люди, несомненно, более могущественны, у них есть те оккультные силы, на обладание которыми никто из мясоедов не может и надеяться. И все-таки, если быть справедливым, нельзя утверждать, что суэрнианцы вообще ничего не делали. Достижение таких удивительных магических способностей, каким владели они, несомненно, требовало труда, ибо ничего нельзя получить просто так, ничего не отдав за это. А суэрнианцам стоило лишь посмотреть на врагов, пришедших с угрозой их домам, и — тех уже нет!

И вот, сраженье — в прошлом. И на поле брани,
Где меч, копье и щит неистово сверкали
В лучах полуденных, пал строй врагов.
И травы проросли на месте битвы,
Изумрудным одев его ковром,
И волнами зелеными качают
Над теми, кто повержен в прах.

Кто из посейдонцев был в силах совершить такое? Возможно, лишь Рей Уоллун да Инкализ Майнин. Но ни один человек во всей Атлантиде никогда не видел, чтобы они пользовались своей мощью так, как это сделал Рей Эрнон. Во время посещения столицы Суэрна и ее окрестностей я обратил внимание еще на одну вещь, которая произвела неприятное впечатление, — на то, что народ не любит Эрнона, несмотря на огромное уважение к нему и страх перед его силой. Рей догадался, что я заметил эту неприязнь, и видимо, чтобы объяснить ее, сказал:

— Мой народ — особый, принц. Долгие века нами управляли Сыны Одиночества. Каждый из них по-своему старался учить людей, чтобы подготовить будущее поколение — целый народ! — к посвящению в таинства Ночной Стороны Природы. Причем учили гораздо глубже, чем могли мечтать в твоей Посейдонии. Но при обучении практической магии необходимо в первую очередь развивать мораль и нравственность. А вот это и не получилось, все попытки так и не привели к желаемому результату. Правда, отдельные личности замечательно эволюционировали. Однако каждый из этих людей стремился уйти от менее продвинутых собратьев и уединиться, чтобы стать одним из Сынов, о которых ты, возможно, слышал. Мы называем таких учеников Сынами, но точнее было бы говорить о них, как о Сынах и Дочерях, ибо пол — не преграда для оккультных исследований. В общем, сейчас ты видишь итог всего этого.

В свое время я пытался узнать все, что можно, о группе учеников Природы — инкаленах, как их иногда называли (от слов «Инкал» — Бог и «ен» — изучать), а тысячи лет спустя, во времена Иисуса из Назарета, стали именовать ессеями[34].

Однако в Атлантиде, имевшей обширную литературу, не было книг по этому предмету, за исключением небольшого томика на древне-посейдонском языке, не изобиловавшего подробностями. Тем не менее, прочитанное очень заинтересовало меня. Теперь слова Эрнона снова пробудили во мне любопытство, и я подумал, что когда-нибудь смогу стать кандидатом на вступление в этот орден, если… Но это было огромное «если». Ведь если обучение настолько озлобляло души людей, как у суэрнианцев, то не стоило и начинать его! И все-таки семя попало в добрую почву и даже пошло в рост, когда я узнал, что угрюмость жителей Суэрна вызвана не оккультными знаниями, а их низшей природой, которая восставала против требований нравственной чистоты и извергала грязь злобы, замутняющую светлые воды души. Росток в моем сердце устремился еще выше, когда Рей как-то заметил, что и «Анзими однажды станет посвященной — инкаленой». Как ни слаб был этот росток в те далекие времена, он все-таки сумел выжить, чтобы мощно подняться в моих будущих воплощениях через десятки и десятки веков!

Не раз потом я вспоминал последний монолог императора Суэрна. Но только перед самым уходом из той моей жизни понял всю мудрость сказанного им.

«Вы в Посейдонии знаете кое-что о Ночной Стороне Природы, — говорил тогда Эрнон. — Именно из нее вы черпаете те силы, которые открывают тайники морей, позволяют покорять воздух и землю. Это хорошо. Но вам необходимы устройства и аппараты, без них вы бессильны. Те же, кто познал оккультную мудрость достаточно глубоко, не нуждаются в них. В этом и состоит разница между посейдонцами и суэрнианцами. Человеческий ум есть связь между душой и телом. Каждая высшая сила управляет всеми низшими. Следовательно, ум посвященного, повелевающий одической силой, которая выше, чем любая энергия физической природы, может управлять всей природой, не прибегая к каким бы то ни было аппаратам и приспособлениям. Ныне я, как и мои братья — Сыновья Одиночества до меня, пытаюсь обучить свой народ законам, управляющим одической энергией. Только овладев этим знанием, дети Иеговы могут получать Его силу и действовать на физическом плане, умение управлять которым приходит уже на раннем этапе обучения. Суэрнианцы дошли до этого этапа. Но дальше они не сумеют пойти.

Нравственность помогает душе оставаться безмятежной и спокойной, а, следовательно, для инкалена нужнее всего именно нравственность. А в телесном «я» человека есть животное начало, и страсти этого «я» приятны. Любовь имеет двойную природу: любовь Бога-Духа, чистую и не оскверненную, и любовь полов, которая так — же может быть чистой. Однако, если в последней превалирует животное, а не более высокое начало, то она вводит человека во грех, ибо в этом случае она есть похоть. Я стремился к тому, чтобы суэрнианцы смогли познать этот закон и не становились жалкими жертвами обстоятельств, а повелевали ими. Но из магии они восприняли лишь кое-что. К тому же, в трудные минуты на помощь им всегда приходили Сыны Одиночества, жившие среди них. Поэтому мой народ, увы, остановился в духовном росте, довольствуясь малым.

И что же дальше? Люди восстают против обуздания их похотливой природы, безудержно предаются удовольствиям и посылают мне страшные проклятия за то, что я требую повиновения закону и наказания за его нарушение. Они проклинают и моих братьев — Сынов Одиночества, помогающих мне. Отсюда их злоба, заметив которую, ты, Цельм, так смутился. Да, мой народ делает вещи, странные для глаз посейдонцев, которым еще не хватает мудрости понять, почему это так, творящих свои чудеса, не обращаясь к Иегове. Но люди моей страны — лишь жалкое сборище колдунов, ибо занимаются не белой магией, несущей благо, но черной, которая есть колдовство. Они не хотят верить, что это принесет им непомерное горе. О, я так хотел научить их вере, надежде, знанию и милосердию — всему, что делает веру чистой, незапятнанной! Разве я был не прав? Уоллун, брат мой, скажи, разве я не прав?»

Этот монолог Эрнон произнес в салоне нашего вэйлукса и теперь обратился к Уоллуну в Посейдонии, которого я, оглянувшись, увидел в нейме. «Истинно, ты говоришь правду, брат мой», — ответил Уоллун.

Некоторое время благородный правитель Суэрна молчал, и я заметил, как из-под его опущенных век потекли слезы. Затем он открыл глаза и заговорил, словно обращаясь к своему народу:

«О, Суэрн, Суэрн! Я отдал тебе свою жизнь. Я делал все, чтобы ты вошел в Эспейд (Эдем) и увидел его красоты. Но ты не захотел. Я пытался сделать тебя самым передовым народом среди всех, а имя твое — синонимом справедливости, милосердия и любви к Богу. А чем ты отплатил мне?.. Я был тебе вместо отца, ты же проклинал меня в сердце своем! Неблагодарность острее ножа. Я возвел бы тебя на вершины славы, ноты предпочел валяться в грязи невежества, подобно свинье, и пользоваться лишь своим умением делать то, что для других народов — чудо. Сам же ты остаешься в полном неведении, в чем смысл этих чудес. Ты — недобрый, неблагодарный народ, не верующий в Иегову, слишком ленивый для учения, не испытывающий благодарности не только к своему Рею, но и к самому Богу.

О, Суэрн! Ты отверг меня, заставил кровоточить мое сердце! Теперь тебя в печали и разочаровании оставят и Сыны Одиночества. И ты умалишься там, где сейчас еще велик, станешь объектом насмешек людей и жертвой халдеям. Да, ты умалишься и будешь ждать, когда столетия твои — девяносто столетий — сольются с вечностью. И во все эти дни ты будешь страдать, пока не придет тот, кого нарекут Моисеем. И о тебе будет сказано: «Они есть семя Авраамово». И вот, ныне Духа Божьего нет в этой стране, он жив лишь в Сынах Одиночества, ты же насмехаешься над ним. Но в далеком будущем Дух Его проявится и воплотится Христом, и совершенный человек засияет светом Духа и станет Первым из Сынов Божьих. Но и тогда ты не узнаешь Его. Ты распнешь Его! И наказание твое будет преследовать тебя из века в век до той поры, когда Дух вернется в сердца тех, кто последует за Ним, и найдет весь народ рассеянным на четырех ветрах. Так будешь ты наказан! А до тех гор суждено тебе зарабатывать свой хлеб в поте лица своего. И не будет больше помощи от Бога, если ты используешь ее для нападения. Я не стану более сдерживать тебя. Я прощаю тебя, мой неблагодарный народ, ибо люблю тебя. Я ухожу».

С последними словами голос благородного правителя Суэрна упал до шепота, он закрыл руками лицо, по которому струились слезы, и сел, согбенный, в молчаливом страдании, которое лишь раз или два нарушил едва слышный вздох. Несколько его подданных, присутствовавших в вэйлуксе и слышавших пророчество Эрнона, незаметно выбрались из корабля и направились в город. Я не знал, что сказать, как утешить его, и в салоне повисла глубокая тишина, которую нарушил голос Уоллуна: «Рей ни Инкал». Я повернулся к нейму и увидел тень грусти на лице нашего императора. «Рей ни Инкал, мо наваззиминди су», — опять произнес Уоллун. В переводе это означало: «К Инкалу, в страну ушедших духов отошел Рей».

В изумлении я оглянулся на Эрнона, все еще молча сидевшего в той же самой позе, заговорил с ним, но он не подавал никаких признаков жизни. Я наклонился и посмотрел сквозь его пальцы в чудесные серые глаза. Они застыли. Да, великий адепт ушел, сказав: «Я ухожу».

— Подойди ко мне, Цельм, — приказал Уоллун. Я приблизился к нейму и застыл в ожидании.

— Все ли твои друзья находятся в вэйлуксе? — Да, зо Рей.

— Возьми своих телохранителей и иди во дворец Эрнона. Призови к себе министров и сообщи им, что их правитель скончался. Скажи им также, что ты позаботишься о его останках и отвезешь их в Посейдонию. Среди министров есть два достойных человека преклонных лет, они — Сыны Одиночества, которые, как сказал Эрнон, оставят Суэрн. Эти двое поймут, что ты говоришь правду, когда скажешь, что Рей Суэрна передал мне власть над своей империей с тем, чтобы я правил так, как повелевает мне мудрость. Но другие не поверят тебе, и Сыны Одиночества попросят тебя изложить факты. Велик будет гнев непосвященных. Эти люди даже попытаются уничтожить тебя своей ужасной силой, ибо им не понравятся твои слова о том что они лишены власти. Тем не менее, сделай это и не бойся, будь в спокойном расположении духа: ведь не может укусить змея, потерявшая жало. Иди.

В соответствии с этими указаниями я прибыл ко двору и сказал все так, как велел Уоллун. Мой рассказ был воспринят с почтением теми, в ком я по поведению узнал Сынов Одиночества. Но остальные выразили сильный гнев. «Что? И ты, посейдонец, предлагаешь нам такое унижение? Наш Рей умер? Мы очень рады! И именно нам, но не вам, присутствовать на похоронной церемонии», — кричали одни. «Вы собираетесь управлять нашей страной? Да мы лишь посмеемся в презрении! Прочь! Мы сами себе господа! Оставь нам нашего правителя, а сам, собака, убирайся вон из страны!» — злобно вопили другие.

Я не дал воли ответному гневу, а лишь еще раз настойчиво повторил то, что был уполномочен сказать. Должен признаться, внутри у меня на миг похолодело, когда один из этих никогда не улыбающихся людей в ярости простер в мою сторону руку, крикнув:

«Тогда умри!» Но я даже не вздрогнул, хотя, честно говоря, не исключал, что действительно могу умереть на месте. Однако, как и предупреждал Уоллун, этого не случилось. И тут вдруг гнев министров сменился крайним удивлением, они просто онемели. Человек же, пытавшийся совершить убийство, беспомощно уронил руки, с изумлением глядя на меня. Я велел своим телохранителям связать его и отвести в наш вэйлукс, затем твердым голосом заявил оставшимся:

«Суэрн, власть твоя ушла. Так предрек Эрнон. Он сказал также, что в дальнейшем ты станешь зарабатывать свой хлеб в поте лица своего. Отныне этой страной будет править Посейдония. Я — полномочный посол Уоллуна VII, Рея Посейдонии, отстраняю от управления всех здесь присутствующих, за исключением тех двоих, кто выказал нам не презрение, но почтение. И пока они остаются в Суэрне, хоть и ненадолго, они назначаются его губернаторами. Я сказал».

И действительно, я сказал это, сказал то, что не был уполномочен говорить. Меня одолевали ужасные сомнения: не упрекнет ли меня Рей Уоллун? Но мне не хотелось выказать слабость перед этими неблагодарными. Поэтому, взяв пергаментный свиток и вспомнив форму документа, которым в Атлантиде назначали губернаторов провинций, я написал соответствующий приказ, назначив на эту должность одного из Сынов Одиночества. Затем скрепил его печатью и подписался именем чрезвычайного посла, следуя примеру Уоллуна, красными чернилами, за которыми послал к Анзими в вэйлукс. Я назначил губернатором того из Сынов, который оставался в Суэрне, ибо второй решил отправиться с нами в Каифул.

Итак, я вручил новому губернатору документ, подтверждающий его назначение. Он взял его со словами: «Ты действительно мужчина, а не мальчик». Это было сказано из самых лучших побуждений, но усилило мою тревогу так, что даже заболело сердце. Вернувшись в вэйлукс и полагая, что действовал чрезвычайно опрометчиво, я вызвал по нейму императора и сообщил ему обо всем, что сделал. Правитель помрачнел и произнес лишь: «Возвращайся домой».

Теперь представьте, какой это был удар. Ни упреков, ни приказаний, ни объяснений — просто: «Возвращайся домой». Я бросился искать Анзими и, найдя ее в каюте, рассказал о случившемся. Наш Рей славился своей строгостью, даже за небольшую провинность чиновника могли публично уволить со службы как не оправдавшего доверия народа. Выслушав все, Анзими сильно побледнела, но постаралась меня подбодрить:

— Цельм, я не считаю, что ты поступил неправильно. Не понимаю, отчего дядя был так серьезен и строг. Я дам тебе снотворное, ложись на диван и немного поспи.

Она накапала в чашку с водой несколько капель какого-то горького снадобья и протянула мне. И уже через десять минут меня сморил крепкий сон. Анзими же вышла из комнаты и, как я потом узнал, связавшись с Уоллуном, сама изложила ему все обстоятельства дела. Он расстроился, узнав, какой эффект произвели на меня его слова, сказал, что не хотел этого и сожалеет о случившемся, что в момент разговора со мной он был сосредоточен на решении запутанной политической проблемы, возникшей в связи с последними событиями и кончиной Ориона. «Не беспокойтесь, я доволен действиями Цельма и вызываю его домой не для наказания, а совсем по другой причине», — заверил Рей племянницу.

Когда я проснулся, Анзими передала мне разговор с Уоллуном. Покинув Ганджу пока я спал, мы летели на запад уже пять часов и покрыли более половины расстояния, отделявшего от дома. На преодоление оставшихся двух тысяч миль нужно было примерно еще три часа, которые мне в моем нетерпении казались столь долгими, что я в беспокойстве ходил взад и вперед по салону, гадая, что же за причина побудила нашего правителя повелеть мне срочно прервать путешествие.


Глава 17
РЕЙ НИ ИНКАЛ — ПРАХ К ПРАХУ

На возвышении перед Святая Святых, с восточной стороны Камня Максина в Инкалифлоне лежало то земное, что осталось от Эрнона — императора Суэрна. На треугольной платформе собрались несколько свидетелей, которых Рей Уоллун попросил присутствовать на церемонии. Стояла тишина, таинственно мерцал огонь которому для горения не нужны ни топливо, ни забота человека, высоко над нами искрились белые иглы сталактитового свода, подсвеченные лампами. Рядом с недвижным телом стоял Инкализ Майнин, рука его покоилась на плече умершего Рея. Мощные звуки органа — траурный реквием — наполнили зал. Когда они смолкли, Майнин произнес торжественную речь:

«Еще раз благороднейшая из душ познала Землю, Как же она приняла того, кто отдал свою жизнь служению детям ее? Истинно, Суэрн, ты совершил дело, которое повергнет тебя во прах! Эрнон, брат мой, Сын Одиночества, ныне мы прощаемся с тобой с великой печалью в душе — печалью не о тебе, ибо ты упокоился, но о себе, ибо ты ушел от нас. Пройдет много лет, прежде чем мы увидим твое новое воплощение. А сейчас твое тело, над которым мы говорим прощальные слова, завершило свой труд и предается в Наваззамин. Эрнон, брат, да пребудет мир с тобой навеки».

Снова раздались торжественные и печальные звуки органа. И когда присутствующие подняли тело на куб Максина, Инкализ воздел руки к небу, сказав: «Да будет предана эта душа Инкалу, а тело — земле!» Тело, привязанное к ложу лишь легкими лентами, подняли в положение, оно покачнулось, упало прямо в Максин и мгновенно исчезло, не оставив даже горстки пепла.

Так завершилась церемония похорон. Когда мы, жители Каифула, повернулись, чтобы уйти, то увидели картину, невиданную прежде в Инкалифлоне: в зале позади нас стояли люди, облаченные в серые одежды с капюшонами, похожие на католических монахов. Казалось, их очень много. Они стояли по семь — восемь человек между сталагмитовых колонн, поддерживающих потолок. Как только мы увидели их, они начали медленно растворяться в воздухе и вскоре просто исчезли. И в просторном зале, еще недавно заполненном сотнями инкаленов — Сынов Одиночества, собравшихся в астральных телах на похороны своего брата, оказалось лишь около восьми десятков каифульцев. Да, поистине, Сыны пришли, чтобы стать свидетелями впечатляющей церемонии, во время которой все бренное, что осталось от их умершего брата, воссоединилось со стихийными силами природы.


Глава 18
БОЛЬШОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

После похорон Эрнона Рей Уоллун повелел мне явиться в Агако. Я поехал во дворец немедленно, так как мои товарищи горели желанием продолжить наше путешествие, как только представится возможность. В кабинете Рея находились все министры. И тут император в их присутствии сделал мне предложение — занять пост правителя Суэрна. Конечно же, я был поражен, взволнован, даже несколько растерян, однако чувствовал, что дело мне по силам, что смогу принести немало пользы, управляя этой страной. Единственное, что вызвало мои сомнения, это неоконченный курс в Ксиоквифлоне.

— Зо Рей, я понимаю, что ты оказываешь своему слуге большую честь. Но, мой император, я ведь еще не постиг всей необходимой науки в Ксиоквифлоне и потому прошу твоего разрешения отказаться от должности.

Уоллун улыбнулся:

— Что ж, пусть будет так. Но только в течение трех, нет, четырех лет, так как ты не будешь учиться в этом году, твои обязанности станет исполнять назначенный тобой правитель. По истечении же этого срока ты официально вступишь в должность. Я иду на это, поскольку убежден, что человек, у которого впереди ясная цель, будет добиваться ее упорнее, чем тот, кто таковой не имеет. Это хороший стимул. Итак, я назначаю тебя правителем Суэрна. Ты можешь продолжить путешествие с друзьями сразу же, как только поставишь свою подпись под этим документом….Ну, что ж, росчерк твой хорош, хотя рука и дрожит, — пошутил Рей, когда я волнуясь, подписал бумагу.

И снова мы отправились в путь. Анзими, насмешница, стала упорно называть меня «господин мой Цельм», когда узнала о назначении. Вэйлукс летел на восток, но уже не в Суэрн, а в наши колонии в Америке, как и намечалось с самого начала. Мы пересекли экваториальный Некропан (Африку), Индийский океан и современную Ост-Индию, потом колонии Суэрна, называемые Уц[35], и затем направились через Тихий океан еще дальше.

«Умаур! Берег Умаура!» Когда этот крик привлек внимание нашей компании, все перешли к окнам, чтобы получше разглядеть темную зубчатую линию, окаймлявшую горизонт на востоке. Впереди, почти на одном уровне с нашим вэйлуксом, мчавшимся на высоте двух миль над океаном, появилась длинная темная полоса Анд. Под нами огромным зеркалом расстилалась синь Тихого океана, с такой высоты казавшаяся необычайно гладкой, будто в штиль.

Значительно позже Умаур станет землей инков. Именно здесь через восемь столетий найдут свое прибежище те, кто волею судьбы сумеет покинуть Посейдонию, прежде чем воды Атлантики скроют «Царицу волн». Те восемь веков, что пока отделяли нас от катастрофы, станут свидетелями падения гордых атлантов. Их души больше не будут вмещать мудрость Ночной Стороны. С потерей нравственности они утеряют ключ к тайникам природы, а с ним — и все господство в воздухе и над глубинами морскими. Горе тебе, Атлантида, обнищавшая духом!

Но тогда перед нами лежал Умаур, еще не ведавший о грядущих ошибках наших потомков, а мы стояли и смотрели на стремительно приближавшееся побережье, делясь впечатлениями о величественных горных грядах, которые наблюдали в телескопы[36].

Мы рассматривали землю, куда, спустя тысячелетия, придут захватчики из Кастилии под предводительством Писарро и найдут здесь народ, называемый инками. Имя это хранилось в течение многих веков с того дня, когда их далекие предки, именовавшие себя детьми Инкала-Солнца, прибыли сюда, покинув погибавшую в водах океана Посейдонию.

В Умауре находились многочисленные карьеры, где посейдонцы добывали разнообразные полезные ископаемые. На огромных плантациях к востоку от горного массива были посажены рощи каучуконосов, хинных деревьев, а также многих других привезенных из Посейдонии пород, прижившихся и сохранившихся в современной Южной Америке. Если бы атланты не имели привычки высаживать растения за пределами своей страны, эти зеленые сокровища никогда бы не появились вне Атлантиды. Сегодняшние дикие леса из привычных для Южной Америки деревьев и кустарников — прямые потомки наших, их прародители выращивались на специальных плантациях для озеленения Умаура.

В те давние времена русло Амазонки по всему континенту было заковано в броню дамб, сток регулировала сеть каналов, а непроходимые ныне сельвы Бразилии представляли собой осушенную и возделанную землю и напоминали территории, прилегающие сегодня к Миссисипи. Однажды эта река — «Отец вод» разольется на севере по равнине, уровень которой сейчас еще высок, и ее не смогут сдержать никакие дамбы. И будет так потому, что многому суждено измениться в грядущие столетия. Так будет, ибо история повторяется; и не думай, читатель, что тебе удастся, воплотившись снова, наследовать сполна славу Атлантиды, избежав ее теневых сторон. Все движется циклами, но не по кругу, а по спирали, и, двигаясь по ней, с каждым витком мы поднимаемся выше, на более высокий план. Но то время, когда сбудется это предсказание и уже никто не сможет отрицать его, еще далеко впереди, на горизонте будущего, столь же далекого, как тот великий разлив Амазонки на горизонте прошлого.

Мы улетали все дальше и дальше от огромных садов, плантаций и домов Умаура на севере континента к диким пустыням его южной части, где в один прекрасный день мне суждено будет встретить свою судьбу. А отсюда — вновь на север, вдоль восточного побережья. Предоставляю тебе, мой читатель, самому вообразить жизнь и обычаи миллионов наших колонистов — умаури[37].

Вскоре мы добрались до Панамского перешейка, бывшего тогда шириной в четыреста миль, а затем до Мексики (Южной Инкалии) и до просторных равнин Миссисипи. Последние представляли собой пастбища, где посейдонцы разводили рогатый скот, удовлетворяя свои потребности в мясе. Когда тысячелетия спустя европейцы впервые пришли на эти земли, там привольно бродили огромные стада — дикие потомки древних пород наших животных. Буйвол, лось, медведь, олень и горная коза-все они из тех давних веков. Мне жаль наблюдать, как бессмысленно их истребляют, безусловно, такие древние породы следовало бы спасти.

Несколько веков спустя после описываемых мной событий в эти широкие долины пришли орды захватчиков на судах со стороны северного перешейка, о существовании которого в прошлом теперь напоминают Алеутские острова. Эти в большинстве своем полуварварские племена явились из Азии. (Я имею в виду не тех, на кого оказала влияние цивилизация Суэрна, и кто под именем семитских народов позднее сыграл такую заметную роль в истории.) Нахлынувшие в Инкалию варвары заняли равнины Северной Америки и район ее великих озер, но с наступлением следующего периода они исчезли с лица земли навсегда. Лишь любознательные археологи, спустя время раскопавшие их останки, констатировали: здесь жили строители курганов.

…Наш путь лежал еще дальше на север, туда, где сейчас находятся великие озера и где тогда располагались крупные месторождения меди, откуда мы добывали большую часть медной руды, а также серебра и других металлов. Здесь было холодно, гораздо холоднее, чем сейчас, так как эта территория лежала на самой границе отступающих ледников. Ледниковая эпоха завершилась гораздо позднее, чем до сих пор считали и все еще продолжают считать ученые.

К востоку находилось то, что в первые дни освоения европейцами Америки называли великими равнинами. Но во времена Посейдонии они имели совершенно иной вид, чем сейчас. Тогда эти места были не такими засушливыми и не столь редконаселенными, несмотря на более морозные зимы — из-за соседства с огромными ледниками. Озера Невады представляли собой именно озера, а не просто высохшую землю, покрытую бурой и содой. И воды Большого Соленого озера в штате Юта, размеры которого значительно превышали его нынешние, не были такими горько-солеными, как сейчас. Словом, на континенте было достаточно огромных хранилищ свежей пресной воды. По Большому Соленому озеру — внутреннему морю — плавали айсберги, оторвавшиеся от ледников его северного побережья. Аризона, эта чудесная сокровищница для геологов, скрывала в то время свои пустыни под чистыми водами большого моря. Мити — так мы называли его. И кругом зеленели сотни квадратных миль земель, не покрытых водой. На берегах Мити стояли многонаселенные города, достаточно крупные, и везде жили колонисты из Атлантиды.

Читатель, помнишь ли ты, что на одной из предыдущих страниц я обещал привести живописный текст, принадлежащий не моему перу? Настало время сдержать слово. Но прежде скажу: был один геолог, объявивший Аризону дном внутреннего озера или моря, существовавшего тринадцать тысячелетий назад, такого же по площади, как и наше море Мити. Наблюдая за эрозией и разрушениями скал в этом загадочном районе, он предположил, что пустыня Аризона, видимо, была дном огромного водоема, оставшегося со времен палеозоя от неглубокого океана, и что это озеро было безусловно «старше плиоцена и, возможно, существовало еще в меловую эпоху»».

Вот истинная история этого района. Нынешние ущелья и огромные каньоны возникли не в результате воздействия времени, воды или климата. Они образовались внезапно, при разрыве, расколе слоев земной коры, вызванном извержением вулкана, подобным извержению на Пи-тах-Рок, которое я описал в первой главе книги, но гораздо более мощным. Красоты Аризоны и ущелье Большого каньона в Колорадо, — следствие дикой пляски земной коры. Если приглядеться внимательнее к этой территории, то можно даже проследить параллельный ход потоков лавы в прямоугольнике между 32 и 34 градусами северной широты и 107 и 110 градусами западной долготы от Гринвича в районе гор Тэй-лор и Сан-Франциско.

К ужасающей разрушительной работе стихии, в результате которой море Мити вылилось в Икслу (Калифорнийский залив), конечно же, прибавился кропотливый труд дождей и потоков во время тысяч зим, а также засух и пыльных бурь стольких же жарких летних сезонов. Они размягчали, шлифовали и бороздили неровные поверхности, придавая им еще более фантастические формы. Можно было бы приписать всю работу именно этим силам, забыв о резце главного скульптора — Плутона, как всегда, остающегося в тени. Именно так и поступил упомянутый геолог — отнес время существования озера к гораздо более раннему периоду, чтобы оставить промежуток времени, достаточный для выполнения такой титанической работы. Но он не прав — я своим и глазами видел море Мити всего лишь двенадцать тысяч лет назад.

Ну, а теперь — обещанное описание этого места. Отрывок взят у современного автора, который настолько красочно живописует вид этого района, что мне захотелось разделить с моими читателями удовольствие от знакомства с ним. Вот слова майора армии США Д. У. Пауэлла:

«Мощные стены каньона идут далеко, в них видны глубокие ниши, скалистые утесы венчают обрывы, внизу же стремительно течет река. С первыми лучами солнца открывается все великолепие красных стен, лишь кое-где, там, где на них растет лишайник, отливающих зеленовато-серым. Река плещется меж ними, и каньон кажется прекрасной триумфальной аркой. А по вечерам, когда садится солнце и на каньон опускаются сумерки, красноватые и розоватые проблески, смешиваясь с зелеными и серыми оттенками, медленно переливаются в коричневый цвет, становящийся черным внизу. И тогда каньон видится темными вратами в царство мрака…

Мы лежали на дне этого ущелья и смотрели вверх сквозь расселину, видя лишь кусочек неба над головой — темно-синий полумесяц с двумя-тремя созвездиями, бесстрастно взирающими на нас сверху. Какое-то время я не мог заснуть, сказывалось возбуждение от прошедшего дня. Вскоре заметил яркую звезду, которая словно зацепилась за самый край нависавшего утеса. Она неторопливо оторвалась от скалы и поплыла над каньоном. Подобная драгоценному камню, сверкавшему сначала на самом краю каменной громады, теперь звезда передвинулась, и я удивился тому, что она не упала вниз. Она будто спускалась по известному одной лишь ей пути. Небо с ночными звездами простерлось над каньоном, как бы опираясь на обе его стены, давя на них своим весом…

Взошедшее утреннее солнце осветило всю неповторимую красоту этих стен. Края обрывов словно полыхали в огне, оставляя впадины в тени. Скалы, красные и коричневые, горящими языками вырастали из глубокого мрака внизу. И надо всем этим — буйство алого пламени. Контраст между ярким светом сверху, еще более ослепительным от светившихся красным скал, и мраком внизу, еще более густым от недоступных солнцу теней, увеличивал зрительно глубину страшного каньона. И путь наверх, в солнечный мир, казался невозможно длинным — а был всего в милю!»

Добавлю к этому, что похожие на башни пики, в те далекие времена со всех сторон обступавшие широкие воды Мити, не были столь величественны, как те, что пришли им на смену.

После остановки в городе Толта, на берегах Мити, наш вэйлукс снова поднялся в воздух и полетел над озером Уи (Большим Соленым озером) к его дальнему северо-западному берегу, где возвышалась заснеженная трехглавая Питах-Уи. На самом высоком из ее пиков вот уже, наверное, пять веков стояло сооружение из массивных гранитных глыб, изначально построенное с двойной целью — для поклонения Инкалу и астрономических расчетов, а в мое время служившее еще и монастырем. На эту вершину не вело ни единой тропинки, добраться туда можно было лишь по воздуху.

Примерно лет двадцать назад, считая с 1886 года от Рождества Христова, один бесстрашный американский исследователь открыл знаменитый Йеллоустонский регион и со своей экспедицией сумел дойти до Трех Тетонов в Айдахо[38]. Эта трехглавая гора и есть Питах-Уи атлантов. Профессору Хайдену, прибывшему к подножию тех высоких пиков, удалось после неустанных попыток достичь величайшего из них и совершить на него первое в наше время восхождение. На его вершине он обнаружил строение из гранитных глыб без крыши, о чем и оставил такую запись: «Гранитные обломки свидетельствовали о том, что их не касались в течение одиннадцати тысяч лет». И отсюда он сделал напрашивающийся логически вывод, что именно столько времени прошло с момента постройки этих гранитных стен. Что ж, я знаю, что профессор прав: он исследовал постройку, действительно возведенную руками посейдонцев сто двадцать семь с половиной веков назад. Я также знаю, что Хайден сам был когда-то посейдонцем и занимал пост в правительстве атлантов — он представлял корпус ученых, лаборатории которых располагались у Питах-Уи. Так что кармически он должен был вернуться к месту своих давнишних трудов. Знай профессор об этом, наверняка проявил бы к Трем Тетонам еще больший интерес.

Наш вэйлукс сел на площадку возле храма Уи как раз, когда наступила ночь. Было очень холодно, что неудивительно, ведь мы находились на севере, к тому же на большой высоте. Но монахи внутри огромного здания из мощных глыб, плотно пригнанных друг к другу, никогда не ощущали холода, так как всякий раз при необходимости атланты черпали энергию из Наваз, Ночной Стороны. Главной причиной нашей остановки было желание поклониться Инкалу, когда он взойдет над горой следующим утром, и потому всю ночь яркие лучи рубиновых прожекторов корабля оповещали тех посейдонцев, кто мог посмотреть в нашу сторону, что здесь находится императорский вэйлукс.

Совершив на восходе ритуал поклонения, мы вновь поднялись в воздух и на этот раз взяли курс на восток, чтобы посетить медные рудники Посейдонии в районе современного озера Верхнего. Добравшись до них и на электрических платформах проехавшись по лабиринтам многочисленных галерей и тоннелей, мы уже собирались уезжать, когда управляющий шахтами подарил каждому из нас по предмету из закаленной меди. Мне достался инструмент, похожий на современный карманный нож, который я хранил всю жизнь, неизменно восхищаясь его искусной закалкой, благодаря которой режущая кромка не тупилась и оставалась такой острой, что этим ножом можно было даже бриться. Посейдонцы действительно были непревзойденными мастерами в ныне утерянном искусстве закалки меди.

В ответ я подарил управляющему самородок из чистого золота. Он спросил меня, откуда сокровище, и, получив ответ, уважительно заметил: «Любой образец со знаменитого месторождения на Питах-Рок будет высоко цениться таким старым шахтером, как я, твой слуга, тем более, что его приносит мне в дар сам первооткрыватель». Так я попытался отблагодарить шахтерские кирку и лопату, прославившие на весь цивилизованный мир открытую мною в юности золотоносную жилу.

Посовещавшись, мы решили не забираться слишком далеко на север, так как каждый из нас хотя бы однажды уже видел снежные просторы Арктики, а остались еще на одиннадцать дней в Инкалии, отдыхая и знакомясь с огромной территорией, где — мы, естественно, еще не знали об этом — однажды англосаксами будет создан великий Американский Союз. Говорят, история повторяется. Я верю, что это именно так. Безусловно, новые расы идут как бы по следам рас ушедших. Одна из самых важных и известных в то время североамериканских колоний Посейдонии располагалась западнее великой горной цепи, известной ныне как Скалистые Горы, поэтому величие Америки и впредь будет поддерживаться, в первую очередь, именно западными и юго-западными штатами Американского Союза.

Человек любит селиться в красивых местах, он любит те земли, где Мать-Природа настроена к нему дружелюбно, одаривая его в изобилии легко добытым урожаем, а значит там, где почва плодородна. Поистине, не найти было для этого земли лучше той, что лежала на западе и юго-западе древней Инкалии. Вдоль океана и вглубь горного массива Сьерра-Невада располагалась провинция, не уступавшая по красоте краю вдоль берегов Мити. И сегодня это место еще сохранило часть былого очарования, хотя пейзаж теперь иной: на мили вокруг — лишь движущиеся пески, кактусы да мескитовые деревья, ящерицы-молохи, гремучие змеи да степные собаки.

Перед возвращением в Каифул для разнообразия мы единогласно решили заглянуть и в подводное царство, где властвуют акулы. Подобно всем вэйлуксам такого класса, наш был оборудован как для воздушных, так и для подводных путешествий. Съемная крыша палубы и другие подвижные части корабля герметично закрывались с помощью крепежных болтов и резиновых прокладок. Погрузиться в глубь океана было не сложнее, чем сесть на твердую землю. Поскольку мы надумали «нырнуть» с высоты примерно двух миль, капитан получил указание уменьшать силу отталкивания очень медленно, чтобы корабль снижался постепенно и мягко коснулся воды через десять миль. Проделывая этот маневр, надо было поддерживать такую скорость, которая, хотя и была очень низкой для вэйлукса, все же позволила бы покрыть десять миль за десять минут. Когда на такой скорости наше «веретено» вошло в воду, удар в момент погружения был достаточно ощутимым — нас встряхнуло, девушки вскрикнули.

Сразу же выключив силу отталкивания и включив противоположную ей силу притяжения, превышающего земное, мы быстро опустились на большую глубину, несмотря на то, что наш аппарат внутри был наполнен воздухом. За окнами горели бортовые огни. Корабль неспешно двигался. Все собрались у окон салона, внутри которого было темно, воды же вокруг освещались так, что мы могли наблюдать за любопытными стайками подданных Нептуна, носившихся вокруг странного освещенного объекта. Путешествовавший с нами студент-ихтиолог не смог удержаться от восхищенных возгласов.

Внезапно в темноте за моей спиной раздался знакомый голос отца. Я подошел к нейму. Менакс не мог видеть меня в темноте нашего салона, я же явственно видел его в большом зеркале, так как у себя дома он стоял в освещенной комнате и его изображение четко передавалось неймом. Видно было не только принца, но и все, что находилось вокруг него, точно так же, как ночью человек через освещенное окно видит людей и предметы, находящиеся внутри дома, сам при этом оставаясь невидимым.

«Сын мой, — сказал Менакс, — острота новых ощущений не должна побуждать тебя действовать так неблагоразумно, как ты поступил сейчас, погрузившись в океан даже на такой маленькой скорости, как один вен (миля) в минуту. Боюсь, в твоем характере есть склонность к опрометчивым поступкам, которая в один прекрасный день может привести к плачевному результату. Не Инкал наказывает неблагоразумных, а Его нарушенные законы сами карают дерзкого. Будь осторожен, Цельм, будь осторожен!»

После того, как нам наскучила подводная часть пути, капитан начал постепенно увеличивать силу отталкивания, и вскоре вэйлукс выскочил из воды так же легко, как большой шар, наполненный воздухом. Поднявшись на несколько сот футов над поверхностью океана, мы открыли палубу, до того герметично закупоренную, и расселись на ней, нежась под лучами теплого солнца, наслаждаясь свежим океанским бризом, дувшим в попутном нам южном направлении.

Когда после полудня похолодало, мы снова закрыли палубу и поднялись высоко в небо, чтобы уменьшить сопротивление атмосферы и тем обеспечить наивысшую скорость. С той же целью вэйлукс двигался не по прямой, а, так сказать зигзагами: сначала его направляли на юго-восток, к берегам Некропана, затем на юго-запад, в сторону Каифула. Это позволяло еще увеличить скорость за счет использования токов движения самой Земли. И хотя при этом расстояние значительно увеличивалось, возросшая скорость позволяла нам вовремя достичь цели и позавтракать уже дома.


Глава 19
РЕШЕНИЕ ПРОБЛЕМЫ

В Каифуле меня ждала работа, которую я уже мог выполнять, ибо здоровье мое заметно улучшилось. И хотя мне хватало пищи для серьезных размышлений, все же это было легче, чем напряженные занятия в Ксиоквифлоне. В день нашего возвращения Менакс сказал то, что заставило меня крепко задуматься: «Насколько я понимаю, люди Суэрна утратили силу, которой до этого обладали, силу, помогавшую им магическим способом добывать себе пищу. И сейчас перед ними, как никогда остро, встала проблема голода. Мы должны помочь». Мне пришло в голову, что у суэрнианцев, вероятно, было ничтожно мало (если были вообще) возделанных полей, подобных нашим, что у них, возможно, нет никаких познаний в искусстве земледелия, обработки почв и тому подобного и что, наконец, они совсем не приучены к физическому труду. И действительно, они во всех отношениях были как бы детьми-переростками.

Чем больше я раздумывал над этой проблемой, тем более трудноразрешимой казалась ситуация. Стало ясно, что этот народ придется снабжать провизией, как минимум в течение года. За это время его необходимо обучить основам сельского хозяйства — полеводству и уходу за скотом. Позже жителей Суэрна нужно будет обучать и другим ремеслам, таким, как горное дело, ткачество, металлообработка… Как ни странно это звучит, получалось, что целый народ — восемьдесят пять миллионов человек — должен был идти в школу, чтобы учиться искусству жить. Как только до меня дошла вся серьезность ситуации, я даже немного растерялся. О, бедный я, бедный! Пав на колени на зеленый ковер сада, я вознес мольбу Инкалу, прося Его помощи. Когда же поднялся и обернулся, то увидел Уоллуна, следящего за мной со странным выражением на лице. Правитель старался казаться серьезным, насколько возможно, но прекрасные глаза его смеялись.

— По силам ли тебе такая задача? — спросил он.

— Зо Рей, для меня это — тяжелая ноша. По силам ли? Да, если Инкал будет направлять меня, — храбро ответил я.

— Хорошо сказано, Цельм. Прибегни к помощи Посейдонии, ее ресурсы к твоим услугам.

Короче говоря, в Суэрне были основаны школы, в различных районах мы открыли пункты раздачи пищи и одежды; и народ Суэрна — огромного полуострова (современных Индостана и части Аравии) — начал обучаться способам самосохранения и использования своих знаний. Не все делалось под моим непосредственным контролем, я лишь положил начало и в течение трех с половиной лет практически следил за выполнением поставленных задач вместе с моим заместителем. Возможно, я был не столь благодарен Инкалу, как следовало бы, ибо в те дни своего процветания не часто вспоминал о клятве, произнесенной на Питах-Рок.

Сейчас мне не понятно, как человек может сворачивать в сторону с того пути, который почитает неуклонным и справедливым, и, тонко чувствуя любое собственное нарушение, при этом все же полагает себя верным данным однажды обетам. А тогда…

Нравственные ошибки — самые распространенные, это грехи, которые, строго говоря, не вредят непосредственно общественному благу, а скорее относятся к прегрешениям Магдалины. Видимо поэтому общество редко терпимо относится к жертвам, но часто щадит истинных преступников. Думаю, настоящая справедливость в решении любого вопроса в мире невозможна до тех пор, пока преступлениям и такого рода не будет назначена равная, независимо от пола, мера наказания. Мое предложение кажется слишком жестким и огульным? Тогда вспомни, мой читатель, что человеческое правосудие есть система: если оно ошибается в чем-то одном, оно неизбежно ошибается во всем. Значит, наше правосудие несовершенно. Как может быть совершенным то, что содержит ошибку?

В истории иудейской расы сохранились сделанные много позднее записи о заслуживающей внимания части суэрнианцев. Истинно, народ мой, мы вместе познали и славу, и долгие страдания. Я был с тобой и в эпоху, предшествовавшую нынешней, и то, что прошло, было! Мои огромные усилия упали в благодатную почву, и вернуло это семя больше, чем стократ. Но жатва еще не завершена, и избранный народ еще не получил награду за великие страдания, перенесенные с тех пор, как Эрнон из Суэрна прекратил бороться за него. Путь был длинным, но эти люди должны, наконец, выйти из пустыни, в которой блуждают так долго, и Иегова даст отдых детям Своим!

Как и предсказал Эрнон, вождь Салдии не вернулся на свою родину. Он бродил по городу, не замечаемый людьми, а местом жительства избрал вэйлукс некоего чиновника из Посейдонии, стоявший вместе с другими кораблями у Ганджи. Однажды, поближе сойдясь с этим чиновником, салдиец попросил своего нового знакомого доставить ему удовольствие — прокатить на корабле, так как бывшему правителю Салдии никогда прежде не случалось летать, но очень этого хотелось. И уже вечером следующего дня начался первый и последний полет отца Лоликс.

Старый воин выпил за ужином чересчур много крепкого вина, и движения его стали неуклюжими. Среди приглашенных находился один из бывших советников Рея Эрнона. И вот, когда салдиец подошел к заграждению на палубе вэйлукса, чтобы посмотреть вниз, рядом с ним оказался суэрнианец. Естественно, эти двое не испытывали приязни друг к другу и затеяли ссору. Суэрнианец, кстати, тот самый, кто был так поражен потерей своих оккультных способностей при попытке убить меня, слегка толкнул грузного салдийца. Тот навалился на поручень и, не удержав равновесия, вывалился за борт, однако успел ловко ухватиться за поручень обеими руками. В таком положении, смертельно напуганный, неспособный подняться сам, он и повис, взывая о помощи. Суэрнианец ухватил его за руку, но, видимо, не смог удержать. И в следующее мгновение оба — бывший советник и бывший вождь — полетели вниз. Присутствовавший при этом капитан показал на суде, что не успел вмешаться, все произошло так быстро, что он даже не понял, как случилась трагедия. Поскольку других свидетелей в тот момент на палубе не оказалось, суд не предъявил ему никаких обвинений.

Я узнал об этом происшествии от назначенного мной губернатора, который сообщил также, что освободил капитана от управления вэйлуксом и снял с поста. Надо было как можно деликатнее рассказать принцессе Лоликс о смерти ее отца. Каково же было мое удивление, когда, сделав это, я услышал ее невозмутимое:

— Ну и что? Меня это не касается.

— Как? Твой отец… — начал было я, но она прервала меня словами:

— Мой отец?! Знаешь, я даже рада. Могу ли я испытывать к трусу что-либо, кроме отвращения? Ведь он испугался перед лицом смерти, не так ли? Наверное, как ребенок, принялся вопить от страха. Тьфу! Трус не может быть мне отцом!

Я отвернулся в полном смятении, ибо у меня не хватало слов, чтобы выразить свои чувства. Заметив это движение, Лоликс подошла и, тронув мою руку, заглянула в лицо:

— Господин мой Нельм, ты, кажется, возмущен? Неужели я действительно сказала что-то недостойное, оскорбительное для тебя?

— Всемилостивые боги! — воскликнул я. Резкие слова уже готовы были сорваться с моих уст, но тут я вспомнил, что считал салдийку в некоторых отношениях почти ребенком, взял себя в руки и сказал только:

— Нет, принцесса, ничего оскорбительного лично для меня ты не сказала. Но твоя реакция мне непонятна.

Лоликс очень нежно взяла меня под локоть и пошла рядом. И этот ее первый доверительный жест положил начало нашим длительным близким отношениям, которые сначала были приятны, но позже привели к ужасным страданиям там, в Атлантиде, и, подобно фениксу, возродившимся из пепла годы спустя. Истинно, зло, творимое человеком, живет и после него. Тогда я уже знал, что салдийская принцесса неравнодушна ко мне. У меня к ней не было неприязни, так как ее поведение я считал результатом недостаточного развития и вместо того, чтобы отвернуться в справедливом негодовании, пытался оправдать чудовищную жестокость девушки невоспитанностью ее сердца.

По традициям своего народа Лоликс однажды без всякого стеснения предложила мне жениться на ней. Конечно же, я не мог согласиться, хотя было приятно, что такая красавица старается сделать все, чтобы завоевать мое расположение. Однако, наш брак был невозможен, я любил Анзими. Об этом чувстве к моей удивительной, женственной сестре я никогда не говорил Лоликс, опасаясь возможных последствий, но поступил хуже: я солгал ей, сказав, что посейдонский закон запрещает браки с иноземками.

— И никаких исключений? — спросила Лоликс.

— Никаких. В наказание — смерть, — еще раз солгал я. (В Пэсейдонии смертная казнь никогда не применялась, ее запрещал закон Книги Максина.)

— Ну что же, это пустяки. Ты молод и силен, храбр и красив. Поэтому я и люблю тебя. Если даже все законы против, мне все равно. Я буду с тобой. Никто, кроме нас, ничего не узнает, — заявила Лоликс.

Так пало последнее препятствие, и сознание мое помутилось. Все мысли об Анзими исчезли, будто в страхе перед ангелом-обвинителем. Думал ли я тогда о днях своей безгрешности и о таинственном незнакомце, которого с благоговением слушал в самом начале моей жизни в Каифуле? Да, думал. Я вспомнил об Инкале и взмолился: «Бог мой, если ты считаешь, что я на грани совершения греха, готовый нарушить законы общества и брака, то порази меня смертью прежде, чем я сделаю это».

И Инкал поразил меня. Но не тогда, а позднее. Тогда же сознание мое спало крепким сном, а вот страсти проснулись.


Глава 20
ДВУЛИЧИЕ

Год, в течение которого мне разрешено было не учиться, пролетел быстро и спокойно, если не считать тех осложнений, которые возникли из-за связи с Лоликс. Моя сыновняя любовь к Менаксу стала столь же сильной, как и его безграничная отеческая любовь ко мне. Но и ему я не рассказывал ничего о том, что давило меня все тяжелее и тяжелее, — о моих тайных отношениях с салдийкой. Наилучшим выходом было бы открыться астику, но я не решался, ведь это могло лишить меня того, что я ценил больше всего на свете. По крайней мере, так мне думалось.

Со временем я начал сомневаться в своих чувствах к Лоликс. Действительно ли я любил ее? Наверное, любил, но совсем не так, как Анзими. О Инкал, Бог мой! Моя душа стонала от муки. Но совесть еще спала, и я все чаще думал: «То, что Анзими — моя сводная сестра, не помешает ей стать моей женой, ведь такой союз не нарушит закона Посейдонии, запрещавшего лишь кровосмесительные браки. Почему же я должен отказываться от той, которую так сильно люблю? Надо действовать».

Мне удалось поселить Лоликс во дворце, находившемся в другой части Каифула, подальше от Менаксифлона, и при этом не только не вызвать ничьих подозрений, но и не возбудить ревности самой Лоликс. О, подлая двуличность! Сделав это, я начал ухаживать за Анзими, более не сдерживаемый присутствием той, которая могла бы стать помехой, стоило ей только догадаться, что дочь Менакса не была мне сестрой по крови. Теперь вся жизнь моя наполнилась постоянным страхом: я посеял зубы дракона, а возмездие за посеянное зло незамедлительно настигает нас, поражая горем и печалью. Даже если бы Лоликс сама оставила меня, или у меня нашлись бы желание и воля заставить ее сделать это, то все равно по неумолимому закону однажды эта связь должна была открыться, разрушив мои надежды. Увы, несмотря на мучительные крики души о спасении, совесть моя молчала.

Менять какие-либо решения из чувства страха было не в моем характере. Доведись мне состязаться в ловкости с самим Дьяволом, я и тогда стал бы действовать, мобилизовав все свои возможности. Надо было во что бы то ни стало порвать с Лоликс. Но как можно отделаться от горячо любящей женщины? Конечно же, я никогда бы не смог совершить убийство. Да и решение расстаться с ней слишком запоздало — плод нашего греха уже появился на свет, для него был тайно подготовлен дом. Причем, мне казалось, что никто ни о чем не догадывается.

Между тем, до начала экзаменов на получение диплома Ксиоквифлона оставалось совсем немного времени. После их успешной сдачи я собирался просить Анзими стать моей супругой, ибо знал, что она тоже любит меня. Вечерами и после полудня ничто не радовало ее больше, чем прогулки со мною или Менаксом по дворцовым садам, под тенью пальм и гирлянд цветущих лоз, шатром укрывавших аллеи и образовывавших длинные прохладные тоннели, украшенные всем многообразием сокровищ Флоры. Сквозь просветы в этих зеленых стенах виднелись искусственные озера, утесы и ручьи, а за всем этим открывался величественный вид на дворец Менакса и на Каифул, раскинувшийся на пятистах больших и малых холмах. Когда я гулял среди всей этой красоты рядом с той, что была так дорога мне, разве странно, что с моей души хотя бы на время спадало бремя греха и горя?

Я так долго откладывал объяснение с Лоликс, что вообще начал опасаться предпринимать какие-либо действия, дав событиям развиваться самим собой. А потом совсем потерял уверенность в том, что смогу решить мою проблему, боялся, как бы все не обернулось еще хуже. Так проходили дни. Сложные экзамены приближались. Я не пренебрегал салдийкой, но и не стремился к общению с ней. Когда же мы встречались, то я просто закрывал глаза на всю эту ложь. Так и делил свой досуг между Лоликс и Анзими.

Порою мне казалось, что Майнин или Уоллун, а может и оба, знают о моей тайне. И они действительно знали, ибо их оккультное зрение было настолько острым, что позволяло видеть все, даже тщательно скрываемое. Но ни один из них не подавал вида. Майнина отнюдь не заботило то, насколько далеко зашло зло, в чем я вскоре и убедился. Уоллун же молчал, так как был глубоко милосерден и знал: карма готовила мне более страшное наказание, чем то, какое мог наложить кто-либо из людей. Именно милосердие удерживало его от действий, которые усугубили бы мою расплату. Поэтому раковая опухоль оставалась до срока скрытой от глаз общества, и я не догадывался, что благородный правитель является печальным свидетелем моих неблаговидных поступков. Не удивительно, что он был так сдержан со мной в последний год моего обучения.

Наконец, я успешно сдал выпускные экзамены и получил заветный диплом. По традиции в честь дипломантов Рей давал официальный обед, и этим пиром открывался целый сезон приемов, балов, концертов и театральных представлений, проходивших по тому же поводу. Анзими появилась на этом приеме в платье из серого шелка с прекрасной розой во вьющихся черных волосах, скрепленных заколкой, украшенной сапфирами и рубинами. Уоллун представил ее как «Истранаву», то есть «Вечернюю звезду», что соответствует современному званию «Королева бала».

Каждый из выпускников — виновников торжества имел право прийти сюда с дамой или кавалером. Зная, что Рей будет сам вести племянницу к столу, я взял с собой Лоликс. Ради меня она усердно училась в течение последних трех лет и теперь была на втором курсе в Ксиоквифлоне, в который поступила после начальной школы. Ценя принесенные мне жертвы, я не мог не гордиться этой девушкой и не испытывать к ней нежности. За столом мы сидели недалеко от Уоллуна, и он несколько раз останавливал на мне пристальный взгляд, а провожая после ужина, грустно прошептал: «О, Цельм, Цельм». Нетрудно понять, что это не внесло мира в мою душу.

Но вернемся в просторный зал Агако. Как только мы с Лоликс вошли, многие гости наградили красоту салдийки восхищенными взглядами. И действительно, лицо и фигура ее были безупречны. Но самое главное, характер принцессы больше не отличался бессердечием. Его смягчили чувства ко мне, опыт тайного материнства и опасения лишиться всех его радостей, поскольку ее могли не признать матерью ребенка. Перестав быть жесткой в словах, а затем и в мыслях, она превратилась из колючего терновника в нежную розу редкой красоты, лишь с несколькими шипами. Самые достойные люди неоднократно делали Лоликс предложения вступить в брак, но она отказала всем им, хотя уже поняла, что я — лжец. Любовь ко мне, безусловно, приносила ей страдания, однако всегда оставалась искренней и не убывала. И ради меня она бережно хранила нашу тайну. Глядя на нее в тот вечер, я чувствовал, как она дорога мне. Но Анзими была еще дороже, и ужасная трагедия продолжалась.

Была ли у меня хоть капля совести, если я не открылся перед всеми и не взял в жены Лоликс — женщину, любовь которой ко мне была столь безгранична? Нет. Там, в Посейдонии ее, наверное, еще просто не было, ей только предстояло родиться и окрепнуть позднее. Лишь муки раскаяния пробудили ее.


Глава 21
ОШИБКА ЖИЗНИ

Сравнение — хорошее упражнение для ума. Для читателя, но прежде всего для себя самого, я хочу сравнить этих двух женщин, сыгравших в той моей жизни (и не только в ней) такую значительную роль. По какой причине я всегда испытывал желание жениться на Анзими, а не на Лоликс? Обе были благородны по характеру, утонченны, умны и прекрасны, хотя их красота была разной, как красота алой розы и белой лилии. Анзими родилась в Атле, а Лоликс стала его приемной дочерью. Но это, конечно, имело не самое большое значение, так как они обе полностью соответствовали посейдонским идеалам добра, красоты и правдивости. Да, отношения между Лоликс и мной хранились в тайне, но, несмотря на это, она была очень дорога мне, я относился к ней с немалой нежностью и любовью. Эта иноземка стала неотъемлемой частью моей жизни. Когда мне бывало грустно и тяжело, она всегда понимала и подбадривала меня, не давая унывать. Мои заботы стали ее заботами, мои радости — ее радостями. Во всем, кроме имени, она стала мне настоящей женой. Но тогда почему же я не мог открыто признать этого?..

Потому что так распорядилась карма. Любовь к Анзими была послана мне кармически, и именно она мешала женитьбе на Лоликс. Я понимал, что Лоликс обладает всеми качествами, чтобы сделать меня счастливым, за исключением, пожалуй, лишь одного — духовного осознания ею связи конечного с бесконечным. Нелепость? Нет. То, что моя душа жаждала видеть в ней такую духовную способность и не находила, но находила в Анзими, свидетельствовало: хрупкий росток интереса к оккультной жизни Сынов Одиночества, поднявшийся из семени, зароненного, по словам Эрнона из Суэрна, годы назад, жив во мне и набирает силу. Возможно, мой читатель, ты скажешь: если столь малый интерес породил такую роковую ошибку, а глубокий может привести даже к потере души, то не лучше ли не интересоваться этим вообще? Совсем нет. Как показало время, я сам виноват, ибо нарушил верность своему идеалу, а значит, верность своей душе. Я уподобился мифической жене Лота, которая никогда бы не обратилась в соляной столб, если бы слушалась не своего любопытства, но высшей воли.

Лоликс не имела ни малейшего представления о психической связи между земными вещами и объектами бесконечности. Я же имел и знал, что Анзими все это тоже известно, поэтому и хотел распорядиться своей жизнью так, чтобы остаться с Анзими и расстаться с Лоликс. Но вместо этого причинил вред им обеим, себе самому и своему пониманию Бога (хотя говорить так, пожалуй, неверно, ибо ничто конечное не может нанести вреда Бесконечному). И тогда поджидавшая меня карма потребовала расплаты и получила ее сполна, всю, до последней капли, и никакими словами нельзя описать моих страданий. Я делюсь этим в надежде, что мои слова помогут удержать других от греха. Ведь как нельзя искупить чужую вину за содеянное зло, так нельзя уклониться и от наказания за свою.

Закон Единого гласит: «Побеждающий наследует все, и буду ему Богом, и он будет Мне сыном»[39]. И путь к такому преодолению себя один — бесконечно повторяющиеся погружения в материальное воплощение, до тех пор, пока ошибки личной воли не будут искуплены и эта воля не сольется воедино с Волей Божественной. Никто, кроме тебя самого, не сможет исправить содеянного тобой, как никто другой не сможет дышать за тебя. Реинкарнация — вечно повторяющееся заключение души в темницу телесной плоти — есть искупление и наказание. Если во имя Бога ты стал свободен, если ты победил на этом Пути и вместо того, чтобы быть рабом своих желаний, стал их господином, ты искупил грех. Тогда для тебя нет больше воплощений в тюрьме смерти, ошибочно называемой жизнью. Иного Пути нет, Великий Учитель не указал нам другого.

Вот и я во искупление моего темного прошлого должен был снова возвращаться в этот мир — мир греха, печали, болезней и неудовлетворенных стремлений к миру иному, недоступному для обыденного понимания. На искупление потребовались двенадцать с лишним тысяч лет блужданий по землям мира сего, вдали от дома Отца моего, в муках страстей, боли и несбывшихся надежд, когда я довольствовался шелухой преходящего и называл это радостью… Теперь, побуждаемый любовью, я должен послужить Ему здесь еще немного по доброй воле.

Некоторые души смогут достичь большего, чем я, если только не станут оглядываться назад, как жена Лота. А какой путь изберешь ты? Помни: единственный Путь к эзотерическому, или оккультному, христианскому знанию, — Воля. Тот, кто захочет, обретет Жизнь Вечную. Но для этого его воля к преодолению должна вытеснить волю желания так же, как насыщенный кислородом свежий воздух вытесняет из наших легких воздух отработанный. Когда мы вдыхаем воздух, что окружает нас, он становится нашим дыханием, так же и Воля Духа, окружающая нас, входя в сердце, исполнившееся решимостью задушить змея, помогает нам не знать поражений. Но и я, и Лоликс отвергли это Дыхание и невольно отвернулись от него. О, ужас и боль потерянных веков, веков, которые мы оба утратили! Мы сумели пройти этот путь только через преодоление. Даже сейчас, двенадцать тысяч лет спустя, мне горько сознавать, что тогда я пал так низко! Воля есть Путь ко Христу.

Не ужасно ли было, что я рассчитывал на молчание Лоликс, когда решил отказаться от нее и назвать своей женой перед людьми Анзими? Чудовищно! Я знал, что Лоликс ничего не делает наполовину: предавшись мне, она ни за что не откроет мою низость, даже если будет отвергнута мною ради другой. Общество, увы, никогда не жалеет тех, кто отвергнут.

Итак, я наметил план: сначала добиться от Анзими признания, что она тоже любит меня, хотя это давно уже было ясно, а потом рассказать Лоликс; обо всем, не скрывая ничего, и уповать на ее милосердие. Даже по прошествии столь многих веков, когда — Laus Deo![40] — искупление, наконец-то, завершено, я смотрю на хронику той части моей жизни и удивляюсь, почему сама моя исповедь не прожигает дыр на этой бумаге. Развращенность души — опасная вещь. Ведь даже осознавая собственную порочность, я тогда лишь смутно представлял всю омерзительность моего поведения.

Сможешь ли ты, читатель, отбросить свое отвращение, вызванное моими поступками, и продолжить читать рассказ о том, как я признавался в любви Анзими, Закрыв глаза на зло, вкравшееся в мою жизнь? Но надеюсь, меня легче простить, если мой опыт подскажет тебе Путь искупления и единения с Богом — главный урок, извлеченный мной из прошедших двенадцати тысяч лет, в течение которых прожито много жизней. Все эти годы я шел к цели, как усталый странник. Однако, сейчас не об этом речь, а о самом главном. И я прошу: слушай внимательно, это важно и для тебя.

Я жду освобождения — момента, когда смогу уйти в те благословенные сферы, которые узрели очи мои, которые слышали уши мои, в которых сам я уже пребывал с Тем, Кто откроет — и ни один человек не сможет закрыть, а закроет — и ни один не сможет открыть. Поэтому знайте, люди: до тех пор, пока читающие мои слова будут отворачиваться, не желая принять Его Путь и следовать по нему, я не смогу до конца освободиться. Я стану частицей Великого Мира лишь тогда, когда Духу Его уже не нужно будет бороться с вами, исправляя вас. А пока я работаю, приношу жертву, чтобы и вы смогли познать этот Путь и пройти по нему.

Да, не все люди достигнут цели, отрекшиеся от Него будут отвергнуты Им. Ведь именно на Земле, единственной из всех сияющих систем миров, случилось это отречение, ибо ее обитатели со змеиными сердцами, признавая Его на словах и вопия «Господи, Господи», ненавидели друг друга. Не думайте, что я образно говорю о «змее», — в микроскоп видно лучше. «Сеющий в плоть свою, от плоти пожнет тление; а сеющий в дух, от духа пожнет жизнь вечную»[41]. Те, кто жив, уже распяли плоть с ее привязанностями. Но кто-то и сегодня закрывает глаза и уши, чтобы не видеть и не слышать о Нем. Вот в их душах семя Жизни Вечной будет закрыто, и они умрут[42]. Те же многие, что встанут на Путь, никогда не будут отвергнуты. Так сказал Тот, Кто есть Истина. Храните светильник наготове и будьте мудры, не уподобляясь неразумным девам[43].


Глава 22
ЦЕЛЬМ ДЕЛАЕТ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Я был всецело поглощен мыслями о том, что мнилось мне тогда самым важным, — как лучше сделать предложение Анзими. Такое испытывают, наверно, любящие всех времен и народов везде, где супруга выбирают не родители. Назначив время для решающего объяснения, я стал искать Анзими. Известие о том, что она отправилась во дворец Роксои — один из трех дворцов Рея, которым он редко пользовался, — сильно взволновало меня: ведь именно в Роксои жила Лоликс с тех пор, как я переселил ее из Менаксифлона, чтобы обезопасить себя. Однако решение увидеть Анзими осталось неизменным, поэтому я поехал туда, по дороге обдумывая новую ситуацию. Девушки дружили, и этот факт мог значительно осложнить положение.

Прибыв во дворец, я нашел Анзими в саду, у водопада, устремлявшегося с утеса в сказочной красоты озеро, напоминавшее огромную каплю росы. Она сидела в одиночестве и, увидев меня, удивленно спросила:

— А где Лоликс?

— Где?.. Я не знаю. Мне сказали, она пошла с тобой.

— Это правда. Но она взяла мой вэйлукс и умчалась, предупредив, что заедет за тобой, чтобы мы могли немного прогуляться втроем.

Я стал судорожно размышлять: «До Менаксифлона — сорок миль, следовательно, вэйлукс покроет это расстояние примерно за столько же минут. Такое же время потребуется на обратный путь. Всего — восемьдесят минут. Этого будет достаточно». Присев рядом с Анзими, я взял ее за руку. Мне и прежде часто доводилось делать это, иногда я даже обнимал девушку, но совершенно по-братски. Теперь же простое прикосновение пальцев было подобно электрическому разряду, и она сразу почувствовала силу охватившего меня возбуждения. Изысканные слова, которые я собирался произнести, исчезли, и вместо того, чтобы попытаться вспомнить их, я просто сказал:

— Анзими, как мне выразить мою глубокую любовь к тебе? Я не нахожу нужных слов. Я просто прошу тебя, милая, быть моей женой!

И она коротко ответила:

— Да будет так!

Пусть твое живое воображение, читатель, само нарисует все остальное, что за этим последовало…

Лоликс задержалась с возвращением на целых три часа и, когда приехала, меня уже не было. Я знал наверняка — Анзими поделится своей радостью с подругой, чувствовал — Лоликс не выдаст нашей тайны, и хорошо представлял, какой ужасный удар ей предстояло выдержать. Именно так все и произошло. Когда Анзими завершила свой рассказ, Лоликс какое-то время молча смотрела на нее, а потом потеряла сознание. Придя же в себя, она выглядела такой спокойной, что даже Анзими не заподозрила, что ее обморок был вызван нервным потрясением. Это случилось вечером. Анзими, исполненная счастьем, проследила, чтобы ее подруга легла в постель, отпустила сиделок и, только убедившись, что та уснула, вернулась домой. Узнав обо всем этом лишь на следующий день, я подумал, что лучше всего мне сразу поговорить с Лоликс, разом испытать всю боль и покончить с мучениями. Заблудший смертный!

Я отправился в Роксои и, войдя в Ксанатифлон, стал ожидать Лоликс, которой послал записку, сообщив, что хочу встретиться с ней. И вот она вошла… Казалось, целые десять лет пронеслись с тех пор, как я видел ее в последний раз. Измученная и бледная, с огромными черными кругами под глазами, полными слез, она поймала мой быстрый взгляд. Бедная девушка! «Но что тут можно сделать?» — подумал я. Увы, тогда я ощущал лишь небольшие угрызения совести — чешуя греха на моей душе была еще слишком толста.

Лоликс заговорила первой:

— Любовь моя, зачем ты это сделал? Разве я смогу жить после этого? Мне уже давно известно, что нет закона, который бы запрещал наш брак, я лишь ждала, что ты поступишь справедливо, верила, скоро наступит тот день, когда ты предложишь мне разделить твое гордое имя. О, Инкал! Боже мой! Боже мой! — Слезы хлынули из ее глаз. Она попыталась сдержать их и говорить спокойно, но голос выдавал огромную душевную муку: — Цельм, даже сейчас я люблю тебя слишком сильно, чтобы упрекать. Я — твоя и покорюсь твоей воле, ибо уже давно отдала тебе свою жизнь. Я подарила тебе ребенка, и ты поместил его в доме, где ни у кого не возникнет подозрения о его происхождении. Цельм, я совершила даже большее. У нас мог быть еще один ребенок, которого — да простит меня Инкал! — я отправила в Наваззамин, чтобы он не стал уликой против тебя. И теперь я, которую ты называл «любимой», я, любящая тебя больше жизни, оставлена тобой навсегда! О Боже, зачем я родилась? Чтобы пережить все это? За что такой удар?

И снова — рыдания, словно душа у нее рвалась от боли. Я не пытался утешать ее, зная, что иногда слезы являются благословенным облегчением, и подумал: «Неужели Лоликс действительно любит меня так сильно?» Глупец! Как можно было не понять этого по ее поступкам, которые говорили красноречивее слов? В какой-то момент я почувствовал, как в груди у меня словно что-то разбилось, и стал молить, молить Бога простить меня. Но было слишком поздно! Совесть, наконец, пробудилась, словно Минерва, вооруженная для боя.

Но вот Лоликс немного успокоилась и заговорила таким разрывающим сердце голосом, которого я никогда в жизни не слышал:

— Цельм, я прощаю тебя. И даже теперь не выдам, ибо того, кого полюбила однажды, я буду любить до смерти и даже после смерти, если настоящая любовь переживает могилу. Ты пришел, чтобы проститься со мною?.. Пусть будет так. Оставь меня сейчас, потому что я почти схожу с ума! Но запомни, мой дорогой: если ты будешь несчастен в своей новой жизни, хотя я буду молить Инкала, чтобы этого не случилось, есть одно сердце, которое бьется для тебя горячее, любит тебя еще сильнее и, возможно, преданнее, чем то, которое ты найдешь у своей новой любви. Я не буду долго жить и бросать тень на твой покой. Поцелуй же меня так, словно я твоя жена пред всеми, пред Инкалом, так, будто после смерти именно ты должен был бы предать мой прах Свету Неутолимому.

С этими словами Лоликс подошла и судорожно обняла меня. Ее губы, холодные, как губы тех, кто водит дружбу со Смертью, слились с моими в прощальном поцелуе. Затем она опустила руки, постояла мгновение и ушла, оставив меня одного. Долго сидел я, опустошенный, среди цветов оранжереи Роксои.

Ярко сиянье цветов, но они подточены червем;
Прекрасно мерцанье луны, но унынье в ее луче;
И шепот бриза приятен, но он предвещает бурю;
И горечь уже струится в нежно журчащем ручье.

В тот вечер Инкализ Майнин должен был объявить в большом храме о моей предстоящей свадьбе с Анзими. В Атле в случаях бракосочетания высокопоставленных лиц было принято за месяц до него, опубликовав сначала извещение, проводить официальную помолвку. Но если во время такой церемонии в Инкалифлоне кто-то умирал, то по обычаю должно было пройти не меньше года, прежде чем брак мог вступить в силу. По определенным причинам Майнин не хотел, чтобы Анзими выходила замуж за кого-либо, но так как у него не было никакой власти над ней — они были лишь едва знакомы, — то об этом своем желании он умолчал. И в назначенный час Анзими и я предстали перед Инкализом в Святая Святых. Рядом стояли Рей Уоллун и Менакс, и мы все пятеро были в центре внимания огромной аудитории.

Неторопливо и торжественно Майнин начал взывать к Инкалу. Но в середине службы на треугольную платформу, где стоял Инкализ, внезапно ворвалась женская фигура. Это была Лоликс. Ни в ее внешности, ни в одежде, как всегда безупречной, что неизменно являлось предметом ее гордости, я не заметил ничего необычного, за исключением безумного блеска глаз. Но вступать на гранитный пьедестал с Камнем Максина, из которого поднимался ввысь Свет Неутолимый, было запрещено, и этот поступок привлек к девушке внимание всех, ибо означал вызов власти Рея.

— Чего ты хочешь? — спросил император.

— Зо Рей, в Салдии, моей родной стране, представитель каждого пола может свататься за другого, — громко объявила Лоликс. — Я сделала предложение этому человеку, Цельму, не зная, что он любит мою подругу. Откуда я могла знать? И теперь я прошу тебя отменить провозглашение, на что ты имеешь полное право.

— Женщина, мне жаль тебя, но обычаи Салдии не приняты в Посейдонии. Я не могу удовлетворить твою просьбу, — ответил Уоллун.

Я ощутил леденящий холод при мысли, что сейчас мое преступление будет открыто. Но тут Лоликс неожиданно развернулась и растворилась среди публики. Прерванное провозглашение продолжилось. Мы пятеро, как того требовала церемония, подошли ближе к Свету Жизни, и Майнин спросил Анзими:

— Заявляешь ли ты о своей воле выйти замуж за этого человека?

— Да, — ответила она. Инкализ обратился ко мне:

— А ты? Заявляешь ли ты о своей воле взять в жены эту женщину?

— Истинно так, если это не противоречит воле Инкала.

Но едва я произнес эти слова, как Лоликс вновь влетела на платформу так поспешно, словно ее кто-то преследовал. Она остановилась рядом со мной возле Света Неутолимого, гордо выпрямилась, обвела присутствующих неестественно сверкавшими глазами и со спокойствием безумной сказала:

— Инкал будет против. Смотри, Цельм, я вновь пришла, чтобы ты женился на мне здесь и сейчас. Бог ушедших душ будет нашим Инкализом, а этот кинжал станет объявлением о нашей свадьбе для всех остальных. — И с последними словами она нанесла мне удар кинжалом, целясь в грудь. Я едва успел закрыться рукой, которую и пронзило лезвие.

Когда она выдернула кинжал, кровь брызнула на гранитный пол. При виде ее Лоликс издала пронзительный вопль и одним прыжком оказалась в центре треугольника, рядом с кубом Максина.

Анзими упала без сознания, потрясенный Менакс, застыв, смотрел, как из моей руки хлещет кровь, а Уоллун, бледный, но спокойный, приказал подбежавшему охраннику: «Арестуй эту безумную женщину».

— Нет-нет, не арестовывайте меня! — закричала салдийка. — Я была сумасшедшей раньше, но не теперь! Тот, кто прикоснется ко мне, будет проклят и умрет в Максине!

Будучи суеверным, охранник заколебался: он не решался тронуть ее и не мог ослушаться Рея. В страхе он обернулся к последнему и стал извиняться.

— Тихо! — прогремел Уоллун, затем мягким голосом обратился к Лоликс:

— Подойди ко мне, женщина.

— Нет, зо Рей! На этом месте, рядом с Максином никто из законопослушных граждан твой страны не сможет причинить мне вреда. Здесь я и останусь. — Говоря это, Лоликс поправила свой слегка развязавшийся тюрбан и спокойно посмотрела на императора. И тут Инкализ Майнин, до этого молчавший, произнес:

«Да, астика из Салдии, ты действительно будешь стоять там долго. Намного дольше, чем думаешь».

Он сказал это очень спокойно, даже мягко, внимательно глядя на несчастную девушку. Я не понял значения его слов, невольно бросил взгляд на Рея и вдруг увидел выражение ужаса на лице правителя. Инкализ же поспешно отвернулся и продолжил церемонию помолвки. Но я едва слышал его, отчасти из-за своей кровоточащей руки, отчасти из-за Анзими, которая лишь наполовину пришла в себя и была еще так слаба, что опиралась на меня. Когда все завершилось, Уоллун, возложив руки нам на головы, сказал печально:

— Не один год, а гораздо больше времени пройдет, прежде чем вы сможете соединиться. Цельм, я прощаю тебе грехи твои, ибо в моей власти простить тебе преступление человеческих законов. Прощаю и эту несчастную салдийку. — Затем, обернувшись к Майнину, он твердо добавил: — Из-за твоего проклятого поступка, Инкализ, мы с тобой с этого момента навсегда чужие! Теперь я знаю, кто ты.

Произнеся перед всеми столь грозные и таинственные слова, Уоллун вышел из Инкалифлона. За ним удалился и Майнин. Менакс же, желая выяснить причину всех этих неприятностей, обратился к той, что стояла у Света Неутолимого, но она не ответила и не шелохнулась. Я тоже приблизился к ней и тихо позвал: «Лоликс…» В ответ — ни слова, ни жеста. Я дотронулся до ее шелкового платья и испытал еще одно потрясение — платье было жестким, как камень. Я коснулся ее руки, она также была холодной и твердой. И лицо Лоликс, и даже ее волнистые локоны совершенно затвердели. Она не просто умерла, она превратилась в камень!

Как во сне, завороженный, еще не веря в реальность происшедшего, я постучал костяшками пальцев по тонким складкам ее платья — окаменевшая ткань издала глухой звук. Я схватил палец — он отломился. Внезапный животный страх, охвативший меня, побудил тут же отбросить палец на каменный пол — он раскололся на кусочки, как хрупкий осколок горной породы. Завитки золотых волос принцессы, которыми я так часто с нежностью играл, все еще хранили прежний милый цвет, как и кожа, и прекрасные голубые глаза. Казалось, она жива. Но душа Лоликс улетела навсегда! Ее прекрасная, теперь уже каменная ножка, выглядывавшая из-под края платья, приросла к граниту, на котором стояла.

Наконец, я понял все: это чудовищное злодеяние совершил Майнин в тот самый момент, когда смотрел на Лоликс и сказал те слова. Он предал свою оккультную мудрость, и за это Уоллун проклял его. Инкализ трансмутировал в камень плоть, кровь и даже одежду Лоликс. Совершенная каменная статуя — вот все, что осталось от бедной, обезумевшей от горя, покинутой салдийки. Теперь она могла бы стоять здесь столетия, до тех пор, пока камень не рассыплется в прах.

Даже потеряв разум, Лоликс осталась верна мне: ни одного порочащего меня слова не сорвалось с ее уст. Если Уоллун знал о нас, — а теперь я был уверен, что так и есть, — он простил меня. Но только за нарушение человеческих законов. Рей не обладал правом прощать нарушения Законов Инкала. И мое преступление стало кармой, расстелившей предо мной изнурительные просторы пустыни греха, пески которой многие последующие века обжигали мои ноги во время скитаний по ним, прежде чем я смог вступить на узкий Путь, ведущий ввысь. А тогда долгое искупление мне еще только предстояло. Пораженный, я смотрел и смотрел на безмолвную фигуру девушки, которую любил, все еще любил, смотрел до тех пор, пока Менакс не тронул меня за рукав: «Пойдем, Цельм, пойдем». Бросив последний взгляд, я повиновался.

Весь ужас происшедшего сполна дошел до меня лишь дома. Я осознал, какое преступление лежит на моей душе. И на душе Майнина тоже, но ведь он никогда не смог бы совершить подобное, если бы не я! Прекрасная Лоликс умерла из-за меня. Раскаяние терзало мою душу. Сейчас я был бы рад молить Анзими простить мне мою вину, рассказать ей обо всем и просить ее согласия сделать Лоликс моей женой перед всеми. Но в этой жизни уже нельзя было исправить ошибку, слишком поздно. Никогда больше не увижу я ее нежного, полного любви взгляда, ее звездно-синих глаз. Никогда больше не склонится моя усталая голова на ее плечо, чтобы она мягко и ласково отогнала мои мрачные мысли своим теплым участием. О, боги, как много я потерял! Моя жизнь, казавшаяся до этого такой же полной, как луна в полнолуние, стала теперь подобна тоненькому ущербному месяцу, скользящему вниз по ночному мраку.

Анзими не знала правды. Она была слишком потрясена внезапным помешательством своей подруги, и я решил, что ей и не надо знать всего, что я обязан постараться оградить ее от этого. Жизнь моя отныне превратилась в пустыню, по которой бродили призраки отчаяния, сожаления и тоски; над головой было безлунное небо, под ногами в ночи — ревущая пустота песков, бесконечно носимых необузданными ветрами. Лоликс погибла. Анзими никогда не станет моей — так предрекала мне моя душа. И вот, поникнув головой, я стоял один среди пустыни моих дней, а призраки плясали и смеялись надо мной.


Глава 23
СВИДЕТЕЛЬ ПЕРЕД ПРЕСТУПНИКОМ

Состояния ума, чувств и интуиции являются единственными реально существующими вещами. Иисус был Сыном Бога, но кроме того он был Сыном Одиночества, как Иоанн и Павел, как Гегель, Беркли, Стерлинг, Эванс… Все настоящие теософы и все истинные христиане становятся Сынами и согласны с этими выдающимися учениками природы, провозглашающими: «Реален только Дух, все остальное — иллюзия». Если человек считает себя больным, он таковым и станет; если, напротив, он бодр даже в самых неблагоприятных обстоятельствах, то не заметит, что мир вокруг него наполнен мраком, — ведь сам он светел. Все дело в самом человеке: только он может залить для себя весь мир желчью и горечью, хотя для других мир — песня.

Несколько мучительных недель бродил я в тоске, со свинцовым грузом горя в душе и с чувством гнетущего отчаяния, которое могло бы свести с ума человека с менее уравновешенным темпераментом. Если Лоликс испытывала то же самое хотя бы одно мгновение, а я знал, что она прошла через худшее, то, Боже, сжалься над ней, светлой, нежной и прекрасной, той, что столько вынесла из-за меня! Сжалься, если это возможно!

Я пытался покончить с собой, украдкой уйти из жизни, так сказать, через черный ход, и часто чувствовал острое лезвие ножа, подаренного мне мастером горного дела. Как давно это было? Четыре года назад. Неужели всего четыре года? Четыре века, если верить моим чувствам. Долгими вечерами я стоял перед Максином, оставшись один в храме. Или мне только снилось, что я стоял там? Да, наверное, это был мучительный сон, ведь никто, кроме инкализов, не имел доступа в Инкалифлон, за исключением тех дней, когда поклонялись Инкалу или проводили особые церемонии, но тогда помещение неизменно было заполнено народом.

Временами в пустыне моих страданий появлялась Анзими. Она пыталась заговорить со мной, ободрить меня, но все ее усилия были напрасны, как тщетны попытки солнечных лучей осветить темные глухие омуты, что встречаются иногда в непроходимых чащобах. Аналогичные бесполезные усилия моих друзей привели, наконец, их к мысли, что лучше оставить меня в покое. Итак, теперь я был наедине с самим собой, с мучительнейшими угрызениями совести и однажды сел в свой личный вэйлукс, убрал из него нейм, чтобы отключить любую возможность связи с внешним миром, и, не сообщив об этом никому, ринулся в ночь.

Я скитался в воздушных сферах, поднимаясь порой так высоко над землей, что оказывался в полной темноте, откуда виднелось Нептуново кольцо и где генераторы корабля едва могли сохранить в кабине достаточную для поддержания моей несчастной жизни плотность и температуру воздуха. Потом падал вместе с вэйлуксом в глубины морские, где фосфоресцирующие рыбы по ошибке принимали мой аппарат за своего более крупного собрата, стоило только включить освещение. Но зачем освещать вэйлукс, если душа наполнена тьмой, а глаза не видят? Так горька и остра была тоска, что, в конце концов, бренное тело потеряло способность удерживать мое Высшее Я, и я поднялся над временем и землей. Не знаю, сколько продолжалось столь странное состояние, возможно, долго.

Сначала была чернота — ни проблеска света, ни признака тепла, меня окружали смертельная темнота и могильный холод. Никто не встретился мне на пути, не раздавалось никаких звуков, кроме мрачного бормотания и стонов. Потом перед глазами запрыгали вспышки красного пламени, но и они исчезли, оставив после себя мрак, еще более плотный, чем прежде. Теперь мой слух терзало жуткое змеиное шипение, а боль, казалось, раздирала саму душу. В какой-то момент мои нервы отказались отвечать на мучительную агонию, и все ощущения умерли. Недвижность овладела мною, и я воскликнул: «Это смерть?..» Лишь эхо вернулось ко мне.

Шипение прекратилось, все стихло. Внезапно я ощутил весь ужас одиночества, темного и холодного, и в отчаянии стал кричать, кричать все громче и пронзительней, звать хоть кого-нибудь. Однако из бездонных глубин мрака не доносилось ни звука, только мой собственный голос, отраженный, возвращался ко мне раскатистым эхом, но, казалось, через века. Потом возникло ощущение, что я могу двигаться, куда хочу, и, решившись, я полетел быстрее мысли, как если бы за спиной выросли крылья.

Из мрака возникли высокие утесы. На безымянные пики падал свет, исходящий из какой-то горящей ямы, но нигде не было ни души. Я находился в целой вселенной одиночества. Один, один! Жуткое, цепенящее отчаяние, охватившее меня в тот миг, вызвало вопль, ибо было оно нестерпимее смертной боли. Глаза мои иссохли, а душа будто раздробилась. Я хотел одного — умереть. Тщетное желание. И тогда я вспомнил, что у меня есть земное тело; найти хотя бы его было бы утешением. Я устремился к нему, как молния.

Тело было холодным и безжизненным, если не считать еле заметного свечения возле солнечного сплетения, сердечных нервов и в зоне продолговатого мозга. Но рядом с ним я увидел… О, Инкал! Я увидел Лоликс, плакавшую и молившую нашего Бога воскресить меня. Казалось, она не заметила моего приближения, ибо искала любимого в холодном земном теле. Лишь позже я узнал, что именно горячие мольбы души этой любящей женщины и вызвали во мне воспоминание о брошенном физическом теле. Не имея больше сил выдерживать ее стенаний, я приблизился к Лоликс и коснулся ее. Она подняла голову, долго смотрела сначала на меня, потом на мое тело и, наконец, вымолвила: «Цельм, ты ли это? Любовь моя, о, любовь моя, обними же меня, я теряю силы».

Она упала мне на грудь, и в то же мгновение мое физическое тело исчезло, а с ним и все остальное. Мы оказались в песчаной пустыне вдвоем. И тогда перед нашими пораженными ужасом взорами предстало дитя, совсем младенец, словно только что родившийся. Но оно шло к нам, плача, обвиняя нас. Тело ребенка было залито кровью, а глаза мертвы. Со страшным воплем Лоликс воздела руки и воскликнула: «О Инкал, Боже мой, Боже мой! Разве я не достаточно страдала, чтобы мой мертвый, загубленный мною ребенок снова пришел терзать мою душу? Цельм, смотри, смотри же на нашу девочку, убитую мною ради тебя!»

Сердце мое, казалось, остановилось от горя, я застыл, словно парализованный, глядя, как до срока рожденная малышка тянет ко мне свои ручки, залитые кровью, и поднимает свои остекленевшие глаза на меня! И тогда я наклонился, взял ее на руки и прижал к себе, пытаясь согреть несчастное, холодное тельце. И заплакал. Да, наконец, я заплакал настоящими крупными слезами, и теперь они были пролиты за другого. Сдавленным от горя голосом я прошептал: «Лоликс, грех твой — на мне, ведь он совершен ради меня. Да помилует меня Инкал, если на то будет Его воля!»

И тут все осветилось торжественным сиянием, и рядом с нами появился Крестоносец. Он обнял нас и нашего ребенка. Тот, кого я много лет назад видел у залитого лунным светом фонтана, снова стоял передо мною. На груди Его сиял огненный крест, и тьма отступала перед волнами Его Света.

«Ты просил милости у Всевышнего, — заговорил Он, — милость будет дарована тебе, ибо ты сам проявил ее к этому ребенку. Ты придешь ко Мне, и Я дарую тебе покой. Однако, ты не обретешь его, пока не наступит день, когда великий мир воцарится в твоем преодолевшем все сердце. Лишь тогда, в тот далекий день ты пожнешь печальный урожай горя и заплатишь все свои долги. Когда же ты придешь еще раз, эта женщина снова будет вместе с тобой, и снова вы будете готовы отправиться в Наваззамин, и только тогда навсегда освободитесь от Земли. Тогда, получив, ты отдашь.

Тот, кто заставляет другого совершить грех, и тот, кто согрешил, оступаются и сворачивают с пути Моего. И согрешивший должен сначала пройти искупление, соединиться сердцем со Мной, затем снова вернуться на поле горя, но уже не в теле из плоти, а в духе. Он должен найти жертвы свои и бороться вместе с ними до тех пор, пока, не уведет их оттуда, куда привел, взвалить себе на спину ношу, которую возложил на них, и нести ношу эту за них до тех пор, пока они не последуют духовным советам, обращенным к душам их, и тоже не придут ко Мне. И тогда Я приму эту ношу, эту тень, и она перестанет существовать, ибо Я ЕСМЬ Солнце Истины. Разве может тень существовать в солнечном свете? Ни одна ноша не может быть Мне во грех, не может обременить Меня. Это дитя Я возьму к Себе. Ты обидел ее, и она будет мельничным жерновом на шее твоей, тянущим тебя на дно земного горя. Но, однако, ты спасешься, ибо имя твое записано в Книге Жизни. А теперь отдыхай! Отдыхай и ты, дочь Моя!»

…Я очутился в своем теле, забыв обо всем, что пережил, и был так измучен, что заснул. Природа пришла на помощь моей уставшей душе, и несколько дней я пролежал в лихорадке, перешедшей в кому, из которой мой организм вышел хотя и слабым, но здоровым.

Вернувшись, наконец, в Каифул по прошествии трех с лишним изнурительных месяцев, я шел по дворцу, встречая слуг и придворных, тех, с кем мы были друзьями, но они словно не замечали меня и не приветствовали. Стала ли тайна моей жизни известной миру? Нет. Не в этом была причина странного поведения окружающих. Просто меня никто не ждал, ибо все считали погибшим. За сто дней моего отсутствия Анзими и остальные близкие мне люди пришли к выводу, что я мертв, что, возможно, наложил на себя руки. (О, я был бы рад, если бы мог умереть!)

Теперь я вернулся домой, исполненный решимости быть открытым и честным с теми, кого любил больше всего на земле, исповедаться перед ними во всех путях зла, которыми прошел, и молить о прощении. Увы, опять слишком поздно. Менакс, чье сердце давно было слабым, не пережил удара. Уверенный, что я погиб, за несколько недель до моего возвращения он ушел в Наваззамин. Я не спрашивал об Анзими, опасаясь, что и здесь меня поджидает ужасное известие.

Оглушенный горем, словно слепой, я бродил по городу и вскоре оказался у великого храма. Дверь его была приоткрыта, и так как никого не было поблизости, я вошел внутрь, не думая о том, что вход запрещен всем, кроме инкализов, ибо надеялся найти хоть какое-то облегчение под его священной сенью. Внутри не было ни души. Я встал на Место Жизни, глядя на Свет Неутолимый, потом обошел кварцевый куб и — о, Боже! — с другой его стороны увидел статую Лоликс. У меня закружилась голова. Ее дорогие черты совсем не изменились, но, увы, то был камень, всего лишь камень. Сколько же времени прошло с тех пор, как мы виделись в последний раз?.. Порой целая жизнь может сжаться в один день, а несколько недель — стать веками. О, Лоликс, Лоликс, мой немой обвинитель! Не осознавая, что делаю, я взял ее руки в свои и содрогнулся от холода, однако, наклонился, посмотрел прямо в незрячие глаза и поцеловал немые губы, не ответившие мне.

В ее руке был свиток красного пергамента. Я осмелился вынуть его и, развернув, прочел повеление: «Статуя эта служит напоминанием о подлом преступлении. Посему я, Уоллун, Рей Посейдонии, запрещаю убирать ее до моего особого распоряжения. Пусть же будет она молчаливым свидетелем преступнику».

С дрожью вернул я свиток в каменную руку и чуть не лишился сознания, услышав сухой треск, раздавшийся при этом. Я ли был тем преступником? Да. Но не один. Однако чувствовал себя так, словно вся вина лежала только на мне. Надо идти в Агако и молить Рея о разрешении убрать останки моей любимой. Да, обстоятельства сделали для меня Лоликс дороже Анзими. Я повернулся к выходу и вздрогнул от неожиданности, внезапно встретившись глазами с Уоллуном, который грустно смотрел на меня. «Даю тебе свое согласие», — сказал Рей, хотя я не успел вымолвить ни слова.

То, что он предугадал мою просьбу, не удивило меня, а лишь вызвало глубокую благодарность. Я все еще был силен физически и решил сделать необходимое прямо сейчас, ибо в голове моей пронеслись слова: «Поцелуй ее и отпусти; твоя любовь — прах». Еще раз заглянув в глубокие синие глаза Лоликс (мне показалось, что она слегка улыбнулась) и поцеловав недвижные губы, я поднял с гранитного пола прежде такое легкое, а теперь тяжелое тело, поднес его к вершине куба Максина и медленно наклонил вперед, в Огонь Неутолимый. Как только пламя коснулось статуи, она мгновенно исчезла. Так утром, с появлением солнца в долинах исчезает тень. Спокойным и неизменным, как всегда, остался Свет Неутолимый. И лишь теперь я увидел, что рядом с кубом осталась стоять на платформе отломившаяся у щиколотки каменная ножка в сандалии, на застежке которой сверкали сапфиры и алмазы, — мой подарок. Я осторожно вынул ее из сандалии, но не предал Свету Максина, а завернул в свой плащ, обрадовавшись, что осталась хоть какая-то память о моей возлюбленной, пусть даже такая.

Я не спросил императора об Анзими. Но не потому, что боялся увидеть его заслуженное презрение, а потому что знал: все равно буду искать и найду ее. Если же она умерла, как и Менакс, то уже завтра, когда начнется Инкалон — День Солнца, день всеобщей службы, я вернусь в храм и предам свое физическое тело неколебимому пламени Света Неутолимого.

Но Анзими не умерла. Я нашел ее в глубокой скорби. Прекрасные глаза, встретившись с моими, замерли в немом изумлении — она не знала, что я вернулся. Потом, испустив долгий вздох, принцесса упала в мои объятия, потеряв сознание. Бедная девочка! Я поднял ее, крепко прижал к груди, покрыл поцелуями побледневшие губы, ввалившиеся щеки, и из моих иссушенных столькими душевными муками глаз ручьями полились слезы. Наконец, Анзими очнулась, но лишь для того, чтобы впасть в долгую болезнь, во время которой ее чистый дух чуть не разорвал свою земную темницу. Только несколько недель спустя к ней вернулось сознание.

Когда она снова встала на ноги, хотя и была еще очень слаба, я привел ее на то место в ксанатифлоне, где когда-то сидел с Менаксом, усадил, невесомую, на колени и, обняв, как ребенка, рассказал ей всю печальную историю — и о Лоликс, и о том несчастном полете, о котором старался не вспоминать, но, увы, безуспешно. Никому не спрятаться от самого себя. Закончив исповедь, я стал молить Анзими простить меня. Некоторое время она молчала, а потом тихо обняла меня и сказала:

— Цельм, я прощаю тебя, от всего сердца прощаю! Ты — смертный. Ты совершил грех, но не повторяй его. Лоликс была прекрасна, она достойна твоей любви.

И тогда я вынул каменную ножку, которая всегда теперь была со мной, несмотря на ее тяжесть, и без слов подал Анзими. Она спросила:

— Это осталось от нее?.. О, Лоликс, милая моя подруга! Цельм, оставь мне это, я буду хранить в память о ней.

— Возьми, Анзими, жена моя, ибо ты станешь моей женой. Ведь ты простила меня, как и твой дядя — император. Лишь несколько месяцев пройдут, и мы соединимся до конца жизни. А сейчас мы должны расстаться. Мне нужно отправиться в Умаур, в места, где никто не живет. Там, в Эйксе, я знаю, есть залежи золота, и я найду его. Не ради собственного обогащения — у меня есть миллионы и много других богатств; я должен найти эти сокровища и отдать нашей Посейдонии. Уезжаю еще и потому, что, боюсь, мне не хватит сил оставаться в Каифуле и не быть с тобой все это время. Из Умаура я тоже смогу видеть и слышать тебя, дорогая, так как в этот раз не стану убирать нейм. Поцелуй меня на прощанье. Вечером я отправлюсь в путь. Да пребудет Инкал с тобой и да осенит Он тебя миром Своим!

…Та часть Умаура, куда я собирался отправиться, находилась в двух тысячах милях от Каифула. Всю дорогу я думал об Анзими и не заметил, как пролетело время. Очнулся, когда мы уже были над районом, который современные географы обозначают как селитроносную пустыню Атакама. Тогда это тоже была пустыня. Исследования показали, что самые глубокие слои песка у подножия Анд достаточно богаты золотом, чтобы оправдать затраты на установку водяных электрогенераторов. Такой генератор представлял собой металлическую плиту площадью в несколько сотен квадратных ярдов, устройством напоминавшую рыбьи жабры, заключенную в герметичный металлический короб. Поток воздуха, нагнетаемого с одной стороны корпуса, заполнял каждый дюйм внутри плиты, прежде чем достигал ее противоположного конца. Поскольку плита поддерживалась в охлажденном состоянии силами Наваз, внутри нее немедленно осаждалась атмосферная влага. Я вез с собой переносной генератор, конденсировавший примерно кварту воды в минуту, чего было вполне достаточно, чтобы экономно производить горные работы, для которых требовалась вода.

Из Посейдонии я привез также коня и пока отдавал указания, организовывая работу людей, на него погрузили снаряжение: ящик с локаторами для поиска минералов — легкими устройствами, работавшими на аналогах современных батареек, другими инструментами для моих целей, действовавшими по принципу электрометра, и провизию на несколько дней.

Отправляясь на разведку, я взял с собой небольшой переносной нейм, чтобы поддерживать связь с внешним миром, но, проехав пять миль, обнаружил, что потерял вибратор, без которого этот аппарат не работает. Пришлось оставить нейм в тайнике, чтобы забрать на обратном пути. Как ни старался, я не мог вспомнить, где потерял эту важную деталь, и решил из-за нее не возвращаться. Потеря, хоть и малоприятная, облегчила ношу моего коня, уменьшив ее на несколько фунтов. Это было немаловажно, учитывая, что он вез ружье (описание его я сейчас приводить не стану, замечу лишь, что оно действовало по совершенно иному принципу, нежели современные, стрельба производилась силой электричества), шахтерские инструменты, упаковки с финиками и орехами, полярный компас, карманный фотоаппарат, небольшой генератор, постельные принадлежности и, наконец, меня самого.

В первый же вечер я был уже далеко, а следующий застал меня почти за сто миль от лагеря. Когда солнце начало клониться к закату, я остановился возле глубокого оврага и на небольшом расстоянии от себя увидел нечто, похожее на пещеру, которая могла послужить прекрасным убежищем на ночь. Хорошо обученный конь привык часами находиться на расстоянии свиста от того места, где его отпустили, так что не причинял беспокойства. Я спешился и заглянул в пещеру, представлявшую собой уходивший куда-то вглубь длинный тоннель, затем расседлал коня и отпустил подкрепиться сочной травой, которой здесь было вдосталь. Спрятав под седло еду, инструменты и захватив электрическое ружье, я было приготовился исследовать пещеру, но тут мой конь захотел напиться, а так как в овраге — русле высохшего ручья — воды не было, пришлось ее добывать.

Дно оврага устилала мягкая глинистая порода с многочисленными вмятинами, напоминавшими по форме ведра. Возле одной из них я и установил генератор, и вскоре углубление заполнилось водой, прохладной и чистой. Я напоил свое благодарное животное и напился сам. Какой живительной будет помниться мне эта влага чуть позже и какой она будет недосягаемой! Оставляя работающий генератор возле углубления, я не мог и предположить, что вскоре он будет так нужен мне, но я не смогу достать его…

Дно пещеры было каменистым. Из любопытства я решил пройти до конца тоннеля. В кармане у меня лежал фонарь с небольшой батарейкой, так что, отойдя далеко от входа и попав в густую темноту, я освещал им путь. Через добрых полмили пещера как бы раскрылась, и я застыл в изумлении. До сих пор в этом районе мне не встречались признаки пребывания человека, ни современного, ни древнего, а тут передо мной стоял дом, половина которого — угол и часть двух тяжелых базальтовых стен — была отчетливо видна. От неожиданности я выронил фонарь, он разбился, и свет погас. Но вокруг было не совсем темно, через какую-то щель снаружи просачивался свет.

Некоторое время я стоял, не трогаясь с места, разглядывая это мрачное заброшенное сооружение. Откуда пришли его строители и в какие забытые времена? Куда ушли они? Было ли оно единственным или существовали и другие, возможно, скрытые под песками окружающей пустыни?.. Воображение мое разыгралось. Наши письменные исторические очерки, охватывавшие десятки веков, не содержали ни единого упоминания о каком-либо цивилизованном или же диком народе, жившем в этой «Безлюдной Стране». Напрашивалось единственно возможное логически заключение: передо мной сейчас было свидетельство существования какого-то очень древнего народа, жившего еще до того, как началась сороковековая история Посейдонии.

Наконец, очнувшись от мыслей, я пересек пещеру кратчайшим путем, чтобы поближе рассмотреть вещественное свидетельство глубокого прошлого, забытого уже тогда, когда только занимала заря моей родной страны. В ближайшей ко мне стене дома находился вход — проем в гладких, искусно высеченных базальтовых блоках. Наполовину открытая дверь была, очевидно, тоже сделана из монолитного куска базальта толщиной примерно в шесть дюймов. Обуреваемый любопытством, не сдвигая двери с того положения, которое она так долго занимала, я вошел внутрь, пытаясь понять, как каменная конструкция могла столь долго выдерживать испытание временем. Но в голову не приходило ничего дельного.


Все три измерения строения — высота, ширина и длина — были приблизительно одинаковыми и равнялись шестнадцати футам. Дверь служила единственным входом. В прочной каменной конструкции не просматривалось ни одной щели, за исключением двух параллельных отверстий в потолке, образованных кладкой камней меньшей ширины. Пол, покрытый слоем песка, оказался сделанным из гранитных плит, и их стыки были столь же идеальны, как и в стенах, — между блоками нельзя было просунуть даже листа бумаги.

Осмотрев все, насколько смог, я прислонился к ближайшей от приоткрытой двери стене и, подняв глаза к отверстиям в потолке, предался размышлениям. Холодной и мрачной выглядела эта одинокая комната — реликвия прошедших времен. Прочностью конструкции, простотой и строгостью планировки она напоминала приведенные в исторических летописях описания посейдонских тюрем, существовавших в эпоху, предшествовавшую правлению императора Максина. Было ли это сооружение единственным образчиком строительного искусства его создателей, или же оно — лишь одно из зданий погребенного города?.. Мне показалось, я понял, почему дом до сих пор не засыпан гонимыми ветром песками пустыни хотя бы частично: дождевые воды, просачиваясь через верхний слой почвы и стекая по трещинам, служившим также и для освещения пещеры, уносили песок от стен.

Солнце, видимо, уже приблизилось к горизонту, дневной свет мерк, и поэтому вокруг с каждой минутой начала сгущаться тьма. Пора было возвращаться на воздух, к своему коню. Но меня остановило любопытство: что же это за петли, на которых подвешена и держится столь мощная дверь? И хватит ли у меня силы сдвинуть ее? Я осмотрел дверной блок, но не обнаружил ни петель, ни единого признака какого-либо замка. Полагая, что сдвинуть каменную плиту с места будет трудно, если вообще удастся, я вложил в это движение всю свою силу. Увы, вид ее оказался обманчивым: она подалась с такой легкостью и быстротой, что я потерял равновесие, упал и, сильно ударившись головой, потерял сознание. Когда же очнулся, то обнаружил, что дверь закрыта и надежно заперта. Разглядывая ее прежде, я не заметил, что дверная плита — не монолит, она состояла из двух каменных пластин, разделенных сегментом третьей. В пространстве между внутренними поверхностями плит и был скрыт замок — устройство из каменных болтов и стержней, срабатывавшее, когда дверь плотно вставала на место.

Факт, что я оказался накрепко заперт внутри дома, сначала не слишком расстроил меня. Веря в свои научные познания, я сохранял спокойствие духа и, поскольку не захватил с собой никаких инструментов, стал искать какие-либо средства для отвода болтов. Когда ничего не нашлось, во мне начало расти смятение. Тогда я сел, чтобы поразмышлять, как выбраться из этой мрачной темницы. Но чем больше думал, тем более безнадежным представлялось положение. Никто не знал, где я нахожусь; у меня не было нейма и, значит, возможности с кем-либо связаться и объяснить, где меня отыскать. Может, кто-нибудь пойдет по моим следам?.. Увы, это нереально: я ехал, в основном, по каменистому дну высохших ручьев и голым скалам, а на них не остается следов. Меня вообще не хватятся в течение, как минимум, шести дней, так как я намеревался пробыть здесь дня три, да три-четыре на дорогу сюда и обратно. Нет, выбраться из этой ловушки не было никакой надежды.

Только теперь я понял, насколько истинны были слова Рея Эрнона о том, что сама жизнь посейдонца зависит от окружающих его механических приспособлений — творений его собственного знания в области естественной физики. Привезенная пища осталась вместе с конем и снаряжением и была так же далеко, как ночные звезды. Может, меня все-таки начнут искать раньше и найдут моего коня? Но будет ли он оставаться несколько суток в этом диком месте? Скорее всего, уйдет, возможно, вернется к вэйлуксу. И тоже не оставит следа, который мог бы привести к моей тюрьме, ибо станет возвращаться тем же путем, каким пришел сюда, — по безжизненным скальным руслам…

Чувство голода снова напомнило о том, что у меня нет никакой еды, Даже воды не было. Тем не менее, надежда все еще теплилась во мне, ибо разве не был Инкал моим Отцом-покровителем? «Господь, Инкал, Брахм, — стал взывать я, — исполни нужду сына Своего, как всегда исполняешь нужду детей Своих». Но, увы, надежда была хрупкой. Ведь потребности, которые люди считают наиважнейшими, не всегда представляются таковыми Вечному Духу. Он действует через детей Своих — человеческих или ангельских, — делая всех взаимозависимыми, поэтому люди и ангелы могут помогать друг другу и меньшим братьям своим — животным. Господь видит тонущего моряка, но если не найдется брата, готового спасти его, тонущий может погибнуть; Он утишает ураганный ветер до кротости ягненка, но лишь тогда, когда в чьем-то сердце возникло чувство сострадания и желание помочь. Да, Отец Небесный всегда приходит на помощь и спасает, но только через посредство определенной деятельной силы, которой Он наделил души детей Своих. Истинно, физическое тело должно молиться мускульным напряжением, если оно хочет получить ответ на свои требования в физической форме; разум должен молиться мыслью, и ответ ему будет дан в виде мысли, а не в виде, скажем, куска хлеба; ну, а дух должен молиться, используя средства своей духовной природы, и тогда получит те ценности, которые не воспринимаются физическим умом.

Все обстоит именно так. Как бы истово ни молился ум, если тело не будет молиться по-своему, совершая необходимую работу, то результата, коли не поможет ближний, тело не получит. И если молится дух, но ум бездействует, то знание просто не придет в мозг. Ум должен молиться в гармонии с духом. Но как достичь этой гармонии? Посредством воли управляя животным телом так, чтобы оно не нарушало законов той целостности, которая и есть здоровье.

Сосредоточенно молясь Инкалу умом, я тогда не имел возможности молиться ему и телом, а, следовательно, никакого облегчения для тела — ни еды, ни воды — не последовало. Я попытался воздействовать на Рея Уоллуна на ментальном, то есть мысленном, плане, чтобы он, обладающий ясновидением, понял, в какое сложное положение я попал. Но мне не удалось сделать это, так как враг, который и разжег мое любопытство, приведшее к столь плачевным последствиям, перехватывал все мои ментальные посылы. У меня ничего не получилось еще и потому, что я не знал точно, как правильно делать это.

Оставалась слабая надежда на то, что Уоллун сам догадается о моей беде. Не умея использовать оккультные силы, я прекратил попытки и, встав на колени на холодном каменном полу, сосредоточился, чтобы снова воззвать к помощи Инкала. Но стоило только произнести Его имя, как раздался тихий смех, в котором слышалась издевка. Этот звук наполнил меня тем леденящим ужасом, какой хоть однажды испытал каждый, тем холодом, от которого трепещут все чувства, как у ребенка, с замиранием сердца слушающего страшную историю, пока Властелин бури снаружи потрясает сами основания земли. Обернувшись, я увидел Майнина — Инкализа Великого Храма в Каифуле.

— Отчего же ты смотришь на меня так, словно увидел демона? — поинтересовался он.

— Мне просто непривычно видеть людей, ходящих подобно бестелесным духам, — ответил я, несказанно обрадованный его приходом, подумав, что Инкал, наконец, ответил на мою просьбу о помиловании и послал на помощь друга. Только вот откуда этот неожиданный страх, переполнивший меня при первом взгляде на него? Ведь я же знал, что все Сыны Одиночества обладают способностью выходить из грубого земного тела, снимая его, как плащ, и переноситься в любое желаемое место. Увидев Инкализа, я сразу понял, что его телесное «я» находится в трансе за тысячи миль отсюда. Будь у меня такая способность, мне не составило бы труда дать знать Рею Уоллуну о своем ужасном положении. Но если Инкал послал мне этого спасителя, то теперь все наверняка обойдется хорошо.

Майнин, несомненно, прочитал мои мысли, потому что подтвердил: да, Сам Инкал дал ему знать о случившемся, и он тут же поспешил на помощь; однако, мне придется подождать, пока он не отправит из Каифула вейлукс; это не займет много времени, так что не стоит падать духом. И сказав это, он исчез так же неожиданно, как и появился. Я снова остался в одиночестве, ожидая его возвращения, охваченный невыразимым лихорадочным беспокойством.

Прошли часы, но не появился ни он, ни кто-либо еще. Миновали сутки, а обещанная помощь все не приходила. Меня начали мучить приступы голода, но это было ничто по сравнению с жаждой. Еще раз померк дневной свет, просачивавшийся сквозь отверстия в потолке. Я до мяса стер кожу на пальцах, тщетно пытаясь освободить дверные болты, простукал каждый дюйм поверхности стен в поисках тайной пружины, которая ослабила бы какую-нибудь деталь замка в двери моей тюрьмы. Но судьба не приготовила мне такой милости.

Семь раз свет угасал надо мной, отмечая семь ночей с момента прихода Майнина. Все чаще мучительные приступы голода и жажды вызывали у меня бред, а интервалы прояснения сознания становились все короче. В один из таких моментов сравнительного спокойствия, лежа на полу, я услышал тот же тихий смех, какой возвестил о первом появлении Инкализа. Этот звук придал мне сил, и я сел. Проклятия в его адрес за столь долгое отсутствие уже готовы были слететь с моего языка, но их остановил страх, что Майнин в гневе своем оставит меня здесь умирать. Я больше не испытывал к нему никакого почтения, так как теперь был уверен, что он не тот, за кого его все принимают. Что-то подсказывало мне; как бы ни были велики эзотерические познания этого Сына Одиночества, не меньшими были его жестокосердие и другие отвратительные качества, которые он прятал в тайниках своей души. Сыны Одиночества ошиблись в нем. Я не сказал всего этого открыто, в лицо Инкализу лишь потому, что еще лелеял слабую надежду, что он поможет мне спастись. И напрасно. В первых же его словах прозвучала насмешка над моими призывами к Отцу Жизни:

— Ха! Много ли пользы от того, что ты взываешь к Инкалу или какому-то иному спасителю? Бог! Бога нет. Как же слепы люди, если взывают к пустым бредням, к фантазиям, которые называют Богом! В Посейдонии они именуют Бога Инкалом, в Суэрне — Иеговой, в Некропане — Осирисом. Все это — лишь безумие и глупость.

Тут я выпрямился и мгновение молча глядел на него, прежде чем задать вопрос:

— А ты не боишься так хулить, Инкала и отрекаться от своего Создателя?

— Слушай, Цельм, сын Менакса, разве поступал бы я так, как поступал до этого, если бы верил в существование Бога? Узнай же теперь, что моя цель — увидеть ту, кого зовут Анзими, уничтоженной. Именно для этого я снова пришел на Землю, о, да! Через много жизней я пронес ненависть к той, из-за кого мне приходилось отвечать по законам человеческим. Теперь же ей не по силам сделать это, в Книге Судеб я не нахожу такой записи, а это значит, что либо ее там нет, либо я потерял свою способность читать судьбы, что невозможно. Ты, именно ты станешь моим орудием мщения. Ты поможешь терзать ее сердце так, чтобы оно разорвалось от мук!

Ты хочешь спросить, что мне сделала Анзими? Не Анзими, а та могущественная пророчица, которой она была в прошлых жизнях, до своего нынешнего воплощения. Я должен отомстить ей. Чтобы насладиться терзаниями ее души, я замыслил смерть Менакса, хотя сам он мне безразличен. Ты безразличен мне так же, как он, хотя я сделал все, чтобы приблизить твой конец. Это я возбудил твое любопытство, чтобы ты нашел здесь свою смерть. Я хотел помешать тебе исповедаться перед Анзими в своих греховных отношениях с Лоликс. Тогда бы, после твоей гибели я нашел тебя и доставил ей новые страдания, публично сообщив о твоей неверности, все доказательства которой были у меня в руках. Этот план сорвался. Но я не слишком расстроен. Твоя смерть и так причинит ей большое горе.

Знай, это я подталкивал и Лоликс, и тебя к тому, чтобы вы совершили все, что я хотел. Я задумал это давным-давно, когда получил в дар великую силу предвидения будущего. Теперь мне осталось лишь низвергнуть Уоллуна, и тогда, наконец, та, кому я должен отомстить, перестанет различать, где добро, а где зло. Тогда народ будет произносить ее имя с презрением. Месть сладка, Цельм, о, как сладка!

От ужаса и слабости я не мог пошевелиться, а лишь молча сидел и беспомощно смотрел на Майнина. Даже предстань передо мной его физическое тело, на которое было бы возможно поднять руку, у меня не хватило бы на это сил. А он, зная это, продолжал издевательским тоном:

— Ты ошеломлен?.. Видишь ли, я слишком стар, чтобы терпеть поражения, и, наконец, я недосягаем для человеческих законов. Ни один человек, ни все люди Земли вместе взятые не смогут лишить меня жизни или свободы. Я уже давно знаю тайные способы многократного продления человеческой жизни. Эта тайна получена из глубин Ночной Стороны Природы. Придет день, когда вся Посейдония узнает о ней. И мне радостно думать, что это будет тяжелый день для нее! Я уже был стар, очень стар, когда Уоллун из Посейдонии принимал меня за юношу-сверстника. Так же было и с Сынами Одиночества, я скрыл это и от них. Они до сих пор пребывают в неведении. Почему я говорю тебе об этом?.. Да ведь ты уже все равно, что мертвец.

Три века я трудился в этом теле, противодействуя всему, что делал Эрнон из Суэрна, и оттого он умер в отчаянии, потеряв надежду. Я могу, если захочу, потушить все надежды рода человеческого, совратить людей с пути бесконечного вниз — в демонизм, к смерти и разрушению. Эрнон работал, чтобы обратить народ к Богу, я — для того, чтобы угнетать. И тогда мы вступили в битву, и я победил. Ты спросишь, почему он не узнал руку мою? Потому что я всегда работал во мраке, хранил в тайне свои деяния и добился господства над духами зла, над какими не властен человек — никогда не был и не будет властен. И ни один Сын Света не одолеет Сына Тьмы, так как оба они работают над животной природой человека, которая, не имея света ведущего, хватается за первую предложенную поддержку, укрепляя тем самым нас, Сынов Тьмы.

Но довольно. Сколько бы я ни рассказал, это не даст тебе никакой власти надо мной — надо МНОЙ, — понимаешь? Даже будь ты трижды жив, а не у самого порога смерти. Так как ты думаешь, могу ли я верить в Бога? Ха! Даже если Он существует, я не боюсь. Пусть Он докажет, однако, что существует, и покарает меня, если сможет![44]

…И тут явилось грозное, торжественное и чудесное видение. Пока Майнин произносил передо мной эту исповедь, похвалялся своими изощренными преступлениями и издевался над святыми понятиями, наступила ночь. В темноте тюрьмы, в полном физическом мраке, который, тем не менее, не мог скрыть очертаний его фигуры, внезапно появилось то, что наполнило ужасом наши сердца, хотя испугались мы по-разному. Перед нами предстало существо, формой похожее на человека, но одновременно неземное, окруженное ослепительным белым сиянием. Был ли то Сам Инкал? Принял ли Он опрометчивый вызов священника-убийцы?.. Лицо Его было спокойным и грозным, но на нем не было печати гнева или других человеческих эмоций. На мгновение чудесные глаза Его посмотрели на меня, а затем обратились к Инкализу. И тогда Он заговорил величественно и ровно. И пока я слушал, все мои страдания оставили меня, хотя слова Его были суровы:

«Я не буду, Майнин, перечислять твои грехи — ты знаешь каждый из них. Сыны приняли тебя как друга и научили всему, что знали. Ты предал их. Мне открыт весь твой путь. Я знал о каждом твоем злодействе, но не вмешивался, так как ты — сам себе господин, ровно как и каждый человек. Увы, немногие верны! Но ты, как ни один из смертных, дерзнул отдать свою высокую мудрость в услужение эгоизму, греху, преступлению. Это и есть твоя погибель. Имя твое означало «Свет». Великим должно было стать сияние твое, но ты превратился в неверный свет на морских волнах — в смертельный соблазн для всех, кто следует за тобой, а их мириады. Ты давно уже хулишь Бога, издеваешься над Ним в душе своей и давно бросил вызов: «Карай меня!» Но твой день тогда еще не настал. Лишь потому ты и мог уйти безнаказанным. А это придало тебе самоуверенности, ты продолжал свое дело и продолжаешь даже сейчас.

Очнись! Ты не сможешь причинить более никакого вреда Анзими, ибо она служит Христу, она — дочь Моя. Ты заслужил наказание и понесешь его сейчас, ибо ты ведал, что творил. Я хотел бы предотвратить его, но твое преступление — одно из самых гнусных, т. к. ты мудр, а не невежествен. Ты есть эго — луч Отца Моего, но не несущий более света, а распространяющий тьму. Настало время скосить тебя, как сорную траву, дабы ты не мог впредь губить овец Моих и совершенное тобой злодейство не осталось неискупленным. Для тебя было бы лучше самому прекратить свое существование. Но это не будет смертью твоего эго. Посему я просто остановлю тебя как человеческую cyщность и выброшу во тьму внешнюю, чтобы ты служил одной из сил природы. Изыди!»

Я взглянул на Инкализа. Он являл собой воплощение ужаса, без всякой мысли о спасении. И оно, действительно, было невозможно, ибо Судьей был Человек — не смертный человек, но Человек Бессмертный, сам Христос.

Как только Сын Света закончил говорить, Майнин издал дикий вопль, в котором смешались страх и отчаяние. И тогда Христос простер Свою руку, и в мгновение ока первосвященника окружило яркое пламя, с исчезновением которого исчез и сам слуга Дьявола.

Так согрешил Майнин, превративший силу знания во зло, посеяв семена на греха в сердца ничего не подозревавших слабых представителей рода человеческого. Он посеял, а Суэрн должен был пожать урожай, через Суэрн же — и весь мир. Но за этот посев сам Майнин был вычеркнут из Книги Жизни по приговору Сына Человеческого.

Даже те, кто еще не осознал до конца каким образом действуют нематериальные аспекты природы, смогут без труда понять, как была разрушена жизнь того, чье физическое тело находилось в далеком Каифуле, если они знают, что земная оболочка для истинного человека не важнее, чем кокон для бабочки, хотя в обоих случаях эта материальная оболочка необходима для жизни.

Пораженный ужасным зрелищем, я пал ниц. Но Христос повелел мне подняться.

«Такова судьба того, кто усердно служил своей низшей природе, своей самости, — изрек Он. — Но не бойся, тебя Я не поражу. И поклоняйся не Мне, но Отцу Моему, пославшему Меня. Я достиг совершенства Седьмого Принципа и Я — Человек, Я — Сын Человеческий, но гораздо больший, чем любой из людей, ибо Я в Отце, а Отец во Мне. Однако все, кто захочет, могут последовать за Мной и стать рядом со Мною в Царстве Его, ибо разве не все мы дети Единого, Отца нашего? Я ЕСМЬ Он, Христос, таким, как Я, является дух каждого человека. Наказание, определенное Майнину, не есть полное уничтожение, оно невозможно. Не является оно и смертью как переходом к новой жизни. Он больше не сможет воплощаться человеком, ибо извергнут на время во тьму внешнюю, в обители нечистой силы.

Смотри, Я говорю тебе, но, даже имея уши, ты не слышишь и не понимаешь. Знай же, придет то время, когда и ты, наконец, обретешь слух и понимание. И тогда ты поведешь Мой народ. Именно ты поведешь людей в тот день, который пока еще очень далек от тебя. Теперь же ты не вернешься больше в Атл, и не будешь жить там, и не увидишь Анзими до тех пор, пока она дважды не уйдет с земного плана и не вернется снова: и назовут ее Фирис. Однажды Я уже говорил тебе, что должно произойти. Я пророчествовал тебе в городе, называемом Каифул. И тогда ты слушал Меня, но не услышал. Но теперь ты услышишь Меня, ибо Я говорю слова Бога, а мир принадлежит Ему. Никто сейчас не знает Меня. Но в далекий день Я приду снова. Да! Я войду и буду жить как совершенная человеческая душа, и сделаю того Человека первородным среди них, пребывающих во сне, который есть изменение. И через Меня он возвысится над Смертью. И соберутся люди, и в неверии своем станут насмехаться надо Мной, и распнут Меня. Но Мне, Тому, Кто станет Иисусом Христом, не смогут нанести вреда, они распнут лишь тело Мое — Мой земной дом. И они прощены будут, ибо не будут ведать, что творят. Ныне же с миром отпускаю тебя. Спи!»


Глава 24
ДЕВАЧАН

Повинуясь приказу, я заснул. Когда же очнулся, обнаружил, что по-прежнему нахожусь в тюрьме, но теперь все страдания, все муки голода и жажды исчезли. Ничто не показалось мне странным даже тогда, когда, поднявшись, я увидел на полу под собой мое бедное тело из праха, иссушенное голодом, похожее на опустевший кокон. Все было так же естественно, как если бы происходило в отчетливом сне. Я подумал об Анзими и горячо помолился, чтобы она чувствовала себя столь же счастливой, как я сейчас, потом вспомнил о словах Того, Кто называл Себя Сыном Человеческим. Какое удивительное существо! Мне оставалась непонятной большая часть сказанного Им, но я все-таки понял, что умер и Анзими не увидит меня до тех пор, пока не пройдет срок, кажущийся вечностью. Но тогда она будет уже не Анзими, и я уже не буду Цельмом.

Во мне не было никакого сожаления по поводу предстоявшей нам долгой разлуки. Сын Человеческий сказал, что снова придет в мир и даст работу Своим братьям — детям Отца нашего, и они в трудах последуют за Ним и поднимутся до Него, став такими же, как Он, что они освободятся от времени и земного плена и обретут полноту жизни. Я смутно осознавал все это, не вполне понимая услышанное, ибо мой мозг пока еще не мог вместить его духовного смысла.

Итак, я попал в Наваззамин и стал тем, кого люди называют мертвым. Это состояние сильно отличалось от представлений, полученных через священников Инкала, ибо пока что внешне все здесь походило на земную жизнь, по крайней мере, так казалось моим чувствам. Возможно, все было бы несколько иначе, если бы я прошел через Свет Максина. Кстати, теперь это не считалось бы самоубийством, ведь я уже был мертв. Свет просто очистил бы меня от всего земного, того, что, вероятно, мешало сейчас обрести истинный Наваззамин, о котором мне рассказывали. Придут ли однажды ко мне Анзими и все остальные, те, кто любил меня? Встретимся ли мы, узнаем ли друг друга? О, это должно, должно случиться!

Погруженный в раздумья, я направился к двери, забыв, что раньше ее замок мешал мне выбраться. Воспоминание о безуспешных попытках открыть его пришло, лишь когда дверь распахнулась от одного моего прикосновения. Выбравшись по тоннелю к дневному свету, я увидел свое седло, инструменты и коня. Верное животное щипало траву и, очевидно, не собиралось уходить от все еще конденсирующего воду генератора. Оставить скакуна здесь? Нет, если удастся, нужно забрать его с собой.

Наконец-то я свободен! Надо мной был простор открытого неба, передо мной высохшее русло, обрамленное причудливыми холмами, настоящими памятниками из глины, изваянными эрозией почвы и покрытыми высокой травой — оперением дикой пампы. С каким изяществом кланялась мне трава под легким ветерком, словно подтверждая: да, ты свободен, свободен, свободен!

Направившись к коню с намерением оседлать его, я опять совершенно забыл, что мертв и теперь такие действия — лишние. Конь, похоже видел и не чувствовал меня. Это озадачило. Я привык преодолевать трудности, но сейчас был в полной растерянности: что же делать дальше? Я уселся и стал молча смотреть на прекрасное животное. И чем дольше смотрел, тем все более неразрешимой казалась проблема. Наконец, вскочив в каком-то раздражении, я заговорил с конем. Никакого эффекта. Конечно же, никакого! Лишь на мгновение он поднял голову, перестал жевать и посмотрел в мою сторону, будто почувствовал близкое присутствие хозяина.

В конце концов, я отправился в путь, решив оставить своего четвероногого друга на волю провидения, ведь все равно ничего нельзя было предпринять. Но, как ни странно, это возымело действие. Чем дальше я уходил, тем более беспокойным, насколько я мог видеть, становился мой скакун. Наконец, он поднял голову, громко заржал — раз, два, три — и бросился мне вслед диким галопом. Догнав же, снова успокоился и продолжал резво идти точно за мной. Животное не могло ни слышать, ни видеть меня, однако непонятным образом ощущало мое присутствие. Я же сосредоточился на том, чтобы поскорее возвратить своего верного слугу в лагерь. И так, не чувствуя ни усталости, ни голода, ни жажды, не испытывая никакого другого ощущения из физической жизни, я вместе с конем добрался до цели.

Мой вэйлукс все еще находился на месте, но в нем были лишь два человека. Остальные отправились искать меня, поскольку я уже запаздывал с возвращением. Люди, как и конь, не могли видеть меня, но, в отличие от него, ничего и не чувствовали. Все мои отчаянные усилия привлечь их внимание потерпели полный крах.

Я оставался в лагере два дня, до тех пор, пока поиски не: прекратились и все люди не вернулись сюда для получения дальнейших указаний из Каифула, но так и не смог дать знать о себе. Однако последняя попытка заговорить с человеком, который возвратился в вэйлукс позже других, удалась. Он тоже не увидел меня, но мое присутствие оказало на него странное воздействие. Тогда я стал обращаться к нему снова и снова, пока он, наконец, дрожа, не опустился за мой стол в салоне корабля. Там лежали бумага, перо и чернила. Я сказал ему: «Возьми перо». К моему удивлению, словно находясь в глубоком сне, он взял и механически записал: «Возьми перо». Мне в голову пришла идея, и для проверки я стал диктовать слова, никак не связанные между собой по смыслу. Он точно записал каждое. Это приободрило меня, и тогда я сказал: «Это я, Цельм, диктую тебе. Я умер. Возвращайтесь в Каифул».

Я ничего не сообщил о местонахождении своего тела так как полагал, что оно теперь надежно погребено. Все остальное было точно записано, но не потому, что медиум слышал мои слова, просто в это время я своим разумом контролировал его тело. Товарищи взяли у него записку и спрятали, а когда он вышел из транса, спросили, что в ней написано. Тот, однако, категорически отрицал, что писал что-либо вообще. Это удивило его спутников, так как он говорил совершенно искренне.

Когда члены экипажа погрузили на борт вэйлукса все необходимое и подготовились к возвращению в Каифул, я, вполне удовлетворенный этим, перестал думать о них и стал размышлять, как бы побыстрее добраться домой. Моя прежняя плотская немощь осталась вместе с телесной оболочкой в пещере, а, следовательно, теперь я мог перемещаться в любом направлении так же свободно, как это делал Майнин. Стоило, крайней мере, попробовать. И я сказал себе: «Хочу быть по дома, в Агако, там, где Рей, который увидит меня и узнает обо всем».

При этих словах все вокруг мгновенно переменилось, и я оказался во дворце Агако. Но и Уоллун, и Анзими, которая тоже была там, казалось, еще менее способны видеть меня, чем те люди в вэйлуксе. Так что же такое смерть? Что такое этот барьер? На самом ли деле смерть есть порог между двумя состояниями, и возможно ли сообщение между ними? Или попытки такого сообщения с той и другой стороны тщетны?.. Я думал, что Уоллун может преодолевать этот барьер, но, увы, заставить его заметить меня не удалось. Я знал, что он может видеть тех, кто, подобно Майнину, по собственному желанию оставлял свои телесные оболочки, чтобы перемещаться, и снова облекался в них. Так почему же Рей не видит меня?.. Возможно, смерть означала нечто большее, чем простое сбрасывание оболочки — физического тела.

Размышляя над явлением под названием «смерть», я стоял рядом с императором и уже оставил попытки сообщить ему о своем присутствии, когда в зал вошла странная человеческая фигура. Она показалась мне столь же реальной, как и любой из придворных, находящихся здесь. Но никто из них не заметил ее появления, кроме Рея и меня, все продолжали говорить о внезапной кончине Майнина и о сегодняшней церемонии возложения его тела в Свет Максина. Я же был озадачен странной схожестью новоявленного посетителя с самим собой. Но еще больше меня изумил возглас Рея: «Что? Цельм умер?.. Умер!»

Слуга, услышав это восклицание, но не видя в зале никого нового, поспешно бросился к монарху, чтобы спросить, что тому угодно. По пути он прошел прямо сквозь ту фигуру, к которой Уоллун обратился, назвав моим именем, но ни сама она, ни слуга даже не почувствовали этого. Фигура же, улыбаясь, сказала: «Да, зо Рей, я — Цельм. Но я не умер, я только освободился от земной формы».

Озадаченный, почти одурманенный всем происходящим, я упал на стоящий рядом диван. Оказывается, Уоллун мог видеть то, что только казалось мной, — действительно имело мой внешний вид, говорило, как я, помнило события моей жизни, — а на самом деле являлось лишь психической частью моего Я. «Но почему он не видит меня самого? — недоумевал я. — О, тайна, тайна! Как много еще, смерть, ты откроешь мне? Я оставил свою физическую оболочку в тюрьме Умаура. Разве существует какая-то промежуточная часть между моим физическим телом и истинным мной, которая еще содержит некоторые, уже утерянные мной, грубые формы жизни, делающие ее видимой, в то время как сам я остаюсь невидимым?..»

На самом деле Рей видел все, но не хотел, чтобы я понял это. Причина, известная мне теперь, но не тогда, вкратце заключается в следующем: умирая, человек разделяется на элементы, которые имеют троичную природу — земную, психическую и духовную. Из них самым высшим является Я ЕСМЬ — Эго. Остальные же два из вышеупомянутых элементов — это тот, с которым говорил Уоллун, и тот, который остался в тюрьме. Отделившееся Эго стремится на высший уровень, а оболочки остаются в земных условиях до тех пор, пока, наконец, не распадутся — «прах к праху».

Возвышенное, или эгоическое, состояние есть изолированная сфера. Как говорится в Библейских хрониках[45], медиум может подняться к ней, но само Эго, спустя некоторое время после отделения от тела, уже не может ни вернуться на Землю, ни познать что-либо земное, за исключением напряженных ментально-духовных состояний одного или нескольких индивидуумов, устремленных к вещам Божественным. Но эти состояния — не земные. И только они могут считаться истинным медиумизмом. Подлинный медиум поднимается на необходимую высоту. Но Эго не может пойти против законов развития и оставаться на Земле, кроме как во время ограниченного периода после перехода, называемого смертью, когда это не является движением вспять.

Медиум, способный подниматься в духовные сферы, подобен барометру-анероиду, указывающему степень возвышения над уровнем океанских вод. Но именно он должен подняться до такого уровня, уровень же не должен опускаться. И тот, кто умирает, тоже переходит через границу в сферу, откуда не предусмотрен возврат. Умершие не вправе вернуться иначе, как через новое рождение в физическом теле, то есть через перевоплощение. Я позволю тебе, мой читатель, узнать, что это — не просто переселение душ, так как последнее предполагает возможность перерождения в более низкую животную форму в наказание за грехи, а такого быть не может. Ретроградное движение невозможно, и само это представление основывается на неправильно понятой истине о реинкарнации, ибо последовательные перерождения не идут вспять.

Но вернемся к Рею и его решению не замечать меня. Уоллун знал, что я еще не достиг необходимого состояния, и остерегался помешать моему продвижению. Именно поэтому, насколько я мог понять, он и не дал моей «оболочке» повлиять на себя самого. Соединившись со своей сверхчувственной природой, адепт, конечно же, узнал о моей смерти и сделал все возможное (хотя по его действиям я не мог заключить, что он видит меня), чтобы вскоре и я был готов к встрече с ним. Он хотел появиться предо мной не раньше, чем мой переход будет полностью завершен и я уйду вперед, в неведомую страну Наваззамин. Когда же это, наконец, произошло, Сын Одиночества действительно посетил меня, и встреча наша была огромной неподдельной радостью двух душ, равных перед Богом не приобретенной мудростью, так как Уоллун в этом смысле значительно превосходил меня, но равных братством Духа, к воцарению которого на Земле я стремлюсь сейчас. И да будет так, ибо Крестоносец сказал: «Вы все дети одного Отца!» Узрите же это!

Придя ко мне, Рей не принес с собой ничего земного. Если бы было иначе, то он мог бы снова вернуть меня под гнет Земли, что явилось бы беззаконием по отношению ко мне. Ни одному Эго самими законами его существа не разрешено возвращаться на Землю, поскольку это нарушает общий закон. «Я» посвященного может переноситься в девачан, но обитатель девачана не должен возвращаться на Землю до тех пор, пока ему не придет срок снова родиться на ней.

Тебя, читатель, интересует почему душа покидает Землю после могилы? Потому что в девачане она пожинает плоды активной земной жизни. В этом и объяснение записанного Слова Божия: «Все, что может рука твоя делать, по силам делай; потому что в могиле, куда ты пойдешь, нет ни работы, ни размышления, ни знания, ни мудрости»[46]. Истинно, в могиле нечего делать.

Возможно, покажется, что на следующих страницах кое-что указывает на мои «деяния», совершенные между могилой и следующей колыбелью. Но заметь, друг, что все земное отныне стало белым пятном для меня. Душа не имеет права вернуться, кроме как для перевоплощения в очередном рождении. Вызвать ее назад — значит вызвать внезапное изменение этого процесса и воссоединение души с астральной оболочкой, оставленной Эго в момент смерти. Такое воссоединение оживляет астрал, устанавливая взаимодействие между ним и Эго, что сильно вредит последнему. Все, что я «испытывал» теперь, было лишь плодом совершенного мною при жизни; после прохождения через могилу я не мог ни сделать что-нибудь новое, ни подумать о чем-либо, что не было наработано мною в том или ином виде. И в этом упорядочивании, в этой кристаллизации моей закончившейся земной жизни время не пропустило ни одного образа. Посмертная реальность была подобна реальности яркого сновидения; время же теперь не могло вмешаться в то, что уже совершено.

Во власти Рея было узнать меня тогда во дворце, но он не сделал этого, чтобы не причинить мне вреда. Подобной же способностью обладают все сильные медиумические натуры, в основном, принадлежащие к спиритуалистам. Эти медиумы могут вызывать умерших, но какой ужасной ценой и для ушедшего Эго, и для самих себя! Я повторю, что никакой природный процесс, установленный нашим Отцом Небесным, не должен быть прерван даже в ничтожной степени, ибо каждое такое действие влечет за собой наказание, пропорциональное пониманию виновного, и наказание это не бывает легким, но часто несказанно тяжким.

Если бы я остался посмотреть, то увидел бы, как Уоллун — Сын Одиночества вышел из своей телесной оболочки, оставив ее в тайной комнате, где никто не мог причинить ей вреда во время отсутствия тонкого тела. И я бы увидел, как он, находящийся в собственном астральном теле, повел мою — Цельма — астральную оболочку в Инкалифлон и там заставил ее пройти сквозь Свет Неутолимый. А дальше — из всех людей на земле лишь научившиеся видеть глаза Сына могли узреть, что произошло дальше, — оболочка исчезла в Свете Максина навсегда.

Но зачем? Зачем уничтожать ее?… Для того, чтобы она не возвращалась на Землю и не входила в контакт с сенситивными натурами, подобными тому человеку в Умауре, которого я внушением заставлял писать и на которого моя астральная «скорлупа» могла бы продолжать воздействовать и дальше. А это грозило бы большими неприятностями, бы потому, что мое астральное тело усердно повторяло последние слова, которые я слышал от него, когда оно обращалось к Уоллуну там, в Агако: «Я не умер». И в этом оно было похоже на все остальные такие же тела: его составная — двойная природа могла сохраняться лишь ограниченный промежуток времени, только пока оно имело возможность черпать магнетизм из моей недавно умершей физической, или земной, оболочки.

Такая подпитка может длиться минуты, или дни, или годы, а в некоторых случаях ее хватает на века и даже на тысячелетия. Все зависит от того, куда в большей степени был устремлен умерший — к земле или к духу. Астрал — это только оживляемая форма, являющаяся просто отражением, копией своего Эго — Я ЕСМЬ. Даже пророчества, сделанные каким-либо «вернувшимся духом» и сбывшиеся годы спустя, возможно, есть лишь видения Эго, запечатленные в момент его ухода, когда ему на мгновение открылись глубины будущих времен и эти видения отпечатались на его астральной оболочке. Это — психическая сила. До тех пор, пока религиозные системы (тем более, если они созданы действиями таких обладавших огромной жизненной силой людей, как Моисей, Будда или Зороастр) имеют приверженцев, до тех пор — но не дольше — оболочки их пророков будут продолжать свое существование. Психическая сила действует через эти формы, и именно она является рычагом, приводящим их в движение. Та же самая сила удерживает звезды на своих орбитах, а атомы — на своих. Она жизненна и дуальна, будучи как положительной, так и отрицательной.

Для того, чтобы сконцентрировать силу стихии огня, древние атланты и создали куб Максина — фокус для Света Неутолимого. В более поздние века в Израиле таким же фокусом стал Ковчег Завета, чья сила, подобная силе Максина, тоже была смертельной. Эти средоточия энергии являлись вратами, пройдя которыми, все скопления меньших сил природы поглощались при соприкосновении с Великой Силой — «универсальным растворителем» алхимиков, который те так старательно искали. Очевидно, что некоторые алхимики, будучи Сынами Одиночества, пользовались этим чудесным «растворителем».

Столь же очевидным должно быть и то, почему все это тщательно держалось в секрете. Ведь эти средоточия энергии суть места вхождения в само сердце Вселенной, следовательно, любой вид организованной силы встречает здесь свою Омегу. Когда Уоллун заставил мое астральное тело пройти через Максин, он вернул общей неделимой космической силе ту ее часть, которая не использовалась более тварным миром. В некоторой степени продолговатый мозг человека является таким же фокусом, точкой Максина, где встречаются положительное и отрицательное. Если бы не он, жизнь была бы невозможна; если разрушить этот Максин тела хотя бы уколом иглы, то жизнь прекратится.

Итак, Уоллун пришел ко мне, к тому, кто не мог спуститься к нему. Непосвященные ведь тоже часто поднимаются к своим друзьям в снах, но им не удается сделать это сознательно, ибо они не знают — как. Поскольку одной из главных задач моего труда является объяснение этих таинств, я займу еще немного вашего времени, чтобы четко показать, исключив все ошибки, почему живущие на Земле могут обрести способность подниматься к своим друзьям, переходя Рубежи, и почему последние не могут вернуться назад, к Земле.

Барометр в спокойный день регистрирует на уровне моря определенное значение давления воздуха, а на высоте мили над морем, скажем, на склоне горы, ртутный столбик «падает» до другого определенного, но уже меньшего значения. В обоих случаях это вызвано давлением воздуха. Если кто-то захочет измерить давление на высоте одной мили, то он, естественно, сам поднимется вверх, а не станет пытаться перенести эту высоту вниз, к себе. В штормовую погоду барометр тоже «падает», регистрируя уменьшение плотности воздуха, и наступают метеорологические изменения, объясняющиеся тем, что верхние, менее плотные воздушные массы, — то есть условия, преобладающие на больших высотах, — опустились вниз, на более низкий уровень. В результате возникает буря, которую вызвали высшие условия.

С помощью высшей силы, проявленной на спиритическом сеансе, медиум может вызвать назад, или вниз, душу, уже прошедшую через могилу. Но при этом он создаст психическую бурю, которая может очень дорого обойтись. Аэндорская волшебница вызвала такую бурю, заставив пророка Самуила снова спуститься вниз, на Землю[47]. Берегитесь, медиумы! Колиты, читатель, являешься человеческим «спиритическим барометром», то можешь подняться к своим друзьям, но ни в коем случае, если ценишь собственный душевный покой и покой своих друзей, не стремись притянуть их на «круги своя». (Надеюсь, все эти пояснения интересны тем читателям, которые во всем ищут смысл, стараются извлечь урок из хроники моей жизни и ценят информацию о событиях, произошедших много тысяч лет назад. Ведь именно для них я пишу эту книгу, а не для тех, кому любопытна лишь интрига моей истории.)

Из-за предательства Инкализа Майнина мне пришлось самому искать свой психический уровень, а поскольку я был я и есмь я, этот уровень представлял собой место более или менее уединенное, заполненное плодами моей фантазии, моим опытом, моими надеждами, желаниями, стремлениями и представлениями о людях, местах и вещах. Два человека не могут видеть один и тот же мир одинаково. Мир Анзими, обладавшей многими знаниями, не мог быть похож на тот, который видела Лоликс, смотревшая на него с другой, в некотором смысле низшей точки зрения. Видение их обеих совсем не походило на видение мудрого министра Менакса. И уж совсем отличным от всех трех было видение мира Уоллуном. Так же и в девачане: рай одного человека заполнен его собственными представлениями о жизни, в то время как у его соседей он занят совсем другой, присущей только им ментальной собственностью.

Когда человек умирает, его знания, стремления и жизненное кредо обусловливают урожай; здесь уже никто ничего не может сотворить заново, но тут оплачиваются по заслугам все поступки предыдущей жизни. В стране Леты нет ни боли, ни тоски, ни болезни, ни мук, ибо эти условия начались на Земле и, следовательно, на ней же заканчиваются. Это — веление кармы. Рай пассивен, а не активен, душа лишь усваивает там результаты познания. Так что всякая жизнь есть просто очередная страница в деловом гроссбухе, где зафиксированы все предшествующие жизни и куда добавляются записи о новых.

Надеюсь, мой читатель, я был не слишком многословен и мне удалось дать тебе четкое понимание того, в чем состоит взаимосвязь между землей и небом, и что небо по отношению к земле является как бы периодом ночного отдыха перед очередной дневной активностью. Но пусть никто не думает, что девачан человека, совершившего ошибки, привязывающие его к Земле, ошибки, из-за которых он должен снова воплотиться, хоть сколько-нибудь похож на Великую Жизнь, какой увенчаны те, кто был верен и сразил в своем сердце змея животных страстей. Мои слова могут дать представление о девачане, но они бессильны описать высшую Жизнь. Конечному никогда не вместить Бесконечного. Но пусть Бесконечное войдет в сердца ваши.

…Пока я размышлял в присутствии Уоллуна, Анзими и остальных, кто не хотел или не мог видеть меня, мои земные силы постепенно уходили. Способность видеть людей, места и другие объекты физического мира, которой я обладал еще мгновение назад, казалось, быстро покидает меня. Взамен возникали какие-то звуки и торжественные видения, похожие на сны о только что оставленной жизни, но сны наяву, ибо все вокруг было реальным для моих ощущений — я мог влиять на него, а оно на меня. «Ну что ж, если те, кого я оставил там, на том берегу Смерти, уже не могут видеть меня и ощущать мое присутствие, так же как я сам теперь уже не в силах видеть их, почему бы не отдаться спокойному течению, скользя вместе с ним к новым ощущениям, к новому миру, сменяющему старый, — пришла мысль. — Да, именно так я и сделаю. Прощай, старая жизнь, здравствуй новая!»

Так же тихо, как ускользает сон, из глаз скрылись дворец и все знакомое, что окружало меня в нем, и я очутился в долине, обрамленной лазурными горами. Прямо перед собой я увидел обычное здание. Некоторая несоразмерность в его очертаниях объяснялась, видимо, тем, что оно состояло из секций, добавлявшихся по мере возникновения нужды в новых помещениях. «Какая же это чудесная идея!» — подумал я. Здание было пристроено прямо к скалам, но не искусственно созданным, а естественным образом поднимающимся из горного массива. Местами оно имело три этажа, местами — два, но большая часть была одноэтажной.

Что за люди живут там? Во всяком случае, свобода их архитектурной фантазии была мне по сердцу. Я еще не встретился с ними, но уже испытывал к ним дружеское расположение. Несомненно, они обладали чувством прекрасного, о чем можно было судить по многолетним лозам, живописно бегущим вверх по стенам причудливого строения, и по красоте разбитого вокруг него сада. Стоит ли мне осмелиться и вторгнуться в этот дом?

Внезапно в нем открылась дверь, и навстречу вышел человек, лицо которого было мне хорошо знакомо. Но где же мы могли встречаться? Я совсем забыл прежнее, как будто никогда и не знал той жизни, которую прожил Цельмом. Во мне сейчас преобладали детские чувства, мысли и представления — то простое знание детства, которое было у меня, когда я жил в нашем доме у Питах-Рок. Знакомый незнакомец подошел ближе и спросил: «Узнаешь ли ты меня, отца твоего, Мерина Нуминоса?»

В моем сознании на мгновение возникло смутное воспоминание о том, что я теперь один, невидим для людей, что я умер. Но мысль эта быстро исчезла, словно погасла. И больше у меня не появлялось такого ощущения, само осознание моей смерти прекратилось. А при словах этого человека меня охватила внезапная радость: передо мной стоял мой отец — идеал моего детства, именно такой, каким я представлял его себе. (А не такой, каким его, всегда презрительно, описывала мать, которая, — ты уже знаешь это, мой читатель, — совсем не любила своего мужа.) В тот моменту меня не возникло никаких воспоминаний, просто я знал, что смотрю на своего настоящего отца, и радостно воскликнул:

— Я и правда хорошо тебя знаю!

Тогда он спросил:

— Ты отдохнешь?

— Конечно. Ведь я так устал, это будет мне только на пользу. Отец провел меня внутрь большого дома, в комнату, которую точнее назвать логовом, хотя кому-то такое слово покажется грубоватым. Здесь было чисто, но царил замечательный беспорядок: книги, куски скальных пород и все, что нравится мальчишкам, было разбросано вокруг. Само подобное зрелище обычно наполняет отчаянием душу аккуратной хозяйки, мое же удовольствие было безгранично. Я вновь чувствовал себя мальчиком, всего лишь мальчиком, которому еще только предстоит возмужать. Предвкушение открытия неизведанных возможностей в будущем наполнило все мое существо приятным ожиданием. Я вновь стал ребенком с кипучей энергией, предоставленным самому себе в этой комнате, где не надо бояться строгой матери с ее попытками всячески ограничить меня.

На небрежно застеленной кровати лежала стопка книг из библиотеки, адрес ее был написан на каждой из них по-посейдонски: «Район Питах-Рок, 5». Я всегда трепетно относился к книгам и сейчас бережно переложил их на пол, чтобы лечь отдохнуть на постели. Потом устроился на простом ложе, которое, когда я с нежностью вспоминал о нем раньше, в земной жизни, всегда казалось мне мягче и удобнее, чем все пуховые подушки в Каифуле. Неверно сказать, что я узнал его, просто все вещи здесь дарили мне именно то состояние, какое точно отвечало моим желаниям. У меня не осталось никакого четкого представления о прежней жизни в Посейдонии, никакого воспоминания о смерти, вообще ни о чем. Все прошло, как сон, который мы тщетно пытаемся восстановить в памяти утром за завтраком. Но, увидев вещи, знакомые и любимые в прошлом, и обнаружив, что все они здесь как раз такие, какими и представлялись мне в моих земных грезах, я исполнился чувством глубокого удовлетворения и сбывшейся, наконец, мечты.

Вот место, радостью согревшее мой взор,
Я узнаю его, хотя есть странность в нем,
Как будто каждая деталь с давнишних пор
Волшебно в сердце запечатлена моем.

Однажды я собрался и покинул это место, воспроизводившее мое детство. Занавес вновь поднялся над событиями прошлого после того, как я оставил, так сказать, здешний Питах-Рок и переехал в Каифул, очутившись в периоде моей жизни, аналогичном тому земному, когда я учился. И тут я даже получил звание ксио-инкала — степень, что выше всех, которых когда-либо добивались ученые современного мира. Но эта фаза вскоре закончилась, потому что, не получив такой степени на Земле и даже не попытавшись добиться ее, я не имел реальной основы, на которой могли бы возникнуть образы девачана. Так проходило время. Иногда меня окружали реальные умершие люди, которые близко работали со мной на Земле и потому теперь должны были пожать вместе со мной плоды нашего сотрудничества. Порой я оставался наедине со своими представлениями, которые, тем не менее, казались столь же реальными, как и настоящие люди, ибо все тут выглядело реальным. Лоликс пребывала здесь в своих наилучших проявлениях, а наш земной грех был оставлен до нашего следующего возвращения на Землю.

Совершенно естественным было встретить однажды ночью и Анзими. Это случилось во время прогулки по пустынному берегу моря, где дикая природа гармонировала с моим идеалом уединения; именно в такое место я мечтал увезти ее из суеты Каифула после нашей земной свадьбы. Когда же мы встретились здесь, я с наслаждением слушал, как она называет меня «супругом», а покой после активной деятельности был таким приятным, каким, по моему представлению, он и должен был бы быть. Но перо мое опережает события, поэтому давайте вернемся ненадолго в «логово».

Воздух вокруг был очень теплый, я лег и заснул, не раздеваясь. Когда же проснулся и спустился вниз, в сад, то обнаружил во всем некоторые перемены. Во-первых, я стал старше, во-вторых, изменился окружающий пейзаж: дома стали больше походить на те, которые казались привычными моему выросшему сознанию, соответствующему тому времени, когда я уже был подростком, но все еще жил у Питах-Рок; с заднего плана исчезла река и появилось широкое море, прямо на берег которого выходил сад. Перемена точно соответствовала последним желаниям моей юности. Эти изменения, потрясающие с земной, физической точки зрения, теперь даже не удивили меня. Что же это была за жизнь? Что за условия допускали такие перемены, почему-то не казавшиеся необычными мне, наблюдателю?

Истина не должна быть многословной, и единственным ответом будет — жизнь после смерти, хотя такие слова и звучат несколько парадоксально. Но это была еще не Великая Жизнь в Боге. Требовалось ли для описанных перемен какое-то время или это была страна волшебной лампы Аладдина, где мгновенно исчезало одно окружение и также мгновенно возникало другое, — не знаю, я даже не задумывался над этим. Все воспринималось реальным. Реальна ли Земля? Дух, Бог — да, реальны. А Земля и вселенная — это Свет, проявленные идеи Бога. Земные объекты суть слова великого Слова Божия, обращенные к нам. Следовательно, таковыми же являются и объекты девачана, или рая. Все они реальны, только диаметрально противоположно-реальны внутри нас, а не снаружи.

Я нашел своего отца, Мерина Нуминоса, и спросил его:

— Долго ли я проспал? — Задавать вопросы было не более, чем привычкой, ведь для этого у меня не было иных поводов. То, что в смерти привычки разума не угасают вместе с памятью о событиях жизни, и было доказано моим вопросом. Он ответил:

— Ты спишь несколько лет.

— Лет? — переспросил я, хотя на меня совсем не произвело впечатления известие о столь долгом сне, как у Рипа Ван-Винкля из легенды. Именно привычка заставила позаботиться и об опрятности: я невольно оглядел свое платье, выясняя, не износилось ли оно за столь долгий срок, и нашел его вполне удовлетворительным. Упоминание о нескольких годах все-таки заинтересовало меня, и я опять спросил:

— Ты говоришь, я спал несколько лет, все время с того момента, как попал в эту страну? Прошу тебя, скажи мне, был ли я где-либо еще?

Ответа не последовало, у отца взгляд как бы остановился — так смотрит статуя. Очевидно, он ничего не знал о каких- либо предыдущих состояниях, а мой вопрос свидетельствовал, что и сам я знал не более его. Словом, смерть была чем-то иным, чем мне представлялось прежде. С того момента, когда совершившие переход души уже не могут взаимодействовать с теми, кого оставили на Земле, они осознают, что находятся посредине изменения, которое раньше называли смертью и которого возможно, страшились на протяжении всей своей земной жизни. Однако, обитатели девачана знают лишь одно состояние — то, в котором находятся, и не предполагают существования иной реальности. Следовательно, смерть для развоплощенных душ была и остается неизвестным понятием. Для них ее фактически не существует, как не существует здесь боли и горя. Низший девачан похож на высший (Нирвану) — состояние, о котором упоминается в «Откровении» (21:4).

Друг мой, в мои задачи не входит вдаваться в споры и потому я отказываюсь убеждать тебя. Цель моей истории — рассказать о том, что я знаю по личному опыту, а не теоретизировать. Но если ты положишь все вопросы, оставшиеся для тебя неразрешенными, на алтарь своей души и там поразмышляешь над ними, то, надеюсь, у тебя это получится: они прояснятся и станут подобны воде, утоляющей жажду. Если ты имеешь уши, чтобы слышать, тогда последуй этому совету. Я обращаюсь к тем, кто использует страницы моей книги с пользой.

Поскольку обитатели девачана знают лишь об одном изменении и оно настолько отличается от того, чего нас приучила бояться религия, то все души, попадающие в рай, понимают в момент смерти, что ее нет и что учения, воспринятые на Земле от священников, это выдумки духовенства. И они не так уж и ошибаются, ибо нет никакой иной смерти, кроме простого перехода от объективного к субъективному состоянию сущности, за исключением окончательной смерти, о которой я буду говорить позже.

Парадоксально, но состояние смерти является, насколько попавшие туда могут ощутить, как бы ускоренным просмотром всех событий только что завершившейся жизни. Этот опыт проходят все души, какой бы короткой ни была их жизнь. Значит, спрашивая отца, которого нашел в девачане, всегда ли я пребывал там, я ничего не знал о выдумке, называемой смертью. Во времена Атлантиды, как, собственно, и сейчас, религия учила, что со смертью наступает конец всему земному горю. И это верно на период времени, отведенный душе для пребывания в девачане. Земная мгла не проникает туда по той причине, что она — порождение Земли, обитает только там и оказывает влияние только на Землю.

Однако «зло, совершенное человеком, продолжает следовать за ним». Воистину так, ибо предрасположенность к греху (то, что ошибочно называют «адамовым» желанием греха) в закристаллизованном виде лежит в ожидании возвращения к земной жизни. В девачане грешник освобожден от этой силы, но семя ее, словно плевелы среди пшеницы, живо и готовится дать горький урожай в жизни нового воплощения. И оно будет продолжать расти до тех пор, пока человек не искупит сотворенное им зло каким-нибудь добрым деянием. К счастью, ему для расплаты[48] отведена вечность. Если он следует Божественным законам и правому пути, то будет постепенно выпалывать плевелы, как бы глубоко ни лежало их начало — семя зла. Доброе деяние есть стирание злого.

… Меня окружали все, кого я любил. С течением кажущегося времени я стал осознавать присутствие рядом то одного, то другого из моих друзей. Анзими, Менакс, Уоллун, Эрнон, Лоликс — все эти и многие другие, чьи имена ничего не скажут читателю, были тут — и без тени недостатков. Они не приходили, нет, они просто находились здесь, со мной и были точно такими, какими я их себе представлял, то есть являлись не объективными личностями, а моими субъективными представлениями. Они были моими идеалами, а не реальными людьми, и они составляли мой мир. А мне и в голову не приходило, что они нереальны.

Случалось ли тебе, читатель, задумываться над тем, что единственный мир, который есть у тебя, это мир твоих ощущений? Что если бы ты был лишен зрения, обоняния, слуха, вкуса и осязания, то не стало бы и мира вокруг тебя, хотя душа твоя и была бы заключена в тело, живущее в вегетативном состоянии? Поскольку душа каждого живущего мужчины, женщины или ребенка отличается от любой иной души, то и мир по-разному воспринимается каждым человеком и никогда не бывает совершенно одинаковым для двух разных людей. И теперь это стало хроникой души, запечатленной в бессмертной ментальной субстанции и основанной во многом на жизни после смерти; запись сливается с реальностью, и все кажется одинаково реальным, таким же, как тогда, когда данные нам ощущения, соединяясь, впервые восприняли ее. В действительности, эта пост-жизнь есть перестроенная и перевернутая земная жизнь, из объективной превратившаяся теперь в субъективную. К примеру, здешний друг на самом деле мог быть настоящим врагом, однако, если человек, умирая, считал его своим другом, это представление и оказывается перенесенным в пост-жизнь.

В девачане все, окружавшие меня, были моими друзьями, а места — объекты записей моих ощущений — сценами, где все они действовали. Но раз такой мир существовал вокруг меня, то представление обо мне существовало и в образном мире каждого бывшего моего друга. Однако, не я сам был вместе с ними, а лишь их представление обо мне. Так просматривалась реальность всех этих представлений, которые, будучи восстановленными из астральных хроник, или, так сказать, матриц памяти души по каждому случаю — большому или малому, простому или сложному, импульсивной или бессознательной работы мозга, — отнюдь не были запутанными, но простыми и легко усвояемыми.

А теперь обратите внимание на особенность, представляющую огромный интерес, ибо она утверждает то, что я, как вам могло показаться, отрицаю, — на реальную связь души в девачане с другими индивидуальными душами. Девачан и в самом деле был бы мрачным раем, если бы друзья из земной жизни были здесь ничем иным, как просто «образами из сна». Они действительно таковы, только когда в реальности девачана воспроизводятся события, созданные в наших земных мечтаниях. Но если в земной жизни две души, находившиеся в гармонии, совместными усилиями решали, скажем, очень трудное уравнение, то результаты их сложного взаимодействия обязательно повлияют на них в девачане, и во время усвоения этих результатов, то есть во время кристаллизации их в чертах характера, обе эти души фактически будут вместе, так же, как были на Земле. Если там в подобном деле было занято более двух человек, то все они до завершения процесса соберутся и в девачане.

Потому и получилось, что в какой то момент процесса усвоения мои товарищи являлись лишь моими представлениями, фантомами, подобными персонажам сновидений, а в следующее мгновение они становились более сложными, поскольку были уже реальными Эго, как и я сам. Всего этого я тогда не знал, все казалось мне реальным, и, возможно, именно так и было. Однако тем, кто работает с любимыми сыном, отцом, дочерью, матерью, женой или другом, приятно будет узнать, что последствия серьезных событий повседневной жизни на земле приводят нас в рай наших надежд всех вместе; что жена, которую любишь всем сердцем, с кем вместе мечтаешь о благе для ближних и вместе честно трудишься над осуществлением этих планов, переступит пропасть, которую смерть разверзнет между вами, и там, в Наваззами будет рядом с тобой. Отрадно знать, что твои мать, отец или дорогие друзья действительно окажутся там вместе с тобой, и вы сложите свои столь различные записи, чтобы насладиться кажущейся реальностью, которая на Земле так и осталась несбывшейся надеждой.

Анзими все еще жила на Земле, и я встречал здесь иногда свое представление о ней, а иногда и ее высшее Я. Почему стало возможным последнее? Потому что ей очень недоставало меня, желание видеть любимого крепло и, наконец, стало таким сильным, что перенесло ее чистую душу на мой план. Это было не только приятно, но и полезно для Анзими, ибо давало ей власть над вещами невидимыми, о чем говорил апостол Павел. Для меня же каждая такая встреча с ней была огромной радостью. Да, она могла приходить ко мне, а я не мог вернуться к ней — обратное движение невозможно.

Во встречах с идеалами и состояло мое вознаграждение, ибо здесь ничего не происходило вопреки моему желанию. И наслаждаясь этой наградой, я одновременно на бессознательном уровне усваивал уроки предыдущей жизни на Земле. К примеру, опыт моих земных отношений с политиками Посейдонии научил меня общению с людьми и подобающим манерам, и из этого опыта родились схемы, в которых в будущем я должен был играть ведущую роль. Эти схемы теперь перешли в субъективное состояние и казались мне развивающимися в таком виде.

Земные действия и поступки развили мои способности, одновременно проверяя ценность моих представлений. Эти конкретные результаты стали частью моей ментальной сущности. Следовательно, в новом воплощении я должен буду родиться человеком, мозг которого обладает повышенной способностью решать политические и социальные вопросы. Возможно, в ближайшем воплощении я не использую это качество активно из-за каких-либо иных, более сильных склонностей, но оно, теперь более развитое, будет готово к применению при необходимости.

Сказанное истинно для всех душ, в том числе и для тех, которые были связаны со мной, как в прежнем — земном, — так и в последующем — райском — состояниях. Оценки результатов земного опыта и обобщения, сделанные за ограниченное время пребывания в девачане, придали этим душам новые ментальные качества или повысили уровень уже имеющихся, и в следующем воплощении снова свяжут нас на Земле. Все обстоит именно так, иначе, мой читатель, я бы никогда не написал эту историю, надеюсь, полезную для тебя.

Полученное мною в Ксиоквифлоне геологическое образование также прошло проверку в этом субъективном рае, в результате чего возросли мои способности в этой области, точнее, усилились интуитивное знание предмета и желание изучать его в следующем воплощении. Книги же послужат более четкому выявлению склонности к этой науке.

Я мог бы привести и другие примеры процессов обобщения и упорядочивания опыта, которые проходят те, кого от Земли отделяет могила — с одной стороны, а с другой — колыбель нового рождения. Но этого достаточно, чтобы намекнуть читателю, что именно здесь можно обрести истину, и хоть как-то подсластить «мысль о последнем горьком часе… агонии, и пелены, и тлена». Надеюсь, друг, мое усилие сделать смерть менее устрашающей, рассказав о ней на основании собственного опыта, увенчается успехом, и эти слова смогут поддержать тебя, и ты «подойдешь к своей могиле, как тот, кто, завернувшись в саван, почиет в сладких снах».

Зерах Колбурн — удивительный мальчик-математик приобрел свои знания не в современных школах. Он принес их как наследство прошлых веков из своих предыдущих жизней, просто сейчас его дремавшие способности проявились. Друг, я не буду оспаривать твое убеждение, что если бы у тебя была прошлая жизнь на Земле, то ты никогда бы не забыл ее, но принес бы память о ней с собой. Нет, я не спорю. Пусть твой разум сам решит, прав ли я. Подумай о том, что жизненные привычки вырастают из повторяющихся поступков детства, воспоминания о которых у тебя давно исчезли. И зная, что это так, реши: не абсурдно ли предполагать, будто те поступки, какие ты совершал целые века назад, в прошлых жизнях, могут быть восстановлены в памяти? Тем более, что весь промежуток времени между земными воплощениями проходит на других планах существования, куда не проникает и по законам Бога не может проникнуть ни единое воспоминание о жизни на Земле. Я-то знаю, о чем говорю.

…В конце концов, наступило время, когда я перестал заботиться о видимости поступков и представлениях о людях, местах или вещах, связанных с кажущейся деятельностью. Мне все больше хотелось остаться в каком-нибудь тихом месте и слушать, как Анзими, — истинная, а не вымышленная, — читала или говорила со мной. Я стал много спать и однажды утром не поднялся с постели, но меня это не обеспокоило. Я не был болен — никто в девачане не знает о болезни, а просто утратил желание что-либо видеть или слышать, испытывал скорее вялость, чем усталость, поэтому повернулся к стене и снова заснул. И это был завершающий сон в последней главе моего длительного отдыха от земной жизни, отдыха, который, хотя я не знал этого, для живущих на Земле продолжался двенадцать тысяч лет.

Смерть никогда не появлялась в доме моей души. Все, кто до этого окружал меня здесь, — и бессмертные реальные души людей, и их образы, созданные моим воображением, — исчезли. Они не умерли, нет, а просто исчезли для меня из вида, когда я усвоил их значение. Они исчезли потому, что весь опыт предыдущего воплощения уже выкристаллизовался в чертах моего характера, и теперь я был готов к новой земной жизни. Я мог осознать изменения только в себе, но не в других. Для меня вновь пришла пора действовать. Я спал и в этом сне умер для пассивной райской жизни, чтобы опять пробудиться на Земле — ребенком в колыбели. Я родился, дабы в новой жизни встретить Учителя и, наконец, обрести с его помощью Великий Покой!


ПРИМЕЧАНИЕ: После меня придет тот, кто расскажет тебе больше, чем я, о Великой Глубине Жизни. Жди слов его. Автор.


Конец первой книги


СЕМЬ СЦЕН ШАСТЫ
ПРОЛОГ

Фредерик С. Оливер, пишущий под диктовку

I

Если существуют «летописи в камнях и книги в бегущих ручьях», то крутые выси Честела истинно являют миру благороднейшую из библиотек. В ней простор, величие и торжественность природы выражены мистическими знаками, высеченными в вечном граните. На страницах этих каменных глыб можно прочесть о деяниях гномов — хранителей сокровищ Матери-Земли. Здесь лава своими перстами написала царственные хроники Плутона. Да, это подлинная книга Природы в переплете из снега и льда. И в ней закладкой на самой драгоценной странице служит серебряная лента, концы которой «вытекают» из объемного тома — один на северной стороне, другой — на южной, один из них называют рекой Мак-Клауд, а другой — Сакраменто. В этой великой эпопее есть еще две меньшие закладки — реки Питт и Шаста.

Столь прекрасный поэтический сборник должен иметь соответствующее заглавие. И разве мы сможем дать более подходящее, чем исконное название этого места у аборигенов — Иека? Его приняли белые люди, чьим глазам впервые открылись просторы Северной Калифорнии — романтической земли золота и приключений. Оно сохранилось благодаря интуитивному признанию извечного соответствия, которое всегда, во всех странах подтверждали первопроходцы и следопыты, принимая уже существующие названия. Годами и белые, и аборигены называли благородную вершину именем Иека, пришедшим из тьмы веков, как и ее более северную сестру — гору Рейнье — изначальным именем Такома. Но, увы, неуемное людское самомнение, суетная человеческая неудовлетворенность не пожелали оставить лучшее, как оно есть. На одну из заснеженных вершин поднялся русский зверолов, и вскоре слово «Иека» исчезло из языка людей. На другой сияющий пик поднялся эгоист-англичанин, и его светлость нашла слово «Такома» настолько варварским, что присовокупила к индейскому названию свое отчество.

Время выравнивает все и всегда поступает по справедливости. Патриотический американизм топографов Северо-Тихоокеанской железной дороги вернул на карты их компании музыкальное имя Такома, отправив на свалку заимствованное название и тем отвергнув тщеславные притязания одного эгоиста. Случится ли подобное и с именем Шаста-Бьютс, неведомо; но если нет, то это, возможно, будет выражением благодарности Америки, с радостью предоставившей право именования этого гордого пика своему другу, а в шестидесятые годы поборнику независимости нашей страны — России.

Вот краткое обозрение настоящего и прошедшего этих прекрасных скал и пиков.

II

На старой гужевой дороге, которая существовала еще до того, как железные рельсы связали самый крупный город Орегона со столицей Золотого Запада, в нескольких милях от дороги штата все еще стоит, как и тридцать лет назад, промежуточная станция этапа, владел которой «папаша Доллархайд». Уединенное место среди высоких сосен, будто королевской мантией облекающих великий горный кряж Сискью — часть Береговых хребтов, простирающихся в строгом величии на сотни миль, полустанок Доллархайд мил сердцу путешественника, как оазис в Сахаре для утомленного каравана. Этот приют среди просторов дикой природы в те времена на многие мили вокруг был единственным отпечатком цивилизации.

За домом Доллархайда дорога, стараясь петлять как можно меньше, уходила вверх по весьма крутому двухмильному склону горы. По этой крутизне задолго до того, как рассвет едва озарил величественные гребни, карабкался юноша, пешком и в одиночестве. Глубоко внизу, в доме Доллархайда все еще спали остальные приятели из его компании. Он же взбирался все выше и выше, делая остановки лишь там, где красота природы призывала его причаститься к ее видимым формам и послушать ее разнообразный язык, насладиться бодрящим ощущением свободы, красотой покрытых соснами склонов, токованием проснувшихся тетеревов и болтовней белки или бурундука. Один раз, восхищенный очарованием кристально-чистого ручейка, пересекавшего тропу, он остановился и замер, глядя вдаль, в глубину и мрак великого каньона, который терялся из виду в раннем свете зари. И вот, наконец, вершина! Но солнце еще не появилось на небе. Все 200 внизу мирно отдыхало под властью Морфея.

Но что это? Далеко на юге виднеется огромная туманная гряда, темно-серая в своей нижней части и сияющая розовым там, где ее пик упирается в небо. Пока юноша смотрит, затаив дыхание, Древнее Светило рассеивает мглу в долине, отгоняя ночь, и вот — рождается новый день. Розовые опенки исчезли, на их месте появляется гигантский остроконечный конус чистейшего белого цвета с черными полосами лишь в основании, каждая из них — ужасное ущелье. Конус этот высится не как вершины других гор, составляющие гряды, что соперничают высотой; нет, в гордом одиночестве вздымается он на высоком постаменте, пронзая синеву неба своими одиннадцатью тысячами футов от основания до вершины, и еще тридцатью четырьмя сотнями футов от уровня океана. Это — Шаста, величественная Шаста.

III

Но что же юноша? Год спустя мы находим его охваченным лихорадкой — «золотой лихорадкой», которая все еще царит в этом районе некогда знаменитых месторождений. Наверху, на склоне горы он разбил лагерь и с помощью кирки, корыта и лопаты пытается добыть золото, ибо надежда шепчет, что однажды он сможет найти тут целое состояние.

По всему району много недель бушевали лесные пожары, долины лежат, укрытые слоем дыма. Но золотодобытчик на горе сейчас находится выше всего этого и во время работы часто бросает взгляд вниз, на волнистую поверхность серебряного океана дыма. Странный вид открывается ему. Ни одна волна не колышет это море глубиной почти в целую милю, простирающееся повсюду, куда ни кинешь взгляд. На его безбрежном пространстве точками выделяются лишь два или три «острова». Это горные пики. Видны только их вершины, основания же скрыты. Где-то под этим покрывалом дыма лежит городок Ирека. Юноша смотрит на «острова» — лишь один из них не окрашен в темный цвет. Это самый большой из всех — остроконечная белая, окутанная вечными снегами гора Шаста, прекрасный остров в мрачном океане.

IV

Ночь. То же самое место. Золотоискатель сидит у входа в свою палатку, размышляя над романтической красотой открывающегося перед ним вида. Легкий северный ветер прогнал прочь туманное море, не оставив и следа. Ниже палатки простирается огромная, темная, молчаливая пропасть — «ночной брег Плутона». Фантазия нашего рудокопа наполняет ее золотыми призраками. Только звезды — эти светочи ночные озаряют пространство. Но на востоке, над грядами меньших гор сквозь тьму уже проступают смутные очертания: там, далеко, как кажется отсюда, вырисовывается знакомая туманная форма неопределенного размера, скрывающая из вида какой-то мощный пожар. Он растет, разгорается. Вот в зачарованных глазах наблюдателя сверкнула неожиданная яркая искра, а следом засветился, засиял весь склон Иеки — это восходит луна, полная луна! И теперь снега Иеки сверкают в ее лучах, подобно расплавленному серебру, над темной пропастью. Светится огонек у палатки, разлетаются золотые призраки, а надо всем этим возвышается торжественный, величественный образ Шасты.

V

Осенью юноша покинул этот дикий уголок и отправился путешествовать на юг. Склон опустел. Зимняя сырость погасила лесные пожары и расстелила море тумана. Но минула зима, и следующим летом окрестные леса запылали опять, подожженные небесными молниями. Наш путешественник возвращается сюда. Сейчас он уже у самого основания Иеки. Его конь с трудом пробирается по дну вновь рожденного огнем океана дыма, словно краб, ползущий по каменистому руслу. Слабый ветер не дает тучам уплотниться, и время от времени юноша видит над головой неясную громаду, едва освещенную задушенной дымом луной, ибо сегодня, как и в ту ночь год назад, полнолуние. Сквозь эту тяжелую пелену рассмотреть красоту горы невозможно. Но зная, что смутно виднеющийся пик — Шаста, помня, как там, в вышине, где летают лишь вороны, он прорывает дымное покрывало и, сияющий, устремляется в небо, путник испытает чувство благоговения. Как похожа эта гора с пылающими у ее подножья лесами, одиноко высящаяся в ночи в своем снежном одеянии, на молчаливого часового у сигнального костра, закутанного в плащ, размышляющего о долге, верность которому он хранит вот уже много лет, да, хранит и будет хранить вечно!

VI

Снова лагерь у лесной полосы Честела. Весь долгий день наш путешественник разглядывал окрестности, красоту которых трудно передать словами. На севере на одиннадцать тысяч футов возвышается гора «Гусиное гнездо», кратер которой всегда полон пушистого снега. Внизу, в долине, прекрасный, словно драгоценный камень, лежит город Сиссонс; он видится под ногами, хотя расположен на высоте семи тысяч футов над уровнем океана.

Наступает ночь. Юноше и его товарищу не спится в палатке. Они взбираются на гору верхом на мулах. Здесь тишина, лишь снизу едва доносится непонятный глухой шум. Луны нет, но все хорошо видно, снег будто сам по себе светится так, что все предметы на его фоне приобретают четкие очертания. Как черны мрачные скалы и уступы! А что это за мерцающие огоньки там, в ночной дали? Ах, это городские фонари в нескольких милях отсюда и в тысячах футов ниже, хотя сверху не видно, как они далеко. Очень холодно, о, холод настолько силен, что, кажется, сковывает разум! И могильное безмолвие вокруг. Теперь уже и снизу до их ушей не доносится ни звука. Слишком высоко для всего, кроме тишины. Хотя днем солнечные лучи отражаются от снегов, как от зеркала, и буквально раскаляют воздух, снег все равно не тает.

Вот горячий серный источник в тысяче футов ниже вершины. Путники согревают свои замерзшие руки в его теплой грязи и, вынув, быстро обтирают их, чтобы грязь не успела примерзнуть. Восхождение продолжается. Глаза наливаются кровью в этом разреженном воздухе. Тяжело дышать. Стук сердца подобен глухим ударам молота. Горло горит от жажды. Но не важно: под ногами уже вершина! Два часа ночи, июль 188… года.

Все еще ни единого проблеска зари. Но вскоре странное, ничего не освещающее сияние на востоке наполняет их души благоговением и каким-то непонятным беспокойством. Свет все прибывает, и с немым изумлением, почти со страхом они наблюдают, как из-за горизонта медленно выплывает огромный солнечный диск. А внизу все еще царит самый темный предрассветный час, не видно ни гребней, ни холмов, ни долин — ничего, лишь непроглядная ночная тьма. Стоящим на горе кажется, что они оторвались от мира и на какое-то мгновение время остановилось. Вся планета словно исчезла, есть только горная вершина в пол-акра высотой — единственный видимый клочок Вселенной, да устрашающее великолепие Гелиоса. (Наверное, нечто подобное испытывал «последний человек» Кэмпбелла.) Весь мир куда-то канул, и лишь юноша да его спутник — одни на крохотном парящем в воздухе клочке тверди, которую почти лишенное лучей солнце освещает холодным, странным, причудливым сиянием.

Но текут минуты, и на севере из ночной тьмы проявляются четыре конуса света. Это горы Худ, Адаме, Такома и высокий факел горы святой Елены — сверстники нашей Иеки. По мере того, как Повелитель Дня поднимается все выше, из моря мрака выныривают меньшие пики, потом убегающие вдаль черные гребни, затем холмы. Становятся видимыми серебряные пятна и полосы там, где заря освещает озера и реки. И, наконец, далеко на западе, в семидесяти милях отсюда, не скрытая более дымкой, глазам предстает бескрайняя серая гладь Тихого океана. А на юге видно находящееся в двухстах милях отсюда и выдающееся уступом центральное калифорнийское побережье с проливом Золотые Ворота и всемирно известным заливом Сан-Франциско.

VII

Сейчас я прошу тебя, мой читатель, мысленно спуститься с вершины вместе со мной. Давай остановимся рядом с ревущим, несущимся вниз горным потоком, который то разбивается на мириады брызг и взбухает по краям белой, как свежий снег, пеной, то замирает в тихих глубоких заводях с кишащей форелью синей водой. Эта синева отражает утопающие в цветах берега и увенчанные сосновыми башнями каменные гребни — «ребра планеты». День жаркий, но здесь воды реки Мак-Клауд холодны, как сами девственные снега Шасты, с которой они стекают. Мы наклоняемся над кромкой кристально-чистого водоема, лениво бросаем в него камешки, покрывая рябью отражающийся в зеркальной поверхности образ высокого базальтового утеса, и не подозреваем, что за ним, возможно совсем рядом с нами находится тайна.

Многие годы ушли черным ходом времени, прежде чем я узнал, что за этим базальтовым утесом скрывалась дверь в туннель, уходящий глубоко внутрь величественной Шасты, что там, в дальнем конце туннеля находятся огромные помещения — дом мистического Братства, с помощью оккультного искусства которого и были выдолблены и сам туннель, и таинственная обитель, имя которой Сэч. Ты не веришь во все это? Так пойди же туда! Или прими страдание, и тебя, как и меня, однажды примут в это святилище. И узри так, как видел я, — но не физическим зрением, — стены, будто созданные великанами и отполированные ювелиром, полы, устланные коврами из длинного пушистого, похожего на мех, серого волокна, своды, в которых чудесным образом проступают прожилки золота, серебра, зеленых медных руд и вкрапления драгоценных камней.

Поистине, это мистический храм, возведенный вдали от безумных толп, о котором те, кто «смотрит, но не видит», могут сказать: «И никто его не знал… И никто не увидал». Да, немногие имеют туда доступ. Одно лишь любопытство никогда не отопрет его тайные засовы. Но ищущий находит, стучащему отворяют. Шаста — верный страж, ее молчаливые башни ни единым знаком не откроют того, что происходит в ее груди. Но ключ есть: тому, кто сперва одержит победу над собой, Шаста не откажет.


КНИГА ВТОРАЯ


Глава 1
ВСТРЕЧА С КУОНГОМ

Я назвал вас друзьями, потому что сказал вам все, что слышал от Отца Моего»[49].

Итак, закончилось пребывание в девачане, закрылась последняя страница в истории жизни личности, воплощавшейся более ста двадцати веков назад и получившей тогда как позитивный, так и негативный опыт в рамках социальных законов и обычаев страны, которую современный мир — до экспедиции «Челленджера» и «Дельфина» — считал всего лишь мифом. В ту эпоху жил я — человек, которого читатель, следивший за развитием событий до этого момента, знает под атлантическим именем Цельм, означавшим — «Живу ради любви».

Юный горец Цельм был одержим желанием добиться, чтобы его имя засияло среди имен благородных людей Земли. И ему сопутствовал успех: он достиг материального благосостояния, высокого социального и политического положения в своей стране. Если он и потерпел кое в чем неудачу, если его нравственная позиция в некотором смысле и была ущербной, то во всех других отношениях эта жизнь достойна одобрения. Правда, за одну ошибку Цельм дорого заплатил, и расплата длилась долгие-долгие годы. Но теперь она позади, и я приглашаю тебя, читатель, обратиться к истории иной личности — личности Уолтера Пирсона, моего собственного скромного «я». Цельм с гордостью носил звание гражданина Посейдонии, я же с не меньшей гордостью заявляю: «Я — гражданин Америки!»

После эпидемии, унесшей жизни обоих моих родителей, я осиротел, но был еще так мал, что никак не мог осознать их смерть и лишь горестно переживал одиночество. Ребенком я часто плакал, умоляя, чтобы мне разрешили увидеть папу и маму, и никак не мог взять в толк смысла ответа: «Они умерли, они ушли».

Сиротское детство представляло столь резкий контраст с младенчеством, наполненным родительской лаской, что мое врожденное стремление к странствиям и поискам лучшей доли усилилось, и в возрасте двенадцати лет я нанялся юнгой на судно. Я рвался вперед, к исполнению своих желаний и только много лет спустя понял, какие трудности скрывались за мечтами о путешествиях и жизни моряка, но мне необходимо было научиться мужественно выносить все испытания и невзгоды.

Мои сноровка, исполнительность и честность помогали в службе, и уже в восемнадцать лет я стал первым помощником капитана на британском торговом судне. Такое положение давало замечательную возможность в свободное время изучать те книги, которые капитан — человек образованный — имел на борту, и я не преминул использовать их наилучшим образом, обсуждая все, что узнал из них, с этим человеком, проявлявшим к моей судьбе неподдельный интерес. За одно изобретение, о котором с благодарностью говорили мореплаватели и которому многие из тех, чья жизнь проходит среди океанских волн, были обязаны спасением, я получил неплохое вознаграждение. Так что еще до совершеннолетия ваш покорный слуга располагал деньгами, принесшими после разумного вложения сумму, которую, в свою очередь, можно было смело положить в банк, обеспечив себе определенный доход на всю жизнь. Я оставил морскую службу и море, но лишь для того, чтобы насладиться путешествиями по суше. Мне уже довелось побывать в крупных портах многих государств и теперь стоило обратиться к изучению своей собственной страны.

1865-66-й годы прошли на золотых приисках в Калифорнии, что заметно увеличило мое состояние. Я скитался там после демобилизации из армии Кэмберлэнда, прослужив два года в этом знаменитом корпусе в период гражданской войны, которой обязан потерей двух пальцев — их оторвало осколком снаряда в битве у Миссионерского кряжа. После окончания этой печальной войны, в которой отец поднимал руку на сына, а брат шел против брата, я вскоре оказался в своем родном городе Вашингтоне, в округе Колумбия, а два месяца спустя был уже далеко, в Калифорнии, в одном из самых прекрасных горных районов с компанией золотоискателей.

Наши доходы оказались так велики, что вскоре физический труд стал нам в тягость и мы наняли работников. Среди них был и человек из Китая. Я говорю «человек из Китая», потому что с самого начала он определенно отличался от тех, кого называли «кули», и выглядел весьма достойно. В городе, в двух-трех милях от прииска было много «кули», но Куонг не имел с ними ничего общего и никогда не общался с этими соотечественниками. Ему были совсем не свойственны их примитивные привычки набивать желудки, пить джин или курить опий.

Куонг носил ту же одежду, что всегда отличает китайцев от прочих народностей, но черты его лица не были столь же ярко выраженными. Высокий выдающийся лоб, благородной формы череп, красиво очерченные брови и изящная шея свидетельствовали о том, что это человек сильного характера, из духовной касты, необычайно восприимчивый и с тонкой нервной организацией. Его спокойные, ясные светло-серые глаза — о, что это были за глаза! — смотрели мягко, открыто, безмятежно. В характере Куонга честность и добросовестность сочетались с милосердием, умением прощать и постоянной готовностью терпимо относиться к ошибкам ближних. Его речь понимали все, с кем он имел дело, хотя мне иногда казалось, что ломаный английский, приправленный китайскими оборотами, в устах любого другого его соотечественника превратился бы в невразумительную тарабарщину. Таким был этот замечательный человек, которого звали Чин или Куонг (его прозвище) и которому в знак уважения и верности дружбе я посвящаю следующие страницы.

Наняв людей, мы с партнерами поселились в городе, хотя на шахте постоянно оставался кто-то из нас в качестве наблюдателя. Труд организовали по сменам, так что каждая из групп рабочих была занята лишь половину дня, хотя это никак не отражалось на их зарплате, не снижало ее. Столь простая мера помогла нам обрести искреннюю преданность наемных работников, ибо они увидели, что мы не стремимся выжимать из них все соки, считаемся с их потребностями, словом, обращаемся с ними как с людьми, а не как с вьючными животными. Такое бережное отношение принесло гораздо лучший результат, чем если бы мы заставляли их работать на пределе сил каждый час дня. Для меня это было естественно — обращаться со своими ближними так, как я бы хотел, чтобы обращались со мной, если бы я оказался на их месте.

Никто из белых на прииске не имел ни малейшего возражения по поводу работы вместе с Куонгом, многие соглашались, что он и в самом деле не походил на язычника, и были правы. Его поведение, отношение ко всем, хотя и спокойное, даже несколько сдержанное, было уважительно и человечно. Своей доброжелательностью Куонг завоевал заслуженную любовь товарищей. Они чувствовали: это — настоящий человек.

Как-то компания наняла одного работника, которому «не нравились китайские косички». Но когда через неделю новичок захворал, «презренный кули», хотя никто не просил его об этом, ухаживал за ним, как терпеливая сиделка, пока тот не оправился от недолгой, однако сильной лихорадки. Куонг просиживал рядом с больным все ночи, позволяя себе лишь короткий отдых днем, в часы, что оставались от причитавшегося ему свободного времени. И ни одного худого слова более не услышали мы от посрамленного оскорбителя кули, доброта Куонга нанесла его гордыне полное поражение. Таким образом, новичок тоже доказал, что он — настоящий человек, вместе с болезнью была излечена и язва его нетерпимости.

Не раз Чин и я проводили выходные дни вместе. Иногда мы уезжали в город, но чаще всего разворачивали своих коней в дикие горы. Без него я бы непременно заблудился там, в затененных гигантскими соснами ущельях, лежащих между нескончаемыми скальными грядами. Нередко нас застигала в пути ночь, настолько темная, что невозможно было разглядеть собственную руку, поднесенную к самому лицу. Но Куонг никогда не терялся, не сомневался, всегда точно знал дорогу. Эта его способность ориентироваться в темноте, находить верный путь и там, где не видно было даже звериных троп, изумляла и была мне в то время не совсем понятна. Только сейчас для меня все прояснилось.

Однажды подобной ночью в найденной нами пещере мне очень понадобился свет. И тогда Куонг сказал: «Вот тебе свет». Я услышал, как он отколол камень от стенки пещеры, затем вложил его мне в руку, предупредив: «Держи осторожно, но не бойся, это не убьет тебя, как молния». Нетрудно представить, что после таких слов я едва касался пальцами камня. И вдруг на остром конце обломка вспыхнул яркий огонь, осветив всю пещеру, будто солнцем! Случись со мной столь удивительная вещь несколько лет спустя, я бы сразу же назвал это электрическим светом, но затем, вспомнив, что в пещере не было ни батарей, ни динамо-машин, поступил бы точно так, как поступил тогда, — сел и уставился на чудесное сияние, напрочь забыв о том, где нахожусь. Куонг явно не собирался давать какие-либо объяснения, и хотя я сгорал от любопытства, по всей видимости, мне надлежало довольствоваться только тем, что он соблаговолил сказать.

Предпринимая подобные прогулки, мы обычно выезжали сразу после ужина, то есть в половине шестого пополудни. Если кто-нибудь и уставал, то только не Куонг. Это было еще одно его удивительное качество: ему всегда удавалось сделать больше других работников за одинаковое время. Когда ночь выдавалась лунной, мы обычно скакали по несколько часов, часто без остановки до наступления полуночи, застававшей нас иногда уже в тридцати с лишним милях от месторождения.

Как-то мы остановились в удаленном месте в ожидании утра и расседлали лошадей. Ложиться спать не хотелось, так как, несмотря на проделанный путь, мы не чувствовали себя утомленными. Куонг сел на край скалы у кромки ревущего хрустального потока и предался безмолвному созерцанию величия одиноких темных сосен и залитых лунным светом пиков. Я оставил его одного и пошел вверх по ручью до тех пор, пока, обернувшись назад, не обнаружил, что моего друга уже не видно — его скрыл крутой поворот каньона. Не обращая на это внимания, я двинулся дальше, любуясь видом открывавшихся мне гор, ребристых, древних, как само солнце.

Человек, чуткий к красоте, не может не предаться размышлениям, своего рода медитации, среди дикой природы, которой не коснулись грубые людские порядки. Но постепенно мои мысли приняли рефлективный характер и как-то незаметно окрасились мертвящей темнотой материализма. При раздумьях над таинственными философскими вопросами души — «Откуда?» и «Куда?» — меня часто охватывало отчаяние. Моему характеру была присуща религиозность, но не слепая вера. «Кто вдается в рассуждения, тот погибнет», — гремела церковь тех дней. (Впрочем, она и поныне занимает ту же позицию в том, что касается приложения разума к вере.) Вопросы, преследовавшие других, волновали и меня, иногда почти сводили с ума, однако, у меня не хватало решимости поставить их перед собой, так сказать, в полный рост — жизнь и без того казалась достаточно сложной. Но отчаяние, возникавшее время от времени из-за их неразрешенности, постепенно становилось все более острым.

Я охотно читал научные труды об исследованиях в области анатомии, физиологии, механики, знал о структуре клеток, опытах Дарвина, Гексли и пришел к тому же беспощадному заключению, к которому приходило человечество в разные века. Серое вещество мозга и белая спинномозговая субстанция, продолговатый мозг, животный магнетизм и кровь с точки зрения теории о бессознательной мозговой деятельности, которая все еще вдохновляет некоторых философов, стали восприниматься как насыщенный фосфором жир, гематин и магнитные вибрации. А отсюда следовал вывод, что любые эмоции есть всего лишь определенной формы вибрации, подобные звуковым, тепловым, световым волнам и колебаниям вообще. К примеру, моя радость — это просто трепет нервной ткани, похожий на колебания скрипичной струны, но гораздо более утонченный; горе мое — тоже пульсация, или волна.

Но такое понимание не делало переживания менее острыми. Если мое восхищение и было только пульсацией пучка волокон, произведенной клеткой, или ее ядром, в основном состоящей из фосфоризованной жировой субстанции, если это восхищение и создавало магнитное колебание, вызывая выделение небольшого количества фосфорной кислоты, а следовавшее за этим мускульное напряжение в конечном итоге вырабатывало немного угольной кислоты и других экскреторных веществ, тем не менее, это все-таки была радость! И разве мое горе от смерти друга, если оно производило точно такие же вещества, имеющие формулу, сводимую к символам РО4 и СО2 и так далее, становилось менее мучительным и менее болезненным?..

Короче говоря, всякий раз, когда я пытался разрешить свои сомнения, сводя все к элементарным материальным величинам, передо мной вставала непреодолимая глухая стена: без Бога все теряло смысл. В отчаянии я кричал: «Нет Бога, нет бессмертия, а человек отличается от устрицы только более сложной организацией». И тут же спрашивал сам себя: «Но если так считать, то что же остановит меня от совершения преступления? Застрахован ли я от похоти, от убийства? Ведь ничего не стоит убить человека, если никто не узнает, не увидит этого. Я тоже умру, когда часы жизни либо износятся, либо сломаются, и их нельзя уже будет починить. И не будет ни воскресения, ни возмездия, ибо перед смертью все едины, она уравнивает все. Может, и сам я — всего лишь сложная вибрация атомов материи, приводимой в движение, — но чем? Силой, волновой энергией, действующей в эфире. Неужели мы всего лишь марионетки, творения неуправляемых обстоятельств?.. «Кисмет»[50], - скажет араб, и я вынужден сказать то же самое!»

Замечали ли вы, что в те минуты, когда душа угнетена и страдает, сама природа по закону таинственного соответствия как бы стремится еще более запугать человека? Мне всегда казалось, что это так. И следующий момент стал своеобразным доказательством того, что страдание души грозит опасностью и телу: на тропе передо мной возник страх — появился огромный медведь-гризли — Ursus horribilis[51]. Я по-настоящему испугался, так как животное приняло угрожающую позу, а у меня не было с собой никакого оружия, кроме складного ножа. Я стал озираться вокруг в поисках дерева, на которое мог бы забраться, чтобы укрыться среди ветвей, но рядом не оказалось подходящего. Внизу по ручью, в той стороне, где остался Куонг, были рощи тополей, но ринуться туда — значило бы подвергнуть ничего не подозревавшего друга смертельной опасности. Однако, медведь заставил меня быстро выбирать — стремглав броситься прочь или быть съеденным; я повернулся и побежал. И внезапно натолкнулся на Куонга. Он остановил меня и совершенно спокойно сказал: «Не бойся, он не тронет».

Я застыл, ошеломленный, в изумлении глядя, как китаец медленно шел прямо на медведя, ярость которого внезапно сменилась покорностью, — он опустился на все четыре лапы и, казалось, ждал приближения человека. «Чин сошел с ума! — испугался я, — Ведь этот зверюга может разорвать на кусочки!» Но мой друг приблизился к животному вплотную, погладил рукой его голову и приказал: «Ложись!» Зверь мгновенно повиновался. Тогда Куонг уселся на распростертое тело гризли и стал ласкать его большие жесткие уши. Очень осторожно медведь лизнул человеческую руку, так же нежно, как звери ласкают своих детенышей.

Что это за таинственная сила, которой Чин сотворил свое чудо, мне было неведомо. Когда он зажег в пещере свет, я, конечно, поразился, но не настолько, как сейчас. К тому времени я уже кое-что знал об электричестве и возможности производства электрического света, хотя понятия не имел, что далеко не всякий электрик или химик может сделать это так, как сделал Чин. Обычной науке такое было не под силу тогда, не под силу и теперь. Но подобное «чудо» выполнимо, если использовать соответствующий оккультный метод. Оно — одно из самый первых и самых легких проявлений оккультной силы, доступных даже ученику-новичку. Я же в то время не был еще и новичком.

Между тем Куонг поднялся и, обращаясь к покоренному медведю, сказал: «Иди!» Так же послушно лохматое животное тяжело двинулось прочь, вверх по каньону и вскоре совсем пропало среди скал. По-прежнему серебрились в торжественном лунном свете валуны, темные сосны качались под легким ветерком, их ветви шептали друг другу что-то таинственное. А два человека стояли молча посреди этой сказочной ночи, погруженные в раздумья — каждый о своем. В тот момент я почувствовал, всем существом ощутил, как мала разница между людьми разных национальностей, если они — настоящие люди, и был готов публично признать Чина не просто равным себе, а превосходящим меня. В такие возвышенные мгновения людские души и познают Истину. Увы, нередко уже в следующую минуту они забывают, как эта Истина выглядела. Да и смерть способна затмить ее прежде, чем развеются тучи нелепых человеческих предрассудков. Но там, в лунном свете, небо моей души было чистым.


Глава 2
ДУША В ОПАСНОСТИ

Много дней размышлял я над тем случаем в горах, удивляясь чудесной власти Куонга над дикими животными. Знал ли он, каким образом действует эта сила, или же это было его удивительным природным качеством, не вполне осознаваемым им? В Бомбее я видел, как укротители змей оказывали на них приблизительно такое же воздействие. Они объясняли его своей врожденной способностью, отвечая любопытствующим что-то вроде: «Так делали мой отец, и отец моего отца, и его отец. Я знаю только, что они получили этот дар от Брахмы».

Но возможно, Куонгу был известен некий закон, управляющий такими феноменами. И если допустить, что он знал, то простиралось ли его знание и на другие законы?.. Я решил спросить друга об этом, как только представится удобный случай. Во время путешествия по Индостану мне довелось слышать о целой группе людей — не факиров, но ученых, живущих уединенно в Гималаях и способных производить потрясающие по разнообразию и силе магические чудеса. Не от них ли пришел Куонг? Не у них ли учился? Как мне сказали, этих магов называли раджа йогами. К сожалению, на досужие вопросы тех любопытных, кто пытался больше узнать о них и их обширной оккультной, или теософской, мудрости, местные жители отвечали молчанием на манер египетского Сфинкса.

Впрочем, на Востоке и во многих других местах встречались маги, жизнь которых была окутана тайной, тщательно оберегаемой. И теперь я знаю, почему. Дело в том, что прежде, чем знание, хранителями которого они являлись, могло быть обретено, они должны были привести свои души в истинное равновесие благодаря спокойствию, присущему жизни среди дикой природы. Вам это может показаться странным, тем не менее, такое спокойствие вряд ли можно обрести среди тех, кто имеет пристрастие к мясной пище или же попросту погряз в себялюбии обывательской жизни. Именно поэтому такие ученики всегда уходили от мирской суеты. И поныне люди, желающие обрести оккультные знания, уединяются (даже в городах), ибо социальный порядок и общественная жизнь мира создают свою атмосферу — ауру, полную взбаламученной грязи, губительную для абсолютного покоя, необходимого теософу. (Должен заметить, что в современном мире под словом «теософия» подразумевается то, что весьма далеко от ее подлинного смысла, а посему это название молчаливый ученик Природы, который и сегодня, как всегда, есть Сын Одиночества, не употребляет.)

Но вернемся к Куонгу. Возможность расспросить своего друга, которого, как выяснилось, я знал недостаточно хорошо и который оказался гораздо более общительным, чем я ожидал, представилась довольно скоро. Привожу его дословные ответы на мои вопросы:

— Да, в этой стране Звездного Флага есть ученики, объединившиеся в так называемое «Лотинианское Братство». Их ложи, именуемые Сэчами, расположены по всему западному полушарию, и один Сэч есть неподалеку отсюда. Но никто из непосвященных не может и мечтать о том, чтобы узнать, где он находится или кто является его членами. Однако вас, мистер Пирсон, я сам подвел к тому, чтобы вы задали мне свои вопросы. И сделал это, разумеется, с разрешения Братства, каждому члену которого вы, хотя и не знакомы ни с одним из них, хорошо известны. Теперь скажите: чему вы сами приписываете такое их решение?

Я мог дать лишь одно объяснение:

— Видимо, они знали о моей глубокой, до сих пор неудовлетворенной духовной потребности и поощряли мое стремление к оккультному Братству. Мне кажется, сердцем я всегда чувствовал свое Сыновство, но умом не понимал этого.

— Верно. И теперь вы должны быть приняты как брат Сынам — тем людям, которые редко допускают в свою среду новых членов и никогда каких-либо неизвестных им. Но поймите раз и навсегда: для мистических учеников нигде нет, не было и не будет ордена. Лотиниане Америки, как и йоги Индостана, никогда не объединяются для одного лишь изучения оккультизма. Так ничему не научишься. Тот, кто поистине обретает достижения, добивается этого сам, он растет самостоятельно. Его знания не есть результат совместного с другими обучения. Знание — не в книгах. Каждый ученик Бога сам представляет собой лучистый центр Божественной мудрости. Даже клятвы, которые требуются от проходящих посвящение, предназначены единственно для того, чтобы испытать, является ли ученик по сути своей тем, с Чем он стремится соединиться. Тео-христиане действительно жили вместе, но лишь потому, что подобное притягивает подобное. Царствие Божие внутри нас и более нигде. Воплотите в жизнь то, что знаете, и тогда Христос даст вам большее знание и возможность дальнейшего роста. Реализуя же и это новое знание, вы, таким образом, будете расти, как те полевые лилии, которые не трудятся, не прядут, но являются проявленными мыслями Бога. «Я ЕСМЬ Путь, Истина и Жизнь», — сказал Величайший. Вы, Уолтер Пирсон, имеете теперь возможность войти в один из Сэчей. Это — ваше право, ибо братьям известна вся ваша жизнь в веках.

— Моя — что? Моя жизнь в веках? — переспросил я, рассмеявшись, полагая, что это шутка.

— В свое время вы все узнаете, мистер Пирсон, в свое время, — серьезно ответил Куонг. — Я не шучу. Посмотрите на меня. Вы говорите, что я выгляжу на тридцать лет. Но я значительно старше. Умножьте это число на три, добавьте еще половину и получите правильный результат с погрешностью в один год. Я наблюдал за вами с момента вашего рождения, используя для этого свои психические способности. Вы родились с такими качествами, которые, если будут выявлены, могут сделать вас мудрее меня. Коли желаете, мы можем пойти в Сэч в одну из ближайших ночей. Вас удивляет, что до этого я говорил на ломаном английском, теперь же изъясняюсь свободно? Поверьте, на то у меня есть свои причины. Возможно, вскоре они станут очевидными и для вас.

Не все из сказанного Куонгом было мне понятно, но его слова вызвали такой интерес, что некоторое время я просто не мог думать ни о чем другом. Через неделю в полдень я направился в город, попросив своего китайского друга встретиться со мной там и уже оттуда двинуться в Сэч. По пути увидел знакомого — хозяина питейного заведения, в которое нередко забредал, полагая, что в этом нет никакого вреда, ибо пил я весьма умеренно. Когда мы добрались до его бара, он принялся настаивать, чтобы я привязал свою лошадь, зашел и осушил с ним стаканчик. Но на этот раз радушное приглашение вызвало во мне невольное раздражение: я чувствовал, что, приняв его, утрачу то состояние спокойного раздумья, в которое был погружен. (Кстати, Куонг никогда не пил спиртного, не курил и вообще отличался умеренностью в привычках.)

Однако, я все-таки вошел в заведение, решив, что не буду пить спиртного ни при каких обстоятельствах. Моим глазам предстала знакомая сцена: мужчины, поглупевшие, одуревшие, разгоряченные крепкими напитками, и женщины легкого поведения. Прежде я взирал на это равнодушно, но теперь все здесь вызывало во мне крайний протест. У стойки бара сидела красивая светловолосая девушка, явно получившая хорошее образование, еще не совсем опустившаяся, но уже являвшая наглядный пример сатанинского влияния алкоголя. Эту утонченную красавицу я видел не впервые и знал ее историю.

Она выросла в одном из восточных штатов, воспитывалась под сенью школы, церкви и родительского крова, но рано успела познать безжалостное предательство мужчины и жестокое осуждение общества — этого лицемера, внешне безупречного, однако много худшего, чем сами жертвы, которых он побивает камнями своего беспощадного мнения, в то же время позволяя подлецам остаться безнаказанными, общества, забывшего изречение: пусть первым бросит камень тот, кто сам без греха. И теперь Лиззи проводила свое время в алкогольном аду. Да иначе и быть не могло: ее родители не видели ничего дурного в умеренном потреблении вина, и вкус к нему создал в характере девушки привычку, следом пришло пристрастие к «вольному» обществу, а затем — падение. Хотя ей было всего лишь восемнадцать, ноги ее уже ступали по углям Гадеса.

Но мне не хотелось верить, что Лиззи потеряна для общества, окончательно потеряна. Да, родители приобщили ее к блеску грешных путей — вину и легкомысленным знакомствам, но, вспоминая дни, проведенные в родном доме, она называла их ужасными, говорила, что от них у нее осталось лишь чувство гадливости. И я знал, девушка говорит правду. Искренние горькие слезы наполняли ее ясные карие глаза. Обладательница таких глаз вряд ли могла ступить на путь греха по своей воле, скорее, как она сама сказала, «потому что дома никого не волновало, чем я занималась, до тех пор, пока не узнали о моем позоре. И тогда они выгнали меня и заперли от меня на замок двери дома и двери своих сердец». Все это однажды она рассказала мне сама, когда мы сидели в ее собственном доме.

Лиззи оказалась человеком одаренным, ее талант художницы можно было сравнить разве что с ее же великолепной игрой на фортепиано. Стены дома были увешаны картинами, принадлежавшими кисти самой хозяйки, — и какими картинами! — грустными, берущими за душу. На одной из них светловолосая девушка с лихорадочным блеском в глазах сидела под деревом на лужайке рядом с молодым человеком, перед которым стояла служанка, держащая поднос с четырьмя стаканами. Два были наполнены молоком, а два — красным вином, Усмехающийся юноша держал руку на стакане с вином, девушка с пылающими щеками и дерзкими глазами тоже тянулась к вину, хотя было совершенно очевидно, что она предпочитает молоко. За ней, невидимая для всех троих, была изображена полупрозрачная фигура с лицом божественной чистоты, оплакивающая ошибку девушки. За спиной же ее приятеля находилась другая призрачная фигура — черная, со злобным, сатанинским выражением лица, — державшая руку на плече юноши и победно улыбавшаяся. Под картиной стояла надпись: «Поражение Чистоты».

Я тогда долго изучал полотно, потом обернулся к художнице и спросил:

— Это ваша жизнь и ваше горе, не так ли, Лиззи?

В ответ она разразилась потоком слез. Я ждал, пока ее боль утихнет. Наконец, она ответила:

— Да, это мое горе. О, Боже, как низко я пала! И нет больше надежды. Никакой надежды. Если б только я могла оставить эту жизнь и начать все заново, в другом месте, где бы никто не знал о моем прошлом! Но это невозможно. Я не смогу уехать отсюда, у меня нет на это средств.

— Но ваше искусство, Лиззи? — мягко напомнил я.

— Мое искусство… Вряд ли здесь кому-либо нужны мои картины, так что начать жизнь с чистого листа не на что…

Именно из гостиной этой девушки я и вышел в тот день, вечером которого мы с Куонгом отправились в горы, где встретились с гризли. А через неделю я вновь стоял в баре Чарльза Прево и увидел Лиззи, разговаривающую с барменом за стаканом хереса. Когда бармен отвернулся, чтобы обслужить очередного клиента, я подошел к девушке и, наклонившись к самому ее уху, прошептал:

— Может быть, вместо хереса выпьем молока?

Ее печальное лицо преобразилось, в глазах, как капли росы, заблестели слезы, она согласно кивнула.

— Тогда пойдемте со мною. А лучше пригласите-ка меня еще раз к себе домой, — предложил я.

Мы вышли, преследуемые любопытными взглядами завсегдатаев салона, неправильно нас понявших. Войдя в ее гостиную, я предложил хозяйке кресло, сам сел в другое и сказал в ответ на ее вопросительный взгляд:

— Лиззи… Нет, лучше я буду называть вас Элизабет. Это имя звучит красивее и больше пристало вам. Я понимаю, как тоскует ваша душа по достойной, чистой жизни, о которой мы говорили в прошлый понедельник. Знайте же, я богат, причем богат так, как многим и не снилось. Для меня потерять или потратить двадцать тысяч долларов или даже больше — несущественно, их покроет доход всего лишь двух месяцев. Я много думал о вас после того нашего разговора и сегодня пришел, готовый к тому, к тому… Ну, в общем, смирите свою гордость и примите этот чек Первого национального банка Вашингтона. Возьмете ли вы его, Элизабет? Примете ли мою помощь и решитесь ли, освободившись от сегодняшней нищеты, начать новую жизнь?

Несколько мгновений она молчала. Трудно описать словами всю гамму чувств, промелькнувших на лице девушки, прежде чем она спросила:

— Но… но как я смогу вернуть деньги? Если, конечно, смогу. И как вы узнаете о том, что я не промотала их и не злоупотребила вашим доверием?

— Я вовсе не хочу, чтобы вы когда-либо каким-либо образом возвращали мне эти деньги. Пользуйтесь ими, прошу вас! А что касается меня, Спаситель же сказал: «И кто напоит… только чашею холодной воды… истинно говорю вам, не потеряет награды своей»[52]. Я верю вам. Примите от меня этот чек, как «чашу холодной воды», спасающей вас от гибели.

— Я не могу противиться такому предложению и приму вашу великодушную помощь. И, если Бог поможет мне, буду верна обещанию, — сдавленным голосом сказала она.

Сдержала ли Элизабет слово, ты, дорогой читатель, узнаешь позже. Скажу только, что в нашем городке больше не слышали о ней, даже направление, в котором она скрылась, не было известно никому, кроме меня. Общество узнало лишь, что картины художницы упакованы и отправлены посылкой в фирму дилеров по искусству в Нью-Йорк Сити. Это было уловкой, цель которой — создать впечатление, будто все картины проданы грузополучателю. На самом деле все было иначе: ничто не могло заставить Лиззи расстаться с картинами, разве что крайняя нужда. Лишь несколько менее ценных были проданы с аукциона вместе с домом и мебелью, принеся неплохие деньги.

Ее билет, как я узнал месяц спустя от нашей общей знакомой, католической сестры милосердия, — да благословит Бог этих сестер! — которая ехала вместе с Элизабет до Сан-Франциско, был куплен до Мельбурна в Австралии. Эта информация удивила даже меня, и я было подумал, что у девушки какие-то далеко идущие планы. Но католическая сестра передала мне одну картину, которую Элизабет оставила для меня. На ней был изображен вашингтонский Капитолий, а под ним стояла надпись: «Дом, милый дом». Сестра никогда не бывала в Вашингтоне и потому не поняла смысла этой картины, а больше никто ее не видел. Так что ни одна душа, кроме меня, не узнала, куда уехала светлая, хрупкая, рожденная для высокой цели художница.

Вручив тогда Лиззи чек, я покинул ее дом и перестал думать о той, которую теперь считал спасенной, а предался размышлениям о своем визите в Сэч. По словам Куонга, вступление в Братство означало фактический отрыв от мира обычных людей, и я чувствовал, что совсем близок к этому. На улице передо мной, слегка задев мою руку, упал подгоняемый ветром лист бумаги. Я почему-то наклонился и поднял его. Хотел тут же выбросить, но мое имя, написанное на бумаге, бросилось в глаза и вызвало любопытство. Я прочел записку и привожу ее здесь полностью:

«Не раздавай все свое состояние. Сейчас ты нашел деньгам хорошее применение, но не торопись так же поступить с остальными. Дни твои на прииске, как и в этом обществе, подходят к концу, поэтому продай свою долю. Это — хорошее месторождение, оно принесет тебе большой доход. Однако, не огорчайся, если не сразу найдешь покупателя, жди. Сделай это сейчас, ибо важно время. М.»

От кого пришло сообщение? Я не знал ответа. Но странно, что у меня, обычно столь мнительно-осторожного, даже на секунду не мелькнуло подозрение, будто все это — специально спланированное надувательство. Такая мысль просто не пришла в голову.

Итак, я разыскал своих партнеров и предложил им выкупить мою треть нашей совместной собственности. Некоторое время они недоуменно молчали. Наконец, один настороженно спросил:

— Пирсон, почему ты продаешь свою долю? Ты что, боишься, что золотишко кончается?

— Нет, не боюсь, у меня на то есть причина личного свойства — мне нужно вернуться домой, — заверил я.

Партнеры не могли знать, что в мои намерения совсем не входило возвращение в Вашингтон — город, откуда, как им было известно, я приехал, что слова «вернуться домой» означали для меня соединение с оккультным Братством и мое преображение. Они пообещали дать ответ на следующий день. Я согласился, но «следующий день» наступил лишь через месяц. За это время нашу шахту посетила удача, сулившая новые миллионы долларов: в материковой породе была найдена жила золотоносного кварца, которая по предварительным оценкам тянула на тысячи долларов за тонну. А в тот день, разумеется, еще и не подозревая о грядущей находке, я оставил своих занятых каким-то спором товарищей и отправился на встречу с Куонгом в условленное место за городом.

Уже наступила ночь. Китаец сидел под высокой сосной, но я не увидел его и, полагая, что пришел первым, сел на валун у края дороги. Было полнолуние. Мне вспомнился миф о Морфее, который уносит людей во мглистую страну снов — это единственное убежище от бед, которое миллионы утомленных страдальцев находят на Земле. Но Куонг пришел не как Морфей, не для того, чтобы даровать мне успокоительный сон. Он должен был ввести меня в мир, новый для меня, но привычный для Земли с того момента, когда миллиарды лет назад начался отсчет уходящего времени, в мир, который существовал от сотворения всего, — в страну духовных душ, где причуды сна вытеснены куда более чудесными и странными истинами. Я был готов вступить на дорогу Каббалы, по которой путешествуют те, кто в исследованиях древних оккультных тайн идет за седыми провидцами ушедших веков. Но смогу ли я удостоиться такой чести?..

Вот тут Куонг и нарушил мои размышления, сказав всего одно слово: «Пойдем». И вскоре мы уже взбирались на скалистые уступы, вокруг нас шумели сосны. Здесь, совсем недалеко от жилья человека, бродили олени, склоны были усыпаны яркими цветами — древесными и тигровыми лилиями и фиалками, выглядывавшими из своих скромных убежищ, но сейчас едва различимыми в лунном свете. Я шел, думая о красоте природы, которая, казалось, говорила: «Как гармоничны те, кто приходит ко мне с любовью, стремясь соединиться со всеми видимыми формами, слушая язык этого зримого мира во всем его разнообразии, язык, который рассказывает о вещах невидимых!» И сама душа отвечала трепетным ощущениям, наполнившим меня во время этой медитации.

К полуночи мы уже довольно далеко углубились в горный лес, в его тишину. Круглый щит луны ярко сиял над нами, заглядывая в просветы между ветвями сосен. Воздух был напоен теплом и покоем. И все вокруг, казалось, как нельзя лучше подходит для вступления в красоту нового мира, который — я это чувствовал — вот-вот откроется мне.

Однако, внезапно вид Куонга в китайской синей блузе, шедшего впереди и остановившегося, чтобы распустить свою косичку, словно бы подхлестнул все еще глубоко сидевшее во мне предубеждение против китайцев и, подобно холодному ветру, всколыхнул мою душу, нарушил радость и безмятежность. На какое-то мгновение я забыл, насколько Куонг превосходит меня в мудрости, и во мне возникло отвращение к исследованиям того, что казалось мне священным, в компании с китайцем. Мое тщеславие нашептывало: раз он китаец, значит он ниже тебя. Я ничего не сказал вслух, но ощутил острое желание немедленно вернуться в город.

Голос Куонга прервал этот поток неприятных мыслей, и в его словах, как в зеркале, отразился весь мой заносчивый эгоизм, причем настолько явственно, что сам я был ошеломлен и потрясен тем, как мое чувство справедливости могло допустить такую низость. Ведь я же искренне считал, что там, где речь идет об истинной зрелости, национальность играет весьма незначительную роль; я был убежден, что, если один народ и явил больше примеров благородства по сравнению с другим, то все равно из них обоих выходят отдельные личности, способные преодолеть высокие социальные барьеры и стать, по крайней мере, равными, ибо не тело, а именно душа взмывает к Богу!

— Нечему удивляться, — мягко, но не без грусти сказал тогда Куонг, — увы, это — человеческое тщеславие. Оно более плодовито на зло, чем любая иная эмоция. Оно делает людей слабыми тогда, когда они должны быть сильными, заставляет их спасовать перед предрассудком, когда требуется храбрость, оно сеет семена Несправедливости, из которых вырастают цветы Нетерпимости и вызревает урожай Подлости.

Затем он повернулся и, глядя мне прямо в глаза, произнес:

— Брат, должно ли наказание, которое стяжала порочность других китайцев, пасть и на меня, того, кто не принимал участия в их гнусностях? Должен ли добрый камень из кучи, отвергнутой каменщиками общества, также быть выброшен? А может быть, он станет во главу угла. Притеснение или тирания суть отрицание, ибо они отрицают права человека. Посмотри же, какой могучий оплот цивилизации выстроен на скале американской Декларации Независимости из «камней», выброшенных другими народами! Однако, да не будет она непомерно высока, и да будет сложена лишь из отборных «камней», независимо от их происхождения. Иначе нарушатся ее пропорции, и она рухнет.

— Поистине так. — Краска стыда залила мне лицо. — Я и не подозревал, что ты можешь так легко читать мои мысли, как не подозревал и того, сколько предрассудков вырастил с помощью собственного тщеславия. Прости меня, мой друг.

— Не проси прощения, ты не обидел меня, — откликнулся Чин. — Просто я четко увидел, что ты поступаешь несправедливо по отношению к самому себе, разрешая так разыграться своему тщеславию. Я сказал тебе это лишь для того, чтобы исправить, а не унизить тебя.

Слова моего друга были подобны освежающему дождю, прибившему пыль. Мне стало необыкновенно легко, душа словно прояснилась, и все вокруг показалось еще более прекрасным.

Тут на тропу перед нами вышла пара оленей. При виде людей они вознамерились было умчаться, но Куонг протянул руку и подозвал их, как подзывают знакомых домашних животных. Олени помедлили мгновение, а затем направились к нам. Мой спутник ласково погладил их, и когда мы двинулись дальше, животные последовали за нами. У меня мелькнула мысль: уж не приручил ли Куонг во время частых одиноких прогулок в горах и этих оленей, и даже того медведя? Однако новый случай опроверг подобное объяснение. Едва тропинка нырнула под нависающую скалу, сверху прыгнула пума — «калифорнийский лев» (Felix concolor) — с очевидным намерением подкрепиться олениной на ужин. И не окажись животное, на которое она нацелилась, таким проворным, не отскочи в сторону, то наверняка стало бы ее жертвой. Оба оленя прижались к Куонгу, будто рассчитывали на его защиту, а он, повернувшись к пуме, сказал ей тихим, но твердым голосом: «Успокойся!»

И наступило спокойствие! Хищник мгновенно, как побитый пес, прижался к земле, а затем, вновь поднявшись на ноги и замурлыкав, мягкой кошачьей походкой двинулся за китайцем. Так они и шли: с одной стороны — олени, с другой — пума, а посередине — человек; я же, потрясенный увиденным, — сзади. Истинно, притча о льве и ягненке осуществилась на моих глазах.

— Смотри, брат мой, что означает знать закон и жить по нему, — сказал Чин. — Я вегетарианец, и совершенный мир, созданию которого способствует эта пища, приносит душе такой покой, что я вижу в ней, как в зеркале, отражение закона. Пусть это происшествие станет для тебя доказательством истины.

Как только Куонг замолчал, мы остановились перед исполинским уступом базальтовой скалы высотой в несколько сотен футов, изломанной и скрученной, словно в приступе дикой судороги. Вокруг громоздилось множество отколовшихся камней, а к скале был прислонен громадный обломок весом в несколько тонн. Коснувшись его рукой, мой друг сказал:

— Здесь и находится наш Сэч, наш Храм. Скала охраняет с запада вход в это, без преувеличения, замечательное место.

Пока я тщетно искал глазами хоть какую-нибудь расщелину, через которую можно было бы попасть внутрь, китаец положил руку на голову большой кошки, стоявшей рядом с нами, и приказал: «Иди!» И пантера мгновенно умчалась прочь длинными грациозными скачками, какими умеют двигаться лишь дикие кошки, имеющие необычайно гибкий позвоночник.

— Она больше не вернется сюда, — сказал Куонг, — и этим оленям лучше остаться здесь, для них нет более безопасного места. Прощайте, мои милые друзья. — Тут он поворотился ко мне. — Ты не нашел вход? Не удивительно, ибо он специально сделан так, чтобы сбить с толку любопытных.

Куонг коснулся громадной каменной глыбы, и в тот же момент она накренилась, нависнув над нами так, что я инстинктивно отпрянул, опасаясь, как бы многотонный камень не рухнул на меня.

— Не бойся, брат мой. Смотри, он повинуется мне, как если бы висел на петлях.

Мой провожатый вернул глыбу в прежнее положение с потрясающей легкостью, направляя ее одной лишь рукой. На мой изумленный вопрос он ответил, что камень повинуется его воле посредством магнетизма. Но я не видел никакого магнита и сказал ему об этом.

— Дело в том, что магнит находится во мне самом. Приходило ли тебе когда-нибудь в голову, что все жизненные процессы — усвоение еды и питья, выделение отработанных продуктов и любые другие — осуществляются силой, которую, как и в нашем случае, можно назвать магнетизмом? Магнит находится в мозжечке человека, или заднем мозге, и в мозговом веществе извилин, настоящий мощный магнит. Сила, заставляющая работать сердце, легкие, поддерживающая тепло тела и так далее, огромна. Тот, кому известны оккультные законы, может сделать так, чтобы силы природы действовали заодно с этим магнитом, ибо сама вселенная движется только благодаря току, который непрерывно течет от положительного полюса к отрицательному, от одной половины природы в другую ее половину. Тут-то и скрыта оккультная тайна: если сделать место разделения здесь — в Огне Жизни, то там, где полюса соприкасаются, приходит в действие сила. Этот каменный валун — дверь — является якорем в естественном поле силы. Земля же — другой якорь.

Поставив дверь-камень на место, Куонг прочертил на земле круг около фута в поперечнике, затем нарисовал пару линий в круге в виде простого креста, одну с севера на юг, другую с востока на запад. Как только четыре конца креста соприкоснулись с кругом, брызнуло высокое ровное пламя. Его копьеподобный конус слегка дрожал, но никак не отреагировал на вдруг обрушившиеся на нас сильные порывы ветра. И тогда Куонг сказал:

— Смотри на Силу Смерти. Из всех людей только ученик оккультизма может породить ее, только он способен вызвать ее по своей воле, а не случайно. Нельзя касаться этого пламени, такое прикосновение смертельно, ибо здесь действует принцип — большая сила вмещает в себя все меньшие, и этот огонь мгновенно поглотит силу жизни, или ветра, или волны, или снаряда. Он существует здесь проявленным в волшебном символе. Ты думаешь, что этот символ может быть любой другой формы? Так думают только те, кто не понимает сути. Видишь того мотылька, что мечется вокруг пламени? Сейчас он влетит в него, но не сгорит, нет… Смотри же, — вот! Он коснулся огня и просто исчез, не оставив следа. Значит, свет не горячий и даже не теплый. Ну, хватит о нем.

Мой друг поворошил палочкой слой пыли, на которой был нарисован круг, и в ту же секунду свет погас. Затем он начертил новый круг, лишь одна линия пересекала его — с севера на юг. Куонг встал в него: левая нога в одной половине круга, правая — в другой. Одно мгновение — и он оказался в сияющем пламени, весь объятый им. Я страшно испугался.

— Не бойся за меня, — прозвучал его голос. — Со мной все в порядке. То первое пламя было отрицательной одичности и потому грозило мгновенной смертью любому существу, которое коснулось бы его. Даже скала, рухнувшая в него, мгновенно бы распалась. Та же участь постигла бы и пушечное ядро, выпущенное из жерла орудия. А этот факел — положительное пламя Жизни Природы, именно оно поддерживает жизнь. Я могу стоять здесь веками и не устану, не почувствую голода, не заболею, не буду нуждаться ни в еде, ни в питье. Я буду жить, ибо в этом пламени, стоит лишь войти в него, все становится неуязвимым для времени. Однако, пока я стою в нем, моя душа не развивается. Так что, хотя использование такого огня и облегчает жизнь, я не стремлюсь прибегать к его помощи, кроме тех случаев, когда мне крайне необходимо отдохнуть или излечиться от болезни.

Куонг стер ногой круг, вышел из него, снова отодвинул камень-дверь и вступил в открывшийся за ней тоннель[53]. Я последовал за ним. Глыба опять встала на место, закрыв ведущий внутрь горы проход. Мне вспомнилась библейская легенда о том, как отвалили камень от двери гроба Иисуса Христа. Глядя на действия Куонга, я теперь понимал, что и тогда никакого чуда не произошло, а были лишь проявления высшего закона природы.

Двигаясь по длинному тоннелю, я старался идти вплотную к своему провожатому, которого слышал, но не видел, так как здесь царила полная темнота. Не доверяя такому ненадежному проводнику, как слух, я попытался нащупать стену, и когда дотронулся до нее, все вокруг нас вдруг озарилось чудесным белым светом. Он исходил не из какой-либо точки, светился весь воздух, и я заметил, что ничто не отбрасывало тени ни вниз, ни вверх, ни в любую другую сторону. Это был тот же удивительный свет, который однажды зажег в пещере Куонг.

Примерно через двести футов мы оказались у двери, сделанной, по всей видимости, из бронзы и покрытой искусно выгравированными сценами и рельефами людей и животных, расположенными вокруг двойного треугольника в круге. Дверь вела в обширный круглый зал не менее шестидесяти футов в поперечнике с куполообразным потолком десяти или двенадцати футов высотой в месте его соединения со стеной и более двадцати футов — в центре. Освещение здесь было такое же, как в тоннеле. Я не задавал вопросов, полагая, что лучше всего просто наблюдать.

На какое-то время Куонг оставил меня тут, а сам прошел в другое помещение по узкому проходу, закрытому портьерой. Я воспользовался этим, чтобы осмотреться. Зал, как и коридор, ведущий к нему, был выдолблен в скале, только уже не в базальтовой. Центральную часть стен и потолка вырезали в твердом золотоносном сером кварце. Эта жила шириной в двадцать пять футов прилегала с одной стороны к гранитному пласту, а с другой к пласту красного порфира, что находят, в основном, в верхнем Египте. Там, где кончалась гранитная порода, начиналась еще одна металлоносная жила, она и завершала эту сторону зала. Порфир также почти заполнял свою сторону, и за ним начинался второй пласт золотоносного кварца. Теперь попробуйте представить все великолепие этих стен, отполированных, как стекло, где в темной породе, оттеняя ее первозданную красоту, сверкали прожилки серебра, золота и других металлов.

Создатели чудесного сооружения «строили подобно великанам и отделывали подобно ювелирам». Но как и когда была выполнена столь грандиозная работа? Ведь в нескольких милях отсюда лежал город с несколькими сотнями жителей, никто из которых ничего не знал об этом месте. Тогда и я еще не понял, что его строители — члены Лотинианского Братства — возвели свой храм с помощью разрушительной Силы Смерти, хотя уже видел, как Куонг зажег таинственное пламя, в котором мгновенно исчезало все, коснувшееся его. Прошло много времени, прежде чем я, возвращаясь в прошлое и размышляя над этими событиями, запечатлевшимися в памяти, пришел к решению головоломки о возникновении Сэча, или Сагума. И теперь уж точно знаю: ни кирка, ни сверло, никакой иной человеческий инструмент не использовались в его строительстве; то, что прежде я считал результатом многолетнего кропотливого труда, было создано в кратчайшее время. Именно так оно и было, друзья мои!

Пол зала устилал ковер в восточном стиле. В его длинных волокнах спокойного серого цвета, подобных шерсти животных, звуки шагов тонули, словно вы ступали по гагачьему пуху. Вдоль всех стен, за исключением трех входов, тянулись широкие диваны, покрытые той же шелковистой тканью, что лежала на полу. Кроме них единственным видимым предметом меблировки была стоящая в центре передвижная медная конструкция, верхняя часть которой свидетельствовала, что ее использовали в качестве жаровни. Меня подмывало точнее узнать о ее предназначении, но я удержался от вопроса, не желая показаться чересчур любопытным.

— Спрашивай, если хочешь, не стесняйся, — сказал уже вернувшийся Куонг. — Это, как ты и предполагаешь, курильница, а о ее предназначении ты скоро узнаешь.

И я снова поразился оккультным способностям своего друга, так как его слова ясно доказывали, что он читает мысли. Внезапно на меня навалилась необоримая усталость и сонливость. Не думая более ни о чем, не спросив даже разрешения, чего требовала элементарная вежливость, я присел на диван, а затем растянулся на нем во весь рост. Но собственный поступок почему-то вызвал во мне такое раздражение, что, как ни старался, я не мог заснуть, хотя этого жаждало все мое существо.

— Что, не получается? Сейчас я помогу тебе. — Это был голос Куонга. Он снова проник в мои мысли, и я обрадовался его помощи, ибо уже не сомневался в том, что он способен сделать и это. Друг склонился надо мной и коснулся какой-то кнопки. В стене плавно отодвинулась небольшая дверца, открыв несколько полочек. С одной из них Куонг взял необычного вида флейту из трубки тростника, приложил ее к губам и заиграл мелодию, которая показалась мне очень знакомой. Она текла, похожая на старинную шотландскую песню, породив во мне исключительно приятное ощущение и какую-то сладкую боль; эти нежные звуки вызвали неясное воспоминание о чем-то, чем я восхищался в прошлом. Пытаясь вспомнить, когда это было со мной, я погрузился в глубокий сон.


Глава 3
«ИТАК, НЕ ЗАБОТЬТЕСЬ О ЗАВТРАШНЕМ ДНЕ…»[54]

Не знаю, как долго я спал — минуты или часы, вероятнее всего, несколько часов. Когда же проснулся, мои выходящие из дремоты чувства восприняли насыщенные тонкие ароматы и тихое звучание голосов. Открыв глаза, я обнаружил рядом с собой Куонга. На полу в центре комнаты сидели около дюжины людей, облаченных в длинные серые одежды. Куонг был в таком же платье. К своему удивлению я обнаружил, что и сам одет подобным образом. Как выяснилось позже, кроме моего китайского друга тут находились и другие иностранцы: тибетец из высшей касты, два индусских пандита и египтянин; остальные — американцы и англичане. Египтянин был тем, кем в Масонском братстве является Великий Магистр, — учителем, но не в том смысле, как, скажем, профессор в колледже, по сути являющийся лишь инструктором. Этот учитель в большей степени, чем остальные присутствовавшие, сам был воплощением Пути, Истины и Жизни Бога. И воплощая в себе высший план, он стоял перед ними, подобно вершине, которую каждый может исследовать с целью подняться на нее. Заметив мое пробуждение, Куонг сказал: — Давай сядем в круг, брат, чтобы можно было начать вечернюю церемонию.

Мы присоединились к десяти людям, образовавшим кольцо в центре комнаты, и взялись за руки со своими соседями, так же поступили и остальные. В центре круга стояла медная курильница, рядом с ней — Великий Магистр. Этот человек начал говорить на прекрасном английском языке, давая четкое и краткое изложение религии-мудрости лотиниан. Он сказал, что совершаемое по оккультному закону, не является чудом, что в мире и прежде никогда не происходили чудеса, потому что они стали бы нарушением закона. А чем является нарушение закона, как не злом? А если это — зло, то Иисус Христос не стал бы совершать их. Ни один мужчина и ни одна женщина не понимают принципа действия этих законов, не знают их характера до тех пор, пока не станут учениками оккультизма. Научный мир проявляет даже большее невежество по отношению к таким таинственным силам Природы, чем секта спиритуалистов. Последние, хотя и понимают кое-что, но настолько мало, что подвергают себя серьезным опасностям, вызывая силы, столь ужасные в случае злоупотребления ими, что их поле действия могло бы заставить мудрого остановиться и подумать, прежде чем он вступит в него. Однако, наука скоро будет знать истину, если последует за Крестоносцем.

Мне разрешено было слышать и видеть все, что говорилось и делалось, но, кроме вежливого приветствия, не было оказано никаких иных знаков внимания, то есть меня не облекли какой-либо членской степенью. (Впрочем, никакие степени и не могут быть присуждены извне, ибо каждый сам по себе представляет определенную степень.) Но вот адепт заговорил с такой личной направленностью, что я ясно понял, — он обращается ко мне.

«В этом священном месте встреч есть тот, кто глубоко изучал современные научные воззрения на жизнь, и это знание наполнило его меланхолией, даже отчаянием. Он спрашивал у звезд: «Кто вы?» Но не получил никакого ответа, кроме того, который обычно дает астрономия: «Восприятие миров, солнц, сияющих сфер неподвластно разуму». Спросил он и у травы, и она сказала: «Я состою из клеток, собранных вместе и одушевленных духом природы». Животное ответило словами Дарвина: «Я — эволюционировавшая форма и происхожу из протоплазмы». Себя — человека — он увидел на вершине животной жизни и сказал о себе так: «Вот, я есть, с одной стороны, лишь простая клетка, а с другой — комплекс соединенных клеток. Мир со всеми его формами говорит мне о действии и вечности, но не говорит ничего — ни слова — о бессмертии человека, души, духа, или о Боге. Смерть венчает все!»

О, брат мой! Не говорят ли тебе твоя радость и твое горе о чем-либо еще, кроме магнитных вибраций? Глух ли ты к словам Бога о том, что «вибрации» радости или горя, или «бессознательная работа мозга», посредством которых ты приходишь к данному знанию, суть ни что иное, как способ твоей жизни? И животное, не говорит ли оно: «Вот, я — душа, а это физическое тело есть удобный инструмент для применения сил души. И в случае превышения ими способности инструмента к выражению, эти силы заставляют меня (под контролем эго) отбросить его и подыскать более подходящий инструмент — новое тело, которое послужит моему развитию»? И не говорил ли тебе человек: «О, брат, пребывающий во тьме, я воистину нахожусь на самой вершине животной жизни. Мое физическое тело великолепно приспособлено, чтобы стать подходящим орудием для выполнения в наилучшем виде любого, в том числе и самого сложного из всех процессов, происходящих в мире материи. И это тело приводит меня к стене физической жизни. Смотри, оно дает возможность мне — Эго- достичь вершины этой стены и обнаружить, что я есть дух, а не просто живой камень. И благодаря такому своему видению я уйду от желаний материального мира в мир духовный и пойду прямой дорогой к дому Отца моего, где много обителей духа, где материя рассеется, но не в тлении, и где не иссякнут сокровища»? Тот, кто спросил, да услышит меня. Я сказал. Да будет мир с вами».

Я думал, Куонг пошутил, когда сказал мне, что адепт, которого зовут Мендокус, будет говорить, не разжимая губ и не пользуясь голосовыми органами. Но я ошибся. И друг, прочтя мои мысли, подтвердил: «Да, брат, это не шутка. Каждому из нас, слушавших Мендокуса, казалось, что он говорит на его родном языке: мне его речь слышалась на китайском; тебе и еще пятерым — на английском; индусским пандитам — на их языке. Причина такого кажущегося парадокса заключается в том, что он обращался к нам из глубин души».

Я вспомнил отрывок из Библии, бывшей для меня превыше всех книг, в котором написано: «Когда сделался этот шум, собрался народ и пришел в смятение; ибо каждый слышал их говорящих его наречием»[55].

В ответ на невысказанную мысль учитель обернулся ко мне и произнес:

— Воистину так, они обращались к душам этих толп, но здесь не было чуда, а лишь проявление закона. Библия представляет собой оккультное учение, суть которого ускользнула от тех, кто, переписывая ее, внес свои поправки, а также и от тех, кто хуже этих переписчиков — от римско-католических цензоров, делавших вставки и исказивших ее истины. Ты должен внимательно читать эту книгу. Я сам прочел ее восемьдесят семь раз.

Тут еще один брат сказал:

— Слушающие и говорящие были подобны прекрасно настроенной скрипке и смычку: каждая струна была готова отозваться на малейшее касание мастера.

Мендокус прибавил:

— Они слушали говорящих так, как вы слушали меня — не ушами, ибо для связи душ, находящихся в симпатическом единстве, не нужны никакие антенны. То, что было сказано, уже существовало в их сознании, и для осознания этого им не нужны были уши, как не нужны они и тебе для осознания своих собственных мыслей. Однако, оттого, что мысли рождались не в твоем мозге, а в моем, и, таким образом, являлись внешними по отношению к твоему внутреннему сознанию, ты полагал, что слышал меня своими ушами, хотя воспринимала твоя душа, ибо я не использовал голоса.

Теперь, убедившись в способности этих братьев читать чужие мысли, я понял, почему мне не задавали вопросов о моей жизни, взглядах или желании соединиться с ними: они, не спрашивая, знали обо всем.

Магистр Мендокус потребовал внимания от всех присутствующих, а затем воззвал к Богу и всем оккультным посвященным в этом мире и во всей Вселенной. Завершая обращение, он медленно поднял правую руку, а через полминуты опустил ее и склонил голову. Тут волшебный свет начал гаснуть, и в момент его исчезновения сверху в кадильницу рядом с Магистром ударила ослепительная молния. И следом опустилась та чернильная тьма, которая сменяет полуночные вспышки небесной молнии, но ей не суждено было продлиться долго. Вскоре в кромешной темноте вспыхнул свет и стал нарастать до тех пор, пока все внутреннее помещение Сагума не наполнилось огненным свечением, сделавшим ясно видимым каждый предмет. Как и прежде, оно, казалось, не исходило из какого-либо конкретного источника, но словно бы весь воздух стал подобен раскаленному докрасна железу и светился сам собой.

В следующее мгновение я заметил, что лица лотиниан приобрели мертвенно-бледный, бескровный оттенок, какой бывает у умерших людей. Но их бледность стала понятной, когда мои глаза обратились к стоящему в центре треножнику. Взгляд каждого брата был неотрывно устремлен на небольшой шар голубого пламени, появившийся там. Я отметил также, что свечение воздуха уменьшилось и теперь свет от голубого шара отбрасывал тени. Хотя по размеру шар был не больше лесного ореха, интенсивность его излучения превосходила огненное сияние воздуха. Свет был в высший степени красив, но не ослепителен, а скорее холоден, и не раздражал глаз. Очевидно, это было то же самое положительное пламя Жизни Природы, которым, показывая его мне, Куонг окружал себя. Оно дрожало и трепетало, похожее на шарик расплавленного, кипящего металла.

Воцарилась такая глубокая тишина, что не слышно было даже дыхания. Я бросил быстрый взгляд на братьев. Если бы не блеск глаз, устремленных на голубой свет, каждый из них мог бы показаться совершенным, но безжизненным подобием человеческого существа. Я снова посмотрел на то, что привлекало всеобщее внимание: шар рос и, став уже шести дюймов в диаметре, сиял торжественной красотой. Никакого физического человеческого участия в его создании я не заметил и понял, что он сотворен торжеством разума над материей — оккультным знанием, многочисленные проявления которого мне уже неоднократно довелось наблюдать. Все здесь было для меня новым и волшебным, но я знал, что это — не чудо, хотя и является магией.

«Что же такое магия?» — спросишь ты, читатель. Магия есть знание законов, какие невозможно понять с помощью обычных физических экспериментов, так как проявления этих законов лежат, в основном, выше физической сферы и несколько ниже ментальных или психических процессов, которые они в значительной степени напоминают.

Чем дольше я наблюдал за голубым шаром, тем теснее сливался с ментальным состоянием сидевших рядом лотиниан. И не задавался вопросом, какими должны быть размеры и в чем назначение этого светящегося шара, а просто смотрел на него с чувством совершенного знания и о его конечном размере, и о назначении. И это чувство не возбуждало в моем уме цепи беспокойных предположений. Я не думал ни о чем, абсолютно ни о чем — ни о завтрашнем дне, ни о следующем мгновении.

Мой многоумный друг, попробуй сделать это однажды: попытайся не думать ни о чем, так, чтобы у тебя не возникало ни одной мысли, даже мысли о том, что сейчас ты не думаешь. Сомневаюсь, что тебе удастся быстро достичь такого состояния ума. Но если, к счастью, это получится, то ты запомнишь до конца отмеренных тебе дней жизни на Земле, сколь велики покой и мир, сколь совершенна радость, которые ты ощущал, даже не думая о них в тот момент. Если бы тебе удалось достичь такого состояния и удержать его в течение получаса, то на это время ты стал бы ясновидящим и яснослышащим, смог бы видеть и слышать на расстоянии многих земных лиг и узнавать будущее так, что пророчество, данное тобой, сбылось бы до мелочи, хотя бы ему и предстояло свершиться через много лет или веков. Тогда бы ты сам испытал то, что испытывали лотиниане: перед ними было единое Настоящее и во всех направлениях от него простиралась область их познания.

В таком состоянии сознания посвященные могут пребывать долго, и в покое, который приходит к ним в это время, они соединяются с Зодчим мира и узнают пути Его. Подобны Иову становятся они тогда: «Я слышал о Тебе слухом уха; теперь же мои глаза видят Тебя»[56]. Немногие из трудов Бога могут они совершить, но многие из них понятны им, протягивающим вервь по основаниям земли и нисходящим во глубину моря, знающим, где путь к жилищу света и где место тьмы и границы ее[57]. Да, в периоды такого покоя их душ Бог открывает им даже врата смерти, через которые они могут войти и вернуться. Но все, что известно этим людям, и ты, мой друг, тоже мог бы узнать. Творец указывает им путь. Но и тебе Он покажет путь, если только ты войдешь вратами оккультизма, через которые Христос нашел дорогу к Отцу. Следуй за Ним, и ты сотворишь даже больше этого.

Магистр Мендокус, заметив, что огненное свечение воздуха уже нейтрализовано светом голубой сферы, которая — теперь двенадцати дюймов в поперечнике — неподвижно покоилась во всем своем совершенстве, излучая чарующую красоту, приподнял руку, как будто давая безмолвный приказ. После этого светящаяся сфера поднялась на высоту примерно восьми футов над полом, где и повисла без какой-либо видимой поддержки. Еще один повелительный взмах руки — и сфера по горизонтали переместилась над нашими головами на пятнадцать футов от центра зала. Там ей было позволено остаться. Хотя каждый присутствовавший интуитивно осознавал все, что должно было произойти, я опишу каждое событие специально для моих читателей.

Вслед за голубым шаром на треножнике появился шар насыщенного синего цвета, который был передвинут так же, как и его предшественник, и занял положение в тринадцати футах от соседнего на той же высоте восьми футов от пола. Затем появилась фиолетовая сфера, сиявшая столь же интенсивно и отличавшаяся от предыдущих лишь цветом, но не размером. Следом возникла сфера чистого красного света, потом — оранжевого, еще одна — ясного желтого цвета и, наконец, последняя — сияющего зеленого. Все сферы располагались на одной высоте от пола и находились на равном расстоянии от соседних. Любая попытка описать несказанное великолепие этих радужных шаров, неподвижно висящих в воздухе, поистине бесполезна.

Снова Магистр дал безмолвный приказ, и сферы стали вращаться по горизонтали вокруг своего общего центра, сначала медленно, но постепенно все увеличивая скорость, пока по инерции зрительного восприятия мы не увидели сплошное кольцо света с окружностью в девяносто футов. Однако, вращение ни в коей мере не вызывало слияния цветов в белый. И теперь нашим глазам предстало еще одно прекрасное зрелище: каждая из вращающихся вокруг общей оси сфер, составляющих круг, одновременно стала отбрасывать луч своего цвета в направлении центра. И тогда от их соединения возник перпендикулярный столб чистейшего белого света. Верхним концом он уперся в крупный кварцевый кристалл в потолке, нижним — в серый ковер пола, ибо треножник был предварительно убран.

Теперь мы видели огромное световое колесо — ось, спицы и обод, вращающееся с большой скоростью. Хотя столб и касался ковра, он не прожигал его, ибо этот свет был положительно заряженным Огнем Жизни, а не отрицательно заряженной Силой Смерти, не тем огнем, в каком на моих глазах исчез мотылек, не тем, который в буддизме символизирует Шива-разрушитель. Существует буддизм эзотерический и экзотерический (религия масс); и если для непосвященных Шива и Вишну являются лишь именами личных Богов — Разрушителя и Хранителя соответственно, то для эзотерика они суть просто термины, отличающие внешний и внутренний аспекты Природы, то есть, рост и насыщение, изменение и разрушение.

«Станет ли сила, которой владеют лотиниане, когда-нибудь и моей? — подумал я. — Если Магистр Мендокус, будучи человеком, овладел ею, то я тоже могу достичь не меньшего. Ведь чудесный храм в сердце горы, молния во тьме, поднятие огромного камня, загораживающего вход, Сила Жизни и Сила Смерти — все, что я уже видел и еще должен увидеть, было лишь творением людей, которые в спокойствии души и чистоте сердца и тела смогли явить это, потому что человек совершенный есть Христос-Дух и простирается до Отца. Разве не могу я надеяться овладеть такими же способностями, поступая, как они?» Задав себе этот вопрос, я понял, что смогу, ибо тогда находился в состоянии ясновидения. Однако, я пока не увидел всего, чему надлежало произойти, не узрел все события ближайшего будущего, а лишь самую удаленную перспективу судьбы моей души.

«Истинно так, — подтвердил Мендокус, — ты сможешь. Но не теперь, не раньше, чем пройдет время испытания. У тебя, как и у всех других неофитов оккультизма, еще наступят мгновения черных сомнений, когда душа твоя будет стонать в муках отчаяния. Нет, ты никогда не усомнишься в истине герметической мудрости, но лишь в своей способности усваивать ее. Изучай же принципы Истины, а не только ее феномены. Изучай эти принципы, а не следствия, хотя последние и выглядят более привлекательными для новичков. Твои сомнения будут порождены несовершенным представлением о себе самом, недостаточным чувством симметрии. Из-за этого ты станешь придавать непомерное значение некоторым фактам. И когда они окажутся менее важными по сравнению с твоим изначальным представлением о них, твое сердце изменит тебе, ибо они велики сами по себе, и, если сравнение объявит их меньшими, то какая сила справится с большими? И тогда ты испугаешься того, что ты конечен, а эти вещи бесконечны. И ты скажешь душе своей: «Я слаб по сравнению со всем этим. Разве можно шнурком связать левиафана?» Однако, это не так, ибо творение не больше Творца своего, но ты же происходишь от Отца, а следовательно, сам являешься Его со — творцом.

Что же поможет победить? Только вера, подобная Духу, осенившему Христа и всех тех, кто восторжествовал над временем. Горе тебе, если ты не выстоишь в борьбе с лавиной сомнений. Несчастен удел такого человека, ибо, отлученный от Братства из-за слабости своего сердца, он будет все еще обладать знанием чего-то более чистого, лучшего, высшего по сравнению с обычными людскими устремлениями. Увидев лишь частицу высших возможностей своей сущности, он станет пренебрегать возобновлением прошлых чувственных отношений с миром и не сможет ни опуститься на уровень остальных, ни поднять ближних на свою высоту. А потому до конца жизни на Земле он будет один! Друг мой, никто так не одинок, как тот, кто пребывает в мире, но сам уже не от мира сего. Достанет ли тебе смелости встретить такую опасность?.. Подумай, на этом этапе у тебя еще есть шанс вернуться к прежней жизни, не вызвав последствий, неминуемых в случае, если ты зайдешь еще дальше. Не берись за плуг, коли не уверен, что сможешь дойти до конца борозды, ибо пахота долга и тяжела. Нет более сложной задачи в мире, нежели эта, которую надо претворить во всей ее полноте. Я предлагаю тебе выбор». Умолкнув, Мендокус наблюдал, как я обдумываю его слова. А я чувствовал, что уже просто не смогу повернуть вспять: внутри меня возгорелся огонь, и Меч Господень отделил старое от нового и меня прежнего от нынешнего. «Вперед, Воин Христов!» — вот теперь моя песня, ведущая к победе. В душе я уже все решил и, забыв, что тут нет нужды обнародовать мысли вслух, собирался было открыть рот, но Магистр заговорил вновь:

«Итак, ты решил идти вперед. Это и радует, и — не скрою — очень тревожит меня, ибо тебя ожидают тягостные испытания. Однако, в конце концов, ты родишься, как золото, обожженное в огне. Я не допущу, чтобы ты шел в одиночестве, это было бы немудро, и постараюсь сделать так, чтобы шаг твой не стал непоправимым, если случится то, чего я опасаюсь. О, брат, похоже, твое горе есть и мое горе!»

После этих слов он потребовал от меня клятвы сохранять все в тайне, никоим образом никому не открывать знаний, которые я получу, ибо это может дать слушающему мои слова практические указания к использованию того, о чем я поведал. Даже сегодня мне дозволено дать лишь намек, который мог бы послужить ключом к Тишине Безмолвия, где цветет Цветок Жизни. Только намек, мой друг. А намеков я уже сделал немало. Надеюсь, ты простишь меня, ибо я не могу нарушить своего слова и выдать секреты, которые немедленно можно применить. Нет, уж лучше прокляни меня. Почему?

Предположим, я открыл бы тебе что-либо, например, секрет Силы Смерти. Разве ты поблагодарил бы меня? Ведь она — помни об этом — и есть та сила, которая может быть проявлена во всей своей фатальной мощи на любом расстоянии! Это она уничтожила войска Сеннахирима: «И в воздухе Ангел Погибели крылья свои развернул…» Допустим, я бы открыл ее тайну на этих страницах — и очень скоро самые бессовестные из людей могли бы использовать эту силу для совершения безнаказанных убийств! Кстати, сфера ее применения гораздо более обширна, ибо она есть принцип природы, управляющий трансмутацией, дезинтеграцией, распадом, разрушением, смертью. Да, она лишь разрушает и никогда не строит заново, это — Шива, Разрушитель. Но при правильном использовании эта сила благотворна: без нее не происходило бы никакого развития в природе, так как любые изменения были бы невозможны. Невозможным стало бы даже ретроградное движение. Наступил бы полный застой.

Ее знак — Для меня он наполнен величайшим значением, для тебя же может стать намеком. Исследуй его, если пожелаешь, и тогда однажды смысл его откроется тебе. Теперь, я думаю, ты больше не станешь задаваться вопросом, почему оккультные знания скрыты под непреложным покровом тайны, ибо очевидно, что, не будь так, по вине людей, не имеющих совести, эта прекрасная Земля превратилась бы в кромешный ад, полный горестей и преступлений. Может показаться, что некоторое время те, кто изберет путь извращения знаний, будут преуспевать и процветать, даже если мир вокруг них преисполнится страданием. Но любое нарушение закона неизбежно влечет за собой наказание, десятикратно утяжеленное для тех, кто, получив знание, пошел неверной тропой из-за своей слепоты и греховности. И вот тогда они проклянут человека, давшего им эту мудрость.

Девять десятых человечества мира сего еще не способны хорошо, разумно править собой, потому они не вправе ожидать, что их сделают совладельцами такого наводящего священный ужас знания, какое дает Шива. Мужчины и женщины действительно не смогут следовать за Христом до тех пор, пока не научатся удерживать железной хваткой беспощадного подчинения высшим принципам все аспекты своего естества. Учитесь, друзья мои, учитесь! «Обращайте в христианство» власть денег в этом мире, чтобы капитал нес людям не зло, но добро, а порожденная таким добром мировая карма привела бы к сердечной доброте, которая принесет душевный покой. И в этой тиши накопленные вами знания дадут плоды. И тогда мое «Учитесь!» не покажется вам насмешкой над надеждами.

Я радуюсь, глядя на честных тружеников, чей лозунг — «Смотри вверх, а не вниз; смотри вовне, а не внутрь; смотри вперед, а не назад, и протягивай руку помощи страждущим». Правда, в нем нужно сделать одну поправку: ученик оккультизма смотрит внутрь, а не вовне, как те, кто еще не является посвященным в эзотерические тайны. Но имена этих последних тоже когда-нибудь будут возвеличены в мире. И вы, желающие сейчас учиться и познать оккультные истины, можете не увидеть свершение своих надежд в данном воплощении, но в грядущих жизнях непременно соберете те плоды, что не даются вам ныне. Следуйте за Ним!

…Мендокус раскрыл передо мной видение жизни, так разительно отличающейся от прежнего бездумного существования, что сердце мое наполнилось жаром, несмотря на высказанное Магистром довольно мрачное пророчество. Мой оптимистический характер обманывал меня надеждой, что я как-нибудь смогу избежать беды, спастись и счастливо двигаться вперед. Увы, к несчастью, я ничего не знал о карме и в тот день ничего не знал о Цельме из Посейдонии. Иначе бы содрогнулся, когда Магистр говорил о своих опасениях.

Я увидел перед собой безбрежный океан мудрости, сверкающий под лучами Истины. Его горизонт определялся лишь временной неспособностью мореплавателя плыть дальше, а глубины были соизмеримы только с глубинами Вселенной. Свободный от узкого догматизма вероучений и от предрассудков, этот океан простирается в вечность, которая окутывает тайной все — от звезд до пылинок, — той тайной, что отделяет Творца от творения и от Его же со — творца — человека, пока душа последнего отдает предпочтение творению, а не Творцу, Отцу его. Истина будет скрыта до тех пор, пока вечность не поглотит миллиарды лет — за пределами звезд, Земли, Венеры и Марса, тогда человек перерастет человеческое, а Жизнь Меньшая будет собрана в Нирване — сумме всех частей. Я повторяю: сумме всех частей. Ибо Нирвана ни в коей мере не представляет собой наводящего ужас прекращения существования, как интерпретировали значение этого слова некоторые ученые-санскритологи. Их понимание неверно: речь идет не об окончании жизни вообще, а только Жизни Меньшей. Нельзя также воспринимать утверждение, что «Бог есть Ничто» (то есть не что-то одно, но совокупность всего), как отрицание существования Бога — Вечного Отца Жизни.

…Некая перемена произошла в Магистре. До этого момента его внимание было направлено на колесо света и управление каким-то процессом, теперь же, повернувшись к треножнику, он устремил глаза вверх и напоминал человека, поглощенного ожиданием приятного видения. Наконец, он склонил голову и сказал: «Добро пожаловать, Мол-Ланг, друг и брат!»

Я никого не видел, но понимал, что тот, к кому обращались, не мог быть из числа присутствующих в Сэче. Мендокус слегка коснулся треножника пальцами, после чего тот раскалился докрасна, затем сунул руку в суму, висевшую у него на поясе, вынул оттуда полную горсть белого порошка и бросил на курильницу, вызвав плотный белый дым. Я счел это просто церемониальным воскурением благовоний и предрассудком, ибо в тот миг утратил способность интуитивного восприятия и мог лишь строить предположения. Но не успела эта мысль возникнуть, как тотчас же оставила меня, ибо облако дыма приняло человеческую форму, которая, по мере того, как сгорали благовония, постепенно уплотнялась, и, наконец, на сияющем постаменте предстал человек властной наружности.

Некоторые люди не имеют никаких отличительных национальных признаков, они кажутся гражданами мира, представителями расы в целом. Создается впечатление, что они могли бы принадлежать как к нашему, так и к любому другому миру, способному поддерживать человеческую жизнь. Таким был и тот, кто стоял перед нами. Мендокус называл его Мол-Лангом из Пертоца, и хотя я не знал такой страны, но принял это название без сомнения. Глубокие глаза под массивными бровями и голова, похожая очертаниями на голову философа Сократа, белоснежные волосы и длинная белая борода вместе с солдатской выправкой делали Мол-Ланга, с моей точки зрения, самим воплощением оккультной мудрости. И я не ошибся. Его голубой с коричневым мелким рисунком тюрбан, подобно хамелеону, принимал различные оттенки в разноцветных лучах светящегося колеса. Гость был облачен в длинное серое платье, ниспадающее складками с плеч и схваченное поясом на талии. Ноги его, красивой, точеной формы, были обуты в сандалии.

Мол-Ланг наклонился и положил свою руку на плечо Магистра, сделав какое-то замечание, смысл которого я не уловил, затем легко спрыгнул на пол и направился вместе Мендокусом к дивану, на который они и сели. Свой серьезный разговор оба явно желали сохранить втайне от окружающих. Ты спросишь, куда же у братьев девались способности ясновидения и чтения мыслей, если содержание разговора осталось им всем неведомо? Если тот, кто знает, что присутствующие могут читать мысли, не хочет, чтобы такое случилось, они не сумеют сделать этого. Он привычно, почти бессознательно защищается ментальным желанием оставить свои мысли непроницаемыми, и никакая человеческая воля не способна преодолеть установленный им барьер.

Наконец, они вернулись к нашему кругу, и гость сказал:

«Хотя люди Лотуса видели других пертоцианцев — моих друзей, немногие до сего времени знали меня, пожалуй, даже никто, кроме вашего Магистра. Я пришел, чтобы призвать одного из вас в страну умерших, а другого забрать с собой домой. Вам, лотины, нет необходимости говорить, что тело подобно одежде, которую снимают или надевают по желанию те, кто знает — как. Я говорю это лишь для человека, известного миру под именем Уолтер Пирсон, а мне — под именем Филос. Однажды и мир узнает о нем, как о Филосе Тибетце, хотя он не будет жить в Тибете, в Азии. Его назовут так, потому что какое-то время он проведет на душевном плане оккультных адептов Тибета. Тебе же, Филос, я говорю: когда ты освободишься от своего земного тела и захочешь отправиться в любую небесную сферу, скажем, на Нептун, на любую другую планету или звезду, тебе стоит лишь пожелать такого перемещения, и оно будет выполнено. Пойдешь ли ты со мной этой ночью, которая уже почти перешла в утро?»

Где находилось то, куда мне предложили отправиться, я не знал, не знал, говорит ли он о сфере души или о каком-то другом месте, но вера моя была сильна, и я ответил: «Куда бы ты ни пошел, я пойду с тобой, ибо верю, что ты не сделаешь мне зла».

Доверие, родившееся во мне в тот час, вдохновленное мягким достоинством и нежной любовью, струившейся из его глубоких, спокойных серых глаз, не знало причин для сожаления во все последующие годы. Я не усомнился в правильности своего поступка, и в сердце моем было лишь чувство высшей благодарности за то, что Христос-Дух помог моей душе обрести такую веру. Мне кажется, я слышу, как некоторые читатели, робеющие перед возможностью испытать неведомое, которое для меня могло бы, насколько я знал, в том числе означать и смерть тела, спрашивают: «Почему ты сразу поверил Мол-Лангу? Разве у тебя не было опасений, что он мог оказаться дьяволом?» Нет, я не боялся, ибо был под защитой божественных людей, в среду которых никакой демон не способен войти, так же, как ночь не может царить под лучами полуденного солнца. По крайней мере, один из моих защитников (Мендокус) достиг той степени совершенства, какая только возможна в настоящем земном цикле, физическая природа больше не скрывала от него своих секретов. В безграничных сферах Отца находится много «обителей» помимо материального мира, дома света и места пребывания тьмы. В этой обители — в материальной вселенной — Мендокус уже достиг предельного совершенства и оставался здесь лишь для того, чтобы отдавать. Смерть не имела над ним никакой власти; он был над миром и мог жить до тех пор, пока сам не решит по-другому. Только слово Бога (истинный Логос), произнесенное им самим, могло «развязать серебряную нить». Стали бы вы бояться демонического влияния под защитой такого человека?

Возможно, вы хотите задать еще один вопрос, который мучает многих, и я отвечу на него. Вас интересует, как эти столь высоко вознесенные Богом люди могли быть уверены в своих интуитивных ощущениях? Я скажу: человек, живущий в своей духовной природе, не просто верит, он знает, что его существо едино с Богом-Отцом, с Великим Прародителем. Дух его говорит голосом интуиции, одной вспышкой сообщая ему то, чему иначе он учился бы годами, используя внешние методы исследования, если только внешнее вообще способно наделять знанием. Его дух мгновенно, без усилий дает ему из своего источника — от Отца — восприятие фактов, принципов и вещей. Я вспоминаю слова Мол-Ланга, некогда сказанные мне: «Филос, однажды ты поймешь это: Земля — лишь буква в семеричном алфавите, а звездное пространство — единая книга. И страниц в ней, поистине, мириады, и глав в ней легион. Однако, кроме этой книги, в библиотеке Творца их несметное множество».

Когда гость начал прощаться, братья сердечно поблагодарили его за наставления, которые оказали на всех нас чудесное действие. Несколько минут спустя он повернулся ко мне и спросил: «Филос, готов ли ты идти со мной прямо сейчас?» Я ответил утвердительно, как и Куонг, которого гость назвал Семла, когда задал ему тот же вопрос.

Печальные поднимались братья и брали руки Куонга в свои, по очереди обращаясь к нему, как к человеку, который уезжает в далекую страну и вернется лишь через много лет, а, возможно, и никогда: «Семла, да пребудет с тобой вечно мир Бога. Прощай». А Магистр Мендокус сказал: «Семла, даю тебе мир свой». Заметив эту разницу в прощальных речах, позже я спросил Мол-Ланга об этом и получил объяснение: «Братья еще не могли давать свой мир другому, ибо сами пока не обрели его в совершенстве, а Магистр Мендокус, имея его, мог дать, особенно тому, кто, подобно Семле, был на грани такого же достижения». Всем им Семла тихо отвечал: «И вам я желаю мира». Со мной они так не прощались, заверили только: «Мы еще увидимся здесь». В том состоянии ума, в котором я тогда пребывал, мне это почему-то было неприятно, но я, как мог, скрыл свои чувства и ответил столь же мягко.

Наконец, Мол-Ланг произнес: «Пора, идемте», — и двинулся к выходу из Сагума. Я должен был следовать за ним, не оглядываясь, но тут мне показалось, будто кто-то коснулся меня. Подумав, что один из братьев хочет привлечь мое внимание и заговорить, я повернулся и увидел картину, которая никогда не сотрется со страниц моей памяти: на мягком ковре лежали два человеческих тела. Приглядевшись, в одном я узнал свою физическую форму, свое тело. Четверо братьев, по двое с каждой стороны, поднимали его. Другие делали то же с телом Семлы. Именно ощущение, что что-то произошло с моим земным телом, я ошибочно и принял за прикосновение. Настолько легким было развоплощение, что я даже не заметил, как лишился своего смертного гроба.

«Не правда ли, умирать приятно? Словно выходишь из длительной мучительной болезни, — заговорил Мол-Ланг, увидев, что я стою столбом, совершенно потрясенный зрелищем того, как поднимают и укладывают на диваны наши тела. — Если бы тебе не надо было возвратиться в земное тело, то это действительно была бы смерть для него. Ведь то, что называют смертью, есть лишь отбрасывание наиболее грубой жизненной формы, которая уже выполнила свое предназначение. Но поскольку ты должен вернуться, для твоего физического тела это — не абсолютная смерть. А вот твой друг не вернется больше, следовательно, его физическая оболочка умерла окончательно. Когда наступает настоящая смерть, меч Бога $ отсекает грубое тело, а Шива овладевает им и распределяет по стихиям, чтобы Вишну мог получить его от Брахмы О — Творца — и использовать снова. Тогда душа освобождается на значительно больший промежуток времени по сравнению с тем, который она провела на Земле. Хотя астральная оболочка и может попасть в круг спиритуалистов и проявиться через медиумов, Я ЕСМЬ не опускается в земные условия до тех пор, пока не повторится воплощение. Но и на этом новом, более высоком по сравнению с предыдущим, уровне существует наказание за грех, или, что есть то же самое, за неполный отрыв эго от желания земных переживаний. Так что стоит подумать, что предпочтительнее — Земля или Жизнь.

Мы не сразу отправимся в мой дом, сначала посетим ту область, куда с Земли уходят умершие, — девачан, то есть рай. Ее еще называют «страна вечного лета», «страна реки Обб» или «предел, откуда не возвращаются». Филос, члены секты спиритуалистов ошибаются, когда говорят, что общаются с духами, вызывая их по своему разумению. Ни одно Эго не возвращается из девачана, если только его не принуждают к этому, что весьма вредно и глубоко несправедливо по отношению к нему[58]. Таким образом могут вернуться только астральная душа и животный принцип, но Я ЕСМЬ — никогда. У него не существует прошлого земного состояния; заметь, я не говорю «для него», но «у него». То есть, у Эго отсутствует сознание чего-либо земного или происходящего на Земле. Эти души не могут опуститься к нам, зато мы можем подняться к ним. Так пойдем же».

Мысль работает быстро, и прежде чем мы дошли до бронзовых дверей, мое сознание освоило истину, что смерть сама по себе не является страданием, она не приносит никаких поразительных изменений и не наделяет готовящуюся к новому рождению душу чудесной способностью к предвидению. Фактически даются лишь свобода от земного тела и некоторые сопутствующие этому способности — ничего примечательного кроме того, что Земля не удерживает более душу. Я говорю о тех, кто в уходе от мирского ищет освобождения от Земли, ибо не испытывает любви к ее условиям, но возлюбил детей ее: если они трудились ради братьев своих и накопили добрую и высокую карму, она унесет их от рабских условий Земли.

Тут Мол-Ланг прервал мои размышления, сказав:

«И еще одно: давай оставим здесь и твое второе «я», которое является частью тебя, воспринимает земные вещи и хранит земную память. Это для того, чтобы уберечь тебя от мучительных сравнений между тем состоянием, в какое ты попадешь, и Землей, оставленной позади, которую ты будешь видеть не больше, чем те, кто на самом деле умер. Но между тобой и Землей я сохраню живую связь, образованную вторым природным принципом, дабы твое состояние не явилось для тебя настоящей смертью. — Затем он произнес фразу, смысл которой я сначала не понял: — Думаю, больше нет нужды использовать эту переходную форму».

Окажись там в тот момент непосвященный наблюдатель, ему представилось бы поразительное, если не сказать потрясающее, зрелище: он бы увидел, как человек растворяется в дымке, ибо Мол-Ланг убрал границы своей туманной формы и взмыл ввысь бесформенным облаком. Но прежде он положил руку мне на голову, и, когда убрал ее, я не помнил более ничего земного. Я смутно увидел перед собой бронзовую дверь Сагума, знал, что Мол-Ланг открыл ее и мы втроем, вместе с Семлой, вышли. Но оказались не в длинном тоннеле, а на открытом зеленом лугу в залитой солнцем прерии. Однако, это меня не удивило, так как я уже не помнил ничего конкретного о земной жизни, знал лишь, что я — это я и нахожусь в некоем приятном месте. Все было очень похоже на яркий сон, ведь, как правило, мы не соотносим увиденное во сне с тем, с чем встречаемся в часы бодрствования, ибо знание этого последнего состояния во время сна обычно стерто.

«Вот ты и прошел через врата, — опять раздался голос Мол-Ланга. — Смотри, законы физической природы не действуют здесь. Они работают в объективном мире, но не здесь, ибо это — мир субъективный, не физический. Он недоступен для материальных чувств, тем не менее, он реален, ибо реален Дух, а субъективные состояния, как и объективные, порождены Духом Отца. Это еще одна из обителей в Доме Его. Она дальше от Земли, чем самая удаленная звезда на небосклоне, поскольку ни в коей мере не принадлежит к материальной природе. Для обитателей этого мира все земное является лишь сном, и наоборот. Друг другу эти миры кажутся нереальными. Мы находимся в «Далеком доме души».

Я слушал Мол-Ланга, имея уши, чтобы слышать, и понимал его. Но Земля, о которой он говорил, представлялась мне очень смутно, а знание о ней казалось забытым сновидением. Это объяснялось тем, что принцип моей земной природы, служивший средоточием земных ощущений и памяти о воспринятом, остался там, в Сагуме, вместе с телом. Этот принцип мог бы посетить спиритического медиума и назваться моим именем, однако, это был бы не я, а только моя оболочка — часть меня, связующая дух и тело.

Друг, ты согласишься, что образ автора отражается в его автобиографии, но книга не есть сам автор. Так же и то, что имеет свои «поступки, страсти, существования, пользу и конец» в теле, не является ЧЕЛОВЕКОМ. Однако, книга может жить и побудить других к действию. То же самое способна делать и астральная оболочка умершего человека. А сильный медиум своей энергией может так долго стимулировать такую оболочку, что она будет оказывать влияние на любых живущих на Земле мужчин и женщин. Этот феномен мы и наблюдаем в кружках людей, верящих в общение с духами. Для Эго (Я ЕСМЬ) нет ни возврата к земному, ни возможности общения его плана с нижним, хотя иногда бывают случаи общения человеческого плана с верхним.

И все же спиритуалисты будут упорствовать в уверенности, что я ошибаюсь. С их точки зрения то, что я называю «оболочками», не может быть таковыми, поскольку оболочки порой рассказывают о событиях, которые должны произойти после смерти. Да, я допускаю, что это так. Но подобное возможно просто потому, что они суть хроники Эго; ведь несколько мгновений смерти иногда бывают настолько пророческими, что можно увидеть каждую деталь событий будущего на века. Или же уходящая душа улавливает проблеск своего собственного девачана, созданного ее представлением, и запись об этом запечатлевается на оболочке, которая и несет такие видения медиуму-спиритуалисту. Посмотрите, как часто — даже через честных медиумов — абсурдно описывается характер духовного мира. Они не упоминают о ХРИСТЕ, за исключением тех случаев, когда двое или трое собраны во имя Его.

Медиумизм истинен, примитивные объяснения его ложны. Медиум впадает в транс, его (или ее) жизненная сила передается «хозяину», который является всего лишь оболочкой, а не истинным духом, то есть Эго, а присутствующие на сеансе наслаждаются «контактом». Кстати, медиум подобен читателю летописей; пересказываются события прошлого, даются более или менее точные пророчества, астральные же оболочки живут временной, неестественной, вымученной жизнью. Так Эдгар По возрождается в чтеце, исполняющем «Ворона» со сцены. Пока человечество будет читать «Записки»[59] Цезаря, «дух» этого императора будет управлять медиумами; и пока «Книга Мормона» вводит в заблуждение толпы людей в штате Юта, «пророк Джозеф Смит» будет влиять на телепатов. Но я становлюсь многословным.

Давайте же вновь обратимся к миру следствий и посмотрим, каким он выглядит для нашего психического восприятия. Не хотите ли присоединиться к нам и увидеть то, что видели мы трое после того, как перешли равнину, на которую ступили из дверей Сагума?


Глава 4
ВОЗДАЯНИЕ ПО ЗАСЛУГАМ

Филос, ты вскоре увидишь человека, полностью погруженного в свой мир, — сказал мне Мол-Ланг. — Он не может выйти к нам, мы же способны проникнуть к нему и воспринимать все так, как видит он. Войдя в область его восприятия, мы будем дружественными ему духами, а не просто образами, которые он представляет себе, и окружение этого человека покажется нам настолько же реальным, как и ему. Дело в том, что его мир (за исключением таких гостей, как мы, а также тех немногих или, может быть, многих душ, находящихся вместе с ним на том же самом плане) — это просто мир его собственных представлений. Этот мир не существует для его соседа, который будет — и мы это тоже увидим — на другом психическом плане, хотя оба они пребывают в Обители Отца, дающего таким образом отдых Своим любимым. Тот, с кем я вас сейчас познакомлю, в физическом мире — мире причин — был изобретателем и хотел своими творениями облегчить жизнь простых людей. К примеру, он мечтал о механических железных дорогах, которыми бы малообеспеченные пользовались бесплатно, о собственном монетном дворе, где бы он сам чеканил деньги, предотвращая злоупотребления… Многие свои прекрасные желания изобретатель не смог осуществить на Земле, но, попав в мир следствий, все это нашел свершившимся (однако, только для себя). Пройдем же по этой равнине вон к той роще, в миле отсюда».

Некоторое время мы шли в молчании, любуясь красотой пейзажа. Журчащие ручьи извивами пересекали цветущие лужайки, леса уходили в перспективу, а вдали, у самого горизонта виднелась гряда синих холмов. Подойдя к роще, указанной Мол-Лангом, мы оказались на станции, где на дорожках стояли автомобили причудливой формы. Повсюду сновали люди. Легкая металлическая лестница вела на верхнюю платформу башни — подъемника, с которой уже стоявшие там люди входили внутрь автомобиля. Водитель машины включал какое-то устройство, огромные колеса приходили в движение, вращаясь все быстрее, и машина уносилась прочь с потрясающей скоростью, одинаково легко преодолевая и равнину, и холмы.

«Давайте прокатимся», — предложил Семла. Мы поднялись по спиралевидной лесенке и встретились с любезным человеком в форме, который спросил, будем мы платить или нет. «Я буду, а мои друзья нет», — ответил Мол-Ланг. В руке у него появилась золотая монетка, которую, пока служитель делал запись в книге, он показал мне. На монете было изображено лицо мужчины, по краям шла надпись: «МЕРТОН ФАУЛЕР. ДРУГ НАРОДА». «Какое самомнение», — подумал я. Служитель спросил, куда мы собираемся ехать, и, услышав от Мол-Ланга: «К водопаду», — заявил, что не знает о таком месте, но посадит нас в машину, водителю которой оно наверняка известно.

Вскоре мы уже мчались со скоростью стрелы, но делали много остановок, и все для того, чтобы, как объяснил водитель, выполнить правило Мертона Фаулера, предписывающее всем, кто пользуется его машинами, знакомиться и с другими его же многочисленными изобретениями. Их разнообразие поставило меня в тупик: здесь было немало таких, что работали с единственной целью — просто продемонстрировать какой-нибудь отдельный механический принцип. Наконец, исколесив, как нам показалось, почти полсвета, хотя и не затратив на это много времени, мы подъехали к группе красивых зданий. Тут водитель признался, что тоже ничего не знает о водопаде, хотя о существовании оного слышал от своего хозяина, к которому нам и следует обратиться. В здании, похожем на учреждение, он поручил нас заботам другого человека, попросив его отвести гостей к Мертону Фаулеру.

Этого джентльмена мы нашли в роскошном помещении, где все было поистине прекрасно, но казалось лишь механическими изобретениями и существовало только ради основополагающего принципа создателя — систематизации его знаний и приложения их к более или менее реальным целям. Для механика это был бы просто рай, но я не механик, и меня этот рай утомил. Однако, многие из присутствовавших там приходили в восторг. Кстати, Мол-Ланг сказал, что не все эти люди — просто образы, созданные плодовитым умом Фаулера, среди них есть и настоящие личности. Причем лишь некоторые были, подобно нам, медиумами, прочие же — «умершими», то есть развоплощенными душами, обитавшими на том же плане осуществленных замыслов, что и контролирующий этот план ум — Мертон Фаулер. Здесь он являлся главным.

Я спросил изобретателя, где находится водопад. Вместо ответа он произнес: «Там жил один мой знакомый писатель, который любил слушать гигантский орган, собранный мной специально для него.

Мной! Bсe люди до одного пользуются моими благодеяниями и признают во мне наиглавнейшего представителя рода человеческого и величайшего среди всех живущих!»

Я отвернулся, мне стало противно при виде такого ископаемого самомнения и тщеславия. Когда же мы вышли, Мол-Ланг объяснил:

«Этот человек упорядочивает здесь свои представления о жизни без Христа, полученные на Земле. Когда все уроки будут им усвоены, он снова сойдет в воплощение, и с самой колыбели самомнение и самолюбование станут главными чертами его характера. В своей последней жизни он посеял зерна, которые должны были взойти, а здесь наслаждается всходами. И здесь же созреет урожай. Когда же он будет собран полностью, этот человек заберет его на Землю, чтобы посеять снова. Ты хочешь знать, зачем нужно такое многократное повторение его тщеславия? Я отвечу так: во-первых, это — Божественный закон, во-вторых, из его будущего эгоизма вырастет уверенность в себе. Духовность Фаулера велика, его животные качества хорошо сбалансированы, сильны, и то положительное, что есть в его самомнении, проявится затем в способности управлять силами, которые поведут людей вперед. На Земле до самой смерти он был застенчивым и скромным человеком с постоянным ощущением того, что его недооценивают. В следующий же раз он воплотится сильной душой, которая станет лидером, способным повести людей к высшим планам жизни».

«Истинно, — подумал я, — все под рукой Господа приносит благо!»

Водопад находился в сфере девачана человека, который на Земле был неплохим писателем с богатым воображением и неординарным мышлением, что, несомненно, стало причиной его популярности. Его мысли были сосредоточены на истинном добре, на самом возвышенном и прекрасном в природе. Здесь, в раю он жил теперь в мире своих книг, окруженный их персонажами, впечатлениями, изысканными образами и возвышенной красотой — всем, что при жизни на Земле делало вымышленное им почти реальным для внимательных читателей, которые пролили немало слез над страницами его произведений, сопереживая героям. Тут все, сочиненное им, созданное его воображением, то, что всегда рисовалось ему желанным в прошедшей жизни, стало для него самой реальностью, и он наслаждался этим.

«Какая нужда в такой кажущейся реальности?» — спросите вы. Дело в том, что эти чудесные создания воображения помогают развиться высокой духовности, пробуждая глубокое сострадание, которое вскоре приведет к идее всеобщего Братства Человечества. Она зародится на Земле на заре нового века без вероучения, без границ и не будет требовать от своих последователей ничего, кроме возвышенного, преданного устремления и действия. И тогда этот писатель, пребывавший в своем доме-душе в течение нескольких веков, снова воплотится и станет одним из ее пророков.

…Мы нашли водопад в широкой расщелине, глубокой, как Королевское ущелье реки Арканзас. Здешняя река соединяла два больших озера редкостной красоты. С утеса высотой в полмили, формой похожего на две подковы, река падала двумя потоками воды, разделенными в месте их слияния островом. Вдоль водопада тянулись вверх три скалы-конуса высотой более тысячи футов. Вокруг них спиралями поднимались лестницы, выдолбленные в твердом граните, а между их вершинами был протянут подвесной мост. С одной из вершин, нависших над водопадом, к берегам реки шли еще два подвесных моста, раскачивавшихся на громадных канатах длиной в несколько миль каждый.

Я был уверен, что изобретатель Мертон Фаулер не мог бы задумать такого моста: опыт механика подсказал бы ему, что столь длинные висячие сооружения непременно рухнут под собственной тяжестью. Но их автор не был инженером и не видел такого затруднения, следовательно, его представление не нашло никакого препятствия к осуществлению этой фантазии. И поскольку сооружения были не объективными, а субъективными, они для него существовали; и коль скоро мы временно находились на его плане и воспринимали его образы, то также видели мосты и считали их реальными. Всем, находящимся на его плане, эти образы казались реальными, субъективно реальными. Земные же глаза не смогли бы увидеть их, ибо они не видят ничего, кроме реальности объективной. Оба состояния реальны, но только для тех, кто находится на соответствующем плане. Если образы мира духовного кажутся нелепыми человеку физическому, то такими же могут показаться обитателю девачана объекты физического мира.

Мостами пользовалось множество людей — творений ума писателя, жившего в созданной им утопии, где все было истинным раем и питало его духовность, развивало его творческий потенциал, возвышало чувства. Его душа завершала усвоение этих «ступеней к Богу», и он был почти готов к новому воплощению в качестве одного из творцов земной красоты, вождей, ведущих людей к Отцу нашему, тружеников, о которых сказано: «По плодам их узнаете их»[60]. И ведя за собой других, он сам будет с каждым часом все ближе к Богу, ближе к Нирване — величественному периоду покоя, из которого дух человеческий пробудится, чтобы увидеть себя большим, чем человек, — узреть себя одним из высших Мировых Духов, чьи сияющие формы наполняют ночные небеса, или служащим Отцу каким-либо иным способом.

Надеюсь, после всего рассказанного очевидным должен быть факт, что жизнь между смертью и колыбелью, жизнь в мире следствий дается для усвоения результатов, порожденных причинами, приведенными в действие на Земле — в мире причинности. Девачан есть область формирования характера, где следствия выстроены таким образом, чтобы стать причинами в последующей земной жизни, но не в форме внешних воздействий, а в виде черт характера, определяющих жизненную позицию каждой отдельной личности.

Подобное притягивается к подобному, поэтому душу, еще находящуюся в девачане, но уже готовую к очередному воплощению на Земле, потянет к тем будущим родителям, которые близки ей по склонностям, направляющим их жизни в критические моменты. И она воспользуется возможностью найти таких, кто в данный момент времени подобен ей (именно в это время, ибо они могли не походить друг на друга никогда прежде и, вероятно, никогда больше не будут). Так складываются гармоничные троицы.


Во Вселенной нет совпадений, нет случайностей, все есть неизменный закон, причина и следствие. Зерах Колбурн, чьи математические способности проявились в раннем детстве и поразили мир, не получил их по наследству. Моцарт не мог унаследовать того, чем не обладал ни один из его родителей, хотя известно, что еще до рождения этого гения склад ума его любившей музыку матери имел некое сходство с его менталом. Случаи столь раннего развития личности обычно объяснялись влияниями наследственности отдаленных предков, если было доподлинно известно, что ни один из родителей не обладал теми качествами, которые присущи отпрыску. Но такое объяснение явно недостаточно. Ответ на вопрос о наследственности лежит гораздо глубже: родители испытывают определенное воздействие, а души детей в это время привлекаются из девачана к себе подобным по настрою мыслей. Так было в случаях и с Зерахом Колбурном, и с вундеркиндом Моцартом. Цельм Нуминос мог бы поведать, если бы не опустил этого в своем повествовании об Атле, что Колбурн некогда был известным математиком Атлантиды, а Моцарт воплощался в Спарте поэтом-лириком Алкманом.

…Казалось, приближалась ночь; воздух приятно освежал. После долгого плавания по прекрасной водной глади мы оказались на берегу, покрытом агатовым песком и галькой. Бамбуковые заросли окаймляли озеро. Множество очаровательных домиков располагалось у тихих заводей на берегу. Местность являла некое сходство с Японией. И действительно, оказалось, что мы попали в представления одного американца, прожившего много лет в этой стране перед тем, как он совершил переход в девачан. Мы поднялись на просторную веранду дома, изысканный архитектурный стиль которого сочетался со всеми возможными удобствами. Внутри традиционные японские коврики и циновки были заменены на легкие кресла, в которые мы уселись вслед за Мол-Лангом. Вскоре появился слуга в японском кимоно, поставивший перед нами столик, сервированный на пять персон. Затем к нам вышли статный пожилой мужчина и молодая девушка, которая, как я понял, была его дочерью. Они приветствовали нас с благородством истинных аристократов. Позже Мол-Ланг объяснил мне, что мужчина и есть то Эго, вокруг которого его собственным воображением создано все в этом месте: озеро, тропическая растительность и даже японцы, встреченные нами. Одним словом, все следствия здесь были упорядочены в соответствии с идеалами этого человека: В них он видел воплощение своих мечтаний об умиротворенной, беззаботной, гостеприимной жизни. И поскольку он видел их, мы тоже могли их видеть, потому что Мол-Ланг незаметно ввел наше восприятие в душевный план этого человека.

Мы разделили с хозяином щедрый ужин. На столе не было крепких напитков, нельзя было найти их и во всей этой стране его души, ибо он вел жизнь, полную воздержания. Естественно, что люди, которыми он населил свою страну, тоже не употребляли спиртного, так как они либо являлись созданиями его воображения, либо, если это были реальные личности, симпатизировали его главенствующему здесь сознанию. В противном случае они не смогли бы находиться тут вместе с ним.

Но обо всем этом хозяин дома мог знать не больше, чем человек, который считает, что во сне видимые им персонажи и места существуют только для него. Иногда, правда, сновидец вместе с другой гармоничной ему душой (если, конечно, они являются настоящими душами) может отправиться в путешествие, которое будет уже не сном, но фактом.

Этот по — княжески щедрый человек наслаждался зрелищем великолепных зданий, богато одетых людей, рожденных его воображением, статуй, фонтанов, рощ и остального, буквально упивался этими воображаемыми радостями, совсем не осознавая в тот момент, что они — лишь созданные им субъективные образы. И все было задумано им с одной целью — окружить счастьем свою дочь, являвшуюся его идолом, смыслом его существования, как сказал бы он сам. На мой взгляд, девушка была не очень привлекательной внешне, зато обаятельной, умной, хорошо образованной и воспитанной.

Мы получили приглашение от хозяев гостить у них столько, сколько захотим, и по внушению Мол-Ланга приняли предложение. Дни летели быстро в этом раю, где самым чудесным местом был дом. Разбитые вокруг него парки предлагали множество великолепных развлечений десяткам счастливых людей. Сам же дом походил на дворец. Библиотека, картинная галерея с тысячами прекрасных полотен — все это и многое другое делало жизнь такой приятной, что прошло несколько месяцев, прежде чем мы распрощались с нашим хозяином. Нам стало ясно, что такая веселая жизнь была организована лишь ради дочери и несла мало удовольствия самому отцу. Картинная галерея тоже располагалась в доме именно ради нее. Библиотека же была создана для них обоих, и, как говорил сам хозяин,